Летом 1491 года войско короля Фердинанда и королевы Изабеллы[1] осаждало Гренаду[2], захваченную маврами много столетий назад и успевшую стать настоящим восточным городом на испанской земле.

Ночь только начала свое шествие по Андалузии. Полная луна, разливая бледный свет в прозрачном воздухе, спокойно сияла над обширным и шумным лагерем испанской армии. Серебристые лучи отражались от вечных снегов на бесплодных вершинах Сьерра-Невады[3] и создавали резкий, но восхитительный контраст с той роскошной растительностью, с тем поразительным плодородием, которых опустошительное влияние войны не могло полностью уничтожить на прелестной равнине, расстилавшейся у подошвы гор.

На улицах мавританского города местами еще толпился народ. Некоторые из этих людей, как будто не чувствуя опасности, угрожавшей их отечеству, в спокойной праздности слушали игру мавританской лютни или веселый рассказ какого-нибудь арабского импровизатора[4].

Другие жители города, напротив, спорили между собой жарко и горячо, хоть это совершенно чуждо хладнокровию и склонности к спокойствию, характерному для всех восточных народов. Такие споры могли быть только следствием какого-нибудь необыкновенного, важного события. Но шум этих небольших сборищ только подчеркивал глубокую и мертвую тишину, торжественную и удивительную, которая царствовала над остальной частью города.

Именно в такое время на улицах показался человек, закутанный в широкий и длинный плащ. Этот человек шел, сложив руки на груди и устремив глаза в землю: он, по-видимому, не обращал ни малейшего внимания на то, что происходило вокруг. Но редкие толпы, посреди которых, погруженный в глубокое раздумье, он шествовал, не ощущали того равнодушия и безразличия, которое прохожий выказывал им.

– Великий Аллах! – сказал один из тех, кто заметил прохожего. – Это же волшебник Альмамен.

– Он своими чарами усыпил мужество Боабдиля Юного[5], – произнес другой, поглаживая свою бороду. – Я бы его осыпал проклятиями, если б у меня хватило смелости.

– Но, говорят, он обещал, что если все люди падут в битве, то ангелы[6] будут защищать Гренаду, – заметил третий, однако не очень уверенно.

– Аллах всемогущ, а чему суждено быть, того не миновать, – сказал четвертый с торжественным самодовольством пророка.

Однако же, каковы бы ни были чувства, выраженные в этих словах, – будь то уважение или ненависть, страх или надежда, – но народ везде давал дорогу незнакомцу и умолкал, как только волшебник приближался и мог расслышать суждения, не предназначенные для его ушей. Миновав Закатин – улицу, пересекавшую большой базар, – так называемый волшебник поднялся узким и извилистым переулком, пока наконец не очутился перед стенами, окружавшими дворец-крепость Альгамбру.

Часовые, стоявшие у ворот, отдали пришедшему честь и молча пропустили его. Через несколько минут он затерялся в дворцовом саду между рощами и кустарниками, посреди которых искрились прелестные фонтаны, посеребренные тусклыми лучами луны, а над садом возвышались величественные здания Альгамбры. По правую сторону виднелись Алые башни, которые не раз перестраивались, но фундамент их теряется в сумраке времен, относящихся к финикийской экспансии[7].

Альмамен остановился и огляделся вокруг.

– Неужели Эдем был прелестнее? – произнес он. – И это очаровательное место будет попираемо нечестивыми стопами победителей-назареев[8]! Что ж поделать? Таково вечное течение событий земных. Одна вера гонит другую, один народ – другой, и так до тех пор, пока время не возвратится к первоначальной точке, от которой оно проистекло, и не будет снова вручено владычество древнейшей вере и древнейшему народу. Тогда вострубит рог могущества нашего!

Занятый подобными мыслями, он снова умолк, долго и пристально взирая на звезды, число которых с каждой минутой увеличивалось и чей свет с каждой минутой усиливался. Серебристое сияние небесных светил обливало играющие струи вод и темную зелень, едва колеблемую тихим вечерним ветерком. Взоры волшебника были так пристально устремлены на небо, а все чувства так заняты восторженными думами, что он не заметил приблизившегося к нему мавра, блестящее оружие которого и белоснежная чалма, осыпанная изумрудами, ярко выделялись в густой и темной зелени.

Ростом этот воин был выше большинства своих соотечественников, обычно невысоких и худощавых, но он не мог соперничать ни в росте, ни в телосложении с могучими великанами, которыми являлись знаменитейшие из воинов испанских. Тем не менее в его осанке и выражении лица было нечто такое, что показалось бы величественным и властным даже в высшем кругу христианского рыцарства. Поступь его была легка и одновременно горделива, так что казалось, будто он с презрением отталкивал от себя землю. В положении его небольшой головы, с вздернутым подбородком, и прямой шеи проявлялось непререкаемое и поразительное достоинство, которое так прекрасно согласуется с нашим понятием о царском происхождении и врожденном мужестве. Такая манера человека держать себя означает, что у него благородная и возвышенная душа.

Незнакомец приблизился к Альмамену и остановился в нескольких шагах. Воин некоторое время молча смотрел на волшебника и наконец, обратясь к нему, произнес холодным и насмешливым тоном:

– Надменный исследователь неведомых тайн! Не в звездах ли читаешь ты судьбы людей и народов, которые Пророк[9] вверил уму вождей и рукам воинов?

– Принц! – отвечал Альмамен, спокойно поворачиваясь в ту сторону, где стоял незнакомец, и узнавая воина, прервавшего его размышления. – Я лишь размышлял, сколько потрясений, заставивших землю содрогнуться до самого центра, видели эти светила, не принимающие в них участия и неизменные в своем вечном движении.

– Не принимающие участия? – возразил мавр. – Однако ж ты веришь, что они влияют на земные дела?

– Ты обижаешь своего верного слугу, – отвечал Альмамен с легкой улыбкой. – Ты ставишь его в один ряд с ничтожным сборищем астрологов.

– Я думал, что астрология составляет часть науки тех двух падших ангелов, Харута и Марута[10].

– Может быть, но мне неизвестна эта наука, хоть я и бродил в глубокую полночь по древнему Вавилону.

– Стало быть, молва обманывает нас, – отвечал мавр с некоторым удивлением.

– Молва никогда не имела притязаний на правду, – произнес Альмамен. – Аллах да пребудет с тобой, принц! Я иду к государю[11], – прибавил он и хотел продолжать свой путь.

– Остановись! Я только сейчас был у него и, надеюсь, оставил с мыслями, достойными повелителя Гренады. Я не хочу, чтобы чужеземец и человек, чьи руки не умеют управляться ни с мечом, ни с щитом, рассеял эти мысли и заставил повелителя переменить принятые им решения.

– Благородный Муса́![12] – отвечал Альмамен. – Ты напрасно опасаешься, что мой голос может ослабить то воодушевление, которое твой вселил в сердце Боабдиля. Увы! Если б обращали внимание на мои советы, то, поверь мне, воины Гренады меньше рассуждали бы про Мусу и больше говорили о своем государе. Но судьбе или Аллаху было угодно, чтобы на шатающийся трон династии воссел тот, кто при всей своей храбрости слаб силами, а при всей своей мудрости является лишь мечтателем. Ты же врожденные недостатки характера приписываешь влиянию моих советов. Разве это справедливо?

Муса устремил испытующий взор на лицо Альмамена, затем мягко положил руку на плечо волшебника и произнес:

– Чужеземец, если ты нас дурачишь, то знай, что эта рука, заставившая расколоться столько неприятельских шлемов, никогда не пощадит чалмы изменника!

– Знай и ты, надменный принц, – возразил Альмамен твердым и спокойным голосом, – что я только одному Аллаху даю отчет о причинах, побуждающих меня к действию. А что касается моих поступков, то я всегда сумею оправдаться перед людьми!

Сказав это, волшебник завернулся в свой длинный плащ и скрылся за густой зеленью.

В одной из роскошных зал, соединяющих в себе черты каменного грота и удобства комнаты и известных только обитателям теплого климата, отдыхал молодой мавр, погруженный в глубокую задумчивость.

Алебастровые к олонны необыкновенной белизны поддерживали потолокиз кедровых досок, раскрашенный золотом и лазурью. Ряды этих колонн, украшенные прелестной резьбой, общей для арабской архитектуры, образовывали открытые аркады, легкие и изящные, чем-то похожие на пышные виноградники Италии, чьи ветви сплетаются вверху, образуя свод. Между колоннами виднелись фонтаны, освещенные такими же алебастровыми лампадами и восхищавшие слух волшебными звуками своих журчащих вод. Одна сторона этой залы, совершенно открытая, образовала широкий и просторный балкон, висевший над извилистой рекой Дарро, и с него можно было окинуть взглядом те бесчисленные холмы, леса и апельсиновые рощи, которые доныне образуют очаровательные ландшафты Гренады.

По всей зале были расставлены диваны, обитые ценной голубой материей, щедро украшенной шитьем из золота и серебра. На одной из колонн, неподалеку от того дивана, на котором лежал мавр, висели круглый щит, легкое копье и кривая сабля – эти необходимые атрибуты мавританского воина. Все оружие было украшено редкими драгоценными камнями, и хватило бы одного взгляда на эти дорогие изделия, чтоб угадать высокое положение их владельца, даже если б его великолепная одежда не говорила об этом так же красноречиво. Перед мавром стоял ажурный серебряный столик, где лежала открытая рукопись, но этот человек, казалось, и не думал читать ее. Опершись на руку, он блуждал взорами в туманной дали, где высокие холмы, возвышаясь один над другим, неприметно сливались с темной синевой ночного небосклона.

Невозможно было смотреть на владельца этой великолепной залы без глубокого сочувствия, смешанного с печалью. На лице мавра было напечатлено то неизгладимое предчувствие мрачной судьбы, которое мы всегда находим в чертах Карла Первого, короля английского[13].

Это привлекательное лицо его носило на себе отпечаток глубокой, величественной грусти и задумчивости, которым юность и красота придавали еще более выразительности. Волосы и борода его были не черного, типичного у мавров, а темно-золотистого цвета. На широком лбу и в больших глазах выражалось вечное меланхоличное добродушие, которое редко можно встретить в мрачных чертах надменных сынов солнца. Такова была наружность Боабдиля Младшего, последнего из мавританских государей в Испании.

– Чему учат, – рассуждал он сам с собой, – эти книги, источники арабской мудрости? Презирать богатство и могущество, а свое сердце сделать государством, которое не тревожат земные страсти. Так вот в чем заключается мудрость! Но буду ли я мудрецом, если последую этим правилам?.. Увы! Весь свет назвал бы меня глупцом и безумцем. Всегда так: голос разума дает нам правила, а голос жизненного опыта заставляет нас пренебрегать ими. О великий Пророк! Какими глупцами выглядели бы люди, если бы хитрость и плутовство не прикрывали их глупость!

После этих слов, более подходящих философу, а не государю, который вот-вот лишится власти, юный монарх с досадой бросился на подушки.

Он провел несколько минут в размышлении, которое, по-видимому, еще более расстроило его. Наконец мавр снова приподнялся и вскричал:

– Душа моя жаждет упоения музыкой. Эти странствия в беспредельную область мыслей и дум утомили меня, а волны звуков наполнят мое сердце сладостной негой и оживят утомленного странника.

На едва приметный жест призвал мальчика, доселе скрывавшегося под одной из аркад. Узнав волю своего повелителя, этот слуга снова исчез, а через несколько минут раздались легкие шаги; между колоннами и у волшебных фонтанов засеменили маленькие, нежные ножки арабских невольниц.

Когда, едва касаясь пола, красавицы в своих полупрозрачных легких одеждах вошли в эту прохладную и наполненную аурой сладострастия залу, то казалось, что это были восточные пери[14], покинувшие свое волшебное царство, чтобы сократить и усладить часы отдохновения юного властелина. С ними взошла девушка необыкновенной красоты, но ростом несколько пониже своих подруг. В руке ее была мавританская лютня.

Легкая бледная улыбка оживила царственные черты Боабдиля, когда взгляд его остановился на прелестном стане и смуглом, но очаровательном лице девушки. Она одна приблизилась к монарху и, робко склонившись, поцеловала его руку. Затем красавица опять присоединилась к своим подругам и запела песню, сопровождаемую звуками серебряных бубенчиков на тех музыкальных инструментах, которые держала каждая из танцевавших девушек.

I

II

III

Музыка смолкла; невольницы, как будто жезлом волшебника превращенные в алебастровые статуи, остановились, сохраняя свои очаровательные позы. Юная певица упала коленями на подушку, лежавшую у ног Боабдиля, и устремила взоры, исполненные нежности, на его задумчивое лицо. Однако именно в этот момент посреди залы внезапно очутился человек, о котором никто не докладывал.

Он был среднего роста, сухощавый, но крепкого телосложения. Широкий и длинный черный плащ, похожий на одежду армян, прикрывал его кафтан, сразу обращавший на себя внимание своим ярко-красным цветом. На широком поясе его висел небольшой золотой ключик, а по правую сторону был заткнут закривленный кинжал, щедро осыпанный драгоценными каменьями.

Какая-то резкость и выразительность, необыкновенная у испанских мавров, проявлялась во всех его чертах. У него был широкий и высокий лоб, а в глазах, темных и больших, светился ум и проницательность. Короткая, черная и гладкая борода закрывала всю нижнюю часть лица, кроме больших и полных губ, в которых ясно выражалась решительность и непоколебимая твердость характера. Орлиный нос его отличался изяществом формы, и все строение черепа (несколько крупного в сравнении с остальной фигурой) показывало необыкновенную силу и непреклонность воли.

При первом взгляде казалось, что незнакомец этот среднего возраста, но более внимательный осмотр легко позволял заметить круги под глазами и морщины на челе, означавшие лета более преклонные. Сложив руки на груди, этот человек неподвижно стоял неподалеку от монарха и в безмолвии ожидал той минуты, когда его присутствие будет замечено.

Ожидание продлилось недолго. Взоры и движения девушки, сидевшей у ног Боабдиля, привлекли внимание владетеля Гренады к тому месту, где стоял незнакомец. Глаза правителя необычайно заблестели, как только они заметили гостя.

– Добро пожаловать, Альмамен! – поспешно вскричал Боабдиль и, сказав это, сделал знак невольницам удалиться.

– Не позволишь ли мне остаться? Мне здесь так хорошо, о сокровище души моей! – произнесла певица, сидевшая у ног монарха.

– Милая Амина! – отвечал Боабдиль, нагнувшись, чтобы поцеловать ее в лоб, и приподнимая пышные локоны, осенявшие его. – Ты должна быть свидетельницей только веселых часов жизни моей. Тебе не следует знать о трудах и заботах, но прежде, чем соловей успеет пропеть луне свою прощальную песнь, я опять буду с тобой.

Амина вздохнула, встала и исчезла вместе со своими подругами.

– Друг мой, – сказал Боабдиль, оставшись один с Альмаменом, – твои советы часто вливают спокойствие в душу мою, а спокойствие в дни войны – преступление. Но что делать? Как поступить? К чему прибегнуть? Увы, в час моего рождения слишком справедливо прибавили к моему имени прозвище Несчастливый. Несчастье уже наложило свою мрачную, роковую печать на чело мое прежде, нежели уста мои могли произнести молитву против этого влияния. Мой суровый отец, грозный взгляд которого был мрачен, как взгляд ангела смерти Азраила, ненавидел меня с тех пор, когда я еще лежал в колыбели. Едва я достиг юношеского возраста, как мятежники против моей воли воспользовались моим именем, чтобы взбунтоваться против моего отца. Ввергнутый им в темницу, я ежеминутно ждал смерти от яда или кинжала и был спасен только хитростью моей матери. Наконец, когда годы и болезнь заставили руку моего отца выронить железный скипетр, права мои были забыты и мой дядя аз-Загалл[16] принял бразды правления, принадлежавшие мне. Удрученный открытой войной и тайными изменами, я боролся за державу мою, сделавшись в итоге единственным государем Гренады и легкомысленно воображая, что дядя мой утратил народную любовь, когда поддался христианскому королю и признал себя его вассалом. Я вижу, что мои несчастные подданные винят меня в преступлении аз-Загалла, утверждая, что только моя слабость и бездействие заставили его покориться испанскому оружию. Освобожденный от соперника, я хотел показаться моему народу. И что же? Меня встречают с негодованием и проклятиями. И я, заключенный теперь в стенах моей Альгамбры, уже не смею ни предводительствовать моими войсками, ни показаться моим подданным. Меня называют слабым и нерешительным те самые люди, которые налагают оковы на мою силу и мое мужество. Взгляни на тот утес! Быстрый поток льется с него, и камень не может удержать течения вод: так и я вижу, как власть с каждым днем безвозвратно утекает из рук моих.

Юный монарх говорил с жаром и глубокой печалью. В волнении он стремительными шагами, то замедляясь, то ускоряясь, ходил взад и вперед по комнате. Альмамен видел, какие чувства обуревали душу правителя, и смотрел на него с твердым и непоколебимым спокойствием.

– Светило правоверных! – произнес он, когда Боабдиль закончил свою речь. – Небесные силы никогда не обрекали человека на беспрерывную деятельность, никогда не награждали его постоянным счастьем. Мрачные облака и солнечный свет одинаково неизбежно появляются на горизонте судьбы нашей. Если ты страдал в юности, то радуйся: ты уже изведал все предназначенные тебе несчастья, поэтому зрелые лета твоей жизни будут славны, а дни твоей старости будут изобиловать радостью и весельем.

– Ты говоришь так, как будто бы войска Фердинанда еще не окружили стен моих, – с живостью возразил Боабдиль.

– Войска Сеннахирима, царя ассирийского[17], были не менее многочисленны, – отвечал Альмамен.

– Мудрец! – произнес Боабдиль голосом, в котором насмешка соединилась с торжественным тоном. – Мы, испанские мусульмане, уже не разделяем фанатизма, свойственного нашим восточным единоверцам. К нам проник свет наук и философии. И если образованнейшие из нас наружно уважают обряды и сказки, которые так ценит чернь, то не безумие верования, а благоразумие политики заставляет нас поступать таким образом. Не говори же мне о твоих примерах из древних религий. Аллах – по крайней мере, в наш век – уже не посылает ангелов для защиты людей, и если я буду ждать, пока Фердинанда постигнет участь Сеннахирима, то скорее увижу знамя с крестом на Алых башнях Альгамбры.

– Однако ж, государь, – сказал Альмамен, – если ты отвергаешь фанатичное верование, то отвергаешь ли фанатичное гонение? Ты не веришь священным книгам, где рассказано о преследованиях, которым подвергался еврейский народ, но дозволяешь судьям, сановникам, воинам и всем твоим людям преследовать евреев, грабить, угнетать и мучить этот родственный арабам народ[18].

– Презренные скряги, они заслужили свою участь! – гордо отвечал Боабдиль. – Золото – их бог, торжище – их отечество. Слезы и стенания моих людей не трогают их. Евреи сожалеют только об упадке торговли и беспокоятся о ней. Эти всесветные грабители готовы захватить алчной рукой своей имение каждого человека. Что же здесь удивительного, если каждый рад отправить их на тот свет? Евреи еще ненавистнее мерзостного племени Ханифа, которое во время голода съело идола своего[19]. Сыны Моисея за финиковую косточку готовы продать все семь небес.

– Твои законы отнимают у них все способы удовлетворить честолюбие, оставляя только один – накопление богатства, – возразил Альмамен. – И подобно тому как растение изгибает свой стебель, чтобы, невзирая на все преграды, пробиться к солнечному свету, так и душа человека, если законный путь ей воспрещен, длинной и извилистой стезей стремится обрести наслаждение в лучах власти, славы и почестей, что вполне естественно. Евреи не были торгашами и скрягами, когда жили в своей святой отчизне: не они ли обращали в бегство воинственных предков твоих, древние арабские племена? Не они ли, терзаемые голодом, скорее решались питаться кусками собственного тела, нежели сдать город, менее укрепленный, чем Гренада? Не они ли противостояли неприятелю более многочисленному, чем эти хвастливые испанцы? Но оставим это. Государь, если ты уже не веришь в помощь ангелов, то можешь ли ты верить мудрости смертных людей?

– Могу верить и верю, – отвечал Боабдиль, почти перебивая собеседника. – Первое для меня непостижимо, а о втором я могу судить через свои ощущения. Послушай, Альмамен, этим вечером у меня был мой гордый родственник Муса. Он уговаривал меня не опасаться моих подданных и оставить эти стены, которые стесняют мой дух, жаждущий деятельности. Он умолял меня надеть воинские доспехи, опоясаться мечом и появиться на площади Виваррамбла[20] посреди благородных гренадцев. О, как бьется сердце мое при этой мысли! И если мне не суждено жить, то я умру, по крайней мере, смертью, достойною монарха!

– Благородные слова, – холодно произнес Альмамен.

– И так ты одобряешь мое намерение?

– Истинные друзья государя никогда не могут одобрить его желания умереть.

– Как? – спросил Боабдиль изменившимся голосом. – Неужели ты полагаешь, что мне суждено погибнуть на этой войне?

– Правильно или неправильно выбранный час определит твое поражение или победу.

– А правильный час?..

– Еще не наступил.

– Не в звездах ли читаешь ты это?

– Предоставь мавританским прорицателям питать и распространять это безумное верование. Твой раб видит в звездах только миры, более великие, чем эта ничтожная земля; миры, сиянье которых не усилится и не померкнет, даже если наша земля исчезнет из неизмеримого пространства.

– Ты непостижимый человек! – произнес Боабдиль. – И откуда же проистекает твое могущество? Откуда ты почерпнул знание о будущем?

Альмамен подошел к монарху, стоявшему перед открытым балконом.

– Взгляни, – сказал он, указывая на воды Дарро, – взгляни на эту реку! Она состоит из стихии, в которой люди не могут существовать. Так и в том тонком, неосязаемом воздухе, наполняющем пространство над нами, наши стопы не могут обрести ни одной стези, и соединенные войска вселенной не смогли бы основать там государства. Однако ж при помощи простых навыков рыболова и охотника мы умеем добывать рыб и птиц, обитателей воды и воздуха, и удовлетворяем этим самые обыкновенные наши потребности. В том же самом состоит и истинное искусство волшебства. Если поверхность земли, малая часть нашего мира, населена живыми существами, то неужели ты думаешь, что нет жизни в ее неизмеримой глубине, в беспредельном эфире, ее окружающем? И как рыбак и птицелов умеют заманить свою добычу, так и мы, с помощью нашего разума, можем подчинить себе и повелевать нежнейшими существами тех областей и стихий, в которые не могут проникнуть ни грубые тела, ни наши органы чувств. Вот в чем заключаются мое учение и моя мудрость. Об иных мирах я почти ничего не знаю: но о существах, населяющих этот мир, – будь то люди, ангелы или духи, как их называют ваши сказки, – я имею некоторые сведения. Будущность для моих взоров закрыта, как для слепца. Но по моему велению могут явиться существа, которые более могущественны и чьи взоры более проницательны, чем мои.

– Докажи мне силу своего волшебства, – сказал Боабдиль, изумленный не столько словами, сколько дрожащим голосом и вдохновенным видом волшебника.

– Желание моего государя для меня закон, – ответил Альмамен, – и я всегда готов повиноваться ему. В следующую ночь ожидаю тебя.

– Где?

Прошло несколько мгновений в глубоком молчании. Наконец Альмамен подошел к Боабдилю и сказал ему что-то на ухо: юный монарх вздрогнул и побледнел.

– Страшное место!

– И сама Альгамбра, о великий Боабдиль, не менее страшна, пока под стенами города будет находиться Фердинанд, а в городе – Муса.

– Муса! Как ты смеешь питать недоверие к храбрейшему из моих воинов?

– Может ли мудрый государь доверять тому, кого так превозносит его войско? Если бы завтра смертоносная стрела поразила Боабдиля на бранном поле, кого возвели бы вельможи и воины на трон? Неужели нужна мудрость волшебника, чтоб угадать ответ и произнести имя Мусы?

– О несчастное государство! О несчастный государь! – вскричал Боабдиль с глубокою горестью. – У меня не было отца, у меня нет подданных и скоро не будет и отечества. Неужели мне никогда не суждено обрести друга?

– Друга? Бывают ли они у правителей? – сухо возразил Альмамен.

– Прочь от меня! Прочь отсюда! – кричал Боабдиль, совершенно поддавшись врожденной вспыльчивости своего характера. – Твоя бесстрастная, суровая мудрость веет на меня могильным холодом. Слава, доверие, сочувствие и человеческое участие – все это уничтожают твои советы. Оставь меня! Я хочу быть один.

– Мы увидимся завтра в полночь, – произнес Альмамен с тем же спокойным и бесстрастным видом. – Прощай, великий государь!

Боабдиль обернулся, но волшебника уже не было. Тихо и незаметно явился он – тихо и незаметно исчез из залы, подобно призраку или привидению.

Расставшись с Альмаменом, Муса направился к холму, расположенному напротив той возвышенности, которую, как короной, увенчивали здания и башни Альгамбры. Там, куда направился Муса, находились дома знатных и богатых жителей Гренады. Он выбирал самые отдаленные и пустынные улицы и наконец на холме остановился перед низкой и длинной стеной, окружавшей сады какого-то богатого владельца. Долго и робко озирался принц вокруг. Все было тихо, и только временами эта безмолвная тишина нарушалась или всплеском серебристых вод в фонтанах, или минутным дуновением ветра, который веял со снежных вершин Сьерра-Невады и заставлял слегка дрожать ароматную зелень апельсиновых и лимонных деревьев.

Сердце мавра сильно билось. Он не стал долго медлить, перескочил через стену и очутился на цветущей поляне, похожей на пестрый ковер и осененной группами ветвистых деревьев с густой темной зеленью, среди которой виднелись сочные золотистые плоды.

Он пошел далее и наконец остановился перед домом, архитектура которого показывала, что он был построен еще до вторжения мавров в Испанию. Нижняя часть строения состояла из низких аркад с тяжелыми и почерневшими от времени колоннами, по большей части скрытыми множеством роз и разнообразных кустарников. Окна с решетками, находившиеся над ними, выходили на большие балконы, украшенные в мавританском вкусе и являвшиеся пристройкой недавних времен. Только в одном из верхних покоев виднелся свет. Остальную часть дома покрывал густой сумрак ночи, и казалось, что все обитатели жилища уже давно спали. Мавр подкрался к тому окну, в котором мелькал огонек, и после минутного безмолвия запел арабскую песню, но таким тихим голосом, что казалось, он шептал, а не пел.

Когда принц закончил, одна из решеток тихо отворилась, и на балконе показалась женская фигура.

– О Лейла! – произнес мавр. – Я вижу тебя, и я блаженствую!

– Тише, – отвечала Лейла, – говори тише и не оставайся здесь долго: я боюсь, как бы нас кто-нибудь не увидел. И еще я боюсь, – добавила она дрожащим голосом, – что мы видимся теперь в последний раз!

– О великий Пророк! – вскричал Муса, и его возглас был исполнен страсти. – Что я слышу? Зачем эта таинственность? Почему я не имею права знать ни того, к какому народу ты принадлежишь, ни твоего сословия, ни имени твоих родителей? Неужели ты думаешь, прелестная Лейла, что в Гренаде есть такой знатный дом, который может отвергнуть союз с Мусой ибн Абиль Гассаном? – Он продолжал уже тише и нежнее: – А если не это, то что же может препятствовать нашему браку? Поверь, что ты всегда будешь прекрасным цветком для сердца моего. И мне все равно, где этот цветок родился – на горной вершине, по соседству с гнездами царственных орлов, или в долине у ее подножия.

– Увы! – отвечала Лейла, проливая горькие слезы. – Покров тайны, который так тебе не нравится, закрывает мое прошлое не только от тебя, но и от меня самой. Сколько раз я говорила тебе, что ничего не знаю ни о месте своего рождения, ни о своем детстве. Во мне живет лишь туманное воспоминание об отдаленных жарких странах, где среди песков пустыни вечный кедр гордо вздымает свою вершину и где верблюд, бродящий по изнуренной зноем земле, питается растениями, увядшими от палящих лучей солнца. Мне кажется, у меня тогда была мать: заботливые попечения окружали меня, и под звуки сладостных песен я погружалась в сон.

– Душа твоей матери переселилась в мою душу, – с нежностью сказал мавр.

Лейла продолжала:

– Перенесенная волей судьбы сюда, я из детства перешла в пору юности, и с тех пор уже никогда не покидала эти края. Невольницы предупреждают мои малейшие желания, а люди, изведавшие и богатство, и бедность, которой я не знала, говорили, что меня окружают сокровища и великолепие, достойные царицы. Но у меня нет, или, по крайней мере, я не знаю своих родственников, кроме отца. Мой отец, всегда мрачный и молчаливый, посещает меня редко, очень редко, – часто проходят целые месяцы, и я не вижу его. Однако ж я чувствую, что он меня любит. До того, как я узнала тебя, Муса, я считала счастливейшими те минуты своей жизни, когда слышала его приближающиеся шаги и бросалась в отцовские объятия, нарушавшие мое одиночество.

– И ты все еще не можешь назвать мне имя своего отца?

– Не только я, но и никто из живущих в этом доме не знает его, кроме, может быть, Химена, того дряхлого старика, который присматривает за невольниками и наводит на меня страх и смятение одним своим взглядом.

– Это странно, – произнес Мавр, погруженный в раздумья, – однако ж почему ты думаешь, что о нашей любви кто-то узнал и может препятствовать нашим свиданиям?

– Тише! Я так боюсь, потому что Химен сегодня был у меня. «Лукавая дева, – сказал он, – в наших садах замечены следы мужчины. И если это станет известно твоему отцу, то имей в виду, что в тот день ты последний раз увидишь Гренаду». Я вся дрожала, и он, вероятно, увидев это, прибавил несколько ласковее: «Заметь, что тебе скорее позволят выйти замуж за бешеного тигра, нежели за знатнейшего из мавританских воинов! Остерегись же!» И, сказав это, он удалился. О Муса! – говорила Лейла, в отчаянии заламывая руки, переполненная любовью. – Горестные предчувствия наполняют мое сердце, и мрачная, грозная судьба представляется мне!

– Клянусь головой моего отца, что эти препятствия только усиливают во мне пламенную любовь! Ты будешь моей, даже если б тысячи врагов вставали передо мной на каждом шагу по пути к тебе!

Но мавр, в этой речи давший волю своему пылкому и благородному сердцу, едва успел произнести финальные слова, как вдруг копье, пущенное невидимой рукой, пролетело совсем близко возле его лица и воткнулось в дерево неподалеку.

– Беги! Беги! Спасайся! Да сохранит тебя Бог! – вскричала Лейла и поспешно скрылась в свою комнату.

Мавр не стал ждать последствий новой, более удачной попытки: он отпрянул в сторону. Но его воинственная натура повлекла его не прочь от врага, а навстречу опасности. С обнаженной саблей, едва сдерживая крик ярости, готовый сорваться с уст, Муса бросился в ту сторону, откуда прилетело копье. Осторожно и внимательно осмотрел он всю окрестность, но взгляд его, хоть и привыкший различать воинские засады, столь обыкновенные у мавров, нигде не обнаружил никакого признака жизни, нигде не встретил живого существа. С досадой и негодованием Муса прекратил поиски и хотел удалиться, но лишь только он влез на стену, как вдруг из сада раздался тихий, но резкий и явственно слышимый голос.

– Тебе сохранили жизнь, – произнес он, – но, может быть, только для того, чтоб тебя постигла участь более страшная!

Убранство комнаты, в которой скрылась Лейла, имело нечто общее с обстановкой всего дома, совершенно не похожего на жилища гренадских мавров. Здесь просматривалось более монументальное и, если можно употребить это выражение, египетское великолепие. Стены были увешаны восточными тканями, шитыми золотом по самому темному пурпуру. Странные слова, по-видимому на чужом языке, были начертаны на карнизах и на низком потолке. Четырехугольные колонны поддерживали его, а вокруг них вились змеи-украшения, расцвеченные золотом и эмалью. Глаза этих змей, сделанные из огромных изумрудов, отливали зеленым, почти живым блеском. На мраморных столах были разбросаны разные книги и музыкальные инструменты, а озаряла все это одинокая серебряная лампада, разливая по комнате свой слабый и тусклый свет. В целом обстановка, хоть и великолепная, но мрачная, странная и наводящая тоску, казалась более свойственной или холодным странам норманнов, или, наоборот, более южным широтам. Это было похоже на комнату в массивных каменных зданиях, издревле защищавших жителей Фив и Мемфиса от знойных лучей африканского солнца. Однако это жилище оказалось под прозрачным небосклоном Андалузии и ничем не напоминало легкие, восхитительные павильоны во дворцах изящных обитателей Гренады.

Лейла стояла в этой комнате, бледная и неподвижная. Губы ее были чуть приоткрыты, а руки сложены на груди. Девушка затаила дыхание и прислушивалась к малейшему шороху: невозможно было представить себе более подходящего образца для картины, изображающей прелестную и сияющую пери, плененную в замке мрачного и злобного демона или джинна.

Легкий стан ее полностью соответствовал всем канонам женской красоты и носил на себе отпечаток той легкой, волшебной грации, которую скульптор, изображая неземные существа, стремится воспроизвести в статуях. Ее волосы, длинные и густые, были почти черного цвета, но легкий золотистый оттенок скрашивал эту черноту, обычную у азиатов, а бледноватый, но равномерно светлый цвет лица мог бы назваться прелестным даже у северных народов. Черты этого лица, имеющего форму слегка вытянутого овала, составляли меж собой редкую гармонию, а за полными, румяными губами открывались зубы ослепительной белизны, затмевающей даже белизну жемчуга. Но главная прелесть этого очаровательного лица заключалась в его выражении, которое говорило о мягкости и чистоте сердца, а также о способности к сопереживанию, что редко встретишь у совершенных красавиц, безжалостных и эгоистичных, а особенно – у изнеженных и сладострастных мавританок. В довершение всего Лейла была умна и образованна, то есть прекрасная оболочка оказалась наполнена прекрасным содержанием.

Прошло несколько минут в ужасной тишине. Лейла снова подкралась к окну и открыла его, чтобы оглядеть сад. Вдруг на лугу, озаренном ярким сиянием луны, показалась тень. Вдали, между деревьями, мелькнул высокий и величественный силуэт ее возлюбленного в ту самую минуту, когда после тщетных поисков врага мавр устремил пламенные взоры к окну Лейлы. Ветви и густая зелень скоро опять скрыли его, но Лейла видела достаточно – она возвратилась в комнату, слезы благодарности побежали по ее щекам. Она упала на колени на одну из подушек, разбросанных по полу, и произнесла:

– О Бог отцов моих[21], благодарю Тебя – он спасен! – Лейла вдруг замолчала, решая мучительный вопрос: – Но имею ли я право молиться за того, кого люблю?.. Я и он поклоняемся не одному и тому же Богу. Мой возлюбленный поклоняется Аллаху, а меня учили презирать эту веру и гнушаться ею! Увы! Чем это кончится? О роковой час, когда мой возлюбленный впервые увидел меня в этих садах, перескочил через стену и сказал Лейле, что ее любит герой, чья рука служит щитом Гренаде и чье имя благословляют все жители! О горе мне! Горе!

Несчастная Лейла закрыла лицо руками и забыла обо всем в своей печали, сотрясаемая беззвучными рыданиями. Прошло некоторое время, никто не нарушил ее безмолвной печали, но вдруг расшитая золотом пурпурная ткань на одной из стен тихо приподнялись, и человек весьма примечательной наружности вошел в комнату. Заметив, что девушка чем-то сильно расстроена, он остановился и устремил на нее взгляд, в котором, казалось, сожаление и нежность боролись с обычной строгостью и суровостью.

– Лейла! – позвал незнакомец.

Лейла вскочила, и яркий румянец вспыхнул на ее щеках. Она торопливо вытирала слезы, продолжавшие литься, и приблизилась, тщетно стараясь улыбнуться.

– Отец, как я рада!

Незнакомец опустился на одну из подушек, разбросанных по полу, и велел дочери сесть рядом.

– Слезы еще свежи на щеках твоих, – произнес он мрачным тоном. – Слезы – общий удел народа нашего. Наши дщери рождены для слез, сыны наши – для стенаний. Пеплом покрылись главы сильных, и потоки слез истекают из очей красоты! О, если б мы только могли сразиться с врагами нашими, если б мы могли дерзнуть, могли поднять главы наши, соединиться и восстать против оков, наложенных на нас нечестивцами магометанами! Увы! Этому не бывать. Но один человек отомстит за целый народ!

Потемневшее лицо отца Лейлы, хорошо приспособленное для выражения сильных чувств, приняло страшный вид. Гнев и ярость отобразились во всех чертах. Лоб нахмурился, рот судорожно сжался, но этот припадок был непродолжителен, и Лейла, пораженная такой бурей страстей, едва успела испугаться, а лицо отца уже снова выражало спокойную суровость.

– Но оставим эти рассуждения, – сказал он. – Не юности и не женщинам суждено заниматься подобными делами. Лейла, тебя воспитывали с нежностью, учили старательно. Может быть, я казался тебе строгим и суровым, но я охотно пролил бы последние капли своей крови, чтоб защитить твою юность от малейшей грусти и печали. Выслушай меня внимательно. Чтобы ты однажды сделалась достойной твоего народа и чтобы часы твоей жизни не протекали в праздности и тягостном безделье, тебе даны знания, которые обычно девушкам не преподают. Не суждено тебе предаваться сладострастным забавам мавританок, не суждено тебе знать их блудные песни, их мерзостную пляску. Нет, твои нежные руки приучены только к положению, которое природа предназначила для поклонения Творцу вселенной. Твой голос знает только песнопения потерянного отечества твоего, хранящие память о наших бедствиях, украшенные именами наших героев и священной торжественностью наших молитв. Книги и поучения мудрецов наших сообщили тебе самое важное из наших знаний и из истории нашей, что может возвысить твою душу, что может наполнить твое сердце сочувствием к святому делу. Понимаешь ли ты меня, Лейла?

Девушка, пораженная и удивленная, потому что она никогда не слышала от отца своего ничего подобного, кивнула с таким серьезным видом, которым, казалось, он был доволен. И незнакомец продолжал изменившимся, глухим и торжественным голосом:

– Проклинай же угнетателей! Дщерь великого еврейского народа, встань и кляни мавританского гонителя!

Сказав это, отец Лейлы встал, поднял правую руку, а левую положил на плечо девушки. Но она в ужасном, безмолвном замешательстве устремила взоры на его лицо, а затем упала к ногам отца и, сжимая его колени, произнесла умоляющим голосом едва различимые слова:

– Пощади меня! Пощади!

Еврей – ибо незнакомец был не кто иной, как представитель этого народа, – бросил на лежавшую у ног его девушку взгляд, исполненный ярости и презрения. Рука еврея схватилась за кинжал, он уже до половины обнажил его, но с проклятием опять вложил в ножны. Наконец, после некоторого размышления, этот человек снова извлек из ножен оружие и бросил на пол возле девушки.

– Блудная дщерь! – произнес он голосом, которому тщетно хотел придать выражение спокойствия. – Если ты допустила в твое сердце хоть одну недостойную мысль о мавританском язычнике, то возьми этот нож и вырви, вырежи ее с корнем. Ты избавишь меня от труда, недостойного моей руки.

Еврей поспешно высвободился из умоляющих объятий и оставил несчастную девушку одну и в глубоком беспамятстве.

Выйдя из комнаты Лейлы и спускаясь по широкой лестнице, еврей встретил старика в просторной шелковой одежде, отороченной мехом. На лице этого дряхлого человека, уже увядшем и покрытом глубокими морщинами, жизнь, по-видимому, едва боролась с приближающейся смертью – так бледно, худо и мертвенно было оно.

– Химен, – произнес еврей, – мой верный и любимый слуга, следуй за мной в подземелье.

Израильтянин не стал ждать ответа, а быстрыми шагами продолжал путь через разные дворы и переходы, пока наконец не очутился в узком, мрачном и сыром проходе, по-видимому, высеченном в природной скале.

Крепкая и тяжелая дверь, преграждавшая вход, которую общими усилиями ста человек не удалось бы сдвинуть с места, отворилась, как только еврей слегка коснулся тайной пружины. Он взял медную лампу, горевшую рядом в нише, и с видимым нетерпением подождал отставшего старика, после чего запер дверь и шел довольно долго извилистым тоннелем, пока не остановился у одного места скалы, с виду ничем не отличавшегося от остальной части.

Новая дверь, которую еврей теперь открывал, была так искусно сделана и скрыта в толще камня, но в то же время так быстро повиновалась движению руки, что казалось, словно в самом деле скала сдвинулась силой волшебства. За дверью показалась круглая пещера, освещенная медными лампами. Стены были увешаны тонкими шкурами, и такие же шкуры устилали пол, а сверху валялись подушки из того же материала. На каменных колоннах, грубо вырубленных из цельной скалы, висело древнее, заржавленное оружие разнообразной формы. В больших железных футлярах лежали закрытые рукописи. Множество странных и неведомых инструментов и машин (в которых новейшая наука, возможно, узнала бы оборудование для химических опытов) придавало этому глухому уголку какой-то волшебный и таинственный вид.

Еврей порывисто улегся на кожаной софе, а за ним вошел старик и запер дверь.

– Химен, – вскричал еврей, – налей мне вина! Оно услаждает душу и подкрепляет тело, а я нуждаюсь и в том и в другом.

Химен, подойдя к одной из ниш подземелья, вынул оттуда бутыль и кубок. Старик налил до краев в чашу напиток из винограда плодоносной долины, окружавшей Гренаду, и подал своему господину. Напиток этот, по-видимому, оказал оживляющее и укрепляющее действие.

– Старик, – сказал еврей, с глубоким и тяжелым вздохом осушив свой кубок, – наливай и себе. Пей, пока кровь в твоих жилах не помолодеет. Клянусь святым храмом[22], я желал бы, чтоб пламя и огонь вливались в грудь вместе с этим питьем!

Химен повиновался, но не совсем: он только пригубил вино и опять поставил чашу на место.

– Химен, – продолжал еврей, – сколько братьев наших замучено алчными царями мавританскими с тех пор, как ты впервые поселился в этом городе?

Он сам знал ответ на свой вопрос, но стремился распалить в себе гнев, слушая о злодеяниях ненавистных ему мавров из чужих уст.

– Три тысячи. Это число стало таким прошлой зимой по велению визиря Юсуфа. Имущество этих несчастных, все их сокровища обращены в оружие. Этими деньгами оплачены мечи и стрелы, направленные против псов галилейских[23].

– Три тысячи и не более? Только три тысячи? Я желал бы, чтоб это число удвоилось. Ведь час мести уже наступил, и враги заплатят сверх меры за каждого!

– И за брата, и за сына, и за внука моего в том числе, – произнес старик, и лицо его еще больше помертвело.

– Мы воздвигнем им достойные памятники! По крайней мере, уже никто не скажет, что евреи скупы на мщение.

– Но прости меня, благородный вождь угнетенного народа: неужели ты думаешь, что надменные и наглые назареи будут менее безбожных аравитян грабить нас и помыкать нами?

– Да будут прокляты и те и другие! – ответил еврей. – Однако первые обнадеживали нас своими обещаниями. Я же говорил тебе, что видел Фердинанда и его гордую королеву. Они уверяли меня, что предоставят нам такие права и преимущества, каких мы еще не знали в Европе.

– И они не коснутся нашей торговли, наших барышей? Не тронут нашего золота?

– Стыдись! – в ярости вскричал еврей, вскочив с софы и топая ногами. – Я вверг бы в преисподнюю золото всего мира! Эта жадность к золоту, эта ничтожная, низменная, проклятая страсть исказила души и сердца всего народа нашего и отнимает у него облик человеческий! Как часто видел я величественные лица потомков древних героев наших – лица, носящие на себе отпечаток восточного благородства, подобающие царям и вождям. Однако эти лица искажены и обезображены морщинами от множества ничтожных забот! Я видел могучую фигуру, согбенную, подобно телу пресмыкающегося червя, перед каким-нибудь ничтожным торгашом. Я слышал голос, способный отдавать зычные приказы, повелевать войсками, но произносящий раболепные слова, выражающие низменный страх или еще более низменную надежду. Как часто я вопрошал себя тогда: точно ли в моих жилах струится кровь народа Израиля? И я воссылал благодарственные молитвы великому Иегове, избавившему меня, по крайней мере, от того проклятия, которое обесчестило моих братьев и обратило их в алчных барышников и подлых рабов!

Химен благоразумно удержался от ответа на порывистые высказывания, с которыми не был согласен и которых не понимал. А после непродолжительного молчания, старик вернул беседу в прежнее русло:

– Итак, чтобы отмстить маврам, ты решаешься поверить обманчивым обещаниям хитрых назареев?

– О, кровь человеческая достигла до небес и скопилась в грозовые облака, висящие над этим преступным и обреченным городом! Но теперь, Химен, у меня есть еще одна причина, заставляющая меня ненавидеть мавров: тот цветок, который я лелеял и берег, – хищник хотел оторвать его от моего сердца. Лейла – ты плохо стерег ее, Химен. И если б мы с тобой не были связаны общим умыслом против врагов наших, то клянусь: лучи восходящего солнца осветили бы твой труп в волнах Дарро!

– Могущественный господин! – отвечал Химен. – Если ты, мудрейший из всего народа нашего, проницательный и провидящий, не в состоянии уберечь от любовного пламени сердце девушки, то можешь ли ты вменять это в вину мне, бедному старику с подслеповатым взором и притупившимся чутьем?

Еврей не отвечал и, по-видимому, не слышал этого возражения. Он, казалось, был слишком занят собственными мыслями, и, рассуждая сам с собой, произнес:

– Это необходимо. Жертва велика, опасность огромна, но здесь она еще ближе. Химен, – продолжал он громким голосом, – уверен ли ты, что даже единоплеменники и единоверцы мои не знают, что я – один из них? Если бы кто-то мог раскрыть мое презираемое происхождение или мою истинную веру, то мавры тотчас растерзали бы меня как обманщика; и все искусство каббалы[24] не спасло бы меня от неминуемой смерти.

– Не сомневайся, великий учитель: твоя тайна не известна никому в Гренаде, кроме твоего верного Химена.

– Тогда я могу мечтать и надеяться на успех. Теперь к делу: эту ночь я должен провести в трудах.

Еврей, снова усевшись на софу, придвинул к себе низкий столик с некоторыми из тех странных инструментов, упомянутых нами, а также окружил себя различными книгами. Старик лежал на шкуре рядом, почти у ног своего господина, готовый повиноваться его малейшему знаку, но выглядел застывшим, как окоченелый труп: так бледен был померкший цвет его лица и так неподвижно оставалось его дряхлое тело. Все это выглядело, как будто волшебник занят своим ремеслом, а рядом – мертвец, вызванный таинственной магией из недр могилы для исполнения его велений.

Из предыдущей беседы читатель легко может понять, что еврей, в котором он верно распознал Альмамена, только что возвратившегося из Альгамбры, обладал чертами характера, не свойственными его племени. Ведя свой род от древних евреев тех времен, когда Израиль был могущественным, и обладая несметным богатством, перед которым меркнут все сокровища готских королей, этот примечательный человек провел свою юность, занимаясь не торговлей, столь привычной его народу, а в путешествиях и самообразовании.

Он был уроженцем Гренады. В детстве стал свидетелем смерти своего отца, замученного покойным эмиром Муллой Абуль-Хасаном[25] не за преступления, а только из-за огромного богатства, которое мавры хотели прибрать к рукам. Мальчик видел, как убийцы вскрыли тело и искали в нем драгоценные камни, якобы проглоченные покойным, – видел и, еще будучи ребенком, дал клятву отомстить. Дальний родственник увез его в страну, где не было таких яростных гонений, а искусство, с которым евреи умеют скрывать свое богатство, разделяя его по разным городам, сберегло Альмамену сокровища, не доставшиеся гренадскому тирану.

Альмамен объездил наибольшую часть известных в то время стран и провел несколько лет при дворе египетского султана, в той древней стране, которая все еще славилась своими сокровенными знаниями, в том числе в области магии. Он не напрасно посвятил себя тем опытам и сложным исследованиям: познал многие из тех тайн, которые теперь, быть может, навсегда потеряны для света. Мы не хотим этим сказать, что Альмамен достиг того, что суеверные люди и сказочники называют волшебством. Нет, он не мог повелевать стихиями, не мог проникнуть через завесу, скрывающую будущее; не мог уничтожать целые армии мановением волшебного посоха или перелетать с одного места на другое с помощью заклинаний. Но люди, посвятившие многие годы своей жизни поиску и изучению того, что призвано удивить и устрашить простолюдина, могли узнать некоторые тайны, которые более развитая наука новейших времен тщетно хотела бы объяснить или воскресить. И часто эти явления и секреты, случайно открытые вследствие какого-нибудь химического опыта, были непонятны для тех, кто их открыл. Вот почему эти исследователи не могли осознать свое открытие и, очарованные могуществом собственного обмана, считали себя повелителями природы, между тем как они были только ее учениками, блуждающими во тьме невежества и ошибающимися.

Одним из таких людей был владелец этого подземелья. Он знал, что обманывал других, но в некотором роде обманывался и сам, частью из-за недостатка научных знаний, частью из-за пылкости своего воображения, слишком разгоряченного и восторженного. Его неограниченное тщеславие затуманило его разум. И если верны исторические свидетельства, что у древних царей, ослепленных собственным могуществом, бывали минуты, когда они считали себя выше обыкновенных людей, то тем более вероятно, что мудрецы, возвысившиеся благодаря своим знаниям даже над царями, могли думать так же. Они могли подвергнуться легкому или, лучше сказать, возвышенному заблуждению, воображая, что действительно обладают тем удивительным могуществом, которым доверчивая толпа объясняет себе их знания и дарования.

Благодаря еврейскому происхождению, не позволяющему претендовать на власть и питать честолюбивые мечты, могучий разум Альмамена был направлен в русло познания и обучения, однако в той тихой и отвлеченной деятельности, которой этот человек посвятил себя, не нашлось места бурным страстям, свойственным ему. Окруженный мудрецами и книгами, он жаждал деятельности и славы, но запреты на многие профессии и занятия для евреев, установленные во всех странах, преграждали ему путь, а все из-за религии, которую он исповедовал. Сила его природных дарований бурлила, создавая масштабные, но оторванные от действительности планы, которые рушились один за другим и оставляли после себя чувство мрачной ненависти, а также жажду ужасной мести.

Вероятно, если бы его религия пользовалась уважением и влиянием, подобно христианству или мусульманству, он сделался бы скептиком, сомневающимся в существовании Бога, но гонения и бедствия сделали этого человека фанатиком. Однако же Альмамен, подобно древним евреям, представлял мессию[26] как царя и завоевателя, воплощающего все надежды угнетенных иудеев на могущество и победы земные. Вот почему Альмамен более стремился возвысить свою веру, нежели повиноваться ей. Он плохо соблюдал ее обряды, мало размышлял о ее догматах, но день и ночь обдумывал и изыскивал способы для ее возвышения и торжества.

В то время испанские мавры преследовали евреев гораздо больше, нежели христиане. В приморских городах Испании еврейские торговцы наладили коммерческие связи с христианами, выгодные и для частных лиц и для государства, а это способствовало проявлению не только веротерпимости, но и чего-то похожего на дружеское расположение, когда продавцы и покупатели встречались на рыночной площади. Мрачный фанатизм, впоследствии помрачивший славу короля Фердинанда и выразившийся в ужасах инквизиции, проявлялся лишь изредка. Мавры же, напротив, преследовали евреев с неумолимой жестокостью и свирепостью. В тот период, когда эмиром был суровый отец Боабдиля – этот «правитель с сердцем тигра», – евреи в Гренаде в буквальном смысле слова не считались за людей. И даже в правление кроткого и мечтательного Боабдиля мавры грабили евреев немилосердно. Пытка и неминуемая смерть ожидала каждого израильтянина, подозреваемого в сокрытии богатств. Государство постоянно нуждалось в деньгах, поэтому не переставало обвинять евреев в излишней зажиточности – этом неизбывном грехе.

В это время жестоких гонений Альмамен внезапно вернулся в Гренаду, покинутую им вскоре после ужасной гибели отца. Альмамен увидел, что бедствия соплеменников не прекратились, а только умножились, поэтому вспомнил свою клятву и повторил ее. Родственники его давно умерли. Он сменил имя и всегда считал полезным скрывать свою веру, поэтому никто не мог узнать в возмужалом Альмамене малолетнего сына еврея Исашара. Напротив, новоприезжий был известен во всех африканских государствах как мудрый дервиш[27] и знаменитый волшебник.

Эта слава скоро возвысила его при дворе гренадского эмира. Сделавшись одним из приближенных советников Муллы Хасана, Альмамен вместе с Боабдилем и матерью Боабдиля участвовал в заговоре против старого правителя. Так совершилась месть жестокому эмиру, а заодно мститель смог внушить доверие своей следующей жертве – самому Боабдилю. С сердцем, закаленным против всякого дружеского чувства или любви к людям иной веры, Альмамен видел в этом доверчивом юноше только готовую добычу.

Хитрый как змея, Альмамен не задумывался о том, что увяз в трясине коварства и предательства, к которым он прибегал, стремясь завлечь свою жертву. Природа одарила его умом и упорством в достижении цели. Обстоятельства жизни смирили его и научили ползать во прахе. И он сделался пресмыкающимся, которое пользуется и ядом, и ядовитыми клыками своими.

В следующую ночь, незадолго до рассвета, правитель Гренады внезапно потребовал к себе визиря Юсуфа. Престарелый сановник застал Боабдиля в необыкновенном расстройстве и раздражении, но посчитал своего государя почти безумцем, когда получил от него повеление арестовать Мусу ибн Абиль Гассана и отвести его в самую надежную из темниц Алых башен. Полагаясь на природную мягкость характера Боабдиля, визирь осмелился сделать возражение: он находил опасным применение насилия к военачальнику, весьма почитаемому в войске и в народе, и сказал, что нужно будет чем-то объяснить для всех такой жестокий приказ.

Вены выступили на лбу Боабдиля, как только послышались возражения, а ответ эмира был краток и решителен:

– Разве я уже перестал быть правителем, если должен страшиться подданного или оправдывать свои желания? Ты получил мое повеление. Вот подпись и фирман[28]: повинуйся или ожидай смерти!

Никогда не был Боабдиль так похож на своего свирепого отца ни голосом, ни видом. Дрожь пробежала по всему телу визиря, и он молча удалился.

Едва тот успел скрыться в дверях, как Боабдиль в сильном волнении, сжимая кулаки, вскричал:

– О уста покойного! Вы предостерегли меня, и вам я приношу в жертву товарища моей юности.

Меж тем визирь, выйдя из покоев Боабдиля, взял с собой нескольких иноземных невольников из числа охраны сераля[29], не знающих ни сожаления, ни сочувствия к страстям человеческим. В печальном недоумении и растерянности Юсуф отправился с ними ко дворцу принца Мусы, однако не осмелился войти в такой час, когда появление вооруженных людей могло произвести шум и тревогу по соседству. Визирь решился дождаться рассвета, когда обитатели дворца проснутся.

Вот почему Юсуф, проклиная свою несчастливую звезду и все еще удивляясь полученному повелению, укрылся вместе со своими безмолвными и мрачными спутниками в небольшой роще, смежной с дворцом, а отправился к Мусе уже тогда, когда первые лучи дня осветили пробудившийся город.

Визирь застал знаменитого военачальника в одной из зал, разговаривавшего с предводителями рода Сегри́[30] о вылазке, назначенной на этот день.

Юсуф подошел к принцу, так явно показывая страх и нежелание исполнять свою миссию, что тотчас же вызвал этим подозрение в горячих сердцах прозорливых Сегри. И когда Муса, исполняя просьбу визиря, желавшего переговорить наедине, велел всем прочим удалиться, то нахмуренные брови и сверкающие взоры ясно выдавали чувства мавританских воинов, оставивших своего любимца в зале с сановником своего государя.

– Клянусь гробом Пророка, – сказал один из воинов, выходя из залы, – трусливый Боабдиль подозревает в чем-то нашего Ибн Абиль Гассана[31]. Я прежде слышал об этом.

– Погоди, – прервал его другой, – посмотрим, что будет. Но если по воле нашего государя хоть один волос упадет с головы Мусы, то… пусть простит Аллах нашему государю все прегрешения!

Между тем визирь молча показал знаменитому военачальнику фирман и подпись государя. Не осмеливаясь назвать места, куда велено отвести Мусу, Юсуф лишь произнес:

– Прошу принца немедленно следовать за мной.

Муса побледнел, но не от страха.

– Увы! – произнес он голосом, исполненным глубокой скорби. – Возможно ли, чтобы я оказался под подозрением или в немилости моего державного родственника? Но как бы то ни было, я с гордостью показывал Гренаде пример мужества, защищая город, а теперь должен показать пример повиновения государю Гренады. Ступай – я последую за тобой… Однако постой, тебе не нужны те люди. Удалимся лучше через потайной выход, чтобы не поселить подозрения в Сегри, тем более что я ухожу с тобой в то самое время, когда войско уже собралось на площади Виваррамбла и ожидает только моего прибытия. Пойдем этой дорогой.

С этими словами Муса, строго соблюдая все, что восточные законы предписывают подданному в отношении государя, вышел через небольшую дверь в сад.

В безмолвии и глубокой задумчивости отправился принц вместе с визирем к Альгамбре. Проходя через ту рощу, в которой он две ночи назад встретился с Альмаменом, мавр нечаянно приподнял голову и увидел волшебника, только что показавшегося из-за деревьев и устремившего на него мрачный взгляд. Муса заметил в этих глазах какую-то неприязненную и злобную радость, но Альмамен, чтобы скрыть ее, почтительно поклонился и продолжал свой путь. Принц не стал оглядываться, но если бы оглянулся вслед Альмамену, то наверняка увидел бы эти злобные взгляды еще раз.

«Надменный язычник! – мысленно негодовал Альмамен. – Твой отец наполнил свои сокровищницы золотом замученных евреев. Ты слишком горд, чтоб быть жадным до чужого золота, но и ты такой же изувер, как он. Твое имя проклято народом Израиля. Однако ж ты возгорелся похотью к дочери презренного народа нашего, и если неудовлетворенная страсть может уязвить тебя, то я уже отомщен. Ступай! Шагай своей гордой поступью, надменно держи голову, но в конце пути тебя ожидают цепи, а может быть, и смерть!»

Белая одежда Мусы давно уже скрылась за деревьями, а Альмамен все еще продолжал изливать свою злобу. Наконец он остановился на минуту, а затем вдруг обернулся и произнес почти в полный голос:

– Не одному человеку, а целому народу поклялся я отомстить! Теперь пора к назареям.

Теперь повествование ведет нас в лагерь христианского войска, в тот шатер, где испанский король устроил ночное совещание с некоторыми из своих приближенных военачальников и сановников. Фердинанд выступил на поле боя со всей пышностью и всеми атрибутами, более свойственными рыцарскому турниру, нежели воинскому походу, так что шатер его в свете факелов пылал пурпуром и золотом.

Король сидел у стола, заваленного планами и разными бумагами. Лицом и всей наружностью этот великий монарх и тонкий политик вполне соответствовал тому блестящему рыцарству, которое окружало его. Его черные волосы, обильно надушенные и умащенные, обрамляли длинными блестящими локонами его лоб, высокий, но уже не вполне гладкий, однако на этой спокойной поверхности физиономист, глядя на едва заметные морщины, тщетно пытался бы прочесть сокровенные и непостижимые мысли короля.

Черты лица Фердинанда отличались правильностью и величавостью. Фигуру его, крепкую и мужественную, покрывала мантия, застегнутая пряжкой лишь с одним драгоценным камнем, редкой красоты и необыкновенного блеска. На груди виднелся серебряный крест.

Спокойное величие и привычка отдавать приказы придавали ему тот важный вид, который многие из присутствовавших героев обретали благодаря высокому росту и богатырскому телосложению. Король не отличался особенной мощью, однако своим поведением сразу выделялся среди всего собрания.

По правую руку от Фердинанда сидел принц Хуан, его сын, бывший тогда в расцвете юности. По левую – знаменитый Родриго Понсе де Леон, герцог Кадисский[32].

Далее, по порядку их воинского сана, были видны: блистательный герцог Медина-Сидония[33], одинаково благородный и видом и происхождением; престарелый и глубокомысленный маркиз де Вильена, заслуживший прозвище Байярд Испанский[34]; мрачный Алонсо де Агилар[35] и, наконец, великан с живым выразительным лицом и сверкающими глазами, пылкий Фернандо дель Пульгар[36], которого называли «рыцарь военных побед».

– Вы видите, господа, – сказал король, продолжая речь, которую военачальники слушали с почтительным вниманием, – что мы скорее можем надеяться покорить город, посеяв раздоры между маврами, нежели силой нашего оружия. Стены Гренады тверды, а население еще многочисленно. И, надо признать, Муса ибн Абиль Гассан так искусно управляет всеми действиями нехристей и поддерживает в войске такую строгую дисциплину, что наша осада города грозит сильно затянуться. Не рискуя вступить с нами в решающее сражение, мавританская конница изводит нас беспрерывными нападениями на лагерь, а в узких горных ущельях наши отряды не могут бороться с их легкой кавалерией и предательскими засадами. Конечно, продолжительная осада должна наконец принудить мавров к сдаче города. Необходимо только совершенно опустошить окрестности и отрезать сообщение с приморскими городами, через которые могли бы прибыть подкрепления. Но увы! Враги наши многочисленны, и не перед одной Гренадой должно развеваться знамя Испании. В таком положении даже лев не брезгует услужливостью лисицы, и хорошо же именно теперь, господа, у нас есть в Гренаде союзник, который действует заодно с нами. Я располагаю подробными сведениями обо всем, что делается в Альгамбре: правитель нехристей все еще не предпринимает никаких решительных шагов и даже не выходит из своего дворца. Я надеюсь, что интрига, которая поселит в сердце правителя подозрение в отношении главнокомандующего Мусы, должна кончиться либо смертью этого искусного военачальника, либо беспорядками народного мятежа и междоусобной войны. Измена внутри города отворит нам ворота Гренады.

– Ваше величество, – сказал после паузы Понсе де Леон, – при вашем мудром руководстве я так же твердо уверен, что увижу наше священное знамя на Алых башнях Альгамбры, как уверен, что солнце взойдет над теми холмами. Как бы мы ни победили, хитростью или силою оружия, но мы победим. Однако мой долг напомнить вашему величеству, что мы должны действовать с большой осторожностью, дабы не впадать в эйфорию от изобретательности неприятеля и не надеяться на мнимые заговоры, выдуманные, может быть, только для того, чтобы притупить наши мечи и заставить нас бездействовать.

– Превосходно сказано, мудрый де Леон! – с жаром воскликнул Фернандо дель Пульгар. – Мне кажется, что меч – лучшее оружие против этих нехристей, которым помогает сам дьявол. Как справедлива наша старинная кастильская пословица: «Усердней проклинай, смелей их поражай!»

Король слегка улыбнулся, видя пылкость любимца всего войска, но устремил взгляд на присутствовавших в ожидании более обдуманного совета.

– Ваше величество, – сказал Вильена, – нам не следует спрашивать вас о том, кто подает вам надежду на раздоры между маврами. Однако, с полной уверенностью полагаясь на вашу мудрость, которая никогда не может обмануться, мы все-таки не должны ослаблять натиск нашей армии. Необходимо сражаться и тогда, когда мы прибегаем к интриге, и стараться покорить город силой оружия, не пренебрегая и средствами хитрости.

– Вы правильно говорите, рыцарь, – произнес Фердинанд в глубоком раздумье, – и вы сами поведете завтра сильный отряд для опустошения окрестностей Гренады. Приходите ко мне через два часа. Теперь же совещание окончено.

Рыцари встали и удалились, не забыв степенно и величаво выказать все знаки уважения и соблюсти все церемонии, которые Фердинанд ввел при своем дворе и требовал их неукоснительного соблюдения.

Лишь юный принц остался.

– Сын мой, – сказал Фердинанд, оставшись с ним наедине, – с ранних лет и задолго до восшествия на трон должны инфанты[37] испанские изучать науку управления государством. Эти рыцари – самые яркие из драгоценных камней нашей короны: но их блеск должен служить лишь для ее украшения и еще большего сияния. Ты видишь, как горячи, горды и воинственны испанские военачальники – превосходные качества, если они направлены против наших врагов. Но если бы у нас не было врагов, то эти качества могли бы принести нам много беспокойства. Клянусь святым Яго[38], я основал могущественную державу!.. Но заметь, Хуан, как я ее поддержал: наукой! Наукой! А наука столь же мало похожа на дикую силу, как этот меч на рычаг. Ты, кажется, озадачен и удивлен, сын мой, поскольку слышал, что я стараюсь покорить Гренаду, сея раздоры между маврами. Когда она будет покорена, помни, что рыцари и дворянство – такая же Гренада. Славься, Дева Мария! Благословенна ты, Пресвятая Богоматерь, бдящая над сердцами королей!

Фердинанд перекрестился с набожным усердием, а затем встал, отдернул один из занавесов шатра и громко позвал:

– Перес!

Явился угрюмый испанец средних лет.

– Перес, – спросил король, усевшись на прежнее место за столом, – явился ли тот человек, которого мы ожидали из Гренады?

– Явился, ваше величество, и с ним девушка.

– Он сдержал свое слово. Веди их сюда, – сказал король и вдруг добавил, увидев кого-то: – А! Святой отец, твои посещения всегда проливают бальзам утешения на мое сердце.

– Да хранит тебя Господь, сын мой! – ответил человек в одежде доминиканского монаха[39]. Этот посетитель неожиданно, без доклада, вошел с другой стороны палатки и с мрачной неподвижностью сел на некотором расстоянии от короля.

На несколько минут воцарилось глубокое безмолвие, и Перес не выходил из шатра, как будто в сомнении, не означает ли присутствие монаха, что королевский приказ отменяется или, по крайней мере, что исполнение надо отложить. Даже на спокойном челе Фердинанда показалась легкая тень замешательства и нерешительности, но монах прервал это молчание и произнес:

– Надеюсь, сын мой, что мое присутствие не помешает вашей беседе с нехристем, раз вы полагаете, что политическая необходимость требует от вас видеться с сынами Велиара[40]?

– О, конечно, конечно, не помешает, – тут же ответил король, а мысленно спросил себя: «Каким удивительным образом этот святой человек умудряется проникнуть во все дела и планы наши?»

Затем он громко приказал:

– Ввести человека, присланного к нам из Гренады!

Перес поклонился и вышел.

Во все это время юный принц молча сидел, откинувшись на спинку своего кресла и пребывая в апатии. В его тонких и нежных чертах выражались усталость и скука, столь мало соответствовавшие тем важным занятиям, к которым мудрый родитель хотел приучить его своими уроками. В самом деле, юный Хуан всей душой, всем сердцем предавался удовольствиям и забавам, которых требовал его возраст: воинский лагерь казался ему праздничной ярмаркой, воинский поход – веселым представлением. Двор был для него местом пира; трон – лучшим зрительским креслом.

Глаза монаха, маленькие, серого цвета, бросили мрачный и пронзительный взгляд на обоих августейших собеседников, а затем со смиренным видом уставились в пол, изучая рисунок богатых ковров, разостланных в шатре. Монах вновь поднял глаза только тогда, когда Перес вернулся и привел с собой израильтянина Альмамена и девушку, с головы до ног закутанную длинным покрывалом, которое все же не могло скрыть ни прелестных очертаний девичьей фигуры, ни того, что она дрожала от страха.

– Когда я в последний раз видел твой светлый лик, великий государь, – произнес Альмамен, – ты хотел увериться в верности и искренности твоего слуги. Ты хотел получить надежный залог и отверг переговоры со мной, если я не доставлю тебе заложника. И вот я передаю под твое царственное покровительство эту девушку – единственную дщерь моего дома. Я вручаю ее как залог моей верности и вверяю тебе жизнь, которая для меня драгоценнее моей собственной.

– Ты сдержал слово, незнакомец, – сказал король тем тихим и мелодичным голосом, которым так искусно умел прикрывать хитрость своих далекоидущих замыслов и непреклонную волю. – Девушка, порученная нашему попечению, будет помещена вместе с придворными дамами моей августейшей супруги.

– Государь! – произнес Альмамен растроганно, но с крайне серьезной интонацией. – Теперь в твоих руках жизнь и смерть существа, которое, после моих соотечественников, наиболее дорого сердцу моему. Теперь ты властен над той, с которой связаны все мои земные надежды, все мое счастье. Однако я вручаю тебе этот священный залог между мной и тобой без страха и опасения. Тебе доставил я заложницу: от тебя же получил только обещание.

– Но это обещание короля – христианина и рыцаря, – произнес Фердинанд скорее мягко, чем высокомерно. – Что может быть для монарха более священным, чем данное им слово? Но оставим это. Расскажи, что делается в осажденном городе.

– Пусть сначала девушка удалится. Тогда я буду отвечать вашему величеству, – возразил Альмамен.

Принц вскочил с места.

– Не прикажете ли проводить девушку к моей августейшей матери? – тихо произнес он, обратясь к Фердинанду.

Король улыбнулся.

– Святому отцу было бы приличнее сделать это, – отвечал он так же тихо, однако доминиканец не тронулся с места, хоть и слышал намек. Вот почему Фердинанд, бросив мимолетный взгляд на монаха, отвернулся и сказал: – Хорошо, Хуан. Перес проводит вас к королеве, но сразу же после этого возвратись – здесь необходимо твое присутствие. – Король строго посмотрел на принца, давая понять, что «сразу же» следует понимать буквально.

Между тем еврей, уже не замечавший того, что происходило вокруг, говорил с девушкой на своем языке, старался успокоить и утешить ее, но, по-видимому, не достиг в этом большого успеха, потому что и сам тяжело дышал от волнения. Бедняжка, прижавшись к груди еврея и крепко обняв его, в исступлении кричала на том же языке:

– О родитель мой! В чем я перед тобой провинилась? Зачем ты отвергаешь меня? Зачем отдаешь чужим людям? О, пожалей меня, пощади!

– Дитя мое! – возразил еврей торжественным, но мягким тоном. – Наша с тобой разлука принесет пользу всему народу нашему, и я должен принести тебя в жертву на жертвеннике веры нашей. Но успокойся и утешься, Лейла! Как ангел Господень запретил нашему предку Аврааму принести в жертву своего юного сына Исаака, так и юность твоя будет пощажена. И твои лета умножатся для славы поколений грядущих… Король испанский! – вдруг произнес еврей на испанском языке внезапно и порывисто. – Ты сам – отец, поэтому прости слабость сердца моего и сократи горесть расставания.

Принц Хуан приблизился и с почтительной любезностью хотел взять руку девушки.

– Как?! Он?! – вскричал Альмамен, и лицо его помрачилось. – О государь! Принц еще достаточно молод.

– Честь не знает различия в летах, – отвечал король. – Ступай же, Перес, проводи девушку и принца в шатер королевы.

Возраст и угрюмое лицо испанского слуги, по-видимому, успокоили Альмамена. Еврей еще раз прижал Лейлу к своему сердцу и, не приподнимая покрывала, поцеловал ее в лоб, а затем, передав свою дочь Пересу, отошел в самый дальний угол шатра и закрыл лицо руками. Король казался растроганным; доминиканец, напротив, смотрел на все происходившее с мрачным и недовольным видом.

Лейла все еще не выходила из шатра, но, наконец, как будто приободрившись, произнесла отчетливо и громко на испанском языке:

– Отец оставил меня, но Господь – мое прибежище и моя надежда. – Оттолкнув протянутую к ней руку испанского слуги, она продолжала: – Ступай. Я последую за тобой! – С этими словами Лейла твердой и величественной поступью удалилась из палатки.

– Теперь приступим к делу, – произнес король, оставшись наедине с доминиканцем и Альмаменом. – Скажи, оправдываются ли наши надежды?

– Гнев Боабдиля уже пробужден, – отвечал Альмамен. – Эмир рассержен на свое войско и на главнокомандующего, поэтому намерен не выходить из своего дворца. А сегодня утром, когда я покинул город, Муса был заключен в одну из темниц Альгамбры.

– Как?! – вскричал король, вскочив с места.

– И это плоды трудов моих, – хладнокровно продолжал еврей. – Эти руки вручат Фердинанду ключи от Гренады.

– И ты получишь достойную награду, – подхватил монарх, – а пока прими этот первый знак нашего благоволения. – Говоря это, он снял с себя золотую цепь, украшенную редкими драгоценными каменьями, и протянул руку, чтоб отдать драгоценность еврею.

Однако Альмамен не тронулся с места. Его побагровевшее лицо показало те чувства, которые он с трудом удерживал.

– Не за золото продаю я врагов моих, великий государь, – произнес он с мрачной улыбкой. – Я продаю врагов, чтоб выкупить друзей моих.

– Как грубо! – произнес Фердинанд, обидевшийся из-за отказа. – Но продолжай, говори!

– Что я могу ожидать в награду, если ранее, чем истекут две недели, отдам Гренаду в твои руки?

– Когда мы виделись с тобой в последний раз, ты упоминал о каких-то правах для евреев.

При этих словах доминиканец, выглядевший совершенно спокойным, чуть приподнял опущенный взгляд, перекрестился и снова застыл в смиренной позе.

– Я требую, – отвечал Альмамен, – чтобы ты предоставил израильскому народу право жить в городе, торговать и заниматься ремеслами, установив для евреев одинаковые с христианским населением законы и налоги.

– Как?! Одинаковые законы и налоги? О, с этим могут быть затруднения. А если мы откажем в этом?

– В таком случае наши переговоры окончены. Возвратите мне девушку – вам уже не нужен залог, которого вы требовали. Я отправлюсь обратно в город, и мы больше никогда не встретимся.

Великий Фердинанд, вопреки обычному хладнокровию, свойственному тонкому политику, не смог умерить своей гордости и высокомерия, свойственных монарху, наследовавшему державу от знаменитых предков и удачливому во всех предприятиях. Он закусил губу, возмущенный повелительным тоном незнакомца, ведущего переговоры как будто на равных.

– Ты позволяешь себе дерзить, друг мой, – сказал король, – поэтому мои слова могут стать не слишком приятными для тебя. Ты теперь в моей власти и без моего дозволения не можешь возвратиться в город.

– Разве король забыл о своем священном обещании? Разве не священное слово короля обеспечило мне свободный проход в этот лагерь и обратно? Если нарушишь свое обещание, то мавры не покорятся тебе, пока воды Дарро не станут алыми от крови героев Гренады и пока трупы жителей города не покроют долину, подобно листьям деревьев, осенью покрывающим холодную землю.

– Уж не исповедуешь ли ты сам жидовскую веру? – спросил король. – Если нет, то почему так заботишься о людях, отверженных всем светом?

– Мои предки исповедовали эту веру, великий государь. И хоть я отказался от веры иудеев, но я не отказался принимать участие в их судьбе. Так что же, государь? Ты отвергаешь или принимаешь мои предложения?

– Я принимаю их со следующими условиями: во-первых, ты должен приложить все усилия, чтобы изгнанием или смертью Мусы парализовать деятельность неприятельских войск; во-вторых, я требую, чтобы ранее, чем через две недели, ты предоставил мне вместе с властями Гренады письменный договор о сдаче и ключи от города. Исполни мои требования, и пусть я окажусь единственным из христианских монархов, решившимся на это, но я предоставлю евреям по всей Андалузии одинаковые права с испанскими жителями. А тебя награжу таким титулом, который вполне удовлетворит твое честолюбие.

Альмамен почтительно поклонился. Затем он вынул из-под плаща бумагу и положил ее на стол, за которым сидел король.

– Эта бумага, великий государь, заключает в себе условия нашего договора.

– Как, хитрец?! Ты хочешь, чтобы весь свет видел нашу королевскую подпись на договоре с людьми, подобными тебе? Устное слово короля – его нерушимое обязательство!

Еврей с непоколебимым спокойствием забрал бумагу со стола.

– Дочь мою! – произнес он. – Прикажите, ваше величество, позвать мою дочь. Мы уходим.

«Вот же упрямец, клянусь Богоматерью!» – мысленно воскликнул Фердинанд про себя, а затем громко произнес:

– Подай свою бумагу. Я посмотрю ее.

Король наскоро просмотрел текст условий, несколько мгновений размышлял и наконец взял перо, поставил подпись и возвратил договор Альмамену.

Израильтянин с восточной почтительностью трижды поцеловал бумагу и спрятал ее под своим плащом.

Фердинанд смотрел на Альмамена с пристальным вниманием. Король умел разбираться в людях, но характер этого человека удивил и поразил испанского монарха.

– И как же я могу, незнакомец, – важно произнес Фердинанд, – положиться на человека, который одному монарху не доверяет, а другого предает?

– О государь! – возразил Альмамен. – Если ты полагаешь, что заключить этот договор меня заставили личные выгоды, то тебе стоит только удовлетворить мое корыстолюбие. И знание природы человеческой подскажет тебе, что ты приобрел верного и покорного раба. Если же, напротив, ты думаешь, что я проявил чувства куда более возвышенные, и если ты заметил, что я в лучшую сторону отличаюсь от предателя, прельстившегося низкими выгодами, то не должен ли ты радоваться, что судьба послала тебе человека, разум и дарования которого могут послужить достижению твоих целей? Если я и обманываю другого, то делаю это потому, что он – мой смертельный враг. И ты, повелевающий войсками, разве ты не прибегаешь к хитрости и не обманываешь врагов своих? А я имею более причин, нежели ты, ненавидеть повелителя мавров и считать его моим врагом. И, обманывая моего врага, неужели я не могу быть полезным моему другу? Если же я, одинокий и чуждый среди мавров, в состоянии повелевать тайнами двора и уничтожать всю пользу от советов, получаемых эмиром от военачальников и сановников, то не значит ли это, что я – тот, из кого мудрый государь всегда может сделать искусного и преданного слугу?

– Ты умеешь хитрить в разговорах, друг мой, – сказал Фердинанд с ласковой улыбкою. – А теперь ступай с миром. Наша нынешняя беседа окончена. Перес!

Слуга явился.

– Ты оставил девушку у королевы?

– Приказание вашего величества исполнено.

– Проводи этого незнакомца. Он отправится из лагеря с той же охраной, с которой прибыл к нам. – Король повернулся к еврею. – Прощай!.. Однако ж погоди. Ты уверен, что Муса ибн Абиль Гассан находится в темнице Альгамбры?

– Уверен.

– Да благословит тебя Богоматерь!

– Ты слышал наш разговор, отец Томас? – произнес король с каким-то смущением, как только еврей удалился.

– Слышал, сын мой.

– И наверное, кровь в твоих жилах застыла от ужаса?

– Только в тот момент, когда ты, сын мой, подписывал бумагу. Мне в то мгновение показалось, будто я вижу раздвоенное копыто дьявола-искусителя, который предлагает тебе договор о продаже души.

– Полно, отец мой! Искуситель оказался бы поумнее и, наверное, не поверил бы обещанию, которое никакие чернила и никакая бумага не могут сделать выполнимым, если только не будет на то разрешения церкви. Ты понимаешь меня?

– Понимаю, сын мой. Я знаю, что ты отличаешься благочестием и дальновидностью.

– Ты правильно говорил, – продолжал король в раздумье, – что эти ненавистные жиды обретают силу посредством своих несметных сокровищ. Они требуют одинаковых прав с христианами – эти дерзкие богохульники!

– Сын мой! – произнес доминиканец торжественным тоном, встав и приблизившись к королю. – Господь, благословивший твой меч и твои мудрые советы, потребует от тебя отчета об использовании той власти, которую даровал тебе. Неужели не должно быть различий между Его учениками и Его врагами, а также между Его последователями и теми, кто распял Его?

– Отец мой! – отвечал король с мрачной улыбкой, положив одну руку на плечо монаха. – Даже если бы церковь безмолвствовала в этом деле, то одна политика уже говорит слишком громко. Жиды требуют одинаковых прав с христианами! Но если рабы требуют равенства со своими хозяевами, то в этом всегда кроется измена и правосудие должно немедленно обнажить свой меч. Эти проклятые барышники требуют равенства! О Пресвятая Дева! Да они скоро скупили бы все наши королевства!

Доминиканец пристально посмотрел на короля.

– Я уверен в тебе, сын мой, – сказал он тихим голосом и удалился из шатра.

Восход разгорался над Гренадой и ее окрестностями, когда Альмамен отдаленной и уединенной тропой возвращался в город. Он уже достиг мрачного и извилистого ущелья, покрытого терновником и мелкими кустами, между которыми кое-где вырисовывалась густая и темная зелень высоких деревьев, едва колеблемых тихим утренним ветерком.

Выходя из ущелья, еврей даже успел увидеть перед собой башни Гренады, озаренные первыми лучами солнца, когда в тени показалось человеческое лицо.

Альмамен невольно вздрогнул, заметив пару темных глаз, устремленных на него. Еврей остановился и схватился за кинжал, как вдруг послышался резкий свист, который был повторен вокруг и позади.

Прежде чем еврей успел опомниться, он был окружен толпой мавров, переодетых крестьянами.

– Так, друзья мои, – спокойно сказал Альмамен, столкнувшись с яростными взглядами, устремленными на него, – неужели вы опасаетесь одинокого дервиша?

– Это волшебник, – произнес кто-то из толпы. – Пропустите его.

– Нет, – отвечал другой, – отведем его к начальнику. Нам велено задерживать всех, кого ни встретим.

Это мнение одержало верх, и Альмамен, от ярости скрежетавший зубами, был вынужден следовать за маврами в самую чащу леса. Наконец они остановились на большой полукруглой поляне, покрытой густой и высокой травой. По поляне бродило некоторое количество лошадей, а на траве отдыхала еще более многочисленная толпа крестьян, чем та, которая окружила еврея.

– Кого вы там привели? – послышался вопрос из гущи отдыхающих, и от звука этого голоса кровь застыла в жилах Альмамена, а лицо стало белым как снег. Из толпы своих товарищей поднялся один мавр, по виду начальник.

– Клянусь бородой Пророка, это не дервиш! Что ты делаешь вне города в такой час?

– Благородный Муса! – воскликнул Альмамен, хоть и удивившись, что тот, кого он считал своей жертвой, непонятным образом сделался его судьей. Еврей, успев опомниться и собраться с духом, продолжал: – Я могу отвечать только государю моему, правителю Гренады. Я исполняю его повеления.

– Разве ты не знаешь, – грозно произнес Муса, – что тебя ждет неминуемая казнь? Смертью изменника и перебежчика должен умереть всякий, кого застанут вне города между закатом и восходом солнца.

– Служители Альгамбры – исключение из этого правила, – отвечал Альмамен спокойным голосом и нисколько не меняясь в лице.

– Как?! – произнес Муса, по-видимому, встревоженный какой-то внезапной, мучительной догадкой. – Неужели слухи, распространившиеся в городе, справедливы и правитель Гренады в самом деле ведет переговоры с неприятелем?

Муса несколько мгновений размышлял и затем, когда окружающие мавры по его знаку удалились, продолжал громким голосом:

– Альмамен, скажи мне всю правду! Ты был в христианском стане по какому-нибудь поручению от государя?

– Нет, не был.

– Но ты находишься вне городских стен по его поручению?

– Если бы и так, то я изменил бы моему государю, открыв кому бы то ни было тайну его поручений.

– Я не слишком уверен в тебе, волшебник, – произнес Муса после минутного молчания. – Я знаю, что ты мой личный враг, и полагаю, что именно ты своими советами настроил Боабдиля против меня, против его народа и против исполнения его обязанностей эмира. Но, как бы то ни было, жизнь твоя пока сохранена: ты останешься здесь и с нами возвратишься к государю.

– Но, благородный Муса…

– Я все сказал. Стерегите волшебника и дайте ему коня: этот человек останется с нами в засаде.

Пока Альмамен, так неожиданно арестованный, продолжал без всякой пользы горячиться из-за распоряжения Мусы, христианский лагерь тихо дремал. Наконец, когда из-за гор уже показалось солнце, сперва послышались неясные звуки, а затем поднялся шум и гам, что возвещало воинские приготовления. Отряды кавалерии собирались в различных частях лагеря и под предводительством храбрых и опытных вождей отправлялись в различных направлениях или на поиски фуража, или в надежде встретиться с одиночными группами неприятеля.

Одним из подразделений кавалерии, отличавшихся блестящим оружием и богатыми доспехами, командовали маркиз де Вильена и его младший брат – отважный дон Алонсо Пачеко. В этом подразделении служили многие из членов знатнейших фамилий Испании, а офицеры из числа рыцарей, соперничая друг с другом, старались затмить простых воинов проявлениями личной храбрости. Вот почему имя Вильены привлекало все смелые и пылкие сердца, томимые общим бездействием в этой тщательно спланированной кампании.

Солнце было уже высоко. Оно яркими лучами озаряло блестящее оружие и доспехи товарищей Вильены, когда отряд, оставив за собой шатры лагеря и широкое поле, въехал в цветущую и роскошную рощу, расположенную на одном из холмов, которые окружают плодородную Гренадскую долину. Прелесть дня, волшебная красота окрестностей, надежда на успех предприятия – все оживляло и поднимало боевой дух отряда. Начальники и подчиненные в подобных разъездах часто забывали строгую дисциплину, будучи уверенными, что в случае необходимости всегда есть время о ней вспомнить. Веселые разговоры, иногда перемешанные с песнями, поддерживали бодрость простых воинов, и даже в кругу знати, сопровождавшей Вильену, не особенно проявлялась та обычная важность испанцев, вошедшая в поговорку[41].

– Посмотрим, маркиз, – сказал дон Эстебан де Сусон, – будете ли вы держать со мной пари, чье копье отнимет сегодня больше обожателей у мавританских красавиц – мое или ваше?

– Ставлю мой меч против вашего коня, – отвечал дон Алонсо Пачеко, принимая вызов вместо своего брата.

– Согласен. Но раз мы заговорили о красавицах, я хотел спросить у маркиза: были ли вы вчера вечером в шатре королевы? Местный цветник из придворных дам обогатился прелестной девушкой, и никто не может объяснить ее странного и внезапного появления. Ее глаза могли бы затмить роковой блеск кавы[42], и если бы я был Родриго[43], то отдал бы корону за одну ее улыбку.

– Да, я слышал о ее красоте, – сказал Вильена, – и это, судя по всему, заложница, оставленная каким-нибудь мавританским изменником, с которым король, да будет благословенно его имя, торгуется насчет сдачи города. Мне говорили, будто принц Хуан получил жестокий выговор от королевы за свое нескромное обращение с этой девушкой.

– Я видел сегодня утром нашего мрачного доминиканца, пробиравшегося в шатер принца. Можно поздравить дона Хуана с его посещением. Поучения этого монаха – как альгарробо[44]. Как известно, плоды этого дерева могут быть вполне полезны, когда высушены, но в сыром виде они жесткие и горькие.

В эту минуту к маркизу подъехал один из подчиненных офицеров и сказал ему что-то на ухо.

– Хвала Богоматери! – вскричал Вильена. – Рыцари, нас ожидает добыча. Тише! Сомкнуть ряды!

Сказав это, маркиз въехал на небольшую возвышенность и, приложив руку к глазам, устремил взоры на равнину. Неподалеку он заметил толпу мавританских крестьян. Те вместе со своими лошадьми торопились укрыться в густой чаще леса. Прозвучал приказ к бою, и отряд быстро помчался вперед. Все голоса умолкли, и лишь стук доспехов и топот скачущих коней нарушал восхитительное безмолвие окрестностей, озаренных золотыми лучами полуденного солнца. Однако испанцы еще даже не успели подъехать к лесу, а крестьяне уже давно скрылись в нем. Маркиз отдал новый приказ, и воины выстроились в полукруг; небольшая часть отряда осталась в засаде, чтобы отрезать неприятелю все выходы из леса, а остальная бросилась в чащу.

Поначалу дорога была даже свободнее, чем испанцы предполагали, но скоро сделалась почти непроходимой. Неровная почва, из которой торчали корни деревьев, а также овраги, грязь и переплетающиеся ветви замедляли быстрый бег лошадей. Дон Алонсо Пачеко, не знавший себе равных в верховой езде, скакал на боевом коне – резвом, послушном и давно приученном к трудностям войны. Этот рыцарь скоро опередил и оставил далеко позади всех своих товарищей. Деревья уже скрыли его от их взоров, как вдруг лес огласился дикими кликами и, когда они умолкли, раздался одинокий голос дона Алонсо, кричавший:

– Святой Яго! Испания, к бою!

Каждый всадник пришпорил своего коня, но вдруг в воздухе засвистели стрелы и копья. Они дождем падали на латы испанцев, но со стуком отскакивали. Меж тем из кустов, из зарослей высокой травы и из-за камней появилось множество мавров, которые с дикими воплями окружили дружину Вильены.

– Назад! – громко скомандовал маркиз. – Мы окружены. Отступайте на равнину!

Он повернул коня и поскакал из лесу, но вскоре увидел нехристей, которые выходили на равнину стройными рядами. Каждый мавр вел за повод легконогого и гордого коня своего, а как только выбирался из лесу, тотчас вскакивал в седло.

Защищенный доспехами, опустив забрало и выставив вперед копье, Вильена ринулся на неприятеля, а за ним те из его рыцарей, которые успели освободиться от пеших мавров. Первые минуты ужасной схватки миновали: бранное поле покрылось трупами многих мусульман, падших под ударами христианских копий. Рыцари хотели проложить себе дорогу сквозь неприятельский строй, однако это удалось нескольким, остальные были остановлены. По другую сторону скопища врагов раздавался одинокий голос Вильены:

– Святой Яго, спаси нас! – но храбрый маркиз был почти один со своим верным камергером[45] Солиером. Большинство рыцарей были стащены с коней; мавры с обнаженными кинжалами толпились вокруг и искали щели между шлемами и латами, чтоб нанести смертельный удар.

Однако ж товарищи Вильены, выбираясь из леса, постепенно присоединялись к своему предводителю, и в то же время возле леса показалась зеленая мантия дона Алонсо Пачеко, поэтому Вильена поздравлял себя со спасением брата.

Вдруг один из мавританских воинов оставил ряды и во весь опор поскакал туда, где находился Пачеко. На этом воине не было тяжелых доспехов, которые носили тогда все знатные мавры. Легкий и гибкий панцирь древних героев Аравии закрывал его. Блестящая чалма, защищаемая самыми тонкими стальными цепями, искусно разбросанными по ее складкам, выделялась своим белоснежным цветом. Короткий плащ и вся одежда его были такими же белыми. В левой руке мавра блестел небольшой круглый щит, а правая держала легкое и длинное копье. Прекрасный вороной конь, в шерсти которого не было ни одного светлого волоса, казалось, гордился своим всадником. И когда этот мавр поскакал к тому месту, где показался Пачеко, то христиане и мусульмане одинаково затаили дыхание и прекратили бой: те и другие посчитали за святотатство вмешиваться в единоборство двух воинов, столь известных.

– Спаси, Господи, храброго брата моего! – вскричал испуганный Вильена.

– Аминь, – произнесли рыцари, окружавшие его. Все, кто во время этой войны когда-либо становились свидетелями самого отчаянного мужества, вздрогнули, узнав блестящее облачение и вороного коня Мусы ибн Абиль Гассана. Но знаменитый мавр оказался перед лицом противника, не менее славного и знаменитого. «Украшение турниров и ужас врагов» – таким было прозвище, которым кастильские рыцари и дамы с любовью наделили дона Алонсо Пачеку.

Лишь только испанец заметил приближение славного мавра, то сейчас же осадил своего коня, повернул и сделал большой круг, чтобы разогнаться и увеличить силу удара. Мавр, угадавший его намерение, также приостановил коня и дождался благоприятной минуты, а затем снова поскакал, и оба противника атаковали друг друга с таким искусством, которое вызвало невольные крики удивления даже в рядах христиан. Муса заслонился своим щитом от тяжелого копья Алонсо, между тем как легкое копье мавра ударилось о шлем рыцаря и не столько тяжестью, сколько меткостью удара покачнуло противника в седле.

Копья брошены; длинный широкий меч христианина и кривая сабля мавра блеснули в воздухе. С осторожностью и мрачным безмолвием противники повернули коней и снова ринулись друг на друга.

– Сдавайся, рыцарь! – закричал наконец гордый мавр. – Дни твои сочтены, если ты встретишь удар моей сабли. Недаром надпись на ней гласит: «Клинок правоверного – это ключ от небес и ада».

– Нечестивый язычник! – отвечал Алонсо глухим голосом, раздававшимся из-под его забрала. – Христианский рыцарь не устрашится целой армии нехристей!

Муса не ответил, лишь опустил повод на шею своего коня. Благородное животное поняло знак и полетело как вихрь, с радостным и нетерпеливым ржанием. Алонсо прикрылся щитом и с поднятым мечом встретил удар. Мавр нагнулся; испанцы вскрикнули – казалось, что он уже падал с коня, но тяжелый меч не коснулся его. Зато острие кривой мавританской сабли попало в то место, где шлем рыцаря прилегал к панцирю, и беспрепятственно вонзилось в горло христианина. Бездыханный Алонсо в то же мгновение упал с коня. Доспехи рыцаря казались неповрежденными, но кровь медленно, с бульканьем лилась из смертельной раны.

– Алла-иль-Аллах![46] – вскричал Муса, присоединившись к своим товарищам.

– Лелили! Лелили![47] – вторили мавры, а испанцы, еще не успевшие опомниться от ужаса, были вынуждены вступить в рукопашный бой со свирепыми и кишащими повсюду врагами.

Мавры намного превосходили числом, и это было ужасно. Изумленные христиане не могли понять, каким образом нехристи успели поместить и скрыть такое число воинов на столь незначительном пространстве.

И пехота, и конница теснила отряд Вильены, уже потерявший многих воинов. Пешие мавры, искавшие между латами испанцев отверстия для своего острого кинжала, с отчаянным остервенением бросались под рыцарских коней, рискуя или быть растоптанными, или пасть под ударами тяжелых мечей всадников. Мавры-наездники, избегая прямого столкновения с испанским отрядом, попеременно наносили рыцарям урон то мечами, то копьями, то нападали, то опять ретировались и с неимоверной быстротой совершали все маневры восточной кавалерии. Но движущей силой и душой своей дружины был непобедимый Муса. С быстротой, казавшейся суеверным испанцам возможной только для человека, сведущего в колдовстве, он врезался в самую середину сомкнутых рядов, которые Вильена пытался образовать вокруг себя. Муса одним решительным натиском уничтожал весь боевой порядок и легким, едва заметным лезвием своей ужасной сабли часто повергал наземь кого-нибудь из испанских рыцарей.

Вильена уже отчаялся выйти живым из этого сражения и снискать славу. К тому же его снедала грусть из-за смерти любимого брата, и в итоге маркиз решился в одиночку определить исход этой битвы. Он подал знак к отступлению, а сам, чтобы прикрыть свой отряд, приостановил коня и один, неподвижный как статуя из металла, обратился лицом к неприятелю. Хоть маркиз и не обладал очень большим ростом, однако ж считался искуснейшим и отважнейшим воином Испании, уступавшим разве что одному Фернандо дель Пульгару или Гонсало де Кордове[48]. Он имел большой опыт в использовании тяжелой рыцарской кавалерии христиан, но также понимал быстрые искусные маневры легкой мавританской кавалерии.

Одинокий и мрачный, он готовился к нападению врага подобно льву, ожидающему опасности. Между тем его отряд медленно отступал вдоль долины, звуками воинских труб подавая отчаянные сигналы и требуя подкрепления от отрядов, которые могли оказаться неподалеку.

Латы Вильены долго отражали все удары копий мавров. Один за другим нехристи на всем скаку и с занесенными саблями нападали на него, однако немногие ускользали от быстрого и цепкого взора его, немногие возвращались без наказания. Вдруг поднялось облако пыли, а посреди облака блеснула белая одежда, и Муса, минуту назад бывший на другом конце поля битвы, несся во весь опор к тому месту, где стоял испанец.

Вильена узнал своего противника, стиснул зубы и, пришпорив коня, встретил удар. Муса отклонился в сторону в то самое мгновение, когда тяжелый меч блеснул над его головою, но своей разящей саблею успел нанести рыцарю серьезную рану сзади – лезвие ее проникло через щель между латами чуть выше бедра, и кровь тотчас же полилась из раны. Храбрые рыцари заметили опасность, угрожавшую их вождю. Три воина поскакали к месту поединка и прибыли вовремя, чтобы успеть разделить маркиза и его противника.

Муса не стал сражаться с врагом, получившим подкрепление. Он поскакал через долину, собрал свою рассеянную конницу и, соединив ее в один корпус, ударил на жалкие остатки испанского отряда.

– Теперь наступает наш последний час! – вскричал благородный рыцарь Вильена с горьким отчаянием. – Друзья мои, нам осталось только положить жизнь за отечество наше и показать пример, как должны жить и умирать испанские рыцари. Да простит Господь прегрешения наши и да сократит Он наше пребывание в чистилище[49]!

Едва успел он произнести это, как неподалеку раздались звуки боевых труб, и тренированный слух рыцарей уже мог различить топот скачущих коней.

– Мы спасены! – вскричал дон Эстебан де Сусон, приподнимаясь на стременах. Но в эту минуту мавританская кавалерия уже атаковала малочисленный отряд Вильены, и Эстебан увидел перед собой темные глаза и подрагивающие от ярости губы Мусы ибн Абиль Гассана. Благородный рыцарь до этого мгновения, быть может, никогда не знал страха, но, увидев перед собой непобедимого врага, почувствовал, что сердце перестает биться.

«Сам нечистый управляет рукой Мусы, – подумал де Сусон, – но я вчера был на исповеди». Эта мысль возвратила ему обычную неустрашимость, и он поскакал на встречу с ужасной саблей мавра.

Это нападение изумило Мусу. К тому же конь мавра споткнулся на поле, усеянном телами убитых и обагренном кровью, поэтому занесенная сабля могла только ослабить удар могучей руки де Сусона. Между тем тяжелый меч рыцаря, отразив саблю, упал на чалму магометанина, проник между ее складками и был остановлен только удивительной твердостью стальных колец, защищавших ее. Этот удар опрокинул мавра на землю – он уже лежал под ногами лошади своего противника.

– Победа и святой Яго! – вскричал рыцарь. – Муса теперь…

Но его слова навсегда остались недосказанными. Кинжал упавшего мавра уже вонзился в брюхо лошади де Сусона и нанес ей смертельную рану. Лошадь повалилась, а с ней и всадник. Прошло одно мгновение, и два противника, теперь оба выпавшие из седла, уже боролись друг с другом. Еще одно мгновение, и короткий нож, торчавший за поясом мавра, проник через забрало рыцаря; клинок пронзил мозг.

Вскочить на коня, неподвижно и смирно стоявшего возле своего всадника, а затем снова появиться в самой гуще битвы – все это было минутным делом для Мусы, и все это он совершил так же быстро, как успел покончить с несчастным доном Эстебаном де Сусоном. Но после этого удача, доселе сопутствовавшая маврам, отвернулась от них.

Быстро неслись по долине блистающие доспехами всадники, спешащие на помощь христианам, а вдали, за густыми облаками пыли, виднелось королевское знамя Испании, возвещавшее, что сам Фердинанд спешил помочь своим рыцарям.

Однако ж и мавры, получившие много скрытых подкреплений, которые, казалось, по мановению волшебника выходили из недр земли, были готовы встретить нового неприятеля и сразиться с ним, внезапно и неожиданно появляясь из рощ и ущелий этой гористой пересеченной местности.

По приказу деятельного Мусы мавры отступили и, воспользовавшись благоприятной минутой, заняли такое место, с которого, защищаемые и деревьями и неровностью почвы, могли свободно пускать стрелы и метать легкие копья. Затем они выровнялись и построились в боевой порядок, против которого и сам Понсе де Леон, предводительствовавший подкреплениями, не решился предпринять атаку. Между тем как Вильена, едва могший говорить от ярости, охватившей его, умолял герцога Кадисского двинуться против неприятеля, подъехал Фердинанд, ведший запасные полки и окруженный избранными вельможами своего двора. Он переговорил с де Леоном и тотчас же отдал повеление к отступлению.

Когда мавры заметили отступление этого блестящего войска, то забыли о соблюдении строя и о воинской дисциплине, так что даже Муса уже не мог удержать их пылкости. Они ринулись на христиан, беспрестанными нападениями тревожили их и затрудняли отступление, так что эти многочисленные стычки еще на несколько часов продлили сражение.

В это самое время безрассудной храбростью отличился Фернандо дель Пульгар, прибывший вместе с герцогом Кадисским. Этот рыцарь до сих пор прославляется в песнопениях Испании.

Восседая на коне исполинского роста, и будучи сам одарен силой великана, он устремлялся в одиночку против целых толп неприятелей и взмахом огромного, обоюдоострого[50] меча повергал наземь множество нехристей. Громким голосом вызывал он Мусу на поединок, но мавр, утомленный боем и едва опомнившийся от того удара, который нанесла ему мощная рука де Сусона, отложил борьбу с этим страшным противником до будущего сражения.

Между тем как на поле битвы оставалось множество одиноких воинов, которые отстали от своих соединений, небольшой испанский отряд прокладывал себе дорогу к главной армии через одну из многочисленных рощ, занятых неприятелем. Уже покидая рощу, рыцари встретились с небольшим отрядом мавров и вступили с ними в отчаянный рукопашный бой.

Между нехристями был всадник, не принимавший участия в этой резне. Находясь в некотором отдалении, этот человек с улыбкой мрачного торжества смотрел на отчаянную схватку мавров и христиан, а затем, пользуясь общим замешательством, тихо и, как он полагал, никем не замеченный, удалился. Но ему не позволили уехать так легко. Один из испанцев обратил на него внимание и, разглядев странный и необыкновенный костюм всадника, предположил, что это один из мавританских предводителей. Альмамен – а это был он – скоро увидел перед собой занесенный меч врага, не хотевшего ни дать пощады, ни выслушать. Израильтянин, хоть и храбрый от природы, имел много причин, чтобы не сражаться с этим испанцем лицом к лицу, поэтому, видя, что слова бесполезны, пришпорил своего коня и поскакал во весь опор через равнину. Испанец, последовав за ним, настиг его, и Альмамен, охваченный отчаянием и яростью, наконец обернулся.

– Пусть же будет по-твоему, безумец! – вскричал он, скрежеща зубами, и схватился за кинжал, приготовившись к единоборству. Оно оказалось продолжительным и упорным. Испанец был искусен, а еврей, не имевший панциря и никакого оружия, кроме острого кинжала из превосходно закаленной стали, был вынужден защищаться с большой осторожностью. Наконец противники сошлись совсем близко, и Альмамен одним ловким ударом вонзил свой короткий кинжал в горло испанца, замертво повалившегося на землю.

«Теперь я в безопасности», – подумал еврей, поворачивая своего коня, как вдруг оказался настигнут теми самыми испанцами из рощи, которых он оставил позади. Рыцари, успевшие обратить в бегство своих врагов, окружили его.

– Сдайся или умри! – закричал предводитель отряда.

Альмамен оглянулся: бегство было невозможно.

– Я не враг ваш, – произнес он с досадой, бросая на землю свое оружие. – Ведите меня в ваш лагерь.

Один из всадников взял его лошадь за повод, и испанцы, продолжая свой путь, скоро догнали большую армию.

Между тем уже смеркалось. Шум и воинские клики постепенно умолкали – сражение прекратилось, а рассеянные отряды соединились под своими знаменами. При свете первой вечерней звезды в Гренаду вступило мавританское войско, несшее раненых товарищей и гордившееся одержанной победой. Вороной конь героя этого дня замыкал шествие арьергарда и исчез в густой тени под аркой ворот.

Мы возвращаемся в ту же залу, где уже видели злополучного правителя Гренады, и снова застаем его в такой же поздний час.

Боабдиль Юный не один. Его любимая невольница Амина сидит на одном из диванов и, полная тревоги за любимого повелителя, вглядывается в его задумчивое лицо. Эмир, облокотившись об изукрашенную стену возле одного из окон, рассеянно оглядывает окрестности, тонущие в синем вечернем сумраке.

Вдали послышались радостные крики простонародья, приветствовавшие триумфальное возвращение Мусы, и залпы артиллерии подтвердили известие о победе, уже долетевшее до слуха эмира.

– Да здравствует повелитель! – робко произнесла Амина. – Его войска одержали победу.

– Но без участия своего повелителя, – с горестью отвечал Боабдиль, – а во главе с его врагом и изменником. Я запутался в сетях неумолимого рока!

– О повелитель! – вскричала невольница во внезапном порыве, судорожно сжимая руки и вскакивая со своего места. – Позволь, чтобы мои смиренные уста произносили не только слова о любви к тебе!

– И какой мудрый совет ты хочешь мне дать? – спросил Боабдиль, слегка улыбнувшись. – Говори.

– Я готова повиноваться, даже если прогневаю тебя этим! – вскричала Амина с восторженным лицом. Ее щеки пылали, глаза блестели, а губы приоткрылись. – Я дочь Гренады, я возлюбленная ее монарха, поэтому хочу быть достойной и моего происхождения, и моего счастья. О Боабдиль Юный, последний потомок великого рода, стряхни с себя чары мрачных видений – это думы и сомнения, подавляющие пламя великой натуры и царственной души! Пробудись, воспрянь, лиши Гренаду ее славного Мусы – будь сам ее Мусой! Ты веришь магии и силе заклинаний? Так прикажи, чтобы слова заклинаний отчеканили на доспехах твоих, на клинке твоего меча, и перестань быть мечтателем Альгамбры – будь освободителем народа твоего!

Боабдиль обернулся и со смешанным чувством изумления и стыда устремил взоры на прелестную невольницу, стоявшую перед ним.

– Уста женщины осыпают меня упреками! – произнес он с горечью. – Это уже слишком!

– Прости меня, прости! – вскричала Амина, упав к ногам его. – Но не порицай меня за то, что я хотела видеть тебя достойным твоего великого рода и царского сана. Поверь мне! Ты был бы счастливее, у тебя на сердце стало бы легче, а надежда на лучшее усилилась бы, если бы ты сам принял командование своими войсками, если б ты собственным мечом поражал врагов. И ужасающая для неверных[51] слава эмира-героя, окрашенная цветами пламени и крови, распространилась бы от гор и до моря! О Боабдиль! Ты драгоценен для сердца моего, и я любила бы тебя, будь ты даже одним из тех бедных рыбаков, добывающих пропитание в водах Дарро. Но ты правитель, и если тебе суждено умереть, твоя смерть должна быть достойной правителя, пусть даже сердце мое разобьется, предчувствуя, что я отправляю тебя на последнюю битву!

– Ты не знаешь, что говоришь, Амина, – отвечал Боабдиль, – и не можешь знать того, что нам уготовили силы небесные, определяющие судьбу владык земных. Если я не решаюсь, если я и медлю, то не страх, а мудрость руководит мною. Грозовое облако, мрачное и медленное, должно собраться прежде, чем для него придет час разразиться громом и молниями.

– Они разразятся над твоим домом, над которым ты сам даешь время скопиться этим грозовым облакам, – произнес спокойный и строгий голос.

Боабдиль вздрогнул: в комнате появилось новое лицо. Это была женщина средних лет, отличавшаяся повелительным голосом и осанкой, облаченная в длинные пурпурные одеяния, шитые золотом и щедро осыпанные драгоценными камнями. Черные, с легкой проседью, волосы обрамляли ее величественное чело, и небольшая диадема окружала складки тюрбана.

– Матушка! – произнес Боабдиль с оттенком заносчивости. – Я не ожидал твоего прихода.

– О! И конечно же, не очень желал. Такова участь всех твоих истинных друзей, – отвечала Айша аль-Хорр – та самая «мавританская королева», прославленная и гордая, наделенная истинно благородной душой. – Но еще не так давно мое посещение было для тебя гораздо приятнее. Приятнее тогда, когда я явилась в подземелье, куда вверг тебя твой свирепый отец. Я своей рукой освободила тебя из этой мрачной тюрьмы в то время, когда казалось, что только кинжал или яд могут открыть тебе запертые двери.

– Лучше бы ты позволила твоему несчастному сыну, обреченному на бедствия, умереть в расцвете лет. Тогда все уважали его и потому стали бы оплакивать его смерть. Для меня это было бы лучше, чем влачить жизнь в беспрерывной борьбе с несчастливой звездой и неизбежным роком.

– Сын мой! – произнесла «королева», устремив на него взгляд, полный надменности и полупрезрительного сочувствия. – Делами своими определяет человек свое счастье и несчастье. Вот почему несчастливые никогда не отличались ни мужеством, ни мудростью.

– Матушка! – вскричал Боабдиль, покраснев от негодования. – Я пока еще эмир и не позволю отчитывать меня. Удались!

Айша аль-Хорр еще не успела ответить, как в залу вошел евнух и сказал Боабдилю что-то на ухо.

– Как?! – вскричал эмир с дикой радостью и даже притопнул ногой. – Он хочет прийти и посмеяться надо львом в его логове?! Увидим, что сделает этот изменник. Он явится один?

– Один, великий государь.

– Вели телохранителям собраться в соседней комнате и скажи им, чтобы они были готовы действовать по малейшему знаку. Амина, удались! Матушка…

– Сын мой! – прервала его Айша аль-Хорр с явным беспокойством. – Верно ли я угадала?.. Не храбрый ли Муса – единственная защита и единственная надежда Гренады – пришел сюда? Тот Муса, которого ты вчера несправедливо хотел заковать в цепи? В цепи! Великий Пророк! Так ли должен государь награждать своих героев? Я хочу спросить: неужели ты способен поступить так, чтобы Муса поплатился за свое доверие, которое по благородству оказывает тебе?

– Удались, женщина! – грозно вскричал Боабдиль.

– Я не уйду. Только силой можешь ты удалить меня отсюда! Твой отец был свирепее тебя, а я не страшилась даже его, избавляя тебя от смерти.

– Останься же, если хочешь, и посмотри, как правители способны карать изменников. Мансур, введи героя Гренады.

Амина уже удалилась. Боабдиль сел на один из диванов. Лицо эмира было спокойно, но бледно. Мать эмира стояла в некотором отдалении, сложив руки на груди и сохраняя угрюмый и решительный вид.

Через несколько минут вошел Муса, один, никем не сопровождаемый. Он приблизился к монарху, поприветствовал его согласно восточным обычаям и остановился перед ним с опущенным взором и с выражением почтения, которое не исключает проявлений достоинства и гордости.

– Принц! – произнес Боабдиль после минутного молчания. – Вчера я потребовал тебя к себе, а ты осмелился ослушаться моего повеления. Твои приверженцы взбунтовались в самых стенах моей Альгамбры. Они окружили крепость, в которой ты должен быль ожидать дальнейшего решения твоей судьбы. Они преградили путь моим стражникам, оскорбляли их, напали на них и обратили в бегство. Дерзнули ворваться в ту башню, над которой развевалось священное знамя твоего государя. И комендант – тот трус и изменник – выдал тебя толпе бунтовщиков. Все ли это? Нет, клянусь Пророком! Ты, мой узник по закону, осмелился выйти из темницы, чтобы возглавить мои войска. И что же? Сегодня изменник – скрытный враг – был вождем народа, противящегося воле своего повелителя. А теперь ты являешься ко мне по своей воле. Ты даже в моем дворце не страшишься гнева моего. Дерзость твоя ослепляет тебя. Но знай, изменник: ты теперь в моей власти! Эй, там!

Боабдиль встал; под дальними аркадами залы показались длинные ряды эфиопских телохранителей. Их высокие фигуры казались гигантскими в сравнении с небольшим ростом мавров. Это были бесстрастные и немые орудия своего повелителя, готовые беспрекословно исполнить самые ничтожные прихоти и самые жестокие повеления тиранства. Неподвижные, стояли они посреди залы; их серебряные панцири и длинные серьги резко выделялись на фоне смуглой кожи, а на плечах они держали огромные булавы, покрытые острыми железными гвоздями. Несколько впереди стоял их начальник. На руке его небрежно висела гибельная петля, и взоры его, казалось, ловили малейший знак властелина.

– Видишь это? – произнес Боабдиль, обратясь к своему узнику.

– Вижу. И приготовился к тому, что мог предугадать.

Мать эмира побледнела, но не произнесла ни слова. Муса продолжал:

– Повелитель правоверных! – произнес он. – Если бы я вчера утром поступил иным образом, это привело бы только к гибели твоей державы и нашего общего отечества. Проницательные Сегри подозревали, что меня собираются посадить в темницу, и удостоверились в этом. Они призвали на помощь войско, собравшееся на площади Виваррамбла, и освободили меня – все это правда. Но если бы я в эту минуту вздумал уговаривать их, то слова мои были бы как капли воды, падающие в костер. Они не смогли бы убедить тех, кто хотел осадить твой дворец и захватить тебя, быть может, для того, чтоб низвести с престола. Да, я не мог потушить огонь их ярости, но я мог заставить его двигаться в ином направлении. В ту минуту, когда страсти совсем разгорелись, я перенаправил мысли этих людей от бунта против государя к сопротивлению против нашего общего врага. Исполнив то, что предписывала мне моя обязанность, и оставшийся невредимым среди опасностей сражения, я возвращаюсь, чтоб принять смерть по повелению моего друга. Один и никем не замеченный, я явился в твой дворец, чтоб доказать повелителю Гренады, что защитник трона никогда не был изменником. Я закончил – вели телохранителям исполнить твою волю.

– Муса! – растроганно произнес Боабдиль, закрывая лицо руками. – В детстве мы были друзьями, и я сильно, очень сильно любил тебя. Теперь, может быть, я скоро увижу падение моей державы, но я готов примириться даже с этой потерей, если б я только мог знать, что ты всегда был мне верен.

– Неужели ты в самом деле сомневаешься в верности Мусы ибн Абиль Гассана? – спросил принц с удивлением и глубокой грустью. – О несчастный мой повелитель! Я полагал, что мое преступление состоит не в измене, а в том, что я слишком хорошо служу моей отчизне.

– Отчего мои подданные ненавидят меня? Отчего даже мое войско разделяет эту общую нелюбовь ко мне? – спросил Боабдиль, стараясь уйти от ответа. – Почему мой подданный пользуется такой любовью народа и войска, которой не мог получить сам государь?

– Потому что государь передал подданному руководство войсками своими, – смело ответил Муса. – Уступил то место, которое должен бы был занимать сам. О Боабдиль! – воодушевленно продолжал он. – Ты друг детства моего – того счастливого времени, когда мы еще не знали горестных дней! Я бы с радостью бросился в темные волны той реки, которая течет под окнами дворца, если бы с моим исчезновением ты занял бы мое место между воинами Гренады, направляя их своим разумом и твердой рукой. И не думай, что я говорю это только из любви, которую питал к тебе в детстве. Не думай, что я предал жизнь мою в твои руки только по причине беспрекословного, рабского повиновения, которое лживые рыцари нечестивого Фердинанда называют своей священной обязанностью. Нет, я говорю и действую только по одному побуждению – чтобы спасти веру моих предков и мою отчизну. Вот для чего я подвергал и подвергаю себя опасностям в битвах с неприятелем. Вот для чего я подчинил свою жизнь воле государя моей отчизны. Гренада может еще держаться, если монарх и народ соединятся и будут действовать общими силами. Гренада навсегда погибла, если ее сыны в этот роковой час будут в раздоре друг с другом. Если же я в самом деле преграждаю тебе, о Боабдиль, путь к согласию и союзу с твоим народом, то вели скорее накинуть на меня эту петлю и будь уверен, что единственная молитва, которую произнесут уста мои, будет посвящена последним остаткам мавританского народа и последнему государю из царственного дома мавров.

– О сын мой! Сын мой! Ты убедился, наконец? – вскричала мать эмира, тщетно пытаясь удержать слезы. Она принадлежала к тем редким женщинам, которых проявления героизма легко заставляют плакать, а обыкновенные житейские горести или сантименты – никогда.

Боабдиль приподнял голову, но тщетно пытался придать себе гордый вид. Взгляд его остановился на матери, а затем обратился на друга. Благороднейшие чувства непреодолимой силой захватили его сердце, и он бросился в объятия Мусы.

– Прости меня! – произнес эмир прерывающимся голосом. – Прости меня! Как мог я так несправедливо поступить с тобой!.. Да, – продолжал он, высвобождаясь из дружеских объятий после минутной слабости, благородной и потому простительной. – Да, принц! Твой пример хоть и заставил меня устыдиться, но в то же время воспламенил дух мой. Отныне будут в Гренаде два предводителя. А если я и сделаюсь твоим соперником, то это будет соревнование в доблести, которого ты никогда не можешь порицать. Удалитесь, телохранители!.. Мансур! Мансур! Возвести на рассвете, что я намерен днем устроить смотр войску на площади Виваррамбла. Однако ж, – и голос его дрогнул, произнося эти слова, а лицо вдруг омрачилось, – лучше погоди. Явись ко мне на рассвете и тогда получишь мое повеление.

– Зачем медлить, о сын мой? – вскричала Айша аль-Хорр. – Решись скорее. Исполни намерения царственной души твоей и…

– Оставь нас, матушка, – прервал ее Боабдиль, снова возвращаясь в состояние привычного спокойствия, граничащего с безразличием ко всему. – Ты теперь можешь быть довольна своим сыном. Оставь меня с Мусой.

Мать эмира тяжело вздохнула. В спокойствии Боабдиля было нечто такое, что пугало и леденило кровь более, нежели самые горячие порывы его гнева. Она завернулась в свое длинное покрывало, а затем медленно и неохотно удалилась из залы.

– Муса! – произнес Боабдиль, оставшись наедине с принцем и устремив задумчивый взгляд в темные глаза своего собеседника. – Помнишь ли ты, как мы в ранней юности беседовали друг с другом? Помнишь, как часто обращались наши мысли к тем священным и таинственным предметам, которым мудрецы в землях наших предков уделяют пристальное внимание и глубоко исследуют? Как часто устремлялись наши умы к астрологическим предсказаниям, к науке судеб и рискованным исследованиям мрачной будущности, скрывающей во тьме звездного неба все судьбы людей и народов? Ты должен знать, Муса, что горести и несчастья, постигшие меня уже в детстве, и та странная судьба, давшая мне еще в колыбели прозвище Несчастливый, заставили меня задуматься. Те роковые предсказания волшебников и звездочетов о бедствиях, уготованных мне в земной жизни… Ты должен знать, что все это еще более способствовало тому, чтобы направить мои интересы и пристрастить меня к исследованиям тайн. И ты сам не презирал тех важных размышлений, источников мудрости наших предков. А ведь ты, в отличие от меня, всегда был более склонен к деятельности, нежели к размышлению. И то, во что ты верил, всегда имело мало влияния на то, к чему были направлены твои устремления. Моя участь была совершенно иной: каждое событие моей жизни подтверждало предубеждения моей юности. И сейчас, когда судьба моя совершает роковой поворот, я полагаюсь не на защиту людей – нет, покровительству ангелов и других духов поручил я себя и державу мою. Только одно это примиряло меня с бездействием, с заключением в Альгамбре, даже с недовольством моих подданных. Я улыбался, когда враги окружали меня, а друзья покидали. Я улыбался, потому что, по крайней мере, был уверен: если только угадаю счастливый час, то чары духов и мечи невидимых существ защитят меня. Ты удивляешься, не понимая, к чему ведут слова мои? Выслушай меня! Позавчера в полночь… – на этих словах Боабдиль задрожал всем телом, поэтому замолчал.

Однако, справившись с собой, эмир продолжил рассказ:

– Позавчера в полночь я беседовал с покойником! Мне явился мой отец. Но он был не таков, как я его помню, – не худощавый и страшный, полный здоровой силы, могущественный властитель, обуреваемый злыми страстями. Нет, он был бледен и спокоен, как тень или привидение. И уста его, на которые Азраил[52] уже наложил свою мрачную печать, велели мне… остерегаться тебя, Муса!

Боабдиль опять замолчал и пытался прочесть в лице собеседника то впечатление, которое произвел рассказ. Но смуглое лицо Мусы не побелело от страха, и гордые черты не обнаружили ни единого следа нечистой совести. Легкая улыбка сожаления, быть может, на мгновение появилась на устах его, но и она исчезла прежде, чем юный монарх мог заметить ее.

Боабдиль продолжал:

– Именно это предостережение заставило меня отдать приказ арестовать тебя. Но оставим это и вернемся к моему приключению. Я хотел броситься к ногам привидения, но оно удалялось от меня, неподвижное и неосязаемое. Я спросил покойного, прощает ли он своего несчастного сына за бунт против отца, ведь сын уже и так достаточно наказан за это многими невзгодами в жизни. И голос снова раздался, и в залог примирения отец велел мне защищать мою державу. Я опять обратился с вопросом: «Наступил ли тот час, в который мне назначено действовать?» И привидение, уже постепенно исчезавшее в воздухе, отвечало: «Нет!» «О! – вскричал я. – Прежде чем покинешь меня, оставь мне что-нибудь в доказательство того, что твое явление не было простым сновидением. И молю тебя: дай мне знак и предупреждение, когда прекратится влияние несчастливой звезды Боабдиля и когда он может вооружиться для защиты народа и державы своей, не опасаясь сопротивления высших сил». «Тебе даны и знак, и предупреждение», – отвечало привидение. Оно исчезло. Глубокий сумрак окружил меня, и когда снова показался свет ламп в руках людей, бывших со мной, то я увидел перед собой скелет, облаченный в царственные одежды государей Гренады, и на страшной голове его красовалась золотая корона. Поднятой рукой указывал он на противоположную стену, где висел большой круг, пылавший, как огненный шар. И на нем были начертаны слова: «остерегись – не опасайся – вооружись». Стрелка быстро вертелась кругом и наконец остановилась на слове «остерегись». И с того времени до той минуты, когда я ее видел в последний раз, она еще не трогалась с места. Муса, я все рассказал тебе. Не хочешь ли побывать со мной в той волшебной комнате? Посмотрим, не наступил ли желаемый час.

– Повелитель правоверных! – отвечал Муса. – Твой рассказ ужасен и необыкновенен. Но позволь твоему другу задать один вопрос: ты был один, когда тебе явилось привидение, или волшебник Альмамен был с тобой?

– К чему этот вопрос? – произнес Боабдиль, стараясь уклониться от ответа и слегка покраснев.

– Я сомневаюсь в верности Альмамена, – отвечал Муса. – Нечестивый правитель неверных Фердинанд хитростью побеждает больше врагов, чем силой мечей. Его шпионы опаснее его воинов. Зачем это предостережение в отношении меня, если, прости меня, не для твоей же гибели? Если б я был изменник, то сам Фердинанд не смог бы подвергнуть твою державу таким ужасным опасностям, каким подвергла бы ее месть изменника, находящегося во главе твоих войск. Зачем это стремление отдалять тебя от деятельности? Храброму каждый час благоприятствует, а для нас с каждым часом увеличиваются опасности. Если мы не будем действовать теперь, то сообщение с местами, снабжающими нас хлебом и припасами, будет отрезано. А ведь голод – это такой враг, которого невозможно победить никаким мужеством. Этот дервиш Альмамен – кто он? Неизвестный чужеземец, он не из нашего народа, не мавританской крови. К тому же я застал его сегодня утром вне города, неподалеку от испанского лагеря.

– Как?! – тут же вскричал Боабдиль. – И что он говорил в свое оправдание?

– Мало, и то только намеками, стараясь прикрыть себя твоим именем.

– Моим именем?! Неужели он осмелился признаться?.. Муса, скажи, на что же он намекал?

Принц пересказал свой разговор с Альмаменом: объяснил, как волшебника задержали; рассказал, как он не принимал участия в сражении и как под конец был взят в плен испанцами.

Боабдиль выслушал с большим вниманием и успокоился.

– Это странный и страшный человек! – произнес он после недолгого молчания. – Его не удержат ни стражи, ни цепи. Я уверен, что мы скоро опять увидим его. А ты, Муса, теперь, по крайней мере, уже не должен опасаться ни подозрения живых, ни предостережения покойника. Нет, друг мой! – продолжал Боабдиль с благородной горячностью. – Я скорее соглашусь лишиться самой жизни, чем потерять доверие к такому сердцу, как твое. Пойдем посмотрим на волшебную доску. Может быть… о, как бьется мое сердце, выражая надежду, что благоприятный час уже наступил!

В глубоком и горестном раздумье возвращался Муса ибн Абиль Гассан из дворца своего государя. Никакие доводы не могли убедить правителя Гренады пренебречь указаниями заколдованной стрелки, все еще запрещавшей ему вооружиться против завоевателей. И хотя Муса снова пользовался милостью своего государя, однако чувствовал, что эта милость слишком непостоянна и непрочна, пока Боабдиль будет рабом суеверия и обмана.

В таком положении принц-воин, чья душа среди бедствий его отчизны необыкновенным образом возвысилась и облагородилась, пусть даже одновременно увеличилась и врожденная гордость его, менее всего думал о себе. Он размышлял о тех бедствиях и несчастьях, на которые неминуемо обрекала Гренаду продолжающаяся бездеятельность эмира.

«Как он храбр, – думал Муса, – и вместе с тем как слаб. Но при всей слабости до чего же упорный характер! Какой рассудительный человек, но как легко позволяет обманывать себя!.. Несчастный Боабдиль! Кажется, звезды действительно не благоприятствуют тебе: при рождении твоем их влияние уничтожило все твои дарования и добродетели, уравновесив эти качества слабостями и заблуждениями». Может быть, Муса больше, чем кто-либо из жителей Гренады, понимал истинный характер своего государя, но даже он не мог разгадать все запутанные и скрытые в нем тайны.

Боабдиль Юный был человек необыкновенный: сердце его было пылким и большим, характер – спокойным и благородным. Рано доставшаяся ему власть и горький опыт, приобретенный среди мятежного народа и неблагодарного двора, сделали этого эмира склонным к приступам гнева и подозрениям в измене, что было чуждо его изначальной природе. Однако ж в сердце Боабдиля всегда можно было легко пробудить стремление к милосердию и справедливости. Пылкий в мщении, он отличался великодушием в прощении.

Посвященный во все знания восточной мудрости и своего века, он был (по крайней мере, настолько, насколько могли этому содействовать книги) истинным философом. И эта привязанность к отвлеченным занятиям была одной из главных причин, сделавших эмира неспособным выйти из того затруднительного положения, в котором он находился. События, сопровождавшие его рождение и детские годы, способствовали тому, чтобы пристрастить его пылкий и проницательный ум к болезненным наслаждениям мечтаниями обо всем таинственном. И они ввергли его в пучину сомнений, опасений и неуверенности, которым подвергается человек, думающий подчинить законам материального мира мир сверхъестественный.

Мрачные предсказания сгустились как туча над головой Боабдиля. Казалось, что люди сговорились единодушно считать его рожденным для несчастной судьбы. Если же он пытался бороться с враждебными обстоятельствами, то причины, по-видимому случайные, но внезапные и непредвиденные, уничтожали труды его живейших усилий – плоды глубоких мудрых раздумий. И таким образом глухое отчаяние подобно облаку постепенно заволокло его разум, но Боабдиль не сдавался. Он, тайно сомневаясь в догматах магометанской веры и имея слишком гордый и пылкий нрав, чтобы беспрекословно покориться учению о том, что от судьбы не убежишь, пытался бороться против враждебных духов и влияния грозных созвездий не земными, а сверхъестественными орудиями.

Окружив себя предсказателями и волшебниками суеверного Востока, Боабдиль жил в видениях иного мира. Полагаясь на обещания обманщиков и фанатиков, обманутый собственной склонностью к мечтательности, эмир думал открыть в чародействе и таинствах каббалы ту могущественную тайну, которая должна освободить его от сетей неземных противников и даровать ему свободу, которой пользуются прочие люди. Ведь прочие не опасаются сопротивления враждебных духов, когда борются с бедствиями и опасностями!

Таким-то образом сумел Альмамен приобрести власть над умом эмира. И хотя в науках, касающихся земных предметов, образованный Боабдиль не уступал первейшим мудрецам своего времени, но в предметах суеверия каждый ребенок мог легко обмануть его.

Боабдиль в этом отношении напоминал Гамлета: рожденный под влиянием счастливых и благоприятных обстоятельств, он мог бы жить и для пользы ближних, и для собственной славы, но на него пала тень иного мира, обдавшая его сердце суровым холодом. Душа его замкнулась в самосозерцании. Жизнь его была отделена от жизни толпы. Страх и сомнения удерживали его тогда, когда обстоятельства требовали деятельности. Сверхъестественное предназначение вложило в него особую философию, чуждую причин, побуждающих человека к действию. И таким образом Боабдиль, одаренный всеми качествами, которые могли его облагородить и украсить, внезапно оказался слаб духом, что всегда становится уделом смертного, стремящегося проникнуть в область привидений и неведомого.

Тайные угрызения совести еще более усилили эти мрачные оттенки души Боабдиля. Сохранение собственной жизни, которая непрестанно подвергалась опасности из-за жестокости его родителя, подвигло его на бунт против отца. Удрученный своей немощной старостью и лишившийся зрения, этот свирепый монарх был, наконец, взят в плен своим братом аз-Загаллом, участвовавшим в том же бунте. А последовавшая вскоре смерть низложенного эмира дала повод подозревать аз-Загалла в убийстве.

Боабдиль хоть и не был повинен в этом преступлении, но чувствовал себя причиной, послужившей поводом к нему. И мрачное воспоминание, тяготевшее над его совестью, еще более усилило его суеверность и ослабило решительность его духа. Из всех причин, обращающих человека в мечтателя, нет ни одной, которая была бы сильнее раскаяния, действующего на задумчивую натуру.

Сожалея о несчастном душевном состоянии своего государя и с грустью предугадывая падение своей отчизны, юный герой Гренады переходил с одной улицы на другую и, наконец, ненамеренно, почти не замечая этого, очутился перед жилищем Лейлы. Он, по обыкновению, перескочил через стену, окружавшую сад, и приблизился к дому. Везде было тихо и пусто: на условленный сигнал не последовало ответа. Муса приглушенно пропел песню, но в ответ ни в одном окне за решеткой не зажегся свет, а на балконе не послышалось легких шагов, подобных шагам пери.

Охваченный унынием, с глубокой печалью в сердце, мавр наконец удалился и, возвратясь домой, бросился на кушетку, но, несмотря на усталость и те волнения, которые он пережил в течение дня, не мог забыться сном. Ореол тайны, окружавший его возлюбленную, редкость свиданий, а также буйное воображение поэта, типичное для благородного сословия испанских мавров, превратили любовь Мусы к Лейле в глубокую, непреодолимую страсть, ныне неизвестную магометанскому воздыхателю в тех знойных странах, где нега давно ослабила все чувства.

Несмотря на тщательные расспросы, Муса не смог ничего узнать ни о происхождении Лейлы, ни о ее общественном положении. Никто из соседей не знал обитателей этого уединенного, всегда запертого дома. Только иногда на улице показывался старый еврей, который, по-видимому, присматривал за челядью из числа иноземных невольников. Иначе быть не могло, ведь ни один мусульманин, даже самый ничтожный слуга, не стал бы повиноваться еврею.

Ходили слухи о чрезвычайном великолепии и богатстве этого дома, а его владельцем считали какого-нибудь благородного мавра, находившегося в отлучке. Доподлинно никто ничего не знал, а все любопытные люди в округе были заняты в это время предметами более важными, чем дела или обстоятельства жизни соседа.

Три вечера подряд возвращался Муса к дому своей возлюбленной, но тщетно пытался увидеть ее, и тогда нетерпение и тревога, овладевшие душой мавра, стали нестерпимыми. Он решился наблюдать за дверями дома день и ночь до тех пор, пока не дождется кого-нибудь из его обитателей, чтобы узнать от него о судьбе Лейлы, а при необходимости готовился даже подкупить этого человека.

С таким намерением мавр ходил некоторое время вокруг поместья, заглядывая поверх ограды, как вдруг увидел дряхлую и сгорбленную фигуру, показавшуюся в дверке одного из низких флигелей дома. Это был старик, опиравшийся на длинную палку: пробравшись в сад, он остановился возле большого фонтана, чтобы при свете луны нарвать себе цветов и трав.

Старик подозрительно напоминал гуля, то есть восточного вампира[53], гуляющего по кладбищу. Однако Муса, заметив это сходство, тут же посмеялся над своими страхами, а затем, ступая быстро и бесшумно, прошел между деревьями и подобрался туда, где нагнувшийся старик рвал цветы. Мавр положил руку ему на плечо прежде, чем оказался замеченным.

Старик, который был не кто иной как Химен, оглянулся и вскрикнул от ужаса.

– Тише! – произнес мавр. – Не бойся. Я не причиню тебе зла. Я вижу, что ты стар, а ведь старики любят золото. – С этими словами уронил он за пазуху еврея несколько крупных монет.

Отвратительная улыбка еще более обезобразила лицо Химена, когда он принял подарок и пробормотал:

– Щедрый молодой человек! Благородный, великодушный, прекрасный молодой человек!

– Теперь к делу, – произнес Муса. – Скажи мне… Ведь ты из этого дома, так что знаешь… Лейла, та девушка, которая здесь живет, расскажи мне о ней. Здорова ли она?

– Надеюсь, – отвечал еврей, – надеюсь, что здорова, благородный господин.

– Надеешься? Разве ты не можешь сказать мне ничего наверняка?

– Не могу. Я уже несколько ночей не видел ее, прекрасный господин, – отвечал Химен. – Она покинула Гренаду, ее теперь нет здесь. Вы напрасно теряете время, и ночная роса может повредить вашему драгоценному здоровью. Она вредна, очень вредна во время новолуния.

– Ее здесь нет! – повторил мавр вслед за стариком. – Она покинула Гренаду! Горе мне! А куда?.. Вот, вот тебе еще золото, старик. Скажи мне, куда она уехала?

– Увы! Я не знаю, о самый великодушный из всех молодых людей. Я всего лишь слуга. И ничего не знаю!

– Когда она вернется?

– Не могу сказать и этого.

– Кто твой господин? Кому принадлежит этот дом?

Химен опустил голову. Со страхом и сомнением осмотрелся он вокруг и наконец, после недолгого молчания, произнес:

– Этот дом, добрый господин, принадлежит богатому человеку – мавру, переселившемуся сюда из Африки. Но и его здесь нет. Он очень редко посещает нас: в Гренаде теперь не так безопасно жить, как было прежде. Я и сам удалился бы, если б мог.

Муса отпустил Химена, смотревшего на лихорадочно размышлявшего мавра со злобной улыбкой. Химен ненавидел всех людей.

– Кажется, я сказал тебе все, что знаю, благородный воитель. Желаю тебе приятных сновидений в ночь новой луны. Я советовал бы тебе поскорее лечь спать. Прощай! Бог да наградит тебя за твою щедрость к бедному старику.

Но Муса уже не слышал этих слов. Несколько мгновений он оставался неподвижным и наконец, с тяжким вздохом человека, вернувшего самообладание после жестокой душевной борьбы, произнес вполголоса:

– Аллах да пребудет с тобой, о Лейла! Теперь Гренада – единственная моя повелительница!

Прошло несколько дней, а между маврами и христианами не случилось ни одного сражения. Хладнокровный и рассудительный Фердинанд воспринял как предупреждение судьбы недавние потери, понесенные из-за засады, устроенной Мусой. Король решил жестко сдерживать пылкость и воинственные устремления своих гордых рыцарей. Он строго запретил стычки с маврами, ведь в этих боях мусульмане почти всегда одерживали верх над христианами. Следовало довольствоваться занятием всех тех мест, через которые в осажденный город доставлялось продовольствие. Король также окружил сильными укреплениями свой лагерь: запретив нападения на мавров, он хотел обезопасить себя в случае их вылазки.

Между тем Альмамен не возвращался в город. Правитель Гренады не имел никаких известий о судьбе волшебника, и продолжающееся отсутствие Альмамена начинало оказывать благотворное влияние на дух Боабдиля, так долго дремавший. Советы Мусы, увещевания матери, воодушевление Амины, которым больше не противодействовали ухищрения волшебника, наконец пробудили ленивого льва. Но войско и народ все еще продолжали роптать, и появление Боабдиля на площади Виваррамбла могло стать сигналом к бунту.

В это время одно счастливое обстоятельство вдруг возвратило эмиру народное доверие и любовь. Суровый дядя Боабдиля – тот, кто недавно оспаривал у племянника трон, а также нашел себе много сторонников в Гренаде благодаря своей отважной доблести, степенному возрасту и воинскому опыту, – оказался побежден Фердинандом. Это случилось несколько месяцев назад, а взамен за свои владения, которые теперь перешли к Фердинанду, дядя Боабдиля получил небольшое княжество, подвластное испанской короне. Правда, поначалу поражение аз-Загалла вместо того, чтоб послужить на пользу Боабдилю, еще больше озлобило мавров против их государя.

– Мужественный аз-Загалл никогда бы не покорился, если бы Боабдиль надлежащим образом поддерживал его, – говорили они почти в один голос. И это общее неудовольствие и негодование, овладевшее гренадцами, несколько извиняло Боабдиля, который стал затворником в сильной крепости – в Альгамбре.

Однако случилось так, что аз-Загалл, всем сердцем ненавидевший племянника, а теперь еще и раздраженный теснотой своих новых владений, решился на необычайный поступок, хотя в такие преклонные лета можно было бы спокойно доживать свой век. Замысел состоял в том, чтобы необычайной изменой отечеству обратить в ничто всю свою прежнюю славу. Думая только о мести племяннику, аз-Загалл решил обречь его на одинаковую с собой участь, поэтому вооружил своих подданных и с ними явился в испанский лагерь, чтобы помочь Фердинанду покорить Гренаду.

Невозможно описать ту ярость, которая охватила мавров, как только они узнали об этом. Преступление аз-Загалла произвело мгновенное изменение мнений в пользу Боабдиля. Народ окружил Альгамбру и со слезами умолял государя о прощении.

Это событие довершило победу Боабдиля над собственной нерешительностью. Он отдал войску повеление собраться на площади Виваррамбла и, надев воинские доспехи, появился там на рассвете, сопровождаемый Мусой и чувствуя себя, наконец, царем и героем.

Народ увидел своего государя, юного и прекрасного, и восторг толпы не знал границ. Беспрерывные восклицания:

– Да здравствует Боабдиль Юный! – сотрясали воздух, а монарх обратился к Мусе и вскричал в восторге:

– Давно желанный час наступил, и я уже не Несчастливый!

Пока все это происходит в Гренаде, наше повествование снова переносит нас в лагерь христианской армии.

В одной из многочисленных палаток, окружавших шатер королевы и предназначенных для ее придворных дам, сидела молодая девушка, одна, всеми оставленная и забытая. Уже вечерело, и в полумраке догоравшего дня был виден только силуэт ее лица и стана. Трудно было различить даже этот силуэт, но стоило только взглянуть на грустно склоненную фигуру, на голову, опущенную к груди, и увидеть руки, сложенные на коленях, чтобы понять: она была погружена в глубокое и горестное раздумье.

«Увы! – думала девушка. – Скольким опасностям подвергаюсь я здесь! Если бы мой отец и мой возлюбленный могли представить себе, кто преследует здесь бедную покинутую ими Лейлу!»

Горькие слезы полились из ее глаз, ручьями сбегая по щекам. В эту минуту в лагере раздался мелодичный колокольный звон, призывавший христианских вождей на молитву: так облекал Фердинанд свои земные предприятия в священный покров религии, а войне, затеянной по политическим причинам, старался придать благородный вид крестового похода.

– Этот звук, – произнесла Лейла, падая на колени, – призывает назареев на поклонение их Богу. А мне, пленнице на реках вавилонских[54], напоминает, что Господь нигде не покидает тех, кого покинули близкие. О, будь моим защитником, Бог отцов моих, когда-то обративший Свои милосердные взоры на Руфь[55], собиравшую с поля скудные колосья! Взгляни и на меня, Боже, бдевший над избранными Твоими и в голодной пустыне, и в земле чужой![56]

В пылкой, но уже немой молитве изливала Лейла свои чувства и долго оставалась стоящей на коленях. Колокольный звон давно умолк, все стихло и успокоилось, как вдруг полог над входом приподнялся, и в шатре очутился молодой испанец, с головы до ног закутанный в длинный плащ. Незнакомец молча смотрел на коленопреклоненную девушку и только тогда, когда она уже поднялась, дал заметить свое присутствие.

– А, красавица! – произнес он, стараясь схватить ее за руку. – Ты не хочешь отвечать на мои письма – так вот я сам у ног твоих. Ты уже научила меня преклонять колена.

– О принц! – сказала Лейла в смятении и сильном испуге. – Зачем вы меня терзаете и обижаете? Разве можно так поступать с девушкой, которая оставлена в вашем лагере как священный и неприкосновенный залог? Разве можно то, что для женщины дороже всего на свете – ее честь и ее доброе имя, – отнимать у нее под предлогом любви, которая позорит ее и даже вас самого унижает?

– Послушай, красавица! – отвечал дон Хуан, слегка улыбаясь. – Ты пропиталась за теми стенами такой нравственностью, которая, кажется, вовсе не известна мавританским девушкам, если только я не ошибаюсь. Позволь же поучить тебя более снисходительной нравственности и большему здравомыслию. Для христианского принца нисколько не постыдно обожать такую красавицу, как ты. И для девушки никогда не может быть унизительным, если инфант испанский предлагает ей любовь и свое сердце. Но мы напрасно теряем время. Шпионы и завистливые взоры окружают нас. Не всегда удастся провести их так, как я провел их теперь. Выслушай меня, душа моя! – И он успел схватить ее руку, которую Лейла тщетно пыталась вырвать. – Нет, зачем же так скромничать? Разве я не дам тебе всего того, чего только может пожелать женское сердце? Скажи только одно слово, прелестная дева, и я заберу тебя из этих мест, неприятных для нежных взоров твоих. Ты будешь жить в королевских чертогах. Посреди садов, наполненных благоуханием роз, под сенью цветущих дерев ты будешь внимать пламенным клятвам обожателя твоего. Поверь мне! Ты забудешь в этих объятиях и свой варварский дом, и тот город, осужденный на гибель. И если твоя гордость, о милая дева, заглушает в тебе голос природы, то знай, что знатнейшие дамы Испании наперебой и с завистливым почтением будут угождать возлюбленной их будущего короля. Сегодня ночью… Выслушай меня, говорю тебе, выслушай меня… Сегодня ночью увезу я тебя отсюда! Будь только моею, и кем бы ты ни была, как бы тебя ни называли наши попы – еретичкой или дочерью нехристя, – но ни церковь, ни король не вырвут тебя из объятий твоего обожателя!

– Прекрасно! Прекрасно сказано, сын благочестивейшего из христианских государей! – произнес хитрый голос, и перед принцем предстал доминиканский монах Томас де Торквемада[57].

Дон Хуан, как будто громом пораженный, отпустил руку девушки и отошел на несколько шагов. Принц казался испуганным и пристыженным, он опустил взгляд, опасаясь встретиться с устремленным на него грозным взглядом монаха.

– Принц, – произнес доминиканец после недолгого молчания, – не тебе припишет святая церковь наша это преступление, потому что твое набожное сердце опутано сетями волшебства. Удались отсюда.

– Святой отец! – воскликнул принц, и его свободолюбивый характер невольно проявился в тоне этого восклицания и последующих слов, несмотря на робость, питаемую в отношении такого страшного человека, как первый великий инквизитор Испании. Дон Хуан не мог удержаться от добродушной шутки:

– Волшебство взоров, подобных этим, околдовало мудрого сына такого отца, который был еще понабожнее Фердинанда Арагонского[58].

– Он еще и насмехается! – произнес монах. – Принц, остерегитесь! Вы сами не знаете, что говорите.

Дон Хуан все еще медлил, как будто не зная, на что решиться, но, наконец, по-видимому, убедившись в том, что должен уступить, завернулся в плащ и удалился, не сказав ни слова.

Бледная и неподвижная – волнуемая страхом не менее сильным, хоть и более неопределенным, чем тот, от которого она только что избавилась, – стояла Лейла перед суровым и грозным монахом.

– Садись, дочь нехристя! – сказал Торквемада. – Мне нужно поговорить с тобой. И если ты дорожишь… нет, не душой своей, о которой я молчу, потому что ты еще не сознаешь ценность этого сокровища… но имей в виду: если ты хочешь сохранить в целости свои нежные ручки и ножки, свою блудливую красоту, то отвечай мне всю правду о том, о чем я буду тебя спрашивать. Тот человек, который привел тебя сюда, точно ли он твой отец?

– Увы! – отвечала Лейла, почти теряя сознание от страха из-за грубых угроз инквизитора. – Он действительно мой отец.

– И какой он веры? Какую религию он исповедует?

– Мне никогда не случалось видеть его молящимся.

– Как?! Стало быть, он не молится? Это примечательный факт. Однако ж к какой секте, к какой вере причисляет он себя?

– Не могу сказать тебе.

– Нет, можешь. У меня есть средства, которые заставят тебя отвечать. Послушай, девица, не упрямься, а говори! Думаешь ли ты, что он молится в храмах магометан?

– О нет! Нет! – с живостью отвечала бедная Лейла, надеясь, что этот ответ покажется монаху достаточным. – Он всегда отрекается от веры мавров, ненавидит ее и гнушается ею – даже… – девушка на мгновение запнулась, – слишком усердно порицает ее.

– Стало быть, ты не разделяешь с ним этого усердия? Но хорошо… Не соблюдает ли он втайне обрядов христианских?

Лейла опустила голову и не отвечала.

– Я понимаю причину твоего молчания. А в какой вере воспитана ты, девица, под отцовским кровом?

– Я не знаю, как люди называют ее, – уверенно отвечала Лейла, – но я верую во единого Бога, бдящего над избранным народом Своим и мстящего за бедствия, этим народом претерпеваемые. Верую в Бога, который сотворил небо и землю, а пока мир был покрыт мраком и люди поклонялись ложным богам, Он передавал познание о Себе и святых законах Своих из века в век через посредство одного народа, обитавшего в долинах Палестины и на берегах Иордана.

– И в этой вере воспитал тебя твой отец? – спокойно подытожил доминиканец. – Я доволен. Останься здесь и не волнуйся ни о чем. Быть может, мы скоро опять увидимся.

Последние слова были произнесены с ласковой и тихой улыбкой – улыбкой, в которой угасающие взоры и сердца, борющиеся со смертью, часто узнавали роковое предзнаменование пытки и костра.

Оставив несчастную Лейлу, монах направился к шатру Фердинанда, находившемуся неподалеку. Но он еще не успел добраться до цели, как у этого набожного человека, по-видимому, возникла новая мысль. Он сменил направление и пошел к одной из тех небольших часовен, которые часто можно встретить во всех католических странах. Она была наскоро выстроена из дерева на берегу быстрого потока, протекавшего через небольшую рощу, почти подступавшую к задворкам королевского шатра. Один только часовой стоял при входе в эту рощу, а тишина и полное безлюдье этого священного места резко контрастировали с оживленным и шумным лагерем, который окружал рощу со всех сторон.

Монах вошел в часовню и упал на колени перед статуей Богоматери, грубо сделанной, но богато украшенной.

– О Пресвятая Дева! – произнес этот странный человек. – Подкрепи меня в испытании, которое мне предстоит. Ты знаешь, что слава благословенного Сына твоего есть единственная цель, которой я посвятил всю жизнь мою, но увы! Дух не всегда в состоянии бороться с немощью плоти. Моли Бога о нас, Матерь благодати! Ах! Сердце мое часто изнемогает под бременем сожаления, когда я должен поддерживать славу святой церкви, не щадя ни нежной юности, ни дряхлой старости. Но что значат перед взорами Творца и юность, и красота, и седые волосы, и дрожащие колена? Все мы – не что иное, как прах или ничтожные черви, и только одни сердца верующих приятны божественным взорам. Юность без веры, старость без преданности Богу, нравственность без благодати, добродетель без набожности – все это один пустой блеск. Все эти люди – не что иное, как изукрашенные могилы, в недрах которых кроется прах и тление. Я знаю и чувствую это, но земной человек еще силен во мне. Подкрепи меня и помоги мне победить это. Подкрепи раба твоего в этой борьбе со слабым Адамом: да сделается он слепым орудием для наказания нечестивых и прославления церкви.

Рыдания и слезы прервали слова доминиканца. Он валялся в пыли, рвал на себе волосы и громко кричал. Казалось, что это припадок безумия. Наконец монах вынул из-под рясы бич, сделанный из нескольких кожаных ремней с небольшими острыми гвоздями на концах. Доминиканец спустил с плеч рясу и власяницу[59], а затем стал бить себя по голому телу с такой яростью, что зеленая трава, местами росшая на земляном полу часовни, скоро покрылась густой и темною кровью. Утомление, последовавшее за жестоким самобичеванием, по-видимому, снова возвратило чувства этому суровому фанатику. Улыбка появилась на его лице, с которого телесные страдания уже изгладили глубокие следы беспокойной борьбы и душевных мук. Он встал, снова надел власяницу на истерзанное и дрожавшее тело, а затем произнес:

– Ты соблаговолила посетить и утешить меня, о милосердая Богоматерь! И как через страдания телесные освобождается и укрепляется дух, так и ты указуешь и даешь мне знак, что не должен щадить тела людские тот, кто стремится привести к спасению людские души и собрать в единое стадо все народы земные!

При этой мысли лицо Торквемады снова приняло свое обычное выражение бесстрастной суровости. Он положил за пазуху окровавленный бич свой, вышел из часовни и направился к королевскому шатру.

Доминиканец застал Фердинанда за столом, заваленным множеством бумаг. Король рассматривал только что предложенные ему казначеем отчеты об огромных суммах, потраченных на его военные приготовления, и чело этого скупого, хотя и тщеславного монарха невольно помрачилось при взгляде на эти бумаги.

– Клянусь быками Гисандо![60] – важно произнес король. – Спасение моего войска в этой священной войне стоит мне чрезвычайно дорого, и если нехристи будут еще долго держаться, то мы будем вынуждены заложить даже наши наследственные Арагонские владения.

– Сын мой, – отвечал доминиканец, – будь уверен, что само Провидение не замедлит доставить земные средства, потребные для таких предприятий, как твои. И почему ты сомневаешься? Разве средства не в твоей власти? Справедливость требует, чтоб не ты один поддерживал войну, прославляющую христианство. Разве нет никого, кто мог бы разделить с тобой издержки?

– Я знаю, что ты хотел сказать, отец мой, – нетерпеливо прервал его король. – Ты хотел заметить, что и прочие христианские монархи должны бы были снабжать нас деньгами и оружием. Конечно, это было бы справедливо. Но они скупы и завистливы, и корыстолюбие овладело их сердцами.

– О нет, я думал вовсе не о монархах.

– Значит, – продолжал Фердинанд, – ты хотел сказать, что наши рыцари и дворяне должны бы были предоставить нам свои сокровища и заложить свои владения для поддержания нашего священного предприятия. Оно так бы и следовало, но они уже ропщут и за те незначительные налоги, которыми мы были принуждены обложить их.

– И в самом деле, – возразил монах, – было бы несправедливо лишить этих благородных воинов того блеска, который присущ храбрым поборникам церкви. Нет, выслушай меня, сын мой, и я предложу тебе совсем другое средство: не друзья, а враги католической веры должны содействовать падению нехристей. В твоих владениях, особенно в тех, которые недавно завоеваны твоим священным оружием, в Андалузии и в Кордовском королевстве, есть люди, обладающие несметными богатствами. Даже пещеры тех стран наполнены сокровищами, награбленными у христиан, – сокровищами, которыми они пользуются к умножению своего нечестия. Государь, я говорю о народе, распявшем Господа.

– O жидах. Но под каким предлогом?..

– Предлог перед тобой. Тот изменник, который обещал предать тебе Гренаду, но на следующий же день действовал в сражении заодно с маврами и, обагренный кровью испанского мученика, был взят в плен одним из наших отрядов. Не признался ли он еще тогда, когда ты подписывал бумагу, что предки его принадлежали к этому ненавистному народу? Не торговался ли он с тобой, чтоб сравнять своих нечестивых братьев с христианами? И не оставил ли он, под ложным предлогом, в твоем лагере блудницу своей веры, которая при помощи волшебства и при содействии дьявола оковала безумной страстью сердце наследника благочестивейшего из христианских венценосцев?

– Как?! Неужели этот развратный юнец вечно будет срамить нас? – с грустью произнес король.

– Если же так, – продолжал доминиканец, не обращая внимания на слова Фердинанда, – то не достаточно ли здесь предлогов, чтоб заставить весь народ заплатить огромную сумму за свое существование? Заметь, сын мой, явное доказательство этого дьявольского заговора. Люди, отверженные всем светом, хотели заключить с тобой договор, который должен был стать основанием их могущества. А чтобы довершить преступные замыслы, твоего сына обольстили чарами, против которых не могло устоять сердце неопытного юноши. Красота иноземки оковала все чувства инфанта, и через будущего государя Испании жидовская хитрость могла бы утвердить жидовскую власть. И откуда можешь ты знать, – добавил монах, заметив, что Фердинанд слушает его с большим вниманием, – что еще эти жиды предпримут? Можешь ли ты быть уверен, не замышляют ли они втайне умертвить тебя, чтоб любовнику жидовки и жертве чародейства вручить державу могущественного и непобедимого Фердинанда?

– Продолжай, отец мой! – произнес король, погруженный в размышления. – Я, по крайней мере, уже вижу достаточно причин, которые могут оправдать новый налог на этих служителей мамоны[61].

– Но, – продолжал Торквемада, – хотя здравый смысл говорит нам, что этот жид, который навязал нам договор, не мог приступить к столь большому делу без содействия своих единоверцев не только в Гренаде, но и во всей Андалузии, однако ж будет лучше, если он сам сознается. Не следует ли нам употребить все средства, чтобы принудить во всем признаться как его, так и девушку, оставленную им в нашем лагере? Это даст нам очевидные и неопровержимые доказательства, которыми мы можем руководствоваться при дальнейших действиях. И тогда мы не только можем пренебречь всеми возражениями нечестивых, но и убедим слишком жалостливые сердца некоторых набожных людей. Даже сама королева – да помилует и сохранит ее Господь! – всегда имела слишком сострадательное сердце в отношении этих нехристей, и…

– Правильно! – вскричал король, снова перебивая Торквемаду. – Изабелла, королева Кастильская, должна быть убеждена в справедливости всех наших действий.

– И если окажется, что трон или жизнь твоя были в опасности, и что виновные прибегли к чародейству, чтобы подчинить сердце ее царственного сына страстью к жидовке, то есть завлечь его в преступление, достойное отлучения от церкви… О! Тогда она не только не будет противиться, но и, без сомнения, сама будет содействовать исполнению намерений наших.

– Святой наставник, – произнес Фердинанд твердым и решительным голосом, – ты всегда был моим утешителем и в предметах духовных, и в делах земных. Тебе и новой власти, возложенной на тебя, поручаю я расследование этого дела. Приступай, не теряя времени, потому что оно дорого: Гренада упорствует, казна пустеет.

– Сын мой, ты уже сказал все, что мне нужно было знать, – отвечал доминиканец, прикрыв глаза и произнеся краткую благодарственную молитву. – Теперь пора к делу.

– Однако ж помедли еще немного, – произнес король, изменившись в лице. – Пойдем со мною в молельню. У меня что-то тяжело на сердце, и я желал бы облегчить его исповедью.

Монах повиновался.

Фердинанд, чьи удивительные дарования сочетались с жалким суеверием, ради политических выгод сделался гонителем, но при этом полагал, что наказывает только из набожности. Вот почему он со слезами раскаивался в «тяжких грехах», состоявших в том, что он или забыл исполнить какие-то обеты, или не сделал назначенного по четкам числа поклонов, а монах то увещевал и упрекал, то утешал его. Однако ни королю, ни монаху не приходило в голову, что следовало бы прежде всего исповедаться и раскаяться в жестокости, причиняющей страдания ближнему, или в алчности, искавшей только предлога, чтоб ограбить целый народ. И однако ж были философы, которые утверждали, что человеку, чтобы быть праведником, достаточно руководствоваться лишь своей совестью!

Была глубокая полночь, и войско давно погрузилось в сон, когда между шатрами показались четыре воина, принадлежавшие к святому братству. Они вели узника, скованного цепями, и в мрачном безмолвии приближались к огромной палатке, расположенной неподалеку от королевского шатра.

Глубокий ров, сильные укрепления и многочисленные часовые, расставленные в небольшом расстоянии друг от друга, свидетельствовали о важности этого места. Палатка, к которой подошли воины, превосходила своим размером даже королевский шатер – она была сделана из полотна и окружена массивной каменной стеной. На макушке развевался небольшой черный флаг, и при тусклом сиянии звезд на этом флаге виднелся белый крест с расширяющимися концами, украшавший его.

Воины остановились у ворот в стене, передали узника двум гигантам-часовым, стоявшим у входа, шепотом сообщили им пароль, а затем (сменив тех часовых, которые повели его далее), неподвижные и безмолвные, заняли их места. Строгое молчание и строжайшая дисциплина, подобная спартанской, вменялись в обязанность всем членам братства Святая эрмандада[62].

Приблизившись к палатке, узник на мгновение приостановился, спокойно окинул взглядом окрестности, как будто для того, чтобы удержать эту картину в памяти, а затем с нетерпеливым и гордым видом последовал за своими стражами. Он уже миновал два отделения этого шатра, тускло освещенные и, по-видимому, пустые. В третьем появился человек в длинной черной одежде, с большим крестом на груди. Он обменялся с часовыми какими-то немыми жестами, и еврей Альмамен почти в ту же минуту очутился в большой зале, если можно так назвать отделение палатки, увешанной черными тканями. В одном конце находилось возвышение, и на нем стоял длинный стол, за которым сидели три человека, а во главе этого собрания можно было видеть спокойное и угрюмое лицо Томаса де Торквемады.

У входа в шатер стояли два воина в такой же одежде, в какой был человек, поставивший Альмамена перед великим инквизитором. Каждый из них был вооружен огромным копьем и длинным обоюдоострым мечом. И кроме этих людей, в той мрачной, зловещей палатке не было никого.

Израильтянин, хоть и бледный, окинул всех присутствовавших взглядом, исполненным презрения и насмешки. А когда глаза его встретились с глазами доминиканца, то казалось, что каждый из этих двух людей, превосходивших своих ближних и суровостью характера и силой страстей, хотел одним взглядом подавить своего противника и обозначить свою власть и преимущество над ним. И в самом деле, ни один из них не отдавал дань уважения другому: злобное негодование Альмамена натолкнулось на холодное, даже ледяное, презрение доминиканца.

– Узник! – произнес Торквемада, который все-таки первым опустил глаза. – Менее гордый и упорный вид стал бы более подходящим твоему нынешнему положению, но, как бы то ни было, церковь наша милосердна и великодушна. Я потребовал тебя сюда с надеждой отца, которому небезразлична судьба сына. Мы все исполнены участия к твоей судьбе, и хоть ты, как шпион и изменник, заслужил казнь, но мы охотно спасли бы тебя и пощадили бы твою жизнь, чтобы ты раскаялся и исправился. Природа человеческая слаба и привязана к жизни. Вот и ты не упускай из виду надежды, которой не теряет даже утопающий моряк.

– Монах, или кто бы ты ни был! – отвечал еврей. – Выслушай меня. Приведенный в испанский лагерь, я уже объяснил причины, задержавшие меня в мавританском войске. Мое служение христианскому королю подвергло меня этим опасностям. И неужели теперь, когда я избавился от опасности, которой подвергал себя для пользы его величества, король испанский должен быть моим обвинителем и моим судьей? Но если вместо благодарности за мое серьезное предложение он требует моей жизни, то я готов отдать ее на этом самом месте. Исполняй свои намерения и скажи повелителю твоему, что тридцать тысяч воинов никогда не возвратят ему того, чего он лишится, предав меня смерти.

– Оставь эти бесполезные речи, – презрительно произнес монах, – и не думай, что пустыми словами мог обмануть проницательный ум могущественного Фердинанда. Ты теперь должен защищать себя против обвинений в преступлениях еще более тяжких, чем измена королю, которому ты обязался служить. Да, нехристь, ты должен доказать, что не участвовал в преступлении против Бога, которому все должны поклоняться. Признавайся: ты принадлежишь к израильскому народу и исповедуешь жидовскую веру?

Лицо еврея еще больше омрачилось.

– Человек может судить поступки, но не мнения людей, – произнес он торжественно. – Я не хочу отвечать тебе.

– Подумай! У нас есть средства, против которых едва ли устоит самая упрямая воля и самое мужественное сердце. Подумай – и признавайся!

– Твои угрозы пугают меня, – сказал еврей, – но я человек, и если ты хочешь знать истину, то можешь узнать ее, не прибегая к пытке. Я принадлежу к тому народу, к которому принадлежали апостолы твоей церкви, – я еврей.

– Он признается – запишите слова его. Узник, ты поступил благоразумно, и мы молим Бога, чтобы, продолжая так поступать, ты избежал пытки и смерти. И в той же самой вере воспитал ты дочь свою? Отвечай.

– Мою дочь? Кажется, нынешнее разбирательство вовсе ее не касается. Клянусь Богом Синая и Хорива[63]! Вы не смеете трогать ее! Ни один волос не может упасть с ее невинной головы!

– Отвечай, – холодно повторил инквизитор.

– Исполняю твое желание. Она никогда не отступала от веры, которую исповедовали ее предки.

– Запишите его признание, – велел доминиканец и продолжал после недолгого молчания: – Узник, нам остается задать еще несколько вопросов. Отвечай правдиво, и тогда жизнь твоя спасена. В твоем заговоре против короны, целью которого было основать и утвердить могущество и влияние твоих андалузских единоверцев или, говоря твоими хитрыми словами, дать им одинаковые права с последователями Господа и Спасителя нашего… Так вот, в твоем заговоре, также имевшем целью подчинить сердце испанского инфанта преступной страсти к твоей дочери… Какими дьявольскими средствами ты хотел этого добиться, я пока не спрашиваю. Да сохранит нас Господь от подобного колдовства!.. Не смей перебивать меня! Говорю тебе: молчи! А теперь отвечай: кто именно из андалузских жидов участвовал и помогал тебе в твоем заговоре?

– Погоди, монах! – вскричал Альмамен в исступлении. – Ты упомянул мою дочь, верно? Неужели она, отданная под покровительство короля и рыцаря, должна была слышать оскорбительные и похабные предложения одного из членов королевской фамилии?! О! Умоляю тебя, отвечай. Отвечай мне! Я – еврей, но я отец и человек.

– Ты не обманешь нас, прикинувшись возмущенным, – сказал доминиканец, никогда не знавший сильных родственных чувств и не имевший понятия об их власти и влиянии. – Отвечай на вопрос, который мы задали тебе: назови своих сообщников.

– Я сказал тебе все, что мог. Ты, напротив того, не захотел отвечать мне. Я презираю тебя и твои угрозы: я не стану говорить.

Великий инквизитор бросил взгляд на своих товарищей, также сидевших за судейским столом, и поднял руку. Они тихо посовещались между собой, а затем один из них встал и скрылся за занавесом, отгораживавшим заднюю часть шатра. Занавес немедленно поднялся, и взорам Альмамена представилось пространство шатра, что-то вроде комнаты с полотняными стенами, где размещались различные орудия такого вида, который ясно говорил об их предназначении. Посреди этой страшной комнаты находилось возвышение, предназначенное для пытки. Рядом стоял высокий и сухощавый человек с обнаженными руками, который, как будто инстинктивно, буравил узника взглядом.

С твердым и непоколебимым видом смотрел Альмамен на все эти страшные приготовления. Стражи, стоявшие у входа, приблизились. Они сняли оковы с рук и ног еврея, а затем повели его к месту, назначенному для пытки.

Израильтянин вдруг остановился.

– Монах! – произнес он тихим голосом и с таким смирением, какого до этой минуты еще не показывал. – Сообщенные тобой известия, касающиеся моей единственной дочери, единственного дорогого мне существа, напугали меня и затуманили мой рассудок. Дай мне несколько минут, чтобы прийти в себя, и я без принуждения отвечу на все твои вопросы. Соблаговоли повторить их.

Доминиканец, не позволявший себе проявлять страх и нисколько не жалевший себя во время самобичеваний, этим оправдывал свою жестокость к другим, поэтому презрительно улыбнулся при взгляде на еврея, якобы напуганного. Монах совсем не подозревал, что скрывалось под личиной мнимой слабости. Однако он не считал нужным устраивать пытку ради пытки, поэтому велел воинам освободить израильтянина. Обращаясь к нему, доминиканец произнес мягким и ласковым голосом, который обычно не услышишь в подобных обстоятельствах:

– Узник, если б было возможно избавить тебя от боли, пусть даже путем истязания моего собственного тела, то – призываю Небо в свидетели! – я охотно согласился бы перенести пытку, которой с горестью и состраданием прикажу подвергнуть тебя. Даю тебе время. Соберись с духом. Ободрись. Мы даем тебе три минуты на это прежде, чем снова прозвучат вопросы. Но по истечении срока остерегайся злоупотреблять нашей добротой.

– Этого времени довольно. Благодарю тебя, – произнес еврей таким тоном, которому сумел придать оттенок искренней признательности. И с этими словами Альмамен склонил голову к груди, закрывшись складками своего широкого плаща как будто для того, чтобы быстрее успокоиться.

Не прошло и половины назначенного срока, как еврей снова приподнял голову и сбросил с себя плащ. Крик ужаса вырвался из уст доминиканца; испуганные воины отскочили назад. Удивительная перемена совершилась с жертвой, обреченной на пытку и смерть: Альмамен стоял среди своих судей и стражников, как будто объятый огнем. Языки пламени исходили из уст еврея и трепетали в его длинных волосах, извивавшихся, подобно огненным змеям, по широким плечам. Кровавым светом озарилась вся его фигура: и гордо вскинутая голова, и грудь, и вытянутая рука. А когда взгляд его на одно мгновение встретился с взглядами напуганных судей, то казалось, что он в самом деле оправдал суеверие того времени: он был уже не дрожащий от страха узник, а могущественный демон или ужасный чародей.

Доминиканец первый опомнился от испуга.

– Схватите волшебника! – вскричал он, но никто не трогался с места. К тому же прежде, чем эти слова замерли на устах инквизитора, Альмамен вынул из-за пазухи склянку, бросил на пол, и стеклянный сосуд разлетелся на тысячу кусочков. В ту же минуту с пола поднялось облако пара – он распространялся, сгущался, и всю комнату покрыл глубокий мрак, поглотивший даже свет ламп.

Пламя, все еще окружавшее фигуру еврея, постепенно тускнело, и наконец очертания этого человека стало невозможно разглядеть во тьме. Все глаза, казалось, ослепли. В шатре царило мертвое молчание, внезапно прерванное криком и стоном, а когда через несколько минут мрак рассеялся, Альмамена уже не было. На утоптанном земляном полу шатра лежал воин в луже собственной крови.

Воина подняли. Он объявил, что хотел схватить узника, но был поражен смертоносным ударом. И едва несчастный успел произнести это, как уже испустил дух. В смятении и ужасе, овладевшем всеми присутствовавшими, никто не заметил, что Альмамен оставался в шатре достаточно долго, чтоб успеть снять со смертельно раненного воина тот длинный плащ, который носили представители святого братства. Это было явным доказательством, что еврей сомневался – сможет ли он с помощью одного только волшебства, без использования обычных человеческих хитростей, выбраться из испанского лагеря.

– Дьявол был среди нас! – торжественно произнес доминиканец, падая на колени. – Сотворим молитву!

В то самое время, как над Альмаменом пытались устроить суд инквизиции, Лейла получила приказ явиться в шатер королевы и тем самым оказалась вырвана из пучины страхов, в которую погрузилась из-за угроз Торквемады, ведь нежное сердце еврейки, воспитанной с заботой и любовью, было непривычно к такому суровому обращению.

Государыня, призвавшая к себе Лейлу, обладала возвышенной душой и многими талантами, хоть и не была чужда заблуждений и предрассудков своего века. Она разделяла со своим царственным супругом свойственные ему суеверие и нетерпимость к чуждым религиям, но сердце ее всегда склонялось к милосердию даже там, где ее вера и убеждения требовали гонений на противников христианства. Только голос королевы препятствовал Торквемаде усердно проявлять жестокость и облегчал страдания несчастных, подозреваемых в ереси.

К счастью, проявление сострадания сочеталось с чувством справедливости, и часто, когда королева уже не могла спасти осужденного, она, по крайней мере, избавляла его невиновных родственников и соотечественников от тех гибельных последствий, которые влекла за собой любая взаимосвязь между преступником и его окружением.

Торквемада, поговорив с Фердинандом и еще только готовясь приступить к допросу Альмамена, явился к королеве. Доминиканец в ярких красках изобразил ей не только измену Альмамена, но и последствия той богопротивной страсти, которую вызвала Лейла у испанского принца. Всякая связь христианского рыцаря «с жидовкой» считалась в то время смертным грехом, достаточным для отлучения от церкви.

В ужасном волнении, весьма естественном для набожной матери и гордой правительницы, Изабелла представила себе весь тот позор, которым могло покрыться имя ее сына из-за безумной страсти к еврейской девушке. И при всем том никакие убеждения монаха не могли заставить королеву отдать Лейлу в руки инквизиции, а это страшное, только что учрежденное в Испании судилище не осмеливалось без дозволения государыни наложить руки на заложницу, которая находилась под особым покровительством Изабеллы.

– Не тревожься, отец мой, – сказала королева тихо и твердо. – Я беру на себя допрос этой девушки и, по крайней мере, сделаю все что нужно, чтобы навсегда удалить ее от взоров легкомысленного юноши. Она, как заложница, находится под защитой короля и моей собственной. Мы приняли залог, и монаршая честь велит нам обезопасить девушку. Бог свидетель, что я никогда не сомневалась в существовании волшебства. Напротив того, я уверена, что оно происходит от дьявола. Однако я подозреваю, что в данном деле виновна не столько девушка, сколько противоположная сторона. Наверное, сыну моему никогда не приходило в голову, что она жидовка. Стоит только объяснить ему это, чтобы излечить его от безумной страсти. Вижу, что ты сомневаешься, отец Томас. Но будь уверен, что я поступлю в этом деле так, что вполне оправдаю то доверие, которого теперь требую. Ступай, отец мой, и не думай, что я, царствуя так долго, не знаю, как наилучшим образом распорядиться и поступить с простой девушкою.

Королева протянула монаху свою руку с улыбкой столь ласковой и исполненной такого достоинства, что убедила и усмирила даже это суровое сердце: доминиканец вздохнул, произнес молитву о том, чтобы намерения королевы имели желаемый успех, и удалился из шатра.

«Бедное дитя! – подумала Изабелла. – Ей ли, нежной и слабой, быть под надзором этого сурового монаха? Она, кажется, имеет чувствительное сердце, и на лице ее заметен отпечаток того уступчивого добродушия, свойственного истинным женщинам. Мягким и ласковым увещеванием всегда можно убедить ее отречься от ее нечестивой веры. И если это удастся, то кров какого-нибудь монастыря скроет ее и от взоров моего сына, не считающегося с правилами, и от жестоких рук инквизитора. Я поговорю с ней».

Когда Лейла вошла в шатер, то застала там только одну королеву, без придворных дам. С глубоким участием заметила Изабелла ее опасливую поступь, а когда по велению королевы израильтянка отбросила с лица покрывало, то бледность щек и следы недавних слез изгладили из сердца ее величества последние предубеждения, поселенные в нем словами набожного Торквемады.

– Дитя, – произнесла Изабелла ободряющим тоном, – ты, верно, слишком встревожена из-за безумных желаний принца. Но забудь о них. И если я в тебе не ошиблась, то надеюсь, что ты с радостью согласишься прибегнуть к тем средствам, которые я предложу тебе, чтоб избавить тебя от дальнейших посягательств на твое доброе имя.

– О государыня! – произнесла Лейла, упав на колени перед королевой. – С восторгом и чувством величайшей благодарности удалюсь я во всякое убежище, где смогу пребывать в уединении и спокойствии.

– Убежище, куда желала бы я отправить тебя, – отвечала Изабелла ласковым голосом, – несомненно, соединяет в себе священное уединение с небесным спокойствием. Но об этом мы поговорим после. Итак, согласна ли ты удалиться из лагеря прежде, чем принц узнает о нашем намерении и попробует снова увидеться с тобой?

– Согласна ли я, ваше величество? О, лучше скажите, как я могу выразить мою благодарность за это?

«Я не ошибалась, когда видела знаки уступчивости и доброго нрава в благородных чертах ее лица», – подумала королева и продолжала:

– Если так, то устроим же все, как я хотела; не станем ожидать другой ночи. Удались во внутреннее отделение моего шатра: я сейчас же велю приготовить для тебя носилки, и прежде наступления полуночи ты окажешься в безопасности под кровом одного из мужественнейших рыцарей и одной из благороднейших дам нашего государства. Я дам тебе письмо и поручу тебя особому попечению этой дамы. Ты увидишь, что она – женщина добрая и заботливая. И вот еще что, дитя! – добавила королева доброжелательно и сердечно. – Когда прибудешь под кров своей попечительницы, не упорствуй в сердце твоем, а со вниманием и послушанием внемли ее благочестивым наставлениям. Пусть Господь и Спаситель наш благословит советы и поучения этой набожной дамы, и да помогут они привести еще одну заблудшую овцу в бессмертное стадо Его!

Лейла слушала и удивлялась словам королевы, но не произнесла и слова против. Только тогда, когда еврейка уже подошла ко входу во внутреннее отделение, то вдруг остановилась и произнесла:

– Прости меня, великодушная королева, но позволь мне один вопрос не обо мне.

– Спрашивай без опасения.

– Не слышно ли что-нибудь о моем отце? Он обещал навестить меня через пять дней, но увы! Этот срок давно миновал, а я все еще одна среди чужих мне людей.

«Несчастное дитя! – подумала Изабелла. – Ты не знаешь ни о его измене, ни о его печальной судьбе. И зачем знать тебе об этом? Ты еще не ведаешь того, что может осчастливить тебя в будущем. Останься же в неведении о том, что может опечалить тебя теперь».

– Успокойся, дитя, – отвечала Изабелла, стараясь уклониться от прямого ответа. – Вероятно, есть важные причины, которые препятствуют твоему отцу видеться с тобой. Но уверяю, что у тебя не будет недостатка в друзьях среди тех людей, которых ты пока называешь чуждыми.

– О благородная королева, прости меня и позволь мне сказать еще одно. Ко мне несколько раз приходил суровый старик, который одним голосом своим приводил меня в ужас. Старик расспрашивал меня, будто враг, и старался найти в моих словах что-нибудь такое, что могло бы погубить моего отца. Этот человек – ты наверняка знаешь его, великодушная королева, – он имеет власть чем-нибудь навредить моему отцу?

– Не беспокойся, дитя! Человек, о котором ты говоришь, это служитель Господень. И невинные не должны опасаться его священного усердия. Что касается до тебя, то я опять повторяю тебе: не опасайся ничего. В том убежище, куда я отправляю тебя, ты уже не увидишь этого старика. Утешься же, бедное дитя, не плачь: у всех у нас свои горести, и мы обязаны без ропота переносить страдания, неизбежные в земной жизни, если хотим надеяться на блаженство в жизни вечной.

Королева, сама подверженная тем семейным огорчениям, от которых не может отвратить даже королевский венец, и в которых не могут утешить ни пышность, ни великолепие, говорила с каким-то восторженным унынием, еще более тронувшим сердце юной еврейки, уже успокоенное ласковым голосом и приветливыми взорами. И Лейла, предавшись естественному порыву своей натуры, не знавшей строгих обычаев гордого кастильского двора, вдруг приблизилась, упала на колени, схватила руку своей покровительницы и со слезами горячо поцеловала.

– Неужели и вы несчастливы? – произнесла девушка. – Я буду молиться за вас моему Богу!

Королева была изумлена и растрогана поступком, который, если б все происходило при свидетелях, она могла бы посчитать оскорбительным и нарушающим придворный этикет и кастильские обычаи, – увы, такова природа человеческая!

Изабелла оставила свою руку в руке Лейлы, а другую положила на пышные локоны еврейки, роскошными волнами рассыпавшиеся по плечам, и произнесла ласковым голосом:

– Твои молитвы будут полезны тебе и мне, когда у нас с тобой будет один Бог. Господь да благословит тебя, дитя! Я мать, а у тебя нет матери, поэтому я сама буду молиться за тебя. Господь да пребудет с тобой!

Примерно в то же время и почти в ту же минуту, когда Альмамен таинственным образом скрылся от судилища инквизиции, из лагеря выступил небольшой отряд, составленный из отборных телохранителей королевы Изабеллы и сопровождавший носилки, в которых сидела Лейла.

Отряд миновал часть гористых мест и ущелий, занятых испанцами, поднялся на значительное и крутое возвышение и остановился перед воротами замка, сильно укрепленного и знаменитого в летописях этой достопамятной войны. Грозные оклики часовых, скрип ворот, стук копыт по камням мощеных внутренних дворов, а также яркий свет факелов, озаривший угрюмые, бородатые лица воинов и покрывший багровым цветом стены и башни замка, едва освещенные тусклым сиянием луны, – все это пробудило Лейлу от того бесчувствия или забытья, в которое погрузили ее и усталость, и страхи минувшего дня. Престарелый сенешаль[64] повел ее через обширные и мрачные помещения, столь непохожие на блистающие комнаты и фантастические аркады ее мавританского дома, в небольшой готический зал, украшенный фламандскими гобеленами.

Через несколько минут Лейлу окружили девушки, которые, наверно, не стали бы ей прислуживать с такой почтительностью, если б им были известны ее происхождение и ее вера. С удивлением смотрели они на ее чарующую красоту, на ее иноземную одежду и радовались прибытию незнакомки, которая одним своим появлением оживила однообразную жизнь замка. При иных обстоятельствах странность всего, что она видела перед собой, и мрачный вид покоев, в которые она была помещена, должны бы были привести в уныние еврейку, которую судьба из тихой домашней обстановки так внезапно перебросила в сферу тревог и волнений. Но теперь всякая перемена была для Лейлы избавлением от шума военного лагеря, от домогательств принца, а также от мрачного лица и страшного голоса Торквемады. Лейла смотрела на окружавшие ее предметы с уверенностью, что обещанное уже исполнилось и что она находится под тем благословенным кровом тишины и спокойствия, к которому стремилась. Однако, несмотря на это, она долго не могла заснуть, поэтому когда на другой день пробудилась, то солнце было уже высоко, а его яркие лучи проникали через готические окна комнаты.

Возле кровати сидела дама, пожилая, но с мягкими и приятными чертами, еще более располагающая к себе из-за выражения лица, на котором читались безмятежность и некая привычная меланхолия. Незнакомка была в черных одеждах, но крупный жемчуг, которым были унизаны рукава и отвороты ее платья, золотой крест на груди, осыпанный драгоценными камнями, а также ее вид, исполненный достоинства и величия, указывали даже неопытной в таких делах Лейле, что эта дама занимала высокое положение.

– Ты долго спала, дитя мое, – произнесла незнакомка с ласковой улыбкой, – но дай Бог, чтобы этот сон освежил и подкрепил тебя. Поверь мне, я очень сожалею, что до нынешнего утра не знала о твоем прибытии. Я первая встретила бы ту, о ком мне поручает заботиться моя царственная повелительница.

Донья Инес де Кехада взглядом еще больше, чем словами, выражала то нежное и чуткое участие, которое стало целебным бальзамом для сердца Лейлы. И в самом деле, еврейка оказалась в гостях, быть может, у единственной в Испании дамы, которая хоть и принадлежала к благородной и чисто христианской фамилии, но не презирала и не ненавидела представителей народа Лейлы. Донья Инес сама была обязана одному еврею и старалась оплатить этот долг своим расположением ко всему еврейскому племени.

Задолго до того, как начали разворачиваться события нашего повествования, она жила в Неаполе, где ее супруг занимал важную государственную должность. У них был сын – молодой человек с непостоянным и легкомысленным характером, которого страсть к приключениям завлекла на Восток. В одной из тех знойных стран он подвергся нападению разбойников и мог погибнуть, но был спасен караваном богатого путешественника. Юный Кехада подружился с этим чужеземцем так, как обычно дружат между собой путешественники-мечтатели. Эта дружба основывается не на общности характеров, а единственно на том, что у товарищей одинаковая цель.

Впоследствии Кехада узнал, что его товарищ – еврей и исповедует иудаизм. Под влиянием обыкновенных предубеждений своего века и народа молодой испанец отказался от дружбы, которой прежде сам искал, и, забыв чувство благодарности, покинул своего спутника. Устав, наконец, от продолжительных странствий, он уже пустился в обратный путь, но внезапно и опасно заболел лихорадкой, которую все приняли за чуму. Люди бежали от предполагаемой чумы, и юноша был оставлен умирать. К счастью, какой-то путешественник узнал о его положении и стал заботиться о больном, ухаживать за ним. Посвященный в тайны врачебной науки, этот человек возвратил молодому Кехаде жизнь и здоровье, а оказался этим спасителем тот самый еврей, который однажды уже избавил юношу от опасности при встрече с разбойниками.

Эта вторичная, более важная услуга заставила испанца забыть все свои предрассудки. Чувство сердечной благодарности навсегда привязало его к его избавителю. Они некоторое время провели вместе, и наконец израильтянин отправился вместе с юным Кехадой в Неаполь. Донья Инес поняла, что ее единственному сыну была оказана неоценимая услуга, поэтому разделяла чувство благодарности к избавителю. Это чувство было еще более усилено не только манерами еврея, благородными и гордыми, не имевшими ничего общего с раболепством его собратьев, но и редкой красотой и приятным обращением его юной супруги, которую еврей привез с собой из страны, одинаково святой и для религии христианина, и для веры иудея[65].

Юный Кехада жил недолго после своего возвращения. Дальние странствия и общее истощение организма, следствие перенесенной болезни, совершенно расстроили его здоровье. На смертном одре он заклинал свою мать, – которая лишалась в нем единственного сына и была менее упорна в предрассудках, чем отец, – никогда не забывать услуг, оказанных евреем. В воздаяние за них – единственное, которого просил еврей, и единственное, которое донья Инес могла обещать, – она старалась по возможности облегчить страдания евреев и умерить притеснения, которым представители израильского племени часто подвергались из-за суеверий того века.

Донья Инес честно исполнила обещание, которое дала последнему отпрыску своего благородного рода. Этому помогали власть и известность, которыми обладал ее супруг, а также собственные знакомства благородной дамы, и особенно – дружба, с юных лет связывавшая с ней королеву. Все это дало возможность донье Инес по возвращении в Испанию предотвращать многие из тех гонений, истинной причиной которых всегда было богатство многих евреев, а слова христианской церкви о «нечестивцах, распявших Спасителя», служили только предлогом.

Однако донья Инесс, заботясь о судьбе евреев в этом мире, не упускала из виду той цели, которую предписывали ей убеждения строгой христианки, и стремилась использовать расположение к ней евреев для достижения чего-то большего, чем их временное счастье в земной жизни. Мягкими, дружелюбными словами старалась она обратить в христианство тех, на кого не действовали никакие угрозы, и нередко полный успех был итогом ее стараний.

Таким образом добродетельная сеньора прославилась своим благочестием и своей святостью, так что королева Изабелла весьма справедливо полагала, что не могла бы найти для Лейлы более подходящей покровительницы, чем донья Инес. Никто не предоставит лучшего крова для юной еврейки, и никто так не позаботится о спасении ее души. И в самом деле – приверженность девушки к той религии, для поддержания и возвышения которой отцу Лейлы пришлось многим пожертвовать, подверглась роковой опасности под кровом доньи Инес.

Добродетельная сеньора неторопливо и осторожно принялась осаждать духовную твердыню чужой веры, надеясь одолеть лишь силой убеждения. Донья Инес старалась устроить подкоп под логику иудаизма, а не лезть на стены этой крепости яростным приступом, но часто в беседах с Лейлой испанка невольно поражалась и изумлялась простотой и возвышенностью тех убеждений, с которыми вела войну.

Неизвестно, хотел ли Альмамен оградить свою дочь, насколько возможно, даже от общения с евреями, на которых он взирал свысока и с отвращением, хоть и скрытым. Гонения, привычка терпеть высокие налоги и откровенные грабежи испортили характер этого народа в целом, взрастив угодливость, алчность и сребролюбие. Это отражалось и на толковании догматов иудейской веры, поэтому Альмамен наверняка объяснял своей дочери эти догматы совсем не так, как трактовала их толпа. Но, как бы там ни было, религия, укоренившаяся в сердце Лейлы, совершенно отличалась от той, которую донья Инес встречала у евреев, обращенных ею.

В этой религии оказалось мало земного и материального – тех практических указаний на каждый день и каждый случай жизни, обязательных для исполнения иудеями, которые хотят считаться праведными. Религия Лейлы была разновидностью деизма[66], но восторженно страстного, а не отвлеченно спокойного, рожденного в тихом уединении философов. Вера юной еврейки приписывала Всемогущему многие человеческие чувства и свойства, но притом представляла его великим и страшным Богом из Книги Бытия[67], Отцом Вселенной и особым покровителем презренного и гонимого народа. Внимание Лейлы было устремлено не столько к тому, что поверхностному взгляду кажется суровым и неумолимым в характере Бога Израиля (и что так прекрасно смягчено и волшебно переработано христианской религией), сколько к тем событиям, в которых проявляется любовь Бога к избранному народу и Его долготерпение к прегрешениям людей. Вера юной еврейки зиждилась на признании удивительного и значительного факта: у народа, не считавшегося великим по сравнению с соседями, возникло чистое и возвышенное представление о едином Боге, в то время как другие народы, создававшие огромные державы и прославленные своей культурой, поклонялись бесчисленным божествам и творениям рук человеческих, то есть идолам и статуям.

Лейла почти не знала тех догматов, которые отличают веру ее соотечественников от других религий. Еврейка по происхождению, она была деисткой, и возможно, что очень похожие философские концепции преподавались в Афинской Академии глубокомысленными учениками Платона, за исключением разве только идеи о бессмертии души. Надежды лучшего мира были для Лейлы покрыты слишком густым мраком неизвестности.

Хоть Альмамен и не был саддукеем[68], однако ж он, вероятно, придерживался скептицизма, свойственного многим из древних еврейских сект. Того скептицизма, который в нынешнее время неразлучен с мудростью всякого человека, отвергающего учение Евангелия. И если Альмамен не старался искоренить в своей дочери те неясные стремления познать то, что находится за пределами здешнего мира, то, по крайней мере, этот еврей никогда не думал направить ее мысли и надежды к будущей вечной жизни.

В священной книге, которую Лейле было дозволено читать и которая так четко подтверждает учение о единстве Всевышнего Существа, она не нашла верных и недвусмысленных обещаний жизни за пределами могилы, не обнаружила ничего, что могло бы в этом отношении восполнить пробелы в рассказах и наставлениях ее отца и учителя. Быть может, Альмамен разделял мнение насчет заведомой греховности женского пола, издревле господствовавшее на его любимом Востоке, поэтому сам питал надежды на рай, но не верил, что там окажется и дочь. И таким образом Лейла, одаренная всеми прекрасными качествами любящей и образованной души, выросла, не имея никакого понятия, кроме неясных темных предположений, о том, что ожидает горестного странника за пределами здешнего мира.

Проницательный взор доньи Инес тотчас обнаружил это слабое место ее верования. Кто, если б мог сам определять догматы своей веры, не захотел бы веровать в загробную жизнь? У Лейлы проснулись любопытство и интерес: она охотно слушала пояснения своей наставницы – охотно сама делала выводы, полученные не угрозой, а убеждением. Не знакомая ни с упорными сектантами, ни с носителями предрассудков, а также особенных преданий и легенд своего народа, Лейла не видела в библейских книгах Нового Завета ничего, противоречащего ее верованию. Они казались ей только продолжением более древних писаний ее религии. Страдания Мессии, Его величественная чистота, Его умилительное долготерпение и прощение произвели сильное впечатление на ее женское сердце. Учение Христа воодушевляло и восхищало ее. В небе, которое божественная рука открывала для всех – для смиренных и гордых, угнетенных и угнетателей, для слабой женщины и могучих владык земных, – обретала она надежное убежище от всех сомнений, будоражащих ее душу, и от отчаяния, омрачившего светлые дни ее земной жизни.

Лейла, оторванная от родного дома, а также потерявшая надежду увидеться с предметом своей пламенной любви – с отважным принцем Мусой, – обратилась всем сердцем к той вере, которая говорила, что земные горести недолговечны, а блаженство, ожидающее на небесах, бесконечно.

Национальную гордость Лейлы не оскорбляло то обстоятельство, что Христос, которого христиане считали Мессией, родился именно среди евреев. Напротив, это представлялось событием, довершающим торжество избранного Богом народа. Сожалея о том, что евреи преследовали Спасителя, Лейла гордилась другими евреями – апостолами, которые сделали известными имя и богослужение потомков царя Давида даже в отдаленнейших странах мира. Юная еврейка часто поражала и изумляла добрую донью Инес, восклицая:

– Эта ваша вера – такая же, как моя! К ней прибавляется только учение о вечной жизни.

Однако ж умная и добрая наставница Лейлы еще не рассказала ей о более строгих догматах католического исповедания, которые могли бы смутить неокрепший и неопытный ум девушки. Тщательно избегала она всякого намека на различие двух вер, стараясь неприметно слить одну с другой, и таким образом получалось, что Лейла уже являлась христианкой, хоть и считала себя иудейкой.

Но одна мысль часто, очень часто, нарушала спокойствие, которое постепенно воцарялось в сердце Лейлы. Отец, для которого она была единственной отрадой его сурового сердца, единственным утешением в его таинственной судьбе, – как же сильно заставит его терзаться известие о том, что дочь отреклась от веры своих предков! А как же Муса? О, это блестящее героическое видение ее юности! Получалось, что Лейла, принимая христианскую веру, своими руками уничтожала последнюю надежду когда-нибудь выйти замуж за героического мавра! Но, увы, Лейла была уже разлучена с ним. Разве их вера не различалась и прежде?

Тяжкие вздохи и горькие слезы были следствием этих горестных размышлений, и тогда взоры юной еврейки обращались к распятию, уже поставленному в ее комнате. Какое убедительное красноречие заключается в этом изображении божественного самоотречения, предсмертных страданий и удивительного самопожертвования! Что же другое, если не это, может утешить нас в наших горестях и убедить в ничтожности земных желаний и забот?

Когда новое верование утвердилось в сердце Лейлы, она постепенно прельстилась теми картинами святости и спокойствия, в которых донья Инес любила изображать монастырскую жизнь. Девушка, потерявшая всякую надежду на счастье в здешнем мире, видела неописуемую прелесть в уединении, которое навсегда отдалит ее от любви человеческой и даст ей возможность посвятить жизнь благочестивым размышлениям и неувядающим надеждам. Но к этому самолюбивому чувству присоединялось другое, более благородное и возвышенное. По словам доньи Инес, новообращенная христианка могла молиться и за тех, кто еще блуждал во тьме. Молитвы одного смиренного сердца могли послужить к облегчению того ужасного проклятия, лежащего на еврейском народе, отверженном всем светом.

Во все времена и во всех религиях мы находим следы таинственной идеи о самопожертвовании в пользу искупления грехов даже целого народа. Это верование, господствовавшее в древних восточных и классических религиях, еще более поддержано христианством – религией, основанной на примере величайшего самопожертвования в мировой истории. И эта возвышенная идея, полностью понятная, поддерживает в сердце каждого верующего не только стремление к самопожертвованию, но и уверенность в действии молитвы, одинаково сильной, как бы ни была велика просьба, обращенная к небесам, как бы ни был ничтожен сам молящийся.

Лейла предавалась этим размышлениям, и наконец они с непреодолимой силой овладели ее сердцем. Вот тогда обращение израильтянки довершилось.

Наступило утро третьего дня после того, как повелитель Гренады примирился со своими подданными и устроил на площади Виваррамбла смотр своему храброму воинству. Эмир Боабдиль в одном из залов дворца, окруженный полководцами и сановниками, рассуждал с ними о необходимости дать генеральное сражение, которому должно было предшествовать нападение на укрепленный испанский лагерь. И именно в это время к воротам дворца прискакал гонец, привезший неожиданное и радостное известие: минувшей ночью король Фердинанд внезапно свернул свой лагерь и отправился через горы в направлении, ведущем к Кордове.

В самом деле, ужасные заговоры, неожиданно обнаруженные, требовали личного присутствия Фердинанда в других местах, а разрыв договора с Альмаменом отнимал у короля надежду на скорое покорение Гренады. Это заставило испанского монарха удовольствоваться полным опустошением окрестностей, то есть отложить настоящую и продолжительную осаду (которая была единственным средством покорить мавританский город) до того времени, пока внимание уже не будет отвлекаться на других врагов. К тому же следовало изыскать новые источники доходов, чтобы пополнить опустевшую казну.

Вместе с Торквемадой король составил обширный план гонения не только на евреев, но и на тех христиан, чьи предки принадлежали к этому народу и кого подозревали в тайном соблюдении иудейских обрядов. Два автора этого большого предприятия руководствовались различными побуждениями: один хотел истребить зло, другой – продавать прощение. Однако Торквемада смотрел на ужасное корыстолюбие короля сквозь пальцы, потому что оно способствовало умножению власти и могущества только что учрежденного в Испании судилища инквизиции. В сравнении с властью этой инквизиции, как предвидел доминиканец, скоро должно было сделаться незначительным даже могущество венценосца, а это судилище, наказывая смертных, конечно, послужило бы великой пользе и прославлению церкви.

Странное избавление Альмамена от пытки, превращенное суеверием испанцев в событие сверхъестественное и с явными признаками колдовства, довершило тот ряд обвинений, который послужил предлогом к гонению против богатых андалузских евреев и испанцев, чьи предки являлись евреями. Между тем как король в своем воображении чуть ли не лопатой греб кучи золота, заплаченного гонимыми за помилование здесь, на земле, доминиканец уже мысленно зажигал костры, призванные облегчить муки, ожидавшие грешников на том свете.

Между тем Боабдиль и его военачальники сначала не хотели верить известию об отступлении испанцев, но сомнение скоро уступило место самой безудержной радости. Однако Боабдиль тогда показал свою сильную и непоколебимую волю, которую хоть и не всегда, а только временами, но все же проявлял с самой ранней юности.

– Велик Аллах! – вскричал он. – Но не будем же мы ждать, когда неприятелю снова заблагорассудится запереть орла в его гнезде. Враг удалился от нас – мы последуем за ним. Соберите наших факихов[69]: да провозгласят они священную войну! Государь последнего владения мавров на этой земле выступает в поход. Да услышит наше воззвание каждый город, в котором есть хоть один мусульманин, и да стекутся все сыны нашей веры под знамя правителя Гренады!

– Да продлит Аллах дни нашего повелителя! – единодушно воскликнули собравшиеся.

– Не теряйте ни минуты, – продолжал Боабдиль, – поспешите на площадь Виваррамбла и соберите там войско. Муса возглавит кавалерию, я поведу пехоту. Мы должны выступить из Гренады прежде, чем солнечная тень достигнет той рощи.

Радостные военачальники поспешно удалились из дворца, а Боабдиль, оставшись один, снова испытал приступ своей обычной нерешительности. Несколько минут ходил эмир взад и вперед, погруженный в тревожное раздумье. Затем он вдруг вышел из залы, удалился во внутренние покои дворца и наконец очутился перед дверью, обитой твердыми железными листами.

Боабдиль без труда отпер ее небольшим ключиком, висевшим у него на поясе, и оказался в небольшой круглой комнате, где, по-видимому, не было другой двери, кроме той, через которую эмир только что вошел. Однако Боабдиль, с опаской осмотревшись по сторонам, нажал пружину, скрытую в стене. Стена отодвинулась, и он увидел перед собой нишу, в которой горела небольшая лампа, наполненная чистейшей нафтой[70], и лежал сверток желтого пергамента, покрытый странными письменами и знаками. Юный монарх положил сверток за пазуху, взял в одну руку лампу, а другой нажал пружину, скрытую внутри самой ниши. Еще одна стена отодвинулась и открыла взору колодец с узкой и извивающейся лестницей, которая начиналась у ног Боабдиля.

Эмир запер за собою дверь и стал спускаться по лестнице, которая привела его в узкие и сырые проходы: шум и журчание вод, проникавшие даже через толстые стены, ясно показывали, что коридоры, высеченные в скале, пролегали глубоко под землей. Лампа резко выделялась в сумраке, царившем вокруг, а Боабдиль шел с таким нетерпением и такой быстротой, что скоро миновал значительное расстояние, которое отделяло его от желаемой цели. Наконец он очутился в обширной пещере, где имелось несколько тайных и скрытых проходов, подобных той двери, которую он уже запер за собой.

Это был один из многочисленных подземных залов, предназначенных для погребения государей Гренады, а перед Боабдилем стоял скелет, облаченный в царственные одежды и увенчанный золотой короной. В некотором отдалении висела та волшебная доска, о которой эмир упоминал в беседе с Мусой.

– О ужасное и кошмарное видение! – вскричал монарх, падая на колени перед скелетом. – Тень того, кто некогда был государем, мудрым в советах, страшным на войне! Если в этих мрачных останках еще обитает неосязаемый и невидимый дух, то внемли гласу кающегося сына твоего. Прости его, пока еще осталось время. Забудь мятеж моей строптивой юности; влей твой смелый и отважный дух в душу мою и отдали от нее слабость и нерешительность. Я выступаю на поле брани, не дождавшись того знака, которого ты велел мне ожидать. Не мсти государству моему за поспешность, к которой принуждает меня судьба моя: пусть это наказание падет на меня одного! И если мне суждено пасть на бранном поле, то да будет похоронена со мною и моя несчастливая судьба, а государь более достойный пусть исправит мои ошибки и спасет Гренаду!

Боабдиль приподнял глаза. Отвратительный скелет, которому корона и царственные одежды придавали еще более страшный вид, стоял в том же грозном и неподвижном положении.

В сердце монарха пламенная страсть к битве превратилась в лед и уступила место печали. Он вздрогнул всем телом и, тяжело вздохнув, встал, но вдруг, машинально следуя указанию поднятой руки скелета, с восторгом и одновременно с ужасом заметил, что стрелка, до этого неподвижная, стала передвигаться по волшебной доске и наконец остановилась на том слове, которого он так долго и с таким нетерпением ожидал.

– Вооружись! – вскричал юный монарх. – Не обманывают ли меня глаза мои? Неужели мои мольбы в самом деле услышаны?

Низкий и глухой звук, похожий на раскаты подземного грома, раздался в зале, и в то же мгновение открылась стена, а Боабдиль увидел перед собой волшебника Альмамена, которого так давно ожидал. Но гордая фигура Альмамена уже не была облачена в мирную одежду восточного дервиша. Полные воинские доспехи покрывали его грудь, руки и ноги, подчеркивая мускулы. Только голова была обнажена, и уже не таинственное вдохновение, а мужественная решимость и боевой дух выражались в резких и поразительных чертах. В правой руке волшебника был обнаженный меч, а левая держала блестящее белоснежное знамя.

Появление было так внезапно, а разум юного монарха пребывал в таком смятении, что даже окажись здесь неземное существо, это не могло бы вызвать большего удивления и восхищения.

– Повелитель Гренады! – произнес Альмамен. – Час, так давно ожидаемый, наконец наступил. Выступи в поле и сразись! Нет никакой надежды заключить мирный договор с правителем неверных. Согласно твоему желанию, я побывал в лагере осаждающих, но только волшебство спасло жизнь твоего посланца. Возвеселись! Несчастливая судьба твоя удалилась от тебя подобно облаку, исчезающему перед лучами солнца. Добрые джинны Востока соткали это знамя из лучей счастливых звезд. Оно будет блистать перед тобой среди бранного поля, будет красоваться над потоками крови неверных. Как луна управляет безднами морскими, порождая приливы и отливы, так и оно будет управлять течением войны!

– Таинственный человек, ты вливаешь новую жизнь в душу мою!

– И я буду сражаться возле тебя, – продолжал Альмамен, – и на развалинах Кастилии и Арагона воздвигнем мы тебе новый трон. Вооружись, повелитель Гренады! Вооружись! Я слышу радостное ржание твоего боевого коня посреди бесчисленных воинов, окружающих тебя! Вооружись!

Неожиданное и ужасное известие, овладевшее всеми мыслями и чувствами каждого обитателя замка, прервало спокойные размышления и благочестивые занятия Лейлы. Боабдиль Юный выступил в поле с многочисленным войском. Неимоверною быстротою движений изумил он врагов своих и осадил, одну за другой, все важнейшие крепости, окружавшие Гренаду и защищаемые сильными испанскими гарнизонами.

Блистательный успех предприятий стал следствием их быстроты, и меч эмира нагнал страха и ужаса на соседние провинции Испании. Ряды мавританского войска с каждым днем пополнялись. С заснеженных вершин Сьерра-Невады стекались к Боабдилю дикими толпами храбрые горцы, привыкшие к вечной зиме и столь непохожие на сверкающих доспехами и утонченных воинов Гренады, от которых резко отличались своим суровым видом и верхней одеждой из косматых шкур.

Многие из мавританских городов, покоренных Фердинандом, снова восстали и отправили своих людей – и пылких юношей, и старых воинов, убеленных сединами, – на соединение с войсками правителя Гренады, под знамя с изображением ключей и полумесяца. И одновременно, в довершение панического страха, овладевшего испанцами, распространился слух, что в рядах мусульман внезапно появился страшный чародей, в чьем поведении больше проявлялась ярость демона, чем храбрость смертного человека. Если мавры начинали отступать от стены или башни, с которой лилась горящая смола или гремела смертоносная артиллерия, опустошавшая ряды осаждающих, этот волшебник тотчас бросался в центр приунывших войск. Со страшными воплями и дикими телодвижениями размахивал он белым знаменем, которое мавры и христиане одинаково считали волшебным, и, несмотря на то, что этот колдун подвергал себя всем опасностям сражения, он всегда оставался невредим. Возгласами, мольбами, собственным примером воспламенял он в маврах боевой дух, возрожденный в первые дни магометанских завоеваний, и целая цепь горных крепостей не могла устоять против гибельного влияния рокового знамени. Твердыни одна за другой покорялись маврам.

Однако ж эти беспрецедентные успехи Боабдиля не устрашили ветерана сражений, который звался Мендо де Кехада и занимал замок Алхендин с гарнизоном в двести пятьдесят воинов. Он воспользовался днями затишья в военных действиях, чтобы приготовиться к осаде, которую предвидел. Гонцы с известием о предстоящей опасности отправились к Фердинанду, возле замка появились дополнительные укрепления, был сделан запас оружия и провизии. Были приняты все меры предосторожности, которые могли помочь испанцам сохранить крепость, господствовавшую над Вегой[71] и над Альпухаррами[72]. К тому же со стен открывался вид до самой Гренады, и эта испанская твердыня как будто насмехалась над могуществом мавров.

Было утро, и солнце только что показалось из-за гор. Лейла стояла у высокого окна своей комнаты и, волнуемая разнообразными чувствами, устремила задумчивый взгляд на отдаленные башни Гренады, освещенные золотыми лучами утреннего солнца. На ту минуту девушка вспоминала о доме, а близкая опасность и неопределенность будущего оказались забыты.

Вдруг отдаленные долины огласились звуками боевых труб. Девушка вздрогнула и стала внимательно прислушиваться: звуки с каждой минутой становились громче и яснее. Можно уже было различить и дикую музыку мавританских труб, и удары африканского барабана, и звуки литавр. Наконец показались блестящие копья и развевающиеся знамена передовых мусульманских отрядов. Прошла еще минута, и весь замок всполошился.

Мендо де Кехада надел доспехи и поспешил на стену. Лейла видела из своего окна, как он старался самым выгодным образом расположить свой малочисленный гарнизон на стенах и башнях замка. Через несколько минут к ней присоединились донья Инес и ее женская свита, в ужасе столпившаяся вокруг своей госпожи, однако ж не менее того желавшая удовлетворить свойственное женщинам любопытство и взглянуть на пышную одежду мавританской рати.

Окно этой комнаты располагалось так, что можно было, не подвергаясь никакой опасности, следить за всеми движениями и успехами неприятеля. Но молодая израильтянка не слышала голосов окружавших ее женщин. Сердце девушки затрепетало, а щеки покрылись ярким румянцем, когда ей представилось, что она уже может различить посреди всадников величавую фигуру и белоснежную одежду Мусы ибн Абиль Гассана.

Положение ее было ужасно! Уже будучи христианкой, могла ли она желать победы нехристей? Но могло ли любящее сердце желать гибели возлюбленного? К счастью, ей было некогда задумываться о своей судьбе. Отряд мавританской конницы был уже под стенами небольшого города, окружавшего замок, и скоро раздались громкие звуки труб посланцев, приглашавших гарнизон сдаться.

– Не бывать этому, пока хоть один камень устоит на камне! – был короткий ответ Кехады, а через десять минут со стен и башен замка раздался гром артиллерии, и эхо окрестных долин повторило печальный гул.

Тогда взорам женщин представилось величественное и страшное зрелище: неприятельская пехота построилась в боевой порядок и приготовилась к приступу. Возвышение перед замком покрылось подразделениями пехоты, сомкнувшими ряды. Ряд шел за рядом, колонна – за колонной. Грозный и блестящий строй, озаренный яркими лучами полуденного солнца, двигался и шумел. Он приближался подобно морским волнам, колеблемым бурей. В отдалении гордо развевалось знамя над шатром Боабдиля, и сам владетель Гренады на буланом[73] коне, покрытом золотой попоной, возвышался посреди пехоты, которая должна была начать штурм.

– Молись с нами, о дочь моя! – вскричала донья Инес, упав на колени. Но увы! О чем могла искренне молиться Лейла?

Уже четыре дня и четыре ночи продолжалась эта достопамятная осада. Ночами при свете полной луны не прекращались битвы, и осажденные не получали даже временного отдыха. Осаждающие, напротив, пользовались всеми выгодами превосходства в численности и своего местонахождения, близкого к Гренаде: они беспрестанно сменялись, отряд следовал за отрядом, и утомленные уступали свое место свежим, бодрым воинам.

Наступил пятый день, а мусульмане уже успели завладеть городом и всем замком, кроме одной огромной башни внутри крепости[74]. В этом убежище жалкие и измотанные остатки гарнизона приготовились к обороне с последней надеждой отчаянных храбрецов.

В комнату, где собрались женщины, пребывающие в полуобморочном состоянии от страха, вдруг вбежал Кехада. Доспехи его были покрыты пылью и обагрены кровью врагов, глаза покраснели от усталости, щеки ввалились, а волосы поседели, как будто он за эти пять дней прожил десять лет.

– Дайте поесть! – вскричал он. – Дайте поесть и налейте мне вина. Может быть, в последний раз!

Донья Инес бросилась ему на шею, но муж остановил.

– Погоди, – произнес он. – Погоди. Мы еще обнимемся прежде, чем настанет час разлуки.

– Разве не осталось никакой надежды? – спросила она, сохраняя спокойное выражение лица, хоть и побледнела.

– Мы погибли, если завтра вон на тех горах не увидим в лучах восходящего солнца армию Фердинанда. До утра мы можем держаться. – С этими словами он проглотил несколько кусков пищи, выпил большой кубок вина и поспешно удалился.

В эту минуту долины снова огласились протяжными воинственными криками мавров. Лейла подошла к окну, и взорам ее предстали движущиеся стены, все более и более приближавшиеся к башне.

Осаждающие шли на приступ под прикрытием огромных щитов и искусственных деревянных стен, предохранявших их от потоков горящей смолы, все еще беспрестанно лившихся с высот башни. Между тем более отдаленные ряды мавров прикрывали работающих инженеров, метая тучу стрел и копий, которые проникали через каждую бойницу и трещину башни.

Мужественный комендант с ужасом и отчаянием заметил приготовления инженеров, которые за деревянными стенами, защищавшими их от оружия осажденных, могли спокойно заниматься своими работами.

– Клянусь святым Гробом Господним! – вскричал он, скрежеща зубами. – Они ведут подкопы под башню, и мы погибнем под ее развалинами! Взгляни на те горы, Гонсало! Что это там блестит – не шлемы ли нашего войска? Глаза мои уже ничего не могут различить.

– Увы, храбрый Кехада! Это только блеск лучей заходящего солнца, отражающихся от снежных горных вершин. Но положение наше еще не безнадежно…

Слова замерли на устах воина. Ужасный стон вырвался из груди его, и этот человек замертво упал возле Кехады, пораженный мавританской стрелой в глаз.

– Мой храбрейший сподвижник! – вскричал Кехада. – Мир праху его! Видите ли вы, – сказал он, обращаясь к своим воинам, – того отчаянного нехристя, который торопит инженеров? Клянусь небом, это он, это тот волшебник с белым знаменем!.. Он вышел из-за деревянных стен – стреляйте в него!

Более двадцати стрел, пущенных утомленными и онемевшими руками, упало вокруг Альмамена, но ни одна из них не ранила его. И когда, размахивая своим зловещим знаменем, он снова скрылся за стенами, испанцам показалось, что они слышат его торжествующий, адский хохот.

Наступил шестой день. Тайные работы неприятеля были окончены, и подкопы подведены под всю башню. Только одни деревянные подпорки поддерживали ее фундамент.

Боабдиль со свойственным ему человеколюбием велел поставить их для того, чтоб осажденные имели время спастись прежде, чем их убежище полностью обрушится.

Был полдень. Мавританская рать оставила равнину и в боевом порядке построилась на возвышении перед замком, молча ожидая. Инженеры стояли в отдалении. Испанцы, утомленные беспрерывными битвами и неподвижные, лежали на стенах, подобно мореплавателям, которые после долговременной, но тщетной борьбы против бури, покорно и почти равнодушно ожидают роковую, самую большую, волну.

Вдруг ряды мавров расступились, и к башне подъехал Боабдиль, сопровождаемый по правую руку Мусой, а по левую – Альмаменом. За ними двинулись медленным шагом ряды эфиопских телохранителей с горящими факелами в руках, и из этих рядов выступил посланец эмира, который звуком трубы последний раз предложил осажденным сдаться.

Стук бесчисленного оружия; блеск факелов, озарявших черные лица и высокие фигуры телохранителей; величественный вид монарха Гренады; героический облик Мусы; обнаженная голова и блестящее белое знамя Альмамена – все соединилось в эту минуту, чтобы составить страшное и величавое зрелище.

Кехада молча устремил взгляд на мертвенно-бледные лица воинов и не решался подать сигнал. Уста его шевелились, глаза сверкали, как вдруг раздались вопли женщин. Мысль об Инес, возлюбленной его юности, спутнице его старости, смутила воина, и его дрожащая рука опустила знамя Испании, доселе развевавшееся над башней. Тогда безмолвие, царствовавшее в неприятельских рядах, сменилось громкими криками, потрясшими шаткое основание полуразрушенной башни.

– Встаньте, друзья мои! – сказал Кехада с горьким вздохом. – Мы сражались так, как только могут храбрые воины, и Испания не может стыдиться за нас.

По винтовой лестнице он сошел вниз. Медленными, нетвердыми шагами следовали за ним усталые воины. Врата башни отворились, и мужественные христиане покорились маврам.

– Делай с нами что хочешь, – сказал Кехада и положил ключи от крепости к ногам коня, на котором восседал Боабдиль. – Однако в башне есть женщины, которые…

– Они свободны, – прервал монарх. – Мы дозволяем тебе избрать для них любое убежище. Говори же, куда отвести их.

– Великодушный государь! – отвечал престарелый Кехада, отирая ладонью слезы, катившиеся по загорелым щекам воина. – Ты даруешь нам утешение в несчастии нашем, и с чувством глубокой благодарности мы принимаем твое предложение. За горами, близ равнины Олфадез есть у меня небольшой замок, не имеющий ни гарнизона, ни укреплений. Если военные действия будут развиваться в том направлении, то, во всяком случае, женщины оттуда легко смогут добраться до королевского лагеря в Кордове.

– Я согласен исполнить твое желание, – ответил Боабдиль, а затем, выбрав старейшего из окружавших его офицеров, он дал ему повеление вывести женщин из башни, а затем с сильным отрядом проводить их в замок, назначенный Кехадой. Другому офицеру поручил он пленных испанцев и наконец отдал повеление к отступлению войска, оставив только небольшой отряд для полного разорения крепости.

Закончив с распоряжениями, Боабдиль в сопровождении Альмамена и главных военачальников поспешил в Гренаду. Туда же, но гораздо медленнее, продвигался отряд, ведший испанских пленников.

Вдруг внезапный поворот дороги представил взорам Кехады и его товарищей ту башню, которую они так храбро защищали. Гордая и непоколебимая, возвышалась она над развалинами и грудами почерневших камней. Мрачная, зубчатая вершина ее, казалось, терялась в облаках. Но прошла еще одна минута, и ужасный грохот поразил слух испанцев: башня внезапно обрушилась, и густые облака дыма и пыли, порожденные ее падением, разнеслись по всей окружности. Так пала эта твердыня, на вершинах которой жители Гренады, с собственных стен своих, могли различать развевающееся знамя Арагона и Кастилии.

Между тем Лейла – видевшая и отца, и своего возлюбленного, но странной, таинственной судьбой снова от них удаленная – в глубоком раздумье следовала своим путем вместе с доньей Инес и прочими женщинами замка через те мрачные ущелья и долины, которые отделяли ее от нового и еще не известного ей убежища.

Вслед за успехом Боабдиля в осаде замка Алхендин последовал целый ряд блестящих и успешных штурмов соседних крепостей. Гренада, подобно силачу, поверженному на землю, разорвала одну за другой все оковы, стеснявшие ее свободу и мощь. Наконец, мужественный монарх ее, снова завладев значительной частью окружающей территории, решился осадить приморскую крепость, называвшуюся Салобренья. Обладание этим городом-портом было важно: оно восстановило бы сообщение Гренады с морем, дало бы возможность получать подкрепления от африканских союзников и, наконец, в случае новой осады обеспечило бы доставку съестных припасов. Вот почему юный монарх Гренады, сопровождаемый своим верным сподвижником Мусой, повел туда свою победоносную рать.

Накануне того дня, когда армия должна была выступить из Гренады, к Боабдилю явился Альмамен. Облик мнимого волшебника все больше изменялся с тех пор, как Фердинанд отступил от Гренады. Гордость и величавость исчезли, глаза померкли и впали, он казался расстроенным и рассеянным. Любовь к дочери была некогда единственной отрадой его ожесточенного сердца, и эта дочь теперь оказалась во власти того самого короля, который отдал Альмамена в руки ужасной, бесчеловечной инквизиции! Каким же тогда испытаниям подвергнут Лейлу фанатичные испанцы с их стремлением обращать всех в свою веру?! И способна ли она, по-женски слабая, с нежным сердцем, выдержать ужасные мучения пытки, которой могли подвергнуть несчастную? «Пусть Лейла, – думал Альмамен, – лучше умрет во время пытки, нежели примет их ненавистную веру». И он судорожно скрежетал зубами, представляя себе две неизбежные крайности. Мечты, смелые стремления, жажда мести и амбиции – все покинуло его. Одна надежда, одна мысль управляла его буйными страстями и пылким умом.

Именно в таком расположении духа появился Альмамен в дворцовой зале. Он объяснил юному монарху, над которым еще более усилил свое влияние после недавних побед, необходимость удерживать войска Фердинанда на некотором отдалении, отвлекая их. Для осуществления этого плана он хотел отправиться в Кордову, чтобы теперь – когда недавние успехи Боабдиля заставили мавров возгореться новой надеждой – тайно спровоцировать бунт в этой бывшей столице древнего мавританского государства, подпавшего под власть Испании[75]. Поддержанием этого мятежа Альмамен хотел выиграть время для правителя Гренады, чтобы тот мог довершить начатые предприятия и увеличить войско подкреплением от союзников.

Боабдиль не хотел расстаться со своим духовным наставником, но доводы Альмамена наконец убедили его, поэтому эмир и волшебник решили выехать из Гренады одновременно.

Альмамен по безлюдной улице возвращался домой, как вдруг послышались приветственные слова, сказанные по-еврейски и явно обращенные к нему. Он поспешно обернулся и увидел перед собой старика в еврейской одежде. Альмамен тотчас узнал Илию, одного из знатнейших и богатейших израильтян.

– Прости меня, мудрый соотечественник, – произнес еврей, кланяясь до земли, – но я не смог преодолеть искушения и осмелился воспользоваться родством с человеком, который может возвысить род Израиля.

– Тише, друг мой! – прервал Альмамен, быстро осматриваясь кругом. – Каким образом я мог оказаться твоим соотечественником? Разве ты не еврей, как можно подумать, судя по твоей речи?

– Да, я еврей, – ответил Илия, – и даже одного поколения с покойным родителем твоим – мир праху его! Выслушай меня: я узнал тебя, хоть ты был еще ребенком, когда покинул Гренаду, отрясая ее прах[76] с ног твоих. Да, я тотчас же узнал тебя, когда ты опять возвратился к нам. Но я хранил твою тайну в надежде, что твой светлый ум и твои дарования помогут избавить угнетенных братьев твоих от бедствий, водворят радость и веселье в доме Израиля.

Альмамен устремил испытующий взгляд на резкие, похожие на арабские, черты израильтянина и наконец ответил:

– И каким образом можно восстановить государство Израиль? Уж не собираешься ли ты сражаться за него?

– Я уже слишком стар, о сын Исашара, и не в состоянии владеть оружием. Но поколения наши многочисленны, а юноши наши пылки и сильны. Этими раздорами между язычниками…

– Может воспользоваться избранный Богом народ, – с живостью докончил Альмамен. – Будем надеяться. Слышал ли ты о новых гонениях, которым подвергает наших кордовских единоверцев нечестивый король назареев? Слышал ли ты о тех гонениях, при мысли о которых сердце замирает от ужаса и кровь леденеет в жилах?

– Увы! – отвечал Илия. – Как же я мог не слышать о таких бедствиях! У меня есть в той стране близкие, и даже любимые, родственники, люди богатые и почтенные.

– Не лучше ли им пасть на бранном поле, чем гибнуть под пыткой? – произнес Альмамен торжественно. – О Бог отцов моих, если в Твоем народе осталась хотя искра мужества, то дай рабу Твоему возжечь пламя, которое озарило бы удивленную вселенную кровавым блеском своим!

– Нет, – возразил Илия, более опечаленный, нежели ободренный пылкостью своего собеседника, – будь осторожнее, о сын Исашара, будь осторожнее. Ты, может быть, только разозлишь владык земных, и тогда иссякнут последние источники существования нашего.

Альмамен отступил на шаг, а затем спокойно положил руку на плечо еврея, устремил на него проницательный взгляд и, презрительно улыбнувшись, удалился.

Илия не пытался удерживать его.

– Упорный, – произнес он, – упорный и опасный человек! Я всегда так думал о нем. Он может принести нам много бед. Если бы он не был так крепок и силен, я поразил бы его этим кинжалом. Золото и богатство – великое дело, и… О горе мне! Я и забыл, что рабы мои по пустякам жгут масло, зная, что меня нет дома. – С этою мыслью еврей завернулся в свой плащ и поспешил прочь.

Между тем Альмамен мрачными подземными ходами, известными только ему одному, возвратился в свой дом и наибольшую часть ночи провел один.

Восточная часть небосклона еще не озарилась сиянием солнца, а он уже приготовился к путешествию и вместе с Хименом стоял в своем подземелье, у той двери, которая запирала подземные ходы, уводившие прочь из дома.

– Я отправляюсь, Химен, – сказал Альмамен, – но успех предприятия моего еще сомнителен. Может быть, я найду дочь мою и освобожу ее от нечестивых рук назареев; но столь же легко могу я попасться в их сети и погибнуть. Тогда Гренада уже не увидит своего мнимого волшебника. Если этому суждено случиться, то ты будешь наследником всех сокровищ, которые я оставляю в этих местах. Ты любишь золото, я знаю это, и значит, ты, не имея детей, найдешь утешение в нем.

Химен низко поклонился и пробормотал несколько невнятных слов благодарности. Тяжкий вздох вырвался из груди Альмамена, когда он бросил последний взгляд на свое подземелье.

– Дурное предчувствие волнует мне душу, и в книгах я обретаю дурные предсказания, – произнес он с глубокой горестью. – Но вот что ужаснее всего… – прибавил он, со значительным видом приложив указательные пальцы к вискам. – Жилы напряжены – еще один удар, и они лопнут.

Сказав это, он отворил дверь и исчез в лабиринте тех подземных ходов, которыми, никем не замеченный, всегда мог добраться или до дворца Альгамбры, или до садов, лежащих за городскими стенами.

Химен остался в подземелье и глубоко задумался.

– Все это будет принадлежать мне, если он умрет! – произнес он. – Все это будет моим, если он не возвратится! Мне, мне достанутся эти сокровища! И во всей вселенной нет у меня ни одного родственника, который мог бы отнять их у меня! – С этими словами он запер подземелье и возвратился в верхние покои.

Царственные соперники были одинаково счастливы в своих различных предприятиях. Салобренья, недавно покоренная испанцами, взволновалась при первом появлении знамен Боабдиля. Жители вооружились, вытеснили христианский гарнизон из города и отворили ворота последнему потомку древних государей своих. Только цитадель, которую успели занять отступившие испанцы, противилась оружию Боабдиля и, окруженная твердыми стенами, обещала упорную и кровопролитную осаду.

Между тем Фердинанд тотчас по вступлении в Кордову приступил к исполнению своего давно обдуманного плана: началось ужасное гонение на богатых евреев, сопровождаемое изъятием в пользу королевской казны всех еврейских сокровищ. Более пятисот евреев, преданных в руки великого инквизитора, погибли в мрачном и тайном судилище его, а несколько сотен богатейших христианских семейств, у которых была замечена примесь еврейской крови, были ввергнуты в темницу, и счастливейшие из них купили жизнь, отдав половину своего имущества. Но именно в это время вспыхнул ужасный бунт между этими несчастными подданными – мессенцами испанской Спарты[77].

Полное отчаяние, которое делает людей способными на все, пробудило евреев после долговременного унижения. Одна искра, упавшая на пепелище их древнего воинственного пыла, зажгла пламя мужества в потомках славных воинов Палестины. Их воодушевляли и подстрекали христиане, подвергнувшиеся тому же ужасному гонению, а бунтом управлял человек, внезапно появившийся среди них и вызывавший пламенный энтузиазм благодаря своему боевому духу и пылким речам.

К несчастью, подробности этого странного возмущения нам неизвестны. Испанские летописцы упоминают о нем только вскользь и скрытными, осторожными намеками извещают нас о его существовании и опасностях. Очевидно, что были строго запрещены все разговоры и записи о происшествии, которое могло послужить опасным примером и уязвляло гордость корыстолюбивого испанского короля, а также бросало тень на святые дела церкви. Весь заговор скрыт для потомков непроницаемым, ужасным безмолвием благодаря инквизиции, в руки которой наконец попались все главные заговорщики. Мы знаем только, что решительная и кровопролитная борьба закончилась победой Фердинанда и полным истреблением мятежников.

Был вечер, и одинокий беглец, преследуемый вооруженным отрядом братства Святая эрмандада, выскочил из дикого и утесистого ущелья, которое терялось в садах небольшого замка, не имевшего ни гарнизона, ни укреплений и, по-видимому, необитаемого. В необыкновенной тишине, свойственной андалузским сумеркам, беглец слышал в некотором отдалении за собой звуки труб и стук конских копыт. Преследователи, разделившись на несколько отрядов, действовали подобно рыбакам, которые, растянув сети от одного берега до другого, тянут их вдоль водоема в уверенности, что гонимая ими добыча не может ускользнуть и рано или поздно должна попасться.

Беглец остановился и оглядел окрестности, но не знал, на что решиться. Он был утомлен, глаза его покраснели от долгого отсутствия сна, пот градом катился со лба. Все тело дрожало, как у оленя, преследуемого гончими. За замком до самого горизонта расстилалась равнина, на которой не было ни одного куста, ни одного оврага, позволяющих спрятаться. Тщетно было бы бежать через это открытое место, столь удобное для преследователей. Оставалось или возвратиться той же самою дорогой, которой следовали за беглецом всадники, или скрыться под ненадежной и небезопасной сенью небольших рощиц, составлявших сад замка.

Беглец решился вверить свою судьбу последнему убежищу. Он перескочил через низкую и одинокую стену, окружавшую сад, а затем скрылся за густой зеленью ветвистых дубов и каштанов.

В это время в саду на скамье возле небольшого фонтана сидели две женщины. Одна – уже пожилая, а другая – в полном цвету юности. Но этот цвет преждевременно увял, и на прелестном, но бледном, как мрамор, лице не было видно ни красок жизни, ни озорства, ни подвижной мимики, свойственных юному возрасту. Какая-то печаль, казалось, покрыла мрачной тенью все ее существо.

– О юная подруга моя! – сказала старшая из женщин. – В эти часы уединения и спокойствия, более чем когда-либо, чувствуется, как ничтожны страсти земной жизни. Ты недавно познала истину нашей святой религии, возлюбленная дочь моя. Теперь твоя судьба для меня – не предмет сожаления, а предмет зависти. Я чувствую и твердо уверена, что душа твоя обретет блаженное спокойствие в недрах нашей матери-церкви. Блаженны покидающие этот мир в юных годах, но еще блаженнее те, кто покидает этот мир не плотью, а духом, затворяясь в святой обители. Те, чье сердце оказывается закрыто для греха, а не для добродетели, для страха, а не для надежды, для суетных людей, а не для Бога!

– Дорогая и уважаемая сеньора! – ответила молодая девушка с глубокой грустью. – Если бы на этой земле у меня никого не осталось, то видит Бог, что я с полным и благодарным самоотречением произнесла бы монашеский обет навеки забыть все земное. Но сердце мое не может полностью расстаться с человеческими чувствами, как ни свята та надежда, которую оно питает. И часто, очень часто, мое спокойствие нарушается мыслью о родном доме, о моем детстве, о таинственном, но любимом мной родителе, который теперь лишился единственной дочери, последней отрады его старости.

– О Лейла! – отвечала старшая из собеседниц. – Все это лишь горести, которые в земной жизни суждено переносить всем, кто родился на свет. И не все ли равно, разлука или смерть отделяет от нас людей, милых нашему сердцу? Ты грустишь о своем родителе, а я грущу о сыне, которого сразила смерть в цвете юности и красоты. А еще я грущу о муже, который томится в оковах в плену у нехристей. Утешься в своей горести мыслью, что горесть – удел всех смертных.

Прежде чем Лейла ответила, ветви апельсинового дерева, под сенью которого сидели собеседницы, раздвинулись. Между фонтаном и женщинами появилась угрюмая фигура еврея Альмамена. Лейла вскочила, вскрикнула и машинально кинулась в его объятия.

– О Господь Израиля! – вскричал Альмамен с глубоким унынием. – Неужели я наконец вижу мою дочь? Ее ли прижимаю к своему сердцу? И это только на короткое мгновение, когда я одной ногой уже стою в могиле! Лейла, дитя мое, взгляни на меня! Улыбнись отцу твоему. Дай ему почувствовать на пылающем лбу сладостный поцелуй единственной дочери и унести в мрачную могилу хоть одну святую и радостную мысль!

– Родитель мой! Но ты ли это? – произнесла Лейла, начиная приходить в себя и отступив на несколько шагов, чтобы лучше вглядеться в столь знакомые черты лица. – Он! Точно он! Счастливая судьба соединила нас. Но как?

– Эта же судьба увлекает меня в могилу! – торжественно провозгласил Альмамен. – Тише! Ты слышишь топот скачущих коней? Слышишь неистовые крики моих преследователей?.. О, эти люди уже близко!

– Но кто они? О ком ты говоришь?

– Мои преследователи – люди испанского короля.

– О сеньора, спасите его! – вскричала Лейла, обратившись к донье Инес, о которой до этой минуты забыли. Дама устремила на Альмамена взгляд, полный изумления и тревоги, а Лейла лихорадочно пыталась что-то придумать: – Куда же ему теперь бежать?.. Он может скрыться в подвалах замка. Пойдем этой тропинкой, пойдем скорее!

– Погоди! – вскричала донья Инес, дрожа всем телом и приблизившись к Альмамену. – Не ошибаюсь ли я? И после стольких лет и стольких жизненных поворотов неужели я вижу благородные черты того человека, который когда-то возвратил горестной матери единственного сына ее, изнемогшего под бременем болезни? Не ты ли когда-то спас моего сына от лихорадки? Не ты ли привез его в Неаполь и вручил мне? Взгляни на меня! Разве ты не узнаешь мать твоего друга?

– Мне вспоминается лицо, но неясно и как будто во сне, – отвечал еврей. – Твои слова оживляют в моей душе воспоминания о давно минувших днях, о странах, где Лейла впервые узрела свет и где ее мать в вечернем сумраке пела мне сладостные песни под шум вод Евфрата, на развалинах царств, потрясших вселенную. Твой сын… Теперь я все вспомнил: я тогда водил дружбу с одним христианином, я был еще молод.

– Не теряйте времени, отец, сеньора! – в нетерпении вскричала Лейла, снова бросившись на шею своего родителя, будто желая вывести его из оцепенения воспоминаний.

– Верно, – произнесла донья Инес, – надо торопиться. Твой отец, в котором я таким странным образом узнала друга моего сына, не погибнет, если только я успею спасти его.

Дама провела своего странного гостя через небольшую дверь на задворках замка и, пройдя через главные покои, наконец оставила его в гардеробной комнате, смежной с ее спальней и не имевшей другого входа, кроме небольшой двери, прикрытой обоями. Донья Инес справедливо полагала, что это убежище, куда беглец не мог бы спрятаться без ее помощи, гораздо надежнее и безопаснее подвалов замка. Знатное имя и всем известная дружба с королевой защищали эту даму от всякого подозрения в помощи бегству еврея. Никто не посмеет искать беглеца в личных покоях Инес де Кехады, даже если перевернут все поместье!

Вскоре некоторые из отрядов преследователей подъехали к замку. Узнав имя владельца, они удовольствовались обыском в саду, в помещениях нижнего яруса и в тех покоях, куда при желании мог бы забежать любой посторонний. Наконец, дав слугам необходимые наставления на случай встречи с «преступником», все сели на коней и рассредоточились по обширной равнине, уже покрытой густой ночной тенью и едва озаренной тусклым сиянием звезд.

Когда наконец Лейла вошла в комнату, служившую убежищем Альмамену, она застала его лежащим на плаще, расстеленном прямо на полу, и погруженного в глубокий сон. Ужасные несчастья и трудности бегства истощили все силы его, а неожиданное свидание с дочерью пролило бальзам успокоения на сердце, поэтому сон этого гордого странника был глубок и спокоен, как сон невинного младенца. Казалось, что Лейла была уже не дочерью, а матерью, склонившейся над своим ребенком, когда она осторожно села рядом и устремила взгляд – который постоянно затуманивался слезами – на утомленное, но спокойное лицо отца. В мягком лунном свете, проникавшем через окна комнаты, оно казалось даже безмятежным.

Так прошла эта ночь. Отец и дитя – мстительный фанатик и слабая девушка, принявшая христианскую веру, – находились под одним кровом.

Первые лучи восходящего солнца уже разливали по комнате свой свет, а Альмамен все еще спал. Был христианский шаббат[78] – день, когда Спаситель воскрес из мертвых. И этот день так прекрасно, так выразительно назван в древних религиях днем Господним[79].

На востоке небосклон зажегся ярким пурпуром, и лучи рассветного солнца, подобно лучам нимба, озарили большое распятие, стоявшее на широком низком подоконнике готического окна. Перед взорами Лейлы предстало то самое лицо Спасителя, раз за разом воспроизводимое в работах католических ваятелей, которое удивляет нас таинственным сочетанием предсмертного уныния страдающего человека с величественным долготерпением Бога. Это лицо, казалось, приглашало приблизиться и ободряло, волновало душу и одновременно успокаивало ее. Лейла оставила отца своего, тихо подошла к распятию и преклонила колени перед этим священным изваянием.

– Дай мне сил, о Искупитель! – произнесла она. – Дай сил рабе Твоей! Помоги ей остаться на благословенном пути, избранном ею, хоть этот путь и должен навсегда разлучить ее со всеми, кого она любила на земле. И если в этом выборе есть жертва, то прими ее, о Распятый! Прими ее во искупление хотя бы части грехов народа израильского. Услышь еврейскую деву, усердно молящую Тебя о смягчении страданий, справедливо постигших народ, некогда избранный Тобой.

Так молилась Лейла, и ее слова прерывались тихими рыданиями, как вдруг тяжкий вздох достиг ее слуха. Она обернулась и увидела Альмамена, который уже проснулся и, облокотясь на руку, устремил на нее мрачный взгляд, пылавший необыкновенным и страшным огнем.

– Скажи мне, – произнес отец, между тем как испуганная девушка старалась закрыть лицо руками, – скажи, или я окаменею от одной ужасной мысли. Неужели перед этим изображением ты преклоняла колени свои? Неужели слух обманул меня, когда мне послышались слова, произносящие молитву отступницы?! Заклинаю тебя, скажи!

– Родитель мой! – воскликнула Лейла, но ее уста ничего не могли произнести, кроме этого сердечного и священного обращения к отцу.

Альмамен встал и, заставив дочь отнять руки от лица, молча устремил на нее страшный взгляд, которым, казалось, хотел проникнуть в глубину ее души. Между тем Лейла постепенно опомнилась от испуга и уже не боялась встретиться взглядом с отцом. Глаза ее приняли выражение честное и бесхитростное. И не страх застигнутой врасплох преступницы, а горечь отображалась во всех чертах этого прелестного и невинного лица.

– Ты не дрожишь, – сказал Альмамен, прерывая наконец глубокое молчание. – Значит, я ошибся. Ты не преступница, как мне сначала показалось. Приди в мои объятия!

– Увы! – произнесла Лейла, в порыве чувств бросаясь на шею отца своего. – Я осмелюсь наконец признаться, чтобы молчанием, которое ты можешь истолковать по-своему, не отречься от Господа моего. Отец! Вспомни ужасное проклятие, которое лежит на народе нашем и которое лишило нас и отчизны, и могущества. Оно сделало нас изгнанниками и отверженными на всей земле. Вспомни гонения и бедствия, постигшие нас, и пусть твое благородное сердце почувствует, что мы справедливо наказаны за то преследование, за те страдания, которым наши предки подвергли Того, кто Своими божественными стопами навеки освятил землю отчизны нашей! Первые в истории мира, жестокие евреи повинны в ужасном преступлении перед человечеством – они первые начали гонения за различие мнений. И теперь сами подвергаются гонениям за различие своей веры с верой христиан и магометан. Семя, посеянное нашими предками, стало плодами Мертвого моря, которые мы теперь вкушаем[80]. Я искала избавления и надежды. Я взглянула на это распятие и обрела то и другое. Не упорствуй и ты в сердце своем, выслушай дочь твою. Ты мудр, а мой разум слаб, как и мой дух, но выслушай меня.

– Умолкни! – вскричал Альмамен таким голосом, который, казалось, выходил из недр могилы. Затем еврей отступил на несколько шагов, сжал обеими руками виски и произнес: – Я помешался! Помешался! Да, это было только помрачение рассудка. Сатана искушает меня!..[81] О дитя мое! – продолжал он умоляющим и невыразимо нежным голосом. – Я подвергся горестному искушению, и мне снился болезненный сон, порождавший во мне гнев и жажду мщения. Твой голос и твое успокаивающее прикосновение да пробудят меня! Удалимся навсегда из этих ненавистных стран, оставим презренным язычникам их кровавую борьбу, не заботясь о том, кто из них должен погибнуть. Уедем в страну, где не слышно звона мечей и звуков войны. Удалимся туда, где посреди пустыни восходят к престолу всемогущего Иеговы одинокие молитвы человеческие. Направим туда утомленные стопы наши! Пойдем, пока в замке все еще объято сном. Скроемся, никем не замеченные, отец и дочь! Сладостной беседой сократим мы путь свой. И слышишь ли, Лейла, – прибавил он тихим и дрожащим голосом, – не говори мне об этом изображении: Бог твой не имеет подобия в изображениях рук человеческих.

Возможно, не такими оказались бы слова этого сурового человека, если б он был менее утомлен долговременным странствием и мучительными мыслями. Но обстоятельства имеют влияние на самую суровую и жестокую душу. И Альмамен, несмотря на отвагу сердца и мнимую власть над другими, вероятно, был, как никто иной, переменчив в настроениях, переходя от твердости духа к душевной слабости и от требований – к мольбам. Таков был этот странный человек, дерзнувший в своих таинственных занятиях и дерзких замыслах стремиться за пределы человеческих возможностей.

Настал миг, подвергший большому испытанию решимость новообращенной христианки. Неожиданная нежность отца всецело покорила Лейлу. Она еще не обладала тем самоотверженным сердцем католических святых и подвижников, которые с готовностью рвали все земные привязанности, чтобы возложить эту жертву на алтарь восторженной веры и духовного опыта. Каковы бы ни были новые убеждения Лейлы, ее новая вера, ее тайное стремление к монастырской жизни – все это было проникнуто прекрасным, но ошибочным убеждением, что ее обращение, ее самопожертвование якобы могли искупить грехи ее народа в глазах Того, чья смерть на кресте была великим искуплением грехов целого мира. Возможно, Лейла в глубине души чувствовала, что жертва ее будет напрасной, как бы ни убеждала ее в обратном донья Инес… Итак каковы бы ни были мысли и чувства Лейлы, но в эту минуту они уступили место непреодолимому зову крови и дочернему долгу перед отцом. Следовало ли Лейле покинуть своего страдающего отца? А если б она покинула, могло ли это считаться проявлением добродетели? Сердце ее в один миг решило эти вопросы. Она приблизилась к Альмамену, вложила свою руку в его ладонь и спокойным твердым голосом сказала:

– Родитель мой! Куда бы ты ни пошел, я всюду последую за тобой.

Но судьбе было угодно повернуть события иным образом, а не так, чтобы отец и дочь могли беспрепятственно следовать велению чувств своих.

Альмамен еще не успел ответить, как вдруг у ворот замка раздались отчетливые и громкие звуки труб.

– Слышишь?! – вскричал он, хватаясь за кинжал и снова оказываясь во власти чувства самосохранения. – Они идут. Это мои преследователи, мои убийцы! Но орудия пытки не коснутся меня.

Тот же самый звук, возвестивший Альмамену о близкой опасности, почти обрадовал Лейлу, которой теперь не надо было делать жестокий выбор между отцом и своими убеждениями.

– Я пойду, – сказала она, – узнаю, что там такое. Останься здесь и будь осторожен. Я скоро вернусь.

Однако ж прошло довольно много времени, а Лейла не возвращалась. Наконец она вошла в комнату вместе с доньей Инес. Бледность и тревожное выражение на лице последней означали нечто неприятное для Альмамена. В замок прискакал гонец с известием о скором прибытии королевы. Изабелла лично возглавляла довольно большое войско, направлявшееся на помощь армии ее царственного супруга, тогда оказавшегося, со свойственной ему быстротой передвижений, под стенами одного из мятежных мавританских городов. Замок теперь уже не мог быть безопасным убежищем для еврея, и только немедленное бегство могло стать спасением.

– У меня здесь найдется, – сказала донья Инес, – надежный и верный слуга, которому я без опасения могу доверить заботы о твоей безопасности. Если в дороге что-то случится, то мое имя и тот факт, что тебя сопровождает этот человек, отвратят от тебя любое подозрение. Недалеко есть город под названием Гуадикс[82]. Этот город объявил, что поддерживает мавров, поэтому ты найдешь там надежное и безопасное убежище до прибытия Фердинанда, который пока что занят усмирением бунта в местах более отдаленных.

Несколько мгновений Альмамен хранил суровое молчание. Наконец он согласился с планом, предложенным доньей Инес, и она удалилась, чтоб дать своему слуге, который должен был сопровождать еврея, необходимые наставления.

– Лейла! – сказал Альмамен, оставшись наедине с дочерью. – Не думай, что я согласился бежать от тебя из-за боязни за свою жизнь. Нет! До того дня, когда я лишился тебя из-за своего легкомыслия и доверчивости по отношению к нечестивому королю, я не знал, как сильно люблю последнюю дочь моего рода[83] и как драгоценно для меня то единственное, что мне осталось от твоей покойной матери. Здесь я опять нашел тебя. И теперь мне кажется, что вся природа вокруг радуется и новая весна настает в моей жизни. Ради тебя я согласен употребить все средства, какие только можно придумать, чтобы спастись от преследования врагов моих. Я удаляюсь, но мое сердце и моя душа останутся с тобой. И какие бы опасности ни окружали меня, но я возвращусь в эти места не позже чем через неделю, и тогда ты исполнишь твое обещание следовать за мной. Я все приготовлю для нашего отъезда, все устрою для твоего спокойствия. Господь Израиля да пребудет с тобой и да укрепит Он сердце твое! Но, – добавил еврей, услышав шум шагов в соседних покоях и вырываясь из объятий дочери, – не думай, что пламенная отеческая любовь заставит меня забыть о моих и твоих обязанностях. Не думай, что любовь моя – только грубое, бездумное чувство, привязывающее отца к его детищу. Нет, я люблю тебя ради твоей матери, люблю тебя ради тебя самой, но еще более люблю тебя ради Израиля. Если ты умрешь, если мы потеряем тебя, последнюю дочь дома Исашара, тогда пресечется славнейший род великого народа Господня!

В эту минуту в дверях появилась донья Инес, но тут же отступила, повинуясь раздраженному и властному жесту Альмамена, продолжившего речь несмотря на то, что оказался прерван.

– Лейла, я взираю на тебя и на твое будущее потомство, – сказал Альмамен. – Эти потомки нашего рода станут свидетелями великого возрождения, которое я, безумец, еще недавно надеялся увидеть во дни моей жизни. Но оставим это. Ты теперь под кровом назареев. Я не верю, что твой дух могли смутить хитрости тех, кто не сумел заставить нас отказаться от религии нашей ни с помощью огня, ни с помощью меча. Но если я ошибаюсь, то тебя ожидает страшное наказание! Если я вдруг узнаю, что ты отреклась от веры твоих предков, то найду к тебе дорогу, пусть даже тебя окружат защитным кольцом из десятков тысяч вражеских воинов и ненавистных служителей нечестивых алтарей. Этот кинжал спасет от осквернения род Исашара! Остерегись! Ты плачешь, но я не угрожаю, а только предостерегаю тебя, дитя мое. Да пребудет с тобой Господь!

Он еще раз сжал похолодевшую руку своей дочери, а затем вышел из комнаты, наскоро переоделся, потому что время было дорого, и покинул замок в сопровождении испанского слуги, который без удивления, хоть и с некоторым беспокойством, повиновался своей госпоже.

Прошло около двадцати минут, солнце только что поднялось из-за высоких гор, а к замку уже подъехала королева Изабелла со своей свитой.

Ее величество, узнав о бунте соседних городов и опасаясь, что неукрепленный замок может оказаться плохим убежищем для доньи Инес, не могла остаться безучастной. К тому же Изабелла питала к этой благородной даме истинно дружеские чувства, поэтому соблаговолила приказать, чтобы та сопровождала свою королеву в лагерь Фердинанда.

Лейла еще пребывала в каком-то оцепенении, когда узнала о предстоящем путешествии. Свидание с отцом, а также жестокая и ужасная борьба чувств, вызванная этой встречей, затуманили разум, все в голове перепуталось. Но когда при тусклом сиянии вечерней звезды Лейла вполне осознала, что находится в свите Изабеллы, то думала только об одном. Единственной отчетливой и ясной мыслью среди душевного хаоса было предположение, что сам Бог, читающий в людских сердцах, вмешался и уводит рабу Свою от искушения, против которого не смогла бы устоять слабая женщина и любящая дочь.

На пятый день Альмамен вернулся в опустевший замок и уже не застал там своей дочери.

Еврейское население не ограничилось одними тайными заговорами, на что намекал Илия в давнем разговоре с Альмаменом. Во многих мавританских городах, взбунтовавшихся против Фердинанда, евреи отказались от нейтралитета, которого еще недавно придерживались во время отчаянной борьбы мавров против христиан. Неизвестно, стало ли главной причиной к действию ужасное и бесчеловечное гонение со стороны Фердинанда и инквизиции. А может, израильтян подстрекал кто-то из единоверцев, в ком они узнали главу священнейшего и славнейшего из еврейских родов. Но вероятнее всего, сказалось влияние того и другого. Во всяком случае, евреи проявили воинственность, совершенно чуждую привычкам и политике этого мирного народа. Они ради общественного блага добровольно пожертвовали значительной суммой денег, а взамен потребовали разрешить им вооружиться и под предводительством собственных военачальников были приняты, хоть и не без опасений, в ряды надменных мавров, презиравших израильское племя.

Раз уж небесные звезды сошлись в таком неблагоприятном для христиан положении, Фердинанд прибег к своей любимой тактике – к хитрости и обману. Он использовал против евреев условия того самого соглашения, которое Альмамен хотел заключить с королем ради выгод своих соотечественников. Были пущены слухи, что евреи ради приобретения особых преимуществ обещали передать испанцам мавританские города и саму Гренаду. Ради поддержания слухов Фердинанд использовал подписанную им же самим бумагу, которую предусмотрительно отнял у Альмамена, некогда попавшего в плен. Король вручил ее шпиону, переодетому евреем, и отправил его в один из городов, взбунтовавшихся против Испании.

Слухи о прибытии этого человека дошли до маврских предводителей. Шпиона задержали, но нашли у него роковую бумагу. Главное условие, записанное Альмаменом, который из предосторожности не упомянул свое имя – ни нынешнее, ни данное ему при рождении, – заключалось в том, что «еврей должен в течение двух недель от назначенного срока предать Гренаду в руки христианского короля». А в награду за это испанским соотечественникам еврея следовало ожидать от испанского монарха особых прав и привилегий.

При обнаружении этого договора ужасная ярость овладела маврами города, где был задержан шпион. Они всегда питали недоверие к своим еврейским союзникам и теперь вообразили, что наконец-то узнали истинную причину их внезапного восстания и мнимого мужества. Чернь взволновалась: знатнейших евреев схватили, и некоторые тотчас же были растерзаны разъяренной толпой, а другие умерли более медленной, но не менее ужасной смертью, подвергнутые пытке по приказу местных властей. Немедленно были отправлены гонцы в разные мятежные города и в саму Гренаду, чтобы предостеречь мусульман против союза с проклятым народом, который до недавнего времени подвергался гонениям как со стороны мавров, так и со стороны испанцев. Свирепость и алчная жадность, вдруг овладевшие маврами, сделали их достойными соперниками бесчеловечной инквизиции и корыстолюбивого Фердинанда.

Так жестокая судьба играла с Альмаменом. Этот пылкий, но слишком торопливый защитник угнетенного народа только умножил те несчастья и бедствия своих единоверцев, которые хотел прекратить. Гонец с известием о предательстве евреев приехал в Гренаду в то самое время, когда визирь Юсуф получил от своего царственного повелителя, все еще занятого осадой Салобреньи, приказание употребить все возможные средства для наполнения опустевших сокровищниц. Опасаясь новыми налогами отяготить мавров, визирь приветствовал, как послание небес, такой справедливый предлог, которым он мог воспользоваться, чтобы обложить евреев новой, огромной данью. Он удержал неистовство толпы, чтобы она не соперничала с ним в деле грабежа, необходимого для государственных нужд. Грабеж назвали более благозвучным словом «конфискация» и проводили все с важным спокойствием, обеспечившим не только почет и славу Юсуфу, но и наполнение опустевших сундуков казны эмира.

Был поздний вечер, и ночная тень давно покрыла улицы Гренады, а Химен, по обыкновению, обходил все комнаты дома Альмамена. Восхищаясь богатством и великолепием, окружавшими его, он по временам тихо посмеивался, потирал свои тощие высохшие руки и часто повторял:

– Если б мой господин умер! Если б он умер!

Эти мечтания оказались прерваны беспорядочными криками, раздававшимися в отдалении. Он стал прислушиваться и скоро различил беспрестанно повторяемые восклицания:

– Да здравствует Юсуф правосудный! Смерть изменникам евреям!

– O, опять какой-нибудь новый грабеж в доме Израиля! – произнес Химен, сразу изменившись в лице. – И это наверняка по твоей милости, сын Исашара! Безумец! Ты хотел быть мудрее твоих предков, хотел обманывать язычников на их собраниях, хотел повелевать ими на бранном поле. Ты забыл, что наше место не там, а на ярмарке и торговой площади. Забыл, что нам суждено обогащаться торговлей, а не управлять советами или повелевать войсками. И никому не приходит в голову, что могущественный волшебник – это не кто иной, как еврей и изменник! Мне одному известна твоя тайна, и я мог бы обречь тебя на пытку и казнь. А после твоей смерти все имущество, все сокровища твои перешли бы в руки старого Химена! – На этой мысли он остановился, прищурил глаза и улыбнулся, представив себе будущее, пленявшее его воображение.

После этого старый еврей обошел остальные покои и через небольшую дверцу возвратился в свою комнату, находившуюся на заднем дворе, но едва успел он войти к себе, как вдруг послышался тихий стук у внешней двери, ведшей из комнаты Химена на городскую улицу. Стук повторился трижды, и это означало, что пришел кто-то из знакомых Химену евреев.

Хоть годы, уединение и корыстолюбие уничтожили последние ростки добродетели, когда-либо приносившие скудные плоды в его сердце, от природы угрюмом и суровом, но Химен все-таки имел чувство сострадания к своим соотечественникам. Это было чувство, соединяющее всех угнетенных, то есть Химен любил их только потому, что не мог им завидовать. Могущество, знания, а также благородные, хоть и недостижимые цели Альмамена оскорбляли и унижали его старого слугу. Химен тайно ненавидел господина, потому что не мог ни сожалеть о его судьбе, ни презирать его. Но вечно согнутая в поклоне спина, робкий голос, рабские привычки и помыслы его угнетенных братьев не являлись чем-то, что могло бы возвышаться над его ничтожеством. И в своем унижении, в старости и одиночестве он как будто утешался и согревался мыслью, что все еще может покровительствовать другим!

Таким образом поддерживал он связь со своими соотечественниками. В обстановке беспрерывных опасностей и гонений, бывших тогда постоянным уделом евреев, он часто предоставлял им убежище в многочисленных подземных ходах, следы которых и теперь еще видны под развалинами этого таинственного дома, давно поросшими мхом. Во всей Гренаде не было другого места, которое могло стать для гонимых евреев таким надежным и безопасным пристанищем. Все считали владельцем этого дома какого-то отсутствовавшего мавра, и это владение было поручено особенному попечению городского начальства самим Боабдилем, который один знал, что дом принадлежит волшебнику, якобы жившему в Альгамбре в особых покоях, отведенных ему.

Узнав условный сигнал своих единоверцев, Химен подошел к порогу, из предосторожности обменялся паролем и отзывом, после чего отворил дверь. В комнате появилась высокая и сгорбленная фигура богатого еврея Илии.

– Достойный и многоуважаемый господин! – произнес Химен, запирая за ним дверь. – Что могло привести почтенного и богатого Илию в комнату бедного слуги?

– Друг мой! – отвечал еврей. – Не называй меня ни почтенным, ни богатым. Много лет прожил я в этом городе, и меня уважали даже мусульмане – уважали, потому что я золотом и драгоценными камнями всегда покупал покровительство их государя и вельмож. Но увы! Теперь все кончилось. Я еще ничего не знал о новом, ужасном возмущении против евреев, которое овладело язычниками, как вдруг меня потребовал к себе их визирь… И что же?! Я избавился от пытки только суммой, которой не возвращу за десять лет, трудясь в поте лица моего. Но, Химен, горестнее всего для меня мысль, что дом Израиля подвергся этим бедствиям из-за безумия одного из наших соотечественников.

– Слуга твой не понимает твоих загадок, – сказал Химен с притворным удивлением, выражавшимся в его глазах.

– Хватит извиваться и изворачиваться, добрый Химен, – произнес Илия, качая головой. – Ты очень хорошо знаешь, кого я подразумеваю. Ведь ты служишь у этого мнимого волшебника Альмамена. И он, этот отступник-еврей… если только можно назвать евреем человека, не соблюдающего ни обычаев, ни обрядов своих предков… был виновником возмущения израильского населения в Кордове и Гуадиксе. Своим безумством он навлек на нас все эти ужасные гонения. Клянусь святым Авраамом![84] Этот иудей обошелся мне дороже, чем пятьдесят назареев и сто мавров.

Химен молчал, а Илия, которого воспоминание о понесенных убытках сделало очень говорливым, продолжал:

– Я тотчас узнал сына Исашара, лишь только он после многих лет отсутствия возвратился в Гренаду и сделался сановником при дворе эмира. Ведь я, бывало, водил этого еврейского отпрыска в синагогу, когда он еще был ребенком, и часто бывал у отца его, которого любил, как родного брата. Да, я тотчас узнал его по глазам и по голосу. Однако я восхищался его хитростью и скрытностью. Я думал, что он принесет много пользы и поможет приобрести огромные выгоды бедным братьям своим. А другу отца своего добудет, по крайней мере, выгодный контракт на поставку драгоценных тканей и материй для жен и наложниц эмира. Но прошло много лет, а он ничем не облегчал горькой участи, ничем не уменьшал бедствий наших. Напротив того, вздумав предводительствовать языческими войсками, он своим безумием обрек стольких евреев на разорение и смерть. Он теперь заслужил гнев всего народа израильского, заслужил проклятие, которое будет произносимо в синагогах наших. Наши единоверцы, откупившиеся от пытки своими богатствами, поговаривают, что его глупые и безумные предприятия послужили главной причиной тех страданий, которые праведники претерпели от рук назареев. А теперь эти же самые замыслы разъярили мавров и навлекли на нас новое гонение. Да будет он проклят и да исчезнет его имя с лица земли!

Химен вздохнул, но не нарушал своего безмолвия и размышлял о том, к какой цели стремились все эти обвинения и упреки еврея. Однако разгадка тут же появилась. Илия после некоторого молчания продолжал другим, куда более веселым тоном:

– Он богат, этот сын Исашара, чрезвычайно богат.

– У него есть сокровища в большей половине городов Африки и Востока, – подтвердил Химен.

– Ты видишь, друг мой, какие ужасные убытки я понес из-за господина твоего. Я знаю его тайну. Я мог бы возбудить против него гнев эмира, мог бы обречь его на ужасную казнь. Но я готов подчиниться зову справедливости и милосердия: пусть он возвратит мне то, чего я лишился, и я забуду гнев мой.

– Ты мало знаешь моего господина, – сказал Химен, испуганный возможным возмещением убытков, которое ужасным образом уменьшило бы размеры его богатого наследства.

– Но разве я не могу напугать его тем, что выведу на чистую воду?..

– Значит, тело твое скоро станет добычей плотоядных рыб реки Дарро, – прервал Химен. – Нет, даже теперь, если Альмамен узнает, что тебе известно его происхождение, то трепещи! Дни твои окажутся сочтены, и смерть ежеминутно будет ожидать тебя.

– В самом деле?! – вскричал встревоженный еврей. – А ведь я уже попал в сети – мои уста сами открыли этому человеку то, что я знаю.

– Если так, то почтенный Илия – пропащий человек и не проживет десяти дней по возвращении Альмамена в Гренаду. Я знаю моего господина: он ужасный злодей, и кровь для него все одно, что вода.

– Пусть же злодей сам погибнет! – вскричал Илия в ужасном бешенстве. Он топнул ногой, а глаза его метали молнии. Страх за свою жизнь придал еврею свирепости. – Однако ж опасность угрожает ему не от меня, – продолжал он более спокойно. – В Гренаде теперь более ста евреев, которые поклялись убить его. Эти люди спаслись бегством из Кордовы, но они лишились всего имущества, лишились многих родственников, замученных назареями, и считают сына Исашара виновником этого грабежа, этих бедствий. Они знают обманщика, и сто кинжалов готовы поразить его: увидим, справится ли он с ними! Химен, я говорил с тобой, будто безумец, ведь ты можешь предать меня в руки господину твоему. Но после того, что я о тебе слышал от наших единоверцев, я уже не должен был опасаться открыть тебе свое сердце. Что ты решил: предашь ли сынов Израиля или поможешь нам погубить изменника?

Химен размышлял всего одно мгновение, но даже за этот краткий миг успел представить себе все несметные богатства своего господина. Наконец он протянул Илии правую руку; и когда эти двое евреев расстались, они уже были друзьями.

На третье утро после этой беседы по улицам и домам Гренады разнесся слух, будто Боабдиль со значительными потерями отступил от Салобреньи, а испанский отряд под предводительством Фернандо дель Пульгара, поспешившего на помощь осажденной цитадели, снова занял город. Также говорили, что сам король Фердинанд со всей своей армией выступил навстречу мавританскому монарху.

В тот же день, когда взволнованные жители не знали, чему верить, прискакал гонец, подтвердивший печальные известия и возвестивший о возвращении Боабдиля.

С наступлением темноты правитель Гренады, опередив свое войско, возвратился в столицу и поспешил затвориться в Альгамбре. В унынии проходя через женские покои дворца, он встретил свою суровую матушку.

– Сын мой! – резко произнесла она. – Ты возвратился, но не победителем!

Боабдиль еще не успел ей ответить, как вдруг под великолепными аркадами послышался шум легких и быстрых шагов: Амина, проливая слезы радости и забыв все восточные церемонии, бросилась к нему на шею.

– Возлюбленный! Герой и повелитель мой! Свет очей моих! Ты возвратился. О, какое блаженство, ведь ты теперь в безопасности!

Несхожесть этих двух приветствий сильно поразила Боабдиля.

– Ты видишь, о мать моя, – сказал он, – как велика разница между теми, кто нас любит по зову сердца, и теми, кто любит по причине собственной гордости. Твои упреки всегда бывают слишком жестоки в бедственные часы моей жизни.

– Но и я люблю тебя по причине гордости, – произнесла Амина. – Твои несчастья драгоценны для меня, потому что они отнимают тебя у целого света и возвращают мне. Я горжусь тем, что герой разделяет доставшиеся ему горести со своей рабой.

– Зажгите светильники и готовьте пир! – вскричал Боабдиль, отвернувшись от своей заносчивой матери. – Станем пировать и веселиться, пока можем. Поцелуй меня, милая Амина!

Несмотря на свойственную ему боязнь быть побежденным, а также несмотря на меланхоличность и чувствительность, Боабдиль в этот бедственный час не чувствовал горечи: так велико оказалось утешение, которое любовь проливает на печаль нашу, когда крылья этой любви подобны крыльям верной голубки! Увы, обычаи Востока ограничивали нежное влияние Амины тесными стенами гарема. И даже автор этого романа, чтобы не удалиться от исторической правды, вынужден только легкими и торопливыми мазками портретного наброска изобразить яркие и богатые оттенки ее характера. Однако даже в этом наброске видны прекраснейшие и благороднейшие черты ее пола – пламенная душа, вдохновляющая нас на труды, и деликатность, поддерживающая нас в несчастьях.

Между тем как Боабдиль и главное войско оставались в Гренаде, Муса со значительным отрядом кавалерии посещал недавно завоеванные города и старался поддержать боевой дух их жителей и гарнизонов.

Эти разъезды были прерваны приближением войск Фердинанда, которые снова появились на равнинах, окружавших Гренаду, уничтожили все посевы и отступили, чтобы довершить завоевание взбунтовавшихся городов.

За этим нашествием последовал короткий период спокойствия, но это было только затишье перед бурей. Пользуясь прекращением военных действий, самые благородные и решительные мавры из всех частей Испании стекались в Гренаду, и этот город стал средоточием всех тех мужественных и отважных сил, которыми мусульмане располагали в Европе.

Наконец Фердинанд, довершив завоевания и наполнив свою казну, устроил смотр всей своей армии – сорок тысяч пехоты и десять тысяч конницы составляли ее. И снова, в последний раз, это король появился под стенами Гренады. Решимость, основанная на понимании всей важности происходящего, наполнила сердца осаждающих и осажденных: и те и другие чувствовали, что наступил переломный момент войны.

Был вечер накануне генерального штурма Гренады, давно обдуманного и разработанного полководцами христианской армии. Испанский лагерь, затмевавший своим великолепием все, что до этого времени видели в христианском мире, постепенно умолкал. Наступал час тишины и спокойствия, свойственных ночному времени.

Последние лучи вечерней зари уже исчезли. Пурпурный цвет западного горизонта погас, тени сгущались: но сияние отдаленных звезд с каждой минутой становилось ярче и яснее. Тусклыми лучами этого волшебного света озарялись шелковые шатры королевского двора, украшенные гербами и девизами. Гордо воздымались они под прекрасным небосклоном, и на их позолоченных макушках развевались разноцветные флаги, колеблемые свежим горным ветром.

В центре лагеря возвышался шатер королевы, мало чем отличавшийся от дворца. Опорные столбы заменяли колоннаду, стенами служили разноцветные гобелены и шелковые ткани, украшенные шитьем, а пространство, занятое многочисленными отделениями этого шатра, могло бы сравниться по вместительности с залами и прочими помещениями какого-нибудь замка средних размеров.

Роскошь этого лагеря воплощала в реальности самый невероятный вымысел сочинителей, рассказывающих нам о европейском Средневековье, а также о Востоке. Эта картина была достойна воображения Тассо[85] и творений Бекфорда[86]. А палатки и шалаши простых воинов, в некотором отдалении окружавшие шатры королевского двора, нисколько не портили впечатления от ошеломляющей дороговизны и изысканности. Многие из шалашей были сделаны из ветвей и сучьев, еще покрытых зелеными листьями, так что эти жилища, сделанные из подручного материала, но живописные, казались атрибутом старинных легенд. Как будто дикие лесные племена, прияв крест, последовали за христианскими воинами против враждебных магометан.

Меж тем глубокое безмолвие успело воцариться во всем лагере, а густые и мрачные тени полуночи расположились между его бесчисленными шатрами. В этот час королева Изабелла молилась в самом дальнем отделении своего шатра. Государыня просила у Бога хранить ее царственного супруга и способствовать успеху христианского оружия. Преклонив колени перед алтарем своей походной молельни, она полностью забылась в пылкой молитве и религиозном экстазе, отринув все земное. Может быть, в эту минуту во всем лагере только благочестивая королева бодрствовала в эту минуту, если не считать часовых.

Тишина окружала молящуюся. Придворные и служители давно спали глубоким сном, и даже шум шагов часовых, молча ходивших взад и вперед, не проникал через шелковые стены шатра.

Вдруг коленопреклоненная королева почувствовала тяжелую руку, схватившую ее за плечо. Невольный крик ужаса вырвался из ее уст; она обернулась и увидела широкий и искривленный кинжал восточного воина, блеснувший у нее перед глазами.

– Молчи! Только посмей хоть еще раз закричать, только посмей вздохнуть погромче, и, несмотря на то что ты королева, ты погибнешь посреди бесчисленных воинов, окружающих тебя!

Таковы были слова, достигшие слуха королевы и произнесенные человеком сурового и властного вида.

– Зачем ты пришел сюда? Чтобы убить меня? – спросила королева, может быть, первый раз в жизни трепеща перед простым смертным.

– Не опасайся. Твоя жизнь в безопасности, если только ты не станешь изворачиваться, как змея, и не будешь обманывать меня. Но время дорого, поэтому отвечай. Я – еврей Альмамен, отец девушки, которая стала заложницей и была поручена твоему покровительству. Я требую отдать мне мою дочь. Она здесь – это мне известно. Но где именно? В котором из шатров лагеря?

– Жестокий человек, – произнесла Изабелла, немного опомнившись от испуга, – твоя дочь, надеюсь, навсегда исторгнута из твоих нечестивых рук. Ее нет в лагере.

– Не лги, Изабелла, королева Кастильская, – сказал Альмамен, подняв кинжал свой, – много дней, много недель следил я за тобой. Я следил за всеми твоими движениями, невзирая на то, что тебя окружали вооруженные люди. И я знаю, что моя дочь была с тобой. Не думай, что я бы отважился на эти опасные дела, не имея самых ужасных и отчаянных замыслов. Отвечай мне! Где мое дитя?

– Твоя дочь, – произнесла Изабелла, несмотря на все самообладание, невольно смущенная своим странным положением, – давно покинула этот воинский лагерь и вступила в святую обитель. Это было ее собственное желание. Христос Спаситель приял ее в число Своей паствы.

Если бы тысячи копий разом пронзили сердце Альмамена, сила жизни не могла бы скорее оставить его. Суровое лицо, на котором каждый мускул был напряжен, вдруг расслабилось. Решительный и грозный вид исчез. Ужас, уныние и отчаяние изобразились во всех чертах. Он отступил на несколько шагов; колени его дрожали. Еврей был как будто молнией поражен.

Изабелла, будучи смелее и тверже духом, чем большинство женщин, воспользовалась этой благоприятной минутой. Она вдруг вскочила с колен и бросилась в другие отделения, занимаемые ее свитой, и по всему шатру раздались отчаянные женские крики. Прибежали часовые. Проснувшиеся слуги соскочили со своего ложа, узнали причину испуга королевы и бросились в молельню, но неизвестно откуда взявшееся сильное пламя вдруг остановило их.

Весь шатер пылал. Шелковые ткани и гобелены сгорали с неимоверной быстротой.

Несмотря на опасность, некоторые из телохранителей еще раз кинулись в пылавшее отделение, но были принуждены возвратиться, задыхаясь от дыма и ослепленные огнем.

Даже сама Изабелла едва успела спастись – так быстро распространялся пожар. Волнуясь о своем супруге, она бросилась в его шатер, но Фердинанд уже пробудился и стоял у входа с обнаженным мечом в руке.

Ветер, еще недавно раздувавший полотнища победоносных знамен и разноцветных флагов, теперь раздувал во всем лагере гибельный, опустошительный пожар. Пламя перебегало от палатки к палатке подобно огненным струям молнии, перелетающим от одного облака к другому. И прежде чем кто-то смог подумать о способах тушения пожара, весь лагерь уже превратился в один огромный пылающий костер, озаривший окрестность своим кровавым блеском.

Между тем Фердинанд, не дослушав сбивчивого рассказа своей супруги, уже велел бить в барабаны и трубить в трубы.

– Мавры подожгли наш лагерь. Они нападут на нас! – кричал король и сам, закутанный в широкий плащ, поспешил разбудить своих военачальников.

Отряды, привыкшие к воинской дисциплине и опытные в ратном деле, быстро построились в боевой порядок и каждую минуту ожидали нападения неприятеля. Меж тем пламя же все еще росло, и наконец весь небосклон осветился багровым сиянием, поглотившим сияние дальних звезд. Это была великолепная картина, которую и сам Данте[87] едва ли мог изобразить. Шлемы и латы, озаренные этим заревом, горели как в огне. Вооруженные воины казались не людьми, а метеорами, упавшими с неба.

Отряд кавалерии поскакал из лагеря, чтоб предупредить мнимое нападение нехристей. Сильное зарево стало причиной обмана зрения. Гренада находилась не так далеко, а блестящее оружие и доспехи мавров, стоявших на стенах и кровлях города, показались испанским рыцарям приближающейся неприятельской армией. Но мавры, изумленные, как и сами христиане, опасались, что все происходящее – хитрая ловушка, поэтому не выходили из ворот своих.

Между тем пожар столь же быстро прекращался, сколь быстро распространялся. Языки пламени, порой еще на миг вспыхивавшие, постепенно слабели и умирали, так что густой сумрак ночи скоро снова распространился над развалинами шелкового города.

Фердинанд созвал своих полководцев. Он убедился, что в этом событии не было замысла со стороны мавров. Рассказ Изабеллы, который королю наконец удалось понять, все расставил по местам. Странная и подобная волшебству хитрость Альмамена, обманувшего часовых и проникшего в шатер королевы, избавляла Фердинанда от страха перед внезапным нападением мавров, но могла бы пробудить его средневековое суеверие. Однако король вспомнил о том таинственном, но далеком от колдовства искусстве, с которым восточные воины и разбойники обманывали и обманывают самых бдительных и осторожных стражей. Было очевидно, что лагерь целого войска был сожжен лишь для того, чтоб исполнить месть, а также способствовать бегству одинокого человека.

Сбросив со своей царственной души оковы суеверного страха, спровоцированного в первые минуты величиной несчастья и именем чародея, Фердинанд решил извлечь пользу даже из бедствия. Потрясение и ярость войска создали настроение, наиболее подходящее для решительного дела.

– И этим пожаром, – произнес король, обратясь к окружавшим его рыцарям и военачальникам, – возвестил Господь воинам креста, что отныне чертоги и дворцы Гренады должны быть их лагерем! Горе постигнет мусульман с рассветом наступающего дня!

Загремело оружие. Обнажились, засверкали мечи, а христианские рыцари повторили угрозу:

– Горе мусульманам!

Ужасная ночь миновала. Заря осветила небо, чистое и ясное, а первые лучи дня уже озаряли окрестности Гренады. Мавры, все еще стоявшие на стенах, вдруг увидели, как вся армия Фердинанда двинулась в направлении к их городу. В отдалении еще дымились почерневшие развалины испанского лагеря, между тем как под сенью развернутых знамен, при звуках воинских труб неприятельские ряды с радостными возгласами подступали к стенам. Мавры едва верили глазам своим. Они полагали, что после такого великого несчастья христиане отступят, поэтому веселое и блестящее шествие на приступ повергало жителей Гренады в изумление и ужас.

Между тем как они все еще оставались в оцепенении и не знали, на что решиться, на улицах города вдруг раздались звуки боевой трубы Боабдиля. Это юный монарх, ехавший впереди своей гвардии[88], приближался к городским воротам. Такое зрелище ободрило и развеселило приунывший народ, а когда Боабдиль остановился на небольшой площади перед воротами, то угрожающий клич двадцати тысяч мавританских воинов донесся до слуха христиан, шедших на приступ.

– Гренадцы! – произнес Боабдиль, как только воинские крики умолкли и уступили место глубокой, мертвой тишине. – Неприятель идет к собственной гибели! Рука Аллаха возвестила судьбу его пожаром нынешней ночи. Выступим все до одного! Оставим дома наши без защиты, и да будут им оградою мужественные сердца наши. Из-за голода и битв уже поредели наши ряды, но нас еще достаточно для спасения Гренады. И наши братья, павшие на поле брани, не покинули нас. Они будут сражаться с нами: их души будут ободрять наши! Выступим же, ведь все зависит от этой битвы. Свобода или цепи рабства! Престол или изгнание! Победа или смерть! Вперед! – Сказав это, эмир пришпорил коня своего.

Конь скрылся в густой тени под аркой ворот, и так Боабдиль Юный стал первым мавром, выступившим из Гренады на этот последний, знаменательный бой.

Как быстрая река стремится из мрачной пещеры, стеснявшей ее течение, так понеслись за ним блестящие и стройные ряды мавританской кавалерии. Позади всех ехал принц Муса. На мрачном и суровом лице его не было того восторга, который окрылял радостно настроенного правителя Гренады. Какая-то скрытность и угрюмость отпечатались в чертах Мусы. Заботы последних бедственных недель заставили похудеть его щеки и проложили глубокие морщины от крыльев носа к уголкам решительно сжатых губ. Эти морщины шли даже чуть далее, в сторону заметного под бородой крепкого подбородка, свидетельствовавшего об упорстве и непреклонной решительности его характера.

Наконец Муса поскакал вперед. Объезжая шумные ряды кавалерии, он заставлял их строиться в боевой порядок, и как раз в это время со стороны города раздались женские крики.

Воины, обернувшись, увидели своих жен и дочерей, матерей и возлюбленных, которые в отчаянную минуту не могли сидеть по домам взаперти, как предписывал мусульманский закон. Женщины, простирая руки, взирали на мужчин со стен и башен Гренады. Тогда мавры почувствовали, что им предстоит бой не только за веру предков, но и за все, что дорого сердцу. Они поняли, что если будут побеждены, то рабство и бесчестье будут уделом тех, которые теперь робко следовали взглядом за всеми движениями войска. И тогда сердце каждого мавра закалилось и стало твердым, как сталь их клинков.

Мавританская кавалерия теперь двигалась правильными рядами, а неприятельские войска все более и более приближались, когда из города наконец выступила мавританская пехота и беспорядочными толпами рассыпалась по обширной равнине. Однако посреди этих отрядов показался конь юного монарха. Боабдиль, быстро объезжая скопища воинов, приводил их в порядок точно так же, как Муса недавно поступал с конницей. Своим присутствием эмир превратил в войско толпу пылких, но своенравных воинов.

Между тем христианские отряды вдруг остановились. Осторожный и дальновидный Фердинанд не решился вступить в бой с населением целого города, особенно в те минуты, когда этим пылким воинам придавали сил душевный подъем и отчаяние. Король вызвал к себе Фернандо дель Пульгара и приказал ему ударить на мавританскую кавалерию с отрядом, составленным из самых отважных и опытных всадников. Следовало стараться увести подальше пылкого Мусу, чтобы отвлечь его внимание от основных сил мавританской армии. Затем испанский король разделил свое войско на разные отряды и велел им занять те или иные позиции. Кому-то он поручил взять приступом крайние башни города, другим – поджечь окружавшие их сады и виноградники. Таким образом, вся битва разделилась на несколько отдельных направлений, и испанцы сумели раздробить мавританское войско, единство которого представляло для них главную опасность.

Мусульмане, стоя в боевом порядке, ожидали нападения неприятеля, как вдруг увидели, что различные корпуса отделились от главной армии христиан. Прежде чем мавры успели опомниться, перед их изумленными взорами предстали пылавшие сады, и в то же время послышался гром артиллерии, направленной испанцами против внешних укреплений города.

В эту минуту облако пыли быстро понеслось к тому месту, которое занимал Муса с передовыми соединениями конницы. Христианские рыцари в блестящих доспехах нагрянули как буря и ринулись в самую середину отряда непобедимого принца.

Гордо развевался плюмаж[89] на шлеме исполина Фернандо дель Пульгара, на несколько дюймов[90] превышая плюмажи товарищей. Мавры один за другим падали под ударами огромного копья этого рыцаря, а из-под забрала раздавался сильный и страшный голос:

– Смерть нехристям!

Однако ж эта яростная атака не опрокинула быстрых и искусных гренадских наездников. Их ряды по центру разошлись вправо и влево с неимоверной быстротой, а неприятельская кавалерия пронеслась по образовавшемуся коридору, не нанеся им большого урона. Мавританские всадники снова сомкнулись в один длинный ряд, ощетинившийся копьями, и отрезали рыцарей от главной испанской армии. Христиане остановились, повернули коней и снова ударили на неприятеля.

– Где ты, мусульманский пес, который притворяется львом?! Где ты, Муса ибн Абиль Гассан?! – кричал Фернандо дель Пульгар.

– Перед тобой, неверный! – прозвучал суровый отчетливый голос. Посреди мавританских шлемов блеснула белоснежная чалма лучшего воина Гренады.

Фернандо осадил коня, бросил яростный взгляд на своего противника, отъехал немного назад, чтобы, увеличив расстояние для разгона, усилить удар, и через минуту храбрейшие воины обеих армий встретились друг с другом.

Круглый щит Мусы принял на себя удар копья христианина, а копье мавра сломалось при ударе о панцирь великана, не причинив никакого вреда. Муса обнажил свой меч и понесся на противника. Прошло несколько минут, и в это время зрители едва могли различать мелькание клинков: с такой удивительной быстротой знаменитые противники наносили и отражали удары друг друга.

Наконец Фернандо решил использовать колоссальную мощь своих мышц как преимущество. Он подскакал вплотную к мавру и, выпустив рукоять меча, который остался болтаться на ременной петле, обвитой вокруг запястья, схватил своей громадной рукой щит Мусы. Рыцарь стал тянуть щит на себя с такой силой, против которой мавр не мог устоять. Однако Муса вдруг высвободил свою руку из ремней щита. Прежде чем испанец, накренившийся набок из-за собственных усилий, восстановил равновесие, мавр поднял своего вороного коня на дыбы, чтобы тот нанес великану удар передними копытами. В довершение на шлем исполина обрушилась короткая, но тяжелая булава, которую Муса выхватил из-за луки своего седла. От такого жестокого и сильного удара по голове испанский рыцарь повалился на землю.

Соскочить с коня, схватить щит и замахнуться саблей, придавив своим коленом грудь лежащего противника – все это было делом одного мгновения для непобедимого Мусы. Фернандо умер бы, не успев напоследок покаяться в грехах, если бы испанские воины не подоспели на помощь. Двадцать рыцарей, опасаясь за своего храбрейшего товарища, окружили победителя, и двадцать устремленных на Мусу копий оспаривали у гренадского льва его добычу. Туда же и с такой же быстротой поспешили мавританские всадники. Жестокая битва завязалась вокруг исполина, все еще неподвижного и, по-видимому, бездыханного.

Муса не имел ни одной свободной секунды, чтобы открыть забрало рыцарского шлема и нанести роковой удар: положение победителя среди сражающихся всадников было опаснее, чем у поверженного христианина. Между тем Фернандо опомнился, дождался удобного момента и вдруг сбросил с себя колено мавра. Еще мгновение, и рыцарь стоял на ногах. Два противника очутились друг напротив друга, но, кажется, ни один из них не спешил возобновить поединок. Муса чувствовал, что ему, пешему, невыгодно бороться против исполина-испанца, защищенного непроницаемой броней доспехов: он отступил и свистнул. Благородный конь понял знак и, прокладывая себе дорогу между рядами всадников, очутился возле своего хозяина. Муса вскочил в седло, и оказался посреди своих воинов прежде, чем менее проворный испанец заметил его бегство.

Но это не означало, что Фернандо избавился от своего врага. Муса, своей смертоносной саблей заставив упасть трех рыцарей и тем самым расчистив себе место, снял с плеча короткий арабский лук[91]. Стрела за стрелой отскакивали от брони христианина, а он, отягощенный своими доспехами, не мог ни спастись бегством, ни отразить этот град стрел. Фернандо чувствовал, что только случай или помощь Богоматери спасают его от неминуемой смерти, которую несла всякая стрела, если б смогла проникнуть через отверстие забрала или те места, где шлем соединяется с панцирем.

– Пресвятая Дева, – произнес рыцарь, – не дай рабу твоему погибнуть от этого ненавистного оружия, но если мне суждено умереть, то пусть паду я в единоборстве, сражаясь лицом к лицу с врагом моим.

В эту минуту раздался боевой клич приближавшихся испанцев. Через поле неслась храбрая дружина маркиза де Вильены, спешившая на помощь своим товарищам. Муса, заметивший приближение неприятеля, оставил своего соперника, собрал свою рассеянную конницу и сомкнутым строем встретил испанцев.

Так шло сражение на этом участке бранного поля, а между тем план Фердинанда, стремившегося раздробить битву на отдельные части, полностью удался. Здесь и там равнины, рощи, сады, башни становились местом упорного и кровопролитного боя.

Эмир Боабдиль в сопровождении высоченных эфиопов и своей гвардии, состоявшей из представителей знатнейших мавританских фамилий, которые соперничали в доблести и знатности с родом Мусы, подвергал себя всем возможным опасностям. Он проявлял отчаянную храбрость как всякий человек, чувствующий, что его судьба зависит от судьбы сражения. Не решаясь предоставить пехоте право действовать самостоятельно, Боабдиль всегда находился среди нее. И где бы он ни появлялся, его присутствия было достаточно, чтобы в эту минуту военное счастье повернулось в его пользу.

Наконец наступил полдень, и Понсе де Леон повел против самого многочисленного корпуса мавританской пехоты сильный и большой полк, составленный из храбрейших и искуснейших в ратном деле воинов Испании. Этот военачальник уже успел взять приступом башню, с которой артиллерия могла поддержать его атаку, а отряды, которыми он предводительствовал, были составлены частично из воинов, воодушевленных первым блестящим успехом, а частично из новых, свежих войск, только что ступивших на поле боя.

Это было прекрасное и завораживающее зрелище, когда христианские воины рядами выступали из пылающей рощи, зажженной ими на пути. Багровый свет пламени озарял их блестящие шлемы и латы, когда испанцы в стройном боевом порядке спокойным и торжественным шагом продвигались к шумным, рассеянным толпам мавританской пехоты.

Боабдилю доложили об этой новой опасности. Он тотчас оставил башню, от которой некоторое время оттеснял значительные неприятельские силы, и бросился в средину пехотного корпуса, которому угрожало нападение опытнейшего из испанских вождей.

Почти в то же мгновение и в том же месте оказался страшный в своем бешенстве Альмамен, так долго скрывавшийся от глаз мавров. Он появился так внезапно, так неожиданно, что никто не знал, откуда явился волшебник. Священное знамя развевалось в левой руке его, а правая держала обнаженный меч, обагренный кровью. Лицо его не было скрыто шлемом, и в выразительных чертах читался экстаз, казавшийся ниспосланным свыше. Это внезапное появление вселило новую надежду в мавров.

– Они идут! Идут! – громко выкрикивал он. – Бог Востока предает готов[92] в ваши руки!

Из одной шеренги в другую, от одних воинов к другим бросался волшебник, и, как только священное знамя показывалось перед ними, воины тотчас же, закрыв глаза, повторяли как молитву то, что он кричал.

Но вот с кличем: «Святой Яго! Испания, к бою!» началась беспощадная атака христианских пехотинцев. В ту же минуту с башни, взятой Понсе де Леоном, герцогом Кадисским, раздался гром артиллерии, несшей маврам большой урон. Мавританские ряды дрогнули, как вдруг перед ними блеснуло белое знамя Альмамена, и волшебник, один и пеший, ринулся в гущу врагов. Привыкнув верить, что судьба войны зависит от сохранности этого знамени, мавры не могли без страха и стыда видеть это белое полотнище в такой опасности. Ряды сомкнулись, твердым шагом двинулись вперед, и сам Боабдиль, сопровождаемый гвардией и телохранителями, в ярости бросился туда, где враги больше всего теснили его воинов.

Это была упорная и кровопролитная битва. Трижды исчезало белое знамя между сомкнутыми рядами и трижды опять появлялось это путеводное светило мусульманских пехотинцев, подобно ясному месяцу, выплывающему из-за облаков, скрывавших его сияние.

День близился к вечеру, и длинные тени от холмов тщетно пытались укрыть пылающие рощи и воды Дарро, ставшие алыми в бухточках, устьях ручьев и в любом месте, где течение замедлялось. Тогда Фердинанд собрал свои запасные войска и оставил то возвышение, с которого следил за успехами битвы, чтобы наконец присоединиться к ней. В бой двинулись три тысячи пеших и тысяча конных воинов, свежих и бодрых, и к тому же страстно желающих разделить с остальными испанскими воинами славу этого дня.

Король, несмотря на врожденное мужество и неустрашимость, старался как можно реже подвергать свою особу опасности, поскольку этого требовали политические соображения. Однако в тот день он не хотел показаться менее отважным, чем правитель Гренады.

Фердинанд был достойным предводителем испанских героев, с головы до ног закованный в латы, так обильно позолоченные, что они казались полностью золотыми. Но отличительным знаком короля были не дорогие доспехи, а белоснежный плюмаж, развевающийся над небольшой диадемой, украшавшей высокий шлем. За спиной монарха гордо развевалось великое знамя Испании, а трубы и литавры возвещали приближение его величества.

– Сеньор, – обратился король к ехавшему рядом графу де Тендилье[93], – эти нехристи сражаются упорно, но они уже попались в западню, которую мы захлопнем. Но что это за группа всадников?

Группа, обратившая на себя внимание короля, состояла из шести оруженосцев, которые на походных носилках, составленных из щитов, несли огромного Фернандо дель Пульгара.

– Ах, собаки! – вскричал король, узнав бледные черты любимца своего войска. – Они убили храбрейшего воина, который когда-либо сражался на стороне христиан?

– Нет, ваше величество, – тихо произнес исполин, – я только получил ужасный удар по голове.

– Это, должно быть, сверхчеловек, если он сумел поразить тебя, – отвечал король.

– Булава Мусы ибн Абиль Гассана поразила храброго рыцаря, – сказал один из оруженосцев, – но удар был неожидан и получен тогда, когда казалось, что могучая рука рыцаря уже заставила нехристя покориться.

– Я отомщу за тебя, храбрый тезка[94], – сказал король, – пусть мои личные лекари перевяжут твои раны. Вперед, рыцари! Святой Яго и Испания!

Однако к тому времени первоначальный королевский замысел нарушился – битва теперь сосредоточилась в одном месте. Муса со своей конницей присоединился к Боабдилю и мавританской пехоте. С другой стороны, победоносные испанские отряды, обратившие неприятеля в бегство почти на всех прочих участках поля битвы, стали подкреплением для Вильены. Мавры принуждены были отступать шаг за шагом и теперь оказались на широком пространстве, перед самыми стенами города, на которых все еще виднелись бледные и встревоженные лица старцев и женщин. Голоса, напоминавшие о доме, достигали слуха мусульманских воинов, когда гул артиллерии ненадолго умолкал.

Вдруг по христианским рядам пронеслись крики радости, возвестившие присутствие короля Фердинанда. Эти звуки уподобились похоронному звону над последней надеждой Боабдиля, но в жилах эмира струилась кровь гордых и мужественных предков, и ободряющий голос Альмамена, которого ничто не могло устрашить, наполнял душу правителя Гренады каким-то неистовством религиозного фанатизма.

– Правитель против правителя – да будет так! Аллах решит, кому из нас быть победителем, а кому побежденным! – кричал мавританский монарх. – Перевяжите эту рану… Дайте еще одного коня для Альмамена! Друг и пророк мой, садись на этого коня и будь возле твоего государя – погибнем, по крайней мере, вместе! Лелили! Лелили!

Крики невольного удивления пробежали по рядам храбрых христиан, когда они увидели, как юный предводитель нехристей (хорошо заметный благодаря своей прекрасной бороде, а также благодаря богатым украшениям доспехов и оружия) ударил с жалкими остатками своей гвардии в самую средину испанских полков. Туда же бросился Муса и его верные сподвижники из рода Сегри, а мавританская пехота, воодушевленная примером своих вождей, последовала за ними с неиссякаемым и упорным рвением.

Христиане стали отступать. Они были опрокинуты отчаянным мужеством мусульман, и тогда Фердинанд бросился вперед. Прежде чем кто-то смог заметить, царственные соперники оказались в одном и том же месте битвы и каждую минуту могли встретиться.

Во время этой битвы всякий порядок, всякая субординация исчезли: короли и полководцы сражались как простые воины. Фердинанд, поразивший своим копьем Наима Редуона, славного гренадского витязя, уступавшего лишь Мусе в песнопениях о героях Гренады, вдруг увидел перед собой странную фигуру, которая казалась скорее демоном, чем человеком. Борода и черные локоны волос, слипшиеся от крови, висели, как змеи, по обеим сторонам страшного лица, все черты которого, выражавшие самые мрачные страсти, были искажены безумием отчаянной ярости. Раны покрывали тело, и кровь ручьями струилась по доспехам, но над головой развевалось знамя, украшенное таинственными знаками. Оно было известно всем испанцам и самому королю как вещь, сотворенная нечистой силой.

– Теперь мы встречаемся в последний раз, ненавистный король назареев! – вскричал этот страшный витязь. – Уже не как гость с хозяином, не как дервиш с королем, а как воин с воином! Я – Альмамен! Умри! – С этими словами он ударил мечом по коронованному шлему с такой силой, что Фердинанд согнулся в седле. Однако король тотчас же выправился и храбро принял вызов от противника, встреча с которым могла бы стать серьезным испытанием для самого отважного из королевских рыцарей.

Буря страстей, подобных которым не испытывал сейчас ни один воин на этом поле боя – ни христианин, ни мусульманин, придавала руке иудея Альмамена сверхъестественную силу. Его удары с необыкновенной быстротой сыпались на доспехи короля. Свирепые взгляды и блестящее знамя таинственного волшебника, который чудесным образом избавился от пытки инквизиции, невредимым прошел через испанский лагерь и один сумел сжечь шатры целой армии, теперь заставили гордого монарха поверить, что он сражается с истинным демоном.

К счастью для Фердинанда и Испании, это единоборство продолжалось недолго. Рыцари заметили опасность, угрожавшую плюмажу с диадемой, и двадцать всадников поспешили на помощь. Тендилья подскакал первый и одним ударом своего обоюдоострого меча подрубил древко белого знамени в руках Альмамена.

Полотнище упало на землю, и мавры увидели это. Дикие и отчаянные крики раздались в их шеренгах, распространяясь по всем воинским порядкам, от конницы к пехоте. Пехота, со всех сторон теснимая испанцами, едва узнала об этом несчастье, как тут же обратилась в бегство. Отступление было столь же фатальным, сколь и внезапным. Христианский резерв, только что выступивший в бой, обрушился на бегущих. Боабдиль, слишком занятый рукопашным боем, чтобы сразу заметить падение своего священного знамени, вдруг увидел себя почти одного с немногими эфиопами и горсткой всадников.

– Сдавайся, Боабдиль Юный, или погибнешь! – кричал Тендилья, окружая эмира и его немногочисленных воинов с тыла.

– Не бывать этому, клянусь Пророком! – громко ответил юный правитель Гренады. Он с копьем наперевес устремился на рыцарские копья, преграждавшие путь к городу. С горсткой гвардейцев Боабдиль проложил себе дорогу сквозь ряды испанцев, сражавшихся, может быть, не так упорно, как следовало бы. Вероятно, испанцы решили пощадить такого храброго врага.

Оставив испанскую рать позади, несчастный правитель мавров на минуту приостановил коня и оглядел бранное поле. Повсюду взгляд натыкался на бегущие мавританские войска, и только в одном месте – там, где блистала белоснежная чалма Мусы ибн Абиль Гассана, – они еще держались.

Вдруг Боабдиль услышал за спиной конский топот и увидел направленные вперед копья рыцарского отряда, посланного Фердинандом, чтоб захватить эмира в плен или убить на месте. Правитель Гренады пришпорил коня и во весь опор поскакал в город, но едва успел скрыться под сенью арки ворот, как три копья, брошенные неприятелем, отскочили от створок, уже закрывшихся.

Однако Муса оставался на бранном поле, и сражение еще не было проиграно окончательно. Он, увидев бегство пехоты и государя, собрал своих всадников, понесся поперек равнины и успел как раз вовремя, чтобы встретить преследователей Боабдиля и убить всех до одного. После этого Муса бросился навстречу толпам бегущих мавров и вскричал:

– Стыдно бежать, когда на вас смотрят жены и дочери ваши! Не лучше ли пасть на поле брани?

Тысячи голосов отвечали:

– Знамя в руках неверных – все погибло!

И эти толпы бежали мимо, не останавливаясь, до самых ворот.

– Будь проклято это волшебное знамя! – вскричал Муса. – Если б мы видели перед собой только знамена отчизны, мы никогда не проиграли бы этого сражения!

И малочисленные, но отважные остатки мавританской конницы не оставляли поля битвы, чтобы даже в поражении покрыть себя славой. Муса был вождем и душой этого отряда воинов, и они боролись за каждую крупицу земли. По меткому выражению автора одной хроники, они как будто вгрызались в землю своими клинками. Дважды бросались эти мавры в самый центр неприятельских рядов и отчаянным мужеством компенсировали свою малочисленность, но христианские отряды уже соединились, сомкнулись в один плотный строй, и вся армия Фердинанда двинулась против смелых мавров – они были окружены, опрокинуты, как будто приливом океана.

Подобно диким зверям, теснимым к логову, мавры наконец отступили, но оставались лицом к неприятелю. А когда Муса, последний из всех, с саблей, изломанной по самую рукоять, отступил в город, то едва успел отдать приказ запереть ворота и опустить решетки, как тут же в бесчувствии упал с коня. Этот внезапный глубокий обморок был вызван не столько тяжестью боя и утомлением, сколько душевным потрясением и стыдом. Так закончилась кровопролитная битва, решившая судьбу мавританской Гренады.

В одной из келий женского монастыря, известного благочестием своих обитательниц и благотворной строгостью монастырского устава, сидела юная послушница. Узкое окно кельи располагалось так высоко в холодной и мрачной стене, что лишало обитательницу этой комнаты последнего утешения – возможности взглянуть на внешний мир и тем самым отвлечься от печальных мыслей. Однако взгляд наружу также отвлекал бы и от благочестивых размышлений!

Прекрасная долина окружала этот монастырь, но она была скрыта от юных и задумчивых взоров. Красота природы могла бы пробудить тысячу мыслей, мешающих смирению сердца, навечно отрекающегося от сладости земной любви. Но несколько слабых солнечных лучей все же проникали через окно и еще более подчеркивали угрюмый вид и мрачность обстановки этой кельи.

Юная послушница, казалось, была поглощена той внутренней борьбой, без которой невозможно решительно встать на путь добродетели. Иногда эта девушка горько плакала, но это больше напоминало печаль и смирение со своим безнадежным положением, чем неистовое отчаяние. А иногда эта послушница приподнимала голову, склоненную к груди, и улыбалась, устремляя взгляд к небесам или глядя на распятие, стоявшее на простом столе возле небольшой кровати. Крест и череп, который всегда изображается у основания креста[95], были символами смерти на земле и вечной жизни на небесах, а обитательнице кельи, возможно, казалось желательным и то и другое.

Она еще сидела в глубоком раздумье, когда послышался легкий стук в дверь, после чего на пороге появилась настоятельница монастыря.

– Дочь моя, – сказала она, – я пришла возвестить тебе об утешении, которое даст тебе беседа с благочестивым монахом, явившимся сюда. Королева Испании, проявляя благочестивую заботу и материнскую нежность, хочет, чтобы ты была довольна своей участью, поэтому ее величество прислала к нам монаха. Она полагает, что тот сумеет лучше утешить тебя своими наставлениями и советами, чем благочестивый Томас де Торквемада, часто пугающий своим пылким усердием впечатлительных людей, которых стремится лишь очистить от греха и направить на путь истинный. Я оставлю вас наедине. Да благословят святые этого преподобного брата! – Сказав это, настоятельница удалилась.

После этого в келью вошел человек в монашеской одежде, причем островерхий капюшон плаща скрывал верхнюю половину его лица. Монах кротко поклонился, приблизился и сел на табурет, который вместе со столом и кроватью составлял скудную обстановку этой печальной комнаты.

– Дочь моя! – сказал монах после паузы. – Сурова и горестна участь той, которая должна отречься от мира, от его светлых радостей и всех сердечных уз, если ее сердце еще не вполне закалено и подготовлено к этому самопожертвованию. Доверься мне, дочь моя. Я не тот ужасный инквизитор, который ловит тебя на слове, чтобы погубить. Я не бесчувственный и суровый затворник. Под этими одеждами скрыто сердце человека, которое может сострадать горестям ближнего. Доверься мне без опасения. Разве ты не страшишься судьбы, на которую тебя обрекли? Разве не обращаются твои взоры вспять? Не желаешь ли ты быть свободной?

– Нет, – ответила бедная послушница, но это отрицание прозвучало слабо и нерешительно.

– Подумай, – произнес монах более сурово. – Подумай. Время еще есть.

– Нет, – отвечала послушница, но на лице ее промелькнуло некоторое изумление. – Нет, даже если бы я проявила душевную слабость, уйти отсюда уже невозможно. Чья рука может отворить мне врата этой обители?

– Моя! – с жаром вскричал монах. – Да, я имею эту власть. Во всей Испании есть только один человек, который может спасти тебя, и это – я.

– Ты?! – произнесла послушница, устремив на своего странного посетителя взгляд, теперь полный не только изумления, но и страха. – Кто же ты такой, если можешь противиться воле Томаса де Торквемады, перед которой, как меня уверяли, преклоняют свои коронованные головы даже властители Кастилии и Арагона?

При упоминании имени королевы Изабеллы Кастильской и Фердинанда Арагонского монах привстал, проявив непонятное раздражение и даже высокомерие, но опять уселся и отвечал приглушенным голосом, почти шепотом:

– Дочь моя, выслушай меня! Это правда, что Изабелла Кастильская… Да благословит ее милостивая Богоматерь за тайное сострадание ко всем, хоть такое сострадание и противоречит интересам политики… Так вот, это правда, что королева опасается, как бы ты на пути к небесам не стерла в кровь свои нежные ножки. – При этих словах в голосе монаха появился легкий оттенок иронии. – Изабелла Кастильская призвала монаха, известного силой своего красноречия и приятными манерами, а затем дала ему повеление навестить тебя и постараться утешить. Он получил от королевы письма к настоятельнице. Но монах, при всем своем наружном благочестии, оказался лицемером. Нет, выслушай же меня! Он был сторонником восходящего светила на политическом небосклоне, потому что не хотел навечно остаться простым монахом в то время, когда церковь может дать блестящее положение. В христианском лагере, дочь моя, был человек, который горел желанием получить весть о тебе. Этот человек беспрестанно лелеял в мечтах твой образ. Этот человек, несмотря на твою суровость к нему, по-настоящему любил тебя, но осознал свое чувство лишь тогда, когда лишился тебя. Отчего ты дрожишь, дочь моя? Послушай, я… К твоему страстному поклоннику, который отличался очень высоким происхождением, пришел этот монах, рассказал о поручении королевы и за золото продал свое место посланца. У монаха давно была готова сказка, что якобы на него в горах напали разбойники и отняли письма, адресованные настоятельнице. Твой обожатель переоделся в монаха, взял письма и поспешил сюда. Лейла! Милая Лейла! Взгляни – твой обожатель у ног твоих!

Монах откинул свой капюшон и упал перед послушницей на колени. Она сразу же узнала лицо инфанта испанского.

– Это ты! – произнесла Лейла, отворачиваясь и стараясь вырвать свою руку, которую он успел схватить. – Это уже слишком жестоко. Ведь ты – виновник стольких моих страданий и этой ужасной клеветы, будто бы я, как ведьма, околдовала твое сердце!

– Я все исправлю, – с жаром произнес дон Хуан. – Повторяю: только я властен освободить тебя. Ведь ты теперь не иудейка, а христианка. И значит, больше нет преграды для нашей любви. Как ни велико могущество моего отца, и как ни ужасна новая власть инквизиции, недавно учрежденная в королевстве, ты не думай, будто наследник престола так обделен влиянием и друзьями, что не сможет найти для своей возлюбленной надежное убежище от преследования слуг церкви и от королевских слуг. Давай убежим отсюда! Покинь эту мрачную гробницу, пока выход из нее еще не замурован! У меня есть быстрые кони и надежная охрана. Сегодня же ночью можно устроить побег. В эту ночь – о блаженство! – ты воскреснешь для мирской жизни и для любви!

Уже на середине этой пламенной речи Хуан пытался обнимать Лейлу, но девушка все-таки сумела вывернуться из его рук и теперь стояла поодаль, гордо выпрямившись.

– Принц, – сказала она, – ты напрасно меня искушаешь, или, лучше сказать, твое предложение не стало для меня искушением. Я сама выбрала свою судьбу и остаюсь верной этому выбору.

– О, подумай, – умоляюще произнес принц, и в его голосе послышалось неподдельное страдание, – подумай как следует о последствиях своего отказа. Ты их пока не видишь: твой религиозный пыл ослепляет тебя. Но представь, что час за часом, день за днем, год за годом протекут в ужасном однообразии этой священной темницы. Юность твоя увянет без любви, старость будет лишена почестей и уважения, а сердце твое превратится в камень под бесчувственными ледяными взглядами тех призраков, которые сейчас кажутся тебе добрыми святыми покровителями. Тогда ты уже ничем, кроме более длительного поста и более упорной молитвы, не сможешь разнообразить мучительно скучные дни уходящей жизни. Тогда ты впадешь в отчаяние и раскаешься в своем давнем выборе, но тебе будет в десять раз горше из-за того, что сегодня ты сама произнесла свой приговор. Может быть, ты сомневаешься во мне, – с живостью продолжал дон Хуан, – потому что мое первоначальное чувство к тебе было легкомысленным и поверхностным. Пусть так. Я не отрицаю, что провел юность в волокитстве ради забавы и насмехался над истинною любовью. Но впервые в жизни я чувствую, что на сей раз это – та самая любовь. Твои темные глаза, твоя благородная красота – даже то презрение, которое ты мне выказывала! – очаровали меня. Никто и никогда не отвергал моих ухаживаний. И несмотря на это, теперь я готов признать, что победа, одержанная над женским сердцем, вызывает внутри ликование, а не самодовольство. О Лейла, не отвергай меня, не отвергай моей любви! Ты не знаешь, насколько редкое и глубокое чувство ты отвергаешь!

Девушка была тронута. Нынешние слова и чувства принца так отличались от прежних! Истинная любовь, которая слышалась в его голосе, светилась в его глазах, задела чувствительные струны сердца Лейлы и напомнила ей о ее собственной, не преодоленной и непреодолимой любви к герою Гренады. Любящая женщина может отвергнуть искреннюю любовь другого, но никогда не сможет презирать его. Она чувствует по себе всю силу его терзаний и из эгоизма жалеет это зеркало своей души. Лейла была тронута, тронута до слез, но это чувство не поколебало ее решимости.

– О Лейла! – нежно продолжал принц, истолковав в свою пользу ее слезы и стараясь не упустить шанс, который ему якобы предоставили. – Взгляни на этот солнечный луч, с трудом проникающий в окно твоей кельи. Разве он не посланец счастливой жизни, которая там, за пределами обители? Разве он не ходатайствует за меня? Разве не напоминает он тебе о зеленых лугах и долинах, пленительных виноградниках и чудесном изобилии той земли, которую ты навсегда хочешь покинуть? Неужели ты боишься моей любви? Неужели для твоих взоров эти безжизненные, бесчувственные лица, которые тебя окружают, приятнее моего? Или ты думаешь, что я не могу защитить тебя? Повторяю тебе, что славнейшие рыцари Испании соберутся под мое знамя, если мне придется защищать тебя силой оружия. Скажи только одно слово – будь моею, и я покину эту страну, уеду с тобой в далекие края, туда, где еще не распространилась ужасная, гибельная власть инквизиции. Там я забуду о короне, которую могу унаследовать, и все заботы, с ней связанные. Там буду я жить для тебя, для тебя одной! Говори, умоляю тебя, говори.

– Принц, – тихо сказала Лейла, призывая на помощь все свое чувство долга, – я глубоко и искренне благодарна за заботу обо мне и за чувства, в которых ты признался. Но не обманывай себя. Я давно обдумала то, на что решилась. Я не сожалею об этом и не раскаиваюсь в моем выборе – и тем более никогда не отрекусь от него. Мир, о котором ты говоришь, где все обретают любовь и счастье, уже не может дать мне ничего из этого. Я ищу только спокойствия и тишины… и желаю скорой смерти.

– Неужели ты любишь другого?! – вскричал принц, побледнев. – Только тогда и только в этом случае все мои мольбы могут быть тщетными.

Яркий румянец показался на щеках послушницы, но скоро опять исчез. «Для чего стыдиться мне теперь этого признания?» – подумала она и обратилась к дону Хуану:

– Принц, я намеренно порвала все связи с мирской жизнью, и сердце мое горько плачет, когда ты зовешь меня обратно. Но ты заслуживаешь правды, и я скажу тебе все, хоть мне и больно вспоминать об этом. Да, я любила другого, а теперь во мне, как в погребальной урне, хранится пепел этого чувства. Тот, другой, был иной веры. Мы не встретимся, никогда не сможем встретиться в здешнем мире, но я утешаюсь молитвой о том, чтобы я и он встретились там – на небесах. Это утешение и эта тихая обитель приятнее, ценнее для меня всего великолепия, всех радостей и удовольствий света.

Слова послушницы поразили принца. Он опустился на табурет и закрыл лицо руками. Горький стон вырвался у дона Хуана, но ни одного слова.

– Уходи же, инфант испанский, – продолжала послушница, – сын благородной Изабеллы. Лейла хочет быть достойной ее попечений. Иди и следуй тем великим путем, который уготовила тебе судьба. И если ты можешь простить – если тебе все еще дорого воспоминание о бедной еврейской девушке, то в память о ней смягчи, облегчи, уменьши те страдания и отчаяние, на которые обречено еврейское племя – тот народ, который эта девушка вынужденно оставила, чтобы принять твою веру.

– Увы! Увы! – печально произнес принц. – Вероятно, тебя одну из всего твоего народа я мог бы спасти от последствий религиозного фанатизма, который поглотил, словно волны морские, эту рыцарственную страну. И ты отвергаешь мою помощь! Хотя бы не торопись – рассуди и подумай. Позволь мне завтра еще раз навестить тебя.

– Нет, принц! Нет, не должно быть другого раза! Я никому не скажу, что ты приходил сюда, но только с условием, что ты больше не придешь. Но если ты начнешь упорно преследовать меня, а ведь это грешно и постыдно, то честь моя…

– Довольно, сеньорита! – нетерпеливо прервал дон Хуан и гордо выпрямился. – Я больше не мучаю вас и не докучаю вам своим присутствием. Я избавляю вас от своей назойливости. Кажется, я уже достаточно унижен.

Он опять накинул на голову капюшон монашеского плаща, скрывающий верхнюю половину лица, и с угрюмым видом направился к дверям. Но когда принц обернулся, чтобы в последний раз взглянуть на девушку, – которая удивительным образом пленила его сердце, все же способное на благородные чувства, – то забыл о своей уязвленной гордости. Смиренная и унылая поза послушницы, ее нежное юное лицо, на котором лежала тень мрачной судьбы, вызывали у дона Хуана только светлые чувства.

– Господь да благословит и утешит тебя, бедное дитя! – произнес он, задыхаясь от сильной внутренней борьбы, и дверь за ним закрылась.

– Благодарю Тебя, Господи, что это был не Муса! – произнесла Лейла, очнувшись от задумчивости, в которую погрузилась, исследуя собственную душу. – Я чувствую, что если бы это он явился сюда и просил меня бежать с ним, забыть о моих обетах, то я бы не противилась.

С этой мыслью Лейла упала на колени и с глубоким, смиренным раскаянием молила Всевышнего укрепить ее слабую душу.

Девушка еще не успела закончить молитвы, когда ее одиночество снова оказалось прервано: в келью вошел доминиканец Торквемада.

Этот странный человек, инициатор жестокостей, от которых содрогается человеческая природа, все-таки имел некоторую склонность к доброте и мягкости, которые, будто блестящие кварцевые жилы, пронизывали мрамор его характера. Когда доминиканец полностью уверился в чистом и искреннем молитвенном усердии новообращенной девушки, он умерил ту ужасную строгость, которую сначала проявлял в отношении юной еврейки. Он был наделен даром красноречия и часто использовал это, чтобы укрепить ее дух и развеять ее сомнения.

Торквемада использовал красноречие и в этот раз, а затем молился за нее, молился рядом с ней, горячо и со слезами. Доминиканец долго пробыл с послушницей, а когда ушел, то она казалась если не счастливой, то, по крайней мере, довольной. Ее самым заветным желанием стало сократить срок искуса[96], который по ее просьбам уже и так был сокращен церковью, став формальностью, оставленной только чтобы соблюсти обычай. Лейла стремилась избавиться от нерешительности, поскорее вступив через тесные врата на узкий путь, ведущий к спасению[97].

Кроткое и смиренное благочестие юной послушницы растрогали монахинь обители: они полюбили девушку всем сердцем. Ее обращение в христианство стало событием, нарушившим сонное и инертное течение их жизни. Лейла сделалась центром общего интереса и предметом нескрываемой гордости для монастыря. Лейле сочувствовали, и это доброе попечение настоятельницы и монахинь в отношении девушки, которая не помнила свою мать и не имела сестер, сильно помогло «несчастной» успокоиться и утешиться. Однако ночью во сне ей часто являлось мрачное и угрожающее лицо ее отца. Иногда Лейле чудилось, что он увлекает свою дочь от небесных врат и низвергается вместе с нею в бездну ада. Иногда она видела родителя, стоявшего возле нее перед алтарем, но умолявшего отречься от Спасителя, когда она преклоняла колени перед распятием.

Иногда являлся ей и Муса, но в менее ужасном облике. Ей представлялся спокойный и задумчивый взгляд мавританского принца, устремленный на нее, и слышался голос, вопрошавший: «Неужели ты можешь произнести клятву, которая сделает греховными даже воспоминания обо мне?»

Таким образом, ночь, которая лечит бальзамом сонного забытья все несчастные души, становилась для Лейлы ужаснее дня. Здоровье ее делалось все слабее, но твердость духа сохранялась.

В более счастливые времена и при более благоприятных обстоятельствах эта послушница могла бы стать великой личностью в истории, но стала лишь одной из бесчисленных жертв, неизвестных миру. Их добродетель заключается в молчаливом следовании долгу, и никто не видит страданий их одинокого сердца.

Об испанском принце Лейла с тех пор больше не слышала и не видела его. Иногда ей казалось, что косвенные и неясные намеки в поведении Торквемады говорят ей, будто он знал о визите дона Хуана, переодетого монахом. Но если доминиканец все-таки знал, то это, по-видимому, только увеличивало его обходительность и даже почтение, которое он проявлял к послушнице. Как бы то ни было, но именно с того дня поведение сурового инквизитора в отношении к ней смягчилось, и он, который редко прибегал к иным средствам, кроме обвинений и угроз, часто проявлял чувства, соединявшие в себе сострадание и одобрение.

Так Лейла, спокойная днем и тревожимая по ночам, но не отказавшаяся от своего намерения, проводила время и с нетерпением ждала знаменательного дня, когда она должна была произнести тот обет, который является эпитафией для мирской жизни. И между тем, как все это происходит в тихой и уединенной обители, мы должны возвратиться в Гренаду, чтобы стать свидетелями событий, завершающих падение династии.

Несчастный Боабдиль снова заперся в своей Альгамбре. Несмотря на уныние и чувство безнадежности, овладевшие им, он ни с кем не хотел разделить это и никому не позволял быть свидетелем чувств, волновавших его душу. Эмир в первую очередь противился свиданиям с матерью, с верной Аминой и с Мусой, то есть больше всего избегал тех людей, которых особенно любил и особенно уважал, а они требовали, умоляли и добивались, чтобы их приняли.

Об Альмамене не было никаких известий. Все полагали, что он убит в сражении, и никто не стремился это проверить. Волшебник был одним из тех людей, о которых беспрестанно говорят, когда они находятся возле трона, и забывают, если фаворит не показывается. Между тем вся окрестная страна была совершенно опустошена, все сообщения отрезаны, и голод, с каждым днем увеличивавшийся, отвлекал внимание каждого простого жителя Гренады от бедствий города и заставлял думать о своей собственной участи.

Новые гонения постигли несчастных евреев. Израильтяне Гренады, не питая привязанности к городу, в котором жили, и наученные примером неудачных восстаний своих соплеменников из других городов, не принимали участия в последнем сражении. Вот почему чувство общей опасности и товарищества в несчастье объединяло только мавров, не распространяясь на евреев и не уменьшая ненависти и отвращения к народу-изгою. И так как многие евреи, руководствуясь привычным соображением выгоды, продолжали продавать съестные припасы по непомерным ценам, пока мавров терзали голод и отчаяние, то ненависть к «презренным», которую уже не могли сдержать никакие законы, вдруг проявилась в самых страшных беспорядках.

Чернь вламывалась в дома многих израильтян, грабила и разрушила эти жилища до основания. Владельцы при этом погибали под пыткой, с помощью которой у них хотели узнать местоположение тайника, где якобы спрятаны сокровища. Считалось преступлением, если кто-то из евреев не хотел продать то, чего требовали, но если он продавал, это так же вменялось ему в вину. Несчастные искали убежища в скрытых подвалах своих домов или в горных пещерах, находившихся внутри стен Гренады. Евреи проклинали свою участь и ожидали, как великого блага, прихода власти суеверных испанцев.

Так прошло много дней. Город защищали только крепкие ворота и стены, на которых уже не было воинов. Ослепительно-яркое солнце освещало закрытые лавки и пустые улицы, где не оставалось ни малейшего признака жизни, но временами толпа бедняков, изнуренных голодом и более похожих на призраки, чем на людей, в порыве отчаяния и жажды мщения окружала дом какого-нибудь ненавистного еврея, чтобы разграбить и поджечь.

Наконец Боабдиль перестал прятаться ото всех. Муса, к своему немалому изумлению, получил приказание явиться к монарху Гренады и застал Боабдиля в одном из самых великолепных залов его прекрасного дворца.

В башне Комарес[98] есть зал, и теперь еще известный под названием Зал послов. В нем находился Боабдиль со всем своим двором. Блестящие стены были увешаны трофеями и знаменами, между которыми виднелись арабские портреты неких бородатых государей. В отдалении от основной толпы, возле окон, из которых открывался прекрасный вид на берега реки Дарро, стояли многочисленные факихи и гренадские дервиши. Дальше за полураскрытыми занавесями виднелся Зал лодки с колоннами, которые были увешаны цветами, а еще дальше – огромный Двор лодки. Посреди него тихо плескались воды прямоугольного бассейна, от которого двор получил свое название[99]. На волнах, частично покрытых ажурной тенью розовых кустов, росших в то время вокруг водоема, сверкали яркие блики полуденного солнца.

Балдахин, украшенный гербами монархов Гренады, возвышался в приемном зале. Под балдахином сидел Боабдиль на подушках, шитых золотом, а по правую и левую руку от эмира выстроились длинные ряды телохранителей, личных слуг и евнухов его гарема, а также придворных, советников и военачальников.

Это великолепие, этот ложный и пустой блеск казались последней вспышкой догоравшей лампады мавританского владычества. А лишним подтверждением того, что все кончено, были ужасные перемены, происшедшие в лице монарха Гренады, которые удивили Мусу. Молодой и красивый Боабдиль, казалось, внезапно состарился: глаза его ввалились, лицо избороздили морщины, а голос для ушей близкого родственника звучал надтреснуто и глухо.

– Приблизься, Муса, – сказал эмир, – садись возле меня и внимательно выслушай известия, которые нам принесут.

Муса разместился на подушке чуть пониже государя, и Боабдиль сделал знак одному из присутствующих сановников.

– Хамед! – сказал эмир. – Ты видел христианский лагерь. Какие известия ты принес?

– Светило правоверных! – отвечал мавр. – Лагеря уже нет – он превратился в город. Девяти испанским городам поручено вести строительство: полотняные стены уступили место камню. Башни и улицы воздвигаются, как будто по мановению джинна. И правитель неверных поклялся, что не оставит этого нового города, пока не увидит своих знамен на стенах Гренады.

– Продолжай, – спокойно произнес Боабдиль.

– Отовсюду собираются туда торговцы и ремесленники. И весь город кажется одним большим базаром. Все припасы, которыми прежде снабжались мы, теперь в изобилии стекаются на этот рынок.

Боабдиль снова сделал знак: докладчик с поклоном отступил, а к балдахину подошел главный факих.

– Преемник Пророка и любимец вселенной! – произнес этот ученый богослов. – Факихи и дервиши Гренады, коленопреклоненные перед тобой, умоляют тебя внять их словам. Они обратились к Книге Судеб, они молили Пророка о знамении и теперь доподлинно выяснили, что дни славы миновали для твоего народа и для тебя. Падение Гренады предназначено судьбой. Аллах велик!

– Вы скоро услышите мой ответ, – сказал Боабдиль. – Абдельемик, приблизься.

Из толпы выступил престарелый воин с красивой длинной седой бородой. Это был комендант[100] Гренады.

– Говори, старец, – велел эмир.

– O Боабдиль! О потомок славного рода правителей и героев! – дрожащим голосом произнес закаленный в боях воин, и слезы ручьями лились по его щекам. – Твой слуга с радостью пал бы мертвый на пороге твоего дворца, дабы уста достойного мавра не осквернились теми словами, которые он вынужден теперь произнести перед тобой. Наше положение безнадежно. Зернохранилища наши подобны горячим пескам пустыни: в них нет пропитания ни для скота, ни для людей. Боевой конь, несший героя на битву с врагами, теперь служит ему пищей, и все население города в один голос требует испанских цепей и хлеба! Я все сказал.

– Впустите посланца из Египта, – произнес Боабдиль, как только Абдельемик удалился.

Последовала пауза; одна из занавесей в конце зала отодвинулась. К эмиру, сидевшему под балдахином, двинулась величавая процессия смуглых людей во главе с посланцем египетского султана. Она приближалась тихо и спокойно, как свойственно этому племени и обычаям страны. Шестеро из спутников посланца несли богатые дары: драгоценные камни и дорогое оружие, а четыре невольницы – украшение и гордость древней Нильской долины, закутанные в длинные покрывала, – замыкали это шествие.

– Солнце Гренады и звезда правоверных! – произнес египетский посланец. – Вот ответ на письма Боабдиля от моего повелителя, султана Египта, которым восторгается вселенная и который подобен благоухающей розе Востока. Мой повелитель сожалеет, что не может прислать тебе требуемую военную помощь. Однако он, осведомленный о твоем положении, знает, что Гренада уже не владеет ни одной гаванью, через которую египетское войско, даже если б оно было прислано, могло бы вступить в Испанию. Мой повелитель умоляет тебя положиться на милость Аллаха, который никогда не оставит избранных своих. А в залог своей дружбы и любви султан возлагает эти дары к подножию твоего трона.

– Щедрые дары. И очень полезные в нашем нынешнем положении, – произнес Боабдиль, скривив губы. – Мы благодарны за них.

Посланец и его свита удалились, оставив перед балдахином драгоценности, оружие и невольниц. Все это тут же забрали личные слуги эмира и гаремные евнухи, а затем надолго воцарилась глубокая тишина, пока посольство египетского султана не покинуло зал.

После этого Боабдиль, только что сидевший с задумчиво склоненной головой, вдруг окинул все собрание царственным и величавым взором. Последовал новый приказ эмира:

– Введите посланцев Фердинанда, правителя Испании.

Невольный стон вырвался из груди Мусы. Ему вторил ропот недовольства и разочарования в толпе храбрых мавританских военачальников, присутствовавших на собрании. Но минутное возмущение уступило место тишине, когда из-за другой занавеси напротив балдахина показались блестящие доспехи испанских рыцарей.

Шпоры испанцев громко бряцали по каменным плитам пола, а впереди этих гордых посетителей шел благородный и величавый рыцарь, весь закованный в латы, и только шлем отсутствовал, а с плеч спускалась мантия из голубого бархата, украшенная вышитым серебряным крестом – знаком отличия христианских воинов. На лице главы посольства, очень мужественном, не было заметно ни надменности, ни злобной радости, чуждых благородному сердцу. Великодушное сострадание к побежденным, которое свойственно истинным рыцарям, отпечаталось во всем облике этого испанца. Оно делало более тусклым блеск его властного взора и смягчало обычную суровость его величественной воинской осанки.

Этот рыцарь вместе со своими спутниками приблизился к правителю Гренады, поклоном выразив глубокое почтение, а затем отступил на несколько шагов и сделал малоприметный знак. По этому знаку из свиты вышел герольд[101] в одежде, украшенной гербами Испании.

– Боабдиль! – произнес герольд, и громкий голос его разнесся по зале, вызвав целую гамму разных эмоций в сердцах присутствовавших воинов. – Боабдилю Юному, правителю Гренады, Фердинанд, король Арагонский, и Изабелла, королева Кастильская, шлют свой царственный поклон. Они дали мне повеление выразить от их имени надежду, что война наконец прекратилась. Они предлагают правителю Гренады условия сдачи города, и принять эти условия будет нисколько не постыдно для владетельного государя. Вместо этого города, который их христианнейшие величества, руководствуясь правом войны, намерены присоединить к своему государству, тебе, о Боабдиль, предлагаются взамен владения в Альпухаррах. Там ты будешь самостоятельным правителем, но связанным присягой на верность испанской короне. Что касается жителей Гренады, то их христианнейшие величества обещают всем гренадцам защиту имущества и жизни, а также свободу вероисповедания. Гренадцы получат право избирать судей и правителей, а подвергаться суду будут согласно их древним законам и обычаям. Жители города будут на три года освобождены от налогов, а впоследствии обложены лишь такими налогами, которые соразмерны с их нынешними отчислениями в казну. Тем из мавров, кто будет недоволен этими условиями и пожелает оставить Гренаду, обещаны свободный выезд и вывоз имущества. Взамен же таковых знаков, выражающих королевское благоволение, их христианнейшие величества приглашают Гренаду сдаться (если только не прибудет к ней подмога) не далее как через семьдесят дней от сегодняшнего числа. И эти предложения теперь торжественно объявляются в присутствии и через посольство благородного и знаменитого рыцаря, именуемого Гонсало де Кордова, отправленного их христианнейшими величествами из недавно воздвигнутого ими города Санта-Фе[102].

Герольд умолк, и Боабдиль устремил взгляд на многочисленную и блестящую толпу своих придворных, но он не встретил ни одного пламенного взора. На всех лицах тихо стоявшей толпы было заметно лишь выражение смиренного согласия: предложения Фердинанда превзошли все ожидания осажденных.

– А если мы отвергнем эти предложения? – спросил Боабдиль с глубоким вздохом.

– Благородный государь! – серьезно отвечал Гонсало. – Не предлагай нам таких вопросов, ответ на которые может прозвучать оскорбительно для твоих ушей. Обдумай наши предложения. И если ты не знаешь, на что решиться, о храбрый правитель, то взойди на башни Альгамбры, взгляни на наши войска, которые построены в боевой порядок под стенами твоими. А затем обрати взоры твои на твой храбрый народ, побежденный не доблестью воинов, но голодом и неисповедимой волей Господней.

– Благородный христианин, твой государь и твоя государыня получат наш ответ, быть может, еще до наступления вечера. И ты, рыцарь, пришедший с предложениями, горестными для венценосца, прими нашу благодарность, по крайней мере, за твои старания смягчить их содержание. Наш визирь доставит тебе от нас такие подарки, какими еще может располагать правитель Гренады.

– Муса! – произнес Боабдиль, как только испанцы удалились. – Ты все слышал. Произнеси последний мудрый совет, который ты можешь дать своему государю.

Горячий нрав едва позволил мавру дождаться этого разрешения высказать наконец свои чувства, которые только смерть могла изгнать из его непокорного сердца. Он поднялся с подушки, вышел из-под сени балдахина, встал неподалеку от государя и произнес, обратясь лицом к собранию храбрых витязей и мудрых сановников Гренады:

– Для чего нам покоряться? В городе еще более двухсот тысяч жителей, и из них, по крайней мере, двадцать тысяч мавров, владеющих оружием. Для чего нам покоряться? Потому что нас терзает голод? Да, это правда. Но неужели голод, делающий льва более свирепым, делает человека более покорным? Вы отчаялись? Пусть так. Но отчаяние рождает в мужественных людях непреодолимую силу. Отчаяние даже трусов делает храбрецами. Так неужели оно может сделать храбрых трусами? Вооружим простой народ – до нынешнего дня мы слишком полагались на одну только знать. Соберем все наши силы и нападем на этот новый город, нападем на испанских воинов, обращенных в зодчих и строителей. Да услышат меня Аллах и великий Пророк! Да услышат они того, кто никогда от них не отрекался! Гренадцы, если вы послушаетесь моего совета, я не могу обещать вам победу, но обещаю, что вы не будете жить, сознавая себя побежденными. Я обещаю вам, по крайней мере, свободу, ибо смерть не знает цепей. Умрем, если мы не можем жить так, как следует. Умрем смертью героев и озарим будущие века своей славой, более долговечной, чем наше государство! Правитель Гренады, вот последний совет Мусы ибн Абиль Гассана.

Принц умолк.

Этот герой, чье невзначай брошенное слово еще недавно могло разжечь боевой пыл в самых слабых сердцах, теперь излил на окружающих весь огонь своего красноречия, однако не пробудил даже искру жизни в их холодных и помертвевших душах. Никто не отвечал, никто не тронулся с места.

Только Боабдиль ухватился за тень надежды и наконец обратился к собранию.

– Воины и мудрецы! – сказал он. – Совет Мусы согласуется с желаниями вашего государя. Скажите только одно слово, и звуки нашей боевой трубы немедленно раздадутся на площади Виваррамбла.

– О повелитель правоверных! – произнес главный факих. – Не противься воле судьбы. Аллах велик!

– Увы! – сказал Абдельмелик. – Если голос Мусы и твой собственный не могли тронуть нас, то как ты пробудишь мужество в сердцах голодного и унывающего народа?

– Все ли согласны с этим мнением? – спросил Боабдиль.

– Все, – был едва слышный, но единодушный ответ собрания.

– Ступай же, Абдельмелик, – продолжал монарх, прозванный Несчастливым. – Ступай с теми испанцами в лагерь неверных и возвратись к нам с мирным договором, выгодным для нас, насколько возможно. Венец упал с головы Несчастливого. Рок налагает свою печать на чело мое. Бедствиями было ознаменовано начало моего правления – бедствиями ознаменовался конец его. Заседание совета окончено.

Слова Боабдиля тронули сердца всех присутствовавших. Никогда они так живо не ощущали благородных качеств его души, глубокой мудрости и природного мужества его. Многие из них со слезами и вздохами бросались к ногам повелителя, и толпа окружила его, чтоб коснуться края его одежды.

Муса взирал на них с глубоким презрением. Руки его были сложены на груди, которая высоко вздымалась от волнения.

– Вы все – женщины, не мужчины! – вскричал он. – Вы плачете, как будто в вас уже нет крови, которую можно пролить за отечество. Вы примирились с потерей свободы, потому что вам сказали, что вы, кроме нее, ничего не теряете. Глупцы и простофили! Я взорами своего духа, который стоит высоко над вами, вижу вашу дальнейшую судьбу, мрачную и страшную, на встречу с которой вы ползете на коленях. Кабала и расхищение вашего имущества, жестокость по отношению к вам и произвол беззакония, преследование вашей веры – вот что ожидает вас! У вас будут с помощью пытки вымогать ваше золото, и имя вашего народа исчезнет с лица этой земли. Вы скоро узнаете это и тогда вспомните меня! Прощай, Боабдиль, о твоей участи я не сожалею: в садах твоих еще есть яд, во дворце твоем есть оружие. Прощайте, воины и дервиши Гренады! Я покидаю мое отечество, пока оно еще не в оковах рабства.

Едва затих звук этих слов, как Муса уже исчез из зала. Как будто ангел-хранитель покинул Гренаду.

Был жаркий и знойный полдень, когда на расстоянии многих миль от Гренады некий всадник в полном доспехе ехал через небольшую уединенную долину, окруженную скалистыми и обрывистыми вершинами. На его черных латах не было никаких украшений, на шлеме не развевалось перьев. Но в осанке и во всем облике этого воина, а также в необыкновенной красоте его вороного коня заключалось нечто такое, что говорило о положении более высоком, чем то, которое приписал бы всаднику невнимательный наблюдатель, заметив лишь простые доспехи да отсутствие оруженосцев и слуг.

Всадник ехал медленно, и конь его, пользуясь свободой избалованного любимца, часто прерывал путь под палящим солнцем, в особенности когда пучок травы или нависшие над дорогой ветви прельщали его. И вот во время очередной такой остановки из ближней рощи, покрывавшей основание крутого горного склона, послышался шум. Конь попятился и заставил путешественника выйти из задумчивости, в которую погрузился. Всадник невольно устремил взгляд на гору и увидел между деревьев фигуру человека, двигавшегося быстрым и неровным шагом.

Явление это не представляло собой ничего необычного в тихом и уединенном месте. Казалось, это был один из тех отшельников – наполовину богомолец, наполовину воин, – которые во время первых крестовых походов избирали себе жилища в пустынях и пещерах Палестины вдали от людей.

Незнакомец опирался на большую палку. Длинные спутанные волосы и борода его в беспорядке рассыпались по широким плечам. Ржавые от крови латы, некогда покрытые блестящими украшениями и арабесками, защищали торс его. Просторный плащ – похожий на тартан[103] и ниспадавший ниже лат, – износился и изорвался, а ноги были босы. За поясом виднелись короткая кривая сабля, нож или кинжал, а также сверток пергамента в металлическом чехле.

Всадник, как только увидел этого человека, так внезапно нарушившего его одиночество, вздрогнул всем телом. А затем, привстав на стременах, вскричал:

– Злодей или святой дервиш – кто бы ты ни был – чего ты ищешь в этих уединенных местах, вдали от государя, которого ты морочил своими дурными советами? Что ты делаешь вдали от города, обманутого твоими ложными предсказаниями и нечестивым колдовством?

– Ха! – вскричал Альмамен, а это был действительно он. – Твоего вороного коня и твой надменный голос я сразу узнал, зазнавшийся герой Гренады. Сперва ты ответь, Муса ибн Абиль Гассан, зачем покинул ты единственный город, оставшийся маврам в Испании?

– Ты притворяешься, что можешь заглянуть в будущее, а сам не видишь даже настоящего! Гренада покорилась испанцам. Я предпочел в одиночестве покинуть страну рабов, чтобы в Африке, на родине моих предков, отыскать себе убежище, недоступное для неверных.

– Итак, судьба одной мерзкой веры решена, – произнес Альмамен угрюмым голосом, – но победившая вера еще хуже побежденной.

– Пес! – вскричал Муса, хватаясь за копье, висевшее у седла. – Кто ты такой, чтобы оскорблять веру в Аллаха?

– Еврей! – громовым голосом ответил Альмамен, обнажая свою саблю. – Я презренный и презирающий вас всех еврей! А хочешь, скажу тебе больше? Я потомок царского рода. Я был злейшим врагом мавров, пока не убедился, что назареи еще ненавистнее мусульман. И с этого времени даже сам Муса едва ли превосходил меня мужеством на бранном поле. Сразимся же, как мужчины, если хочешь: я готов!

– Нет, нет, – произнес Муса, опуская копье свое, – твои латы обагрены кровью испанцев, и эта рука не может поразить того, кто стал карающим мечом для неверных. Разойдемся мирно.

– Погоди, принц, – сказал Альмамен совсем другим тоном. – Но неужели Гренада была единственной твоей повелительницей? Неужели улыбка женщины никогда не проникала в твое сердце, скрытое под доспехами? Разве это сердце никогда не трепетало в час тайного свидания, более сладостного, чем битва с врагом?

– Разве мавр – не человек? – возразил Муса. – Даже ложные провидцы вроде тебя могут угадать то, что угадал ты. На этот раз ты прав. И что? Вот если б ты мог своими чарами сделать так, чтобы я еще хоть раз взглянул на то единственное, что еще дорого моему сердцу… О, тогда я всецело доверился бы твоему искусству так же, как доверял ему Боабдиль.

– Ты все еще любишь ее – ту Лейлу?

– Злой чародей! Как ты выведал этот секрет? Откуда ты знаешь имя моей возлюбленной? О, позволь мне верить, что ты действительно сведущ и укажешь то место, где скрывается сокровище моей души! Да, – продолжал мавр с возрастающим волнением и даже поднял забрало шлема, как если бы задыхался и стремился глотнуть свежего воздуха. – Да простит меня Аллах! Но когда я потерял последнюю надежду спасти Гренаду, то одновременно обрадовался, потому что долг уже не мешал мне покинуть злополучную отчизну и отправиться на поиски Лейлы. Я мечтал, что, может быть, в моих странствиях по отдаленным землям моей спутницей станет та, чьи глаза сияют ярче, чем у гурий[104]. Но я слишком разговорился. Скажи мне, где Лейла, и веди меня к ней, чтобы я мог броситься е ее ногам.

– Мусульманин, я отведу тебя к ней, – ответил Альмамен, устремивший на принца взгляд темных глаз, полных странной и злобной радости. – Я отведу тебя к ней – следуй за мной. Только вчера вечером я узнал, где та темница, в которой ее заточили. И с того часа я иду по горам и пустынным местам без отдыха и пищи.

– Но кто она для тебя? – спросил Муса с подозрением.

– Ты скоро все узнаешь. Пойдем. – Сказав это, Альмамен устремился вперед таким быстрым шагом, который возможен только для человека, испытывающего необычайный душевный подъем и не замечающего усталости.

Изумленный Муса поехал следом, стараясь завязать беседу со своим таинственным спутником, но Альмамен почти не обращал внимания. Вынужденный долговременный пост, уединенные странствия, тревоги и превратности судьбы, а больше всего – пламенные и всепоглощающие страсти, бушевавшие в этом человеке последние месяцы, превратили его почти в безумца, затуманили его светлый ум. Если Альмамен иногда прерывал молчание, то бросался короткими бессвязными восклицаниями, и в основном на языке, непонятном мавру.

Муса чувствовал, что поневоле опасается этого предполагаемого колдуна, а ведь был закален против суеверного страха. Закалкой послужило не столько чтение ученых сочинений, сколько виденное на войне. Храбрецы, презирая робость и желая ободриться, говорят себе, что видели и не такое. Но когда Муса время от времени переводил взгляд от исполинских утесов и уединенных долин на своего необыкновенного попутчика и видел его сверкающие зрачки, то бормотал строки из Корана, которые у мусульман считались наиболее действенными против сглаза и козней демонов.

Так продолжали они свой путь около часа, как вдруг Альмамен остановился.

– Я устал, – сказал он слабым голосом, – и хоть нам надо поспешить, я чувствую, что силы оставляют меня.

– Поедем верхом вместе. Садись позади меня, – сказал мавр после некоторых колебаний, весьма естественных. – Хотя ты и еврей, но ради Лейлы я готов подвергнуть себя этому осквернению.

– Мавр! – гордо вскричал еврей. – Это не ты, а я подвергну себя осквернению, если настолько приближусь к тебе. Твой пророк Мохаммед и твоя вера появились чуть ли не вчера, а моя вера существует тысячи лет. Поэтому ты в своей вере подобен ребенку, который ничего не видел в жизни и не может знать, сколько отвращения питает к тебе и твоим единоверцам каждое сердце, верное Предвечному Творцу.

– Клянусь Каабой[105]! – вскричал Муса, и лицо его омрачилось. – Еще одно слово – и ты забудешь свое богохульство под копытами моего коня, а твой нечестивый дух покинет тело!

– Я бы сразился с тобой в смертельном поединке, – презрительно отвечал Альмамен, – но я сохраню жизнь храбрейшего из мавров, чтобы он стал свидетелем подвига, который достоин потомка Иеффая[106]. Но тише! Я слышу стук копыт.

Муса прислушался, и где-то далеко позади них его острый слух различил отчетливый стук подков по твердой и каменистой почве. Мавр обернулся, но Альмамена уже не было: он скользнул с дороги в густой подлесок, и ветви скоро скрыли его фигуру. В то же время из-за поворота дороги показался испанский всадник, ехавший на андалузской лошадке[107]. Веселый и беспечный испанец распевал одну из народных баллад того времени, посвященных подвигам христиан в войне против мавров. Гордый Муса расслышал эту песню, и кровь его вскипела, а губы судорожно сжались от негодования.

– Я изменю этот сюжет, – произнес он, уже схватившись за копье, как вдруг увидел, что испанец внезапно покачнулся в седле и упал на землю лицом вниз. Альмамен в то же мгновение выскочил из засады, схватил за повод испанского коня, снял с испанца сапоги со шпорами, обулся, сел в седло и оказался возле мавра прежде, чем тот оправился от своего изумления.

– Каким заклинанием ты поразил этого испанца? – спросил Муса, сдерживая свою обычную язвительность в разговоре с волшебником. – Кажется, он упал, не получив никакого удара.

– Я убил его тем же самым оружием, которым Давид убил Голиафа, – камнем из пращи, – небрежно отвечал Альмамен. – А теперь скачи во весь опор, если тебе не терпится увидеть свою Лейлу.

Кони всадников промчались мимо сраженного и бесчувственного испанца. Горы, поросшие деревьями, мелькали по сторонам, долина постепенно осталась позади, и ее сменил густой лес, смыкавший ветви над дорогой. Альмамен и Муса скакали без остановки, хотя неровность пути и ветви, склонявшиеся слишком низко, несколько задерживали быстрый бег их коней.

Наконец, когда солнце уже клонилось к горизонту, они выехали на широкую и круглую поляну, со всех сторон окруженную густыми и тенистыми вековыми деревьями с пышными кронами. В центре этой поляны возвышался почти никак не обработанный и древний камень, похожий на жертвенник для давно забытых языческих богов. Альмамен резко остановился и что-то невнятно пробормотал.

– Что ты задумал, человек с темной душой? – спросил мавр. – Что ты бормочешь и почему так пристально взираешь на это место?

Альмамен не отвечал. Он сошел с коня, привязал повод к ветке старого вяза с потрескавшейся корой и расколотым стволом, а затем приблизился к центру уединенной поляны.

– Страшная пророческая сила, которая обитает во мне! – громко произнес еврей. – Итак, это то самое место, которое ты являла мне во снах и видениях. Здесь мне суждено подтвердить и закрепить обет, который избавит мою душу от последних слабостей смертного человека. Много раз по ночам ты посылала мне, дремлющему, этот образ священного и уединенного места, которое я теперь вижу перед собой. Да исполнится высшая воля: я готов! – С этими словами он на несколько минут углубился в чащу, набрал там сухих листьев и сучьев, устилавших землю, и положил их на жертвенник.

Затем, обратясь к востоку и подняв руки, Альмамен произнес:

– Смотри, о Господь Непостижимый! На этом камне, который, быть может, служил жертвенником для каких-нибудь диких язычников, последний отважный потомок твоего падшего и рассеянного народа приносит драгоценную жертву, которую ты некогда потребовал от одного из израильских праотцев. Прими ее!

Закончив свою молитву, еврей вынул из-за пазухи некую склянку, откупорил и уронил несколько капель на сухие листья и ветви, лежащие на жертвеннике.

Вспыхнуло бледно-голубое пламя, и когда оно озарило изможденное, но полное решимости лицо израильтянина, то у Мусы кровь застыла в жилах: мавр задрожал, хоть и сам не понимал из-за чего.

Тогда Альмамен извлек из-за пояса кинжал, срезал себе прядь волос и бросил ее в огонь. Он наблюдал, как она сгорает, и вдруг с приглушенным воплем упал на землю в беспамятстве. Мавр поспешил на помощь, стал растирать упавшему руки и виски. Затем расстегнул ему доспех и кафтан, стеснявшие грудную клетку. В эту минуту Муса забыл, что его спутник – колдун и еврей: настолько сильное впечатление произвел на мавра этот внезапный обморок.

Наконец, по прошествии нескольких минут, Альмамен глубоко вздохнул и очнулся.

– О возлюбленная! О подруга моего сердца! – произнес он. – Неужели для этого ты оставила мне единственный залог любви наших юных дней? Прости меня! Я должен возвратить этот залог земле, пока он еще не осквернен язычниками.

Альмамен снова закрыл глаза, и сильная судорога сотрясла все его тело. Наконец все прошло, и он встал, подобно человеку, проснувшемуся после страшного сна, успокоенный и даже как будто ободренный теми ужасами и потрясениями, которым подверг себя. Между тем последняя искра жуткого пламени погасла на древнем алтаре, и тихий вечерний ветерок вздыхал в зелени деревьев.

– Садись на коня, принц, – спокойно сказал Альмамен, но избегая смотреть на жертвенник. – Больше не будет никаких остановок в пути.

– Объясни мне, что это за колдовство? – спросил Муса. – Или мой разум верно подсказывает мне, что это всего лишь фокусы?

– Увы! Увы! – отвечал Альмамен горестным и изменившимся голосом. – Ты скоро все узнаешь.

Огненный диск солнца, просвечивая сквозь невесомые громады пурпурных облаков, которые так часто видны на андалузском вечернем небосклоне, опускался к горизонту, когда путешественники, выехав из леса, увидели перед собой небольшую прекрасную равнину, возделанную подобно цветущему саду. Апельсиновые и лимонные деревья тянулись по ней длинными рядами, на пути которых вставала густая зелень виноградников. Те в свою очередь были ограничены каштановыми, дубовыми и сосновыми рощами, а в самой дали вырисовывались туманные контуры горного хребта, сливаясь с нежными красками неба.

Узкий и быстрый поток струился по равнине и вливался в круглое озеро, окруженное розами и плодовыми деревьями. На вершине небольшого холма, возвышавшегося над этой восхитительной долиной, виднелись башни и зубчатые стены монастыря. И хотя солнце еще не скрылось, но стрельчатые окна обители были озарены блеском пылающих свеч.

До слуха всадников, смотревших на монастырь, донеслось пение церковного хора, разливавшееся в благоуханном воздухе. Звуки, остававшиеся невнятными, несмотря на тишину вечера, обретали трогательную сладость и торжественно-упоительное величие благодаря волшебной прелести уединенной долины, прекрасно подходящей, чтобы вести здесь спокойную монашескую жизнь.

Но этот замечательный вид и эти мелодичные звуки, призванные успокоить чувства и привести в порядок мысли, вызвали у Альмамена лишь душевную боль и ярость. Он сильно ударил себя кулаком в грудь и вскричал:

– О Бог отцов моих! Неужели я опоздал?

Вонзив шпоры в бока своего уставшего коня, израильтянин поскакал через долину между рядами благоухающих деревьев, а затем пересек быстрый ручей, у которого оказалось каменистое дно, и выехал на дорогу, извивающуюся по склону холма и ведущую туда, где возвышались монастырские строения.

Муса с изумлением и неохотой следовал за Альмаменом, слегка отставая. Яснее и громче становилось пение хора, а блеск зажженных свеч, озарявших готические окна храма, – светлее и ярче. Еврей уже подъехал к храмовым ступеням и соскочил с коня.

У дверей столпилась небольшая группа крестьян, живущих на монастырской земле и выплачивающих обители ренту. Альмамен растолкал всех, проскользнул между ними и скрылся внутри церкви.

Прошла минута. Муса остановился у храмовых дверей, но не сходил с коня, пребывая в какой-то нерешительности.

– Что за церемония совершается? – спросил он у крестьян.

– Девушку постригают в монахини, – отвечал один из них.

Внутри храма вдруг послышались крики испуга, негодования и ужаса. Муса не стал медлить: он поручил своего коня одному из крестьян, отдернул тяжелую завесу, закрывавшую вход, и вошел в церковь.

Возле алтаря виднелась группа растерянных женщин в черном, которые, казалось, не знали, куда им деваться. Это были монахини со своей настоятельницей.

Около перил, отделявших алтарную часть храма от остального пространства, толпился испуганный и безмолвный народ. На верхней ступени широкой лестницы, ведущей к алтарю, расположенному на некотором возвышении, стоял Альмамен. Правая рука сжимала рукоять обнаженного кинжала, а левая обхватила юную послушницу. Мирские одежды девушки, еще не замененные монашескими, ясно означали, что она была та самая, которую готовили к пострижению. С другой стороны от нее стоял человек в белой рясе доминиканского монаха, суровый, спокойный и властный. Одна рука его лежала на плече девушки, а другой он высоко поднимал небольшое распятие: это был Томас де Торквемада.

Судя по всему, Альмамен, ворвавшись в храм и угрожая оружием, схватил девушку, а Торквемада, пытаясь вырвать добычу из рук еврея, противопоставил кинжалу крест.

– Изыди, Аваддон[108]! – были первые слова, которые услышал Муса, когда, никем не замеченный, очутился внутри храма. – Здесь твои колдовские чары и уловки уже не помогут. Оставь ту, которая решила посвятить себя Господу!

– Она моя! Она моя дочь! Я требую, чтобы ее мне вернули. Требую и от своего имени, и именем Великого Отца людей!

– Схватите колдуна! Схватите его! – кричал инквизитор, но Альмамен уже очистил себе дорогу через скопище испуганных монахинь и очутился со своей дочерью на нижней ступени лестницы.

Ни одна нога не двинулась, ни одна рука не поднялась. Имя, которым доминиканец назвал еврея, внушало всем присутствовавшим сверхъестественный ужас, и они скорее бросились бы на тигра в его логове, чем посмели что-то противопоставить занесенному кинжалу и страшной фигуре этого мрачного незнакомца.

– O родитель мой! – прозвучал тихий и дрожащий голос, который показался Мусе как будто исходящим из недр могилы. – Не противься воле небес. Дочь твою никто не принуждал сделать этот важный выбор. Со смирением и благоговением приняла она христианскую веру и теперь желает лишь одного – произнести вечный и священный обет.

– А! – заревел еврей, вдруг ослабив хватку, и тогда дочь его упала перед ним на колени. – Значит, в тот раз, когда мы виделись в замке, мне не послышалось. И совершилось самое худшее из того, чего я боялся. Священная завеса разорвана, дух покинул храм. Красота твоя осквернена, и тело твое – лишь нечистый сосуд… Пес![109] – вскричал Альмамен в еще большей ярости, устремив взгляд на спокойное лицо инквизитора. – Это плоды твоих трудов, твоих козней. Но не думай, что ты победил. Здесь, в твоем святилище, я плюю тебе в лицо и бросаю тебе вызов, как делал это прежде, когда ты угрожал мне пыткой на твоем бесчеловечном суде. Вот так, так, так избавляет еврей Альмамен последнюю дщерь дома своего от проклятия галилеянина[110].

– Остановись, убийца! – раздался громовой голос, и к ступеням алтаря подбежал человек в доспехах. Но поздно – все уже было кончено: кинжал Альмамена трижды вонзился в грудь девушки, трижды обагрился невинной кровью.

Лейла упала на руки своему возлюбленному. Ее тускнеющий взор остановился на лице, видном под приподнятым забралом. Слабая и нежная улыбка мелькнула на девичьих устах – и Лейлы не стало.

Бросив еще один быстрый взгляд на свою жертву, Альмамен соскочил с лестницы, и дикий хохот разнесся по всему храму. Размахивая у себя над головой окровавленным оружием, еврей проложил себе дорогу между испуганными зрителями. Прежде чем ошеломленный доминиканец снова обрел дар речи, послышался топот скачущего коня. Прошло еще мгновение – и все стихло.

Над бездыханной девушкой склонился мавр, как будто все еще сомневаясь в ее смерти. Голова Лейлы, еще не лишенная пышных локонов, покоилась на груди его. Рука мавра сжимала похолодевшую руку возлюбленной, и кровь, все еще струившаяся из ран, стекала по его доспехам.

Эти простые доспехи, не украшенные восточным орнаментом или чеканными цитатами из Корана, ничем особо не отличались от лат христианских рыцарей, поэтому никто не мог заподозрить в Мусе мусульманина, и все, даже сам инквизитор, сочувствовали его горю.

С той быстротой, с которой пылкий испанский народ умеет угадывать сердечные тайны, все тотчас же догадались, что рыцарь, сжимавший в объятиях бездыханное тело, был не кто иной, как возлюбленный. Как этот рыцарь очутился в храме и на что надеялся, когда решил посмотреть на обряд пострига, – никто из зрителей не задумался об этом, потому что все были слишком поглощены сопереживанием.

Так, безмолвный и неподвижный, оставался Муса над телом Лейлы, пока наконец не приблизился один из монахов, чтобы пощупать пульс и узнать, действительно ли погасла последняя искра жизни.

Мавр сначала хотел оттолкнуть этого человека, но, угадав намерение, молча позволил монаху взять эту драгоценную руку и устремил на него свои темные глаза с умоляющим выражением.

Когда монах опять опустил руку девушки и, слегка покачав головой, отвернулся, то глубокий, страдальческий вздох вырвался из груди мавра. Никакие доспехи не могли защитить от неумолимого рока, который выпустил в цель последнюю железную стрелу свою. Муса осыпал страстными поцелуями лоб, щеки, уста ангельского лица девушки, как будто уснувшей тихим сном, – и удалился.

– Как ты очутился здесь? Тебе знаком этот кровожадный враг Бога и людей? – спросил доминиканец, приближаясь к нему.

Муса не отвечал и тихими шагами продолжал свой путь к дверям церкви. Все присутствовавшие были тронуты и проливали слезы.

– Повремени! – произнесли они в один голос, обратясь к суровому инквизитору. – Он не в состоянии сейчас отвечать тебе.

Между тем как христиане предавались печали и все еще не могли опомниться от испуга, неузнанный мавр вышел из храма и сел в седло. Когда мавританский принц еще раз обернулся, чтобы бросить последний, прощальный взгляд на это печальное место, зрители увидели крупные слезы, ручьями струившиеся по его смуглым щекам.

Вороной конь медленно спустился с холма, оставил позади тихую и прелестную равнину, а затем скрылся в чаще леса. Ни мавры, ни христиане не узнали дальнейшей судьбы героя Гренады. Достиг ли он счастливо брегов Африки – родины его предков? А может, принял новое имя и под этим именем приобрел новую славу и известность? А может, смерть на одре болезни или на поле брани прекратила его краткую, но славную жизнь? Мрак неизвестности – глубокий и непроницаемый даже для поэтов, воспевших его подвиги и деяния, – покрыл вечной тенью судьбу Мусы ибн Абиль Гассана с того часа, когда заходящее солнце озарило прощальными лучами его величавую фигуру и его вороного коня. Оба скрылись в безмолвной, темной чаще леса.

Был вечер накануне того рокового дня, когда Гренада должна была покориться испанцам, а в подземелье Альмамена сидели три еврея преклонных лет.

– Верный и возлюбленный Химен! – произнес один из них. Эти слова прозвучали из уст богатого и всем известного ростовщика с умильными маслеными глазками, которые, однако ж, не могли скрыть какой-то злобы и хитрости, запечатленных на низком лбу и в вечно поджатых губах. Даже тучность тела не отнимала у этого еврея гибкости и изворотливости, свойственной его племени. – Верный и возлюбленный Химен, – повторил он, – поистине ты оказал нам большую услугу, предоставив твоим братьям это тайное убежище. Здесь язычникам никогда нас не найти. Заледеневшая от страха кровь стала снова согреваться в моих жилах, поэтому я чувствую голод и жажду.

– Кушай, Исаак, кушай. Вон то блюдо нарочно приготовлено для тебя. Кушай, сколько душе твоей угодно, – отвечал Химен. – И ты, Илия, не хочешь ли сесть поближе к столу? Вот старое и вкусное вино, оно оживит тебя.

– Пепел и иссоп, иссоп и пепел[111] – вот моя пища, вот мое питие! – отвечал Илия в горестном исступлении. – Дом мой разорен, кладовые мои сожжены, золото мое растоплено. Я разорился, я погибший человек!

– Э, полно притворяться, – сказал Химен, устремив на него взгляд, в котором светилась какая-то злобная радость. Годы и горести до такой степени исказили злобой даже чувство сострадания, обитавшее в сердце этого старика, что он, выражая участие, не мог удержаться от мысленной улыбки и не порадоваться тем горестям, которые сам уменьшал, и той слабости, которой сам покровительствовал. – Хватит, Илия! В приморских городах у тебя осталось еще столько сокровищ, что ты можешь купить половину Гренады.

– Разве назареи не завладеют ими?! – вскричал Илия. – О, я уже вижу все в когтях их!

– Неужели? И почему ты так думаешь? – спросил Химен и искренне забеспокоился, ведь дело касалось и его самого.

– Выслушай меня! Воспользовавшись перемирием, я вчера отправился в стан назареев и видел их короля. Лишь только услышал он мое имя и узнал о моей религии, как лицо его запылало гневом и яростью. «Сын Велиара! – завопил он. – Разве твой мерзкий собрат, волшебник Альмамен, еще мало оскорбил достоинство испанского престола? По его милости не будет вам никакой пощады. Помедли здесь еще минуту, и мы сожжем тебя на костре инквизиции, а пепел развеем по ветру! Ступай и исчисли свое нечестивое имущество: мы обложим его справедливым налогом, и горе тебе, если ты хоть одну медную монету утаишь от наших сборщиков!» Вот что я слышал, любезный Химен. И я возвратился сюда, но не в дом мой, а в его развалины. Горе мне!

– И всем этим обязаны мы Альмамену, этому еврею-лицемеру! – кричал Исаак, с аппетитом поедая кушанье, стоявшее перед ним.

– О, я желал бы вонзить этот нож в его нечестивое горло! – произнес Илия, схватясь длинными высохшими пальцами за свой кинжал.

– Желание твое не исполнится, – возразил Химен, – он уже не возвратится в Гренаду. Черви и хищные птицы давно разделили между собою труп его. – Старик немного помолчал и добавил вполголоса, с отвратительной улыбкой: – А дом и золото его достались старому бездетному Химену.

– Какая мрачная и страшная пещера! – сказал Исаак, осушив одним разом огромный кубок крепкого вина. – Здесь аэндорская волшебница[112] могла бы вызывать своих мертвецов. А та дверь – куда она ведет?

– В подземные ходы, в которых, сколько мне известно, не бывал никто, кроме моего господина, – отвечал Химен. – Я слышал, что они простираются до самой Альгамбры. Подвинься к нам, достойный Илия! Ты дрожишь от холода – выпей этого вина.

– Тише! – произнес Илия, трепеща всем телом. – Преследователи наши узнали о нашем убежище – я слышу шум шагов.

Едва успел он выговорить это, как дверь, на которую указывал Исаак, отворилась. Из подземелья вошел Альмамен.

Если б, в самом деле, по мановению какой-нибудь новой волшебницы, явился мертвец, то это не могло бы так поразить и испугать почтенную троицу. Илия схватился за кинжал и отступил в самый отдаленный угол подземелья. Исаак выронил кубок, который только что хотел опорожнить, и опустился на колени. Один лишь Химен, побледнев (если это только было возможно для его безжизненного лица), еще сохранял присутствие духа и бормотал себе под нос:

– Он жив. Значит, эти сокровища еще не мои. Да будь он проклят!

Альмамен продолжал свое шествие подобно человеку, бродящему во сне, и, по-видимому, не замечал тех странных гостей, которые оказались в его заповедном убежище.

Химен встал, осторожно отворил дверь, ведшую в верхние покои, и сделал своим товарищам знак, чтобы они воспользовались этим выходом. Но лишь только Исаак – первый, хотевший последовать знаку, – ползком двинулся с места, как Альмамен тут устремил на этого еврея свои страшные взоры и, как будто вдруг очнувшись, вскричал:

– Изменник! Кого допустил ты в тайное подземелье твоего господина? Запри дверь – эти люди должны умереть!

– Могущественный господин! – спокойно произнес Химен. – Неужели твой слуга виновен в том, что поверил слухам о твоей смерти? Эти люди исповедуют нашу святую веру, и я спас их от нечестивой обезумевшей черни. Ни в одном месте, кроме этого, не могли они спастись от ярости мавров.

– Точно ли вы евреи? – спросил Альмамен. – Да, я теперь узнаю вас. И как вас не узнать, торгашей и барышников! О, вы, без сомнения, истинные евреи! Удалитесь отсюда, удалитесь! Оставьте меня!

Все трое вышли, не ожидая вторичного дозволения или приказания, но Илия, оставляя пещеру, злобно посмотрел на Альмамена, снова погрузившегося в глубокое раздумье, и взгляд Илии был переполнен гневом и жаждой мщения. Альмамен остался один.

Не прошло четверти часа, и Химен снова возвратился в подземелье, но уже не застал в нем господина своего.

На улицы Гренады опустилась тень ночи, но не принесла спокойствия. Простые жители города взволновались. Они впали в отчаяние и ярость при мысли, что завтра должны будут покориться ненавистным христианам. На всех улицах виднелись многочисленные толпы, более двадцати тысяч народу бродило по городу.

Однако не только толпа бушевала в ту ночь. Один из тех жутких ветров, внезапно подымающихся со снежных вершин Сьерра-Невады, породил бурю, свистел в извилистых улицах и завывал в кронах деревьев, сильно раскачивая ветви. Казалось, будто природа, сочувствуя людям, хотела еще более усилить бурю народную. Изнуренные голодом мавры, размахивая оружием и факелами, казались во тьме ночи не людьми, а гулями и призраками. И по-видимому, они бродили без цели, лишь для того, чтобы отвлечься от мрачных мыслей или излить свое негодование.

Наконец рассеянные толпы соединились и остановились на широкой площади Виваррамбла. Не предпринимая никаких решительных действий, все, однако ж, полагали, что должны что-нибудь сделать для Гренады. И эти люди были хорошо вооружены, то есть имели все необходимое мавританским воинам – им недоставало только предводителя. Ни одному из знатных мавров, ни одному сановнику или военачальнику не приходила в голову отчаянная мысль нарушить перемирие, заключенное с Фердинандом. Это было возмущение чисто народное – безумие толпы, но тем не менее страшное. Это была толпа восточных людей, имевших мечи и копья, щиты и латы, толпа, чьей волей часто воздвигались и разрушались обширные царства в Африке и в Азии.

На той славной площади, где происходили игры и турниры благородных аравийских и африканских воинов, – там, где в течение многих веков правители устраивали смотры преданным и победоносным войскам своим, – именно там собрались эти отчаянные люди. Сильный ветер раздувал их зажженные факелы, и багровый блеск пламени боролся с сумраком бурной ночи.

– Возьмем приступом Альгамбру! – вскричал кто-то из толпы. – Захватим Боабдиля и заставим его быть нашим предводителем. Мы нападем на неверных, которые так возгордились своей победой, что не ожидают от нас удара!

– Алла-иль-Аллах! Ключи и полумесяц! – кричал народ.

Крики умолкли, а на краю площади раздался голос, некогда всем известный, некогда всех приводивший в трепет.

Мавры узнали его. В изумлении и ужасе они устремили свои взгляды к тому мету, где он прозвучал. На камне, с которого глашатаи обыкновенно объявляли повеления эмира, показалась фигура волшебника Альмамена, давно считавшегося умершим.

– Мавры и жители Гренады! – произнес он торжественным, но глухим голосом. – Я все еще с вами. Ваш государь и ваши герои покинули вас, но я до конца пребуду в ваших рядах! Не думайте взять Альгамбру приступом: крепость неприступна, а стражи верны эмиру. Вы только потеряете ночь, а с рассветом завтрашнего дня на вас нападет войско неверных. Двинемся лучше к воротам, выступим в поле и сразу ринемся на врага! – С этими словами он обнажил свой меч. Свет факелов озарил блестящую сталь, и мавры с фанатическим благоговением преклонили головы.

Волшебник соскочил с камня и бросился в средину толпы. Тогда площадь огласилась радостными криками еще раз. Чернь нашла предводителя, воплощавшего те чувства, которые воодушевляли ее. Все построились в боевой порядок и двинулись по узким извилистым улицам.

И эта армия мусульман, увеличенная группами разбойников и мародеров (преступниками и городскими отбросами), была уже близка к тем воротам, через которые гренадцы обыкновенно выступали в поход. И если бы мавры прошли через те ворота и напали на христиан, погруженных в спокойный и даже беспечный сон, может быть, эта сильная рать, составленная из двадцати тысяч отчаянных людей, спасла бы Гренаду. Возможно, тогда до сих пор существовало бы в Испании единственное восточное государство, населенное мусульманами. Но несчастливая звезда Боабдиля одержала верх. Он уже знал о народном возмущении.

К тому же именно в это время Альгамбру посетили два старика из нижней части города. Они хотели увидеть государя и были допущены к нему, а состоявшаяся беседа оказала на Боабдиля мгновенный эффект.

Боабдиль видел в народном возмущении не шанс на спасение Гренады, а только предлог, которым христианский король мог бы воспользоваться, чтобы нарушить условия капитуляции: разорить город и истребить жителей. Эмир стремился позаботиться о своих неразумных подданных, а также сохранить свою честь правителя. Ее правила предписывали ему соблюдать перемирие, подтвержденное торжественной клятвой.

Боабдиль оказался вынужден опять сесть на своего боевого коня и вместе с телохранителями выехать из Альгамбры, а тем двум старикам, сообщившим важные известия, приказал идти следом.

Звуки труб, конский топот и голоса глашатаев достигли ушей народа, продолжавшего свое воинственное шествие. Прошла еще минута, и юный монарх был уже посреди этой самовольно собравшейся армии.

– Какое безумство обуяло вас, о подданные мои?! – вскричал Боабдиль, остановившись среди толп. – Куда хотите вы идти?

– Против неверных! Против готов! – кричали тысячи голосов. – Веди нас! Волшебник воскрес и пойдет по правую руку от тебя!

– Увы! – произнес юный эмир. – Вы намерены идти против правителя неверных? Вспомните, что наши заложники в его руках. Вспомните, что ему не нужно будет другого, лучшего предлога, чтобы разорить Гренаду и истребить вас и детей ваших. Мы сдались и заключили такой выгодный договор, которого еще никогда не заключал враг с врагом. И жизни, и свобода вероисповедания, и имущество ваше – все спасено. Да, все спасено, кроме престола Боабдиля. Я один пострадал. Но да исполнится воля неумолимого рока! Моя несчастливая звезда навлекла на вас эти бедствия. Без меня вы можете снова воспрянуть, снова сделаться самостоятельным народом. Покоритесь неумолимой воле судьбы сегодня, и тогда завтра вы сможете претендовать на самые большие награды ее. Поддаться – еще не значит быть покоренными. А если сразиться с неверными теперь, то, может, вы и победите. Но что принесет вам ваша победа? Только новую, более ужасную войну и новое бессмысленное кровопролитие. Если же вы будете побеждены, то вас ожидает не тот почетный мир, который мы заключили, а неизбежное истребление! Поверьте государю вашему и в последний раз послушайтесь его совета.

Слова Боабдиля тронули чернь. Она умолкла и наполовину согласилась.

Среди общего безмолвия все взоры устремились на волшебника, но Альмамен не устрашился этого вызова. Не заботясь о судьбе мавров, он думал только об исполнении своей мести и был готов на всякое предприятие, которое могло обагрить землю кровью христиан. Он предстал перед владетелем Гренады.

– Повелитель правоверных! – вскричал он. – Взгляни на твоего друга, на твоего пророка! Я предвещаю тебе победу!

– Умолкни! – прервал Боабдиль. – Ты слишком долго дурачил и обманывал нас!.. Мавры! Знаете ли вы этого ложного дервиша? Он не мусульманской веры. Он – еврейский пес и готов продать вас врагам вашим. Убейте его!

– Ха! – вскричал Альмамен. – Кто мой обвинитель?

– Твой слуга – вот он!

В эту минуту телохранители эмира подняли факелы, и багровый свет озарил бледные и мертвенные черты Химена.

– Светило вселенной! Здесь есть и другие евреи, которые его знают, – произнес предатель.

– Неужели вы позволите еврею быть вашим предводителем, о народ правоверный? – вскричал Боабдиль.

Чернь пришла в замешательство и была сбита с толку. Альмамен чувствовал, что его последний час уже настал. Безмолвный, стоял еврей, нахмурив лоб и сложив руки на груди.

– Нет ли здесь кого-нибудь из народа Моисеева? – вскричал Боабдиль, развивая свой успех. – Если есть, пусть приблизится и скажет то, что знает.

Не из толпы, а из свиты правителя Гренады выступил всем известный израильтянин.

– Мы отрекаемся от этого злодея и обманщика, – произнес Илия, кланяясь до земли, – но он был нашей веры.

– Говори, ложный дервиш! Или у тебя язык отнялся? – кричал Боабдиль.

– Да поразит тебя молния, глупец и безумец! – в ярости вскричал Альмамен. – Не все ли равно, с чьей помощью ты восстановил бы свою державу? Да, тот, который сидел на собраниях твоих советников, предводительствовал твоими войсками, принадлежит к народу Иисуса Навина[113] и пророка Самуила. Бог войны – это Бог Альмамена!

Трепет негодования пробежал по бесчисленным рядам мавров, но взгляд, вид и голос этого еврея – все устрашало их, и никто не осмелился поднять оружия своего. Альмамен мог бы невредимым пройти между ними, мог бы скрыться в чужих краях, унося с собой свои жгучие страсти и мучительные горести. Но он уже не заботился о сохранении своей жизни и только желал поглумиться над теми, кого так долго обманывал, и затем умереть. Он молча окинул взглядом всех вокруг, а затем разразился язвительным и презрительным хохотом, подобным тому, который в преисподней грешник может услышать из уст дьявола.

– Да, таков был я! – вскричал он. – Я был вашим идолом, был вашим повелителем, а теперь могу быть вашей жертвой. Но, даже умирая, я останусь победителем. Христиан и мусульман я одинаково считаю врагами своими. Тех и других я готов низвергнуть в прах. Но христиане хитрее вас: они прельщали меня ласковыми словами, и я продал бы вас им. Однако христиане еще и злее вас, поэтому обманули меня. Тогда я захотел низринуть их, чтобы продолжать обманывать вас и управлять теми марионетками, которых вы называете своими вождями. Но увы. Народ Израиля, мои соплеменники, ради которых я мучился, трудился и грешил, – те, для кого я пожертвовал спокойствием и счастьем жизни, не пощадив даже мою единственную дочь, – они предали меня в ваши руки. Проклятие, издревле лежащее на них, да останется на них отныне и до скончания веков! Да будет так! Теперь тайна открылась: дервиш Альмамен – сын еврея Исашара!

Он говорил бы, может быть, и дольше, но речь его была прервана. Чернь с дикими воплями бросилась на угрюмого фанатика. Шесть мечей уже вонзились в него, а он все еще стоял. Наконец вонзился седьмой, и бездыханный труп Альмамена повалился на землю. Толпа топтала его ногами, швыряла, терзала и раздирала на части. Не прошло двух минут, как на изуродованном окровавленном теле не осталось и следа от образа человеческого.

Одной жертвы было достаточно, чтобы укротить ярость толпы. Подобно диким зверям, утолившим свой голод, мавры окружили своего государя, побледневшего и напуганного той яростью и свирепостью, которые сам же и пробудил в своих подданных. Боабдиль тщетно порывался остановить их скорую расправу, а когда она совершилась, произнес несколько увещаний и упреков, повернул коня и возвратился в свой дворец.

Толпа вскоре разошлась, но не по домам. Преступление Альмамена снова пробудило ненависть ко всему народу израильскому. Половина толпы бросилась в ту часть города, где жили евреи, и подожгла их жилища. Другая часть толпы поспешила к одинокому дому Альмамена.

Оставив эмира, Химен, не предвидевший такого проявления народной ярости, поспешил в тот дом, который наконец мог назвать своей собственностью. Старик только что добрался до кладовых своего погибшего господина, только успел усладить свои взоры взглядом на слитки золота и драгоценные камни, только успел в восторге и упоении произнести: «И все это мое!» – как вдруг возле дома раздались крики разъяренной толпы и окна озарились блеском факелов.

Тщетно Химен пытался кричать:

– Я тот человек, который выдал вам еврея-обманщика!

Сильный ветер продолжавшейся бури заглушал и относил в сторону эти крики, так что они не достигали ушей мавров. Химен, задыхаясь от дыма и пламени, которые скоро выгнали его из кладовых, не осмелился показаться на глаза яростной черни. Скряга нагрузил на себя драгоценнейшее имущество, спустился по лестнице и направился к тайному подземелью, как вдруг пол, уже прогоревший, затрещал и обрушился под ногами. Огненная река, распространявшаяся с необыкновенной быстротой по всему зданию, заставила умолкнуть отчаянные крики, которые еще некоторое времени раздавались среди рева пожара.

Таковы были главные события ночи, предшествовавшей занятию Гренады испанцами.

Над Гренадой занималась заря. Народ давно разошелся по домам, и глубокая тишина царствовала на улицах. Лишь в домах, накануне подожженных яростной толпой, изредка раздавался или грохот от падения разрушающейся кровли, или треск ароматно тлеющих досок сандалового дерева, из которого в этих краях строились летние беседки.

К счастью, дома Гренады стояли далеко друг от друга, разделенные обширными садами, и пламя не могло распространиться по всему городу. Однако жители так мало заботились о последствиях пожара, что никто не думал не только гасить, но даже наблюдать за направлением пламени.

Только изредка показывались злосчастные фигуры в еврейской одежде, сидевшие над развалинами своих домов, подобно душам, бдящим, по мнению Платона, над могилами, в которых тлеют их тела.

Небо все больше светлело. Тучи и облака, покрывавшие ночной небосклон, редели. На востоке поднималось солнце, спокойное и лучезарное, а первые лучи его уже отражались в шумящих волнах рек Хениль и Дарро.

На балконе, с которого открывалась великолепная панорама города, стоял последний из мавританских государей. Он пытался вспомнить все подходящие к случаю уроки философии, которую так усердно изучал.

– Чем мы, правители, – рассуждал задумчивый эмир, – лучше других людей, если хотим наполнить своими именами летописи мира? По всей вселенной раздастся гром падения моего трона, и отголосок этого грома будет звучать для поколений еще не рожденных людей, в веках грядущих. Но чего лишаюсь я? Ничего такого, что было бы необходимо для моего счастья, для моего спокойствия. Ничего, кроме отравленного горечью колодца в пустыне моей жизни! Разве буду я менее наслаждаться видом неба и земли, мыслями и действиями? Разве лишусь я возможности удовлетворять насущные потребности – вкушать пищу и спокойно спать, что доступно всякому человеку, и даже бедняку? Самый жестокий удар судьбы – тот, что я, эмир, теперь должен опуститься на ступень ниже и сравняться с вождями и принцами. Но я буду равен достойнейшим из них – тем, кем восхищается чернь и завидует их участи. Ободрись же, о сердце мое! В будущем появится еще множество поводов для глубокой печали или для великой радости, которые ломают монотонность существования.

Он приподнял голову, взглянув на высокие и тонкие башни, возвышавшиеся в отдалении. Это были башни опустевшего дворца Мусы ибн Абиль Гассана.

– Ты тогда верно сказал, – продолжал задумчивый монарх. – Ты верно сказал, о храбрый друг мой, что незачем сожалеть о судьбе Боабдиля. Но судьба Боабдиля хороша не потому, что он властен прервать свою жизнь. Нет, душа человека способна возвыситься над его несчастьями, и есть какое-то особенное величие в той жизни, которая перешагивает через руины, преграждающие ей путь.

Он вдруг отвернулся, и смертная бледность покрыла его щеки. Боабдиль заметил приготовления к отъезду и услышал конский топот, раздававшийся в многочисленных дворах Альгамбры, – час, назначенный для сдачи крепости, уже наступил. В эту минуту все утешительное влияние философии исчезло: он громко застонал и возвратился в свои покои в то самое время, когда туда вошли визирь и начальник телохранителей.

Престарелый визирь хотел что-то сказать, но уста его не могли вымолвить ни слова.

– Итак, нам пора отправляться, – спокойно произнес Боабдиль, – да исполнится воля судьбы! Сдай дворец и крепость, а затем приезжай уже не к государю – к другу твоему, в его новое жилище.

Не дожидаясь ответа, он поспешил к дверям, спустился по лестнице и сел на коня. С малочисленной и печальной свитой выехал Боабдиль в те ворота, которые еще и сейчас видны в почерневшей и полуразрушенной башне, покрытой зеленью виноградников[114]. Далее начинались сады, теперь принадлежащие монастырям победившей веры[115], и среди них мавританский государь продолжал свой уединенный и печальный путь.

Лишь только Боабдиль въехал на возвышенность, с которой хорошо просматривались окрестности, как вдруг его внимание привлек блеск оружия и доспехов. В стройном порядке и сохраняя полное молчание, к возвышенности приближался испанский отряд, которому следовало занять дворец.

Впереди этого отряда ехал на белом коне епископ Авильский, сопровождаемый многочисленной свитой босоногих монахов. Они остановились, когда Боабдиль поравнялся с ними, и гордый епископ приветствовал его с видом человека, обращающегося к нехристю и нижестоящему. Руководимый чувством собственного достоинства, которое свойственно великим людям и еще более свойственно падшим, Боабдиль оскорбился, но не думал мстить прелату за его надменность.

– Поезжай, христианин, – мягко сказал он. – Врата Альгамбры открыты. Аллах даровал твоему королю дворец и город. Да восполнятся добродетелями этого короля все промахи Боабдиля! – Сказав это и не дождавшись ответа, Боабдиль поехал дальше и уже не смотрел ни направо, ни налево. Испанцы между тем продолжали свой путь к городу.

Солнце уже высоко поднялось над горами, когда с небольшого возвышения Боабдиль и его свита увидели всю испанскую рать. В то же мгновение громче топота скачущих коней, звонче лязга оружия раздалось ясное и торжественное пение «Тебя, Бога, хвалим»[116], предшествовавшее водружению гордых, победоносных знамен.

Боабдиль, ехавший в глубоком молчании, вдруг услышал вздохи и восклицания своих спутников. Он обернулся, чтобы ободрить или укорить свою свиту, но удивленным взорам его предстал испанский серебряный крест, красовавшийся на главной башне дворца Альгамбры, озаренного золотыми лучами солнца. Альгамбра была уже во власти неприятеля, а возле этого символа священной войны гордо и весело развевалось знамя святого Яго, покровителя испанского рыцарства.

Юный монарх увидел это, и слова, приготовленные для спутников, застряли у него в горле. Он поскакал во весь опор, желая поскорее отделаться от неприятного церемониала, вскоре предстоявшего, а придержал коня только тогда, когда уже был на расстоянии одного полета стрелы от первых рядов испанской армии.

Никогда христианская рать не представляла зрелища более блестящего, более поразительного. Все пространство, которое только мог охватить взор, было покрыто величественными и блестящими рядами этой многочисленной армии. Всюду виднелось оружие, всюду развевались развернутые знамена с гербами, озаренные лучезарным солнцем. И между этими рядами журчал, искрился и танцевал серебристый и веселый Хениль, не заботясь о том, кто из смертных, на короткое время своей земной жизни, будет владеть его берегами, цветущими рядом с вечным течением.

Возле небольшой мечети виднелось избранное общество. Посреди многочисленных прелатов, грандов и принцев двора, способного соперничать с двором Карла Великого, возвышалась на троне царственная фигура Фердинанда, а по правую руку его сидела его венценосная супруга, окруженная знатными дамами Испании. Яркие ткани их одежды и драгоценные каменья, которыми она была осыпана, умеряли суровый блеск оперенных шлемов и стальных доспехов.

Боабдиль остановился в виду царственной четы и старался хотя бы внешне успокоиться, чтобы, насколько возможно, скрыть обуревавшие его чувства. Несколько опередив свою малочисленную свиту, он с величием, достойным венценосца, предстал перед своим гордым победителем.

Трепет изумления и сочувствия потряс все христианское собрание – и мужчин, и женщин. С удивлением смотрели рыцари и дамы на царственное лицо мавританского монарха, на его золотистые волосы и ту приятную, выразительную красоту, которой юность придавала какую-то трогательность. Правитель мавров и нехристь оказался вовсе не ужасен!

Фердинанд и Изабелла оставили свои места, чтобы встретить своего бывшего соперника и нового подданного, а когда Боабдиль спешился, Фердинанд положил руку ему на плечо и произнес:

– Принц и новый брат мой! Забудь свои горести, и да утешит тебя наша дружба в бедствиях, против которых ты боролся как монарх и герой. Но, воюя с людьми, ты наконец должен был покориться Богу!

Боабдиль не хотел мстить королю за горькую, но неумышленную насмешку, заключавшуюся в этих словах. Бывший правитель Гренады опустил голову и с минуту оставался безмолвным, а затем подал знак своей свите. Четверо из сановников, сопровождавших Боабдиля, приблизились, преклонили колена перед Фердинандом и на серебряном щите поднесли ему ключи от города.

– О государь! – произнес Боабдиль. – Прими ключи последнего из городов, противившихся испанскому оружию. Владычество мусульман кончилось. Гренада и ее жители – в твоей власти, но, покоряясь твоему мужеству, они еще надеются на твое милосердие.

– И они поступают благоразумно, – ответил король, – мы не нарушим наших обещаний. Но так как мы уже знаем вежливость и любезность мавританских кавалеров, то не нам, а более нежным рукам должны быть вручены ключи Гренады.

Сказав это, Фердинанд подал ключи Изабелле, которая повернулась к Боабдилю, желая произнести несколько ласковых и утешительных слов. Но, несмотря на то что она была королева и обладала героическим характером, чувства ее оказались настолько потрясены, а ее сострадательное сердце было в таком волнении, что слова замерли на устах Изабеллы. Когда она взглянула в спокойное, но бледное лицо побежденного монарха, то уже не могла удержать слез, которые ручьями лились из глаз ее. Легкий румянец окрасил черты Боабдиля. Произошло минутное замешательство, воцарилось молчание, но мавр наконец прервал его.

– Прекрасная королева! – произнес он печально, но с величественным достоинством. – Ты можешь видеть чувства того сердца, которое ты тронула и покорила своим великодушным участием. Это новая и не менее славная победа твоя. Но я задерживаю вас, и мое присутствие помрачает торжество ваше. Позвольте мне удалиться.

– Не намекнуть ли нам на благодатную возможность обращения в христианство? – тихо спросила сквозь слезы набожная королева, обращаясь к своему венценосному супругу.

– Не теперь, не теперь, клянусь святым Яго, – поспешно возразил таким же тихим голосом Фердинанд, желавший поскорее прекратить тягостную беседу, и громко добавил: – Ступай, брат мой, и да сопутствует тебе счастье! Забудь прошедшее.

Горькая улыбка мелькнула на устах Боабдиля. С глубоким безмолвным почтением поклонился он царственной чете, сел на коня, а затем поехал тихо и медленно мимо бесчисленных рядов войска. Он скоро оставил их позади и стал подниматься той дорогой, которая вела через Альпухарры в новые владения его.

Лишь только деревья скрыли мавританских всадников из виду короля, Фердинанд тотчас же отдал повеление, и войско двинулось к городу. Звуки воинских труб и литавр огласили тогда леса и чащи, горестным отголоском отзываясь в ушах мавров.

Быстро следовал Боабдиль своей дорогой, но наконец утомленный конь его остановился в небольшой деревне. Там ждали мать и невольницы – в том числе верная Амина, – которые покинули Гренаду еще раньше, чем правитель. Соединившись с ними, Боабдиль немедленно отправился далее.

Уже поднимались они на то возвышение, которое можно назвать входом в Альпы. И с этой вершины во всем блеске представились взорам путешественников очаровательная долина, величественная река, а также башни и минареты Гренады, облитые ярким сиянием лучезарного солнца. Путешественники внезапно и невольно остановились: все взоры устремились к тем драгоценным местам. Гордый стыд побежденных, сладостные воспоминания о домашнем крове, о детстве, об отчизне наполняли все сердца, выражались во всех взорах.

Вдруг раздался отдаленный победный гром артиллерии. Над долинами, над горами, над прозрачными водами рек разнесся этот продолжительный гул. Изгнанники вскрикнули. Это последнее событие уязвило злосчастного монарха, этот удар проник в сердце, которое Боабдиль тщетно хотел облечь в броню восточной гордости и стоической философии. Слезы ручьями полились из глаз его, и он закрыл лицо руками.

Тогда гордая мать бывшего эмира, устремив на сына суровый, исполненный презрения взгляд, произнесла тот несправедливый и достопамятный упрек, который сохранила нам история:

– Да, плачь, как женщина, о том, чего ты, как мужчина, не умел защитить!

Боабдиль с видом оскорбленного величия приподнял глаза, как вдруг почувствовал, что кто-то с нежностью сжал ему руку. Он обернулся и увидел возле себя Амину.

– Не слушай ее! Не слушай, о Боабдиль! – произнесла невольница. – Никогда не казался ты мне столь благородным, как теперь, в твоей горести. Ты защищал свою державу как герой. Но только не гневайся, о свет очей моих, ты был слабой женщиной в отношении к твоему народу!

– Аллах велик! – сказал Боабдиль. – Он и теперь посылает мне утешение. Твои уста, никогда не льстившие мне во время моего могущества, не нашли для меня упреков и в час моей горести!

Боабдиль, произнеся это, улыбнулся одними глазами, а взгляд был устремлен на Амину: то был час ее торжества.

Путешественники ехали медленно и наконец скрылись в уединенных ущельях гор, а то место, где плакал монарх и утешала женщина, поныне называют «Последний вздох мавра».