Серия «Любовные драмы»

© Арефьева И.Н., 2026

© ООО «Издательство «Вече», 2026

Их назвали декабристами. Сначала тех, кто 14 декабря 1825 года вышли на Сенатскую площадь в Петербурге, чтобы заявить правительству о планах, убеждениях, предложениях по улучшению жизни в родной стране. Позже декабристами стали называть всех восставших и членов тайных обществ, осужденных на разные сроки каторги и ссылки, отправленных в Сибирь. Это для нас уже история, об этом можно прочитать в научной литературе. Однако лица осужденных, их характеры и переживания почти не вырисовываются.

Но сегодня нас интересуют не только политические взгляды, их желание отменить крепостное право, учредить Конституцию и прочее, но и их человеческие качества, понять, какими же они были.

Как правило, это были люди военные, офицеры в чине от прапорщика до генерала. Некоторые сражались на полях Отечественной войны 1812 года. Все они были молодыми, полными надежд. Одни только-только вступили в браки, образовали семьи. Другие пока что только планировали это. Они жили и любовью к родине, и к своим близким.

Чем же для них была любовь? Для одних, например Сергея и Екатерины Трубецких, Никиты и Александры Муравьевых, Михаила и Елизаветы Нарышкиных, Василия и Анны Давыдовых, любовь была чувством искренним, глубоким, всепоглощающим.

Для других брак оказался по расчету – так складывались жизненные обстоятельства.

Третьи столкнулись с этим чувством неожиданно и не сразу поняли, что же их связывает и связывает ли вообще что-то.

Для всех этих людей, ставших героями книги, любовь оказалась испытанием. Самым неожиданным для всех них, мужчин, мужей, стал арест, приговор, ссылка на долгие годы в Сибирь. Как же складывалась жизнь этих людей после произошедшей трагедии? Почему молодые красавицы-жены оставили благополучную, привычную жизнь и решили отправиться в неизвестность, чтоб разделить с мужьями все трудности каторжной жизни? Что пришлось преодолеть и какой жизненный опыт получили эти семьи? Чем для них стала любовь? Почему они выбрали оставить уже рожденных детей родственникам и уехать вслед за мужьями?

Почему многие из этих женщин позже вспоминали время в ссылке как счастливые годы своей жизни? Что же такое счастье?

В поисках ответов на эти и многие другие вопросы, прочитав сотни писем и множество воспоминаний декабристов и их жен, я была потрясена бескорыстием, верностью, преданностью, достоинством, умением этих людей любить по-настоящему.

На допросе в Следственном комитете С.Г. Волконский с достоинством ответил генерал-адъютанту Дибичу, назвавшему его изменником: «Я никогда не был изменником моему Отечеству, которому желал добра, которому служил не из-за денег, не из-за чинов, а по долгу гражданина».

Когда называешь дату – 14 декабря 1825 года – память высвечивает имена гордых, непокорных, свободолюбивых патриотов своей Родины, приговоренных к казни: П.И. Пестеля, С.И. Муравьева-Апостола, М.П. Бестужева-Рюмина, К.Ф. Рылеева, П.П. Каховского. Они искренне желали блага для России, но погибли, не достигнув цели, к которой стремились.

Вспоминаются и другие имена, их десятки: декабристов, осужденных и отправленных в Сибирь, разбросанных по крепостям. Перед глазами встают портреты блестящих офицеров, образованных, стойких, красивых людей, которые еще в начале XIX века мечтали о новой, преображенной России, сбросившей позорные цепи крепостного права, живущей по Конституции, ценящей просвещение, достижения культуры.

Князь Сергей Григорьевич Волконский.

Акварель Н.А. Бестужева

Один из них – князь Сергей Григорьевич Волконский. В сибирской ссылке Н.А. Бестужев написал несколько его портретов. На одном из них изображен строгий, серьезный, благородный человек, уже 15 лет отбывающий ссылку. Он не молод, но подтянут, сосредоточен. Не давая себе расслабиться, он верен выбранному пути.

Но почему именно такой выбор сделал князь С.Г. Волконский в решающий момент своей жизни?

Почему за ним, пойдя против воли своей семьи, последовала хрупкая, очаровательная женщина, воспитанная в роскоши и ни на миг не разочаровавшаяся в своем выборе?

Что в условиях каторги и ссылки спасло не только семью Волконских, но и другие семьи «государственных преступников», как назвал их в гневе Николай I?

Вопросы поставлены, и их возникает все больше и больше, когда знакомишься с этими людьми. Приоткроем книгу судеб, откроем главу на букву «В» и попробуем разобраться в жизненных переплетениях семьи С.Г. Волконского.

Отец Сергея, Григорий Семенович Волконский, был генералом, членом Государственного совета, но он ушел из жизни в 1824 году и о будущей судьбе сына ничего знать и даже предполагать не мог. Мать, Александра Николаевна, была из знатного рода Репниных, дочерью фельдмаршала князя Н.В. Репнина. Она служила при дворе, была статс-дамой и обер-гофмейстериной и очень гордилась этим. Сергей Волконский сначала получил домашнее воспитание и образование, затем с 14 лет учился в пансионах. Как и многие дворянские дети, прошел службу в армии, в 17 лет стал поручиком в Кавалергардском полку. В Отечественную войну 1812 года находился при Александре I в звании флигель-адъютанта, участвовал в сражениях, был ранен, удостоен чина полковника. В 1813 году стал генерал-майором, в это время ему было 25 лет¹.

О таких молодых, удалых генералах написала Марина Цветаева:

За войну С.Г. Волконский был награжден орденами Владимира III степени, Георгия IV степени, Анны II степени, Анны I степени и несколькими иностранными наградами.

Этот послужной список многое говорит о деловых качествах С. Волконского и почти ничего не объясняет о нем как о человеке. Но вот, читая его воспоминания, «Записки», которые он начал писать в пожилом возрасте, уже многое пережив и обдумав, вдруг останавливаешься на моменте, где он вспоминает те чувства, которые были испытаны им при получении ордена Св. Анны I класса.

«Наконец скажу и словечко о себе, чтобы высказать, что человек весьма падок к тому, что клонится к его честолюбию. Я, кажется, позабыл сказать, что 15 сентября 1813 года я был произведен в генерал-майоры, а теперь во Франкфурте был пожалован в кавалеры ордена Св. Анны I класса… Не утаю, что получить Аннинскую ленту, едва произведённый в генерал-майоры, я был очень обрадован этим награждением, и чистосердечно сознаюсь в малодушестве своем, а именно, получив ленту около вечера, я так любовался ею, что, ложась спать, ее повесил на стул, поставленный насупротив меня, с тем, чтобы до сомкнутия глаз любоваться ею. Сознаюсь, что это малодушие, но лучше признаться в оном, нежели таить его»³.

Этой награды Сергей Григорьевич был удостоен в 25 лет, уже далеко не мальчиком, побывав на Отечественной войне и получив ранение. Но описывал эти события он уже в возрасте 60 лет, однако сколько в этом рассказе искренности, душевной чистоты, которые не исчезли с годами.

Но вернемся к тому, как складывалась дальнейшая жизнь С.Г. Волконского. Кажется, он родился под счастливой звездой, судьба благоволила ему: карьерный рост, быстрое продвижение по служебной лестнице. После войны Сергей Григорьевич остался в армии, был назначен бригадиром 1-й бригады 2-й уланской дивизии⁴.

В начале 20-х годов Сергея Волконского увлекла иная стезя, но об этом чуть позже.

В 1825 году Волконскому было уже 36 лет. Давно пора было обзавестись семьей. Но женщины, которую бы он любил, рядом не было. Выбор пал на Марию Николаевну Раевскую, о которой ему много хорошего рассказывал его друг Михаил Орлов, женатый на сестре Марии – Екатерине Раевской. Друзья решили породниться, но Сергей Волконский, зная, что отец Марии Николаевны, герой Отечественной войны генерал Николай Николаевич Раевский, человек решительный и суровый, не посмел сразу обратиться к такому человеку и посватался через своего друга Михаила. Отец Марии посчитал эту партию блестящей, но решил, что спутника жизни должна все-таки выбрать дочь сама.

Мария Николаевна Волконская. Акварель Н.А. Бестужева.

Петровский завод, 1837 г.

Марии в это время было 20 лет, одному из претендентов на ее руку отец недавно отказал. Сергея Волконского она не знала, лишь мельком видела несколько раз. Она не любила его, даже не была им увлечена, но на брак согласилась.

Сергей Григорьевич был старше невесты на 16 лет, но выглядел великолепно. Каким увидела его Мария? Высокий, стройный, красивый, герой войны, к тому же из знатного, состоятельного семейства – какая девушка откажется от такого жениха!

А какой предстала перед Сергеем Мария? Высокая, смуглая, черноволосая, обаятельная девушка. Это были первые впечатления. Душевного порыва у них не возникло, но причин отказываться от брака тоже не было.

Мария получила хорошее домашнее воспитание: она училась музыке, считалась талантливой пианисткой, кроме того, имела красивый певческий голос. Она знала французский и английский языки, любила книги и много читала. По тому времени была довольно образованной барышней. Известно, что А.С. Пушкин, бывая в семье Раевских, особенно в период южной ссылки, часто виделся с Марией Николаевной то в Одессе, то в Киеве, то в Каменке. Ему нравилась эта юная прелестная девушка, возможно, он был тайно влюблен в нее. Известно, что некоторые стихи он посвятил ей. В стихотворении «Разговор книгопродавца с поэтом» есть такие строки:

Считается, что эти строки посвящены Марии Раевской, однако Александр Сергеевич любовался всеми дочками Николая Николаевича, а их было четыре, и ни в одном стихотворении не назвал имени той девушки, которой тогда был не на шутку увлечен.

Если в свои 20 лет Мария Николаевна только готовилась к самостоятельной жизни, то Сергей Григорьевич уже был человеком сложившимся, с большим жизненным опытом, высокообразованным, многого достигшим.

Кажется, они были совершенно разными. Однако С.Г. Волконский приехал в Киев, где и состоялась 5 октября 1824 года помолвка, а 11 января 1825 года свадьба. Позже, в «Воспоминаниях», Мария Николаевна Волконская написала об этом значимом событии в своей жизни, но очень кратко.

Волконская вспоминала: «…я вышла замуж в 1825 году за князя Сергея Григорьевича Волконского, вашего отца, достойнейшего и благороднейшего из людей, мои родители думали, что обеспечили мне блестящую по светским воззрениям будущность»⁵. Она не описала ни предсвадебных волнений, ни ожидания счастья – со временем все это уже не казалось ей главным. Однако оценка мужа как благороднейшего человека с годами стала для нее определяющей.

После свадьбы муж и жена вместе прожили три месяца, и их отношения складывались трудно. Марии казалось, что муж резок, грубоват с ней. А он стремился поскорее уехать в армию. Кроме службы, там ждали его дела, о которых жене было знать не положено.

Молодая женщина тосковала без мужа, ведь она уже ждала ребенка и хотела быть рядом с Сергеем. В одном из писем Мария обращалась к нему:

«…Мой милый, мой обожаемый, мой кумир Серж! Заклинаю тебя всем, что у тебя есть самого дорогого, сделать все, чтобы я могла приехать к тебе, если решено, что ты должен остаться на своем посту»⁶.

Несмотря на искреннее, с первого взгляда, обращение, в глаза бросается фраза «мой кумир Серж» – чисто книжный оборот из любовного романа того времени. Чего-то недостает в этом письме?

Мария Николаевна была уверена, что служба мужа не дает возможности быть им вместе, но дело было в другом: она еще многого не знала о своем супруге. Сергей Волконский в 1819 году вступил в «Союз благоденствия» и был занят делами тайного общества. С 1823 года он вместе с В.Л. Давыдовым возглавлял Каменскую управу Южного общества, осуществлял связь с Северным обществом. Известия о восстании на Сенатской площади дошли до него, когда он находился во 2-й армии на юге Российской империи. Однако 5 января 1826 года Сергей Григорьевич был арестован, доставлен в Петропавловскую крепость и заключен в камеру № 4 Алексеевского равелина.

О чем думал Сергей Волконский, что было в душе этого человека, когда он оказался в камере? Конечно, он думал о родных людях, с болью представлял себе, как весть о его аресте ударит по ним. Тайно, через караульного, он передает записку своей сестре, Софье Григорьевне.

«Ma chere Sophie, дорогая сестра моя. Я очень тревожусь, не имея о вас никаких известий. Любая весть о тебе и моей обожаемой Marie была бы драгоценной для меня. Я надеюсь покорно и достойно встретить уготованное мне Господом и прошу лишь об утешении моей дорогой жены в ее горе. Поручаю ее твоим заботам… Сергей»⁷.

Из переданных записок видно: Сергей Григорьевич понимает, что ему может грозить, но его сестра София в ответном письме волнуется о том, что в камерах темно и сыро, что с заключенными «дурно обращаются». Она даже не представляет себе, какая судьба ожидает брата.

Мать Сергея, Александра Николаевна, находящаяся при императрице Марии Федоровне, в письмах к сыну просила его быть покорным и раскаяться.

«…от материнского моего благословения я тебя лишить не в силах никогда, а прошу слезно Бога о твоем чистом и сердечном раскаянии пред мной и пред Господом… Откровенно признайся во всем Государю и твоим чистым раскаянием перед ним возврати мне, твоей несчастной матери, в тебе сына утешительного»⁸.

В эти же дни, 2 января, Мария Николаевна родила сына, которого назвали Николаем. Родные об аресте мужа ничего ей не сказали, однако плохие вести распространяются быстро. Узнав о заключении мужа в Петропавловскую крепость, она передала ему письмо:

«Я узнала о твоем аресте, милый друг. Я не позволяю себе отчаиваться. Какова бы ни была твоя судьба, я ее разделю с тобой, я последую за тобой в Сибирь, на край света»⁹.

В тоне этого письма нет колебаний. Но она здесь просто верная жена, готовая разделить судьбу мужа.

Еще одна записка от Сергея Волконского помогает лучше понять, каким был этот человек, по каким правилам жил, какие принципы были для него незыблемыми.

«Ma chere ami Sophie, прости мне небрежность моей записки. Я даже не знаю, получишь ли ты ее – из твоих ответов я вижу, что ты не получаешь моих писем, кроме того одного, что было послано через официальное разрешение. Благодарю тебя, дорогой друг мой, за участие в моей судьбе. Мне было даровано свидание с моей обожаемой Marie. Она уверила меня, что последует за мной, если меня приговорят к каторге. Не знаю, имею ли я право на такое утешение, хотя не могу не желать его всем сердцем. Береги себя, моя дорогая сестра, и будем мужественны. Даже когда нас лишают прав дворянства, его обязанности нам остаются»¹⁰.

Сергей Волконский пишет записки из тюрьмы на любых клочках бумаги, но на этих клочках оказываются очень важные сведения о нем самом. Говоря о лишении его дворянства, он не жалеет о потере привилегий, но уточняет важное для него: «обязанности нам остаются».

Одной из обязанностей Сергея Григорьевича Волконского, мужа и отца, было позаботиться о жене и сыне. До отъезда в ссылку он отправил на имя генерал-лейтенанта А.Х. Бенкендорфа «Завещание».

Своему сыну он завещал два имения: Нижегородское и в Черниговской губернии, «чтобы до его совершеннолетия управлялись они его братом Н.Г. Репниным», «с выделением положенной части М.Н. Волконской», ей же был завещан дом в Одессе и там же земельные угодья.

С.Г. Волконский, которого допрашивали в Следственном комитете, на вопросы отвечал подробно, своего участия в делах тайного общества не скрывал.

В «Алфавите членам бывших злоумышленных тайных обществах» отмечены все этапы его деятельности, активное участие в работе по объединению Южного и Северного обществ; однако отмечен и его отказ принять участие в «злоумышлении при Бобруйске в 1823 (году)» и позже, т. е. Сергей Григорьевич был против истребления царской фамилии¹¹.

Арестованные, находящиеся под следствием, и их родственники с тревогой ожидали решения Верховного суда. Первоначально Сергей Григорьевич Волконский в числе 31 «государственного преступника первого разряда» был приговорен к смертной казни «отсечением головы», затем приговор был смягчен: его приговорили к лишению чинов и дворянства и к ссылке в каторжную работу на 20 лет. Вскоре срок каторги был сокращен до 15 лет с последующим поселением в Сибири.

Позже С.Г. Волконский рассказал жене, а она подробно описала его переход к каторжной жизни: «Вот как это произошло: 13 июля, на заре, их всех собрали и разместили по категориям на гласисе против пяти виселиц. Сергей, как только пришел, снял с себя военный сюртук и бросил его в костер: он не хотел, чтобы его сорвали с него… затем им всем приказали встать на колени, причем жандармы подходили и переламывали саблю над головой каждого в знак разжалования». Это был акт гражданской казни. В крепости осужденные получили одежду каторжников – «куртку и штаны грубого серого сукна»¹².

Когда представляешь себе мучительную, оскорбительную процедуру этой казни и подготовки заключенных к долгой, тяжелой ссылке и каторге, вдруг ясно понимаешь, что судить декабристов все же будет не государь, не члены суда, не жандармы, а время. Жестокая судьба выдающихся людей останется в памяти потомков примерами мужества, благородства, силы воли, способности все выдержать и не смириться. А имена тех, кто их казнил, бесславно растворились во времени.

Данте Алигьери не сомневался: каждый из живущих в результате получит по заслугам.

В этот же день, 13 июля 1826 года, на Кронверке Петропавловской крепости были казнены пятеро декабристов, приговоренных к повешению: П.И. Пестель, К.Ф. Рылеев, С.И. Муравьев-Апостол, М.П. Бестужев-Рюмин, П.П. Каховский. И в Москве, и в Петербурге не верили, что эта страшная казнь состоится. Государь Николай I, которого ни одна пуля не тронула на Сенатской площади, стал убийцей этих людей. Такое иногда случается в истории…

Декабрист Александр Поджио, отбывавший ссылку в Сибири, друживший с семьей Волконских, в «Записках», написанных после отбытия ссылки, размышлял о причинах той жестокости, с которой Николай I и судьи расправились с людьми, желавшими блага для России.

«И каким образом все эти судьи, зародившиеся при Екатерине и возникшие при Александре, не были проникнуты духом кротости этих двух царствований, чтобы так скоро, внезапно отказаться от всего прошедшего и броситься, очертя голову, в пропасть казней и преследований! Каким образом решились они так быстро, необдуманно перейти ту черту, так резко отделявшую правление милосердное, человеколюбивое от правления жестокого, бесчеловечного! Скажите, где и когда они видели во всю свою долголетнюю жизнь и эти виселицы, и эти каторги в таком числе и таком размере?»

«Власть при Александре хотя была и дремлющая, но при Николае она сделалась притеснительною и, достигши до высшей степени своевластия, она тяжко и непробудно залегла смертным гнетом на все мыслящее в России!»¹³

Примерно о том же написал С.П. Трубецкой в статьях «Мысли об истекшем тридцатилетии в России», «Записках».

Трудно представить себе, как озвученный приговор приняли родственники осужденных, как перенесли мать, сестры, братья Сергея Волконского известие о ссылке в Сибирь.

Александра Николаевна надеялась на свое влияние при дворе, на поддержку императрицы. Она посылала прошения государю Николаю I с просьбами о сокращении срока каторги, ведь сын был ранен на войне и здоровья крепкого не имел. Но письма государю с просьбами о милости никакого результата не принесли.

Мария Николаевна, ожидая приговора, была готова ко всему. Когда узнала, что мужу оставлена жизнь, поняла – это главное. Решение следовать за мужем в Сибирь возникло мгновенно. Она знала, что Екатерина Ивановна Трубецкая сразу после отправки арестантов к месту каторги последует за ними, и готова была тоже ехать в Сибирь.

Но на руках молодой матери был маленький сын. Надо было получить согласие на поездку у родных, которые возьмут на себя воспитание ребенка; надо было отправить прошение государю.

Мария сообщила о своем решении отцу и матери. Все члены семьи встретили это сообщение с неодобрением. Ее убеждали, что долг матери – растить сына. Она же видела, что сына ее все любят и лелеют, о нем есть кому позаботиться, а вот муж будет находиться в условиях каторжного существования, ему потребуется ее помощь и поддержка.

Мать Марии, Софья Алексеевна, не желала слушать никаких доводов дочери. По характеру неуравновешенная, вспыльчивая, она запрещала ей даже думать о поездке в Сибирь.

И все же труднее всего смириться с отъездом дочери было ее отцу, Николаю Николаевичу Раевскому. Он был героем на войне, с сыновьями своими храбро выходил навстречу наступавшим врагам. Поэт В.А. Жуковский посвятил ему стихи:

Однако мужественный Николай Николаевич не мог представить себе, как его юная дочь в Сибири, в глуши станет жить рядом с каторжниками. Он рассказывал ей о тюрьме, о жизни в каземате, но понимал: если она решила, ничто уже не сможет изменить ее решения разделить с мужем тяжесть ссылки.

Мария Николаевна в это время не понимала политических взглядов Сергея Григорьевича. В юности, в своем доме она видела свободолюбивых, передовых людей, которые приходили к ее отцу. Она слышала их страстные речи, но согласна с ними не была. Она считала, что муж ошибся, что его увлекли, что он запутался. Она ехала в Сибирь, чтобы поддержать любимого человека, мужа, а не декабриста. Она исполняла свой долг быть рядом с мужем и в горе, и в радости.

Вы спросите: и где же здесь счастье? Счастья действительно пока не было. Они и друг друга еще едва знали. Счастье приходит тогда, когда приходит любовь, а они еще стояли только на пороге любви.

Конечно, ее мысли были не только о муже, но и о ребенке, маленьком Николеньке. Иногда она успокаивала себя тем, что съездит к Сергею на год, на это был согласен и ее отец, который предупредил: «Я тебя прокляну, если ты через год не вернешься». Однако в глубине души Мария Николаевна понимала, что уезжает навсегда – где будет находиться ее муж, там будет и она.

15 декабря Мария Волконская обратилась к императору с просьбой разрешить ей выехать в Сибирь. 21 декабря, получив разрешение, она поспешила уехать. Оставив ребенка свекрови, она на два дня заехала в Москву и остановилась у сестры мужа, Зинаиды Александровны Волконской. Та устроила для нее прощальный музыкальный вечер, собрала музыкантов и гостей. Но Марии было не до веселья – она уже была мысленно готова к преодолению трудного пути.

Один из гостей, поэт А.В. Веневитинов, на всю жизнь запомнил эту встречу: «Я видел во второй раз и еще более узнал несчастную княгиню Марью Волконскую, коей муж сослан в Сибирь и которая 6 января сама отправляется в путь за ним… Так рано обреченная жертва кручины, эта интересная и вместе могучая женщина – больше своего несчастья. Она его преодолела, выплакала, источник слез уже иссяк в ней. Она уже уверилась в своей судьбе и, решившись всегда носить ужасное бремя горести на сердце, по-видимому, успокоилась… Она теперь будет жить в мире, созданном ею собою. Во вдохновении своем, она сама избрала свою судьбу и без страха глядит в будущее»¹⁴.

Как удивительно чутко и точно поэт понял душевное состояние этой сильной, решительной и в то же время слабой и страдающей женщины.

Из Москвы Мария Николаевна выехала в последних числах декабря и через Казань направилась в Иркутск. Сопровождали ее горничная Марья и лакей Ефим, крепостные люди, добровольно согласившиеся следовать за своей госпожой.

По заснеженным дорогам России неслись две кибитки – вещи и передачи осужденным в одной не поместились. Не будем даже в воображении пытаться воссоздавать этот путь – не испытав на себе, представить его трудности невозможно.

Однако уже 21 января, т. е. за двадцать четыре дня, Мария Волконская доехала до Иркутска. Здесь губернатору удалось задержать ее только на неделю. Екатерину Ивановну Трубецкую губернатор держал уже четыре месяца. Мария Николаевна, не задумываясь, подписала все бумаги, по которым она лишалась прав и дворянских привилегий. Далее, сменив 2 кибитки на перекладные телеги, на которых по снегу и льду ехать было быстрее, хоть и менее удобно, мужественная женщина добралась до Благодатского рудника.

Остановившись вместе с Екатериной Трубецкой в бедной и тесной избе, она поспешила ответить на первые письма, присланные ей родными.

«Только что, милая и добрая матушка, я получила ваше письмо от 26 января (1827 г.). Вы, по-видимому, беспокоитесь насчет препятствий, которые я встретила при отъезде из Иркутска; будьте уверены, что… то единственное утешение, какое осталось мне на земле, – разделять участь моего мужа, и потеря титулов и богатства – для меня, конечно, не потеря. На что бы все это было мне нужно без Сергея, на что бы мне жизнь вдали от него?»¹⁵

На Благодатском руднике Мария Николаевна не раз вспоминала слова отца, убеждавшего ее, что сибирская каторга – это страшное место, это бедное, убогое жилье, в котором ютится местное население, это жестокие нравы каторжников, измученных тяжким трудом. И вот он, Нерчинский рудник, который она увидела своими глазами: «Это была деревня, состоящая из одной улицы, окруженная горами, более или менее изрытыми раскопками, которые там производились для добывания свинца, содержащего в себе серебряную руду. Местоположение было бы красиво, если бы не вырубили на 50 верст кругом лесов из опасения, чтобы беглые каторжники в них не скрывались: даже кустарники были вырублены; зимою вид был унылый»¹⁶. Представим себе эту вырубленную и утопающую в глубоком снегу пустынную местность. Каково было там, особенно на первых порах, двум молодым женщинам, воспитанным в роскоши, привыкшим к легкой, беззаботной жизни?

Мария Николаевна навсегда запомнила маленькие покосившиеся хибарки и «страшную бедность» местного населения.

Деньги, взятые с собой в дорогу, отчасти были сданы коменданту, отчасти розданы особо нуждающимся. Декабрист А.Е. Розен в «Воспоминаниях» обратил внимание на то, что Волконская и Трубецкая зимой 1826–27 года «терпели от холода и голода, что они сами стирали белье, мыли полы, питались хлебом и квасом». Об этом периоде написала в «Записках…» и М.Н. Волконская: «Мы ограничили свою пищу: суп и каша – вот наш обыденный стол; ужин отменили. Каташа, привыкшая к изысканной кухне отца, ела кусок черного хлеба и запивала его квасом»¹⁷. Вероятно, отправляясь в Сибирь, такую жизнь ни одна, ни другая даже представить себе не могли.

Путь на каторгу Сергея Григорьевича был не менее трудным, чем у Марии Николаевны, но он был готов к нему, понимал, что ожидает его впереди. Отправлен в Сибирь он был 23 июля 1826 года, из Иркутска его переправили на винокуренный завод, а затем с октября 1826 года он выполнял работу на Благодатском руднике. Рядом с ним трудились С.П. Трубецкой, Е.П. Оболенский, А.З. Муравьев, В.Л. Давыдов, А.И. Якубович, братья А.И. и П.И. Борисовы – осужденные по I разряду. То есть те, кого суд посчитал руководителями, организаторами восстания и активными членами тайных организаций.

Заключенные работали в шахте, вырубали руду под землей. Рабочий день длился с 5 часов утра и до 11 часов, затем с 15 до 17 часов. Через некоторое время их перевели на поверхность разбирать, сортировать и складывать куски руды. Работа была физически тяжелой для заключенных, несмотря на то, что многие были из офицерской среды, т. е. людьми, привыкшими к кочевой и военной жизни. Однако каторжная работа была однообразной, беспросветной – все работающие находились под усиленным надзором охраны.

Там, на руднике, Мария Николаевна получила свидание с мужем, увидела, в каких условиях пребывали заключенные. Помещения, в которых они находились, были тесные, дышать в этих «палатах» было нечем.

Поделиться своим отчаянием бедной женщине было не с кем, муж Екатерины Ивановны Трубецкой находился в таких же условиях. И Мария Волконская начинает писать письма, десятки, сотни писем из Сибири родным и близким людям. К счастью, некоторые из них сохранились. Письма – это и крик души, и попытка разобраться в своих чувствах, и надежда хоть кем-то быть услышанной. Ответные послания шли не менее трех месяцев, поэтому если с очередной почтой письма не приходили, она не знала, что и думать: здоров ли ее маленький сын; как чувствует себя болевшая Софья, сестра ее мужа; вспоминают ли они их, живущих в засыпанной снегом Сибири? В каждом письме Марии Николаевны тревога за мужа и никаких жалоб на трудности своей жизни. От письма к письму раскрывается характер этой удивительной женщины, способной перенести иногда непереносимые трудности.

Это письмо было написано 12 февраля 1827 года:

«Милая и добрая матушка. Я наконец водворена в той самой деревне, где мой обожаемый Сергей; это важно, и тем не менее мое сердце не удовлетворено. Прежде всего, не могу не передать вам, как худо и как болезненно выглядит мой бедный муж. Его здоровье меня беспокоит, ему нужны все мои заботы, а я не могу отдать их ему. Нет, я не оставлю его, пока его участь не будет значительно облегчена… Как ни тяжелы для моего сердца условия, которыми обставили мое пребывание здесь, – я подчиняюсь им с щепетильной аккуратностью»¹⁸.

Письмо от 26 марта 1827 года тоже полно беспокойством о здоровье мужа:

«Его нервы последнее время совершенно расстроены и улучшение… было лишь кратковременным, потому что его грудные боли возобновились с еще большей силой. Милая матушка, хоть он и старается скрыть от меня свои страдания, мне было достаточно увидеть его дважды на прошлой неделе, чтобы составить себе ясное представление о них. Судите-ка, что я должна чувствовать, не имея возможности сама ухаживать за ним»¹⁹.

Письма от Александры Николаевны, матери Сергея Волконского, которую Мария Волконская называет матушкой, приходили нерегулярно, а иногда и вовсе пропадали в пути. Чтобы понять, на какое письмо пришел ответ, решено было их нумеровать.

Это фрагменты из писем от 21 мая и 2 сентября 1827 года:

«…Положение, в котором я оставила мою сестру и моего бедного ребенка, беспокоит и мучит меня до такой степени, что я не в силах выразить это… Здоровье Сергея по-прежнему довольно хорошо, милая матушка, дай Бог, чтобы и впредь было так же. Вы – единственный предмет его мыслей и разговоров; огорчения, которые он вам причиняет, мучают его больше всего».

В письме, написанном 30 апреля 1827 года, – буря чувств. Шесть недель – и ни одного письма от Александры Николаевны.

«…вы понимаете, милая и добрая матушка, что мое беспокойство о вас, о моем сыне и обо всех ваших дошло до крайнего предела, и Сергей делит мою пытку… В своих предыдущих письмах к вам и к сестре Софье я подробно сообщала вам о здоровье моего бедного Сергея; оно все в таком же положении, то лучше, то хуже. Я была у него сегодня утром; нынче – один из его хороших дней; он выглядел получше, не жаловался, и голос его значительно окреп. Облегчать его душевные страдания – долг сладкий моему сердцу, и будьте уверены – это цель моей жизни»²⁰.

В это время Марии Николаевне всего 22 года – она молода, хороша собой. Всего два года замужем, всего годик ее сыну Николеньке. Заброшенная судьбой в Сибирь, без писем от родных, без известий о сыне… Что же в это время давало ей силы все переносить: и нездоровье мужа, и ужасные бытовые условия, и разлуку со всеми родными людьми?

Она четко определила для себя главное: находиться рядом с мужем, облегчать его страдания, забыв о страданиях своих – это ее долг. В этом выразилась ее русская душа. Она не любила Сергея Волконского пылкой любовью. Но она до боли сердечной жалела его. А разве жалость – не составляющая любви?

И эта жалость, глубокая, всепоглощающая, стала той нитью, что связала их судьбы крепче всяких клятв. Она видела в нем не только мужа, но и человека, измученного болью, одинокого в своей беде. И в этой уязвимости, в этой хрупкости, она находила не слабость, а причину для безграничного сострадания.

Более полугода прошло с того дня, когда Мария Николаевна прибыла в Благодатский рудник. Здоровье мужа за прошедшее лето улучшилось. Редкие, но периодичные свидания – раз в три дня – стали необходимыми в их жизни.

«…как ни редки и как ни стеснены эти свидания, они много облегчают наши страдания. Подле Сергея я счастлива, но не видя его, я чувствую себя невыразимо одинокой»²¹.

И все же Мария Николаевна не давала себе впасть в уныние. Она ехала сюда спасать мужа. В своих «Воспоминаниях» она привела выдержки из отчетов тюремных надзирателей о поведении и состоянии здоровья заключенных. Так, в декабре 1826 года, когда Мария Николаевна только приехала к мужу, сделана такая запись:

«Сергей Трубецкой одержим грудною и внутреннею болезнью, как кажется, чахоткою, одержим кровохарканьем, чувствует великую тяжесть в груди»²².

А вот запись 16 февраля 1827 года, прошло четыре месяца со дня ее приезда:

«Сергей Трубецкой и Сергей Волконский – с приездом жен – сделались приметно веселыми». В марте 1827 года записано: «Сергей Трубецкой и Сергей Волконский навыкают к роду нынешней жизни, больше бывают спокойны, но Волконский, по слабому здоровью, чаще задумчив»²³.

О чем же мог думать в немногие свободные минуты в недавнем прошлом князь, в недавнем прошлом генерал, потерявший титул, дворянские привилегии, звание? Теперь он имел темную, грязную «палату», каторжную работу. Его жена, покинувшая уютный родной дом, постоянно терпела неудобства быта. И самое страшное, что вдали от них умер их первенец, Николенька.

Стоило ли одно другого?

Он мысленно произнес: «…ни от одного слова и сейчас не откажусь». От этих слов он не откажется в течение всей жизни.

Нерчинский период ссылки был самым трудным для всех заключенных. Утром и днем, работая под землей, они хотя бы могли дышать, выпрямляться, шевелить руками, но вечером, входя в темные казематы – это были чуланы, разделенные дощатой перегородкой, – заключенные не могли даже стоять. Надо было или сидеть, или лежать

Мария Николаевна, проехавшая 6 тысяч верст, чтобы быть рядом с мужем, жила вместе с Екатериной Ивановной Трубецкой в тесной избе и получала разрешение видеться с мужем два раза в неделю в присутствии офицера и унтер-офицера. Это был их третий год совместной жизни.

Кажется, какая тут семья… Даже встречи Сергея и Марии были мукой для обоих. Но они ждали этих коротких свиданий. Мария заботливо оглядывала мужа – как он, похудел, истощен, болен? Нет, не похудел, не болен, наоборот, кажется здоровей, чем прежде. Девять месяцев жизни на Нерчинских рудниках показали: даже в таких условиях можно выжить, если хочешь жить.

В декабре 1827 года Мария Николаевна написала в письме к сестре Сергея Григорьевича:

«Пишу вам, милая сестрица. Чтобы сообщить вам о Сергее, который был очень счастлив, узнав о быстром ходе вашего выздоровления. Одно только его огорчило… эпитет “бедная”, который прилагает ко мне его племянница. Могу вас уверить, милая сестра, это слово вовсе не подходит ко мне: я совершенно счастлива, находясь подле Сергея. Я горда мыслью, что принадлежу ему, он образец покорности и твердости. Его здоровье по-прежнему хорошо, он прилежно ходит на работу – это лучше всего доказывает вам, что его силы восстановились. Что до меня, то я привыкла к своему положению, веду деятельную и трудовую жизнь. Я нахожу, что нет ничего лучше, нежели работа рук, она так хорошо усыпляет ум, что никакая печальная мысль не мучит человека, тогда как чтение непременно приводит на память прошлое»²⁴.

Это письмо было написано уже из Читы. Читинский период – это был новый этап испытаний для декабристов и их жен. Заключенные прибыли туда в конце сентября 1827 года. Читу описали в своих воспоминаниях многие осужденные. Н.А. Бестужев создал несколько акварелей, одну из которых он назвал «Главная улица Читы». В этом был горький юмор, потому что улиц в этом селении не было вообще. Михаил Бестужев вспоминал: «В эпоху прибытия нашего в Читу это была маленькая деревушка заводского ведомства, состоящая из нескольких полуразрушенных хат»²⁵. Полина Анненкова насчитала в этом селе 18 домов, но это уже было несколько позже.

Для размещения первой партии были выделены два частных дома, которые назвали «малыми казематами». Вскоре был достроен вместительный каземат «большой». Строения были обнесены высоким забором. Позже на тюремном дворе были построены мастерские и лазарет. Осужденные располагались в отведенных домах на нарах, расставленных по стенам. В каждой комнате находился часовой и двое конвойных.

Работали на улице: чистили конюшни, вывозили навоз, рыли канавы, рубили мерзлую землю под фундаменты домов. Долгое время засыпали котлован, который называли Чертова Могила²⁶.

Чита. Часть в которой жили декабристы.

Фото конца XIX – начала XX вв.

Осужденные трудились с 6 часов утра до 9 часов и с 17 до 19 часов. Эта работа была значительно легче той, что была на рудниках. Все мужчины были физически сильными. Сергей Григорьевич Волконский, несмотря на ноющие раны, постепенно, как и другие, привыкал к тяжелой каторжной работе, но спокоен не был: что-то ложилось тяжестью на душу. Тяжким было бессмысленное существование, нерастраченные умственные возможности и слабая надежда на избавление – вот что делало жизнь мрачной, бесцельной, беспросветной.

Эти чувства переживал не один Волконский. Рядом жили и трудились такие же, как он, образованные, благородные, достойные люди.

Для заключенных в Сибирском остроге удачным для их выживания оказалось то, что они не были одиноки. Рядом с каждым из них отбывали срок каторги люди их бывшего круга общения. В недавнем прошлом они встречались в театрах, светских гостиных. Сергей Григорьевич некоторых знал по службе в армии, с другими общался в Москве, Петербурге, Каменке. Так, в тюрьме, в заключении создавалась общность людей, объединенных едиными взглядами, одинаковыми условиями существования, и это помогало им в трудные минуты.

Сейчас они были жестоко наказаны, но не за преступление, а за правое по своей сути дело. В этом они были убеждены.

Е.П. Оболенский позже об этом написал: «Большое утешение было для нас то, что мы были вместе, тот же круг, в котором мы привыкли, в продолжение стольких лет, меняться мыслями и чувствами, перенесен был из петербургских палат в нашу убогую казарму; все более и более мы сближались, и общее горе скрепило еще более узы дружбы, нас соединившей»²⁷.

Как видим, заключенных на каторге спасали укрепляющиеся «узы дружбы», взгляды на жизнь, объединявшие их. Общее горе и общие радости – все это помогло сначала выжить, а затем – жить дальше. Спасали, конечно, приехавшие в Сибирь жены. Спасали своим участием, вниманием, искренним желанием помочь каждому.

Кроме Марии Николаевны Волконской и Екатерины Ивановны Трубецкой, которые были первыми и вместе с мужьями прошли самый трудный период работы на Благодатском руднике, в феврале 1827 года в Читу прибыла Александра Григорьевна Муравьева, затем – Елизавета Нарышкина, в марте – Полина Гёбль. Постепенно приехали еще 6 жен осужденных.

Их приезд изменил саму обстановку жизни. Мария Николаевна Волконская и другие жены, получавшие помощь от родных людей, старались, насколько можно, благоустроить свое жилище. Общими усилиями они добились, чтобы с осужденных были сняты цепи и кандалы. Ведь декабристы, вопреки закону, были закованы до 1828 года. В Чите установилась переписка заключенных с родственниками – написание писем и их отправку взяли на себя женщины.

Чтобы как-то украсить тюремный двор, женщины упросили коменданта О.А. Лепарского разрешить им разбить клумбы и посадить растения – цветы расцвели через год после переезда в Читинский острог.

Чита. Вид по дороге в Иркутск. Фото конца XIX – начала XX вв.

Однако исправить сибирский климат женщины были не в силах. Суровые зимы затрудняли общение заключенных с их женами.

20 декабря 1827 года Мария Николаевна написала Софье Григорьевне:

«Пишу вам на адрес матушки, милая сестра, чтобы заодно сообщить вам обеим о Сергее. Его здоровье сейчас довольно хорошо, но стоящие здесь ужасные морозы не могут не повлиять на его состояние; уже более двух месяцев у нас от 30 до 36 градусов холода. Со времени вашего отъезда в Италию вы пишете довольно неисправно… Я умею ценить вашу неизменную дружбу к Сергею, потому-то я и прошу вас писать ему»²⁸.

Сибирские морозы и итальянское солнце… Мария Николаевна писала письмо и понимала: и свекрови, и сестре мужа не представить себе, в каких условиях находились они с Сергеем. Задержка отправки письма из Италии была для них так несущественна, когда воздух напоен запахом цветов, когда так приятно любоваться мерцающим морем, когда легкий ветерок шевелит прозрачный шарфик на плечах у женщин.

Здесь же, в Сибири, в некоторые морозные дни невозможно было выйти на улицу: перехватывало дыхание, индевели ресницы, лицо надо было закутывать теплым платком.

Вздохнув, Мария Волконская опять садилась за письма…

«Что вам сказать о нашей угрюмой Сибири? Из-за сильных морозов я вижусь со своими подругами реже, чем хотела бы. С Катей и госпожой Ентальцевой мы всегда вместе, так как ведем общее хозяйство, мы по очереди стряпаем. Господь точно создал нас для нашего нынешнего положения – мы освоились с ним как нельзя лучше. Так как я никогда не вижу вещей в черном свете, то чувствую себя несчастною только тогда, когда здоровье Сергея слабеет; и если бы мне разрешили разделять его заключение, иметь при себе моего сына и посвящать им мою жизнь, я была бы счастливейшей женщиной»²⁹.

(Супруги Ентальцевы находились в Чите в течение одного года, затем отбыли на поселение.) Из писем свекрови Мария Николаевна знала, что сынок ее Николенька болел, затем пошел на поправку. Она не сомневалась, что в доме Александры Николаевны за малышом организован уход, что его все любят, но горе было в том, что она сама не имела возможности наблюдать за тем, как он растет, изменяется каждую неделю, месяц – так невозможно далеко от нее он находился.

М.Н. Волконская с сыном Николаем.

Акварель П.Ф. Соколова, 1826 г.

Перед самым отъездом, в последние недели пребывания в Петербурге, М.Н. Волконская заказала художнику портрет, на котором он должен был изобразить ее с десятимесячным сыном Николаем на руках. Портрет был заказан в двух экземплярах. Один из них Мария Николаевна привезла мужу в Сибирь.

В 1828 году Николенька умер. А.С. Пушкин написал «На смерть младенца Волконского»:

Николай Николаевич Раевский написал дочери:

«Хотя письмо мое, друг мой Машенька, несколько заставит тебя поплакать, но эти слезы будут не без удовольствия: посылаю тебе надпись надгробную сыну твоему, сделанную Пушкиным… Это будет вырезано на мраморной доске»³⁰.

М.Н. Волконская ответила отцу:

«Я читала и перечитывала, дорогой папа, эпитафию моему дорогому ангелочку. Она прекрасна, сжата, полна мыслей, за которыми слышится столько многое. Как же я должна быть благодарна автору: дорогой папа, возьмите на себя труд выразить ему мою признательность»³¹.

Только оправившись от одного горя, Волконские встретили другое. В сентябре 1829 года ушел из жизни Николай Николаевич Раевский. Он очень любил Марию Николаевну, уговаривал ее не ездить в Сибирь, был рассержен, когда она не прислушалась к его словам.

Находясь вдали от дочери, он, к сожалению, не успел узнать о ней все, что постепенно, с каждым годом накапливалось и раскрывалось в его любимице. Однако он понял, почувствовал главное, что уже было тогда в ней. Умирая и думая о дочери, он произнес: «Вот самая замечательная женщина из всех, которых я когда-либо знал».

Захоронение Николеньки Волконского, которое удалось отыскать автору этой книги на Лазаревском кладбище в Александро-Невской лавре в Санкт-Петербурге в октябре 2023 г.

Свалившиеся на них трагедии Сергей Григорьевич и Мария Николаевна переживали вместе, помогая друг другу справляться с несчастьями. Сергей Григорьевич был сильнее. Жена увидела в муже человека сильной воли, гордого, несломленного – и это вызывало в ней не только уважение к нему. Любовь к мужу становилась для нее частью существования, жизнь наполнялась иным смыслом.

Именно в Чите Мария Николаевна почувствовала, что нужна мужу. Она поглядывала на других женщин и понимала: они, как и она, ушли из привычной для них беззаботной, легкой, интересной жизни – и ничего: ни следа уныния и отчаяния. Мужчины ежедневно уходили на свою бесконечную каторжную работу, а их жены вили свое гнездо, как могли, организовывали семью.

Молодые, энергичные, деятельные, они были уверены, что со всем справятся, преодолеют любые трудности, но неожиданно были озадачены тем, что, не приученные к домашней работе, они не знали, как приготовить то или иное блюдо. П.Е. Анненкова позже вспоминала: «Дамы наши часто приходили ко мне посмотреть, как я приготовляю обед, и просили научить их то сварить суп, то состряпать пирог»³².

Мария Николаевна Волконская старалась всюду поспеть, помочь, кому нужна была помощь. Она шила и зашивала заключенным рубашки, чинила изношенную одежду – и мужу, и другим заключенным.

Сергей Волконский с удивлением смотрел на жену: оказывается, он до сих пор плохо ее знал. Сибирская ссылка открыла им глаза, они увидели друг друга в ином свете. Счастьем стало почувствовать понимание – с полуслова, с полувзгляда. Счастьем стало ощущать себя не порознь, а в семье. Мария Николаевна вновь ждала ребенка.

После освобождения многие декабристы написали «Воспоминания». Е.П. Оболенский с глубокой благодарностью обратился в своих записках к женщинам, которые сумели спасти и поддержать людей, отправленных на муки и смерть. «Прибытие этих двух высоких женщин, русских по сердцу, высоких по характеру, благодетельно подействовало на нас всех, с их прибытием у нас составилась семья»³³.

Примерно о том же написал и А.О. Корнилович:

«Если можно сказать про кого-нибудь, что ангелы сходят с небес и принимают нашу плоть для утешения смертных, то, конечно, про них. Трудно выразить заботливость, самую деятельную и неусыпную, какую они имеют об нас. Все мы для них братья. Для нас они отказываются от всего самого необходимого. Вот вам пример: они живут в крестьянских домах, которые вообще построены там дурно, и холода дуют с пола»³⁴..

А декабрист А.И. Одоевский, посвятивший этим замечательным женщинам стихотворение, назвал их ангелами, «низлетевшими с лазури».

Было уже упомянуто о том, что в Чите за высоким забором, отделяющим заключенных от внешнего мира, женами декабристов были вскопаны клумбы и посажены цветы. Мария Николаевна в письмах обратилась к родственникам с просьбой прислать и семена овощей. Но, чтобы устроить маленький огород, надо было, опять же, получить разрешение коменданта О.А. Лепарского. К счастью, комендант разрешение дал. И, что удивительно, Сергей Григорьевич Волконский стал мастерить рамы для парников. Было непонятно, к чему приведет эта затея, но она увлекла князя, который никогда до этого не занимался огородничеством. Из письма Марии Николаевны получаем оценку этой работы:

«Он сделал опыт разводки табака из семян, присланных Вами, и они взошли на славу: рост стебля и размах листьев так же хороши, как на американских плантациях… У нас лето исключительное, ни одного мороза до сих пор; эта погода благоприятна для нашего огорода. У меня есть цветная капуста, артишоки, прекрасные дыни и арбузы и запас хороших овощей на всю зиму. Надо видеть, как доволен Сергей, когда приносит мне то, что взращено его трудами»³⁵.

Замечаем, что Сергей Григорьевич не столько желал разнообразить стол, не столько хотел заготовить побольше овощей на зиму, сколько он увлекся этим непростым занятием, потому что это была обычная человеческая мирная работа, не связанная с каторжным трудом. Этим он спасал и себя, и семью от чувства унизительного наказания, тяжелого физически, позорного нравственно. Работа на огороде, принесшая хороший урожай, придавала самоуважение, удовлетворение сделанным.

Декабрист и художник Николай Александрович Бестужев пытался запечатлеть на холсте и бумаге те моменты каторжной жизни, которые в будущем останутся не только воспоминаниями, но и ценными фактами истории для потомков. На одной, к сожалению, утраченной акварели, но оставшейся в виде копии виден кусочек сада, приютившийся между казематами³⁶.

Парники Сергея Волконского художник изобразил при лунном свете, вероятно, не случайно. Все нарисованное кажется реальным и одновременно призрачным. Свет от луны освещает кусочки пространства между на первый взгляд обыкновенными крестьянскими домами. Но дома эти – казематы, в которых содержатся заключенные. Виден частокол высокого забора, окружающего место заточения декабристов. Невысокий парник одной стеной упирается в забор.

Мерцающий свет луны, кусты, парник – это элементы нормальной человеческой жизни, это символы воли, свободы. Но на всем этом лежит мрак заключения, тюрьмы, каторги. Рисунок выполнен сепией, т. е. яркость красок отсутствует. Смотришь на рисунок и чувствуешь боль художника, который сумел столкнуть чувство свободы и ужас заточения.

В Чите Волконские прожили более трех лет. Летом 1830 года пошли слухи о переводе их в Петровский Завод. К Читинскому заключению более или менее привыкли. Впереди была полная неизвестность. Новая тюрьма, выстроенная специально для декабристов, находилась от Читы на расстоянии 630 верст (примерно 672 км). Как будет организован переход? Многие думали об этом, но в семье Волконских летом должен был родиться ребенок, у них были свои тревоги и опасения. Они оказались не напрасными: Софья родилась 1 июля и умерла при родах. Погиб второй ребенок Волконских – это была еще одна долго не заживающая рана семьи.

Второй читинский острог и парники С.Г. Волконского.

Акварель Н.А. Бестужева

Однако 7 августа двумя партиями с интервалом в двое суток заключенные двинулись в путь. Впереди колонны шли солдаты в полном вооружении, «потом шли “государственные преступники”, за ними тянулись подводы с поклажей… По бокам и вдоль дороги шли буряты, вооруженные луками и стрелами. Офицеры верхом наблюдали за порядком шествия»³⁷.

Если представить себе эту колонну «государственных преступников», то покажется, что они, изможденные, не поднимая голов, двигались вперед, как на заклание. Однако заключенным переход запомнился совсем по-другому. Из одной тюрьмы они шли в другую и прекрасно знали, что лучше там не будет. Но процессия двигалась по красивой местности. Во время привалов оглядывали окрестности, делали зарисовки особо привлекательных мест.

Декабрист Н.В. Басаргин вспоминал: «Останавливались не в деревнях, которых по бурятской степи очень мало, а в поле. Место выбирали около речки или источника на лугу и всегда почти с живописными окрестностями и местоположением»³⁸. До Петровского добирались 46 дней, поэтому было время полюбоваться окрестностями, причем не только время, но и желание.

Декабристы в Чите. Художник А. Моравов.

Кн. Трубецкой (опирается на лопату); бар. Розен (направо внизу, за книгой); Кюхельбекер (на переднем плане); кн. Волконский, А. Муравьев и кн. Оболенский (все направо вверху, за Трубецким); налево от Трубецкого: Бестужев, Якушкин, Лунин (повернулся спиной), Завалишин и за ним кн. Одоевский, Якубович (сидит на скамейке), Н. Муравьев (рукой отстраняет конвойного) и Борисов (налево за солдатом

Подробно описал переход и М.А. Бестужев: «Прекрасные картины природы, беспрестанно сменяющие одни других, новые лица, новая природа, новые звуки языка – тень свободы хотя для одних взоров»³⁹. По этим и многим другим воспоминаниям видно, что «государственные преступники» были людьми, тонко чувствующими природу, умеющими видеть красоту земли.

Первое впечатление от Петровского Завода высказал, опять же в поздних воспоминаниях, И.В. Басаргин: «Петровский Завод, большое заселение с двумя тысячами жителей, с казенными зданиями для выработки чугуна, с плавильною, большим прудом и плотиною, деревянною церковью и двумя или тремястами изб, показалось нам после немноголюдной Читы чем-то огромным»⁴⁰.

Мария Николаевна Волконская описала и природу в районе Петровского Завода и поделилась первыми впечатлениями от тюрьмы:

«Петровск не может похвастаться своей растительностью. Здесь хвойные деревья в огромном количестве. Несколько пород красивых кустарников, достаточно богатая флора, но все это значительно ниже производительности Нерчинска и Читы; так как мы окружены со всех сторон горами, климат здесь холодный и сырой»⁴¹.

Тюрьма же произвела на молодую женщину ошарашивающее впечатление. Своим родным она писала:

«Вы расстроились при виде острога Читинского, но если б вы могли представить себе Петровск, я думаю, что ваш отклик был бы душераздирающим»⁴². «Самым ужасным было отсутствие в камерах окон; у нас горел огонь целый день, что очень утомляло зрение»⁴³.

Другие жены декабристов сообщали родным и знакомым о том, что тюрьма построена на болоте, в казематах сырость, печи топятся плохо. Узнав еще в Чите об отвратительных условиях их будущей жизни в Петровском, жены обратились с письмами к шефу жандармов, но результатов эти обращения не имели. Когда же их письма попали в Петербург и Москву к высокопоставленным родственникам, то в обществе узнали, что заключенные живут в «темных тюрьмах». Это вызвало возмущение. Н.И. Лорер писал: «…общественное мнение громко обвиняло правительство за бесчеловечное с нами обращение»⁴⁴.

Интересно, что осужденных не так потрясли сырость и холод, как отсутствие окон, т. е. дневного света. Значит, кроме выполнения работы, нельзя было читать, писать письма, заниматься каким-либо личным делом. Такое отношение к людям, и так уже жестоко наказанным, было оскорбительным.

А.Х. Бенкендорф, услышав, что родственники «государственных преступников» возмущены таким содержанием осужденных в тюрьме, выразил свое недовольство коменданту С.Р. Лепарскому:

«В письмах от жен государственных преступников после перевода из Читы в Петровский Завод к родным и даже посторонним лицам содержатся, кажется, преувеличенные о дурном будто бы помещении их в сем остроге известия… Я счел долгом доложить о сем государю, который повелел просить нас, дабы внушили стоящим в ведомстве вашим женам государственных преступников, что им не следовало бы огорчать родителей своих и чужих родственников плачевным описанием участи, коей их мужья со своими соучастниками подвергнуты в наказание, ими заслуженное, коей нельзя переменить и к облегчению коей сделано уже все, к чему только августейшие чувствования человеколюбия, сострадания и снисхождения могли побудить монарха чадолюбивого, милосердного и правосудного. Что государь, получив рапорт о Петровском Заводе, сам повелел сделать светлые окна, что жены должны помнить убедительные пламенные просьбы, с которыми обращались ко мне»⁴⁵.

Одно из писем М.Н. Волконской пришло к Е.К. Шаховской вместе с письмом А.Х. Бенкендорфа, тот уведомлял Шаховскую о «милостивом» решении царя, который якобы «по собственному побуждению беспредельного своего великодушия высочайше повелеть изволил, чтобы в остроге сделаны были светлые окна»⁴⁶.

В 30-е годы в Москве, в дворцовых кабинетах, старались не слышать о жизни заключенных в Сибири или вовсе забывали о них. Стало быть, спасение утопающих стало делом рук самих утопающих. В условиях ссылки и каторги осужденные декабристы, которых Николай I посылал на явную гибель, не погибли, не одичали, наоборот, они жили и делали жизнь вокруг себя более удобной, осмысленной, интересной, насколько можно, но об этом порассуждаем еще не раз. А сейчас – об артели, которая помогла декабристам выжить и чувствовать себя людьми.

Как уже говорилось, начиная с Благодатского рудника, осужденные понимали, что выжить на каторге трудно, и образовали артель, которая на первых порах помогла не умереть от голода. В Читинском остроге уже был разработан артельный устав, создан артельный бюджет, где были расписаны все статьи расходов. Годовой пай был 500 рублей для тех декабристов, которым родственники пересылали деньги. Те, кто таких сумм не получал, отдавали в артель сколько могли или не вносили ничего. Артель сначала обеспечивала питанием, затем осужденные стали шить или покупать одежду, этим в основном занимались женщины. Некоторые мужчины научились ремонтировать или шить башмаки, другие изготавливали неплохую мебель. Такая форма участия каждого в совместной жизни, конечно, очень поддерживала настрой заключенных.

Декабристы и их жены добились того, чтобы в заключении никто не умер от голода, чтобы все имели одежду, но этого было мало. Жизнь всегда требует осмысленности, красоты, радости. Однако какая красота может быть в каземате? В Петровском Заводе женам было разрешено жить с мужьями в камерах, и первое, чем занялись здесь женщины, они стали облагораживать свое жилище. Мария Николаевна вспоминала: «Каждая из нас устроила свою тюрьму, по возможности, лучше; в нашем номере я обтянула стены шелковой материей (мои бывшие занавески, присланные из Петербурга). У меня было фортепиано, библиотека, два дивана, словом, было почти что нарядно»⁴⁶.

Заметив, что камеры Волконских стали похожи на нормальный, человеческий дом, к ним в гости стали приходить друзья – декабристы, у которых камеры выглядели много хуже. Остались прекрасные, волнующие воспоминания о таких посещениях и у А.П. Беляева. «Иногда у Волконских устраивались чтения. Сергей Григорьевич занимал товарищей своими интересными рассказами: он говорил очень хорошо, многое видел на своем веку, многое знал, так как принадлежал к высшей аристократии, находился во время службы при государе… Жена его, обладавшая очень хорошим голосом и основательными музыкальными знаниями, услаждала всех своим пением и игрою на фортепиано. Много приятных минут доставляла княгиня Волконская обитателям тюрьмы»⁴⁷.

Можно представить себе длинный тюремный коридор с дверьми камер – и звуки рояля, и мелодичный женский голос.

О разнообразных интересах семьи Волконских можно немало узнать из переписки – 25 декабря 1831 года Мария Николаевна делилась с З.А. Волконской своими впечатлениями:

«Друзья Сергея или ближайшие его знакомые посещают нас; так мы проводим вечера, а так как это все люди просвещенные, то мы проводим порой время приятно»⁴⁸.

«Помню Волконского и Нарышкина, помню потому, что когда, по требованию коменданта, жены переходили в казематы к мужьям, то у Волконских был рояль, который с нею переносился в галерею перед номером, и мы часто наслаждались пением дуэтов Марии Николаевны Волконской с Елизаветой Петровной Нарышкиной, а когда и скрипка Вадковского к ним присоединялась. Кроме прелести двух приятных и музыкально обработанных голосов оригинальным было то, что эти звуки цивилизованного мира, звуки грациозной итальянской музыки раздавались в глубине каземата, почти на границах Китайской империи.

Это пребывание в казематах наших и чудных дам продолжалось недолго, так требовалось только для проформы, и затем они снова возвращались в свои дома, которые и здесь были заранее построены, и мужья отпускались к ним»⁴⁹.

Сергей Григорьевич и Марья Николаевна всю жизнь любили книги и даже в обстановке пребывания в тюрьме много читали. Просмотр присылаемых газет, журналов был для них необходимым занятием. В письме к В.Ф. Вяземской, написанном 12 июня 1830 года, отчетливо проявилось отношение Марии Волконской к литературе, есть и упоминание об А.С. Пушкине.

«Присылка “Литературной газеты” доставляет мне двойное утешение: вновь увидеть имена любимых писателей моей родины и получать некоторые сведения о том, что делается в мире, к которому я уже не принадлежу. Прошу их проявлять и впредь то же участие ко мне, продолжая присылать свои произведения и продлевать счастливые мгновения, какие они мне уже доставили. Возможно, что я слишком назойлива, но я хотела бы абонироваться у Вас не только на этот год, но и на все время нашего изгнания… Поручаю Вам, добрая и дорогая княгиня, передать от меня особый привет Вашему мужу и Пушкину. Прошу Вас обязательно передать им выражение моего высокого уважения и почтения»⁵⁰.

Из Петровской тюрьмы 20 марта 1831 года Мария Николаевна описала в письме к З.А. Волконской свое впечатление от прочтения трагедии А.С. Пушкина «Борис Годунов».

«“Борис Годунов” вызывает наше общее восхищение; по нему видно, что талант нашего великого поэта достиг зрелости; характеры обрисованы с такой силой, энергией, сцена летописца великолепна, но, признаюсь, я не нахожу в этих стихах той поэзии, которая очаровывала меня прежде, той неподражаемой гармонии, как ни велика сила его нынешнего жанра»⁵¹.

Краткая оценка трагедии «Борис Годунов», данная М.Н. Волконской, отличается живым, эмоциональным восприятием прочитанного. Мария Николаевна отметила и достоинства, и недостатки произведения, и видно, что ей было с чем сравнивать. Она знала стихи Пушкина, написанные ранее, она была знакома с самим поэтом и чувствовала, в чем сила его таланта.

Не только Волконские, но и все декабристы находили время для чтения. Из постоянно заказываемых и присылаемых родственниками книг, журналов, газет составилась библиотека. Здесь можно было найти книги по всем отраслям наук, причем и на русском, и на иностранных языках.

В Петровском Заводе продолжала действовать «казематская академия», возникшая еще в Чите. В доме, стоявшем во дворе, отведена была большая комната, куда в определенные дни декабристы приходили, чтобы послушать лекцию или выступление своего товарища. Возникали дискуссии, высказывались мнения по предлагаемым проблемам. А.П. Беляев с благодарностью вспоминал «академию» и отметил роль тех декабристов, которые проводили занятия. «Здесь читал математику по Франкеру Павел Сергеевич Бобрищев-Пушкин, который был преподавателем еще в муравьевском училище. Спиридонов читал свои записки по истории средних веков, Оболенский читал философию. Одоевский – курс, им составленный, русской словесности… и русскую грамматику его сочинения. Сколько могу припомнить, Никита Михайлович Муравьев и Репин читали из военных наук. Другие читали свои переводы»⁵².

При всех трудностях пребывания на каторге у декабристов, как видим, не прерывалась интеллектуальная жизнь. Их воспитание, полученное образование, необходимость не останавливаться, а постоянно совершенствовать себя – все это требовало не поддаваться унынию, не доходить до отчаяния, а сохранять свое внутреннее я.

Мария Николаевна и Сергей Григорьевич, кроме ощущения постоянной несвободы, невозможности жить деятельной жизнью, носили, но глубоко в душе, незаживающую рану: потерю двоих детей – Николеньки и Софьи.

О рождении сына Михаила и дочери Елены Мария Волконская написала в своих воспоминаниях: «В этом, 1832 году, ты явился на свет, мой обожаемый Миша, на радость и счастье твоих родителей. Я была твоей кормилицей, твоей нянькой и, частью, твоей учительницей, и, когда несколько лет спустя, Бог даровал нам Нелли, твою сестру, мое счастье было полное»⁵³.

В Петровском Заводе княгиня Волконская «обзавелась собственным домом. Обзавелись домами и другие жены. Эти дома все стояли по одной стороне улицы – которую назвали Дамской улицей», – так написал об этом внук Волконских, Сергей Михайлович. Таким образом, счастливая мать выхаживала и растила сына уже в своем доме. Ухаживать за малышом помогала Марии Камилла Петровна Ивашева – женщины подружились. Камилла с удовольствием нянчилась с сыном подруги, ожидая в скором времени появления своего первенца.

В 1832 году срок ссылки Сергея Григорьевича был сокращен до 10 лет. Через три года по ходатайству матери он был освобожден от каторжных работ. Александра Николаевна делала все, что могла, чтобы облегчить судьбу сына. Она успела порадоваться рождению внука Михаила, но не успела узнать о том, что в 1835 году родится внучка Елена. Мать Сергея Григорьевича скончалась в 1835 году. Середина 30 –х годов стала для Волконских началом нового этапа жизни. Они еще находились в Петровском Заводе, но это уже была жизнь на поселении, она была более свободной. В 1836 году было разрешено переехать в село Урик Иркутской губернии. Надо было снова покупать дом, устраиваться жить на новом месте, растить и учить детей, но здоровье Сергея Григорьевича ухудшилось.

В село Урик они переправились только через год. Мария Николаевна, кроме устройства быта своей семьи, думала и о том, как помочь тем заключенным товарищам, которые остались в ссылке. Особенно она заботилась о талантливом художнике Николае Бестужеве, который все годы ссылки создавал портретную галерею декабристов. Ему были необходимы принадлежности для рисования. Мария Николаевна отправляла письма родным с просьбой выслать все необходимое. Поселившись в Урике, семья Волконских не прекращала общения с оставшимися друзьями.

Что же было главным в характере этой милой, энергичной, но непостижимой женщины? Конечно, огромная сила воли, которая не давала ей расслабиться и заставляла вынести годы изгнания. Вспоминаются слова из ее письма, посланного мужу в Петропавловскую крепость: «Какова бы ни была твоя судьба, я ее разделю с тобой…» Но каково это было для молодой женщины действительно «разделить» судьбу с осужденным мужем? «Первое время нашего изгнания, – вспоминала М.Н. Волконская, – я думала, что оно, наверное, кончится через 5 лет; затем я себе говорила, что это будет через 10; потом – через 15 лет; но после 25 лет я перестала ждать. Я просила у Бога только одного: чтобы он вывел из Сибири моих детей»⁵⁴.

Портрет С.Г. Волконского. Акварель Н.А. Бестужева

Здесь есть о чем поразмышлять. Были ли счастливы, по-вашему, муж и жена Волконские в течение 10 каторжных лет? Какие моменты их жизни были все-таки счастливыми? Или счастья на каторге быть не может?

Этот портрет С.Г. Волконского был написан Николаем Бестужевым в 1837 году. Видно, как за 11 лет каторги изменился этот всегда подтянутый, уверенный в себе, красивый офицер, герой Отечественной войны. Постаревшее лицо, простая куртка, усталость или боль в глазах. Портрет правдив. В 1835 году Волконский получил право выехать на поселение, но болезнь не давала это сделать. По совету врачей он уехал на Тункинские минеральные воды, лечился более двух месяцев, в сопровождении двух казаков вернулся в Петровский Завод. Дочь Елена родилась в сентябре 1835 года, стало быть, с переездом надо было еще подождать. Здоровье Сергея Григорьевича не восстанавливалось. Лишь в марте 1837 года семья перебралась в село Урик Иркутской губернии.

Здесь за несколько месяцев был построен дом, родственники присылали и продукты, и одежду. Налаживалось хозяйство. Главное, надо было растить детей. Михаил и Елена получали домашнее образование, и это беспокоило родителей: надо было думать об их устройстве в будущем.

В 1846 году государь Николай 1 издал указ, разрешающий детям некоторых «государственных преступников» учиться в правительственных учебных заведениях, но не под фамилией отца, а «именоваться по отчеству». Волконские, ничего хорошего не ожидая от правительства, сначала решили, что детей у них заберут насильно, но, к счастью, это было «предложение» государя для матерей.

Мария Николаевна в «Записках» вспоминала, какая радость охватила ее:

«Услыхав эти слова, мир и радость опять наполнили мое сердце. Я вас схватила и стала душить в моих объятьях, покрывая вас поцелуями и говоря вам: “Нет, вы меня не оставите, вы не отречетесь от имени вашего отца”»⁵⁵. Сергей Волконский все же колебался, он понимал, что детям необходимо иметь хорошее образование. Мария Николаевна стала хлопотать о переезде в Иркутск, где Миша смог бы посещать гимназию. Разрешение было получено. В это время губернатором стал Николай Николаевич Муравьев, о котором Мария Николаевна вспоминала как о «честнейшем и одареннейшем человеке». В 1845 году Волконские поселились в Иркутске. Они приобрели большой дом. Мария Николаевна с удовольствием принимала гостей, устраивала музыкальные вечера. Дети, Михаил и Елена, получали домашнее воспитание и учились в гимназии.

Однако жизнь Сергея Григорьевича складывалась в Иркутске своеобразно. Он большую часть времени проводил в селе Урик, занимаясь сельским хозяйством. Н.А. Белоголовый (в то время еще юноша, родом был из купеческой семьи, обучался в семье декабриста А.П. Юшневского, затем А.В. Поджио) оставил интересные воспоминания об иркутском периоде жизни Сергея Волконского. «Старик Волконский – ему уже тогда было около 60 лет – слыл в Иркутске большим оригиналом. Попав в Сибирь, он как-то резко порвал связь со своим блестящим и знатным прошедшим, преобразился в хлопотливого и практичного хозяина, и именно опростился… С товарищами своими он хотя и был дружен, но в их кругу бывал редко, а больше водил дружбу с крестьянами; летом пропадал по целым дням на работах в поле, а зимой любимым его времяпровождением в городе было посещение базара»⁵⁶.

Волконский С.Г. с женой в камере в Петровской тюрьме. Акварель Н.А. Бестужева. Петровский завод, 1830 г.

Н.А. Белоголовый с удивлением отмечал, что Волконский с удовольствием беседовал с крестьянами о хозяйстве, вместе с ними мог перекусить «краюхой пшеничной булки». Николай в Иркутске хотел видеть Сергея Петровича человеком знатного рода, заслуженным, умудренным житейским опытом и внешне соответствующим своему уровню. Но сам Волконский, пройдя сибирскую ссылку, уже не мог выглядеть «светским человеком», точнее, не считал это нужным.

50-е годы для Волконских были наполнены разнообразными семейными событиями. Сергею Григорьевичу к тому времени исполнилось 62 года, Марии Николаевне – 45 лет. Они уже вошли в средний возраст жизни, и их теперь волновала судьба их подросших детей гораздо больше, чем выяснение каких-то своих отношений, давно уже сложившихся. Сын, Михаил Сергеевич, в 1849 году окончил Иркутскую гимназию, причем с золотой медалью. Вскоре он стал чиновником особых поручений при губернаторе Восточной Сибири Н.Н. Муравьеве. Он и дальше будет успешно подниматься по ступенькам карьерной лестницы, ничем не беспокоя своих родителей.

Дочь Елена, в семье ее называли Нелли, доставила родителям много переживаний и волнений. Она рано вышла замуж за чиновника из числа приближенных к Н.Н. Муравьеву – Дмитрия Молчанова. Мария Николаевна согласилась с желанием дочери, но Сергею Григорьевичу и некоторым друзьям Молчанов не понравился. Брак состоялся, но тревог и молодой супруге, и родителям он принес немало.

Первые годы семейной жизни Елены и Дмитрия были счастливыми, родился сын Сережа, но семья, крепкая и дружная, как будто рассыпалась. В июле 1852 года Сергей Волконский оказался в одиночестве: Молчановы уехали в Красноярск и дальше, Михаил находился на службе, жена лечилась в Забайкалье на курорте Дарасун. Письмо, написанное Марии Николаевне, наполнено разными чувствами: и заботой, и обидой, и даже родительской ревностью к тому, что дети живут самостоятельной жизнью, не такой, как им, родителям, мечталось.

«Передо мной сейчас два твоих письма, мой дорогой, любимый друг, от 10 и 28 июня, единственные, которые я получил от тебя из Тарасуна. Я не могу тебе выразить словами, милый друг, как я счастлив твоему отношению ко мне, возврата твоего доверия и нежности ко мне. Чтобы я был достоин этого до конца моих дней… Я не получаю известий непосредственно от Молчановых (дочери и зятя) за исключением тех, которые пришли из Красноярска… Я им пишу часто, и в последний раз я их упрекнул за молчание. Мы им в глаза смотрим, а они часто к нам спиной поворачиваются. Хорошо бы иногда давать урок Нелли, потому что от Молчанова мы не можем ничего другого потребовать, кроме того, как сделать счастливой нашу дочь… Известие о твоей долгой разлуке с сыном, вероятно, наводит на тебя грусть, мой добрый друг, но наши личные чувства должны смолкнуть перед превосходствами службы… Мишель меня не забывает, пишет мне много, просто и доверительно. Я ему в этом признателен и благодарю его за это»⁵⁷.

В сентябре 1854 года дочь Елена с мужем уехали в Москву. Сына своего Сережу они оставили у родителей. С.Г. Волконский регулярно посылал им короткие письма, чтобы известить, что с их маленьким сыном все хорошо. Но даже эти несколько строк проникнуты заботой, любовью, гордостью за внука.

«Родные мои детки. Так спешу, что вряд ли разберете мою рукопись, и Авдотья и ваш сынок на руках у кормилицы, и моя жена возле. Сережа мил и здоров так, как и при вас был»⁵⁸.

В очередном письме отец сердечно поздравил молодоженов с четвертой годовщиной их венчания:

«Мои дорогие друзья, сегодня очень важная дата и для вас, и для нас. Именно в этот день в церкви и на небесах был благословлен ваш союз. И вот прошло уже четыре года, три абсолютно счастливых, но последний год был полон испытаний и тревог. В этот день, как и на протяжении всех четырех лет, мы несказанно за вас счастливы»⁵⁹.

Когда читаешь письма С.Г. Волконского, к счастью, дошедшие до нашего времени, радуешься тому, что все более явственно выступает из них душевно богатый человек, постоянно решающий свои проблемы, твердый в суждениях, имеющий свое мнение и не отступающий от него. Видишь, как важна для него семья – дети, внуки, родные люди, в общении с которыми он чувствует постоянную потребность. Так, в сентябре 1854 года он пишет дочери и зятю письма 10 числа, 17, 18, 20, 24, 27 – и объясняет причину частого общения так:

«Мои дорогие друзья, я вам столько писал, что уже должен бы избавить вас от скуки читать мои письма, но когда я пишу вам, мне кажется, что вы передо мной – за это меня простите»⁶⁰.

Сергей Григорьевич часто писал и сыну Михаилу, и своей дочери. Михаил Сергеевич был с отцом в постоянной переписке: ему нужны были советы отца, имеющего огромный жизненный опыт. 24 сентября 1854 года отец поделился с дочерью своей радостью: к ним в Иркутск приехал сын.

«Вчерась неожиданно приехал к нам Миша… Наш общий друг Миша здоров, потолстел, посмуглел и в особенности развился в плечах. Об радости нашей его видеть в семейном нашем кругу нечего мне говорить – вы это поймете, заочно делить эту радость из его и наших писем. Сестра полюбила его, и он на нее сделал то же впечатление, какое при первом свидании Неля… Благодарю Бога, что он воротился, благодарю Бога, что генерал им доволен и сказал ему при отправлении его: “Скажите Сергею Григорьевичу, что я вами доволен, очень доволен”»⁶¹.

Для С.Г. Волконского переписка с дочерью и сыном – это постоянная беседа с ними о жизни. Однако стало неожиданностью, когда впервые в письме к Елене и Дмитрию он написал не только о своей семье, городских новостях и обо всем, что его окружает и интересует, но и о себе самом:

«О себе что скажу – здоров, домашним бытом семейным очень доволен, светским – стараюсь по возможности быть далек от скользкого его грунта. В сплетнях не вмешен, искательства чужд, признателен тем, кто любит моих деток, прощаю как христианин их врагам, но были не забываю, чтоб быть в пользу им настороже. Молю Бога, чтоб сохранил покровительством мать вашу и вас всех – деток и внучка»⁶².

В этих словах – весь Сергей Григорьевич Волконский, с его твердыми принципами и душевной мягкостью.

В начале 50-х годов Марию Николаевну стали мучить болезни и, наконец, она получила разрешение переехать в Москву для лечения. Сергей Григорьевич проводил жену до Красноярска и вернулся в Иркутск. В это же время Д.В. Молчанов, измученный судебными преследованиями, тяжело заболел. В письме к С.Г. Волконскому он извинился за то, что доставил своей жене и всему семейству столько тревог, позора, переживаний. Сергей Григорьевич ответил ему:

«Друг мой Дмитрий, как тебе не совестно принимать на себя, упрекать себя за те испытания, которые не ты, но злые люди навлекли на горячо любящее тебя семейство наше. Мы тебя знаем, любим, уважаем»⁶³.

Мария Николаевна всеми силами поддерживала дочь, узнавая в ней свои черты характера: умение преданно любить, причем любить человека, которого многие в обществе обвиняли несправедливо. Любящая мать писала своей сестре:

«Я должна повторить Вам, дорогая сестра, мою благодарность за Вашу доброту к Нелли: Вы были для нее самой снисходительной из ее теток и более всех оценили этого ребенка, мало развитого, но с благородным сердцем»⁶⁴. Любящий отец объяснял молодому мужу: «Я как отец и ты как муж – мы оба должны гордиться нашей бесценной Нельгой, что за душа, она – Ангел, сошедший с высоты, чтобы утешить тебя и нас. Она достойная дочь Матери, которой цену и я и ты знаем. Какова бы ни была твоя будущая судьба, счастье семейной жизни несравненно выше всех побрякушек светской жизни»⁶⁵.

В 1857 году Д.В. Молчанов, муж Елены, умер после тяжелой болезни. Пережитое горе еще больше сплотило семью, все поддерживали друг друга.

Сергей Григорьевич и Марья Николаевна имели свой круг друзей, по-настоящему дорогих для них людей. Одним из таких друзей был Михаил Сергеевич Лунин. Во все время ссылки он оставался человеком, не смирившимся ни со своим положением, ни с тем, как развертывались события в стране во время царствования Николая I. Михаил Сергеевич и на каторге продолжал политическую работу: писал статьи, старался переправить их в журналы в России и за границу. Когда Волконские перебрались из Петровского Завода на поселение, Лунина, наоборот, перевели в страшную тюрьму – в Акатую. Волконские помогали другу чем могли: посылали передачи, книги, переводили деньги – и это при жесточайших порядках в тюрьме. Михаил Лунин писал друзьям письма, искал способы передавать записки. Это письмо было послано 1 апреля 1847 года.

«Дорогой друг, прошу вас засвидетельствовать мое глубокое почтение Мадам и просить ее принять мои поздравления с днем ангела. Этот день – счастливый для всех, кем княгиня изволит интересоваться, и даже для несчастного узника, воспоминание о котором, по всей вероятности, стерлось из ее памяти. Как то бы ни было, я питаю к ней неизменную преданность, и мои пожелания ее счастия не уступят ничьим»⁶⁶.

Конечно, Михаил Сергеевич знал, что он не забыт, что Мария Николаевна, как может, облегчает или хотя бы старается облегчить его существование. Так, во многих письмах Лунин просил кормить и заботиться о его собаке Варке, оставленной дома. По сообщениям, переданным ему, он понял, что Мария Николаевна пыталась, хоть и безуспешно, добиться, чтобы собака содержалась в камере со своим хозяином. Конечно, это было приятно узнать одинокому заключенному. Усилия Марии Волконской показались ему невероятными, невыполнимыми, но трогательными. В 1843 году он написал ей:

«Ваши письма, сударыня, приходят ко мне регулярно и скрашивают суровость моего заточения. Я люблю вас не меньше, чем мою сестру, за эти доказательства неизменной дружбы»⁶⁷.

Крепкая и многолетняя дружба связывала семью Волконских с Трубецкими. Однако во время пребывания семей в Иркутске между ними возникло охлаждение. Трубецкие сомневались в невиновности обвиняемого тогда Дмитрия Молчанова. Елена и Мария Николаевна уехали в Москву, чтобы поддержать Дмитрия Васильевича, который пытался доказать ложность предъявленных ему обвинений.

В это время, в октябре 1854 года, Сергей Григорьевич, находясь в Иркутске, узнал о тяжелой болезни Екатерины Ивановны Трубецкой. Первое время, казалось, болезнь не была опасна, но бедной женщине становилось все хуже.

Сергей Волконский написал тотчас о трагедии Елене Сергеевне и Дмитрию Васильевичу:

«Катерина Ивановна все больна, и вот уже восемь дней, что, кроме медиков и чисто семейных лиц, никто ее не видит, даже ни Поджио, ни Якушкин не допускаются. Медики в доме заверяют, что нет ничего опасного, в городе же не скрывают безнадежность излечения»⁶⁸.

Сергей Григорьевич сообщил своей семье, что он простился с Екатериной Ивановной и помог Сергею Петровичу с организацией похорон.

В этом письме упомянуто имя еще одного друга, верного семье Волконских, – А.В. Поджио. Он тоже был осужден по 1-му разряду, отправлен в Шлиссельбург и в 1828 году переправлен в Читинский острог. С этого времени Сергей Волконский и Александр Поджио подружились и, как оказалось, на всю оставшуюся жизнь. Мария Николаевна так отозвалась о Поджио: «Это превосходный и достойный уважения человек, который предан мне сердцем и душой, и я не знаю, как выказать ему свою признательность»⁶⁹.

В 1856 году новый государь, Александр II, подписал «Высочайший указ Сенату о милостях государственным преступникам». Письмо об амнистии было доверено доставить в Сибирь сыну С.Г. Волконского, Михаилу Сергеевичу, чиновнику высокого ранга. Всем декабристам, оставшимся в Сибири на поселении, на жительстве, на службе, их было всего 32 человека, разрешалось вернуться в любую часть России, кроме Москвы и Петербурга. Так завершился 30-летний срок каторги и ссылки декабристов. Их молодую, деятельную жизнь, которую они, конечно, в 1825 году не планировали прожить так, как получилось, было уже не вернуть. Однако жизнь продолжалась.

С.Г. Волконскому было уже к тому времени 68 лет, Марии Николаевне исполнилось 52 года. Сергей Григорьевич должен был находиться в Зыкове (под Москвой), Марии Николаевне было разрешено лечиться в Москве. Княгиня остановилась в доме на Спиридоновке, туда постоянно приезжал и ее муж. Для встречи с этим легендарным человеком к ним приходили старые друзья, приходили и молодые люди, которым хотелось пообщаться с удивительной личностью. Волконский, как и в молодости, был высоким и стройным, но волосы и борода его побелели. Он с удовольствием встречал приходивших к нему и жене людей, но понимал, что полицейским это не нравится. Как видим, и на свободе он не чувствовал себя свободным.

Получив возможность ездить по стране, Волконский решил проехать по местам своей ссылки.

«Много я объездил, был в Чите… был в Благодатском, видел старое пепелище наше, назначенное в слом уже несколько лет и рядом с ним не зимовой, но обширный европейского устройства со всеми удобствами для ссыльных рабочих. Был в Акатуе и на могиле Михаила Сергеевича (Лунина), на которую капнула слеза моя как дань дружбы и товарищества; был в Большом Нерчинском и Александровском заводе, где видел тому несколько лет туда прибывших петрашевцев, видел, что хотел видеть», – написал Сергей Григорьевич товарищу по ссыльным годам И.И. Пущину⁷⁰.

В последние годы своей жизни С.Г. Волконский работал над статьей «О великом вопросе освобождения от крепостного состояния помещичьих крестьян». Он знал, что правительство Александра II работает над реформой. В статье Волконский подробно анализировал вопросы, которые возникали при проведении Реформы, считал, что крестьяне принимают Реформу более спокойно, чем помещики, которые «посчитали, что их обкрадывают». «…если кто клонит к революции Россию, так это Дворянство со своим оскорбительным самолюбием, с отсутствием всякого патриотизма, всякого самопожертвования… При всем этом народ, который, по мнению помещиков, поднимает против них, спокоен высокотерпеливо. Во всеуслышание дворяне кричат, что их грабят – будут резать. После этого зародыши беспорядка не в самих ли дворянах… Дворянство первое и преобладающее сословие, призванное на это дело, явно идет против него»⁷¹.

Князь Сергей Григорьевич Волконский. Фото начала XX в.

Сообщение об опубликовании «государственного акта об освобождении крестьян» застало С.Г. Волконского в Париже. Это произошло 19 февраля 1861 года. Михаил Сергеевич Волконский, сын декабриста, написал об этом так: «Русские собрались в церкви, протоиерей Васильев сказал прекрасное слово, С.Г. Волконский стоял тут же. Чувствуя, что этим актом увенчалось заветное желание его жизни и что с высоты престола являлся как бы ответ на все то, чем он, для осуществления своего желания пожертвовал, – он плакал»⁷².

Конечно, в этот момент Волконский вспоминал казненных и осужденных товарищей, которые доказывали необходимость отмены крепостного права еще 40 лет назад. Конечно, он знал, что большинство из них не дожили до этого светлого дня.

Здесь даже говорить ни о чем не хочется, просто надо помолчать и подумать, о многом подумать.

В начале 60-х годов болезни одолели и Марию Николаевну, и Сергея Григорьевича. Муж переживал, что не может ухаживать за женой, не имеет сил сопровождать ее на лечение за границу, куда советовали ехать врачи. В результате мать повезли сын и дочь. И все же они и вместе, и врозь побывали во Франции, в Италии. В Риме Мария Николаевна поклонилась могилам матери и сестры Елены. «Из-за границы она… проехала прямо в малороссийскую деревню Воронки, имение своего зятя Н.А. Кочубея», – так описал последний путь матери ее сын Михаил Сергеевич.

Летом 1863 года болезнь ног Сергея Григорьевича обострилась, и он отправился в имение Фалль в Эстляндию, где с трудом передвигался. В это время Марии Николаевне, которая находилась в селе Воронки, стало хуже. С ней рядом находились друг Александр Викторович Поджио и его жена Лариса Андреевна. Конечно, рядом были любимые дети – Михаил и Елена.

Не дождавшись возвращения мужа, Мария Николаевна ушла из жизни 10 августа 1863 года. Сын Михаил, понимая, в каком состоянии находился отец, получивший извещение о смерти жены, приехал за ним в Фалль и нашел Сергея Григорьевича «очень изменившимся». С.Г. Волконский ушел из жизни через два года и был похоронен рядом с женой.

По сохранившимся письмам мужа и жены видно, что годы каторги и ссылки так соединили этих людей, таких разных и вроде бы далеких друг от друга в начале их знакомства, что не только пришедшая с годами любовь, но глубокое уважение, понимание, беспредельное доверие неразрывно соединили их на всю жизнь.

Портрет княгини Марии Николаевны Волконской (1805–1863), урожденной Раевской. Фото из альбома Волконских. 1857 г.

Оказалось, что за внешней непохожестью скрывалось удивительное родство душ, которое лишь суровые обстоятельства смогли выявить и укрепить, показав, насколько они близки друг другу и как важна их взаимная опора. Каждая строка их писем дышит этой связью, свидетельствуя о том, как в разлуке они научились ценить друг друга еще больше.

Оглядываясь на прожитую жизнь, С.Г. Волконский, человек огромной нравственной силы, с достоинством писал: «Избранный мною путь привел меня в Верховный уголовный суд, в Сибирь, в каторжную работу и к тридцатилетней жизни в ссылке и тем не менее ни от одного слова и сейчас не откажусь»⁷³.

Работая над «Записками» и вспоминая прожитые годы, Мария Николаевна тоже, как и муж, пыталась переосмыслить какие-то понятия своей молодости и осознать, были ли правы декабристы в своих устремлениях. К чему же она пришла? «Действительно, если даже смотреть на убеждения декабристов, как на безумие и политический бред, все же справедливость требует признать, что тот, кто жертвует жизнью за свои убеждения, не может не заслуживать уважения соотечественников. Кто кладет голову на плаху за свои убеждения, тот истинно любит отечество, хотя, может быть, и преждевременно затеял дело свое»⁷⁴.

1. Биографический справочник. Декабристы. М.: Наука, 1988 г., с. 42.

2. Цветаева Марина. «Стихотворения, пьесы». Ленинград, В–0 «Союзтеатр», 1990 г. С. 14.

3. Волконский С.Г. Записки Сергея Григорьевича Волконского. СПб., 1902. С. 286.

4. Биографический справочник. Там же, с. 42.

5. «Записки Княгини Марии Николаевны Волконской». С.-Петербург, 1906. С. 4.

6. «Записки княгини Марии Николаевны Волконской». Изд. 2-е, СПб., 1906 г.,с.

7. Волконский С.Г. Письма из Петропавловской крепости. Многие не датированы, передавались через караульных, некоторые не доходили до адресата. Отдел рукописей ГБЛМ. 1961 г. Вып. 24. С. 362.

8. А.Н. Волконская – С.Г. Волконскому. 5 февр. 1826 г. Отдел рукописей ГБЛМ, ф. 57, оп. 1, № 142.

9. Письмо М.Н. Волконской – С.Г. Волконскому в Петропавловскую крепость. Не датировано.

10. С.Г. Волконский – сестре… Из Петропавловской крепости. Не датировано.

11. Алфавит Боровкова. В кн. «Декабристы», там же, с. 240.

12. «Записки Княгини Марии Николаевны Волконской», С.-Петербург, 1906 г. С. 13.

13. Поджио А.В. Записки, письма. Иркутск, Восточно-Сибирское книжное издательство. 1989 г., с. 493.

14. А.В. Веневитинов. Запись от 27 дек. 1826 г. «Записки Княгини Марии Николаевны Волконской». Предисловие Князя М.С. Волконского. С.-Петербург, 1904 г., с. ХХХ1.

15. М.Н. Волконская – А.Н. Волконской. «Русские Пропилеи», т. 1, М., 1915 г., с. 19–20.

16. «Записки Княгини Марии Николаевны Волконской», там же, с. 44.

17. Там же. С. 50–51.

18. Письма М.Н. Волконской к А.Н. Волконской и С.Г. Волконской. 1827–1831 гг. Русские Пропилеи, т. 1, М., 1915 г., с. 5.

19. Там же. С. 9.

20. Там же. С. 15.

21. Там же. С. 17.

22. Там же. С. 38.

23. М.Н. Волконская, «Записки». С.Г. Волконский, продолжение «Записок», с. 465.

24. Там же. С. 63–64.

25. Литературное наследство. Декабристы-литераторы, кн. вторая. Издательство Академии наук СССР. М., 1956 г. С. 148.

26. Из книги «К России любовью горя». Декабристы в Восточном Забайкалье. Иркутск. Восточно-Сибирское книжное издательство. 1976 г., с. 70–74.

27. Е.П. Оболенский. Библиотека декабристов. Воспоминания декабристов. 1908 г., с. 24.

28. «Письма М.Н. Волконской к А.Н. Волконской… «Русские Пропилеи», там же.

29. Там же. С. 51.

30. Письмо Н.Н. Раевского к М.Н. Волконской, 2 марта 1829 г. Архив С.Г. и М.Н. Волконских. ИРЛИ, ф. № 57, оп. 1, ед. хран. 386, л.11.

31. Письмо М.Н. Волконской к Н.Н. Раевскому, 11 мая 1829 г. Архив С.Г. и М.Н. Волконских. Там же. Л. 36.

32. Анненкова П.Е. В кн. «Записки Княгини Марии Николаевны Волконской». С.-Петербург, 1904 г., с. 74.

33. Оболенский Е.П. Библиотека декабристов. Там же. С. 24.

34. А.О. Корнилович к П.Н. Мысловскому, 1828 г. А.О. Корнилович. «Сочинения и письма». М. – Л., 1957 г. С. 260.

35. Письма кн. М.Н. Волконской к С.Г. Волконской из Сибири. Там же. С. 68.

36. «Декабристы-литераторы», кн. вторая. Там же. С. 146.

37. И.Д. Якушкин. Записки, Библиотека декабристов. М., 1908 г. С. 141–142.

38. Басаргин Н.В. Литературное наследство. Декабристы-литераторы. Издание Академии наук СССР. М., 1956 г., с. 160.

39. Бестужев М.А. Там же. С. 326–332.

40. Басаргин Н.В. Там же. С. 160.

41. Письмо М.Н. Волконской к Е.Н. Орловой, 12 окт. 1830 г., из Петровского Завода. ИРЛИ, ф.57. ед. хр. 323, л. 42 об.

42. Волконская М.Н. Записки. // Своей судьбой гордимся мы. // Иркутск. Восточно-Сибирское кн. изд., 1873.

43. Сиверс А.А. К истории декабристов. «Письма жен декабристов». «Огни, История. Литература». 1916 г., С. 148.

44. Н.И. Лорер. Записки моего времени. Воспоминание о прошлом. М.: Правда. 1988. С. 155.

45. Штрайх С.Я. Декабристы на каторге и ссылке. Изд. Всесоюзного общества политических каторжан… ГПИБ. С. 11–12.

46. «Записки Княгини Марии Николаевны Волконской…». Там же. С. 39, 57.

47. Беляев А.П. Воспоминания декабриста о пережитом и перечувствованном. С.-Петербург, 1882 г., гл. 13.

48. Письма М.Н. Волконской к З.А. Волконской. 25 дек. 1831 г.

49. А.П. Беляев. Там же, гл. 13.

50. М.П. Султан-Шах. М.Н. Волконская о Пушкине в ее письмах 1830–1832 годов. С. 257.

51. Там же. С. 259.

52. Беляев А.П. Там же. Гл. 13.

53. «Записки Княгини Марии Николаевны Волконской». Изд. 2-е. С.-Петербург, 1904 г. С. 94.

54. «Записки Княгини Марии Николаевны Волконской», там же, с. 84.

55. Там же. С. 108.

56. Белоголовый Н.А. Из воспоминаний сибиряка о декабристах. В кн. Русские мемуары. Избранные страницы. М., 1990 г.

57. Из письма С.Г. Волконского к М.Н. Волконской. 7 июля 1854 г. ИРЛИ. Ф. 57. Оп. 5, № 30, л. 98.

58. Из письма С.Г. Волконского к Е.С. и Д.В. Молчановым. 10 сент. 1854 г. Е.А. Добрынина. Письма декабриста С.Г. Волконского. Иркутск. 2011. С. 12.

59. Там же, 17 сент. 1854 г. С. 13.

60. Там же, 20 сент. 1854 г. С. 15.

61. Там же, 24 сент. 1854 г. С.

62. Там же, 26 ноября 1854 г.

63. Из письма С.Г. Волконского к Д.В. Молчанову. 2 сент. 1855 г. Там же. С. 34.

64. Неизданные письма М.Н. Волконской. Тр. Государственного исторического музея. М., 1926 г. Вып. 2. С. 105.

65. С.Г. Волконский к Д.М. Молчанову. 9 сент. 1855 г. ИРЛИ. Ф. 57. Оп. 5, № 30. Л. 98.

66. Декабристы. Эпистолярное наследие. Письма М.С. Лунина к С.Г. Волконскому, М.Н. Волконской. 1842 г. С. 253.

67. Письма М.С. Лунина. «Декабристы». Там же. С. 253.

68. Из письма С.Г. Волконского к Е.С. и Д.В. Молчановым. 10 окт. 1854 г. Е.А. Добрынина. Там же.

69. Труды ГИМ, письмо к А.М. Раевской, 14 июня 1841 г. С. 82.

70. С.Г. Волконский к И.И. Пущину. 1855 г. ГБЛ. Записки отдела рукописей, вып. 24. С. 390.

71. С.Г. Волконский. О великом вопросе освобождения от крепостного состояния помещичьих крестьян. Рукопись. Ф. 57, оп. 1, № 7. С. 25.

72. С.Г. Волконский. «Записки Сергея Григорьевича Волконского». Вступительная статья и заключение М.С. Волконского. С.-Петербург, 1902 г. С. 507.

73. Избранные социально-политические и философские произведения декабристов. Т. 11, М., 1951 г. С. 265.

74. «Записки Княгини Марии Николаевны Волконской. Там же. С. 42.

Повествование о семье Сергея Петровича Трубецкого и Екатерины Ивановны Лаваль мы начнем с их встречи в Париже. Сергею Трубецкому в 1821 году было немногим более 30 лет, Екатерине исполнился 21 год. В доме графини Александры Григорьевны Лаваль и ее мужа Жан-Шарля-Франсуа молодой человек познакомился с их дочерью, недолго ухаживал за ней и сделал предложение. В своем выборе он не сомневался, понял сразу, что влюблен.

Князь Евгений Петрович Оболенский запомнил встречу молодых людей и много позже написал об этом в своих «Воспоминаниях». «Кажется, в 1820 году она (Екатерина Лаваль) находилась в Париже с матерью, когда Сергей Петрович Трубецкой приехал туда же… Познакомившись с графиней Лаваль, он скоро сблизился с Катериной Ивановной, предложил ей руку и сердце, и таким образом устроилась их судьба, которая, впоследствии, так резко очертила высокий характер Катерины Ивановны и среди всех превратностей судьбы устроила их семейное счастье на таких прочных основаниях, которых ничто не могло поколебать впоследствии»¹.

Трубецкой Сергей Петрович.

Гравюра с акварели Н.А. Бестужев

Князь Оболенский не случайно запомнил встречу Сергея Трубецкого и Екатерины Лаваль. Так сложилось, что в течение многих лет он не просто был свидетелем их отношений, он издали восхищался поведением Екатерины Ивановны в самых трудных обстоятельствах ее жизни.

В 1821 году, еще ничего не подозревая о своей будущей судьбе, Екатерина жила среди роскоши и «с малолетства видела себя предметом внимания и попечения как отца, который нежно ее любил, так и матери, и прочих родных»². Познакомившись с Сергеем Петровичем, Екатерина Ивановна, не раздумывая, согласилась стать его женой. Молодой человек ей сразу понравился: он был воспитанным, элегантным, с военной выправкой, из знатного рода князей Трубецких. Однако не только это отметила молодая женщина: она увидела в нем человека образованного, имевшего по разным вопросам свое мнение и умевшего объяснить и доказать это мнение.

Здесь надо сказать несколько слов о семье и воспитании князя. Его отец, князь Петр Сергеевич, был действительным статским советником. Мать, Дарья Александровна Грузинская, рано ушла из жизни – мальчику было 6 лет. Сергей сначала получал образование дома, его обучали известные преподаватели: немецкий пастор Лундберг, англичанин Изиневуд (был его дядькой до 16 лет), француз Стадлер. Кроме того, в 16 лет юноша слушал лекции в Московском университете, одновременно на дому проходил курсы математики и фортефикации. Затем продолжил образование в Париже.

Службу Сергей Петрович начал подпрапорщиком в Семеновском полку. В 1812 году участвовал в Бородинском сражении, отличился храбростью, был ранен, получил орден Святой Анны 3-й степени, Святого Владимира 4-й степени. Участвовал в заграничных походах. Службу продолжал и дальше, в 1822 году стал полковником³.

К 30 годам С.П. Трубецкой не только считался человеком храбрым, доблестным, честно выполнявшим воинский долг, он был уже одним из образованных, просвещенных людей своего времени. После окончания войны он остался на службе, но совершенствовал свое образование: изучал историю, законодательство, знакомился с политическим состоянием европейских государств. Для дворянина честью было служить своей Родине, но это означало не только защищать ее от врагов. Сергей Трубецкой явно готовил себя к серьезной государственной деятельности, он понимал: в России необходимы перемены.

Трубецкая Екатерина Ивановна.

Репродукция акварели Н.А. Бестужева

Семья Екатерины Ивановны тоже была известной в высших кругах и по-своему интересной. Ее отец, Жан-Шарль-Франсуа Лаваль, со времен Французской революции поселился в России, имел чин действительного тайного советника, получил графский титул, женился на богатой дворянке Александре Григорьевне Козицкой. В их шикарном доме в Петербурге на Английской набережной, в литературном салоне, собирались известные, интересные люди: любители музыки, литературы, искусства. Н.А. Некрасов описал этот дом в поэме «Русские женщины»:

Итак, семьи Трубецких и Лавалей породнились. Венчание состоялось в Париже, в православной церкви на улице Берри. После бракосочетания молодые приехали в Петербург и поселились в доме Александры Григорьевны на Галерной улице.

Как приятно рассказывать о людях влюбленных, счастливых… Ведь это большая удача – встретить душевно близкого тебе человека! Правда, омрачало их жизнь отсутствие детей, однако они надеялись и верили: дети у них будут. Екатерина Ивановна проходила курсы лечения, съездила в Баден-Баден, но лечение никак не помогало. Прошли четыре года их совместной жизни. Именно в это время муж и жена все более сближались: каждый из них понимал другого, они доверяли друг другу во всем. Однако в жизни человеческой важно не только встретить любовь, но ее нужно сохранить, удержать – это, пожалуй, самое трудное.

Почему же тогда Сергей Петрович Трубецкой не отказался от членства в тайном обществе? Почему его политические взгляды и воззрения оказались сильнее семейного счастья? Известно, что, несмотря на клятву неразглашения, он рассказал жене о тайном обществе, она узнала много нового о своем муже и… поняла его.

С 1816 года Сергей Петрович сблизился с прогрессивно мыслящими людьми, которые по-настоящему любили Родину и хотели быть полезными ей. После окончания войны 1812 года они ожидали от государя Александра 1 не обещаний обеспечить благо народа, а действий. Отечественная война проявила все недостатки и в государственном управлении, и в армии. Победа над Наполеоном окрылила Александра 1, и он многое пообещал исправить в стране, прежде всего, приступить к освобождению крестьян от крепостной зависимости. Время шло, кое-какие попытки были предприняты, но результатов они не дали.

С 1816 года Трубецкой стал членом и организатором «Союза спасения», он хотел по-настоящему быть полезным своей Родине. Союз со временем распался, точнее, был распущен. Стало известно, что государю на членов тайной организации поступили доносы, но Александр 1 пока не увидел в них серьезной опасности.

«Союз благоденствия» был образован в 1818 году. Вот как в своих «Записках» Сергей Петрович вспоминал это время: «Члены общества, огорченные поступком Государя и обманутые в своих надеждах, не могли, однако же, расстаться с мыслью, что, действуя соединительными силами, они много могут сделать для пользы своего отечества. Число готовых содействовать ежедневно увеличивалось, оставалось ясно определить порядок действия и начала, на которых он должен был быть основан»⁴. Сергей Волконский, уходя мысленно к тому времени, когда общество привлекало к себе много новых участников, замечает, что порядок действий определен не был, и «начала», то есть задачи, четко сформулированы не были. «Общество названо по предмету своей цели Союзом Благоденствия, и эпиграф его означал твердое намерение членов посвятить всю свою жизнь исполнению этой цели». Конечно, это звучит весьма благородно, но цель явно была не одна и четко определена не была. Между тем руководящий состав был избран, и над новым уставом шла работа. «Большая часть членов общества находилась в Москве, и в числе их почти все основатели. Они избрали четырех членов, которым поручено было составление нового устава. Это были Н.Н. Муравьев, кн. П. Долгорукий, Никита Муравьев и кн. Трубецкой»⁵. Союз был ликвидирован в 1821 году.

Однако «Союз благоденствия» сыграл свою роль. Члены союза старались четко формулировать свои взгляды по многим обсуждаемым ими вопросам, чуть позже сформулированным П.И. Пестелем в «Русской правде»: об уничтожении сословий; уничтожении крепостничества; о разделении земельного фонда между сельскими хозяевами и государством; об уничтожении самодержавной формы правления и проч.

На смену «Союзу благоденствия» образовались Южное общество, членами которого стали П.И. Пестель, С.И. Муравьев-Апостол, М.П. Бестужев-Рюмин, В.Л. Давыдов, С.Г. Волконский и др., и Северное общество с центром в Петербурге, членами которого стали Никита Муравьев, И.И. Пущин, К.Ф. Рылеев, Е.П. Оболенский, С.П. Трубецкой и другие. Члены обществ часто расходились в своих взглядах, особенно по вопросам решительных действий, то есть воплощения в жизнь планов общества и отмены крепостного права. Одни считали, что действовать надо решительно и быстро; другие были убеждены, что ни помещики, ни крестьяне к реформе еще не готовы.

Сегодня не стоит ставить перед собой задачу определить, кто в своих убеждениях был ближе к истине. О порядке проведения реформы и процессе освобождения крестьян были написаны статьи и исследования М.С. Луниным, П.И. Пестелем, М.А. Фонвизиным, И.Д. Якушкиным и, конечно, С.П. Трубецким. Для современных людей, учитывающих исторический опыт, интересно, что С. Трубецкой обращал особое внимание на необходимость приобретения знаний, изучения состояния общества, общественных связей, потому что реформа отмены крепостного права должна была коснуться всех слоев общества.

В «Записках» князя С.П. Трубецкого чувствуется его государственный подход к решению проблем Отечества. И тем удивительнее кажется реакция государя Александра I, которому многое доносили из того, что планировали члены Союза. Желание учиться он нашел «очень странным» и «несколько раз повторял слова: Это странно! Очень странно! Отчего они вздумали учиться!»⁶

В 1823 году Сергей Петрович Трубецкой стал одним из председателей Северного общества. Единства во взглядах членов общества не было. Идеологом стал Никита Муравьев, написавший проект Конституции. С.П. Трубецкой не был согласен с идеей установления республики, был против истребления царской фамилии. Он считал: если государь не согласится на их условия, надо вывезти его за границу. Однако о каком государе шла речь в дни перед 14 декабря, было не понятно. По закону о престолонаследовании императором должен был стать Константин Павлович, брат скончавшегося Александра I. Однако Константин от престола отказался, и Сенат присягнул Николаю I.

Члены Северного общества решили использовать обстановку междуцарствия и выйти с войсками на Сенатскую площадь. Руководить восстанием должны были К.Ф. Рылеев и С.П. Трубецкой. Однако Трубецкой был против кровопролития, не верил, что войска выйдут на площадь. Он считал, что надо убедить Николая I принять их план о временном правительстве. В день восстания Трубецкой на Сенатскую площадь не явился. Декабристы расценили это как измену, но было все сложнее. Сергей Петрович был арестован 15 декабря 1825 года и отправлен в Петропавловскую крепость.

На допросе Николай I воскликнул: «Что было в этой голове, когда вы с вашим именем, с вашей фамилией вошли в такое дело? Гвардии полковник, князь Трубецкой!.. Как вам не стыдно быть с такой дрянью! Ваша участь будет ужасная»⁷.

В показаниях Следственному комитету сохранились объяснения князя Трубецкого, почему 14 декабря он не примкнул к восставшим.

«Вчерашний день (14-го декабря) поутру Пущин и Рылеев были у меня и говорили, что если роты выйдут, то они полагаются на меня, что я примкну к ним. Я сказал Пущину, чтоб он на меня не полагался, и если такое несчастие будет, то оно ни к чему не приведет, кроме погибели… Я в душе моей уверен был, что ничего быть не может, и потому отправился в канцелярию дежурного генерала спросить, когда мне надобно будет прийти к присяге, оттуда я по обыкновению пошел к сестре моей Графине Потемкиной, которой читал Манифест… На площади, выезжая с Невского проспекта, увидел большое на оной смятение, встал с саней и спрашиваю, что такое, мне сказывают, что Московский полк кричал “ура” Императору Константину Павловичу»⁸.

С.П. Трубецкой понял, что схватка неизбежна, и был в ужасе от того, что вовремя не смог предотвратить пролившуюся кровь.

На допросах в Следственном комитете обвиняемый отвечал обстоятельно, подробно, нисколько не умаляя своей вины.

На вопрос: «С какого времени и откуда заимствовали вы свободный образ мыслей?»

Трубецкой отвечал: «Свободный образ мыслей заимствовал я по окончании войны с французами, из последовавших по утверждении мира в Европе происшествий, как-то: преобразование Французской империи в конституционную Монархию, обещания других Европейских Государей дать своим народам конституцию». Затем он напомнил следствию, что «покойный Государь Император на Сейме в Варшаве “обещал и Россию со временем «привести в такое же состояние”»⁹.

Когда знакомишься с материалами следственного дела, создается впечатление, что обвинители и обвиняемый разговаривали на разных языках. С.П. Трубецкой объяснял, каково было его участие в тайном обществе, но вины своей в этом не видел. Именно на этих допросах рождались две правды. Одна основывалась на твердых убеждениях, определенности, доказательности, уверенности в своих словах Сергея Трубецкого. Эта правда была нова, непривычна, чужда императору и его чиновникам. Вторая правда, подтвержденная законами, была уже старой, потертой, изношенной, уходящей в прошлое, но еще живой и жестокой.

В приговоре по 1-му разряду смертная казнь С.П. Трубецкому была заменена вечной каторгой. Сергей Петрович позже узнал, что придать смертной казни должны были 9 человек, в этом списке он был № 6. Однако Николай I сократил список до пяти человек.

Но пора вернуться к Екатерине Ивановне, которая знала об аресте мужа и мучительно ожидала хоть каких-то сведений о нем. В декабре 1825 года ей исполнилось 25 лет, и за это время у нее не случалось еще серьезных переживаний – родители от всего неприятного ограждали свою дочь. И вдруг – неожиданное письмо мужа, пришедшее прямо из Зимнего дворца:

«Друг мой, будь спокойной и молись Богу!.. Друг мой несчастный, я тебя погубил, но не со злым намерением. Не ропщи на меня, ангел мой, ты одна еще привязываешь меня к жизни, но боюсь, что ты должна будешь влачить несчастную жизнь, и, может быть, легче бы тебе было, если б меня вовсе не было. Моя участь в руках Государя, но я не имею средств убедить его в искренности. Государь стоит возле меня и велит написать, что я жив и здоров буду. Бог спаси тебя, друга моего. Прости меня.

Друг твой верный Трубецкой». 15 декабря 1825 года¹⁰.

Это первое после ареста письмо мужа было действительно написано в присутствии государя. На допросе Сергея Петровича Николай I не выдержал и буквально взорвался: «Какая фамилия князь Трубецкой, гвардии полковник и в каком деле! Какая милая жена! Вы погубили вашу жену!»¹¹ Николаю I действительно трудно было понять, почему такие люди, как С.Г. Волконский, Е.П. Оболенский, Н.М. Муравьев, С.П. Трубецкой и другие представители высшего сословия, как он считал, предали его! Действительно, юность и молодость этих людей протекала в одном пространстве: они встречались на вечерах в княжеских и графских гостиных, они общались на балах, виделись в театрах. У Николая Павловича и Екатерины Ивановны Лаваль было одно общее воспоминание: в 1818 году на рождественском балу она и будущий государь кружились в танце, разговаривали, улыбались друг другу. Николаю Павловичу понравилась обаятельная, образованная девушка. Он запомнил ее. Теперь же он должен был судить ее мужа! Принести ей боль. Он предложил Трубецкому написать письмо жене и передать ей, что будет жив и здоров.

Н.А. Некрасов в поэме «Русские женщины» попробовал представить себе, с каким чувством Екатерина Ивановна вспомнила ту кадриль, которую танцевала с будущим государем.

Это воспоминание о юношеском увлечении, последний раз вспыхнув, погасло навсегда. Через несколько каторжных лет Екатерина Трубецкая рискнула обратиться к государю с просьбой ускорить их переезд из Петровского Завода на поселение и получила отказ. Кроме того, не было получено разрешения приехать в Петербург проститься с умирающим отцом. Но все это случится много позже.

Сегодня муж писал ей из Петропавловской крепости. 28 дек. 1825 г.

«…Ангел мой, ты все уговариваешь меня, чтоб я берег здоровье свое, но не меньше ли бы ты мучилась, если б все уже со мной свершилось. Каждая минута жизни моей не есть ли уже для тебя минута мученья. И если жизнь моя продлится, то что от того для тебя произойдет, кроме терзаний и несчастья. При всем милосердии Государя он не может и не должен меня пощадить. Он не может не осудить меня на самую ужаснейшую участь, если жизнь мне оставляет. Скажи мне, друг мой, какая же может быть твоя участь, если жизнь моя продолжится. Какую горькую чашу я заставил тебя пить. Нет сил думать о том»¹².

Прочитав первые письма арестованного мужа, Екатерина Ивановна отправила ему ответные уже в Петропавловскую крепость:

«Я, право, чувствую, что не смогу жить без тебя. Я все готова снести с тобою… не буду жалеть ни о чем, когда буду с тобой вместе. Меня будущее не страшит. Спокойно прощусь со всеми благами светскими. Одно меня может радовать: тебя видеть, делить твое горе… и все минуты жизни тебе посвящать. Меня будущее иногда беспокоит на твой счет. Иногда страшусь, чтоб тяжкая твоя участь не показалась тебе свыше сил твоих. Мне же, друг мой, все будет легко переносить с тобою вместе».

Янв. 1826 г.¹³

Еще не зная, какой будет приговор, Екатерина Трубецкая уже твердо решила следовать за мужем, куда бы его ни отправили. Не случайно на Руси говорили: «Нет выше той любви, как за друга душу свою полагать»¹⁴. Любящая женщина не столько умом, сколько всей душой своей поняла: она должна быть рядом с мужем.

В поэме Н.А. Некрасова мужественная женщина, прощаясь с отцом, объясняет ему свой выбор:

В действительности 24 июля Екатерина Ивановна уехала с матерью в Москву: Александре Григорьевне необходимо было присутствовать на коронации Николая I. 27 июля Екатерина Трубецкая получила разрешение на отъезд в Сибирь, и, уезжая, она знать не могла, что больше никогда не увидит ни мать, ни отца. Долгие годы их будут соединять только письма, идущие одни – в Петербург, другие – в Сибирь.

Екатерина Ивановна мысленно собиралась следовать за мужем, куда бы его ни отправили, но Сергей Петрович, хоть и надеялся на не самый страшный приговор, понимал, что возможно и худшее. Однако жена добилась свидания. Через много лет в «Записках» Трубецкой передал то чувство благодарности, преклонения перед этой женщиной, которая спасла его от уныния, от страшных дум в первые дни его ареста. «В понедельник на святой неделе я имел неожиданное счастье обнять мою жену… Не легко изобразить чувства наши при этом свидании. Казалось, все несчастья были забыты, все лишения, все страдания, все беспокойства исчезли. Добрый, верный друг мой, она ожидала с твердостью всего худшего для меня, но давно уже решилась, если только я останусь жив, разделить участь мою со мной и не показала ни малейшей слабости… До сих пор я не имел никакой надежды увидеть когда-нибудь жену мою, но это свидание заставило меня надеяться, что мы опять будем когда-нибудь вместе… Ничего отчаянного, убитого не было ни в лице, ни в одежде, во всем соблюдено пристойное достоинство»¹⁵.

Это свидание сыграло огромную роль в жизни князя Трубецкого: он уверился в том, что для него не все еще кончено, он поверил, что они еще будут вместе. Уже совершенно с другим чувством он принял свой приговор, и надежда давала ему силы во время тяжелой дороги в Сибирь: он теперь знал, что жена его не оставит, а значит, будет и дальше продолжаться жизнь, сил вынести трудности у него хватит. Однако все это произойдет позже.

Вернемся к тому времени, может быть, самому страшному, когда в Петропавловской крепости заключенные ждали суда, формулировки их вины.

Наконец, 10 июля 1826 года всех собрали «в большом зале комендантского дома». За огромным столом сидели члены совета, сенаторы и различные служащие. С.П. Трубецкой, как и С.Г. Волконский, всю жизнь помнили этот момент своей жизни. «Торжественно прочли каждому из нас, начиная с меня, сентенцию Верховного Уголовного Суда. Все мы были приговорены им к отсечению головы, которая казнь Императором уменьшена и заменена осуждением вечно на каторжную работу… Я думал, что меня осудят за участие в бунте, меня осудили за цареубийство. Я готов был спросить, какого царя я убил или хотел убить»¹⁶. И все же чувство, что осужден не на смерть, было сильным.

Далее в «Записках» С.П. Трубецкой описал процесс перехода дворянина, офицера в разряд «государственных преступников». Семерых вызвали из камер, провели перед знаменем лейб-гвардии Семеновского полка, «прочли вновь сентенцию», сломали над головой шпагу; с трудом, но сорвали с него мундир. Примерно так же акт гражданской казни запомнил и С.Г. Волконский. В кострах горели блестящие мундиры офицеров, которые в Отечественную войну под пулями защищали свою Родину, а теперь на них надели тюремную робу.

В этот день Трубецкому передали письмо от жены: она «уведомляла меня, что вслед за мной едет в Сибирь»¹⁷. Ночью с 23 на 24 июля 1826 года С.П. Трубецкого отправили из Петропавловской крепости к месту каторги.

Сергей Петрович всю жизнь помнил письма жены, написанные после того ужасного и непоправимого, что случилось в их жизни. В письмах Екатерины Ивановны не было ни слова упрека, ни обиды на мужа, ни жалости к себе. Понимала ли она в те дни, что предстоит ей пережить, как изменится теперь их жизнь? Пока она была готова только проститься со светскими благами, но трудная дорога в Сибирь, требования иркутского губернатора отказаться от всех прав, четыре месяца ожидания разрешения продолжить дорогу, прибытие на Благодатский рудник и свидания с мужем в каземате, конечно, заставили ее понять, что та легкая, беззаботная жизнь графини Лаваль, которой она жила совсем недавно, ушла в безвозвратное прошлое. Что будет впереди? К чему себя готовить? Она не знала…

Когда заключенных повезли в Сибирь, Сергей Петрович еще раз увиделся с женой.

«В Пелле я нашел жену мою и брата Александра, княгиню М.Н. Волконкую с сыном. Жена сказала мне, что она завтра же за мной выезжает; мы пробыли часа два и расстались»¹⁸.

Однако еще в Иркутске, получив оставленное ей письмо мужа, она почувствовала: Сергей Петрович надеется на нее, верит в то, что вдвоем они все «перенесут».

«Ангел мой, я прошу И(вана) Б(огдановича) не отказать мне в милости видеть тебя и обнять тебя пред отправлением моим… Храни себя, обо мне не беспокойся, с помощью божию я все перенесу. Во время пути, я надеюсь, что мне не откажут в утешении писать к тебе и оставлять письма на станциях»¹⁹.

И она ждала писем мужа. Она читала их и понимала, что обожаемый муж ждет ее, что ему нужна ее помощь, поддержка. Он уже, вероятно, прибыл на Благодатский рудник, и она всей душой стремилась к нему, потому что безмерно любила этого человека.

Мы же, читая письмо Сергея Петровича, написанное 29 октября уже на Благодатском, постараемся понять, что же это такое – каторга. Трубецкой с Винокуренного завода прибыл на рудник четыре дня назад и только-только постигал законы и условия каторжного существования.

Е.А. Трубецкой. Благодатский рудник. 29 октября 1826 года.

«Милый ангел! Четвертая неделя пошла, что я с тобою разлучился, и вчера только обрадован был известием от тебя, получив письма твои от 10-го и 14-го. Ангел мой! Если б стал я тебя благодарить за все то, что ты в них пишешь, за всю ту беспредельную любовь твою ко мне, которая в них так сильно («так сильно» вписано поверх строки) изображается и которой уже ты столько подала несомненных доказательств…

Ты права, милый, безутешный друг мой, когда уверена в твердости моей… я буду тверд во всех обстоятельствах… Сверх того, любовь твоя придает мне неимоверные силы…

Здесь находят нужным содержать нас еще строже, нежели мы содержались в крепости; не только отняли у нас все острое до иголки, также бумагу, перья, чернила, карандаши, но даже и все книги и самое священное писание и евангелие… Забыл сказать тебе, что в комнате, в которой я живу, я не могу во весь мой рост установиться, и потому я в ней должен или сидеть на стуле, или лежать на полу, где моя постель. Три человека солдат не спускают глаз с меня»²⁰.

В письме С.П. Трубецкой, кстати, не сообщил жене, что работа на Благодатском руднике шла под землей и он боялся легочного кровотечения, которое было в Петропавловской крепости. В другом письме Сергей Петрович добавил сведения о себе, понимая, что жена очень беспокоилась о его здоровье:

«Я привыкаю действовать молотом, и работа не вредит моему здоровью… Если бы я был без действия, то, конечно, здоровье мое пострадало бы, как от воздуха, так и от нечистоты, в которой я живу… Тебе, друг милый, должно ко многому приготовиться: вообрази, что та бедная хата, в которой мы жили в Николаевском заводе, была бы дворцом в здешнем месте; ты еще не видывала таких тесных, низких и бедных изб, каковы здесь. Кроме того, истинно должна будешь жить в нищете, ибо многих из самых простых потребностей в жизни не достанешь здесь ни за какие деньги»²¹.

На Благодатском руднике княгиня сняла маленький домик и надеялась на свидания с мужем. Свидания разрешили 10 февраля 1827 года, но проходили они в арестантской камере в присутствии офицера. Жене не разрешили передавать мужу вещи, деньги, бумагу, чернила. Это были горестные свидания. Екатерина Ивановна видела, как похудел, осунулся муж. Она знала, что работа на руднике очень тяжелая, тем более для человека, не привыкшего к физическому труду. Она писала мужу письма, убеждала его, что даже в таких условиях надо заботиться о своем здоровье, но подходила к окну и, кроме крутящихся вихрей снега, ничего не видела. На улицу она старалась не выходить: жестокий мороз, пронизывающий ветер не давали возможности дышать. Было 30 января 1827 года. Как долго она сможет вытерпеть все это? В столицах, в Москве и Петербурге, в разговорах люди ее круга предполагали, что каторга продлится года 2 или 3. Но, похоже, скоро это не кончится, а значит, нельзя расслабляться.

Она снова брала в руки письмо мужа, от которого шло тепло, она чувствовала его нежность, понимала желание скрыть свои трудности.

«Милый ангел мой, ты можешь судить, что произвело во мне сегодняшнее письмо твое; друг мой сердечный, как опишу тебе радость мою?.. Друг мой, ты все беспокоишься о моем здоровье, поверь мне, друг милый, что, истинно, тебе не о чем беспокоиться. Я, право, совершенно здоров; ты знаешь, я никогда не лгал, и стал ли бы я тебя обманывать? Я тебе обещал не скрывать от тебя, если бы я занемог. А мое нездоровье так было незначаще, что я и не думал, что об нем будут доносить»²².

Жена читала и видела не строки письма, а то, что было между строк. «Нездоровье незначаще» означало, что мужа осматривал врач; «крови же у меня нисколько не вышло» значило, что кашель был сильный, его легкие подземной работы не выдерживали. Иногда наступали минуты отчаяния: сможет ли она хоть чем-то облегчить участь мужа?

К счастью, вскоре по приезде Екатерина Ивановна встретила Марию Николаевну Волконскую, тоже последовавшую за мужем в Сибирь, а в Чите к ним присоединилась и Александра Григорьевна Муравьева, обворожительно красивая и энергичная женщина, и жизнь для них перестала казаться такой уж беспросветной. Три женщины, образованные, каждая по-своему талантливые, активные, решительные и верно, преданно любящие – разве это не победительная сила добра? Если эта сила и не вершила чудеса, то все же помогала преодолеть многие препятствия. Сначала женщины поддерживали своих мужей, но вскоре их помощь распространилась на всех осужденных декабристов. Е.П. Оболенский вспоминал: «…С их прибытием у нас составилась семья. Общие чувства обратились к ним, и их первой заботой были мы же; своими руками шили они нам то, что им казалось необходимым для каждого из нас; остальное покупалось ими в лавках; одним словом, то, что сердце женское угадывает по инстинкту любви, этого источника всего высокого, было ими угадано и исполнено»²³. Жены взяли на себя переписку с родственниками, т. к. осужденные не имели права переписки. Они переводили крупные суммы денег, присылаемые родственниками, в артель, и питание декабристов наладилось. Из своих денег женщины покупали одежду тому, кто уж совсем поизносился, в письмах они просили родных людей присылать лекарства, книги. Та жизнь, которую организовали жены декабристов, спасала десятки изнуренных, иногда доходивших до отчаяния ссыльных.

Е.П. Оболенский запомнил много хорошего и доброго из того, что делали жены декабристов, но о некоторых ситуациях написал с юмором. Иной раз Трубецкая и Волконская приносили в казарму «импровизированные блюда, которые иногда не очень у них получались, но были приготовлены от чистого сердца… мы были в восторге, и нам все казалось таким вкусным, что едва ли хлеб, недопеченный княгиней Трубецкой, не показался бы нам вкуснее лучшего произведения первого петербургского булочника»²⁴.

Пребывание декабристов в Нерчинских заводах беспокоило правительство: во-первых, на рудниках работали не только «государственные преступники», но и уголовные, и их общение могло иметь непредсказуемые результаты; во-вторых, близко была граница с Китаем; кроме того, начальству не нравилось, что установилось общение осужденных с местным населением. В результате было принято решение перевести заключенных в Читинский острог. В 1827 году произошло переселение. С осужденными каторжниками перебрались на новое место и их жены – Е.И. Трубецкая и М.Н. Волконская. Первой из женщин в Читу приехала А.Г. Муравьева. Позже подъехали невеста декабриста Анненкова П. Гебль, А.И. Давыдова, Н.Д. Фонвизина, Е.П. Нарышкина. Все эти женщины поселились в различных домах недалеко от каземата. Чита в то время представляла собой небольшое поселение с несколькими разбросанными домами.

Как уже вспоминала М.Н. Волконская, для заключенных здесь предназначалась более легкая работа. Они засыпали ров, который называли Чертовой могилой, рыли канавы, работали на мельнице. Трудились три часа утром и два-три часа после обеда. Женщины несли на себе те же обязанности, что и в Благодатском руднике: писали письма родственникам заключенных, поддерживали работу артели, чинили и шили одежду нуждающимся. Мария Николаевна, позже вспоминая этот период жизни, отметила то главное, что определилось к этому времени в характере Екатерины Трубецкой: «Каташа была нетребовательна и всем довольствовалась, хотя выросла в Петербурге, в великолепном доме Лаваля, где ходила по мраморным плитам, принадлежавшим Нерону, приобретенным ее матерью в Риме, – но она любила светские разговоры, была тонкого и острого ума, имела характер мягкий и приятный»²⁵.

Дом Трубецкого в Чите. Фото А.К. Кузнецова. 1889 г.

В начале 1830 года, когда, казалось, к Чите привыкли и более или менее освоились в ней, стали ходить слухи о переводе заключенных в новую тюрьму – в Петровский Завод. Однако семья Трубецких была в другом ожидании: вскоре должен был появиться на свет их первенец. Они девять лет ожидали детей, надеялись и почти потеряли уже надежду, и вот в феврале 1830 года родилась долгожданная дочь – Александра. В семь месяцев малышка вместе с Екатериной Ивановной переехала на новое место жительства, а ее отец – на новое место каторги. Жены декабристов добились к этому времени права жить вместе с мужьями в тюремных камерах. 28 сентября 1830 года Екатерина Ивановна написала матери:

«Эта жизнь от свидания до свидания, которую нам приходилось выносить столько времени, нам всем слишком дорого стоила, чтобы мы вновь решились подвергнуться ей: это было бы свыше наших сил. Поэтому все мы находимся в остроге вот уже четыре дня»²⁶.

Княгиня уточнила, что ребенка взять с собой не разрешили. Для дочери и няни был временно снят дом, было разрешено построить собственные дома, которые вскоре образовали Дамскую улицу.

Однако на то, чтобы построить собственное жилище, требовалось время. Женщины, имеющие детей, находились с мужьями в казематах, затем спешили к ребенку проверить, все ли там в порядке, и опять-таки возвращались в свой каземат. Вот как выглядели казематы:

«Если позволите, я опишу вам наше тюремное помещение. Я живу в очень маленькой комнатке с одним окном, на высоте сажени от пола, дверь выходит в коридор, освещенный также маленькими окнами. Темь в моей комнате такая, что мы в полдень не видим без свечей. В стенах много щелей, отовсюду дует ветер, и сырость так велика, что пронизывает до костей»²⁷.

В таком «тюремном помещении» жила Екатерина Ивановна Трубецкая, женщина, совершившая свой подвиг жены декабриста.

Из прошлого повествования мы узнали, что жены заключенных писали гневные письма и коменданту, и родственникам в Москву и Петербург с просьбой помочь. Окна были прорублены, но А.Х. Бенкендорф был недоволен «неумеренным ропотом жен декабристов».

В 1832 году пришло известие, что срок каторги сокращен до 15 лет, в 1835 году – до 13 лет. Это означало, что еще несколько лет придется зимовать в Сибири, а морозы стояли там жестокие: печи приходилось топить несколько раз в сутки, но это уже происходило в собственном доме. В целом жизнь в Петровском Заводе шла размеренно, и заключенные в 30-е годы не только выживали, но работали в артели, читали присылаемые книги, принимали участие в работе «казематской академии», изучали иностранные языки²⁸. О занятиях в «академии» оставил воспоминания осужденный А.Ф. Фролов: «В среде наших товарищей были люди высокообразованные, действительно ученые, а не желавшие называться только такими, и им-то мы были обязаны, что время заточения обратилось в лучшее, счастливейшее время всей жизни. Некоторые, обладая обширными специальными знаниями, охотно делились ими с желающими»²⁹. О «каторжной академии» позже написали А.П. Беляев, Д.И. Завалишин, А.Е. Розен, Н.И. Лорер, П.Н. Свистунов и другие.

С.И. Черепанов, познакомившись с «каторжной академией», написал: «Могу сказать, что Петровский завод составлял для меня нечто похожее на академию или университет со 120 академиками или профессорами»³⁰.

А.И. Герцен был возмущен: «Цвет всего, что было образованного, истинно благородного в России, отправились закованными на каторгу в почти необитаемый угол Сибири»³¹.

Интересно, что в то время, когда еще шло следствие по делу декабристов, адмирал С.Д. Мордвинов, председатель департамента экономии Государственного совета, познакомившись со списком арестованных, понял, что под судом находятся высокообразованные, талантливые люди. Он предложил государю не судить их, а использовать как преподавателей Академии и чтобы «члены ее занимались лишь вышеназванными науками»³². Однако государь не последовал совету адмирала, и этот цвет общества был отправлен в Сибирь.

С.П. Трубецкой, конечно, участвовал в общественной жизни заключенных, но в эти годы он продумывал и писал свои работы: о крепостном праве; о политическом устройстве в России; о состоянии в армии – позже это вылилось в его «Записки».

В семье Трубецких, к их великой радости, стали рождаться дети. Подрастала маленькая Александра, в 1834 году родилась Елизавета, в 1835 году родился Никита и в 1837 году – Зинаида. Детей надо было кормить, одевать, воспитывать, учить. Родители организовали для подрастающих малышей домашнее образование. О распорядке дня и в целом о том, как была построена жизнь семьи, Екатерина Ивановна написала сестре Зинаиде в 1836 году:

«Мы встаем в 7 утра и завтракаем в 8, после чего Сергей дает уроки Сашеньке. До сих пор это ограничивается чтением и писанием по-русски и немного арифметики. Если погода хорошая, дети идут гулять или играют в нашем маленьком саду, если нет, Сашенька берет свою работу и вышивает рядом с моими пяльцами. Если госпожа Давыдова или лицо, находящееся при маленькой Муравьевой, соглашается взять на себя моих маленьких для прогулок, то я с радостью пользуюсь этим, чтобы остаться дома поработать над диваном, который я вышиваю для мама. Мы обедаем в полдень. После обеда мы иногда идем с детьми к Давыдовой или маленькой Муравьевой. Иной раз мы остаемся дома. Дети играют. Сергей чем-нибудь занимается, а я, как всегда, за моими пяльцами. Мы пьем чай в 4 часа, ужинаем в 8, и наступает время укладывания детей. Тогда мы с Сергеем читаем, беседуем и очень спокойно заканчиваем вечер, почти всегда скорее довольные своим днем. Время от времени мы видим остальных дам или у них, или у нас, но вообще наш образ жизни, как видишь, не очень оживленный»³³.

В этом письме Катерина Ивановна не только описала распорядок дня своей семьи. Она хотела дать сестре понять, что, несмотря на каторжные условия существования, у них с мужем настоящая семья, где все живут в согласии, все объединены той заботой друг о друге и любовью, которые и организуют семью. Именно семья спасала Трубецких на каторге.

Трубецкие часто получали посылки из Петербурга от родных. Приходили заказанные книги, кое-что из одежды. Иногда доставлялись продуктовые передачи, которые отчасти распределялись между другими декабристами. Иногда на радость детям родители устраивали веселые праздники, приглашали детишек соседей. Дочь Анненковых Ольга вспоминала: «Однажды за мною пришел Федор Федорович Вадковский от Трубецких с приглашением на детский праздник. Там разыгрывали детские вещи в лотерею, что, конечно, очень заняло и радовало детей»³⁴.

В одном из писем Екатерина Трубецкая с гордостью рассказывала сестре об отношениях между Сергеем Петровичем и его детьми: «…он любит их до обожанья», а они «его предпочитают мне».

Здесь снова возникает вопрос о счастье: где были бы супруги счастливее – на Английской набережной или в Петровском Заводе? Здесь, в Петровском, у них была уже настоящая семья, дети, радости и заботы, свой дом. Кстати, Екатерина Ивановна в письме к сестре подробно описала свой дом.

«У нас двухэтажный дом. В нижнем – комната для служанки и кладовые. В верхнем этаже три комнаты. Я сплю в первой из них с Никитой и его кормилицей. Другую комнату занимают две малышки (Елизавета и Зинаида) и их няня, а средняя служит гостиной, столовой и кабинетом для учебных занятий Сашеньки. Окна наши выходят на тюрьму и горы, которые нас окружают. Ты, конечно, знаешь, что Петровск представляет собой заболоченную впадину среди высоких гор, покрытых редким лесом. Вид их не имеет ничего веселого»³⁵.

Екатерина Ивановна помнила, что из окон дома Лаваля в Петербурге открывался более живописный вид на Неву, да и жизнь в Петербурге, одном из красивейших городов, резко отличалась от быта Петровского Завода. Но разве в столицах среди людей, живущих в роскоши, не было несчастливых, не нашедших свою любовь жителей? Значит, счастье не всегда зависит от благоустроенности, комфорта? Кстати, как раз во дворцах и шикарных гостиных немало пролито слез от равнодушия, измен, несложившихся судеб супругов.

Ведь истинное богатство – не в золоте и шелках, а в теплоте взгляда, в искренности объятий, в понимании без слов. И эти сокровища рождаются и хранятся в душе, и, как редкий цветок, требуют заботы и внимания.

В 1839 году Трубецкие отправились на поселение в село Оек, находившееся в 36 верстах от Иркутска. Здесь был снова построен дом, разработан огород, даже заведен домашний скот. Екатерина Ивановна делилась новыми впечатлениями:

«Огород дает нам в смысле овощей все, в чем мы можем иметь нужду в течение года. Мы имеем несколько коров, которые также помогают нам сводить концы с концами»³⁶.

Упоминание о коровах не случайное. В село Оек Трубецкие приехали на пустое место. Обжитый в Петровском дом и налаженный быт ушли в прошлое. Семья же к этому времени разрасталась. Старшей девочке Александре было 9 лет, Елизавете – 5 лет, сыну Никите – 4 года, малышке Зинаиде – 2 года. К сожалению, сын Владимир, рожденный в 1838 году, не выжил. Детей надо было не только кормить, но воспитывать, начинать учить, а делать это на пустом, необжитом месте было трудно. Родители, мать и отец, обожали своих детей, и даже друзья, приходившие в гости, любовались на милых, ухоженных малышей. Мария Казимировна Юшневская, жившая неподалеку, часто навещала семью Трубецких и написала об этом в письме к И.И. Пущину:

«Китушка чудесный мальчик и очень красив собою. Лиза очень хороша будет. Саша всегда кроткая, добрая девочка. Я их также часто видаю. И, кажется, час от часу более привязываюсь к этому доброму семейству»³⁷.

Трубецкие действительно были добрым семейством: в этом доме царили мир и любовь. Но жизнь иногда жестоко испытывает и хороших людей.

В 1839 году, не выдержав переезда из Петровского Завода, умер новорожденный сын Владимир. Через год после переезда заболел скарлатиной пятилетний Никита и через несколько дней беспамятства, сказав родителям «иду спать», мальчик скончался. М.К. Юшневская написала об этом горестном событии в письме к И.И. Пущину:

«Можете себе представить, как это несчастие поразило Сергея Петровича и Катерину Ивановну. Первый так похудел, что кости означились у него на лице. Катерина Ивановна плакала много, горько – но не роптала»³⁸.

Екатерина Ивановна после смерти сына Никиты почувствовала себя нездоровой, но не за себя она испугалась, а за своего мужа, который тяжело переживал утрату. В 1842 году она передала сестрам письмо-завещание:

«Когда меня не станет, я вам доверю моих мужа и детей. Позаботьтесь о них, сделайте так, чтобы они ни в чем не нуждались. Пока Сергей жив, место его дочерей подле него. Они должны помогать ему, облегчить последние дни его, закрыть ему глаза»³⁹.

Сергею Петровичу предстояло прожить еще восемнадцать лет, вырастить детей и быть счастливым мужем в течение двенадцати лет.

Сестра Е.И. Трубецкой, Зинаида Ивановна, в свое время вышла замуж за австрийского посла Лебцельтерна, и сестры были очень дружны. Однако после ареста Сергея Петровича Лебцельтерны вынуждены были покинуть Россию, но дружба сестер не прекращалась, шла переписка, из которой сестра понимала, что Екатерина Ивановна была по-настоящему счастлива в своей семье, она буквально растворялась в делах детей и мужа. В первые годы своего замужества она мечтала о детях, но их не было. В Сибири мужественная женщина родила восьмерых детей, из которых выжили только четверо. В 1843 году родился сын Иван, родители были рады рождению мальчика, но Екатерина Ивановна чувствовала себя все хуже.

Мать, графиня Лаваль, настойчиво обращалась к правительству с просьбами дать семье Трубецких разрешение на переезд в Иркутск. В результате Екатерина Ивановна разрешение получила, а Сергею Петровичу надлежало по-прежнему проживать в селе Оек. К счастью, генерал-губернатор Н.Н. Муравьев посчитал это указание формальностью, и отец семейства часто приезжал в Иркутск и, сколько хотел, жил с семьей.

Трубецкие подыскивали дом, в котором смогла бы разместиться семья, на этом настаивала и Александра Григорьевна, матушка Екатерины Ивановны. Она переписывалась с дочерью, была в курсе ее дел, знала, что у нее прекрасные внуки, но видела их только на портретах, созданных Николаем Бестужевым.

В Знаменском предместье Иркутска семья Трубецких наконец приобрела дом, в котором все удобно разместились. Так получилось, что в недалеком прошлом это был дом того самого И.Б. Цейдлера, который безжалостно в течение нескольких месяцев задерживал Екатерину Трубецкую, спешившую к мужу в Благодатский рудник. Так время иногда переставляет людей, как шахматные фигуры на доске.

Дом с садом был последним подарком графини Лаваль семье любимой дочери. В 1846 году ушел из жизни Иван (Жан-Шарль-Франсуа Лаваль), а в 1850 году за мужем последовала его жена, Александра Григорьевна. Так старшее поколение уходит, но жизнь молодых продолжается. Дом Трубецких в Иркутске славился гостеприимством. Друзей, приезжавших в город, хозяева встречали всегда с радостью, приглашали остановиться на несколько дней. Дом имел и другую славу: сюда всегда можно было обратиться за помощью, голодного человека здесь всегда кормили, если надо было, давали одежду. Екатерина Ивановна, сама пережив трудные годы, не могла отказать никому.

Воспитывая своих четверых детей, Трубецкие, кроме того, взяли на воспитание мальчика Федора, сына ссыльного А.Л. Кучевского, дочь декабриста Михаила Кюхельбекера Анну, Марию Неустроеву, дочь чиновника. Часто в доме жила подруга одной из дочерей. Конечно, родители думали о будущем своих детей, которые получали домашнее воспитание и образование⁴⁰. Однако в 1842 году С.П. Трубецкому было неожиданно предложено, в связи с высочайшим указом, поместить детей в учебные заведения, «для дворянского сословия учрежденных», но не под фамилией Трубецкие, а «именовать по отчеству», «при выпуске же возвратить им права, утраченные отцами их».

Это предложение оскорбило Сергея Петровича. В письме к Г. Руперту он объяснил, что «лишение детей фамильного имени отцов» причисляет их к незаконнорожденным. И продолжил:

«Касательно же согласия моего на помещение детей моих в казенное заведение, я в положении моем не дерзаю взять на себя решение судьбы их; но не должен скрыть, что разлука на век дочерей с их матерью будет для нее смертельным ударом»⁴¹.

Читая это письмо, яснее понимаешь характер С. П. Трубецкого, человека гордого, самолюбивого, не допускающего унижения или даже снисхождения по отношению к себе.

Однако дело на этом не закончилось. Александра Григорьевна Лаваль, которая, вероятно, думала не так, как ее зять, обратилась к государю с просьбой разрешить поместить ее внучек в учрежденный в Иркутске «девичий институт». Государь дал это разрешение в начале 1845 года. Екатерина Ивановна, понимая, что с матерью не поспоришь и разрешение уже есть, написала графине Лаваль:

«…Самым сильным желанием нашим, вы это знаете, дорогая мама, всегда было сохранить детей своих около себя, и если вы вспомните письмо мое от апреля 1842 года, вы поймете все, что мы должны были перенести при получении известия, которое вы нам объявляете. Не хочу огорчать вас, распространяясь об этом. Скажу вам, что в данном случае нам ничего другого не остается сделать, как покориться воле Государя… И благодарность эта тем более искренна и прочувствована, что нам не придется разлучиться со своими детьми совершенно и на всю жизнь. Обитая в том же месте, мы будем иметь возможность видать их, знать, что они делают, давать им доказательства своей нежности, и это громадное утешение»⁴².

В результате в институт благородных девиц были помещены Елизавета, ей тогда исполнилось 11 лет, и позже Зинаида. Александру решили не отдавать в институт, ей уже исполнилось 15 лет, домашнее образование она получила и учиться вне дома отказалась.

В будущем судьбы всех детей были устроены: Александра в 1852 году вышла замуж за генерала Ребиндера, кяхтинского градоначальника. Елизавета стала женой Петра Давыдова, сына В.Л. Давыдова. Зинаида была замужем за Николаем Дмитриевичем Свербеевым, сыном дипломата и мемуариста Д.Н. Свербеева. Сын Иван был женат на княгине В.С. Оболенской⁴³.

Сергею Петровичу и Екатерине Ивановне оставалось радоваться за детей, определивших свою судьбу, и, конечно, волноваться за них.

Многие декабристы, побывавшие в Иркутске, оставили о том времени свои воспоминания. Н.А. Белоголовый написал: «Двумя главными центрами, вокруг которых группировались иркутские декабристы, были семьи Трубецких и Волконских, так как они имели и средства жить шире, и обе хозяйки – Трубецкая и Волконская своим умом и образованием, а Трубецкая – и своею необыкновенной сердечностью, были как бы созданы, чтобы сплотить всех товарищей в одну дружескую колонию, а присутствие детей в обеих семьях вносило еще более оживления и теплоты в отношениях»⁴⁴.

Находясь на поселении, Трубецкие иногда выезжали за пределы Иркутска. Михаил Бестужев вспоминал: «Потом нас посетил… Трубецкой, и когда дочь его Александра Сергеевна вышла за генерала Ребиндера, кяхтинского градоначальника, то и княгиня, жена его, Катерина Ивановна с дочерями (Зинаидой и Александрою) и сыном (Иваном). Впоследствии Трубецкой и Ребиндер с женою всегда бывали у нас проездом в Иркутск и обратно…» Бестужевы жили в это время в Селенгинске⁴⁵.

Дом Трубецких в Иркутске. Акварель И.Г. Бухман. 1985–1986 гг.

С.П. Трубецкой на поселении не только посещал иногда друзей, но выезжал из Иркутска по делам. Как глава семьи он занимался хозяйством: разводил скот, выращивал овощи, вел простую и новую для него жизнь на земле.

Кроме того, еще в Сибири он начал писать «Записки», мемуары. В 50-е годы С.П. Трубецкой написал статью «Мысли об истекшем тридцатилетии России». В этой работе Сергей Петрович постарался оглянуться на пройденный путь и понять, «что сделано и чего не сделано» было в стране во время его каторжной ссылки, то есть во времена царствования Николая I. Обстоятельно и подробно Трубецкой исследовал государственное устройство, построенное по типу Австрийского, чуждое природе российского народа, но полностью сохраненное Николаем I. Ошибочным, по мнению автора, было создание огромной армии, «какой еще никогда не видала Россия». Армия требовала огромных расходов, людских ресурсов, что привело к принятию новых налогов. Трубецкой был уверен, что срок службы солдат необходимо было сократить с 25 лет «до 10 и даже 8 лет». Не будем здесь пытаться передать смысл серьезного исследования автора. Государь Николай I к этому времени ушел из жизни, даже мысленный спор с ним был уже бесполезен. Для чего же С.П. Трубецкой так подробно анализировал прошедшие годы? Сам он ответил на этот вопрос так: «Постараемся отдать себе отчет в прожитом, ибо только тогда, когда уразумеем прошлое, мы в состоянии оценить, куда можем, должны идти и как достичь того, чтобы наша земля цвела и крепла в добре и правде, в просторе русского ума и русских сил».

Знакомясь с работами Сергея Петровича, с болью понимаешь: время обратить вспять нельзя, а как много прогрессивных изменений в России, опираясь на ту, лучшую часть общества, он мог бы воплощать в жизнь. Трубецкой ощущал движение времени, он улавливал ход истории. Г.С. Батенькову он писал:

«Я часто подобно вам мыслю, что мы живем в переходной эпохе и что она должна покончиться новым образованием общественного мира».

Это он ощущал в 1852 году.

И все же, несмотря на все жизненные трудности и постоянные испытания, Сергей Петрович был счастлив: рядом была женщина, по-настоящему любившая его. Муж и жена Трубецкие были по характерам своим очень разными. Сергей Петрович был серьезным, сдержанным, немногословным, иногда мало общительным человеком. Екатерина Ивановна, наоборот, была обаятельной, располагающей к себе, невероятно доброй, отзывчивой женщиной.

Е.П. Оболенский, знавший Екатерину Трубецкую многие годы, написал о ней: «В 1821 году я в первый раз увидел Катерину Ивановну, и с того времени дружба к ней и глубокое уважение не изменились, но, с каждым годом все более и более развиваясь… остались начертанными чертами неизгладимыми… События 14 декабря и отправление в Сибирь князя Сергея Петровича служили только поводом к развитию тех сил души, коими одарена была Катерина Ивановна и которые она так прекрасно умела употребить для достижения высокой цели исполнения супружеского долга»⁴⁶.

А.Е. Розен подметил другие особенности этой женщины: «Екатерина Ивановна Трубецкая была некрасива лицом, но стройна, среднего роста, но когда заговорит, – так что твоя краса и глаза – просто обворожит спокойным приятным голосом и плавною, умною и доброю речью, так все бы слушал ее. Голос и речь были отпечатком доброго сердца и очень образованного ума от разборчивого чтения, от путешествий и пребывания в чужих краях, от сближения со знаменитостями дипломатии»⁴⁷.

Жизнь этих двух людей сложилась так, что, разные по характерам, супруги успешно дополняли друг друга и не мыслили жизни один без другого. Летом 1854 года Екатерина Ивановна Трубецкая тяжело заболела. Вызванные врачи не сказали ничего определенного, но и опасного не увидели. Однако с каждым днем больной становилось хуже. Дочь Александра Сергеевна написала в письме Е.А. Бестужевой:

«Ее здоровье очень меня беспокоит, дай бог, чтобы оно быстрее поправилось. Теперь туда приехал Якушкин с сыном; папенька и маменька очень были рады видеть его после восемнадцатилетней разлуки»⁴⁸.

Сергей Григорьевич Волконский, находясь в Иркутске, узнал о болезни Екатерины Ивановны, пришел ее проведать, но к ней в последние дни никого не допускали. В письме к дочери Елене он написал о последних днях дорогого для них человека:

«…с 13 на 14 октября в 6 утра Катерина Ивановна сама попросила, чтобы «ей назначили соборование… больная приняла это, будучи в здравом уме и твердой памяти»… «14 числа Якушкин, Поджио и я приехали каждый со своей стороны. Мы приехали к 9 часам, раньше врачей, но мы уже не застали Катерину Ивановну в живых»⁴⁹.

Е.И. Трубецкая ушла из жизни, не дожив двух лет до амнистии, но прожила с мужем на каторге и в ссылке почти 30 лет.

Мысленно проследив историю семьи Сергея Петровича и Екатерины Ивановны, попробуем ответить на вопрос: что помогло им в тяжелых условиях ссылки не только все выдержать, все перетерпеть, но, прежде всего, не уронить себя, создать и сохранить большую, дружную семью? Не будем на этот раз много думать: ответить на этот вопрос помогает письмо иркутскому губернатору И.Б. Цейдлеру, написанное Екатериной Трубецкой 14 января 1827 года:

«…я старалась хладнокровно рассмотреть свое положение и рассуждала сама с собою о том, что мне предстояло выбирать. Оставляя мужа, с которым я пять лет была счастлива, возвратиться в Россию и жить там во всяком внешнем удовольствии, но с убитой душой, или из любви к нему, отказавшись от всех благ мира, с чистой и спокойной совестью добровольно предать себя унижению, бедности и всем неисчислимым трудностям горестного его положения в надежде, что, разделяя все его страдания, могу иногда с любовью своею хоть мало скорбь его облегчить? Строго испытав себя и удостоверившись, что силы мои душевные и телесные никак бы не позволили мне избрать первое, а ко второму сердце сильно влечет меня»⁵⁰.

«…из любви к нему…» – говорила молодая женщина, отправляясь к мужу на Нерчинские рудники. Один из декабристов вспоминал: «Когда на Благодатском руднике арестантов вели на работы, Сергей Трубецкой срывал по пути цветы и делал букет, который оставлял для жены на дороге». Екатерина Ивановна постоянно ходила к высокому забору, за которым в шахтах работали каторжники, чтобы хоть издали увидеть мужа. Букет, оставленный для нее, она с радостью поднимала. Это было выражением нежности, любви мужа к ней. В годы тяжелой ссылки им, конечно, помогала любовь друг к другу, но важно то, что на протяжении многих лет муж и жена не предали своей любви, не растеряли ее.

Трубецкой Сергей Петрович (1790–1860).

Фото С.Л. Левицкого. 1860-е гг.

Сергей Петрович Трубецкой прожил без жены шесть лет. В 1856 году Александр II подписал Указ «о милостях государственным преступникам», декабристам была объявлена амнистия. Тем из них, кто оставался в Сибири на поселении и на службе – их было 32 человека – было разрешено вернуться в любую часть России, кроме Москвы и Петербурга.

Сергей Петрович «по манифесту об амнистии был восстановлен в правах дворянства, но без княжеского титула» (дети его княжеский титул получили)⁵¹. Уезжая из Иркутска, верный муж пришел на могилу жены попрощаться и, как говорят, долгое время плакал там. С.П. Трубецкой приехал в Москву в 1857 году, но жить в столице ему было запрещено. Он съездил к дочери в Киев, побывал в Варшаве, Одессе, Петербурге, но приближался конец его жизни. Скончался С.П. Трубецкой в 1860 году в возрасте 70 лет.

Человек уходит из жизни, но его мысли, суждения, убежденья остаются в его трудах, написанных им статьях и книгах, в доброй памяти о нем. Дети Трубецких, родственники и друзья надолго сохранили память о прекрасной семье, о муже и жене, которым выпало большое счастье, пусть горькое, но настоящее: всю жизнь быть рядом, и в горе, и в радости.

1. Оболенский Е.П. Воспоминания. // Верные сыны отечества. Воспоминания участников декабристского движения в Петербурге. // Лениздат, 1982. С. 253.

2. Оболенский Е.П. Там же. С. 253.

3. Декабристы. Биографический справочник. М.: Наука. 1988. С. 178–179.

4. Записки кн. С.П. Трубецкого. Издание его дочерей. СПб., 1906. С. 18–19.

5. Там же. С. 19.

6. Там же. С. 22.

7. Там же. С. 41.

8. Следственное дело С.П. Трубецкого. Восстание декабристов. Т 1. С. 6.

9. Там же. C. 9.

10. Записки кн. С.П. Трубецкого. Письмо к Е.И. Трубецкой. Там же. С. 43.

11. Там же. С. 42.

12. Декабристы. Эпистолярное наследие. Письмо С.П. Трубецкого жене Е.И. Трубецкой. № 5.

13. Письмо Е.И. Трубецкой к С.П. Трубецкому. Янв. 1826.

14. Владимир Даль. Толковый словарь живого великорусского языка. М.: «Русский язык». Т. 2. С. 282.

15. Записки кн. С.П. Трубецкого. Там же. С. 65–66.

16. Там же. С. 73.

17. Там же. С. 76.

18. Там же. С. 78.

19. Письмо С.П. Трубецкого к Е.И. Трубецкой. 5 окт. 1826 г. Серия «Полярная звезда». Иркутск.: Восточно-Сибирское книжное издательство. 1987. № 11. С. 77.

20. Письмо С.П. Трубецкого к Е.И. Трубецкой. Серия «Полярная звезда», Иркутск. Там же. 1987. № 11. С. 74.

21. Письмо С.П. Трубецкого к Е.И. Трубецкой. Там же. № 12. С. 77.

22. Письмо С.П. Трубецкого к Е.И. Трубецкой. Там же. С. 83–84.

23. Оболенский Е.П. Воспоминания. В кн. Верные сыны отечества. 1982. Там же. С. 26.

24. Там же. С. 260.

25. Записки кн. Марии Николаевны Волконской. Предисловие кн. М.С. Волконского. СПб. 1904. С. 72.

26. Литературное наследство. Декабристы-литераторы. Издание Академии наук СССР. М. 1956. С. 168.

27. Литературное наследство. Из письма Е.И. Трубецкой. Там же. С. 168.

28. К России любовью горя. Декабристы в Восточном Забайкалье. Восточно-Сибирское книжное издательство. Иркутск. 1976. С. 114.

29. Фролов А.Ф. Воспоминания и рассказы деятелей тайного общества. Том 11. С. 329–330.

30. Черепанов С.И. Отрывки из воспоминаний сибирского казака. – Деревня и новая Россия. 1876. Т. 11. С. 267.

31. Герцен А.И. Русский заговор 1825 года. Герцен, т. IХ. С..49.

32. Архив графов Мордвиновых. Т. 8. СПб. 1903. С. 41–42.

33. Кологривов И.Н. Княгиня Екатерина Ивановна Трубецкая. Из письма к сестре Зинаиде Ивановне. «Современные записки». Париж. 1836. С. 261.

34. Анненкова О.И. В кн. Воспоминания Полины Анненковой. М., 1932.

35. Из письма Е.И. Трубецкой к сестре Зинаиде. 1836. Кологривов И.Н. Там же. С. 261.

36. Трубецкой С.П. Материалы о жизни и революционной деятельности. Т. 11. Письма, дневник 1857–1858. Восточно-Сибирское кн. издательство. Иркутск, 1987. С. 22.

37. Зейман Н.В. Неизданные письма к И. И Пущину. Записки отдела рукописей. Государственная библиотека В.И. Ленина. Вып. 43. Из письма М.К. Юшневской И.И. Пущину. 5 декабря 1839 г. № 25. М., 1982.

38. Из письма М.К. Юшневской к И.И. Пущину. 29 сентября 1840. Зейман Н.В. Там же. № 27.

39. Е.И. Трубецкая – письмо сестрам. Кологривов И.Н. Княгиня Екатерина Ивановна Трубецкая. Там же. С. 260.

40. Биографический справочник. Декабристы. М.: Наука, 1988. С. 178–179.

41. Письмо С.П. Трубецкого к В.Я. Руперту. «Записки…». СПб., 1906. С. 119.

42. Письмо Е.И. Трубецкой к матери, А.Г. Лаваль, 1845. «Записки кн. С.П. Трубецкого». Там же. С. 120.

43. Биографический справочник. Декабристы. М.: Наука, 1988. С. 179.

44. Белоголовый Н.А. Из воспоминаний сибиряка о декабристах. В кн. Русские мемуары. СПб., 1901. С. 28.

45. Письмо М.В. Бестужева к С.П. Трубецкому. Не издано. Архив Бестужевых, ед. хр. 15, лл. 137, об. 141.

46. Оболенский Е.П. Верные сыны отечества. Воспоминания. Л., 1982. С. 253.

47. Розен А.Е. Записки декабриста. Восточно-Сибирское книжное издательство. Иркутск., 1984. С. 229.

48. Письмо А.С. Ребиндер к Е.А. Бестужевой от 4 сент. 1854. Архив Бестужевых, ед. хр. 16, лист 144, об.

49. Письмо С.Г. Волконского к Е.С. Молчановой, окт. 1854 г. «Записки кн. С.П. Трубецкого». Там же.

50. Из письма Е.И. Трубецкой иркутскому губернатору И.Б. Цейдлеру, 14 янв. 1827 года. ПОЛИТ. РУ. Мемория. Е.И. Трубецкая.

51. Биографический справочник. Декабристы. Там же. С. 179.

В феврале 1823 года в Петербурге, в Симеоновской церкви на Моховой улице, состоялось венчание очень красивой пары. Никита Михайлович Муравьев женился на Александре Григорьевне Чернышевой. Счастливый, но сдержанный жених смотрел в сияющие глаза невесты и был уверен: они будут счастливы. Это был брак по любви, и действительно муж и жена любили друг друга до последнего мгновения, к сожалению, короткой жизни.

Н.М. Муравьев, в будущем главный идеолог движения декабристов, родился в 1795 году в Петербурге. Его отец, Михаил Никитич, был писателем, публицистом, попечителем Московского университета, сенатором. Мать, Екатерина Федоровна Колокольцева, была богатой женщиной, имела имения, дом в Петербурге.

Портрет Никиты Михайловича Муравьева (1795–1843).

Акварель Н.А. Бестужева, 1833–1834 гг

Никита получил воспитание, обычное для детей его круга. Сначала его обучали дома, причем лучшие учителя, затем юноша учился в Московском университете на физико-математическом факультете, кроме того, занимался изучением иностранных языков. Характер юноша имел целеустремленный, был упрямым в достижении задуманного. Так, в начале Отечественной войны 1812 года он решил попасть на фронт. Матушка, понимая, что сыну только исполнилось семнадцать лет, всячески его задерживала. Однако решительный юноша сбежал из дома, был схвачен бдительными крестьянами как французский шпион и доставлен к генерал-губернатору В.Ф. Растопчину, который вернул беглеца домой. Бегство на фронт можно, конечно, расценить как детский или, скорее, юношеский необдуманный поступок, но несомненно то, что двигала им, может, еще не до конца осознанная, но уже проявившаяся любовь к Родине и неодолимое желание защитить ее¹.

Во время военных событий семья Муравьевых эвакуировалась в Нижний Новгород, где Никите надо было продолжить обучение в университете. Однако здесь произошло еще одно событие, показавшее молодого человека уже с другой стороны. Ректор Московского университета вручил ему степень кандидата без экзаменов «по известным его дарованиям и достаточным сведениям в науках». Кстати, юноша знал шесть языков. Как видно, Никита Михайлович рано начал выстраивать судьбу по своему усмотрению и серьезно и обдуманно выбирал свой жизненный путь.

В 1813 году он все же был зачислен в армию, участвовал в сражениях при Дрездене, Лейпциге, Гамбурге, был награжден орденами Святой Анны IV степени, Святого Владимира IV степени. Продолжил службу в Гвардейском генеральном штабе, находился при дежурном генерале Главного штаба в Вене. Звание капитана получил в 1825 году. По возвращении в Россию Н.М. Муравьев продолжал повышать свое образование: слушал курс политэкономии профессора К.Ф. Германа и самостоятельно штудировал книги по экономике и праву, т. е. постепенно становился одним из образованных людей своего поколения. В эти годы четко сформировались его взгляды по вопросам государственного устройства, отношения к крепостному праву, федерального устройства в России. Но это происходило уже в 20-е годы.

Резкий поворот и в карьере, и в жизни Н.М. Муравьева произошел еще в 1816 году, когда он принял участие в создании «Союза спасения», позже стал одним из основателей «Союза благоденствия». Вместе с младшим братом Александром и С.П. Трубецким создавал устав – «Зеленую книгу».

Мысленно обращаясь к Никите Муравьеву, еще раз зададим ему ключевой вопрос: зачем все это было нужно офицеру, успешно продвигающемуся по служебной лестнице, дворянину, зажиточному человеку? Ответ и в этом случае будет примерно таким, как и у других членов тайных обществ. Б.С. Мейлах, исследователь движения декабристов, сформулировал его так: «Декабристы – участники Отечественной войны 1812 года, надеялись, что великий подвиг России разбудит к новой жизни молодое поколение, что Александр I произведет ожидавшиеся реформы, что прекратится рабство, откроются новые широкие возможности и для перемен политических, и для развития культуры. Но произошло обратное»².

Были и другие причины. Молодое поколение, участвующее в Отечественной войне, почувствовало огромный эмоциональный подъем, понятие патриотизма стало ощутимым, важным. Однако к 1820 году энтузиазм тех, кто верил в прогрессивные изменения в России, явно поутих. Руководителям и активным участникам тайных обществ хотелось вновь зажечь огонь теперь уже не побед, а преобразований, в которых так нуждалась Россия. В 1821 году «Союз благоденствия» по разным причинам был ликвидирован. Однако многие его члены, не желавшие прекращения активной деятельности, образовали Южное и Северное общества, понимая, что страна большая, а связь между членами общества налаживается с трудом.

Идеологом Северного общества стал Никита Михайлович Муравьев, который был по убеждениям своим сторонником конституционной монархии. Мысли свои он сформулировал в работе «Любопытный разговор» (1820–1822 гг.) Он считал разработку Конституции важным шагом для осмысления дальнейших действий тайного общества. Если государь Александр I Конституцию не примет, то, как считал Н.М. Муравьев, установление республики возможно даже в результате государственного переворота. Влияние Н.М. Муравьева в обществе в 1821–1823 годах было велико.

В Петербурге легальным филиалом тайного общества стало Вольное общество любителей российской словесности. К.Ф. Рылеев, Ф.Н. Глинка, А.А. Бестужев, В.К. Кюхельбекер, Н.И. Тургенев и другие члены тайного общества собирались на Вознесенской улице или в доме № 72 по набережной Мойки, иногда в большой квартире поэта Александра Одоевского на Исаакиевской площади или на 7-й линии Васильевского острова у Бестужевых³. О таких тайных собраниях написал Александр Сергеевич Пушкин:

А.С. Пушкин здесь имел в виду Никиту Муравьева и Илью Долгорукова. Муравьев в эти годы жил в доме на набережной Фонтанки, где иногда собирались его друзья и единомышленники. В 1821 году он работал над первым вариантом конституции. В 1823–1824 годах был создан 2-й вариант, а в 1825–3-й.

Конституция Муравьева, как ее называли, сохраняла исполнительную власть за императором. Законодательная власть отдавалась двухпалатному представительному органу – «Народному вечу». Учреждался высокий имущественный ценз для участия в выборах. Провозглашалось равенство всех граждан перед законом (кроме женщин). Уничтожались сословия.

В вопросе об отмене крепостного права споры между будущими декабристами велись яростные. Н.М. Муравьев был, конечно, за отмену этого рабства, но земля, по его мнению, должна была остаться в собственности помещиков. Кроме того, необходимо было уничтожение рекрутчины, военных поселений. Конституция предполагала осуществление в России больших изменений и вызвала разные суждения среди членов Северного общества.

В 20-е годы было высказано много мнений и по поводу Конституции, и по поводу изменений в Российской действительности, но многие члены тайного общества не считали, что решительные события должны произойти в ближайшее время, страна к этому была еще не готова.

Н.М. Муравьев в своей работе «Мысли об “Истории государства Российского” Н.М. Карамзина», отдавая должное труду автора, вступал с ним в спор, начиная с посвящения. Карамзин посвятил свою работу Александру I: «История народа принадлежит царю». Муравьев начал свою «Записку» «Мысли об “Истории…”» словами: «История принадлежит народам»⁴.

Н.М. Муравьев, как считал академик Н.М. Дружинин, именно после победы народа в Отечественной войне 1812 года «пришел к формированию многих своих взглядов». «Муравьев пришел к мысли, что исторический процесс не является результатом субъективного творчества, а представляет закономерный, естественный ход событий. Слабы соображения наши противу естественного хода вещей. И тогда даже, когда мы повинуемся прошедшему: дополняем то, что сделано, делаем то, что требует от нас общее мнение, последствие необходимее прежних действий». Он был уверен: «От времени до времени рождаются новые понятия, новые мысли. Они долго таятся, созревают, потом быстро распространяются и производят долговременные волнения, за которыми следует новый порядок вещей, новая нравственная система»⁵.

В результате Муравьев подходил к выводу, что нынешний период развития России – это «самодержавная узурпация», а «истинная свобода обеспечивается народным верховодством»⁶.

Мы не случайно остановились здесь на выдержках из трудов Н.М. Муравьева. Будущий декабрист в своих работах чутко улавливал ход времени, пытался понять перспективу развития России.

Однако общественная деятельность ничуть не помешала Никите Михайловичу, как и его друзьям, сподвижникам, думать в это время не только об общественных проблемах, но и о личном счастье, о любви, о создании семьи. В 20-е годы браки заключили Орловы (1821 г.), Фонвизины (1822 г.), Трубецкие (1823 г.), Давыдовы (1825 г.), Волконские (1825 г.), Розены (1825 г.).

Красивая, обаятельная Александра Чернышева очаровала Никиту. В 1823 году ей исполнилось 23 года, ему – 28 лет. В семье царило счастье, рождались дети – Екатерина, Михаил, Елизавета. Александре Григорьевне казалось, что ее счастье никогда не иссякнет: оно безгранично. Муж и жена понимали друг друга, доверяли во всем, однако… Никита Михайлович ни словом не обмолвился с женой о том, что он является членом тайного общества, т. е. был верен клятве, данной при вступлении. В 20-е годы Н. Муравьев строго разграничивал дела семьи, т. е. отношения с матерью, женой, появление на свет детей – это были дорогие для него люди, которых он любил. Но существовала и другая жизнь: его умственное существование, общественная деятельность – это было дело, которому он служил. Как ему казалось, общественная деятельность и личная жизнь могли не пересекаться.

Такое разделение было для него не просто удобством, а фундаментальным принципом, отражающим его мировоззрение. Он верил в возможность существования двух параллельных реальностей, каждая из которых имела свои законы и свои приоритеты. В одной царила любовь и тепло семейного круга, в другой – неумолимый долг общественного служения.

В годы женитьбы Никита Михайлович, как и раньше, был идеологом и руководителем тайного общества. Он знал, насколько это опасно для него и его семьи, но задачи общества несли в себе столько нового, рационального, прогрессивного, что он, как и другие его члены, был уверен в правоте своего дела.

В декабре 1825 года Никита Муравьев был арестован в орловском имении Чернышевых, где они с женой отдыхали. 26 декабря он был помещен в Петропавловскую крепость. Переписка была разрешена. Матери, Екатерине Федоровне, сын написал письмо через три дня после водворения в камеру:

«Дорогая матушка, я падаю ниц к вашим ногам, охваченный чувством самого глубокого и искреннего раскаяния. Мои глаза раскрылись поздно, но окончательно. Являясь одним из руководителей этого несчастного общества, я несу на себе ответственность за пролитую кровь и за горе такого огромного количества семей… Поверьте, угрызения совести будут преследовать меня в течение всей моей жизни»⁷.

В первых письмах Н.М. Муравьева главным чувством являлось раскаяние. Не участвуя в событиях 14 декабря, он оказался не подготовлен к поражению восстания, полному его разгрому. Однако он был одним из организаторов тайного общества и понимал, что его ответственность за все произошедшее огромна.

И все-таки главная его вина, как он считал, была перед семьей, родными людьми, которые не подозревали о его связях с тайным обществом, не знали, какая опасность им грозила.

Вскоре начались вызовы в Следственную комиссию, допрос следовал за допросом, и здесь Муравьев начал понимать, что допрашивают многих его товарищей, значит, арестовано множество людей, и он уже как один из руководителей общества будет отвечать и за этих людей, своих единомышленников. Постепенно происходило переосмысление его отношения к тому большому делу, которому были посвящены годы. Он начинал отказываться от идеи насильственного переворота, но остался верен гражданским идеалам, сформулированным в Конституции.

На вопрос № 7 Следственного комитета: «С которого времени и откуда заимствовали вы свободный образ мыслей?»

Н.М. Муравьев ответил: «Прокламации Союзных Держав в 1813-м году, предлагавшие народам Германии представительное правление вместо награды за их усилия, обратили, во-первых, мое внимание на сей предмет; впоследствии я был утвержден в оном речью покойного Императора к Сейму Царства Польского, в коей он объявлял свое намерение ввести представительное Правление в Россию. Рукописей я не читал. Никакие книги и лица не имели на меня влияния»⁸.

На вопрос: «Кем и когда вы приняты в члены тайного Общества?» – был дан ответ: «Я не был принят никем, поелику общество составилось из целого круга знакомых, в котором я имел несчастье находиться».

На вопрос: «Какие причины вас побудили вступить в оное?»

Н.М. Муравьев ответил эмоционально: «Я был ослеплен пламенным желанием видеть Россию на высочайшей степени благосостояния посредством учреждений равно благотворительных для всех состояний людей в оной находящихся, твердого устройства судебной части в нижних инстанциях и гласности во всех действиях Правительства, наподобие Английского».

И после этого искреннего не признания, а объяснения своих поступков он добавил: «Но я не привожу сего в оправдание, ибо в полной мере чувствую безнравственность и беззаконность сего Общества»⁹.

В этом ответе выразился характер Никиты Михайловича. В первой части ответа он обращался к тем, кто был способен его понять. Это, между прочим, и к нам, потомкам, людям, живущим в XXI веке. Во второй части он называет тайное общество «беззаконным», потому что понимает: те, кто его допрашивают, именно это хотят от него услышать, а затем его же осудить. Какой-то горький, убийственный юмор скрыт в этом ответе. Однако члены следственной комиссии уловили другое: растерянность подсудимого, в его ответах не было твердости и уверенности.

В следственных документах был выверен путь подсудимого от основания общества до 1825 года. Отмечено также, что арестованный слышал разговоры об уничтожении царской фамилии, но «был противного мнения».

Из Петропавловской крепости Никита Михайлович написал жене покаянное письмо. Он понимал, что особенно виноват перед ней. И это более всего терзало его.

«Мой добрый друг, ты вспоминаешь, как при моем отъезде ты мне сказала: “Чего тебе бояться, если ты не совершил ничего плохого?” Этот вопрос в тот миг пронзил мое сердце, и я ничего не ответил тебе. Увы! Мой ангел, я виновен. Я один из руководителей тайного общества, которое раскрыли. Я виноват перед тобой, которая столько раз просила меня не иметь никаких секретов от тебя. Если бы я был благоразумен! Сколько раз после нашей женитьбы я хотел рассказать тебе, но как нарушить слово, которое когда-то дал?.. Я причинил несчастье тебе и твоим родным… Мой ангел, я падаю к твоим ногам, прости меня. У меня остались на всем свете только мать моя и ты. Молись за меня Богу»¹⁰.

Получив письмо от мужа, потрясенная всем происшедшим, Александра Григорьевна тотчас поделилась своим горем с сестрой.

«Я обращаюсь к тебе, мой добрый друг Софи, зная твой твердый характер и твое благоразумие, чтобы поделиться с тобой новостями, которые я узнала, вернувшись, увы, домой 30 декабря. Мне не пришлось еще раз увидеть Никиту, и я совершенно в неведении, куда он заключен, думаю, что он в крепости. Когда ты прочтешь копию душераздирающего письма, которое он мне написал и которую я тебе отправляю, я полагаю, что не будет никакой необходимости добавлять что-то еще. На самом деле я едва могу писать: так я раздавлена горем»¹¹.

Александра Муравьева не скрывала от сестры, насколько она была потрясена арестом мужа – «раздавлена горем», но в письме к Никите Михайловичу она не показала своего отчаяния. Наоборот, она спокойна, уверена в себе и настраивает мужа быть сильным, сильным ее любовью к нему. Это письмо было написано 2 января 1826 года.

«Мне нечего тебе прощать. В течение трех лет, что я была замужем, я не жила в этом мире – я была в раю. Счастье не может быть вечным. Не предавайся отчаянию, это слабость, недостойная тебя. Не бойся за меня, я все вынесла. Ты упрекаешь себя за то, что сделал меня кем-то вроде соучастницы такого преступника, как ты. Я самая счастливая из женщин. Письмо, которое ты мне написал, показывает все величие твоей души»¹².

Никите Муравьеву писала в крепость и его мать Екатерина Федоровна. Сохранилось несколько ее писем:

«…сообщаю тебе с радостью, что труды Александрин благополучно завершены. И супруга твоя, и дочь новорожденная пребывают в добром здравии, хоть и опечалены тем, что обнять тебя не могут.

Легкомыслие твое, сын мой, преступно было. Я могу лишь молить о милости августейшего нашего Государя к преступной твоей особе. Моли Его Императорское величество о снисхождении, чтобы трудами на благо Отечества, верною своею службой искупил ты сей грех.

От брата твоего Александра сведения мы имеем подробные. Он полнится раскаянием и тебя, глупую голову, ни в чем не винит, простив всецело.

Молюсь за тебя еженощно и надеюсь, что Господь простит тебя – он милостив к дуракам и блаженным. Тверд будь в раскаянии своем и будешь награжден по заслугам. Мать твоя Е. Муравьева»¹³.

Вероятно, получив письмо от матери о рождении еще одной дочери, ее назвали Елизаветой, Никита Михайлович написал письмо жене, а может, по какой-либо причине не смог этого сделать, но Александра Григорьевна сама написала ему, потому что молчание мужа заставило ее волноваться. Как правило, неизвестность переживается тяжелее плохого известия. Из письма А.Г. Муравьевой. Январь, 1826 год.

«От молчанья твоего сделалась я больна, и, как ни утешала меня добрая твоя маминька, не могу я об ином думать, кроме как о судьбе твоей. Или, может быть, судьба твоя уже определена и ужасна, а родные скрывают ее по слабости моей?»¹⁴

Никита Михайлович, получив письмо жены, поспешил сразу ответить:

«…письмо твое принесло мне счастливейшее известие! Оно успело раньше письма моей матушки, и только этим объясняется то, что до сих пор я не поздравил тебя! Целую маленькую Лизаньку и передай ей, что папа уже любит ее всем сердцем!

Я был бы вполне счастлив, если б не беспокойство о твоем здоровье. Прошу тебя, заботься о себе, исполняй предписания господина Сутгофа. Не пиши мне много, довольно пары слов, чтоб я знал, что вы благополучны»¹⁵.

Письма Никиты Муравьева ценны для нас тем, что они не только несут через годы информацию о происходящих событиях, но они дают понять, что чувствует человек, недавно благополучный, уверенный в себе, идущий к выбранной цели, и вдруг подвергнутый аресту, помещенный в Бастион № 4 Петропавловской крепости и подвергающийся допросам. Конечно, первое ощущение, что его жизни наступает конец, действует очень угнетающе. Обидно, что так мало еще сделано, так рано, не вовремя произошло выступление.

«Действительно, я оказался дураком, который возомнил себя умнее прочих людей, да не сумел рассчитать, какую лавину вызовет сдвинутый мною камень»¹⁶.

Какая неудовлетворенность собой слышится в этом признании.

17 июля 1826 года в петербургской газете «Русский инвалид или военные ведомости» (№ 170–171) была напечатана та часть «указа его императорского величества самодержца всероссийского», где были перечислены осужденные «к разным казням и наказаниям». Среди них под № 19 был указан капитан Никита Муравьев, «осужденный к смертной казни отсечением головы»¹⁷. Он находился в числе государственных преступников первого разряда. Приговор был смягчен – срок сокращен до 20 лет каторжных работ. Такой приговор страшно было услышать осужденному, но каково было осознать приговор матери, Екатерине Федоровне. Друг Никиты Муравьева поэт Н.И. Гнедич через день после выхода газеты послал письмо матери Никиты, которая была в полном отчаянии:

«Простите, почтеннейшая Катерина Федоровна, что осмеливаюсь тревожить Вашу горесть священную, справедливую. Но побуждение печальной дружбы может быть уважит и горесть матери. Вам известно, люблю ли я Никиту Михайловича. Более, нежели многие, умел я оценить его редкие достоинства ума и уважать прекрасные свойства души благородной; более, нежели многие, я гордился и буду гордиться его дружбою. Моя к нему любовь и уважение возросли с его несчастием»¹⁸.

Конечно, искренняя поддержка друга и поэта была приятна матери. Но деятельная и активная женщина понимала: сыну в Сибири нужна будет реальная помощь, и она уже готова была помогать ему.

Муравьева Александра Григорьевна.

Художник П.Ф. Соколов. 1825 г.

Александра Григорьевна тоже быстро приняла решение: она должна следовать за мужем в Сибирь. Екатерина Федоровна горячо поддержала невестку, поддержали ее и в семье Чернышевых. Как видим, обстановка в семьях Муравьевых и Чернышевых была совсем другой, нежели у Марии Николаевны Волконской, где все домочадцы были против ее отъезда в Сибирь.

У Муравьевых оказались под следствием два сына – Никита и Александр, который был на пять лет младше брата и заметной роли в тайном обществе не играл. Осужден был по четвертому разряду и прибыл в Читинский острог в январе 1827 года. В семье Чернышевых под следствие попал единственный сын Григория Ивановича – Захар Григорьевич. Он был осужден по седьмому разряду и в Читинском остроге отбывал наказание только год, затем был переправлен в Якутск, потом – на Кавказ. Однако в 1827 году в Читинском остроге содержались двое Муравьевых из семьи Екатерины Федоровны и брат Александры Григорьевны. Конечно, Муравьевы и Чернышевы готовы были сразу помогать своим сыновьям и отчаянной, решительной дочери. Но все же главная тяжесть легла на плечи жены Никиты Муравьева. Ее сестры, графини Чернышевы, поддерживали старшую сестру морально, они считали осужденных героическими личностями, несправедливо приговоренными самодержавной властью. А Александра Григорьевна разрывалась между одинаково сильными чувствами: любовью к мужу и беспокойством о детях, с которыми надо было расстаться. С болью в сердце молодая мать оставляла в Москве двоих дочерей и сына, но она понимала: мужу сейчас труднее, а в трудностях они должны быть рядом.

В июле она получила от него письмо, которое ее обрадовало, но и обеспокоило: в Сибирь его еще не отправили, а он уже страдал.

«В минуту наибольшей подавленности мне достаточно взглянуть на твой портрет, и это меня поддерживает. Я беспрестанно о тебе думаю и люблю тебя от всей души моей. Любовь взаимная наша достаточна для нашего счастья. Ты сама прежде мне писала, что благополучие наше в нас самих. Милая Сашези, укрепляй себя, не поддавайся печали. Твои письма и письма маменьки производят на меня такое впечатление, будто самый близкий друг каждый день приходит побеседовать со мной»¹⁹.

Н.М. Муравьева отправили в Сибирь на каторжные работы 10 декабря 1826 года. В январе 1827 года Александра Григорьевна уже готова была ехать к мужу. В эти дни произошла ее встреча с Александром Сергеевичем Пушкиным. Он передал ей стихотворение «Послание в Сибирь» и послание И.И. Пущину, другу лицейских лет. Поэт понимал, какие муки испытывают его друзья на каторге и, как мог, старался поддержать их. Во время восстания декабристов Пушкин находился в Михайловском. О том, что произошло 14 декабря в Петербурге, узнал у друзей, Осиповых, от приехавшего из Петербурга повара Арсения. Через несколько дней все подробности были изложены в газетах. Поэт был потрясен: он знал пятерых декабристов, приговоренных к смерти. Из тех, кто был осужден по 1-му разряду, знал одиннадцать человек. Конечно, поэт был потрясен суровым приговором.

Не будучи членом тайного общества, он всегда был вольнолюбивым человеком, вращался в среде тех, кто был осужден. Узнав, что некоторые жены декабристов решили последовать за мужьями в Сибирь, Пушкин решил через кого-либо из них передать послание, в котором всем сердцем поддерживал осужденных. Для поэта дело декабристов – это «дум высокое стремленье».

Александра Григорьевна Муравьева в течение всей дороги в Сибирь берегла сложенную бумажку со стихами Пушкина, понимая, что при возможном обыске стихи могут изъять. К счастью, стихи добрались до Читинского острога. Их прочитали и запомнили те, к кому они были обращены. А.Н. Одоевский. один из самых молодых декабристов, поэт, ответил Пушкину своим стихотворением.

Никита Михайлович Муравьев был отправлен в Сибирь в партии с И.А. Анненковым, К.П. Торсоном и братом Никиты – Александром. В Читу они приехали 28 января 1827 года. Эта четверка декабристов были молодыми людьми, в Нерчинские рудники они не попали, поэтому привыкать к условиям каторги в Чите им было легче, чем тем, которые прибыли в Сибирь первыми: С.Г. Волконскому, С.П. Трубецкому, А.Е. Оболенскому, В.Л. Давыдову, А.З. Муравьеву, А.И. Якубовичу, братьям А.И. и П.И. Борисовым.

Каземат, в котором разместили Никиту Михайловича Муравьева и его сподвижников, мы увидим глазами И.Д. Якушкина, который в своих «Записках» описал не только работу заключенных, но и их бытовые условия:

«В большом каземате помещалось человек около шестидесяти. Все были в цепях, которые скидывались только, когда водили в баню или к причастию. Все двигалось, гремело, но только ни на ком не было уныния, и все было как будто на каком-то торжественном пиршестве.

Один только Никита Муравьев был болен и жестоко страдал и телом и душой. В Москве у матери он оставил троих малолетних своих детей – мальчика и двух девочек, и недавно получил известие, что мальчик скончался; бедный Никита в этом печальном положении не имел даже возможности делить горе с своей женой, тотчас последовавшей за ним в Сибирь.

В малом каземате мы обедали все вместе и поочередно дежурили; обязанность дежурного состояла в том, чтобы приготовить все к обеду и к ужину и потом все прибрать. К обеду приносил сторож огромную латку артельных щей и в другой латке накрошенную говядину; хлеб приносили в ломтях; нам не давали ни ножей, ни вилок»²⁰.

В Читинском остроге заключенные работали с 6–9 часов утра и с 17–19 вечером. Работа не была тяжелой, об этом мы уже говорили, но условия содержания были острожными. На содержание заключенных полагалось по 6 копеек в сутки. Цены в Чите были низкие, но денег на руках у заключенных не должно было быть. Вероятно, они бы голодали, если бы не было получено разрешение использовать деньги, присылаемые родственниками. Кому-то приходили сотни рублей, кому-то не присылали ничего. Декабристы образовали «артель», то есть общий котел. Общие деньги и помощь приехавших жен – все это помогло на первых порах выжить, а позднее и жить – заниматься огородничеством, читать книги, выступать с сообщениями и докладами в тюремной академии, собираться на импровизированные музыкальные вечера.

Во всей этой жизни в течение пяти лет активно и с воодушевлением участвовала очаровательная, внутренне сильная, но физически не приспособленная к тюремной жизни Александра Григорьевна Муравьева.

Она добиралась до Читы зимой. Проезжать по заснеженным дорогам было трудно, но все же легче, чем весной или осенью, когда дороги расползались под колесами, а дождь иногда не давал двигаться дальше. В январе 1827 года, только прибыв в Читу, усталая, измученная женщина узнала, что через несколько минут уедет почтовая карета, а сообщить матери о приезде надо было непременно.

Все же несколько слов она отправила матери:

«Моя добрая, моя дорогая масинька! Я только что приехала. Слава богу, чувствую себя хорошо. Увы! Я опоздала, и ничего не могу вам сообщить, еще ничего сама не знаю… Пошли, душенька, словечко моей бедной свекрови. Я нежно обнимаю ее и тебя также. Целую ваши руки. Мое благословение моим деточкам. Прощайте. Обнимаю папеньку и моих сестер. Н.М. здоров. Известите о сем Катерину Федоровну. Никита и Александр оба просят ее благословения»²¹.

Александра Григорьевна добралась до Читы за шесть недель. Представьте себе: более сорока дней на колесах по сибирским дорогам! Но в первых письмах к родным – ни слова о трудностях пути, о сибирских морозах и снегопадах, об усталости – она беспокоилась об оставленных в Москве детях и печалилась о муже. Причем эта печаль была так сильна, что сердце казалось ей «раненым, растерзанным». Матери, Елизавете Петровне, она признавалась:

«Печаль обессилела меня: у меня нет никаких известий о моих детях с тех пор, как я оставила их… Я здесь уже три дня и вплоть до сего времени не ощутила никаких личных неприятностей, а если и произойдет что-то, то я к этому прекрасно подготовлена. Все, что касается меня, мне безразлично. Что же до моего Разина, то сердце мое не может быть ни более ранено, ни более растерзано, чем сейчас»²².

Другое письмо было написано через четыре месяца, 17 мая 1827 года.

«Ваше последнее письмо, моя дорогая матушка, мы получили 12 дня сего месяца… Бога ради, не беспокойтесь за нас. Уверяю вас, что Никита, так же как и Александр, чувствует себя хорошо. Я хотела было написать вам одно письмо вместе с моей матушкой, (каждое) письмо так обременяет меня, не знаю, чем заполнить страницу. Такое ни с чем не сравнимое однообразие. Я вижусь со своим мужем каждые три дня. 15 лет подобного существования – это печальное будущее… Всего лишь три месяца я здесь, а кажется – 10 лет. Никогда время не казалось мне таким долгим»²³.

Все письмо Александры Григорьевны проникнуто тоской и неприкаянностью, но вскоре появились и другие чувства, никогда не испытанные раньше. Она знала, что свидания с мужем должны проходить в присутствии офицера из охраны, но, к счастью, им давали время побыть наедине, поговорить о детях, об оставленных родственниках. Это были те драгоценные минуты, ради которых жена приехала к мужу в Сибирь: сказать ему несколько ласковых, ободряющих слов, поддержать, рассеять уныние. Она понимала, что охрана должна была быть строгой по отношению к заключенным, но к ней, женщине, никаких оскорблений до одного из случаев не было. П.Е. Анненкова в своих «Воспоминаниях» описала «ужасный случай, произошедший с А.Г. Муравьевой» в Чите.

На свидании с мужем Александра Григорьевна осмелилась сесть на стул и говорила по-французски.

«Он (офицер. – Примеч. авт.) был, кажется, в нетрезвом виде и под влиянием вина начал говорить грубости, наконец крикнул, схватив А.Г. Муравьеву за руку: “Говори по-русски, и как ты смеешь садиться при мне!”… Несчастная женщина так перепугалась, что выбежала из комнаты в истерическом припадке»²⁴.

Брат Александры Муравьевой и И.А. Анненков бросились на офицера. Инцидент мог окончиться неприятностями для декабристов, но комендант извинился перед оскорбленной женщиной и перевел дежурного офицера в другое место службы. Уже в Чите комендант С.Р. Лепарский, будучи человеком добрым по характеру, но исполнительным по службе, понял, что перед ним не обыкновенные государственные преступники, а люди, пострадавшие за свои убеждения, причем люди эти были благородными, образованными, воспитанными, и он понемногу старался помочь им переживать каторгу.

Дома княгини Е.И. Трубецкой, А.Г. Муравьевой и коменданта на одной из улиц Читы. Иллюстрация конца XIX – начала XX вв.

С трепетом читая письма жен декабристов, посланные родителям или родным людям из Читы, замечаешь много повторений: женщины описывали казематы, в которых содержались их мужья; писали о кандалах, которые мешали заключенным передвигаться (кстати, кандалы были сняты только в августе 1828 года); описывали короткие свидания с мужьями – из всего этого складывался повседневный быт. Зимой осужденные кололи лед для погребов на реке, чистили конюшни, расчищали дороги; летом – засыпали Чертову могилу, копали канавы. Казалось, это никогда не кончится, жизнь проходила впустую: не использовался внутренний потенциал этих образованных, мыслящих, талантливых людей. И все-таки само присутствие жен помогало мужьям переносить годы каторги.

Постепенно из переписки и воспоминаний узнавая Александру Григорьевну, конечно, хочешь увидеть или хотя бы представить себе эту молодую женщину… Это нетрудно сделать. Сохранились немногие портреты и многочисленные воспоминания об этой очаровательной женщине.

Полина Гебль, будущая Анненкова, увидела Александру Григорьевну, едва приехав в Читу: «Недалеко от острога был дом с балконом, а на балконе стояла дама. Заметя повозку мою, она стала подавать знаки, чтобы я остановилась, и стала настаивать, чтобы я зашла к ней, говоря, что квартира, которую для меня подготовили, еще далеко и что там может быть холодно. Я приняла приглашение и таким образом познакомилась с Александрой Григорьевной Муравьевой. Это была чрезвычайно милая женщина, молодая, красивая, симпатичная, но ужасно раздражительная. Пылкая от природы, восприимчивая, она слишком все принимала к сердцу и с трудом выносила и свое, и общее положение»²⁵.

М.Н. Волконская вспоминала свою подругу так:

«…к Александрине Муравьевой я была привязана больше всех, у нее было горячее сердце, благородство проявлялось в каждом ее поступке»²⁶.

А.Е. Розен в своих «Записках» признался, как он сочувствовал А.Г. Муравьевой, первой из женщин, приехавших в Читу: «Одна душа жила в Чите, о которой я душевно соболезновал, Александра Григорьевна Муравьева, урожденная графиня Чернышева… В первый раз увидел я эту редкую жену, когда повели нас на работу против ее квартиры. Наемный домик ее находился через улицу против временного первого острога, в котором содержался муж ее, дабы иметь предлог увидеть его хоть издали…

Наша милая Александра Григорьевна, с добрейшим сердцем, юная, прекрасная лицом, гибкая станом, единственно белокурая из всех смуглых Чернышевых, разрывала жизнь свою сжигающими чувствами любви к присутствующему мужу и отсутствующим детям»²⁷.

И.И. Пущин восторженно высказывался об Анне Григорьевне:

«В ней было какое-то поэтически возвышенное настроение, хотя в сношениях она была необыкновенно простодушна и естественна. Непринужденная веселость с доброй улыбкой на лице не покидали ее в самые тяжелые минуты первых годов нашего исключительного существования»²⁸.

И.Д. Якушкин в «Воспоминаниях» о А.Г. Муравьевой написал:

«Отличительная черта в Александре Григорьевне была теплота сердца, разливавшаяся почти независимо от нее самой на всех ее окружающих… Мужа своего Александра Григорьевна обожала. Один раз на мой вопрос в шутку, кого она более любит, мужа или бога, она мне отвечала, не шутя, что сам бог не взыщет за то, что она Никитушку любит более»²⁹.

Такой была Александра Муравьева в 1825 году. Она обожала своего мужа, была матерью первого ребенка, девочки, родившейся в 1824 году в Москве. Узнав об аресте мужа, она передала эту акварель работы П.Ф. Соколова в каземат Петропавловской крепости. Никите Муравьеву удалось увезти портрет в Сибирь, где он и хранил его в остроге. На обороте портрета надпись на французском языке: «Моему дорогому Никите».

Александра Григорьевна Муравьева, как и все жены, приехавшие в Читу, выполняла свою каждодневную работу: писала письма за осужденных и отправляла их под своей фамилией, ожидала свиданий с мужем. По-своему она была счастлива: прежде всего, не была разлучена с мужем. Но с детьми, оставленными в Москве, даже надежды не имела увидеться. Привыкнуть к этому, как оказалось, было невозможно. В одном из писем к родным она благодарит их за заботу и внимание к детям, но все письмо проникнуто болью от разлуки с ними:

«Мы оба, Никита и я, очень благодарим Вас за подробности, которые Вы сообщаете нам о детях, они заставляют нас одновременно смеяться и плакать; я с радостью вижу, что дети много времени проводят с Вами; прошу Вас, закажите для них копию моего портрета… Все находят его удивительно похожим; быть может, они, по крайней мере Катя, не совсем забыли мое лицо и узнают меня»³⁰.

В марте 1829 года в семье Муравьевых родилась дочь – Софья. К этому времени у них был приобретен дом. По сравнению с первыми месяцами ареста, пребыванием в Петропавловской крепости, в Чите некоторые заключенные, которым помогали родственники, смогли почувствовать себя вполне сносно. Работа не была физически тяжелой, питание было организовано, одежда и обувь приобретались или изготовлялись. Семье Муравьевых постоянно и активно помогали Екатерина Федоровна и отец Александры Григорьевны – граф Г.И. Чернышев.

Никита Михайлович постепенно успокоился, привыкал к неизбежному, но все же мысль о бессмысленности такого существования мучила его, постоянная внутренняя умственная работа не находила применения.

Однако вскоре пошли слухи, что заключенных из Читы переведут в Петровский Завод – новое место прохождения каторги. Это известие взволновало всех. Александра Григорьевна решила заранее начать там строительство дома, потому что маленькую дочь Софью надо будет привезти на приготовленное для нее место. От свекрови, Екатерины Федоровны, всякими способами переводились в Сибирь деньги, поэтому дом удалось построить, причем недалеко от тюрьмы. М.Н. Волконская в «Записках» уточнила, что постройка была «произведена тем же инженером, который строил и саму тюрьму».

В Петровский Завод заключенные прибыли в сентябре 1830 года. Там была выстроена для них новая тюрьма. Первые впечатления Александра Григорьевна передала своему отцу:

«Итак, дорогой батюшка, все, что я предвидела, все, чего я опасалась, все-таки случилось… Мы – в Петровском и в условиях в тысячу раз худших, нежели в Чите. Во-первых, тюрьма выстроена на болоте, во-вторых, здание не успело просохнуть, в-третьих, хотя печь и топят два раза в день, но она не дает тепла, и это в сентябре».

Александра Муравьева, как и все женщины, была потрясена отсутствием окон в камерах, где им разрешено было жить с мужьями. Однако детям в камерах было запрещено находиться, и женщины, купившие себе дома, должны были оставлять крошечного ребенка с няней и целый день бегать то в острог к мужу, то в дом к ребенку.

«У меня душа болит за ребенка, который остается дома один, с другой стороны, я страдаю за Никиту и ни за что на свете не соглашусь видеть его только три раза в неделю, хотя бы это даже улучшило наше положение»³¹.

Александра Григорьевна в конце письма признается, что больна, находится в постели, но просит отца не показывать письма сестрам – «зачем их огорчать».

В декабре в семье родилась дочь Ольга, которая прожила всего несколько дней.

В то время, когда заключенные привыкали к Петровскому Заводу и даже обживались там, муж и жена Муравьевы чувствовали себя по-разному. Никита Михайлович еще в Чите искал себе настоящее дело и постепенно нашел его. Он стал читать лекции для осужденных товарищей или, скорее, проводил беседы с желающими получить те или иные знания. Выписывая из Москвы книги, он смог подготовиться к занятиям по курсу стратегии и тактики. Начал писать заметки к своим будущим работам по государственному устройству, задумывался о современном этапе развития общества, т. е. искал работу, свойственную ему.

Александра Григорьевна оказалась в гораздо более сложном положении: она старалась обустроить новый дом, глаз не спускала с дочери Нонушки. В период Петровской ссылки Екатерина Федоровна, болея душой за своих детей и понимая, что ни ее сыновья, ни невестка не смогут примениться к условиям сибирской ссылки, старалась облегчить их положение. Исследователь Н.М. Дружинин написал об этой доброй, любящей матери, старавшейся помогать не только своим детям, но и чужим для нее людям, много слов благодарности. Она «снабжала сыновей запасами провизии, мебелью, утварью, книгами. Иногда по сибирскому тракту направлялись целые обозы с разнообразными грузами для декабристов. Количество пересылаемых вещей обращало на себя внимание III Отделения… Заботливая мать пересылала детям большие суммы денег, до 40 тысяч рублей ежегодно, часть из которых вносилась в артель»³².

Кажется, можно было жить и надеяться на освобождение, но силы Александры Григорьевны иссякали… Это письмо было написано в Петровском Заводе 11 января 1831 года.

«Дорогая и добрая матушка! Мы имели удовольствие получить оба ваших письма от 18 и 24 ноября почти в одно и то же время. Зима имеет для меня одну лишь прелесть: наконец-то Байкал замерз, и мы получаем новости от вас на неделю раньше… Я была удивлена и обрадована, что Катиш уже может играть маленькие (пьесы). Я думаю, что ее маленький талант не ограничится гаммами. Потому как у нее есть наклонности к музыке, я буду очень довольна, если она приложит к этому свои старания…

Что касается меня, то мне очень нужна нянька, потому что моя (Параша) – девушка добрая, но такая глупая и упрямая, что нет никакой возможности доверить ей ребенка без моего присмотра. Она приводит меня в отчаяние, так же как и ее слепая вера в чертей, домовых и так далее. Я боюсь, что в один прекрасный день она научит всем этим милым вещам Ноно (это София, которой в это время было два года)»³³.

Почти в каждом письме к матери или свекрови Александра Григорьевна заводила разговор о своих детях, оставленных на попечение бабушек в Москве, или писала о Нонушке. Она постоянно переживала и за тех, которые подрастали без нее, и о малышке, которой здесь было необходимо ее постоянное внимание. Между делом, почти не обращая на это внимания, Александра Григорьевна замечала:

«У нас непереносимые холода… В доме довольно тепло, за исключением одной комнаты, где страшно холодно»³⁴.

За четыре года жизни в Сибири эта избалованная с детства, любимая родителями, утонченная светская дама сумела примириться и с жестоким климатом, и с неудобствами быта, но мечтать о возвращении домой не перестала.

В неволе жизнь шла, принося небольшие радости, но больше было трудностей, печали, иногда обрушивались трагедии. Несчастьем было узнать о смерти маленького сына, оставленного в Москве. Но девочки, Катенька и Лизонька, подрастали и хорошели. Однако несчастья пошли чередой, как будто выстроились в ряд одно за другим. В 1828 году скончалась любимая мать, через два года ушел из жизни отец, который очень помогал дочери выжить в Сибири: он постоянно посылал деньги, посылки. В 1830 и 1832 годах умерли две дочери, родившиеся в остроге. Все эти трагедии Александре Григорьевне было трудно пережить. Муж поддерживал жену как мог, и она не сдавалась, заставляла себя жить деятельной жизнью, но сил на такую жизнь уже не было. Иногда она смотрела на портрет отца Никиты, на котором была изображена часть московской комнаты, и в письме к свекрови появлялись такие строки:

«Он (портрет. – Примеч. авт.) так напоминает мне Вашу комнату, что иногда, глядя на него, мне становится совсем грустно. Что ни делай, как ни бери себя в руки, а все-таки смерть как хочется домой»³⁵.

В другом письме она признавалась:

«Я по целым дням ничего не делаю, у меня нет еще сил взяться ни за книгу, ни за работу, такая все еще на мне тоска, что все метаюсь, ноги отказываются»³⁶.

Ее силы убывали, но она была мужественной женщиной и старалась продлить жизнь уже не для себя: понимала, что ее уход подорвет силы Никиты, который без любимой жены не мыслил своей жизни. Беспокойные думы были и о Нонушке, которая была слабенькой и требовала материнской заботы.

За несколько месяцев до смерти она написала свекрови:

«Я старею, милая маменька, Вы и не представляете себе, сколько у меня седых волос».

В это время Александре Григорьевне было только 27 лет.

Е.П. Нарышкина, искренне любившая Александру Григорьевну, писала своей матери:

«…все последние года страшно истощили ее силы, она была очень слаба, хотя ничем особенно не болела, и организм не имел сил вынести осложнение опасной болезни»³⁷.

Этот портрет был написан Н.А. Бестужевым в последние месяцы жизни Александры Григорьевны. Видно, насколько она изменилась за прошедшие годы. Лицо так же красиво, но в нем нет жизни. Ей только 28 лет, но выглядит она много старше. Портрет отразил все страдания, переживания, муки, выпавшие на ее долю.

Портрет Александры (Александрины) Григорьевны Муравьевой (1804–1832), урожденной графини Чернышевой.

Акварель Н.А. Бестужева. 1832 г.

Письмо А.Г. Муравьевой к Е.Ф. Муравьевой. 10 октября 1832 года.

«Дорогая и добрая матушка, не пугайтесь, умоляю вас, что я вам пишу так мало: все, чего я могла добиться у доктора, – это набросать несколько строк. А так, как он ухаживает за мной, как за родной сестрой, и завтра будет уже три недели, как он не выходит от нас, то у меня нет никакого желания ему противоречить. Никита, Саша и Ноно, слава богу, чувствуют себя превосходно, я вам говорю истинную правду… болезнь моя прошла, и лишь только слабость мучает меня. Мы обнимаем наших деток и благословляем их»³⁸.

Осенью 1832 года Александра Григорьевна Муравьева простудилась и, проболев три недели, ушла из жизни. О ее кончине написали в письмах многие декабристы и их жены, многие искренне любили эту решительную, самоотверженную, обаятельную женщину.

Н.И. Лорер в «Записках моего времени» написал об Александре Григорьевне:

«Она была первой жертвой, выхваченной неумолимым роком из среды нас. Нежная женщина эта, с восприимчивым характером, во всем продолжении и исполнении своего супружеского долга постоянно тревожилась за мужа, за брата его и за своих детей, оставленных в России, и за всех нас. Не вынесло слабое тело»³⁹.

Е.П. Нарышкина поделилась со своей матерью:

«26 числа прошлого месяца бренные останки нашей милой г-жи Муравьевой были преданы земле; вы хорошо понимаете, что мы испытали в этот миг. Все слезы были тут искренни, все печали естественны, все молитвы – пламенны. Она обладала самым горячим, любящим сердцем, и в ней до последнего вздоха сохранился самоотверженный характер; характер матери, любящей своих детей»⁴⁰.

М.Н. Волконская считала ее «святой женщиной, которая умерла на своем посту».

Николай Бестужев испытывал к Александре Григорьевне особые чувства: благодарности, уважения, восхищения. Он посвятил ей свой рассказ «Шлиссельбургская станция» («Отчего я не женился»). Муравьева считала Бестужева талантливым художником и в письмах домой просила высылать для него кисти, бумагу, краски. Н.А. Бестужев «сделал сначала модель, а потом поставил на могиле памятник из камня, который и доныне стоит на Петровском Заводе. Под сим же памятником похоронены и двое детей ее»⁴¹. Н.А. Некрасов в поэме «Русские женщины» посвятил Муравьевой такие строки:

Известно, что Некрасов планировал посвятить Александре Григорьевне следующую часть поэмы, причем, как считал К.И. Чуковский, «темой этой части… должна была служить не поездка жен декабристов в Сибирь, а их многострадальная жизнь в Чите и Петровском Заводе. Но Некрасову осуществить этот замысел не удалось»⁴².

Никита Михайлович в последний год жизни жены понимал, что она тяжело болела, но он все же надеялся на ее выздоровление. Врач Ф.Б. Вольф, осужденный по 11-му разряду, и в Чите, и в Петровском Заводе помогал заболевшим товарищам, но помощь эта была ограниченной: ни больниц, ни медицинских препаратов не было. Трудно было ощущать свое бессилие, но доктор пытался помочь Александре Григорьевне, которой с каждым днем становилось все хуже. Никита Михайлович был в отчаянии: он знал, что жена своей жизнью пожертвовала, приехав к нему. Брат Никиты, Александр, мог отправиться на поселение в 1832 году, но, видя, в каком состоянии был Никита, решил остаться в Петровском Заводе до того времени, пока брат не сможет покинуть место упокоения жены и двоих детей.

После смерти матери дочь, Нонушку, родственники пытались как-то переправить в Москву, но все прошения были отклонены.

В 1836 году вместе с братом и доктором Вольфом Н.М. Муравьев прибыл в с. Урик Иркутской губернии, где прожил до 1843 года. Эти 7 лет жизни Никиты Михайловича прошли в постоянной деятельности, но необычной для него. На новом месте надо было начинать жить заново. В селе Урик братья сначала сняли дом, но вскоре решили построить свой, просторный и удобный. Новоселье состоялось через год. Из писем Никиты Муравьева к матери узнаем, что сыновья были удовлетворены новым местом своего проживания:

«Вокруг дома развели сад, засадили его деревьями и цветами, защитили дом от порывов холодного ветра; обратили большое внимание на устройство отопления, обеспечили комнаты обилием света и воздуха».

За дом было уплачено 23 тысячи рублей – это много по сибирским меркам. Однако Н. Муравьев был доволен «созданной обстановкой, достигнутым уединением и спокойствием своего изолированного существования»⁴³.

Жизнь Никиты Михайловича на поселении четко поделилась на зимнюю и летнюю. Зимой он много времени уделял воспитанию Нонушки; ее обучение он полностью взял на себя. Не забывал отец и старших дочерей, находившихся в Москве: он постоянно руководил их воспитанием.

Зимними вечерами он обращался к книгам, которые получал из Москвы. Кроме того, хотелось спокойно подумать о прожитом, оценить его с точки зрения полученного опыта. В это время Никита Михайлович начал записки о западноевропейской политике и внутренней, писал статьи о современном развитии общества.

Однако, начиная с ранней весны, он полностью погружался в сельскохозяйственные работы, это было для него неожиданным увлечением. Каждый поселенец имел право на получение 15 десятин земли, братья Муравьевы получили на двоих 30 десятин и присоединили еще несколько наделов из земель, расчищенных от болот и лесов. Никита Михайлович заметил, что местные хозяева плохо обрабатывали землю, которая со временем была уже истощена. Ему захотелось показать земледельцам, что земля при грамотной обработке, даже несмотря на суровый климат, способна дать хорошие урожаи. И он стал производить агрономические опыты, которые очень его увлекали.

Каждая часть работы записывалась им, все шло по продуманному плану, наделы увеличивались. В результате сельскохозяйственная работа стала давать доход. Братья построили мельницу, стали продавать муку – это тоже было доходным предприятием.

Никита Михайлович, будучи человеком разносторонних интересов, в последние годы своей жизни думал не только о своих наделах земли, он размышлял о России. Он сделал исследование о широкой сети каналов, которые помогут улучшить сообщение на огромных пространствах страны; он проанализировал политику Николая I, пытаясь понять, что задерживает развитие страны на долгие годы, но на какие моменты развития все же положительно повлияло то, что планировалось в тайном обществе.

После нового ареста Михаила Лунина, который на каторге и в ссылке продолжал политическую работу, Н.М. Муравьев многие свои работы уничтожил, но оставил записи на полях страниц в некоторых книгах. Брат Александр после ухода из жизни Никиты Муравьева собрал оставшиеся материалы и издал их под названием «Mon journal».

Уход из жизни Никиты Михайловича Муравьева опечалил многих его товарищей. В 1843 году ему исполнилось всего 48 лет. Он многого не успел сделать, а замыслов и проектов было много. Его друг М.С. Лунин написал в письме к М.Н. Волконской:

«Смерть моего дорогого Никиты – огромная потеря для нас. Этот человек один стоил целой академии»⁴⁴.

В селе Урик рядом с домом Муравьевых расположился дом Волконских. На поселении и даже раньше, в Петровском Заводе, Сергей Григорьевич увлекся сначала огородничеством, в парниках выращивал огурцы, а в открытом грунте – морковь, капусту и другие овощи. Позже, в селе Урик, занимался в целом сельским хозяйством. Декабристы, однако, не только ставили перед собой цель накормить свою семью. Никита Михайлович и Сергей Григорьевич, относившиеся к высшему дворянскому обществу, на каторге и в ссылке проходили, как и другие их товарищи, путь внутреннего если не перерождения, то развития, изменения. Желание заняться земледелием – это был результат их нового внутреннего мира. Прежде всего, произошло внешнее опрощение: они одевались в крестьянскую одежду, понимая, что в ней удобнее работать с землей. Внутреннее опрощение проявлялось как то народное начало, которое глубинно было заложено в них, но вначале никак не замечалось. Их отношение к крепостному праву, ощущение позора от владения рабами, общение с народом на каторге и в тюрьме – все это меняло внутренний мир многих, переживших годы ссылки.

Возделывая землю, расширяя свои угодья, ни Волконский, ни Муравьев не использовали труд крепостных крестьян – у них трудились нанятые работники. Не заботясь о своей одежде, они одевались проще, их руки, всегда натруженные, были похожи на руки простых рабочих.

Это, конечно, не значило, что умственная жизнь их угасала, наоборот, они много читали, постоянно размышляли, в головах рождались новые проекты, в это время они писали свои работы.

История жизни и любви Никиты Михайловича и Александры Григорьевны трагичная и светлая одновременно. Она буквально пронизана, как солнечными лучами, чувствами сильными, любовью преданной, беспредельной. Когда читаешь воспоминания об отце его дочери Софьи, то неожиданно снова встречаешься со словом «светлый»:

«Все его действия, слова, побуждения были прямы, светлы и двигателями его были любовь к Богу, к Родине, к правде и к ближнему. К величайшему моему счастью, личность отца так светла и чиста, что мне не придется скрывать ни одного пятнышка»⁴⁵.

Никита Михайлович ушел из жизни, когда дочери было уже 15 лет, конечно, она его хорошо запомнила. Об Александре Григорьевне у дочери воспоминаний не осталось: девочке было четыре года, когда матери не стало. В семье остались портреты родителей и память о неумирающей любви Никиты Михайловича и Александры Григорьевны.

1. Данные из биографического справочника. Декабристы. М.: Наука, 1988. С. 120.

2. Мейлах Б.С. Декабристы и русская культура. Л.: Наука. Л.: 1976. С. 16–17.

3. Докусова А.М. Литературные памятные места Ленинграда. Лениздат, 1953. С. 104–108.

4. Муравьев Н.М. Мысли об «Истории государства Российского» Н.М. Карамзина. В книге Литературное наследство. Декабристы – литераторы. Изд. Академии наук СССР. М., 1954. Т. 2. С. 582.

5. Муравьев Н.М. Мысли об «Истории…» Там же. С. 583.

6. Дружинин Н.М. Революционное движение в России в Х1Х в. М.: Наука. 1985. С. 80.

7. Письмо Н.М. Муравьева к Е.Ф. Муравьевой. 29 декабря 1825 г. Петропавловская крепость. Дружинин Н.М. Там же. С. 198–199.

8. Следственное дело Н.М. Муравьева. Восстание декабристов. Документы. Т. 1. С. 294–295.

9. Там же. С. 298.

10. Письмо Н.М. Муравьева к А.Г. Муравьевой, Петропавловская крепость. ГАРФ. 1153. Оп.1. Д. 135. Л 1–1об.

11. Письмо А.Г. Муравьевой к С.Г. Чернышевой. 2 янв. 1826 г.

12. Письмо А.Г. Муравьевой к Н.М. Муравьеву. Январь, 1826 г. Декабристы. Эпистолярное наследие. Российский Архив. М., 2001. Т. ХI. С. 39–41.

13. Письмо Е.Ф. Муравьевой к Н.М. Муравьеву, 1826. Переписка Н.М. Муравьева.

14. Письмо А.Г. Муравьевой к Н.М. Муравьеву. Январь, 1826.

15. Письмо Н.М. Муравьева к А.Г. Муравьевой. Петропавловская крепость, 1826.

16. Письмо Н.М. Муравьева к Е.Ф. Муравьевой. Петропавловская крепость, 1926.

17. Литературное наследство. Декабристы-литераторы. Книга 2. Изд. Академии наук СССР. М.,1956. С. 77.

18. Письмо Н.И. Гнедича. Из переписки Е.Ф. Муравьевой. Воспоминания и рассказы деятелей Т.О. Т. 1. С. 146.

19. Письмо Н.М. Муравьева, 10 июля 1826. Петропавловская крепость.

20. Якушкин И.Д. Записки, статьи, письма… Издание Академии наук СССР. М., 1952. С. 107.

21. Письмо А.Г. Муравьевой к Е.Г. Чернышевой. 29 янв. 1827.

22. Письмо А.Г. Муравьевой к Е.П. Чернышевой. 4 февр. 1827.

23. Письмо А.Г. Муравьевой к Е.Ф. Муравьевой. 17 мая 1827 г. Там же.

24. Анненкова Полина. Воспоминания. Русская старина, 1888. Гл. 15, С. 16.

25. Анненкова Полина. Там же. С. 16.

26. «Записки княгини Марии Николаевны Волконской». СПб, 1904. С. 72.

27. Розен А.Е. Записки декабриста. Иркутск. Восточно-Сибирское кн. изд. 1984. С. 225–226.

28. Пущин И.И. Литературное наследство. Декабристы-литераторы. Там же. С. 112.

29. Якушкин И.Д. Записки, статьи, письма… Там же. С. 168.

30. Письмо А.Г. Муравьевой к Е.Ф. Муравьевой. Литературное наследство. Декабристы-литераторы. Там же. С. 114.

31. Письмо А.Г. Муравьевой к Г.И. Чернышеву, 1 окт. 1830 г. Петровский Завод. Декабристы на каторге и в ссылке. С. 45–46.

32. Дружинин Н.М. Революционное движение в России в Х1Х веке. М.: Наука, 1985 г. С. 206.

33. Письмо А.Г. Муравьевой к Е.Ф. Муравьевой. 11 янв. 1831 г. «Письма из Сибири родным». Самаль А. 1996–2003 гг.

34. Там же.

35. Письмо А.Г. Муравьевой к Е.Ф. Муравьевой. Апрель 1832 г. Не изданы. ЦГИА ф. № 1153, оп.1, ед. хр. 36, л. 40.

36. Там же.

37. Из письма Е.Г. Нарышкиной к А.И. Коновницыной. 2 дек. 1832 г. Петровский Завод. На фр. яз. Л.Б.М. 5801.

38. Письмо А.Г. Муравьевой к Е.Ф. Муравьевой, 1832 г. Не издано. Архив Бестужевых.

39. Лорер Н.И. Записки моего времени. М.: Правда. 1988. Гл. ХII.

40. Из письма Е Г. Нарышкиной к А.И. Коновницыной. Там же.

41. Литературное наследство. Декабристы-литераторы. Там же. С. 297.

42. Чуковский К.И. «Некрасов. Статьи и материалы». Л., 1926. С. 368–371.

43. Письма Н. Муравьева к матери. 1836–1837 гг. ЦГАОР СССР, ф. 1153, оп. 1, д. 46–48. Государственный архив Иркутской области.

44. В письме М.Н. Волконской, 1843 г. М.С. Лунин. «Письма из Сибири». М.: Наука, 1988. С. 258.

45. Воспоминания Софьи Муравьевой об отце. ЦГАОР, ф. 1153, оп.

История семьи Ивана Александровича Анненкова и Полины Гебль удивительна и необычна, хотя в начале их жизни ничто не предвещало, что их, молодую француженку, служившую в модном магазине, и блестящего русского офицера, кавалергарда, судьба случайно заставит встретиться в Москве и одарит таким чувством любви, сильной, жертвенной, всепоглощающей, которую они, несмотря на трудности, горести, боли, трагедии, не предали, не растеряли.

Начиналось же все вполне традиционно для дворянина. Иван Анненков родился в 1802 году. Отец его, Александр Николаевич, был статским советником, но в судьбе сына не сыграл никакой роли: он ушел из жизни, когда мальчику был год. Мать, Анна Ивановна Якобий, дочь иркутского генерал-губернатора, была богатой помещицей. У них был шикарный дом в Москве, несколько имений по всей России.

Иван воспитывался дома: его обучали француз Берже и швейцарец Дюбуа. Затем юноша посещал лекции в Московском университете, но курса не окончил. В чине юнкера служил в Кавалергардском полку, любил компании таких же блестящих и легкомысленных офицеров, каким и сам казался или был¹.

Матушка хотела, чтобы ее мальчик сделал блестящую карьеру, но для этого надо было, чтобы ее красивый, но безалаберный сын остепенился. В Москве она подыскивала ему невесту, а это была нелегкая задача: требования матушки были высоки. После трагедии со старшим сыном Григорием, в 1824 году убитом на дуэли, все мысли Анны Ивановны были о наследнике Иване. Она планировала все средства свои оставить ему, а не родне, которая поджидала получения богатого наследства. Анна Ивановна была женщиной властной, решительной, казалось, все подчинялось ее воле, но даже она не смогла предвидеть того, как сложится судьба ее сына.

Итак, за полгода до восстания на Сенатской площади Иван Александрович познакомился с француженкой Полиной Гебль, которая недавно приехала из Парижа в Москву и работала модисткой в торговом доме Дюманси. Это время она вспоминала так: «Он начал неотступно за мной ухаживать, предлагая жениться на мне. Оба мы были молоды, он был чрезвычайно красив собою, необыкновенно симпатичен, умен и пользовался большим успехом в обществе. Совершенно понятно, что я не могла не увлечься им. Но целая бездна разделяла нас. Он был знатен и богат, я – бедная девушка, существовавшая своим трудом. Разница положений и чувство гордости заставляли меня держаться осторожно, тем более, что я с недоверием иностранки относилась к русским»².

Портрет Анненкова Ивана Александровича.

С акварели Н. Бестужева. Фототипия К.А. Фишера. 1906 г.

И все же судьба неуклонно сближала их. Опять-таки совершенно неожиданно они встретились на ярмарке в Пензе, куда Полина приехала с домом Дюманси. Иван Александрович покупал в Пензе лошадей для полка. Чувства вспыхнули с новой силой. Ему надо было объехать имения матери в Пензенской, Симбирской и Нижегородской губерниях, и он стал уговаривать Полину отправиться с ним. Со всем пылом молодости Иван признавался девушке в любви, уговаривал обвенчаться в одной из церквей. И она, понимая, что полюбила этого русского красавца, поехать с ним согласилась, но обвенчаться решительно отказалась. Она была уже наслышана о гордости, надменности, бессердечии его матери и понимала, что Анна Ивановна с этим браком не согласится. Молодая француженка тоже, однако, была с характером и быть нежеланной невесткой не хотела, но и с любимым расставаться не пожелала.

И.А. Анненков с невестой приехали в Москву в ноябре 1825 года. Полина заметила, что ее любимый чем-то озабочен. Она видела, что к нему приходят молодые люди, что-то обсуждают, о чем-то спорят. Иван Александрович не мог признаться Полине, что еще в 1824 году был принят в Петербургский филиал Южного общества. Почти сразу он уехал в Петербург.

Трудно понять, что сблизило этого юношу с членами тайного общества, какие идеи увлекли, какие планы заинтересовали? В 20-е годы девятнадцатого века молодые офицеры часто рассуждали между собой о необходимости перемен в стране, о введении республиканской формы правления, на собраниях Анненков слышал разговоры о возможности убийства царя и ликвидации царской фамилии, но разговоры ни к какому действию не приводили. Однако события в Европе, итоги Великой французской революции, которые, конечно, в обществе обсуждались потихоньку, в среде офицеров более открыто, показывали, что насилие в период революционной ситуации можно применить, если власть не идет на уступки и не пытается понять необходимость перемен.

Среди членов тайного общества были, конечно, разногласия по поводу применения более радикальных или умеренных мер. И.А. Анненков не был сторонником насилия, но активно своей позиции не выражал. В декабре, чувствуя, что товарищи уже серьезно обсуждают детали выступления, он, не сдержавшись, признался Полине, что является членом тайного общества и что ему грозит Сибирь. В «Воспоминаниях» Полина написала: «Тогда я поклялась ему, что последую за ним всюду»³. Может быть, это было эмоциональным обещанием, еще до конца не обдуманным?

Когда-то путь в жизни, выбранный юной француженкой, ее решение уехать из Франции в Россию, тоже не был вполне осмыслен ею. Россия была для нее загадочной страной, тайной. Оформляя паспорт перед отъездом, она познакомилась с писателем Шатобрианом, который, будучи министром иностранных дел, удивился решению девушки ехать «в такую дальнюю и холодную страну» и пожелал ей «много, много мужества». «Слова Шатобриана, – вспоминала она, – не могли не сделать на меня впечатления, но ничто не могло поколебать меня в моем желании ехать в Россию. Я решилась на это совершенно покойно, нимало не думая о трудностях, которые мне предстояло побороть»⁴.

Как видно, юная Полина Гебль готовила себя к трудностям, она была отчаянной, решительной девушкой, и, полюбив Ивана Александровича, она готова была защищать свою любовь, быть рядом с любимым даже в условиях ссылки. Однако молодая женщина и представить себе не могла, что предстоящие трудности будут продолжаться годы, десятилетия. И все же обещание «последую за ним всюду» она выполнила, отправившись за любимым в Сибирь, преодолев трудную дорогу в 600 верст, находясь рядом с ним в Читинском остроге, в Петровской тюрьме. Не зная русского языка, не имея рядом ни одного родного человека, кто бы ей сумел помочь, она и мужа спасла, и семью создала, и любовь сохранила. На это понадобилась вся жизнь Полины Гебль.

14 декабря 1825 года И.А. Анненков находился на Сенатской площади, но по другую сторону от восставших: он охранял правительственную артиллерию. Арестован был 19 декабря в казармах полка, отправлен сначала в Выборгскую, затем переведен в Петропавловскую крепость. Эти дни, перевернувшие жизнь, ему хорошо запомнились: «14 декабря я не был в рядах возмутившихся. Еще 12-го числа в собрании у князя Оболенского я высказал, что не отвечаю за Кавалергардский полк, где служил тогда, потому что знал очень хорошо, что солдаты не были расположены к вспышке, которая готовилась, да и сам я видел в поднятии войск большую ошибку и не рассчитывал на удачу предприятия. 14-го числа я вышел на площадь с Кавалергардским полком, занимая свое место как офицер 5-го эскадрона… Командовал полком граф Апраксин»⁵.

На допросе князь Голицын и Бенкендорф требовали, чтобы Анненков рассказал о делах тайного общества, однако арестованному не о чем было говорить – он редко бывал на собраниях. Допросы следовали один за другим, нервы у Ивана Александровича были расшатаны, и на одном из допросов он подтвердил, что слышал разговор о возможности убийства Александра I. Это признание решило его участь.

Знакомясь с материалами допросов, понимаешь, что ни Николай I, ни члены следственной комиссии не пытались понять тех проектов преобразований, которые объединили членов общества сначала в «Общество спасения», затем в «Союз благоденствия». Николай I, присутствовавший на допросах, был взбешен количеством допрашиваемых, а не сутью того, о чем говорили арестованные. Потрясло государя и то, что в тайных обществах состояли и зрелые офицеры, прошедшие войну 1812 года, награжденные орденами и медалями и глотнувшие воздуха Великой французской революции, т. е. братья Муравьевы, С. Волконский, С. Трубецкой, М. Орлов, В. Давыдов, М. Фонвизин и др., и рядом с ними были неокрепшие желторотые юнцы, еще не разобравшиеся ни в себе, ни в жизни. Молодой государь готов был уничтожить всех, кто, как он считал, его предали. Поэтому приговор, вынесенный «государственным преступникам», был жестоким.

Иван Александрович Анненков был осужден по 2-му разряду, т. е. приговорен к каторжным работам на 20 лет, вскоре срок был сокращен до 15 лет.

Большая часть осужденных были представителями знатных родов, и родственники стали ходатайствовать о снисхождении и милости. Большинство просьб удовлетворены не были, однако на некоторые просьбы Николай I не смог не реагировать. Так, снисхождение было сделано для генерал-майора Михаила Орлова, который был членом «Союза благоденствия», участвовал в Московском съезде и высказывался резко и решительно. Однако за его спиной стояла династия Орловых, против которых Николай I пойти не мог. В Петропавловской крепости Михаил был помещен в гостевые комнаты, ему было разрешено выходить гулять на улицу.

О богатой и знатной семье Анненковых государь был наслышан, при переводе Ивана Александровича в Петропавловскую крепость было указано: «…присылаемого Анненкова посадить по усмотрению и содержать хорошо». Однако по поводу этого заключенного просьб не поступило. Полина Гебль позже поняла, что кое-кто из родных постарался даже ухудшить его положение. Удаление богатого наследника было на руку многим.

Во время следствия Полина Гебль сначала пыталась хоть что-то узнать о любимом, но стены Петропавловской крепости были высоки. Из разговоров со знакомыми, как-то связанными с заключенными, она поняла, что некоторые жены добились свидания, но она женой Ивана Александровича не была, а это означало, что ей свидание не будет разрешено. И все же она решила, что хоть на несколько минут, но им надо увидеться. Она продавала свои немногие драгоценности, задабривала охранников, платила деньги всем, кто мог ей помочь. В это время в голове ее зародилась безумная идея: подкупить охрану, устроить побег и попытаться вывезти Ивана Александровича за границу. На это нужны были деньги, которых у нее не было. В отчаянии Полина отправилась к Анне Ивановне и рассказала ей о своих планах. Реакция будущей свекрови была неожиданной: «Она откинулась назад в своем кресле и отвечала: “Мой сын беглец, сударыня? Я никогда не соглашусь на это, он честно покорится своей судьбе”»⁶.

Полина знала, что мать Ивана – женщина гордая, но как не помочь сыну, которого в кандалах отправят в Сибирь? Анна Ивановна, конечно, любила Ивана Александровича, но как-то по-своему. За все время ссылки помощь ему была мизерной.

Создавая свои «Воспоминания» в 1861 году с помощью дочери Ольги Ивановны, обращаясь в памяти к прошлому, особенно к событиям, связанным с арестом Ивана Александровича, Полина Егоровна, уже пожилая женщина, подчас так волновалась, что не могла сдержать подступающих слез. Слишком сильны были переживаемые тогда страдания, совершенно безнадежным, безвыходным казалось тогда ее положение.

Ольга Ивановна, сердцем чувствуя, как воспоминания беспокоят маму, старалась донести до будущих читателей «Воспоминаний» и еще раз пережитую матерью боль, но и победительную силу ее характера. «…те, кто будут пробегать эти строки, поймут, вероятно, так же, как и я, что должна была испытать молодая женщина, покинутая всеми, без вести о любимом человеке… поймут также и то, сколько нужно было ей твердости и силы характера»⁷.

В это же время, кроме всех волнений, в Полине жило и уже давало о себе знать новое и непередаваемое ощущение: она носила под сердцем ребенка. Несмотря ни на что, молодая женщина радовалась новым ощущениям. Может быть, это и давало ей силу?

11 апреля 1826 года на свет появилась крошечная Александра, но после родов молодая мать слегла на несколько недель. Помогала ей француженка, старушка Шарантье. Анна Ивановна, узнав о рождении внучки, прислала Полине 600 рублей. Мать Ивана Александровича в то время была еще очень богата, но сыну в крепость не передала ничего, даже нижнего белья. Однако именно с этого времени богатство ее начало таять – многочисленная родня, поняв, что наследник будет находиться далеко и надолго, начала умело растаскивать накопленное добро.

Едва поправившись, Полина снова стала строить планы помощи Ивану, но узнала, что осужденных уже отправили в Сибирь. С этого момента женщина стала предпринимать решительные действия. Она знала, что обращения к высокому начальству ни к чему не приведут – она не была женой Анненкова; но она стала матерью его ребенка, и это, возможно, могло помочь.

Полина Гебль решила обратиться к Николаю I, который 15 мая 1827 года должен был находиться в Вязьме. Попасть на прием к государю было очень трудно, но остановить Полину было и вовсе невозможно. При помощи знакомого француза Полю она обратилась с прошением к князю Лобанову-Ростовскому, тот посоветовал написать великому князю Михаилу Павловичу и попросить его ходатайствовать за нее. В нужный день Полина стояла около выхода из дворца. Она навсегда запомнила этот момент, решивший ее жизнь. «К одиннадцати часам барабаны забили, и на лестнице дворца показался Николай Павлович… Я так ослабела в то время, что должна была сделать большое усилие, чтобы подойти к государю. Когда я протянула руку, чтобы вручить ему просьбу, Николай Павлович взглянул на меня тем ужасным, грозным взглядом, который заставлял трепетать всех…

Он отрывисто спросил:

– Что вам угодно?

Тогда, поклонившись, я сказала:

– Государь, я не говорю по-русски, я хочу получить милостивое разрешение следовать в ссылку за государственным преступником Анненковым.

– Это не ваша родина, сударыня. Может быть, вы будете очень несчастны.

– Я знаю, государь, но я готова на все, и я мать.

Тогда государь сделал знак кому-то, чтобы взяли просьбу…»⁸.

Вот что Полина написала в обращении к государю:

«Ваше величество, позвольте матери припасть к стопам вашего величества и просить, как милости, разрешения разделить ссылку ее гражданского супруга. Религия, ваша воля, государь, и закон научат нас, как исправить нашу ошибку. Я всецело жертвую собой человеку, без которого я не могу долее жить. Это самое пламенное мое желание. Я была бы его законной супругой в глазах церкви и перед законом, если бы я захотела преступить правила совестливости. Я не знала о его виновности; мы соединились неразрывными узами. Для меня было достаточно его любви…

Милосердие есть отличительное свойство царской семьи. Мы видим столько примеров этому в летописях России, что я осмеливаюсь надеяться, что ваше величество последуете естественному внушению своего великодушного сердца.

В нашей ссылке, государь, я буду благоговейно исполнять все ваши повеления. Мы будем благословлять священную руку, которая сохранит нам жизнь…

Соблаговолите, государь, открыть вашу высокую душу состраданию, милостиво дозволив мне разделить его изгнание. Я откажусь от своего отечества и готова всецело подчиниться вашим законам.

У подножия вашего престола молю на коленях об этой милости… Надеюсь на нее»⁹.

Это искреннее прошение, вероятно, растрогало государя, и разрешение следовать за Иваном Александровичем в Сибирь было получено. Правда, после того, как было получено согласие самого И.А. Анненкова на женитьбу, но за этим дело не стало.

Известно, что с просьбами и прошениями к различным правительственным лицам П.Е. Анненкова и в дальнейшем обращалась не раз, так складывалась ее нелегкая жизнь. Часто чиновники ей отказывали или прошения долго бывали без ответа. Но вот что любопытно: Николай I ни на одно из ее прошений не ответил отказом. Однако к этому возвратимся позже.

Разрешение ехать в Сибирь окрылило Полину, но надо было решать и другие проблемы. Брать с собой дочь было не разрешено, денег даже на дорогу не было, каких-либо средств для проживания невдалеке от будущего мужа тоже не имелось.

Возник вопрос: правильно ли она поступила, не ошибочный ли выбор сделала? Удивительно, но эта обаятельная, красивая девушка, имеющая хорошую работу, обладающая полезными знакомствами, думала не о том, что она могла бы остаться в Москве и растить дочь (кстати, Анна Ивановна умоляла ее не уезжать, обещала купить для нее собственный дом), она беспокоилась о том, что любимый человек испытывает невыносимую тяжесть каторжной работы, что его силы на исходе, значит, только она может помочь ему.

И эта мысль, подобно магниту, тянула ее прочь от привычного уюта, от стабильности, от заботливых рук матери, к неизвестности, к той единственной цели, которая теперь затмевала все остальные желания и страхи.

Иногда Полина вспоминала, что в детстве, играя с подругами, они однажды расфантазировались: какого мужа каждая из них хотела бы иметь. «Я была между ними всех моложе, но дошла очередь и до меня, тогда я отвечала, что ни за кого не пойду, кроме русского». «…Странно, как иногда предчувствуешь свою судьбу»¹⁰.

В это время тот самый русский, Иван Анненков, находился в полной неизвестности о том, что происходит с Полиной и его дочкой. Главное, зная характер своей матушки, властной, неуравновешенной, он пишет ей письмо с просьбой позаботиться о ребенке.

«Моя матушка! Моя дорогая и нежная матушка! Как выразить вам в этих немногих строках (написать которые я имею возможность благодаря состраданию одной особы, не забывшей благодеяний моего дедушки) все, что я испытываю, все, что я терплю вдали от вас, от всего того, что у меня есть самого дорогого на свете, вдали от ребенка, к которому несчастье привязало меня еще более, и от женщины, которая своими жертвами и своею преданностью с каждым днем все больше приобретает самые священные права на мою любовь и на мою признательность. Как мне благодарить вас, моя дорогая матушка, за вашу благожелательность, которую вы проявили к ней во время ее путешествия в Москву; я, признаюсь, не смел надеяться на такую доброту. Продолжайте же оказывать ваше покровительство ей и моей дочери, этому ребенку, служащему единственным воспоминанием о вашем сыне, который так сильно виноват перед ней, давши ей жизнь, исполненную, по-видимому, только скорбей и горечи. Ради бога обеспечьте ей будущее и не покидайте ее. Подумайте, что это девочка, и какова будет ее судьба без поддержки в свете! – Ах! Эта мысль ужасна! – Матушка! Это мой ребенок, оградите же ее от опасностей, которыми окружена женщина; ваша собственная кровь течет в ее жилах! Перенесите на нее ту нежность, которой вы окружали меня, не отказывайте ей в том, что вы сделали для стольких других.

Я очень надеюсь, что ангел, каким является мать моего ребенка, может быть, приедет ко мне, и тогда, матушка, я вас прошу предоставить ей все средства к тому, чтобы сделать это без промедления. Сколь бы это ни было тяжело для вас, я заклинаю вас именем бога не лишать меня этого последнего утешения. Женщина, которая так великодушно жертвует собою, имеет, мне кажется, право на уважение всего света, и я на коленях умоляю вас быть снисходительной».

Читая это письмо, зримо представляешь осужденного человека, закованного в кандалы, отбывающего свой срок в Читинском остроге и уже доведенного до отчаяния. Однако понимаешь и характер Ивана Анненкова, чувствуешь его внутреннее благородство, ответственность за близких, любимых людей. Даже в условиях тюрьмы он обязан был защитить и спасти своего ребенка, помочь любимой женщине. Только в конце письма сын как бы невзначай заметил: «вынужден обратиться» с просьбой выслать «сколько-нибудь денег, только необходимое»¹¹.

Друг по несчастью А.Е. Розен таким запомнил молодого Анненкова: «Анненков обращал на себя особенное внимание своей стройной и красивой наружностью, силой Геркулеса; одной рукой с легкостью подымал тяжесть до трех пудов, был пловцом неутомимым и отличным ездоком»¹².

Матушка милостиво согласилась взять на воспитание свою внучку, и этого для нее было много.

Полина, собирая к отъезду нужные вещи, поехала проститься с Анной Ивановной и маленькой дочерью. От родственников Ивана Александровича по отцовской линии она получила две тысячи рублей на дорогу, мать передала сыну кольцо с бриллиантом. Всего этого было мало даже на первое время. Но теперь уже ничто не могло остановить Полину. Было невыносимо трудно расставаться с дочерью, но к этому она себя приготовила. Многие в то время говорили, что заключенных через пару лет отпустят – в это хотелось верить, это обнадеживало.

Анна Ивановна выделила для сопровождения Полины до Иркутска двух крепостных, Андрея Матвеева и Степана Новикова. На них был оформлен специальный пропуск туда и обратно. Но в Иркутске Андрей стал умолять Полину не отправлять его домой. Иногда доброта приносит неожиданные разочарования: Андрей приехал с госпожой в Читу, где ограбил ее и принес излишние переживания и неприятности. Но и расстаться с ним было трудно: он был крепостным человеком.

Иван Александрович в эти дни ждал Полину с нетерпением. Во-первых, он тосковал без любимой женщины; во-вторых, его повседневная одежда была изношена, кандалы звенели при каждом шаге, так как цепь была мала и ходить было трудно; еды не хватало, силы были на исходе. В письмо к Полине он вложил разные чувства, которые переполняли его: и восхищение перед «жертвой», на которую она идет, и опасение за ее будущую жизнь с ним на каторге.

«Госпоже П. Ангел которого я обожал всю мою жизнь! Я не смею больше словами выражать все чувства, которые ты мне внушаешь. С того времени как я знаю, что ты настаиваешь на выполнении обещанной жертвы, молчаливое восхищение – вот единственное чувство, дозволенное человеку, который недостоин тебя ни в каком отношении. Итак, ты неизменна, божественная женщина!.. Только бы ты никогда не пожалела о том, что ты делаешь для человека, который, вероятно, никогда не будет в состоянии вознаградить тебя. Поспеши, дорогой ангел, приехать, потому что, признаюсь тебе, у меня нет достаточной власти над самим собой, чтобы даже ждать тебя терпеливо. Осыпь поцелуями мою дочку за меня… Ах, моя дочь – она не выходит у меня из головы»¹³.

Полина Гебль спешила. Она хотела приехать к 5 марта – дню рождения Ивана Александровича, но свидания им не разрешили, не позволили даже пожать друг другу руки.

Она вспоминала: «Только на третий день моего приезда привели ко мне Ивана Александровича. Он был чище одет, чем накануне, потому что я успела уже передать в острог несколько платья и белья, но был закован и с трудом носил свои кандалы, поддерживал их. Они были ему коротки и затрудняли каждое движение ногами. Сопровождали его офицер и часовой; последний остался в передней комнате, а офицер ушел и возвратился через два часа. Невозможно описать нашего первого свидания и той безумной радости, которой мы предавались после долгой разлуки, позабыв все горе и то ужасное положение, в каком находились в эти минуты. Я бросилась на колени и целовала его оковы»¹⁴.

С этого радостного момента началась их совместная жизнь на каторге в Чите. Кажется, что хорошего могло быть в их повседневной жизни? У Ивана Александровича – пребывание в каземате, работа на улице в любую погоду. Труд не был тяжелым, но был изнурительным и иногда бессмысленным, казалось, конца не будет этому однообразию. Много препятствий, неудобств, огорчений и трудностей было на пути этих молодых, красивых и любящих друг друга людей. Даже, наконец, соединившись в сибирском захолустье, они день свадьбы вынуждены были ждать, потому что наступил пост.

И все же счастливый для них день наконец наступил. Комендант С.Р. Лепарский разрешил обвенчаться. Венчание прошло в Чите, в Михайло-Архангельской церкви 4 апреля 1828 года. Невеста приехала вместе с посаженной матерью Н.Д. Фонвизиной в коляске, предоставленной Лепарским. Жениха и двух шаферов, П.Н. Свистунова и А.М. Муравьева, привели в оковах, которые сняли на паперти. Священник торопился – церемония длилась недолго. Затем молодому мужу и шаферам вновь надели кандалы и отправили их в острог.

У Полины, теперь Прасковьи Егоровны, была маленькая квартирка, где на стульях и сундуке после бракосочетания разместились дамы. Молодая женщина многих видела впервые и была «церемонна», как вспоминала она. С этого началась семейная жизнь Полины, как ее привычно называли, и Ивана Анненкова. Жены имели право «ходить в острог на свидание через два дня на третий. Там была назначена маленькая комната, куда приводили к нам мужей в сопровождении дежурного офицера»¹⁵.

Через годы, решив написать свои воспоминания, М.Н. Волконская, конечно, вспомнила и Полину Гебль.

«Анненкова приехала к нам, нося еще имя м-ль Поль. Это была молодая француженка, красивая, лет 30; она кипела жизнью и весельем и умела удивительно выискивать смешные стороны в других… Под этой кажущейся беспечностью скрывалось глубокое чувство любви к Анненкову, заставившее ее отказаться от своей Родины и от независимой жизни. Когда она подавала просьбу его величеству о разрешении ей ехать в Сибирь, он был на крыльце; садясь в коляску, он спросил ее: “Вы замужем?” – “Нет, государь, но я хочу разделить участь сосланного”. Она осталась преданной женой и нежной матерью; она работала с утра до вечера, сохраняя при этом изящество в одежде и свой обычный говор»¹⁶.

Е.И. Якушкин, со слов отца, о женитьбе этой пары отозвался так:

«В Сибири Анненков женился на ней (Полине) и хорошо сделал, потому что без нее он бы со своим характером совершенно погиб. Его вечно все тревожит, и он никогда ни на что не может решиться»¹⁷.

В своих воспоминаниях и письмах декабристы, рассказывая о Полине, называли ее «замечательной личностью» и отмечали ее весьма благотворное влияние на Анненкова.

В каждом повествовании, коротко или подробнее, но постепенно составляется картина Читинского острога. Полина Гебль обратила особое внимание на тесноту в комнатах (камерах) и на оковы. До семидесяти человек должны были разместиться «в четырех комнатах. Спать приходилось также на нарах, где каждому было отведено очень немного места, так что надо было очень осторожно двигаться, чтобы не задевать соседа. Шум от оков был невыносимый (в каземате было тесно, пороги брались подчас ощупью). Но молодость, здоровье, а главное, дружба, которая связывала всех, помогали переносить невзгоды. Оковы очень стесняли узников, казенные были очень тяжелы и, главное, коротки, что, особенно для Ивана Александровича, было очень чувствительно, так как он был высокого роста». Здесь же сообразительная женщина решила эту проблему: она заказала более легкие кандалы с более длинной цепью. Тайно оковы были заменены, а настоящие спрятаны. «Из них впоследствии было сделано много колец на память и несколько браслетов»¹⁸.

Конечно, в Читинском остроге многое неприятно потрясло Полину, однако, проезжая бесконечно длинными дорогами, она сумела увидеть и своеобразную красоту Сибири, изумиться ее богатству, заметить радушие, широту души сибиряков. Об этом в своих воспоминаниях написали почти все декабристы. «Проезжая через Сибирь, я была удивлена и поражена на каждом шагу тем радушием и гостеприимством, которые встречала везде. Была я поражена и тем богатством и обилием, с которым живет народ и поныне (1861), но тогда еще более было приволья всем… Везде нас принимали, как будто мы проезжали через родственные страны, везде кормили людей отлично, и когда я спрашивала, – сколько должна за них заплатить, ничего не хотели брать, говоря: “Только богу на свечку пожалуйте”»¹⁹.

Полина Анненкова не только была удивлена просторами Сибири и ее богатством. Она и о Чите сохранила на годы добрые воспоминания: «Местоположение в Чите восхитительное, климат самый благодатный, земля чрезвычайно плодородная… Это заставило меня заняться огородом, который я развела около своего домика. Тут недалеко была река, и с северной стороны огород был защищен горой». С гордостью Полина вспоминала, что она выращивала огромные кочаны капусты, крупную свеклу, морковь, репу, прекрасный салат. «Конечно, мы выбирали самые крупные, но все-таки я уверена, что нигде никогда не росло ничего подобного»²⁰.

В Чите семья Анненковых прожила немногим более двух лет, а затем с колонной заключенных летом 1830 года они перебрались в Петровский Завод. Прасковья Егоровна в повозке везла с собой только что родившуюся дочь Ольгу. Ольга Ивановна в своих воспоминаниях написала: «Мне было полтора месяца, когда мать везла меня на руках из Читы, где я родилась, в Петровский, и 6 лет, когда семья выехала из Петровского Завода, и тут оканчиваются лучшие воспоминания моего детства. Няньки у меня никогда не было. Меня качали, нянчили, учили и воспитывали декабристы. При рождении акушерки тоже не было, и принял меня доктор Вольф, товарищ отца по ссылке, которого я потом полюбила до обожания»²¹.

Впечатления от Петровского Завода остались неизгладимыми у многих осужденных и их жен. П.Е. Анненкова описала это место так: «Петровский Завод был в яме, кругом горы, фабрика, где плавят железо, – совершенный ад. Тут ни днем, ни ночью нет покоя, монотонный, постоянный стук молотка никогда не прекращается, кругом черная пыль от железа»²². С.И. Черепанов добавил свое: «В общем унылый вид; небо большею частью туманно; по улицам грязь и болота такие глубокие, что раз пьяный увяз по горло. Ветра разносят мусор (угольную пыль) и нередко превращают белые платья – в серые»²³.

У шестилетней Ольги Анненковой остались свои воспоминания: «…В жилом здании помещались казематы. Это были довольно просторные высокие комнаты, но без окон, и не имеющие между собой сообщения. Двери из них выходили в широкий и светлый коридор, над дверьми были продолговатые и узкие окошки, посредством которых и проникал свет… Недостаток света вскоре повлиял на заключенных, что возбудило сильный ропот среди жен декабристов»²⁴.

Впечатления девочки похожи на воспоминания и заключенных, и их жен. То, что в камерах было темно, потрясло всех: невозможно было читать, заниматься ручным трудом. Ольга запомнила и то, что в камерах было много книг, причем на разных языках. Друзья и знакомые отца много читали, изучали иностранные языки. В память врезалось и другое: «Ворота, через которые надо было проходить, запирались с внутренней стороны несколькими замками; визг задвижек, звон ключей, щелканье замков»²⁵ – таковы были первые детские впечатления.

Портрет Анненковой Прасковьи Егоровны (урожд. Гебль).

С акварели Н.А. Бестужева. Гравюра Конца XIX – начала XX вв.

Диктуя дочери Ольге свои воспоминания о годах, проведенных в ссылке в Сибири, Прасковья Егоровна меньше всего запомнила время пребывания в Петровском Заводе – каких-то важных для семьи событий там не происходило. Дочь Ольга подрастала; в 1831 году родился сын Владимир; но 1833 год был омрачен смертью дочери Анны, которой было четыре года. Через два года на свет явился сын Иван, мальчик часто болел. Заботы, бессонные ночи, постоянные тревоги за детей, за мужа – все это отразилось в портрете, который Николай Бестужев создал в 1836 году.

На портрете красивая женщина, изящно причесанная, в элегантном платье, но в глазах ее – усталость и тоска. Приехав в Сибирь, став женой Ивана Александровича, Полина поняла: им не выжить здесь без какого-то дополнительного дохода. Она знала, что перед арестом, уезжая из Москвы в Петербург, ее будущий муж вез крупную сумму денег – 60 тысяч рублей в банковских билетах. Эту сумму Иван Александрович предназначал ей, но после его осуждения родня, посчитавшая себя наследниками, стали пытаться завладеть этими деньгами. Матушка, Анна Александровна, не была способна разрешить этот конфликт. И тогда Полина решила еще раз обратиться к государю.

«Государь, вы соблаговолили протянуть руку помощи иностранке, беззащитной и безо всякой поддержки. Эта августейшая и несравненная доброта дает мне смелость опять обратиться к вашему императорскому величеству, как к самому милостивому из монархов.

Муж мой предназначил мне сумму в шестьдесят тысяч рублей, которая была отобрана банковыми билетами во время его арестования. По его просьбе Следственному комитету, и прежде нежели был произнесен его приговор, она была отдана в руки его матери, которой было известно и которая одобряла ее назначение. Теперь эта сумма оспаривается наследниками моего несчастного мужа.

Государь! Без этой суммы я не имею средств к существованию, и крайняя нужда будет моим уделом. Соблаговолите приказать ее возвратить. Государь, докончите ваши благодеяния. С почтительным упованием в величие вашей души я припадаю к стопам вашего величества и осмеливаюсь умолять обеспечить существование той, которую вам уже раз угодно было спасти»²⁶.

Николай I и на этот раз помог семье Анненковых. Деньги были помещены в банк на имя П.Е. Анненковой, и семья, очень расчетливо, жила все годы заключения на проценты от этих 60 000.

В семье Анненковых помнили о неожиданной отзывчивости Николая I. С этим связана любопытная история, которую рассказала дочь Владимира Ивановича и внучка Анненковых. «Вообще государь оказывал бабушке какое-то особое благоволение в течение всей жизни. Отец рассказал мне один случай, свидетельствующий об этом. Когда Анненковы обзавелись собственным домом, жили в Тобольске уже в качестве поселенцев, из Петербурга был послан для общей ревизии в Сибири генерал… Семья Анненковых, ведя самый скромный образ жизни, рано ложилась спать, и все уже находились в постелях, как вдруг раздался звонок. Это был приезжий генерал, и когда бабушка вышла к нему, он обратился к ней по-французски со следующими словами: “Сударыня, я должен передать вам слова его императорского величества: государь мне сказал: “Кланяйтесь от моего имени той француженке, которая не усомнилась в моем сердце”»²⁷.

В одном из посланий, обращаясь к государю за помощью, П.Е. Анненкова написала такие слова: «…но ваше великодушное сердце, ваши благодеяния даже ободряют меня…». Государь сам понимал, что к заключенным он был далеко не великодушен. Но, вероятно, каждому человеку хочется, чтобы хоть кто-нибудь, пусть эта отважная женщина, считал бы его великодушным.

Надо сказать, что и родные Ивана Александровича далеко не были великодушны к нему. Они потихоньку расхищали богатство его матери, а Анна Ивановна, старея, не могла уже противиться этому. Мать переписывалась с сыном и невесткой, узнавала, что у нее, кроме внучки Александры, появились и другие внуки, но помощь сыну была незначительной (об этом с горечью написала Полина Егоровна в «Воспоминаниях»).

В Петровском Заводе семья жила в собственном доме, но ожидала одного: сокращения срока каторги. Подрастали дети, возникали вопросы: как их лечить от детских болезней, как учить? Жены заключенных обменивались нажитым опытом, общались, в трудные минуты помогали друг другу. Многие, впоследствии вспоминая свою жизнь на каторге, отмечали, что между ними образовалось братство.

П.Е. Анненкова с добрым чувством вспоминала своих товарищей по несчастью: «Надо сознаться, что много было поэзии в нашей жизни. Если много было лишений, труда и всякого горя, зато много было и отрадного. Все было общее – печали и радости, все разделялось, во всем друг другу сочувствовали. Всех связывала крепкая дружба»²⁸.

М.Н. Бестужев, подводя итоги тяжелым годам, вырвавшим их из нормальной человеческой жизни, признавался, что, если бы осужденных разослали по разным заводам и они не имели бы связи друг с другом, многие декабристы, возможно, не вынесли бы заключения и погибли.

О годах каторги и ссылки оставили воспоминания не только декабристы, но и их дети. Впечатления детства, протекавшего среди декабристов, сформировали у Ольги Анненковой особое отношение к ним. «Известно многим уже, какие люди были декабристы, с каким достоинством переносили свое положение, какую примерную, безупречную жизнь вели они сначала в каторжной работе, потом на поселении, разбросанные по всей Сибири, и как они были любимы и уважаемы везде, куда бросала их судьба. Лично для меня они были незаменимы, я их потом везде искала, мне их недоставало в жизни, когда по выходе замуж я переехала в Россию. И это легко понять, когда вспомнишь, что декабристы за все время своего изгнания, даже во время поселения, когда тысячи верст их разделяли, составляли как бы одну семью, тесно связанную между собою общими интересами и самой святою нежной дружбой. Естественно, что в Петровском Заводе связь эта была еще сильнее и заметнее, а дружба неразрывнее, так как тогда положительно все было общее»²⁹.

После девяти лет тюремного пребывания в Сибири, в 1835 году, И.А. Анненков был освобожден от каторжных работ и «обращен на поселение» в село Бельское Иркутской губернии. Прасковья Егоровна была беременна, а надо было проделать длинный путь, переправиться через Байкал и оказаться в отдаленной деревне, где не было для них ни жилья, ни медицинской помощи, но было на руках трое маленьких детей. Остаться до родов в Иркутске женщине было разрешено, но остаться для ухода за ней мужу было отказано. Об этих днях Прасковья Егоровна вспоминала с горечью: «Оставшись одна в незнакомом городе, я через несколько дней родила преждевременно близнецов, которые прожили всего неделю и скончались в жестоких мучениях. Их постиг удар еще до появления на свет вследствие всех перенесенных мною тревог»³⁰. Через год после перенесенной трагедии Анненкова написала А.Х. Бенкендорфу, ее здоровье резко ухудшилось, и она просила графа разрешить семье переехать в Красноярск. Мысленно возвращаясь к событиям прошлого, она еще раз пережила равнодушие тех чиновников, от которых зависело ее здоровье и жизнь детей.

И все же у П.Е. Анненковой в течение всей ее семейной жизни ни разу даже мысли не возникло, что когда-то давно, выходя замуж «за русского», она ошиблась. Конечно, жизнь на каторге для женщин была особенно тяжела, но рядом был любимый муж, дети, и радость оттого, что они рядом, перекрывала горести, давала силы жить.

Из села Бельского в январе 1839 года семье Анненковых было разрешено перебраться в город Туринск Тобольской губернии. В это время в семье было четверо детей, которых надо было воспитывать, давать им образование, и родители, конечно, хотели перебраться в большой город. Мать Ивана Александровича ходатайствовала о разрешении сыну поступить на службу по гражданской части. В письме М.А. Фонвизина к П.Н. Свистунову объясняется эта ситуация:

«Я предполагаю, что Вы уже знаете о готовящейся перемене в положении Анненкова. По просьбе его матери он принят в гражданскую службу писцом, и князь предоставил ему выбор местожительства, включая Тобольск. Но Иван Александрович по известной Вам нерешительности просил оставить его в Туринске на два года. Единственное преимущество, которое Анненков может извлечь из своего нового положения, это возможность располагать с большой пользой своими средствами и, быть может, удвоить свой доход. Прасковья Егоровна очень недовольна этой переменой и заявляет, что госпожа Анненкова – мать лучше бы сделала, послав им денег, чем обращаться к правительству с просьбами о своем сыне»³¹.

Иван Александрович с этого назначения начал свою карьеру государственного служащего сначала в качестве канцелярского служителя, затем был переведен в штат тобольского общего губернского правления, повышен в 3-й разряд, поднялся еще на несколько ступенек и в 1857 году был назначен состоять сверх штата для особых поручений при нижегородском губернаторе. По амнистии 1856 года И.А. Анненков был восстановлен в правах. Служил он в Тобольске, в Нижнем Новгороде. Однако своего прошлого не забывал: помогал товарищам по заключению, пересылал деньги в артель, которой долгое время ведал И.И. Пущин, а после его смерти – И.Д. Якушкин. Товарищи знали безукоризненную честность Ивана Александровича, не случайно доктор Ф.Б. Вольф, который был близок семье Анненковых, оставил свое наследство остро нуждающимся декабристам, а душеприказчиком сделал Анненкова. Ивану Александровичу только после амнистии удалось передать деньги троим бедствующим ссыльным.

В семейной жизни И.А. Анненков был счастлив: он обожал свою жену, любил детей, с которыми иногда трудно было справиться. Сыну Владимиру в 1856 году было 25 лет. Он был хорош собой. Молодой человек окончил гимназию, но, несмотря на хорошие способности, в университет его не взяли. Впоследствии был женат на княжне М.С. Гагариной, служил, достиг поста председателя окружного суда. Сын Иван был на четыре года младше брата, тоже окончил гимназию, но решил поступить на военную службу. Был определен унтер-офицером. Иван был предметом забот родителей из-за своего легкомыслия. Женат был на Е.С. Гагариной.

Особые, доверительные отношения сложились у Ивана Александровича с дочерью Ольгой. С ней общаться отцу было легко и приятно, потому что они понимали друг друга, часто их взгляды совпадали по многим вопросам. В письмах отец советовался с уже взрослой дочерью по важным для него вопросам, интересовался ее жизнью, рассказывал о своих материальных затруднениях. Ольга была замужем за генерал-лейтенантом Ивановым К.И., жила отдельно от семьи, но переписку с отцом вела постоянную.

«Спасибо тебе, милый друг Олинька, что ты мне пишешь, что ты нас не забываешь, горячо любишь, да наградит тебя бог за твои благородные чувства. Спасибо тебе, мой друг, и за твои благоразумные воззрения на вещи; это истинная правда, что счастье не в деньгах, а в самих нас. Вот пример тебе – сестра. Конечно, она не виновата, что ее глупо воспитали и сунули замуж за человека бестолковее еще ее (но с деньгами, по-светски), а все-таки большая часть ее несчастия происходит оттого, что она не умеет презрить денег, слишком прилепилась к вещественному, к мелочам»³².

В письмах к детям, жене, друзьям отчетливо проступает характер Ивана Александровича: он во всем был нетороплив, расчетлив, рассудителен, обязателен в выполнении поручений, умел быть благодарным тем, кто ему помог. Куда девался тот легкомысленный, беспечный, непокорный молодой офицер Кавалергардского полка?

Прасковья Егоровна, в отличие от мужа, была совсем другим человеком. По тому, через какие трудности в своей жизни она прошла, как поступала в неразрешимых, казалось, ситуациях, видно, что эта женщина была решительной, целеустремленной, энергичной, но вместе с тем веселой, неунывающей. Она любила своих детей, и иногда, видя, что муж очень строг с ними, с лаской подходила к Ивану Александровичу и улаживала готовую вспыхнуть ссору. Ей муж старался не отказывать ни в чем. Иногда у них собирались друзья, и Прасковья Егоровна, любившая веселые вечера, пела песни, даже русские романсы, хотя русский язык знала плохо. Она никогда не училась музыке, но слух у нее был хороший и «редкий приятный контральто». Любовь к музыке, как она запомнила, была у нее с детства: «У меня уже тогда открывался большой голос, и еще с детства бог наградил меня необыкновенно верным слухом. Несмотря на то, что я совсем не знала музыки, я пела все романсы и все арии, какие только попадались мне под ухо, и, вероятно, пела недурно, потому что меня слушали с удовольствием и заставляли всегда повторять»³³. Ольга запомнила, что у них собирались гости на обед, иногда оставались на вечер, много танцевали.

Конечно, если бы Анненковы жили в Москве или Петербурге, она бы блистала в свете, меняла наряды, но она сама выбрала свой путь: быть рядом с мужем всегда – и в радости, и в горестях.

То, за что боролись декабристы, за что пятеро были казнены, а остальные теряли свое здоровье на каторге, произошло в 1861 году: был провозглашен Манифест об отмене крепостного права. В это время Иван Александрович Анненков был избран нижегородским предводителем дворянства.

Как и некоторые другие декабристы, Анненков принял деятельное участие в воплощении крестьянской реформы в жизнь. Занимая должность председателя Нижегородского съезда мировых посредников, Иван Александрович заслужил популярность среди передового общества, потому что в нем видели человека, чувствовавшего, понимавшего потребности крестьян. В одном из писем 1859 года, находясь в имении Скачки по хозяйственным делам, Иван Александрович написал жене о красотах местности, о недостатках в ведении хозяйства, и вдруг настроение письма резко изменилось.

«Я застал здесь порядки американских плантаторов. Порка происходит ежедневно. Управляющие расхаживают день и ночь с кнутами в руках. Прошлую ночь я даже не мог заснуть, так что объявляю кузену, что в своей части я уничтожу эти порядки. Он, конечно, подскочит до потолка, но все равно ничего не поделает… А губернатору скажи, что моя старая ненависть к рабству пробудилась с тех пор, как я попал в Пензенскую губернию на американские плантации»³⁴.

В это время Ивану Александровичу исполнилось уже 57 лет, из которых более 20 лет он пребывал на каторге и в ссылке. Может быть, он не обратил бы внимания на жестокое обращение с крестьянами в 1825 году, когда вместе с Полиной Гебль объезжал свои сибирские имения. Кем он тогда был, избалованным барином? В ссылке рядом с ним были люди с другим жизненным опытом, с иными взглядами на устройство общества, мечтавшие об отмене крепостного права, об избавлении народа от рабства. Долгие годы общаясь с образованными, умными людьми, сам пережив унижения, оскорбления, нужду, иногда и голод, И.А. Анненков действительно почувствовал «ненависть к рабству».

В 1860 году Иван Александрович съездил на четыре месяца за границу. В Париже он встретил нескольких своих бывших друзей – однополчан. Во время царствования Николая I они заняли высокие посты, поднялись по карьерной лестнице. Его жизнь сложилась по-другому.

В 1861 году Прасковья Егоровна тоже съездила во Францию, где ни разу не была после приезда в Россию. Однако на своей родине она пробыла недолго: муж без нее жить не мог. «Ты не можешь себе представить, как мне тяжело без тебя», – признавался он в письме в одной из своих поездок. Заканчивая другое письмо, он написал: «…твой верный и безупречный муж Анненков».

В начале 70-х годов и Ивану Александровичу, и Прасковье Егоровне было уже за семьдесят лет. О них в своих воспоминаниях написала Мария Владимировна Брызгалова, внучка Анненковых. «Мне было 6 лет, когда скончался мой дед, декабрист Иван Александрович Анненков… Внешний облик деда живо сохранился в моей памяти. Как живой, встает передо мной высокий старик в халате, с серебряными кудрями, с саркастически-умным лицом, в очках. Обычно после обеда он усаживался с газетою в гостиной; напротив, на низкой кушетке, садилась бабушка, по бокам которой помещались я и моя младшая сестра… Мы с сестрой очень боялись деда, всегда молчаливого, сумрачного и мало обращавшего на нас внимания. Полную противоположность ему представляла бабушка – живая, веселая француженка и в старости чрезвычайно разговорчивая»³⁵.

Анненков Иван Александрович (1802–1878). Фото 1870-х гг.

Впечатления 6-летней внучки от деда объяснимы. В последние годы своей жизни Иван Александрович болел, и заботливая жена ухаживала за ним и охраняла его покой от иногда расшалившихся внуков. Всю совместную жизнь она была сильнее духом и помогала мужу в минуты уныния и отчаяния. Об этом написал И.И. Пущин:

«Вы знаете, что я не большой поклонник госпожи Анненковой, но не могу не отдать ей справедливости: она с неимоверною любовью смотрит на своего мужа, которого женой я никак бы не хотел быть. Часто имею случай видеть, как она даже недостатки его старается выставить добродетелью. Редко ей удается убедить других в этом случае, но такого намерения нельзя не уважать»³⁶.

Удивительна судьба этих людей. Пылкая, безудержная любовь, соединившая их, с годами переросла в преданность, верность, жертвенность. Именно такая любовь помогла им пережить все горести, преодолеть трудности, справиться с потерями. Совершенно разные по характерам, супруги уважали индивидуальность друг друга, каждый другому доверяли во всем и, как показали прожитые годы, они были счастливы.

И все же силы их были не беспредельны. В 1873 году в возрасте 35 лет скончался их сын Николай. Прасковья Егоровна этот удар переживала очень тяжело, она была безутешна. Деятельная и энергичная, она стала безразлична ко всему. В 1876 году в возрасте 76 лет она внезапно и тихо ушла из жизни. Иван Александрович жить без любимой жены не смог. Началась душевная болезнь, и через год с небольшим он умер.

И все же жизнь их была замечательной. Многим ли удается прожить не только вместе, но в любви, согласии, уважении, в помощи, в счастье и несчастиях – 50 лет своей жизни? И не только прожить, но и оставить добрую память, прежде всего, в своих детях…

Из воспоминаний Ольги Ивановны: «Но если декабристы не научили нас житейской мудрости, зато они вдохнули нам такие чувства и упования, такую любовь к ближнему и такую веру в возможность всего доброго, хорошего, что никакие столкновения, никакие разочарования не могли потом истребить тех идеалов, которые они нам создали. Может быть, у них самих было много увлечений, может быть, они ошибались и нам, их детям, передали ту же способность, но стремления их были так честны, так благородны и возвышенны, что все те, кто сближались с ними в Сибири, были проникнуты к ним глубоким уважением. Они никогда не изменяли своим правилам, были искренни в своих убеждениях и поступках, и потому не допускали ни в чем обмана, лжи и лицемерия. Благо России и общественную пользу они ставили выше всего и всегда говорили, что 14 декабря было роковой ошибкой. Много и много раз приходилось мне слышать от них, что можно было бы принести гораздо большую пользу отечеству, служа своим идеалам мирным путем»³⁷.

1. Биографический справочник. Декабристы. М.: Наука, 1988. С. 8.

2. Воспоминания Полины Анненковой. С приложением воспоминаний ее дочери О.И. Ивановой. М., 1932. С. 68.

3. Воспоминания Полины Анненковой. Там же. С. 72.

4. Там же. С. 66.

5. Там же. С. 75.

6. Там же. С. 102.

7. Там же. С. 12.

8. Там же. С. 127.

9. Прошение государю. Вязьма. 16 мая, 1827 г. Воспоминания Полины Анненковой. Там же. С. 128.

10. Воспоминания Полины Анненковой. Там же. С. 64.

11. Письма И.А. Анненкова. Сибирь. 1828. Нерчинский округ. С. 15.

12. Розен А.Е. Иван Александрович Анненков. 27 января 1878. Русская старина. 1878. № 7. С. 525.

13. Письма И.А. Анненкова. 1828. Там же. С. 17.

14. Анненкова Полина. Воспоминания. Русская старина. 1888. С. 164–165.

15. Там же. С. 167.

16. Волконская М.Н. Записки Княгини Марии Николаевны Волконской. Изд. 2-е, 1906. С. 16.

17. Декабристы на поселении. Из архива Якушкиных. 1926. М., С. 40–41.

18. Анненкова Полина. Воспоминания. Русская старина. 1888. С. 169.

19. Там же. С. 169.

20. Там же. С. 149., С. 172.

21. Воспоминания О.И. Ивановой. в кн. Анненковой П.Е. «Воспоминания». Там же. С. 204.

22. Анненкова П.Е. Воспоминания. Там же. С. 198.

23. Черепанов С.И. Отрывки из воспоминаний сибирского казака. Древняя и новая Россия. 1875. Т. 2. С. 266.

24. Воспоминания О.И. Ивановой в кн. Анненковой Полины. Там же. С. 204.

25. Там же.

26. Письмо П.Е. Анненковой Николаю I. Чита. 21 апреля 1828. Архив Анненковых.

27. Брызгалова М.В. Встречи с декабристами. М., 1926. С. 184.

28. Анненкова Полина. Там же. С. 174.

29. Воспоминания О.И. Ивановой. В кн. Анненковой Полины «Воспоминания». Там же. С. 209.

30. Письмо П.Е. Анненковой графу А.Х. Бенкендорфу. Бельск, 15 сент. 1837. Архив Анненковых.

31. Письмо М.А. Фонвизина к П.Н. Свистунову, 3 дек. 1839 г. В кн. М.А. Фонвизина «Сочинения и письма». Т. 1, Иркутск, 1979. С. 167.

32. Письмо А.И. Анненкова к дочери О.И. Ивановой. 9 июня 1855 г. Тобольск.

33. Анненкова Полина. Воспоминание. Там же. С. 5.

34. Письмо И.А. Анненкова к П.Е. Анненковой. 10 июня 1858 г. Скачки. Архив Анненковых.

35. Брызгалова М.В. Встречи с декабристами. М., 1926. С. 182.

36. Пущин И.И. Письмо к И.Д. Якушкину, 2 мая, 1841 г.

37. Воспоминания О.И. Ивановой в кн. Анненковой Полины «Воспоминания». Там же. С. 210.

«Итак, она звалась Татьяной…» – впрочем, так героиню своего романа назвал Александр Сергеевич Пушкин. В действительности ее, возможно, звали Наталья Дмитриевна Апухтина, в замужестве Фонвизина.

От кого-то из друзей Пушкин услышал романтическую и трогательную историю девушки, историю ее любви и, несколько переработав, поместил в роман «Евгений Онегин» и заставил некоторых женщин не одного поколения размышлять над тем, можно ли найти счастье в браке без любви?

Вспомним строки романа: через несколько лет после расставания Татьяна и Онегин встретились вновь.

восклицает героиня, вспоминая, как она, влюбленная, очарованная своим героем, написала ему письмо, полное любви, доверия, и получила в ответ холодную «проповедь». Теперь она уже замужняя женщина, муж – герой Отечественной войны, израненный и уже пожилой человек.

с грустью добавляет Татьяна. И здесь уже не слышится ни веры в любовь, ни надежды на счастье.

Можно оправдывать себя чувством долга, можно согласиться на уговоры родных людей, в результате можно получить модный дом, блистать в свете, иметь рядом с собой порядочного, достойного человека, но счастья, вот счастья при этом уже не будет.

Согласны ли вы со мной? А вы как думаете?

В действительности все было еще сложнее, чем в романе, как это и бывает в жизни.

Михаил Александрович Фонвизин в сентябре 1822 года сделал предложение Наталье Дмитриевне Апухтиной. Михаилу было в это время 35 лет, он был генерал-майором, участником Отечественной войны 1812 года, заслуженным и богатым человеком. Наталье исполнилось 17 лет, она была единственной и горячо любимой дочерью помещика Дмитрия Акимовича Апухтина, уездного предводителя дворянства, который в это время испытывал финансовые затруднения. Предложение Михаила Фонвизина решало многие проблемы, прежде всего погашение долга. Наталья дала согласие на брак, но нелегко ей далось это согласие.

Фонвизин Михаил Александрович.

Репродукция начала XX в

Не имея перед собой портрета, трудно представить себе, как выглядела девушка в свои семнадцать лет. Поверим Н.И. Лореру, который назвал Наталью Дмитриевну «одной из прелестнейших женщин своего времени». И эта прелестная женщина согласилась на замужество, но не по велению сердца. Дело было в том, что Наталья успела уже пережить сильное чувство любви к одному молодому человеку. Он, красивый, элегантно одетый, приехал из Москвы в Костромскую губернию и появился в имении Давыдово, в доме Апухтиных. Он явно ухаживал за Натальей Дмитриевной, но вдруг, узнав о материальных затруднениях ее отца, ничего не объяснив, покинул дом. Девушка была потрясена, оскорблена изменой. Она так сильно переживала, что хотела уйти в монастырь. Наталья Дмитриевна разуверилась в возможности счастья, перестала верить в чистую, искреннюю любовь¹.

Семья Апухтиных очень беспокоилась за дочь. Отец с матерью знали, что характер у Натальи непростой. Она была способна на необдуманный, неожиданный поступок, была самостоятельна в решениях. Им же надо было не только спасать дочь, но думать, как расплатиться с долгами.

Наталья Дмитриевна Фонвизина (урожд. Апухтина), жена декабриста М.А. Фонвизина, затем декабриста И.И. Пущина.

Портрет работы неизвестного художника

Весной 1821 года, приехав в свое Костромское имение, Михаил Фонвизин, сосед и дальний родственник Апухтиных, конечно, узнал о переживаниях Натальи. Девушку он знал давно, видел, что она красивая и начитанная. Ни ее возраст, ни первая влюбленность его не смущали: он стал часто бывать в их доме. Соседи и родственники понимали, что это неспроста. Михаил Александрович полюбил Наталью Дмитриевну, однако дальнейшие события развертывались далеко не стремительно.

А.Н. Кологривова, племянница Марии Павловны Апухтиной, написала:

«Я давно знала его проекты насчет Натали… Я не знаю никакого препятствия этому браку. Что может остановить Натали? Не найдет ли она в нем человека, которого столь давно привыкла любить – а этот брак не укрепит ли счастье всей вашей семьи?»²

В письме Кологривова вскользь обронила слова «давно привыкла любить». Да, это была правда. До переезда в купленное имение семья Апухтиных жила в Москве, в детстве Наталья часто видела Михаила и по-детски любила его. Но теперь ей шел уже семнадцатый год, по-настоящему она не любила этого взрослого человека, более того, она не могла представить себя женой Михаила Александровича. В своей поздней «Исповеди» она искренне призналась: «Когда я была девочкой, я была страстно влюблена в него, а тут брачная жизнь казалась мне невыносимою»³.

Он же был готов жениться, но при родстве семей надо было получить разрешение церкви и позволение своей семьи. И все же Михаил Фонвизин сделал предложение, и Наталья его приняла, не до конца понимая, на что она идет, как будет жить с человеком, которого не любит. Однако в обществе браки по расчету не были редкостью. Наталья, приглядываясь к жениху, поняла, каков его характер: он был спокойным, рассудительным, благородным, не способным на предательство и измену. Она его уважала, а уважение не лишнее чувство в отношениях мужа и жены.

В сентябре 1822 года они поженились. Быстро появился первенец Дмитрий, а через два года еще один сын – Михаил. Многое ли знала о своем муже Наталья Дмитриевна? Конечно, она знала о его славной фамилии. М.А. Фонвизин происходил из древнего германского рыцарского рода. Один из предков, барон Петр фон Висин, оказался в плену в нашей стране, это было в царствование Ивана Грозного, и остался в России. Дядей Михаила Александровича был знаменитый драматург Дмитрий Иванович Фонвизин, создавший замечательные пьесы «Бригадир» и «Недоросль». Отец Михаила и его брат служили в армии. Отец – в чине подполковника, брат дослужился до полковника⁴. Семья считалась богатой: имения располагались под Москвой – Крюково, Марьино; несколько – в Тверской, Рязанской, Костромской губерниях. Крепостных душ насчитывалось более полутора тысяч.

О своем детстве, юности, отвечая на вопросы в Следственном комитете, Михаил Александрович написал, а жене, вероятно, рассказывал: «Воспитывался я в детском возрасте дома (в имении Марьино в Бронницах), потом учился в Санкт-Петербурге в Немецком училище св. Петра, наконец, в Москве в Университетском пансионе и слушал лекции в Московском университете»⁵.

Службу Михаил начал в 1801 году в лейб-гвардии Преображенском полку. Участвовал в войне 1805 года, в битве при Аустерлице. Перед войной 1812 года был назначен адъютантом к генерал-майору А.П. Ермолову. В Отечественную войну в битве при Смоленске был ранен, награжден многими орденами. В 1813 году в возрасте 26 лет стал полковником. Однако в 1814 году «он был ранен пулею в шею, взят в плен… и послан за 140 лье от Парижа в Оверн». То есть торжественно войти в Париж с войсками ему не удалось.

В письме к родителям 1 мая 1814 года он написал:

«Знаю, что сам государь жалел о моем несчастии и даже предлагал Наполеону меня разменять, но он не согласился».

К счастью, все завершилось возвращением из плена, которое Фонвизин объяснил с юмором:

«Освобождением моим обязан я счастливому обороту дел, которым Бонапарте свергнут с престола»⁶.

В этом же письме М.А. Фонвизин с гордостью написал о своем участии в Отечественной войне 1812 года:

«Счастливы мы, что живем в столь славное для России время и что маленькую частичку славы любезного отечества всякий из нас может себе приписать»⁷.

Через год, в 1815 году, Фонвизин со своим 37-м егерским полком вернулся в Россию. Перед ним открывались возможности дальнейшего карьерного роста, но Михаил Александрович получил не только профессиональный, но и человеческий опыт на войне. В послевоенное время он обратился к книгам, в свободное от службы время «продолжал заниматься политическими сочинениями разного рода и иностранными газетами»⁸.

Наталья Дмитриевна, не углубляясь в военное прошлое мужа, все больше узнавала его с другой стороны. Приехав в Москву, бывая с мужем на балах, на светских вечеринках, она видела его окружение и поняла, в каком обществе он вращался. Постепенно жена утвердилась в своей первоначальной оценке Михаила Александровича: он был сдержанным, исполнительным, человеком высокой порядочности, но честолюбивым не был. Молодая женщина вроде бы узнала своего мужа, но его внутреннего мира, его устремлений, убеждений она, по молодости своей и легкомыслию, ни узнать, ни понять не смогла. Ближе ей муж за первые годы их жизни не стал.

Михаил Александрович не посвящал жену в свою внутреннюю жизнь, не рассказывал ей, что после окончания Отечественной войны был разочарован в дальнейших действиях власти. Как человек с военным опытом, анализируя ход войны и ее результаты, понимая, какую роль в одержанной победе сыграл народ, Михаил Фонвизин ждал от Александра I обещанных изменений в общественной жизни, а главное, реформ в армии.

Службу он, однако, продолжал, но, как и его приятель Михаил Орлов, самостоятельно проводил в своем полку прогрессивные изменения: отменил наказания солдат палками, использовал на занятиях метод взаимного обучения. Это начальству не нравилось. Очередное звание ему задержали, но все же генерал-майора он получил – много было военных заслуг.

В то же время Фонвизин слышал, что молодые офицеры рассуждали о судьбе Родины, сравнивали свои зарубежные впечатления с тем, что было в русской армии и, главное, уже вслух говорили о невозможности что-либо изменить в своем отечестве. Об этом позже Фонвизин написал в своих «Записках…»: «В походах в Германии и Франции наши молодые люди ознакомились с Европейской цивилизацией, которая произвела на них тем сильнейшее впечатление, что они могли сравнивать все виденное ими за границей с тем, что им на всяком шагу представлялось на родине; рабство огромного большинства Русских, жестокое обращение начальников с подчиненными, всякого рода злоупотребления власти, повсюду царствующий произвол – все это возмущало и приводило в негодование образованных Русских и их патриотическое чувство»⁹.

В «Записках…» автор разъяснял, что изменение образа мыслей Александра I, его отношение к предполагаемым ранее прогрессивным преобразованиям, учреждение военных поселений, предпочтение иностранцев перед своими подданными, т. е. русским народом, – все это разочаровывало русских патриотов и приводило в тайные политические общества, надо сказать, распространенные тогда в Европе.

В результате в 1822 году М.А. Фонвизин уволился из армии и отправился хозяйствовать в свое имение Крюково. Однако в Москве по делам тайного общества он тоже бывал часто. В это время «Союз благоденствия» уже четко определил свои намерения: «Не прибегая ни к каким насильственным мерам… действовать на Русское общество нравственными и научными средствами, по возможности искореняя невежество и злоупотребление убеждением и благими примерами, давая благое направление воспитанию юношества, стараться об уничтожении крепостного права и радушно содействовать Правительству в его благих намерениях»¹⁰. Однако «благие намерения» существенными не были, о крестьянской реформе много говорилось, но результатов не последовало, зато на столе Александра I появились доносы на членов общества. Состоялось «мнимое упразднение» «Союза Благоденствия»: «…членам его было предписано поступать осторожнее в самой пропаганде, избегать всякой переписки по делам Союза… и вообще стараться покрывать существование Союза непроницаемой тайной»¹¹.

В начале 20-х годов Наталья Дмитриевна вела жизнь семейную, спокойную и размеренную. Родившийся через год после замужества сын требовал забот, но небольших, помощников было достаточно. Жизнь в имении Крюково была устоявшейся. Поездки с мужем в Москву, его встречи с различными людьми, какая-то деятельность мужа ее вовсе не занимали. У нее был свой круг родственников и знакомых. Она много читала, особенно любила литературу духовного содержания. Затем последовала вторая беременность, ожидание второго ребенка. Ей в это время шел всего двадцать первый год. Много позже, в 1853 году, Наталья Дмитриевна написала Ф.М. Достоевскому:

«Скажу вам, что для меня в жизни моей было одно время (это уже очень давно), время такого полного земного счастья, что оно мне наконец наскучило, уверяю вас, что говорю вам правду – до того наскучило, что всеми силами души моей и всеми желаниями сердца моего вызывала какую-нибудь перемену – хоть несколько боялась делать эти и другие предположения к изменению. Не правда ли, что это было не только глупо, но неблагодарно с моей стороны – мне было тогда 22 года от роду»¹².

Она и не подозревала, что ее благополучная, спокойная, беззаботная, хорошо устроенная и налаженная жизнь вскоре может мгновенно закончиться, и не по ее воле.

Почти в таком же состоянии семейного благополучия, уверенности в том, что жизнь его складывается так, как ему хочется и удобно, находился в 1822–1825 годах и Михаил Александрович. Ему нравилась роль отца семейства, которую он до этого не испытывал. В ноябре 1825 года он написал жене, уехавшей на несколько дней в Москву, письмо:

«Митенька наш, слава богу, здоров, только по тебе тоскует и поплакивает – сегодня поутру принесли его ко мне на кровать, он тебя взыскался и плакал так, что насилу уняли… Прости, милейший друг мой, приезжай поскорее, мы с Мимкой без тебя соскучились. Целую тебя мысленно бессчетно, дружок мой сердечный»¹³.

Как отличается письмо, написанное мужем, от признания жены, что «земное счастье» ей наскучило. Михаил Александрович просто купается в обретенном счастье: он отец, малыша утром принесли к нему на кровать, и он успокаивает плачущего сына. Но главное в письме даже не это: все послание дышит любовью к жене. Ребенок на кровати ищет маму и, не найдя ее, горько плачет. Муж добавляет:

«Мы без тебя соскучились», «мамка, милая, приезжай скорей», «Мимке и папе без тебя скучно». И на обороте: «Милейшему другу Наташе». Послание жене небольшое, а высказанной любви в нем целая охапка, как прекрасных цветов в букете.

Через три недели М.А. Фонвизин будет арестован. 14 декабря 1825 года Фонвизина на Сенатской площади не было. Арестован он был 9 января 1826 года в своем имении. Этот арест описала М.Д. Францева, услышав рассказ Натальи Дмитриевны о нежданном событии.

Все домочадцы, поняв, что чиновники приехали арестовать Михаила Александровича, «старались скрыть настоящую причину и сказали, что ее мужу необходимо нужно ехать в Москву по делам, почему они и приехали за ним по поручению товарищей его… Муж тоже, чтоб не огорчить ее вдруг, старался поддержать обман, простился с нею наскоро»¹⁴.

Однако, выйдя проводить его на дорогу, она поняла, что мужа повезли в сторону Петербурга, а не в Москву.

Четвертого февраля Наталья Дмитриевна родила второго сына. Арест мужа и заключение его в Петропавловскую крепость были для нее как гром среди ясного неба, но восприняла она случившееся как новое испытание для себя.

М.А. Фонвизин был помещен в Петропавловскую крепость, в каземат № 12 Трубецкого бастиона. При этом указание было следующее: «…посадить, где лучше, но строго и не давать видеться ни с кем»¹⁵. На допросах в Следственном комитете не скрывал своих убеждений, но отвечал кратко:

«Я взошел в тайное общество, под названием Союз благоденствия, в 1816 или 1817 году. Об оном узнал я от Александра Муравьева или от кого другого, чего не упомню. Намерение общества было изложено в книге, названной зеленой, и в себе не заключало ничего противозаконного. Сочленами тогда было довольно много, почему утвердительно об оных сказать не могу»¹⁶.

На вопрос: «С какого времени и откуда заимствовали вы свободный образ мыслей?» – был дан такой ответ:

«Припоминая себе впечатления первой молодости, уверился я, что свободный образ мыслей получил не от сообщества с кем-либо, но, когда мне было 17-ть лет из прилежного чтения Монтескье, Райналя и Руссо, также древней и новейшей истории, изучением которой занимался я с особенною охотою. Впоследствии двукратное пребывание за границей и любимое мое чтение новейших Французских и Немецких Публицистов, равно журналов и газет разных партий, немало способствовали к утверждению моих Политических мнений без особенного влияния чьей бы то ни было беседы или внушения»¹⁷.

Кроме того, к ответу на вопрос М.А. Фонвизин прибавил некоторые уточнения, касающиеся способов «приведения в действие теорий». По его мнению, «всякая… перемена, не от Престола истекшая, может быть пагубна»¹⁸. Далее следуют и признания в заблуждениях, и «чистосердечное раскаяние» в сделанном. Вероятно, раскаяние появилось тогда, когда Фонвизин понял, что допрашивают его не одного, бумаги тайного общества конфискованы, поэтому отказываться от чего-либо не имело смысла. Вот что было написано в «Алфавите членам бывших злоумышленных тайных обществ…», составленном в 1827 году: «Фонвизин Михаил Александрович. Отставной генерал-майор. Вступил в общество почти при самом его основании и до 1821-го года был одним из ревностнейших членов. Участвовал в совещании, когда Якушкин вызвался на цареубийство. У него проходили совещания в 1817 году при составлении Устава и в 1821 году о мнимом уничтожении общества. В 1822 году, женившись, прекратил было все сношения, но в конце 1825 года Никита Муравьев сообщил ему о преступном намерении Якубовича, противу чего, однако, Фон-Визин восставал»¹⁹. То есть Михаил Фонвизин был против устранения царской фамилии, и это подтвердил его товарищ. Иван Дмитриевич Якушкин на допросах отказывался называть фамилии членов тайного общества, но признался, что на одном из собраний сам вызвался убить государя.

Член комиссии Чернышев задал ему вопрос:

«Не было ли кого, кто при самом начале уговаривал вас отказаться от вашего намерения? – Точно; Михаил Фонвизин, с которым я жил в то время вместе, уговаривал меня в продолжение всей ночи. – Я назвал Фонвизина, думая, что мое показание может быть ему полезно»²⁰.

Как видим, на следствии подлавливали допрашиваемых умело поставленными вопросами.

В Петропавловской крепости, находясь в камере, Михаил Александрович снова вспоминал вопросы, которые ему задавали, свои ответы и все более убеждался в том, что будет осужден. С болью он думал о своей семье. Свидание с женой состоялось, он был рад увидеть Наталью Дмитриевну, которую нежно любил, но дальнейшая ее судьба его беспокоила.

К сожалению, первые письма из тюрьмы и в тюрьму не сохранились, но, к счастью, сохранился дневник, и из записей в этом ценном документе можно многое понять: как чувствовал себя заключенный в камере, о чем думал, как действовали на него письма, получаемые от жены, что думал о допросах и скорой ссылке.

Почитаем отрывки из дневниковых записей.

Дневник 1826 года. Марта 17-го.

«Письма моего милого сердечного друга для сердца моего драгоценный памятник ее нежной любви ко мне… Может ли быть земное счастие выше сего? Я люблю Наталью всеми способностями души моей, любим ею. Ты, господи, по великой твоей благости даровал нам детей. Есть на свете человек счастливее меня?»

По записи не чувствуется, что заключенный находится в тюрьме, все его чувства сосредоточены на любви к жене.

6-го мая 1826 года.

«Приезд друга моего в Петербург не только возвратил мне спокойствие душевное, но сделал то, что сердце мое стало способно ощущать радость. Сегодня ходил я гулять по берегу и по обыкновению думал о моем друге – вдруг увидел ялик, и в нем две дамы в белых шляпах. Сердце мое мне сказало, что это была моя Наталья. Я тотчас узнал ее, хотя в некотором расстоянии, она меня также, и мы оба всем сердцем обрадовались сей счастливой встрече… С сердцем, исполненным радости, благодарю господа – может быть, во всей крепости сегодня нет человека счастливее меня»²¹.

Эту сцену прогулки на ялике описала в «Воспоминаниях» и М.Д. Францева. Как оказалось, другой дамой в белой шляпе была жена заключенного Ивана Дмитриевича Якушкина. Сообразительные и находчивые женщины не раз проплывали на ялике около Петропавловской крепости и могли, хоть издалека, увидеть своих мужей и даже обменяться записками.

П.Е. Анненкова тоже запомнила одну из попыток Н.Д. Фонвизиной увидеть мужа в Петропавловской крепости: «Когда сделалось известным более или менее, к чему будут приговорены заключенные, тогда Фонвизина и, кажется, Давыдова, переодетые, отправились пройтись по стене, окружающей крепость…Так как они были одеты в простое платье, то часовые не обратили на них внимания. Они, держась на известном расстоянии, стали как будто перекликаться, и наконец Фонвизина прокричала: “Приговор будет ужасен, но наказание будет смягчено” (перевод с франц.) В ответ на эти слова разнесся страшный гул по казематам. Узники отвечали: “Merci”»²².

Однако вернемся к дневниковым записям. Они искренне передают чувство нежности к жене, восторг, который испытывал муж при чтении ее писем. К этому времени они были женаты уже четыре года, ему исполнилось 39 лет, но он чувствовал себя так же, как влюбленный мальчишка. Кроме того, дневниковые записи дают понять, что М.А. Фонвизин не надеялся на справедливый суд и скорое освобождение: внутренне он был уже готов к ссылке. Волновало его только обещание жены разделить с ним судьбу его.

9 июня.

«По-видимому, ожидает меня ссылка, и Наталья хочет разделить несчастную судьбу мою. Как ни усладительна душе моей мысль, что она желает единственно быть со мною, но я почитаю недостойным себялюбием согласиться на это и отнять у сирот наших нежную мать их»²³.

Осужден М.А. Фонвизин был по 4-му разряду, то есть приговорен к каторжным работам на 12 лет (затем срок был сокращен до 8 лет). Осужденных по четвертому разряду отправляли в Сибирь позже, чем тех, кто был осужден по 1-му и 11-му разрядам. Первые заключенные, отправленные в июле 1826 года, попали на работу в Благодатский рудник – это был самый тяжелый период каторги. М.А. Фонвизин, Н.В. Басаргин, Ф.Б. Вольф были отправлены 21 января 1827 года и попали уже на каторгу в Читинский острог. О том, как отправлялись и как следовали декабристы к месту ссылки, вспоминал Н.В. Басаргин. «Наконец надобно было отправляться. Я сел с Фонвизиным в одну повозку, на что фельдъегерь охотно согласился. Он сам видел, как плохо я был одет для зимнего путешествия. На Фонвизине же была медвежья шуба и сверх того у него для ног было теплое одеяло. Сидя с ним вместе, мне легче было предохранить себя от холода. Дорогой Фонвизин рассказал мне, что жена его узнала и сообщила ему, что нас везут в Иркутск и передала 1000 рублей, которых достанет нам и на дорогу, и на первое время в Сибири»²⁴.

На эти деньги, как вспоминал Николай Васильевич, удалось купить по дороге еще теплое одеяло, кое-какие вещи и еду. Как видим, уже в дороге на каторгу проявлялось то «братство», которое помогло выжить декабристам, имеющим дополнительные доходы, и другим осужденным, вовсе не имеющим денег. Правительство отпускало на содержание осужденных крохотные суммы: так, в сутки отпускалось 6 копеек меди и на месяц два пуда муки, «по общему положению всех ссыльнорабочих»²⁵.

В Читинский острог осужденные прибыли в марте 1827 года. Сразу стало понятно, что каторга – это не только тяжелый труд, но и отвратительные условия содержания заключенных. О том, как заключенных разместили в Большом каземате, Михаил Александрович позже написал Н.Н. Шереметевой:

«Нас было помещено 12 человек в одной комнате, и мы носили еще тогда железы. Вы можете представить, как шумно было наше собрание, – я не в состоянии был читать какой-нибудь роман, не требующий ни малого напряжения внимания»²⁶.

И.Д. Якушкина доставили в Читу в декабре 1828 года, и таким он увидел своего друга: «В сумерки плац-адъютант Коломзин тайно привел ко мне Фонвизина. После продолжительной разлуки мы нежно обнялись с ним. Он похудел; раненный в ногу во время кампании 1813 года, оковы по временам очень его беспокоили. Он часто получал письма от жены своей, которая собиралась скоро к нему приехать»²⁷.

Заметим, что впечатления от Читы у Фонвизина и других заключенных, доставленных с ним, резко отличаются от тех, которые начинали прохождение каторги с Благодатского рудника. Там людей охватывало отчаяние, наступало состояние безнадежности. В Чите и казематы были более просторные, и работа не такая тяжелая, однако убедить себя, что в таких условиях придется жить и трудиться годы, было невозможно. Поэтому М.А. Фонвизин решил отговорить жену от поездки в Сибирь. В письме (в окт. – ноябре) он решительно писал жене:

«Жертвы, которые ты желаешь мне принести, следуя за мной в эти ужасные пустыни, огромны! Ты хочешь покинуть ради меня родителей, детей, родину, – одним словом все, что может привязывать к жизни, и что я могу предложить тебе взамен? Любовь заключенного – оковы и нищету… Твое доброе сердце слишком разбужено великодушием и сочувствием к моему несчастию, и я был бы недостоин твоей привязанности, если бы не остановил тебя на краю пропасти, в которую ты хочешь броситься»²⁸.

Отговаривая жену от приезда к нему, Михаил Александрович все же постоянно думал о ней. А.Е. Розен вспоминал: «В минуты душевного терзания (Фонвизин. – Примеч. авт.) с величайшей любовью, беспрестанно любовался ее портретом»²⁹.

В решении Натальи Дмитриевны ехать к мужу в Читинский острог есть что-то недосказанное. Для Екатерины Ивановны Трубецкой не существовало вопросов. Ожидая приговора, она знала: если мужу будет оставлена жизнь, она сразу после его высылки последует за ним. Трубецкая любила мужа и понимала, что жить без него она не сможет. Такой искренней, сильной любви Наталья Дмитриевна, судя по всему, не испытывала. Это подтверждают строки из письма А.В. Якушкиной к мужу:

«Вчера я была у Фон Визиной; она скоро едет. Как я завидую ее судьбе! Она соединится с человеком, которого, быть может, и не любит, а я лишена возможности видеть тебя, кто один только составляет мое счастье»³⁰.

Как видно из письма Анастасии Васильевны, для окружения Натальи Дмитриевны не было тайной отношение ее к мужу. Все всё видели и понимали, кроме Михаила Александровича, мужа, как часто это бывает.

Н.Д. Фонвизина приехала в Читу в марте 1828 года. Какой же увидела Мария Николаевна Волконская Наталью Дмитриевну? «Фон-Визина приехала вскоре после того, как мы устроились; у нее было совершенно русское лицо, белое, свежее, с выпуклыми голубыми глазами; она была маленькая, полненькая, при этом – очень болезненная; ее бессонницы сопровождались видениями»³¹.

Н.И. Лорер считал Наталью Дмитриевну «одной из прелестнейших женщин своего времени. В ее голубых глазах отсвечивалось столько духовной жизни, что человек с нечистой совестью не мог смотреть ей прямо в эти глаза»³².

К сожалению, портретов Натальи Фонвизиной 20–30-х годов, правдиво, удачно отразивших ее облик, мы увидеть не можем – они не сохранились, хотя Николай Бестужев писал ее портреты, вероятно, в Петровском Заводе. Понять, что чувствовала, о чем думала молодая женщина в то время, попав из прелестного подмосковного имения Крюково в условия читинской каторги мужа, вероятно, невозможно. Однако женщины, А.Г. Муравьева, М.Н. Волконская, Е.И. Трубецкая, постепенно стали вовлекать Наталью Дмитриевну в круг своих обязанностей. Четвертого апреля она была посаженной матерью на свадьбе Ивана Александровича Анненкова и Полины Гебль, увидела, как с жениха во время венчания сняли кандалы, а после венчания их снова надели, и поняла, что к этой жизни надо как-то привыкать.

М.А. Фонвизину в 1828 году был уже 41 год, его жене – 23 года. В юности, зачитываясь книгами, она мечтала о большой и чистой любви. Но первая любовь оказалась безответной. Затем – замужество, рождение двоих детей и благополучная жизнь с добрым, хорошим, но нелюбимым человеком. В юности она мечтала еще и о подвиге ради любви, о самопожертвовании, но в Сибири поняла, что никакого подвига здесь нет, а есть жизнь в невыносимых условиях. Разве о таком она мечтала когда-то?

Сейчас с ней был уже немолодой, часто болеющий муж. Она обязана быть рядом с ним и была. Но в Чите с ней стали происходить странные вещи: порывы ужасного страха, нервные припадки, бессонница.

Странная болезнь, которую не знали, как лечить, так взволновала декабриста и поэта Александра Ивановича Одоевского, что он в 1829 году написал стихотворение «Зачем ночная тишина…», которое, читая, каждый понимает по-своему:

В 1830 году Фонвизины вместе с другими заключенными перебрались в Петровский Завод. Новая тюрьма произвела на Наталью Дмитриевну тяжелое впечатление: «Вы себе и представить не можете этой тюрьмы, этого мрака, этой сырости, этого холода, этих всех неудобств. То-то чудо божие будет, если все останутся здоровы и со здоровыми головами, потому что так темно, что заняться совершенно ничем нельзя»³⁴.

Несмотря на все неудобства и трудности, жены декабристов не смирялись и не сдавались: они добились разрешения жить в камерах с мужьями, настояли, чтобы были прорублены окна, стали строить собственные дома – делали все, чтобы выжить на каторге. Однако Наталья Дмитриевна хотела не выживать, а жить полной жизнью. Она рожала детей, но дети не выживали после родов, она увлеклась книгами духовного содержания, но они уводили ее от реальной жизни. Все это усиливало ее нервное заболевание.

Михаил Александрович, в отличие от своей жены, не только выживал, он старался жить не только трудовой, но и интеллектуальной жизнью: много читал, причем книги по истории, философии, обдумывал будущие статьи. Брат Иван Александрович посылал из Москвы в Сибирь книги и деньги. Часть денег отдавалась в артель, книги брали читать товарищи по ссылке. Так, помогая друг другу, декабристы не давали возможности никому из них погибнуть от голода и, кроме того, развивали себя умственно.

В Петровском Заводе и Наталья Дмитриевна постепенно нашла для себя людей, близких ей по интересам, она подружилась с П.С. Бобрищевым-Пушкиным и И.И. Пущиным, принимала участие в деятельности кружка религиозного направления. Как видно, интересы мужа и жены расходились. Они, конечно, уважали друг друга, но сердечной близости не было.

По указу 1832 года Фонвизины получили разрешение отправиться на поселение в Енисейск, но Михаил Александрович заболел, обострились старые болезни. Н.А. Бестужев, написавший портреты почти всех декабристов, поспешил создать портрет Фонвизина. Художник увидел его немолодым, но энергичным, полным сил, вероятно, таким, каким Михаил Александрович хотел себя видеть.

В 1834 году началась жизнь семьи на поселении: в Енисейске, Ачинске, Красноярске, наконец, в Тобольске в течение пятнадцати лет. В этом сибирском городе губернатором был П.Д. Горчаков, с которым Фонвизин был в родстве. Губернатор часто бывал у них в гостях, и это упрочивало положение осужденного, каковым он оставался. В Тобольске Фонвизины поддерживали отношения с декабристами, бывшими на поселении: с А.М. Муравьевым, П.С. Бобрищевым-Пушкиным, П.Н. Свистуновым, И.А. Анненковым.

В эти годы Фонвизины взяли на воспитание двух девочек – Прасковью и Антонину. В доме у них жил сын тобольского протоиерея Николай Знаменский, затем он учился в Казанской духовной академии. Дружба с юношей продолжалась годы. В доме часто бывала, а иногда и жила Мария Францева. Постепенно она становилась своей, дружила с Натальей Дмитриевной, позже уехала с ней в Москву. Впоследствии написала «Воспоминания».

Знакомство и дружба с семьей Фонвизиных стало самым ярким впечатлением в жизни девушки. М.Д. Францева описала характеры Фонвизиных, увлечения, привычки, быт семьи, что дает возможность лучше понять их особенности, отношения между собой. «Обыденная жизнь Фонвизиных была такого рода. Михаил Александрович обыкновенно вставал рано, долго молился, потом пил кофе, приготовляемый Матреной Петровной. (Эта женщина служила Фонвизиным на протяжение всей ссылки.) Она занималась хозяйством, весь дом был на ее руках… Потом Михаил Александрович занимался чтением, любил переводить с немецкого, писал свои записки, читал журналы». «Обедали часа в три. Михаил Александрович сам всегда заказывал обед и настолько хорошо знал кулинарное искусство, что часто посредственный повар, поступавший к ним, под его руководством делался отличным»³⁵.

Еще будучи девочкой, Мария Францева сумела понять главные особенности характера Фонвизина: «Отличительным свойством Михаила Александровича Фонвизина было необыкновенное добродушие, любящее сердце его никогда не помнило зла, и он всегда старался смягчить ласковым непритворным обхождением даже тех, кто к нему относился недоброжелательно»³⁶. Как видно, Мария с уважением относилась к хозяину дома.

Отношение девушки к Наталье Дмитриевне было совершенно другим: она восхищалась этой женщиной, она обожала ее. Наталья Дмитриевна была красивой, кроме этого, «она была замечательно умна, образованна, необыкновенно красноречива и в высшей степени духовно-религиозно развита. В ней так много было увлекательного, особенно когда она говорила, что перед ней невольно преклонялись все, кто только слушал ее. Она много читала, переводила, память у нее была громадная»³⁷.

Однако хозяйством Наталья Дмитриевна увлечена не была. Мария Францева в воспоминаниях отметила, что раньше обеда жена не выходила из своей комнаты, молилась, писала духовные заметки, читала книги.

«Воспоминания» Мария писала уже далеко не в юном возрасте, но эти детские и юношеские впечатления оказались очень сильными. Как запомнилось девушке, Наталья Дмитриевна любила работать в саду. Она высаживала много цветов и с удовольствием ухаживала за ними.

Однако в этих впечатлениях даже не проскользнуло удивление тому, что муж и жена жили каждый своей жизнью. Они были заботливы, внимательны друг к другу – и только.

В Тобольске Наталью Фонвизину перестали мучить головные боли и бессонница. Семья жила в хорошо устроенном доме, каждый жил своими интересами – и наступил внутренний покой.

Михаил Александрович вел большую переписку с товарищами по ссылке, которые были разбросаны по сибирским городам и селам. По письмам 1842 года видно, что М.А. Фонвизин постоянно думал об улучшении положения крестьян и искал варианты, уже опробованные некоторыми хозяевами. Так, в письме И.И. Пущину он рассказал об эксперименте купца Катюнина, который «решился исключительно посвятить себя сельскому хозяйству».

Купив небольшое имение, в котором было 60 душ крепостных, он предложил крестьянам ввести некоторые нововведения. Прежде всего, «соединить вместе все господские и крестьянские поля в общее хозяйство, обрабатывать его миром». Затем предложил удобрять поля в равной мере; «устроить одно общее гумно, овины и риги», свозить туда весь урожай и разделить его на две части: господский и крестьянский. Обговаривалось, что в свободное время крестьяне могут заниматься «всякими промыслами».

Каков был результат? «…Сельское хозяйство пошло своим порядком. Оно в несколько лет чрезвычайно улучшилось – владелец получал большие доходы, и крестьяне были в самом цветущем состоянии»³⁸.

Михаил Александрович советовал распространить такой опыт хозяйствования, а ведь это было одно из первых предложений совместно обрабатывать землю, что гораздо позже, уже в 30-е годы XX века, воплотилось в создание ТОЗ-ов и других подобных объединений. На поселении М.А. Фонвизин имел больше времени и для чтения, и для работы над статьями. Книги «по списку» регулярно присылал ему брат. В письме к И.Д. Якушкину Михаил Александрович сообщает:

«Когда ты по прочтении возвратишь мне эти книги, то я доставлю тебе другие по присланной записке. Мы ожидаем из Петербурга до 150 томов новых книг»³⁹.

М.А. Фонвизиным на поселении было обдумано много злободневных для того времени проблем, что и воплощалось в статьи: «О крепостном состоянии земледельцев в России», «О подражании русских Европейцам» и др.

В 40-е годы вопрос об упразднении крепостного права обсуждался не только в передовых общественных кругах, но и при дворе. Николай I со своими приближенными тоже говорили о необходимости освободить крестьян, причем государь объяснял это заботой о своем сыне – «чтобы оставить моему сыну империю спокойной». Был даже организован. Комитет «для изыскания средств к улучшению состояния крестьян». Комитет посчитал, что необходимо предложить постепенный и продуманный переход «от состояния крепостного до состояния свободы». Как известно, к отмене крепостного права это не привело. Понятно, что теоретические изыскания ни Фонвизина, ни других декабристов правительство не приняло к действию, испугавшись того, что крестьяне будут «выпущены из-под контроля», Комитет посчитал, что проводить реформу еще рано.

М.А. Фонвизина, в отличие от правительства, «крестьянский вопрос» интересовал еще в 20-е годы, задолго до ареста. Попав в Сибирь, он увидел, как живут крестьяне, которые не знали крепостного права. Это заставило его снова обратиться к вопросу освобождения крестьян. Прежде всего, утверждал он, крепостное право «предосудительно», т. е. вредно и для властителей, и для подданных. Фонвизин считал, что крестьян надо освобождать обязательно с наделением землей. Об этом, надо сказать, был основной спор между разработчиками реформы. Но чтобы каждый крестьянин получил землю, считал Фонвизин, правительство должно сначала выкупить крестьян и дворовых людей с землей, на которой они жили и которую обрабатывали, так как сами крестьяне не имели средств, чтобы внести выкуп. Михаил Александрович продумал все этапы реформы, учел все трудности при проведении ее⁴⁰. К сожалению, статья о крепостном праве, как и другие исследования автора, не были изданы при его жизни. Царское правительство не было готово принять смелые, радикальные предложения автора, опережающего свое время.

Интересны и рассуждения Фонвизина о социализме, в который автор верил как в некоторый этап развития общества. Он писал: «Основная идея социализма есть истина, и грядущее этой идее принадлежит». Многое, написанное М.А. Фонвизиным, может заинтересовать и современного читателя.

Однако вернемся к семье Фонвизиных. Кроме трудностей каторжных лет, которые они преодолевали и преодолели, существовала непреодолимая трагедия – это потеря детей. В Сибири следовали неудачные роды: дети не выживали. О двух мальчиках, Дмитрии и Михаиле, оставленных на руках родных людей в 1828 году, родители знали по письмам Ивана Александровича Фонвизина, который руководил их воспитанием. Сыновья были уже взрослыми, но настоящих своих родителей они не знали и теплых чувств к ним не испытывали. Но родители любили их. В одном из писем Наталья Дмитриевна написала:

«Как бы я поглядела на вас, мои милые! Когда встречаю молодых людей ваших лет, сердце мое всегда болезненно сжимается, я и смотрю на них и слушаю их с мыслью о вас.

О, Боже мой! Неужели никогда не суждено мне познакомиться с детьми моими? Неужели я всегда останусь для вас идеей, а вы для меня незнакомцами? Престранное положение!»⁴¹

Однако какой бы ни была тоска, но и она постепенно притупляется, и вдруг в конце 40-х годов Фонвизины узнали, что их сыновья хлопочут о разрешении приехать в Сибирь повидаться с родителями. Появилась надежда, Фонвизины-старшие думали о давно желанной встрече, но встреча не состоялась. Старший сын Дмитрий заболел туберкулезом, поехал в Одессу подлечиться, но скончался в возрасте 26 лет. Младший сын Михаил поехал на могилу к брату и там умер. Для родителей происшедшее трудно было осознать, невозможно было с такой утратой смириться.

В 1850 году Наталья Дмитриевна писала Николаю Знаменскому:

«Говорят, что время все сглаживает; я не замечаю этого! Если мое горе не так остро и не так жгуче, как в первые минуты, зато оно теперь все более распространяется в моем сердце, сливается со всеми моими чувствами и ощущениями, объемлет все мое существование»⁴².

М.А. Фонвизин в письме к С.П. Трубецкому тоже говорит о постигшем их несчастии:

«Глубоко тронуло меня письмо ваше 3-го октября и письма милых моих крестниц Саши и Лизы. Я уверен был, что вы, добрейшая княгиня, и все ваше дорогое мне семейство, примете самое искреннее живое участие в постигшей нас беде и скорби и погорюете за нас. Тяжкий крест господу угодно было послать нам. Лишиться двух взрослых сынов в продолжение года, не знавши радости видеть их и прижать к сердцу – это такое роковое несчастие, какое немногие испытали»⁴³.

Удрученный своим горем, Михаил Александрович добавляет, что «здоровье друга моего жены очень расстроилось». В письмах друзьям М.А. Фонвизин обязательно добавлял несколько слов о жене, ее здоровье, передавал от нее приветы. Супруги Фонвизины к этому времени прожили вместе почти тридцать лет, но к прожитым годам относились по-разному. Михаил Александрович любил жену, и для него их семейный союз был счастьем даже на фоне тяжелых каторжных лет. Для Натальи Дмитриевны этот брак был только исполнением долга жены, она уважала мужа, во многом не понимала его, но ссылку пережить помогла.

Иван Александрович, брат Михаила Фонвизина, принимавший участие в воспитании старших сыновей и желавший, чтобы дети познакомились со своими родителями, конечно, был потрясен их гибелью. Он понимал, как трудно было такую утрату пережить брату и его жене и решил добиться разрешения навестить их в Тобольске. Встреча братьев произошла через год. Старший брат заметил, как постарел Михаил, как плохо он выглядит. Иван Александрович понял, что надо хлопотать о разрешении переезда семьи Фонвизиных в Россию. В 1853 году император Николай I подписал разрешение на возвращение Михаила Александровича из ссылки. Семье разрешено было поселиться в усадьбе Марьино Бронницкого уезда.

Фонвизины были обрадованы: годы каторги и ссылки для них закончились. Они стали думать, когда перебираться на родину и как это сделать. Но радость и горе в последние годы жизни Михаила Александровича всегда находились рядом. Неожиданно пришло известие, что Иван Александрович тяжело заболел. Ни минуты не раздумывая, младший брат спешно поехал в Москву, но застать брата живым ему не удалось.

Наталья Дмитриевна, болевшая после известия о гибели сыновей, поняла, что надо собирать вещи и ехать к мужу. В мае 1853 года, как вспоминала М.Д. Францева, все они, с домочадцами, с приемными детьми отправились в путь. «Мы выехали из Тобольска утром в трех тарантасах, нагруженных доверху… разместившись таким образом: Наталья Дмитриевна со мной и жандармом на козлах в одном, в другом няня с детьми, а в третьем прислуга с багажом»⁴⁴.

Возвращаясь из Сибири на родину, Фонвизина написала в дневнике: «На Урале остановились у границы европейской, означенной каменным столбом. Как я кланялась России, въезжая в Сибирь на этом месте, так поклонилась теперь Сибири с благодарностью за ее хлеб, соль и гостеприимство. Поклонилась и Родине, которая с неохотою, как будто ровно мачеха, а не родная мать, встречала меня неприветливо. Продолжая путь, все более и более разочаровывалась насчет отчизны. Не такою я знала ее, не такою думала встретить».

Конечно, более чем за 25 лет разлуки Россия изменилась, но не настолько, чтобы ее трудно было узнать. Изменилась, скорее, Наталья Дмитриевна. Четверть века прожив в Сибири, она привыкла не только к суровому климату, она привыкла к открытым и радушным сибирякам, привыкла к друзьям-декабристам, к постоянному общению с ними. В России, вероятно, и ее уже забыли, и она не знала, как встретится с когда-то знакомыми людьми. Начинать жизнь, когда тебе уже под 50 лет, трудно и поздно.

К Москве, наконец, подъезжала Наталья Фонвизина с особым чувством: она не видела столицу 26 лет. Когда она уезжала в Сибирь, ей было 22 года; были живы родители; были живы ее маленькие сыновья. Теперь ей исполнилось уже 48 лет, за плечами остались потери и трудности. Впереди ждала жизнь с пожилым, больным мужем, каждодневный уход за ним. Что она могла ожидать от своей жизни, промелькнувшей, как птица за окном кареты? И все же годы ссылки закончились… Она подъезжала к Москве.

Однако в столице Фонвизиным пожить не дали: последовало предписание отправиться в имение Марьино. В этом имении Михаил Александрович родился, здесь прошло его детство. Но круг замкнулся. Его не стало в 1854 году. М.А. Фонвизин ушел из жизни в 67 лет. В Марьино его и похоронили.

А что же Наталья Дмитриевна? Она отдала дань памяти мужу, на некоторое время уехала в свое костромское имение, затем вернулась в Москву. В ней было еще много неизрасходованных сил, много несбывшихся надежд. Она почувствовала себя свободной от всех прежних обязательств, связывавших ее долгие годы. Наталья Дмитриевна купила дом на Садовой улице и в 1857 году неожиданно вышла замуж за Ивана Ивановича Пущина, друга ссыльных лет. Женщина ощутила себя снова молодой и в ответ ждала сильного, молодого чувства от Пущина. Странным был этот небольшой период ее жизни. Она сменила стиль в одежде, стала одеваться в светлые и ярких тонов платья, чем удивляла людей, давно ее знавших. В своем доме она принимала гостей, веселилась, как бы пытаясь добрать у жизни то, чего была лишена. Свое настроение она хотела передать мужу, но И.И. Пущин не этого ждал от нее. Он желал спокойных, теплых отношений, кроме того, он чувствовал, что болен, и беспокоился за судьбу своих детей, рожденных в Сибири и не принятых его родней.

Портрет Натальи Дмитриевны Фонвизиной (1803/5–1869), урожденной Апухтиной, во время жизни в Тобольске.

Художник М.С. Знаменский. Последняя четверть XIX в.

Наталья Дмитриевна добилась того, чтобы дети Пущина были узаконены и имели все права; она помогала мужу вести дела артели, образованной в Читинском остроге и продолжавшей свою деятельность и тогда, когда срок каторги и ссылки декабристов был закончен. Имея значительные средства, Наталья Дмитриевна перечисляла в артель крупные суммы. Получив большое наследство, она объезжала свои многочисленные имения и пробовала освободить крестьян от крепостной зависимости, о чем мечтал Михаил Александрович Фонвизин, но это оказалось ей не по силам. Этот период бурной деятельности и жизни, полной новых надежд на новое счастье, быстро закончился. Иван Иванович скончался в 1859 году и был похоронен в Бронницах, недалеко от могилы М.А. Фонвизина.

Кажется, по письмам Н.Д. Фонвизиной, по воспоминаниям декабристов, где упоминается о ней, о жизни этой незаурядной женщины многое известно. Многое, но далеко не все. В глубине ее души было то, что она не открывала никому и хранила в себе и для себя. Однако это тайное глубинное, «свое», вероятно, беспокоило, мучило женщину.

В 1865 году она поехала в Киев, посетила Киево-Печерскую лавру, затем съездила на могилы своих сыновей в Одессу. В это время у Натальи Дмитриевны возникло желание откровенно рассказать о своей внутренней жизни, о самом сокровенном, что хранилось в ее душе.

Возвратившись в имение Марьино, она стала писать. Строки трудно давались ей, она уничтожала написанное и писала все заново. Получилась «Исповедь», которую она передала духовнику. Мы не знаем, что писала и в чем признавалась Наталья Фонвизина духовнику. Есть опубликованные фрагменты⁴⁵. Ее биография четко прослеживается, но мечты, желания, все неосуществленное, что копилось в ней в течение жизни, осталось в ее душе и памяти.

Мечты о преданной, пылкой любви столкнулись с реальной жизнью, и реальность оказалась жесткой и даже жестокой для Натальи Апухтиной.

Однако и Татьяна Ларина с не меньшей горечью призналась Евгению Онегину:

В русской традиции верность, преданность, самопожертвование издавна почитались и считались выражением доброты, душевности, жалости. Не «я люблю тебя», а я «жалею тебя» говорили иногда русские женщины, искренне, сердечно любя. Значит, в понятии «жалость» умещается и любовь, и боль, и грусть.

На этих страницах, как из тьмы забвения, высветилась жизнь двух людей, может быть, не очень счастливых, но прошедших свой путь, выбранный когда-то ими.

М.А. Фонвизин принадлежал к высшему слою дворянской интеллигенции, начал свой путь со службы подпрапорщика Преображенского полка; защищал Родину в 1812 году, дослужился до чина генерал-майора; сознательно стал членом тайного общества, целью которого было улучшение жизни людей в России; прошел трудный путь ссыльно-каторжного и выдержал, не сломался; написал несколько умных философских и исторических статей, которые заинтересовывают и современного читателя; во всех поступках был человеком чести; искренне и нежно любил жену Наталью Дмитриевну и был верен своей любви.

В ряду декабристов останется это имя: Михаил Александрович Фонвизин, и рядом с ним имя его жены, женщины, которая подчинила себя долгу и верности, не была счастлива, но в трудные годы ссылки помогла мужу все выдержать, все перенести. Такой путь она себе выбрала.

1. Францева М.Д. Воспоминания. Исторический вестник. 1888, гл. 2.

2. Кологривова А.Е. Письмо к Апухтиной М.П. ГБЛ, ф. 319 2. 40, л. 19 об.

3. Фонвизина Н.Д. Исповедь. ЦГАОР, ф. 279, оп. 1, д. 303, л. 22, об.

4. Биографический справочник. Декабристы. М.: Наука, 1988. С. 184–185.

5. Материалы Следственного комитета. Отст. Генерал-майор М.А. Фонвизин. Восстание декабристов. Т. 12.

6. Письмо М.А. Фонвизина к А.И. и Е.М. Фонвизиным. М.А. Фонвизин. Сочинения и письма. Иркутск, 1979. С. 99.

7. Фонвизин М.А. Сочинения и письма. Там же. С. 100.

8. Восстание декабристов. Материалы. Т. III. С. 66.

9. Фонъ-Визин. Записки очевидца… Лейпциг, в типографии Г. Пена. 1859. С. 147.

10. Фонъ-Визин, там же. С. 154.

11. Там же. С. 155.

12. Из письма Н.Д. Фонвизиной к Ф.М. Достоевскому. 8 ноября 1853.

13. М.А. Фонвизин к Н.Д. Фонвизиной, 28 ноября 1825 г. М.А. Фонвизин. Сочинения и письма. Т. 1, Иркутск, 1979. С. 116.

14. М.А. Фонвизин к Н.Д. Фонвизиной, 28 ноября 1825 г. М.А. Фонвизин. Сочинения и письма. Т. 1, Иркутск, 1979. С. 116.

15. Францева М.Д. Воспоминания. Исторический вестник, 1888. Т. 32.

16. Биографический справочник. Там же. С. 186.

17. Материалы Следственного комитета. Отст. Генерал-майор Фон-Визин. Сев. Об. № 353. 12 янв.1825. С. 64.

18. Материалы Следственного комитета. Там же. С. 66.

19. Там же. С. 66.

20. Биографический справочник. Алфавит Боровкова. Там же. С. 330.

21. Якушкин И.Д. Записки, статьи, письма. Изд. Академии наук СССР. М., 1951. С. 74.

22. Фонвизин М.А. Сочинения и письма. Т. 1. Там же. С. 85–96.

23. Воспоминания Полины Анненковой, М., 1932. Гл. 6. С. 12.

24. Фонвизин М.А. Сочинения и письма. Там же. С. 95.

25. Басаргин Н.В. Записки Н.В. Басаргина. Восточно-Сибирское книжное издательство. 1988. С. 114.

26. Там же. С. 115.

27. Фонвизин М.А. Сочинения и письма. Там же. С. 143.

28. Якушкин И.Д. Записки, статьи, письма. Там же. С. 103.

29. Фонвизин М.А. Сочинения и письма. Там же. С. 124.

30. Розен А.Е. Записки декабриста. Иркутск. Восточно-Сибирское книжное издательство. 1984. С. 75.

31. Из письма М.А. Фонвизина к Н.Н. Шереметевой. М.А. Фонвизин. Сочинения и письма. Там же. С. 143.

32. Лорер Н.И. Записки моего времени. Воспоминание о прошлом. М.: Правда, 1988. Гл. 11, С. 140.

33. Литературное наследство. Декабристы-литераторы. Кн. первая. Изд. Академии наук СССР. М., 1956. С. 260–261.

34. Из письма Н.Д. Фонвизиной к Н.Н. Шереметевой. 28 сент. 1830 г. Литературное наследство. Кн. вторая. Там же. С. 168.

35. Францева М.Д. Воспоминания. Там же. Гл.3.

36. Там же. Гл. 3.

37. Там же. Гл. 3.

38. Из письма М.А. Фонвизина к И.И. Пущину, июнь, 1842 г. Тобольск. М.А. Фонвизин. Сочинения и письма. Там же. С. 270.

39. Фонвизин М.А. Сочинения и письма. Там же. С. 311–312.

40. Фонвизин. М.А. О крепостном состоянии земледельцев России. Иркутск. Восточно-Сибирское книжное издательство. 1979.

41. Колесникова В. 11 историй любви. Изд. «У Никитских ворот» 2012 г. Гл.11.

42. Литературный сборник.: Изд. ред. «Восточное обозрение». СПб., 1885. С. 96.

43. Из письма М.А. Фонвизина к С.П. Трубецкому, 3 ноября 1851 г. М.А. Фонвизин. Сочинения и письма. Там же. С. 359.

44. Францева М.Д. Воспоминания. Исторический вестник, 1888. Гл. 6.

45. Запись в дневнике Н.Д. Фонвизиной.

46. Воспоминания Н.Д. Фонвизиной-Пущиной («Исповедь»). ЦГАОР, ф. 279, оп.1, № 303.

Семья Василия Львовича и Александры Ивановны Давыдовых стала семьей далеко не сразу. Это был союз выдающихся людей, но каждого в своем роде.

Василию Львовичу стать «выдающимся» было нетрудно: он родился и воспитывался в дружной, спаянной своими взглядами, убеждениями, просвещенной семье, имевшей глубокие традиции. Мать, Екатерина Николаевна Самойлова, была, вероятно, племянницей Г.А. Потемкина, но родословная ее сохранила много тайн. Первым браком она была за полковником Н.С. Раевским, второй раз вышла замуж за Льва Денисовича Давыдова, генерал-майора. Семьи Раевских и Давыдовых переплелись своими корнями. Екатерина Николаевна от первого мужа родила двоих детей и четверых – от второго мужа. Дети были воспитаны в уважении и любви друг к другу и роду Раевских и Давыдовых.

Давыдов Василий Львович.

Станковая графика Н.А. Бестужева

Василий Давыдов получил традиционное дворянское воспитание: сначала воспитывался дома, а затем в пансионе аббата Николя. С детства мечтал стать военным, как и многие его родственники. В 16 лет юноша уже воевал против Наполеона, был дважды ранен. Состоял адъютантом Багратиона и в 24 года стал полковником. Приезжая в имение матери Каменку, молодой человек встречался со многими передовыми людьми того времени. В 20-е годы члены «Союза благоденствия» решили четко подразделить своих членов по принципу осведомленности о делах общества. Было оформлено разделение на управы. В Каменке руководителями стали С.Г. Волконский и В.Л. Давыдов. Василию Львовичу, участвовавшему в Отечественной войне и знавшему проблемы, с которыми русская армия столкнулась во время боев, видевшему беспримерный героизм простых солдат, было понятно, что России необходимы преобразования. Поэтому планы и устремления членов тайного общества были ему понятны и близки. Давыдов разделял взгляды П.И. Пестеля и других членов Южного общества.

Осенью 1820 года в Каменке побывал и А.С. Пушкин, которого Александр I не сослал, но за вольнолюбивые стихи отправил служить на юг, подальше от петербургских друзей, поддерживавших поэта. Однако в Кишиневе, Киеве и Каменке одни друзья сменили других. Именно здесь Пушкин сблизился с Михаилом Орловым, Иваном Якушкиным, Константином Охотниковым, Василием Давыдовым. В Каменке велись разговоры о будущем России, говорилось о готовности некоторых товарищей активно защищать свои идеалы. Здесь И.Д. Якушкин довольно неудачно подшутил над Пушкиным, шутливо приняв его в члены тайного общества. Смех Якушкина и его извинения за глупую выходку потрясли поэта: он действительно готов был стать членом тайной организации¹. Позже С.Г. Волконский объяснил, почему Пушкину не предложили вступить в Союз: «Как мне решиться было на это… когда ему могла угрожать плаха»².

В 1821 году А.С. Пушкин написал стихотворение «В.Л. Давыдову». Будущие декабристы вели тогда разговоры об испанской и неаполитанской революциях, о событиях в Португалии. Прибегая к условному языку, поэт написал:

Эти указательные местоимения «те» – были карбонарии, возглавившие неаполитанскую революцию, а «та» – это благословенная свобода, о которой мечтали тогда в Каменке.

В те же 20-е годы еще одна страсть охватила Василия Львовича: он влюбился. Его избранницей стала скромная, милая девушка – Александра Ивановна, которая была дочерью губернского секретаря Ивана Александровича Потапова. Вероятно, девочка, рано потеряв отца, стала воспитанницей матери Давыдова, Екатерины Николаевны. Любовь Василия Львовича была сильна, но о браке он некоторое время и не помышлял. Брат его, Петр Львович, был женат на графине Орловой; другой брат, Александр Львович, – на дочери маркиза Грамона. Вероятно, Александра Ивановна встать в ряд с женами братьев явно не могла, может быть, были и другие причины, но венчались они только в мае 1825 года. К этому времени у них было уже четверо детей, нежно любимых отцом и матерью, но официально считавшихся незаконными. Только в 1828 году в результате ходатайства братьев Александра и Петра Давыдовых и Н.Н. Раевского первые четверо детей были узаконены и получили фамилию Давыдовы.

Давыдова (урожденная Потапова) Александра Ивановна.

Петровская тюрьма. Станковая графика Н.А. Бестужева. 1830–1839 гг.

Семейное, домашнее счастье Василия Львовича и Александры Ивановны было для них большой радостью, но недолгой. В июне родился сын Петр, еще раз осчастлививший своих родителей. Это был пятый ребенок, потребовавший от матери новых забот, но принесший и чувство радости.

Однако события 14 декабря нарушили эту мирную, счастливую жизнь. Среди восставших на Сенатской площади Василия Львовича не было, но арестован он был через месяц в Киеве и доставлен в Петербург. При переводе в Петропавловскую крепость арестованных отправляли с записками Николая I коменданту. С Давыдовым последовало указание: «…присылаемого Давыдова посадить по усмотрению и содержать хорошо». Он помещен был в каземат № 25, затем был переведен в другие помещения.

Уже после первых известий об арестах в Петербурге и в Москве в Каменке стали сжигать все документы, которые могли опорочить членов Южного общества. В огонь отправились списки членов обществ по управам, черновики постановлений собраний и проекты решений. В огне погибли и некоторые строки А.С. Пушкина.

В Петербурге сразу после арестов и заключения подозреваемых в Петропавловскую крепость стали вестись допросы, часто в присутствии государя. Следственный комитет должен был определить меру вины арестованного, доказать его виновность. Первые вопросы к В.Л. Давыдову были такими же, как и к другим арестованным.

Вопрос: «Когда и кем вы были приняты в Тайное общество и что об оном знали?»

Ответ: «В 1819 или 1820 году я был принят в Тайное общество Охотниковым в Киеве. Намерение общества было изменение правительства… Общество составлено было из трех управ, мне известных. Одно под начальством Пестеля и Юшневского, другое Сергея Муравьева, третье под моим».

Вопросов было задано более тридцати. В № 32 звучал вопрос о том, какие именно «члены тайного общества бывали у вас дома и о чем совещались?»

В.Л. Давыдов ответил:

«Мать моя имела дом в Киеве, и я принужден будучи по делам ежегодно быть в Киеве на Контрактах, удобнее всего показалось собираться у меня, но не всегда было сие для совещаний по известном предмете. Совещания же сии заключались в обыкновенных разговорах, где всякий говорил когда о чем и когда хотел. Сии собрания, на которых были Юшневский, Пестель, Муравьев, Бестужев и Волконский, были только два раза»⁴.

Как видим, Василий Львович Давыдов не скрывал своего участия в делах тайного общества, но о подробностях деятельности не рассказывал. Свою вину он признал и не умалял ее.

Александра Ивановна сразу поняла, что заключенных ждет суровый приговор – слишком много оказалось арестованных. Собрания в Каменке проходили у нее на глазах, многих арестованных она знала, это были военные высокого ранга, и вопросы они обсуждали государственной важности. Муж из Петропавловской крепости писал ей письма, но в них – только забота о ней и детях и напоминание о том, что братья обо всем позаботятся.

«Большое утешение мне, что могу к тебе писать, друг мой милый. В отдаленности и в неизвестности об Вас всех, меня бы уже теперь бы грусть съела, если бы не позволено мне было о себе тебя известить. День и ночь я думаю о тебе и детях наших – как они меня ждут теперь, бедняжки! – Не предавайся ты, друг мой, грусти своей – надейся и будь терпелива – о делах спроси у братьев, я надеюсь, что брат Петр к тебе приедет, он тебя успокоит и на мой счет, и во всем поможет тебе. К брату Н. Николаеву я также писал – без совету их ничего не делай – детей береги и сохрани свое здоровье – я здоров, а несчастлив потому, что вас не вижу. – Кланяйся брату Алекс., скажи ему, что я считаю на дружбу его – племянниц Машу и Катиньку, также несчастных, поцелуй за меня – я надеюсь, что они тоже от мужьев письма получили. – Прощай, друг мой бесценный – целую тебя и детей тысячу раз. – Никому в доме не забудь поклониться»⁵.

Письмо было написано 26 января 1826 года. В это время Василия Львовича постоянно допрашивали в Следственном комитете и было еще неизвестно, каков будет приговор. Александра Ивановна в те дни не только волновалась за мужа, но была занята недавно рожденным крошечным сыном Петром и ожидала появления на свет еще одного ребенка – Николая. С тревогой она ждала объявления приговора – решалась судьба мужа, ее судьба, в неизвестности оказывалось будущее их шестерых детей.

В июле 1826 года вина В.Л. Давыдова была определена:

«…полковник Давыдов имел умысел на цареубийство и истребление императорской фамилии; …участвовал в управлении тайного общества и старался распространять оное принятием членов и поручений».

В.Л. Давыдов попал в категорию государственных преступников, «осужденных к смертной казни отсечением головы». Казнь была заменена «лишением чинов и дворянства и к ссылке в каторжную работу вечно», а затем «Высочайшим указом 22 августа повелено оставить его в работе 20 лет, а потом обратить на поселение в Сибири»⁶.

Приговор оказался жестоким, но жизнь была оставлена, а значит, надо было думать о том, как жить дальше. Еще в Петропавловской крепости Василий Львович узнал от брата Петра, что у него вскоре родится еще один сын. 20 сентября он написал жене письмо.

«Душа моя – друг бесценный! Что я узнал от брата? То, что бы меня радовало, осчастливило прежде, теперь убивает – скоро шестой малютка умножит горестное семейство наше, – но бог тебя не оставит, он призрит всех нас несчастных – будь тверда, ангел мой, и береги себя для меня и для детей. – Бог и надежда скоро увидеть тебя, сокровище мое, меня поддерживают, – я здоров и, пока не отнимут у меня надежду с тобою соединиться, я могу все перенести. – Но, друг мой – на коленях благодари брата Петра, приведи к ногам его всех детей, – благодарите его за его беспримерную дружбу ко мне и к вам – он не оставил меня, он не оставит вас, он нас соединит – бог его дал нам, несчастным – во всем слушайте его – он все сделает к лучшему. – Саша моя, всю жизнь мою сейчас готов отдать с радостью, всю кровь мою готов пролить, чтобы тебя и детей прижать к моему сердцу – не теряю надежды еще на счастье – ибо все мое упование на всевышнего. Приезжай же, друг мой, ты, которую я люблю всеми силами души моей»⁷.

Александра Ивановна, читая письма мужа, чувствовала себя на распутье: недавно она родила ребенка, которому необходимо было материнское тепло, каждодневная забота. Рядом с ней находились и другие, подрастающие дети. Она обожала каждого из них. Однако из Сибири приходили письма, полные отчаяния:

«Приезжай же, друг мой, ты, которую я люблю всеми силами души моей – дай мне посмотреть на тебя – потом хоть тотчас умереть»⁸.

Первый год каторги проходил на Благодатском руднике, и условия содержания заключенных там были ужасными. Дети, как видела мать, жили в обстановке любви и заботы о них родных людей. Муж находился в тяжелейших условиях каторжной работы. Александре Ивановне надо было сделать выбор. Не только эта молодая женщина, но и другие жены, последовавшие за мужьями в Сибирь, выбирали между долгом матери и долгом жены. И некоторые из них выбрали трудную, полную унижений, каждодневной тревоги, физического напряжения жизнь рядом с мужем – каторжанином. Они ехали в Сибирь, чтобы разделить страдания мужа, переложить часть их на свои плечи.

Александра Ивановна приехала к мужу в Читу в 1828 году. В это время в Сибири уже были Е.И. Трубецкая, М.Н. Волконская, А.Г. Муравьева, П.Е. Анненкова. Две первые мужественные женщины прошли весь путь каторги рядом с мужьями, начиная с 1826 года, с Нерчинских рудников. А.И. Давыдова присоединилась к ним в Чите, и именно с этого времени скромная, старающаяся быть незаметной женщина постепенно становилась выдающейся. Она не только спасала своего мужа – кормила, заботилась об одежде, не давала впасть в уныние – она создавала и сохраняла свою семью. Вдали находились ее шестеро детей, и любящая мать никого не обделяла своим вниманием. Письма из Сибири, получаемые ими, были проникнуты заботой, участием в жизни детей и не давали им забыть своих родителей. Мысленно она их всех держала рядом с собой, чувствовала, что нужна им. И дети в будущем отплатили ей той же любовью и уважением, до конца своих долгих лет она оставалась любимой мамой.

Василий Львович нежно любил жену и выразил свои чувства в стихотворении:

Стихотворение, посвященное любимой женщине, жене, не просто передает чувство любви мужа. Василий Львович восхищается Александрой Ивановной, своей Сашенькой, которая дала ему возможность «познать счастье бытия», «обратила в радость» ссылку и страдания. В Чите Василий Львович выполнял каторжную работу, которая, к счастью, была легче, чем в Нерчинских рудниках, но условия жизни заключенных были трудновыносимыми: они ютились в тесных казематах, в которых даже воздуха не хватало. Но Давыдов мирился с этим, он был мужчиной, офицером, на войне было подчас тяжелей и опасней, чем здесь, в тюрьме. Тоска и внутренняя тяжесть до приезда жены была не физической, а нравственной: это отсутствие свободы, надежды на лучшее будущее, звенящие кандалы, унижения. Заключенных буквально спасло пребывание рядом женщин, жен.

Конечно, сегодня трудно представить себе, что к осужденному, совершившему тяжкое уголовное преступление, в Сибирь приедет жена, чтобы разделить тяжесть каторги. Жены декабристов, разделившие с осужденными тяжесть ссылки, знали своих мужей, образованных, получивших прекрасное воспитание, благородных людей. Они, как правило, не разделяли или не понимали их идей и устремлений, но «государственными преступниками» их не считали, были уверены: или мужья в чем-то ошиблись, или их не поняли. Николай I действительно не попытался понять осужденных, легче было отправить их в тюрьму, на погибель, чем выслушать и применить их знания.

Кто же не допустил этой погибели? Слабые, нежные, но верные, любящие женщины. Они оказались сильными, решительными, деятельными: писали сотни писем и отправляли их родным заключенных, лишенных переписки; подкармливали голодных, шили и зашивали одежду, выписывали в Сибирь книги – и это делалось не только для своих мужей, но для всех осужденных. Жены декабристов рожали детей, в труднейших условиях выхаживали их, растили, воспитывали – они укрепляли и сохраняли семью. В одном из писем Александра Ивановна искренне призналась:

«Я уже посвятила всю себя бедному мужу моему. И сколько ни сожалею о разлуке с детьми, но утешаюсь тем, что выполнила святейшую обязанность мою»¹⁰.

В 1829 году в Чите у Давыдовых родился сын Василий, декабристы называли его «сибирский первенец». У Александры Ивановны прибавилось забот, но заботы эти были радостными. Уже два года мать разговаривала в письмах со своими детьми, оставленными в Каменке, но увидеть, как подрастают, изменяются ее девочки и мальчики, она не могла. К счастью, Василий рос на ее руках. Дом к тому времени в Чите был свой, мать постоянно могла находиться вместе с ребенком.

В сентябре 1830 года всех заключенных из Читы перевели в Петровский Завод. Вначале были обычные переездные хлопоты: надо было найти помещение для Александры Ивановны с ребенком. Братья помогли: Давыдовы, как и другие заключенные, имеющие семью, построили на Дамской улице свой дом рядом с домом Волконских. Через год в семье Давыдовых родилась девочка – Александра. Новая радость, новые беспокойства и волнения. К этому времени любовь между мужем и женой прошла все этапы проверки и испытаний: и временем, и общими тревогами, и заботами, и минутами счастья.

Из Петровской тюрьмы Давыдов писал:

«…Без нее меня уж не было бы на свете. Ее безграничная любовь, ее беспримерная преданность, ее заботы обо мне, ее доброта, кротость, безропотность, с которою она несет свою полную лишений и трудов жизнь, дали мне силу все перетерпеть и не раз забывать ужас моего положения»¹¹.

Деятельный, энергичный, Василий Львович еще в Чите пытался организовать переписку с братьями, с друзьями, но высказывать в письмах свои общественные, политические взгляды он не мог: письма прочитывались по инстанциям, начиная с коменданта. В архиве Давыдовых сохранились некоторые письма той поры, но они содержали, как правило, бытовую информацию и рассуждения. Василий Львович просил брата высылать ему книги, причем в списке – книги по истории России, истории Французской революции. Но постепенно интерес к книгам становился целенаправленным. Рождались и подрастали дети, и отец осознавал, что его обязанность состоит не только в том, чтобы накормить, но воспитать, дать своим подрастающим малышам образование. В Сибири до 1835 года родились еще трое детей, а к 1847 году их стало уже семеро, кроме того, они не забывали шестерых детей, которые жили у родственников. Часто отец писал письма старшей дочери Марии, которой в 1835 году было уже 16 лет и воспитывалась она у его двоюродных сестер. Чем он мог помочь ей? Разве только советом. Фрагменты из письма к дочери Марии многое объясняют в характере отца, человеке чутком, внимательном, тактичном.

«Моя милая и нежная дочь, моя чудесная Маша, третий раз пишу тебе собственной рукой, – и все с тем же волнением, с теми же чувствами тревоги, радости и горя вперемежку… Я непрерывно день и ночь думаю о тебе, моя милая Маша. Твоя судьба и судьба остальных детей непрестанно беспокоит и мучит меня, и я прихожу в отчаяние при мысли, что ничего не могу сделать для вас, за которых я с такой радостью сейчас же отдал бы свою жизнь… Мучительно меня беспокоит твой брат Миша. Он, бедный мальчик, очевидно не понимает, что он сам должен проложить себе дорогу в жизни, что все в ней будет ему враждебно и что, если он не приобретет действительно полезных знаний, он не сможет занять положения в обществе и пропадет безвозвратно… Я вижу, что он тебя любит и слушается, и благодарю за это небо. Да оградит его бог от порока. Особенно он должен остерегаться карточной игры, как чумы. Как отец, как его лучший друг, я запрещаю ему и заклинаю его когда-либо дотрагиваться до карт; коммерческие игры немногим лучше азартных; они отвлекают от серьезных, полезных, приличных занятий, делают дух нерадивым ко всему другому и отнимают драгоценное время».

Сын Василия Львовича Михаил находился у родственников в Одессе и был, вероятно, дружен с сестрой Машей, которая была старше его на год. Из этого же письма узнаем, что дочери Екатерина и Елизавета часто пишут отцу:

«Твоих милых сестренок хвалю и целую… Не могу сказать тебе, как очаровательны для меня их письма. Их нежность к нам и их наивные рассказы дают нам немало счастливых минут».

Читая это письмо, мы догадываемся, что оно не было прислано по почте. Это и другие письма знакомым и друзьям привезла, спрятав среди своих вещей, Фиона, крепостная женщина, служившая у Давыдовых три года. Василий Львович отзывается о ней как о «превосходной женщине», отмечает ее привязанность и бескорыстие, напоминает брату, чтобы «ей регулярно выплачивалась ее пенсия», «чтобы дядя как можно скорее отпустил их (ее и мужа) на свободу». Кроме того, отец предупреждает дочь, что все привезенные из Сибири письма надо передать адресатам осторожно, «что оказать эти услуги товарищам по изгнанию – для меня священный долг». Так, как видим, шла тайная переписка, и она заключенными была продумана. Однако это письмо, написанное отцом, продолжила Александра Ивановна, считавшая, что связь с детьми не должна быть прервана тем огромным расстоянием, которое разделило их.

«Милая, бесценная моя Машенька. Хотя я пишу тебе всякую неделю, но хочу и этим случаем воспользоваться, чтобы сказать тебе, как я тебя люблю и как беспрестанно молю бога о счастии моей доброй, милой дочери. Любовь твоя ко мне меня так утешает, я так счастлива ею, что описать тебе не могу. Обнимаю и целую тебя, мой ангел, тысячу раз и благословляю от всей души». Александра Ивановна мысленно обнимала дочь, но ведь это только мысленно, ей так хотелось сделать для нее что-то приятное. И вдруг она поняла: на этот раз можно послать дочери подарок. «Ты удивишься, что, нуждаясь сама в белье, я посылаю тебе 11 рубашек; но они мне узки и слишком нарядны для меня. Вот как они ко мне попались. Н.М. Муравьев узнал, что мы без белья совсем, и принес эти рубашки, совсем новые, отцу твоему и просил убедительно его взять их для меня»¹².

Мать, понимая чувства дочери, уговаривала ее принять подарок: для нее самой они «слишком нарядны». А дальше она деловито сообщила, что купила «холстины потолще» и сшила для себя белье простое, но удобное.

Почти двести лет назад были написаны эти строки, но они и сейчас звучат так пронзительно откровенно, пронизаны такой сердечной любовью, что перехватывает дыхание.

Еще один фрагмент письма от 29 сентября 1839 года показывает, что не только родители, будучи на огромном расстоянии от детей, старались сохранить связь с ними, поддерживали ощущение семьи, но и дети отвечали им заботой и любовью. Александра Ивановна писала:

«Хочу еще раз благодарить вас милинькие, добринькие мои дочки за все ваши подарки. Какая счастливая мысль пришла всем троим вам прислать мне платья, которые вы носили, каким чувством мы с папинькой смотрели на них, этого выразить невозможно».

Как видно, дети, жившие в совершенно других условиях, все же понимали, что маменьке в Сибири не до нарядов. Александра Ивановна, конечно, ценила заботу о ней, она сообщила, что одно из платьев «расставила немножко» и уже носит, «знаете ли, какое счастье вы мне доставили?»¹³. Мать была не столько рада новому для себя платью, сколько горда отношением к ней детей, которых не имела возможности видеть уже 13 лет.

В 1841 году дочери Давыдовых, Катя и Лиза, с тетушкой Софьей Григорьевной побывали в Италии, а в сибирской семье появилось пополнение – родилась Сонечка. В письме А.И. Давыдова не только делится радостью со своими далеко живущими детьми, подробно описывая восьмимесячную «беленькую, полненькую, с голубыми прекрасными глазками» малышку, но и знакомит со всеми своими детьми, рожденными в Сибири.

30 мая 1841 г. № 7. «Лёвушка преоригинальный, прилежный и премилый мальчик. Собою очень хорошенький и так похож на отца, что вообразить нельзя. Сердце у него предобренькое, но немножко капризен, потому что избалован старшими… Саша растет, умнеет, все так же любит читать и очень хороша собой. Вася добр, чувствителен и умен, только от болезней своих бывает капризен, ленив и очень упрям… Ваня фаворит всех тех, которые хоть раз его видели – добрейший шалунчик и очень хорош собою, у него страсть к географии… Вы видите, милые мои, что мы должны Бога благодарить, что давал нам таких деток»¹⁴.

Василий Львович заботился о своих детях со дня их рождения. Малышей, родившихся в Сибири, он и воспитывал, и учил всему сам. Однако умений не хватало, и он просил брата выслать ему детские книги и учебники: краткую географию, краткую грамматику Греча, краткую историю России, всеобщую историю Кайданова.

«Ты понимаешь, – писал он брату Петру, – как я нуждаюсь в них, будучи навеки отрезан от цивилизованного мира и вынужденный быть единственным учителем моих детей; и это ведь еще жалкие средства ввиду задачи, предстоящей мне»¹⁵.

В.Л. Давыдов, несмотря на тысячи километров, отделявших его от детей, родившихся в Каменке, пытался не только давать им житейские советы, но формировал их нравственность. Он был уверен, что лучшими помощниками в этом всегда были и будут книги. Подраставшим дочерям – Марии, Екатерине, Елизавете – отец советовал, что интересно и полезно читать, о чем нелишне после этого поразмышлять. Если же они отвечали ему, что и сами добрались до хороших книг, то Василий Львович радовался за дочерей, высказывал свое мнение о том или ином писателе и его произведениях.

В 1841 году он писал своим дочерям:

«Я завидую вашему знакомству с г. Гоголем, мои родные дети, мне известна его комедия “Ревизор” и некоторые другие его сочинения, и я составил себе самое высокое мнение о его таланте. Это писатель, созданный для того, чтобы быть достойным представителем нашей литературы»¹⁶.

Сам Василий Львович иногда писал юмористические или сатирические стихотворения. Он не был профессионалом, и оценивать его как мастера не стоит, но его ироничный взгляд, брошенный то на одного, то на другого человека, проявляет его отношение к людям и жизни.

Познакомимся с некоторыми его стихотворениями.

………

В.Л. Давыдов, как видим, в годы каторги, кроме ежедневной обязательной физической работы, умел распределить свое время таким образом, что часть отдавалась его детям, часть – книгам, конечно, общению с друзьями. Выжить в Сибири семье помогали братья, Александр и Петр Давыдовы. Они присылали, когда стало возможно, деньги, вещи, книги. Без этой постоянной помощи жизнь в Петровском Заводе с маленькими детьми была бы невозможна. Однако случились трагедии, которых не ждали. В 1833 году ушел из жизни брат Александр Львович, в 1842 году – Петр Львович. Жить Василию Львовичу без постоянного общения с братьями стало гораздо труднее. К счастью, рядом находились товарищи по несчастью, которые приходили на помощь. Но иногда трудности испытывали люди, живущие рядом, и тогда уже Василий Львович шел им навстречу. А.П. Беляев вспоминал: «В Чите я заболел и слег в постель, помнится, у меня была горячка. За мной, конечно, ухаживал или брат, или другие друзья, жившие со мной в одной комнате; но вот из другого отделения приходил к моей постели Василий Львович Давыдов и почти не отходил от меня. Столько участия, столько чувства он показал мне, что с той самой поры сердце мое вполне предалось ему»¹⁸.

В 1839 году Давыдовы были переведены на поселение в Красноярск. Закончились 13 лет каторжных работ и ссылки. В.Л. Давыдову было в это время 47 лет, Александре Ивановне – 35 лет. На поселении им суждено было прожить 16 лет. Не сразу, но постепенно был построен свой дом, в котором подрастали сначала пятеро их детей, а затем родились еще двое. Василий Львович воспитывал их с раннего возраста: учил сначала говорить, причем на двух языках, русском и французском; затем учил писать, читать; учил культуре поведения, общению. Для детей был создан домашний класс, который могли посещать дети соседей, друзей.

В 40-е годы в Красноярске жили Фонвизины, Бобрищев-Пушкин, но не только они посещали дом Давыдовых, но и образованные, культурные жители города. С «товарищами по несчастью», находившимися на поселении в других районах Сибири, Давыдовы вели переписку. Из сохранившихся в архиве Давыдовых писем, полученных ими, можно узнать новости о жизни членов семей, о подрастающих и уже подросших детях.

Из письма М.А. и Н.Д. Фонвизиных к Давыдовым. Тобольск, 11 октября 1840 года.

«Мы получили ваше доброе письмо от 14 августа, дорогой Василий Львович, и для нас было истинной радостью узнать сразу о двух счастливых событиях, прежде всего, о разрешении нашей милой Александры Ивановны и появлении на свет маленькой Софьи, затем о предстоящем браке вашей дочери с г. Феллейзеном, который, будучи основан на взаимной склонности, не может не оказаться счастливым…

Благодарю вас также за все добрые вести, которые вы сообщаете мне о вашей милой семье, столь близкой мне по чувствам дружбы и любви, какие я питаю к вам… Сообщаемые вами подробности о моих милых крестниках Васе и Саше и об их успехах в науках радуют меня.

О нашем существовании, кажется, не могу рассказать вам ничего, чего бы вы не знали. Наша жизнь в Тобольске течет очень мирно и очень однообразно. Мое здоровье настолько хорошо, насколько оно может быть в моем возрасте, здоровье моей жены лучше, нежели оно было в начале нашего пребывания здесь, и мы привыкли к климату, хотя он не очень хорош»¹⁹.

М.А. Фонвизин с грустью написал и о своих детях, уже юношах, которые после отъезда в Сибирь Натальи Дмитриевны жили с братом, И.А. Фонвизиным, в Москве и которых увидеть не было никакой надежды. От письма М.А. Фонвизина веет теплом и участием. Видно, что дружба с семьей Давыдовых, зародившаяся в ссылке, продолжалась и дальше.

В то самое время, в 1842 году, когда Василий Львович размышлял, куда бы отправить Василия, а затем Ивана и Льва на обучение, Николай I издал указ, разрешающий детям некоторых «государственных преступников» учиться в правительственных учебных заведениях, но не под фамилией отца, а «именоваться по отчеству». Некоторые декабристы решительно отказались от этой оскорбительной «милости» (С.П. Трубецкой, С.Г. Волконский и др.), но Давыдовы решили согласиться.

Решение первым отправить в Москву в Кадетский корпус Василия (сибирского первенца) далось родителям нелегко. Василий Львович не хотел расставаться с сыном, кроме того, было унизительно узнать, что сын потеряет фамилию отца, но выбора не было: домашнего образования для детей было недостаточно, обучать их платно не было денег.

Александра Ивановна написала письмо на имя А.Х. Бенкендорфа:

«Господин граф.

Когда Его Величеству, в Его беспредельной доброте, угодно было объявить нам, мужу моему и мне, средство облегчить судьбу детей наших, рожденных в Сибири, я приняла столь великое благодеяние с самой живейшею и беспредельною благодарностью, и пока мы оба будем живы, мы не перестанем молить Бога о процветании Его царствования и о счастье Его августейшей семьи. Я ожидаю высочайших распоряжений Его Величества, чтобы отправить моего старшего сына, который лишь один из моих сыновей в состоянии в настоящее время воспользоваться великодушием Его августейшего государя»²⁰.

Разрешение было получено, Василия собирали для отправки в Москву, и многие друзья Давыдовых приняли участие в устройстве мальчика в столице. Е.П. Оболенский, всегда неравнодушный, отзывчивый друг, написал Василию Львовичу письмо, которое должно было успокоить семью, отправляющую сына в незнакомое для него место, где ему придется и учиться, и жить.

Из письма Е.П. Оболенского из Туринска:

«С прошлой почтой, т. е. 21 мая, я получил ваше письмо, дорогой Василий, полное глубокой грусти по поводу отъезда вашего сибирского первенца. Теперь горькая чаша уже осушена, Василий уже, вероятно, в пути, а может быть, даже в Москве. Трубецкие сообщили мне об отъезде Васиньки за неделю до вас, ввиду этого я в первый же почтовый день написал моей сестре Наташе и просил ее осведомляться о юном сибирском кадете и даже брать его к себе по праздникам… Вы как-то писали мне, что директор корпуса – ваш родственник, в таком случае наш милый мальчик будет хорошо принят и еще узнает счастливые дни. Кто из нас, дорогие друзья, может предугадать будущее? Вы поступили так, как подсказали вам искреннее чувство вашего долга и глубокое убеждение, что вы не в силах обеспечить вашим детям какую-либо будущность…

В письмах моих к Наташе я буду время от времени беседовать с Васинькой и буду давать ему темы для писем. Общество, которое он найдет у моих сестер, будет ему приятно»²¹.

«Кто из нас может предугадать будущее?» – восклицал Е.П. Оболенский. Васенькино будущее декабристы, окружавшие его с детства, не предугадали, однако некоторые из них заметили, что мальчик хорошо рисовал. Так, П.А. Беляев отметил, что сын Василия Львовича «был с замечательными способностями к рисованию. Еще пяти лет он своими маленькими ручонками нарисовал переправу их (Давыдовых) через какую-то реку из Петровска в Красноярск. Впоследствии он уже был полным и известным художником»²².

Сохранилось письмо А.И. Давыдовой к И.И. Пущину, в котором она писала о сыне:

«Вася большой охотник до рисования и много занимается: летом поедет в Петербург в Академию рисованья, чтобы усовершенствоваться; это – единственное занятие его, которым он может упражняться, по своему слабому здоровью»²³.

Отношение Давыдовых к своим детям, оставленным на попечение родственников, т. е. к Марии, Михаилу, Екатерине, Елизавете, Петру и Николаю, на протяжении всех лет расставания было участливым, полным любви и заботы. Как-то, получив портреты оставленных детей, Александра Ивановна с радостью и горечью написала Н.Д. Фонвизиной: «Как выросли, как милы, и нам с мужем не видать!» Конечно, трудно было около пятнадцати лет не видеть детей, но по написанным письмам заметно, что родители были в курсе их дел, давали им нужные, полезные советы, беспокоились об их становлении и были счастливы, когда получали от них весточки и письма. В 1842 году сыну Петру было уже 17 лет, он учился в Москве и, когда было время, отправлял родителям письма:

«Любезные родители! Меня радует мысль, что мы увидим Васю и Сашу. На этой неделе у нас кончаются экзамены, и я могу вам, наверное, сказать, что перейду в следующий класс. Семнадцатого числа мы выезжаем (с братом Николаем) в лагеря и поэтому, может быть, вы не так скоро получите следующее письмо. Впрочем, я постараюсь к вам всем написать из лагерей… Прощайте, любезные родители. Целую ваши ручки тысячу раз. П. Давыдов»²⁴.

По письму чувствуется уважение сына к родителям, которых он знал только по письмам. В 1850 году, Петру тогда было уже 26 лет, он приехал к родителям в Красноярск и в это время очень сблизился с ними, узнал их друзей. Через два года Петр женился на Елизавете Трубецкой, и таким образом семейства Давыдовых и Трубецких породнились. Сохранилось письмо С.П. Трубецкого, написанное 28 октября 1852 года.

«Давно я не писал вам, дорогой друг. Все это время мы получали хорошие известия от наших общих детей. Только в своих последних письмах Лиза иногда писала нам, что она кончает письмо, потому что устала или потому, что у нее немного болит поясница. В письме от 11 сентября она пишет, что она совершенно спокойна насчет своего здоровья и что, по ее расчету, она перешла уже в восьмой месяц, так что в настоящий момент она уже близка к тому, чтобы произвести на свет новое существо, которое будет дорого нашим обоим семействам»²⁵.

В том же 1852 году произошло еще одно радостное для всех Давыдовых событие: в Красноярск навестить родителей приехали старшие дочери – Екатерина и Елизавета, которые воспитывались сначала у Петра Львовича, затем у родственницы С.Г. Чернышевой. Девушкам уже было 30 и 29 лет. Все их детство и юность прошли вдали от родителей, с которыми они общались только в письмах. Теперь они познакомились со своими младшими сестрами: Софье исполнилось 12 лет, Вере – 11 лет.

Гостиная в доме Давыдовых в Красноярске. Лист из альбома Е.В. Давыдовой. Рисунок Е.В. Давыдовой. 1852–1856 гг.

Письма, редкие встречи с подросшими детьми, друзьями, приезжающими в Красноярск, – так повседневная жизнь продолжала свой неспешный ход, и год проходил за годом. Дети появлялись в семье до 1847 года, Вера родилась в 1843 году, Алексей – в 1847. Рождение каждого ребенка было счастьем для родителей. Но случались и трагедии: в 1845 году ушла из жизни старшая дочь Мария, которая была замужем за Робертом Карловичем Фалейзеном. Ей было всего 26 лет. Отец ее безмерно любил, называл в письмах «милая и нежная дочь», «моя чудесная Маша», «бесценный милый дружок». От этого известия Василий Львович слег в горячке и долгое время не мог оправиться от болезни.

Жизнь Василия Львовича Давыдова закончилась в 1855 году. До амнистии он не дожил всего один год. С.П. Трубецкой написал И.И. Пущину:

«Бедный Василий Львович не дождался возврата в Каменку, а, говорят, сильно ему хотелось, и надеялся»²⁶.

Дети Давыдова по манифесту 1856 года были восстановлены в правах дворянства, «а тем из них, которые при определении в учебные заведения названы по имени отца, возвращена фамилия».

На террасе дома Давыдовых в Красноярске. Лист из альбома Е.В. Давыдовой. Акварель Е.В. Давыдовой. 1855 г.

Александра Ивановна Давыдова смогла возвратиться в родную Каменку, которую она покинула 28 лет назад, только в 1856 году. За плечами была целая жизнь с любимым мужем, дорогим для нее человеком, но эта жизнь проходила на каторге, в ссылке, на поселении. К этому времени у нее было 12 детей, старшие уже определили свою судьбу, младшие еще получали образование. Только один сын – Николай, родившийся, когда Давыдова арестовали, так и не увидел своего отца, его воспитал дядя Орлов-Давыдов. Николай прожил в Каменке сорок лет, имел трех дочерей, он сумел сохранить родовое гнездо²⁷.

О том, как жила Александра Ивановна Давыдова в Каменке, известно по некоторым письмам и воспоминаниям о встречах с этой чудесной женщиной, которой удалось сохранить свою семью даже после ухода из жизни ее мужа.

Как известно, жизненные пути разных людей иногда неожиданно пересекаются, и возникают нежданные встречи с интересными, удивительными людьми, которые надолго остаются в памяти. Так, Петр Ильич Чайковский стал близок семейству Давыдовых после того, как побывал в гостях у своей сестры, Александры Ильиничны, которая была замужем за сыном Давыдова, Львом Васильевичем, и познакомился уже с пожилой Александрой Ивановной. Вот что он написал в письме Н.Ф. фон Мекк из Каменки:

«Вся прелесть здешней жизни заключается в высоком нравственном достоинстве людей, живущих в Каменке, т. е. в семействе Давыдовых вообще. Глава этого семейства, старушка Александра Ивановна Давыдова, представляет одно из тех редких проявлений человеческого совершенства, которое с лихвою вознаграждает за многие разочарования, которые приходится испытывать в столкновении с людьми. Между прочим, это единственная оставшаяся в живых из тех жен декабристов, которые последовали за мужьями в Сибирь… Все, что она перенесла и вытерпела там в первые годы своего пребывания в разных местах заключения вместе с мужем, поистине ужасно. Но зато она принесла с собой туда утешение и даже счастье для своего мужа».

В другом письме Чайковский тоже написал об Александре Ивановне:

«Все многочисленное семейство Давыдовых питает к главе семейства обожание, которого вполне достойна эта поистине святая женщина… Некоторых из своих детей она родила на Петровском Заводе, в остроге. Вообще много горя пришлось ей перенести в молодости, зато старость ее была полна тихого семейного счастия. И какое чудное это семейство! Я считаю себя счастливым, что судьба столкнула меня с ними… и так часто дают мне случай видеть в лице их душевное совершенство человека»²⁸.

Удивительна судьба женщины, которую, несомненно, можно считать «выдающейся» личностью. Она вышла замуж за любимого человека и верно, беззаветно любила его всю жизнь. Она отправилась за осужденным мужем в Сибирь и многие годы спасала его и физически, и нравственно. Она воспитала 13 детей, сумела сохранить всех и вывести в люди. Она берегла свою семью, прожила 93 года и была уважаема детьми, внуками и правнуками.

Разве не прекрасна семья Давыдовых – Василия Львовича и Александры Ивановны?

1. Якушкин В.Е. Записки, статьи, письма. М., 1951. С. 42.

2. Волконский С.Г. Литературное наследство. Т. 58. М., 1952. С. 163.

3. Пушкин А.С. В.Л. Давыдову. Гос. изд. художественной литературы. М., 1957. С. 370–371.

4. Следственное дело. Василий Давыдов, Отставной полковник. Южное О. Восстание декабристов. Т. Х. С. 186, 206.

5. Письма из архива декабриста В.Л. Давыдова. Историк-марксист, № 1, 1926. С. 179.

6. Там же, комментарии Н.К. Пиксанова. С. 2.

7. Письма из архива декабриста В.Л. Давыдова. Там же. С. 176.

8. Там же. С. 178.

9. Стихотворение В.Л. Давыдова, посвященное жене. Декабристы и русская культура. Изд.: Наука, Л., 1976. С. 228.

10. Из письма А.И. Давыдовой. Рукописный отдел Института русской литературы АН СССР (Пушкинский дом), ф. 253, № 14.

11. Литературное наследство. Декабристы. Т. 60, кн. вторая. Издательство Академии наук СССР. М., 1956, с. 308.

12. Письмо В.Л. Давыдова к дочери Марии. Из архива декабриста В.Л. Давыдова, там же, № 3.

13. Письмо А.И. Давыдовой. Комарова Т.С. Письма жены декабриста. Полярная звезда. Т. 25. Иркутск. 2004.

14. Там же. № 7.

15. Письмо В.Л. Давыдова к брату П.Л. Давыдову. Из архива декабриста В.Л. Давыдова, там же, № 4.

16. Литературное наследство. Декабристы-литераторы. Т. 58, кн. вторая. Там же. С. 287–288.

17. Там же. С. 287.

18. Беляев А.П. Воспоминания декабриста о пережитом и перечувствованном. СПб., 1882. С. 339.

19. Письмо М.А. и Н.Д. Фонвизиных к В.Л. Давыдову. М.А. Фонвизин. Сочинения и письма. Т. 1, Иркутск.: Восточно-Сибирское книжное издательство. 1979. С. 184–185. 30.

20. Письмо А.И. Давыдовой графу А.Х. Бенкендорфу. Комарова Т.С. Неизвестные и мало известные страницы из жизни декабриста В.Л. Давыдова и его семьи. Декабристское кольцо. Вестник Иркутского музея декабристов. Вып. 2. Иркутск, 2014. С. 11.

21. Письмо Е.П. Оболенского к В.Л. Давыдову. Туринск, 12 мая 1843 г. Из архива декабриста В.Л. Давыдова. Историк-марксист, № 11, 1926.

22. Беляев А.П. (Письма Г.Б. Батенькова и др.). М., 1936. С. 242.

23. Из письма А.И. Давыдовой к И.И. Пущину от 1 янв. 1858 г. из Киева. ЦГИА, ф. № 1705, оп.1, ед. хр. 10, л. 44.

24. Письмо Петра Давыдова к родителям. Комарова Т.С. Неизвестные и малоизвестные страницы… Там же. С. 11.

25. Из письма С.П. Трубецкого к В.Л. Давыдову. 28 окт. 1852. Письма С.П. Трубецкого.

26. Из письма С.П. Трубецкого к И.И. Пущину. С. 108.

27. Биографический справочник. Декабристы. М.: Наука, 1988. С. 61.

28. П.И. Чайковский. Переписка с Н.Ф. фон Мекк. Редакция В.А. Жданова и Н.Т. Жегина. Т. 1, М. – Л., 1934. С. 310. Т. 11, 1935. С. 234, 415.

В России XIX века фамилии Волконских, Трубецких, Муравьевых, Фонвизиных, Давыдовых были известны и уважаемы. В истории страны все они сыграли заметную роль.

Не менее знаменит был и род Нарышкиных. Вспомним, что матерью Петра Алексеевича, в будущем Петра I, была Наталья Кирилловна Нарышкина¹. Однако здесь речь пойдет о Михаиле Михайловиче Нарышкине, который продолжил свой славный род, начиная с 1798 года. Его отцом был Михаил Петрович, подполковник, крупный землевладелец. Мать, Варвара Алексеевна, происходила из рода Волконских. Семья имела 8275 душ крепостных в нескольких имениях. В Москве на Пречистенском (ныне Гоголевском) бульваре они владели большим домом. В семье кроме Михаила были еще два брата – Кирилл и Александр и шесть сестер. Об одной из сестер будет сказано несколько позже. Родители Михаила Нарышкина ушли из жизни рано и один за другим: отец – в 1825 году, мать – двумя годами позже.

Мальчик воспитывался и учился дома, учителями были немцы – Гесслер и Кастнер. Службу Михаил Михайлович начал в Псковском пехотном полку в 1815 году – ему исполнилось 17 лет. Служил хорошо: прошел путь от портупей-прапорщика до полковника (1823 г.), т. е. жизнь складывалась удачно и привычно для молодого человека дворянского сословия, однако где-то внутри таилась неудовлетворенность, на какие-то появляющиеся вопросы он не находил ответов. В 1818–1819 годах юноша решил послушать в Петербурге курсы лекций профессоров Сергея Соловьева, Александра Куницына, Готфрида Германа². Спокойный, уравновешенный, исполнительный, уверенный в себе юноша понимал, что надо получать более широкое образование.

Портрет Михаила Михайловича Нарышкина (1798–1863).

Неизвестный художник. 1823–1824 гг.

Такая жизнь в поисках себя и своего места в этой жизни продолжалась до тех пор, пока М.М. Нарышкин не вступил в «Союз благоденствия». Его друзья, блестящие офицеры, вели разговоры о дальнейшей судьбе России, о бессилии или нежелании государя Александра I выполнить данные им после окончания Отечественной войны обещания – добиться прогрессивных изменений в стране, перейти от самодержавной к республиканской форме правления.

В каждой главе, в каждом повествовании о жизни декабриста мы мысленно останавливаемся на некоторых вопросах и пытаемся найти на них ответы: почему эти благополучные, мыслящие, энергичные молодые люди стали членами тайного общества? Чего им в жизни не хватало – они были образованными, принадлежали к дворянскому сословию, были в основном обеспеченными людьми, имели влиятельных, знатных родственников, были приняты при дворе – чего им недоставало?

Ответы на поставленные вопросы совпадают почти дословно. Эти молодые люди были людьми чести и долга. В одной из современных песен есть слова: «Раньше думай о Родине, а потом о себе». Будущие декабристы в свое время так и поступали. Михаил Нарышкин слышал резкие суждения своих товарищей о положении в стране, в высказываниях улавливал справедливость и правду, близкую ему. Он чувствовал: надвигаются серьезные события и оставаться от них в стороне не хотел.

Как стало известно позднее, Александр I по поступавшим доносам знал о создании тайных обществ, имел списки их членов, но ничего не предпринимал.

В 20-е годы Михаил Михайлович вел переговоры между Северным обществом и Южным, участвовал в подготовке восстания в Москве. Однако выступление, которое планировалось, должно было состояться, по его мнению, гораздо позже, не в декабре 1825 года. По мнению многих членов тайного общества, сначала необходимо было проделать большую работу по подготовке народа к предполагаемым изменениям, в том числе отмене крепостного права. Для этого надо было организовать просвещение народа, разъяснять суть планируемых преобразований. Этим и занимался М.М. Нарышкин со своими московскими единомышленниками.

Кроме того, члены общества старались расширить свой состав, т. е. привлечь к делу людей уважаемых, опытных, верных. Так, М.М. Нарышкин, вовлекая в общество своего двоюродного брата В.Л. Мусина-Пушкина, капитана лейб-гвардии Измайловского полка, разъяснял ему незыблемые правила: не открывать никому, что член общества; должен жертвовать в пользу общества двадцатую часть своего годового дохода; должен думать о состоянии своих крестьян, способствовать их образованию для достижения будущей свободы и проч.

Как видно, Михаил Михайлович относился к той группе членов общества, которые не торопили события, не поддерживали скорых и решительных мер, тем более устранения царской фамилии.

В 20-е годы, проходя службу в лейб-гвардии Московском полку, Михаил Михайлович стал капитаном, а через год, в 1823 году, – полковником. Был переведен в Бородинский пехотный полк, затем в Тарутинский³. В 1823 году М.М. Нарышкину было всего 25 лет, а достиг он уже многого. Молодой, полный сил и планов, он пока не думал о создании своей семьи, занимался делами тайного общества. Однако иногда не человек руководит своей судьбой, а случай помогает определить судьбу.

Семьи многих декабристов образовались в 1820–1825 годах. Вспомним, что С.Г. Волконский женился на М.Н. Раевской в январе 1825 года; А.Е. Розен женился на А.В. Малиновской в апреле того же года; В.Л. Давыдов заключил брак с А.И. Потаповой в мае. Михаил Михайлович немного опередил своих товарищей: он женился на Елизавете Петровне Коновницыной 12 сентября 1824 года.

Свадьбы в середине 20-х годов не были случайными. Молодые офицеры или участвовали в Отечественной войне 1812 года, или по возрасту не успели оказаться на полях сражений, но сопереживали. Война была этапом жизни любого человека того времени. Участие некоторых офицеров в тайных обществах – это тоже был период их жизни. Однако в середине 20-х годов по возрасту они подошли еще к одному этапу, когда надо было создавать семью, думать о продолжении своего рода, жить своим домом.

Семьи Нарышкиных и Коновницыных были дружны. Михаил еще юношей видел девочку Елизавету, которая была младше его на четыре года. Отцом ее был Петр Петрович, герой Отечественной войны 1812 года. Мать, Анна Ивановна, была урожденной Римской-Корсаковой. В юности Елизавета не произвела на Михаила никакого впечатления. Но в 1823 году Михаил Михайлович заметил девушку на балу. Она была фрейлиной императрицы Марии Федоровны. Хрупкая, скромная, она сразу понравилась Михаилу. Семейное счастье показалось ему обеспеченным на долгие годы.

Молодые поженились в 1824 году. Они были счастливы, жили надеждами, но уже первые надежды иметь ребенка не оправдались: дочь умерла при рождении. В августе 1825 года скончался Михаил Петрович, отец Михаила Нарышкина. А 30 декабря был арестован Михаил Михайлович. Во время восстания 14 декабря М.М. Нарышкина на Сенатской площади не было. Он находился в Москве и, получая сведения из Петербурга, готовил со своими единомышленниками планы поддержки восставших. Члены московской группы ежедневно собирались у Нарышкина и обсуждали доходившие до столицы слухи – четких сведений о том, что и как произошло в Петербурге, не было. Однако понятно было то, что поддерживать в Петербурге уже некого: слухи об арестах долетели быстро. Восстание подавили, надо было и в Москве ждать арестов.

М.М. Нарышкин был арестован и сразу переправлен в Петербург на главную гауптвахту, затем помещен в Петропавловскую крепость в каземат № 16 между бастионами Екатерины I и Трубецкого. В один момент благополучная, счастливая жизнь семьи Нарышкиных закончилась.

Портрет графини Елизаветы Петровны Коновницыной (1802–1867), в замужестве Нарышкиной.

Художник К.К. Гампельн. 1823–1824 гг.

Из следственного дела М.М. Нарышкина известно, что на первых допросах арестованный отрицал свою принадлежность к тайному обществу. «В 1819 году некто господин Токарев сказывал мне, что желательно б было составить общество тайное, но, не желая никогда в оное входить, я прекратил разговор и более уже о сем не слыхал. С тех пор никто мне никакого предложения не делал, и я о существовании общества совершенно не знал» (21 января 1826 г)⁴.

Однако затем Комитет потребовал от арестованного «чистосердечного и сколь можно ясного и подробного показания». В апреле полковник Нарышкин дал признательные показания: «Удовлетворяя долгу совести и живейшего раскаяния, признаю себя виновным в том, что находился в тайном обществе Союза благоденствия, был принят в 1818 году в Санкт-Петербурге…» Как и многие допрашиваемые, он пытался объяснить причины вступления в тайное общество самыми благородными намерениями: «Цель общества состояла в том, чтобы Россия со временем могла получить положительные законы, средство – длительное распространение просвещения, освобождение крестьян, преумножение членов, влияние на общее мнение – привлечение коего могло бы обратить внимание благодетельного правительства и через то доставить отечеству желаемые постановления»⁵.

Только через четыре месяца после первого допроса М.М. Нарышкин ответил на вопросы комиссии, правдиво и последовательно объяснил свою связь с тайным обществом. Именно здесь у читателей могут возникнуть вопросы: почему Нарышкин, ничего не скрывая, рассказал о задачах, планах общества? Почему назвал фамилии единомышленников? Может быть, это было проявлением слабости его характера, может, он предал товарищей по борьбе?

Однако вспомним, что так же искренне, подробно и убедительно на допросах отвечали С.Г. Волконский, С.П. Трубецкой, М.А. Фонвизин, В.Л. Давыдов и другие. Чтобы правильно понять поведение декабристов в течение следствия, надо отступить на несколько шагов назад, к послевоенному периоду времени. Не только представители образованного, мыслящего слоя общества, прошедшие войну, поняли необходимость перемен. Александр I после победы в Отечественной войне тоже замышлял некоторые преобразования, а они были нужны и в армии, и в государственном устройстве. Какие-то попытки были предприняты, но успехов они не принесли.

Александр I получал донесения о недовольствах в армии, об образовании тайных обществ, но это его не очень беспокоило. Он считал, что в молодые годы многие заражены вольнодумием, но с возрастом это проходит. Кроме того, император чувствовал себя уверенно, так как победа в Отечественной войне и его авторитет в мире и в стране являлись для него как бы охранной грамотой, защитой от всяких недовольств и возмущений. Поэтому, просмотрев списки недовольных, представленные ему доносчиками, он положил эти листки бумаги в стол и никак на эту информацию не отреагировал.

Однако за несколько лет после 1816 года члены «Союза спасения», а затем «Союза благоденствия» выработали ряд важных документов: устав, программу действия (П.И. Пестель написал наказ будущему революционному правительству «Русская правда»), был создан проект Конституции. Были написаны статьи по вопросам отмены крепостного права, причем появились разные варианты того, как применить его на практике, чтобы и помещики, владеющие крепостными, и подневольные крестьяне поняли необходимость реформы. Тогда же, в 1820 году, М. Орлов, не дождавшись от правительства каких-либо постановлений по армии, сам издал приказ, запрещавший телесные наказания для солдат, и «правила поведения офицеров».

Кроме организационных мероприятий, производимых в тайных обществах, члены этих обществ были в курсе того, что в Европе вспыхивают революции. Значит, считали они, революционный процесс в разных странах – это мировое прогрессивное движение, а не потребность изменений в одной стране. Именно поэтому на допросах в Следственном комитете обвиняемые приходили к решению не запираться, а, наоборот, использовать допросы для прояснения своей позиции, объяснения своей правоты и правомерности того дела, которому они служили.

Однако после множества допросов арестованные поняли и другое: в их объяснения никто не вслушивается, их намерены были осудить, а не понять. И все же, рассказывая о своей роли в делах тайных обществ, они надеялись хотя бы обратить внимание государя и судей на разработанные программы, написанные статьи. Они очень хотели быть понятыми.

На вопрос о возможности решительных действий, покушении на царя, устранения царской фамилии М.М. Нарышкин решительно ответил: «…в первый раз слышу и никогда ни от кого о сем гнусном намерении не знал»⁶. Здесь он был совершенно искренен. Нарышкин ненавидел жестокость, отрицал насилие, и это отмечено в «Алфавите» Боровкова: «Участвовал при заведении Управы в Москве. Слышал о замысле Якубовича посягнуть на жизнь покойного императора и убеждал Пущина, ехавшего в Петербург, стараться всеми мерами отвратить сие злодеяние. О возмущении 14 декабря узнал в тот самый день, когда уже в Москве носились о нем слухи»⁷.

Понятно, что М.М. Нарышкин не только не покушался на жизнь царя, но, будучи человеком миролюбивым, мягким по характеру, никакого насилия не желал. Однако осужден Нарышкин был по четвертому разряду, т. е. на 12 лет каторжных работ с дальнейшим поселением в Сибири. Затем срок сократили до 8 лет. В Сибирь Михаил Михайлович был отправлен 2 февраля 1827 года и 20 марта прибыл в Читу. Осужденные по 4-му разряду начали отбывать свой каторжный срок в Читинском остроге.

Декабрист А.П. Беляев хорошо запомнил, как осужденных, доставленных в Читинский острог, поместили в каземат. «В углу между печью и окном могли поместиться трое, и эти трое были Николай Иванович Лорер, Нарышкин и Михаил Александрович Фонвизин… Выходить за двери могли не иначе как с конвоем; выходить не куда-нибудь из тюрьмы, а в самой тюрьме»⁸. Таковы были первые впечатления Михаила Нарышкина об остроге.

Но мы надолго и совершенно напрасно оставили без внимания жену осужденного, Елизавету Петровну. Фрейлина императрицы Марии Федоровны, затем жена человека, которого она верно и преданно любила, молодая женщина вдруг оказалась женой осужденного на каторжные работы «государственного преступника» и сестрой двух братьев, Петра и Ивана, тоже проходивших по делу декабристов, но наказанных не столь жестоко.

Что пережила эта милая и на первый взгляд слабая женщина в первые дни ареста мужа, можно представить себе: и отчаяние от всего происшедшего, и невозможность что-либо исправить, и бессилие противостоять несчастью. Однако Елизавета Петровна быстро взяла себя в руки и начала действовать. Как написал в своих воспоминаниях декабрист Н.И. Лорер, «узнав об участи ее мужа… тотчас же как милости просила письмом у императрицы, своей благодетельницы, позволения следовать за своим мужем, получила его и снесла крест свой до конца»⁹. Встреча мужа и жены в Чите была очень трогательной. Ее описал А.П. Беляев: «В первое лето однажды мы ходили по своему двору, как вдруг увидели подъехавшую карету. Нарышкин, гулявший с нами, узнал карету своей жены, бросился к ней, позабыв, что перед ним частокол, а она, когда вышла из кареты и увидела его за частоколом в оковах, упала в обморок. Тут началась страшная суматоха между всеми нами – кто бежал за водой, которую все же нельзя было подать ни сквозь частокол, ни через частокол очень высокий; некоторые же из товарищей догадались послать за дежурным плац-адъютантом, который принес ключ от ворот и выпустил Нарышкина к жене его, которую сейчас же увела к себе Александра Григорьевна Муравьева, увидевшая карету и в это время вышедшая из своей квартиры»¹⁰.

Попробуем представить себе, какой была эта женщина, в 25 лет последовавшая за мужем в Сибирь и увидевшая «его за частоколом в оковах». События последних месяцев, как град камней, обрушились на Елизавету Петровну. До этого она испытывала от жизни только радость: родители ее обожали и не отказывали дочери ни в чем; братья, их было пятеро, любили свою сестру и были готовы защищать в случаях опасности. Но как защитить от неотвратимой судьбы?

Вот какой увидел ее декабрист Андрей Розен: «От роду было ей 23 года; единственная дочь героя-отца и примерной матери, урожденной Корсаковой, она в родном доме значила все, и все исполняли ее желания и прихоти. В первый раз увидел я ее на улице, близ нашей работы при Чертовой могиле, в черном платье, с тальей тонкой в обхват; лицо ее было слегка смуглое с выразительными умными глазами, головка повелительно приподнятая, походка легкая, грациозная»¹¹. Она не блистала красотой, но держалась независимо, гордо. Была замкнутой, необщительной, не сразу сходилась с незнакомыми людьми.

Мария Волконская и Екатерина Трубецкая, прошедшие труднейший период жизни на Благодатском руднике, взявшие на себя обязанность помогать выживать и своим мужьям, и отбывающим каторгу декабристам, здесь, в Чите, уже знали, как выживают в Сибири. Надо было постоянно трудиться, считали они, только деятельность, энергия, стремление вносить в тюремный быт хотя бы элементы нормальной жизни – только это помогало выживать и жить дальше. Но для Елизаветы Петровны все в Чите было чужим, непривычным, да она поначалу и не старалась стать здесь своей.

П.Е. Анненкова такой вспоминала Е.П. Нарышкину: «Нарышкина… была не так привлекательна, как Муравьева. Нарышкина казалась очень надменной и с первого раза производила неприятное впечатление, даже отталкивала от себя, но зато, когда вы сближались с этой женщиной, невозможно было оторваться от нее – она приковывала всех к себе своею беспредельной добротою и необыкновенным благородством характера»¹².

О Читинском остроге мы уже составили какое-то впечатление по письмам М.Н. Волконской, Е.И. Трубецкой, А.Г. Муравьевой, П.Е. Анненковой. Елизавета Петровна свои первые впечатления после прибытия в Читу передала в письме к матери:

«Дорогая, горячо любимая мама. Я прибыла сюда 4-го, но лишь позавчера мне удалось добиться свидания. Не стану его описывать, так как Ваше сердце поймет все то, что почувствовали наши сердца. Каждый день Мишель проходит мимо меня, я же не смею к нему приблизиться. Ничего не скажу Вам о том, как он переносит свой жребий, потому что Вы хорошо знаете его душу и никогда не измените своих чувств к нему».

12 авг. 1827 г., Чита¹³.

В письме к матушке присутствуют две даты: 4 авг. и 12 авг., значит, Елизавета Петровна находилась в Чите уже восемь дней, уже было свидание, которое дочь не описывает, – оно было в присутствии охранника, о чем же здесь писать! Но главное для молодой женщины – она видела мужа каждый день, когда заключенных вели на работу. Она вглядывалась в его лицо, стараясь увидеть в нем главное, и увидела главное: он спокоен, сосредоточен, уверен в себе. Елизавета Петровна за годы совместной жизни узнала в муже «его душу», она чувствовала его, понимала и успокаивалась: он выдержит и каторгу, и ссылку. После этого она, как и другие жены декабристов, начала писать письма от осужденных к их родным, и в «повествовании» о В.П. Ивашеве мы увидим родителей осужденного, читавших письмо от сына, написанное рукой Е.П. Нарышкиной.

Кроме этой работы, у жен декабристов появилась еще одна сфера деятельности. В «Записках» и «Воспоминаниях» многие декабристы написали о работе артели. В Читинском остроге и в Петровском Заводе стало понятно, что государство об осужденных заботиться не намерено. По закону о ссыльнокаторжных каждый осужденный получал 6 или 8 копеек в день (бывшие заключенные запомнили суммы от 4 до 8 копеек), и это, конечно, привело бы к гибели людей. Однако не сразу, но через некоторое время было разрешено получать деньги от родственников; некоторым заключенным пересылали крупные суммы, другие не получали ничего. Важным совместным решением осужденных было создать казематскую артель, чтобы подкармливать заключенных, и кормить стали сытно: на обед – тарелку густого супа с куском мяса. Утром и вечером чай с ломтем хлеба. От голода никто из декабристов не умер, а их в то время было около 100 человек. Но вскоре встал другой вопрос: что делать? Начала изнашиваться одежда, разваливалась обувь, пришли в негодность головные уборы. В Чите и в особенности в Петровском Заводе заключенные добились постройки мастерских и стали учиться шить для себя одежду и мастерить обувь. Декабристы, в основном офицеры, дворяне, люди обеспеченные, привыкшие с детства к комфорту, старались постичь портняжное искусство, овладеть сапожным ремеслом. Они изготавливали мебель для своих казематов, и в этом прославились П.С. Бобрищев-Пушкин, П.П. Беляев, Е.П. Оболенский, А.Е. Розен, К.П. Торсон и другие.

Как вспоминал декабрист А.П. Беляев, «П.С. Пушкин сделал для Елизаветы Петровны Нарышкиной большое кресло, так как она сильно страдала разными нервными болезнями… Креслу Пушкина суждено было вместе с Нарышкиными переехать на Кавказ, а потом в Россию.

Когда отец Пушкина увидел это кресло работы своего сына, он заплакал и просил его у Елизаветы Петровны, а так как и ей не хотелось расставаться с креслом, то она решила, что по смерти ее оно перейдет к нему»¹⁴.

В этом воспоминании декабрист А.П. Беляев упомянул о болезнях Елизаветы Петровны. Действительно, условия жизни, сибирский суровый климат, переезд из острога в острог, постоянные волнения за здоровье мужа – все это разрушало организм молодой женщины, но она не сдавалась.

В 1830 году Нарышкины неожиданно для себя взяли на воспитание семимесячную девочку Ульяну. От незаконнорожденного ребенка отказалась мать, и Елизавета Петровна решила взять малышку в свою семью. Ребенка выхаживали, растили, обучали. Оказалось, у девочки был хороший голос, ее стали учить пению. Вместе с Нарышкиными Ульяна переезжала с каторги на поселение, испытывала и трудности, и радости семьи. Девочку любили, Михаил Михайлович позднее в письмах с Кавказа, из армии, каждый раз передавал приветы Ульяне, своей любимой воспитаннице. В 1850 году Ульяна вышла замуж за капитана Петра Давыдова, у них родилось четверо детей. И хотя в замужестве Ульяна не была очень счастлива, Нарышкины помогали молодой семье.

Из Читы, как мы знаем, заключенных перевели в Петровский Завод. В этой тюрьме Нарышкины прожили около трех лет. Заключенные обживали здесь новую тюрьму, построенную специально для них. Жены получили разрешение находиться в казематах с мужьями. В Петровском уже все знали друг друга и, кроме совместной работы, старались как-то разнообразить свою жизнь. Мы помним, какие вечера устраивала Мария Николаевна Волконская, которой удалось привезти в Сибирь фортепиано. Оказалось, что Елизавета Петровна тоже была музыкальна, имела красивый голос, и некоторые декабристы в своих «Записках» вспоминали эти прекрасные импровизированные концерты. У Николая Лорера осталось в памяти, как перед отправкой в Курган он побывал на званом вечере в Иркутске. Вместе с Нарышкиными он оказался в доме губернатора и услышал пение Елизаветы Петровны: «Скоро началась музыка, пение, и Е.П. Нарышкина восхитила своим голосом все собрание»¹⁵. Запомнился и другой вечер: «Не забуду никогда вечера сочельника, накануне рождества Христова. Все ссыльные и поляки были приглашены к Нарышкиным. Был ужин персон на 20. После ужина Нарышкина села к роялю, и восхитительные звуки национальных польских песен и гимнов полились по зале… Нарышкина перешла к веселым мотивам, заиграла мазурки, краковяки… и мы весело провели этот вечер и поздно разошлись по квартирам»¹⁶.

В воспоминаниях, написанных через десятилетия, замечаешь, что уже освобожденные и амнистированные декабристы тянулись к перу и бумаге: им хотелось не забыть «пережитое и перечувствованное». Несмотря на перенесенные трудности, им вспоминались и счастливые дни, когда они были молодыми и испытывали хотя бы минуты счастья.

На каторге однообразные и похожие один на другой дни тянулись медленно. В 1832 году заключенным по четвертому разряду предстояло находиться на каторжных работах еще один год, однако Николай I по случаю рождения сына – Михаила Николаевича – подписал указ Правительствующему сенату о сокращении срока каторги на разные сроки, в том числе Нарышкина, «освободив от оной, обратить на поселение в Сибирь»¹⁷.

Благодаря письму осужденного А.И. Вегелина нам стало известно, с каким чувством декабристы встретили это сообщение:

«…мы получили приказание собраться в большой зале, находящейся в самом здании нашей казармы, и там нам прочли указ его величества… первый момент, как вы можете хорошо себе представить, был преисполнен одним всеобщим ликованием, но понемногу мысль о разлуке с людьми, столь близкими нашему сердцу, в сильной степени его смутила»¹⁸.

Тем не менее на сборы дано было немного времени, и семья Нарышкиных, а вместе с ними и их друг Лорер, были отправлены в город Курган Тобольской губернии.

Как этот новый поворот в их жизни встретила Елизавета Петровна? Конечно, с радостью, но и с волнением. В последнее время здоровье ее ухудшилось, требовалось изменить климат, хотелось жить в более теплом районе России. Но чем поможет им Курган? Сумеют ли сразу найти жилище? Опять же, друг их Н.И. Лорер хорошо запомнил, как он и Нарышкины добирались до города, где должны были поселиться.

«На другой день мы явились к генерал-губернатору Вельяминову, который принял нас очень любезно, объявив нам, что мы поселены будем в городе Кургане, что место это – Италия Сибири, что там зреет виноград и цветут вишни…

Курган – хорошенький, небольшой уездный городок, с каменною церковью и 3 тыс. жителей на левом, несколько возвышенном берегу р. Тобола. Кругом плоская равнина, напоминающая мне мою родину Украину, но не Италию»¹⁹.

Переехав на новое место своего поселения и рассчитывая, что это надолго, Нарышкины купили большой дом, отчасти его перестроили и починили, потому что построен он был лет 50 назад. В доме всем было где разместиться: 7 комнат могли вместить и хозяев, и двоих слуг, и маленькую воспитанницу Ульяну, и посещающих их гостей. В начале 30-х годов в Курган были присланы и другие декабристы, некоторые из приехавших стали или друзьями, или хорошими приятелями: это Н.И. Лорер, который нашел на некоторое время приют в семье; А.Е. Розен, А.Ф. Бригген, И.Ф. Фохт. Постепенно «образовался свой кружок».

Елизавета Петровна знакомилась с жизнью города, наблюдала за нравами горожан, метко отмечала то, что, с ее точки зрения, было своеобразным, необычным, и описывала это в письмах к матери. В целом жизнь в провинциальном городе казалась ей тихой и унылой. Это уныние оживляли проводимые иногда ярмарки. Тогда «все обыватели Кургана, все кухарки, наконец, все здешние жители – всех слоев общества, имеют привычку одеваться во всякое тряпье, обматывать себе лицо платком в виде масок да бегать по всему городу, во все время праздника… то есть умеют веселиться»²⁰.

С иронией описывала Елизавета Петровна, в недавнем прошлом столичная светская женщина, светское «курганское общество»:

«Жители остаются всегда в своих домах, и это только в праздничные дни, когда видишь так называемое светское общество города, выходящее очень поздно вечером, на наши улицы, полные пыли, не думая пройтись в окрестные поля, что было бы гораздо более приятно… Все женщины горят желанием выставлять свои наряды и казаться светскими женщинами, – весьма мало оправданная претензия, которая подкрепляется с помощью разного рода жеманства, а также боязнью загореть на солнце»²¹.

Из письма видно, что Елизавета Петровна имела острый взгляд, легко подмечала фальшь в поведении «светских женщин» и умела оставаться самой собой.

Декабристы в Кургане проводили свободное время так, как им было интересно. По пятницам собирались в доме Нарышкиных и «устраивали творческие вечера, где обсуждались последние новости из Центральной России, известные декабристам из писем родных и близких»²². На вечерах обсуждались прочитанные книги, звучала музыка. Хозяйка дома пела; звучал чистый голосок воспитанницы Ульяны – Михаил Михайлович любил слушать пение девочки. Восьмого ноября на именинах Михаил Нарышкин собирал своих самых дорогих друзей, приобретенных на каторге и встреченных на поселении. В одном из писем Н.И. Лорер напомнил А.Ф. Бриггену:

«Помнишь, друг мой, восьмого ноября в Кургане, когда мы собирались к его хорошему обеду, где тихо в кругу своих мы празднуем этого милого человека именины. Ты надеваешь свой черный праздничный сюртук; наш длинный методист Розен валит на своих длинных дрожках. Как все тогда было хорошо, дружно, и все это, мой друг, судьба одной рукой разметала нас по всему белому свету».

Запомнилось Н.И. Лореру и еще одно событие, поистине знаменательное: посещение Кургана молодым государем Александром II.

«Тут, в храме божием, имели мы счастье в первый раз видеть нашего любезного наследника. Он стоял на ковре один, скромно и усердно молился. Ему едва минуло 18 лет, и он был прекрасен. Жуковский собрал нас в кучу и поставил поближе к наследнику. Вот надежда России, вот наша надежда»²³.

Конечно, празднования именин, когда собираются в доме гости, запоминаются лучше, чем какие-то рядовые события. Однако Андрей Евгеньевич Розен, для которого чтение литературы было необходимой составляющей жизни, а денег выписывать книги у семьи не было, вспоминал, что Нарышкины получали и «новейшие сочинения», и «занимательные книги, и газеты, журналы, которые можно было взять почитать. Это буквально спасало человека, который постоянно тянулся к информации и знаниям²⁴.

В Кургане для поселенцев жизнь постепенно налаживалась. Мужчины, люди деятельные, искали то или иное поле применения своим силам и фантазиям. Земли Нарышкина и Лихорева «заключали пастбища и луга, что было очень кстати, потому что Нарышкин для конного завода имел отличного жеребца орловского завода и хороших заводских кобылиц»²⁵.

Вероятно, М.М. Нарышкин и другие декабристы, проживавшие в Кургане, сумели бы заняться хозяйством, долго еще собирались бы в доме хлебосольного хозяина по пятницам, но судьба снова разбросала их по разным местам России. Н.И. Лорер подвел итог их четырехлетнему пребыванию в Кургане: «Семейство Нарышкиных было истинными благодетелями целого края. Оба они, и муж, и жена, помогали бедным, лечили и давали больным лекарства на свои деньги, и зачастую, несмотря ни на какую погоду, Нарышкин брал с собою священника и ездил по деревням подавать последнее христианское утешение умирающим. Двор их по воскресеньям был обыкновенно полон народа, которому раздавали пищу, одежду и деньги»²⁶.

В 1837 году Нарышкины выехали из Кургана. Конечно, предписание явиться в Кавказский корпус для прохождения службы рядовым было неожиданным. Но спорить не приходилось. То, что еще в 1823 году М.М. Нарышкин был уже полковником, вероятно, теперь никого не интересовало; то, что ему было к этому времени 39 лет, тоже никого не тревожило; то, что предыдущие 11 лет прошли на каторге и в ссылке, и вовсе не имело для правительства никакого значения.

Михаил Михайлович отправился в Навагинский пехотный полк, а Елизавета Петровна поехала в село Кярово повидаться с матерью, которую очень любила, но в последние годы общалась с ней только в письмах. Там произошла неожиданная встреча с другом, А.Е. Розеном, который тоже был отправлен на службу на Кавказ, но перед поездкой сломал ногу, был уволен с военной службы и теперь с женой и детьми ехал в Эстляндию. Елизавета Петровна, погостив у мамы, собиралась через несколько дней ехать к мужу на Кавказ – так дороги друзей пересеклись и снова разошлись в противоположные стороны.

Михаил Нарышкин и его верная и преданная жена в годы заключения не расставались. Казалось, они связаны были какой-то невидимой, но крепкой нитью. Поэтому Михаил Михайлович, доехав до места службы, поспешил написать жене о трудной дороге и своих первых впечатлениях:

«Наконец дотащились мы до Новочеркасска, и гораздо позднее, нежели полагали, по причине дурных дорог и недостатка в лошадях. Первою мыслью по прибытии сюда было написать тебе несколько строк, моя дорогая, возлюбленная Лиза, тебе и добрейшей Матушке, которую не отделяю от тебя ни в письмах, ни в сердце. Надеюсь, что вы все, друзья моего сердца, здоровы и хранимы Господом. Что вы под влиянием самых сладких впечатлений – в этом я не сомневаюсь – и от души разделяю семейную радость, в которой и я не менее вас участвую, несмотря на отдаление, на разлуку с вами… Я живу теперь вашим благополучием – оно дает мне силу жить на время без Лизы, без той, которая и составляет всю цену этой жизни»²⁷.

Каждое письмо, написанное Михаилом Михайловичем жене, все более и более раскрывает душу этого человека. «Моя дорогая, возлюбленная Лиза», – с нежностью обращается муж к жене после 13 лет совместной жизни. Он заботливо интересуется, как она перенесла «многотрудный путь», беспокоится за ее безопасность в дороге. Михаил Нарышкин постоянно интересуется здоровьем Матушки (Анны Ивановны Коновницыной), с любовью упоминает воспитанницу Уленьку, домочадцев – Анисьюшку и др. Вспомним, что М.М. Нарышкин ехал на Кавказ не отдыхать, а в Навагинский пехотный полк, где будет участвовать в сражениях, но об этом в письме ни слова. В этом человеке, рядом со сдержанностью, надежностью, ощущается душевность, способность глубоко чувствовать.

Муж и жена Нарышкины, впервые за долгие годы, разделенные пространством от Ставрополя до села Кярово, находившегося в Гдовском уезде, сумели в письмах многое сказать друг другу. Михаил Михайлович, отправлял жене письма регулярно: в октябре – ноябре 1837 года – 5, 10, 20; в декабре – 3, 7, 8, 12, 22, 27, 30 числа. 1 января 1838 М.М. Нарышкин написал жене:

«Я писал к тебе третьего дня, но чувствую потребность начать новый год беседою с тобою. Не успею написать много – но обниму тебя, моего друга, прижму к моему сердцу – и пролью молитву перед Господом: Да сохранит тебя, помилует и приведет ко мне – скорее-скорее. Сколько это возможно… Твое предположение, мой друг, очень справедливо, что, если Бог приведет тебя ко мне благополучно – нам не нужны будут ни воды, ни что другое – разве бы твое здоровие того требовало. Мне нужна только ты – ты все мое счастие!»²⁸

Среди писем этого периода сохранилась купчая на «строение», приобретенное у М.Д. Нефедьева. Дом, небольшой, но с деревянным флигелем, частью амбара и фруктовым садом, находился в Прочном Окопе, где Михаил Михайлович проходил службу. Вероятно, Нарышкины понимали, что надежды на недолгое пребывание и в этом месте нет, значит, надо устраиваться поудобнее. Они не ошиблись в своих предположениях: впереди были 7 лет службы на Кавказе.

Елизавета Петровна выехала на Кавказ к мужу 23 февраля. Едва супруги встретились, как Михаил Михайлович должен был уйти в военный поход. К счастью, жена осталась с приехавшим к ним погостить ее братом. Из письма к А.Ф. Бриггену, который в Кургане занимался продажей их дома, узнаем, что сестра и брат отправились на Кавказские воды восстанавливать здоровье. Об этом событии Елизавета Петровна, очень сдержанная женщина, написала восторженно:

«Вы понимаете, что для людей вроде нас, проживших много лет в бездействии, этот новый образ жизни казался настолько ошеломляющим… Во время лечения на водах мы совершали чудесные прогулки»²⁹.

В это время молодой женщине исполнилось только 35 лет, но прошлое даже вспоминать не хотелось: там осталась тюрьма.

Военные походы, в которых участвовал ее 40-летний муж, были постоянными, Елизавета Петровна привыкла ждать мужа, волноваться за него, радостно встречать. Матери она писала:

«Вот письмо от Мишеля, дорогая мама, которое докажет вам, что мы снова соединились и очень рады, что мы снова вместе. Слава Богу, что он испытал только сильную усталость во время экспедиции, но это не повлияло на его здоровье».

Елизавета Петровна признавалась матери, что они с мужем мечтают уехать с Кавказа, что Михаил Михайлович «с удовольствием сменил бы ружье на плуг».

Конечно, жена в это время думала не только о здоровье мужа – она думала и о его жизни. Надо сказать, что беспокойство о жизни мужа не было излишним. Служба на Кавказе не исключала военных столкновений.

«В одной экспедиции он чуть не утонул в Кубани, переправляясь верхом, в другом – пуля попала в его товарища, находящегося рядом с ним».

Поэтому Елизавета Петровна мечтала уехать отсюда не в Петербург, не в Москву, а в небольшое имение Высокое, которое находилось недалеко от Тулы и которое она недавно купила.

«Я надеюсь, Высокое в наших руках будет мирным приютом… Там не будут разговаривать о сражениях, ни о ближних, и дверь там будет открыта только для настоящих друзей, которых не будут шокировать ни наши деревенские нравы, ни наши довольно сильные привычки. Я очень нуждаюсь в отдыхе, Мишель тоже, все это придет в свое время»³⁰.

Служба в армии рядовым была тяжела для М.М. Нарышкина. В 1840 году он стал юнкером, а в 1843-м ему было присвоено звание прапорщика. В апреле 1843 года он писал жене:

«Друг мой возлюбленный, родная, Богом данная мне Лиза, обнимаю тебя от всей души, сопровождаю тебя и думаю сердечною и усердною молитвою. Завтра, я предполагаю, ты рано будешь переправляться через Дон, молю Спасителя, да сохранит тебя от всякой опасности и укрепит силы твои!..

Приветствую тебя с благополучным приездом в Высокое, где, может, и мне Бог даст отдохнуть с тобой и насладиться мирной жизнью… Тяжело мне без моей старушки, но благодаря Бога, я спокоен душой, буду нетерпеливо ожидать твоих писем – в них будет моя отрада»³¹.

Михаил Михайлович писал это письмо, когда он и Елизавета Петровна прожили вместе уже почти 20 лет. Каковы были отношения супругов? Сохранил ли муж прежнюю любовь к жене? Вопросы кажутся неуместными, а ответы на вопросы очевидны. Любовь мужа так же нежна, свежа, как и раньше, но она дополнилась постоянным беспокойством о здоровье, настроении, за жизнь жены.

Следующее письмо М.М. Нарышкин послал из лагеря при Невинном Мысе, и оно наполнено не описанием их военного быта – а чувством любви к жене.

«Благодарю бога, утешившего меня твоим письмом от 10-го мая; ты уверяешь, что здорова, друг мой Лиза, что грудная боль прошла; хочу этому верить и душевно радуюсь, славя моего Спасителя. Благодарю тебя за твое милое письмо, которое так свежо, как роза, сорванная полчаса назад».

«Жаль мне только, что ты тревожишься обо мне, тогда как я посиживаю еще на берегу Кубани – ожидая движения далее. И ты знаешь, что мы пойдем строить укрепление; – около нас будут только мирные аулы; следовательно, можешь быть спокойною».

Утешив жену, Михаил Михайлович, находясь так далеко от своего Тульского имения Высокое, мысленно представлял себе свой, вероятно, последний дом, ощущал, как хорошо будет находиться Елизавете Петровне «под тению наших древних дубов и лип», советовал жене отложить перестройку дома и трогательно напоминал ей:

«…ты – мое сокровище, моя радость – позаботься для меня о себе. Не слишком утомляй себя и берегись в сырую погоду». И подпись: «Ваш друг М. Нарышкин»³².

М.М. Нарышкину в это время исполнилось 45 лет, Е.П. Нарышкиной – 41 год. Они уже были не молоды, но чувства друг к другу сумели сохранить, и это несмотря на каторгу, поселение, на службу на Кавказе, на тревоги, переживания, болезни. Вероятно, жизненные неурядицы иногда разрушают чувство любви, но иногда, наоборот, укрепляют любовь, если…

Если они основаны на глубоком взаимном уважении, на понимании слабостей друг друга и на готовности идти на жертвы ради сохранения этого хрупкого, но такого драгоценного союза. Если, несмотря на все трудности, супруги продолжают видеть друг в друге не только спутника жизни, но и лучшего друга, опору и утешение, никакие невзгоды не смогут сломить их любовь, но лишь закалят ее, сделают еще крепче и глубже.

Когда читаешь письма супругов Нарышкиных, написанные с 1837 года по 1843 год, то понимаешь: в них больше недосказанного, чем сообщений о новом и добром, о чем так хочется сказать друг другу. Михаил Михайлович старался не писать жене об опасностях, которым подвергался, понимал, что она и без того постоянно думает об этом. Елизавета Петровна не писала мужу о том, что подчас плохо себя чувствовала, а, наоборот, убеждала, что «здорова, грудная боль прошла».

Боль и тревога, которые она таила, вылились в письме к другу, декабристу А.Ф. Бриггену:

«…последние 6 лет были труднее, чем предыдущие одиннадцать».

В марте 1843 года ушла из жизни Анна Ивановна Коновницына, мать Елизаветы Петровны. Эта женщина в течение 18 лет душой болела за дочь, находящуюся рядом с мужем на каторге, и вместе с тем любила и уважала своего зятя – Михаила Михайловича. Елизавета Петровна, передавая в письме к другу А.Ф. Бриггену свою боль в связи с такой потерей, снова беспокоилась и о муже:

«Вот наступила весна, он проследует в часть, в лагерь, возможно, будет в бою, понимаете, как я буду беспокоиться. Да сохранит мне его Господь! Мы оба очень стареем»³³.

В 1843 году М.М. Нарышкину за отличие было присвоено звание прапорщика – это в недавнем прошлом полковнику Тарутинского пехотного полка! Но чего ни случается в жизни…

В 1844 году Михаил Михайлович отправился в отпуск на шесть месяцев, и через полгода был «уволен от службы», но с обязательством жить в селе Высоком Тульского уезда³⁴. Здесь, в Высоком, Нарышкины, наконец, стали жить, как мечтали несколько лет назад. Они занимались сельским хозяйством, читали книги, принимали гостей. К ним приезжали И.Д. Якушкин, М.А. Фонвизин, Е.П. Оболенский, супруги Розены. В 1853 году муж и жена Нарышкины приехали погостить к своим друзьям Фонвизиным в имение Марьино. Они знали, что умер брат Михаила Александровича, двумя годами раньше погибли их сыновья, с которыми родителям не удалось увидеться. Горе сломило Михаила Фонвизина, он сразу постарел, ослаб. Встреча с Михаилом Михайловичем и Елизаветой Петровной была для старика Фонвизина (ему исполнилось 77 лет) большой радостью.

Мария Дмитриевна Францева, ставшая с годами другом семьи Фонвизиных, так описала супругов Нарышкиных: «Личность Михаила Михайловича Нарышкина была необыкновенно симпатична. В его благообразной старческой фигуре (он был в молодости очень красив собой) сияло что-то детское, мягкое. Приветливо-ласковое его обращение привлекало к нему невольно всех». В Елизавете Петровне Францева отметила «умное выражение лица», «ум у нее был в высшей степени острый, игривый и восторженный; она все подметит и ничего не пропустит без замечания»³⁵.

Михаил Александрович любил супругов Нарышкиных: их соединили каторга и ссылка; весь трудный период они прошли бок о бок и не только хорошо знали друг друга, но стали по-настоящему близки, понимали один другого. Марию Дмитриевну Францеву удивило, что «при свидании в Марьине они вспоминали о жизни, проведенной на каторге, но без малейшей горечи и грусти, напротив, много смеялись, припоминая разные смешные эпизоды, случавшиеся там с ними»³⁶.

М.А. Фонвизину оставалось прожить меньше года. Супруги же Нарышкины после этой встречи с друзьями прожили еще десять счастливых лет. Михаил Михайлович съездил во Францию, побывал в Париже, встречался с людьми, которых любил.

По воспоминаниям друзей-декабристов и других людей, знавших М.М. Нарышкина, по письмам супругов друг другу мы постепенно составили портрет этого человека. Но вглядимся в акварель Николая Бестужева, созданную в 1833 году.

В «Литературном наследстве» по поводу этого портрета написаны такие слова: «…декабрист сидит, положив руку на спинку стула – это превосходная вещь, мастерски исполненная. Портрет прежде всего пленяет глубиной психологической характеристики: художнику удалось так полно передать чистоту духовного мира Нарышкина, что, глядя на один этот портрет и не прибегая к каким-либо другим документальным свидетельствам, можно было бы рассказать о характере изображенного»³⁷.

Нарышкин, Михаил Михайлович (1796–1863).

Петровская тюрьма. Коллекция И.С. Зильберштейна.

Станковая графика Н.А. Бестужева. 1832–1833 гг.

Однако можно дополнить сказанное: так, Н.И. Лорер писал:

«У тебя теплая и высокая душа… только недостойный человек не может быть другом Нарышкина»³⁸.

А.Е. Розен отозвался о друге так:

«…получив совершенно светское и блестящее воспитание, сохранил он скромность, кротость»³⁹.

Е.П. Оболенский высказал несколько слов в память погибшего, уже прощаясь с Михаилом Михайловичем. Он отметил то уважение, «которое возбуждали его добрая симпатичная натура, его кроткий, тихий нрав, его стремление к добру, его верность в дружбе»⁴⁰.

О любви и согласии супругов Нарышкиных Е.П. Оболенский тоже написал свои добрые слова: по его мнению, М.М. Нарышкин в жене «нашел ту полноту сочувствия, которая в жизни выражается полной гармонией и стремлений, и целей жизненных, и надежд, и желаний; в этом сердечном союзе протекли многие годы, везде они были вместе, и везде их сердечная жизнь выражается в любви чистой, отражаемой во всем строе жизни»⁴¹.

В начале нашей работы был задан вопрос: «Какое счастье могло быть у декабристов?» Осужденные, загнанные в Сибирь, на каторгу, они не могли жить полной жизнью – они выживали. Однако из предыдущих повествований постепенно, но неожиданно становилось ясно: многие из них выжили, не погибли от отчаяния, не сошли с ума, сохранили в себе Человека, а большинство нашли свое счастье.

Что же тогда заключает в себе это странное, до конца так и не понятое, неуловимое понятие: счастье?

1. Нарышкин А.К. В родстве с Петром Великим. Нарышкины в истории России. М.: ЗАО Центрополиграф, 2005.

2. Биографический справочник. Декабристы. М.: Наука, 1988 С. 125–126.

3. Там же. С. 125.

4. Материалы Следственного комитета. Показания полковника М.М. Нарышкина. С. 401.

5. Там же. С. 404.

6. Там же. С. 405.

7. Алфавит Боровкова. Биографический справочник. Там же. С. 291.

8. Беляев А.П. Воспоминания декабриста о пережитом и перечувствованном. СПб., 1882. С. 212.

9. Лорер Н.И. Записки декабриста. Иркутск. Восточно-Сибирское книжное издательство. 1984. С. 137.

10. Беляев А.П. Там же. С. 214.

11. Розен А.Е. Записки декабриста. Иркутск. Восточно-Сибирское книжное издательство. 1984. С. 151.

12. Анненкова Полина. Воспоминания. Русская старина. 1988. С. 161.

13. Из письма Е.П. Нарышкиной к А.И. Коновницыной. 12 авг. 1827 г. ГБЛ, отдел рукописей, ф.133, м. 6796, лл. 26–27.

14. Беляев А.П. Воспоминания декабриста. Там же. С. 222.

15. Лорер Н.И. Записки декабриста. Там же. С. 167.

16. Там же. С. 175.

17. Литературное наследство. Декабристы-литераторы, кн.11.: Изд. Академии наук СССР, М., 1956. С. 180.

18. Сиверс А.А. Письма А.И. Вегелина из ссылки. Былое, 1925. № 5. С. 121–122.

19. Лорер Н.И. Записки моего времени. Там же. С. 169.

20. Из письма Е.П. Нарышкиной к А.И. Коновницыной. 4 янв. 1834 г. Менщиков В.В., Тетюева О.В. Влияние ссыльных декабристов на социальное пространство города Кургана. С. 30.

21. Е.П. Нарышкина к Л.И. Коновницыной. 2 июля 1837 г. ГАКОФР – 2380. Оп. 4 – Д. 143.

22. Менщиков В.В., Тетюева О.В. Там же. С. 29.

23. Н.И. Лорер к А.Ф. Бриггену, Записки моего времени. 5 дек. 1841. С. 351–354.

24. Розен А.Е. Записки декабриста. Там же. С. 300.

25. Розен А.Е. Там же. С. 305.

26. Лорер Н.И. Записки моего времени. Там же. С. 174.

27. М.М. Нарышкин к Е.П. Нарышкиной. 5 окт.1837 г. ОРРГБ. Ф. 133. Оп. 1. Ед. хр. 1. Л. 1–2 об.

28. М.М. Нарышкин к Е.П. Нарышкиной. 1 янв.1838 г. ОРРГБ. Там же, л. 21–22. Публикация проф. А.К. Нарышкина. 2000. Отдел рукописей ИРЛИ. Ф. 133 Коновницыных и Нарышкиных.

29. Из письма Е.П. Нарышкиной к А.Ф. Бриггену. 9 окт. 1838 г. Там же.

30. Е.П. Нарышкина к А.И. Коновницыной. Исторический архив. 2001. № 5. С. 197–198.

31. М.М. Нарышкин к Е.П. Нарышкиной. 20 апр.1843 г. Письма и документы декабриста М.М. Нарышкина и его жены Е.П. Нарышкиной. ОРРГБ. Там же, л. 27–28 об.

32. М.М. Нарышкин к Е.П. Нарышкиной. 21 мая 1843 г. Там же. № 8. С. 196.

33. Е.П. Нарышкина к А.Ф. Бриггену, 29 марта 1843 г. Исторический архив. 2001. № 6, С. 198.

34. Материал из Биографического справочника Декабристы. Там же. С. 125. 30.

35. Францева М.Д. Воспоминания. Исторический вестник. 1888. Гл. 6.

36. Там же. Гл. 6.

37. Литературное наследство. Декабристы-литераторы. Там же. С. 205.

38. Лорер Н.И. Записки моего времени. Там же. С. 390.

39. Розен А.Е. Записки декабриста. Там же. С. 200.

40. Оболенский Е.П. Несколько слов в память погибшего сего января 3-го 1863 г. Михаила Михайловича Нарышкина. «День», 1863. № 3 от 19 января.

41. Оболенский Е.П. Воспоминания. В кн. Верные сыны отечества. Воспоминания декабристского движения в Петербурге. Л., 1982. С. 252.

О семье барона Андрея Евгеньевича Розена и Анны Васильевны Малиновской известно далеко не многим. Они не имели знатных родственников, проживавших в Москве или Петербурге; в их жизни не случилось ни подвигов, ни открытий, однако жизнь, прожитая этими людьми, как и многих других декабристов, по-своему замечательна.

Андрей Евгеньевич родился в Эстляндской губернии в дворянской семье в 1799 году. Отец его – барон Евгений Октавий Розен, бывший манрихтер (судья), жил в Ревеле, «за ним в Эстляндской губернии было 900 душ крепостных». Правда, в середине 20-х годов они были проданы.

Воспитывался А.Е. Розен в Нарвском народном училище, затем учился в Кадетском корпусе, позже служил и дослужился до поручика (1823 г)¹.

Розен Андрей Евгеньевич.

Репродукция с акварели Н.А. Бестужева. 1832–1833 гг.

Об Анне Васильевне Малиновской надо сказать особо. Она была дочерью известного просветителя, публициста Малиновского Василия Федоровича, первого директора Царскосельского лицея, который рано ушел из жизни (1814 г). Мать Анны Васильевны умерла двумя годами раньше. О Василии Федоровиче необходимо сказать хотя бы несколько слов, чтобы понять, в какой атмосфере росли не только воспитанники Лицея, но и его собственные дети. Отец Анны в 1871 году «окончил философский факультет Московского университета, блестяще владел многими иностранными языками, занимался… историей, литературой, сочинял прозу и стихи». По своим взглядам он был «убежденным врагом крепостничества, горячим сторонником политических перемен в России»². Такое воспитание не могло не оказать влияния на детей. После смерти Василия Федоровича его троих сыновей и трех девочек взял к себе в семью брат Павел Федорович. И он, и сестра Софьи Андреевны – Анна Андреевна Самборская любили племянников и делали все для их воспитания и образования.

В начале 20-х годов Андрей Евгеньевич Розен служил в армии и не помышлял об изменении своего семейного положения, однако знаменательная встреча с Анной Васильевной изменила все. Андрей Евгеньевич в «Записках», написанных много позже, подробно описал важный момент своей жизни – первую встречу с Анной Малиновской – и передал то первое впечатление, которое она на него произвела. «В конце августа 1822 года сослуживец мой И.В. Малиновский (брат Анны) ввел меня в круг своего семейства. Три сестрицы его, круглые сиротки, жили тогда в доме дяди со стороны отца П.Ф. Малиновского… Я рад был познакомиться с молоденькими девушками… И хотя тогда не имел никакого намерения жениться, но средняя сестра Анна своей наружностью, голосом, одеждою, скромным обхождением вызвала во мне чувства безотчетные.

С первого знакомства тайный голос нашептывал мне, что она должна быть моею женой, что только с нею буду счастлив»³. Однако, находясь на службе, Андрей Розен понимал, что женитьба потребует определенного материального достатка, а собственного состояния он не имел. И все же, переговорив с родителями, получив согласие родственников Анны, он решился. «Помню, это было в субботу вечером, мы сидели в кабинете дяди; я заранее затвердил речь с предложением, которую забыл в эту торжественную минуту, и просто и кратко, с чистым сердцем предложил ей мою любовь и дружбу»⁴.

Бракосочетание состоялось 19 апреля 1825 года. Андрей Евгеньевич вспоминал вечер этого памятного на всю жизнь дня: «С невестою моей был я соединен не одним обручальным кольцом, но единодушием в наших желаниях и взглядах на жизнь. В тот вечер мы долго беседовали наедине. Казалось, что мы уже век были знакомы»⁵. Однако заглянуть в дальнейшие и уже вскоре развернувшиеся события они не могли, и оба не представляли себе, каких решений от них потребует жизнь.

Членом тайных обществ А.Е. Розен не был, но известно, что присутствовал на совещаниях Северного общества и участвовал в восстании 14 декабря на Сенатской площади. Арестован был 15 декабря. В Следственном комитете, как и все арестованные, подвергся допросу. Были заданы десятки вопросов.

Вопрос. «Принадлежали ли обществу тайному?»

Ответ. «Обществу тайному не принадлежал. Я воспитан с Рылеевым, потому и остался с ним знакомым…»

Вопрос. «Знали ли вы что о намерении 14 числа?»

Ответ. «Никаких слухов насчет 14 числа до меня не дошло. Дней за восемь до сего видел я Рылеева и Оболенского, но разговор наш был совершенно чуждый сему обстоятельству»⁶.

Однако члены Комитета, казалось, слушали не подозреваемого и услышали то, что хотели услышать.

«При начальном допросе вы сделали отрицательное показание насчет принадлежности к тайному обществу; но, во-первых, ваши связи с членами оного; во-вторых, показания на вас других и, в-третьих, донесение вашего начальства ясно раскрывают, что вы принадлежали к тайному обществу и, содействуя намерениям его, поощряли солдат к непослушанию»⁷.

Как видно, в своих показаниях, этих и более подробных, А.Е. Розен решительно не соглашался с тем, что был членом тайного общества, и утверждал, что, «не знавши сего общества, не знал и цели его, ни средства к достижению оной»⁸.

В «Алфавите» Следственной комиссии по поводу арестованного Розена А.Е. сказано: «…пред 14 декабря находился у Рылеева и Оболенского и при нем говорили о средствах поднять солдат. 14 декабря он присягнул с полком и, приехав во дворец, услышал о возмущении Московского полка. Тогда пошел он на площадь, был в каре мятежников… По приговору Верховного уголовного суда осужден к лишению чинов и дворянства и к ссылке в каторжную работу на 10 лет»⁹.

Так сказано было в официальном документе. Но все произошедшие события до мельчайших подробностей остались в памяти Андрея Евгеньевича. «12 декабря вечером был я приглашен на совещание к Рылееву и князю Оболенскому; там застал я главных участников 14 декабря. Постановлено было в день, назначенный для новой присяги, собраться на Сенатской площади, вести туда сколько возможно будет войска… Было 10 часов утра, лошади мои стояли запряженные. Въехав на Исаакиевский мост, увидели густую толпу народа на другом конце моста, а на Сенатской площади каре Московского полка». Как видим, вихрь событий подхватил молодого офицера, который к этому времени мало что знал об идеях, убеждениях членов Тайного общества. «Я пробился сквозь толпу, прошел прямо к каре, стоявшему по ту сторону памятника, и был встречен громким “ура!”… Всех бодрее в каре стоял И.И. Пущин, хотя он, как отставной, был не в военной одежде, но солдаты охотно слушали его команду, видя его спокойствие и бодрость»¹⁰.

А.Е. Розен подробно описал в своих «Записках» то, что произошло на площади, ту трагедию, которая развертывалась перед его глазами. Но по прошествии многих лет он не только пытался воссоздать давно прошедшие события, продуманные и переосмысленные несколько раз, он анализировал эти события. Ему уже было известно, что в бумагах покойного Александра I был обнаружен донос с фамилиями всех членов тайного общества. Несомненно, что и Николай Павлович был знаком с доносом, знал все о целях общества. «О том знали и гр. Милорадович, и много приближенных к великому князю Николаю… Какие же меры были приняты к уничтожению предстоявших опасностей заговора или грозившего восстания? Решительно никакие»¹¹.

Дослушав приговор Верховного суда, А.Е. Розен понял, что он осужден по 5-му разряду, а это означало, что впереди – дни, месяцы, годы каторжных работ, ссылки. В числе первых в Сибирь отправляли осужденных по 1-му, затем по второму разрядам. Андрей Евгеньевич в это время находился в Петропавловской крепости, и условия содержания заключенных несколько смягчились. Главное, разрешили свидания с родными и женой. На свидания приезжали по очереди братья Отто и Юлий, но все мысли Андрея Розена были не о том, какие вещи ему понадобятся в дороге, о чем беспокоились братья, он думал о молодой жене и недавно родившемся сыне. Всей душой он был с ними.

Прошли десятилетия, но он отчетливо помнил: «Через неделю после приговора племянник мой А.И. Мореншильд получил позволение со мною увидеться и проститься… Благородный мой сослуживец, родственник и свадебный шафер, с любящей душой утешил меня насчет жены моей и правдиво передал мне, что она извещена о постигшей меня участи и с христианскою покорностью переносит это несчастье, что здоровье ее и сына посредственно, что она спрашивает меня о моих нуждах в дорогу и надеется сама меня увидеть. Через два дня прислала мне жена одежду и белье, а 25 июля приехала сама с сыном… Сын мой шестинедельный лежал на диване и, как будто желая утешить нас, улыбался то губами, то голубыми глазками»¹².

Андрей Евгеньевич подробно описал свидание с женой и сыном, потому что был взволнован и хорошо все запомнил. Он понимал, что следующая встреча, если она состоится, произойдет нескоро. Зная, что в доме лишних денег не было, он отказался от тысячи рублей, переданных женой, но попросил заказать ему в дорогу плащ из толстого сукна, «подбитый тонкой клеенкой» – он понимал, что его ожидает впереди.

3 февраля Анна Васильевна пришла на последнее свидание с мужем в Петропавловскую крепость, через день заключенных отправили в Сибирь.

Через много лет А.Е. Розен, работая над своими «Записками декабриста», не только вспоминал свою жизнь. Он все более понимал значение восстания, многократно думал об этом темными зимними ночами в ссылке, вспоминал своих товарищей, с которыми сроднился на каторге, и надеялся, что потомки их поймут, сделают свои выводы, оценят все так, как надо, по справедливости.

Долгую дорогу в Сибирь описывать не будем, остановимся на одном эпизоде: «29 марта ехал я последнюю станцию с Глебовым в крытой повозке, ямщик был бурят, сбруя коней была веревочная с узлами. На десятой версте от станции поднялись в гору, показалась долина Читы, а там небольшое селение на горе, окруженное горами». Встреча Андрея Евгеньевича с Читой могла закончиться трагедией, но судьбе, вероятно, нужно было, чтобы он пережил много другого: и тяжестей, и горя, и радостей – всего того, чем будет наполнена его жизнь. «Мы спускались шагом, вдруг лопнула шлея коренной лошади, лошади понесли, переломился деревянный шкворень – в один миг мы были выброшены из повозки… Я повис правою ногою на оглобле, левою – на постромке и на шлее левой пристяжной и обеими руками ухватился за гриву коренной. В таком положении кони таскали меня две версты»¹³.К счастью, все обошлось. Четверых осужденных поместили во временном остроге.

В «Записках» А.Е. Розен, вспоминая трудный для себя период, описывал приобщение к читинской каторге не с особенностей быта, помещения, в котором они жили, работы, которую выполняли – он описывал природу: «возвышенную местность», замечал, что зимой морозы достигали минус 37 градусов, но добавлял, что это способствовало очищению воздуха. Рассказал о сильнейших грозовых дождях, которые шли в августе, «раскатах грохота», отдававшегося в горах. Далее Андрей Евгеньевич подробно описал разработанные осужденными огороды, на которых декабристы выращивали не только картошку и лук, как это делало местное население, уверенное, что ранние морозы погубят любой другой урожай. Так, А.В. Поджио выращивал огурцы, другие – даже арбузы и дыни.

О питании заключенных он написал кратко: «Пища была у нас простая и здоровая: часто удивлялся я умеренности и довольству тех товарищей, которые привыкли всю жизнь свою иметь лучших поваров и никогда без шампанского вина не обедали, а теперь без сожаления о прошлом довольствовались щами, кашею, запивали квасом или водою. Гастрономов было много между нами, они сознавались, что никогда теперь не терпели от голода, но зато никогда досыта не наедались»¹⁴.

В воспоминаниях Розена нет ни жалоб на тесные и грязные казематы, ни отчаяния от того, что ссылка может быть бесконечной. Вспомним, насколько труден был читинский период для осужденного Василия Петровича Ивашева, и не для него одного.

Но Андрей Евгеньевич, судя по всему, был человеком неунывающим, всегда активным, бодрым. Это выделяло его, привлекало к нему внимание. Встречаются люди, которые во многом хорошем, добром все же стараются откопать пусть немногое, но плохое. И это радует их, потому что в благородные помыслы, героические поступки других людей они не верят, будучи сами не способны совершить что-то хорошее. Андрей Евгеньевич, наоборот, был уверен, что трудности, зло возможно устранить, неудачи – преодолеть, если использовать волю, собранность, если быть сильным человеком. Себе он не давал расслабляться на протяжении всех лет каторги и ссылки, да, пожалуй, и всей жизни. «Записки декабриста» он начал писать в то время, когда можно было с добром оглянуться назад.

Конечно, воспоминания многих декабристов часто окрашены в спокойные тона, и это неудивительно. Человеческая память просеивает впечатления жизни, ставя на первый план лучшее и дорогое и отодвигая в темные углы все тяжкое, потому что оно уже пережито и, значит, нечего возвращаться к этому даже в памяти.

В это время Анна Васильевна вся была погружена в кормление и уход за маленьким сыном Женечкой. От мужа она получала редкие письма – переписка была запрещена – и все же в каждом письме она искала то, что ее беспокоило: здоров ли, не голодает, выдерживает ли каторжную работу? Но муж в немногих письмах, переписанных женами осужденных, уже приехавших в Сибирь, старался не писать о трудностях, он понимал, что жена одна воспитывает их сына, и у нее и своих забот достаточно.

В «Записках» о работе заключенных написано немного: «Общие работы наши продолжались по-прежнему: от мая до сентября, когда можно было рыться в земле, мы засыпали Чертову Могилу, исправляли почтовую дорогу, сажали, поливали и пололи в огороде, который доставлял нам овощи и картофель на целый год». Для читателей своей книги Андрей Евгеньевич предложил рецепт для засолки огурцов (для всей артели). Когда его избрали старостой (хозяином), то он «на годовой запас в больших сороковках посолил 60 тысяч огурцов: валили вперемежку ряд огурцов и ряд листьев черной смородины и укропу, до верху бочки, потом заливали все из больших артельных котлов кипятком с рассолом. С тех пор у меня иначе не солили огурцов в бочонках для домашнего потребления»¹⁵.

К работе и своеобразному быту Андрей Розен, как и его товарищи, привыкал. Питание в Чите было уже организовано и налажено. Но периоды тоски угнетали его, он постоянно думал об оставленных жене и сыне.

Анна Васильевна, уже знавшая характер мужа, верила: он вынесет все трудности, но тоже тосковала вдали от него. Андрей Евгеньевич в письмах умолял жену не торопиться с приездом в Читу, остаться с ребенком хотя бы до тех пор, пока малыш станет ходить и говорить. Анна Васильевна умом понимала, что муж прав, но сердцем ощущала другое: ему там плохо, он же находился не просто в Сибири, а на каторжных работах. И она не выдержала, обратилась к государю за разрешением следовать за мужем к месту его каторги. Разрешение было получено только для нее, жены; сына брать с собой было запрещено. Анна Васильевна была в отчаянье. На помощь сестре пришла Мария Васильевна, предложившая оставить ребенка у нее до тех пор, пока обстоятельства не изменятся. В результате мать увидела своего первенца только через 8 лет.

Не теряя времени, решительная женщина стала готовиться к длинному и трудному пути. В письмах к родным она описала и момент расставания с сыном, и свои переживания в пути, и редкие радости, и удачи. Не скрывая своих чувств, она признавалась:

«…сознаюсь, что когда увидела удаляющуюся карету, в которой находилось все, что было у меня дорогого (сестра с сыном приехали ее проводить), я почувствовала, как земля дрогнула подо мной, и не знаю, какая милость неба меня поддерживала. Представьте мое отчаянье, когда, едва проехав несколько десятков шагов, колесо завязло, спицы выскочили и карета перевернулась»¹⁶.

Карету быстро починили, и она увезла сестру и сына, но именно с этого начался ее путь в Сибирь. Свой путь Анна Васильевна описала подробно: как ехали через Богородск, как миновали Нижний, как вычислили прогон до Читы. Молодая женщина проделала огромный, изматывающий путь в 5,5 тысячи верст, она проехала 11 губерний, множество городов, но считала себя «совершенно счастливой», потому что с каждой верстой приближалась к любимому мужу. Анна Васильевна не успевала приехать в Читу, откуда заключенных переправляли в другую тюрьму, и спешила встретить колонну на переезде в Петровский Завод.

О переезде в новую тюрьму в Петровский Завод Андрей Евгеньевич тоже оставил воспоминания: «Сборы наши были не важны: уложили чемоданы, подарили жителям овощи и плоды огорода и всю деревянную посуду нашего хозяйства. Назначено было идти двумя отрядами, потому что дорогою предстояло худое тесное помещение по местности ненаселенной. Первую партию вел плац-майор подполковник Лепарский, племянник нашего коменданта, а вторую – сам комендант. Каждая партия имела достаточное число конвойных солдат и казаков. Для вещей были наняты подводы, ехать было дозволено только больным и раненым, как-то: Фонвизину, Трубецкому, Лунину, Волконскому, Якубовичу… Через каждые два дня перехода имели дневки, поход наш, с лишком в семьсот верст, продолжался сорок восемь дней»¹⁷.

Андрей Евгеньевич ожидал, что жена успеет приехать в Читу, и ждал ее со дня на день. Однако Анна Васильевна догнала мужа только на переходе заключенных из Читы в Петровский Завод у деревни Онинский Бор. Конечно, момент встречи с женой запечатлелся и навсегда остался в памяти Андрея Евгеньевича: «В Онинском Бору была дневка. Я провел целый день с товарищами, стоял в одной палатке с братьями Бестужевыми и Торсоном, они, как бывшие моряки, приготовили себе и мне койки из парусины, которую привешивали к четырем вбитым кольям…

После обеда легли отдохнуть, но я не мог уснуть. Юрты наши поставлены были близ большой дороги, ведущей в лес через мостик над ручьем. Услышав почтовый колокольчик и стук телеги по мостику, я выглянул из юрты и увидел даму в зеленой вуале. В мгновение я накинул на себя сюртук и побежал навстречу. Н.А. Бестужев пустился за мной с моим галстуком, но не догнал: впереди пикет часовых бросился остановить меня, но я пробежал стрелой; в нескольких десятках саженей от цепи часовых остановилась тройка и с телеги я поднял и высадил мою добрую, кроткую и измученную Annette. Часовые остановились. В первую минуту я предался безотчетной радости – море было по колено! Но куда вести жену? Она едва могла двигаться после такой езды и таких душевных ощущений»¹⁸.

Еще в Читинской тюрьме Андрей Евгеньевич, когда была возможность, поглядывал на портрет жены, не зная, увидятся ли они когда-нибудь. Однако медальон с портретом супруги придавал ему силы, заставлял преодолевать неизбежные трудности каторги. Теперь в Петровском Заводе она сама должна была разделить с ним невзгоды.

Розен Анна Васильевна (урожд. Малиновская).

Репродукция с миниатюры

О том, как и в каких условиях жили декабристы в Петровском Заводе, написано много: и в воспоминаниях М.Н. Волконской, и П.Е. Анненковой, и Н.И. Лорера, и А.П. Беляева, и в других записках о «прожитом и перечувствованном». По письмам и «Запискам» А.Е. Розена можно ясно увидеть картину бытовых условий заключенных, написанную отнюдь не в мрачных тонах. «Два отделения в тюрьме, 1-е и 12-е – последние, как крайние, были назначены для женатых. Жены нисколько не колебались разделить тюремное заточение с мужьями, что запрещено было в Чите по случаю тесного и общего помещения; а здесь комнатка была отдельная для каждого. В нашем отделении жили Трубецкая, Нарышкина, Фонвизина и жена моя. С.П. Трубецкой говаривал часто: «На что нам окна, когда у нас четыре солнца»… В эту тюрьму приехала Камилла Петровна Дантю, милая невеста нашего В.П. Ивашева; она добровольно и охотно делила жребий мужа»¹⁹. Если объединить воспоминания декабристов и их жен, то по отдельным кусочкам памяти сложится картина пребывания осужденных в Петровском Заводе.

Для многих заключенных важным было то, что каждый имел свой, отдельный каземат. К счастью, Н.А. Бестужев на своих акварелях запечатлел особенности быта того или иного заключенного. Так, в камере номер 11 Андрея Евгеньевича, похожем на узкое «стойло», «виден шкаф, сбитый из прочных досок, лежанка, посередине стол с единственным стулом и у стены небольшой столик. У стола, находящегося посередине камеры, сидит Анна Васильевна Розен; муж диктует ей письмо»²⁰. Акварель, к счастью, сохранилась до наших дней и находится в Историческом музее. Мы имеем возможность не только увидеть камеру заключенного, но и почувствовать, ощутить атмосферу их быта. Николай Бестужев подарил акварель А.Е. Розену.

В Петровском время вне работы каждый проводил по-своему. «С женою жил я уединеннее прочих товарищей; оттого что были у нас постоянные занятия, все наши часы были распределены даже для прогулки вдоль стены частокола. Жена моя почти каждый день в 10 часов утра ходила на свою квартиру для устройства небольшого хозяйства; в небольшом ящике с крышкою повар приносил ежедневный обед в караульную, откуда часовой доставлял в наш коридор; в печи мы грели кушанье и сами убирали и выметали нашу келью. Жена моя поныне, по прошествии с того времени сорока лет, с восхищением припоминает свою жизнь в петровской тюрьме»²¹.

Декабрист А.П. Беляев, с интересом поглядывая на А.Е. Розена, удивлялся его собранности, подтянутости, умению спланировать свое время. «У многих из нас положено было непременно делать движение, то есть ходить по несколько часов – это для сбережения здоровья. Всех аккуратнее в этом был Андрей Евгеньевич Розен… Это был человек рыцарского характера, прямой, правдивый, всегда важный, серьезный и неуклонно точный в исполнении всего, что у него положено было для каждого часа… По вечерам он обыкновенно играл на чекане с Фаленбергом и тоже только известное время, оканчивая музыку тоже в известный час, положенный для этого развлечения. Шутники даже говорили, что у него положено было правило, какой рукой какую часть тела мыть в бане»²².

Розен А.Е. с женой в камере в Петровской тюрьме.

Акварель Н.А. Бестужева. 1830 г.

Через год после приезда в Петровский Завод у Розенов должен был родиться ребенок. Все жены декабристов к тому времени построили для себя дома, и Анна Васильевна сняла тот дом, в котором жила Е.И. Трубецкая, пока строился ее собственный. Андрей Евгеньевич старался, как мог, помогать жене. Он вспоминал: «5 сентября родился второй сын мой Кондратий. Его назвали в честь Кондратия Рылеева. Крестным отцом стал Е.П. Оболенский». «Я с любовью принял сына на руки; впоследствии очень часто, когда родились еще три сына и дочь, терзала меня грустная мысль о будущности их»²³.

Однако будущность была впереди, а сначала надо было растить малыша, появившегося в Сибири. Андрей Евгеньевич понимал, что жене предстоит все делать самой, помощи ждать было неоткуда. Но он надеялся, что опыт у Анны Васильевны уже был: «Добрейшая жена моя уже по рождении первого сына доказала, что вполне умела быть вместе и матерью, и кормилицей, и нянькою; она одна выполняла три должности, как водится в народе у самых бедных людей, но у них есть и бабушки, и тетушки, и сестрицы, но у нее их не было в Петровском»²⁴. Когда мы уже не раз говорили о семьях декабристов и о роли женщины, жены в сохранении семьи, мы отмечали, что, конечно, женщин не подвергали каторжному труду, но все же они испытали не меньше трудностей, чем их мужья. Сохранился и портрет Анны Васильевны, нарисованный Н. Бестужевым в 1832 году. Хрупкая, изящная, незащищенная, она кажется не приспособленной к тюремной жизни, однако, как оказалось, она умела быть сильной духом, способной вынести тяжести жизни, да еще и помочь мужу каждодневно выносить эти тяжести.

Вспомним, что свадьба Андрея и Анны состоялась в апреле 1825 года, вместе им удалось прожить всего девять месяцев. Что их тогда связывало, может быть, очарование любви? Успели ли они за это короткое время понять, по-настоящему полюбить друг друга? Кто знает, но несомненно то, что именно годы каторги, ссылка помогли им ощутить то глубинное, что связало на всю жизнь. Обратимся к тому, как в своих «Записках» муж обращался к жене: «добрая, кроткая, добрейшая жена моя…». В этих обращениях чувствуется нежность…

На одном из портретов, созданных Н.А. Бестужевым, Андрей Розен написал: «Воспоминания есть единственный рай, из которого ни в каком случае нет изгнания». Однако до того времени, когда А.Е. Розен начнет писать свои «Воспоминания декабриста», надо было прожить еще больше 40 лет.

Анна Васильевна провела в Петровском Заводе всего два года, но запомнилась всем заключенным. С виду она казалась хрупкой, болезненной. Она тяжело переносила беременность и неустроенность быта, но была заботливой мамой для сына и верной женой и другом для мужа.

В июле 1832 года семья Розенов была отправлена на поселение. Провожали их все заключенные, остававшиеся еще на 4–5 лет. Всех беспокоило, как Анна Васильевна доберется до места с младенцем. Мальчик с удовольствием смотрел на провожающих, а те давали полезные советы, дарили подарки, нужные в пути. К.П. Торсон соорудил для малыша морскую койку; Н.А. Бестужев изготовил крепления, чтобы койку привинтить к коляске – она стала удобной для ребенка люлькой. А.Г. Муравьева прислала дорожный складной стул (в это время Анна Васильевна ожидала еще одного ребенка). В «Воспоминаниях» А.Е. Розен подробно описал путь, проделанный им и женой от Петровского Завода до города Курган. Зримо и ярко Андрей Евгеньевич представил для своих читателей необъятные, богатые лесом и земными угодьями просторы Сибири.

Дорога шла до Верхнеудинска, затем «чудные берега Селенги мелькнули перед глазами», но надо было через устье Селенги попасть в озеро Байкал и переплыть его. «Я имел досуг разглядеть Байкал, или Святое море, во всех направлениях и во всех видоизменениях: берега его высоки и волнистые тянутся грядами, то скалисты, кремнисты, то покрыты зеленью, где лесом, где травою, где песком и глиною. Повсюду кругом видно вулканическое образование… В некоторых местах озера не могли измерить дна; там, где Ангара вытекает из Байкала, стоят два огромнейших камня по самой середине, которые служат как бы шлюзами; возле камней, к стороне Байкала, дно неизмеримо… Берега озера украшены одною только природой, нет нигде следов труда человеческого»²⁵.

Таким запомнил путь через Байкал Андрей Евгеньевич. Прекрасные виды берегов, однако, вскоре исчезли из виду, началась буря. Баркас качало и крутило – и это в течение 10 дней. Анна Васильевна переправлялась через озеро немного раньше и с маленьким ребенком на руках. Ее путь занял 7 дней.

И все же, несмотря на опасность погибнуть, семья Розенов добралась до Иркутска, дальше путь был в Тобольск, а там и до Кургана было уже рукой подать.

Конечно, путь был для семьи трудным, однако характер Андрея Евгеньевича, неунывающий, любопытный для всего нового, дал возможность и на этом пути заметить много интересного, получить для себя полезные впечатления. Позже, работая над книгой, вспоминая живые картины сибирской природы, величественной и мало обработанной, Розен обращал внимание читателей не только на красоту, но и на богатства земли, на перспективы разработки Сибири. «Земледелие и скотоводство процветают повсюду, где климат позволяет ими заниматься… В царствование Екатерины II называли Сибирь золотым дном; хотя в самом деле горы ее, и русла рек, и дно болот доставляют много золота, но почва ее плодородная дает больше»²⁶.

Только в сентябре Розены прибыли в город Курган, семья разрасталась: появился еще один малыш – Василий. Сначала семья Розенов снимала квартиру, но через два месяца они приобрели дом, «который купили за 3 тыс. рублей ассигнациями». Андрей Евгеньевич стал с удовольствием заниматься садоводством и увлекся этим новым для него занятием: скрещивал дикие сорта фруктовых деревьев с культурными сортами; занимался и землепашеством, обменивался опытом с местными жителями. В Кургане, как отметил автор воспоминаний, жизнь была довольно дешевой. Для нас, людей, живущих в XXI веке, интересна эта информация, потому что цены на продукты несопоставимы с теми, к которым мы привыкли сегодня. Так, фунт говядины стоил 1/2 копейки, «пуд пшеничной муки – 12 копеек», «гусь – 7 копеек», «индейка – 10 копеек», «курица – 5 копеек, десяток яиц 1/2 копейки»²⁷.

Однако не хлебом единым жив человек, и Андрей Евгеньевич с удовольствием написал о приезде в Курган товарищей-декабристов, срок каторги которых был сокращен по указу 8 ноября 1832 года в связи с крестинами великого князя Михаила Николаевича. «В Курган назначены были М.М. Нарышкин и Н.И. Лорер; они прибыли к нам в марте 1833 года и оживили и украсили наше тесное общество; вскоре возвратился к нам В.Н. Лихарев, лечившийся в Тобольске»²⁸.

А.Е. Розен, наблюдая жизнь в Кургане, сумел заметить своеобразие этого города, который буквально преображался во время ярмарки. «Торг продолжался каждый раз три дня; продавцы и покупатели располагались в своих телегах или санях в два ряда вокруг площади… Купцы приезжие расставляли товары в гостином каменном дворе в лавках или во временных дощатых балаганах и в холщевых палатках. По сторонам и по углам стояли шалаши с самоварами, со сбитнем, с пряниками и закусками. Возле шалашей острили балагуры, мальчики играли на гармонике, разносчики толкались взад и вперед с коробами, с лотками и предлагали сапоги, рукавицы, армяки, шапки, посуду и сбрую. Один продавал кожаные панталоны, коих несколько пар висели у него на плечах». А.Е. Розен, как и Е.П. Нарышкина, в своих письмах, особо отметил поведение на ярмарке женщин: «…они выбирали для себя ситцы, платки и ленты. Надобно сказать, что и в Сибири женщины любят наряжаться, отказываются охотно от многих удобств в жизни, лишь бы иметь хорошие обновы; замужние женщины со вкусом итальянок умеют навязывать свои платочки на голове красивее всякого чепчика»²⁹.

Что было постоянным увлечением и, можно сказать, частью жизни Андрея Евгеньевича, так это книги, литературный труд. Живя в Кургане, он не имел возможности получать книги по почте – это было слишком дорого для семьи. Спасала дружба с Михаилом Нарышкиным. «Каждую пятницу, – вспоминал он, – проводил я по несколько часов в самой приятной беседе у Нарышкиных. Хотя в Кургане не имели средств получать журналы на всех языках, однако имели важнейшие газеты, русские и иностранные. Нарышкины получали и занимательные книги, и из новейших сочинений»³⁰. Так, декабристы, даже будучи на поселении, не замыкались в круге обыденных проблем и каждодневных дел. Многие из них постоянно совершенствовали себя: пополняли свои знания, были в курсе того, что происходило в стране и за рубежом, читали новые сочинения писателей, передавая книги из рук в руки.

В Кургане у Розенов семья увеличилась: родился ещё один сын – четвертый – Владимир. В одном из писем М.А. Фонвизин сообщил И.Д. Якушкину, что у А.Е. Розена родился сын, названный Владимиром, и добавил:

«Не догадываюсь, какое уменьшительное имя получил он по системе Андрея Евгеньевича»³¹.

Надо сказать, что система А.Е. Розена состояла в том, что он сокращал имена своих детей на иностранный лад. Так, сына Евгения в семье называли Энни.

Энергичный и деятельный, Андрей Евгеньевич пробовал расширить свое хозяйство. Получив недалеко от города 15 десятин земли, он решил обработать ее и засеять разными злаками, засадить овощами, разделив на участки. Опыта работы с землей не было, земля требовала удобрений, постоянной обработки. Однако Андрей Розен сумел бы добиться неплохих результатов, если бы, возвращаясь домой, не поскользнулся и не сломал ногу. Полгода никто из врачей не смог помочь несчастному человеку, боли были страшные, на ногу было не наступить. И в это время, бывает же такое, А.Е. Розен получил предписание продолжить службу на Кавказе. Как видно, каторжных работ и жизни на поселении было для правительства недостаточно: отца большого семейства надо было отправить под пули горцев.

Совсем недавно и декабрист А.И. Одоевский, тоже отправленный на Кавказ, но немного раньше А.Е. Розена, ехал той же дорогой. Поэт, вероятно, испытывал те же чувства, что и Андрей Евгеньевич.

И снова Андрей Евгеньевич и Анна Васильевна с детьми в пути. Они едут уже на Кавказ, причем глава семейства перебирается туда еще и на костылях. Надо было проехать 3500 верст, причем наступил уже сентябрь, и впереди ожидались дожди и похолодание.

Рядом с преодолением трудностей пути впереди мерцала надежда: в Тифлисе должно было состояться свидание со старшим сыном – Евгением. Произошло это радостное событие 10 ноября 1837 года. Отец увидел сына, которого, шестимесячного, запомнил лежащим на диване в комнате свиданий в Петропавловской крепости одиннадцать лет назад. «Сердце хотело выскочить от радости; такое чувство ощущал я раза три в жизни, не более. У сына моего были правильные черты лица, глаза и взор выражали ум и доброту; голос его был приятный, и каждое слово было уместно и умно»³². Андрей Евгеньевич не описал ту радость, которая в это же время переполняла Анну Васильевну, но чувства свои не смогла бы объяснить словами и она сама. С сыном мать рассталась, когда тому было 4 года, теперь же на нее с интересом смотрел подросток.

Родители радовались встрече с сыном, но воспитатели мальчика явно грустили: Мария Васильевна Малиновская еще в 1826 году предложила сестре оставить племянника ей на воспитание и за годы полюбила ребенка, как своего сына. В.Д. Вольховский, декабрист, лицеист 1-го выпуска Царскосельского лицея, в 1834 году стал мужем Марии Васильевны и включился в воспитательный процесс. Им было трудно расставаться с мальчиком, подраставшим у них на глазах.

Радость встречи с сыном не заслонила обязанности явиться к корпусному командиру, который объявил о назначении Розена в Мингрельский егерский полк и с сомнением посмотрел на его костыли. Конечно, служить в армии А.Е. Розен не мог. Е.П. Нарышкиной Андрей Евгеньевич писал:

«Вы можете себе представить жалкого солдата на двух костылях, который не может ни служить, ни отличиться».

При содействии генерала П.Х. Граббе, с которым он в 1825 году, находясь под следствием, сидел на гауптвахте, Розен был уволен с военной службы.

Получив на Кавказе отставку, Андрей Евгеньевич и Анна Васильевна, пожив пару недель в Каменке на Украине (одна треть имения была в собственности Анны Васильевны), задумались о постоянном месте жительства. Тринадцать лет у них не было своего дома, а в это время рождались и подрастали дети: пора было думать об их будущем. От главы семьи зависел выбор, и он выбрал родину: «…предпочел я Украине уголок севера, местность плоскую, почву бесплодную, болотную Эстляндскую губернию… Она – моя родина! Тут, на берегах варяжского моря, потомки рыцарей-меченосцев давно уже забыли вековые войны и своеволие, а сохранили мужество, верность данному слову и постоянное стремление к истинной образованности… Меня манили вдаль не только любовь к родине, но и гражданское устройство люда вольных»³³.

Анне Васильевне оставалось только согласиться с мужем, и они снова собрались в дорогу. Теперь уже ехали через Белоруссию, Псковскую губернию, через Опочку, Псков, Гдов – в Нарву. А.Е. Розен, человек общительный, образованный, проехавший большую часть России, часто встречал на протяжении дороги людей, знакомых когда-то, и всегда это доставляло ему радость, и знакомым встречи были приятны. Так и на этот раз, проехав по длинной дороге домой сотни километров, Андрей Евгеньевич не мог не заехать в имение Кярово, где в это время гостила Елизавета Петровна Нарышкина. «Графиня жалела и бранила, почему не приехал прямо к ней со всем семейством; она уже давно знала жену мою и старшего сына». Радость встречи была особой: М.М. Нарышкин проходил службу на Кавказе, а Елизавета Петровна через несколько дней собиралась ехать к мужу и, конечно, рассказы Андрея Евгеньевича были очень важны для нее.

А.Е. Розен, осматривая имение, был удивлен, насколько красив сад, как хорошо обработана почва, и это в той местности, которая «самая жалкая и печальная». Интересно, что впечатления, полученные даже мимоходом, всегда превращались у Андрея Евгеньевича в задумки и планы. Глядя на унылую местность, по которой проезжали, он восклицал: «…не всегда местность сама по себе составляет единственную красоту; стройте, сажайте, осушайте болота хорошими канавами, удобряйте поля, заводите хорошие стада, и окрестности Гдова поравняются с равнинами Бельгии»³⁴.

Известно, что в своем имении Большая Болдина Розен отказался от барщины, перевел крестьян на оброк и затем отдал землю им в аренду. Введенную им систему арендного хозяйства Розен рассматривал как наиболее совершенный тип крестьянского устройства, а безземельное освобождение крестьян считал основой решения аграрного вопроса в России.

Взгляды А.Е. Розена на суть крестьянской реформы с течением времени менялись: он испытывал свои взгляды на практике в своем имении и постепенно понимал допущенные ошибки. В 60-х годах позиция Розена несколько изменилась: он не мог не видеть негативные стороны эстляндского способа безземельного освобождения. В этом случае крестьяне получили только личную свободу, без земли, отчего оставались в некоторой зависимости от владельца земли или подвергались участи бездомного работника, или увеличивали собою число пролетариев. Перед крестьянской реформой 1861 года и после обнародования Манифеста об отмене крепостного права многие декабристы пытались разобраться в том, какие ошибки были допущены правительством и для себя, и в статьях отвечали на вопрос, поставленный Н.А. Некрасовым: «Народ освобожден, но счастлив ли народ?» Здесь можно приводить много примеров, но остановимся на двух. Так, В.Ф. Раевский, проживший в Сибири 40 лет, в своих статьях резко отозвался о проведенной реформе, о сохранении за помещиками их земли. И.Д. Якушкин замышлял освободить своих крепостных крестьян еще в 1819 году; это у него не получилось, т. к. он хотел освободить их без земли. В сибирской ссылке, многое пережив и передумав, он пришел к мысли освобождения крестьян только с землей.

С.Г. Волконский в своих статьях убеждал: «Освобождение крестьян со владением усадьбы и с наделом земли есть и справедливость, и необходимость для общего государственного спокойствия»³⁵.

Как видим, А.Е. Розен в своих поисках и размышлениях был не одинок. Объясняя мотивы своей общественной деятельности в годы крестьянской реформы, он писал: «Во мне таится сила и стремление 120 товарищей, которые желали содействовать к освобождению крестьян, но были сосланы после 14 декабря и не дожили»³⁶.

Как дальше, после амнистии 1856 года, складывалась жизнь этой семьи? В трудах и заботах. Дети подрастали, некоторые жили своей, самостоятельной жизнью. Евгению в пятидесятые годы исполнилось 30 лет. Он служил, ушел со службы в чине штабс-ротмистра. Прожил 79 лет. Сыновья, «рожденные в Сибири, на Кавказе, были определены в Грузинский дворянский батальон военных кантонистов под фамилией Розеновых. Кондратий и Василий были выпущены офицерами в артиллерию; Владимир – прапорщиком 4-й легкой конной роты». Анна вышла замуж.

Андрей Евгеньевич с женой в 1855 году решили перебраться в Изюмский уезд Харьковской губернии – к сыну. Позже жили в Каменке. Два избрания по три года он был мировым посредником в Изюмском уезде. Несколько лет А.Е. Розен работал над книгой воспоминаний – «Записки декабриста». К годам каторги и ссылки он возвращался уже мысленно, понимая, как важно это будет для потомков. Из жизни жена и муж ушли один за другим: Анна Васильевна – в 1883 году, Андрей Евгеньевич – в 1884 году.

Такой необычной была обычная жизнь супругов Розенов. Можно ли считать их жизнь счастливой?

1. Биографический справочник. Декабристы. М.: Наука, 1988. С. 157.

2. Руденская М., Руденская С. Наставникам… за благо воздадим. Лениздат, 1986. С. 43.

3. Розен А.Е. Записки декабриста. Иркутск. Восточно-Сибирское книжное издательство. 1984. С. 92.

4. Там же. С. 106.

5. Там же. С. 107.

6. Следственное дело А.Е. Розена. Восстание декабристов» Т. 15. С. 205–206.

7. Следственное дело А.Е. Розена. Там же. С. 208.

8. Там же. С. 209.

9. Алфавит членам бывших злоумышленных тайных обществ. Биографический справочник. Декабристы. М.: Наука, 1988. С. 310.

10. Розен А.Е. Записки декабриста. Там же. С. 121–122.

11. Там же. С. 134–135.

12. Там же. С. 205.

13. Там же. С. 218.

14. Там же. С. 231.

15. Там же. С. 231.

16. Письмо А.Е. Розен. Статья Невелева Г. А.С. Пушкин и декабристский семейный круг. Документы и описания. СПб. Издание дом. М., 2012. С. 20.

17. Розен А.Е. Записки декабриста. Там же. С. 241.

18. Там же. С. 248.

19. Там же. С. 256.

20. Литературное наследство. Декабристы-литераторы. Кн. вторая. Изд. Академии наук СССР. М., 1956. С. 168.

21. Розен А.Е. Записки декабриста. С. 258.

22. Беляев А.П. Воспоминания декабристов о пережитом и перечувствованном. СПб., 1882. С. 230–231.

23. Розен А.Е. Записки декабриста. С. 260.

24. Там же. С. 260.

25. Там же. С. 272.

26. Там же. С. 275.

27. Там же. С. 275.

28. Там же. С. 293

29. Там же. С. 343.

30. Письмо М.А. Фонвизина к И.Д. Якушкину, № 53. Фонвизин М.А. Сочинения и письма. Т. 1. Иркутск, Восточно-Сибирское книжное издательство, 1979. С. 149.

31. Розен А.Е. Записки декабриста. С. 343.

32. Розен А.Е. Там же. С. 398.

33. Розен А.Е. Там же. С. 412.

34. Розен А.Е. Там же. С. 412.

35. Волконский С.Г. О великом вопросе освобождения от крепостного состояния помещичьих крестьян. Рукопись. РОИРЛИ. Ф. 57, оп. 1, № 7, с. 25.

36. Биографический справочник. Декабристы. Там же. С. 158.

Мы с вами, уважаемыми читателями, подошли к предпоследней странице книги. Судьбы десяти декабристов и их жен – это уже наша память. Однако не только память, но и полученный опыт, который, возможно, поможет и вам в трудных обстоятельствах семейной жизни. Не забудьте, остался еще один лист бумаги, на котором можно продолжить эту книгу Вашими впечатлениями, рассуждениями, мыслями о семье Вашей или той, какую бы Вы хотели иметь. Разговор может быть продолжен.

13 сентября 1835 года.

«Сегодня твое рождение, Базиль, – поздравляю. Не знаю, сколько тебе лет, но желаю, чтобы ты с каждым прибылым днем благословлял бога и радовался, что каждый новый день прибавляет к массе твоего счастья… Для тебя мое желание возможно: ты муж, ты отец, у тебя есть цель, ты можешь действовать, жить жизнью, от тебя зависит разнообразить ее. От этого много зависит счастье человеческое».

Николай Бестужев – Василию Ивашеву. (Письмо не отправлено.)

Верите ли вы в любовь романтическую, любовь-мечту, фантазию, очарование? Или, как говорил герой повести А.И. Куприна генерал Аносов, любовь настоящая – «это любовь бескорыстная, самоотверженная, не ждущая награды… для которой совершить любой подвиг, отдать жизнь, пойти на мучение – вовсе не труд, а одна радость… Любовь должна быть трагедией»¹. Кому-то ближе первый вариант, кто-то согласится с героем А. Куприна, конечно, если речь идет о любви настоящей. Но случается и так, что светлая, романтическая любовь в силу каких-либо обстоятельств постепенно становится самоотверженной, а затем переходит в трагедию.

Ивашев Василий Петрович. Акварель Н.А. Бестужева

Действующие лица этого повествования, вероятно, не задумывались о различных вариантах любви: они жили, как складывалась их жизнь, любили, как умели, искренне, от всего сердца, и судьба их вела от одного определения любви к другому.

Василию Ивашеву было немногим больше 20 лет, когда он приехал навестить родителей в родовое, богатое имение и повстречал там юную, хорошенькую дочь гувернантки. Звали ее Камилла Ле-Дантю, мать была француженкой. Девушка постоянно виделась с блестящим офицером, сыном помещиков, конечно, влюбилась в него, но о замужестве даже мечтать не приходилось. Он был дворянин, офицер, и сословные предрассудки не давали возможности быть им вместе.

Василий Петрович Ивашев был сыном Петра Никифоровича, генерал-майора; матерью его была Вера Александровна Толстая, дочь симбирского губернатора А.В. Толстого. Кроме любимого, обожаемого сына, родители имели четырех дочерей, которые были младше Василия. Семья жила в Симбирске, владела тремя тысячами душ крепостных, в Москве у них был прекрасный дом. Мальчик получил домашнее образование, затем учился в Пажеском корпусе, корнетом был отправлен в Кавалергардский полк. В 1821 году был назначен адъютантом главнокомандующего 2-й армией. Как видно, все в жизни Василия Петровича складывалось благополучно, достигал всего легко, хотя не стремился двигаться по служебной лестнице. По несколько месяцев проводил в родительском имении, уезжал для лечения на море.

Однако в том же, 1821, году Василий Ивашев познакомился с П.И. Пестелем, А.П. Юшневским, М.А. Фонвизиным. Это были люди с жизненным и военным опытом, имеющие новые, неожиданные для юноши взгляды, свободное мышление. Пестель был полковником, Фонвизин – генерал-майором, Юшневский – генерал-интендантом. Все прошли службу во 2-й армии, все состояли в тайном обществе. Пестель был организатором и главой Южного общества. Знания, авторитет, уверенность в своих убеждениях – все это подействовало на молодого офицера Ивашева, и он стал членом тайного общества.

Член тайных обществ, декабрист Н.В. Басаргин в «Записках», написанных в 50-е годы, уже при новом государе, Александре II, попытался объяснить, почему после Отечественной войны 1812 года некоторые молодые люди, в основном офицеры, входили сначала в «Союз спасения», затем в «Союз благоденствия»: «Многие молодые люди, возвратившиеся после кампании из-за границы, большею частью военные, покрытые еще дымом исполинских битв 1812, 13 и 14-го годов, внесли с собою новые идеи, начали серьезно думать о положении России и прилагать к ней теории общественных учреждений, или существующих уже в других государствах, или изложенных в замечательных политических творениях тогдашнего времени». «…надобно заметить, что в России, несмотря на приобретенную ею военную славу счастливым исходом борьбы с Наполеоном, внутренняя ее организация, ее администрация, общественное и нравственное ее положение, ее правительственные формы и, наконец, ее малое развитие в отношении умственного образования явно бросались в глаза каждому просвещенному и благомыслящему человеку и невольно внушали ему желание изменить или, по крайней мере, исправить по возможности этот порядок»².

Понимал ли Василий Петрович, каким идеалам будет служить, готов ли был сознательно разделять взгляды этих образованных, убежденных в своей правоте людей? Конечно, не в полной мере. На допросе в Следственной комиссии свой выбор он объяснил так: «Намерение общества в сие время не заключало в себе ничего противозаконного, и даже я полагал, что оное должно было со временем сделаться гласным»³.

Как видно, об идеях будущих декабристов Василий Ивашев имел представление поверхностное, о целях и вовсе не задумывался. Убежденность старших, уважаемых товарищей, их стремление провести прогрессивные преобразования в стране и, в частности, в армии – все казалось молодому человеку делом нужным, но не очень интересным для него самого. С августа 1821 года по сентябрь 1822 года он лечился на Кавказских минеральных водах, а затем до 1824 года находился в имении родителей, селе Ундоры, располагавшемся на берегу Волги, так что участия в делах тайного общества не принимал, в службе выделиться не планировал, но и какой-то другой цели для достижения не имел. Чем же он занимался, чем был увлечен? Василий Петрович любил живопись, сам неплохо рисовал, но к участию в тайном обществе это не имело никакого отношения.

В восстании на Сенатской площади В.П. Ивашев участия не принимал, но приказ об аресте появился 30 декабря 1825 года. Арестован он был в Москве 23 января 1826 года, переправлен в Петербург и помещен в Петропавловскую крепость.

Следователи задавали Ивашеву традиционные вопросы, пытаясь понять его роль в делах тайного общества, но он отвечал так:

«Когда предпринять хотели исполнение своего намерения, мне не сказано и никогда не было мне известно. В 1825 году, в феврале месяце, отпущен я был в отпуск в Симбирск, где пробыл до 14 января нынешнего году. Во все сие время я был болен, сношения с обществом не имел, так как и прежде, то есть более двух лет. 18 января приехал я в Москву и здесь был арестован и отправлен в Петербург»⁴.

В «Алфавите Боровкова» об Ивашеве написаны такие сведения: «Принят в Южное общество в 1820 году по случаю объявления о разрушении Союза благоденствия и согласился на продолжение на юге общества и введение республиканского правления, одобрял революционный способ действия с упразднением престола, а в случае крайности с изведением тех лиц, кои представят в себе непреодолимые препоны. Причем, избран начальником отдельной управы, но не был оным. Кроме одного сего совещания ни на каких других не присутствовал»⁵.

Несмотря на попытки отказаться от активного участия в делах общества, да активного участия по сути и не было, В.П. Ивашев был осужден по 2-му разряду в каторжную работу на 20 лет, затем срок был уменьшен до 15 лет, «а потом обратить на поселение в Сибири». Кажется, приговор был невероятно жесток и несправедлив. Однако Ивашев понимал, за что был осужден. На одном из собраний П.И. Пестель объявил, что правительство и царская семья могут не принять прогрессивных изменений в обществе, предложенных ими. В этом случае, считал Пестель, может возникнуть необходимость устранения царской семьи. Павел Иванович потребовал от членов общества высказаться по этому вопросу каждого в отдельности. Многие офицеры согласились с этим, согласился и Василий Ивашев.

Надо сказать, что во время следствия по делу о «государственных преступниках» родители Василия были в недоумении. Сначала члены семьи были уверены, что сын ни в чем не замешан или участие его в работе тайной организации невелико – в последние годы, находясь в отпуске, он часто был дома. И все же Петр Никифорович, бывший в звании генерал-майора, после ареста сына проживал постоянно в Петербурге и через своих бывших сослуживцев пытался получить хоть какие-то сведения о ходе расследования. Он был уверен в невиновности сына, хотя Василий, по его мнению, мог быть неосторожным в своих высказываниях.

Приговор был неожиданным, все были ошеломлены. Петр Никифорович отправил государю письмо, которое где-то затерялось в кабинетах чиновников. До Николая I оно не дошло, и ответа отец не получил.

Надо отметить, что в обществе многие поддерживали осужденных и сочувствовали им. П.М. Языков, муж сестры Лизы, написал Петру Никифоровичу:

«Всякий благородный человек не может не принять участия в горестной судьбе их», а Лиза добавила:

«…все наши родные и, смею сказать, весь Симбирск выражает нам свое доброе участие. В несчастии познаются люди»⁶.

Поддержка родных и незнакомых людей нужна была отцу и матери сына, отправленного на годы в ссылку.

Сам же Василий Петрович, лишенный переписки, ни о чем не знал. В Читинский острог он был доставлен 20 мая 1827 года, т. е. самого тяжелого периода ссылки в Нерчинские рудники осужденный не испытал. Однако и в Читинском остроге условия содержания показались ему непереносимыми. Срок каторги был сокращен до 15 лет, но это заключенного не успокоило: он был уверен, что не сможет выдержать эти долгие годы.

Пребывание в Читинском остроге многие осужденные переносили неплохо. В «Воспоминаниях» Н.В. Басаргина жалоб не было. Он описал запоминающуюся красоту природы вокруг острога, запомнилось и то, что в свободное от работы время можно было читать, в это время уже удалось наладить и «хозяйственную часть». «Обязанность их (дежурных) состояла приготовлять к обеду стол, брать от хозяина с кухни на свою комнату кушанье, приготовлять к чаю самовары и разливать чай». Конечно, зимой стояли жестокие холода, и «надобно было сидеть целый день в не совсем теплой комнате, с маленькими замерзшими окнами»⁷. Но ведь заключенные находились в тюрьме, и ждать здесь комфорта не приходилось: надо было применяться к такому существованию.

Однако В. Ивашеву в Читинском остроге жизнь казалась невозможной. Василий стал подумывать о побеге или самоубийстве. Семья, потерявшая покой, как могла, поддерживала душевные силы родного человека, не давая ему впасть в отчаяние. Лиза писала брату:

«Во имя всего дорогого, заботься о своем здоровье, береги себя и не поддавайся горю: помни, что ты всегда для нас главный предмет нашей любви и источник счастья для всех, что без тебя для нас нет счастья»⁸.

Мать, Вера Александровна, надеясь на милость государя, какое-то время отвлекала себя то надеждами на изменение срока каторги, то на помилование (на это надеялись все родственники осужденных), но затем поняла: надежды ее напрасны. Семья собирала для Василия Петровича посылки, старалась передать необходимые вещи, сестры посылали письма, но никто не знал, доходит ли хоть что-то до адресата. Вера Александровна не представляла себе, что еще предпринять:

«Если бы я могла добиться позволения ехать к тебе, – писала она сыну, – как отрадно было бы для меня делить твои несчастья, поддерживать твое мужество…»⁹

Неожиданно родителям пришло письмо, написанное по просьбе Василия Елизаветой Петровной Нарышкиной. Оно немного успокоило членов семьи, однако это послание не передавало голос сына, трудно было представить себе, что чувствует, о чем думает сын, насколько его изменила каторга, не болен ли он?

Потерявшие покой родители постоянно были озабочены тем, как реально помочь Василию. За 1828 год родители переслали сыну 2600 рублей – в Сибири это были большие деньги, но было не понятно, сумел ли он хоть как-то воспользоваться ими.

Однако вернемся к Камилле Ле-Дантю, которую мы надолго оставили.

Дочь воспитательницы детей господ Ивашевых (в России ее называли Марией Петровной) – Камилла, подрастая в дворянском имении, понимала, что долгое их проживание в доброжелательной, но чужой семье быть не может. Сестры Василия взрослели, и, значит, гувернантке Мари-Сесиль Вабль, а теперь уже и ее дочери надо было искать работу.

В 1825 году семья Марии Петровны перебралась в Москву. Камилле исполнилось 17 лет, и она удачно нашла себе место гувернантки в семействе генеральши Е.В. Шишковой.

О Марии Петровне, настоящее имя которой было Мари-Сесиль Вабль, надо рассказать особо. Жизнь ее не была легкой, но по-своему замечательной. Первым мужем француженки Мари-Сесиль был борец и роялист де Вармо. Дочь свою они назвали Сидония, однако муж погиб во Франции, и Мари испытывала большие трудности. Второй муж, Пьер-Рене Ле-Дантю, был состоятельным человеком и по своим взглядам республиканцем. События сложились так, что вместе с мужем Мари-Сесиль вынуждена была бежать в Россию. Семья постепенно привыкала к жизни в чужой стране. Мари родила пятерых детей и была по-своему счастлива. Однако неожиданно она узнала об измене мужа и не смогла его простить. Взяв на воспитание его дочь Паулину, мать которой умерла, мужественная женщина стала искать работу и нашла ее в Симбирске: она поступила гувернанткой в дом Ивашевых. В этой дворянской культурной семье к ней отнеслись с пониманием и уважением¹⁰.

Портрет Камиллы Петровны Ивашевой (урожд. Ле Дантю).

Акварель Н.А. Бестужева

Через несколько лет, переехав в Москву, Мари нашла себе работу, дети были рядом с ней, казалось, все сложилось неплохо, одна только Камилла беспокоила мать: что-то непонятное происходило с ее дочерью. С девушкой действительно происходило неладное: она все время думала о Василии, но, зная, что ее девчоночья любовь ни к чему привести не может, она страдала, но никого не пускала в свой внутренний мир. События 14 декабря всколыхнули всю Москву. Камилла услышала о больших арестах, узнала, что арестован В.П. Ивашев. Затем пошли слухи, что жены некоторых осужденных решили последовать за мужьями в Сибирь. Она не была женой. Тогда, в Симбирске, сословные предрассудки никогда бы не позволили им быть вместе, но теперь он – осужденный, каторжник, и в девушке созревало решение ехать к Василию в Сибирь.

Мария Петровна все больше и больше тревожилась за Камиллу. Девушка красивая, воспитанная, она никак не желала устраивать свою жизнь, решительно отказывала женихам и хранила в себе какую-то тайну, доводившую ее до болезни. Наконец состоялся решительный разговор. Выслушав признание дочери о ее любви к сыну помещиков Ивашевых, мать поняла причину постоянной тоски Камиллы. В душе она ужаснулась ее планам отправиться в глухой район Сибири, где молодой человек отбывал ссылку. С другой стороны, Мария Петровна поняла: для дочери это решение трудное, но единственно возможное. Камилла не только задумала помочь пережить Василию Петровичу каторгу, она и себя спасала от страданий и безнадежности своей любви.

Мария Петровна, желая помочь дочери, но не решаясь сразу обратиться к Вере Александровне, матери Василия, написала письмо своей подруге, в котором подробно изложила разговор с Камиллой:

«Я была у нее, и она сказала, покрывая поцелуями мои руки: “Дорогая мама, одна француженка поехала за товарищем несчастного Базиля, позволили бы Вы мне поехать разделить участь того, кого я давно думала, что люблю лишь как брата и которому, не сделай его обстоятельства таким несчастным, принадлежала бы часть моей симпатии? Скажите, дорогая мама, согласились ли бы Вы расстаться с дочерью, если бы это могло облегчить участь Базиля?”»¹¹

Подруга, прочитав письмо Марии Петровны, не выдержала и показала его Екатерине Петровне, сестре Василия. Конечно, вскоре и родители узнали о чувствах Камиллы к их сыну. Это было в то время, когда мать и отец совсем потеряли покой, растерялись и не знали, как помочь своему ребенку, находящемуся на каторге.

Чувства девушки к Василию и ее желание поехать к нему в Сибирь потрясли всех членов семьи Ивашевых. Это была пока еще призрачная, но уже надежда хоть как-то поддержать, а, может быть, и изменить судьбу сына. Вера Александровна тотчас же отправила письмо Марии Петровне:

«Вы, конечно, поймете, что мы добросовестно взвесили каждое слово письма… Великодушная и примерная самоотверженность Вашей дочери, ее добровольное отречение от более счастливого жребия внушает нам восхищение, а ее характер возбуждает наше глубокое уважение»¹².

Вера Александровна и Петр Никифорович, не теряя времени, решили известить Василия о чувствах Камиллы. Василий был их единственным сыном, и они знали его характер: в одиночку он мог не справиться ни с тяжестью, ни с унижениями каторжной жизни. Кроме того, для оформления документов необходимо было его согласие на женитьбу и разрешение государя на поездку. Родители написали Василию Петровичу:

«Наша благодарность к той, которая, в силу привязанности к тебе, отказывается от света, забывает о себе, чтобы соединиться с тобой и страдать с тобой, заслуживает всеконечно, чтобы мы приложили все усилия сделать ее настолько счастливой, насколько это в нашей власти… Скажи мне откровенно, может ли она способствовать смягчению твоей доли?»¹³

Сколько различных чувств заключено и объединено в этом письме: и любовь к сыну, и непереносимая боль за него, и вспыхнувшая надежда на лучшее, и готовность сделать все, чтобы не только облегчить его положение, но и дать ему надежду на возможное счастье. Однако женитьба сына на прелестной, сильной любовью к нему девушке – ведь это еще и надежда на главное: на спасение жизни сына, не очень стойкого, не столь уж сильного духом, способного на необдуманный поступок.

Как видим, и с той, и с другой стороны родители спасали своих детей. Ивашевы – сына Васеньку; Мария Петровна, сама испытавшая в жизни много невзгод, спасала дочь Камиллу. А Камилла Ле-Дантю, как пушкинская Татьяна, смогла наконец открыто признаться:

«Я вас люблю, чего же боле, что я могу еще сказать…»

В то время, когда Камилла всем сердцем и душой стремилась попасть к любимому в Сибирь, когда обнадеженные родители и сестры писали Василию письма с утешениями и советами, в это самое время, пребывая в Читинском остроге, заключенный Василий Петрович совсем пал духом. Он понял, что не сможет прожить годы в условиях каторги, и решил совершить побег, который серьезно обдумывал и готовил.

Николай Васильевич Басаргин, друг по заключению, в своих «Записках», где он вспоминал годы ссылки, отметил, что заключенные в Читинском остроге в течение трех лет постепенно привыкали к заключению как к неизбежному состоянию, но «Ивашев, как я замечал, никак не мог привыкнуть к своему настоящему положению и, видимо, тяготился им. Мы часто об этом говорили между собой, и я старался сколько можно поддерживать его и внушить ему более твердости. Ничто не помогало. Он был грустен, мрачен и задумчив»¹⁴. Друг Ивашева П.А. Муханов, который находился в одной с ним камере, признался Николаю Басаргину, что Василий Ивашев решил совершить побег. Ближайшие друзья, посвященные в тайный замысел, пытались отговорить друга, Николай Басаргин убеждал молодого человека не торопиться с решением, доказывал нелепость и опасность затеи, уговаривал подождать хотя бы несколько дней. Но, как оказалось, «Ивашев вошел в сношение с каким-то бегло ссыльным рабочим, который обещался провести его за китайскую границу. Этот беглый завтра же должен был прийти ночью к тыну их каземата»¹⁵.

Спасение Василию Ивашеву пришло оттуда, откуда он не мог и ждать. Утром его позвали к коменданту. Товарищи по каземату опасались, что известие о готовящемся побеге как-то дошло до начальства и Василию грозят неприятности. «Наконец приходит Ивашев, – вспоминал Басаргин, – расстроенный, и в несвязанных словах сообщает новость, которая и нас поразила. Комендант присылал за ним для того, чтобы передать ему два письма»¹⁶.

Письма матери и сестер, извещавшие о признании Камиллы, удивили молодого человека. До конца не веря в возможность приезда девушки, он все же назвал ее своей невестой. Побег, к счастью, не состоялся.

Невеста в это время решала свои задачи: ей надо было получить высочайшее соизволение на брак и разрешение отправиться в Сибирь. Она написала Николаю I:

«Мое сердце полно верной на всю жизнь, глубокой, непоколебимой любовью к одному из несчастных, осужденных законом, – к сыну генерала Ивашева. Я его люблю почти с детства, а когда перемена в его судьбе заставила меня опасаться вечной разлуки с ним, я почувствовала, что еще сильнее люблю его, что жизнь моя неразрывно связана с его жизнью»¹⁷.

Какие чувства испытывал государь, читая письмо еще одной юной француженки, решившей разделить с любимым судьбу осужденного, неизвестно. Разрешение было получено, но то разразившаяся в Москве холера, то болезнь Камиллы – все мешало скорейшей, как ей хотелось, поездке в Сибирь.

Наконец решительная девушка, с двумя слугами, в удобной карете, приготовленной семьей Ивашевых, едет через всю страну к любимому. Однако долгая дорога располагала к размышлениям, и решительность Камиллы с каждой верстой пути все более убывала. Во-первых, с Василием они не виделись семь лет, кроме того, он был старше ее на одиннадцать лет, т. е. ему уже за тридцать. Значит, она встретится с человеком взрослым, повидавшим жизнь, а не с тем юношей, которого она когда-то полюбила. Камилла стала сомневаться: «Не окажется ли при личном свидании любовь к ней Ивашева воображаемой?»¹⁸.

А.И. Одоевский, отбывавший свой срок рядом с В.П. Ивашевым, посвятил Камилле Ле-Дантю стихотворение.

Приехав в Петровский Завод 10 сентября, Камилла сразу встретилась с Марией Николаевной Волконской, с которой познакомилась по письмам. В доме Волконских произошла встреча Василия и Камиллы. Девушка, бывшая два месяца в пути, измученная и взволнованная, взглянула на Василия, вошедшего в дом, и упала в обморок. О встрече известил родителей В.П. Ивашева комендант тюрьмы Петровского Завода С.Р. Лепарский. Мария Николаевна тоже послала родителям письмо, в котором со всеми подробностями описала встречу молодых. Родители были вполне довольны, но вся эта переписка, к сожалению, не сохранилась, не дошла до наших дней.

Значит, мы включим воображение и сами постараемся представить себе это трогательное свидание, за которым состоялась свадьба и восемь лет счастливой жизни семьи Ивашевых.

Николай Васильевич Басаргин через годы вспомнил приезд Камиллы и описал в своих «Записках»: «Летом 1831 года приехала невеста Ивашева, молодая, милая, образованная девушка. Для нее был приготовлен дом и все, что нужно для первоначального хозяйства… Я радовался, видя его (Василия) вполне счастливым и нашел в его супруге другого себе друга»²⁰.

Через шесть дней после приезда Камилла Ле-Дантю и Василий Петрович обвенчались. Среди жен декабристов появилась Камилла Петровна Ивашева. В «Воспоминаниях» М.Н. Волконской об этом событии тоже написаны строки: «…Наш дамский кружок увеличился с приездом Камиллы Ле-Дантю, помолвленной за Ивашева; она была дочь гувернантки, жившей в их доме, жених знал ее еще в отроческом возрасте. Это было прелестное создание во всех отношениях, и жениться на ней было большим счастьем для Ивашева. Свадьба состоялась при менее мрачных обстоятельствах, чем свадьба Анненковой, не было больше кандалов на ногах, жених вошел торжественно со своими шаферами (хотя и в сопровождении солдат без оружия). Я была посаженной матерью молодой четы; все наши дамы проводили их в церковь. Мы пили чай у молодых и на другой день у них обедали»²¹.

После свадьбы Камилла отправила письмо матери:

«Мы счастливы, мама».

Счастливы были все родные и друзья, узнавшие о благополучном продолжении любви романтической, любви-мечты, фантазии, ставшей «любовью бескорыстной, самоотверженной, не ждущей награды», верной и преданной. Слово «счастье», правда, не очень сочеталось с обстановкой Петровского острога, но в первые дни встречи молодые люди вряд ли думали о каземате и каторге, они думали о том, что жизнь продолжается, теперь уже совместная жизнь.

Молодым было разрешено прожить в снятом доме месяц, затем жена перешла в каземат к мужу, и жизнь уже продолжалась там, в условиях тюрьмы. Как написал в своих «Записках» декабрист И.Д. Якушкин, первый период семейной жизни был для Камиллы Петровны тяжелым испытанием. «После свадьбы Ивашева перешла к мужу и поместилась с ним в небольшом каземате, довольно темном и во всех отношениях для женщины очень неудобном; кроме общего сторожа для всего коридора, не допускалась в каземат, даже во время дня, никакая другая прислуга. Все окружавшее бедную Ивашеву было ей чуждо, и даже со своим мужем она была еще мало знакома. Все неудобства такого существования первое время явно тяготили ее»²².

Именно в этот первый момент отношений, конечно, многое зависело от поведения Василия Петровича. В сравнении с тем, что он пережил в Читинском остроге, условия жизни в Петровском Заводе были для него вполне приемлемыми. У него была не общая, а отдельная камера. Освещения в ней не было, но, если открыть дверь, свет шел из коридора. Главное, рядом была нежная, прелестная женщина – жена, и он, муж, должен был помочь ей приспособиться к этим условиям быта – так жили все семейные заключенные.

Родители Василия тоже старались помочь молодым, насколько это было в их силах. Узнав, что камера сына была маленькой, неудобной и холодной, Вера Александровна передала им теплый большой ковер. Зимой 1832 года родители посылали молодой семье посылки: продукты, нужные вещи. К сожалению, доходило не все, но помощь родных помогала выжить. Постепенно укреплялись дружеские отношения Камиллы и Марии Волконской. После рождения у Волконских сына Михаила Камилла с удовольствием помогала подруге ухаживать за малышом.

Прослеживая жизненные пути Василия Петровича Ивашева и Камиллы Ле-Дантю до момента их пересечения, понимаешь, что во всей этой истории существенную роль сыграл случай. Он дал возможность встретиться в Симбирском имении блестящему офицеру и юной дочери гувернантки. Встретившись, они могли бы разойтись на всю жизнь. Судьбы их в этом случае угадывались. Однако бурные события, произошедшие в стране, буквально подтолкнули их к новой встрече. Теперь уже все зависело от них: поймут ли друг друга, смогут ли стать по-настоящему близкими, способны ли узнать настоящую любовь и защитить ее?

В десяти представленных повествованиях рассказывается о десяти семьях декабристов, которые сохранились в Сибири и не распались в условиях каторги и ссылки. Конечно, огромную роль сыграли здесь жены и две невесты декабристов, которые отправились за любимыми буквально на край света. Ими мы восхищаемся, их помним. Однако на такой подвиг любви и верности были готовы не все жены осужденных. Государь Николай I, никак не ожидавший, что жены осужденных захотят следовать за мужьями в Сибирь, чтобы разделить их участь, тотчас же огласил разрешение считать себя свободными и вступать в новый брак для тех женщин, которые не желали разделить судьбу с «государственным преступником».

Стоит ли называть их имена… «Каждый выбирает для себя, и каждый выбирает по себе…»

Вспомним добром только одну чудесную женщину, которая хотела приехать к мужу, но не смогла. Анастасия Васильевна Якушкина (в девичестве Шереметева) вышла замуж в 16 лет по любви, родила двоих детей. В 1825 году ей исполнилось только 18 лет, но, узнав, что муж осужден по первому разряду и приговорен к каторжной работе на 20 лет, стала хлопотать о получении разрешения для поездки в Сибирь, подавала просьбы государю, но разрешения не получила в связи с тем, что дети были малы. Читая переписку мужа и жены, чувствуешь, как трудно они переносили разлуку, В 39 лет Анастасия Васильевна умерла, вырастив прекрасных детей, но так и не увидевшись с мужем.

Дамская улица в Петровском Заводе

Однако возвратимся к супругам Ивашевым. В Петровском Заводе они жили так же, как другие заключенные. На Дамской улице с помощью родителей удалось построить свой дом. Он стоял не на той стороне, где в ряд выстроились дома Трубецких, Волконских, Анненковых, Давыдовых, Фонвизиных, а расположился напротив. Василий Петрович нарисовал эту улицу как вид из своего окна²³.

Василий Петрович не был доволен приобретенным домом. В письмах он постоянно советовался с отцом, как привести дом в порядок, утеплить, расширить его. Надо сказать, что в Петровской тюрьме заключенные были гораздо меньше заняты «каторжной работой», да и работа была в основном по хозяйству: расчистка дорог, уборка мусора. Василий в свободное от трудовой повинности время увлекся рисованием, музыкой. Камилла вышивала, размышляла о том, какие семена могут пригодиться для огорода, который планировалось разбить около дома.

16 сентября 1832 года семья праздновала годовщину свадьбы. Дочь написала матери:

«Год нашего союза, матушка, прошел как один счастливый день»²⁴.

В апреле 1833 года родился сын Александр, этому радовались и родители, и родные люди. Вера Александровна послала внуку 1000 рублей «на зубок». Однако мальчик был слабым и умер через несколько месяцев. И роды, и выхаживание новорожденных были для жен декабристов очень трудны: медицинская помощь была минимальна или вовсе отсутствовала. Но в середине XIX века детская смертность и в больших городах была высока, врачи еще не умели лечить многие детские заболевания.

Камилла и Василий, несмотря на утешения друзей и близких людей, после потери сына очень горевали. Однако на подходе был другой ребенок: 6 января 1835 года на свет появилась дочь – назвали ее Мария. Забегая вперед, скажем: дочь прожила долгую, интересную жизнь. Она участвовала в общественной жизни страны, была писательницей. Дочь Марии, Ольга Буланова (внучка Василия и Камиллы), написала книгу о своем деде-декабристе.

В Петровском Заводе, когда заключенные получили разрешение жить в домах вместе с женами, многие ощутили успокоение и уверенность: даже такую тяжелую многолетнюю ссылку можно было пережить. Причем не только тем декабристам, которым помогали богатые родственники. В тюрьме работала артель, значит, все были сыты и одеты.

Родные Василия Петровича, то есть отец, мать, сестры, другие члены семейства, жившие в Симбирске, постоянно беспокоились: они переживали и за Василия, и за Камиллу, которую искренне любили. Какой же радостью для всех них были портреты Камиллы Петровны, полученные из ссылки. Николай Бестужев был дружен с Василием Ивашевым и сделал несколько портретов его очаровательной жены. Один из них был отправлен старшей сестре Камиллы – Седонии, в замужестве Григорович, которая в это время находилась в имении мужа в Тульской губернии. Обстановку ожидания, радости получения посылки передает письмо С.П. Григорович к К.П. Ивашевой 4 мая 1834 года.

«Если уже в течение двух дней, предшествовавших получению твоего портрета, мы были взволнованы и сердца наши переполнены радостью, то можешь вообразить себе восторг, с каким мы бросились встречать того, кто привез его из Москвы. Чуть не опрокинули чайный стол, кто остался с набитым ртом, кто обжег язык. Если бы ты могла нас видеть, ты, наверное, очень смеялась бы, а не растрогалась, как это бывает обычно от таких радостных возгласов… Портрет сначала был поставлен на стол, потом стал переходить из рук в руки: его хвалили, им любовались, его обсуждали. Право же, все вышло удивительно кстати, дорогая Камилла. Мы от радости забыли о позднем часе, и ужин так и остался на столе… А какая работа! С каким вкусом сделана драпировка, поза, даже колонна… Сравнивая тебя с портретом, я радуюсь, что узнаю тебя в нем»²⁵.

Сегодня письмо Сидонии Ле-Дантю кажется несколько легковесным. С одной стороны, оно прекрасно воссоздает обстановку дворянского дома: чайный стол, нетерпеливое ожидание доставки портрета, посланного из Петровского Завода от сестры, восторг при получении его. А далее – рассматривание портрета, восхищение присутствующих удачно выписанной драпировкой, прекрасно написанной колонной. Однако во всем этом нет ощущения, что портрет пришел с каторги, нет беспокойства от того, что на лице Камиллы грусть. Сестра Камиллы, Седония Григорович, жила совершенно в других условиях – в имении Дулебино недалеко от Тулы. Трудно даже сопоставить ту обстановку, в которой находились сестры, однако можно представить себе, с каким чувством читала это письмо Камилла Ивашева, проживавшая на Дамской улице в Петровском Заводе. Сестер разделяло не расстояние – они находились в разных мирах.

Однако немного обжившись в Петровском Заводе, поддерживая деятельность артели, которая образовалась еще в Читинском остроге, заключенные уже думали не только о том, как прокормиться, они поддерживали свою интеллектуальную жизнь. Из переписки Ивашевых видно, что Василий и Камилла много читали. Сестра Лиза присылала брату заказанные книги на французском и русском языках. Из книг, присланных родственниками и друзьями Трубецких, Волконских, Муравьевых и других декабристов, составилась библиотека, для которой выделили особое помещение во дворе, между казармами.

Родители Василия Петровича, понимая, что молодой семье для жизни необходимы деньги, постоянно посылали им разные суммы. В 1834 году Вера Александровна, посылая Камилле 2000 рублей, уточнила, что кроме этого посылает еще 450 рублей от особы, желающей остаться неизвестной. Деньги предназначались для нуждающихся. Как видно, осужденным помогали не только родственники, но и те люди, которые без огласки сочувствовали заключенным и хотели их поддержать.

Между тем в горестях и радостях, но в постоянных заботах жизнь продолжалась. По указу 1832 года срок каторги был сокращен до 10 лет. В 1835 году семья отбыла на поселение в город Туринск Тобольской губернии. На постоянном месте жительства, используя деньги, присланные отцом, Василий Петрович для увеличивающейся семьи построил дом. Подрастала дочь Мария, в 1837 году родился сын Петр, а в следующем году – дочь Вера. Муж и жена жили в согласии. Привыкая к новому месту жительства, супруги не забывали своих товарищей по несчастью, которых жизнь разбросала по разным краям Сибири, помнили и тех, кто еще оставался в Петровском Заводе, обменивались с ними письмами.

Из письма М.К. Юшневской к Камилле Петровне Ивашевой, 1836 год.

«Милая моя и дорогая Камилла Петровна, о сю пору не можем мы привыкнуть, что Вас нет с нами. Грустно, нестерпимо грустно, но надо привыкать к разлуке с Вами. О сю пору мы еще ничего не знаем, где Вы будете поселены, и с нетерпением ожидаем писем от Вас, добрые наши Камасинька и Василий Петрович. Что моя милая Машенька делает, помнит ли она свою Кизю? Как перенесла она дорогу? Все ли она такая милая и болтливая? Расцелуйте ее за меня и передайте мне все новые слова, которые она начала в дороге говорить».

«…С Марией Николаевной (Волконской) видаюсь часто, с ней вместе были мы у Саши, она уже Вам писала о том… Вот вам незабудки от этого ангела, который молит о Вашем счастьи. В каземате все по-старому, знакомые Ваши кланяются Вам»²⁶.

Следующее письмо было написано М.К. Юшневской через четыре недели.

«…Вчера я прошла мимо Вашего дома: ставни закрыты, ворота тоже, – пустота неимоверная. Катерина Ивановна третью неделю живет в доме Николая Михайловича, а у них штукатурят и вообще исправляют в доме все, чтобы зиму провести в нем покойно. Катерина Ивановна с детушками здоровы. Никитушка славный мальчик, полный, резвый и хорошенький. Катерина Ивановна каждый вечер играет на фортепианах Ваших, хочет вспомнить бывший свой талант… Катерине Ивановне и мне хочется начать поскорее шить что-нибудь для Вас, мои милые, мои добрые, никогда незабвенные друзья»²⁷.

В уже упорядоченной жизни Ивашевых в Туринске неожиданное свидание с братом Камиллы Евгением Ле-Дантю было радостным для всех событием. В 1835 году Евгений был произведен в подпоручики и получил назначение в Нерчинск, где происходила разведка местности для строительства Круго-Байкальской дороги. Евгению удалось не только навестить молодых Ивашевых, но и встретить с ними Новый, 1836 год. Позже Евгению так понравилось жить в Сибири, что через год он женился на дочери верхнеудинского судьи Окорокова. Его женой стала Клавдия Ивановна, которая родила двоих детей – Василия и Марию. Мария Евгеньевна Ле-Дантю впоследствии вышла замуж за енисейского губернатора И.И. Педашенко. Так род Ле-Дантю пустил свои корни в Сибири.

Интересно, что в Туринск, никем не узнанная, тайно приезжала сестра Василия, Елизавета Петровна. Она привезла письма и деньги.

Постепенно семья Василия и Камиллы все более привыкала к жизни в Туринске. Каждое новое начинание: и при разработке участка для посадок, и при создании проекта дома, и при строительстве дома, – Василий Петрович согласовывал с отцом. Петр Никифорович был для сына примером и авторитетом во многом. Сын уважал военное прошлое отца, который был генерал-майором, и всегда помнил, как пытался помочь ему отец во время следствия по делу декабристов. Без постоянной помощи отца и матери Василию было бы не выжить в ссылке.

И вдруг одно несчастье посыпалось за другим, и именно в то время, когда он ничем не мог помочь ни отцу, ни матери. В 1837 году умерла Вера Александровна, а через год ушел из жизни и Петр Никифорович. Они прожили вместе 40 лет, были по-своему счастливы, вырастили пятерых детей. Крестьяне, уважавшие своего хозяина, человека умного, справедливого, несли на руках гроб с телом Петра Никифоровича²⁸.

В 1838 году здоровье всегда бодрой, деятельной Камиллы Петровны резко ухудшилось. Мать Камиллы, Мария Петровна, которой исполнилось уже 65 лет, проехала огромный путь, чтобы помочь дочери. Детей в семье было трое: Мария, Петр и Вера. Первый сын Александр прожил несколько месяцев, последняя девочка умерла вместе с матерью при родах. Это была трагедия, которую Василий Петрович пережить не смог.

В письме другу (Зиновьеву) Василий Петрович описал смерть жены и поделился с ним своим горем.

«В последнем слове вылилась вся ее жизнь; она взяла меня за руку, полуоткрыла глаза и произнесла: “Бедный Базиль!”, – и слеза скатилась по ее щеке. Да, бедный, страшно бедный, страшно несчастный! Нет у меня больше моей подруги, бывшей утешением моих родителей в самые тяжелые времена, давшей мне восемь лет счастья, преданности, любви, какой любви… Чистая, как ангел, она заточила свою юность в тюрьму, чтобы разделить ее со мной… Боже, пошли мне сил и терпенья!»²⁹

Смерть Камиллы Петровны потрясла всех друзей. Мария Николаевна Волконская, отвечая Василию Петровичу на его сообщение о кончине жены, написала:

«Если были у меня приятные, радостные минуты в течение нашего заключения в Петровске, то почти всеми этими минутами я обязана ей».

Многие близкие друзья, горюя о раннем, безвременном уходе из жизни Камиллы Петровны, с тревогой смотрели на Василия Петровича, так он сразу изменился с уходом жены. Н.В. Басаргин написал в письме сестре Василия Елизавете Петровне:

«Со смертью Камиллы Петровны исчезла для брата Вашего всякая надежда быть когда-либо счастливым в этом мире. Удар был слишком для него силен. Год, проведенный им во вдовстве, был для него годом самого тяжелого испытания. Никакие занятия, ни ласки детей, ни попечения и любовь почтенной ее матушки, ни дружба товарищей – ничто не заживляло его раны. Он старался сосредоточить в самом себе горесть свою, редко при других предавался ей, но душевная борьба была слишком заметна и проявлялась в каждом его действии»³⁰.

Как жить без любимой жены, Василий Петрович не знал.

«Душа иногда, может быть слишком часто, страдает, но может ли это быть иначе?.. Без нее, без руководительницы души моей, боже мой, как много мне недостает. Сколько добрых желаний порождал один взгляд ее, сколько вздорных, пустых мыслей он угашал, как нужно мне было ее одобрение, как легко мне было жить при ней»³¹.

Василий Петрович в последний год своей жизни не жил, а доживал. Он занимался с детьми, пробовал что-либо делать в огороде, помогал Марии Петровне, отвлекал ее, когда горе захватывало, – он делал обычные дела, но они его не занимали. Друзья, проживавшие в это время в Туринске, не бросали друга в горе: к нему постоянно приходили Н.В. Басаргин, И.И. Пущин, И.А. и П.Е. Анненковы. Служившая в доме Марфа Ямщикова в письме к своим родным сообщала:

«Все здоровы, деточки веселы, но, кроме них, все в доме уныло… Мы не видим, чтобы отец и бабушка их проливали много слез. Они скрывают друг от друга все, что есть тяжелого на сердце»³².

Прошли весна и лето, и Василий Петрович стал замечать изменения в себе:

«Не то, чтоб я ослаб, не то, чтоб очень постарел, но рассеяннее стал прежнего и так как, беспамятен, так легко задумываюсь, так тяжело мне навести мысли к делу, что стыжу и понукаю себя по десяти раз в день»³³.

Приближалась годовщина болезни и кончины Камиллы Петровны. В этот день, 28 декабря 1840 года, Василий Петрович скоропостижно скончался.

Так же, пережив жену на год, умер его отец.

Вот что написал И.И. Пущин И.Д. Якушкину 17 января 1841 года:

«Наскоро скажу вам, как случилось горестное событие 27 декабря. До сих пор мы больше или меньше говорим об этом дне, лишь только сойдемся. Вечер кончился обыкновенным порядком. Ивашев был спокоен, распорядился насчет службы в кладбищенской церкви к 30-му числу, велел топить церковь всякий день. Отдавши все приказания по дому, пошел перекрестить своих детей, благословил их в своих кроватках и отправился наверх спать. Прощаясь с Марьей Петровной, сказал, что у него болит левый бок… Никто не предполагал, что через несколько минут В.П. Ивашев уйдет из жизни. …30 декабря вместо поминок Камиллы Петровны в тот самый час, как она скончалась, хоронят Ивашева, который сам для себя заказал обедню»³⁴.

В этом повествовании, несмотря на весь трагизм событий, ключевое слово, всепобеждающее чувство – любовь. Причем это и была та любовь, о которой написал А.И. Куприн: «…любовь бескорыстная, самоотверженная, не ждущая награды, …для которой совершить любой подвиг, отдать жизнь, пойти на мучение – вовсе не труд, а одна радость…»

Согласны ли вы с писателем? Часто ли такая любовь встречается в жизни?

1. Куприн А.И. Гранатовый браслет. Собр. соч. в пяти томах. Т. 4. М.: Правда,1982. С. 668.

2. Басаргин Н.В. Записки. Красноярское книжное издательство,1985. С. 55.

3. Следственное дело В.П. Ивашева. Восстание декабристов. Т. ХII. С. 252–253.

4. Там же. С. 256.

5. Алфавит Боровкова. В кн. Биографический справочник. Декабристы. М.: Наука, 1988. С. 260.

6. Буланова О.К. Роман декабриста. В.П. Ивашев и его семья. Изд. Всесоюзного общества политкаторжан и ссыльно-поселенцев. М., 1933. С. 49.

7. Басаргин Н.В. Воспоминания. Иркутск. Восточно-Сибирское книжное издательство. 1988. С. 140.

8. Там же. С. 141.

9. Буланова О.К. Там же. С. 71.

10. По материалам книги О.К. Булановой, там же.

11. Там же. С. 116.

12. Там же. С. 118.

13. Там же. С. 119–120.

14. Басаргин Н.В. Записки. Красноярское книжное издательство. 1985. С. 147–150.

15. Басаргин Н.В. Там же. С. 149.

16. Там же. С. 151.

17. Буланова О.К. Там же. С. 144.

18. Там же. С. 146.

19. Одоевский А.И. Полное собрание стихотворений. Изд. «Советский писатель». Л., 1958. С. 144.

20. Басаргин Н.В. Там же. С. 201.

21. Воспоминания М.Н. Волконской. Красноярское книжное издательство. 1975. С. 99–100.

22. Якушкин И.Д. Записки, статьи, письма декабриста. М., 1951. С. 175.

23. Петровский Завод. Дамская улица. Рисунок В.П. Ивашева. 1831–1833 гг. Находится в Пушкинском Доме.

24. Буланова О.К. Там же. С. 209.

25. Письмо С.П. Григорович к К.П. Ивашевой от 4 мая 1834 г. Из Дулебино. Не издано. Литературное наследство. Декабристы-литераторы. Кн. II. Изд. Академии наук СССР. М., 1956. С. 302.

26. Письмо М.К. Юшневской к К.П. Ивашевой. 4 июля 1836. Письма декабриста Алексея Петровича Юшневского и его жены М.К. Юшневской из Сибири. Киев. 1908.

27. Письмо М.К. Юшневской к К.П. Ивашевой, 31 июля 1839 г. Там же. С. 34.

28. Литературное наследство. Декабристы-литераторы. Т. 60, кн. 2. Там же. С. 362.

29. Буланова О.К. Там же. С. 356.

30. Басаргин Н.В. Записки. Там же. С. 362.

31. Буланова О.К. Там же. С. 359.

32. Там же. С. 356.

33. Там же. С. 359.

34. Пущин И.И. Записки о Пушкине. Письма. М.: Художественная литература. 1988. С. 129.

В начале первого повествования мы открыли книгу судеб на букву «В» и постепенно знакомились с семьей декабриста Сергея Григорьевича Волконского и его жены Марии Николаевны. Мысленно мы прошли вместе с ними по самому трудному участку их жизненного пути. От повествования к повествованию были открыты следующие девять букв, и перед нами промелькнули ушедшие в даль веков, но незабываемые страницы истории, кому-то знакомые, а для кого-то незнакомые лица, судьбы людей. Семьи декабристов в чем-то, как оказалось, были похожи друг на друга, но в чем-то и непохожи, как индивидуален и самобытен каждый из людей. Однако пора перейти к последней букве в этой книге судеб – букве «Ю», к жизни и семье Юшневских, которые к времени пребывания в Сибири были уже людьми немолодыми, а значит, приспосабливаться к жизни в изгнании им было значительно труднее, чем остальным.

В биографиях Юшневского Алексея Петровича и его жены Марии Казимировны есть и пропуски, и недосказанности. Неизвестно, когда они встретились и поженились, но известно, что к событиям 1825 года они жили вместе около 14 лет. Для Марии Казимировны это был второй брак, с первым мужем она развелась. Почему?..

Точно известно, что Алексей Петрович родился в 1786 году, был сыном Петра Христофоровича Юшневского, который служил «на праве польских дворян» и был начальником Дубоссарского таможенного округа. У отца и матери – Натальи Ивановны Матвеевой – были большое имение Хрустовое (более 540 душ) и деревня Тишатовка (180 душ). Юноша учился в Московском университете, но курса не кончил (почему, что помешало учиться дальше?). Известно, что «для познания дел поступил в канцелярию подольского гражданского губернатора»¹.

Юшневский Алексей Петрович. Акварель Н.А. Бестужева

По служебной лестнице поднимался не спеша, но в 1819 году был уже генерал-интендантом 2-й армии, имел награды. В это время А.П. Юшневскому было 33 года, т. е. он достиг возраста зрелого мужчины². В эти же годы он стал членом «Союза благоденствия» и Южного общества. Однако здесь могут возникнуть вопросы: что явилось причиной вступления в тайное общество; кто из товарищей или сослуживцев увлек его идеями проведения реформы в армии, возможностью общественного переустройства; почему стал сторонником республиканской формы правления? Каким образом стал одним из организаторов и руководителей Южного общества? На все вопросы невозможно ответить сразу, попробуем отвечать постепенно.

Арестован А.П. Юшневский был 15 декабря 1825 года в Тульчине, сразу отправлен в Петербург и заключен в Петропавловскую крепость с рекомендацией: «…присылаемого Юшневского содержать под строжайшим арестом, дав писать, что хочет». На допросах свою причастность к тайному обществу арестованный сначала отрицал.

Из материалов Следственного комитета узнаем некоторые ответы на вопросы, интересовавшие нас.

Вопрос 1: «Давно ли вы известны о тайном обществе, к коему принадлежите вы, и какое именно принимаете в оном участие?»

Ответ А.П. Юшневского: «После 24-летней беспорочной службы, сколь ни прискорбен таковый неожиданный вопрос, но долженствуя ответствовать, имею честь объяснить, что ни о каком тайном обществе не знаю, ниже ни к какому не принадлежал и не принадлежу, следовательно, и участия никакого не принимаю».

Вопрос 2: «Какие известны вам лица сего общества, как оно именуется и имеет ли в оном участие меньшой ваш брат?»

Ответ: «Не имея понятия ни о каких обществах, не зная и о лицах, ниже о именах и названиях, равным образом ручаюсь, что и брат мой ни к чему вышеописанному также не причастен»³.

Как видно, на первых допросах А.П. Юшневский не дал показаний о тайном обществе, а о своем участии в обществе ответил «не знаю», «не принадлежал». Эти первые допросы были в Тульчине в декабре 1825 года.

15 января 1826 года, находясь уже в Петропавловской крепости и понимая, что арестованных по делу 14 декабря десятки, а то и сотни человек, Алексей Петрович дал признательные показания, объяснив их своеобразно:

«…окруженный всегда людьми хотя моложе меня, но имеющих одни более образованности, другие пылкость и искусство убеждения, качества, которых я не имею, увлечен я был их потоком»⁴. О том, что он был одним из основателей Южного общества, Юшневский не упомянул. Тем не менее из показаний обвиняемого членам Следственного комитета стало понятно, что перед ними преступник, заслуживающий серьезного наказания.

17 июля 1826 года в газете «Русский инвалид или военные ведомости» был напечатан приговор по делу декабристов. Мария Казимировна узнала, что ее муж, Алексей Петрович Юшневский, генерал-интендант 2-й армии, осужден по первому разряду и по конфирмации 10 июля 1826 года приговорен в каторжную работу вечно. Почти сразу после объявления приговора осужденный был отправлен в Шлиссельбург, где находился по сентябрь 1827 года. В Сибирь А.П. Юшневский был отправлен в начале октября 1827 года и в декабре был доставлен в Читинский острог⁵.

Прочитав приговор, жена, проживающая в Тульчине, сразу отправила генерал-губернатору Западной Сибири прошение разрешить ей последовать за мужем к месту его ссылки. «Для облегчения участи мужа моего, – писала она, – для благополучия жизни моей мне больше теперь ничего не нужно, как только иметь счастье видеть его и разделить с ним все, что жестокая судьба предназначила… Прожив с ним 14 лет счастливейшей женой в свете, я хочу исполнить священнейший долг мой и разделить с ним его бедственное положение. По чувству и благодарности, какую я к нему имею, не только бы взяла охотно на себя все бедствия в мире и нищету, но охотно отдала бы жизнь мою, чтобы только облегчить участь его»⁶. В это время супругам было 41 и 37 лет, это уже не первая молодость, но в письме, несмотря на своеобразный стиль, чувствуется и искренность, и твердость характера Марии Казимировны.

В 1826 году Мария Казимировна Юшневская пребывала тоже, как и ее супруг, в бедственном положении: она не только стала женой осужденного мужа, но и без средств к существованию. Во 2-й армии шла ревизия интендантских дел, подозрения в нарушениях пали на Алексея Петровича, их имение Хрустовое было арестовано, управлял им брат Алексея Петровича. Можно заранее сказать, что никаких нарушений не оказалось, но для доказательства этого понадобились годы. И эти годы стали борьбой за выживание.

Юшневская Мария Казимировна. Акварель Н.А. Бестужева

Получив разрешение на отъезд в Сибирь, решительная женщина, собрав последние деньги, отправилась сначала в Москву. Здесь во всем ей помогла добрейшая женщина Екатерина Федоровна Муравьева, мать осужденных Никиты и Александра Муравьевых. Всем, чем могла, Екатерина Федоровна помогала сосланным декабристам. М.К. Юшневская написала об этом С.П. Юшневскому, брату мужа, 23 мая 1830 года.

«Я желала как можно поспешить с моим отъездом, а между тем в Москве почти со всею знатью познакомилась… Ты знаешь все мои способы, с какими я выехала из Тульчина, и знаешь тоже, что я последнюю шубу и ложки серебряные продала, чтобы мне доехать в Москву. Я еду теперь в Сибирь, имея все, что только мне нужно. Даже все куплено для хозяйственного заведения, как то: посуда и прочее. Брату твоему купила все, что только ему необходимо: и сукна везу с собой, и платье летнее здесь ему сшила, сапоги, платки шейные… Дала мне Катерина Федоровна (Муравьева) коляску, за которую заплатила 300 р. (рублей) с. (серебром) и которая сделана на заказ лучшим мастером в С(анкт) – Петербурге… Человека я имею с собой очень хорошего с женою, которому плачу 200 р.с. в год. Оба они очень добрые и верные люди… Человек сей дан мне княгинею Шаховской в услужение… Всю жизнь посвящу мою для мужа моего, сделаю его спокойным и счастливым, приехав к нему»⁷.

Мария Казимировна догнала мужа на полдороге огромного перехода заключенных из Читы в Петровский завод. Мария Николаевна Волконская в «Записках…» с юмором описала приезд Марии Казимировны в Петровск к мужу: «В это же время (как и А.Г. Розен. – Примеч. авт.) прибыла и Юшневская. Уже пожилая, она ехала от Москвы целых шесть месяцев, повсюду останавливаясь, находя знакомых в каждом городе; в ее честь давали вечера, устраивались катания на лодках; наконец, повеселившись в дороге и узнав, что баронесса Розен уже в Верхнеудинске, она наняла почтовую телегу, как молния, пролетела вдоль нашего каравана и остановилась у крестьянской избы, в которой ждал ее муж»⁸.

А.Е. Розен в «Воспоминаниях» написал о прибытии в Петровский Завод и о супругах Юшневских: «Большие достоинства имел Алексей Петрович Юшневский, бывший генерал-интендант 2-й армии. Он был стоик во всем смысле слова, с твердыми правилами, умом и сердцем любил свое отечество и без малейшего ропота переносил все испытания и лишения… Юшневский был женат на вдове, не имел детей, но одну падчерицу; жена его Марья Казимировна приехала к нему в одно время с моею женой. Супруги жили в Петровской тюрьме в стесненном положении, оттого что имение Юшневского было под запрещением»⁹.

О том, в каких условиях оказались они с мужем, М.К. Юшневская написала брату мужа С.П. Юшневскому 27 сентября 1830 года.

«Я, желая разделить вполне участь мужа моего, поступила в острог, где занимаю один нумер с ним; здесь мы лишены не только воздуха, но и дневного света. Боюсь, что муж мой вконец расстроится здоровьем.

Брат благодарит за присланные ему тысячу рублей, он был без гроша денег и очень давно нуждался. Я с собой не могла привезти ничего… Но ты обещал еще выслать вскоре тысячу рублей, следовательно, муж мой по крайней мере будет спокоен на несколько времени, что нуждаться не будет в необходимом»¹⁰.

Кроме некоторых сумм, которые иногда высылал брат, помощи этой семье было ждать неоткуда. Но все-таки выжить помогали артель и характер Марии Казимировны: энергичная, хлопотливая, общительная, она легко сходилась с незнакомыми людьми, умела быть полезной. Так, она занималась с детьми Трубецких, Ивашевых и писала письма родным и знакомым людям.

Написание и, главное, получение писем с воли, от близких людей – это было важнейшей, необходимой частью жизни заключенных и их жен. Каждое полученное письмо становилось событием в их однообразно текущей жизни. Первый момент – это радость от получения послания; затем чтение письма, с остановками, восклицаниями, комментариями; попутно или после прочтения – обсуждение полученных новостей, обмен мнениями; и уже на следующий день – воспоминание о полученных новостях и не пропадающее чувство теплоты от общения с далекими, но родными людьми.

В декабре Мария Казимировна написала брату мужа еще одно письмо, по которому можно представить себе, каков был быт декабристов и в каких условиях жили их жены. По первым письмам было понятно, что жена декабриста Юшневского жила в одной камере с мужем, однако, как оказалось, им прислуживали двое слуг, муж с женой, и «стряпка», т. е. женщина, которая готовила еду. Мария Казимировна для прислуги снимала избушку, «за которую в месяц платила 25 рублей серебром», а затем, рассчитав, что своя изба будет стоить дешевле и в одной из двух комнат можно будет отдохнуть, она сообщила Семену Петровичу, что купила избу, причем в долг, за 800 рублей, и за покупку необходимо расплатиться.

Конечно, трудно представить себе, как муж и жена, люди уже немолодые, не очень здоровые, помещались в одном каземате, но постепенно, от письма к письму, можно понять характер Марии Казимировны, которая умела выживать и добиваться своего. Дело в том, что брат мужа, Семен Петрович, тоже проходивший по делу декабристов, тоже отсидевший в Петропавловской крепости, осужден не был. Он служил, владел одной третью частью арестованного имения, был женат, имел шестерых детей, но деньги для помощи брату собирал с трудом. Мария Казимировна часто писала письма Семену Петровичу: от него зависело материальное положение ее семьи.

Фрагменты из письма, написанного 4 июня 1831 года.

«Сонюшка (дочь. – Примеч. авт.) пишет мне, что ты не получил писем моих, между тем как я писала к тебе с приезда моего шесть (даты писем перечислены), и с тех пор я не писала более, видя, что не получаю ответа на мои письма… Как бы то ни было, я решилась опять писать к тебе, чтобы сказать, что брат твой здоров… рано или поздно письма мои дойдут до тебя. Из них увидишь ты, в какой крайности мы находимся. Скоро год, любезный мой, как мы не получаем от тебя никакого известия… Известия о твоем разделе с Владимиром подает надежду, что ты обратишь совершенно твое внимание, чтобы ускорить устройство дел, которые, конечно, должны тебя беспокоить»¹¹.

Здесь, вероятно, говорится о разделе имений и с братом Владимиром. Однако оба брата служили, не бедствовали, но о существовании осужденного Алексея, находящегося на каторге, Марии Казимировне приходилось им периодически напоминать.

По множеству писем осужденных и их родственников, написанных в Сибирь и из Сибири, становится понятно, что некоторые родные люди старались поддержать осужденных, находящихся на каторге, и высылали им крупные суммы и посылки. Другим заключенным высылали малые суммы и нерегулярно; третьим по разным причинам никак не помогали.

Мария Казимировна написала из Сибири много писем друзьям и знакомым и была благодарна даже за небольшие знаки внимания, высказанные ей. Так, в одном из писем Семену Петровичу она рассказала о трогательном подарке, полученном совершенно неожиданно:

«Зимой один мой знакомый прислал мне лимон. Ты удивишься, когда скажу тебе, что я ему так обрадовалась, что чуть не заплакала. В минуту перенеслась я в те места, где я была счастливейшей женщиной, в кругу моего дорогого семейства. Сколько приятных воспоминаний представилось в моем воображении. Взволновалось сердце, и грусть нестерпимая овладела мною»¹².

Мария Казимировна была женщиной эмоциональной, деятельной, энергичной, но даже она ощущала иногда беспредельную тоску от однообразных забот, тревог. Муж же, Алексей Петрович, по-другому переносил заключение.

«Брат твой, как ты его знаешь, кажется гораздо меня спокойнее и тихо, без ропота повинуется судьбе… Несколько дней, как он опять чувствует слабость, но все не столько, как зимою он был слаб. Опять меньше стал кушать, но здоров, и цвет лица довольно хорош. Как он худ, ты бы удивился, увидя, что можно так похудеть»¹³.

Чему, собственно, удивляться? В 1832 году Алексею Петровичу исполнилось 46 лет, он был пожилым, больным человеком и 5 лет уже находился на каторге в Сибири.

В сентябре 1832 года М.К. Юшневская делится новостями с Семеном Петровичем:

«Все лето, как ты по письмам моим видел, было у нас дурное… У нас очень вздорожал хлеб, и угрожают, что недостаток будет в хлебе… После получения денег от тебя, мой друг, мы половину употребили на уплату долгов в разные руки, исправили наш домик к зиме, заготовили дрова и заготовили сена»¹⁴.

Главное в письме к брату мужа – это, как видим, перечисление домашних дел и забот. Однако, как оказывается, в заключении было время и для культурной жизни:

«На днях брат твой играл в квартете на Альте… Играли Фрейшюца и Русскую Песню с вариациями… Послезавтра хочет он поиграть на фортепьянах со скрипкою. Вадковский очень хорошо и приятно играет, и он – первая скрипка, а Николай Крюков – вторая… Итак, друг мой, из письма сего ты видишь, что иногда мы очень горюем, а иногда рассеиваем наше горе, хоть на несколько часов»¹⁵.

В другом письме Мария Казимировна тоже описывает квартет, добавляя, что «альта – твой брат, а виолончелист – Свистунов». Однако она с грустью уточняет, что «несколько месяцев квартеты не играются… Вадковский не глядит на скрипку со дня потери двоюродной сестры своей, Александры Григорьевны Муравьевой, а Свистунов забросил виолончель»¹⁶.

Надо сказать, П.Н. Свистунов музыку не забросил: брат прислал ему фортепьяно, и Петр Николаевич учился играть на новом инструменте. Представляем себе: Петровский Завод, казематы – и звуки фортепьяно. Декабристы действительно были удивительными, неунывающими людьми.

Срок каторги – 20 лет – правительство периодически сокращало: в 1832 году – до 15 лет, в 1835 году – до 13 лет. Раньше покинули Петровский Завод осужденные по четвертому разряду. В 1832 году Николай I «по случаю рождения у него сына Михаила подписал указ» о сокращении срока каторги целому ряду декабристов. Однако тем, кто был осужден по первому разряду, надлежало находиться в неволе еще годы.

М.К. Юшневская написала в письме к С.П. Юшневскому о том, с каким чувством отправлялись заключенные на поселение в 1833 году:

«17 числа сего месяца проводили еще четырех: Рукевича, Мозгана, Иванова и еще одного человека Колесникова, который так плакал, прощаясь со всеми, остающимися в тюрьме, что всех растрогал. Прощаясь с нами, он рыдал на груди твоего брата, которого он почитал и уважал. Бедный молодой человек твердил поминутно: теперь начнутся мои тяжкие страдания, когда буду я один в кругу людей, не понимающих меня, без подпоры, без средств к содержанию себя».

Конечно, у тех, кто покидал тюрьму, было и чувство радости: закончился тяжелый, безрадостный этап жизни, но, к сожалению, они выходили не на волю, а отправлялись на поселение. Там надо было как-то, и причем самостоятельно, устраивать свою жизнь, ждать поддержки, помощи, даже совета было неоткуда. М.К. Юшневская на себе испытала, что «несчастья и одинаковость положения сближают». (…) «И мы тут же плачем, как сестры, провожающие своих братьев»¹⁷, – с присущей ей искренностью добавила она.

Через три года, в июне 1836 года, Мария Казимировна снова написала Семену Петровичу об отправке на поселение тех декабристов, которых сроднила каторга.

«Вчерась последний из старых наших знакомых уехал, Фердинанд Богданович Вольф. Он поручил мне от него тебе поклониться. Уехали наши Ивашевы!.. Басаргин поехал с ними и кажется, с ними же поселен. Он тебе много кланяется, равно и наш добрый Василий Петрович (Ивашев)! Машинька их здорова и дорогой не скучает. Дай Бог им здоровье и счастье… Грустно, мой друг, было проститься с ними. Не шутка быть знакомым 18 лет. Жили вместе и в счастии, и в несчастии страдали вместе… Марья Николаевна Волконская еще с нами и, может быть, уедет не ранее зимы. Потом останется нас только три, и нас уже не будет никто провожать, ибо мы последние уедем все вместе. Бог знает, доживем ли мы еще до нашего поселения: три года осталось еще»¹⁸.

С годами жизнь в Петровском Заводе как-то устоялась. Продукты к зиме и дрова привыкли запасать заранее, но к сильнейшим морозам, когда застывала ртуть в градуснике, привыкнуть было невозможно. Мария Казимировна сообщала в письмах, что на улицу в такие дни выходить было нельзя: ледяной воздух задерживал дыханье, обжигал горло, поэтому сидели в своих маленьких домишках и ждали весны.

Только в 1839 году Алексей Петрович Юшневский с женой отбыли на поселение в деревню Куду, затем перебрались в деревню Жилкино, недалеко от Иркутска, в итоге «осели» в Малой Разводной, находящейся от Иркутска в пяти верстах. Туда же прибыли Артамон Муравьев и братья Борисовы.

Обо всех неудобствах переезда на поселение написал брату сам Алексей Петрович 28 октября 1839 года. Он сообщил о перенесенных болезнях, о том, что жена плохо владела рукой, поэтому переписка была затруднена. Лечить болезни было трудно, особенно в отсутствие врача (Ф.Б. Вольф находился на поселении в селе Урик). И опять-таки, как почти в каждом письме, сообщение о недостатке денег.

«Дом, который мы имели в Петровском заводе, продали за четверть цены, а домашнюю утварь просто бросили. Теперь все это надо заводить снова. Таково начало нашего нового быта»¹⁹.

К письму мужа Мария Казимировна сделала приписку: она напомнила Семену Петровичу, что это письмо, написанное рукой брата, первое за 14 лет запретов, в том числе на переписку с родственниками.

Как помним, начиная с 1833 года, когда на поселение были отправлены осужденные по 4-му разряду, Петровский Завод постепенно покидали декабристы, которые были дружны с Юшневскими. И теперь вновь, уже из Малой Разводной, посыпались письма в разные города и населенные пункты, написанные Марией Казимировной. Эта женщина, хотя бы в мыслях, должна была оставаться в кругу дел и событий своих друзей, она искренне радовалась их радостям, переживала за их здоровье, жизненные неудачи.

5 декабря 1839 года она отправила очередное письмо Ивану Ивановичу Пущину:

«…Хотя бы мы знали, что вам в Туринске хорошо, что вы счастливы, что вы живете спокойно и в добром здоровье». Мария Казимировна интересовалась жизнью Н.В. Басаргина, который недавно женился; посылала привет Ивашевым, которым пока не пишет, потому что «не хочет помрачать… жалобами их спокойной жизни».

Она еще не знала, что Камилла Ивашева умерла и «спокойная жизнь» их семьи окончательно разрушена. Кроме того, она рассказывала Ивану Ивановичу о людях, интересующих его, и писала об общих друзьях: семье Волконских, Трубецких, об их небольших приключениях.

«Зиночка (ей было два года. – Примеч. авт.) с месяц тому назад наклонилась на свечу, у нее загорелся чепчик. Отец, увидя девочку, на которой вся головка в огне, схватил руками, ту же минуту потушил, но немного обжег ей лоб… Была маленькая ранка на лбу, теперь она мила и здорова, как была всегда»²⁰.

Мария Казимировна описывала бытовые приключения знакомых и людей, ставших для нее дорогими, всегда с удовольствием. Это уже не были картинки из Петровской тюрьмы, это были маленькие приключения из еще не совсем свободной жизни, но почти свободной. И хотя она и муж еще не имели постоянного жилища, не было ни денег, ни покоя, эта женщина радовалась за своих друзей, которые были разбросаны по всей Сибири и так же, как она, пытались устроить свою жизнь теперь уже на новом месте.

Из писем М.К. Юшневской, к счастью, дошедших до нас, мы можем многое узнать об общении декабристов, находящихся на большом расстоянии друг от друга. Некоторые письма Марии Казимировны помогают понять, чем была наполнена жизнь семей Трубецких, Волконских, Муравьевых, Е.П. Оболенского и других из круга интересов Юшневских. Вроде бы на поселении, где было больше свободы и для общения, и для любимых занятий, оказалось, что и невзгод, и трудностей, и трагедий было не меньше, чем в годы каторги.

В начале 40-х годов многие декабристы были уже далеко не молоды, а жизнь надо было организовывать почти на пустом месте. Необходимо было приобретать жилище, искать способы существования. Трудно было обустраивать свою жизнь мужу и жене Юшневских. В 1840 году Алексею Петровичу исполнилось 54 года, на четыре года была моложе мужа Мария Казимировна. К этому надо прибавить накопившийся букет болезней. В письме Алексея Петровича к Ивану Ивановичу Пущину, написанном 10 января 1842 года, проступают не только чувства усталости и обреченности, но и ощущение безнадежности. «Итак, я должен привыкнуть к мысли, что в этой жизни никогда вас не увижу. Обстоятельства так расположились, что мы принуждены навсегда отказаться от надежды подвинуться к Европе»²¹.

Чем же планировал Юшневский обеспечить жизнь свою и жены? Человек грамотный, он вполне мог заниматься с учениками, но в Малой Разводной желающих получить образование было немного: «здешние же граждане и чиновники не довольно ценят выгоды образования». Однако один из учеников, Н.А. Белоголовый, стал впоследствии доктором и оставил свои воспоминания. В этих «Воспоминаниях сибиряка о декабристах» на некоторых страницах, как живой, появляется Алексей Петрович Юшневский. Но сначала несколько слов о самом Николае Белоголовом: ему было 8 лет, когда он встретился со своим учителем. Отец его, «далеко не богатый купец, очень деятельный, замечательно умный», решил отправить двоих старших детей в Малую Разводную для обучения «к декабристам Юшневским». Мальчик запомнил, как они осваивались на новом месте. «Как ни резок был для нас переход из теплого родного гнезда, от шума большой семьи и городской жизни – в тихий деревенский домик пожилой четы, однако мы с ним скоро освоились и не очень скучали». Художник Николай Бестужев написал несколько портретов А.П. Юшневского, однако детское воспоминание Н. Белоголового – это постепенное узнавание своего учителя и уважение к нему. «Алексею Петровичу… было тогда за 50 лет; это был человек среднего роста, довольно коренастый, с большими серыми навыкате и вечно серьезными глазами; бороды и усов он не носил и причесывался очень оригинально, зачесывая виски взад и вверх, что еще более увеличивало его и без того большой лоб. Ровность его характера была изумительная». Кроме того, мальчику запомнилась доброжелательность учителя, «к наказаниям Юшневский никогда не прибегал». Николай и его старший брат быстро освоились в семействе декабриста, «этому способствовал прежде всего сам Юшневский, который так умело и тепло взялся за нашу дрессировку, что мы не только сразу ему подчинились, но и привязались к нему со всею горячностью нашего возраста»²². Н.А. Белоголовый всю жизнь с уважением относился к памяти учителя.

Кроме учительского таланта, как отметили многие его друзья, Алексей Петрович имел музыкальные способности, но ни то, ни другое не спасало от бедности, заставляло искать средства к существованию.

У Юшневских, как мы помним, было имение, находившееся под арестом долгие годы, но в 1840 году расследование, наконец, было прекращено. А.И. Розен рассказал об этом важном событии: «Можно представить себе радость и восторг старца, когда, по прошествии 8 лет прислали ему копию с донесения комиссии высшему начальству, и в коей было сказано, что бывший генерал-интендант 2-й Армии А.П. Юшневский не только не причинял ущерба казне, но доставил казне значительные выгоды»²³. Об этом же сам Алексей Петрович известил И.И. Пущина: «Самый усердный и добросовестный адвокат не мог бы с большею заботливостью отыскать в делах все пояснения, которые служат оправданиям моим действиям и которые, по небрежности подведомственных мне некогда мест и лиц, составляющих учет, оставлены были в забвении. Итак, благодаря опытности и беспристрастию моих судей, дело, угрожавшее мне незаслуженной напастью, обратилось мне в похвалу»²⁴. Супруги Юшневские, конечно, решили продать имение, чтобы обеспечить себе сносное существование на поселении, но за хорошую цену продать было трудно, следовательно, опять-таки перспектив устроить свою жизнь не оказывалось.

Алексей Петрович, привыкая к жизни в деревне Малая Разводная, принимал свое существование таким, какое оно было. В это время Н.А. Бестужев написал для брата Алексея Петровича портрет, который не понравился его жене. Мария Казимировна создала свой, словесный портрет мужа.

«Твой брат сохранил свежесть лица, какую всегда имел, даже днями бывает красен, когда не по себе ему, или немного прилив к голове. Ты помнишь, лицо его выражает кротость, благородство души его. Седины у него вполовину нет, сколько здесь нарисовано. Одна худоба твоего брата изображена». В письме к брату он ни на что не жаловался, 5 апреля 1843 года спокойно признавался: «Все дни наполнены тем же однообразием, горечью и заботами», – и с удивлением замечал, что здоровье его вполне удовлетворительное.

«Я кончил 57 лет и еще ни одного дня не лежал больной, что даже не совсем прилично людям хорошего тона. Зато уж, верно, когда-нибудь слягу, чтобы больше не вставать»²⁵.

Алексей Петрович предугадал свой конец, но ему предстояло прожить еще около года.

В том же году, но уже в сентябре, письмо Семену Петровичу написала Мария Казимировна. Видно, что, в отличие от мужа, ей некогда было горевать и унывать. Дом в Малой Разводной был построен, долги за дом, конечно, остались, но в последнее время жить без них не получалось. Мария Казимировна верила, что как-нибудь они с этим справятся. Письмо было написано, чтобы брат мужа смог представить себе, каково их новое жилище и каковы окрестные места.

«Ты уже знаешь, что наш дом стоит на высоте, на берегу Ангары. Ограда нашего дома внизу. От реки место осталось для дороги. Посреди ограды сделаны небольшие ворота и выход на Ангару… Зимой по льду почтовая дорога, а летом суда, лодки, поминутно плоты: теперь на кораблях целые скирды сена плывут»²⁶. Марии Казимировне явно хотелось похвалиться результатами своего труда.

Муж и жена Юшневские прожили нелегкую, полную тревог, постоянного безденежья, ощущения несвободы, зависимости от многих обстоятельств жизнь – и выжили, не сдались. Обжившись в деревне Малая Разводная, в домике на берегу Ангары, они если и не были счастливы, то все же смирились с тем, что здесь их последний дом.

Неугомонная, заведенная на дальнейшую жизнь, Мария Казимировна развела огород, построила теплицу, высадила кусты черной смородины, а на грядке – росточки дикой, лесной земляники. Но для Алексея Петровича жизнь заканчивалась, оставались последние дни.

10 января 1844 года А.П. Юшневский пришел в церковь на панихиду по его умершему товарищу Ф.Ф. Вадковскому. О том, как внезапно ушел из жизни Алексей Петрович, написал его брату Артамон Захарович Муравьев:

«Чувствуя себя совершенно здоровым, в день похорон помогал несть гроб до церкви. Во время литургии, при чтении Евангелия, брат ваш падает без чувств на руки стоявшего за ним Ф.Б. Вольфа»²⁷.

Семен Петрович узнал о внезапной смерти брата только 11 марта, через два месяца после его гибели. Из Сибири письма шли долго.

Мария Казимировна поставила на могиле мужа памятник и написала на нем слова, произнесенные Алексеем Петровичем последними: «Как хорошо». Так верная и до конца преданная жена мужа-декабриста осталась одна, но с долгами за построенный дом, с обязанностями рассчитаться. Ее внимания требовал и посаженный сад, и заведенная живность. Кроме того, и это стало главной ее мечтой, Мария Казимировна хотела все здесь продать и встретиться с дочерью и ее семьей в своем имении Хрустовом. Однако и в этом ей было отказано. Тогда она поняла: ее ссылка еще не закончена, значит, надо продолжать жить.

В январе 1845 года, через год после смерти мужа, Мария Казимировна написала письмо Семену Петровичу: начала она с перечисления перенесенных за год болезней, сообщила об отказе на ее просьбу выехать из Сибири.

«…Заботы у меня бесконечные, люди, хозяйство, все сохранено в том виде… Теперь же надо иметь мне свое пристанище в Сибири, когда меня не выпускают отсюда. Пусть же я живу в доме, который мне приобрел трудами своими благодетельный мой муж. И буду ему одному обязана всем».

Уточняет, что управляющий имением Понятовский опять задерживает высылку денег.

«Терплю и ожидаю конца всему, как-нибудь да будет; знаю только, что хуже теперешнего быть не может… Я опять скоро буду тебе писать – только немного соберусь с силами и отправлю всем, добрым моим знакомым, мои ответы на добрые дружеские письма»²⁸.

Письмо М.К. Юшневской оставляет тяжелое впечатление. Буквально ощущаешь, как трудно было женщине, в преклонные годы оказавшейся одинокой, противостоять всем невзгодам, обрушивавшимся на нее. Однако читая письмо Марии Казимировны, написанное Семену Петровичу через четыре года после описанных событий, понимаешь, что эту деятельную, неугомонную женщину сломить было все же невозможно.

Она писала из Кяхты, где нашла себе работу: учила девочек рукоделью и занята была «целыми неделями». С гордостью сообщила, что выплатила почти все долги, но и пожаловалась: живет в «новенькой маленькой квартире, сырой, ветер дует со всех сторон, ноги болят – простужаю жестоко»²⁹. Однако и в этом случае несдающаяся женщина надеялась, что возвратится в Малую Разводную, в которой есть где жить, но работы нет и, значит, нечем жить.

Уже после смерти Алексея Петровича в Сибирь перебрались дочь Софья с мужем, художником Карлом Яковлевичем Рейхелем, но жили они там недолго. Непрекращающиеся хлопоты Марии Казимировны в Сибири длились до 1855 года, когда было получено разрешение вернуться в Киевскую губернию «с установлением за нею секретного надзора». Одно из последних писем, посланных Семену Петровичу, было написано в 1856 году и в какой-то мере подводит итог всему пережитому в жизни супругов Юшневских. Мария Казимировна писала уже из Киева.

«Ты меня спрашиваешь, нет ли чего нового; есть много: получен уже с курьером Манифест, общая амнистия для всех моих сибирских друзей; возвращаются на родину с правами дворянства, даже и тем, у которых родители умерли, называться всем по фамилии родителя… Я плакала, как ребенок, от радости и благословляла доброго нашего государя за милости к сибирским нашим страдальцам, а мой Алек(сей) Петр(ович) не дожил до счастья обнять своего любимого брата Семена!»³⁰

Удивительно последователен характер этой женщины. В. Гете, рассуждая о понятии «характер», написал:

«Характер состоит в энергичном стремлении к достижению целей, которые каждый себе указывает».

Какие же цели ставила перед собой Мария Казимировна, что давало ей силы? Во-первых, помочь осужденному мужу, затем – выжить им вдвоем в условиях каторги и ссылки, при этом уметь дружить, поддерживать друзей в трудных обстоятельствах. И, главное, сохранить семью, их маленький, но дорогой для них мирок.

В какой-то момент человек подходит к концу жизни и обязательно вольно или невольно подводит итог прожитому. О чем могла думать Мария Казимировна? О том, что ей уже 66 лет, что жизнь была нелегкая, многострадальная, полная несправедливости, но эту жизнь она прожила рядом с мужем, которому была верна, рядом с друзьями, которые ей дороги. Может быть, для счастья этого и недостаточно? Впрочем, в трудах и заботах ей некогда было думать о счастье.

О последних годах Марии Казимировны Юшневской почти ничего не известно. Последнее письмо было написано ею из Киева в 1863 году.

1. Биографический справочник. Декабристы. М.: Наука, 1988. С. 207.

2. Биографический справочник. Там же. С. 207.

3. Материалы следственного комитета. Юшневский 4-го класса, бывший генерал-интендант 2-ой Армии, С. 42.

4. Там же. С. 48.

5. Биографический справочник. Там же. С. 207.

6. Базилевич В.М. Декабрист А.П. Юшневский. Киев, 1930. С. 65.

7. Письма М.К. Юшневской к С.П. Юшневскому, 23 мая 1830 г. «Письма декабриста Алексея Петровича Юшневского и его жены Марии Казимировны из Сибири». Киев, 1908. № 2.

8. Записки Княгини Марии Николаевны Волконской. СПб., 1904. С. 90.

9. Розен А.Е. Записки декабриста. Иркутск. Восточно-Сибирское книжное издательство. 1984. С. 266.

10. Письмо М.К. Юшневской к С.П. Юшневскому, 27 сент., 1830. № 2.

11. Из письма М.К. Юшневской к С.П. Юшневскому, 4 июня, 1831. Там же, № 4.

12. Из письма М.К. Юшневской к С.П. Юшневскому, 3 июня 1832. Там же. № 6.

13. Там же. С. 6.

14. Из письма М.К. Юшневской к С.П. Юшневскому, 3 сент. 1832 г. Там же. № 7.

15. Там же. № 7.

16. Из письма М.К. Юшневской к С.П. Юшневскому, 23 января 1833 г. Там же. № 9.

17. Письмо М.К. Юшневской к С.П. Юшневскому. 1833 г. Там же. № 9.

18. Из письма М.К. Юшневской к С.П. Юшневскому. 19 июня 1836. № 20.

19. Письмо А.П. Юшневского к С.П. Юшневскому. 28 октября 1839. № 24.

20. М.К. Юшневская – И.И. Пущину. 5 декабря 1839 г. Н.В. Зейман. Неизданные письма И.И. Пущину. Записки отдела рукописей Государственной библиотеки СССР им. Ленина. Вып. 43. М., 1982. № 25.

21. Письмо А.П. Юшневского к И.И. Пущину. 10 янв. 1842 г. Записки отдела рукописей. Там же.

22. Белоголовый Н.А. Из воспоминаний сибиряка о декабристах. В книге «Русские мемуары». СПб., 1901. С. 7–8.

23. Розен А.Е. Записки декабриста. Там же. С. 267.

24. Письмо А.П. Юшневского к И.И. Пущину. 6 сент. 1840. Там же. № 26.

25. А.П. Юшневский – С.П. Юшневскому. 5 апр. 1843 г. Письма декабриста Юшневского, № 33. С. 148–149.

26. Письмо М.К. Юшневской к С.П. Юшневскому. 26 сент. 1843 г. Малая Разводная. Там же. № 34.

27. Из письма А.З. Муравьева к С.П. Юшневскому. 19 янв. 1844 г. «Декабрист А.П. Юшневский. Попытка биографии». Декабристы на Украине. Т. 2. Киев, 1930. С. 35–36.

28. Из письма М.К. Юшневской к С.П. Юшневскому. 25 января 1845 г. Малая Разводная. Там же, № 37

29. Из письма М.К. Юшневской к С.П. Юшневскому. 28 апреля 1849 г. Неизданные письма. Там же. № 38.

30. Из письма М.К. Юшневской к С.П. Юшневскому. 20 июня 1856 г. Там же, № 67.

Мы с вами, уважаемый читатель, подошли к последней странице книги. Судьбы десяти декабристов и их жен – это уже наша память. Однако не только память, но и в какой-то мере полученный опыт. Возможно, он поможет вам сделать правильный выбор в трудных обстоятельствах семейной жизни и жизни в целом.

События, о которых шла речь в книге, произошли 200 лет назад. Стоит ли обращаться к ним сегодня? Казалось бы, все изменилось в нашей стране: происходили величайшие события, случались и трагедии; было место и героизму, и повседневному труду. Огромные достижения в науке, технический прогресс, кажется, должны были решительным образом повлиять и на самого человека, изменить его. Это, конечно, повлияло на образ жизни людей. Однако остались неизменными такие понятия, как любовь, верность, преданность, взаимопонимание. Ярко проявилась в последнее время самоотверженность людей, то есть способность в самых трудных обстоятельствах не только выживать, но жить и быть счастливыми.

Эта книга – поклон и благодарность давно ушедшим от нас, но оставшимся в нашей истории и памяти людям, чья судьба – не просто страница прошлого, а вневременной урок человеческого достоинства.