Она пишет по три книги в год, которые расходятся многотысячными тиражами. Огромная армия поклонниц считает ее своей подругой, учительницей и наставницей. Ее книги часто называют «мелодрамой в прозе»; читая их, кажется, что смотришь сериал про маленькую жизнь маленьких женщин, про их обиды, ошибки, страдания. Про то, что понятно каждой Писательница Мария Метлицкая рассказала мне о своей невероятной писательской судьбе, о тяжелой болезни и о том, что самое главное в жизни.

– Мария, люди начинают писать по разным причинам. Кто-то от тоски, кто-то от скуки, кто-то от желания разобраться в чем-то, а кто-то просто потому, что не может без этого жить. Отчего вы начали писать?

– От депрессии, душевной боли. В нашей семье произошла драма, о которой я не хочу говорить, и я заболела. Где мы только не были, куда мы только не обращались, вплоть до знахарок. И мне долго не могли поставить диагноз, пока не выяснилось, наконец, что это классическая депрессия, организм перестал бороться с действительностью.

– А в чем она выражалась?

– В полном отсутствии физических и душевных сил. Мне, человеку коммуникабельному, стало трудно общаться с людьми. Я не могла находиться в толпе. В эти дни мне был нужен только мой муж- потому, что он все понимал и не давал дурацких советов. Однажды я услышала- «депрессия – это онкология души». И это правда. Потому что теперь я знаю, пройдя вот это, что физическую боль переносить легче.

– И как вы с этим справились?

– Ну, конечно, врачи. И это правильно. Любую болезнь надо лечить. Но и ты сама, безусловно. Нужно вытаскивать себя из-под руин. Однажды муж отправил меня с собакой на дачу. Делать мне особо было нечего, потому что это был апрель, еще снег лежал и было холодно. И я искала, чем себя занять. И как-то мне пришла в голову идея реставрировать старую мебель: шкурить, полировать, расписывать масляными красками- только они и были под рукой. Получилось очень симпатично. Потом я пошла на курсы и освоила технику декупажа. Я этим очень увлеклась, делала картинки, тарелки. Потом мне это надоело, и я решила: попишу что-нибудь. А у меня в голове давно крутились идеи, сюжеты, персонажи. Компьютера не было, я не умела на нем работать. Я взяла обычную ученическую тетрадку и написала несколько коротких рассказов.

– И с этого началась карьера знаменитой писательницы.

– Ну можно сказать и так. Муж приехал, я ему прочла эти рассказы, и он заплакал. Конечно, он субъективно отнесся к моему творчеству, потому что понимал, в каком состоянии я нахожусь. И с тех пор я стала пописывать. Тем летом я написала еще несколько рассказов.

– Ну знаете, многие пишут поздравительные открытки, но не все становятся писателями.

– У меня произошло так. Когда мои рассказы прочитали родственники и друзья, то сама собой возникла идея: надо бы показать профессионалам. А каким профессионалам? Я ведь не знала никого. Просто рассылать по издательствам? Этого я делать не стала. А в сентябре в Москве каждый год проходит книжная ярмарка. Мы с мамой взяли дискету, тогда еще даже флешек не было, с моими рассказами и, как бедные родственники, пошли гулять между стендами. А на сцене в это время сидели Устинова, Донцова, Маринина, и другие звезды. Тогда мне в голову не могло прийти, что через три-четыре года я буду сидеть рядом с ними. Я, как сиротка Хася, подходила к представителям издательств и спрашивала робко: «Вас не интересуют рассказы?» И мне отвечали: «Нет, рассказы не интересуют». Но счастливый случай привел к тому, что наконец кто-то эту дискету взял и передал редактору. И редактор не выбросила ее тут же в помойку, а прочитала. И спустя три месяца она мне позвонила.

– Просто история литературной Золушки.

– Ну как-то так. Моя первая книжка была издана тиражом в тысячу экземпляров. Оформление было ужасным, бумага была жуткой, но это меня мало волновало. Когда я получила свою первую книгу – это было великое счастье. Никто ее, конечно, не раскручивал, никто ее продвижением не занимался. Был ли продан этот крошечный тираж в тысячу экземпляров? Ей богу, не знаю. Вскоре вышла вторая книга. Кажется, с той же судьбой.

– Вы тогда уже всерьез решили заняться литературой?

– Нет, тогда я еще относилась к этому как к способу потешить свое небольшое самолюбие. Потому что как раз в то время моя подруга открыла антикварный магазин и пригласила меня туда поработать. Я страшно удивилась: я никогда не работала в магазине. Но согласилась.

– Это при том, что образование у вас медицинское.

– Да, но в медицине я почти не работала и следов там не оставила. Мне всегда неловко говорить об этом. Я была домохозяйкой.

– То есть вы, как я, профессиональная домохозяйка.

– Абсолютно так- именно профессиональная! Где все по местам и как надо! Но я до пятидесяти лет сидела дома, и шансов проявить себя было не так много. И я уже ни на что рассчитывала. Ведь это было такое счастье в девяностых годах, когда мужья начали хорошо зарабатывать, посадили нас, жен, дома. Мы могли заниматься детьми, собой. Из моих подружек никто не работал.

– У вас такой кружок неработающих женщин был?

– Так случилось, что у нас была компания из нескольких мам, и мы, как в курятнике, высиживали наших деток и были абсолютно довольны. Мужики зарабатывали, мы жили в полном достатке. Меня все устраивало, я сидела дома с удовольствием.

– А вас это не терзало? Я имею в виду, ваша профессиональная несостоятельность.

– Ну разве что немножко. Я слегка стеснялась этого. Я чувствовала, что моя карьера не сложилась. Но менять что-то было уже поздно.

– И вот, книжки вышли, вы себе потихоньку трудитесь в антикварном магазине…

– А спустя год или два позвонила мне моя любимая редактор со словами: «Маша, куда вы пропали? Вы нам срочно нужны!». Ну я, конечно, немного обалдела. Но она продолжала: «У вас есть два месяца, чтобы написать новую книгу. Напишите – звоните». Это был десятый год, когда горела Москва, и мы сидели на даче с мамой, которая только-только приходила в себя после инсульта.

– И что вы ответили на это предложение?

– Ну первая реакция была, конечно, отказаться. Ведь это казалось тогда совершенно нереальным. Но вот ночью я лежу и думаю: с одной стороны, это невозможно; с другой стороны, мне дан шанс, и я не имею права его не использовать.

– То есть вы вытянули свой счастливый билет.

– Да. Не всем он дается. А мне в руки упал. И я согласилась.

– Однозначно.

– И вот, я сижу все лето на веранде и в тетрадке пишу. И когда эту книжку приняли в издательстве, я поняла, что жизнь-то моя меняется. Причем стремительно. Потому что это уже три книжки в год, это контракт, это гонорары.

– Одну секундочку. Вы говорите про три книги в год?

– Да, в год. Таковы условия контракта.

– Но это же издевательство.

– Нет, это работа.

– Адская.

– Но любимая! Значит, я кому-то нужна! Прибавьте к этому интервью, командировки, встречи с читателями. То есть из тихой домохозяйки, варящей борщи, я вдруг превратилась в крайне занятую даму.

– Вы были готовы к этому?

– Нет, конечно. Я боялась, что не справлюсь, что у меня не будет сюжетов, что я подведу кого-то.

– А вы не боялись жесткой конкуренции? Войти в этот книжный мир, где так много зависит от случая.

– А вы знаете, я до сих пор не вижу конкуренции и не знакома с этим жестким миром.

– А другие писатели вас признали?

– А я их и не спрашивала.

– Ну конкуренция есть между вами?

– Я ее не чувствую. Я как-то попала на свою грядку, которую окучиваю. Я быстро заняла свою нишу. Конечно, это была совместная работа- издательства и моя. Они занимались продвижением, а я… Я писала. И меня назвали «открытием года» -ничего себе, а? я и сама обалдела.

– Для вас это было абсолютно неожиданно.

– Абсолютно. Но так расположились небеса, и я вытянула этот выигрышный билетик. Судьба, видимо.

– Ну как же так! Есть огромное количество людей, которые мечтают о том, чтобы их напечатали в каком-нибудь толстом и важном литературном журнале. А вы смогли избежать этого долгого и унизительного процесса.

– Понимаете, я никогда к этому не стремилась. У меня не было никаких писательских амбиций. И еще я никогда никому не завидовала.

– Ну что значит не было амбиций? Ведь вы показали свой диск на книжной ярмарке?

– Ой, я так робко его показывала, что серьезно ни на что не рассчитывала. Вот не получилось бы тогда, на этом бы все и закончилось. Это я вам говорю совершенно точно.

– У вас очень счастливая писательская судьба.

– Да, мне об этом говорили. Я поначалу не задумывалась, а потом поняла. Ведь сотни, тысячи людей пишут, и у них не складывается. А у меня все получилось.

– Как?

– Понимаете, нашлись люди, которые поверили в то, что я буду интересна определенной категории читателей.

– Это женщины средних лет, часто одинокие или с неудачной личной жизнью.

– Или с удавшейся. Но проблемы то остаются! И у бедных, и у богатых. В общем, у людей. И перед болезнями, предательством, изменами мы все равны, поверьте.

– Ваши читательницы – это женщины, замордованные, уставшие, растерянные. Вы рассказываете им о них же и поэтому пользуетесь такой популярностью. Вас не обижает, когда вас называют «женским автором»?

– Ни в коем случае. Я это полностью сознаю. Женщины вообще часто более активны. А кто ходит на концерты? Кто посещает выставки? Кто записывается в библиотеки? Женщины. Это моя аудитория, я к женщинам отношусь с глубоким уважением, жалостью и нежностью. Я их понимаю. И они воспринимают меня, как подружку. Они мне пишут: «Вы это списали с меня».

– А на самом деле, с кого вы списываете?

– Беру из своей больной головы.

– Но, читая вас, действительно возникает ощущение, что вы такая подружка, которая сидит на кухне и рассказывает рассказы.

– Для меня это комплимент, спасибо! А на самом деле, девяносто процентов написанного в моих рассказах, – выдумка. Остальное – не списанное, а выхваченное. Ни одного списанного сюжета или персонажа у меня нет.

– Вы производите впечатление человека, который не только пишет, как подружка, но и ведет себя, как подружка.

– Да, есть такое. Но у этого есть и оборотная сторона. Потому что женщины чувствуют меня своей, и на меня сыплются их письма, жалобы. Я участвую в их трагедиях, болезнях, обидах. И я всегда отвечаю. Через меня проходят судьбы этих людей и я, конечно, стараюсь их пропускать через себя.

– А как происходит этот процесс сочинительства?

– Это происходит обычно так: около двенадцати ночи я иду на кухню курить. И в этот момент у меня что-то щелкает. Вот можете не верить, но это так. Иногда я вижу сразу готовый сюжет. Иногда я чувствую, что из этого ничего не получится. Самое главное успеть записать, потому что наутро я уже ничего не помню. С опытом пришло и понимание. Иногда я вижу, что это сюжет для полноценного романа, а иногда понимаю, что здесь можно ограничиться рассказом. Иногда у меня рождаются готовые сюжеты, иногда над ними приходится покорпеть. Но ни реального Васи Иванова, ни Абрама Рабиновича у меня нет.

– А вот, кстати, об Абраме Рабиновиче. Вы практически не пишите на еврейские темы.

– Ну здрасьте! Вы меня не всю прочитали!

– Ну извините! Двадцать пять книг я не осилила!

– Ну вот, вы не дочитали. Еврейская тема у меня, конечно, есть. Может быть, не в том объеме, как у других авторов, но есть. Например, автобиографическая книга «Можно я побуду счастливой?» как раз об этом. В ней я пишу о своих еврейских корнях, совершенно это не стесняясь, а наоборот, гордясь. Моя бабушка Софья Борисовна Метлицкая – это главный человек в моей жизни. Она нас с сестрой вырастила, сформировала, и все, что есть хорошего во мне, – это от нее.

– Расскажите.

– Это была абсолютно еврейская семья из белорусского местечка. Мой прадед, Борис Метлицкий, работал лесником у богатого помещика. У них был крепкий дом и трое детей. Человеком он был практичным, скуповатым и кажется, любил женщин. Он был красивым мужчиной. Кстати! Мой сын похож на него. Я выросла с сознанием того, что я еврейка. И в моем окружении были евреи- родительская компания. Я никогда не отдавала себе в этом отчет, потому что мы жили в стране победившего Интернационала. Среди моих подружек были и русские девочки, и еврейки. Так сложилось. А потом, после школы, у нас образовалась еврейская компания. Мы встречались у синагоги на улице Архиповой. Конечно, мы не ходили молиться, но праздники праздновали и весело там тусовались. Это была отчасти диссидентская компания, некоторые уже успели посидеть, это были «отъезжанты» и отказники. Уезжали тогда практически все, в основном, в Америку. И я тоже собиралась, но ситуация сложилась по-другому. И, кстати, мы до сих все дружим.

– Мария, вы часто в ваших книгах затрагиваете темы предательства, обиды, нелюбви. Вам пришлось это испытать?

– Нет, по счастью. Хотя, как и у любого человека, у меня были разные периоды в жизни. Но оба мои брака были по любви. Когда закончилась любовь в первом браке, от мужа я ушла- встретила новую любовь. Как оказалось- главную. Мы прожили непростую жизнь. С жизнью сытой и благополучной, с внезапной потерей бизнеса, и даже бедностью, с моментами отчаяния, с болезнями. Но мы смогли выстоять. Да и в моей семье тоже было все непросто. Со своим родным отцом я встретилась только в тридцать лет. Но была бабушка, которая нас с сестрой растила, была мама, которая развивала, был достаток. Нет, я не могу сказать, что меня предавали. Но самое главное, что мне удалось в этой жизни, – это мой сын. Мы с ним большие друзья. И друзьями были с самого первого дня. Мы можем поругаться, наорать друг на друга. Но у нас не может быть принципиального конфликта, из-за которого мы не будем общаться. Ну, а уж то, что произошло со мной в плане карьеры – это просто какие-то чудеса. Я до сих себя немножко самозванкой чувствую. Однажды Виктория Токарева подарила мне книжку с надписью: «Ученику от побежденного учителя». Я тогда была еще, собственно, никто, и это было, конечно, большое признание.

– А вы сознательно не пишите на темы, условно говоря, войны и мира? Вы рассказываете о маленькой жизни маленького человека, у вас даже сборник есть с таким названием.

– Я думаю, это происходит естественно. Это то, в чем я лучше разбираюсь. Я не настолько образована, чтобы браться за серьезные темы. Я бы побоялась. Я не чувствую для себя возможным писать на какие-то сложные исторические, политические, словом, глобальные темы.

– А вы вообще к себе серьезно относитесь?

– Я отношусь к себе с уважением.

– А в чем женское счастье?

– Ну, если по классике, то, конечно, это семья – муж и дети. Но увы, так получается не всегда. И женщина, лишенная этого, тоже может прожить вполне цельную жизнь. Счастьем может быть и успешная карьера, и жизнь, наполненная путешествиями, и хобби, и увлечения. Счастье – это близкие подруги и дорогая родня. Составляющий много. Есть и короткое счастье: чашка кофе по утрам, хорошая книга, пейзаж за окном, новые туфли, в конце концов!

– А что, по-вашему, главное в жизни?

– Душевный комфорт. А это, поверьте, очень глубокое понятие! Потому что оно включает в себя все вышеперечисленное и плюс – спокойную совесть. А это означает, что вы – хороший человек и проживаете свою жизнь правильно. А это ведь главное, правда?

Мария Метлицкая совсем недавно репатриировалась с семьей в Израиль и теперь живет в Хайфе, где мы с ней и встретились. В качестве угощения я принесла очень вкусный пирог из песочного теста с лимонным джемом.

Для песочного теста:

– 300 гр. муки

– 200 гр. холодного сливочного масла

– 100 гр. сахарной пудры

– 2 желтка

– щепотка соли

– 2—3 капли ванильной эссенции

Способ приготовления:

Высыпать в чашу миксера просеянную муку, сахарную пудру и соль. Добавить масло, замешивать до состояния крошки. Влить желтки и ванилин и замесить однородное тесто. Отправить в холодильник минимум на полчаса.

Для джема:

– 2—3 лимона

– сахар по вкусу

– 10 гр. желатина

Способ приготовления:

Перемолоть лимон с сахаром. Добавить желатин и хорошо перемешать.

Для белкового крема:

– 100 гр. сахара

– 50 гр. белка

– ¼ ч.л. лимонной кислоты

Способ приготовления:

Взбить белки с сахаром, добавить лимонную кислоту. Перенести миску со взбитыми белками на водяную баню и продолжать взбивать венчиком до полного растворения сахара.

Способ формирования пирога:

Раскатать охлажденное тесто толщиной в 4—5 мм. Запекать в духовке при температуре 180 градусов в течение 15—20 минут (зависит от диаметра коржа). Остатки теста можно заморозить.

Выложить на готовое охлажденное тесто лимонный джем.

Сверху украсить с помощью пекарского мешка белковым кремом и отправить в духовку, разогретую до 220 градусов, на 3 минуты.

Мы договорились встретиться вечером, после лекции. Ожидая его возле концертного зала, я увидела женщин. Их было много. Они приходили на лекцию с подругами, реже с мамами или в сопровождении мужчин. Все они громко обсуждали только что услышанное. Одни захлебывались от восторга, другие цинично кривили губы. Наконец вышел он. Тоже с женщинами. В окружении свиты из поклонниц, сотрудниц и просто любопытствующих, он напоминал Воланда, который прилетел в ненавидимый прокуратором город. Мне ничего не оставалось, как присоединиться к этому шлейфу и брать интервью в сложных полевых условиях. Вот такая беседа у меня получилась с психологом, лектором, автором книг и любимцем женщин всех возрастов Михаилом Лабковским.

– Михаил, как вы стали страшно популярным человеком, которого цитируют, ругают и обожают?

– Я сформулировал шесть простых правил поведения, которые оказались очень эффективными для изменения психики людей, которые страдают от неврозов, страхов, тревожности и других проблем.

– Правила очень простые.

– Да, но их очень сложно реализовывать. Все шесть правил я прописываю в очень редких случаях, когда человек находится совсем в плохом состоянии и не хочет жить. Обычно достаточно соблюдать одно-два, чтобы изменить свою жизнь.

– Ну давайте пройдемся по правилам. Первое: делать только то, что хочется.

– Это значит, что, когда вы принимаете решение, у вас есть рациональная мотивация. Я так делаю, потому что это правильно, справедливо, нужно и так далее. Я предлагаю убрать рациональную мотивацию и оставить эмоциональную: я делаю так, потому что я так хочу. Единственная причина, почему я так делаю, – потому что мне так нравится. Без логики.

– То есть вы считаете, что это правильно, когда мозг не включается.

– Кроме меня так считает все человечество, потому что это было доказано опытным путем. В хосписах проводили опрос среди пожилых людей, которые вот-вот должны были умереть. Им задавали только один вопрос: о чем вы жалеете в жизни? И все отвечали, что жалеют о том, что не жили, как хотели. Когда вы делаете, что хотите, это всегда правильно.

– Таким образом, такого понятия, как ошибка, вообще не существует. Если я делаю что-то сейчас, то для меня единственно правильное решение, даже если потом он приведет к каким-то катастрофическим последствиям.

– С вами приятно разговаривать! Вы схватываете на лету!

– Я вообще-то умная.

– Ну точно не дура.

– Хорошо, когда мы друг друга понимаем! А вот у меня очень настороженное отношение к психотерапии. Мне кажется, что ковыряние в себе и поиски виноватых вообще-то ничего положительного не несут. Вот если я считаю, допустим, что жизнь у меня не сложилась потому, что мама меня в четыре годика шлепнула по попе, то это не способствует улучшению моего самочувствия и налаживанию личной жизни. Вам так не кажется?

– Хороший вопрос. Проблема в том, что так не кажется Фрейду, который в течение ста лет считается лучшим психологом в мире.

– Но Фрейд был один. А его последователей, которые не обладают его талантами, миллионы.

– Я тоже считаю, как и вы, что Фрейд был великий лечащий врач. А опыт, как мы знаем, не передается. Передаются знания. Можно прочитать книгу про психоанализ, пройти курс и назваться психоаналитиком. Но не стать Фрейдом. Фрейд был именно практикующим врачом, и он умел лечить неврозы. Но давайте посмотрим на проблему детской травмы под другим углом.

– Давайте.

– Представим себе ситуацию, что мама идеальная и по попе не бьет. А ребенок в три месяца попал в больницу с гнойным стафилококком. И он полностью теряет чувство безопасности и становится невротиком. А мама тут вообще не при чем.

– При этом невозможно прожить жизнь без травм.

– Конечно. Может быть все, что угодно, это неважно. В связи с этими ситуациями у вас сформировались определённые психические реакции на окружающий мир. Это означает, что в пять лет уже сформированы предсказуемые реакции на внешние раздражители. Эти реакции могут быть следствием повторяемости действий или психотравмы.

– То есть если сменить эти паттерны, то можно сменить и реакцию психики на внешние раздражители, и, как следствие, изменить свою жизнь.

– Да. Мои правила формулируют две вещи: действия и коммуникации. Невротик никогда не делает то, что ему нравится. Он делает то, что надо. Он никогда не говорит о том, что его беспокоит. Он держит все свои страхи и обиды в себе.

– И часто упивается этим.

– Да. Так вот, следование моим правилам разрывает привычный шаблон поведения. А в мозгу существует определенные нейронные связи. Ваше поведение, реакции, эмоции – это очень сложная нейронная структура, в которой задействованы все системы организма. Таким образом, вы начинаете рушить невротическую структуру и выстраивать новую, более здоровую.

– А почему она будет здоровая?

– Потому что мои правила – это и есть поведение здорового человека, в этом их величие. Хотя, это, конечно, идеальная ситуация, к которой нужно двигаться.

– Вы уже на каком уровне просветления находитесь?

– Я специально не считал, но приходится каждый день бороться, хотя это и нелегко. Я, например, всегда делаю то, что я хочу и никогда себе не останавливаю.

– Хорошо. Второе правило: не делать того, что делать не хочется. Это не то же самое, что и первое?

– Нет. Это ровно то, что я сказал: не делать того, что не хочется. Не делать что-то против своей воли или в ущерб себе. Или, другими словами, получать удовольствие, не напрягаясь.

– А вы получаете удовольствие?

– Постоянно. Я вообще ничего не делаю.

– Я вам не верю.

– Ну, Маечка, что я могу вам сказать… Большинство людей, которые кровью и потом зарабатывают деньги, имеют вообще другую философию. Как правило, это очень несчастные люди, деньги им ничего не дают. Они ненавидят свою работу и жизнь. Они пашут беспросветно, от зарплаты до зарплаты.

– А бывает по-другому?

– Легко! Вот я, например.

– Очень интересно! Вот расскажите. Вы вернулись из Израиля в Москву в 94-м году. Разруха, бандитские разборки, полный мрак. И через каких-то десять-пятнадцать лет вы становитесь суперзвездой. Как это произошло?

– Просто повезло. Как в том анекдоте: как ты стала проституткой? Просто повезло. А если серьезно, то я, вообще-то, не баловень судьбы, а очень больной человек. СДВГ – знаете, что такое?

– Это гиперактивность.

– Да. В моем детстве это не лечили. Я вообще еле школу закончил.

– Вы были двоечником?

– Угу. Я и школу бросил. СДВГ – это такое нервное состояние, которое заставляет человека все время двигаться, куда-то бежать. Кстати, у меня это заболевание стало следствием асфиксии.

– Во время родов?

– Да, и это одна из главных причин возникновения этой болезни. Мне мама рассказывала.

– Мама переживала?

– Конечно, переживала.

– И что бы вы сейчас сказали маме такого мальчика, который в школу не ходит, никого не слушает, ничем не занимается?

– Ну что сказал? Лечить надо.

– И как вы школу закончили?

– Никак. Мне просто нарисовали аттестат.

– А в университет вы как-то поступили?

– Да. Но закончил его только в двадцать восемь лет. А потом благодаря своей бывшей жене, которая мне открыла глаза на мои проблемы, и я начал пить таблетки. И когда я вернулся в Москву, то стал спокойно, как все нормальные люди, выдерживать нагрузки, концентрировать внимание, ходить на работу, больше зарабатывать. Меня начали замечать, приглашать, платить.

– Но и после этого вы говорите, что вы не напрягаетесь?

– А я, типа, тяжело работаю?

– Ну, типа да.

– Нет, я вообще мало работаю. Летом, например, вообще на работу не ходил, потому что мне лень было. Не делаю, чего не хочу. Вот недавно подошел ко мне один олигарх и предложил тур по США за триста тысяч долларов. Я сказал: нет, туда лететь далеко. Потому что, согласно второму правилу, я не делаю того, что не хочу.

– Я вам опять не верю.

– Он тоже. Решил, что я над ним издеваюсь.

– А вы это серьезно?

– Абсолютно.

– Хорошо, допустим. Третье правило: сразу говорить о том, что не нравится. Это как?

– Говорить о том, что не нравится, надо сразу и только один раз.

– А вы сами это правило соблюдаете?

– Да, и следуя этому правилу потерял работу на два года. Мне не понравились условия работы, я об этом сказал, и мы распрощались. А дальше оказалось, что не так все просто. И два года я был без работы.

– И вы после этого не изменили свои радикальные взгляды?

– Нет. После этого я стал гораздо больше зарабатывать. Потому что очень многие наши ограничения связаны со страхами. Когда избавляешься от этих страхов, все налаживается само собой.

– А это вообще реально избавиться от страхов?

– Абсолютно. Немотивированные, навязчивые страхи – это свойство психики невротика. Они имеют отношение к психотравмам или к особенностям развития человека. Немотивированный страх убивает человека.

– Вот вы говорите: сразу говорить о том, что не нравится. Но любой конфликт имеет тенденцию развиваться, он не происходит вот в эту секунду. Что значит сразу?

– Если ситуация не меняется, вы должны принимать решение: или мне все нравится, или до свидания.

– А какое время должно пройти, чтобы понять: нравится или до свидания?

– Майя, вы что, шутите, что ли?

– Нет. Вот я живу в браке много лет. Меня что-то не устраивает, и моего супруга тоже что-то не устраивает. В какой момент я должна сказать: давай, до свиданья?

– Ну вы должны сформулировать претензию. Допустим, он мало зарабатывает. Вы должны сделать так, чтобы он больше зарабатывал.

– Как?

– Вы даете ему два месяца на поиски новой работы и новой зарплаты. Вот проходят два месяца, он не начинает хорошо зарабатывать, все, досвидос.

– А как он может заработать? Банки грабить?

– А это уже не ваши проблемы.

– А если он мне скажет «досвидос»?

– Значит, так и надо, не ваш человек. Вы должны запомнить простую вещь: если вы сказали, что вам что-то не нравится, а ситуация не меняется в ближайшее время, то это повод расставаться.

– А если я, послушавшись ваших советов, поставлю ультиматум: дорогой, или ты находишь работу или досвидос? Он же не знает, что через два года он станет таким страшно востребованным, как Михаил Лабковский. Как это понять?

– Никак не понять, и не должна понимать. Жене не надо понимать, она не его мама. Нужно задать другой вопрос: меня устраивает то, что мой муж не работает? Если да, то живем дальше. А если нет, то плевать на него, до свидания.

– А чувства?

– Ну я уже об этом говорил. Нужно сформулировать вопрос к себе: я его люблю и готова с ним жить? Если да, то живем дальше. Если нет, то расстаемся.

– Вы же разведены. Как вы можете давать советы женатым парам?

– У меня есть опыт, я был женат тринадцать лет. Я жил в отношениях, в которых мы были счастливы и не напрягались. А когда это закончилось, то мы разошлись. Но специально отношения строить не нужно, они должны быть естественными. Отношения не бывают абстрактными, это отношения между конкретными людьми. Поэтому если люди привыкли ежедневно решать проблемы на работе, то они и в семье будут жить так же. А вообще семейные пары я крайне редко консультирую. Я не верю в строительство отношений в принципе. Я считаю – любишь, живешь, а не любишь – не живешь.

– Но это очень радикальное мнение.

– Я же сказал, эти правила простые. Но попробуйте их соблюдать.

– А как вы стали таким умным?

– Это само собой произошло.

– А правила как сформировались?

– Как таблица Менделеева.

– Вам они во сне явились?

– Нет, не настолько. Я до этого тридцать лет работал психологом, и рано или поздно это должно было во что-то вылиться. Вот и вылилось.

– Вот психологи часто говорят о том, что нужно полюбить себя. Что это значит?

– Это значит принять в себе полностью, без всяких оговорок: внешность, характер и возраст.

– Но все, что вы перечислили, имеет свойство меняться со временем. Вот возраст, например.

– Принимать каждый раз свой возраст заново.

– А почему сейчас развелось столько людей, которые требуют, чтобы их принимали безусловно? Такие движения, как бодипозитив, например?

– Это правильно. Люди должны принимать людей такими, какие они есть.

– А какие они есть?

– Любые.

– Но для того, чтобы понять, какая я есть, я должна провести сама с собой большую работу. А когда я сама с собой разберусь и приму себя, то мне будет абсолютно наплевать, что обо мне подумают другие.

– Золотые слова, Майя! А вот для того, чтобы понять, какой я есть, надо жить по первому правилу.

– А почему, скажите мне пожалуйста, я должна принимать людей такими, какие они есть, если они мне очень агрессивно об этом сообщают? Почему если женщина с лишним весом тычет мне в нос своим целлюлитом и требует, чтобы я ей подтвердила, что это красиво, я должна это подтверждать? А иначе я целлюлитофоб?

– Потому что она хочет от вас любви, Майя, а вы ей в этом отказываете.

– А я не обязана ее любить и признавать, что это красиво. Если я это признаю, значит, я сделаю то, что я не хочу делать, и нарушу ваше первое правило.

– Правильно. С ее стороны это крик души, она сама себя не считает полноценной, красивой и привлекательной. Но она вам сообщает о том, что она очень хочет, чтобы вы ее полюбили вот такой. Но это – не полноценные люди, потому что полноценные люди не обращаются к народу с просьбой полюбить их.

– Но они принуждают других людей к любви очень агрессивно.

– Ну не читайте эту х-ню.

– Ладно, ну а как принимать свои профессиональные навыки, которые имеют свойство деградировать или, наоборот, расти?

– Возьмем двух людей. Один из них всем доволен и никуда не стремится. А второй все время пытается что-то улучшить. Кто из них здоровее?

– Второй.

– Неа. Первый здоровее.

– Это почему?

– Потому что он не напрягается и не делает того, что делать не хочет.

– А если человек увлечен своим делом и готов трудиться по двадцать часов в сутки?

– Если он увлечен, то он от этого не устает.

– А если то, что ты делаешь с удовольствием без устали, не приносит доход?

– Вот тут интересно. В моей жизни такого не бывало. Хотя, наверное, бывает и такое. Если профессия человека мало оплачивается, то удовольствие дороже денег.

– А как же ваша позиция, согласно которой работа должна хорошо оплачиваться, иначе досвидос?

– Вот у меня как-то так.

– Но не у всех же так.

– Я знаю одно: когда человек занимается своим делом, то денег, как правило, он зарабатывает достаточно. А иногда даже и много.

– Но от человека не всегда зависит его зарплата. Есть же еще и внешние факторы, рынок, например, диктует цены и оплату труда.

– Но если человек занимается тем, что ему нравится, то он получает удовольствие, которое ценнее и важнее любых денег. Тогда человек живет по средствам, довольствуется тем, что есть, и занимается тем, что любит. Есть люди, которые так живут. Им деньги по барабану.

– Как раз часто происходит обратное, когда человек идет на нелюбимую работу, где больше платят, а в свободное время занимается любимым делом.

– Ну невротики, я же говорю. Кстати, Израиль – это не та страна, куда едут за деньгами. Сюда едут за удовольствиями.

– Или ради идеи.

– Да, или ради идеи. Я когда в Израиле жил, то денег вообще не было. И был счастлив.

– А почему же уехали тогда?

– Дурак был, и больной к тому же.

– А сейчас вы умный и здоровый, пора возвращаться.

– Нет, поздно уже. Хотя я не исключаю, что вернусь. Я думаю об этом. Я скучаю по израильской жизни. Израиль мне дал все, я до сих пор жалею, что уехал.

– Хорошо. Правило четвертое: не отвечать, когда не спрашивают.

– Значит, отвечать только когда тебя спрашивают.

– Ясно. Пятое: отвечать только на вопрос.

– Вот если к тебе подойдет старушка в два часа ночи и спросит, как пройти в библиотеку, надо ей подробно объяснить, как пройти в библиотеку. И не надо ей говорить, что в два часа ночи она не работает, потому что старушка об этом не спрашивала.

– Вот это самое сложное.

– Нет, самое сложное это третье и четвёртое. А самое простое – это шестое: выясняя отношения, говорить только о себе.

– Значит, никого ни в чем не обвинять?

– Да, как минимум. Но всем шести правилам могут следовать только глубокие невротики, которые разочаровались в жизни и хотят умереть. Обычный человек не может так жить, это очень тяжело. Потому что правила-то простые, но выполнять их почти невозможно. Но когда человеку плохо, ему деваться некуда, и приходится жить по этим правилам.

– А вы со своими проблемами разобрались?

– Разобрался, конечно. На самом деле, это единственная причина, почему люди начинают заниматься психологией. Они пытаются решить свои проблемы. И когда я начал выздоравливать, мне стало неинтересно работать психологом. Мне гораздо интереснее читать лекции и писать книги.

Учитывая сложные условия, в которых пришлось брать интервью, я не смогла угостить Михаила своим мороженым из фейхоа. Зато с удовольствием поделюсь рецептом с вами.

Впервые мороженое с кусочками этого фрукта я попробовала в Грузии. Вкуснее и ароматнее мороженого я в своей жизни не ела. Вернувшись домой, я решила поэкспериментировать и вот что у меня получилось.

Ингредиенты:

– 2 желтка

– 250 мл. молока

– 70 гр. сахарной пудры

– 250 мл. жирных сливок

– 100 гр. перетертых плодов фейхоа с сахаром

Способ приготовления:

Смешать желтки с сахарной пудрой. Поставить молоко на водяную баню и разогреть. Добавить желтки в молоко, поварить около десяти минут, постоянно помешивая. Молоко должно загустеть до состояния заварного крема. Снять полученную смесь с огня, остудить.

Взбить сливки. Смешать молочную смесь со сливками. Делать это нужно аккуратно, чтобы сливки не потеряли свою пышность. Добавить фейхоа и перемешать. Отправить будущее мороженое в морозилку в мороженицу.

Теперь самое сложное. Если у вас нет мороженицы, то, чтобы мороженое не кристаллизовалось, его нужно периодически вынимать из морозильной камеры и взбивать миксером. Проделать это нужно два-три раза, а потом оставить его в покое и дать заморозиться.

Газета «Нью Йорк Таймс» называла ее «могущественной пианисткой», ей рукоплескали лучшие концертные залы мира, выдающиеся композиторы посвящали ей музыкальные произведения. У нее не только виртуозная техника, огромный репертуар, великолепное умение чувствовать музыку, но и железный характер, мощная харизма, жажда жизни и стойкое нежелание петь в хоре. Моя сегодняшняя собеседница —легендарная пианистка, профессор Джульярдской школы искусств и новая репатриантка Оксана Яблонская.

– Оксана, в это трудно поверить, но когда-то ваши руки считали маленькими, а пальцы «бесперспективными». Как такое возможно?

– Такое было мнение, что для того, чтобы играть на фортепьяно, нужно иметь большие руки. У меня действительно маленькие руки, но я научилась ими управлять и даже разработала специальные приемы, которые позволяют играть сложные произведения. Я играю абсолютно все, хотя физически могу достать только одну октаву. Но это меня ничуть не смущало никогда.

– Вам повезло учиться в Центральной музыкальной школе в Москве. Это была лучшая школа для музыкально одаренных детей в Советском Союзе.

– Да, мне очень повезло. Я считаю, что годы, проведенные ЦМШ, были лучшими в моей жизни. Я об этом, кстати, написала в своей книге. Это была настоящая творческая мастерская, где мы не только учились технике игры на инструменте, но импровизации, творческому подходу. И что самое важное, мы оставались детьми.

– А фигура педагога – насколько она важна в становлении музыканта?

– Первый педагог – это вообще самое главное. Он может быть не такой великий музыкант, но он должен уметь находить ключ к детям. Вы знаете, у меня была очень смешная история про то, как я поступала в ЦМШ. Там конкурс был двадцать человек на место. Для прослушивания меня учили детским песенкам про маленькую елочку и все такое. А когда я пришла на экзамен, меня попросили: «Девочка, сыграй нам то, что тебе нравится». И я начала шпарить «Шаланды, полные кефали», да еще и подпевала себе. Публика упала, конечно. Так что поступила я достаточно просто, а вот потом было уже не так весело. Потому что периодически там проводили «чистки» и выгоняли учеников за неуспеваемость. Но образование, конечно, там было просто потрясающее.

– А ваши родители вас готовили к музыкальной карьере?

– Я счастливый человек, потому что у меня были изумительные родители, которые дали огромное количество любви мне и моей старшей сестре. От нас никто ничего не требовал, мы просто любили музыку. Моя сестра начала играть на скрипке, и я ей аккомпанировала на рояле. А потом я поступила в школу, и мы вместе учились. После окончания школы мы поступили в консерваторию. Но мой педагог Анаида Сумбатян однажды сказала: «Ксюточка, запомни: ты еврейка и учишься у армянки. И в этой стране ты никогда не будешь номер один». Я была маленькой девочкой, и тогда не поняла, что она имела ввиду. А когда я подросла и пришло время участвовать в конкурсах и играть большие концерты, то стало очевидно, что вместо меня выставляют русских исполнителей.

– Вы не скрывали того, что вы еврейка.

– Нет, конечно. Я никогда не скрывала. И это приводило антисемитов в ярость. Потому что внешность у меня не ярко выраженная семитская, а имя вообще вполне «свое». Но я всегда подчеркивала свое еврейское происхождение и никогда не чувствовала себя «своей». Я даже по морде била некоторых особо активных антисемитов. И несмотря на то, что я всегда шла первой и претендовала на высшие места, я получала второй гран-при или делила первую премию. Ведь министерству всегда было приятнее привезти победителя титульной нации. Там было очень много внутренних взаимоотношений между членами жюри, о которых я не думаю, что нужно рассказывать. Но так было.

– Но ведь победы на конкурсах не всегда имеют отношение к карьере. Ведь бывает, что человек блестяще выступает, а карьера не складывается.

– В Советском Союзе это было просто. Я, например, была солисткой Московской филармонии, и это было навсегда. Кстати, солистами филармонии были в разные времена Рихтер, Гилельс, Давидович, Ростропович, Коган, Ойстрах. А вот на Западе все намного сложнее. Каждый концерт – это новое испытание. Это как шахматная партия: выиграл или проиграл.

– Но в шахматах есть объективные показатели. А в музыке?

– Есть специалисты, которые оценивают. А вообще надо родиться в правильном месте и в правильное время. Карьера – это вещь очень непредсказуемая, она зависит от массы факторов, от совершенно неожиданных комбинаций. Нужно уметь переживать неудачи и идти дальше. И, конечно, нужно то, что называется мазаль.

– А вы родились вовремя?

– Не знаю.

– Но вы довольны своей карьерой?

– Вы знаете, я делала много ошибок. Но в целом я довольна. Может быть, я бы играла больше, если бы не преподавала. А я хотела совмещать и преподавание, и концертную деятельность.

– Но преподавали вы, на секундочку, в Джульярдской школе искусств. В лучшей музыкальной школе мира!

– Ну да, и я очень выделялась на фоне других педагогов. Потому что в Америке принято считать, что педагог умеет учить, а уметь играть для него необязательно. А я не просто учила, я передавала свой опыт, показывала технические приемы, которые я сама разрабатывала. И это, конечно, было необычно. Я считаю, что главная задача педагога – проявить личность и характер ученика. Заставить его быть оригинальным, заявить о своем собственном характере и суметь показать его в музыке.

– А вот на каком этапе просто хороший исполнитель, даже виртуоз, становится великим музыкантом? Что для этого нужно?

– Жизненные переживания идут в музыку, накладывают отпечаток на исполнение. И звук, и фразы, и темп меняется. И появляется свобода, которая не всегда бывает в молодости. А самое главное, появляется глубина и понимание себя как личности. На сцене нет стыда. Там можно показать все то, что в жизни мы обычно скрываем. Но это приходит с возрастом.

– Ваша многолетняя карьера, если смотреть на нее со стороны, выглядит как идеально сыгранная мелодия: учеба в Центральной музыкальной школе, мировое признание, двадцать пять лет преподавания в Джульярде.

– О, это только так кажется. Сколько раз меня не пускали! Сколько раз присуждали вторые места, когда я знала, что играла лучше! Вот, например. После того, как в Париже я получила вторую гран-при и золотую медаль, мне пришло приглашение на двадцать один сольный концерт во Франции! И меня не пустили. Потому что человек, который преподавал историю КПСС, сказал, что я не выполняю общественную работу.

– А вы ее выполняли?

– Конечно. Я и с транспарантами ходила, и с бригадами играла в госпиталях и в военных частях. То есть я отрабатывала. А потом меня позвали в Италию, и опять не пустили. И в Мадейру, и в Рио де Жанейро, и куда только меня не приглашали. Но из Советского Союза за границу меня не выпускали.

– И что вы делали?

– Играла в Советском Союзе и в странах Восточной Европы. Меня спасало то, что у меня был очень большой репертуар. То есть я могла играть все, что угодно. Поэтому я была востребована. Понимаете, у меня всегда была жажда выучить что-то новое. Жажда к новому и желание учиться – это вообще самое главное, на мой взгляд.

– Несмотря на то, что вас не выпускали на Запад, вы сделали блестящую карьеру в Советском Союзе. Вы были абсолютной звездой, ассистенткой профессора Московской консерватории, записывали пластинки, гастролировали по стране. Почему вы все-таки решили уехать и начать все с нуля?

– Я это сделала из-за Димы (Дмитрий Яблонский – выдающийся виолончелист и дирижер). Мне хотелось для него другой судьбы. Чтобы никто не диктовал, куда ему ездить, где ему жить, чем заниматься, что играть. И слава Богу, он человек мира, говорит на семи языках, гастролирует по всему свету и решает сам, где ему лучше.

– Вам с трудом удалось получить разрешение на выезд, да и то, после вмешательства мировых звезд. Но вы выезжали по израильской визе. Почему все-таки вы уехали в Америку?

– Когда мы еле-еле выползли из Советского Союза, все было очень сложно. Моя мама умерла во время отказа, и мы выехали с Димой, моим папой и урной с ее прахом, потому что я не хотела хоронить ее в Москве. Моя сестра к тому времени уже была в Америке. Мы очень хотели уехать в Израиль. Но моя сестра моя убедила в том, чтобы уехать ближе к ней. Потому что сестра – это мой самый близкий человек.

– И через несколько месяцев вы уже выступали в Карнеги- холле и вас назвали «лучшим секретом, который скрывал СССР».

– Да, мне повезло с менеджером. Меня позвали на прослушивание, и я его, конечно, прошла. И потом состоялся первый концерт.

– А как вы стали профессором самой престижной музыкальной школы в мире?

– Это очень просто. Про меня уже все знали. И меня пригласили просто потому, что у меня было имя и звание ассистентки профессора Московской консерватории. И я очень успешно преподавала в Джульярде на протяжении двадцати пяти лет.

– А это правда, что в последние годы в Америке вы столкнулись, по сути, с тем же Советским Союзом? Когда открыть рот нельзя, проявить инакомыслие нельзя, нужно следовать линии партии?

– Когда я только пришла в Джульярд, там были преподаватели старой закалки. Всегда были разговоры о музыке, о творчестве. Мы рассказывали друг другу байки о великих музыкантах. А потом, со временем, изменилась атмосфера. Она стала более политизированной, более нетерпимой, что ли. А так как петь в хоре я не умею, меня начали потихоньку выживать.

– Как?

– Ну, например, не давать учеников. Но это касалось не только меня. Это касалось всех, кто умел играть и обладал собственным мнением. То есть это касалось старой гвардии. Понимаете, это Америка, там нужно было себя продавать. А я к этому не привыкла. Я могла бы работать до сегодняшнего дня, но у меня такой характер, что я не могу что-то делать вопреки собственным принципам. И я ушла.

– По сути, вам пришлось во второй раз уехать по тем же самым причинам?

– Ну, с некоторыми поправками на время, страну и все прочее.

– И после этого вы решили переехать в Израиль.

– Конечно. Правда, сначала я пожила в Италии, а потом в Швейцарии. Но в итоге все-таки решила сделать алию. Я с 79-го года ежегодно ездила в Израиль. Сначала к своей тете, которая жила в кибуце. А потом просто в гости. Я очень любила Израиль. И когда, наконец, мы приехали в Израиль, и я увидела надпись «Добро пожаловать домой», я, конечно, плакала и чувствовала себя абсолютно счастливой.

– Ваша мечта сбылась?

– Да, конечно.

– А как же так вы из Америки решили переехать в наш провинциальный Израиль?

– Вот все спрашивают и страшно удивляются. Скромно говоря, мы состоялись в Америке и вполне могли бы себе позволить жить, где угодно. Но я сделала совершенно сознательный шаг, потому что шла к нему много лет. Я на сто процентов чувствую себя дома. Хотя здесь очень жарко.

– Но Израиль очень суровая среда выживания, особенно для музыкантов. И несмотря на ваши заслуги, начинать все сначала здесь непросто.

– Конечно. Но я хочу, чтобы израильские музыканты развивались в Израиле. Всем кажется, что нужно куда-то бежать, поступать в какие-то модные знаменитые школы. А можно все то же самое делать и здесь. В Израиле есть очень хорошие педагоги, которые получили классическое образование.

– Вы абсолютно уникальный человек. Потому что, приехав в Израиль после огромной мировой карьеры, вы и здесь вскоре стали очень востребованы.

– Да. Мне 6-го декабря будет восемьдесят лет, и я даже сама не могу представить эту цифру. Но я очень много выступаю, причем играю трудные вещи.

– У вас потрясающая энергия! И она ведь проявилась с самого детства.

– Да, в детстве я была совершенно бешеной. Я страшно дралась, вела себя безобразно. Для моих учителей это был просто кошмар. Но я считаю, что нельзя подавлять творческую энергию ребенка. Сегодня мне бы дали таблетки и превратили в растение. А тогда считалось, что у меня просто такой неугомонный характер. Ведь энергия – это признак таланта. А попытка сделать ребенка удобным убивает его энергию, гасит его потенциал. Поэтому я всегда была сама собой. И, кстати, никогда не стеснялась своего возраста. Потому что я считаю, что не зря прожила свою жизнь, и нечего мне кокетничать.

Специально для Оксаны я испекла рассыпчатое печенье с тхиной и какао-бобами.

Помните, в интервью с Михаилом Лабковским я обещала рассказать про это печенье? Вот, рассказываю.

Ингредиенты:

– 100 гр. сливочного масла

– 100 гр. самоподнимающейся муки

– 100 гр. тхины

– 100 гр. сахара или 70 гр. сахарной пудры

– 25 гр. какао бобов

– 1 яйцо

Способ приготовления:

Смешать масло, сахар и муку до получения крошек. Добавить какао бобы и тхину и перемешать. Добавить яйцо и замесить тесто. Отправить тесто в холодильник на полчаса-час.

Слепить из охлажденного теста колобки размером с грецкий орех и отправить в духовку, разогретую до 180 градусов, на двадцать минут. Рассыпчатое, нежное печенье с привкусом черного шоколада готово!

Встретив этого немолодого человека в черной кипе на улице столичного квартала Гило, когда он спешит на молитву в синагогу или покупает продукты в ближайшем супермаркете, вы вряд ли обратите на него внимание. Может быть, вас удивят его глаза: добрые, чуть насмешливые, в которых то и дело загорается детский хулиганский огонёк. Но скорее всего, вы подумаете, что это ничем не примечательный пожилой господин. И будете неправы. Потому что он – не просто обычный пенсионер, а легенда советской мультипликации. Раньше его звали Макс Жеребческий, и он подарил миру Трубадура, Трусливого короля, отважного Рикки-Тикки-Тави и даже создал новый мультипликационный жанр. Сегодня его зовут Моше Ариэль, и он мой собеседник.

– Моше, а это правда, что вашим первым художественным произведением был портрет Сталина?

– Правда. Но до этого я начал лепить слоников, и у меня очень неплохо получалось. А к концу войны, когда изо всех сил трубили о приближающейся победе и раздували фигуру Сталина, я тоже его очень полюбил и от большой любви решил его изобразить. На разделочной доске, на которой мама раскатывала тесто для пельменей, я нарисовал масляными красками его портрет. Мне страшно нравился его мундир и ордена, и я их нарисовал с особой тщательностью. А потом пришел участковый милиционер, и мама с гордостью показала ему портрет. Он жутко посуровел и спросил: «А разрешение есть?». «Какое разрешение?» – мама удивилась. «Это же ребенок нарисовал!». «Это нельзя, это надо убрать!» – велел он. Вот с этого все и началось.

– И вы росли в выдающихся, по советским меркам, условиях.

– Отец был строитель. Он построил квартиру, в которой я родился. Квартира эта находилась между Кремлем и синагогой. И я жил между ними. Всю войну мы провели в Москве, потому что уезжать в эвакуацию было еще опаснее, чем оставаться под бомбежками. Во время войны я не ходил в школу, оставался дома, с мамой. А она, в свою очередь, эта гениальная пианистка со вздорным характером, мало приспособленная к быту, стала управдомом.

– А после окончания войны была художественная школа?

– Да, в конце войны, после портрета Сталина, папа отвел меня в художественную школу для одаренных детей, которую чаще называли «школу для одаренных родителей», потому что там учились дети знаменитостей. Мой папа знаменитостью не был, но он был хорошим строителем и предложил директору сделать ремонт в школе. Вот так меня и приняли. Сначала было трудновато, ведь я много лет пропустил. Но потом догнал программу.

– Ваш отец был коммунистом?

– Да, убежденным. Отец был из простой еврейской семьи. Его отца, раввина и столяра-мебельщика по профессии, зарубили топором на пороге собственного дома. Отцу тогда было шестнадцать лет. Это было страшное потрясение, которое он пронес через всю жизнь. Мать осталась без денег, и ему, шестнадцатилетнему пареньку, пришлось зарабатывать. Он нанялся на строительство железной дороги. А там познакомился с евреями-коммунистами. Они ему объяснили суть коммунизма, он загорелся идеями революции и решил ее устроить.

– А вы прослеживаете связь между тем, что ваш отец увлекся идеями коммунизма, и вы, через много лет, обратились к иудаизму?

– Я усматриваю такую связь, что отец хотел претворить в жизнь то, что написано в святых еврейских книгах. Он не хотел ждать машиаха, как правоверные евреи, он хотел создать рай на земле собственными руками. Он считал, что строительство коммунизма – это и есть подготовка к приходу машиаха.

– Итак, вы закончили художественную школу и поступили во ВГИК на отделение мультипликации. Что было потом?

– Я закончил мультипликационное отделение ВГИКа с отличием и начал искать работу. Мне нужно было работать, ведь я должен был кормить стареньких родителей. Они поженились уже очень немолодыми людьми. Когда я родился, отцу было за шестьдесят. Мама была моложе, конечно, но тоже в возрасте. И я был для них единственным сыном, их радостью и гордостью. И кормильцем тоже.

– А как вы на СОЮЗМУЛЬТФИЛЬМ попали? Это ведь была закрытая каста.

– Меня не ждали, естественно, и никакой возможности туда попасть не было. И тут мне в первый раз повезло. В это время как раз снимали первый широкоэкранный полнометражный мультфильм «Дикие лебеди». Режиссером был Михаил Цехановский, когда-то очень известный художник, а на тот момент дряхлый старик. После блокады Ленинграда он совсем сдал. Художником на картине был мой приятель Натан Лернер. И вот они разругались страшно, и Лернер предложил мне занять его место. А времени уже почти не оставалось, и смета была почти вся истрачена. За меня схватились, как за спасителя. И я ввязался в это дело, сам не понимая, куда я вляпался. Мне пришлось влезть в чужие типажи, когда срок сдачи картины висит, а там еще многое не начато, и деньги почти кончились. Но я был молодой, очень хотел работать. И я взялся за эту работу, хотя все на меня смотрели, как на идиота. А я засучил рукава и стал работать. Короче говоря, мы все успели сделать в срок, работа эта была отмечена, мы получили кучу наград и вот еще кое-что…

– Это афиша вашего фильма?

– Да. Это знаменитый Дом на набережной, и на этой афише впервые появилась моя фамилия. Макс Жеребчевский. Кстати, знаете откуда пошла эта фамилия? Во время крепостного права, еще в девятнадцатом веке, были бандиты, которые воровали детей и продавали богатым помещикам. Вот украли как-то еврейского мальчика лет четырех и продали помещику Жеребцову. И все крепостные этого помещика носили фамилию Жеребцовские. А когда отменили крепостное право, то он, этот выросший мальчик, решил сменить фамилию, чтобы ничто не напоминало о его прошлом. Так он стал Жеребчевским.

– Потрясающе!

– Да, много вспомнить можно… Ну да ладно. Так началась моя карьера. И много чего было…

– А потом были «Бременские музыканты»?

– Это было намного позже. Инесса Ковалевская предложила мне нарисовать этот мультик.

– И это был взрыв.

– Да, это был абсолютный взрыв. Да у меня в жизни сплошные взрывы, начиная со Сталина. А «Бременские музыканты» – это был первый мюзикл с прекрасными текстами, музыкой, голосами. Там все совпало. Там собрались талантливые люди, и получилось такое вот событие. И персонажи получились очень удачные. До сих пор их знают, и даже игрушки продают.

– И они вам не дают покоя до сих пор.

– Ну хорошо получилось же!

– А дальше мне стали предлагать работу. Ливанов моложе меня на три года, мы еще вместе учились в художественной школе и были знакомы. Вот ему захотелось сделать мультфильм, и он предложил мне. И так мы создали продолжение, «По следам бременских музыкантов». И это тоже было чудо, там сошлись одни гении. Вообще в моей жизни было много чудес. Ведь никого не арестовали за портрет Сталина, а могли бы. А потом, когда я был в отчаянном положении, без работы и денег, мне предложили закончить «Диких лебедей» – и это тоже было чудо. «Бременские музыканты» – это тоже был успех огромный. Но я все больше приходил к мысли о том, что я должен делать что-то свое. И тут опять судьба меня привела. Я опять попал в то же положение, без денег и работы, только на этот раз родителей уже не было, зато была семья, которую нужно было кормить. Студия опять не выполняла план, а это грозило большими неприятностями. И я предложил сделать мультфильм на музыку Прокофьева. Мне страшно понравилось название «Мимолетности». И музыка, конечно.

– Это ваша мама привила вам любовь к музыке?

– Мама была пианисткой и певицей. Она училась в Киевской консерватории, ее преподавателем был Рахманинов. Она получила блестящее образование, которое, в итоге, осталось не реализованным. Одно время мама целыми днями, по многу часов, играла на фортепьяно. Работала на износ каждый день, разучивала новую программу, репетировала так, как будто завтра у нее концерт. А никакого концерта не было. Она надрывалась, играла как будто перед ней полный зал публики, а из публики был только я. У нее был колоссальный заряд, который никуда не выстрелил. И она очень страдала. И была очень странной, именно потому, что была очень талантливой. Студия выполнила план, и я, фактически, спас ее. Но кроме того, я создал новый жанр, хотя сам этого еще не понял.

– Вы осуществили свою мечту самостоятельно снять фильм?

– Да. «Мимолетности» – это полностью моя картина, от начала до конца. И мне так эта идея понравилась, что я решил продолжать работать в этом направлении. Я задумал сделать фильм по балету Стравинского «Солдат и черт». А для этого нужно было получить разрешение от начальства. В то время председателем Союза композиторов был Тихон Хренников, большой человек. Он приехал на студию, и это было событие само по себе. Все выстроились около входа, встречали Хренникова, который приехал на своей огромной правительственной машине и занял половину улицы. Он приехал специально, чтобы посмотреть мои «Мимолетности» и дать добро на следующий фильм. После просмотра он вышел и сказал: «Это, конечно, талантливо. Но что вы за музыку выбрали?» Я пытался оправдаться: «Это классика». «Нет, нет, надо что-то посовременнее». Я сначала не понял, о чем речь, а потом начал догадываться, в чем дело. Но я не мог поверить своим догадкам и решил перепроверить. Позвонил Хренникову, говорю: «Тихон Николаевич, мне показалось, что вы уехали не очень довольны. Может, вашу музыку можно использовать?». Тот очень обрадовался: «Пожалуйста! Я вам помогу!» И вот Хренникову я обязан тем, что я здесь.

– Вы не хотели ставить фильм под музыку Хренникова?

– Ну нет, конечно. Хотя он человек талантливый, но страшный карьерист. Я был готов выкручиваться и подстраиваться тогда, когда это было необходимо. Но посвятить этому всю жизнь? Нет. А зачем? Тратить жизнь на Хренникова? Нет уж, спасибо.

– А вам не страшно было уезжать?

– Нет, я знал, что все делаю правильно. Я знал, что кончилось то время, когда можно было создавать «Бременских музыкантов». Все, прошло.

– И как вас отпустили?

– Ой, я еще настрадался перед отъездом! Меня вызвали в КГБ, предложили стучать. Они мне угрожали. Предлагали сотрудничество, иначе, говорят, у вас будут неприятности. А тогда как раз началась война в Афганистане.

– Вас собирались отправить в Афганистан?

– Не меня. Сына.

– И что вы ответили?

– Я просто вышел и все. И я помню, что шел дождь, а я двигался по направлению к метро. Я шел под зонтом, а один из гэбэшников бежал за мной и уговаривал униженно, мокнув под дождем, как собачка: «Вы подумайте, вы зря отказывайте, делаете ошибку. Вас могут не выпустить, а вот сын ваш пойдет воевать…» Он бежал, а я ничего не отвечал.

– Как вы это пережили?

– Время было уже такое, что они ничего не могли сделать. Я не мог стать стукачом, хотя я рисковал жизнью сына. Но с этой сволочью я не мог иметь никаких дел. Ужас. Россия-матушка…

– И в итоге между Кремлем и синагогой вы выбрали синагогу?

– Да. Я понял, что это талантливо!

– Что?

– Еврейская традиция. Это талант и есть. Это настоящее, из этого вышло человечество. Это истина.

– И вы уехали в страну, где нет мультипликации. Что вы делали в Израиле?

– Я работал на учебном телевидении, делал какие-то мелочи. Даже снимался, как артист.

– А разочарования у вас не было?

– Наоборот, очарование.

– От чего?

– От всего. Это же все наше! Мое! Это же хорошо! Я приехал к себе домой. Там меня терпели, а здесь я дома.

– Но мультиков тут нет!

– Ну нет, и что? Ну я и без мультиков проживу.

– Почему вы не уехали в Америку, например?

– Америка меня пугает. Я бы там засох и погиб. Эти огромные студии не для таких, как я.

– А какой вы?

– Ну вот такой. Мне дают работать – я работаю. А пробиваться я не умею. Я просто не хочу об этом думать. Американские мультики совсем другие. Мне они не близки. Мне близки российские мультфильмы. У меня были планы сделать какой-то фильм в Америке… Но я очень быстро понял, что это не мое. Не стану я Диснеем. Да и не надо. Я сделал все, что мог.

– А вы смотрите современные фильмы?

– Нет, не хочу расстраиваться. Мне кажется, они мне не понравятся. Не мое это.

– У вас еще был такой мультфильм «Синяя птица». Я его специально пересмотрела перед встречей с вами. У меня было такое ощущение, что это нарисованный Тарковский. Столько там символизма, глубины.

Синяя птица

– «Синюю птицу» не очень приняли. На студии этот фильм прошел как провал. Мы не дотянули эту работу, она не сложилась как-то… Ливанов тогда был занят, я фактически работал один, а этого было недостаточно.

– А что для вас «синяя птица»?

– Это что-то, что нельзя определить, объяснить. Оно не вмещается в наши слова.

– Это Б-г?

– Б-г это всё. Б-г это душа. Это самое главное, это и есть жизнь. И пока мы живы, мы должны жить и в то же время пытаться думать о то, что выше нас.

Так как Моше человек глубоко верующий, я не решилась угостить его свои праздничным десертом. Но с удовольствием поделюсь с вами рецептом шоколадного бисквита брауниз.

Ингредиенты:

– 100 гр. масла

– 180 гр. черного шоколада

– 200 гр. сахара

– 3 яйца

– 140 гр. муки

– 35 гр. какао

– 2 гр. соли

Способ приготовления:

Растопить масло и поместить в чашу миксера. Добавить черный шоколад. По одному добавить яйца, перемешивая на низкой скорости.

Отдельно смешать и просеять все сухие ингредиенты, постепенно добавить в чашу миксера. Хорошо перемешать до загустения.

Выложить тесто на пекарскую бумагу и запекать при температуре 150 градусов в течение 35 минут.

«Мы, девять евреев, проживающих в Советском Союзе, предпринимаем попытку покинуть территорию этого государства, не испрашивая на то разрешения властей. Мы из числа тех десятков тысяч евреев, которые на протяжении многих лет заявляют соответствующим органам советской власти о своем желании репатриироваться в Израиль. Но неизменно, с чудовищным лицемерием, извращая общечеловеческие, международные и даже советские законы, власти отказывают нам в праве выезда. Нам нагло заявляют, что мы сгнием здесь, но никогда не увидим своей Отчизны.

…Нами движет желание жить на Родине и разделить ее судьбу.

P.S. Мы обращаемся ко всем вам с просьбой, чтобы в случае неудачи нашей попытки, позаботиться о наших родных и близких и оградить их от расплаты за наш шаг. Следует подчеркнуть, что наши действия не опасны для посторонних лиц; в тот момент, когда мы поднимем самолет в воздух, на его борту будем находиться только мы».

Это письмо написали когда-то люди, доведенные до отчаяния, которые решили угнать самолет для того, чтобы покинуть ненавистный СССР. Эти люди, которые сознательно шли на риск быть убитыми в воздухе или расстрелянными на земле, не побоялись выступить против всемогущего КГБ, заявить о своих убеждениях, пожертвовать своей жизнью ради того, чтобы чувствовать себя свободными людьми. Мой сегодняшний собеседник – организатор знаменитого «самолетного дела» Эдуард Кузнецов.

– Эдуард Самойлович, вы легендарная личность с уникальной судьбой.

– Что есть, то есть.

– То, что вы пережили, хватит на три, а то и на пять жизней. Благодаря вашему знаменитому «самолетному делу» пал железный занавес, и миллионы людей получили возможность выехать из Советского Союза. Как вы думаете, шестнадцать лет вашей жизни, которые вы провели в лагерях, того стоили?

– Понимаете, когда сидишь, то результат неизвестен. Ведь я не знал, чем это закончится. Мне могли добавить срок, могли вообще убить. Поэтому в период отсидки на такой вопрос ответить было бы невозможно. Но по истечение срока и видя результаты, конечно, я могу сказать, что это того стоило. Например, мой подельник Юра Федоров, который получил пятнадцать лет, а отсидел в общей сложности восемнадцать с половиной, сказал мне: «Я благодарен тебе за то, что ты втянул меня в эту авантюру. Моя жизнь наполнилась смыслом, и я знаю, что не зря ее прожил!».

– То есть эти шестнадцать лет даром не прошли?

– Нет, конечно. Потому что я сидел за дело. Уже в 90-х годах меня хотели включить в список реабилитированных политзаключенных. Я тогда категорически отказался. В отличие от тех, кто служил Советской власти и коммунистической партии и их посадили ни за что, я действительно боролся. Я не хочу, чтобы меня реабилитировали. Я горжусь тем, что я был политзаключенным.

– Вы же были очень успешным молодым человеком. Поступили в МГУ, на философский факультет. Вы могли прекрасно его окончить, потом устроиться на работу и вполне себе процветать. Вместо этого вас уже на втором курсе осудили на семь лет за антисоветскую пропаганду. Что вы там такого антисоветского напропагандировали?

– Я очень быстро разочаровался в философском факультете, потому что там изучали не Канта и Гегеля, а Маркса и Ленина. Я был активным участником знаменитых митингов на Маяковке, я издавал журнал «Феникс», описывал бунты, которые в то время происходили, потом переправлял эти записи на Запад. В общем, я много чего антисоветского сделал.

– Вы настолько ненавидели советскую власть?

– Настолько. Еще со школьных времен.

– Откуда такая ненависть?

– А что вы думаете, ее не за что было ненавидеть?

– Было, конечно. Но многие люди как-то привыкали, устраивались, вступали в партию, строили карьеру.

– Я не знаю, может, пружина в ж-пе у меня была? Еврейские гены? Хрен его знает, ненавидел и все. Я еще в школе подшутил: «Что над нам вверх ногами?»

– И что?

– «Чекисты, повешенные в Венгрии».

– Смешная шутка.

– Естественно, это сразу дошло до руководства, меня вызвали к директору. В кабинете у директора сидел мрачный человек с квадратными плечами, явно из ГБ. Они пытались меня раскрутить, но я не раскололся. Этот эпизод попал в мою характеристику, естественно. А когда я решил бежать из Советского Союза, то у моего дядьки-алкаша был собутыльник, лейтенант из военкомата. Я с ними выпивал и как-то задал такой вопрос, нельзя ли мне пойти служить куда-нибудь в Польшу или Германию. Я, естественно, собирался оттуда бежать. И этот собутыльник мне сказал: «Я тебе дам знать, когда будет набор». И через какое-то время действительно сообщил, и я добровольцем пошел служить в советскую армию. И вдруг, вопреки моим ожиданиям, меня останавливают, отзывают из общего ряда и отправляют домой. Я поймал этого лейтенанта, спрашиваю: «В чем дело?» А он мне отвечает: «Напротив твоей фамилии стоит галочка: заграницу нельзя». И я поехал служить в Приволжский военный округ. Так я вместо свободы оказался в советской армии.

– Эдуард Самойлович, вот я пытаюсь понять. Ведь ваш отец умер, когда вам было два года. Вы его совсем не знали. Мама вас воспитывала одна.

– Ну, если это можно назвать воспитанием… Меня улица воспитывала.

– У вас ведь не было личной истории взаимоотношений с властью. В семье у вас никого не репрессировали, не уничтожили. Тогда отчего такое неприятие?

– Я не мог там жить. Другие хлопали – а я ухмылялся.

– Песню про Родину пели?

– Никогда.

– Когда Сталин умер, плакали?

– Ни в коем случае. Я не понимал тогда, почему я не плакал, просто не мог тогда сформулировать свои мысли. Вот знал, что я плакать не буду.

– Мама не пыталась вас отговорить от этого вольнодумства?

– Нет, мама была абсолютно аполитичным человеком, напуганной жизнью. Я был очень самостоятельным и никого не слушал. Я занимался спортом, рос во дворе, где был в большом авторитете.

– А страха не было?

– Ну как же не было! Только у больных нет страха. Но меня бесило все, что я видел вокруг, я мечтал из этого выбраться. Я знал, что жизни у меня там нет и не будет, я хотел любой ценой вырваться. Меня тошнило. Иногда человек поступает не так, как ему выгодно, а как подсказывает его внутренний голос, жар в груди, который невозможно терпеть. Тогда человек действует вопреки своему благополучию, своему будущему. Вот, почитайте Достоевского, «Записки из подполья». Я как раз сейчас перечитываю. Там описывается психика человека, он объясняет, почему человек поступает вопреки своему благу. Понимаете, своеволие важнее представления о собственном благополучии.

– Что вы имеете в виду?

– То, что идет вопреки логики и соображениям о так называемом благополучии. К черту это благополучие, потому что есть что-то важнее, что-то больше, что-то, что сидит внутри и горит, и требует от тебя немедленных действий. Своеволие – это доказательство себя как личности. Те, у кого оно не проявляется, представляют из себя не людей, а толпу.

– Вы не хотели быть частью толпы.

– Нет, не хотел. Меня с ранней юности толкал какой-то инстинкт.

– Инстинкт идти против толпы?

– Да.

– Даже если это опасно?

– Да.

– То есть вы нарывались, провоцировали власти?

– В известном смысле, да.

– Вы понимали, что вас посадят?

– Конечно. Но тут еще был элемент жертвенности. Я понимал, что если я выбрал этот путь, то арест неизбежен.

– Вы не боялись, что вас там просто убьют?

– Просто убить могли и на воле.

– Ну в лагере больше шансов.

– Это правда. Но не все же можно предусмотреть. Я вступил в это сообщество людей, а дальше жизнь потекла по инерции. Надо журнал издавать – я его стал издавать. Произошел мятеж в Муроме – я поехал его освещать. Надо связаться с иностранными журналистами и передать тексты – я связываюсь. Нам, кстати, приписали еще подготовку покушения на Хрущева. Но этого не было, конечно. Это была подстава КГБ. Но нам повезло, в тот момент велись чистки в рядах КГБ, и на суде нам решили не пришивать это дело.

– В двадцать два года вас посадили. За вами лязгнула железная дверь, вы оказались на зоне. Как вы там выживали?

– Первые семь лет с одной стороны я сидел очень легко, а с другой – очень тяжело. Сначала меня определи в лагерь строгого режима, и это было относительно легко. Я ничего не понимал, я должен был вжиться, обосноваться, утвердиться, это было очень важно. Первые года три-четыре были послабления в лагерях. Мы ходили в цивильной одежде, читали книги, у нас была интересная публика, мы там собирались, стихи читали. Потом вдруг меня вырвали и перевели в лагерь особо строго режима.

– Чем он отличается?

– О, это страшный лагерь. Во-первых, полосатая одежда. Во-вторых, дикий голод. И расстрелы на каждом шагу. За один год у нас расстреляли девятнадцать человек по статье 77 прим. За наколки на лице или на ушах отрезанных, за то, что стукача назвал стукачом, это называлось «преследование заключенных, ставших на путь исправления».

– Это концлагерь?

– Какой концлагерь! Это хуже намного. И голод, дикий голод. Тогда я впервые съел собаку.

– Голод был способом давления?

– Да пойди их пойми! Сидело там очень много интересных людей. Например, кардинал Слипый, его арестовали, как главу униатской церкви на Украине. Его посадили в 45-м, а в 63-м по просьбе Папы освободили.

А потом маманя моя нашла адвоката, заплатила ему последние деньги, и он доказал, что меня перевели незаконно, видимо, из-за записи о покушении на Хрущева. И через год меня вернули обратно.

– А вас били? Пытали?

– Никогда. ГБ не знало, как себя вести. Там шли чистки, бериевские люди сменялись на новых, поэтому они боялись лишний раз вляпаться в какую-то историю. Кроме того, у них есть масса других возможностей давления. Собирают сведения, ищут слабое ребро, за которое можно подвесить. Зачем им бить?

– То, что в фильмах показывают, – неправда?

– Сейчас бьют, а тогда нет. Им это не нужно было. Они пытались по-всякому меня расколоть. Однажды даже подсадили ко мне в камеру уголовника, который пытался меня «соблазнить». Проверяли, может, я пидарас. Но не получилось у них. Эти методы отчасти смешные, потому что топорные. Вообще, КГБ плохо работает, очень грубо. Да и все спецслужбы халтурщики.

– Второй раз было легче?

– Да о чем вы говорите! Даже сравнения никакого быть не может! Надзиратели меня уважали, не трогали. Знали, что со мной можно иметь дело, я не стучу и никогда не попадусь. Иногда ночью надзиратель открывает дверь: «Кузнецов! Мотоцикл разбил, дай сто рублей!» Ну ладно, говорю, только дверь закрой. Это специально, чтобы он не знал, где я деньги храню. Естественно, я знаю, что он не может вернуть, у него просто денег нет. Но зато послабления всякие даст, продукты принесет, кусок сала, например, или сквозь пальцы посмотрит на какие-то нарушения. Вот у нас хлеб был мокрый. В лагере были две пекарни, одна для заключенных, а другая для надзирателей. Мы голодовку объявили, сняли директора пекарни и где-то в течение полугода нам приличный хлеб, пропеченный, давали. Ну что ты, мать, это совсем другое дело было! Меня не трогали, после обеда даже давали поспать.

– Вот вы отсидели свой срок, вышли на свободу. Вы молодой еще человек, вам двадцать девять лет. У вас нет образования, вам запрещено селиться в Москве. Как вы устраивались в жизни?

– Сначала я работал на текстильном комбинате в ста километрах от Москвы грузчиком. А потом я женился, уехал в Ригу и стал там работать в больнице переводчиком с английского языка.

– А когда вы успели выучить английский?

– Как когда? В лагере. Мы получали книги, книг было много. И время было. Поэтому я учил английский. Я переводил медицинскую литературу по теме самоубийства. Тогда впервые в Советском Союзе разрешили исследовать эту тему.

– И вот, жизнь начала устраиваться…

– Ну нет, конечно. Я же добивался выезда в Израиль, а мне четко объяснили, что разрешение не дадут.

– Эдуард Самойлович, объясните мне такую вещь. Ведь вы не росли в еврейской семье, еврейской традиции. Ведь ваше окружение было русским. Откуда такая тяга к сионизму? Откуда любовь к Израилю?

– Вы Шульгина читали?

– Нет.

– Это член Государственной Думы дореволюционной, антисемит, один из тех, кто принимал отставку императора Николая второго. Очень умный человек, который написал книгу «Почему мы их не любим?»1. Любопытнейшая книга. И он, в частности, говорит, что он против смешанных браков евреев с русскими, потому что в таких браках рождаются не русские, а евреи, кровь евреев намного сильнее. Это люди более талантливые и пассионарные.

– Вы отказались ехать в Америку, Канаду?

– Да. Я всегда делаю то, что говорит моя совесть.

– А ваша совесть говорит, что ваше место здесь?

– Да, абсолютно.

– А вы всерьез рассчитывали угнать самолет?

– А почему нет? Самолет – штука хорошая.

– Но вы же понимали, что вас подстрелят.

– А мы написали, что, если нас попытаются приземлить против нашей воли, мы на это не согласимся. Стреляйте, гады!

– Вы же несли ответственность за всех остальных людей.

– Ну куда деваться, мать, ты странные вопросы задаешь! Ведь все взрослые люди, понимали, что они делали. Мы же со многими это обсуждали. Я им объяснял: ребята, вас все равно посадят. За то, что вы просто обсуждали эту тему, вас посадят. Дадут вам по десять лет ни за что. Вам будет противно сидеть. А мы -то за дело сидели!

– И вам было не противно?

– Конечно. Когда сидишь за дело – это совсем другое дело!

– То есть вы понимали, что в любом случае вас ждет расстрел?

– В каком-то смысле да.

– Это противоестественная ситуация, это противоречит инстинкту самосохранения!

– Да, человеку иногда хочется послать в задницу все соображения о благополучии, о спасении, и сделать так, как он считает нужным.

– Даже несмотря на то, что вы рискуете жизнью.

– Да. Мы накануне видели, что нас пасут, гэбисты даже не скрывались. Я ребятам сказал: еще не поздно, можете отказаться. Но никто не отказался.

– А как на вас вышли сотрудники КГБ? Вас предали?

– Нет. Просто за нами была слежка, наш план было невозможно утаить. КГБ все время следили за активными сионистами, даже периодически выявляли группы злобных сионистов-подпольщиков. Так что это невозможно было утаить.

– Вы понимали, что вам не дадут угнать самолет?

– Мы понимали, что это маловероятно. Хотя мы летели под предлогом сионистского съезда и, зная, как топорно работают спецслужбы, мы могли надеяться на то, что они не поверят в наш замысел и дадут нам улететь. Я рассчитывал на идиотизм ГБ.

– Куда вы собирались лететь?

– В Швецию.

– А там что?

– А там мы бы попросили политического убежища, и дальше разлетелись бы кто куда.

– У вас не было оружия?

– Были дубинки.

– Вы были против кровопролития?

– Да, мы должны были высадить двух пилотов. Специально для этого приготовили спальные мешки, чтобы они ночью, связанные, не замерзли. Это была принципиальная позиция – никакой крови.

– Ваша попытка угона самолета – это был акт отчаяния?

– Нельзя загонять людей в угол. Нельзя этого делать. Мы были вынуждены сделать что-то, чтобы привлечь к себе внимание. Мы были доведены до предела. Мы должны были показать им зубы: не надо загонять нас в угол, вам будет от этого хуже.

– Ну хорошо, вы от природы борец и бунтарь. Но подавляющее большинство евреев Советского Союза решило приспособиться, строить карьеру, идти по партийной линии.

– Я даже не здоровался с теми, кто пошел по партийной линии.

– Вы их презирали?

– Конечно. Это конформисты. Им только презрение полагается. Странный вы человек, а как иначе? Человек только тогда состоится как личность, когда он противостоит окружающей среде. В нацистской Германии человек обязан был быть против нацизма, а в коммунистической России – против коммунизма.

– А если бы вы родились палестинским арабом, вы бы что сделали?

– Во-первых, я бы покончил собой.

– А во-вторых?

– А во-вторых, служил бы Израилю.

– То есть стали бы предателем родины?

– Да. Я и так предатель родины, ну что поделаешь.

– А предатель родины в ваших глазах – это не презренный человек?

– Смотря какая родина. Ответ перед Богом важнее, чем ответ перед земными властями.

– Итак, угон самолета не состоялся и вас приговорили к смертной казни. Что чувствует человек, когда сидит в камере смертников?

– Трудно сказать… Ждет смерти. Я себя утешал тем, что до меня расстреляли миллионы, а теперь пришла моя очередь.

– А как вам объявили о помиловании?

– Это было под новый год. 31-го декабря меня заковали в наручники и ночью повезли куда-то четыре надзирателя. Я был уверен, что меня ведут на расстрел. Единственная мысль была: не показать, что я боюсь.

– А вы боялись?

– Естественно. Но я должен был достойно встретить свою смерть. Ну, а там мне объявили о замене смертной казни на пятнадцать лет заключения.

– Вы испытали облегчение?

– Я не поверил. Потому что никто ведь не знал, как приводят в силу смертный приговор. Одна из легенд гласила, что смертникам специально сообщают о помиловании, чтобы они расслабились и не сопротивлялись. Потом, правда, я получил телеграмму от Сахарова и Боннэр, мол, поздравляем. Но я все равно не верил. И только недели через две, когда меня из камеры смертников перевели в обычную камеру, я поверил.

– Как вы не сошли с ума?

– Наверное, ума мало было.

– Ну а если серьезно. Что вас держало?

– Ненависть.

– А кроме?

– Я писал дневники.

– У вас была бумага, карандаш?

– О, это целая история. Сейчас я вам покажу.

Он уходит и возвращается с конвертом, из которого вываливаются прозрачные длинные отрезы бумаги, исписанные крохотным, миллиметровым почерком.

– Это те самые знаменитые «Дневники», которые вы писали в лагере?

– Да, они самые.

– Обалдеть! А что это за бумага?

– Ха, такой бумаги нет на свете, кроме как в лагерях. В соседнем уголовном лагере делали радиодетали и заворачивали их в эту бумагу. А извозчик был у нас один на два лагеря. Он за пачку чая доставал мне эту бумагу. Я скатывал эти записи в тонкий рулон и ждал иногда месяцами, пока ко мне приедет на свидание кто-нибудь из друзей, кому можно доверять, и можно будет эти дневники передать на Запад.

– Скажите, а после того, как вам объявили о помиловании, вы поверили в Бога?

– Тогда – нет.

– А когда?

– Уже здесь, в Израиле. Здесь слишком много чудес, мать. Надо быть слепым и глухим, чтобы этого не видеть и не слышать. Ведь мы находимся в сердце истории, этого невозможно не заметить. И Бог здесь все время присутствует.

– А когда вы приехали в Израиль, вы не испытали разочарования?

– С какой стати? Никаких особых иллюзий у меня не было. Я знал, что это маленькая, провинциальная, нищая и воюющая страна. И я знал, что мы приехали сюда, чтобы строить ее. Я определил для себя так: Израиль – это нормально плохо.

– В отличие от Советского Союза, в котором было ужасно плохо?

– Да. Здесь было нормально плохо, а там было совсем плохо.

– Приехав в Израиль, вы перестали бороться с режимом?

– Конечно, я же не параноик, чтобы все время бороться. Было уже не до этого. Надо было жизнь устраивать.

– Я читала, что вас приговорили к расстрелу без конфискации имущества за отсутствием оного. То есть у вас ничего не было?

– Абсолютно. Я ехал голый. У меня даже чемодана не было.

– И вот, в Израиле начался новый период вашей жизни. Вы создали газету.

– Да, я создал газету «Вести», тираж которой на пике превышал тираж «Хаарец».

– Но у вас же не было журналистского опыта?

– Никакого. Я даже газеты тогда не читал. Я купил лучшие англоязычные газеты на то время, взял оттуда разные идеи, выработал некий приблизительный образ идеальной газеты, набрал сотрудников, сформулировал принципы и начал трудиться.

– Эдуард Самойлович, интеллигенция исторически всегда выступала против власти. Так было и в Советском союзе, и израильская интеллигенция не исключение…

– Я понял, можете не продолжать. Менахем Бегин сказал: «Арабы – наша беда, левые – наше проклятие».

– И вы согласны с этим?

– Да. Левизна – это разновидность душевной болезни.

– Но ведь они тоже борцы с режимом.

– Ну и что? В дурдоме тоже полно борцов.

– Тогда и про вас можно было сказать то же самое…

– Мы боролись за справедливое дело, а они – нет. В этом разница. Они исходят из ложных посылов, социалистических. А это идиотизм.

– С точки зрения Советского Союза вы были предателем родины. С точки зрения многих граждан современного Израиля левые радикалы предатели родины. Вы не видите сходства?

– Нет. Я же говорю, они исходят из ложных, абстрактных, посылов, поэтому вся эта левая конструкция ложная и нежизнеспособная. Вообще, работать должны оба полушария мозга, и левое, которое отвечает за абстрактное мышление, и правое, которое отвечает за конкретное.

– Но вы же сами говорили, что были времена, когда вы находились на грани срыва, когда вы не думали о своем благе, а исходили только из своих убеждений и верований?

– Да, было. И это было неправильно, но необходимо на тот момент.

– Вы сейчас пришли к гармонии?

– Да, абсолютно.

– А если бы была возможность изменить что-то в вашей судьбе, вы бы ей воспользовались?

– Нет, я вполне доволен. Учитывая конечный результат, выяснилось, что все было правильно. Я ведь не сломался, не предал никого. Я достойно вынес все испытания. А сейчас, наконец, занимаюсь тем, что я люблю.

– Чем?

– Читаю те книги, которые мне по сердцу, думаю, занимаюсь спортом.

– Я хочу завершить это интервью рассказом о вашей дочери, Анат. Она сняла о вас фильм.

– Да, и получила четырнадцать международных премий.

– На нее не давит груз вашей известности?

– Нет, она вполне самостоятельный человек. Очень толковая девушка, все правильно понимает, умеет сформулировать, организовать людей.

– Вы гордитесь ей?

– Да, очень даже. Хотя бы для того, чтобы она родилась здесь, нужно было пережить то, что мы пережили.

Мы встречались с Эдуардом в большом доме под Иерусалимом, где он живет вместе со своей женой, поэтом и певицей Ларисой Герштейн. В саду стоят вековые тутовники, вокруг, в сосновых лесах растут грибы и дикая вишня. Мы сидели на балконе, с которого открывается вид на столицу, пили кофе и ели нежный сливочный десерт с белым шоколадом и ананасом.

Ингредиенты:

Для насыпной основы:

– 100 гр. масла

– 200 гр. муки

– 50 гр. сахара

Способ приготовления:

Растереть масло с сахаром и мукой до получения крошки. Запечь крошку в духовке до готовности (10—15 минут).

Для шоколадно-сливочного наполнителя:

– 200 гр. белого шоколада

– 100 мл. сливок

– 10 гр. сливочного масла

Способ приготовления:

Довести до кипения сливки, добавить шоколад и снять с огня. Когда шоколад начнет топиться, добавить сливочное масло разбить его блендером. Отправить в холодильник до застывания.

Способ формирования десерта:

Выкладываем основу в десертный стаканчик, сверху добавляем сливочный наполнитель. Украшаем кусочками свежего ананаса.

Под мягким нажимом хорошо заточенной стамески закручивается тонкая кудрявая стружка. Следом появляется запах – запах свежего дерева. Еще несколько движений, и появится контур. За ним – очертание фигуры. Потом, много позже, – готовая работа, вырезанная из дерева. Сделают ее старческие руки, измученные болью и скрюченные артритом, но все еще чувствующие под своими пальцами и нежное податливое дерево, и острое лезвие инструмента. Художник Саша Галицкий – человек удивительный. Пятнадцать лет назад он бросил свою обычную и вполне успешную работу ради того, чтобы учить стариков резьбе по дереву. Сегодня этот человек с широкой улыбкой и печальными глазами – мой собеседник.

– Саша, в последнее время вы стали главным специалистом по старикам. Вы пишете книги, о вас снимают фильмы, вас цитируют. Скажите, а старость – это страшно?

– Мы честно говорим?

– Конечно.

– Тогда, конечно, страшно.

– Страшно – потому, что близка смерть?

– Нет, смерть сама по себе не страшна. Страшно быть старым: когда отключаются органы, когда тело постоянно болит. За длинную жизнь мы платим болью и неудобствами.

– А почему вы считаете, что смерть не страшна?

– Потому что человек уходит и все, перестает существовать. Страшен сам процесс ухода. Все люди, немного пожившие и подумавшие о жизни, ждут перехода легкого и надеются на него. Но это мы говорим о тех людях, которых минули страшные болезни и деменция. Они умирают от старости.

– Какой средний возраст ваших учеников?

– Средний возраст от 75 до 97, а самому старшему в этом году будет 105 лет. Правда, он пару лет назад перестал ходить.

– Такая длинная жизнь – это благословение или проклятие?

– Я думаю, что это благословение. Как сказала одна из моих подопечных, юная девушка: «Тот, кто стыдится своей старости, не достоин ее». И, мне кажется, это очень правильная фраза. Ведь люди, которые так долго живут, готовы к смерти. Они видят ее постоянно. И когда количество тех, кто уже «там» становится больше, чем тех, кто еще «здесь», то понятно, что скоро и твоя очередь наступит.

– А вы привыкли к этому процессу? Ведь вы тоже очень часто сталкиваетесь со смертью.

– И да, и нет. Очень трудно, как это случается неожиданно. Когда ты приходишь на урок, и вдруг говорят, что человек умер. Это очень тяжело. Это как вдруг в душе разверзлась дыра. Ведь вот он, только что был, я с ним беседовал, он вырезал условно своего козлика. И теперь его нет. Я, когда прихожу на уроки, действую как электрический прибор, который выдает энергию. А когда такие вещи происходят, то эту энергию просто неоткуда взять. Создается вакуум. Мне нечего дать, а им нечего получить.

– Тяжелая у вас работа.

– На самом деле, мне повезло. Мне удалось придумать, как сделать из моей работы арт-проекты. Вот один из самых известных проектов «Ван Гоги». Это когда мы вырезали портреты Ван Гога. Получилась целая выставка.

Или проект «Неуспевающие». Я придумал, что это как будто школа, где некоторые ученики «не успевают». Вообще это очень специфическая школа, куда приходят, условно, в десятом классе, а уходят в первом.

– Этот процесс происходит на ваших глазах?

– Ну конечно. Это обратный процесс, когда у человека выпадают первые зубы, потом он начинает ползать, а потом превращается в ничто. Я себя ощущаю рыжим клоуном. Я не могу избавить их от болезни и смерти, но я могу сделать так, что человек встанет через три часа и скажет: «Я не заметил, как пролетело время».

– Где вы берете на это силы?

– Пока вырабатываю сам. Но это правда сложно. Я раньше не верил в эти энергетические вещи. А сейчас понимаю, что такое энергетическое истощение. Мне всегда после работы нужно время, чтобы восстановиться.

— Коучеры и психологи любят рассказывать мотивирующую историю о том, что однажды в доме престарелых проводили опрос. И спрашивали пожилых людей, о чем они жалеют в жизни. И все отвечали: «О том, что не успели сделать». А вы, как человек, который каждый день видит стариков, можете сказать, о чем они жалеют?

– Я не буду спорить с психологами. Но я думаю, что каждый жалеет о своем. Но вот сегодня я спросил одного деда: «Ты хочешь сбросить пятьдесят лет?» И он сказал: «Конечно!». А другие не хотят возвращаться назад. Они считают, что прожили свою жизнь, и этого достаточно. Но старым быть тяжело, я все время возвращаюсь к этой мысли. Ведь старость – это возраст хрупкости. Когда любая поломка может привести к смерти. И это происходит моментально. И я это вижу каждый день. Сегодня он прекрасно выглядит, ходит, работает. В общем, огурец. А завтра… Не хочу пугать.

– Эти люди, с которым вы работаете, прожили страшный двадцатый век. Может быть, самый страшный в истории человечества. Чему вы у них учитесь?

– Я учусь видеть в них себя, мне интересно, что будет со мной. Я вижу, что каждый день – это подарок. А еще я учусь у них свободе. Я учусь не играть в те игры, которые навязываются мне извне. А вообще-то я работаю с разными людьми. И с теми, кто прошел через концлагеря, и с создателями космических проектов, и с бывшими мясниками.

– И вы чувствуете разницу?

– Разница потрясающая. Люди менее успешные в жизни – они более благодарные, нежели те, кто поднялись очень высоко по жизненной лестнице. «Принеси-подай-поди вон!» – это, конечно, больше относится к тем, кто был очень успешен в своей прошлой жизни. Они более целеустремленные, сконцентрированные на своей работе. Они понимают, чего они хотят и приходят на кружок, чтобы я им это дал. А те ребята, попроще, они более теплые. Они могут прижаться ко мне щекой, обнять. Это очень трогательно.

– А вы всех помните? Их имена, истории?

– Я не понимаю вопрос. Ну как я могу их не знать? Ну, конечно, я их помню. Я помню всех людей, которые ушли. Причем иногда люди перестают ко мне ходить, а потом через какое-то время возвращаются. Я в какой-то момент понял, что я для них важнее, чем они для меня. Это люди, у которых есть цель – сделать проект. Мне с ними комфортнее, понятнее, чем с детьми, например. Потому что дети могут поменять решение, им может наскучить. А они люди усидчивые. Они работают до конца.

– А что они пытаются выразить в своих работах? Они вспоминают концлагеря или войны, или потери?

– Люди возвращаются в детство, в родителей своих. В игрушки, в которые они не доиграли, в бантики, которые не довязали. Домашние животные, которые у них были в довоенной Польше, дом, в котором они жили когда-то, старое еврейское местечко. Это и держит людей. Они проигрывают заново свое детство. У них даже Ван Гог похож на давно умершего деда.

– А бывало такое, что вы видели, что у человека настоящий большой талант, и если бы жизнь сложилась по-другому, он мог бы стать скульптором или художником?

– Ну практически все это поколение – люди с нереализованными возможностями. Они всю жизнь занимались чем-то: кто на складе работал, кто водителем был. А сейчас они становятся художниками. Эти люди – это живая история, и вот она, под моими руками. Один товарищ у меня из списка Шиндлера, другие пережили Хрустальную ночь. Это счастье, что они еще не ушли, что можно поймать время за хвост и увидеть их, поговорить, потрогать. Потому что для них это было вчера. Это страшно интересно наблюдать за тем, как история ткет судьбы людей из пустяков. У меня был один человек, которому в Аушвице, когда выбивали номер на руке, одну цифру не добили. И когда его отправляли в печку, то два нациста ошиблись. Они оба написали неправильную цифру, и его отправили обратно в барак, доживать. И так он дожил до конца войны.

– Я недавно написала роман, где одна из героинь – вот такая «девушка», как вы говорите, которая вспоминает свою жизнь. И в работе я использовала многие материалы, в том числе и вашу книгу. То есть вы делаете большое дело, вы историю не только ощущаете руками, но еще и сохраняете.

– Да. Но мне интересны не те ужасы, которые они пережили. Мне интересны их судьбы. Как они смогли выжить, где брали силы для того, чтобы восстановиться из пепла, как им удалось состояться после все, что они прошли.

– И где они брали на это силы?

– В желании выжить любой ценой. Я чувствую этих людей, я ощущаю их, я свидетель их историй. Эти люди остаются у меня в голове и в душе.

– Я знаю, что у вас с вашими родителями были сложные отношения. Вы даже написали книгу о том, как общаться с пожилыми родителями.

– Мы с мамой были очень похожи. Поэтому была любовь очень большая, но и конфликты тоже. Как только я начал выбиваться из ее колеи, начались проблемы. Я хотел самостоятельности, а маме было нужно заботиться обо мне. Это было очень сложно. Когда начинает зарождаться индивидуальность, и она сильная, яркая, нестандартная, то очень сложно ее принять. За самостоятельность нужно платить, и ценой стало расставание с мамой. Но в конце концов, когда мне удалось перерезать эту пуповину, мы с мамой наладили отношения.

– А на пороге смерти чувства обостряются?

– Чувства не оставляют человека до смерти. Чувства все сохраняются до конца, совсем до самого конца.

– А любовные истории в таком возрасте случаются?

– Да сплошь и рядом. И драмы случаются. Ну вот, например, история, которая произошла на моих глазах. Он – успешный, известный, очень богатый человек. А она – женщина простая, женщина-тепло, и он у нее не первый, она уже похоронила нескольких. Они познакомились на моем кружке. Несколько лет назад у него была операция, и она попросила меня помочь вылепить его бюст. В общем, мы лепили этот бюст и все было очень трогательно. Но в какой-то момент вмешались дети, видимо, испугались за наследство. И тогда он положил ключ на стол и сказал ей: «Больше не приходи». Они поссорились, и оба перестали ко мне ходить. А потом я встретил ее в коридоре и начал уговаривать вернуться. Она отказывалась, говорила: «Я не хочу его видеть». А я ей объяснял, что он уже еле живой, он уже давно ко мне на уроки не ходит. В общем, она пришла. И в тот же день вижу – он ползет. Короче, я их как-то рассадил, только чтобы они не вместе были. А потом, через какое-то время, я вижу, что она опять рядом с ним сидит: «Я не хочу менять место! Я вот здесь сидела и буду сидеть!». А он сидит рядом с ней. Оба молчат, работают, сидят вместе. Друг на друга не смотрят. Он выпиливает голую женщину, а она – женщину одетую.

– Потрясающе! А можно сказать, что то, что они делают на вашем кружке – это последние вещи, которые они оставляют после себя?

– Конечно.

– А что происходит, если они не успевают закончить свою работу?

– Я за них заканчиваю.

С Сашей Галицким мы долго беседовали на самые важные в жизни темы любви и смерти. Пили кофе и ели чизкейк с шоколадной глазурью.

Для начинки:

– 100 гр. сахара

– 120 мл. сливок для взбивания

– 150 гр. горького шоколада

– 2 ст. л. какао-порошка

– 200 гр. сливочного сыра (крем-чиз)

– жареная кокосовая стружка для украшения

Способ приготовления:

Шоколад растопить на водяной бане и затем остудить.

Взбить сливки, добавить остывший шоколад, какао-порошок, разведенный небольшим количеством горячей воды. Все перемешать.

Взбить сливочный сыр с сахаром. Соединить с шоколадной массой, все перемешать. Переложить в силиконовую форму и отправить в морозилку.

Для шоколадной глазури:

– 125 мл. воды

– 120 мл. сливок

– 180 гр. сахара

– 60 гр. какао

– 15 гр. желатина

– 60 гр. черного шоколада

– 45 мл. ледяной воды

Способ приготовления:

Воду, сливки и сахар довести до кипения, снять с огня и ввести какао (предварительно просеять). Размешать, ввести шоколад и желатин. Пропустить через сито. Остудить до 50 градусов, добавить ледяную воду.

Достать из морозильной камеры застывший чизкейк, аккуратно вылить на него глазурь. Украсить жареной кокосовой стружкой.

Сквозь неплотно закрытые ставни пробивается лунный луч. Он скользит по потолку, спускается по стене и добирается до кровати, на которой лежит маленький мальчик. Щекочет его по носу, мешает заснуть. Сквозь дрему мальчик слышит вечернее напевное чтение деда «Барух ата адонай, элохейну мелех ха-олам…». Сон не идет, он открывает глаза, подходит к окну, распахивает ставни. Тусклые лучи освещают ночную тьму. Полная, круглая Луна. Такая маленькая, размером всего лишь с подушечку его большого пальца. И такая близкая, что можно достать до нее рукой. Он еще не знает, что пройдет много лет, и он станет одним из тех, кто будет покорять ее. Мой собеседник – ученый, руководитель миссии израильского лунохода Берешит Александр Фридман.

– Александр, вы когда-нибудь мечтали о космосе?

– Нет, никогда. Если бы мне кто-то сказал, что я буду в Израиле запускать спутники, я бы решил, что он сбежал из сумасшедшего дома. Во-первых, какая может быть связь между такой маленькой страной и спутниками? Во-вторых, какая связь между мной спутниками?

– Особенно в 67-м году, когда вы поступали в Ленинградский университет на математический факультет.

– Да. Как раз в это время открыли кафедру прикладной математики. С одной стороны, меня это очень интересовало, потому что я хотел заниматься не теоретической, а прикладной наукой. С другой стороны, нам объяснили, что это финансируется министерством обороны. А наша семья уже к тому времени три года была в отказе. И связь с министерством обороны – это было последнее, что мне нужно. Поэтому я туда не пошел. Но как только мы приехали в Израиль, я узнал, что в Иерусалимском университете открылась кафедра прикладной математики, и я был в первых рядах студентов.

– А почему прошло пятьдесят лет с момента первого полета на Луну и до запуска первого израильского лунохода?

– Космос всегда был прерогативой мировых держав – СССР, США, Китай. Но был луноход Аполлон 13, который запустили американцы, были советские попытки отправить луноход. Это все стоит бешеных денег. А Израиль – маленькая страна. В 1988-м году мы были восьмой страной в мире, которая запустила спутник в космос. А теперь – мы седьмая страна, которая достигла орбиты Луны.

– Это звучит как научная фантастика. Но скажите, есть какой-то практический интерес в освоении Луны? Или только теоретический?

– Есть предположение, что на Луне хранятся гигантские запасы минералов. Есть даже такие теории, согласно которым существуют астероиды, полностью состоящие из алмазов и золота. Представляете, какие это деньги! Кроме того, в последние десять лет разрабатывается концепция использования Луны в качестве перевалочной базы для заселения других планет.

– А это реально?

– Сейчас это очень популярная идея. Даже проводятся тендеры на разработки спутников для перевозки багажа, построения жилых баз на Луне. Это направление очень развивается в последние годы.

– Это просто уму непостижимо. Крошечный Израиль встал в один ряд с Китаем, США, с их возможностями, бюджетами и амбициями! А начиналось все просто как безумный проект.

– Когда я в первый раз услышал об этой идее – запустить луноход – я решил, что кто-то сошел с ума. Это казалось совершенно нереально.

– С другой стороны, если говорить строго, Израиль тут вообще-то не при чем. Это частная компания, которая нашла деньги, собрала штат сотрудников, занималась разработками, расчётами и всем остальным. При чем тут государство Израиль?

– Ну, во-первых, использование частных денег – это было требование, выставленное организаторами конкурса. Во-вторых, государство вложило несколько миллионов на конечном этапе разработок. В-третьих, группа ученых, которая занималась этой работой, это те ребята, которые выросли в Израиле и получили здесь достаточный уровень образования, чтобы суметь осуществить такой проект. Это соответствует технологическому уровню, количеству талантов, которые есть у Израиля. Я думаю, не в каждой стране, даже намного больше, богаче и мощнее, чем Израиль, можно найти такую группу специалистов, которая в состоянии сделать то, что сделали мы. Это маленькая группа, которая при очень скромном бюджете сумела разработать и построить луноход. В этом сила Израиля. У нас очень много талантливых ребят.

– Тогда у меня такой вопрос. Все, кому ни лень, ругают израильскую систему образования. При это израильские школьники запускают спутники, а израильские инженеры разрабатывают луноход. И я не говорю про медицинские технологии, сельскохозяйственные и прочие. Как вы объясняется такой парадокс?

– Мне трудно сказать насчет израильской школьной системы, хотя, как отец, я с ней не раз сталкивался, и у меня возникали вопросы. Я бы, скорее, отнес это не к школьному воспитанию, а к еврейской истории. Евреи всегда выделялись талантами в разных областях. Многолетнее изучение Торы, шлифовка лучших умов и умение выживать в самых сложных условиях – сейчас дает о себе знать. И, кроме того, здесь много возможностей для тех ребят, которые даже не получили специального образования, но обладают способностями и желанием. Не забывайте, что у нас есть армия, причем технологически она оснащена на очень высоком уровне. И многие ребята заканчивают армию с большими знаниями, с умением работать и, самое главное, с умением мыслить нестандартно. Это наша гордость.

– Мы привыкли к тому, что космосом занимаются державы и тратят на это миллиарды государственных денег.

– В этом была вся суть: показать, что частные компании на частные деньги могут конкурировать с огромными мощными государствами. Я был поражен, когда узнал, что руководитель НАСА говорил про нашу компанию, что мы совершили прорыв, достигли успеха мирового уровня, и он гордится, что им посчастливилось сотрудничать с нами. Представляете? Мы все время смотрели на НАСА снизу вверх, мы считали, что это большая удача, что в НАСА согласились с нами работать, а оказалось, все наоборот! Это они гордятся сотрудничеством с нами!

– А не было такого, что НАСА пыталось переманить ваших сотрудников?

– Еще не знаю. То, что нам удалось, – это успех потрясающий. С другой стороны, мы теперь все безработные. Наш проект окончился, компания наша закрывается, и нам всем придется искать новую работу. Но я думаю, мы не останемся без работы. Уже многие компании оборонной промышленности обратились к нашим ребятам с предложениями. Я не удивлюсь, если кому-то сделают предложение из-за границы.

– А вам такие предложения поступали?

– Пока еще нет. Кроме того, в последние два года я не выезжаю из Израиля, потому что тут у меня полно работы. Если обратятся – я рассмотрю это предложение, конечно. Это может быть интересно, хотя я хочу жить и работать в Израиле. А вообще я предпочитаю каждый раз искать новую работу, чем сидеть над одним проектом десять лет.

– Почему, как вы думаете, из более чем тридцати компаний, которые заявили о своем намерении участвовать в конкурсе, до финала, то есть до отправки лунохода, дошли только вы?

– У части компаний были финансовые проблемы, они просто не смогли собрать деньги. Например, наши самые серьезные соперники, индийцы, прекратили работать около года назад, потому что у них просто кончилось финансирование. А государственная индийская программа по запуску лунохода должна была осуществить проект примерно одновременно с нами, но они еще даже не вылетели.

– А почему полет занял два месяца?

– Существует два способа запуска: один из них – это прямой запуск, когда спутник выводится на орбиту Луны. Преимущество в том, что это очень быстро, а недостаток в том, что нужна очень мощная ракета, а это, обычно, ракеты большие и очень дорогие. Мы этого себе позволить не могли. А второй недостаток в том, что если запуск произведен не очень точно, то мы просто прозеваем Луну и улетим к черту на кулички, у нам практически нет возможности контролировать траекторию полета. Мы пошли по второму пути: мы крутимся вокруг Земли, каждый раз удаляясь все дальше и дальше, достигая апогея, пока мы, наконец, выходим на орбиту Луны. А там очень важно попасть на уровень Луны, рассчитать полет так, чтобы не пропустить ее. Это довольно сложный процесс. Это, конечно, занимает намного больше времени, и спутнику, который должен сам корректировать свою орбиту, требуется намного больше топлива. С другой стороны, это дает возможность контролировать процесс и исправлять ошибки. Потому один ошибочный маневр можно откорректировать, а если таких неудачных маневров несколько, то пиши пропало. Кроме того, очень немаловажный момент – такой более длительный способ полета на Луну позволяет использовать менее мощную ракету. В нашем случае мы просто использовали чужую ракету.

– То есть вы тремписты?

– Да, мы тремписты. Была запущена ракета со спутником связи, а мы просто к ней прицепились. Это сэкономило нам кучу денег. Потому что только стоимость запуска доходит до 60—70 миллионов долларов, почти две трети нашего бюджета.

– Вы – человек религиозный. Как вера в Бога сочетается со служением науке?

– Я думаю, что в этом нет никакого противоречия. Я ХАБАДник, и Любавический ребе всегда говорил, что мы должны пользоваться последними достижениями науки. Допустим, когда мы приехали в Израиль в начале 70-х годов, мы смотрели в прямом эфире из Америки речь раби. Это был, насколько я помню, первый прямой репортаж. Тогда это казалось фантастикой. Кроме того, в хасидизме присутствует мысль, что природа – это чрезвычайно сложное божественное создание. Поэтому изучать ее – это пытаться понять божественный замысел.

– Для вас Тора – это достоверный источник знаний?

– Конечно. Я верю в то, что написано в Торе. Допустим, я не верю в теорию эволюции.

– Как такое возможно?

– Очень просто. Это атеистическая теория. Я могу объяснить, почему я не верю в нее. Я – математик. И я знаю, что было проведены серьезные математические расчёты с целью выяснить, какова вероятность того, что две неживые молекулы случайно создадут что-то живое? Вероятность этого стремится к нулю. Но люди, которые верят в теорию эволюции, не делают расчеты. Они верят в то, что кажется им логичным.

– А какова вероятность существования Бога?

– С математической точки зрения такая же. Но мы верим. Вот давайте посмотрим на самую простую вещь: существование еврейского народа. Шанс на сохранение еврейского народа на протяжении нескольких тысяч лет рассеяния был ничтожный. Но если это не божественное провидение – то, что же это? Это невероятный случай, ведь из всех древних народов никто практически не сохранился.

– Армяне только.

– У армян была своя территория, их не изгоняли. Евреи сохранились в изгнании. Вы знаете, в университете я любил читать Ленина. Я обнаружил в библиотеке Ленинградского университета книги, которые как-то были упущены цензорами, и их забыли отредактировать. И в том числе там были необработанные статьи Ленина. И вот Ленин утверждал, что евреи – это не народ. У них нет общей территории, общего языка, общих интересов.

– Но их объединяло Слово.

– Да. Их объединяли священные книги и молитвы. И вера в Бога. Да и сама история государства Израиль состоит из сплошных чудес.

– А как вам кажется, эти чудеса до сих пор происходят?

– Я думаю, что да. Я думаю, что наш проект – это настоящее чудо.

– Когда вы говорите о том, что не верите в эволюцию, вы имеет в виду, что не верите в то, что человек произошел от обезьяны?

– Нет, не верю. Человек – это венец творения, это чрезвычайно сложный организм. До сих пор медицина не изучила его полностью. И это произошло случайно? И это случайные мутации генов? Нет, я в это не верю. С чисто математической точки зрения вероятность этого совершенно ничтожна. Но многим людям проще так думать.

– Вы считаете, что Бог создал Вселенную?

– Да.

– Но вы ведь понимаете, что там, наверху, ничего нет.

– Что значит ничего нет?

– Там черный космос.

– Там весь мир.

– А в Торе упоминаются другие планеты?

– Конечно. Бог создал звезды и планеты.

– Вот в теорию эволюции вы не верите. А в существование инопланетян верите?

– В Торе написано, что разумная жизнь существует только на Земле. Бог создал животных и людей на Земле.

– Вы – ученый, который пытается понять устройство мира, и это процесс бесконечный. Изучение Торы – тоже очень сложное занятие, потому что, вскрывая один пласт, натыкаешься на другой, еще более глубокий. Что для вас сложнее?

– К сожалению, Тора мне дается сложнее. Потому что я не получил настоящего талмудического образования. Я очень жалею, что у меня не было периода изучения Торы, что я не был тем самым «бездельником», который с утра до ночи сидит в ешиве. В Торе, как вы правильно заметили, существует безграничная глубина. И вместе с тем, очень много знаний, которые относятся к светским наукам: математика, психология, философия. Английского языка нет, это правда.

– А с точки зрения ученого то, что написано в священных книгах, имеет научное обоснование?

– Вот пожалуйста, простой пример. Я как-то очень увлекся учением Рамбама. Он поставил перед собой цель вкратце объяснить, что написано в Торе. И, читая эти четырнадцать томов, я наткнулся на одну очень интересную вещь. Он рассказывает, как в Торе описывается изучение астрономии. Одним из основных элементов является Луна. Все параметры ее движения, взаимодействие с другими планетами – все это было описано. И он дает математическую форму расчета движения Луны по отношению к Земле. Эта формула дает возможность правильно рассчитать расстояние от Земли до Луны в любое время. Это очень сложные расчеты, особенно учитывая, что они были проведены восемьсот пятьдесят лет назад.

– И вы использовали эти расчеты в подготовке миссии?

– Нет, мы использовали сложные компьютерные модели. Эта формула приблизительная, она не абсолютно точная. Но я хочу на этом примере объяснить, что в Торе есть масса базовых объяснений устройства Вселенной, до которых мы сейчас доходим с помощью наших высоких технологий.

– Это звучит просто поразительно.

– Да. Мы тоже были шокированы.

– Вы знаете, у меня создается впечатление, особенно это всегда заметно перед выборами, что Израиль – страна крайне нетерпимая к инакомыслию и вообще к любой форме «инаковости».

– Это еще пророк Моисей жаловался. Он говорил, что евреи – народ нетерпимый. И потом вся история еврейского народа только это подтверждает. Мне это очень мешает. Эта война между евреями – это страшная вещь. Но когда происходят действительно страшные вещи – тогда люди вдруг преображаются. Это происходит мгновенно, и это всегда поразительно.

– Вас задевают разговоры про «пейсатых бездельников»?

– Очень задевают. Потому что люди, которые говорят об этом, совершенно ничего не смыслят ни в религии, ни в религиозном образе жизни. Это все равно, что люди без медицинского образования будут лечить больных. Они ведь не знают, как это делать. То же самое и здесь. Люди, которые совершенно не знакомы с Торой, которые ни разу в жизни не прочитали ни одной молитвы, не открыли ни одной книги, рассуждают о религии. Это просто популистский подход, и есть определенные группы, которые пользуются разжиганием этой ненависти для того, чтобы извлекать собственную выгоду. Взять хотя бы «Закон о призыве». До того, как начался этот концерт, было очевидно, что происходит сдвиг в сознании религиозных людей. Многие религиозные ребята пошли в армию, в университеты. А когда разразилась война, это вызывало реакцию отторжения. Я считаю, что нужно всегда быть вместе и уважать друг друга. Прислушиваться друг к другу. Хасидский мудрец говорил: «Мы не должны уподобляться нашим врагам. Немного света прогоняет темноту». И я придерживаюсь этого пути.

– Но ваша история нетипичная. Вы родились в семье ХАБАДников, еще в Советском Союзе.

– Да. Это очень редкий случай. В те времена в Ленинграде было около четырехсот тысяч евреев. Из них максимум сто-двести были религиозными.

– Потому что боялись.

– Боялись.

– И ваш отец даже отсидел семь лет в тюрьме.

– Да. Как всякого порядочного человека, его посадили в тюрьму. ХАБАД в то время была красная тряпка для советских властей. Их преследовали, потому что они были опасны. Причем опасность была в том, что они не только молились сами по себе, но и привлекали других. А этого советская власть допустить не могла. И тогда был проведен показательный процесс над ХАБАДниками, их обвинили в незаконном сборе денег для вывоза евреев в Израиль. Это было отчасти правдой. Потому что после войны, когда пленным полякам разрешили вернуться в Польшу, многие евреи уезжали вместе с ними по поддельным документам. После этого процесса отца лишили всех боевых наград и орденов и посадили в тюрьму.

– И впервые вы увидели своего отца, когда вам было шесть с половиной.

– Да. Мне было несколько месяцев, когда его посадили. Все эти годы мы жили на окраине Москвы у дедушки с бабушкой, в маленьком двухкомнатном доме. Мы жили все в одной комнате. А когда папа вернулся из тюрьмы, мы с мамой переехали к нему в Ленинград. И только в 70-м году, благодаря «самолетному делу», мы сумели выехать в Израиль.

– И после этого у вас случилась романтическая история.

– Романтическая! Ну, можно сказать и так. Потому что во второй комнате маленького домика дедушки и бабушки жил мой дядя с семьей. И у него была дочка, моя двоюродная сестра. Мы все детство провели вместе. Но продолжали дружить, каждый год, летом, встречались на даче. Тогда, конечно, я не мог себе представить, что она станет моей женой. Но в Израиле мы снова встретились. И, пока я служил в армии, решили пожениться.

– И у вас семеро детей.

– Да.

– И двадцать один внук.

– Все-то вы знаете!

– Это достижение покруче, чем запустить луноход!

– Это все жена.

– Чья идея была положить ТАНАХ в луноход?

– Наша общая.

– А что вы хотели этим сказать?

– Это символическое послание будущим покорителям Луны. Там ведь не только ТАНАХ, там еще и исторические документы, фотографии, детские рисунки.

– Вы думаете, мы застанем то время, когда будут продавать турпоездки на Луну?

– Их уже продают. Они очень дорогие, но уже существуют. А вообще, учитывая бурное развитие этой области, я думаю, что вполне реально, что через двадцать-тридцать лет на Луне будут колонии, и туда будут отправлять туристов. Это неизбежно. Потому что любопытство не имеет границ, и оно движет человечество вперед.

11 апреля первый израильский луноход потерпел крушение при посадке на Луну. Дерзкой, амбициозной и великой мечте не суждено было сбыться. Где-то в глубине лунного кратера покоится символ человеческого мужества, интеллекта и веры – и имя ему Берешит. Начало.

Как и в случае с Моше Ариэлем, я не стала угощать Александра своим десертом. Но вы просто обязаны попробовать мое классическое печенье макарон.

Для печенья:

– миндальная мука 125 гр.

– сахарная пудра 125 гр.

– соль 3 гр.

– белки 160 гр. +42 гр.

– вода 112 мл.

– сахар 450 гр.

– краситель 1—2 капли

Способ приготовления:

Сварить сироп из воды и сахара.

Взбить одну часть белков (160 гр.) с солью. Продолжая взбивать белки, аккуратно влить сироп тонкой струйкой. Получаем итальянский меренг. От этой массы снова отмеряем 160 граммов.

Другую часть белков (42 гр.) смешать с миндальной мукой и сахарной пудрой. Добавить краситель и перемешать.

Смешать две массы с помощью лопатки. Тесто должно получиться блестящим и тягучим.

Отсадить с помощью кондитерского мешка на специальный антипригарный противень. Оставить на 30 минут.

Разогреть духовку до 140 градусов. Запекать 10 минут на режиме конвекции (обдув). Затем снизить температуру и запекать еще 15 минут при обычном режиме.

Для начинки:

– сливки 100 мл.

– белый шоколад 200 гр.

– сливочное масло 10 гр.

– краситель 1—2 капли

Способ приготовления:

Довести до кипения сливки, добавить шоколад и снять с огня. Когда шоколад начнет топиться, добавить масло и краситель и разбить блендером. Отправить в холодильник до застывания. Когда половинки макарон остынут, собрать их и начинить ганашем из белого шоколада.

Чтобы задать себе непростые вопросы. Чтобы увидеть скрытые смыслы. Чтобы задуматься о доброте и злобе, о правде и лжи, о добродетели и грехе, о рабстве и свободе, том, где проходит граница между желаниями и пороками. Для этого нужно искусство: чтобы в нашей жизни, где для сложных размышлений никогда не хватает времени, остановиться, почувствовать и попытаться понять. Об этом мы говорим с главным режиссером театра «Гешер» Евгением Арье.

– Евгений, это правда, что ваше знакомство с театром произошло в пионерском лагере?

– Нет, увлечение театром у меня произошло намного раньше, а в пионерском лагере я играл зайчика в постановке по мотивом русской народной сказки «Зайкина избушка». Лет в двенадцать я уже знал точно, что хочу стать режиссером. Я даже не помню, почему. Я хорошо помню, как смотрел по телевизору интервью с очень известным в ту пору режиссером, который обмолвился о том, что «режиссеру хорошо бы знать иностранные языки». И я как ненормальный начал учить английский язык. И в том же пионерском лагере, когда все спали, я читал книжку по-английски, потом выписывал туда непонятные слова, и вот так готовился к тому, чтобы стать режиссером. А потом я увидел спектакль Товстоногова «Мещане», и это произвело на меня совершенно убийственное впечатление. Я тогда решил, что стану режиссером и буду учиться этой профессии у Товстоногова.

– Но первое образование у вас было психологическое.

– Да, потому что после школы я, естественно, пошел поступать в театральный институт, и меня даже на второй тур не пропустили. Сказали, что молодой. Тогда мне было все равно, куда поступать. И я пошел на психологический факультет, который только в том году открылся. Много лет психология, как наука, была в Советском Союзе запрещена. С этим тоже связана смешная история. В свое время было такое направление в психологии, которое называлось ужасно, по нынешним временам, – педология. И эти педологи проводили тесты на детях и случайно среди них оказался сын Жданова. Конечно, разразился скандал, и эту несчастную педологию закрыли, а заодно с ней и все психологию, к чертовой матери. И мне страшно повезло, потому что, когда факультет психологии был снова открыт, лучшие специалисты, которые много лет не могли работать, были приглашены туда преподавать. Ой, я совершенно забываю, что интервью даю… Как будто мы с вами просто пьем чай с тортом.

– Ваше психологическое образование вам помогает в работе?

– Мне страшно повезло. У нас был очень маленький факультет, а профессора были просто уникальными. У нас была жутко демократичная обстановка, и эта атмосфера привлекала потрясающе талантливых людей, как, например, философ Мамардашвили. Тогда его выгнали из Тбилиси, а на наш факультет взяли. И мы общались на равных со всемирно известным философом. А, возвращаясь к вашему вопросу, то психологическое образование очень помогло мне в том смысле, что мой кругозор расширился. А так как нас окружали не только лучшие преподаватели, но и прекрасные ребята, то и уровень общения был очень высоким.

– А вот по поводу демократии в театре. Она вообще возможна?

– В театре не может быть демократии. У нас чуть-чуть перебор с демократией. Я могу наорать на человека, а через час уже забыть об этом.

– А он-то помнит.

– Он, может быть, и помнит, но я уже не помню. В принципе, работать с человеком, которого ты не любишь, очень трудно. Мне приходилось это делать, и это было очень плохо. Человека нужно любить, к нему нужно относиться с теплом. Потому что это процесс ужасно интимный, люди чувствуют все. Они должны чувствовать любовь. А если ее нет, то приходится заставлять работать, а это всегда плохо.

– Но это здесь, где у вас собственная труппа, вы можете себе позволить выбирать. А если вы приезжаете в Москву или в Нью-Йорк, и вам нужно работать с теми, кого уже отобрали на ту или иную роль?

– У меня очень редко возникают такие ситуации. Чаще всего у меня завязываются хорошие отношения с актерами.

– Скажите, а как вы решились на это безумие: приехать в чужую страну, с чужой культурой, с чужим языком и построить театр буквально с нуля? Причем не просто эмигрантский театр, а настоящий, репертуарный театр?

– Вы знаете, это произошло не просто так. Мы с женой решили уехать еще в 80-м году, но получили отказ. Вообще я считаю, что десять лет моей жизни, наиболее продуктивных лет, были украдены. А к концу восьмидесятых ситуация изменилась, и мы снова решили уезжать. Я помню, как мы ехали на машине по улице Горького, которая теперь Тверская. И жена вдруг говорит: «Неужели мы до конца жизни будем жить в этом темном городе…» И почему-то эта фраза стала решающей.

– Уезжая из страны, вы были готовы отказаться от профессии?

– Да я уже от нее, по сути, отказался. Потому что, получив отказ, я перестал работать, зарабатывал случайными подработками. Я понимал, что в драматическом театре у меня шансов нет, поэтому был готов работать шофером или грузчиком. Но жизнь повернулась по-другому. Это все набор каких-то случайных, на первый взгляд, событий, который привел к тому, что я не только вернулся в профессию, но и создал новый театр.

– Как это случилось?

– Это началось еще в Москве. Однажды друзья пригласили поучаствовать в организации вечера имени Михоэлса. И я очень увлекся этой идеей, полгода занимался только этим. Просмотрел все материалы, изучил все, что было доступно. И просто окунулся в эту еврейскую среду.

– А до этого еврейская тема вас интересовала?

– Нет, совсем нет. Папа был коммунистом, в синагогу мы ходили только раз в году, чтобы купить мацу. Я что-то слышал, конечно, но никаких сантиментов не было. Но, начиная с этого вечера, посвященного Михоэлсу, я вдруг обнаружил, какой еврейский народ талантливый. Я вдруг открыл для себя целый мир, которого раньше не знал. Кроме того, делая этот вечер, я познакомился с людьми, которые были намного больше, чем я, вовлечены в тему еврейской эмиграции, да и вообще еврейской жизни. И они меня познакомили с Анатолием Щаранским, у которого была идея создать маленький русский театр в Израиле. Я сразу же согласился, но поставил условие: «Я не буду делать самодеятельный театр. Это будет настоящий театр европейского уровня». Я провел в Израиле неделю, мы обсуждали концепцию будущего театра, а потом все заглохло на много месяцев. А мы-то собирались ехать в Америку, и, в принципе, уже туда уехали. Но потом все-таки нашлись небольшие деньги, сорок тысяч долларов, я вернулся в Израиль, чтобы начать работать. И первый же спектакль, который мы репетировали чуть ли не в подвале, прогремел, и мы поехали с ним на гастроли в Нью-Йорк. Нам повезло, мы возникли из ниоткуда и сразу же заявили о себе как самостоятельный, зрелый театр. Мы стали глотком свежего воздуха в этом пыльном театральном мире.

– Кстати, вы часто употребляете слово «пыльный». Оно имеет для вас какое-то особенное значение?

– Это вообще очень важное слово. Потому что в театре все очень быстро меняется. Сегодня спектакли, которые считались замечательными тридцать лет назад, невозможно смотреть. Более того, я и на свои спектакли, сделанные десять-пятнадцать лет назад, смотреть не могу.

– То есть для вас важно «не запылиться».

– Это важно, конечно. Но, с другой стороны, это все равно, что идти по минному полю. Потому что зрители тоже меняются, и появляются новые жанры. Театру приходится конкурировать с кино, с сериалами, с мюзиклами, и это сложный поиск нового языка. Сегодня даже ощущение правды изменилось. С другой стороны, сейчас правит постмодернизм во всех сферах искусства. Это то, что я ненавижу, это абсолютный тупик. Я считаю, что постмодернизм привел искусство в страшный кризис, из которого оно сейчас еле-еле начинается выходить. В Израиле, к сожалению, ситуация еще хуже. Здесь театр вынужден заниматься своим выживанием. Критерии выделения государственных дотаций абсолютно нелепые. Считается, что деньги нужно распределять в зависимости от количества спектаклей в год. И получается, что вместо того, чтобы мотивировать возникновение маленьких театров, которые будут двигать искусство вперед, вести дискуссию между разными театральными концепциями, большие театры превращаются в фабрики по штампованию спектаклей.

– Но в последние годы появилось достаточно большое количество маленьких экспериментальных театров, очень интересных, которые пытаются найти новые пути, придумать новые подходы.

– Это называется «фринч». И это очень хорошо. Плохо только то, что подавляющее большинство этих театров – это художественная самодеятельность. Что само по себе не плохо, но это не искусство.

– Но, возможно, из этой самодеятельности вырастут большие артисты.

– Так бывает очень редко. Хотя талантливых молодых людей много. Но нет нормальной школы, которая бы готовила режиссеров. Я когда-то преподавал в Тель-Авивском университете, но бросил это. Потому что это устроено не так, как должно быть.

– Но при этом израильское кино сегодня выглядит очень прилично.

– А знаете почему? По очень простой причине: они стали деньги получать. В Израиле отсутствует концепция. Никто не понимает, что делать с искусством, как его развивать, куда двигаться. Всегда есть прекрасное объяснение, почему не надо тратить деньги на искусство: мы же воюем! И это полное непонимание того, что нужно вкладывать деньги не столько в искусство, сколько в воспитание нового поколения. У нас нет традиций, и, что самое страшное, мы не хотим учиться, догонять. Вот что страшно. Я как-то предложил сделать настоящий праздник, расставить сцены, привозить разные театры, пригласить критиков, устроить хеппенинг для всей семьи. Вот, как это делают в Европе, в Амстердаме, например. Все сказали: гениально!

– И что?

– Ничего. Так это и осталось на словах.

– Вы рисуете такую мрачную картину.

– А я вообще мрачный человек. Хотя внешне все выглядит неплохо. Люди ходят в театры, залы забиты. Но цена билета доходит до сорока шекелей. Сорок шекелей! Вы представляете, что это такое? Это не цена за билет, это ерунда какая-то. Это значит, что театр должен бороться за выживание. Мы получаем субсидий меньше всех остальных театров. И год от года ситуация становится только сложнее.

– Но бродвейские шоу – ведь они смогли превратиться в прибыльный бизнес.

– Это совсем другая ситуация! Там только бизнес, ни о каком искусстве речь не идет. И это стоит огромных денег, просто чудовищных денег. Этим занимаются продюсеры, которые вкладывают деньги, находят материал, собирает труппу. Плюс, не забывайте, что там мощнейшие профсоюзы, которые диктуют свои условия по найму сотрудников.

– И как же тогда они выходят на такие огромные прибыли?

– Объясняю. На премьеру приглашается критик. И вот то, что напишет критик в «Нью-Йорк Таймс» будет решающим. Он может разнести постановку в клочья, и тогда прощай твоя карьера и твои денежки. А может похвалить, и тогда можно расслабиться и до конца жизни пить текилу на вилле.

– Тогда надо договариваться с критиками.

– А там придумана хитрая система: ротация критиков. Никто не знает, кто и куда пойдет.

– Значит, надо со всеми договариваться.

– Увы, это невозможно. Таким образом складывается мафия, там сидят и заправляют крутые профессионалы-ремесленники. Очень редко серьезный режиссер может пробиться на Бродвей.

– Давайте оставим эту печальную тему и поговорим непосредственно о творчестве. Ведь вы за тридцать лет поставили более сорока спектаклей. И очень разных спектаклей. Это и русская классика, и древнегреческие трагедии, и современная сатира. Вы используете абсолютно разноплановые сюжеты. Как вы их выбираете?

– Это ужасно тяжелый процесс. Мы делаем пять-шесть спектаклей в год и выбираем то, что нам интересно и то, что, нам кажется, может заинтересовать зрителей. И мы очень часто ошибаемся. Для нас с самого начала было важно создать театр, который будет говорить о чем-то существенном, о чем-то важном. Конечно, у нас были и удачи, и неудачи. Это очень непростой путь. Сегодня театры идут по пути супермаркета, они стараются угодить всем: у нас все есть, ты только приди! А для нас очень важно не становиться супермаркетом, мне бы хотелось, чтобы театр оставался искусством, простите за пафос. У театра есть только одно преимущество перед всеми остальными: он происходит здесь и сейчас, в твоем присутствии и с твоим участием. Если этот момент исчезает, у театра нет никаких оснований для существования. В кино всегда лучше декорации, спецэффекты, визуальный ряд. А в театре есть жизнь.

– Вы – человек очень востребованный. Вы преподаете в Нью-Йорке, ставите спектакли и даже оперы в Москве, ваше имя бежит далеко впереди вас.

– И?

– Ну у вас-то все хорошо.

– Так как у меня есть американское гражданство, я, конечно, должен сказать, что у меня все хорошо. Но это не так. Конечно, приятно, когда меня зовут другие театры. И если бы это происходило тридцать лет назад, и я бы хотел строить карьеру, то это было бы очень драйвово и интересно. Но сегодня уже другая жизнь. Это приятно, но не более. Это проект. Но это не моя жизнь.

– Но вы не считаете, что таким образом замыкаете круг? Вам десять лет не давали работать, вы вынуждены были уехать, а теперь возвращаетесь в качестве приглашенной звезды. Вы не чувствуете гордости?

– Нет.

– Почему?

– Я не знаю. Я думаю: «Где вы были тридцать лет назад? Я был не худшим режиссером, а может, и лучшим. Где вы были тогда?» А сейчас… Время ушло. Драйв ушел. Я изменился.

– А от чего вы испытываете чувство глубокого удовлетворения?

– Вот я на травке лежу, смотрю, как на небе облачко плывет, и испытываю в течение нескольких минут глубокое удовлетворение. Если я прихожу не репетицию, и какая-то сцена, которую хрен знает, как сделать, вдруг получается, я испытываю огромное удовлетворение. Или, когда я встречаюсь со своим сыном и вижу, что он честнее меня, умнее меня, зарабатывает в два раза больше меня, – я испытываю удовлетворение.

– А от премий, почетных званий, орденов вы испытываете удовлетворение?

– Минутное. Даже меньше, в течение тридцати секунд. Вот у меня «Золотая маска» запихнута куда-то наверх.

– А зачем вы ее туда запихнули?

– Не знаю. Это связано с характером, конечно. В этом есть что-то неправильное. Ведь меня в детстве никогда не хвалили. А когда я решил поступать в театральный вуз, то для моего папы это был удар. И до двадцати семи лет мои родители помогали мне деньгами, и были страшно несчастливы от этого. И мой пессимизм, я думаю, с этим связан. Я очень сомневающийся человек, это мешает в профессии. Режиссер должен быть нахальным и уверенным. А я склонен к анализу, даже к самоанализу. Это нехорошее качество. Я очень боюсь момента, когда я буду смешно выглядеть со стороны. Ведь ты сам не ощущаешь, что становишься смешон и некомпетентен. Я этого смертельно боюсь.

– Вы перфекционист.

– Да. И это тоже сильно мешает в жизни. Мою жену, например, дико раздражает, когда я мою посуду.

– А зачем вы моете посуду?

– А я люблю! Я страшно люблю мыть посуду. Но когда я ее мою, то это занимает кучу времени, потому что я намыливаю каждую тарелку, потом долго смываю воду, потом протираю. Когда моешь посуду – ты же свободен. Это момент счастья, когда можешь думать, о чем угодно!

– А чего вы еще не сделали в своей жизни?

– Я очень мало книжек прочитал. В основном я читал художественную литературу. А сейчас я все больше склоняюсь к философской, исторической литературе. Вот недавно прочитал книгу Юваля Ноаха Харари и был поражен. Оказывается, я так мало знаю! Вместе с тем, понимаю, что мне не так много отведено.

– А вы себя на пенсии представляете?

– Да. Это как эмиграция, это всегда очень страшно. Мне иногда ужасно надоедает театр. Театр – это ядовитое искусство, потому что, попадая туда, выбраться уже невозможно. Но в нем есть отвратительные черты. Я устал от театра. Понимаете, мы в течение многих лет крутимся вокруг одних и тех же проблем, это становится невыносимо. Если бы это был плохой театр, я бы смирился. Но театр-то хороший, а проблемы нерешаемы. И много лет, тридцать лет я жил с ощущением «Да, черт с ним! Будем заниматься своим делом». Если раньше я чувствовал ответственность перед людьми, которые пошли за мной, то сейчас я спокоен за них. Они взрослые, самостоятельные люди, которые во мне больше не нуждаются. У меня силы кончились. Все.

– А дом для вас где?

– Нету.

– Совсем?

– Более всего я себя чувствую дома в Израиле, хотя моя семья живет в Нью-Йорке. У меня был дом в центре Москвы. В тот момент, когда ты уезжаешь, ощущение дома теряется. Когда я бываю в Москве, я испытываю очень странное чувство. С одной стороны, город стал шикарным. С другой, я думаю: «какое же счастье, что мы отсюда уехали!».

Хотя беседа с Евгением Арье получилась у нас достаточно минорной, я попыталась подсластить ее маковым тортом с желе из черной смородины.

Для бисквита:

– 4 яйца

– 200 гр. сахара

– 180 гр. муки с разрыхлителем

– 100 гр. сливочного масла

– 2 гр. соли

– 100 гр. мака

– 100 мл. воды

Способ приготовления:

Разделить сахар на две части. Одну часть взбить с маслом до получения белой массы. Другую часть смешать с маком, залить водой и поварить на маленьком огне в течение 10 минут.

Вбить по одному яйца в масляную смесь. Добавить мак и перемешать.

Муку смешать с солью, просеять и аккуратно добавить к смеси. Тщательно перемешать.

Перелить тесто в смазанную маслом форму, отправить в духовку на 35—40 минут.

Для сливочного крема:

– 150 мл. сливок

– 30 гр. сахарной пудры

– 30 гр. ванильного пудинга

Способ приготовления:

Взбить сливки, постепенно добавляя пудру и пудинг.

Для желе:

– 100 гр. черной смородины

– 15 гр. желатина

– 100 гр. сахара

– 50 гр. сливок

Способ приготовления:

Черную смородину перетереть с сахаром до получения пюре. Добавить сливки, довести до кипения. Охладить, добавить желатин, предварительно залитый водой, и перемешать.

Способ формирования торта

Охлажденный бисквит смазать сливочным кремом (при желании, можно разрезать на две части и смазать каждую часть по отдельности). Поставить в форму и отправить в холодильник до застывания.

Когда бисквит остынет, аккуратно вылить сверху желе, не вынимая из формы. Отправить в холодильник.

Вынуть готовый торт из формы, обсыпать бока маком. Сверху украсить ягодами.

Моего сегодняшнего собеседника смело можно назвать «последним из могикан». Он – продолжатель традиции блестящей русской литературы в эмиграции, расцвет которой пришелся на семидесятые-восьмидесятые годы прошлого века. С писателем, публицистом, эстетом и просто культурным человеком Александром Генисом мы поговорили о том, почему писатель всегда находится на обочине, кто такие современные космополиты и за что американцы ненавидят Трампа.

– Александр, вы в некоторой степени уникальный человек, потому что, уехав много лет назад из русскоязычной среды, вам удалось стать русским писателем. Как вы это объясняете?

– В этом нет никакой хитрости, потому что единственная цель, ради которой я покинул СССР, заключалась в том, чтобы быть русским писателем. Вся моя жизнь посвящена только одной цели: заниматься русской литературой. Как выяснилось, это проще было сделать в Америке, чем в России.

– Вы не находите в этом противоречие?

– Нахожу. Но вся жизнь – это противоречие. Особенно у писателя. Ведь писатель всегда живет на обочине, это же ненормальная профессия. Кроме всего прочего, я много лет живу в Америке, и я знаю очень много русских писателей, которые сумели остаться русскими писателями, и очень мало тех, кто стал американским писателем.

– А у вас не было амбиций стать американским писателем?

– Я никогда не ставил перед собой такой цели. Писать на другом языке – это мужественный поступок, потому что меняется личность, и только единицам это удавалось, таким как Бродский. Набокова я нарочно не называю, потому что он знал английский с детства и был, в сущности, билингвой. Мне кажется, что эмигрантская литература для американцев связана с некоторыми ограничениями. Это всегда примерно одна и та же история: приехал в Америку, мама плачет, любви нет, денег нет, все плохо. И постепенно все устраивается и становится хорошо. Мне это не интересно.

– Вот вы сказали, что профессия писателя – несколько на обочине. А профессия писателя, который живет в Нью-Йорке уже более сорока лет и пишет на русском языке для читателя, условно, из города Омска, – не находится ли она на еще большей обочине?

– Ты находишься один на один с письменным столом, твое дело сочинить, а что происходит дальше с книгой – это тебя уже не совсем касается. Это касается издателей, читателей и так далее. В иноязычном окружении ты гораздо острее чувствуешь уникальность своего языка. Мне кажется, что русский язык в окружении английского языка становится более ценным. И не случайно, наверное, самые талантливый и интересный язык был в поэзии у Бродского и в прозе у Довлатова, которые жили в Нью-Йорке.

– Тем не менее, они уже состоялись, как писатели, когда приехали в Нью-Йорк.

– Это не совсем так. Бродский – да. А Довлатов только приехав в Америку стал знаменитым писателем. Он состоялся как автор в иноязычном окружении.

– Но вам не кажется, что люди, которые пишут на русском языке за границей, живут в культурном и социальном гетто?

– Я вас уверяю, что это не так, нас по вечерам из гетто выпускают. Я живу в Нью-Йорке. Этот город – культурная сверхдержава, которой я активно пользуюсь. Каждый час, каждый день я решаю, кем и где я буду. Я обедаю в японском ресторане, затем иду в Австрийский музей, потом наслаждаюсь русским языком в разговоре с коллегой Парамоновым и заканчиваю день просмотром фильма Вуди Аллена. Нью-йоркец – это отдельная национальность, особое состояние души. Когда меня спрашивают, стал ли я американцем, я отвечаю: категорически нет! Когда меня спрашивают, остался ли я русским, я отвечаю: категорически нет! Потому что я нью-йоркец.

– Вы зарабатываете деньги на японский ресторан русским языком. Но язык – вещь живая, она все время меняется. Вы поспеваете за этими изменениями?

– Я никуда не тороплюсь, и мне помогает английский. Современный русский язык – англизированный язык. Вот я приезжаю в Россию и вижу мальчика-продавца, у которого на бейджике написано: «Манагер».

– Мэнеджер.

– Вы сразу догадались, а я вот не сразу.

– Вот, например, для меня загадка, что означает слово «жесть». Я его не понимаю. Это вообще приличное слово?

– Насколько я понимаю, это приличное слово, но плохое. А вообще, конечно, есть много современных слов, которые я не знаю. Я вот помню, мы как-то собрались на день рождения Бродского. Там были молодые ребята, поколение наших детей. И Бродский их попросил сказать что-нибудь на их языке. Они сказали: «шнурки в стакане».

– Что это такое?

– Это значит: родители дома, вечеринки не будет.

– Блестяще!

– Да, Бродскому тоже понравилось.

– А свою аудиторию вы чувствуете?

– Я никогда не пишу для аудитории. Я пишу для себя. Обычно желание написать для аудитории заканчивается плохо. Если писать как хочешь не получается, то нужно хотя бы писать, как можешь.

– Тогда у меня такой вопрос. Как правило, существует две реакции на эмиграцию: полное неприятие всего, что было «до» и попытка погрузиться в новую среду, или полное неприятие всего, что стало «после». Вы выбрали третий путь, вы как бы зависли над пропастью.

– Я не делю людей ни на какие части. В Нью-Йорке вообще миллион культур, и каждый сам для себя решает, к какой культуре он принадлежит. Меня вполне удовлетворяет мое положение. Как и все писатели, я нахожусь на обочине. Потому что с обочины больше видно.

– И что вам видно?

– То, что я написал в своих книгах, а их более двух десятков. И во всех книгах я пытаюсь поделиться радостью, которую испытал в жизни. Я рассказываю о том, что я люблю.

– Путешествия, еда, литература.

– Да, моя жизнь, друзья, все, что я испытал и видел. Это все входит в мои книжки, которые становятся с каждым годом все более и более автобиографичными.

– Кстати, об автобиографиях. Вы их написали, если я не ошибаюсь, уже пять штук?

– Трудно сказать. Это, скорее, одна автобиографическая эпопея в пяти томах.

– У вас была настолько насыщенная жизнь, что ее хватило на пять автобиографий?

– Там гораздо больше людей, чем событий. Одна книга – «Обратный адрес» – посвящена людям, с которыми я общался. Другая – «Камасутра книжника» – книгам, которые прочел. Третья – «Гость» – местам, где я побывал. Четвертая – «Княгиня Гришка» – еде, которую я попробовал. И так далее. Мне повезло, я застал золотой век русской эмиграции, конец 70-х – 80-е годы. Это было время, когда лучшие русские писатели создавали и издавали книги, которые стали гордостью русской литературы сегодня. Аксенов, Бродский, Довлатов, Войнович, Синявский – можно продолжать еще долго. Эмиграция во многом способствовала расцвету этих писателей, потому что в России в то время был застой. А в Америке царила атмосфера творчества и свободы.

– Но многие из них вернулись: Солженицын, Войнович, Аксенов.

– Да, но многие и не вернулись: Довлатов, Бродский. А сегодня уж и говорить не о чем, учитывая, что путинский режим закручивает гайки и сжимает горло свободе слова. И сегодня эмиграция опять становится местом сохранения русской культуры. Сейчас вообще появилось очень необычное явление – второе поколение русской литературы в эмиграции. Это люди, которые приехали в Америку детьми, получили американское образование и, тем не менее, не мыслят себе вне русской литературы.

– А в современном мире, где люди перемещаются без конца, понятие эмиграции по-прежнему актуально?

– Это зависит исключительно от Путина. Эмиграция – это вопрос политический.

– А чем уж Путин так мешает писателям? Вот посмотрите, современные российские писатели: Улицкая, Быков, Шендерович, Пелевин, Акунин – они все состоялись во время президентства Путина. Никого не посадили, никому не заткнули рот. Все сыты, здоровы и неплохо зарабатывают.

– Вы никогда не сидели в тюрьме?

– Нет, увы. Мне пока не пришлось.

– А вот когда посидите, тогда поймете. Когда писателям угрожают физической расправой – это не очень приятное ощущение. Чем Путин мешает «Новой газете», не знаете?

– Не знаю.

– Из-за режима Путина было убито четверо ее сотрудников.

– По его приказу?

– Да, по приказу.

– Вот вы написали книгу, которая называется «Космополит». Вы себя чувствуете космополитом?

– Да. В моем представлении космополит – это человек, который живет во всем мире и пользуется всем миром. Это возможность попробовать весь мир.

– А евреем вы себя ощущаете?

– Я бы ответил словами Бродского: по национальности я еврей, по профессии русский писатель, а по гражданству американец. Еврей – странное понятие. Евреем часто становишься, когда тебя считают евреем. Ты обречен быть евреем, хочешь ты этого или нет. Но мои отношения с еврейством в последние годы становятся все более интенсивными. Мне очень интересно наблюдать за Израилем, за тем, как он развивается. Мне кажется, что страна, которая придумана по книге – это литературная утопия. Но она живая, настоящая – и это потрясающе. Мне очень нравится, что те евреи, которых я встречаю в Израиле, совершенно не похожи на тех, к которым я привык.

– А почему евреи так переживают за страны, в которых они рассеяны? Почему они, как правило, самая активная часть общества?

– Кто-то сказал, что евреи – это соль. Они вносят огромный вклад в те культуры, где находятся. Это и русская, и американская, и немецкая культуры.

– А когда евреи находятся все вместе? Как в Израиле, например. Во что они превращаются?

– В Израиле евреи изменили привычную нам идентичность. Это евреи, которые не играют в шахматы и на скрипке, это евреи, которые сражаются, убивают, борются за свою жизнь и благополучие своей страны. Это новый тип еврея, еврей-рэмбо, который разительно отличается от еврея-шлимазалы.

– А что происходит с евреями в Америке? Глядя из Израиля, кажется, что евреи в Америке перестали быть евреями. Они стали очень враждебны по отношению к Израилю.

– Это неправда. В Америке я вообще не знаю людей, враждебных к Израилю. Другое дело, что у многих разные точки зрения на его будущее. Но и в Израиле достаточно людей, которые не согласны друг с другом.

– Разница только в том, что в Израиле и согласные, и несогласные одинаково служат в армии, сидят в бомбоубежищах и, не дай Бог, хоронят близких. А подавляющее большинство американских евреев в Израиле не были и не могут найти его на карте. Но зато знают, как нам жить.

– Это чепуха…

– …и которые голосуют за президента Обаму, который не скрывает своей нелюбви к Израилю.

– Я об этом впервые слышу. Вы слышите то, что хотите слышать.

– Возможно. Но почему вы, американский еврей, упорно голосуете за Демократическую партию?

– Потому что я всю жизнь за нее голосовал и буду делать это впредь. Я не могу сказать, что Обама был моим любимым президентом, им был Клинтон, но я не жалею, что за него голосовал.

– А вам не кажется, что Демократическая партия превращается в партию, враждебную евреям и Израилю?

– Нет, не кажется. В ней есть один-два человека, которые позволяют себе идиотские высказывания, но в целом Демпартия категорически возражает против них. Другое дело, что одно крыло партии сегодня становится радикальным. Я категорически против этого. Поскольку считаю Трампа опасным для страны и мира, то я приложу все усилия, чтобы демократы победили на следующих выборах и убрали Трампа от власти.

– А какие преступления совершил президент Трамп?

– Вы газеты читаете?

– Я их читаю, но им не верю.

– А вот это напрасно. Трамп тоже не верит, он считает, что газеты пишут «враги народа». Я верю газетам, особенно таким, как New York Times, которая получила больше Пулитцеровских премий, чем все остальные вместе взятые. Там пишут лучшие перья в мире.

– Она ничем не напоминает вам газету «Правда»?

– Нет, ничем.

– Вы уехали от советской власти, которая, как я предполагаю, вам не нравилась. Сегодняшняя Демпартия США очень напоминает своей риторикой, по крайней мере, слушая ее со стороны, отделение ВКП (б) во главе с Берни Сандерсом. Почему вы продолжаете за нее голосовать?

– Именно поэтому за Берни Сандерса я никогда не буду голосовать. Нет, она не превращается в социалистическую партию. Там есть левое крыло, и это очень опасно. Но я уверен, что оно не повлияет на радикализацию всей партии. Вот смотрите: средний американец платит 27% налогов. Средний датчанин платит 47%. Сандерс хочет превратить Америку в Данию, но ни один американец не согласится платить в два раза больше налогов для того, чтобы получить бесплатную медицину и образование. Не будет социалистической системы в Америке.

– Но шансы на это есть.

– После Трампа я вообще боюсь зарекаться, потому что я был убежден, что такой мошенник, как Трамп, не может стать президентом. Но он им стал. Что, конечно, поставило в тупик большую часть Америки. Я думаю, что Америка будет очень долго отходить от этого эксперимента. Он очень дорого нам будет стоить.

– А почему американцы его выбрали?

– Потому что Америка превращается в небелую страну. И Трамп в глазах многих, особенно среди необразованных слоев населения на Юге, выглядит спасителем. Хотя это полная чепуха, потому что он не в силах изменить демографию.

– Но он может не пускать новых иммигрантов. Построить стену, например.

– А остальных – 11 миллионов – в газовые камеры?

– Нет, остальных заставить соблюдать закон.

– Давайте мы с вами не будем решать американские политические проблемы.

– Давайте перейдем к израильским. Для Израиля Трамп уже сделал больше, чем все президенты Америки вместе взятые.

– Я счастлив за Израиль.

– А за Америку?

– За Америку я не так счастлив, но я очень надеюсь, что его рано или поздно посадят в тюрьму. У него шесть дел. Многие. как и я, считают, что он связан с Путиным и русской мафией.

– Отчет Мюллера показал, что нет.

– Значит, они не нашли прямых доказательств. Но найдут – разбирательства продолжаются. Америка разделилась на две части, и очень трудно жить в стране, которая сама с собой в ссоре. Но влияние правительство на ткань американской жизни минимально. Как мы видим, даже на Трампа можно надеть намордник, и Конгресс с этим худо-бедно справляется.

– Было много разговоров о том, что, если Трамп придет к власти, американская интеллигенция повально уедет за границу. У вас таких идей никогда не возникало? Переехать в Израиль, например.

– Я понимаю людей, которые здесь находят теплую, уютную жизнь. И даже к войне можно привыкнуть и с этим жить. Но для меня мой дом в Нью-Йорке, и вторую эмиграцию я не выдержу.

Как обычно, я пришла на интервью со своим угощением. На этот раз это был нежнейший десерт крем-брюле.

Ингредиенты:

– 32 гр. сахара

– 250 мл. сливок 32% жирности

– 2,5 гр. ванилина

– 3 желтка

Способ приготовления:

В сухую кастрюлю налить сливки, добавить сахар и ваниль. Довести до кипения. Снять с огня.

Желтки взбить. Добавить в желтки пару ложек горячих сливок и перемешать до уравнения температуры. Затем добавить желтки в кастрюли, интенсивно размешивая. Процедить смесь и разлить по индивидуальным керамическим формам для запекания.

Поставить формы в емкость с водой так, чтобы она покрывала форму на треть. Отправить в духовку, разогретую до 90 градусов, на 30—40 минут. После того, как десерт будет готов, отправить в холодильник до полного охлаждения.

Есть такие персонажи, которые кажутся вечными. Владимир Путин, Алла Пугачева, Масяня Куваева. И если первые двое обещают уйти, но никак не уходят, то последняя ничего такого не обещает, и, отпраздновав свое совершеннолетие, продолжает жить, расти и развиваться. Сегодня мой собеседник – родитель и производитель балбески Масяни, художник Олег Куваев.

– Олег, скажите правду: Масяня – еврейка?

– Я никогда не задумался о ее национальной идентификации. Есть много параметров, которые я про Масяню не знаю. И это хорошо, на самом деле, потому что дает возможность развивать сценарий в разных направлениях. Если ставить границы: возраст, национальность и прочее, то это очень ограничивает сюжет. Единственное, что про нее известно точно, – это то, что она живет в Питере и зовут ее Масяня. Может, она вообще окажется африканкой, кто ее знает?

– Она у вас живет очень активной жизнью. Она взрослеет, рожает детей, меняет места работы.

– Я вообще стараюсь как можно меньше себе границ ставить, и поэтому она живет своей жизнью. Я считаю, что чем больше у художника свободы, тем больше возможностей придумать прикольный сюжет.

– А как это происходит? Вы на ходу придумываете?

– Ну сейчас, спустя восемнадцать лет после начала выхода сериала, мне уже ничего придумывать не приходиться. Это постоянный процесс. У меня несколько сценариев находятся в работе, причем некоторые из них так и остаются недописанными. А некоторые вдруг всплывают лет этак через двенадцать, и я их беру и дописываю. И в голове так же происходит куча одновременных процессов. Я думаю, у всех художников и сценаристов, которые работают над чем-то регулярно, работа идет одновременно несколькими потоками. Это такое творческое сознание, к которому привыкаешь, и которое работает самостоятельно, практически без твоего участия. А подсознание, так вообще, работает частенько даже лучше, чем сознание. То есть некоторые сценарии дозревают в голове автоматически, это неконтролируемый процесс, который знаком любому творческому человеку.

– Обычно сериал все-таки имеет какие-то временные границы: выпустили, допустим, сто серий, и закрываем проект, начинаем новый. Ваша «Масяня» бесконечная.

– Обычные сериалы – это, действительно, очень четко организованная структура. При этом творческая составляющая остается где-то на десятом месте. Частенько творчества там вообще нет. Это огромные студии, где сидят десятки сценаристов, художников, продюсеров. Производство обычного сериала – это в, основном, технический процесс. Мне в этом отношении легче. У меня творческого намного больше, чем технического. Ну я к этому и стремился. Естественно, как любой нормальный художник, я никогда не хотел иметь рамки. Я, собственно, всю жизнь пытался избавиться от ограничений. Я стремился к тому, чтобы выпускать те мультики, которые мне хочется, когда хочется и о чем хочется. Организационные моменты никогда мне не удавались, поэтому я живу в некотором хаотичном состоянии. Зато это интереснее, чем постоянная, стабильная работа.

– Ну а с финансовой точки зрения? Ведь производство мультфильма – это затратный процесс.

– Трудно, конечно. Потому что при наличии нормальной организации обеспечивается и нормальная финансовая поддержка, которой у меня нет и никогда не было. Поэтому деньги я ищу, как дворовая собака – жратву. Но, опять же, деньги для меня не на первом месте. Я занимаюсь творчеством, а для пропитания делаю рекламные ролики, проекты там разные. В общем, приходится делать всякие выкрутасы. Но у меня есть зрительская аудитория, которая меня поддерживает годами, и я пробовал уже разные модели сбора денег. Так что все развивается как-то само по себе.

– «Масяня» – это бизнес?

– Да. Это немного своеобразный бизнес. Он был начат в России, когда там вообще никакого мультипликационного бизнеса не было. Я, как художник, обладаю очень слабыми организационными способностями и умениями контролировать финансы. Но, тем не менее, «Масяня» – это самый долгоживущий российский сериал.

– Ну вот есть такой сериал «Маша и медведь», который появился позже «Масяни» и превратился в международный бренд. Вам не обидно?

– «Маша» – это детский мультфильм, тут даже сравнивать нечего. Все аниматоры рано или поздно скатываются в детскую анимацию. Это навсегда, это болото. Оттуда не выбраться уже никогда. Это стабильная работа, стабильная зарплата, стабильные сюжеты…

– То есть все, что вы ненавидите.

– Не то, что я ненавижу. Это просто болото, ты там застреваешь намертво. Это вообще конец для художника. Эти слоники-мишечки-лисички – это все, конец.

– Ну, «Масяня» – это такой мультик для взрослых, который высмеивает все, что происходит в мире.

– Масяня – она нон-конформистка. Проблема в том, что мне всегда не хватало мейнстрима, который она будем высмеивать.

– А его реально нет?

– Конечно, нет. Кроме «Масяни» не существует взрослых мультиков на русском языке. В Америке есть «Симпсоны», а в России – никого, кроме нее. И в начале века она совершенно неожиданно стала мейнстримом, хотя ее задача как раз ровно противоположная. Она оказалась единственной.

– «Масяня» – это не просто мультфильм. Это целый пласт культуры.

– Ну, это слишком громко сказано. Я всегда пытался делать артхаусную мультипликацию, и сам того не заметил, как превратился в мейнстрим. Это все равно, что оказаться на площади без штанов. Очень глупое ощущение. Это ненормальная ситуация. Такой проект не должен был стать мейнстримом. Это экспериментальный, независимый андеграунд.

– То есть вы никогда не планировали создать суперпопулярный проект.

– Суперпопулярный в смысле общедоступный? Нет, никогда. Мейнстрим – это скучно, это банально, это неинтересно. Я знаю, что такое обычная работа, и это невыносимо скучно. Я работал несколько лет в Германии, писал картины для галерей. Потом этот бизнес благополучно накрылся, и я вернулся в Питер. Но я сделал из этого простой вывод: работать на стабильной, стандартной работе – это просто страшно, это значит сдохнуть там. Нет, это не для меня.

– Но это коммерчески выгодно.

– Но это значит блевать каждый день на работе в прямом смысле. И зачем мне это нужно? Нет уж, я как-нибудь сам.

– А как Масяня родилась?

– Да я сам не знаю. Я же никогда аниматором не был. Просто появились новые технологии, я решил попробовать себя в графическом дизайне, потом увлекся анимацией. Но это тоже было страшно скучно. Поэтому по вечерам я развлекался, придумывал вот таких Масянь. И в итоге она родилась. Это произошло неожиданно. Вообще, такие вещи невозможно предсказать. Они происходят естественно. А когда я увидел, что Масяня стала популярной, я решил заняться этим вплотную. И, как оказалось, надолго.

– А как это вообще происходит? Вот вы выпустили новую серию, она набрала миллионы просмотров. Это приносит какие-то деньги?

– Ну как сказать. Экономика Youtube заточена под видеоблогеров, то есть под массовое и быстрое производство. Надо очень быстро работать, чтобы что-то зарабатывать. Если выпускаешь видео каждую неделю, то на это возможно жить. Анимацию ты каждый день выпускать не будешь. Это очень трудоемкий процесс. У меня сейчас с моим многолетним опытом, с моими наработками и всем прочим производство одной минуты занимает две недели. Соответственно, целую серию я снимаю за полтора-два месяца. Поэтому прожить на это невозможно. К сожалению, пока такого механизма нет.

– Ну если бы вы наняли сотрудников и каждую неделю штамповали «Масянь», то и доходы бы повысились.

– Вряд ли это возможно. На самом пике своей популярности выпускалось очень много пиратских товаров под брендом «Масяня». Притом, что никакой законодательной базы тогда в России не было, поэтому я и засудить никого не мог. Да я и не стремился. Я же вообще всегда принципиально был против того, чтобы Масяня превратилась в курицу, несущую золотые яйца. Масяня – она такая сама по себе, балбеска. Я хотел оставить ее чистым, даже девственным брендом. Любое коммерческое использование портит бренд.

– Но у вас был период, когда «Масяня» выходила еженедельно в программе «Намедни» на телеканале НТВ.

– Да, и это было очень интересное время. Тогда у меня была студия, там работало человек десять. Но Парфенов требовал, чтобы мультики были связаны с актуальными событиями недели. А мне, естественно, этого не хотелось. И чем больше он требовал, тем больше не хотелось, это нормальная человеческая реакция: сопротивление на давление. Поэтому ничего особо актуального там не было. Да и вообще, неинтересно это делать. Потому что то, что делается на злобу дня, очень быстро забывается. Не хочется вкладывать столько сил, чтобы потом это превратилось в пшик. Поэтому и существует Масяня уже восемнадцать лет.

– А рисовать вы не перестали?

– Я теперь рисую, в основном, только для себя. Это, кстати, тоже очень приятное ощущение, когда ты рисуешь не то, что от тебя требует заказчик, а то, что хочется.

– Это большая привилегия: иметь такую степень свободы.

– Конечно. Я вообще стараюсь не ограничивать свою свободу творчества. Но обычно я начинаю рисовать, когда у меня образуются финансовые ямы. Когда срочно нужно заработать – я начинаю рисовать. Пока я шлепаю в фейсбуке, что у меня вот сейчас такое рисовательное настроение, мои картины уже разлетаются вместе с мольбертами. Когда-нибудь задолбает меня рисовать анимацию, займусь опять живописью. Мне кажется, что я недооценен, как художник. Но, может быть, у меня еще все впереди. Кстати, от живописи я получаю гораздо больше удовольствия. Для занятия анимацией надо иметь вот такую толстую задницу. Это долгое, кропотливое, занудное дело.

– А вы по натуре одиночка?

– Да. Поэтому и бизнес у меня не сложился, потому что, когда я открыл свою студию, у меня работало десять человек. Я быстро понял, что как начальник я – полное говно. Я не могу людей наказывать, напрягать, заставлять. Людей бить нельзя.

– А надо.

– Надо, но нельзя. На них нужно психологически давить, а это отвратительно. Поэтому быть директором у меня не получилось. Поэтому и студия закрылась из-за хренового начальства в моем лице. Я, конечно, индивидуалист. И, как мне кажется, это оправданная точка зрения, потому что в искусстве есть некоторые вещи, которые нужно делать группами. Вот, кино, например, невозможно снять в одиночку. И это очень плохо. Потому что любое собрание творческих людей – это всегда срач, это полный бардак. И если получается что-то хорошее, то это, скорее, случайность. Поэтому, когда держится все в одних руках, то получается очень цельное произведение.

– Но сейчас все больше появляется авторского кино.

– Да, и это очень хорошо. И когда один человек будет делать абсолютно все, и ему потребуется только камера и компьютер, у нас появится отличное кино.

– А в Израиль-то вы как попали?

– Я такой человек, который никогда не планирует крупные события в жизни. Я полагаюсь на карму. Надо уметь видеть, куда тебя жизнь ведет, уметь понимать, что у тебя за карма и угадывать признаки того, за чем следует идти. Если что-то складывается – то так оно и должно быть.

– А если не складывается – не биться в эту стену?

– Это зависит от того, как ты чувствуешь. Если чувствуешь, что твое – значит, биться. Вот у меня так случилось. Я встретил Полину и сразу понял, что у нас с ней «химия». Я очень люблю это слово, потому что оно выражает очень сложные понятия, которые иначе нужно было долго и нудно объяснять. Наш роман длился в течение четырех лет, и я просто чувствовал, что это – мой человек, что эти отношения нужно развивать. У меня до сих пор сохранилась наша переписка длиннющая через мессенджер ICQ, был такой на заре цивилизации. А романтика на больших расстояниях – штука трудная, потому что она жила в Израиле, а я – в Питере. И в какой-то момент мы решили, что нам нужно жить вместе. А лучшего места для выращивания детей, чем Израиль, еще не изобрели. И вот этим, собственно, мы и занялись.

– В этом занятии вы все-таки подвинулись и дали ей возможность поучаствовать.

– Это единственная область деятельности, где нужно работать командой. Это совместное творчество. А вообще я очень верю в карму. Вот это такие вещи, которые нужно почувствовать. С Масяней, кстати, то же самое было. С ней у нас тоже сложилась химия. Я вообще не сопротивляюсь судьбе, я стараюсь видеть, что мое, а что не мое.

– А в Израиле вы увидели, что это – ваше?

– Да. Мне в Израиле все очень нравится, кроме религии. А вообще, Израиль – прекрасное место. Очень пестрое, разнообразное, но замечательное. И, когда говорят, что у нас тут разобщенность – это полная фигня. Потому что, учитывая, насколько мы разные, мы живем очень дружно. Просто реально, одной семьей. В любой другой стране при такой разнице менталитетов и всего прочего, давно была бы гражданская война. А у нас ничего, живем мирно. Это чудеса, я считаю. Пока я могу сказать, что у меня в жизни все совпало. Тьфу-тьфу, конечно. Я делаю, что хочу, живу с любимым человеком, у меня хорошие, хоть и тупые, дети, и я доволен.

– Когда я шла на интервью, то думала, что встречу такого богемного неформала в майке-алкоголичке, который матерится, пьет водку и вообще ведет аморальный образ жизни. А вместо этого вижу перед собой домохозяина, который стряпает обеды, ходит на родительские собрания в школу и выращивает на балконе укроп.

– Ну а как еще детей заставить есть зелень? Вот только сорвать со своей грядки! А еще я мечтаю жить на земле и выращивать разные сорта базилика. Обожаю этот запах! А вообще, весь этот богемный шик – это все наносное. Андеграундные люди – это самые разумные люди. Потому что они понимают, что попсня – это смерть. Они хотят удовольствие получать, и поэтому занимаются экспериментами. Потому что это интересно, это настоящее, это творчество, это и есть жизнь!

В качестве угощения я решила приготовить для Олега шоколадные конфеты с ореховой начинкой.

Ингредиенты:

– 200 гр профессионального кондитерского шоколада

– 100 гр. фундука

– 50 мл. сливок

– 100 гр. белый шоколад

Способ приготовления:

Прежде чем заливать шоколад в формы для конфет, его нужно темперировать. Для этого его нужно разогреть до 45—50 градусов, а затем опустить температуру до 27—28 градусов. Затем разлить по формам, хорошо потрясти так, чтобы шоколад полностью покрыл углубления, и вылить лишнее. Отправить в холодильник до застывания.

Тем временем приготовить ганаш для начинки:

Довести до кипения сливки, добавить белый шоколад и снять с огня. Когда шоколад начнет топиться, разбить его блендером. Отправить в холодильник.

Когда первый слой конфет застынет, вынуть из холодильника, вложить в каждую конфету орех и залить начинкой. Снова отправить в холодильник до застывания.

Через полчаса-час вынуть конфеты из холодильника, залить оставшимся шоколадом (важно перед этим снова довести его до температуры 27—28 градусов). После чего выровнять шоколадный слой и отправить конфеты до полного застывания.

В августе в Амстердаме проходил крупнейший в Европе гей-парад, в котором приняли участие около полумиллиона человек. Мы с семейством тоже были в этот момент в городе и даже, учитывая географическую специфику места, наблюдали за действом, плавая на лодке. Весело было, конечно. Но вообще-то мы приехали не за этим. В те же дни в прекрасном Амстердаме проходил неофициальный шахматный турнир, в котором в теплой семейной обстановке встретились два чемпиона мира, один вице-чемпион, победитель этапа Гран-При, обладатель Кубка мира. Ну, вы поняли: лучшие шахматисты планеты. Я не могла упустить такую возможность и попросила четырнадцатого чемпиона мира по шахматам Владимира Крамника дать мне интервью. Вот такая беседа получилась у нас за ужином в ресторане гостиницы «Астория», где присутствовал также мой муж, гроссмейстер Борис Гельфанд.

– Владимир, как вам живется на пенсии?

– Это не пенсия, это, скорее, смена деятельности. У меня и раньше не было сомнений, что я не буду играть до восьмидесяти лет. Но в последнее время это решение назревало и созрело совершенно естественным образом. По крайней мере, я об этом не жалею. Я отрезал шахматы. Для меня это уже прошлое.

– Но как забыть почти сорок лет, потраченные на шахматы?

– Забывать не надо. Но жизнь продолжается. Есть возможность попробовать что-то новое, и я не хочу ее упускать.

– Вам надоели шахматы?

– Нет, не могу так сказать. Хотя свежесть восприятия и мотивация потерялись, конечно. Я закрыл глаза и нырнул в совершенно неизвестный мне мир. Я пока еще в достаточно молодом возрасте, чтобы освоить новое дело. Не знаю, получится или нет.

– То есть вы хотите с нуля построить новую карьеру?

– Я хочу попробовать.

– А в какой сфере?

– Я сейчас нахожусь в поиске. Есть несколько проектов, которые меня интересуют. Они связаны с искусственным интеллектом, с новыми технологиями, кое-что в области образования.

– Неизвестность не пугает?

– Нет. Это не простой период, конечно. Придется начинать почти с нуля. Но это, как раз, и вдохновляет.

За свою карьеру, которая длилась более двадцати пяти лет, Крамник четыре раза играл матч на первенство мира, трижды становился Олимпийским чемпионом, завоевал Кубок мира, дважды получал Шахматный Оскар и выиграл около полусотни международных турниров.

– Но вы можете себе позволить принимать такие решения.

– Да, конечно. К счастью, у меня есть возможность выбора, мне не нужно ходить на работу с восьми до шести, чтобы прокормить семью. Я привык делать то, что мне по душе. В принципе, в любом виде деятельности мы, в первую очередь, ищем эмоции. Положительные, конечно. А когда эмоция исчезает, становится скучно.

– То есть исчез драйв?

– Да. А когда он исчезает, то возникает вопрос: а зачем продолжать?

– А что может дать вам тот же адреналин, который давали шахматы?

– Есть разные игры. Кому-то нравится политика, кому-то бизнес. Я пока ищу то, что будет мне давать те же эмоции, которые я получал от шахмат.

Владимир Крамник совершил то, что не удавалось никому на протяжении многих лет. В матче за звание чемпиона мира он победил великого и ужасного Гарри Каспарова и совершил революцию в современных шахматах.

– Ну да, кому-то это в конце концов удается. Но я не считаю, что могу сравниться с Каспаровым по достижениям. Его результат и масштаб игры были выше. Но любой, даже самый великий чемпион, рано или поздно проигрывает.

– То есть вы считаете, что титул чемпиона мира – это вопрос судьбы?

– Отчасти, да. Достойных людей-то много.

– Вот один из них как раз с нами сидит.

Борис: – Я, как раз, довел до ситуации, когда это был вопрос судьбы. Вопрос решался в одной партии. Чистая рулетка.

– В истории шахмат было достаточно небольшое число людей, по которым было очевидно, что они станут чемпионами: Фишер, Каспаров, Карлсен. Я не думаю, что я отношусь к ним. Я думаю, что я вполне мог бы и не стать чемпионом.

– То есть вы случайно стали чемпионом?

– Не совсем так. Просто я не могу сказать, что это было предначертано судьбой. Но, честно говоря, я и не мечтал об этом. Если бы я не стал чемпионом, я не был бы несчастным человеком. Я свое чемпионство воспринимал, как бонус. Не как признание моих заслуг, а именно как приятный бонус. Для меня всегда самым важным было соревнование с собой.

– Распространено такое мнение, что Каспаров вам помог пробиться наверх, а вы стали его могильщиком.

– Ну, без ложной скромности, я думаю, что и без него бы не пропал. Может быть, благодаря нему это произошло чуть быстрее.

– Как вы думаете, он видел в вас потенциального соперника?

– Он говорил, что да. Я, конечно, не мог себе такого представить. В итоге, прав оказался он.

– Побеждать это всегда приятно. А поражения вы как воспринимали?

– По-разному. Хотя, в целом, я достаточно стойко их переносил. У меня, выражаясь боксерским языком, не «стеклянный подбородок». А по-другому и не бывает. Если ты не держишь удар, ты не становишься большим спортсменом.

– А какие еще личные качества сыграли роль в вашей карьере?

– Во-первых, не было страха перед соперником. Каждая партия с великим шахматистом – это ведь подарок. Кроме того, достаточно стабильная нервная система. А самое главное – это уравновешенное эго. Я всегда умел себя адекватно оценивать, и это колоссальный плюс, я считаю. Честно признаться в себе в своих слабостях, попытаться понять, как их изменить или хотя бы скрыть. Я никогда не считал себя гением, но и никогда не недооценивал.

– Когда вы стали чемпионом, шахматные болельщики не могли простить вам две вещи: то, что вы сыграли матч без отбора и то, что вы не согласились сыграть ответный матч.

Борис: – А можно я скажу?

– Давай.

– Это как у Губермана:

За все на евреев найдется судья.

За живость. За ум. За сутулость.

За то, что еврейка стреляла в вождя.

За то, что она промахнулась.

– Я отвечу так: для меня всегда мерилом являлся внутренний комфорт и согласие с собой. А то, что говорят, меня мало волнует. Моей вины в том, что я сыграл матч без отбора, не было. Так сложились обстоятельства, и я использовал их. Выпал шанс, я его принял.

– Ну а насчет вашего отказа сыграть матч-реванш?

– Дело в том, что мы подписали контракт, где четко говорилось, что проигравший должен играть в Турнире претендентов. Мало того, что Каспаров его подписал, он же его и составил.

– То есть он был уверен, что это не случится с ним.

– Я не знаю, были ли он в чем-то уверен. Но после того, как он проиграл, началась волна обвинений меня в том, что я, собственно, соблюдал условия его же контракта. Это полный абсурд. Но так работает медиа.

– То есть вся эта кампания против вас – это исключительно пиар?

– Конечно. Любовь и ненависть очень просто покупаются.

На протяжении многих лет система проведений матча на первенство мира по шахматам была разрушена. После победы Крамник взялся ее восстанавливать, и это оказалось чуть ли не сложнее, чем выиграть матч на первенство мира.

– Вообще я не понимал, насколько это будет тяжелая задача – возродить систему и покончить с хаосом. И, несмотря на все удары, которые приходилось отражать с разных сторон, мне это как-то удалось. Я думаю, в первую очередь потому, что я жестко стоял на своей позиции. Было очевидно, что если я чуть-чуть дам слабину, то бардак продолжится.

Борис: Можно я скажу? Могло было быть два варианта. Первый: Володя выигрывает. Тогда они играют с Каспаровым матчи регулярно, до конца жизни. Второй: Володя проигрывает. Тогда больше не играются никакие матчи, Каспаров объявляется пожизненным чемпионом.

– Да, это было бы повторением бесконечных матчей Карпов-Каспаров. Я бы мог пойти по этому пути. Но я принципиально был не согласен. Так не должно быть.

– Трудно быть чемпионом мира?

– Все-таки, легче, чем работать на заводе.

– На вас это давило?

– Давило именно то, что я занял свою принципиальную позицию, которая не нравилась большинству влиятельных, на тот момент, людей в шахматном мире. И каждая моя оплошность, неудачный результат использовался в войне против меня.

– У вас не было ощущения, что вы должны постоянно доказывать окружающим, что вы «настоящий» чемпион?

– Было, конечно. Я понимал, что мне ничего не гарантировано. То есть, формально, я чемпион мира. Но мне могут не дать сыграть следующий матч с претендентом. Могут объявить новый розыгрыш, в котором я не буду участвовать. В истории никогда такого не было, что чемпион должен доказывать то, что он чемпион. Я обязан был быть лучшим в мире ради того, чтобы получить право на следующий матч. Это было трудно, конечно. Я не имел права на ошибку.

Огромное напряжение отразилось на здоровье Владимира. На несколько месяцев он был вынужден прервать выступления из-за тяжелой болезни.

– Да, это был непростой период. Я не уверен, что были такие периоды в истории шахмат, когда на чемпиона оказывалось такое давление со всех сторон. Зато у меня выработался иммунитет к любым атакам и закалился характер. Сейчас, оглядываясь назад, я рад, что все случилось именно так.

– Когда вы потеряли титул, вам стало легче?

– У меня не было никогда фанатичной привязки к титулу. И когда я проиграл Виши Ананду, великому шахматисту, то я, скорее, испытал досаду на себя. Я этот матч откровенно провалил. Поэтому, в какой-то степени, я освободился от этого груза.

– То есть это не была для вас трагедия всей жизни.

– Нет, ни в коему случае! Поэтому, наверное, и потерял. У меня было ощущение, что я выполнил свою задачу: объединил шахматный мир, построил систему, которая начала работать. Если бы мне это не удалось, то, наверное, я бы ощущал какое-то разочарование. А так, – я свое дело сделал.

Два больших друга, Володя и Боря, на тот момент, третье и шестое место в мировом рейтинге, любят вспоминать историю о том, как однажды, в Израиле, они пошли в овощную лавку. Обсуждали какую-то важную партию:

– Конь аш восемь, пешка жэ четыре.

– Может, рокировку сделать?

– На рокировку тогда ладья е семь.

– Нет, не пойдет.

– А если побить?

– Чем? Ферзем нельзя. На ферзя сразу ладья эф шесть – шах.

– А если слоном побить? Слон дэ четыре, ладья е три?

– Вроде неплохо. А там никакие шахи не грозят?

– Вроде нет.

– Как же нет, когда конь е два, слон аш четыре – шах!

– Так, думаем… Интересная позиция…

Старый зеленщик по имени Ури, отрезая половину арбуза, внимательно прислушивался к их сложной речи. Потом осторожно поинтересовался:

– Это что вы обсуждаете?

– Шахматную партию.

Ури пожевал губами:

– Ребят, а работаете вы где?

– Как вас воспринимают окружающие? У людей не возникает вопрос: чем вы вообще занимаетесь?

– В основном, люди очень удивляются, что шахматами можно еще и заработать, если неплохо играть. Но современный мир так устроен, что в нем за что только не платят деньги! Сейчас уже нет четких ориентиров: за что платить или не платить. Может, кто-то блог ведет, пишет чушь и зарабатывает миллионы. А гениальный физик трудится в своем институте за копейки. Такой хаотичный мир. Почему, например, волейболист получает в разы меньше денег, чем футболист? Этому нет логичного объяснения.

– Вы ни с кем не соревнуетесь?

– Нет, я доволен своей жизнью, своими заработками. Мне хватает.

– Шахматы – это элитарный вид деятельности. Вы чувствуете себя частью мировой интеллектуальной элиты?

– Нет. Для меня шахматы – это не столько спорт, сколько культурное и интеллектуальное явление. Даже научное отчасти. Мне трудно впихнуть себя в какие-то рамки. Я вообще не люблю никакие ограничения.

– А вы кто? Вы спортсмен? Интеллектуал? Художник?

– Я – человек, который живет своей жизнью. Я вижу мир с огромным количеством оттенков. Я всегда выступаю за здравый смысл. Это, кстати, касается и политики. Я не левый и не правый. Я выступаю за адекватность.

– А вот, кстати, о политике. У вас ведь жена француженка и дети-французы. Но несколько лет назад вы приняли решение уехать из Франции, где прожили много лет, в соседнюю Швейцарию. Почему?

– Я не могу сказать, что была какая-то одна конкретная причина. Скорее, общая обстановка перестала мне нравиться. По моим ощущениям, будущее Франции не самое перспективное. Мне кажется, что общая ситуация будет только ухудшаться. Я не вижу никаких вариантов, при которых она внезапно резко улучшится.

– Это ваши ощущения?

– Это анализ фактов, анализ общей картины. Я сделал такой вывод. Возможно, он неверный, но, в конце концов, любой вывод субъективен.

– В Швейцарии у вас нет такого ощущения?

– Нет. В Швейцарии, конечно, и общество, и политическая структура гораздо более здравомыслящие, на мой взгляд. Хотя сегодня нельзя быть уверенным ни в чем, даже в швейцарской стабильности.

– А в целом в мире как вы оцениваете ситуацию?

– Не очень хорошо. Мне кажется, что, безусловно, произошла деградация. Мне кажется, мир движется в неправильном направлении. По моему ощущению, это приведет к какой-то точке большого напряжения.

– Вы имеете в виду, это может взорваться?

– Да, вполне. Я считаю, что вероятность большой войны или каких-то крупных социальных катаклизмов резко повысилась за последние десять-пятнадцать лет. Мне кажется, мы приближаемся к точке невозврата, после чего произойдет что-то очень большое и неприятное. Это «что-то» заденет, конечно, всех и все сферы жизни. Но потом, на руинах, возникнет что-то новое. Вообще политика сейчас настолько превратилась в шоу-бизнес, что относиться к этому серьезно просто не имеет смысла. У меня ощущение, что в действиях политиков отсутствует какой-то контент. То, что нам выдают, не несет никакой смысловой нагрузки. Нам приходится обсуждать какие-то твиты, какие-то наряды, какую-то чушь. Это шоу-бизнес.

– Вам кажется, что ситуация выходит из-под контроля?

– Мне кажется, что большинство политиков не понимает, что происходит сегодня в мире. Чем живут люди, как развиваются технологии, куда мы вообще движемся. Они не поспевают за изменениями, которые происходят. Эти люди устарели. Учитывая скорость изменений, которые происходят, с одной стороны, и медлительность общества и власти – с другой, неизбежно приведет к какому-то взрыву. Сейчас ведь отсутствует понятие долгосрочного планирования. Все мыслят короткими категориями: выиграть на выборах, дожить до следующих выборов, снова пойти на выборы. Ни у кого нет стратегии развития. И это меня очень беспокоит.

– Вы такую апокалиптическую картину нарисовали! Скажите, вы, случайно, не еврей?

– Этот вопрос многих волнует. Я бы не имел ничего против того, чтобы быть евреем. Но отец русский, мама – украинка. И не только по паспорту, но и по факту.

– Ну не может такого быть! Вы же шахматист, интеллигентный человек!

– Ну вот, так неудачно получилось.

Конечно, я не привезла в Амстердам угощение для Владимира. Но я приготовила дома вот такой шахматный торт, рецептом которого сейчас поделюсь.

Для основы:

– 4 яйца

– 180 гр. сахара

– 170 гр. муки +3 ложки какао

– 5 гр. разрыхлителя

– 3 ст. л. кипятка

– 3 ст. л. растительного масла

Способ приготовления:

Яйца взбить с сахаром до пышной массы. Добавить муку с разрыхлителем, перемешать. Добавить кипяток и масло.

Разделить массу на две части. Одну из них оставить без изменений, в другую добавить какао. В итоге должны получиться две основы: белая и черная.

Выпекать каждый бисквит в течение получаса при температуре 180 градусов.

Для крема:

– 250 мл. сливок 32%

– 100 гр. сахара

– 2 ст. л. сухого пудинга

Способ приготовления:

Взбить сливки до получения устойчивой пены. Добавить сахар. Добавить пудинг и хорошо перемешать.

Способ формования торта:

Взять 3—4 кондитерских колец разного диаметра.

Вырезать с помощью колец равномерные слои бисквита.

Соединить слои, промазывая каждый из них кремом.

Сверху посыпать белой и черной бисквитной крошкой. Для украшения можно использовать шоколадные шахматные фигуры.

Мы встретились в кабинете компании, которая находится в Герцлии. Израильские кабинеты, даже очень больших и серьезных людей, поражают своей скромностью. Самое дорогое в них – это компьютер, который стоит на рабочем столе. Самое ценное – дипломы, почетные грамоты, премии и похвальные листы, которые висят на стенах. В этом кабинете есть некоторая вольность – маленький круглый стол с двумя стульями, за которым мы и сидим, пьем кофе с тортом и беседуем. О том, как создавалась флешка, что делать, если вдруг разбогатеешь, и каким мистическим значением обладает цифра 3 – мы беседуем с выдающимся ученым, профессором Семеном Лициным.

– Давайте не будем про флешку. Уже надоело об этом рассказывать, – сходу говорит мне Семен.

– Ну как же? Флешка – это практически главное изобретение, с которого начался двадцать первый век.

– Флешкой уже никто не пользуется, и правильно делает.

– Я пользуюсь. Пока, насколько я знаю, ничего лучше не придумали.

– Давайте я вам объясню, как перестать пользоваться флешкой. Сейчас все продвинутые пользователи хранят информацию в облаке, например, на GoogleDrive.

– Хорошо быть грамотным! А я-то человек дремучий.

Семен Лицин приехал в начале 91-го года из Перми, и сразу же получил приглашение на работу в Тель-Авивский университет на кафедре электроники. Он прошел путь от преподавателя до заведующего кафедрой. И занимался он, в основном, теоретической работой.

– А в начале 99-го года в университет пришел человек, который зашел ко мне в кабинет и спросил, знаю ли я, что такое флеш-память. Я, естественно, не знал, хотя, как выяснилось потом, это знали все. Но мне стало интересно, и я согласился на его предложение поучаствовать в совместных исследованиях. Так и началась эта история.

Этим человеком оказался Амир Бан, известный израильский программист и старт-апер. Среди прочего, вместе с математиком, Шаем Бушинским, они разработали шахматную программу Junior, которая стала семикратным чемпионом мира среди компьютеров.

– Я всегда объясняю, что есть два типа прорывов в хай-теке: изобретение технологий и изобретение продукта. Можно придумать многое, практически, все, что угодно, используя существующие технологии. Например, бутылку, которая будет одновременно батарейкой. Это, кстати, реальная история. Когда-то «Кока-Кола» обратилась к нам с такой идеей, чтобы можно было от бутылки заряжать телефон.

– Это будет какая-то радиоактивная кока-кола.

– Нет, специальное покрытие будет только снаружи, а энергия будет получаться от солнца. И технически это вполне возможно. Но оказалось, что это слишком дорого, и пришлось от этой идеи отказаться.

– Ну слава богу, а то это уже киборг-кола получается.

– Но технически, повторяю, это возможно. Так вот, многие люди мыслят в направлении создания продукта, основанного на применении известных уже технологий. Другой подход – это придумать новую технологию, и на ее основе уже создавать продукты. Флешка – это новый продукт, а мой вклад связан с изобретением новой технологии, которая сделала её возможной и доступной. А сама идея флешки давно уже витала в воздухе.

Впервые флеш-технология была придумана в Японии в середине 80-х в компании Тошиба. При этом ее создатель не получил от этого изобретения никакой прибыли, и постепенно об этой идее стали забывать. Пока одному израильскому предпринимателю не надоело ездить на международные конференции с бесконечными дисками и дискетами, которые имели свойство ломаться, стираться, царапаться и заедать. Вот тогда-то и родилась идея создания нового устройства хранения информации.

– У каждого из нас была своя сфера ответственности. Кто-то отвечал за написание компьютерной программы, которая позволит считывать информацию. Кто-то за создание продукта. Поначалу это был невероятно дорогой гаджет, первые флешки на 4 мегабайт стоили сотни долларов. Моя задача была максимально удешевить этот продукт. И мы разработали технологию намного более плотной записи информации в память, которая позволила сделать этот продукт доступным по цене настолько, чтобы конкурировать на рынке. Это был прорыв.

– Который принес компании и его создателям кучу денег.

– Нет, флешка никогда не была особенно прибыльной. Шума было много, а денег было мало. Нашу компанию купили не из-за продукта, а из-за технологии, которую мы придумали. Кстати, вы знаете, по какой причине многие отказываются от флешек?

– Потому что ими пользуются только такие дикие люди, как я?

– Нет, не только. Многие записи в флеш-памяти не стираются, вы об этом знали?

– Нет.

– Допустим, вы хотите стереть компрометирующую вас фотографию. И вам кажется, что ее стерли, потому что на компьютере вы ее увидеть на сможете. А в памяти она все равно осталась. Поэтому практически все, что вы удалили, можно восстановить. Имейте это ввиду.

– Все, иду сжигать флешки.

– Да, именно поэтому, например, в военных самолетах существует такая система, которая, при падении самолёта, уничтожает флешку физически, так чтобы ее нельзя было восстановить.

Семен подробно и обстоятельно рассказывает о том, как работает система флеш-памяти. Правда, из всего рассказа я запоминаю только то, что нанометр – это миллиардная часть метра, а диаметр волоса – пятьдесят тысяч нанометров. Ячейка флеш-памяти имеет размер около десяти нанометров. Такие величины представить себе невозможно. И это еще ерунда по сравнению с устройством атома. Потому что его вообще никто никогда не видел.

– Вот есть такая легенда, что Эдисон совершил более десяти тысяч неудачных попыток, прежде чем создал лампочку. А у вас были неудачные попытки?

– Можно сказать, что пока мы работали над созданием устройства, возникали неожиданные и многочисленные технические проблемы, которые нужно было быстро решать, доводить этот продукт до ума. Но дело не только в этом. На основе этой технологии стали развиваться другие продукты. Флеш-память теперь существует везде: от фотоаппарата до кофемашины.

– А вы ощущаете гордость за то, что изобретение, в создании которого вы принимали участие, изменило мир?

– У меня эти эмоции продержались ровно две недели. Потом мне это надоело, и я перестал обращать внимание. Хотя долгое время я даже получал отчисления от продаж. Мне интересно придумать, доказать, убедиться, что это работает. От этого я получаю адреналин. А когда начинается этап продаж, рекламы и маркетинга, я стараюсь от этого дистанцироваться. Мне это уже не интересно. А потом уже и просто стало мешать: ну сколько можно!

– А гением вы себя ощущаете?

— Нет, ну что вы! Есть люди намного более талантливые, чем я.

– Но поцелуй сверху был?

– Поцелуйчик, наверное, был. Но недостаточный. Потому что часто бывает, что передо мной встают задачи, которые я не в состоянии решить. Хотя, не могу не признать, что мой подход к решению новых задач несколько отличается от того, как это делают другие. И это совершенно неконтролируемый процесс. Это просто приходит и все.

В этот момент в кабинет к Семену входит человек с двумя чашками в руках. «Это для вас», – говорит он. «В шабат готовил». В чашках оказался тайский суп из кокосового молока с грибами. А сам человек – коллегой Лицина, одним из руководителей компании, собравшей более ста тридцати миллионов долларов инвестиций.

– Какой у вас хороший коллега! – говорю.

– Я только из-за этого супа и хожу на работу, – отвечает Семен.

Современная лаборатория стоимостью в десятки миллионов долларов занимается разработкой батареек, которые будут заряжаться за пять минут вместо стандартных двух-трёх часов. С началом бурного развития старт-апов и высокотехнологических компаний, появилась новая социальная каста: хай-тек магнаты. Самые крутые из них входят в список Форбс, а более скромные становятся простыми израильскими миллионерами.

– Как пережить огромные деньги?

– О, это непростая история. Каждый по-своему проходит через это испытание. Как правило, те кто заработал миллионы на технологиях, это люди, очень сконцентрированные на своей работе. Обычно супруга, иногда супруг, привыкает к определенному распределению бытовых обязанностей: дети растут сами, и они не очень знакомы с папой, быт как-то сам регулируется, пока муж на работе. И вдруг падают огромные деньги. Люди в хай-теке в большинстве своём очень примитивные, то есть духовно и эмоционально недоразвитые. У них нет ни времени, ни желания на что-то другое, кроме своей работы. Так вот, когда такой человек возвращается домой после продажи компании, то оказывается, что места у него дома, как такового, нет. Что семья привыкла жить без него. И тут начинаются разводы, потому что люди отвыкли от совместной жизни.

– То есть вы хотите сказать, что придумать новую технологию, которая изменит мир, легче, чем наладить отношения с собственной женой?

– Да, конечно. Большие деньги обычно требуют очень серьезного переосмысления и переорганизации всей своей жизни.

– У вас был такой период?

– Нет, я ведь достаточно случайный и нетипичный случай для мира старт-апов. Я всегда старался выстроить свои приоритеты так, чтобы не жертвовать главным для себя. Я ведь всегда был человеком академическим, со склонностью к кабинетным размышлениям, всегда любил театр и классическую музыку и продолжаю их любить.

– На вас свалились эти миллионы?

– И что?

– Вот и я спрашиваю: и что?

– Моя жизнь не очень изменилась. Я как был свободным художником, так им и остался. Большая часть моей жизни никак не связана с работой. Например, мы с женой в меру возможностей занимаемся благотворительностью, помогаем театрам и филармоническому оркестру, участвуем во многих проектах, связанных с искусством. С другой стороны, высокие технологии и связанные с ними изобретательские процессы – это как наркомания. С этим невозможно раз и навсегда завязать. Это держит крепко и не отпускает. И это тоже неотъемлемая часть жизни. Приходится искать баланс.

В начале нулевых стали проводить шахматные матчи между компьютерами и людьми. Один из первых таких матчей сыграл Гарри Каспаров против Deep Junior, любимого детища Амира Бана и Шая Бушинского. Тогда матч закончился вничью. Но уже через несколько лет машина начала обыгрывать человека, пока не стало очевидно, что она быстрее, сильнее и умнее.

– Что делать нам в новой эре победившего компьютера?

– Мы только в начале пути. Компьютер станет еще намного умнее. Все профессии, которые сегодня считаются исключительно человеческими, в скором времени отомрут. В течение нескольких десятков лет машины заменят человека практически везде. А среди первых машины заменят собственных хозяев, изобретателей.

– Какой кошмар! Как жить?

– Как вы считаете, для собак большое горе, что есть люди?

– Конечно, горе. Потому что люди их поработили.

– С другой стороны, с них снимается ответственность и обеспечивается защита, питание, кров и любовь, если повезет.

– Ну мы же люди, все-таки. Нам же хочется какой-никакой свободы.

– Нам будут бросать палку, за которой мы будем бегать и чувствовать себя очень свободными. Я думаю, что жизнь людей полностью изменится. Мы будем применять свою энергию в области искусства, куда не будут допущены машины. Проблемы с пищей, водой, жильем будут решены.

– А чем вообще люди будут заниматься?

– Придумывать себе интересные проблемы.

– То есть тот сумасшедший мир, в котором мы живем, станет еще более сумасшедшим?

– Конечно. Это только начало. Кроме того, мы еще увидим бунт против машин, который будет очень жестоким. Но в итоге люди и машины смогут существовать параллельно. Вот, осознание того, что компьютер играет в шахматы сильнее вашего мужа, как-то влияет на его жизнь?

– За исключение того, что сегодня даже телефон играет сильнее человека, никак.

– Ну вот. Человек и компьютер существует параллельно, иногда в симбиозе. И, кстати, чем лучше человек сумеет воспользоваться способностями компьютера, тем более конкурентоспособным он станет.

– То есть люди станут киборгами?

– С точки зрения медицины это было бы неплохо, потому что человеческий организм, увы, слишком несовершенен.

Пока мы беседуем, я рассматриваю кабинет повнимательнее. На столе – распечатанная на принтере бумага с китайскими иероглифами. «Тренирую память», – объясняет Семен. И ни одной книги: «Я слишком много прочитал в своей жизни, так что теперь у меня не хватает терпения и времени на долгое чтение». У Семена есть интересная теория троичной системы ценностей. Он считает, что одно изобретение может случайно создать практически каждый ученый: «Это как у Раневской, прыщ, который может вскочить на любой заднице». Два выдающихся изобретения – это уже признак редкого интеллекта. Ну, а три прорыва в разных областях – это может сделать только гений. В то же время у человека должно быть три этапа в жизни: теоретический, практический и духовный. Семен Лицин, по собственной классификации, сегодня приближается к третьему этапу.

– 3 – это достаточно магическая цифра. Это универсальная цифра. Мне кажется, если у человека не было всех этих трех этапов, то он себя обеднил. Я когда-то увлекался работами философа Вяч. Вс. Иванова. И он очень подробно объяснял, что есть философии двоичные, а есть троичные. Двоичные философии, то есть категоричные, как правило, приводили к застою. А троичные, более объемные, как правило, вели к прогрессу и процветанию. Поэтому я люблю эту цифру, она отвечает моим внутренним убеждениям.

– Тогда вот по поводу убеждений. Израиль – страна, мягко говоря, своеобразная. Поэтому у меня вызывают большое уважение те светлые умы, которые не уезжают из Израиля в Америку, чтобы зарабатывать там в стотысячраз больше денег, а остаются здесь. Почему вы не уехали?

– Во-первых, зарплаты сейчас практически сравнялись. Это уже не аргумент. Во-вторых, деньги – это далеко не все. Для меня самым важным является возможность самоидентификации и комфортного существования в рамках этой самоидентификации. Вот представьте, что вы болельщица. И вы болеете за свою команду. И вы злитесь, когда ваша команда промазывает и радуетесь, когда забивает. В каких-то вопросах она не в Высшей лиге, но это ваша команда.

– Раньше это называлось патриотизмом.

– Я очень не люблю пафос. Поэтому воздержусь от битья в грудь и прохода со знаменем. Также я не готов никого судить и осуждать. Но для меня человек, с которым у меня противоположные политические взгляды, но при этом живущий здесь, гораздо ближе, чем тот, кто сидит в Нью-Джерси и точно знает, когда нам вводить танки в Газу. Мы, живущие здесь, готовы на себя принять последствия всех решений и действий, даже с которыми ты не согласен, влияющих на то, что здесь происходит, и поэтому имеем право на любую критику. К сожалению, люди, которые отсюда уезжают, даже очень хорошие и умные, со временем практически исчезают из круга моего общения. Отсутствие чего-то критически важного в пересечении наших интересов само по себе сводит наше активное общение на нет. Израиль – это очень хорошая страна для самоидентификации. Здесь невозможно оставаться индифферентным. Поэтому Израиль во многом помогает понять и познать самого себя.

– А если дети уезжают?

– Это трагедия. И часто дети не понимают, насколько глубокую рану они наносят своим родителям. Но, опять-таки, разные бывают обстоятельства.

– Тогда ответьте мне, пожалуйста, на вопрос, который меня страшно волнует. С одной стороны, Израиль – технологическая сверхдержава. С другой стороны, в каких-то вещах мы отстаем от всего прогрессивного человечества. Например, в вопросах оплаты с помощью мобильного телефона. Или скорость интернета, которая у нас запредельно низкая. Почему это происходит?

– Есть несколько объяснений. Во-первых, в странах, например, в бывших советских, где не было никакой технологической инфраструктуры, внедряют уже готовые технологии, причем последнего поколения. Сразу поставить новое и хорошее намного проще, чем переделывать устаревшее. Кстати, в новые районы, которые строятся у нас, проводят оптоволоконные кабели, и там все в порядке со скоростью интернета. Во-вторых, бюрократическая система, которая тормозит быстрое внедрение новых технологий. В-третьих, реально существует монополизация, и механизмов борьбы в маленькой стране практически нет. Я вообще всегда говорю, что Израиль – это пример того, что нет абсолютных утверждений. Потому что какое бы утверждение вы не сделали по поводу Израиля, всегда есть масса примеров, доказывающих, что это неверно. Израиль – очень противоречивая страна, ее нужно просто принимать такой, какая она есть.

После того, как мы побеседовали и съели тортик, который, кстати, Семен очень похвалил, мы отправились на экскурсию в ультрасовременную лабораторию стоимостью десятки миллионов долларов. У меня было такое ощущение, что я попала в научно-фантастический сериал. Сверхточные микроскопы, супермощные центрифуги, перчаточные камеры с бескислородной атмосферой внутри. Здесь разрабатывают батарейку будущего, прототип которой выглядит так:

Ну а мои тарталетки с кремом «пломбир» выглядят так:

Для теста:

– 300 гр. муки

– 200 гр. холодного масла

– 100 гр. сахарной пудры

– 2 гр. соли

– 3—4 капли ванильной эссенции

– 2 желтка

Способ приготовления:

Высыпать в чашу миксера просеянную муку, сахарную пудру и соль. Добавить масло, замешивать до состояния крошки. Влить желтки и ванилин и замесить однородное тесто. Отправить в холодильник минимум на полчаса.

Крем «Пломбир»

– 100 гр. сгущенного молока

– 30 гр. сливочного масла

– 2 гр. соли

– 10 гр. ванильного сахара

– 30 гр. крахмала

– 2 яйца

– 350 мл. молока

– 1 ст. л. ванильного пудинга

Способ приготовления:

Смешать крахмал, 50 гр. сгущенного молока, соль и 100 мл. молока. Перемешать так, чтобы не было комков. Добавить два яйца и снова перемешать.

В другой емкости смешиваем оставшееся молоко и сгущенку. Поставить на плиту, довести до кипения, помешивая. Тонкой струйкой влить яично-крахмальную смесь в молочную (холодную в горячую). Поставить на маленький огонь и варить до загустения. Добавить сливочное масло, перемешать.

Переложить крем в посуду, накрыть пищевой пленкой. Охладить. Затем добавить ложку пудинга, разбить блендером до получения однородной блестящей массы.

Способ приготовления пирожных:

Запечь тесто в индивидуальных формах в течение пятнадцати минут при температуре 180 градусов. Остудить и аккуратно вынуть из форм. С помощью кондитерского мешка выдавить крем в формы из теста. Украсить ягодами.

Когда-то в разговоре с другом Александр Дюма-старший сказал: «Посмотрите на мои руки. Эти руки за десятки лет каторжного труда написали тысячи страниц рукописей романов, пьес, дневников. Это руки не аристократа, но раба». Современные писатели пишут тексты на компьютере, но от этого их труд не становится легче. Человек, написавший более сорока книг, пьес и киносценариев, покоривший Америку и Европу, выведший жанр детективного романа на новый уровень, – мой сегодняшний собеседник, писатель Эдуард Тополь.

– Эдуард, у меня есть вопрос, который я не могу не задать. Недавно один известный литератор впал в кому. А когда он из нее вышел, то сообщил всему свету, что Бог есть. Вы, как человек, который тоже побывал Там, что можете сказать по этому поводу?

– Могу сказать: наконец-то! Слава Богу! Барух Ата Адонай! А то ведь все человечество тысячи лет гадало: есть Бог или нет? А теперь мы имеем авторитетное свидетельство известного и всезнающего литератора-антисемита, и просто гора с плеч! Правда, почему-то этот литератор не описывает свою встречу с Господом. Я думаю, что если бы он Его встретил, то рассказал бы о Нем поподробнее. Ведь всем хочется свидетельств, доказательств, деталей встречи. А не просто: раз врачам удалось спасти этого литератора, то только благодаря личному вмешательству и отеческой заботе о нем самого Всевышнего. У меня, например, была остановка сердца. Но через сорок секунд меня отправили обратно, не удостоив аудиенции.

– То есть с Богом вам встретиться не удалось. А как, по-вашему, судьба существует?

– Конечно, существует. Она вся на руке написана. У меня в 48-м году, в городе Полтава был такой случай. Я шел из школы, и ко мне подошла цыганка. В то время как раз через Полтаву проходил цыганский табор. А тогда, если табор появлялся в городе, то сразу возникали слухи: там вещи пропали, там скотина исчезла. Говорили, что и дети тоже. И вот молодая красивая цыганка подошла ко мне и предложила погадать. Взяла руку, посмотрела и говорит: «Жить ты будешь за океаном, будет у тебя две жены, двое детей…». В этот момент мама подскочила, схватила меня за руку и утащила домой.

– И самое интересное вы не узнали.

– Она прочла главное.

– Но про ваши литературные достижения она сказать не успела.

– Да, но и так ясно: судьба пишется сверху, а человек проживает свою жизнь соотносительно с ней или не соотносительно. Все, что я смог сделать в своей жизни, а это несколько десятков книг, изданных в шестнадцати странах, я сделал потому, что там, наверху, мне дали такую возможность. Мне подарили литературные способности и достаточно длинную, насыщенную событиями жизнь. То есть мы работали совместными усилиями.

– Мне кажется, вы с самого начала знали, что станете писателем. Ведь вы начали публиковаться в очень юном возрасте, вы сознательно выбрали этот путь?

– Да, ничего другого я не хотел. При этом я уверен, очень важно, кем человек себя считает. Во сколько он себя ценит, столько он и стоит.

– Это очень сложно. Объясните проще.

– Я не имею в виду деньги. Деньги в данном случае не имеют никакой ценности. Не один великой художник умер от голода. И все-таки каждый человек знает свою истинную стоимость. Не финансовую, а ценностную. Все, что я делаю, – это для того, чтобы доказать, в первую очередь, себе, что я это могу.

– То есть вы бросаете себе вызов, ставите перед собой challenges.

– Да, именно challenges. Это и вызов, и испытание. В русском языке нет точного перевода. Понимаете, после сорока книг, вышедших на многих языках, я могу считать себя профессионалом своего дела. И я знаю, чего я стою. Но вот сейчас, в связи с развитием интернета, резко упало количество печатных книг, а возросло количество пиратских электронных версий.

– Не только пиратских. Я лично скачала вашу книгу за три с половиной евро.

– Вы деньги заплатили? Я в первый раз встречаю человека, который платит деньги за электронную книгу. Обычно люди деньги не платят, а скачивают бесплатно. Поскольку считают: зачем платить, когда можно не платить! И однажды я выступил в печати с открытым письмом, в котором объяснял, что в таком случае писателей в России вообще не останется, потому что они не смогут прожить, если их книги не покупают, а воруют. Знаете, что я услышал в ответ?

– Наверное, хамство какое-то.

– Не какое-то, а вполне определенное: «Ты, жидовская морда, скажи спасибо, что мы тебя даром читаем!»

– Ну, про жидовскую морду вы услышали достаточно рано. Так что это не должно было стать для вас каким-то необыкновенным открытием.

– Да, евреем меня сделало не то, что маму мою звали Саррой, папу Хаимом, а я при рождении получил имя Эдмон Топельберг. Меня евреем сделали пацаны в городе Полтаве, на улице Фрунзе, когда напали на меня, повалили на землю, сели сверху, тыкали лицом в землю и орали: «Ты нашего Христа распял, жидёныш!». Это и было посвящение в еврейство, которое я пронес через всю жизнь. И мне приятно, что буквально в эти дни один из моих романов вышел в Киеве на украинском языке. Таким образом я завершил круг – от мальчика, который, лежа на украинской земле, глотает слезы и песок, до автора, чьи книги они читают на своей украинской мови.

– И эта тема еврейская присутствует практически во всех ваших романах. А вы не стеснялись своего еврейства?

– Не только во всех присутствует, но есть и несколько романов, этой теме специально посвященных: «Любожид», «Русская дива», «Римский период», «Московский полет», «Элиана – подарок Богу» и, наконец, «Юность Жаботинского». Хотя в 15 лет, когда я писал стихи и мнил себя поэтом, я взял русский псевдоним, я никогда не прятал своего еврейства, а, наоборот, порой даже щеголял им. И при этом постоянно, особенно в юности, ощущал на себе это клеймо. Например, я дважды поступал на филфак в Азербайджанский государственный университет, на вступительных экзаменах написал сочинение в стихах, но меня все равно не приняли только потому, что я Топельберг. И это был позор на всю нашу улицу, потому что бакинская улица все знает.

– Одну секундочку, я запуталась. Вы после Полтавы вернулись в Баку?

– Да, я родился в Баку, потом родители бежали от немецких бомбежек в Сибирь, а потом папа получил назначение на работу в Полтаву. А позже я вернулся в Баку, жил с дедушкой и бабушкой и заканчивал школу. Помню, была такая история. После того, как меня провалили на вступительных экзаменах, к нам во двор пришла молодая красивая девушка. Это был невиданный случай: юная азербайджанка ищет еврейского мальчика! Целая свита соседей повела ее по лестнице на второй этаж, где мы жили. Оказалось, что это дочка декана филологического факультета Азербайджанского университета, которую отец послал специально, чтобы пригласить меня к себе в гости. Это был шок. Бабушка выстирала мою единственную нейлоновую рубашку, брат почистил парусиновые туфли зубным порошком, сам я пошел в парикмахерскую привести себя в порядок. В общем, в семь часов вечера я стоял у входа в роскошную квартиру профессора. Там уже был накрыт стол: чай, фрукты, пахлава. Все с восточным размахом. И вот сидит профессор, похожий на актера Этуша. Он предложил мне сесть, а дочку отправил на кухню – женщина не должна сидеть рядом с мужчинами. И весь вечер мы читали друг другу свои стихи. Я, мальчишка, который только что закончил школу и провалился на вступительных экзаменах, и он, уважаемый профессор, аристократ, закончивший Сорбонну. Он обещал, что на следующий год я обязательно поступлю. И, тем не менее, на следующий год меня снова не приняли.

– Почему?

– Потому что все дочки министров должны были куда-то поступать. Ну, не на физику же им идти! Поэтому они все поступили на филологический факультет, для меня места не осталось. Потом я поступал в Ленинградский университет, меня опять не приняли. И во ВГИК с первого раза тоже не приняли. Сейчас, оглядываясь назад, я думаю, может быть там, наверху, мне специально не дали поступить и отправили в армию для того, чтобы в итоге я поступил в лучший вуз страны – во ВГИК. Который я успешно закончил, но никто ни разу не спросил у меня диплом. Даже не знаю, где он теперь. Но к тому времени я уже прошел сильную школу журналистики, в свои двадцать с небольшим я уже вел отдел сатиры и очерка в старейшей республиканской газете «Бакинский рабочий». Поэтому все, что делается, – это неспроста.

— Вы стали не только профессиональным журналистом, но и профессиональным сценаристом. А потом вообще решили уехать из Советского Союза в Америку, чтобы стать писателем. Это тоже был своего рода вызов?

– Да, был. К этому времени у меня уже вышло семь фильмов, пьеса шла в театрах Москвы и Вильнюса. Я был востребованным сценаристом. Но мне исполнилось сорок лет, и я себе сказал: или сейчас, или никогда.

– А зачем? Почему вы не могли писать романы, будучи советским гражданином?

– Вам это трудно понять. Вы никогда не ощущали того, что называлось «советская власть». Это нужно испытать на себе. Вот, скажем, такие книги, как «Красная площадь», «Русская дива», «Чужое лицо», «Журналист для Брежнева», – там рассказано многое о советской жизни. И на читателей это производило впечатление именно тем, насколько эмоционально и достоверно была показана советская империя и как живет и чувствует человек, находясь под прессом КПСС. Я мог жить сытно, но ведь жизнь не измеряется количеством икры с блинами. Там нельзя было оставаться, если ты себя считал личностью, а не ремесленником. Тем более, если появился шанс легально уехать. Мне такой шанс представился, и я, по сути, вытянул лотерейный билет. Из-за того, что я был прописан в Баку, мне не чинили препятствий, я смог покинуть СССР.

– Вы уезжали по израильской визе?

– Да. Сестра моя, с которой мы выезжали вместе, поехала с дочкой в Израиль, а я отправился покорять Америку.

– Удалось?

– Во всяком случае, если мои книги были в списке мировых бестселлеров, если на Пятой авеню с одной стороны во всю витрину Barnes and Nobles, крупнейшей сети книжных магазинов Америки, был выставлен мой роман «Чужое лицо», а с другой стороны, в Skribner’s, а это было очень престижное в то время издательство, был в витрине мой «Красный снег», то я думаю, кое-чего я достичь сумел.

– А что чувствует человек, чьи книги выставлены в витринах двух крупнейших книжных магазинов, да еще в центре Нью-Йорка?

– Он чувствует себя ужасно, потому что в тот момент было некому его сфотографировать.

– Вы были один?

– Да, в тот момент рядом не было никого, кто бы мог разделить со мной эту гордость.

– Почему?

– Потому что все друзья, все те, кто мог порадоваться за меня, остались в СССР, в прошлой жизни.

– Вам было тяжело?

– Ну, что значит тяжело? Рабочий момент, все нормально. Я сел работать дальше.

– А почему ваши книги стали так популярны в Америке?

– Они стали популярны не только в Америке, но и в Европе, Японии, Австралии. Я думаю, что успех был в первую очередь потому, что у меня кинематографическое образование и опыт работы в кино. Поэтому мои книги, особенно первые, написаны, как развернутый сценарий, в жанре детектива, для широкого читателя. Первый тираж «Красной площади» в мягкой обложке был пятьсот тысяч экземпляров, и он разошелся за один месяц! Это и был первый успех.

– А как это случилось?

– В то время я жил на пособие по безработице, на границе Бронкса и Манхеттена. Нищенский пуэрто-риканский район, время депрессии, очереди за пособием по безработице растягивались на три часа. Каждый четверг в восемь утра я шел, занимал очередь, и к одиннадцати получал свой чек. И вот как-то рано утром, пока я еще не успел выйти из дома, раздался звонок: «Мистер Топол? Вас беспокоит вашингтонский корреспондент лондонской газеты Time. Я буду в Нью-Йорке через полтора часа, и мне нужно с вами встретиться». Я говорю: «А что такое?» Он отвечает: «Как, вы не знаете, ваш роман The Red Square вышел два дня назад в Лондоне, и он уже в списке бестселлеров, мне дали задание взять у вас интервью». А я об этом еще не знал и так растерялся, что сказал: «Я не могу вас принять раньше двух часов дня». Это была глупость с моей стороны…

– Почему?

– Потому что я получил свой чек, пошел в русский магазин, купил на все деньги икру, какие-то деликатесы, фрукты. И когда он прилетел, у меня дома был полный стол. А надо было, чтобы он постоял со мной в очереди безработных и там взял у меня интервью! Вот это был бы журналистский «фитиль»!

– Куда же подевался ваш журналистский инстинкт?

– До сих пор не могу себя простить! В течение всего трех месяцев эта книга вышла во всей Европе, стала официальным мировым бестселлером.

– А как это произошло? Вы, никому не известный литератор из СССР, приехали покорять Америку. И вас там ждали?

– Никто меня не ждал. В то время приехало достаточно много амбициозных авторов, которые мечтали состояться на Западе. Я со своей рукописью «Красной площади» пешком обошел в Нью-Йорке двадцать восемь издательств. И все присылали мне вежливые письма: «Good luck with another publisher», желаем удачи с другим издателем. Потому что эту рукопись, написанную по-русски, они отправляли на рецензию за сто долларов какому-нибудь эмигранту 1916-го года разлива. Но не мог же он рисковать заработком постоянного рецензента русских рукописей и рекомендовать издателю купить роман, перевести на английский и издать – а вдруг книга провалится? Но потом в лице европейского издательства «Посев» появился так называемый «литературный агент», они отправили рукопись маленькому британскому издательству «Квартет», где редактор-шотландка читала по-русски. И за три тысячи долларов «Квартет» купил и «Красную площадь», и «Журналиста для Брежнева».

– Это были огромные деньги по тем временам.

– За два романа, которые стали бестселлерами? Нет, это были гроши. Тем паче, «Посев» взял себе 25%.

– И что было дальше?

– А дальше умер Брежнев. Буквально назавтра, после того, как «Квартет» купил «Красную площадь», где было сказано, что после Брежнева генсеком станет Андропов. Все советологи мира писали тогда, что преемником будет Устинов, Громыко или Романов, и только в «Красной площади» была изложена подковерная борьба за кремлевскую власть, которую вел Андропов. Издатель понял, что эту книгу нужно выпускать срочно, он взял трех переводчиков, и буквально через десять дней эта книга вышла в Великобритании в твердой обложке, а затем в Америке в мягкой, и дальше разошлась по всей Европе.

– То есть вы оказались в нужном месте в нужное время.

– Так совпало.

– А откуда вы знали, что происходит в среде советской партийной верхушки?

– Еще во время учебы во ВГИКе я был разъездным корреспондентом «Комсомольской правды» и «Литературной газеты», ездил по стране и знал изнутри, как устроена советская реальность. Она была инертна, она годами не менялась, структура была статичной. Эта пирамида партийная, эти пайки, дачи, съезды, жаргон, социальные отношения – они оставались неизменными в течение многих лет. И я описал все это в своих книгах. Конечно, в США и до меня были создатели лихо закрученных по фабуле произведений, но я сумел именно в этом популярном жанре донести до массового читателя специфику жизни советских людей на разных социальных уровнях.

– А после выхода в свет этой книги вам не угрожали расправой, не пытались запугать?

– Ну, обещали поначалу. Но до дела не дошло. Тогда у КГБ были более важные фигуры, которых им нужно было запугать или ликвидировать.

– А вам не кажется, что беллетристика, так же, как и журналистика, кстати, – это очень неблагодарный жанр?

– Почему? Меня и сейчас приглашают в разные города на встречи с читателями, и там люди обязательно приносят на подпись мои книги, изданные даже тридцать лет назад. То есть, люди везли мои книги с собой в эмиграцию и до сих пор их читают. А, вообще, однажды, когда я написал открытое письмо российским олигархом, меня позвал на свою передачу Владимир Соловьев. И он спросил примерно так же, как и вы: «Неужели вы думаете, что вас будут читать через двадцать лет?». Я ответил: «Посмотрим». И вот, прошло двадцать лет, даже больше. Мои книги до сих пор читают, издают, экранизируют. Жаль только, что Соловьеву я не могу об этом напомнить, потому что уже много лет не подаю ему руку.

– Если вы сами перешли к этой теме, то я хотела бы вас спросить про это письмо, которое вы написали российским олигархам-евреям, и которое наделало тогда столько шуму. Зачем вы его написали?

– Это был 98-й год, дефолт. Я тогда в очередной раз оказался в Москве, гулял по городу и был в ужасе от того, что видел. Страна рухнула буквально в один день, люди были в отчаянии, толпы штурмовали закрытые железные двери банков, огромное количество богатых людей потеряли все в одночасье, люди кончали жизнь самоубийством, кто-то прыгнул с моста в Москва-реку. Это был кошмар. Я это видел своими глазами. И как-то утром я проснулся, как от толчка – почувствовал, словно кто-то диктует мне текст. И за сорок минут написал ту статью. К тому моменту у меня уже была достаточно длинная история отношений с Березовским, мы с ним обсуждали эту ситуацию с дефолтом.

– Вы обсуждали ответственность еврейских олигархов перед русским народом?

– Я говорил и написал о том, что меня не интересует, как они заработали свои деньги. Но когда-то на горе Синай наш народ подписал с Господом Богом договор о том, что десять процентов всех доходов нужно отдавать голодным и нищим. И вот сейчас русский народ рухнул в голод и разруху, и ваша обязанность отдать десять процентов людям, которые находятся в отчаянном положении. Ведь это уникальный шанс продемонстрировать России свое отношение, поднять у русских нашу репутацию.

– Но жадность оказалась сильнее. Что вам на это ответили?

– Началась травля. Причем оттуда, откуда я не мог этого ожидать – из эмигрантской прессы. Полосы газет, посвященные обливанию меня грязью, коллективные письма: «Мы статью Тополя не читали, но…» и все подобное. Особенно старалась главная американская русскоязычная газета, которая до этого печатала все мои романы. Потом я узнал, что это был личный заказ Березовского, он хозяину газеты заплатил пятьдесят тысяч долларов за эту кампанию.

– Он заплатил очень высокую цену, и не только деньгами. А почему вы решили в Израиль переехать? Все-таки, поменять Майами на Нетанию – это еще один вызов, который вы себе бросили.

– Да, я всю жизнь себя испытываю. Приехать из Баку в Москву, закончить ВГИК, вытребовать себе свободный диплом и без копья в кармане ночевать на московских вокзалах до тех пор, пока «Мосфильм» купит мой сценарий. Приехать в США, зная по-английски тридцать слов, и стать автором мировых бестселлеров. Вернуться в Россию, где экранизировали мои книги так, что мне пришлось снимать с титров свою фамилию, и взять власть в свои руки – стать продюсером и режиссером и сделать фильм «На краю стою», который собрал несколько премий международных фестивалей и – единственный – был трижды в прайм-тайм на Первом канале. А приехать в Израиль с молодой красивой женой – это не испытание? И сделать то, что никто не делал, – написать первый в литературе роман о сионисте – это был тоже challenge. Кстати, я считаю, что Господь Бог не стал меня задерживать у себя именно потому, что я еще не закончил свои дела на Земле.

– Вы имеете в виду книгу о Жаботинском?

– И эту, и следующие. Потому что «Юность Жаботинского» – лишь первый роман из серии книг про сионистов.

– А как это получилось, что в Израиле не написано книг о Жаботинском?

– О сионистах нет ни одного романа. Есть биографии, исследования, докторские диссертации. Романов нет. Я поставил перед собой цель написать серию романов о выдающихся сионистах: о Трумпльдоре, Дизингофе, Шамире, Бегине, Голде Меир и других основателях Израиля. Их именами у нас названы улицы, но молодежь, даже израильская, почти никто не знает, кто они такие, как жили, как стали сионистами и создавали наше государство. А это такой захватывающий материал! Это такие истории – Штирлиц отдыхает!

– Вам работы хватит до ста двадцати.

– И даже больше, если найдется инвестор или филантроп, который поможет реализовать этот масштабный проект, позарез нужный еврейской молодежи во всем мире.

Эдуард подарил и подписал мне свою только что вышедшую в свет книгу «Юность Жаботинского», а я угостила его нежным морковным тортом.

Для бисквита:

– 100 гр. сахара

– 3 яйца

– 3 моркови

– 1 ч.л. разрыхлителя

– 1/3 стакана растительного масла

– ½ стакана изюма

– 200 гр. муки

– 15 гр. ванильного сахара

Для крема:

– 200 гр. сметаны

– ½ стакана сахара

Для украшения:

– бисквитная крошка

– толченые грецкие орехи

Способ приготовления:

Залить изюм кипятком и оставить на полчаса.

Помыть и почистить морковь, натереть на мелкой терке.

Взбить яйца с сахаром до пышной пены. Добавить растительное масло и морковь. Хорошо перемешать. Всыпать муку с разрыхлителем и перемешать.

Обсушить изюм салфеткой и всыпать в тесто.

Взбить тесто в миксере на низкой скорости.

Разогреть духовку до 170 градусов. Смазать форму для запекания маслом, вылить тесто и отправить в духовку на полчаса.

Готовый бисквит остудить, срезать верхний слой. Измельчить его в крошку и смешать с грецкими орехами. Пропитать бисквит сиропом или сладким чаем.

Разрезать бисквит на несколько коржей.

Взбить сметану с сахаром, промазать кремом коржи и оставить на час-два для пропитки.

Украсить торт бисквитной крошкой и грецкими орехами.

Мой сегодняшний собеседник вырос творческой среде московской еврейской интеллигенции, учился в США и стал одним из лучших специалистов по экономике в Израиле. О трудной борьбе за выезд из Советского Союза, о работе в правительстве и о том, как Израиль превращается в мировую технологическую теплицу – мне рассказал профессор Евгений (Юджин) Кандель.

– Евгений, я слышала такую историю: когда вы были маленьким, то подслушивали, как ваш папа с его соавторами придумывали очередную серию «Ну, погоди!», а потом в школе рассказывали об этом.

– Это было не совсем так. Мы с папой очень любили гулять, и во время прогулок он мне рассказывал идеи для мультфильма. А про подслушивание была другая история. Когда они втроем (Феликс Кандель, Александр Курляндский и Аркадий Хайт) работали над сценарием, то я сидел под дверью и слушал. Папа иногда открывал дверь и спрашивал: «Чего ты хочешь?». А я отвечал: «Ничего, просто интересно».

– Вы выросли в творческой атмосфере. А почему выбрали экономику?

– Так получилось, что мы четыре года были в отказе, с моих 14 до 18 лет. У меня было много приятелей старше возрастом, и они поступили на экономический факультет, о чем я, естественно, мечтать не мог. Поэтому я пошел в инженерный институт, но никто из друзей не знал, где я учусь. Всем говорил, что поступил в мясо-молочный институт.

– Почему?

– Потому что мы были в отказе. Никто не знал, где я учусь на самом деле, иначе могли исключить из института, и я попал бы в армию. Но все время было ощущение, что я пропускаю что-то интересное. А когда был на втором курсе, мы приехали в Израиль, и передо мной встал выбор. Инженерия мне не нравилась, хотел учить что-то другое, и тут я опять вспомнил про экономику.

– И как она вам показалась?

– Тяжело. Я плохо понимал иврит, был меньше года в Израиле, и на первой лекции понял около тридцати процентов слов. Слов, не смысла лекции! Мы с приятелями сидели над первой страницей книжки по вступлению в экономику часов шесть, и не могли понять, что там написано. Это было ужасно, чувствовалась какая-то безысходность. Нас было девять человек в первый год обучения, на второй перешли уже двое, а закончил степень только я один. На следующий год было уже легче, все встало на свои места, и я понял, что такое экономика, как она работает. По всей видимости, я хорошо чувствую ее и понимаю.

– То есть с этим надо родиться?

– Ну, наверное. Голова должна работать определенным способом. Это сложно объяснить, надо увидеть и почувствовать способ решения какой-то проблемы, выделить концепцию, с которой дальше придется работать.

– Как я понимаю, творческая составляющая в экономике все-таки есть?

– То есть, говоря «экономика», вы подразумеваете что-то скучное и неинтересное? На самом деле, когда я разговариваю с отцом, то выясняется, что у нас одни и те же эмоции с переживаниями. Он пытается найти эстетику в слове, чтобы буквы легли туда, где они должны лежать. У меня абсолютно то же самое. Я должен найти модель, которая будет и элегантной, и полезной, и цельной.

– Но то, что делает писатель, сценарист или художник можно увидеть своими глазами. Они производят продукт. То, что делаете вы, несколько абстрактно.

– Как ученый я занимаюсь наукой. В научных статьях описываю модель или эмпирическое исследование определенного вопроса. В том, как ответить на этот вопрос, и заключается творчество. Проблема в другом. Мультфильм могут посмотреть миллионы человек, книгу моего отца могут прочитать десятки тысяч, а мою работу прочитают и поймут тысячи. Некоторые из этих вопросов чисто теоретические, но многие из них имеют прямое влияние на нашу ежедневную жизнь. По части моих работ были сделаны очень серьезные изменения на финансовых рынках в США.

– А вам что интереснее? Теоретическая работа или практическая?

– Смотря когда

– На разных этапах жизни по-разному?

– Да. Поначалу было очень интересно отвечать на чисто теоретические вопросы. Хотя, надо сказать, я очень счастливый человек, потому что всегда делал то, что мне интересно. Иногда это даже мешало карьере. Меня за это даже как-то раз уволили: то, что было интересно мне, не было интересно другим людям.

– Сложно представить ситуацию, при которой вас увольняют.

– Меня уволили с первой работы в университете. И это было настолько странно, что даже создало мне некоторое имя, потому что никто не понял, за что уволили. Но я всегда делал то, что мне было интересно и важно на тот момент.

– Я простая домохозяйка, я вообще ничего не понимаю в экономике. Давайте понятные примеры. Чем занимается экономист-теоретик?

– Ну вот, пожалуйста. Вопрос такой: как люди продают свою квартиру? Ставят ее на рынок по цене, скажем, 100, а продают по 80. Почему? Есть две теории. Первая гласит, что они торгуются, а вторая – что они учатся у рынка. У этих двух подходов есть абсолютно разные объяснения. Я написал работу, которая определяла эмпирически, что, скорее всего, верна вторая модель, и люди учатся у рынка. Потом был период, когда я ушел в финансы. В тот момент был кризис на бирже, многие подозревали картель. Я начал заниматься исследованием этой проблемы и вместе с соавтором опубликовал несколько работ, в которых мы обнаружили причины этого кризиса. После этого Министерство юстиции США советовалось с нами перед тем, как выйти с реформой на этом рынке. И тогда я впервые понял, насколько интересно писать работы, у которых есть немедленный эффект. А эффект заключается в предсказании развития ситуации и в том, что люди, которые принимают решения, со мной советуются. Вдруг ты понимаешь, что влияешь на жизнь!

– Вот так прогулки с папой и подслушивание под дверью оказали влияние на мировую экономику.

– Не знаю, как насчет подслушивания, а прогулки с папой – это лучшее воспоминание в моей жизни. По дороге в детский сад он меня учил арифметике и чтению по цифрам на номерах машин и по буквам на вывесках магазинов. Поэтому в четыре года я уже спокойно читал. Наше общение дало мне очень много, и эти прогулки оказали огромное влияние на мое развитие.

– Я знаю, была история, когда вас избили.

– Да, было такое. В декабре 76-года отказники готовили Симпозиум по еврейской культуре, и отец был одним из организаторов. Симпозиум провести не дали, а в день его открытия ко многим пришли с обыском. Через три дня под вечер к нам в дверь постучал участковый милиционер с двумя молодыми людьми в штатском, а отец в это время плохо себя чувствовал и лежал в кабинете. Они зачитали ему предупреждение о недостойном поведении, но отец выгнал их. А через два дня мы шли с приятелем, и к нам подошли два хорошо одетых молодых человека в пыжиковых шапках. Без единого слова они начали нас избивать, били ногами по голове, и я, в конце и концов, закричал: «Вы меня убиваете!..» Они вдруг перестали и сказали с гадкой улыбочкой: «Ой, извини, мы ошиблись. В Америке просто бы застрелили, а тут побили слегка». Это было послание отцу, чтобы вёл себя тихо.

– Это избиение способствовало вашему отъезду из Советского Союза?

– Да. Участники Движения за свободу советских евреев в Чикаго повлияли на голливудских кинематографистов, которые пригрозили, что не приедут на встречу с советскими сценаристами в конце 1977 года. В общем, нас выпустили.

– Ваша цель была Израиль? Не собирались ехать в Америку?

– Нет, никогда. В нашем самолете, который вылетал из Шереметьево, было пять семей. Мы – единственные, кто летел в Израиль.

– И тем не менее, вы попали в Америку, где учились, сделали карьеру и прожили двенадцать лет.

– Я не собирался там оставаться. Так получилось, что наша жизнь в Америке несколько затянулась, там родились дети, была первая работа. Но я всегда хотел вернуться, и в результате совершил алию дважды – сначала в 1977-м году, потом в 1997-м.

– Какие были впечатления от первой и второй алии?

– У меня есть такое свойство, что попадаю в любое новое место при без особых ожиданий и надежд. Я прихожу и говорю себе: давай попробуем; это очень помогло и в Израиле, и в Америке. Я знаю, что умею и чего не умею, – последнего, кстати, намного больше. Знаю, какие у меня сильные стороны, какие слабые, и пытаюсь найти место, где сильные стороны мне помогают, а слабые не очень мешают.

– Ваше имя в Израиле получило широкую известность, когда премьер-министр Нетаньягу предложил вам возглавить Национальный совет по экономике. Как я понимаю, в этот момент вы наконец-то занялись практической экономикой.

– Да. На самом деле я не собирался идти в правительство. В тот момент должен был уйти в годичный отпуск и все распланировал: как проведу этот год, над чем буду работать, куда поеду. И вдруг мне предложили этот пост. Я подумал, решил согласиться, и меня утвердили в день моего пятидесятилетия.

– Новый этап в карьере?

– Да, это было все равно, что пустить ребенка в магазин игрушек, потому что я не мог себе придумать лучшей позиции, чем эта. Дело было в том, что никто толком не определил, чем следует заниматься. И я решил так: если меня никак не ограничивают, то могу делать все. То есть мы – я и сотрудники Совета – выбирали задачу, которая, по нашему мнению, требовала решения, и заслужили репутацию независимых профессионалов, готовых сотрудничать с другими организациями. У нас сложилась сплоченная команда, с которой было интересно работать.

– Еще один домохозяйский вопрос. Почему при огромном росте экономике, при наличии собственного газа, у нас такие высокие цены? Причем, на все?

– По сравнению с другими странами некоторые цены в Израиле ниже, как, например, на образование, медицинские услуги, воду и общественный транспорт. Однако на многие товары, продукты и жилье цены у нас выше. Основная причина этого в том, что у нас небольшая, географически обособленная экономика, которая недостаточна для эффективности производства и не приводит к высокой конкурентности между производителями. Важная также причина, на мой взгляд, – слишком большое вмешательство правительственных регуляционных органов в производственные процессы, что увеличивает затраты производителей, а, следовательно, и цены. Надо добавить, что высокие цены на жилье – это последствия небольших размеров страны и высоких темпов прироста населения, а также крайне неэффективная система планирования и распределения земельных ресурсов.

– Почему вы все-таки решили уйти со своего правительственного поста?

– Я провел на этой должности шесть лет, это очень долгий период в правительстве, и в какой-то момент понял, что хочу двигаться дальше.

– А почему вы отказались возглавить Центробанк?

– Не хотел больше работать в правительственных учреждениях.

– А как вы пришли к руководству компании по развитию и продвижению израильских старт-апов?

– Я вижу в этой деятельности огромные возможности. Мы уникальная некоммерческая организация, полностью финансируемая на пожертвования. Наша задача – увеличение влияния израильских технологий в мире. Мы собираем информацию о нашей экосистеме, помогаем международным корпорациям в поисках необходимой им технологии, способствуем созданию условий, при которых технологические компании могут успешно развиваться в Израиле. Эта экосистема – самая плотная в мире. У нас венчурных фондов в два с половиной раза больше на душу населения, чем в Америке.

– То есть наши еврейские мозги способны превратить Израиль в технологическую сверхдержаву?

– Да, но, к сожалению, мозгов становится недостаточно.

– Потому что они уезжают?

– Нет, потому что спрос очень большой. У нас сейчас нехватка пятнадцати тысяч квалифицированных специалистов.

– Значит, надо поднимать уровень образования?

– Тоже одна из наших задач. Мы пытаемся понять, что мешает расти этой экосистеме в Израиле. Работаем, например, с теми, кто не попадает в нее: женщины, ультраортодоксы и арабы.

– А как же разговоры о том, что молодые специалисты не видят перспектив в Израиле?

– Это зависит от специальности. В компьютерных профессиях легко найти работу с высокой зарплатой, но есть специальности с ограниченным спросом, и найти работу труднее. При этом надо отметить, что уровень безработицы в Израиле низок.

– Какие технологические направления наиболее популярны среди разработчиков старт-апов?

– Есть несколько основных направлений. Обеспечение безопасности компьютерных систем, разработки финансовых технологий, роботостроение и искусственный интеллект.

– Еще вопрос. Допустим, у меня есть сто тысяч шекелей, и я хочу вложить их в старт-ап.

– Не надо.

– Почему?

– Потому что это рулетка. Вкладывать деньги в старт-ап можно только в двух случаях: если у вас много денег, и вы разбираетесь в технологиях, или вы знаете такого человека, который инвестировал собственные средства, и вы можете к нему присоединиться. Но никогда не стоит инвестировать в одну компанию.

Профессор Кандель – очень занятой человек. Мне, к сожалению, не хватило времени, чтобы задать ему все вопросы. Зато я успела угостить его яблочным крамблом, рецептом которого я сейчас поделюсь.

Для крамбла:

– 100 гр. сливочного масла

– 70 гр. сахарной пудры

– 1—2 капли ванильной эссенции

– 200 гр. мелкой муки

Для яблочной начинки:

– 2—3 зеленых яблока

– 50 гр. сливочного масла

– 2 ст. л. кленового сиропа

– щепотка корицы

Способ приготовления:

Разрезать холодное сливочное масло на кусочки. В миксере смешать масло вместе с сахарной пудрой, мукой и ванильной эссенцией до получения крошек.

Разрезать яблоки на кубики. Растопить масло в сковороде, добавить сироп. Высыпать яблоки в сковороду, добавить корицу и потушить в течение десяти минут.

Насыпать толстый слой крошки в форму для запекания (желательно использовать одноразовые персональные формочки). Положить яблоки и сверху вновь насыпать толстый слой крошки. Запекать при температуре 180 градусов в течение двадцати минут.

405 дней в карцере. 9 лет заключения. 12 лет разлуки с семьей. Этот человек прошел через то, что нам даже сложно представить. Он не сломался, не стал предателем и не изменил своим убеждениям. Он стал кумиром и образцом для подражания для миллионов людей, и остался верен себе. Натан Щаранский – о своей жизни, о своей правде и своей любви.

– Натан, я знаю, что когда вы были маленьким мальчиком и жили с родителями, то у вас дома стояла скульптура Давида, побеждающего Голиафа.

– Да, это была практически единственная ассоциация с еврейским миром, потому что, на самом-то деле, ничего еврейского в нашей жизни не было. Это была скульптура Давида, который стоит на голове Голиафа с пращой за плечом. Скорее всего, после войны, когда армия возвращалась из Европы, то по дороге прихватывала с собой много интересного. И на рынках появились небывалые произведения искусства. Моя тетя, которая была более зажиточная, чем мои родители, купила несколько скульптур, а одну из них подарила моей маме. И я помню, как по утрам мы с братом просыпались и изучали голого Давида, который стоял в нашей комнате. Мой брат, который был на два года старше меня, очень возмущался и требовал, чтобы на него надели трусы. А мне было интересно, что это за сцена. Однажды папа рассказал нам историю, этот героический поступок из истории еврейского народа, которым можно гордиться.

– Вы себя ощущаете Давидом, победившим Голиафа?

– Вся история нашего народа – это история о том, как быть маленьким и чувствовать себя при этом большим.

– Но, кроме связи с народом, вы лично стали одним из тех людей, кто разрушил огромную Империю. Или, по крайней мере, ускорил ее разрушение.

– Я, конечно, очень рад, что стал одним из этих людей. Но, мне кажется, наш народ хорошо подготовлен к такого рода событиям.

– Ведь вы не собирались становиться героем?

– Нет, я собирался стать чемпионом мира по шахматам. Можно сказать, что я убежал в мир шахмат от советского двоемыслия, от убогости советской жизни. Только там я чувствовал, что могу быть свободным. В шахматах я был максимально свободным, потому что там действуют другие, четкие правила, а не извращенные законы Советского государства. Но со временем я понял, что шахматы – это игра, а не жизнь. И я начал искать другое убежище. И на какое-то время я решил, что смогу найти такое убежище в науке. А ограничения, которые тогда были для евреев, стали дополнительных стимулом. Мне хотелось доказать, что я чего-то стою! Я потратил годы жизни, чтобы подготовиться к поступлению, это была комплексная операция: участие в Олимпиадах, отличные оценки, прекрасная характеристика из комсомола. В итоге я поступил в самый престижный вуз страны. Но, даже поступив в институт и наслаждаясь свободой мысли, когда лучшие умы того времени преподавали на нашем факультете, выяснилось, что это тоже иллюзия.

– Почему?

– Потому что это жизнь и без свободы, и без самоидентификации. С одной стороны, человек не любит, когда ограничивают его свободу, а с другой стороны хочет принадлежать к чему-то большему, чем он сам.

– И как вы себя начали ощущать евреем?

– На это повлияла Шестидневная война. Мы все радовались, причем не только евреи, но и все те, кто скептически, мягко говоря, относился к советской власти. Это была радость от поражения советского оружия. Но это, естественно, никак не высказывалось. И довольно быстро я стал ощущать, что люди связывают меня с Израилем. Хотя какое я имел отношение к победе в Шестидневной войне! И вот это реакция нееврейского мира заставила задуматься: а какая у меня настоящая связь? И я начал читать литературу. Добывал в самиздате книги по еврейской истории, еврейской традиции. И вдруг, сам того не ожидая, я начал познавать самого себя. Я понял, что, если я захочу, то моя история будет начинаться не от 1917-го года, а с выхода из Египта. И я посмотрел на себя и на свою жизнь совершенно иначе, чем прежде. В этот момент символизм Давида и Голиафа приобрел совершенно другой смысл.

– И вы увлеклись сионизмом?

– Не сразу. Ведь я собирался стать выдающимся физиком. Мне было очень жаль потраченных сил. Я прошел такой долгий путь, чтобы поступить, чтобы отлично учиться на отлично и бросить это ради эфемерной идеи? Нет, я был не готов. Но судьба меня особо не спрашивала, потому что вскоре появилось открытое письмо Сахарова. Сахаров – это одно из самых крупных имен в советской науке, трижды герой Советского Союза, создатель водородной бомбы. И этот человек из главного ученого страны становится главным диссидентом! Если человек, который находится на вершине, говорит, что даже там никакой интеллектуальной свободы нет, даже там мы связаны этим режимом, этой властью, этими законами, то, что же делать нам, студентам, которые находятся у подножья этого научного Олимпа? Я понял, что надежда обрести свободу в науке – такая же иллюзия, как и все остальные. Таким образом совпали две вещи. С одной стороны, я сам для себя открыл, что я хочу быть частью чего-то неизмеримо большего, чем моя собственная жизнь, карьера и жизненный успех. А, с другой стороны, я понял, что по-настоящему свободным я никогда не стану, приспосабливаясь к этой системе. Это подтолкнуло меня в итоге к тому, чтобы стать сионистом и диссидентом.

– Вы идеалист по натуре?

– Я верю, что свобода зависит от тебя. Если ты хочешь быть свободным, ты им будешь. Можно даже в тюрьме быть свободным. А если ты не ценишь это, то даже находясь в самой свободной стране, ты будешь чувствовать себя рабом.

– А что для вас свобода?

– Свобода – это возможность жить в соответствии со своими убеждениями. То есть говорить то, что думаешь, и делать то, во что веришь. Сломать человека физически можно очень быстро, поверьте мне. Это от тебя не зависит, физические силы ограничены. А вот сломать дух – это уже сложнее. Это уже вопрос выбора. Оставаться внутренне свободным, продолжать верить в свои убеждения, бороться за них – это зависит только от тебя.

– Когда перед вами встал такой выбор, вы, очевидно, выбрали свободу.

– Я часто задавал себе этот вопрос. Какова моя цель: выжить любой ценой или остаться верным своим убеждениям? Я выбрал последнее. Я должен был дать ответ самому себе. Ведь у меня был очень простой выбор: заявить публично, что я был не прав, покаяться и закончить свои мучения. В тюрьме намного легче, чем в повседневной жизни, осознать, что такое свобода, и в чем подлинные ценности.

– И в чем они?

– В том, что твоя жизнь, на самом деле, намного больше, чем пятьдесят, шестьдесят или пятнадцать лет, которые тебе отведены. В перспективе тысячелетия это не имеет никакого значения. Ну какая разница, расстреляют тебя сейчас или через пятьдесят лет? Имеет значение только то, насколько ты полноценно живешь эту жизнь и насколько то, что ты делаешь и говоришь, соответствует твоей вере, твоей правде. Поэтому в тюрьме ощущение глубины и свободы дается намного острее и полнее, чем в обыденной жизни.

– Девять лет в тюрьме и девять лет в правительстве – где сложнее было?

– Нет никакого сравнения! В правительстве, конечно, было намного тяжелее. С точки зрения внутренней свободы. В тюрьме ты просто говоришь «нет» КГБ и все, ты выполнил все свои обязательства. А в правительстве ты каждую минуту должен идти на компромиссы. И нужно решать: изменяешь ты своим принципам или готов смириться с чем-то ради общего блага? И поэтому я дважды покидал правительство, когда понимал, что не могу пойти против своих убеждений.

– Откуда вы черпали силы, когда были в тюрьме?

– Из собственных убеждений. Я прожил двадцать четыре года, как обычный советский человек: без свободы и без самоидентификации. А в тюрьме я вдруг обрел и то, и другое. И я был счастлив этим. Возвращаться назад я не хотел. А что будет дальше – я не загадывал.

– А были люди, которые сломались и пошли на сделку с КГБ?

– О, да. Мое дело вел полковник Володин, который специализировался на диссидентах. А всего, кстати, было семнадцать следователей, которые пытались накопать на меня достаточно компрометирующего материала. За несколько лет до этого был известный процесс Якира и Красина. Это были знаковые фигуры в диссидентском движении. Их арестовали, и полковник Володин предложил им сделку: взять на себя вину и получить за это освобождение. И, действительно, они пошли на это предложение, устроили пресс-конференцию, где покаялись в своих заблуждениях и за это получили очень мягкое наказание в виде ссылки. Их предательством диссидентское движение, по сути, было парализовано на несколько лет. А сами они закончили жизнь очень плохо: один спился, а другой уехал в Париж и постоянно каялся перед теми, кого предал. И поэтому, когда полковник Володин, напомнил мне о них со словами: «Вот они были герои, и все равно сломались, а ты кто?». Я ответил ему: «Чтобы не каяться дважды, я не буду каяться вообще.

– А как не сойти с ума в одиночке?

– Одиночка – это не проблема, я провёл там много времени. Настоящая проблема – это карцер. Это холод, голод, три стакана воды и три куска хлеба в день. Это очень маленькая темная комната, в которой ни мебели, ни одежды, ничего. Карцер – это, вообще-то, способ изоляции особо опасных преступников, которые несут угрозу своим сокамерникам. По закону в карцере нельзя держать человека больше пятнадцати дней, потому что это отрицательно влияет на его психику. Я там провел 405 дней.

– Четыреста пять?

– Да.

– А вы считали?

– Конечно. Это был единственный способ сохранить ясность ума. Я должен был постоянно думать о том, что я веду важную историческую борьбу не за себя, а за свободу. С другой стороны, я для себя решил, что буду смеяться над ситуацией, над охранниками, над собой. Нужно было найти что-то, что доставляло мне удовольствие. Во-первых, это были шахматы, которые буквально спасли меня. Я сыграл тысячи партий в голове, я анализировал позиции, вспоминал, как проиграл партию на Универсиаде и пытался найти усиление.

– Нашли усиление?

– Да, нашел. Это заняло много дней, но в конце концов я понял, в чем была моя ошибка. И, кроме того, в камере я, наконец, смог петь. Я с детства обожал пение, но никто не ценил мой талант. В карцере я мог спеть, сколько мне вздумается. И несчастные охранники были вынуждены слушать сионистские песни на иврите, которые я кричал во всю мощь своих легких. Ну, и ко всему прочему, я очень любил рассказывать моим вертухаям антисоветские анекдоты.

– Я уже задавала этот вопрос Эдуарду Кузнецову, а теперь хочу задать его вам. Что чувствует человек, которого ждет расстрел?

– Я себя готовил к этому. Расстрел – это серьезный аргумент. И в первые дни, когда произносили это слово, я невольно вздрагивал. Мне же прямо заявили: «Вас обвинили в измене Родине. Вы же понимаете, живыми отсюда герои не выходят». Но я решил, что я не имею права потерять внутренний контроль. Мне удалось довольно быстро преодолеть этот страх. Я начал повторять про себя это слово: рас-стрел, рас-стрел, рас-стрел. И когда я сам произнес это слово сто раз, оно перестало быть страшным.

– Вы представляли себе этот момент?

– О, да. Ведь никто не знает, как это происходит. Ходят легенды среди арестантов, но ничего толком не известно. Поэтому я представлял разные варианты. Но, в конце концов, я привык и к этому. Ну, расстрел. Для меня это перестало быть аргументом, который мог повлиять на меня, на мою позицию. Ну, расстрел, и что? Чем вы можете меня еще запугать?

– Теперь расскажите о роли женщины в Истории. Ведь ваша жена, ожидая вас, буквально перевернула мир.

– О, да. Мы провели вместе восемь месяцев, сделали хупу, и она уехала. Мы надеялись, что расстаемся на несколько месяцев, а расстались на двенадцать лет. Когда она уезжала, это была очень робкая, скромная девушка, которая едва говорила на иврите. А когда я ее встретил, то эта скромная девушка превратилась в настоящего бойца, она вела за собой сотни тысяч людей, выступала перед многотысячной аудиторией, открыла двери всех: от Рейгана до королевы Нидерландов.

– То есть она – настоящая героиня этой истории.

– Безусловно. Моя задача была – сидеть в тюрьме и говорить нет КГБ, а её – бороться. И она сделала все для того, чтобы меня освободили. Самое интересное, что после того, как она выполнила свою миссию, и мы воссоединились, она полностью прекратила свою политическую деятельность и ушла в тень.

– То, что вы рассказываете, невозможно представить. Но то, что она пережила – по-моему, невозможно пережить. Двенадцать лет ждать мужа, не зная, увидит ли она его когда-нибудь, доживет ли он до этого момента! Я просто потрясена.

– Мало того, она верила каждый день, что это может произойти и меня выпустят. Кроме того, она всем вокруг говорила: «Вот увидите, это государство скоро разрушится!». Ей не верили, считали, что она помутилась рассудком от горя.

– Она ждала вас, как Мессию.

– Да, да. Она именно так и воспринимала эти годы ожидания. Она, кстати, имя сменила по той же причине. Наташа, ее настоящее имя, звучит на иврите, как נטושה,, то есть покинутая. А она не собиралась быть «покинутой». Она стала Авиталь, как жена царя Давида.

– Вот еще одно совпадение с тем самым Давидом, победившим Голиафа.

– Ну вот вас выпустили, вы победили. Не было желания плюнуть на всю эту борьбу и заняться своей жизнью, снова уйти в науку или играть в шахматы?

– Я уже втянулся в эту борьбу, какие шахматы… От меня уже ничего не зависело. Я стал символом этой борьбы с советской властью, я стал надеждой для многих людей, которые продолжали сидеть в отказе, продолжали бороться за выезд. Поэтому мне ничего не оставалось, как продолжать давить на режим. А потом началась большая алия, и это уже была совсем другая жизнь.

– При этом те люди, за которых вы боролись, вам спасибо не сказали. А некоторые даже проклинают до сих пор.

– Ну, это уже другой вопрос. Я всю жизнь делал то, что считал нужным. И поэтому я вместе с другими активистами создали сначала Сионистский форум, где начали свою карьеру многие нынешние политики. Из него выросла партия Исраэль Баалия. И я с самого начала считал, что это партия создавалась на несколько лет. Ее задача была помочь репатриантам из Советского Союза максимально успешно интегрироваться в Израиле. Это было важно, чтобы у алии появился свой голос. Чтобы в каждом городе появился русскоговорящий заместитель мэра. И поначалу это было дико трудно, потому что эти самые заместители мэров еще толком не говорили на иврите. Но постепенно, когда люди начали принимать решения вместе, то они стали понимать друг друга. Мы вместе строили своё государство.

– Какие сейчас специфические проблемы «русских» существуют?

– Во-первых, проблема гиюра, которая так и не была решена. Во-вторых, проблема социального жилья, которая до сих пор волнует многих. Хотя мы были первыми, кто инициировал появление хостелей и микбацей диюр. До 90-го года такого понятия вообще не существовало. Но это те проблемы, которые нельзя решить в рамках секторальной партии, ее должны решать крупные партии. Но если смотреть не с точки зрения каждого отдельного человека, потому что судьбы бывают разными, а если смотреть с точки зрения общей интеграции алии из бывшего Советского Союза, то не было в истории человечества такой ситуации, когда почти двадцать процентов населения страны – это приезжие, и в течение первого поколения средний уровень их жизни становится на уровне среднего по стране. Не было такого! Наша партия открыла возможность для людей стать частью страны.

– Вы по-прежнему считаете, что Израиль – это лучшее место для евреев?

– Безусловно. Для тех, кто ищет свободную, еврейскую жизнь.

– Вы, как человек, победивший тоталитарную систему, считаете, сегодня есть силы, которые могут повлиять на тоталитарные государства и разрушить их изнутри? Я говорю, в первую очередь, про Иран.

– Иран – это хороший пример. Когда вы закончите читать мою первую книжку, почитайте мою вторую книжку. Она называется «В защиту демократии» и, благодаря энтузиазму президента Буша, стала очень известной. Там я, как раз, упоминаю Иран. Однажды президент Грузии Саакашвили приезжал в Израиль и рассказал мне, как недавно был в Иране: «Ты знаешь, страшно напоминает Советский Союз в последние годы своего существования. Все официальные люди ругают Америку, а в неофициальных беседах завидуют Америке». И я тогда страшно обрадовался, а никто не понимал, почему. Я объяснял, что это означает, по моей теории, что иранский народ за одно поколение превратился из true-believers, то есть искренне верящих, в double-thinkers, то есть в двоемыслящих. И то же самое говорили диссиденты из Египта и Сирии, которые тогда уже, в 2007-м году, предсказывали Арабскую весну. Они были уверены, что Иран – первый кандидат на революцию, в котором к тому моменту существовали и профсоюзы, и женские организации, и студенческие союзы.

– И что же произошло?

– А произошло то, что в 2009-м году к власти в США пришел президент Обама. Ведь что такое революция? Она происходит тогда, когда страх перед властью ослабевает. И начинается волна, снежный ком. Когда сначала выходят на улицы десятки самых смелых. Потом тысячи, потом десятки тысяч и, в итоге, власть меняется. В Иране к этому подошло. Сотни тысяч людей вышли на демонстрации. Все, что нужно было в этот момент, это, чтобы великий и свободный мир сказал: «Мы с вами». И вместо этого президент Америки, лидер свободного мира, говорит, что «для нас важно обнять режим, а не протянуть ему руку помощи». Это все равно, что в кипящий котел налить холодной воды и потушить все бурление. И это было самое большое предательство свободного мира в современной истории. Обама так хотел преуспеть в переговорах с режимом, что предал иранский народ. Это, к сожалению, то, что происходит со свободным миром.

– Сегодняшний американский президент может изменить ситуацию?

– Не думаю. Ведь наша борьба шла на двух фронтах. Мы боролись с режимом изнутри, а сенатор Джексон, а потом и Рейган, оказывали давление снаружи. А президент Никсон и Киссинджер, наоборот, были нашими врагами, потому что сопротивлялись любому открытому давлению на СССР. Нашим героем был сенатор Джексон, который внес свою знаменитую поправку. А сейчас… Я не думаю, что есть силы, которые могут повлиять на ситуацию с тоталитарными режимами в мире извне. Трамп встречается с Ким Чен Ыном и говорит, что он хороший парень, и корейский народ любит его. Трамп даже не думает на тему прав человека в мире. Обама, так хотел построить мост между христианским и мусульманским миром, что он не был готов выступить в защиту ни одного диссидента ни в Египте, ни в Сирии, ни в Иране, зато готов был стать другом всех диктаторов в арабском мире.

– Вы узнали о том, что такое двоемыслие еще в детском саду, когда во время похорон Сталина плакали вместе со всеми, хотя вам дома уже объяснили, что он был нехороший человек. А сегодняшний диктат со стороны общества вас не пугает? Когда инакомыслие преследуется, когда высказывание вслух своего мнения – это мужественный поступок, а адепты секты Святого Обамы заполонили все СМИ.

– Левый либеральный лагерь, который в мое время боролся против диктатуры, постепенно превратился в свою полную противоположность. Они приняли главную концепцию советской пропаганды о том, что мир – это главная ценность. Нет, свобода – это главная ценность. И ради этого они жертвуют всем. И ради этого можно задавить любой голос. Это именно то, что хотел Советский Союз. Его давно нет, а пропагандисты существуют.

– Вас это не пугает?

– Нет, меня уже сложно испугать. Меня это заботит. Но то, что у нас есть эта проблема – это безусловно. Даже в Америке, в бастионе свободы, посмотрите, что происходит! Университетские кампусы превращаются в место, где люди боятся высказать свое мнение. Я впервые столкнулся с этим в 2001-м году во время Второй интифады, когда страна была залита кровью. И, приехав в Израиль, мне один либеральный еврей говорит: «Для меня было бы лучше, чтобы Израиль вообще не существовал, тогда я бы не нес ответственность за все, что вы там творите». А другие объясняли: «Мы очень симпатизируем Израилю, но высказать это открыто не можем». И я понял, что самая главная площадка борьбы за судьбу еврейского народа – это американские университеты.

– За почти двадцать лет ситуация только ухудшилась.

– Когда я был в Сохнуте, я отправлял наших посланников в кампусы для того, чтобы они помогли почувствовать евреям, что им нечего стесняться. Сегодня более пятидесяти процентов молодежи были в Израиле. И это огромное достижение.

– Тем не менее, эту войну мы проиграли.

– Смотря как вы оцениваете ситуацию. У нас стало гораздо больше врагов. Но стало и гораздо больше евреев, которые чувствуют свою связь с Израилем. Так же, как государственный антисемитизм способствовал самоидентификации евреев Советского Союза, так же и академический и бытовой антисемитизм, который сегодня разгуливает по кампусам американских университетов и улицам городов Европы, способствует возвращению евреев к своему народу. Антисемитизм – это не наша проблема, это проблема руководителей христианского мира и их желания сохранить свою цивилизацию. Мы, как евреи, сохранимся. А они?

После встречи меня не покидало ощущение, что очень многое мы не успели обсудить, многие вопросы я не успела задать, что одно интервью не может уместить весь масштаб личности такого человека, как Натан. Но, увы. Его плотное расписание не подразумевает длинных бесед с прессой. Поэтому мне оставалось только напоследок угостить Натана Щаранского изысканным сливочно-манговым суфле.

Ингредиенты:

Для сливочного суфле:

– 70 мл. сливок

– 70 мл. молока

– 3 желтка

– 70 гр. сахара

– 50 гр. белого шоколада

– 200 мл. взбитых сливок

– 15 гр. желатина

Для манговой начинки:

– 50 гр. мангового пюре

– 10 гр. желатина

Способ приготовления:

Развести 10 гр. желатина в 15 мл. воды. Смешать с манговым пюре.

Заварить крем из сливок, желтков, сахара, молока. Довести до температуры 82 градуса и снять с огня. Ввести шоколад, размешать, остудить. Добавить взбитые сливки и желатин.

Выложить сливочное суфле в форму, остудить. Сверху выложить манговое пюре и отправить в холодильник.

Мы встретились в жаркий летний день на пыльной железнодорожной станции. «А вы принципиально не водите машину?» – осторожно поинтересовалась я. «Нет. Раньше меня возил водитель, и у меня не было необходимости самому водить машину. А в Израиле у меня столько проблем, которые нужно решить, что вопрос о том, чтобы начать водить машину, для меня стоит на последнем месте. Кроме того, я думаю, что когда-нибудь у меня снова появится водитель, который будет меня возить» – ответил он мне. «В Израиле так не принято» – сказала я тоном старшего товарища. «Тогда я введу такую моду». Он сказал это так, что я почему-то поверила. Мой сегодняшний собеседник – Аркадий Майофис, в прошлом владелец телекомпании ТВ-2 из Томска, а сегодня – производитель вкусных сувениров под брендом YOFFI.

– Аркадий, я не буду вас спрашивать, как из мини-олигарха по выражению израильских СМИ, вы стали торговцем финиками, как вы сами себя называете. Я даже не буду спрашивать, как человеку с фамилией Майофис жилось в Томске. Я хочу спросить о другом. Как вы решились на такой шаг, и в пятьдесят с лишним лет сменили страну, профессию, да еще и стали отцом троих детей?

– Всего у меня пятеро детей. Трое последних родились в Израиле. О том, чтобы радикально поменять страну, я решения не принимал. Мне помогли его принять. Мой бизнес, телекомпанию, закрыли, и мое пребывание в России стало небезопасным. Хотя в течение нескольких лет до этого я жил на две страны. Я работал в России, а семья моя была в Израиле. И эта жизнь активного делового человека меня вполне устраивала. Но меня насильно вытолкнули из России, и я оказался здесь.

– Как вы пережили отъезд из России?

– Поначалу это была травма. Я долгое время находился в состоянии посттравматического синдрома, и первые шаги в Израиле делал в этом состоянии. Но постепенно пришло осмысление, и я в каком-то смысле благодарен судьбе, за то, что так произошло. Потому что нужно было завязывать с жизнью в России. Это понятно мне сейчас, но тогда это было очень тяжело осознать.

– Но вы могли бы пойти на контакт с властью.

– Я никогда не был оппозиционером. Мы профессионально занимались телевидением, и в нашем видении средство массовой информации должно быть нейтральным. И именно такая позиция вызывала неприятие с обеих сторон. Каждый раз перед выборами оппозиционные силы считали, что мы должны быть их рупором, не понимая природу СМИ. А другая сторона, естественно, ставила нам в упрек то, что мы не являемся провластными. То есть мы находились под перекрестным огнем со всех сторон. Но ситуация в России усугубилась, и сначала начались гонения на оппозиционные СМИ, а потом дошло дело и до таких, как мы. Им нужно было, чтобы мы не просто на них смотрели, но, чтобы у нас было соответствующее выражение лица. А вот на это мы уже пойти не могли.

– Поэтому вариантов особенно не было.

– Да, мы понимали, что будет драка с предсказуемым концом, потому что победить государственную машину невозможно.

– Вы уехали, а что случилось с теми людьми, которые с вами работали?

– Они тоже находились и некоторые до сих пор находятся в состоянии посттравматического синдрома. Сегодня профессия журналиста в России практически не существует, поэтому многим из них приходится трудно. Кто-то ушел из профессии, как я. Кто-то пытается найти себя в других городах.

– Если бы вам несколько лет назад рассказали, что произойдет, вы бы восприняли это, как крушение всего мира.

– Да со мной и произошло крушение моего мира. В буквальном смысле мой мир разрушился до основания. До полного. Я потерял работу. Я потерял дело, которое создавалось годами и просуществовало двадцать пять лет. Я потерял среду, которой очень дорожил и которую я тоже создавал годами. Я потерял деньги. У меня все отобрали.

– А ваши награды? Ведь у вас, если я не ошибаюсь, двадцать четыре статуэтки ТЭФИ!

– Не у меня, а у моей телекомпании. У меня лично тоже есть – за вклад в развитие телевидения. Но все статуэтки остались в России.

– Почему?

– Потому что я сбегал. Я уехал с одним рюкзаком в руках. Водитель отвез меня в аэропорт, не зная, что я больше не вернусь.

– Это очень похоже на историю вашего отца, семью которого в 41-м году выслали из Риги в Томскую область.

– Да, тогда семья моего отца тоже лишилась привычной жизни, собственности, положения в обществе и свободы. Мой дед был очень зажиточным человеком. Спустя много лет, после лагерей и ссылки, он вернулся в Ригу. Каково ему было видеть, что в тех домах, которые когда-то принадлежали ему, теперь живут другие люди. А он до конца жизни ютился в одной комнате в квартире с подселением. Мы приезжали с отцом и спали на полу.

– Печальная история, которая повторяется.

– Да, история в нашей семье повторилась дважды. Поэтому я даже рад, что это произошло со мной так: в тюрьму не посадили, жизни не лишили. Я живу в прекрасной стране, у меня растут дети. Все не так уж и плохо. Главное – быть подальше от российских социальных и политических экспериментов, которые там всегда цикличны.

– Когда вы уезжали в Израиль, у вас не оставалось никаких сантиментов?

– Сантиментов у меня было полно. А иллюзий относительно жизни в Израиле у меня почти не было. Я понимал, что нужно менять сферу деятельности и что это потребует колоссальных усилий. Я не предполагал, конечно, что таких усилий… Но человек существо невероятно живучее.

– А что было самое сложное?

– Начать продавать наш продукт на новом рынке, который мы совершенно не знали. И который нас не ждал. Что бы мы по этому поводу ни думали. Но я могу сказать, что самое сложное мы уже преодолели. Мы развиваемся довольно быстро, учитывая те жесткие условия, в которых мы находились с самого начала. У меня очень оптимистичный взгляд. Моя вера в победу не пошатнулась, хотя было миллион причин, от которых можно было впасть в панику.

– Что вами движет?

– Мотивация. И страсть. Я очень хочу победить. Ради себя, ради детей, ради того, чтобы те, кто убивал телекомпанию поняли, что меня они не сломили. В общем есть ради чего. У меня перед глазами было много примеров, когда люди сильно падали и снова вставали. Могло показаться, что это бессмысленное упрямство, ведь все против них. Но они поднимались, и ситуация сдавалась перед их напором. То же самое происходит и со мной. Я, конечно, не мог представить себе, что мне придется начинать все с нуля. Но жизнь сложилась иначе. И я не ропщу.

– Когда вы приехали в Израиль, у вас были какие-то накопления?

– Нет. Зато были кредиты, с которыми нужно было рассчитываться. А дохода не было. И в этой ситуации мне нужно было начинать срочно действовать. При этом я понимал, что в наемные работники я не пойду, потому что мне нужна перспектива. И я пошёл на риск. Не один. С семьёй. Мы решили, что стоит рискнуть в надежде выиграть и вернуться к своему прежнему состоянию.

– Как вы справлялись с приступами отчаяния?

– Я не могу себе позволить впадать в отчаяние. Я отгоняю от себя мысли, способные вывести меня из равновесия. О каких-то вещах я стараюсь вообще не думать.

– Работа на телевидении очень творческая. В производстве вкусных сувениров много творчества?

– Конечно. Мы постоянно в творческом поиске.

– А вы получаете удовольствие от того, что вы делаете?

– Я не могу делать что-то, что меня не вдохновляет. А сейчас мы производим продукт, который очень красивый, вкусный, израильский, сионистский, если хотите. И меня это очень радует. Мне за наш продукт не стыдно.

– С чем вы столкнулись в Израиле?

– Многие были восхищены тем, что мы сделали, мы предложили то, чего рынку не хватало. Но конвертировать это в деньги нам очень долго не удавалось. Коммерческий успех и восторги мало связаны. Все что можно было переоценить, мы переоценили, а все, что можно было недооценить, мы недооценили. Команда, которую мы собрали, не справилась с поставленными задачами. Были сильно раздуты расходы. Когда я говорю «команда», то и себя имею ввиду. Последний год стал переломным. Мы многое поменяли. И дела пошли.

– А как это происходит? Вы приходите к какому-то крупного поставщику, говорите: вот у меня коробочка красивая, а там вкусные сувениры?

– Помните старый анекдот? Приходит Рабинович устраиваться на работу и говорит: «Здгаствуйте!». А ему отвечают: «До свидания». Так и мы. Ходим и говорим «Здравствуйте» на трёх языках – иврите, английском и русском. И показываем наш товар. Сначала слышали только «До свидания», тоже на разных языках и с разными интонациями. Но сейчас ситуация меняется. Опять же наше упрямство сделало своё дело. Как говорил один мой знакомый, работа начинается, когда тебе сказали «нет». У нас появились связи, мы узнали людей, нас узнали люди. Поначалу мы сами толком не понимали, что мы создали. Мы создали сувенир с одной стороны, и продукт питания с другой. И мы шли всюду, где есть сувениры, и продукты питания, распылялись, хотели все сразу. Мы совершили огромное количество ошибок просто потому, что не понимали ни кто мы, ни что за продукт у нас получился. А учитывая, что нас никто ещё и не знал, это занимало массу времени и усилий. Большая часть встреч, а их было сотни, не приводили ни к чему.

– И это все на автобусе?

– У меня да. На автобусах, на поездах, пешком. Надо было бы и пополз бы.

– Вы настолько верите в то, что вы делаете?

– Я об этом не думаю. Рефлексировать по этому поводу я позволю себе лет через 5, когда наконец уже пополню свой банковский счёт. А пока надо просто делать свою работу.

– За три года, прошедших с того момента, когда вы начали свое новое дело, каких результатов вы добились?

– Мы ещё мало зарабатываем, но наша продукция есть в дьюти фри аэропорта Бен Гуриона, в основных туристических местах, мы официальные поставщики сувениров в канцелярию Премьер-министра, Кнессет, Сохнут, Тель- Авивский и Бар- Иланский университеты, у нас свой магазин в американском Амазоне, и так далее и так далее.

– То, что вы рассказываете, вызывает у меня большое уважение. Какую нужно иметь смелость, безрассудство, чтобы броситься в эту пучину, ничего не понимая ни в Израиле, ни в этом бизнесе, ни в этих людях, которые в итоге будут покупать ваши продукты.

– Да, бывали ситуации, когда я чувствовал, что загоняю себя просто в долговую яму и мне из неё не выбраться. Но каждый раз выход находился.

– А что вас в Израиле раздражает?

– Ну я скажу аккуратно. Израилю есть куда развиваться. В том числе в уровне сервиса. Но у меня так много собственных проблем, что просто не хочется углубляться в другие.

– А многие представители вашей алии находят способы ткнуть «давнюков» в разные недостатки.

– Ну это легко объяснимо. Человеку, когда он приезжает в другую страну, сначала кажется, что он все понял, и начинает активно раздавать оценки.

– Ярлыки вешать.

– А потом ты начинаешь вживаться и создается ощущение, что ты вообще ничего не понимаешь. Все настолько по-другому устроено, все, что казалось очевидным, оказывается совершенно не очевидным, что можно впасть в отчаяние. Я как раз сейчас на том этапе, когда мне кажется, что я ничего не понимаю. Поэтому я стараюсь избегать давать оценки, практически не участвую в политических дискуссиях. Просто потому, что я не понимаю, я не знаю те глубинные, исторические процессы, которые происходили и происходят в стране.

– Но вы, наверное, понимаете, почему происходит эта полемика между «новыми» репатриантами и «старыми» репатриантами. Ведь люди, которые приехали давно, прошли здесь очень многое. Войны, теракты, потеря в статусе, потеря ориентиров, и не у всех хватило сил и мужества начать все сначала. И когда приезжают снобы с деньгами и высоким самомнением и начинают тыкать в нос нашим провинциализмом и пещерностью, это обижает.

– С моей точки зрения это очень провинциальный подход. Хотя по-человечески понять можно, мне бы тоже было неприятно.

– А почему «провинциализм» воспринимается исключительно негативно? Разве это плохо?

– Провинциализм вообще – это прекрасно. Но не всегда. В данном случае это не очень, потому что попахивает дедовщиной. Каждый человек имеет право на свое мнение, и относиться к этому нужно легче. Каждый имеет право на свой первоначальный этап абсорбции. А когда начинают гнобить за какие-то фразы или оценки, то это плохой провинциализм и несусветная глупость. И потом часто в такой немного отстраненной оценке есть много положительного, потому что это может быть незамыленным взглядом со стороны.

– Вы как-то сказали, что Израиль «перемалывает» людей. Что это значит, по-вашему?

– Мне кажется, что Израиль открывает в человеке что-то более человеческое, здесь правильно расставлены приоритеты. Здесь нет постоянной гонки непонятно за чем. Здесь человек ближе к семье, к детям. Я очень позитивно отношусь к Израилю и к израильтянам. Все шишки, которые я здесь набил, не влияют на отношение к стране. Я считаю, что в основе государства заложена возможность изменений. Все в наших руках, мы можем влиять на нашу жизнь. Я очень много прожил в стране, где человек ничто. Поэтому я знаю о чем говорю.

– Ваша волна, которую еще называют «путинской» привезла с собой очень много энергии. Вы открываете рестораны, клубы, галереи, новые бизнесы. У вас много идей, вы создаете культурный слой, который способен растормошить наше застоявшееся болотце.

– Новая алия, как и любая другая, очень разнородная. Есть люди, которые здесь живут в свое удовольствие, имея достаточно денег, чтобы не работать. Другая часть – это простые люди, которые приезжают в Израиль за лучшей жизнью. А есть те, кто посередине, к которым я себя отношу. Это люди, которые не могут себе позволить просто жить, не работая, но при этом у них много идей и желаний. Таких примеров не так много. Сейчас вопрос в том, смогут ли они затвердиться в своих начинаниях, потому что все, что было создано за последние два-три года, еще достаточно зыбко. Нам всем очень тяжело. И каждый пример на счету. Мы очень хотим, чтобы у нас все получилось.

Во время беседы Аркадий угостил меня вкусными продуктами своего бренда, а я – тортом собственного производства.

Ингредиенты:

– 100 гр. сахара

– 2 яйца

– 100 гр. сливочного масла комнатной температуры

– 2 гр. соли

– 2 гр. корицы

– 180 гр. муки с разрыхлителем

– 8—10 слив сорта венгерка

Способ приготовления:

Взбить сахар с маслом. Добавить яйца.

В отдельную миску просеять муку, добавить корицу и соль.

Аккуратно ввести муку в яично-масляную смесь. Перемешать до получения жидкого теста.

Вылить тесто в предварительно смазанную маслом форму. Разрезать сливы пополам, вынуть косточки. Распределить равномерно поверх теста.

Запекать при температуре 180 градусов в течение 30 минут.

Весной 1995-года в одной русскоязычной газете Израиля появилась статья журналиста Петра Люкимсона, в которой рассказывалось о голодовке студентов Бар-Иланского университета в знак протеста против политики тогдашнего правительства во главе с Ицхаком Рабиным. Автор статьи решил взять интервью у организатора этой акции Игаля Амира, где тот объясняет, что не согласен с политикой руководства страны и считает ее ошибочной. Статья заканчивается так: «Наша беседа окончена. Я прощаюсь, желаю этим ребятам успеха и выхожу из палатки, краем глаза замечая, что Игаль снова погрузился в чтение Талмуда. Полчаса назад, когда я впервые увидел его – невысокого, страшно худого, у меня, грешным делом, появились сомнения в том, насколько он и его товарищи серьезны в своих намерениях. Теперь эти сомнения улетучились… Они должны выдержать, ребята, выдержать ради всех нас». Тогда никто не мог предположить, что через несколько месяцев невысокий худой паренек совершит самое громкое преступление в истории Израиля и изменит ход истории. Сегодня я беседую с Ларисой Амир, которая связала свою жизнь с убийцей Рабина.

– Лариса, вы вышли замуж за самого ненавидимого человека в стране. Вы чувствуете враждебность по отношению к себе?

– Во-первых, что касается меня, то нет. Во-вторых, что касается «самого ненавидимого человека», это тоже не так. Это тот образ, который попытались создать.

– И преуспели в этом.

– Как сказать… Этот образ существует в виртуальном пространстве. Игаль Амир – это тот, чье имя нельзя называть, имя, которое окружено целой системой табу. Произошла тотальная демонизация. Выросло целое поколение людей, которые верят в то, что Игаль Амир – это абсолютное зло. Других это просто не интересует, потому что прошло слишком много лет. Но эта ситуация совсем не соответствует тому, с чем я сталкиваюсь каждый день в реальной жизни. За все эти годы я сталкивалась с проявлением вражды, да и то, в легкой форме, два или три раза.

– Вас не называют «женой убийцы»?

– Может быть, за глаза меня так и называют. Когда ты связываешь судьбу с человеком, который настолько преследуем, у которого столько врагов, то ты совершаешь шаг очень невыгодный. К нему действительно пытались воспитать ненависть все эти годы. И, наверное, кто-то его искренне ненавидит. Хорошо, это право каждого человека.

– А когда о вас говорят «полоумная» или «невменяемая», вас это обижает?

– Обижало бы, конечно, но меня так обычно не называют в глаза. В токбеках – да, пишут и говорят всякое. Но я на это не обращаю внимание. Может быть, у меня очень селективная память…

– Скажите, в последнее время муссируется мысль о том, что это не Игаль убил Рабина, что его подставили. Об этом даже написана книга. Есть люди, которые свято верят в его невиновность. А у вас есть сомнения в том, что Игаль реальный убийца?

– Конечно, есть. Это очень темная история. Я достаточно долго думала, что все эти конспирологические теории – не более, чем вымысел. Я была уверена в том, что Рабина убил Игаль. Но когда мне объяснили нестыковки, я стала сомневаться. Тем не менее, Игаль полностью взял на себя вину.

Однажды, много лет назад в Советский Союз приехал американец. Очень приятный и обходительный молодой человек, известный ловелас, который женился на русской женщине. Удивительного американца распределили инженером на завод, где он трудился в поте лица вместе с другими советскими гражданами, в том числе, и с моей близкой родственницей. Потом американец исчез, а еще через какое-то время весь мир потрясло сообщение об убийстве президента Джона Кеннеди. Обходительного молодого человека, совершившего покушение, звали Ли Харви Освальд. История эта, так же, как и история Игаля Амира, до сих пор будоражит умы и вызывает вопросы, на которые вряд ли когда-нибудь найдутся ответы.

– Лариса, меня в этой истории интересует не столько, убил ли ваш муж премьер-министра или не убил. Меня интересуете вы. Как это случилось, что вас, религиозную замужнюю женщину, мать четверых детей, настолько переклинило, что вы увлеклись террористом?

– О, это долгая история. Мы приехали в Израиль с мужем в 89-м году. Я была на седьмом месяце беременности. И мы проходили обычный путь репатриантов из Советского Союза. Я сидела дома с ребенком, муж работал. И я решила, что пока есть возможность, надо сделать докторат. Причем по теме, которая была никак не связана с моим образованием. Я закончила биофак МГУ, а в Еврейском университете в Иерусалиме я решила заняться средневековой еврейской философией. И вот я занималась философией, растила детей, а у меня к этому времени родилась вторая дочка, и параллельно писала исторический роман. Действие романа происходило в десятом веке. И я была полностью погружена в этот десятый век. Как я хорошо стала разбираться в средневековых тканях, вы себе представить не можете! Я вообще такой человек, который погружается полностью в то, что делает.

– Пока все очень нормально и обычно. И что случилось потом?

– А потом были выборы 92-го года. А я в то время придерживалась лево-религиозных взглядов.

– Очень оригинально.

– Да, но время от времени попытки создать лево-религиозную партию повторяются. В общем, такой партии не было, и я вообще политикой мало интересовалась. Меня гораздо больше волновал десятый век.

– И что произошло-то?

– А произошло то, что были подписаны соглашения в Осло. И здесь, в Иерусалиме, можно было почувствовать атмосферу ужаса. Начались сообщения о терактах, взрывы в автобусах, демонстрации, голодовки, протесты, демонизация поселенцев. Атмосфера начала накаляться, и даже мне пришлось вынырнуть из своего десятого века и обратить внимание на то, что происходит вокруг. Не заметить это было невозможно.

– Давайте будем рассуждать строго логически. А чем так плохо заключить мирное соглашение с вражеской стороной? Разве это не то, о чем мечтали все предыдущие поколения сионистов?

– Это очень хорошо. Это даже прекрасно. Только при условии, что это соглашение приносит мир. А в этом случае было очевидно, что мира не будет, а будет полное уничтожение Израиля. Сам Арафат об этом говорил, что его цель – заключить тактическое соглашение с врагом, что это первый этап плана по уничтожению. То есть было очень много признаков, что что-то идет не так. Что, завезя сюда сорок тысяч боевиков и раздав им оружие, мы, тем самым, копаем себе могилу.

– А боевой генерал не понимал этого?

– Понимаете, репутация Рабина сильно идет вразрез с фактами. Это отдельная тема, очень большая, так что нет смысла ее развивать. Но люди ему верили, доверяли. А когда начались теракты, и правительство объявило погибших «жертвами мира», когда оружие, выданное террористам, стало обращаться против нас, когда противная сторона, даже не пытаясь скрыть свои планы, говорила об этом все время, когда было понятно, что новые территории станут базами для новых боевиков и, самое главное, стало ясно, что это – совершенно необратимый процесс. Вот тогда многие прозрели и поняли, что мы теряем страну. Что это вопрос выживания.

– И ваш будущий муж взял на себя ответственность таким образом изменить ход истории?

– Он пожертвовал собой, чтобы избежать других жертв.

– Вы оправдываете этот поступок?

– Да.

– Почему?

– Потому что все законные способы были исчерпаны. Потому что было ощущение, что мы несемся в пропасть. Ну вот представьте себе, вы сидите в автобусе, водитель которого направляет его вниз, в обрыв. Люди взывают к водителю, просят его остановиться. Но их просьбы полностью игнорируются. И единственное, что остается, – это убить водителя.

– Но, следуя вашей логике, если автобус уже несется в пропасть, убийство водителя не спасет его от гибели.

– Было ощущение, что другого способа уже нет. А покушение на водителя – это попытка хоть как-то повлиять на ситуацию, даже, если падение в пропасть неизбежно. В этом случае все-таки падение затормозилось. Страшно представить себе, что было бы, если бы «мирный процесс» удался, и война охватила бы весь регион.

– Когда вы услышали о том, что произошло, как вы на это отреагировали?

– В тот день я поставила точку в своем романе. А когда услышала эту новость, то подумала: «Несчастный наивный мальчик!»

– Это об Игале?

– Да.

– А о Рабине что вы подумали?

– Рабина мне совсем не было жалко.

– А что вас привлекло в Игале Амире?

– Его достоинство. Потому что на фоне той вакханалии, которая началась после убийства, он был единственным человеком, который взял на себя ответственность. Он никого не предал, никого не подставил. Он даже не сослался на мнение раввинов, он не приводил слова политических деятелей того времени. Он вел себя достойно и честно. И этим, кстати, вызвал ту жуткую ненависть.

– И как вы пришли к нему?

– Где-то через полгода мы с мужем решили поехать к его родителям, чтобы как-то поддержать их. Мы чувствовали, что не можем остаться в стороне. Это не какое-то рациональное решение, это ощущение, что людей, попавших в такую беду, нельзя оставлять в одиночестве. А потом возникла идея написать Игалю. Но писать было нельзя, можно было только посылать ксерокопии книг.

– И какую книгу вы ему послали?

– Почему это была работа Ортега-и-Гассета «Восстание масс». Почему мы ее послали, я до сих пор не знаю. Понимаете, у меня было ощущение страшной несправедливости. Ведь он пошел на этот шаг не ради себя, а ради других. И теперь он находится в таких ужасных обстоятельствах, а те, кого он спасал, плюют ему в лицо.

– Ему не могли простить того, что он остался в живых.

– Он, кстати, не думал, что останется в живых. Он был уверен, что его пристрелят на той площади. Но случилось то, что случилось. Убийство произошло, и Игаль попал в тюрьму.

– Вы так просто произносите это слово «убийство». А ведь это было не просто спонтанная реакция, а продуманное покушение на человека, причем старого, заслуженного. И стрелял он в спину, безжалостно, понимая, что тот не может себя защитить.

– Я говорю об этом не потому, что слово «убийство» для меня ничего не значит. Я очень много думала об этом, буквально годами. Я очень много анализировала. Я не оправдываю убийство. Я просто пытаюсь понять, почему это случилось в тех обстоятельствах.

Я помню, как пошла школу, и на первом же уроке учительница Елена Николаевна велела открыть букварь. С заглавной страницы на меня глядел Владимир Ильич Ленин с уютной лысиной, аккуратной бородкой и добрыми-добрыми глазами. «Дети, Владимир Ильич Ленин – основатель советского государства. Вы должны любить его и благодарить за свое прекрасное детство». Потом я пришла домой и заявила маме, что очень сильно люблю Ленина, а потом уже всех остальных. После чего получила первый урок политинформации. Работая над этим материалом, я обнаружила, что в современном Израиле произошла канонизация образа убитого Рабина, а имя Игаля Амира в приличном обществе принято произносить с отвращением. Иначе можно схлопотать репутацию «нерукопожатности» или, еще хуже, получить бан в соцсетях. Ларисе приходится жить с этим каждый день.

– Итак, постепенно, мы начали переписываться. У меня было ощущение, что я не могу бросить камнем в человека, который пошел на такой отчаянный шаг. Я не могу с легкостью плевать в него, как это делают другие. Ведь легче всего сказать: «Я об убийце даже слышать не хочу». Но я чувствовала, что здесь все намного глубже и сложнее. Он же не уголовник, в конце концов. Он совершил акт самопожертвования. В какой-то момент он стал нам другом семьи. А потом я развелась со своим мужем и начала сближаться с Игалем.

– А что вас сблизило? Ведь у вас все разное: ментальность, семейная история, вообще все.

– Я тоже так думала. Но выяснилось, что это не так. Что у нас много общего. Что мы очень близкие друг другу люди. Хотя с того момента, как мы познакомились и до того, как мы поженились, прошло семь лет.

– Кто сделал предложение?

– Ну я же традиционная женщина. Он, конечно.

– Как это произошло?

– По телефону. Он сказал: «Ты понимаешь, что если ты выйдешь за меня замуж, то у тебя будут проблемы». Я сказала, что подумаю. Это было настолько страшно, что я не готова была в это ввязываться, и отказалась. А через какое-то время я поняла, что все равно не могу без него жить.

– Это история любви?

– Разумеется. Особенно в нашем случае, когда требуется преодолевать столько трудностей с обеих сторон.

Рассказывая об их романе, Лариса немного смущается и краснеет. Видно, что эта тема дается ей непросто. Когда я спрашиваю: «Как вы представляете себе совместную жизнь с Игалем?», она, понизив голос и опустив глаза, отвечает: «Не знаю. Как-нибудь разберемся. Пока мне остается только надеяться и молиться. Для меня встречи с ним, телефонные разговоры – как воздух. А что будет дальше – кто знает?». В качестве свадебного подарка Игаль, который выучил русский язык, в Риге, где провел несколько лет, подарил Ларисе перевод романа «Зеркало для принца» на иврит.

– И вы, и Игаль – люди верующие. С точки зрения религии убийство допустимо?

– С точки зрения религии нет никакого противоречия. На языке Халахи это формулируется в понятии «дин родеф». Та же этическая проблема: можно ли спасти других ценой жизни того, кто подвергает их опасности? И, если другого способа нет, значит, надо убить. Игаль принес себя в жертву ради других.

– Как вам кажется, сейчас пришло время для анализа тех событий и мотивов, которые побудили Игаля совершить покушение?

– Я бы сказала, что оно почти ушло. В обществе не произошло никаких даже минимальных попыток проанализировать происходящее. Образ Игаля Амира стал воплощением абсолютного зла, а Ицхак Рабин стал, наоборот, светлым пятном на темном небосводе, который вел нас к миру и процветанию.

Сын Ларисы и Игаля родился спустя двенадцать лет после убийства. Обряд обрезания, как нарочно, выпал на четвёртого ноября, день смерти Рабина. Вся жизнь Инона связана с тюрьмой. Когда он был маленьким, мама возила его на свидания, объясняя, что они едут к «папе на работу». На дни рождения и праздники она покупала подарки «от папы». Она пыталась создавать видимость «нормальности», пока однажды он спросил: «Мама, а правда, что мой папа убийца?». И тогда начались многочасовые разговоры о том, что двигало Амиром в тот день, когда он взял в руки оружие.

— В школе, где учится Инон, проходят торжественные мероприятия четвертого ноября?

– Он учится в религиозной школе для мальчиков, поэтому там эти церемонии проводятся не так торжественно, как в других местах.

– Как ему живется?

– Он живет с той проблемой, что папы дома нет. Хотя папа, безусловно, присутствует в его жизни. Он с ним общается по телефону, и это для Инона значит очень много.

– А ребенок не живет с ощущением «сына врага народа»?

– Да нет, конечно. Если ребенок понимает, что да, у него есть такие особенности в судьбе, и это сложно. Но мы ему даем способ, как с этим справиться, и это делает его сильным.

– Он считает, что его папа герой?

– Вы знаете, мы живем в довольно сложном мире. В котором нет черного и белого. В котором столько всего переплетено, что иногда бывает невозможно отделить плохое от хорошего. И мои дети, возможно, раньше, чем остальные, столкнулись с этой сложностью жизни.

– А вам не приходится заставлять своих детей жить в состоянии «двоемыслия»? Это мы говорим только дома, а на людях ты об этом говорить не должен, нужно все скрывать и бояться разоблачения…

– Нет, наоборот. Мой сын не скрывает того, что он – сын Игаля Амира. Более того, я учу всех своих детей, что нужно честно и открыто говорить о том, что ты думаешь. Это не значит, что нужно брать в руки пистолет и идти убивать. Моей задачей было объяснить, что это произошло в чрезвычайных обстоятельствах, и убийство – это не способ решения проблем в демократическом обществе, хотя оно таковым тогда не было. А это очень непросто объяснить четырехлетнему ребенку и не скатиться в пафос или в истерию. Это очень сложная задача.

– Если ему говорят, что его папа – убийца. Что он делает?

– А что делает любой мальчик, если ему скажут, что, допустим, его мама проститутка?

– Он защищает маму.

– А в нашем случае папу.

– На нем висит такая тяжелая ноша. Вам не страшно за него?

– Конечно, страшно. Это часть нашей общей трагедии. Но что же делать… У каждого своя судьба.

Кстати, дочь Ларисы вышла замуж за младшего брата Игаля. Их роман начался еще в детстве, когда они помогали Ларисе нянчить маленького Инона. На следующий день после семнадцатилетия девушки они поженились. А сегодня воспитывают четверых детей.

– Чем Игаль Амир отличается от подавляющего большинства людей?

– Я долго думала над этим. И я не понимаю. Я не понимаю, почему для него было так важно пойти защитить свой народ, свою землю даже ценой собственной жизни.

– И жизни другого человека.

– Да. И жизни другого человека. Но того, кто создал ситуацию и продолжал подвергать опасности других людей.

– А вы бы взяли в руки оружие?

– Я, лично? Майечка, да вы смеетесь надо мной? Конечно же, нет. Ни при каких обстоятельствах.

– То есть вы не Фанни Каплан.

– Нет.

– А вам не кажется, что вы, борясь за него, проживаете не свою жизнь?

– Так это и есть моя жизнь! Я знала, на что шла. Как бы больно и горько это ни было.

– Но был принят персональный закон, по которому ваш муж никогда не выйдет из тюрьмы. Вам не кажется, что ваша борьба напрасна?

– В той общественной ситуации, которая сегодня существует, она бесполезна. Но я надеюсь, что то небольшое движение, Нура де-Либа, которое возникло недавно среди русскоязычных активистов, – это попытка вывести эту тему из запретной зоны. Начать обсуждение. Если общественная атмосфера изменится, то тогда уже можно будет говорить о равенстве перед законом и о пересмотре приговора. Кроме того, мы, как люди верующие, думаем, что все неспроста и у всего есть какое-то предназначение.

– Вы живет в гармонии с самой собой?

– Я чувствую, что я на своем месте. Бывает очень тяжело. Бывает, накатывает чувство беспомощности и несправедливости, потому что наша с Игалем жизнь зависит от совершенно посторонних людей и их решений. Но я ни разу не пожалела, что приняла его предложение. Я гораздо счастливее, чем в предыдущий период моей жизни, которая была совершенно обычной и благополучной. И я верю в счастливый конец.

Мы встретились с Ларисой Амир в день выборов, в торговом центре в Иерусалиме, где я оказалась чуть ли не единственной женщиной с непокрытой головой. Не могу сказать, что меня это смутило, но я почувствовала себя несколько неловко. После окончания интервью мы с Ларисой еще долго беседовали. Она рассказывала о своей непростой жизни, которая состоит из бесконечной и, часто, безнадежной, борьбы. О том, как приходится в одиночку воспитывать сына. О том, как вера помогает ей находить утешение в самые тяжелые моменты, когда ее охватывает тоска и отчаяние. А я думала о том, что можно не разделять ее убеждений, можно категорически не соглашаться с ее выбором, можно осуждать ее, называть сумасшедшей. Но не уважать эту женщину, которая наперекор общественному мнению и судебной машине борется за свою семью, жертвуя при этом очень многим, нельзя. Поэтому, чтобы не впадать в уныние, я угостила Ларису тортом с ганашем из белого шоколада.

Ингредиенты:

– сливочное масло – 150 гр.

– сахарная пудра – 50 гр.

– горький шоколад – 150 гр.

– сахар – 100 гр.

– соль – 2 гр.

– ванильная эссенция – 2—3 мл.

– яйца – 6 шт.

– абрикосовый джем – 250 гр.

Способ приготовления:

Растопить шоколад до температуры 45 градусов.

Отделить желтки от белков.

Взбить масло с сахарной пудрой, постепенно добавляя ванильную эссенцию, соль, желтки, шоколад.

Отдельно взбить белки с сахаром.

В белки аккуратно ввести масляно-желтковую массу.

Добавить муку и замесить тесто.

Выложить тесто в форму для запекания, отправить в духовку, разогретую до 180 градусов, на 35—40 минут.

Готовый бисквит охладить, разрезать на две части.

Абрикосовый джем протереть через сито, добавить немного воды и поставить на огонь. Постоянно помешивая, довести до состояния сиропа (не густого).

Смазать обе половины бисквита сиропом и отправить в холодильник.

Для глазури из белого шоколада:

– 200 гр. белого шоколада

– 100 мл. сливок

– 10 гр. сливочного масла

Способ приготовления:

Довести до кипения сливки, добавить шоколад и снять с огня. Когда шоколад начнет топиться, добавить масло и разбить блендером. Отправить в холодильник до застывания.

Аккуратно распределить глазурь по поверхности бисквита, украсить фруктами или ягодами и остудить.

Этого человека знают все, но о нем неизвестно ничего. Он судит людей модным судом, но сам равнодушен к модным условностям. Он может поселиться в любой точке земного шара, но при это живет в самолете. Историк моды, театральный художник, коллекционер, ценитель красоты и любитель богатых женщин Александр Васильев – мой собеседник.

– Вы замужем?

– Да.

– Жаль, а то я бы женился. Такая кулинарка!

– Увы, я уже занята.

– Да, не повезло мне.

– Ну давайте теперь серьезно. Вы помните такую фразу: «Вы судите по костюму? Никогда не делайте этого. Вы можете ошибиться, и притом весьма крупно». Это Булгаков, «Мастер и Маргарита». Вы согласны?

– Ну, в общем-то, да. Внешность ничего не говорит о человеке. Поверьте, любого человека можно приукрасить с помощью одежды, украшений, макияжа, прически. И когда мы говорим, что сразу видно, кто перед нами, – то это видно по речи, по походке, по манерам, но никак не по внешнему виду. Единственное зеркало души человека – это интерьер. Только побывав дома у человека, вы можете составить себе верное впечатление о его внутреннем мире. Как вы живете, в чем вы живете, с кем вы живете – вот единственно верное зеркало вашей души. Цветы, картины, книги, ароматы – это все видно в доме.

– А вы к себе домой пускаете?

– Конечно, я даже экскурсии вожу. К шестидесяти годам я так много работал, что заработал на шесть домов.

– Ого!

– Вот! Это неожиданно, правда? И мне самому это как-то неожиданно, потому что логистически это дико сложно. У меня квартира в Париже, небольшое имение из трех домой в деревне в центре Франции, квартира в Москве, имение в Литве, квартира в Антальи и три квартиры о двух этажах в Восточной Пруссии, на берегу Балтийского моря.

– А зачем вам столько квартир?

– Не могу объяснить.

– Вы их коллекционируете?

– Да, это такая своеобразная коллекция. И это страсть к антиквариату, которая требует стен для размещения.

– То есть для того, чтобы разместить все ваши английские комоды, вам требуются все новые и новые дома и квартиры?

– Английские комоды, я, как раз, не покупаю. В основном, я коллекционирую диваны и кресла. Но основную часть моей коллекции составляет не мебель, а живопись. Я собираю старинные портреты от семнадцатого до конца двадцатого века, у меня очень крупная коллекция, которая насчитывает около двух тысяч портретов.

– А как вы физически успеваете побывать во всех этих местах?

– Физически это невозможно, поэтому в каждом из своих домов я бываю максимум раз в год.

– А где вы живете?

– В самолете.

– Имея столько недвижимости, вы живете в самолете.

– Да, и я считаю, что это такая феноменальная форма моей жизни. При этом я еще многим помогаю и очень многих содержу, не скрою. В моем фонде работает двадцать семь человек, это значит, что я должен каждый месяц выплатить двадцать семь зарплат.

– А что они там делают?

– Это реставраторы, секретари, водители, кураторы выставок, одевальщицы платьев. Кроме того, это помощники по хозяйству в каждом из моих домов. Так что работы мне хватит до конца дней, и дай Б-г, чтобы я мог и дальше всех содержать и всем помогать. Это вовсе не жалоба. Это результат работы одного человека, историка моды и мецената в одном лице.

– Вам не позавидуешь.

– Таков мой стиль жизни. Когда я просыпаюсь, я должен себя причесать и нарядить в Александра Васильева, потому что я знаю, что меня увидят люди. Меня буду фотографировать, ко мне будут подходить, чтобы поздороваться. И я всегда к этому готов. Я не могу отказать людям.

– А бывают такие моменты, когда вы не наряжаетесь в Александра Васильева?

– Да. Когда я, например, на даче во Франции, то могу ходить в комбинезоне и футболке и копаться в саду.

– А чем отличается Александр Васильев, который на публике, от Александра Васильева, который копается в саду?

– Когда я на отдыхе, то не ношу шарфики, украшения и прочие фотогеничные вещи. Потому что я знаю, что вещь, кроме того, что она красивая, должна еще быть фотогеничной. У меня, кстати, нет лишних деталей, все мои образы тщательно продуманы. Но я не могу себе часто позволить такой отдых, потому что даже во Франции, в деревне, меня разоблачили. Когда я купил это имение, я никому не признался, что я телезвезда и у меня сотни тысяч фанатов. Мои соседи думали, что я парижанин. Но мой садовник, который любит со мной фотографироваться, как-то заболел и поехал в соседний город лечиться. И решил похвастаться фотографией со мной перед медсестрой. А та оказалась русской и, конечно, моей поклонницей. Она раструбила всем, включая мэра нашей деревни, от том, что я такой знаменитый, и наш мэр теперь снимает шляпу при встрече со мной. Там, в этой французской деревне, я могу себе позволить жить тихо и без всяких тревог. В отличие от Литвы, например, где меня все узнают. Телевидение делает тебя звездой, особенно, если показывают каждый день.

– Вам это нравится?

– А это условия жизни. Если все это отменить, моя жизнь станет лучше? Нет, конечно.

– Тогда у меня такой вопрос. На передачу «Модный приговор» приходят женщины, которых ваши стилисты переодевают, стригут, красят. В общем, делают из них красавиц. А потом эта условная женщина возвращается в свой условный колхоз и доит там своих условных коров. То есть возвращается к привычному образу жизни. Ну, и зачем тогда нужны были эти переодевания?

– Это зависит от ее ума. Если она понимает, что то, что сделано для нее, – это социальный лифт, то она может извлечь из этого большие выгоды. Повышение по должности, улучшение отношений с мужем, изменение отношения к ней окружающих.

– И все это из-за нескольких нарядов?

– Нет, это с одеждой не связано. Сам факт, что она побывала на телевидении, повышает ее социальный статус. На нее обратили внимание, значит она стоящий человек. Есть люди, которые один раз в жизни попали в телевизор или сфотографировались со знаменитостью и хранят это всю жизнь. Для них это – стержень, это напоминание о том, что они чего-то стоят. Но самая главная перемена происходит не в одежде, моя дорогая. А в макияже и прическе. Потому что любого человека можно облагородить. Вот у вас, например, татуаж бровей, подкрашенные ресницы, подчеркнутые губки, пудра, подобранная в тон кожи, модная стрижка, укладка и маникюр. Я все правильно сказал?

– Кроме татуажа бровей.

– Ну, значит, подкраска бровей. Это сути не меняет. Это все делает ваш образ привлекательным, женственным, изящным. Многие женщины этим пренебрегали годами, и один раз, увидев себя в зеркале в таком антураже, они понимают, что не все потеряно. Что они еще очень даже ничего, и в глазах окружающих они расцветают.

– Но все, что вы перечислили, стоит денег. И немалых. А если у женщины их нет?

– Согласен. Но вы не думаете, что женщина, потратив деньги на помаду, карандаш и румяна, сидя дома перед зеркалом, может сделать себя лучше? Ведь для этого стоит всего лишь научиться нескольким приемам.

– Ну, допустим, помада не стоит слишком дорого. А сумочка брендовая стоит дорого. И что делать, если нет денег на сумочку?

– Я верю в то, что женщина со вкусом может из любой сумочки секонд-хенд сделать шедевр. Есть люди, которых можно переодеть в самые дорогие бренды, и они будут выглядеть нелепо. А есть люди, которые в мешке из-под картошки выглядят потрясающе стильно.

– А вкус – это талант, с которым нужно родиться или же это навык, который можно освоить?

– Я считаю, что это генетика. Мне пытались объяснить, что не существует гена, который отвечает за вкус, и я это все выдумал. Но тогда я задам вопрос: а ген музыкального слуха существует? Почему некоторые дети рождаются с музыкальным слухом, а другие нет? Какой ген за это отвечает?

– Кровь.

– Вот! Есть люди, способные к языкам, и люди, которые не в состоянии выучить иностранный язык. Есть люди, способные к танцам, и люди, которые не могут выучиться элементарным танцевальным шагам.

– Ну а как же воспитание? Вкус можно привить?

– Человек, у которого от рождения прекрасный музыкальный слух, еще не становится музыкантом. Ему нужно пройти специальную подготовку. То же самое и со вкусом. Совершенствование вкуса может происходить через музеи, выставки, семинары, книги о моде и так далее. Вкус можно утончать и рафинировать. Ведь у вкуса очень много граней. Вы согласны, что есть цыганский вкус?

– Да, очень красивые золотые зубы во рту.

– Браво! А есть еще и английский вкус, и французский, и израильский. Вкус бывает очень разный. Поймите, в каждой национальности, в каждой социальной прослойке есть свой вкус. Поэтому существует столько дизайнеров, которые удовлетворяют все возможные вкусы. Вместе существуют и Армани, и Долче Габана, и Версаче, и Шанель.

– Тогда, если нет понятия хорошего вкуса, то и понятия безвкусицы не существует.

– В принципе, не существует, и я вам скажу, почему. Потому что представления о безвкусице имеют отношение только к определенному времени. Например, безвкусица 18-го века – это высочайший вкус в 19-м; безвкусица в 19-м – это красота в 20-м. И сейчас мы живем в мире, где безвкусица на первом плане. Сейчас мода уродлива и безвкусна.

– А что вы подразумеваете под словом «уродливость»?

– Имплант в попу – это не уродливость? А надутые губы – это не уродливость? А татуаж и пирсинг – это не уродливость? А мода на третью грудь? А наклеенные ресницы? То есть представления о том, что такое красиво, постоянно меняются. Эстетика находится в непрерывном движении.

– А почему высокая мода настолько отличается от уличной?

– Дорогая моя, высокая мода – это реклама парфюмерии. Это делается для того, чтобы вы поразились спектаклем. Чтобы вы посмотрели и запомнили имя бренда. Это делается для того, чтобы вызывать у вас интерес. Финансово вы не можете приобщиться к высокой моде, потому что это безумно дорого. Но пудру от Dior или Chanel вы себе купите.

– То есть это исключительно рекламный трюк?

– Исключительно. Маркетинговый ход.

– Вот так нас разводят, как лохов.

– Это бизнес, как и любой другой.

– А это правда, что фабрики топовых фирм находятся в Китае?

– Не все, но многие фабрики находятся в Китае.

– Есть смысл переплачивать за сумочку от Dior или Chanel?

– Честно? Нет. А не честно – да. А вообще, зачем вам она?

– Ну там качество, красота, дизайн.

– Не обманывайте себя. Это исключительно тщеславие. Покупая сумочку от Hermes за несколько тысяч евро, вы хотите показать всем остальным, что они вам не ровня. Что вы находитесь намного выше по социальному статусу, чем другие люди.

– Но если у меня нет денег на последнюю коллекцию, то покупая на ebay поношенную сумочку от Hermes или ее китайскую копию, я пытаюсь доказать, что я не такая…

– А жду трамвая.

– Ага, именно так.

– Да. Очень многие люди именно так и делают. Для них важно то, что они транслируют вовне, то, что о них подумают окружающие.

– Поэтому я лично покупаю вещи, которые могу себе позволить.

– Вы прелесть!

– Я стараюсь!

– А у вас есть брендовая одежда?

– В моем гардеробе, а он у меня огромный, практически нет брендов. Я совершенно брендо-независимый человек. Мне это до лампочки. Понимаете, бренд выполняет две функции: во-первых, вы транслируете окружающим, что вы чего-то стоите; во-вторых, это щит для людей, которые не очень уверены в своем вкусе, от обвинений в безвкусице. То есть Dior не может быть безвкусным, так они считают. Когда у человека нет собственного стиля, он идет в магазин известной марки и покупает вещь, которая на нем может выглядеть очень нелепо. Но на ней написано, что это знаменитая фирма. То есть это покупка индульгенции в собственной модной несостоятельности.

– А что означает ваша знаменитая фраза «Следовать моде смешно, а не следовать глупо»?

– Это не моя фраза, а Бернарда Шоу. Это значит, что за модой угнаться невозможно. Как только вы вышли из магазина с новой кофточкой, она уже устарела. Но при этом не следовать моде, то есть не знать последних тенденций – значит, стать старомодным. Я считаю, что мода – удел богатых бездельников. Для того, чтобы реально быть модным и следовать всем модным тенденциям, нужно иметь кучу свободного времени и свободных денег.

– А вас можно переодеть?

– Нет, меня вообще невозможно переодеть. На «Модном приговоре» пытались это сделать. Меня переодели в джинсы, кроссовки, в роскошную косуху. Я помолодел на двадцать лет. Но я это никогда не буду носить. По одной простой причине: эта кожаная куртка, сделанная из хорошей кожи, весит так много, что я никогда не соглашусь носить на себе такой вес, даже ради красоты.

– А это правда, что первый ваш спектакль вы поставили в двенадцать лет?

– Да. Это был «Волшебник Изумрудного города», кукольный спектакль. Я же родился в очень состоятельной и известной семье. Папа – театральный художник, Народный художник РСФСР, мама – актриса. Мои родители сделали мне небольшой кукольный театр, и там я, с помощью кукол-марионеток, поставил этот спектакль.

– А как вам удалось, приехав в Париж в возрасте двадцати трех лет, стать одним из ведущих театральных художников Европы?

– Это было непросто. Я был и остался, кстати, способным человеком. Я хорошо рисовал, быстро выполнял заказы. Я нес в себе русскую школу, которая имела очень хорошую репутацию. И, кроме того, я встретил Валерия Панова, хореографа, израильтянина. Он, можно сказать, привил мне любовь к моей работе, можно сказать, благословил на творчество. С ним мы работали очень долго, и это для меня был величайший опыт. Он и его жена сделали для меня очень много. Мы дружим, я им очень благодарен и до сих пор помогаю. Я могу сказать, что профессионально я полностью состоялся, и во много, благодаря нему.

– Теперь давайте поговорим про вашу выдающуюся коллекцию.

– Вся коллекция текстиля, включая печатные материалы, обувь, аксессуары, насчитывает шестьдесят пять тысяч. Я очень ценю ручную работу и совершенно не признаю штамповку.

– И я знаю, что у вас есть совершенно уникальные экземпляры. Например, гардероб советской, а потом израильской, актрисы Этель Ковенской.

– Тетя Эта, так мы ее называли, была подругой моих родителей и нашей соседкой. Это была красивейшая и интеллигентнейшая женщина из числа еврейских аристократов. Очень тонкая, одухотворенная. Знала иврит и идиш. Это была женщина высокого полета. И, кстати, большая модница..

– Насколько я знаю, с Этель связана одна интересная история.

– Вы про туфли?

– Да-да, про туфли Любови Орловой.

– О, это прекрасная история. Я давно знал об их существовании. Эти туфли были сделаны из серебряной парчи в конце 60-х годов в Москве под заказ для Любови Орловой, которая была соседкой по гримерной с Этель Ковенской. Когда Этель объявила о том, что она эмигрирует с молодым мужем в Израиль, естественно, ей устроили общественное порицание. И во время этих обличительных выступлений о том, «как она может, артистка, покинуть Родину» и все такое прочее, хотя родилась-то она в Польше, а во время войны чудом спаслась от Холокоста и попала в СССР. И вот, во время этой сцены, в холле театра появилась Любовь Орлова и громко, чтобы все слышали, сказала: «Эта, вы уезжаете в Израиль? Какой ужас!» А потом обняла ее и на ушко сказала: «Как я рада за вас! Будьте там счастливы». И, уезжая, Этель получила от Любови Орловой эти туфли в подарок. И двадцать лет не хотела с ними расставаться. А уже перед смертью она мне позвонила и сказала: «Туфли твои, прилетай!». И я купил билет, и при первой же возможности вылетел в Израиль.

– И ее сценический гардероб тоже хранится в вашей коллекции?

– Да, после смерти Этель все ее вещи перешли ко мне. И я часто использую их в выставках и разных коллекциях.

– Ну вот, мы заговорили об израильской моде. Мне кажется, что в Израиле не хватает европейской утонченности и элегантности.

– Погодите, у вас сейчас приехало столько евреев из Франции, которые рано или поздно окажут влияние на местную моду.

– Так пока они окажут, пройдет еще двадцать лет.

– Ну а как вы хотите? Это же Ближний Восток, это близость арабов, это жаркий и влажный климат. Это не Париж, конечно.

– Да, летом у нас не до нарядов. Тут бы выжить.

– Вот именно поэтому я всегда советую в летнюю жару носить не тонкий дешевый трикотаж, а джерси. Трикотаж, на мой взгляд, женщинам вообще противопоказан в жарком климате, потому что он облегает, и под ним виден не только пот, но и все резинки на нижнем белье. Особенно если фигура воспитана на том прекрасном пирожном, которые вы принесли. Поэтому только джерси. Это более плотная и многослойная ткань, которая прилегает к телу, но при этом сохраняет свою форму.

– А вы вообще знакомы с израильской модой?

– Здесь очень особенные представления о моде. Многие израильтяне – интеллектуалы и работают головой. Поэтому их интересует минимализм, качество, удобство. Хотя мне трудно судить, потому что я не знаком с израильской модой. Я не знаю дизайнеров, я плохо знаком с уличной модой. Так что мои суждения в этом вопросе очень поверхностные. Я вижу, в основном, людей, приехавших из СССР. Это очень интеллигентная публика, а я, как вы уже поняли, очень ценю интеллигентность. И по этой алие я не могу судить об израильской моде.

– Но вы же ходите по улицам. Вы видите людей.

– О чем вы говорите! Я же никого не разглядываю. Я не хожу по улицам, я не вижу людей.

– А вам не интересно?

– Никак. Это же моя работа! Вот подумайте: если бы вы были дантистом, вам было бы интересно посмотреть зубы всех сидящих в этом зале?

– Спасибо, я как-нибудь обойдусь. Но мне кажется, что это инстинкт: смотреть на то, как люди одеты.

– Я совершенно не собираюсь ни в одной стране мира разглядывать людей на улице. Мне это не интересно. Я хожу во все музеи, на все антикварные рынки.

– А когда вы встречаете человека, вы смотрите на то, как он выглядит?

– Но вот сейчас я на вас смотрю. Вы очень элегантно одеты, я оценил ваш макияж. Я на вас сконцентрировался, но у меня нет такого обычая шарить глазами. Я сижу против красивой женщины и смотрю на вас, и мне этого вполне достаточно.

– Вы, кстати, как-то упомянули о том, что очень любите богатых женщин.

– Очень.

– Вы даже женились на богатой женщине только потому, что она была богатой.

– Не совсем так. Она не была богатой, она была из состоятельной семьи. Сама она была государственным чиновником. А вообще-то да, богатые женщины – моя страсть.

– А что же делать нам, не богатым женщинам?

– Ходить на мои лекции, брать у меня интервью. А самое главное, слушать, что я говорю.

Александру Васильеву так понравилось мое пирожное, что он решил на мне жениться. Правда, я ему отказала. Но зато теперь я знаю путь к сердцу историка моды. И делюсь рецептом с вами.

Для бисквита:

– 3 белка

– 25 гр. сахара

– 1 гр. соли

– 20 гр. пшеничной муки

– 60 гр. миндальной муки

Способ приготовления:

Взбить белки с сахаром и солью. Добавить пшеничную и миндальную муку. Выложить тесто на пекарскую бумагу. Выпекать 10—12 минут при температуре 180 градусов. Использовать как основу для пирожного.

Мусс сабайон:

– 3 желтка

– 50 гр. сахара

– 15 гр. желатина

– 100 гр. белого шоколада

– 150 мл. жирных сливок +200 мл. сливок для взбивания

– 100 мл. молока

– ванильная эссенция – 2—3 капли

Способ приготовления:

В сотейнике растереть желтки с сахаром, добавить сливки, белый шоколад, ваниль и молоко и довести до кипения, постоянно помешивая. Ввести разбухший желатин в смесь и остудить до 45 градусов. Взбить оставшиеся сливки и соединить со смесью.

Мусс из черной смородины:

– 30 гр. перетертых ягод

– 30 мл. сливок

– 10 гр. желатина

– 50 гр. сахара

Способ приготовления:

Пюре из ягод смешать с сахаром и сливками и довести до кипения. Немного охладить смесь, ввести разбухший желатин. Разлить по силиконовым формам для приготовления пирожных (10—15 гр. в каждую) и отправить в морозилку.

Шоколадная глазурь:

– 125 мл. воды

– 120 мл. сливок

– 180 гр. сахара

– 60 гр. какао

– 15 гр. желатина

– 60 гр. черного шоколада

– 45 мл. ледяной воды

Способ приготовления:

Воду, сливки и сахар довести до кипения, снять с огня и ввести какао (предварительно просеять). Размешать, ввести шоколад и желатин. Пропустить через сито. Остудить до 50 градусов, добавить ледяную воду.

Способ формирования торта:

В силиконовые формы налить на 1/3 мусс сабайон и заморозить.

На замороженный мусс аккуратно выложить прослойку из черной смородины (тоже замороженную). Сверху долить оставшийся мусс собайон (если он загустел, его можно растопить в микроволновой печи или на водяной бане). На мусс выложить вырезанный по форме бисквит и отправить в морозилку.

После того, как пирожное собрано и заморожено, вынуть его. Аккуратно полить шоколадной глазурью до полного покрытия и вновь отправить в холодильник. Перед подачей можно украсить кокосовой стружкой.

У этого человека фантастическая судьба. Решение о его рождении принимали на Пленуме ЦК КПСС, а позже тем же высшим руководством было решено его убить. Он прошел через детские дома для детей-инвалидов, через дом престарелых, откуда невозможно было вырваться, через «наказания», после которых пациенты лишались разума. Но он не просто выжил, но и сумел уехать из самой счастливой страны в мире, написал книгу, ставшую мировым бестселлером, состоялся как оратор и лектор. Он – пример для подражания для многих людей, которые видят, что даже из ада можно найти выход. Сегодня я беседую с писателем Рубеном Давидом Гонсалесом Гальего.

– Маечка, будьте спокойны. Я понимаю, вам непросто. Перед вами мировая знаменитость, известный писатель. Но не беспокойтесь, у нас с вами все будет хорошо.

– Я даже не сомневаюсь. Учитывая, что я уже брала интервью у мировых знаменитостей.

– Ну, тогда давай свои вопросы. Начинаем.

– Рубен, я прочитала две ваши книги. Осталась под большим впечатлением. Особенно от первой, которая была полным шоком. Ваша судьба абсолютно фантастическая. Столько, сколько у вас случилось в жизни, даже представить сложно. Ваш дедушка – председатель партии народов Испании, вице-консул испанского парламента.

– Сволочь редкостная.

– Но большой человек?

– Большой. Ну, сравните с Тэтчер в Великобритании, например. Большой человек, наделенный огромной властью. Вы не забывайте об еще одной вещи. В Испании семья – это минимум пятьдесят человек. Семья вице-спикера – это очень богатые люди. Они картинами Пикассо, которые он им дарил, подпирали ножки стола. Понимаете, какой это уровень? Там были бешеные деньги.

– А маму отправили в Москву учиться коммунизму.

– Совершенно верно. Они не сделали только одной вещи: не дали денег. Причем отец ее предупредил: если ты не будешь меня слушаться, мне будут иголками выжигать глаза. Как и всякому палачу, ему нужно было перед кем-то исповедоваться. И он выбрал для этого старшую дочку Аурору.

– Вы своего деда называете палачом?

– Конечно. Хотя по меркам Испании он вообще классный мужик. Всего только два поезда смерти подписал. Милейший человек.

– Который отправил маму в Москву учиться коммунизму, не дав денег.

– Ну это нормально, по-коммунистически.

– И там, в Москве, она познакомилась со студентом из Венесуэлы, от которого забеременела.

– Да. Она жила так, как живет девушка, вырвавшаяся из родительского дома. А студент этот думал, что, породнившись с такими большими людьми, у него будет Волга и карьера. Ошибался, конечно. Вскоре он вообще исчез.

– Я правильно понимаю, что, если бы не случилось того, что случилось, вы были бы таким представителем золотой молодежи, жили бы где-нибудь в Париже и наслаждались жизнью. А вместо этого попали в советский детский дом.

– Да, да. Я был убит. Ведь решение о родах принимали на Пленуме ЦК компартии Советского Союза.

– А какая им была разница, когда произойдут роды?

– Они ведь все решали. Всё. Итак, Пленум решил, что нужно произвести роды на восьмом месяце беременности.

Роды были тяжелыми и затяжными. Уже в процессе выяснилось, что младенцев двое. Рубен шел вторым. Акушерка сказала: «Давай по-нашему!», и ударила кулаком по животу. А вторая ей засомневалась: «А если он ногами пойдет?». И ребенок пошел ногами вперед, а удар пришелся по голове. Один ребенок погиб вскоре после рождения, а второй прожил год. Без имени и без права на жизнь.

– А что случилось через год?

– А через год меня забрали, а маме сказали, что я умер.

– А какой был смысл для советских властей забирать вас от матери?

– Вот вы не понимаете, потому что не жили при советской власти. А смысл был очень простой – держать меня в заложниках. Как только Игнасио Гальего занял хорошую позицию в Испании, ему прислали мою фотографию с подписью: «Лучший ученик школы». Чтобы он знал, что в детском доме в Советском Союзе живет его родной внук. Представьте, что было бы, если бы этот факт обнародовали! Если бы выяснилось, что он голодный, холодный, в мороз ползет по каменному полу в туалет в советском детдоме. Для испанца это позор, скандал. Это рушение карьеры.

– И что он сказал, увидев вашу фотографию?

– Он не придумал ничего лучше, чем потребовать эвтаназию для меня. Но советские тоже не дураки были. Зачем они будут убивать заложника, через которого можно манипулировать председателем испанской компартии? Его держали на крючке.

– И в чем это проявлялось?

– Он вынужден был полностью соглашаться со всем, что делал Советский Союз. Он был карманным испанским коммунистом, которым СССР манипулировал. И делал он это, как вы понимаете, не из любви ко мне. А из-за боязни огласки.

– Я правильно понимаю, что ваши родственники, кроме матери, знали о том, что вы существуете, но не сделали ничего, чтобы вытащить вас из детского дома?

– Да, конечно. Ну вы странные вопросы задаете. Это же коммунисты! Однажды Игнасио приезжал в Советский Союз с официальным визитом. Об этом писали все газеты. И кто-то мне сказал: «А это не твой дедушка случайно?». Я усмехнулся и ответил: «Если бы это был мой дедушка, я бы тут с вами баланду не хлебал».

– А вы его простили?

– Моя мама сказала: «Гарсия Лорка пас коз. Коза – это глупое, безынициативное животное. Поэтому он стал поэтом. Игнасио Гальего пас свиней. Свинья – это жадное, грязное животное. Поэтому он стал коммунистом». Я доходчиво объясняю?

– Мы с вами говорим о какой-то ерунде. Давайте о литературе. Вы сейчас видите блестяще образованного человека, успешного, относительно здорового, у которого все хорошо.

– Это прекрасно. Но ваше творчество основано на вашей биографии, их невозможно разделить. Вот, например, вы пишете о том, что медицинская комиссия поставила вам диагноз «дебил».

– Да, конечно. Я дебил.

– А если бы вы действительно были бы дебилом, вам было бы легче воспринимать окружающую вас действительность? Если бы вы не понимали, в каком жутком мире вы живете, вам было бы проще?

– Тяжелее. Дебилам очень плохо. Их все обижают. Кто бы меня обидел! Я же это описал в своих книгах.

– Но это сотая доля того, что было на самом деле.

– Конечно. У всех богатое воображение, каждый может себе додумать то, что было.

– Ваша вторая книга полностью посвящена вашим беседам с другом Мишей, больным миопатией, который, в итоге, покончил собой. Когда вы были в детдоме, вы часто думали о смерти?

– Я думал о том, что есть ситуации, которые гораздо хуже смерти.

– Ваша ситуация была хуже смерти?

– Нет, моя была чудесная.

– Почему?

– Потому что я сам мог пописать, сам мог поесть, сам мог набить кому-то морду. Я мог ползать, а это большое дело! Но всегда можно поставить человека в ситуацию, когда смерть будет восприниматься, как избавление.

– Вы об этом думали?

– Да, конечно.

– А почему не сделали?

– Не было физической возможности. Потому что самоубийство может не удаться. И тогда тебя отвезут в больницу и будут колоть болючими препаратами. Тебя за это накажут. Никто тебя не прикончит, таких подарков там не делают. Ты будешь гнить без лекарств, без ухода, корчась от боли, и никто тебе не поможет.

– А вы когда-нибудь себя жалели?

– Недавно об этом думал. Зачем мне себя жалеть? Я успешный человек. По успешности я обогнал очень многих здоровых. Я каждый день своими книгами спасаю людей. Значит, я живу. Значит, я нужен.

– В ваших книгах вы рассказываете об очень тяжелых вещах. А почему, как вы думаете, вы спасаете людей?

– Потому что я показываю, что нужно наметить цель и к ней идти. Ползти, в моем случае.

– Вам было важно сохранить человеческое достоинство?

– Да это всем важно! Человеку, пока он жив, важно быть хорошим. Любому человеку важно знать, что он хороший.

– Но дети ведь бывают жестокими.

– Но внутри они все равно добрые. Дети ведь бессмертны. Они не понимают, что такое смерть.

– А взрослые? Вы сталкивались с жестокостью со стороны взрослых?

– Нет. Я думаю, нянечки вели себя с нами так же, как и в жизни. К нам относились с той же степенью жестокости, как и к другим. Они так жили.

– А чего вам больше всего не хватало?

– Общения, безопасности, надежды на будущее и перспектив.

– А мамы?

– А я не знал, что это такое.

– Ну вы знали, что такая вещь существует?

– Знал, конечно. Потому что почти у всех детей были мамы. Мама приезжает, только видит своего ребенка и начинает плакать. Но иметь папу это было, конечно, круче. Папа приезжает, напивается и идет выяснять отношения с начальством.

– А вам хотелось, чтобы у вас были мама с папой?

– Хотелось. Особенно хотелось, чтобы забрали домой. Но нет, так нет.

После родов Аурора Гальего уехала в Прагу и много лет проработала на Радио Свободы. Вышла замуж, родила дочь. Она не знала о том, что ее сын, которому она даже не дала имени, скитается по советским детским домам для детей-инвалидов.

– А что это за история о том, как вам подрезали сухожилия на ногах?

– Очень просто. До этого я мог ходить на четвереньках. А потом мне не просто подрезали сухожилия, а мясницким ножом перерезали все, что может быть перерезано. Потом ноги расставили на метр в ширину и загипсовали на два года. Это был ад.

– А зачем это сделали?

– Ноги прямые – значит, может ходить. Кстати, здесь, в Израиле, семейный врач мне как-то сказала: «А можно я посмотрю?». Она подняла мою ногу, посмотрела: «Я читала об этом. Но я не верила, что такое возможно».

– Вы хотите сказать, что врачи не понимали, что такое ДЦП?

– Ну вы наивная такая, Маечка. Я не знаю, как вам еще объяснить очевидные вещи. Им приказали. Пленум ЦК постановил, что на ребенка нужно «обратить внимание». Вот они и обратили.

– И не нашли ничего лучшего, чем сделать вот это.

– Это были передовые технологии, по тем временам. Это к вопросу о бесплатной медицине. Кстати, руки они хотели тоже подрезать, чтобы прямые были. Но хирург, после того как перерезала мне сухожилия, сказала: «Я готова положить на стол партбилет, но я его больше резать не буду». За что ей большое спасибо. Я, кстати, и сейчас могу ползать. Но уже только с помощью рук. Полезная штука, между прочим. Знаете, в Америке были две категории рабов. Одних покупали поштучно, они стоили от трехсот до восьмисот баксов. А других покупали на вес. И это было большое искусство, отобрать тех, кто выживет. Вот я из тех, кто на вес. За меня бы никто триста долларов не дал. Но я выжил. Спасибо генетике.

– Повезло-таки с дедушкой.

– Нет, это, как раз, со стороны папы. У меня же прадедушка негр.

– Так вы как Пушкин.

– Ты такая умная.

– А вы когда-нибудь думали, почему вам выпало столько бед и несчастий?

– Понимаешь, Майя. А мне же повезло. Вот здоровый человек, он что? Встал, пошел на завод, отработал, вернулся, поругался с женой, воспитал трех детей. А потом не успел обернуться – и уже на кладбище. И тут я. Радуюсь жизни. Помогаю людям. Даю интервью. Лекции читаю. Это же радость. Это жизнь.

В детдоме для детей-инвалидов все знали, что жизнь заканчивается в пятнадцать лет. Воспитанников просто отправляют в дом для престарелых и инвалидов, откуда нет выхода. Там они еще какое-то время живут, а потом их переводят на третий этаж. Третий этаж – это смерть. Потому что там умирают безнадежные. Те, кому никто не дают лекарства от боли. Те, кому не меняют постельное белье. Те, за кого некому заступиться. Неходячие. Доходяги.

– Но мне повезло, меня отправили в хороший дом престарелых. Мертвых заложников не бывает.

– То есть вы знали, что вас нарочно не угробят.

– Вы не читали мои книги. Книжку надо было лучше читать. Такая маленькая книжка, но там все так плотно утрамбовано. Я понимаю, что это сложно. Но ничего, еще раз прочитаете.

– Непременно.

– Понимаете, у нянечек наметанный взгляд. Они понимают, кто доходяга, а кто нет. Если человек внутри сломался, то это все, конец. Вот, загляните в мои глаза. Что вы там видите?

– Злость.

– Да что вы! Я добрый человек. Но я выучил одно простое правило: полагаться нужно только на себя. Ни на советскую власть, ни на случай. Только на себя.

– А за счет чего вы выжили?

– Я очень люблю Джека Лондона. У него есть такое выражение «большой кусок закваски». Выживает тот, у кого большой кусок закваски.

– А как пережить беспомощность? Когда вы зависите от всех вокруг. Вы научились с этим справляться?

– Это страшно. Но и это преодолевается. Если ты эмпатичный, то ты сможешь понять, что человеку нужно в данный момент.

– А что вы могли предложить злой нянечке?

– Читайте вторую книгу. Там все написано.

– А как вам удалось из этого дома престарелых сбежать?

– А очень просто. Я женился.

– Как, не выходя из дома престарелых, вы смогли жениться?

– Так времена изменились. Уже пришел Горбачев к власти. Стали приходить люди, интересоваться мной. В девяностых годах мне было хорошо. Всем было плохо, а мне хорошо. Потому что все вдруг заговорили на нашем детдомовском языке. По понятиям. И я прекрасно понимал, что будет дальше. Поэтому при первой же возможности я уехал.

– И, наконец, встретились с мамой.

– Да.

– И она была больна.

– У нее была четвертая ремиссия рака. Мы решили умирать вместе. Но, в итоге, мы с Ауророй прожили вместе еще восемь лет.

– Как сложились у вас отношения?

– Прекрасно, с первой секунды. Она ведь тоже выросла в детдоме.

– Интересный поворот сюжета. А почему при живых родителях она выросла в детдоме?

– Потому что ее кормить нужно было.

– Вы что, издеваетесь?

– Я издеваюсь? Маечка, вы плохо подготовились. Вы не знаете, кто такие коммунисты.

– Готовилась я хорошо. И про коммунистов тоже знаю. Но сколько же у вашего Игнасио было детей, что он не мог прокормить дочку?

– Да не важно это. Он был коммунист. Точка.

– А почему вы свою мать называете Ауророй?

– А как я должен ее называть, мамой, что ли? Чтобы она дергалась при каждой «маме»? Я же берегу людей, с которыми беседую. Вот, сейчас, я вас берегу. Поймите же, что злоба не работает.

– То есть вы хотите сказать, что все, через что вы прошли, научило вас быть добрым?

– Конечно. Я так воспитался на глупой литературе. На возвышенных мыслях. Кроме того, когда мы встретились с Ауророй, она поняла, что из меня нужно подготовить человека европейски образованного. Она сразу просекла, что я стану мировой знаменитостью, что мне придется отвечать на вопросы BBC и Reuters. Поэтому она взялась за мое воспитание. Она готовила из меня человека мировой интеллектуальной элиты. Я сумел себе выгрызть местечко на пантеоне. Считайте, что вы сейчас беседуете с блестяще образованным французом.

– А в какой момент вы стали французом?

– В тот момент, когда моя книга преодолела французскую цензуру. Поймите, книг об инвалидах написано много. И про детские дома писали немало. А моя книга стала мировым бестселлером. Это просто так не бывает.

– А за счет чего это произошло?

– За счет знаний. Умений. Понимания, как управляется государство, как убивают писателя. Я все это знал, потому что был подготовлен. И поэтому сумел с честью отразить нападки, которым подвергался со стороны прессы, со стороны истеблишмента. Перед вами успешный человек, Майя.

– Это я вижу.

В 2003 году дебютная книга Гонсалеса Гальего «Белое на черном» получила престижную премию «Русский Букер», после чего была переведена на десятки языков мира, включая язык Брайля. Рубен объездил с лекциями половину Европы и стал одним из самых известных прозаиков современности. В ближайшие дни в Монако ему будут вручать приз за «лучшую шахматную книгу года», коей был признан его второй роман «Я сижу на берегу».

– А в Израиле вас приняли?

– Ивритоязычная публика – нет. Пока не удалось к ней прорваться. Я вижу стену здесь. И пока мне никто не рассказал, как ее пробить. Я пробился в Норвегии, Швеции, Италии. А в Израиле я не могу пробиться. Ну, не нужен, так не нужен. Поехал дальше.

– А вообще, как вы в Израиль попали?

– Дочка – аутистка. В Израиле умеют работать с такими детьми. А так как у меня жена еврейка, то и дочка, соответственно, тоже.

– А почему вы называете себя везучим человеком?

– Ну вот глядите. Я сделал себя сам. Я помогаю людям. Мои книги – настольные книги для очень многих людей. Кто может об этом мечтать? Я еще успешный интеллектуал, я действительно мировая знаменитость.

– Вы ведь пишете на одну тему. Эта тема: инвалиды в Советском Союзе. Для вас это – незаживающая рана, поэтому вы все время возвращаетесь к этой теме?

– Это не так. Я пишу о вас, используя в качестве аллегории истории об инвалидах, иначе говоря, поведение людей в критической ситуации. Потому что писать о людях вне критической ситуации – бессмысленно. Если вы хотите меня спросить: «Рубен, почему ты не пишешь глупости?», я вам отвечу: «Потому что я умный».

– Красиво.

– Да, все, что я делаю, это красиво. Дальше что? Я пишу сложную литературу. Я серьезный автор мирового масштаба. Я глубокий философ и пишу с точки зрения глубокого философа. Меня поймут те, кто пробивался наверх внутри советской системы. Вы меня не поймете.

– Почему?

– Потому что вы не понимаете трагедии человеческой жизни, у вас другой опыт. Потому что рождение – это трагедия. Жизнь – это трагедия. Смерть – это трагедия. Я обращаюсь к теме детства, чтобы описать трагедию жизни. Детство – это период трагический, ужасный, тяжелый.

– Вас предали.

– И это больно.

– И тем не менее, вы себя ощущаете счастливым человеком?

– Безусловно. Вы знаете, у меня ангел-хранитель русский. Очень сильно бухает. Он глянет на землю, вроде, все нормально. Забухал. Потом его будят, говорят: «Там треш какой-то творится». Он опять глянул, разгреб, и опять забухал.

– А вас что-то пугает?

– Нет, конечно. Ну что меня может напугать? Разве что Альцгеймер. Старость не пугает точно. Потому что вместе со старостью приходят беспомощность и коляска, а у меня это все уже есть. У меня все хорошо.

Рубен Давид Гонсалес Гальего – человек сложный. За время нашей беседы мы несколько раз находились на грани срыва интервью. Рубена раздражали мои вопросы, которые казались ему глупыми и несущественными, я же пыталась раскрыть глубоко раненого человека. В качестве угощения я принесла испанский миндальный пирог, как напоминание о его удивительной истории.

P.S. От Рубена. Майя пыталась понять меня, я пытался понять Майю. Интервью вышло непричесанным, и это замечательно. Главное, между нами не было агрессии. Миндальный пирог был очень вкусным.

Ингредиенты:

– 200 гр. миндальной муки (продается в специализированных магазинах вместе с орехами и сухофруктами)

– 100 гр. сахара

– 4 яйца

– ¼ ч.л. миндальной эссенции

– ¼ ч.л. корицы

– ¼ ч.л. соли

– цедра одного апельсина

Способ приготовления:

Разделить яйца на желтки и белки.

Взбить белки с сахаром.

Смешать желтки с миндальной эссенцией, корицей, солью и цедрой лимона.

Аккуратно ввести белки в миндально-желтковую смесь. Перемешать.

Переместить в форму для выпекания и выпекать в течение 30 минут при температуре 180 градусов.

После того, как пирог остынет, посыпать сахарной пудрой.

Сначала есть камень. Он невзрачный, тусклый и блеклый, шероховатый и покрытый мелкими бороздками. Опытный скульптор определяет форму, размер и вес после огранки. Половина объема камня сразу же уйдет во время первичной обработки. А дальше начнется сложный процесс огранки. Он занимает много времени, иногда на работу уходят годы. Годы терпеливого труда, кропотливого раскрытия граней, упорной шлифовки, постепенного превращения неказистого куска горной породы в великолепный, сверкающий бриллиант.

Двадцать лет назад по улицам Тель-Авива, пыльным и грязным, бродил юноша. У него не было денег, не было направления, да и цели тоже не было. Зато у него была страсть к книгам. Он поглощал их, упиваясь их красотой, глубиной, многогранностью. Так, на этих липких узких улицах, опускаясь на грязное дно и взмывая к вершинам гения, шлифовался бриллиант, который сегодня мы знаем под именем Рои Хена – писателя, переводчика, драматурга.

– Рои, мы не будем говорить про собаку по кличке Пушкин. Давайте поговорим про Маяковского. Вы Маяковского знаете?

– Это про Ленина, что ли?

– Да. «Я русский бы выучил только за то, что им разговаривал Ленин». А вы за что выучили русский?

– Мне сложно сказать. Я уже забыл.

– Но почему именно русский язык?

– Из-за литературы. Я влюбился в русскую литературу. В Пушкина.

– Я специально попросила свою дочку, которая учится в седьмом классе, спросить у учительницы литературы, каких русских писателей она знает. Она назвала Достоевского, Толстого, Булгакова. Пушкина она не назвала.

– Правильно.

– Почему в Израиле плохо знают Пушкина?

– Вы спрашивали про русских писателей. Пушкин – не писатель, он поэт. Поэзия переводится, читается и учится по-другому. Как и у драматургов, у поэтов и писателей разные места в литературе. Пушкин – поэт. Ну что будут читать дети в школе? «Барышню-крестьянку»? «Пиковую даму?» Я не уверен, что четырнадцатилетним детям это нужно. Хотя я прочитал эти книги в этом возрасте. Кроме того, я совершенно не рассчитываю на то, что дети могут получить образование в официальной образовательной системе. То есть, учиться надо не в школе.

– Тогда для кого вы переводите Пушкина?

– Для тех, кто не ищет его в системе образования, а ищет его сам по себе, как я его искал.

– Вы думаете, есть достаточно много людей, которые будут читать Пушкина?

– Да. Я на днях встретила одноклассницу моего сына, четырнадцатилетнюю, которая читала «Анну Каренину» и была в восторге. Понимаете, русская литература не принадлежит русским. Она принадлежит читателям.

– Вы думаете, что нужны какие-то специальные знания для того, чтобы понимать русскую литературу?

– Ничего абсолютно. Просто открытое сердце.

– Вы следите за современной русской литературой?

– Мало.

– Вы не очень интересуетесь?

– Я интересуюсь, но мне не хватает на это времени. Я очень много работаю, учу языки.

– Какой язык вы сейчас учите?

– Итальянский. Для меня это сейчас очень важно. Я посвящаю этому все свое свободное время. Я и читаю очень много. Но то, что я читаю, либо нужно мне для театра, либо это исследовательская работа, которую я делаю для своего романа, либо я читаю для души на иврите, либо на итальянском, которым я сейчас очень увлечен.

– Удовольствие от чтения вы получаете на иврите?

— На иврите просто быстрее. Я получаю огромное удовольствие, когда я читаю по-итальянски несмотря на то, что я плохо читаю. Это не меньшее удовольствие, просто оно дается труднее и медленнее.

– Вы способны оценить красоты языка?

– Не знаю, на каком уровне. Наверное, на каком-то, да.

– Итальянский – это какой ваш язык по счету?

– Пятый. После иврита, русского, английского и французского.

– А какой самый сильный ваш язык?

— Мне кажется, английский, потому что он заложен с очень раннего возраста. А русский у меня не очень хороший. У меня огромные проблемы с грамматикой, я делаю глупые ошибки. Шпиона из меня не выйдет.

– Вы самоучка?

– Да, потому что я нигде не учился. Я пробовал, ходил на курсы, но понял, что это не мое. Я читал учебники, слушал музыку, переводил стихи, общался с людьми. Я до сих пор учу русский язык.

– Вы пытались писать по-русски?

– Нет, по-русски у меня не рождается ничего. Произведения рождаются у меня только на иврите.

– А вы сленг русский знаете?

— Конечно.

– А как вы переведете на иврит выражение «ни фига себе»?

– Любой перевод зависит от контекста. Если вы дадите диалог, где появляется эта фраза, я вам переведу его.

– А мат русский вы знаете?

– Я работаю в русском театре… Так что сами понимаете.

– Как вы попали в театр?

– У меня была тяга к этому миру, в котором официально разрешено врать. Я этим занимался много лет и стал настоящим профессионалом. В «Гешер» я попал, когда услышал, что их учитель иврита уехал за границу. Я пришел и предложил свои услуги.

– Вас не пригласили, вы сами пришли?

– Никто меня не приглашал. Я начал преподавать на следующий же день.

– У вас было специальное образование?

– У меня вообще никакого образования не было.

– То есть?

– Я даже школу не закончил.

– Вы серьезно?

– Да, меня выгнали.

– За что?

– За то, что я туда не ходил.

– Вам там было неинтересно?

– Мне там было категорически неинтересно, зато интересно было все остальное.

– Например?

– Ходить по улицам, думать, слушать музыку, читать, слышать людей.

– Мама с папой по голове не били за это?

– Били. Но я был шустрый.

– Вы быстро убегали?

– Да. А вообще я был очень проблемный человек. Очень.

– Вы были не такой, как все.

– А я хотел быть не таким, как все. Я этого добивался.

– Почему?

– Это вышло естественно. Я действительно был другой.

– Вы в шестнадцать лет уже поняли, что эта система вам не подходит?

– Я это понял намного раньше, но в шестнадцать лет я решил заявить об этом.

– Это был мужественный поступок.

– Я не знаю, я просто не мог по-другому. На меня орали, меня искали, за мной высылали полицию. Иногда я исчезал надолго, один раз даже на целый год. Я прошел все, чего боятся родители. Включая самые черные моменты, которые только могут быть. Но я был вынужден через это пройти. У меня не было другого пути.

– А почему вы не стали наркоманом, бомжом, вором и убийцей?

– У меня было хорошее воспитание. У меня была горячая восточная семья, которая каждый раз принимала меня, когда я возвращался, как уличный кот, домой. Кроме того, мне не нужны были наркотики для того, чтобы получить кайф. Я его ловил в книгах. Я всегда читал, я терял реальность во время чтения. Потом я начал сочинять, придумывать, писать.

– А потом переводить?

– Да, как-то сложилось, что я работал в разных театрах. А потом меня опять позвали в Гешер, чтобы перевести «Вишневый сад». Как-то постепенно я научился переводить, писать пьесы и в итоге стал главным драматургом театра и заведующим литературной частью. Сегодня я пишу, перевожу и адаптирую материалы для сцены. Работаю с Евгением Михайловичем Арье, который во многом поменял мою жизнь. Он выдержал меня все эти годы, дал мне работу, поддерживал меня, бросал мне творческие вызовы.

– Вы тяжелый в работе человек?

– Нет, нет. Я ведь не делаю кому-то одолжение. Я делаю то, что люблю. Я делаю это с удовольствием. Поэтому никогда не бывает такого, чтобы я кого-то подвел, не сделал чего-то в срок. Я очень тяжелый работодатель по отношению к себе. Я очень жесткий критик. Если в какой-то день я не писал, то к вечеру у меня начинается клиническая депрессия. Мне не нужен начальник, который будет надо мной стоять и требовать чего-то. Я сам себе самый строгий начальник.

– А вы когда-нибудь хвалите себя, говорите себе: «Ай, да Пушкин, ай, да сукин сын!»?

— Вообще писательство – это как качели. Один день ты чувствуешь себя гением, на другой день – полным идиотом. Я научился не верить ни тому и ни другому. Я и не гений и не ничтожество, а что-то посредине. Я делаю то, что делают еще миллионы людей в мире. Достаточно зайти в книжный магазин и понять, что ты не будешь менять мир. Но ты можешь изменить свой мир. Этого достаточно.

– Как вы меняете свой мир?

– У меня есть ощущение, что всегда в дверях стоит шестнадцатилетний мальчик с сигаретой в зубах (он тогда еще курил, я теперь уже бросил). Он смотрит на меня и говорит: «Ну, дядя, давай, напиши что-нибудь. А я, может быть, почитаю». Для меня важно, чтобы он прочитал.

– Вы все время в движении, вы чем-то заняты.

– Да, я делаю огромное количество проектов. Я очень занят в театре. Я пишу, перевожу, адаптирую, сижу на репетициях. Для меня работа с Евгением Михайловичем – это очень ценный опыт. Он не просто ставит спектакль, он создает целую планету, новую галактику. Он не умеет работать наполовину. Если по сценарию должен идти снег, то снег должен идти. Нужно принести снеговую машину, которая будет производить снег на сцене. И он того же требует от остальных: работать так, как будто завтра не будет. Как будто сегодня в последний раз ты выходишь на сцену и играешь. Арье – это человек, который все делает на очень высокой температуре.

– Получить признание от такого человека – это большое достижение.

– Конечно. Я уже десять лет работаю в этом театре и в этом режиме.

– Вы все начали делать очень рано?

– Да, я в театре с девятнадцати лет. В двадцать четыре у меня уже родился сын. Для Израиля это очень рано. У меня есть много знакомых, ровесников, которые все еще ищут себя, не могут найти. Я рано определился в своей жизни. Я знал, что буду писать. Я не знал, в каком это будет виде. Но я знал, что я буду писать, с четырнадцати лет. Никаких сомнений и поисков у меня не было.

– Рои, вот я написала пьесу. Что мне с ней делать?

– Посылайте ее в театр.

– В какой?

– Во все сразу.

– Но это страшно.

– Страшно? Что скажут нет?

– Да.

– Так вот я вам сразу говорю: нет.

– И что мне делать?

– Снова посылать. Снова писать. Работать, анализировать. Вам, конечно, скажут нет. Но есть шанс, что скажут да. Вы же пишите для себя, а не для кого-то.

– А как я могу понять: то, что я написала – это хорошо или плохо?

– А вы хотите, чтобы вам другие сказали?

– Да.

– Нет. Так это не работает. Это неправильно.

– А как правильно?

– Не знаю. Но если бы я ждал, чтобы мне кто-то сказал, что то, что я делаю – это хорошо, я был бы сейчас в глубокой ж..пе. Кто может оценить мою работу? Кто может сказать: это хорошо, а это плохо? Я очень рад, когда людям нравится то, что я делаю. Но я не могу умереть, если им не нравится. Если они держат кнопку, на которой написано: жив или мертв, то… нет, не дай бог. У меня есть друзья, к которым я прислушиваюсь. Но если им не нравится, это не значит, что мне тоже не будет нравиться то, что я сделал.

– Но любому человеку, который что-то творит, хочется, чтобы продукт его труда дошел до других людей.

– Да, но этих людей может быть восемьсот, а может быть двое.

– Это не имеет значения?

– Почти никакого.

– Почему?

– Ну, смотрите. У меня есть разные шапки: я – переводчик, я – писатель и я – драматург. Эти три человек получают совершенно разные деньги, разную славу и разные реакции. Переводчик, который переводил Пушкина, работал десять лет. Получил мизерные деньги, мог их вообще не получить, и минимальную славу. Книга мало продастся, почти не дойдет до всех магазинов, и через несколько лет просто исчезнет. Но я все равно работал десять лет, зная обо всем этом. Мне это было важно. Я знаю, что есть маленькое количество людей, для которых эта книга – большое событие. Мне этого полностью достаточно. Потому что я сам был частью этого общества, когда был молодым. И когда я находил какую-то книгу, которая была для меня важна, я был счастлив. Мой перевод Пушкина не может иметь такой же успех, как «Рождение звезды» на телевидении. И не должна. Это не ширпотреб. Количество людей не может отражать то, что мы делаем. Ни в коем случае нельзя попадать в эту ловушку. Литература – это не для всех, есть люди, которые вообще не читают. И это очень хорошо. Так и должно быть.

– А что вы скажете про писателя Рои Хена?

– Автор Рои Хен находится там же, где и переводчик. Он не получает много денег. Вот я сейчас пишу роман. Я пишу его каждый день, с семи до девяти утра. Я знаю заранее, что я потрачу огромные силы, не ожидая, что он будет иметь какой-то огромный успех. Я делаю это для себя. Для меня это так же необходимо, как для других людей сходить в спортзал. Это мое время, только мое. Это тренировка души. Я пишу это для тех людей, у которых еще есть силы открыть книгу, посвятить время чтению, окунуться в другой мир, почувствовать, что эта ложь – более правдивая, чем правда, увидеть себя в другом человеке, в выдуманном персонаже. Я очень надеюсь, что, когда я закончу этот роман, несколько людей откроют его и увидят себя.

– А драматург?

– Как драматург я делаю огромное количество проектов. Если мне нужно потешить мое эго, то для этого есть театр, где восемьсот пятьдесят человек аплодируют моей работе.

– То есть амбиций получить мировую славу у вас нет?

– Нет, у меня есть желание победить себя. Это война, которая никогда не закончится. Быть довольным тем, что я делаю – это очень тяжело. Но ради моментов, когда ты вдруг прочитал какой-то абзац и говоришь себе: окей, я был бы рад прочитать такой абзац в какой-то книге. Вот это и есть тот момент, который приносит удовлетворение.

– А человек по имени Рои Хен, он какой? Как я понимаю, порядок был такой: русский язык, русская культура, русская девушка?

– Да. Полина, моя жена… Про нее мне тяжело трындеть, как про все остальное, потому что я ее так сильно люблю. Она для меня… спасение, наверное. Она – мое все. Важнее, чем все остальное. У нас есть сын, которого мы очень любим.

– Вы работаете вместе?

– Иногда мы работаем вместе. Она очень хороший театральный художник, она работала во всех театрах страны. Я страшно горжусь, что она сумела приехать сюда, построить новую жизнь, преуспеть в ней. И при этом остаться собой. Благодаря ей мой сын говорит по-русски. Еще мне очень повезло с тещей. Это счастье, что у нас есть русскоязычная бабушка, я просто готов ей храм построить. Она нам очень помогала всю жизнь. Освобождала нас от домашней работы для того, чтобы мы могли продолжать заниматься творчеством. К тому же, она прекрасная художница, и наш сын получил от нее огромный клад русской культуры. Она стала для него Ариной Родионовной.

– Как ее зовут?

– Евгения Михайловна.

– Вы шутите!

– Нет. Моя жизнь проходит меня Евгением Михайловичем и Евгенией Михайловной. И это прекрасно.

Ингредиенты

– 250 мл. сливок не менее 32%

– 125 мл. молока

– 60 гр. сахара

– ½ стручка ванили

– 8 гр. желатина

– 50 гр. варенья из голубики

– 50 мл. холодной воды

Способ приготовления:

Желатин растворить в холодной воде. Оставить на несколько минут, пока он не разбухнет.

Стручок ванили разрезать, вынуть мякоть.

Сливки, молоко, сахар и ваниль залить в сотейник и поставить на огонь. Довести до кипения. Вынуть стручок ванили.

Разделить жидкость на две части. В одну из частей добавить варенье из голубики, хорошо перемешать, процедить через сито. При желании можно добавить краситель для усиления цвета.

В белую сливочную часть добавить половину желатина и хорошо перемешать. Вторую часть с голубичным вареньем и половину желатина пока оставить в сторонке.

В форму вылить сливочную смесь и отправить в морозилку на два-три часа.

Когда первый слой панна-котты застынет, смешать сливочно-голубичную массу с желатином, вылить в форму поверх белой части и отправить в морозилку до полного охлаждения. На это потребуется еще два-три часа.

Вынуть готовые пирожные из формы, украсить по желанию.

Когда мы сидели в кафе в центре Тель-Авива, и нас вяло обслуживал жеманный официант в обтягивающих джинсах, невозможно было представить, что в считанные дни мир изменится до неузнаваемости! Тогда нас согревало весеннее солнце, сопели младенцы в колясках, жующие посетители всерьез обсуждали итоги выборов. А мы с писателем и публицистом Виктором Шендеровичем разговаривали о том, зачем нужно государство Израиль, о битве между блогом и литературой, и о том, что такое слава.

– Виктор, кто вы: писатель, драматург, общественный деятель? Как вы себя сами классифицируете?

– Я стараюсь не заниматься дефинициями. О себе в третьем лице я стараюсь не думать. Я живу. Какое-то время назад у меня появилась такая привилегия, и я могу заниматься тем, чем я хочу заниматься. И, главное, не заниматься тем, чем я не хочу заниматься.

– А чем вы хотите заниматься?

– Я хочу заниматься тем, что кажется мне правильным. Позавчера я работал публичным лицом, вчера – артистом и драматургом. Сегодня с утра я написал публицистический текст и опубликовал его на своей странице в Фейсбуке. После того, как я поговорю с вами, то есть поработаю публичным Шендеровичем, пойду гулять по Тель-Авиву.

– А если выделить одно занятие, которое может вас характеризовать?

– Тогда я литератор. Писатель, если вам угодно. Это мое призвание и профессия. Все остальное – производное. Я получаю удовольствие от того, что мне удается поставить правильные слова в правильном порядке. Если это получается – тогда я чувствую, что сегодня я отработал, моя смена закончилась.

– У вас есть какое-то определенное расписание? Вы каждый день должны просидеть за письменным столом какое-то количество часов?

– Слава Богу, нет. Это ужас. Я живу себе спокойно, у меня нет приколоченного гвоздями графика, я не хожу на работу. Я с утра заглянул в новости, прочитал то, что происходит с курсом рубля и написал малую часть того, что я об этом думаю. У меня возникли какие-то эмоции, раздражение или желчь, я их оформил в слова, теперь я свободен. Это заняло у меня примерно час. Наш с вами разговор – это последнее на сегодня дело, которое у меня запланировано.

– То есть вы никуда не торопитесь.

– Нет, не дай Бог. Я через это проходил, когда семь лет работал на телевидении. Я знаю, что такое писать на скорость. Это занятие не хуже шахтерского, но изнурительное и опасное. Помните, как Ильф и Петров дали штатному юмористу фамилию Изнурёнков? Это очень точное определение.

– То есть это еще не подвиг, но что-то героическое в этом есть.

– Да. Но там шла речь о бессмысленности ежедневного похода на службу. А здесь, если ты обязуешься писать смешно, то это очень трудно. Я должен писать коротко, точно и правдиво. Невозможно вызвать улыбку, если ты не прав. Мы хмыкаем и улыбаемся потому, что мы узнали себя или наше окружение. Смех – это признание точности.

– Это если мы говорим о юмористическом жанре. А если о прозе?

– То там совсем другая работа. Там я на скорость не работаю. Я пишу очень медленно, я совершенно не считаю себя обязанным писать каждый день. Я жду, пока оно само оживет внутри. И когда такое счастье, эта дрянь накатывает, и в тебе начинают жить какие-то люди, ситуации, персонажи, то выясняется, что это намного важнее того, что происходит вокруг. И ты живешь этим сюжетом, этими фразами. Более того, они продолжают жить во мне даже, когда я уже закончил писать. Это два разных вида писательского спорта, два разных способа существования.

– А вам не жалко тратить свое время, свою энергию, свой талант, в конце концов, на такие быстропроходящие вещи, как посты в Фейсбуке?

– Нет, не жалко. Это природа дарования такая. Я ведь пишу потому, что хочу это написать, а не потому, что сто восемьдесят тысяч моих подписчиков и еще несколько сот тысяч читателей сайта Эха Москвы ждут моего слова. Нет, я же не идиот. Если я исчезну, то огорчатся человек пятнадцать или сто пятнадцать, так что насчет мессианской роли я иллюзий не строю. Но я рад, что это прочтет моя целевая аудитория, которая привыкла к тому, что я реагирую на сложные общественные ситуации. У меня уже возникло обязательство перед этими людьми писать на злобу дня.

– А у вас не возникает ощущение, что тем самым вы отрываете время и силы от чего-то более важного?

– Нет, потому что, когда появится главное, я отложу все и буду писать.

– А как же ваши обязательства? Вы можете позволить себе молчание?

– Если говорить о большой литературе, о попытке прыгнуть в вечность, то это происходит со мной редко, и я перестал комплексовать по поводу того, что я не романист и не беллетрист. Повесть «Савельев», которую я считаю своей удачей, – это самоочистка. Если это честная проза, то это всегда психоаналитика. Ты разбираешься с собственной жизнью: с собственными грехами, с собственными рефлексиями. И поэтому я пишу очень медленно. Я не представляю себе, как можно сесть и за год написать шестьсот страниц. Это для меня абсолютно нереально. Из двух советов Олеши и Толстого я выбираю Толстого.

– Это какие советы?

– «Ни дня без строчки» и «Если можешь не писать, не пиши». Так вот я пишу, когда хочется. Когда я писал свою повесть, я полностью оторвался от Фейсбука и погрузился в работу. Но это происходит раз во много лет. Видите ли как, литературная работа – это работа с призраками, которые материализуются из жизни. Набор этих призраков – это вещь долгая, совершенно непредсказуемая. Как это происходит – тоже неизвестно, как Бог даст. У меня нет писательского мессианства, и это означает, что я не полагаю себя обязанным писать. Я гораздо больше в жизни писал, чем жил. У меня большой недобор в эмоциональной части.

– А что бы вы делали, если бы у вас была другая жизнь?

– Я бы потратил ее на романы, на путешествия, на приключения. Не на сидение за письменным столом. Я бы вел совсем другой образ жизни.

«Как я был палестинским беженцем»

Это со мною случилось, кажется, в семьдесят седьмом году. Режиссер Колосов снимал телефильм про то, как его жена, народная артистка Касаткина, будучи советским корреспондентом, гибнет в Бейруте.

Бейрут нашли в Троицком переулке – там были такие развалины, что никаких бомбежек не надо. Подожгли пару дымовых шашек, вот тебе и Бейрут!

Палестинских беженцев подешевле набрали в Институте культуры, и в ясный весенний день, за три рубля, я несколько раз сбегал из дымящихся развалин на тротуар, а народная артистка Касаткина за моей спиной раз за разом принимала смерть от израильской военщины.

Израильской военщиной были несколько здоровенных грузин, найденных ассистентами режиссера там же, в Институте культуры. И в целом тоже – очень правдивое кино получилось.

Виктор Шендерович, из книги «Изюм из булки. Том 1»

– У вас же типичная еврейская советская семья: один дед сидел, другой погиб на фронте, вы росли с бабушками. Вы – первое непоротое поколение.

– Да, это абсолютная норма для нашего поколения. Хотя опыт унижения был, и армейский, и школьный.

– Вы чувствуете какую-то связь со своим еврейством?

– Тут надо договариваться о терминах… Я не религиозный человек, я далек от этнической гордости. Для меня евреи, многозначительные радующиеся тому, что они евреи, подмигивающие и закатывающие глаза по поводу своей избранности, очень противны. У меня другой водораздел: прочитанные книги, этика, отношение к человеку, к меньшинствам, к Гитлеру-Сталину. Долгое время я был не большим любителем государства Израиль. Вообще, теоретически, люди не должны устраивать себе национальное государство. Это, конечно, вчерашний день человечества. Странно вообще об этом говорить через две тысячи лет после Христа. Но наблюдения за человечеством привело меня к простой мысли: если так получилось, что евреев продолжают уничтожать просто за то, что они евреи, то, наверное, правильно, чтобы была какая-то земля, где этот народ будет дома. При всем уважении к Америке, Канаде и всем прочим. Мы все знаем, что это до поры до времени. И в любую секунду может рвануть. И поэтому здравый смысл говорит мне, что Израиль – это очень хорошо.

– То есть еще через десять лет вы станете сионистом.

– Я не могу сказать, что у меня когда-то было резкое неприятие Израиля, у меня здесь родственники и знакомые. Но я не принимал эту идею. Но теперь я понимаю, что деваться-то некуда. Это как в шахматах, игра единственными ходами.

– А вы никогда не думаете о том, чтобы припасть к своему народу?

– Да я только об этом и думаю. А если серьезно, то еще раз объясняю: в моем понимании «мой народ» – это, конечно, русский народ. Я говорю на русском языке, меня сформировал Пушкин, и Шолом-Алейхема я читал в переводе. Поэтому я, конечно, русский человек.

– Вы в своей книге «Изюм из булки» написали такую фразу «Когда я слышу песни сестер Берри, я чувствую себя евреем. А когда слышу спиричуэлсы – чувствую себя негром». Вы действительно так чувствуете?

– Разумеется. А когда я слышу Пьяццоллу, то чувствую себя аргентинцем. Понимаете, культура принадлежит миру. Большой писатель перерастает свою культуру, поэтому Маркес не колумбиец, а Толстой – не русский.

– А Фейхтвангер большой писатель?

– Да, конечно.

– Тогда у Фейхтвангера есть такая фраза, смысл ее такой: как бы вы ни пытались стать «своим», вам рано или поздно напомнят, кто вы и откуда пришли. Вы не боитесь, что вам об этом напомнят?

– Мне об этом регулярно напоминают. И пока мне классе в четвертом не сообщили, что я жид, я об этом не знал. Но я, конечно, русский писатель. Я, разумеется, человек русской культуры. И то, что происходит в России, тревожит меня больше, чем то, что происходит в Израиле. Просто потому, что так получилось. Моя родина – Москва. Тель-Авив я обожаю, но дом в Москве.

«Я не немецкий писатель, а еврейский писатель, пишущий, к великому сожалению для себя на немецком языке… Я бы многое отдал чтобы писать на иврите, но иврита я не знаю так чтобы писать на нем. Действительно в начале мы все пытаемся быть интернационалистами, мультикультуристами и людьми нового века и новых идей… Но потом дым заблуждений рассеивается, и ты остаешься тем, кто ты есть, а не тем, кем ты пытался стать. Да, я пытался быть немецким и европейским писателем, но мне не дали им стать, а сегодня, я уже не хочу им быть…

Рано или поздно тебе говорят: не лезь не в свое. И тогда я иду туда, где мое. И пишу о моем. Так спокойнее. Так лучше. Для всех. И это происходит далеко не всегда потому, что я или кто-то другой этого хотел. Нет. Просто так распоряжается жизнь… И наши соседи… Немцы, австрийцы, французы, венгры, поляки… Они не хотят, чтобы мы лезли в их жизнь и в их культуру… Поэтому куда спокойнее писать о древней Иудее, или об испанских марранах, или о моих собратьях в Германии…

Рано или поздно, если ты сам не вернешься в свой дом, то тебе напомнят кто ты и вернут тебя в него, те, кого ты совсем недавно считал своими братьями…» Лион Фейхтвангер, из интервью американскому журналисту.

– Вы допускаете, что вам придется бежать со своей родины?

– А что тут допускать? Все к тому идет.

– А куда вы собираетесь бежать?

– Я думаю, что по идеологии мне, конечно, ближе всего Америка, где все приезжие.

– В Израиле тоже все приезжие.

– Но Израиль – это все-таки еврейское государство. А в Нью-Йорке я себя чувствую прекрасно, потому что я там – такой же чужой, как и все остальные. Там я свободно говорю на своем плохом английском, потому что все говорят на плохом английском. Мало что для меня есть более духоподъемное, чем нью-йоркское кафе, где подают плохой кофе в одноразовых стаканчиках, и рядом со мной сидит пуэрто-риканский рабочий, еврей в кипе, араб, поляк и американский миллионер.

– То есть вы интернационалист?

– Конечно. Эта идея близка не только мне. Она была близка Иисусу Христу, Жан-Жаку Руссо и многим другим. Есть человечество, разговаривающее на разных языках, но с универсальными правами человека. И я не готов радоваться тому, что я еврей. Мне претит национальная самонадеянность. Вот это многовековое ощущение избранничества – это одновременно и бонус, и проклятие. Если вы заметили, еврейский дурак совершенно невыносим.

– Он еще более дурак, чем все остальные.

– О! Совершенно верно. На мой вкус еврейский дурак еще более невыносим, потому что он думает, что он гений. Еврейский дурак не согласен быть дураком. Русский дурак сыграл на гармошке, выпил водку и пошел спать. А еврейский дурак пойдет спасать человечество, писать об этом книжки, выступать с лекциями.

– Значит он талантливый дурак.

– Нет. Это не талант, это энергия. Это типовой еврейский случай: человек, которого обошел талант, у которого нет вкуса и мозгов, начинает спасать человечество.

– Вы сейчас говорите о реальных людях?

– Конечно.

– Вы можете назвать имена?

– Нет, ну зачем же я буду имена называть. Для меня все эти разговоры об избранности кончаются гетто. Кстати, первое гетто возникло в Венеции, где евреи сами запирались от чумы.

– От коронавируса.

– Да, да. А закончилось все чертой оседлости, концлагерями и Холокостом.

«Страшные слова»

Слово «жид» я услышал впервые в четвертом классе от одноклассника Саши Мальцева. В его голосе была слышна брезгливость. Я даже не понял, в чем дело, – понял только, что во мне есть какой-то природный изъян, мешающий хорошему отношению ко мне нормальных людей вроде Саши Мальцева…

…Вздрагивать и холодеть при слове «еврей» я перестал только на четвертом десятке. В детстве, в семейном застолье, при этом слове понижали голос. Впрочем, вслух его произносили очень редко: тема была не то чтобы запретной, а именно что – непристойной. Как упоминанием о некоем семейном проклятье, вынесенном из черты оседлости. Только под конец советской власти выяснилось, что «еврей» – это не ругательство, а просто такая национальность.

Еще одно страшное слово я прочел в «Литературной газете».

Дело было летом, на Рижском взморье; я уже перешел в шестой класс и читал все, что попадалось под руку, но этого слова не понял и спросил, что это такое. Вместо ответа мои тетки, сестры отца, подняли страшный крик, выясняя, кто не убрал от ребенка газету с этой гадости. Слово было – «секс». Так до сих пор мне никто ничего и не объяснил».

Виктор Шендерович, из книги «Изюм из булки. Том 1»

– Вам очень повезло. Вы с самого раннего возраста были окружены талантливыми людьми: ведь вы попали в самый первый набор знаменитой студии Табакова.

– Да, это было везение, которое я осознал довольно рано. Да, табаковская студия, куда я попал в десятом классе, была большой удачей. А вообще я до армии не видел людей без высшего образования. Конечно, культ книги, музыки – это то, в чем я рос, чем я дышал, даже не понимая, до какой степени эта ситуация уникальна. Мои родители – классические шестидесятники, мы жили в мире, где главной валютой был билет в театр, хорошая книга. В семидесятые годы у нас за столом собиралось двадцать – двадцать пять человек, и прошло много лет, пока я сообразил, что среди них были евреи и неевреи.

– Для вас это было откровением?

– Для меня это было неважно.

– А нелюбовь к власти – это тоже черта, привитая интеллигентами-шестидесятниками?

– Нет, в кодекс интеллигента входит дистанцированность от власти. Не припадать к сиське, не идти за финансированием. А если идти, то вместе с принципами. Интеллигенты приходили во власть, мы помним Сахарова, профессора Афанасьева, профессора Рыжова. Прекрасные, образованные, честные люди, которые пришли во власть, чтобы попытаться придать стране человеческий вид. Но для себя я давно принял решение о «санитарных отношениях». То есть дистанцироваться от власти, не иметь с ней никаких дел. Я испытываю к ней брезгливость.

– Но ваш друг и учитель Табаков очень активно дружил с властью.

– Тут надо понимать, «для чего». Для того, чтобы откусить кусок или чтобы сделать что-то хорошее.

– А когда в середине девяностых вы стали известной персоной, разве вы не были частью борьбы разных структур за власть?

– Нет. Я по неосторожности не уберегся и попал в глянец, но, слава Богу, быстро оттуда вышел. Я близко видел власть, и мало что было более отвратительным, чем это. Это бабло, эти рыла, эти ухмылки, этот цинизм. Я оттуда вышел и вернулся туда, откуда пришел: к интеллигентным людям, к читателям и писателям.

– Как вы считаете, эти несколько лет, когда вы проработали на НТВ, были лучшими в вашей творческой жизни?

– Нет. Это были очень удачные годы, потому что в «Куклах» я реализовал свои возможности, и при этом это был успех. Это редко случается, когда успех не про деньги и не про лайки, а про творческую реализацию. Мне повезло, я попал на НТВ в лучшие годы. Это было редкое окошко свободы, я стал одним из тех, кто не только дышит воздухом в этом окошке, но еще и открывает его. Это было очень хорошее время, благодаря ему я стал известен. И это сделало меня более независимым материально и человечески. Это избавило меня от многих сомнений.

– А вы рефлексирующий человек?

– Разумеется. Меня очень легко вывести из равновесия. Бывает, какой-нибудь человек что-нибудь скажет в Фейсбуке, и ты потом ходишь в испорченном настроении.

– Неужели вас задевает то, что скажут в Фейсбуке?

– Да, задевает. Я же человек.

– Вы рассказывали на выступлении о том, что у некоторых ваших пьес судьба была счастливой, у других – менее счастливой. Вы переживаете, когда получаете отказ?

– Конечно переживаю.

– Но вы допускаете, что отказ может быть связан не с тем, что это острая сатира, и ее не хотят публиковать, а с тем, что произведение не удалось?

– Я допускаю. Но есть пьесы, которые давно доказали свой успех. И если кто-то ее провалил, то дело уже не во мне. Но мне важна похвала, одобрение. Но когда мне пишут, что я гений, то я это делю на шестнадцать.

– Вы жесткий критик для себя?

– Что бы я ни сказал, я буду выглядеть дураком. Человек не может видеть себя со стороны. Мне кажется, что я учусь этому. Но, все-таки, некоторое количество успешных проектов дает возможность выдохнуть и сказать себе: «я занимаюсь своим делом». Но оценивать современника вообще невозможно. Нужно, чтобы прошло время.

– То есть большое видится после смерти?

– Я понимаю ваше ироническое замечание. Нет, я не мечтаю ни о какой посмертной славе. Я полагаю, что написал некоторое количество текстов, которые вполне симпатичны, как отзвук времени и по которым, как по бивню мамонта, можно восстанавливать эпоху. Думаю, что я написал какое-то количество неплохих страниц, надеюсь, что их можно будет читать по прошествии времени.

– А вы считаете себя смелым человеком, ведь вы говорите вещи, которые остальные боятся озвучить?

– Нет. Я думаю, что я научился органично себя вести. Если хочется сказать – скажу: если противно – скривлюсь: если не хочу находиться – выйду. Я не собираюсь себя сдерживать. Это полезно для здоровья. У меня нет внутренней цензуры. Я фаталист. Я прекрасно понимаю, с кем мы имеем дело. Но портить некролог не хочется.

– Если охарактеризовать вашу жизнь одним словом, то какое это будет слово?

– Повезло.

Хотя мы и встречались с Виктором Шендеровичем в кафе, я угостила его тортом с пеканами в шоколадной глазури.

Ингредиенты:

Для теста:

– 300 гр. муки

– 200 гр. холодного масла

– 100 гр. сахарной пудры

– 2 гр. соли

– 3—4 капли ванильной эссенции

– 2 желтка

Способ приготовления:

Высыпать в чашу миксера просеянную муку, сахарную пудру и соль. Добавить масло, замешивать до состояния крошки. Влить желтки и ванилин и замесить однородное тесто. Отправить в холодильник минимум на полчаса.

Ингредиенты для крема:

– 100 гр. сахара

– 30 гр. сливочного масла

– щепотка соли

– 10 гр. ванильного сахара

– 30 гр. крахмала

– 2 яйца

– 350 мл. молока

Способ приготовления:

Насыпать 30 гр. крахмала и 50 гр. сахара, добавить соль. Перемешать, добавить 100 мл. молока. Размешать, чтобы не было комков. Добавить два яйца и перемешать. В другой емкости смешать оставшееся молоко и оставшийся сахар. Поставить на плиту, довести до кипения, помешивая. Тонкой струйкой добавить яично-крахмальную смесь в молочную (холодную в горячую). Поставить на маленький огонь и варить до загустения. Добавить сливочное масло, перемешать. Переложить крем в посуду и накрыть пищевой пленкой. Охладить. Готовый крем разбить блендером до получения однородной массы.

Шоколадная глазурь:

– 125 мл. воды

– 120 мл. сливок

– 180 гр. сахара

– 60 гр. какао

– 15 гр. желатина

– 60 гр. черного шоколада

– 45 мл. ледяной воды

– 100 гр. пеканов

Способ приготовления:

Воду, сливки и сахар довести до кипения, снять с огня и ввести какао (предварительно просеять). Размешать, ввести шоколад и желатин. Пропустить через сито. Остудить до 50 градусов, добавить ледяную воду.

Собираем торт:

Смазать форму для запекания маслом, раскатать тонкое тесто и отправить в духовку на 25 минут при температуре 180 градусов. Готовое тесто остудить и вынуть из формы.

Выложить крем в тесто, отправить в холодильник до охлаждения.

Выложить пеканы поверх крема. Аккуратно залить глазурью и поставить в холодильник.

В тот вечер в театре оперы и балета Вильнюса был аншлаг. Показывали «Лебединое озеро», премьеру сезона. В одном из первых рядов вместе с мамой и братом сидел мальчик. Он не отводил взгляда от сцены. Никогда в жизни он не видел такой волшебства, от которого по телу шли мурашки и почему-то хотелось плакать. Он смотрел на сцену и чувствовал, как непроизвольно напряглись ноги, выпрямилась спина, в глазах появился блеск, а на щеках румянец. Он знал, этот мальчик, футболист, боксер, пловец и отчаянный драчун, что его место там, на сцене, а его жизнь – это балет. Он смотрел на сцену и понимал, что с этой минуты его жизнь изменится. Сегодня этого мальчика знают во всем мире, его имя – Валерий Панов. Великий танцор, хореограф, многолетний руководитель балетной труппы Боннского театра оперы и балета, создатель и художественный руководитель израильского «Балета Панова» и мой сегодняшний собеседник.

– Моя жизнь распределяется так: до тридцати пяти лет я жил в Советском Союзе, даже получил звание заслуженного артиста РСФСР и Дагестанской СР. С тридцати пяти лет до шестидесяти я прожил на Западе. А когда мне исполнилось шестьдесят, я дал себе шанс на еще одну новую жизнь, переехал в Израиль, открыл школу балета.

– Число три у вас имеет какое-то символическое значение. Три жизни, три брака. У вас вообще потрясающая судьба. За какую ниточку не потянешь, непременно вытянешь целый эпический роман. И страсти, и признание, и гибель близких, и лучшие сцены мира.

– О, если начинать рассказ о моей жизни, то в одно интервью он точно не влезет.

– Но мы постараемся.

– С такой красавицей я готов сидеть хоть до утра!

– Ой, спасибо вам. Но давайте все-таки о вас. К одиннадцати годам вы уже выступали на профессиональной сцене, а к пятнадцати перетанцевали весь классический репертуар.

– Раньше даже. Я ведь родился в Витебске. Там, где Шагал и его учитель, Пэн, который, кстати, был моим родственником. Потом мы убежали от Гитлера в Москву, а оттуда нас отправили в эвакуацию в Пермь. Я помню, как во время вражеских налетов папа сидел на кухне с ведром на голове вместо каски и смотрел через прорезь для глаз, как падают бомбы. В 45-м году папу отправили улучшать кожаную промышленность в Литве. Я обожал Вильнюс. Потрясающей красоты город. Папа на хорошем положении. Комиссионные магазины. Знаете, какие там были комиссионки? Ох, хорошие. Мама была чемпионом по комиссионным магазинам, а я был одет только во все заграничное. Я был очень активный юноша. Но в семь лет я впервые увидел балет и влюбился. Это была любовь с первого взгляда. Я увидел балет и пропал.

– А над вами не смеялись, что вы, мальчик, занимаетесь балетом?

– Смеялись. Но я сразу бил в нос, и желание смеяться быстро исчезало. Это потом, намного позже, я повредил спину, что сильно ухудшило мою жизнь. А тогда я был необычайно силен. Я же танцевал до пятидесяти трех лет! Говорят, после пятидесяти уже не танцуют. А у меня это было очень хорошее время, очень продуктивное. Я был очень востребован, даже загружен. У меня были контракты, предложения, гонорары. Да, хорошее было время. Кстати, Маечка тоже долго танцевала. Мы дружили с Майей, очень даже.

– Меня назвали в честь нее.

– Да? Ну, тогда мы с вами точно надолго застрянем. Мне же сто лет! А вы молоденькая девочка, просто очарованье сплошное!

– Да вы, оказывается, дамский угодник!

– Да еще какой!

– Я очень рано стал богатым. У меня всегда были деньги, и я никогда не умел с ними управляться. Когда мне было лет восемь-девять я так насобачился танцевать Калинку-малинку, что быстро стал страшно знаменитым. У меня была партнёрша, Диночка, удивительная девочка. И вместе мы срывали аншлаги. В Советские времена было много праздников. Первомай, Восьмое марта, Новый год, естественно. Самыми доходными были ноябрьские праздники. На каждом заводе, фабрике, в каждом клубе организовывали праздничные вечера для работников. И мы там с Диночкой лихо отплясывали! Нам давали по три-четыре выступления в день, без нашей Калинки-малинки не проходил ни один концерт в Вильнюсе, и мы стали дико популярными. Мама меня так и называла, «золотой мальчик». Потому что я своими танцами зарабатывал раза в три больше, чем папа. Мама быстро поняла, что это очень прибыльно дело, она научилась из моих танцев «делать деньги». И открыла на рынке лавку, которая так и называлась «Золотой мальчик». Мама, Елизавета Петровна, была настоящая дама, поэтому она не стояла за прилавком, а наняла для этого работниц. Как вы думаете, что они там продавали?

– Ваши костюмы?

– Вот, что значит современное мышление! Нет, мама продавала пайки.

– Какие еще пайки?

– Это же были голодные годы, 46-47-й год. Еда. В Союзе не было еды. А нам за выступления давали американские пайки. Сгущенка, омлет, тушенка, одежда. Большая редкость. Они были дороже денег тогда! А мама ходила со мной на выступления с двумя огромными чемоданами и собирала в них пайки.

Однажды, когда родителей не было дома, старший брат позвал Валеру:

– Смотри, что покажу.

Он потянул за изогнутую ручку шкафчика, дверца легко раскрылась, обнажив целую сокровищницу: разноцветные пачки купюр, аккуратно перевязанные веревочками и выложенные стройными столбиками. Невообразимое богатство!

– Это что?

– Это твои деньги.

Мальчик схватил тяжелую пачку и сунул в карман, смешно оттопырив его. Потом побежал в ближайший киоск и купил мороженое своим дворовым приятелям. Все деньги потратить не удалось, и они по-прежнему торчали из кармана, впрочем, не так аккуратно, как прежде. Эскимо за одиннадцать копеек считалось большим деликатесом. Его принято было есть долго, сначала аккуратно слизывая шоколадную глазурь, затем долго смакуя сливочную мякоть. Как назло, стояло лето. Мороженое начинало таять, еще не успев добраться до языка, перепачкав руки, лицо, одежду. Вернувшись, родители застали сына на месте преступления: с измазанным лицом и топорщащимися из кармана, кое-как скомканными купюрами.

– Где ты взял деньги? – Строго спросил папа.

– В серванте.

– Ты что, вор? – В ужасе спросила мама.

Ему стало обидно за такое незаслуженное оскорбление. Он вышел из дома и вернулся только через два дня – голодный, злой, но гордый.

– Я везде себя чувствую иностранцем. Единственное место, где я не был иностранцем, это Америка. В Советском Союзе – иностранец, потому что одет не по-советски, думаю не по-советски, мечтаю оттуда уехать. В Израиле иностранец, потому что на иврите говорю с трудом, хочу тут балет мирового уровня создать. А в Америке я свой. До этого, как ни странно, я никакого антисемитизма на себе не почувствовал и о том, что я еврей, догадывался смутно. А в Америке я вдруг увидел, что евреи – это огромная сила. И, что самое удивительное, меня воспринимали, как еврея. Я-то никогда до этого себя евреем не ощущал. А там, среди американцев, я вдруг оказался евреем! Вот это было для меня откровением. Вы, кстати, можете постепенно начинать раздеваться. А то жарко, а у нас еще времени много.

– Ничего, я пока в одежде посижу.

– Ну как хотите. А вообще по-настоящему танцевать я начал очень рано. Еще учась в школе. На каникулах я выступал в театре. Я был штатным танцором, зарабатывал огромные по тем временам деньги. И там же у меня случилась первая любовь. Догадайтесь, сколько ей было лет.

– Ну, если вам пятнадцать, то ей двадцать?

– Ну что вы! Это же почти что ровесница! Ей было тридцать пять.

– Да ладно.

– Честное слово. Это была бешеная любовь. Она была прима-балерина театра, лучшая балерина Прибалтики, народная артистка СССР. Красавица невероятная, жена большого чиновника.

– И она на вас обратила внимание.

– Она меня изнасиловала. Но я был согласен. О, это было незабываемо. Как она была красива! До сих пор я прославляю любовь. Я, можно сказать, специалист по любви. Лучше этого ничего нет.

– А талант, он, по-вашему, не сильнее любви? Что такое талант вообще?

– Я отвечу словами Шолом-Алейхема. Талант – это как деньги в кармане. Есть – есть, нет – нет. Вся моя жизнь крутится вокруг таланта. Меня и любили за него, и ненавидели. Я ведь никогда не мог просто танцевать. Я, возможно, единственный в мире артист-танцор. Потому что каждую свою партию я не только танцевал, а играл. И точно также я ставлю спектакли и номера. Важно не просто хорошо технически исполнить номер. Важно его прочувствовать, прожить. Станиславский – гений, потому что он сказал одну фразу: «Не верю!»

– То есть искусство – это когда зритель верит?

– Точно. Это невозможно объяснить, невозможно облечь в формулу. Искусство начинается тогда, когда зритель верит артисту.

– А за талант можно все простить?

– Сложный вопрос. Люди, которые меня окружали, прощали мне все за мой талант. Но из-за этого я потерял свою личную жизнь. Я делал очень горькое людям, особенно женщинам. Бывало, что она называла это «любовь», а я «происшествие». У меня пятеро детей. И только один раз родился ребенок по согласию.

– Вас все время насиловали?

– Нет. Но дети у меня рождались без моего согласия, без планирования с моей стороны.

– А кого из пятерых вы по-настоящему хотели?

– От Галины. Сына Матвея.

– Но у вас был еще один сын, который погиб в молодом возрасте.

– Да. Самый старший, Андрей. Он родился, когда мне было восемнадцать лет. Ну разве я мог в восемнадцать лет планировать ребенка? В то время я думал о чем угодно, но только не о детях. Я его воспитывал до семи лет, а потом развелся с его матерью. Андрей потом стал панком, звездой авангардного движения. Он умер от врачебной ошибки. У него было воспаление аппендикса, отвезли в больницу, и врачи, пьяные, перелили ему не ту кровь.

– Ужасно.

– Да.

– Но от нее, кроме ребенка, вы еще и получили фамилию, которая потом стала знаменита на весь мир.

– Фамилию я получил, когда от меня отказались мои родители. Они считали, что Лия, моя первая жена, мне не пара. Им казалось, что она меня недостойна. Моя мама была настоящая дама, безумно красивая женщина. Отец – ярый коммунист. Мой папа, кстати, тот, кто меня воспитал, не родной мне отец, а отчим.

– Так. Я же говорю, у вас не история, а эпическая поэма.

– Да я сам об этом недавно узнал, мне брат рассказал за пять лет до смерти. Мой папа – герой Советского Союза, начальник батареи в Брест-Литовске. Вы знаете, что такое Брест-Литовск?

– Приблизительно.

– У каждой красивой женщины должны быть проблемы с географией. Брест-Литовск – это дорога из Европы в Россию. То есть первый населенный пункт, с которым столкнулся Гитлер на подходе к Советскому Союзу, был Брест-Литовск. Его сравняли с землей. Вот там мой настоящий папа и погиб.

– Ну у вас и рассказы!

– О, у меня их еще много! Ну так, возвращаясь к нашей истории. Мои родители – мама и отчим – это была советская элита. А моя первая жена – из простых. Она была немедленно переведена мамой во второй сорт. Маме хотелось, чтобы я женился на приме-балерине, тридцатипятилетней народной артистке. А я проявил тогда характер и назло решил поменять фамилию. Так я из Валерия Шульмана стал Валерием Пановым.

– В общем, у вас было все прекрасно. Вы были ведущим артистом Мариинского театра, вы снова женились во второй раз на Галине, молодой, но уже выдающейся балерине, жизнь сложилась самым замечательным образом. И тут вы подали документы на выезд. Зачем вы это сделали?

– О! Вот это хороший вопрос. Я тринадцать лет был невыездной. В 59-м году, когда я был на гастролях в Америке, меня выслали за какое-то неправильное поведение. Меня выманили, сказав, что нужно срочно возвращаться в Советский Союз, потому что у меня в семье кто-то умер. Видимо, мои еврейские связи вместе с моей несоветской общительностью, раскованностью – все это вызывало раздражение у начальства. И было принято решение выслать меня обратно, чтобы большое не выпускать заграницу. Я не мог понять, почему впал в опалу. Я дружил с Галиной Брежневой, через нее передавал письма Брежневу. В ответ молчание. Мне никто ничего не объяснял. И только спустя много лет я начал понимать, почему: я был неблагонадежным в глазах советской власти.

– А почему целая плеяда выдающихся танцоров: вы с женой Галиной, Рудольф Нуреев, Михаил Барышников, как-то почти одновременно покинули СССР?

– Свободу хотели! Ведь мы рвались на свободу, мы хотели танцевать на лучших сценах мира, а нас не выпускали. Придумывали самые невероятные, изощренные предлоги, чтобы нас не выпустить. Вам сложно представить себе, что это было за время. Как нас душили, какие иезуитские пытки придумывали, чтобы нас задавить. Поэтому все и бежали. Мы подали документы на выезд в Израиль в 72-м году. И три года были в отказе.

68-й год. Валерий переживает роман с восемнадцатилетней Галиной Рагозиной, молодой, но уже выдающейся балериной, ученицей Улановой, красавицей с ясными голубыми глазами и ямочками на щеках. Дорога к театру проходила через Красную площадь. Уже за несколько сот метров Валерий увидел, что площадь оцеплена милицией, услышал возбужденный шепот прохожих:

– Танки в Праге!

Внезапно ему стало ясно: он не может жить в этой стране. Он не может служить этому режиму. Он не может терпеть несвободу.

Вечером, после репетиции, он сказал Галине:

– Я в России жить не буду. Ты должна об этом знать.

– Я поняла. Я буду с тобой.

– Вас же посадили в тюрьму. И вы сидели в здании, где находился кабинет Путина.

– Точно.

– И вам даже приходилось мыть общественные туалеты.

– Я умолял, чтобы мне разрешили мыть туалеты. Ведь мне нужно было двигаться. А если бы я перестал двигаться, я бы просто погиб. За это меня зэки дико уважали, называли «заслуженным артистом», которым я, кстати, и был. Я просидел в общей сложности двадцать суток.

– А за что вас посадили?

– За Никсона. На период его пребывания в Советском Союзе КГБ решило всех ненадежных, и меня в том числе, убрать с глаз долой. Но со мной произошло еще хуже. Меня же отравили страшно. О, это дивная история. Когда мы с женой Галиной подали заявление на выезд, нас отовсюду выгнали. Мы сидели без работы и без денег, все было продано. Тогда я придумал бизнес. Жена моего брата была шеф-поваром в ресторане в Вильнюсе. Я приезжал к брату, брал у него товар – колбасы, сыры, паштеты, а в Ленинграде продавал. И вот как-то я узнал, что приезжает Киссинджер, и попросил брата организовать встречу. Видимо, этот разговор прослушивали. В общем, сели мы с братом в поезд, чтобы ехать на встречу, и в этом поезде нам настойчиво предлагали чай. А мы от этого чая настойчиво отказывались. В итоге мы этот злосчастный чай выпили. После чего потеряли сознание. Пришли в себя в госпитале где-то посреди степи. Врач нам сказал, что нас отравили каким-то военным ядом. Как назывался тот препарат, который в Лондоне использовали?

– Новичок?

– Умница! Вот, по-видимому, его впервые испытали на нас.

– И как вы оправились?

– Около месяца провалялись в этом госпитале. Постепенно начали приходить в себя. Это, чтобы вы понимали про Советский Союз. Так что, как бы плохо ни было в Израиле, здесь все равно лучше. Все, кроме балета.

– Я так понимаю, что вы очень быстро излечились от сионизма, когда в 1975 году вас все-таки выпустили, вы приехали в Израиль и увидели, что балета здесь нет.

– Его до сих пор нет! На мировом уровне я имею в виду. Но я же чуть-чуть умненький мальчик, как вы уже, наверное, заметили. Я же понимаю, что приоритеты совсем другие у страны. Когда мы приехали в Израиль, мне предложили создать балет с труппой, которая состояла из семи человек. Я-то приехал из другого мира, где в балетной труппе работало триста человек! Я даже представить себе не мог, что бывает по-другому. А так бывает, так начинал великий Бежар. И так потом я начинал, спустя много лет. А тогда я посмеялся, конечно. Потом пошел к Голде Меир и Моше Даяну. Голда была моей большой поклонницей, не пропускала ни одного концерта. Я просил миллион долларов для создания хорошей балетной компании. И они мне сказали: «Валерий, даже не думай оставаться в Израиле. Тебе никто ничего не даст. А если пообещают – то обманут. Нам нужны танки, а не балеты». Я не мог судить Израиль, ведь это был 75-й год. Я понимал, что эта страна находится на грани выживания. О каком балете можно говорить! «Уезжай и будь послом Израиля в мире!», – так мне сказали.

– И вы уехали?

– Конечно.

– Я был страшно влюблен в Галину. Она была моей лучшей балериной, моей напарницей и помощницей в течение тридцати лет. Мы же с ней очень много танцевали. Она никогда не говорила, что любит меня. И она была права, как показало время, оказалось, что это был чисто творческий союз. Она, кстати, до сих считает, что она со мной не разводилась. Она не приехала на суд, отказалась подписывать документы. Она до сих со мной разговаривает так, как будто я ее муж. Хотя прошло уже больше двадцати лет. У нас ведь сын, Матвей, Мати. Он родился в Иерусалиме, но всю жизнь прожил в Америке. Очень скучает по Израилю.

– А для чего вы танцевали?

– Это моя жизнь. Это божий дар. Нет прекраснее этого.

– Вы покорили весь мир. Танцевали на лучших сценах. Вам рукоплескали лучшие залы. Вы были счастливы в тот момент?

– Безумно.

– И тут мы переходим к новой серии нашего нескончаемого сериала, которая называется «Илана».

– Да. Илана, моя последняя жена, которая была младше меня на тридцать лет, тоже была моей студенткой. По воспитанию она немка, родилась, как и я, в Вильнюсе. Ее мама – величайшая пианистка. А Илана стала балериной. Красивая женщина, очень. Она привезла меня в Израиль в 98-м году. Мы хотели создать балет в Израиле. Это было невероятно трудно. Мы все делали своими руками. Илана ругалась с начальством, выбивала разрешения, боролась за помещение. Перед каждым спектаклем мы сами выстилали паркетный пол на сцене, вешали кулисы, возили декорации. Первые наши артисты были профессионалы из Большого и Мариинки, которые репатриировались в Израиль. Не лучшие, но образованные.

– И она покончила собой.

– Я ждал этого вопроса. Да, она покончила жизнь самоубийством, выбросилась с 23-го этажа, из окна нашего пентхауса. У нее была операция на сердце в Швейцарии, а потом нужен был быть курс длительной реабилитации, который она не захотела проходить. В итоге у нее образовались тромбы, после чего случился сердечный приступ. Ей запретили приближаться к балету. У нее была бешеная энергия, она была крепкая, как сталь. Она танцевала Саломею соло в течение двенадцати минут. У меня самая сложная вариация длилась пятьдесят шесть секунд. А она танцевала двенадцать минут. Это вам для сравнения. А после этого удара она стала сама на себя не похожа. До этого она была мотором, танком. А после болезни у нее ни на что не было сил. Началась депрессия, она чувствовала, что угасает. Это происходило на наших глазах, мы пытались ей помочь. Но это было бесполезно.

– Она сознательно пошла на этот шаг?

– Абсолютно. Она все подготовила. В компании уладила все финансовые дела, оставила предсмертную записку. У нас ведь остался сын. Тогда ему было два года. Он остался у ее родителей, в Швейцарии. Она все продумала. Это я ни о чем не знал.

– Как вы это пережили?

– Никому этого не рекомендую переживать. Но show must go on, как говорится. Меня спасла работа. Балет мне помог, как всегда.

– Вам было дано очень много. Огромный талант, всемирное признание, деньги, любовь. Но и очень много было отнято. Как вы думаете, почему так?

– Судьба. Это судьба, да… Эх, был бы я помоложе, я бы за вами приударил.

– Так я же танцевать не умею.

– Это не имеет значения.

– Но я ведь замужем.

– А разве это кого-то когда-то останавливало?

Сегодня Валерий Панов почти не ходит, живет в одиночестве. Но его по-прежнему спасает балет. И у него, как всегда, множество планов. Он собирается создать новую балетную компанию из лучших израильских танцоров, где одним из ведущих преподавателей станет его бывшая жена Галина. Он ставит спектакли не только в Израиле, но и в мире, а в конце года планирует принять участие в концерте, который Мариинский театр организует специально к его юбилею. Перед ним по-прежнему склоняются лучшие сцены мира, ему рукоплещет публика, и женщины, как и прежде, его обожают. Впрочем, как и он их. Я, конечно, не могла прийти на интервью с пустыми руками. И специально для Валерия Панова испекла пирожное Павлова.

Для безе:

– 100 гр. сахара

– 50 гр. белка

– ½ ч.л. лимонной кислоты

Способ приготовления:

Взбить белки, аккуратно добавляя сахар и лимонную кислоту.

На пекарской бумаге нарисовать окружность требуемого диаметра. При помощи кондитерского мешка выложить взбитые белки по окружности. Запекать в духовке при температуре 100 градусов в течение двух часов.

Для крема:

– 100 гр. крем-чиз

– 200 мл. жирных сливок

– 50 гр. сахара

– 10 гр. ванильного сахара

Способ приготовления:

Растереть крем-чиз с сахаром. Добавить сливки и взбить до получения стойких пиков.

Способ формирования пирожного:

Отделить безе от бумаги. Поместить внутрь крем при помощи кондитерского мешка. Украсить по желанию фруктами, ягодами, шоколадной стружкой, орехами.

Если бывают легендарные люди, то это – он. Сын переводчика с корейского языка и школьной учительницы, он испытал на себе все прелести коммунистической «дружбы народов», сумел ухватить атмосферу свободы шестидесятых и выразить ее в песнях, которые стали по-настоящему народными. Бард, поэт, сценарист и драматург Юлий Ким – о своем детстве, о диссидентстве и о том, что он не успел сделать в жизни, – в нашей субботней беседе.

– Юлий Черсанович, это правда, что любовь к сочинительству вам привила мама, которая присылала из зоны самодельные книжки?

– Это чистая правда. Мама моя сочиняла стихи очень давно, еще с конца двадцатых, когда она преподавала в школе русский язык и литературу. Я, в какой-то степени, пошел по ее стопам, потому что тоже закончил педагогический институт. Она, конечно, привила мне любовь к литературе и неистребимую тягу рифмовать. Она очень много сочиняла для школьных нужд, и позже я тоже начал сочинять для стенной газеты, для школьных праздников. Одно стихотворение даже послал в «Пионерскую правду», после чего получил вежливый отказ. Это меня не остановило, и я даже писал сочинения по литературе в стихах. А в институте я уже начал сочинять песни.

– Вы же маму увидели в первый раз, когда вам было десять лет.

– Да. Я прекрасно помню тот день, когда мама вернулась из зоны. Мы с сестрой побежали ее встречать, и перед нами стояла совершенно незнакомая женщина. А перед ней – дети, которые ее не помнили. Нам пришлось выстраивать отношения заново. Она была арестована в 38-м году вслед за отцом, который в том же году был расстрелян, как японский шпион. Мой отец, Ким Чер Сан принадлежал обширной корейской диаспоре в Москве и занимался переводами с корейского на русский и обратно при редакции «Иностранный рабочий», которая потом стала называться «Иностранная литература». Мама получила свой пятилетний срок, как «член семьи изменника родины». Мы с сестрой писали ей письма на зону, а она на их основе сочиняла стихи. Вместе с соседкой по нарам, которая была художником-иллюстратором, они мастерили самодельные книжки. Мы с сестрой, конечно, зачитывали эти книжки до дыр.

– Вы знали, что мама находится в лагере?

– Мы считали, что она в командировке. А что касается отца – нам сказали, что он скончался от болезни. Подробности мы узнали намного позже. А копии этих книжек теперь хранятся в Музее жертв политических репрессий в Москве.

– Вы росли с бабушкой?

– Да. Родственники со стороны мамы – это старое русское духовенство, настоящие люди из народа, привыкшие жить на земле. Мама была красавицей с длинной русой косой, которую она сохранила до конца своих дней. Я помню такой случай, когда бабушка решила послать мамины стихи в «Пионерскую правду» без указания, конечно, того, где находится автор. Нам пришел очень трогательный ответ, что «стихи прекрасные и чувствуется связь матери с ее детьми». А связь эта происходила за десятки тысяч километров!

– А с корейской родней у вас никакого общения не было?

– Корейская родня возникла, когда уже началась реабилитация. Их насильно депортировали в Среднюю Азию, вместе с другими дальневосточными корейцами. Там они вскоре преуспели, занялись сельским хозяйством и вполне неплохо себя чувствовали. А когда, спустя годы, появилась возможность вернуться, немногие из них согласились оставить насиженные места. В отличие, например, от крымских татар, которые рвались обратно в Крым. С корейскими родственниками мы стали переписываться еще с конца войны, но не могу сказать, что у нас сложились какие-то близкие отношения. У них была своя жизнь, у нас – своя. Так что корейская культура прошла мимо меня.

– А как получилось, что мальчик с такой непростой биографией попал в самый центр московской творческой тусовки?

– А это произошло очень просто. Я закончил школу в 54-м году. До этого нам с мамой не разрешали селиться в Москве, и мы скитались по Советскому Союзу. Когда Сталин умер, стало значительно легче, и на анкету уже почти никто не смотрел. Поэтому я поехал в Москву поступать в институт. Сначала присматривался к журналистике, но, увидев, какие там требования и какие там люди учатся, решил, что мне, мальчику из провинции, там ничего не светит. Поэтому я пошел на педагогический. Тем более, что от мамы-учительницы я многому научился. И мне страшно повезло. Потому что со мной учился Юрий Визбор, он был на год старше. Я с ним общался, а через него познакомился с теми людьми, которых потом назвали «поколение шестидесятников». Среди них – Петр Фоменко, ставший потом великим театральным режиссером.

– И он тоже учился на педагогическом факультете?

– Да. А режиссером стал намного позже.

– Он вас ввел в круг московской богемы?

– Да, а в круг московской творческой интеллигенции я попал благодаря моему другу, прозаику Юрию Ковалю. Он привел меня в мастерскую художников. А там всегда были застолья, песни под гитару, бесконечный праздник молодости и творчества. Я тогда впервые начал бренчать на гитаре, до этого, в моем детстве, считалось, что гитара – это мещанский инструмент. И вот туда зашел режиссер Теодор Вульфович, которому требовались барды для эпизода в его фильме. И так получилось, что мы попались ему на глаза. И тогда я впервые получил заказ написать песню специально для этого фильма. Она называется «Фантастика-романтика», моя первая песня для кино.

– А есть разница между тем, когда вы пишете на заказ и тогда, когда вы пишете для себя?

– Почти нет. Часто у меня бывали лирические высказывания в песнях, которые были написаны по заказу. Хотя, с другой стороны, когда пишешь песню к определенному сценарию, то нужно проникнуться атмосферой, личностью героя, перевоплощением.

– Вы знаете, мои дети, родившиеся в Израиле, очень любят ваши песни. Особенно из фильма «12 стульев». Когда я им сказала, что иду на встречу с их автором, они просто не поверили. Им казалось, что эти песни были всегда, их нельзя просто взять и сочинить.

– Мне это, конечно, очень приятно. Да, у меня были удачи, и их оказалось немало.

– А как вам работалось с Захаровым, Мироновым, Гладковым?

– Прекрасно, очень легко. Гладков, как правило, шел за мной, то есть я обычно писал текст, а он на него сочинял музыку. С Дашкевичем было по-разному, иногда он придумывал сначала музыку, а я подгонял текст. Но, как правило, конфликтов не случалось. Работалось очень хорошо.

– А как это происходит? На вас сходит озарение? Или вы садитесь за письменный стол и начинаете долго и мучительно сочинять?

– Вы все уже описали. Обычно мне дают сценарий, режиссер объясняет, чего бы он от меня хотел. И я начинаю работать. Иногда песни возникают спонтанно, во время съемок. А иногда – это долгий процесс. Так что бывает очень по-разному.

– Шестидесятые годы немыслимы без диссидентства, в котором вы тоже поучаствовали.

– Да, когда Сталин умер, новое поколение людей начало переосмысливать все то, что происходило в Советском Союзе. Хотя широких репрессий уже не было, наоборот, начались реабилитации, но права человека в Советском Союзе нарушались повсеместно. И появлялись люди, которые пытались с этим как-то бороться. Никто их не финансировал, они действовали на свой страх и риск. Тогда же появился самиздат, а вместе с ним и тамиздат. Там были, конечно, звезды, как Владимир Буковский, недавно скончавшийся. Я был не самым крупным функционером, но время от времени оказывал посильную помощь. Все это закончилось тем, что мне запретили преподавать. Это было в шестьдесят восьмом году, сразу после «Пражской весны». Тогда на короткое время возникло ощущение, что у социализма может быть человеческое лицо. Но танки вошли в Прагу, и стало ясно, что человеческого лица не получилось.

– Вы любили преподавать?

– Да, очень любил. Я работал в школе для математических вундеркиндов, у меня были неплохие результаты. Но преподавать мне запретили.

– Для вас это был удар?

– Нет, все к тому шло. Было ясно, что рано или поздно доберутся и до меня, хотя я не был выдающимся диссидентом.

– Но ваш тесть, Петр Якир, был.

– А, это да. Он был легендарной личностью. Его арестовали, когда ему было четырнадцать. А выпустили на свободу в тридцать два. Они с матерью получили квартиру в Москве и приличную компенсацию, настолько, что он позволил себе поступить на очное отделение Историко-архивного института. И это понятно, почему: ему очень хотелось восстановить доброе имя своего отца, командарма Якира, расстрелянного Сталиным в 37-м году. И он действительно стал специалистом высшей пробы и мог бы даже сделать хорошую карьеру, если бы не началось диссидентское движение. Но его до поры не трогали, боялись общественного резонанса: арестовать Петра, который борется с реставрацией сталинизма, было бы слишком!

– Но, тем не менее, его арестовали.

– Да, это случилось после смерти его матушки. К моменту своего ареста он оказался практически в одиночестве. К тому времени уже очень многие прекратили с ним знакомство, потому что он прикладывался к бутылке, становился нервным, несдержанным, даже агрессивным. И тогда власти почувствовали, что он ослабел, что его можно брать.

– И он пошел на сделку со следствием.

– Да, как он сам потом рассказывал, когда его арестовали, он испытал облегчение. Единственное, что он сказал: «Я все расскажу, только не трогайте мою дочь. Она беременна». Мы уже с Ириной были вместе, и у нас намечалась дочка Наташа. После этого он быстро сломался и начал давать показания. За это публичное покаяние ему и его соратнику Красину дали самое минимальное наказание: по три года, которые тут же скостили до одного, а выпустили еще раньше.

– Как на вас отразилась эта история?

– Понимаете, Якир – это трагическая фигура. Это фигура, которая ждет большого художника, чтобы ее описать. От него отвернулись все. Ему не давали работать. Он был в полном одиночестве. Не удивительно, что он пристрастился к бутылке. Он прожил еще восемь лет и скончался в один день с похоронами Брежнева. Было такое ощущение, что страна, сама того не зная, отпевает Петра. А на нас как сказалось? Я просто ушел со своей работы школы на вольные хлеба. Мне не препятствовали работать в театре и в кино. И понятно, почему. Потому что я больше не был одиночкой. Я был частью команды. Я понимал, что если я начну выступать против советской власти, подписывать какие-то документы, то меня уволят, а проект закроют. Я не мог подставлять других людей. Поэтому я стал безопасен.

– А с нынешней властью у вас какие отношения?

– Никаких. Нынешняя власть, какая бы она ни была, не ставит перед собой цель вернуть партийную цензуру. Ведь теперь творчество зависит от спонсоров, а раньше от цензуры. В этом смысле, конечно, нынешняя ситуация лучше. Сложнее найти деньги, но тебя никто не ограничивает. Свобода творческого высказывания намного важнее денег. Можно поставить спектакль с одной табуреткой вместо декораций, но это будет свободный спектакль. Это самое важное. Поэтому я могу писать все, что угодно, даже с намеками на нашу теперешнюю власть. И если это не персонально, я имею в виду лично Путина, то это пройдет.

– Тем не менее, вы так и не стали любимцем властей. Ваши песни пошли в народ, их поют не только на бардовских фестивалях, но в электричках. А никаких особых государственных званий вы не получили.

– Как вам сказать. Я не жалуюсь. Я получил достаточное количество славы, признания, популярности. Хотя, конечно, я не могу сравниться с популярностью Шаова или Городницкого. Но для меня это не важно. Мне достаточно того, что я имею.

– А сегодня бардовская песня популярна?

– Господь с вами, еще как! Хотя, конечно, о ней мало говорят в прессе. Иногда упоминают о Грушинском фестивале, который ежегодно проводится и постоянно имеет огромнейшую аудиторию. В пике туда приезжало до трехсот тысяч людей! Это потрясающей зрелище! Интерес к бардовской песне огромный, но он никак не отражается. О нем просто не говорят. А вообще бардовских фестивалей проходит до четырехсот в год. Вы представляете, какая эта цифра!

– А вам что ближе: бардовская песня, театральные постановки, мюзиклы?

– Я между ними большой разницы не вижу. В отличие от других бардов, я не пишу в стиле «высказывания». Я всегда завязан на сюжете, на персонажах и так далее.

– А новые песни вы пишете?

– Конечно, время от времени.

– Вам интересно браться за новые проекты? Вам вообще интересно жить?

– Конечно. Я, слава Богу, достаточно востребован. В основном, работаю для театра. Вот сейчас заканчиваю либретто для Челябинской драмы. Затем буду работать над либретто для Московского Театра оперетты.

– Вам все удалось сделать?

– Я сразу задаю себе вопрос: а что мне не удалось? Мне не удалось выполнить несколько своих творческих задач. Но это не из-за власти. Пока руки не дошли. Или время не поспело для такого рода сочинений. Но я не опускаю руки. Я продолжаю работать.

Мы встречались с Юлием Кимом в его иерусалимской квартире, где он проводит половину времени. В России у него работа, известность и привычная среда. В Израиле – атмосфера свободы, согревающее солнце и ощущение спокойствия. Ну а в качестве угощения я принесла пирожное с зеленым чаем.

Для основы:

– 4 яйца

– 180 гр. сахара

– 170 гр. муки

– 5 гр. разрыхлителя

– 3 ст. л. кипятка

– 3 ст. л. растительного масла

– 1 ст. л. зеленого чая матча

Способ приготовления:

Яйца взбить с сахаром до пышной массы. Добавить муку с разрыхлителем, зеленый чай, перемешать. Добавить кипяток и масло, замесить тесто.

Выпекать каждый бисквит в течение получаса при температуре 180 градусов.

Для крема:

– 250 мл. сливок 32%

– 100 гр. сахара

– 2 ст. л. сухого пудинга

Способ приготовления:

Взбить сливки до получения устойчивой пены. Добавить сахар. Добавить пудинг и хорошо перемешать.

Глазурь на белом шоколаде:

– 80 мл. воды

– 100 гр. сахара

– 100 гр. глюкозы

– 15 гр. желатина/20 мл. воды

– 100 гр. белого шоколада

– 1 ст. л. зеленого чая матча

Способ приготовления:

Сварить сироп из сахара, воды, глюкозы и зеленого чая. Снять сироп с огня, вылить на шоколад. Хорошо перемешать. Охладить до 80 градусов, добавить желатин.

Способ формирования:

Испечь бисквит. Остудить, разделить на две части. Пропитать чаем или разведенным в воде сиропом.

Смазать обе части кремом, охладить.

Вылить глазурь на торт, отправить в холодильник до полного охлаждения.

При помощи кондитерского круга вырезать пирожные. Украсить по желанию.

Самое удивительное, что мне ни разу не отказали во встрече. Чем больше погружалась я в работу, тем больше потрясающе талантливых людей встречала, тем больше слышала поразительных историй, число которых, как выяснилось, безгранично (как и рецептов). И тем сложнее и мучительнее было выбирать тексты для этой книги. Ведь со многими своими собеседниками я подружилась, со всеми мне было интересно, и в каждого без исключения я была немного влюблена.

Я очень старалась. Но фотографировать так и не научилась.