Альтиметр показывал три тысячи метров, а самолет продолжал набирать высоту. Глухо, равномерно урчал мотор. Под машиной скорее угадывались, чем виднелись в ночной темноте бесформенные очертания редких клубящихся облаков. В кабине становилось холоднее и холоднее.

Один из пассажиров, среднего роста, худой, с глубокими, как бы вырубленными топором морщинами на длинном угловатом лице и бледно-мутными неподвижными глазами, сказал, зябко пряча руки глубже в карманы форменной эсэсовской шинели:

– Сейчас – самый опасный участок пути. Двадцать минут мы должны лететь над территорией, занятой американцами.

– Я не боюсь опасности, – ответил тот, к кому обращался эсэсовец. – Но в общем эта поездка – глупейшее предприятие. Меня отрывают от важных дел в Кленове и посылают за несколько тысяч километров для того, чтобы выбрать из пленных офицеров генерала Андерса каких-то субъектов, которые все равно не смогут сделать для нас ничего путного.

Эсэсовец состроил неопределенную гримасу, не желая дальше продолжать разговор на такую тему, и после некоторого молчания сказал:

– Смотрите. Это линия фронта.

Облака разошлись, под самолетом виднелась земля. Темнота не позволяла рассмотреть, что там внизу – поле, лес, обезлюдевший город, разоренный войной. Только изредка то тут, то там вспыхивали огненные точки – орудийные и минометные выстрелы.

С земли вырос луч прожектора – бледно-прозрачный, упругий, как струя воды, направленная гигантским шлангом. Сделав несколько взмахов по горизонту, луч начал медленно, осторожно подкрадываться к самолету. Вслед за первым прожектором зажглись еще три. Их лучи соединялись, перекрещивались, расходились в стороны, потом опять сливались в одну серебристую широкую полосу, концом своим упирающуюся в далекие мигающие звезды.

– Черт! – сказал эсэсовец, вынимая руки из карманов, – ему внезапно стало жарко. – Куда делись эти проклятые облака? Небо чисто, и нет ничего легче, чем нащупать нас.

Как бы в ответ на его слова один из лучей уперся прямо в фюзеляж самолета. Машину резко качнуло – летчик сделал маневр, пытаясь уйти от прожектора. И тотчас же почти под самой плоскостью медленно проплыли огненные разноцветные шарики – трасса снарядов скорострельного орудия.

На секунду серебристый луч остался где-то сзади, но самолет был уже пойман вторым лучом, третьим. Тщетно летчик крутыми поворотами, потерей высоты пытался выйти из ослепляющего перекрестия – прожектористы ухватили его прочно. А вслед за ними вошли в дело зенитчики. К самолету со всех сторон потянулись трассы: оранжево-алые – крупнокалиберных пушек; тонкие, пунктирные, похожие на фейерверк – скорострельных; почти непрерывные, клонящиеся к земле струи – пулеметного огня.

В самолете раздался дребезжащий треск. Сзади, недалеко от того места, где сидели пассажиры, появилось узкое, продолговатое отверстие с рваными краями. Острый, изогнутый, как серп, осколок застрял в шпангоуте. По кабине засвистел сырой пронизывающий ночной ветер.

Эсэсовец испуганно вскочил.

– Все пропало! – закричал он. – Нас собьют!

Его спутник побледнел, поднялся со своего места. Это был невысокий, коренастый, длиннорукий человек. Неуверенными, судорожными движениями он старался поправить съехавший на бок парашют, потом, вспомнив что-то, спросил эсэсовца:

– Пилот и штурман знают, кто я такой?

– Да. Я сказал, что едет важный офицер гестапо.

– Зачем вы это сделали?

– Чтобы они особенно внимательно и осторожно везли нас.

– Глупости! Теперь нужно уничтожить и того и другого. В плену они меня выдадут.

Двое разговаривали быстро, стараясь перекричать друг друга в бешеном вое мотора, качаясь из стороны в сторону при неожиданных маневрах самолета.

– Уничтожить их нельзя, – ответил эсэсовец. – Неуправляемый самолет начнет падать, и мы не успеем выпрыгнуть. А может, летчику удастся произвести посадку. Это безопаснее всего…

Распахнулась дверь рубки пилота. На пороге появился штурман.

– Самолет горит! – что было силы крикнул он. – Спасайтесь!

Вместо ответа длиннорукий выхватил пистолет и выстрелил в штурмана. Тот медленно упал лицом на жесткий пол кабины. Самолет накренился, и тело убитого откатилось в сторону, к сиденьям.

Почти не меняя позы, только повернув пистолет вправо, длиннорукий продолжал вести огонь – по эсэсовцу. Эсэсовец охнул, угловатое длинное лицо его с грубыми, точно прорубленными топором морщинами приобрело недоуменное выражение. Бледно-мутные неподвижные глаза закрылись.

– Так будет вернее, – пробормотал длиннорукий. – Жаль, что нет времени расправиться с летчиком.

Еще раз поправив парашют, длиннорукий рванул дверь пассажирской кабины и прыгнул в холодную, сырую ветреную темноту…

Рядовой третьего взвода роты «Койот» Боб Деррей первый подбежал к парашютисту, спустившемуся с подбитого немецкого самолета.

– Сдавайся! – крикнул Боб, как только парашютист очутился на земле. – Ты окружен!

Последнее Деррей прибавил для того, чтобы испугать немца и подбодрить самого себя. Окружать парашютиста было некому, если не считать самого Деррея. Но немец и не думал сопротивляться.

– Я майор германской армии Генрих Штафф, – на ломаном английском языке ответил он. – Я сдаюсь. Не стреляйте.

– Брось оружие! – приказал Боб и осторожно, не спуская пленного с прицела автомата, начал подходить к майору.

Штафф стоял, высоко подняв руки, стараясь всей позой и выражением лица, насколько это было возможно в темноте, показать свое миролюбие и беззащитность.

Подняв валявшийся тут же майорский парабеллум, Деррей повел добычу в штаб.

Но почти у самого края деревни, где расположилась рота «Койот», случилось неожиданное приключение, о котором Боб не раз вспоминал впоследствии.

Деррей медленно шагал вслед за майором, продолжая держать его под дулом автомата, когда сзади раздался хорошо знакомый голос. Боба окликнул Том Баунти – приятель из того же третьего взвода.

– Подожди, Боб, – просил Баунти. – Я тоже веду ночную птичку. Это немецкий летчик. Его поймали зенитчики, а капрал поручил отвести в штаб мне.

Боб и майор замедлили шаги. Баунти с пленным догнали их. Увидев майора, летчик начал яростно и быстро говорить, показывая на него.

– Что он хочет, Томми? – спросил Деррей.

– Он говорит, что этот майор – большая свинья, – ответил Баунти, который немного понимал по-немецки. – Когда они спускались на парашютах, майор стрелял по нему из пистолета. А еще раньше, в самолете, говорит летчик, майор, наверно, убил другого офицера и штурмана, потому что в машине их было четверо, а выпрыгнуло только двое.

– Вот скотина, – с сердцем пробормотал Боб и толкнул майора прикладом автомата в спину.

То ли немецкий летчик счел этот толчок за проявление сочувствия к своим словам, то ли не мог больше сдержать негодования, но он как-то странно всхлипнул, кинулся вперед и начал что было силы молотить майора кулаками.

– Это еще что такое?! – воскликнул Том и хотел отбросить летчика в сторону, но Деррей, взяв товарища за локоть, удержал его.

– Слушай, Том, – сказал Деррей. – Зачем тебе лезть в чужую драку? Какая беда в том, что два нациста немного поколотят друг друга? А до убийства мы не допустим.

– Твое рассуждение не лишено смысла, – успокаиваясь, ответил Баунти. – Держу пари, что завтра, поглядев в зеркало, этот майор увидит нечто, очень напоминающее хороший сырой бифштекс.

Не опуская автоматов, солдаты наблюдали, как летчик и майор катались по асфальту шоссе, щедро награждая друг друга оплеухами.

– Пожалуй, ты не совсем прав, Том, – глубокомысленно изрек Деррей. – Летчику тоже достается изрядно. Майор старше, но тяжелее, и у него длинные руки – как у гориллы. Во всяком случае, у обоих – понятия о боксе никакого. Это не схватка джентльменов.

– Никакого, – согласился Баунти.

– Что здесь происходит?

Оба солдата вздрогнули. Они были так увлечены занимательным зрелищем, что не слышали, как подошел офицер – лейтенант Мидльфорд.

Первым опомнился Деррей.

– Мы ведем пленных, спасшихся с немецкого самолета, – отрапортовал он. – В дороге они захотели немного подраться, и… и мы им решили доставить это удовольствие.

Лейтенант осветил карманным фонариком майора и летчика, которых Баунти тем временем успел разнять и поставить на ноги.

– Вы оба идиоты, – сердито сказал лейтенант. – Разве можно допускать, чтобы обер-фельдфебель бил майора!

– Но ведь это нацистский фельдфебель и нацистский майор, – не сдавался Боб.

– Все равно. Так можно черт знает до чего дойти. Вы должны уважать всех офицеров, понимаете – всех.

Деррей хотел возразить еще, но Мидльфорд крикнул:

– Ведите пленных! Довольно болтать.

– …Вы понимаете, – говорил лейтенант Мидльфорд своим приятелям, рассказывая об этом случае. – Сегодня солдат разрешит нацистскому обер-фельдфебелю бить майора, завтра солдат начнет возражать мне. На пути к либеральным идеям важно сделать только первый шаг. Да и вообще среди нацистов, – мне приходилось по делам нашей фирмы бывать в Германии до войны, – есть очень приличные люди…

– …Никак не могу сообразить, в чем дело, – сокрушался Боб Деррей, сидя под арестом, куда его отправили по приказанию Мидльфорда. – Ведь нацисты – в каком бы они чине ни были – наши враги. Что же я этому майору кланяться должен?..

…Той же ночью, когда был сбит гитлеровский самолет, офицер, назвавший себя майором вермахта Генрихом Штаффом, был отправлен в контрразведку армейского соединения.

Около недели его никто не беспокоил: комната без окон в тихом доме где-то на окраине города, регулярно сменяющиеся безмолвные часовые, короткие прогулки по маленькому, асфальтированному, огороженному со всех сторон высоким забором двору. В сердце рождалась надежда. Может, о нем забыли? Может, так и будет до конца войны?

На восьмой день в комнату, вместе с часовым, вошел сержант и знаком приказал заключенному следовать за ним.

Они спустились вниз по широкой, отделанной дубом лестнице, миновали коридор. У двери, на которой была написана цифра 2, сержант остановился, постучал, затем так же знаком показал Штаффу, чтобы тот вошел.

Лысый, обрюзгший человек в штатском сидел за небольшим лакированным письменным столом Не глядя на арестованного, человек медленно достал из ящика сигару, отрезал перочинным ножиком ее конец, щелкнул зажигалкой, закурил. Только после этого он, глубоко затянувшись, сказал, как бы продолжая начатый разговор:

– Вас погубило неумение владеть пистолетом. Летчик, которого вы не смогли подстрелить, сообщил, что вы работали в гестапо. Остальное, хотя и не без трудностей, удалось установить. Вот, почитайте. Это облегчит нам дальнейшую беседу.

Небрежным жестом он бросил на стол переплетенную в желтую кожу папку.

Генрих Штафф взял папку. Человек в штатском внимательно следил за ним. Когда была раскрыта только первая страница, нацист вздрогнул всем телом. Глаза его стали пустыми, отсутствующими. Очевидно, он старался быстро взять себя в руки, найти путь к спасению.

С первой страницы папки на Генриха Штаффа глядела его же собственная фотография, снятая тридцать лет назад, а под ней фотокопия расписки, в которой студент кленовского университета Курепа обязывался быть тайным осведомителем контрразведывательной службы Австро-Венгерской империи.

Воспоминания вихрем пролетали в мозгу Штаффа. То, что когда-то тянулось неделями, месяцами, сейчас мелькало в памяти за секунды.

…Осенью 1913 года в Кленовский университет поступил новый студент – Курепа. Отец его был одним из богатых хозяев в селе под Кленовом, имел лавку. Он дал взятку чиновнику австрийского министерства просвещения, ведавшему приемом, поэтому Курепе удалось поступить в университет сравнительно легко, хотя для украинцев существовала строгая процентная норма – больше двух человек на сто студентов их не принимали.

В университете Курепа попытался войти в круг «золотой молодежи». Отпрыску лавочника льстило быть на «ты» с графскими и баронскими сынками, он не жалел отцовских денег на кутежи в «избранном обществе». Родовитые друзья охотно принимали приглашения Курепы, хлопали его по плечу, говорили, что характером он настоящий дворянин. Отец Курепы тоже не возражал против такого времяпрепровождения сына. Он понимал, что высокие знакомства могут когда-нибудь очень и очень пригодиться сыну.

Словом, все шло хорошо до одного случая.

Проходя университетским коридором, Курепа услышал знакомые голоса. Граф Казимир Дзендушевич и Стась Клонский, сын генерала, беседовали за тонкой дощатой перегородкой, отделявшей студенческую курилку от коридора.

– Понимаешь, нет денег, – жаловался Дзендушевич своему товарищу. – А завтра у Ядвиги день рождения. Надо во что бы то ни стало преподнести ей хоть букет.

Голос у графа был тонкий, пронзительный. Посторонний человек мог подумать, что говорит старая женщина.

– Плохо дело, – Клонский в противоположность собеседнику густо басил. – Без подарка нельзя.

– То-то и оно. У отца я все карманные деньги вперед взял, больше старик не даст. Где теперь достать – не знаю. Хоть укради.

– Ба! – хлопнул себя по лбу Клонский. – Зачем красть? Воровать, ваше сиятельство, грешно. Я другой выход нашел.

– Какой?

– Займи у этого мужика, у Курепы. Он даже рад будет – такая честь для него ссудить графу Дзендушевичу без отдачи.

– Верно, – обрадовался Дзендушевич. – Как я сразу не вспомнил!

Красный от злости, с трясущимися руками, отошел от стены сын лавочника. Подслушанный разговор открыл ему глаза на многое. Теперь он понял двусмысленные перемигивания и усмешки, с которыми встречали его приглашения «провести вместе вечерок» студенты из аристократического круга. Вспомнил и то, что ни разу не был ни у кого из них дома, хотя иногда прямо напрашивался на это. Вспомнил и то, каким холодно-презрительным взглядом окатила его сестра Дзендушевича, когда при случайной встрече в театре брат представил ей Курепу.

Мечты сына лавочника пробраться в «высший круг» рухнули.

В жилах Курепы текла кровь многих поколений деревенских хищников – кулаков, торговцев, шинкарей. С давних пор Курепы держали в своих руках все село, с давних пор были известны жестокостью, коварством, настойчивостью в стремлении к наживе. Таким был и Курепа. Однако злоба, душившая его, не затемнила рассудка. Он понял, что надо найти другой путь, чтобы «выбиться в люди».

…И вот, тридцать лет спустя, переплетенная в кожу папка снова восстанавливает те давние события.

Правительство императора Франца-Иосифа строго следило за тем, чтобы в учебные заведения не попадали «неблагонамеренные», и в первую очередь «чернь». Одним из методов осуществления этой политики была строгая процентная норма для украинцев, острием своим направленная против представителей «неимущих классов»: сыновья богатых, такие, например, как Курепа, всегда находили лазейку, чтобы обойти закон. Следовательно, попасть в университет или институт могли только дети состоятельных родителей, доказавших свою преданность монархии Габсбургов. Таков был почти полностью состав Кленовского университета. Лишь очень редко попадались среди студентов дети неимущих родителей. В частности, к ним можно было отнести Леся Кравеца – однокурсника Курепы.

Отец Леся – почтовый чиновник, пятьдесят лет верой и правдой прослужил Австро-Венгрии. Безупречный послужной список отца помог сыну стать студентом университета.

Но Лесь не оправдал тех надежд, которые на него возлагались. В университете он скоро приобрел репутацию человека, сочувствующего идее единения Галиции с «Большой Украиной» и Россией.

Если в университете, среди помещичье-кулацких сынков и реакционных профессоров – верных слуг габсбургского режима, – Лесь Кравец был одинок, то у прогрессивной части интеллигенции города его имя начало пользоваться все большей и большей популярностью.

Тяга к Москве, к Киеву никогда не прекращалась в массе коренного населения города – украинцев. На Русской улице, звавшейся так еще со времен седой истории, в частных кружках шло изучение русского языка, литературы, говорились пламенные речи о России. Эти настроения находили искреннюю поддержку и одобрение среди городского пролетариата и крестьянства, изнемогавшего под ярмом «тюрьмы народов» – Австро-Венгрии. Особенно ярко это проявлялось после революции 1905 года в России, когда передовые люди городов и сел Западной Украины поняли, что единение с русским народом – самым революционным народом – поможет освободиться от национального и социального гнета.

Вместе с тем это движение было далеко не однородным. С действительно честными, прогрессивными людьми к нему примыкали, отдавая дань «моде», различные буржуазные либералы, часто – откровенные проходимцы. Какой-нибудь адвокат, потерпевший неудачу при попытке пробраться на должность государственного прокурора, вдруг громогласно заявлял о своей «оппозиции» к австро-венгерскому правительству, о «дружбе» к России и начинал вести дела «только украинцев», рассчитывая тем самым расширить круг клиентуры. Торговец вывешивал на своей лавке «лозунг» «Свой к своему» и требовал, чтобы покупатели брали товар только у него и ни в коем случае – упаси боже! – не у его австрийских, польских или еврейских конкурентов. Такие субъекты всячески афишировали свои «прорусские» настроения, помогали «единомышленникам» в карьере. На это последнее обстоятельство и надеялся Курепа, увидев, что аристократические знакомства не помогут ему найти тепленького местечка после окончания университета.

Не откладывая в долгий ящик, Курепа сразу же отправился искать Кравеца. Тот сидел и читал возле окна в одной из пустых аудиторий. Лесь Кравец был юноша лет двадцати трех, высокий, тонкий, несколько болезненный на вид.

– Добрый день, Лесь, – сказал Курепа.

Они учились вместе, но были очень далеки по своим интересам, знакомствам, настроениям. Им почти никогда не приходилось беседовать друг с другом. И приветствие Курепы удивило Кравеца.

– Добрый день, – сухо ответил Лесь.

«Что ему надо?» – подумал Кравец. Лесь никогда не симпатизировал Курепе, считая его бездельником и панским подхалимом.

– Слушай, Лесь, я знаю, ты не любишь меня за то, что я вожу компанию со всеми этими дзендушевичами да клонскими, – говорил Курепа, – а ты хоть раз пробовал поговорить со мной, рассказать, что надо делать, чтобы нам, украинцам, легче жилось?

«Что правда, то правда», – подумал Кравец.

– Тебе некогда такими вопросами интересоваться, ты все с панычами кутишь, – сказал он вслух.

– Может, оттого я и связался с ними, что больше не к кому мне идти, а без товарищей что за жизнь!

«Говорит-то он красно, – думал Кравец, – а все же не доверяю я ему. Свожу его один раз в кружок, там скучно ему покажется и отстанет. Отказывать тоже нельзя – начнет болтать, что сборы у нас секретные, пускают на них только по выбору».

– Хорошо, – решил Лесь. – Сегодня мы пойдем к одному знакомому. Там будут читать книги, полученные из России.

Курепа сделался аккуратным посетителем кружков, где читали книги из библиотеки «Русской беседы», слушали лекции о русской культуре и истории. Проникнуть дальше, принять участие в политической деятельности он не мог – ему не доверяли. Курепа это понимал и ждал удобного момента показать свою «преданность» новым идеям.

Но тут началась мировая война.

Австрийское правительство сразу же обвинило в шпионаже и заключило в концентрационный лагерь Талергоф тех, кто хоть чем-нибудь проявлял оппозиционные настроения. Кравец по счастливой для него случайности остался на свободе. В то время его не было в Кленове, он гостил у родственников в селе. А может быть, до Кравеца просто не дошла очередь – количество отправляемых в Талергоф насчитывалось буквально тысячами, и жандармы не могли арестовать одновременно всех недовольных цесарским режимом.

Что касается Курепы, так его только однажды вызвали в полицию и, прочитав отеческое внушение, отпустили.

– Вы еще молоды, – сказал седоусый, с пушистыми бакенбардами начальник полиции, сидевший в большом кабинете под портретом Франца-Иосифа. – Мы щадим ваше будущее. Постарайтесь исправить свои ошибки, иначе…

Начальник поднес к самому носу Курепы свой толстый, пожелтевший от табака указательный палец и внушительно покачал им в воздухе.

Курепа не отрываясь смотрел на палец полицейского. Кисть руки не шевелилась, двигался только перст – указующий и предостерегающий.

Из полиции Курепа вышел с тяжестью на сердце. Судьба разрушала все его попытки выбиться в среду хозяев жизни, не знающих ни забот, ни труда, ни преград своим желаниям, живущих роскошно и блистательно.

Либералы оказались слишком непрочной основой, чтобы на них строить свое благополучие. До тех пор пока разрешала власть, они кипятились, говорили речи, выдвигали проекты. Стоило появиться предостерегающему полицейскому персту, как рухнули планы, замолкли речи. Что ни говори, цесарская власть – единственная надежная опора. Этот полицейский никогда не учился в университете, а все же живет и будет жить лучше, чем он, Курепа. Его окружает почет, уважение, всеобщая боязнь.

Осенью 1914 года русские войска взяли Кленов. На балконах по старому, еще средневековому обычаю были вывешены в честь праздника ковры. Толпа рукоплескала усталым, запыленным воинам. В магазинах появились объявления: «Здесь продаются самые лучшие русские товары прямо из Москвы».

Лесь Кравец с утра до вечера бегал по городу. Он устраивал пикники с русскими офицерами, благотворительные обеды в честь русских солдат, выступал на многочисленных собраниях, был одним из организаторов создания Холма Славы – кладбища, на котором похоронили русских, погибших при взятии Кленова.

В то время Курепа старался не встречаться с Кравецом. От былых «симпатий» к России у Курепы не осталось и следа.

«Черт их знает, этих русских, – рассуждал сам с собой Курепа. – Пришли и уйдут, а за них потом отвечай». И он не торопился публично высказывать свои симпатии к русским, осматривался, выжидал.

События, как ему казалось, подтвердили правильность такой тактики.

Русские войска покинули город. Снова на улицах зазвучала немецкая речь, появились усатые венгерские гонведы с широкими бряцающими палашами, выхоленные гинденбурговские офицеры, рассматривающие мир через монокль, вставленный в презрительно прищуренный глаз. Прежняя власть вернулась.

И, глядя на толстых, сытых коней немецкой тяжелой кавалерии, на пушки, которые, задрав к небу широкогорлые стволы, катились с грохотом на восток, слушая рокот «таубе», реявших над крышами Кленова, Курепа решил сделать серьезный ход в жизненной игре.

Контрразведка по книгам представлялась Курепе темным, мрачным зданием со множеством закоулков, извилистых переходов, где снуют неведомые личности, скрывающие лицо под низко опущенными полями шляпы и высоко поднятыми воротниками пальто. На каждом шагу здесь спрашивают пропуск, и попасть в это таинственное место очень трудно.

В действительности все оказалось гораздо проще. Солдат провел Курепу в большую, солидно обставленную комнату и учтиво попросил обождать. Когда он вышел, Курепа бросил вокруг себя шарящий взгляд. Эта комната могла быть приемной врача, адвоката, а то и просто гостиной в зажиточном доме. Кожаные кресла окружали широкий квадратный стол. На столе лежало несколько иллюстрированных журналов. Кожаный диван был совсем по-семейному покрыт белым полотняным чехлом.

Минут через пять Курепу позвали в кабинет.

Тощий хлыщеватый офицер с напомаженными, сильно пахнущими одеколоном и гладко зачесанными назад волосами чуть приподнялся из-за стола, отвечая на почтительный поклон Курепы.

– Курите? – спросил офицер. – Прошу вас.

Курепа открыл лакированную коробку с сигарами, не подозревая, что крышка посыпана тонким слоем порошка и теперь на ней остались отпечатки пальцев «гостя». Когда он уйдет, отпечатки будут пересняты и останутся в архиве контрразведки.

– Чем могу быть вам полезен? – сказал офицер.

Курепа глубоко вздохнул, готовясь к длинной речи. Наступил решительный момент.

– Будучи истинным патриотом Австро-Венгрии, – произнес он заранее обдуманные слова, – и верным подданным нашего обожаемого монарха, я решил сообщить вам о русском шпионе.

Курепа ждал, что офицер издаст восклицание удивления, радости, пусть даже недоверия – во всяком случае, как-то выразит свои чувства. Этого не случилось. Ни один мускул не дрогнул на лице собеседника Курепы. Единственное движение, которое сделал офицер, – потер тыльной стороной руки щеку, пробуя, хорошо ли она выбрита.

Курепа не ожидал этого, смутился, замолчал.

– Ну? – наконец спросил офицер, после минутной паузы.

– Что? – не понял Курепа.

– Его фамилия, приметы, адрес.

– Лесь Кравец. Высокий, блондин. Живет на хуторе недалеко от деревни Маринив.

– Кравец? – В глазах офицера промелькнуло неуловимое выражение жестокости и злобы. Очевидно, эта фамилия была ему знакома.

«Ага, – подумал Курепа, – проняло тебя все-таки».

Но взор контрразведчика принял прежнее безразлично скучающее выражение.

– Хорошо, мы проверим, – сказал он. – Откуда вы узнали это?

– От его брата, которого встретил в Кленове.

Офицер встал, показывая, что беседа закончена.

– Ваши патриотические и верноподданнические чувства, – лицо офицера ясно показывало, что он ни на грош не верит ни в патриотизм, ни в верноподданничество своего собеседника, – делают вам честь, господин Курепа. Вы получите соответствующее денежное вознаграждение. Надеюсь, мы еще встретимся.

Эти слова оказались сказанными недаром. Через неделю Курепу вызвали в контрразведку.

На этот раз он вошел в кабинет бодро и немного развязно, как старый знакомый. Но офицер сразу испортил настроение Курепе.

– Нам известно, что вы тоже принимали участие в кружках, где проводилась вредная для нашего правительства агитация, и даже были по этому поводу предупреждены полицией, – сказал он. – Вы, конечно, понимаете, что поступки, на которые мы не обратили внимания тогда, могут быть совсем иначе расценены сейчас…

Офицер сделал небольшую паузу, как бы давая возможность Курепе полностью оценить значение сказанных им слов.

– Вы во многом исправили свою ошибку, указав нам на преступника, – продолжал контрразведчик. – Кстати, он не шпион, говоря между нами, и будет сурово наказан только для устрашения других. Дело не в этом. Вы должны составить список тех, кто бывал вместе с вами и Кравецом на собраниях в тех кружках.

С этого часа Курепа стал штатным агентом австрийской контрразведки, и этот час определил всю его последующую жизнь.

…Об этом рассказывала папка, которую держал на коленях «майор Генрих Штафф», белые страницы ее, казалось, набухли кровью, пролитой в многочисленных преступлениях, столько лет хранившихся в глубокой тайне.

…Курепа оказался одним из таких людей, которые требовались начальнику «особой службы» австро-венгерской армии капитану Максу Ронге. Без малейших колебаний Курепа отправил под расстрел Леся Кравеца, на смерть от голода, холода, побоев в Талергофе – всех, кого только смог оклеветать более или менее правдоподобно. Порвав со старыми знакомыми (друзей у него никогда не было), Курепа стал человеком без привязанностей и без родины.

Первое время ему давали мелкие провокаторские поручения, заставляли вести слежку за кем-нибудь из тех, кто интересовал контрразведку. Курепа бродил по кафе и ресторанам, вслушивался в беседы окружающих, часто сам принимал в них участие, чтобы ругнуть «проклятую немчуру», рассказать новый неприличный анекдот об императоре Вильгельме II. Если собеседник шел на удочку и поддерживал Курепу, последний старался войти к нему в доверие, познакомиться с ним поближе, надеясь напасть на след тайной организации и прославиться ее раскрытием. Как на грех, «крупная рыба» не попадалась. Антивоенные настроения распространялись все шире и шире среди самых различных кругов населения, и отыскивать свои жертвы Курепе не доставляло особенного труда. Арестованных по доносам Курепы расстреливали, заключали в тюрьмы, но все это была «мелкая сошка», поимка ее не приносила Курепе желанной популярности среди коллег и славы у начальства.

Тем не менее он был на хорошем счету. Капитан Бинке – непосредственный руководитель Курепы – отмечал его беспощадность, злобность, неразборчивость в средствах. И капитан Бинке порекомендовал Курепу в школу диверсантов в Берлине.

Имя, прошлое, национальность – все исчезало для тех, кто жил в небольшом трехэтажном доме на одной из окраинных берлинских улиц. Даже внешность будущих шпионов старались сделать безликой, серой, ничем не выдающейся. Их учили одеваться в костюмы наиболее распространенного цвета и фасона для той страны и того города, где придется находиться; носить усы, если вокруг много усатых; бриться, если окружающие предпочитают не иметь растительности на лице. «Вы должны выглядеть так, чтобы могли двадцать раз пройти за день мимо одного и того же человека, не обратив на себя его внимания», – говорил своим ученикам один из инструкторов школы шпионажа, Ганс Роттер.

Жили будущие шпионы каждый в отдельной комнате. Разговаривать и вообще общаться между собой им строго воспрещалось. День за днем проходили в изучении радиодела, фотографии, шифров, техники диверсий.

Школу бывший кленовский студент Курепа оставил с паспортом коммерсанта из Монреаля Петра Безюка – канадского гражданина украинского происхождения. Из Германии его переправили в нейтральную Швецию, а оттуда в Канаду. Из Канады он уехал в Америку.

В Нью-Йоркском порту Курепа стал клерком одной из торговых фирм. Он следил за отплытием пароходов, за грузами, которые они везут в Европу. Сведения, им собранные, проходили много рук, но в конце концов попадали в германский военно-морской штаб, а оттуда – командирам подводных лодок.

Курепе везло. ФБР – американская контрразведка – догадывалась о его существовании, но, где и как он работает, узнать не могла.

За эти годы у него выработалось профессиональное умение и изворотливость шпиона. Он был хладнокровен, быстро ориентировался в обстановке и от всей души презирал сыщиков. В той незримой войне, которая велась между ним и контрразведкой, он считал себя в более благоприятном положении. Имея деньги, он всегда мог найти в любом городе тайный приют, покровителей, сообщников. Опыт научил его предугадывать действия противников. «Они делают свое дело, а я свое, – говорил о контрразведчиках Курепа, – широкой публики это не касается, и, если нужно, доллары всегда помогут мне скрыться».

Поражение кайзеровской Германии застало Курепу врасплох, но не надолго. В те времена о студенте-недоучке знал уже сам «таинственный полковник» Вальтер Николаи – руководитель немецкой разведки. Через доверенных людей Николаи дал Курепе приказ: возвратиться в Германию, жить на установленную ему пенсию, ждать дальнейших распоряжений.

Дальнейшие распоряжения не замедлили последовать с приходом к власти Гитлера. О Курепе не забыли. Он побывал на Балканах, в Чехословакии, Франции, Турции. Менялись его имена, профессии, которыми он якобы занимался, страны, в которых он жил. Не менялось одно – всюду, куда попадал Курепа, сын лавочника из-под Кленова, он приносил с собой измену, преступления, смерть. Путь предателя отмечался кровью. Кровью пассажиров, сброшенных под откос поездов. Кровью рабочих, погибших при взрывах на военных заводах. Кровью летчиков, чьи самолеты внезапно разваливались на высоте в тысячу метров над землей. Кровью прогрессивных политических деятелей, убитых из-за угла.

Когда Германия напала на СССР, Курепа вернулся в город, давно переставший быть для него родным. Здесь он стал одним из крупных секретных работников гестапо. Не многие знали, что он занимается организацией сети мелких и крупных провокаторов для борьбы с партизанами, поддерживает непосредственную связь с украинскими националистами.

…И вот теперь, из-за нелепой гибели самолета, из-за того, что не удалось вовремя прикончить летчика, пришла пора расплаты за все. Сведения, собранные в папке, были точны и неумолимы, как обвинительное заключение. Курепа еще и еще раз перечитывал их, а толстый человек в штатском не отрываясь смотрел на него, спокойно посасывая сигару.

Однако постепенно Курепа начал успокаиваться и более хладнокровно обдумывать свое положение.

Зачем его вызвали? Чего от него хотят? Если бы его собирались судить, то не стали бы разговаривать, а этот неизвестный субъект упомянул о «дальнейшей беседе». Военный суд короток – это Курепа знал на множестве примеров. Нет, здесь что-то другое. Надо только узнать – что? Узнать и не промахнуться.

– Я прочел, – коротко сказал Курепа, возвращая папку.

– Тогда мы начнем говорить. Я могу дать вам послушать радио и просмотреть газеты. Вы убедитесь, что игра ваших хозяев проиграна. С ними не стоит больше связываться. А я вам предложу новый бизнес, гораздо более выгодный, чем тот, который вы имели до сих пор.

– Ну? – Курепа стал догадываться, в чем дело, и наглел.

– В Кленове у вас за последнее время появились широкие связи. Скоро этот город будет взят русскими. Как только его возьмут, вы поедете туда и проверите, кто из ваших старых знакомых остался на месте, выберете людей, на которых можно положиться.

Курепа ухмыльнулся:

– Хотите иметь возможность делать пакости вашим нынешним союзникам?

– Вы умный человек и понимаете, что война с Гитлером – ошибка. Но раз ошибка сделана, ее надо исправлять, пока не поздно. Западная Украина много лет была пистолетом, направленным в грудь Киеву и Москве. С Западной Украины начинал свой путь со Лжедмитрием гетман Жолкевский. Оттуда наступали армии Гинденбурга и Пилсудского. Оттуда посылал в Советскую Россию своих агентов небезызвестный вам митрополит Шептицкий…

– Вы, я вижу, неплохо осведомлены в русской истории, – вставил Курепа.

– Конечно, – кивнул, не прерывая своей речи, лысый, обрюзгший человек. – Кленов всего два года был советским. Там остались люди, которые могут быть нам полезны: есть колеблющиеся, есть прямо недовольные советской властью, есть скомпрометировавшие себя сотрудничеством с фашистами и боящиеся советского суда. Таких, кого не найти дальше к востоку, вы встретите в Кленове. Ваша задача – привлечь их к себе. Вот почему, я говорю откровенно, вы нам нужны. Так согласны?

– Мне надо подумать.

Курепа кривил душой. Долго думать он не собирался. Чем, в конце концов, новые хозяева хуже старых? Платить они будут больше, если этот тип не врет. Они смогут обеспечить будущее Курепе. Не так уж плохо скопить денег и открыть свой бар где-нибудь в Штатах. Сразу соглашаться, однако, не следует. Надо набить себе цену.

– Окончательный ответ я дам послезавтра.

– Не возражаю. Хочу только добавить одно. Вы достаточно опытны в этих делах и понимаете, что мы примем меры, которые обезопасят нас от какой-нибудь вашей выходки там, на советской территории.

Курепа молча кивнул головой.

…Вот какой путь совершил невысокий, приземистый длиннорукий человек, одетый в элегантный коричневый костюм, прежде чем высадиться ранней осенью 1944 года в советском порту с документами представителя ЮНРРА[1].

Пароход прибыл утром. В полдень дверь одного иностранного консульства захлопнулась за этим человеком.

Четырнадцатью часами позже – около двух часов ночи – темная фигура появилась в глубине консульского сада. Вокруг было тихо. Город спал. Только из порта доносился неумолчный грохот лебедок да где-то вдалеке протяжно и печально прогудел паровоз.

Человек перебросил солдатский вещевой мешок через невысокую решетку ограды, осмотрелся еще раз и быстрым движением перелез через ограду, тяжело спрыгнув на тротуар. Улица была все так же пустынна и тиха. Широкими, небыстрыми шагами неизвестный направился к вокзалу. Он не торопился – поезд в Кленов уходил через час.

Все было так, как ему говорили. Вот с перекрестка начинается улица Елижбеты. Маленькая, кривая, она пустынна. Темные дома средневековой постройки закрывают ее от солнца. Верхние этажи нависают над нижними, и от этого на улице даже летом всегда царит сырой полумрак. Улица похожа на глубокое, мрачное ущелье. Это впечатление усиливается зелеными пятнами плесени, лежащими на стенах, затхлым запахом, тянущимся из открытых отдушин подвалов.

Днем отсюда не видно солнца, а ночью, наверно, звезд. Хорошо, что хоть фонари есть – такие же старые, как сама улица, покосившиеся.

…Первый от угла фонарь, второй, третий…

Здесь к Дасько должен подойти мужчина в зеленой шляпе и сказать…

– Я прошу извинения, который час?

Дасько даже вздрогнул от неожиданности. Черт возьми, откуда взялся этот субъект?! Должно быть, прятался где-то в подворотне. И вышел оттуда тихо, незаметно, как выползает мокрица…

– На моих часах ровно двадцать одна минута пятого.

– Я еще раз прошу извинить меня, а у вас верные часы?

– Да. Я купил их перед войной. Они отстают не больше чем на тридцать секунд в сутки.

– Значит, я могу поставить свои часы по вашим?

– Да, и не ошибетесь.

Дасько протянул незнакомцу руку.

– Рад встретиться с вами, Денис Кундюк. Вы по-прежнему живете на улице Льва? Как ваша жена и сыновья? Ведь сыновей у вас трое, не так ли? Их зовут Юрко, Кость и Михайло. Жена хорошо перенесла тяжелые военные годы? Ей было трудно, наверно, она же урожденная пани Свидзинская и привыкла к роскоши. Именно из-за нее вы решились в 1935 году на растрату. Так, кажется, вы объясняли следователю криминальной полиции на допросе?

Это был излюбленный прием Дасько – с первой же минуты ошеломить подчиненного, показать, что о нем известно все, что Дасько держит его в руках. Как правило, этот прием действовал успешно, но на Кундюка не произвел особенного впечатления. Кундюк тряхнул головой, отгоняя непрошеные воспоминания, и сердито ответил:

– Бросьте. Это дешевый эффект. Я знаю, что вы скажете дальше. В тюрьме я стал провокатором, выдал пять коммунистов. Потом работал в «двуйке» – контрразведке Пилсудского – и тоже выдавал коммунистов. Пришли фашисты – стал служить в гестапо. И поэтому теперь я должен выполнять все ваши приказания, иначе вы сообщите обо мне советским властям и меня будут судить как военного преступника.

– Вот именно, – не без удовольствия в голосе, с ехидной ласковостью подтвердил Дасько. – Как видите, эта короткая беседа не прошла без пользы для вас. Со своей стороны могу сказать, что вы очень понятливы и хорошо ориентируетесь в обстановке.

Несколько шагов они прошли молча.

Каблуки тяжелых, окованных железом солдатских ботинок Кундюка глухо стучали об истертые временем каменные плиты тротуара. Звук возникал резкий, отрывистый и сразу угасал, как бы сдавленный плотной сыростью ущелья – улицы.

Дасько, чуть отстав, приглядывался к Кундюку.

«Выполз из подворотни, как мокрица, и похож на мокрицу, – думал Дасько. – Неважный у меня помощник».

У Кундюка были короткие ноги, с которых брюки свисали мешком, длинное, вихляющееся на каждом шагу тело, маленькая, приплюснутая у висков голова с бледным, почти бескровным лицом. На этом бледном лице особенно резко выделялись ярко-красные губы, как две черточки. Они блестели влажным блеском – Кундюк чуть ли не ежесекундно облизывал их.

Одет Денис был в серый изрядно потрепанный костюм. Под пиджаком пестрая рубашка с крахмальным воротничком («Воротничок – довольно грязный», – отметил про себя Дасько). На голове – дешевая зеленая шляпа с коричневым шнурком вместо ленты.

– Я должен выполнять все ваши приказания, – после минутной паузы сказал Кундюк. – А я даже не знаю, кем вы посланы и кто вы такой. Кажется, я где-то вас видел.

– Таких людей, как я, – напыщенно ответил Дасько, – не видит никто, но они – видят всех.

Кундюк насмешливо скривил свои красные губы, но ничего не сказал.

– Зовут меня в настоящий момент Роман Дасько. Я учитель, приехавший с Волыни, чтобы отыскать своего брата, которого фашисты заключили в Кленовский лагерь за помощь партизанам. С вами мы разговорились случайно, в парке, я попросился пожить у вас несколько дней. Плачу вам за это тридцать рублей в сутки. Ясно? Все остальное вы узнаете позже.

– Хорошо… – Кундюк хотел добавить еще что-то, но его прервал встречный прохожий, неожиданно обратившийся к Дасько.

– Слушай-ко, где здесь пройти на Госпитальную? – прохожий говорил по-русски, делая округлые ударения на звуке «о».

Дасько резко остановился. Правая рука его незаметно опустилась в карман.

Несколько долгих секунд шпион пристально всматривался в незнакомца. Перед ним стоял старик лет шестидесяти, немного сгорбленный, но, видимо, еще сильный и здоровый. Большие черные глаза его смотрели открыто, бесхитростно, стараясь поймать ускользающий, верткий взгляд Дасько.

– Не разумеешь? – старик попытался перейти на украинский язык. – На Гошпитальную, Шпитальную, по-вашему сказать, улицу, спрашиваю, как пройти?

– Не знаю, – отрезал Дасько и, повернувшись на каблуках, зашагал прочь.

Старик остался стоять на месте. Вид у него был обескураженный и немного обиженный.

– Напрасно вы с ним так грубо обошлись, – сказал Курдюк, когда они завернули за угол и старик скрылся из вида. – Можно навлечь на себя подозрение. Большинство кленовцев, особенно простолюдины, очень вежливо и доброжелательно относятся к русским.

«О, да он и трус в довершение всего, – окончательно раздражаясь, подумал Дасько. – Неужели мне не могли подобрать более надежного человека?»

– Чье же подозрение я могу на себя навлечь? – процедил сквозь зубы Дасько. – Милиции? И меня оштрафуют за нарушение правил социалистического общежития. Так, кажется, у них это называется?

Кундюк не обратил внимания на пренебрежительный тон своего собеседника. Понизив голос и склонившись на ходу к уху Дасько, он сказал:

– Подозрение чекистов.

Дасько улыбнулся снисходительно, даже ласково, и в то же время презрительно дернул плечами.

– Я работал в Англии, и меня не поймала «Интеллидженс сервис». Десятки раз я обводил вокруг пальца ту самую «двуйку», которой вы служили верой и правдой. В Америке я оставлял в дураках лучших агентов Федерального бюро расследований. А вы хотите, чтобы я боялся русских чекистов!

– Вы должны знать, как быстро и умело они ликвидировали вражескую агентуру у себя в тылу.

– Так то были гитлеровцы. Они оказались глупы. И я глуп, что связывался с ними. Теперь я сумею это исправить.

Кундюк вздохнул и ничего не ответил.

Разговаривая, они вышли в центр города. Дасько с любопытством оглядывался вокруг.

Всего лишь два месяца назад советские войска вступили в Кленов. Фронт ушел на запад, но город жил суровой и напряженной боевой жизнью.

Среди прохожих было много военных. С горечью и злобой отмечал Дасько взгляды гордости и уважения, которыми провожали штатские каждого военного. На бульварах не было праздных гуляк, которые в прежние годы заполняли улицы, как только солнце начинало идти к закату. На стенах домов еще розовели не успевшие потемнеть от непогоды оспины выщербленной пулями, осколками снарядов штукатурки. Все говорило о том, что еще совсем недавно была здесь война. Но в то же время не ощущалось той свинцовой тяжести, предчувствия мрачного будущего, что наблюдал Дасько в городах фашистского тыла. Кленов начинал жить напряженной, трудовой, но полной радости и надежд жизнью.

Под опадающими каштанами кричали дети, сбивая с веток большие, покрытые иглистой кожурой плоды. Девушки задорно улыбались офицерам. Из репродукторов лилась лихая мелодия украинской песни.

Дасько помрачнел еще больше. Не в первый раз, – всегда было так, – зрелище чужой радости будило в нем злобу. Если смеялись, ему казалось, что смеются над ним – над его нескладной фигурой с длинными болтающимися руками, тупым шишковатым носом, узкими, всегда настороженными глазами. И тогда Дасько хотелось ударить того, кто смеется, оскорбить его, увидеть, как вместо радости лицо человека исказит обида и боль.

Сейчас, шагая по залитым теплым осенним солнцем улицам, Дасько думал о том, что если удастся дело, которому он решился служить, то в городе все станет по-прежнему. Эта челядь уйдет к себе на окраины, где ей и место, он – Дасько – будет опять разъезжать на удобной черной автомашине, его имя будет наводить на всех ужас, перед ним будут заискивать, как перед хозяином жизни.

Кундюк тоже погрузился в свои мысли – очень невеселые, судя по тому, как он мрачно покачивал головой и еще чаще, чем обычно, облизывал тонкие красные губы.

Так они миновали центр, спускаясь вниз, к Подзамчью.

– В одном вы ошиблись, – с тщательно скрытой насмешкой сказал Кундюк. – Я живу уже не на улице Льва. Вот мой дом, вернее дом, где я живу, – сказал он, вводя Дасько в грязноватый, выкрашенный масляной краской до высоты человеческого роста вестибюль. Серый потолок с едва заметными от толстого слоя пыли следами росписи нависал над головой. Каменная лестница с железными перилами вела на второй этаж. В воздухе стоял тяжелый, затхлый запах.

– Ну и ароматы у вас, – не утерпев, заметил Дасько.

– Мы с женой варим мыло и продаем на базаре, – виновато ответил Кундюк. – Не пойду же я работать на их завод, а как-то существовать надо?!

Дасько пожал плечами. Кундюк уже успел заметить, что это его любимый жест, по мере надобности выражавший все оттенки настроения – от гнева до веселости, если только можно было представить Дасько веселым.

На втором этаже они остановились. Куидюк прислушался, нет ли кого внизу, и медленно постучал три раза. Потом еще дважды – быстро.

Ждать пришлось долго. Терпение Дасько истощалось, когда, наконец, в круглом дверном отверстии – глазке – поднялась заслонка и кто-то внимательно стал осматривать пришедших.

– Это я, Анеля, открой, – сказал Кундюк.

Загрохотал засов, щелкнул дверной замок, за ним другой. Дверь чуть приоткрылась, сдерживаемая цепочкой.

– Ничего, ничего, – снова заговорил Кундюк. – Со мной гость.

Только после этих слов дверь отворилась окончательно. Как ни было темно в вестибюле, здесь, в передней квартиры Кундюка, оказалось еще темнее. В первый момент Дасько не увидел ничего. Только когда глаза немного привыкли, он начал осматриваться.

Маленькая передняя создавала такое впечатление, будто сюда снесли из разных комнат мебель, свалили кое-как и оставили.

У стен, оставляя узкий проход, в который еле-еле мог протиснуться человек, стояло три шкафа. На одном из них лежал вверх ножками ломберный стол под красное дерево, с покоробившейся от сырости лакировкой. На другом шкафу хозяева поместили несколько рыжих чемоданов. Возле двери поблескивали тусклым золотом две большие рамы без картин. Все это было старое, грязное, ветхое. На вещах – чемоданах, шкафах, рамах – лежал толстый слой пыли. Видно было, что этот хлам лежит здесь давно, им никто не пользуется.

Осмотрев переднюю, Дасько перевел взгляд на хозяйку, женщину лет сорока пяти, старавшуюся казаться «дамой без возраста». Высокая, худая, она держалась прямо и чуть надменно, причем чувствовалось, что в случае надобности эта надменность может смениться самым откровенным подобострастием. Острые черты лица, мелкие зубы, длинный хрящеватый нос придавали Анеле сходство со злобным и пронырливым животным. Пестрая повязка скрывала ее грязноватые волосы. Одета жена Кундюка была в серое летнее пальто, перепоясанное тонким засаленным кожаным ремнем.

– Познакомься, Анеля, – сказал Кундюк. – Это господин Дасько с Волыни, мой старый знакомый. Он поживет у нас немного.

Анеля бросила на Дасько недружелюбный взгляд и, не вымолвив ни слова, ушла в боковой коридорчик. За коридорчиком помещалась кухня – Дасько догадался об этом потому, что оттуда пахло газом и слышалось громыхание передвигаемых Анелей кастрюль.

– Однако бывшая пани Свидзинская не из любезных, – криво усмехнувшись, сказал Дасько.

– Время сейчас знаете какое, – извиняющимся тоном ответил Кундюк. – Каждого приходится бояться. К тому же она не знает, кто вы.

– А, кстати, как вам сообщили, что я приеду?

– Перед самой эвакуацией города ко мне явился человек и приказал каждое пятнадцатое число в продолжение двух лет быть в двадцать минут пятого на улице Елижбеты. Он мне и дал пароль.

– В продолжение двух лет! Как видите, я не заставил вас ждать так долго. Вы должны ценить мою вежливость и относиться ко мне хорошо.

В последних словах Дасько прозвучала открытая угроза. Хотя Кундюк понял и оценил эту угрозу, он сделал вид, что ничего не заметил и посчитал слова Дасько шуткой. Кундюк даже засмеялся. Смех у него был хриплый, невеселый, короткий.

– Пройдемте в столовую.

Эта комната была довольно светлой и широкой, но казалась тесной из-за большого количества мебели. В центре стоял накрытый кружевной скатертью овальный обеденный стол, на нем лежала большая раковина-пепельница и полинявший бархатный альбом для фотографий. Чуть ли не половину комнаты занимал широкий клеенчатый диван со спинкой. Обивка дивана порвалась, из спинки вылезал волос и куски мочалки. Справа от дверей выстроилось несколько кресел, маленький круглый столик, опять-таки с бархатным альбомом, кушетка, покрытая небольшим ковриком украинской работы, вышитыми гарусом подушками, пыльными пуфиками. Впрочем, пыльными были не только пуфики. Когда уставший Дасько, не ожидая приглашения хозяина, опустился на заскрипевший диван, над ним поднялось целое облако пыли, такое густое, что Дасько чихнул.

Кундюк сел в кресло, вытянув свою длинную спину, положив длинные худые руки на колени, по привычке продолжая часто облизывать тонкие красные губы.

Дасько вынул папиросу и закурил. Синие кольца дыма потянулись вверх, цепляясь за стекляшки большой базарно-пестрой люстры.

– Прежде всего давайте поговорим о том, где вы меня устроите, – сказал Дасько, ловко выпуская плотные кольца дыма. – Должен признаться, что люблю комфорт – это моя слабость, а у вас, кажется, не особенно…

Кундюк мысленно выругался. С каждым часом этот тип становился для него все более ненавистным. Наглец, держится как хозяин. Да, в сущности, он и есть хозяин Кундюка. Пора привыкнуть к такому обращению. Разве лучше вел себя с Кундюком пан Матусяк-Зборовский из «двуйки»? А гестаповские шпики? Среди своих они были самой последней шушерой, а с Кундюком корчили из себя чуть ли не генералов. Вот и Дасько, явившийся неизвестно откуда, неизвестно, кто такой, хамит в доме Кундюка. И имеет на это право – право сильного. Захочет Дасько, и Кундюку придется встретиться с вдовами тех, кого он послал на расстрел, смотреть в глаза выданных им и изувеченных в гестапо. Нет, что угодно, любое унижение, любая мерзость, только не это! Надо молчать, и пусть Дасько делает, что хочет.

Кундюк глубоко вздохнул, облизал губы и, стараясь изобразить любезную улыбку, сказал:

– Мы вам отведем самую лучшую комнату, где раньше была гостиная.

– Там один выход или два?

– Два, два, – поспешно ответил Кундюк. – Прямо из гостиной можно попасть на кухню, а оттуда парадным ходом на улицу или черным – во двор. К нашему двору примыкает разбитый бомбой дом. Там очень легко скрыться.

– Это хорошо.

Оба замолчали. О чем им было еще говорить?

Из кухни появилась Анеля. С плохо скрытым раздражением она ставила – швыряла – на стол приборы, хлеб, масленку, на дне которой осталось чуть-чуть масла.

– Где же ваши сыновья? – спросил Дасько.

– Я их отправил в деревню к родственникам.

– У вас есть родственники в селе? – оживился Дасько. – Как они живут?

– Плохо. В селе скоро будет колхоз. Тех, кто раньше считались первыми людьми, теперь и слушать не хотят. Зажиточному хозяину стало трудно.

– А ваши родственники из зажиточных? Куркули, как сейчас говорят? – съехидничал Дасько, пожимая плечами.

– Да, – хмуро мотнул головой Кундюк.

Остальная часть обеда прошла в молчании. Кундюк ел мало, облизывал свои тонкие губы, переглядывался с женой. Она молча катала по столу хлебные шарики. Один Дасько чувствовал себя неплохо. Он любил это ощущение – знать, что люди боятся тебя, зависят от тебя, хотя в душе их и клокочет ненависть.

Поев, Дасько встал, потянулся, не стесняясь присутствием женщины, и потребовал, чтобы Кундюк показал ему комнату.

Уже стемнело, и, прежде чем зажечь свет в гостиной, Кундюк опустил плотные шторы.

– Военное время, светомаскировка, – объяснил он. – А это очень кстати – никто из соседей не заметит вас вечером через окно.

Эта комната не отличалась убранством от других – та же теснота, то же нагромождение аляповатой дрянной мебели. Только диван здесь был без спинки и поновее, чем в столовой.

– Спать будете здесь, – показал Кундюк на диван. – Сейчас Анеля вам постелит.

Первым делом Дасько осмотрел двери – узкие, давно не крашенные. В каждой из них торчал ключ. Можно было запереться и снаружи и изнутри. Выйдя на кухню, Дасько проверил запоры. Они тоже казались надежными. После этого он потушил свет и, осторожно приподняв штору, выглянул в окно.

Двор был маленький, заросший бурьяном. Одинокая яблоня раскинула над бурьяном свои ветви с уже начинающими опадать листьями. По ту сторону двора виднелись бесформенные развалины – кусок отрезанной, как ножом, стены, груда битого кирпича, искривленные пожаром листы кровельного железа. В случае преследования стоило только перебежать двор, чтобы найти себе убежище среди обломков стен или в подвале, безусловно сохранившемся благодаря прочному фундаменту.

Дасько удовлетворенно пожал плечами, опустил штору и снова зажег свет.

– Квартирой я доволен, – сказал он Кундюку, все время молча стоявшему за его спиной. – О делах мы поговорим завтра. Сейчас хочу вам напомнить только об одном, чтобы внести окончательную ясность в наши отношения. Как я уже успел заметить, мое присутствие особенно вас не восхищает. Но знайте: если вы выдадите меня, я выдам вас. Если вы попытаетесь подстроить мне какую-нибудь ловушку или просто убить меня, то есть люди, которые все равно выдадут вас и тем отомстят за меня. Вы в крепких руках, Кундюк, и самое умное, что вы можете сделать, – это беспрекословно выполнять мои приказы. За это вас ждет награда. Ну, поняли? – Последние слова Дасько проговорил особенно четко и раздельно, глядя в упор на Кундюка.

Кундюк хотел отвести взгляд и не мог. Из узких щелок под нависшим лбом на него глядели глаза убийцы.

– Значит, поняли? – повторил Дасько. – Никаких фортелей.

– Вы напрасно говорите мне это, – притворяясь обиженным, сказал Кундюк. – Я всей душой готов бороться за Украину.

– Вот-вот, – засмеялся Дасько. – Правильно. Тем более что об Украине ни вы, ни я никогда не думаем. Но за такие слова платят долларами, а доллар – очень хорошая монета, могу вам сказать по собственному опыту. А теперь – спать. Я устал.

За несколько дней до того, как на улице Елижбеты произошла встреча, оказавшая влияние на судьбы многих людей, капитан Ростислав Дрига выписался из госпиталя.

Капитан ждал выписки с нетерпением. В бою под Кленовом осколок снаряда противотанковой пушки надолго приковал Дригу к больничной койке. Полк ушел дальше. Товарищи писали, что скоро конец войне и Дриге надо торопиться выздоравливать, если он вместе с ними хочет попасть в Берлин.

Капитан тяжело переживал вынужденное бездействие. Это было его четвертое ранение за войну, но сейчас, когда приближалась заветная цель – победа, казалось особенно обидным оставаться далеко в тылу, проводить дни в чтении, беседах.

Время текло необычно медленно, неторопливо: от завтрака – к обеду, от обеда – к ужину. В перерывах между этими нехитрыми занятиями Дрига вспоминал товарищей, строил предположения – присвоили или нет полку звание гвардейского (слухи об этом были в штабе дивизии, еще когда подходили к Кленову), гадал, что сейчас делают полковые друзья, с которыми так сжился Ростислав за боевые годы.

Мысли о товарищах настраивали на лирический лад. Дрига даже попытался писать стихи, однако ничего не получилось. Тогда он перешел на прозу – на повесть о своей жизни.

Попросив санитарку Богданну купить в городе хорошую клеенчатую общую тетрадь, Ростислав аккуратно вывел на первом листе заглавие: «Моя жизнь. Повесть в трех частях. Сочинение капитана Дриги». На втором листе он так же аккуратно и красиво написал: «Я родился в небольшой деревне на берегу Буга. Деревня наша находилась на территории бывшей панской Польши».

Дальше этого дело не пошло. Дриге хотелось рассказать очень многое. Отец его всю жизнь батрачил на кулака Стефанишина. Сам Дрига, чуть только подрос, тоже пошел в наймы – пасти кулацкое стадо. Летними вечерами, когда коровы и овцы были загнаны по дворам, Ростислав до звезд сидел на крыльце с букварем, разбирая трудные и непонятные буквы, которые ему показал солдат Дмитро – чуть ли не единственный грамотный человек в селе, если не считать ксендза и «пана посторункового» – полицейского.

Двадцатилетним парнем Ростислав решил бросить родное село и уйти на заработки в Кленов. Заработков он не нашел – в городе хватало своих безработных. Пришлось голодать, перебиваться кое-как до самого тридцать девятого года. Когда Кленов стал советским, Дрига поступил на завод. Днем работал, вечерами учился, был принят в комсомол. Началась война – Ростислав ушел из Кленова солдатом Красной армии.

После окончания неудачных литературных опытов в госпитале стало еще скучнее, и всей душой Дрига рвался на фронт.

– Как дела, капитан? – спросил Дригу главный врач, вызвавший Ростислава, чтобы еще раз осмотреть перед выпиской.

– Прекрасно, товарищ подполковник медицинской службы.

– Да, действительно неплохо, – согласился врач, ощупывая мускулы бедра на месте зажившей раны. – Так не больно? А так? Так? Что ж, через неделю сможете делать двадцатикилометровые марши.

– Значит, снова в свой полк, в пехоту-матушку? Это хорошо. А то я боялся, что из-за ноги в какие-нибудь другие войска переведут. Обидно было бы уходить: всю войну в этом полку провел, как родная семья он для меня.

– Насчет полка не знаю. – Врач взял со стола небольшую бумажку, на которой крупным размашистым почерком было что-то написано. – Мне приказано направить вас к полковнику Всеволодову.

– Всеволодову? Кто это такой?

– Там все узнаете. Вот адрес.

Капитан, недоумевая, вертел в руках предписание. Он был встревожен и немного расстроен, не зная, зачем понадобился неизвестному полковнику.

Однако приказ есть приказ. Его надо выполнять. Выйдя из госпиталя, после того как были окончены все необходимые формальности, капитан направился прямо в указанное место.

Наступал тихий вечер начала осени. Дрига с особым удовольствием человека, к которому возвратились силы и здоровье, оглядывался вокруг, четко печатая шаг по тротуару.

После долгого пребывания в госпитале ему казались необычайно веселыми и нарядными кленовские улицы, красивыми костюмы прохожих, звонким и заразительным девичий смех.

Ростислав Дрига ушел из Кленова в сорок первом году, когда фашистские части уже ворвались на окраины города. На всю жизнь запомнились Ростиславу дымы пожаров над горизонтом, пустынные кварталы, едкая пыль и зной дорог отступления. И потом, далеко на востоке, где вел бои полк Дриги, Ростислав не переставал думать о Кленове, надеяться и верить, что снова вернется в этот город.

Теперь, наконец, Дрига шагал по кленовским улицам, с искренней радостью отмечая, что город сравнительно мало пострадал от войны.

Средневековые дома на площади Рынок хранили вечное, чуть нахмуренное спокойствие. Ратуша вздымала ввысь свою стройную четырехугольную башню. Над башней, в пепельной голубизне неба, реял большой красный флаг.

Недалеко от ратуши стоял костел. Ядра, которыми Богдан Хмельницкий когда-то обстреливал княжеский замок-крепость, висели на своих цепях, напоминая о бурной и мятежной истории города. Готический шпиль костела – угловатый, мрачный, нескладный – тянулся к облакам.

На Первомайской Дригу оглушили звонки трамвая, гул автомобилей – кипучая городская жизнь. Капитан особенно любил эти предвечерние часы, когда солнце золотит купол здания оперного театра, тень от каштанов становится гуще и фонарщик с длинной палкой, на конце которой синим огоньком вспыхивает намоченная в бензине вата, начинает обход своего нехитрого хозяйства. Зажженные газовые фонари отмечают его путь, бросая вокруг себя пульсирующий зеленовато-белый свет.

Пройдя еще два квартала, Дрига оказался у цели. Дежурный проверил его документы и попросил подняться на четвертый этаж, в комнату номер тридцать два.

Постучав и получив разрешение войти, Дрига распахнул дверь:

– Капитан Дрига прибыл по вашему приказанию.

– Здравствуйте, капитан, садитесь.

Из-за широкого письменного стола навстречу Дриге поднялся полковник лет пятидесяти. Спокойные серые глаза его внимательно и дружелюбно осматривали молодого офицера. Однако взгляд полковника не упускал ни одной мелочи. Широкое гладко выбритое лицо, с несколькими глубокими морщинами поперек лба, говорило о большой выдержке и твердом характере. В черных густых волосах выделялась одна тонкая серебряно-седая прядь.

– Моя фамилия Всеволодов, – сказал полковник и, помолчав немного, спросил: – Вы знаете, зачем я вас вызвал?

– Нет, товарищ, полковник.

– Я хочу перевести вас к себе.

Полковник сделал несколько медленных шагов по комнате. Ковер заглушал стук тяжелых армейских сапог, только жалобно поскрипывали плитки паркета – Всеволодов был высок и грузен. Его фигура отличалась той массивностью, которая дается здоровым людям, привыкшим с детских лет к физическому труду.

– Вы очень нужны нам, – продолжал полковник после небольшой паузы. – Вы уроженец этого края, хорошо знаете его людей, владеете русским, украинским, польским и, кажется, немецким? Да?

– Так точно, товарищ полковник.

Всеволодов не оставил без внимания официальную сухость ответа. Полковник еще раз внимательно посмотрел на Дригу.

Капитан сидел прямо, но не напряженно, в свободно сдержанной позе. Он был одет аккуратно, даже щеголевато – во все новое, с желтыми, сильно пахнущими кожей ремнями снаряжения. По тому, как ловко и свободно облегал его тонкую фигуру китель, чувствовался бывалый кадровый военный. Всеволодов сам был аккуратен до педантичности и ценил это качество в других. Ему нравилось, когда молодой офицер старался щегольнуть подтянутостью, точным выполнением требований устава не только в работе, но и в одежде. «Значит, человек уважает форму, – говорил полковник, – понимает, что офицеру не к лицу одеваться кое-как».

Внушало симпатию Всеволодову и лицо Дриги – простое, с задорным взглядом черных глаз, в глубине которых секундами появлялась суровая задумчивость, свойственная людям, не раз встречавшим угрозу смерти.

Когда полковник сказал, что хочет взять Дригу к себе, на лице капитана появилось выражение растерянности.

– Я знаю, о чем вы думаете, капитан, – сказал Всеволодов. – Вы обижены тем, что вас – боевого офицера, храброго и опытного командира – переводят из действующей армии в тыл. Но это не так. Вот посмотрите. – Всеволодов встал, подошел к окну, распахнул его. В комнату упругой волной ворвался свежий ветер. – Перед вами спокойный тыловой город. Он спит. В мирных домах отдыхают люди, проведшие день в напряженном труде для фронта. Мать баюкает на коленях ребенка; студент сидит над книгой, готовясь к экзамену; ученый обдумывает новое открытие… И где-то среди тысяч людей, на одной из тихих, спокойных улиц, притаился враг. Враг всех мирных людей, ваш враг, капитан Дрига.

Всеволодов стоял, опершись обеими руками о подоконник, всматриваясь в темноту. Казалось, его зрение стало фантастически острым и пожилой человек с тонкой седой прядью в волосах приобрел способность видеть сквозь мрак ночи, сквозь стены и крыши домов.

– До сих пор вы знали врага – он был по ту сторону фронта, носил зеленый мундир гитлеровской армии. Все было очень ясно и просто. Где же враг теперь? Кто он? Как он одет? Притворился ли рабочим, торговцем, крестьянином? Что он делает в этом уснувшем после трудового дня городе? Пишет? Разговаривает? Ест? Вы ничего этого не знаете, капитан Дрига. Но вы должны будете узнать. Должны будете среди тысяч честных, благородных людей найти одну ядовитую гадину. Найти и обезвредить ее, прежде чем она успеет сделать свое гнусное дело.

Всеволодов закрыл окно и медленно зашагал по кабинету. Дрига молчал, стараясь не пропустить ни одного слова полковника. Тонко и жалобно поскрипывал паркет под ногами Всеволодова.

– Конечно, задача эта трудная, капитан. Но у нас с вами много друзей и помощников. Наши враги всегда поражаются успехам советской разведки, выдумывают про нас всевозможные фантастические истории. Они не могут понять одного: в их странах со шпионами воюют сыщики, у нас – народ. Народ дает нам силу, окружает нас своей поддержкой, против которой бессильны ухищрения самого матерого шпиона. Партия учит нас бдительности, воле к победе, ясному пониманию своих задач. Вы должны всегда думать об этом, капитан Дрига. Вы – защитник народа и слуга его…

Полковник, круто повернувшись, сел за стол.

– Я совсем не знаю, как браться за дело, – нерешительно сказал Дрига.

– Вам предстоит кропотливая, на первый взгляд даже скучная работа. О ней никто не будет знать. Но эта работа нужна стране. Вот что произошло со мной много лет назад, когда я только вступал на этот путь. В те годы у нас еще не было своей тракторной промышленности, мы покупали тракторы за границей, платили за них втридорога золотом и валютой. Наши враги применили метод экономической диверсии – контрабандой вывозили ценности из Советской страны, чтобы нам нечем было платить за купленные машины. Я в то время служил на границе. Это была нелегкая служба, капитан, – возиться с трусливыми, хныкающими контрабандистами, отыскивать в потаенных местах золото, бриллианты, доллары. Я тяготился этим, мечтал о ярких подвигах, а поздно ночью в своей тетради отмечал, сколько сегодня было найдено и конфисковано ценностей. И когда я подсчитал общую сумму, то оказалось, что ее хватит на покупку десяти тракторов. Я – рядовой солдат отряда чекистов – помог приобрести стране десять тракторов! А вы знаете, чем для нас были в ту пору тракторы. Вот наша работа, капитан. С тех пор я по-настоящему полюбил ее, приучился смотреть на всякое, даже самое маленькое дело широко, с государственной точки зрения. Если и вы будете понимать свое дело так, то вам не страшны никакие трудности, связанные с ним. Мы – коммунисты и как коммунисты выполняем свой долг… Вот, пожалуй, все, что я хотел сказать вам перед тем, как вы примете окончательное решение. Если не хотите работать у нас – не настаиваю.

Дрига уже принял решение.

– Я согласен, товарищ полковник, – твердо сказал он.

– Вот и чудесно, Ростислав Петрович, – полковник протянул Дриге свою большую, с длинными тонкими пальцами руку. – А теперь я вызову майора Боренко, и мы разработаем ваше первое задание.

Кварталах в пяти от центра Кленова, на площади Рынок, стоит старое, но хорошо сохранившееся трехэтажное здание. Тот, кто минует низкий сводчатый тоннель, напоминающий, как и в большинстве средневековых домов, вход в крепость, очутится в узком полутемном дворе, выложенном стершимися от шагов многих поколений каменными плитами. С правой стороны двора, над дверью, любопытный прохожий мог увидеть вывеску:

Б у ф е т

Горячие и холодные закуски

Флячки

Обеды, как у мамы

В нижнем углу вывески мелкими белыми буквами была тщательно выведена фамилия владельца – «Семен Тыскив».

Если верить словам самого Тыскива – тучного, красноносого человека с быстро бегающими глазами, медленными, осторожными движениями по-женски пухлых, всегда потных рук, то под этой скромной вывеской скрывалась одна из достопримечательностей Кленова.

– Мое заведение – самое старое в нашем городе, – говорил Тыскив тем из посетителей, кто удостаивался его особого доверия и уважения. – Оно существует триста лет. Это историческое заведение, его основал мой предок Фридрих Тиссен, выходец из Пруссии.

Справедливость требует отметить, что такие беседы Тыскиву приходилось вести нечасто. Для большинства посетителей трехсотлетнего кабака его «историческое» прошлое не представляло никакого интереса.

В годы немецкой оккупации Кленова дела Семена Тыскива шли неплохо. Взывая к памяти своего предка Фридриха, выходца из Пруссии, Тыскив добился того, что его чисто арийское происхождение было установлено и, главное, официально удостоверено. Еще более подняло среди фашистских властей репутацию Тыскива деятельное участие, которое он принимал в разрушении находящейся неподалеку синагоги «Золотая Роза», и то, что его сын пошел добровольцем в дивизию СС, сформированную по специальному заданию Гитлера для карательных экспедиций по селам и для борьбы с партизанами.

Те годы были периодом расцвета заведения Тыскива. Его часто посещали гестаповские офицеры, связанные с предателями из среды украинских буржуазных националистов, и их менее высокопоставленные коллеги – обычные бандиты, которые почувствовали себя в безопасности в городе, подпавшем под власть фашистов. До зари не смолкали песни в старинном доме, слышались пьяные крики, а часто – стрельба: какой-нибудь загулявший эсэсовец разрешал спор с собутыльником при помощи наиболее привычного для себя способа.

Бежать с гитлеровцами, когда советские войска подходили к городу, Тыскив не смог. Обер-лейтенанты и майоры, так благосклонно выслушивавшие его рассказы о предке Фридрихе за бутылкой вермута, теперь не обращали внимания на Тыскива, ползавшего у их ног, умоляя уступить место в эшелонах, отправлявшихся на запад. А роттенштарфюрер Вайц – один из наиболее частых посетителей заведения и даже должник Тыскива – пообещал повесить незадачливого кабатчика, если он осмелится еще хоть раз побеспокоить офицера СС своими назойливыми просьбами. После этого Тыскив больше не появлялся в комендатуре, прекрасно зная, что такого рода обещания герр роттенштарфюрер выполняет более чем аккуратно.

Потомок выходца из Пруссии сменил крикливую, написанную по-немецки вывеску «Ресторан “Три столетия”» на более скромную, уже виденную нами «Буфет», и принялся ждать событий.

После бегства фашистов из Кленова дела Тыскива шли все хуже и хуже. Правда, прямых улик о каком-либо нарушении советского закона против него не было, а о прошлом Тыскива и о судьбе его сына ходили пока только слухи, совершенно недостаточные для обвинения, но Тыскив понимал, что рано или поздно все им сделанное откроется и тогда наступит расплата.

Роман Дасько появился в буфете Тыскива под вечер, когда фонари на площади Рынок были уже зажжены и бросали свой неяркий свет на стройную статую Дианы, стоящую посреди бассейна у Ратуши.

Войдя во двор, Дасько осторожно оглянулся. Ничего подозрительного он не заметил. С площади доносились звонкие детские голоса, цоканье копыт ломовой лошади, тянувшей нагруженную ящиками подводу.

Дасько дернул резко заскрипевшую дверь и поднялся по узкой без перил винтовой лестнице на второй этаж. Здесь и помещалось заведение Семена Тыскива – большая комната со сводчатым потолком и узкими окнами-бойницами.

В глубине комнаты находилась стойка, за которой расположился сам Тыскив. Над ним висела газовая лампа с пятью рожками. Другая лампа – в три рожка – была над входной дверью. Тыскив считал ненужным и даже вредным слишком сильно освещать свое заведение. Мало ли какие дела могут быть у людей, и если для этих дел нужен темный угол, то долг хозяина позаботиться, чтобы такой угол имелся.

Войдя, Дасько на секунду остановился у порога, внимательно оглядываясь. Затем он приблизился к Тыскиву, любезно раскланивавшемуся с посетителем – первым за этот вечер.

– Дайте мне кружку пива и чего-нибудь закусить, – сказал Дасько.

– Прошу, прошу… Может быть, флячки?

– Хорошо.

Дасько внимательно следил, как хлопочет хозяин. Когда флячки были принесены, Роман пригласил Тыскива присесть с ним за стол.

– Вам все равно больше нечего делать, – сказал Дасько. – Торговля, как я вижу, идет неважно.

– Неважно, – вздохнул Тыскив. – Посетителей с каждым днем становится все меньше.

– Не то что пару лет назад? – прищурившись и пожимая плечами, спросил Дасько.

Маленькие быстрые глазки кабатчика забегали еще быстрее. Потная рука под столом дрогнула.

– Что вы этим хотите сказать? – ответил он вопросом на вопрос.

– Ничего особенного. Просто я бывал у вас в сорок втором году и помню, как веселились в ресторане «Три столетия».

Тыскив молчал. Взгляд его все так же метался от предмета к предмету, не в силах остановиться на одном месте.

– Тогда вам не приходилось думать о том, чтобы свести концы с концами, – не унимался Дасько. – Даже кое-что про черный день отложили. А?

– Я не понимаю, к чему весь этот разговор, – пробормотал Тыскив.

– Поймете. Не надо торопиться. Разве ваш друг роттенштарфюрер Вайц не говорил вам об этом важнейшем правиле – никогда не торопиться?

Тыскив молчал. Теперь уже не только руки, но и лоб, шея его покрылись крупной испариной.

– Так вот, – ударил кулаком себя по колену Дасько. – Я пришел сюда не для пустых разговоров. Мне нужна ваша помощь. Кто я такой, думаю, объяснять нечего.

– Нет, не могу, – тяжело мотнул головой Тыскив. Толстые щеки его затряслись при этом движении.

– Не говорите этого, узнайте сперва, какая будет плата.

– Плата? – Маленькие глазки кабатчика сверкнули жадностью. Так вспыхивали они всегда, когда заходил разговор о деньгах. – Плата?

– Да. Вы заработаете очень хорошо. А потребую я от вас пустяки – не замечать, кто к вам приходит, и иногда, очень редко, передать, кому надо, несколько слов.

– И все?

– Все.

Тыскив шумно вздохнул. Алчные огоньки в его глазах разгорелись сильнее, потом погасли.

– Нет, не могу. Боюсь.

– Но чего же вам бояться? Ведь я говорю о совсем маленькой услуге, хотя выиграть от нее вы можете очень много.

Дасько придвинулся ближе к Тыскиву, заговорил с жаром, убеждающе:

– Вот уже теперь в вашем буфете почти не бывает посетителей. Пройдет еще год-два, и его совсем придется закрыть. Куда вы тогда пойдете? А я вам помогу пробраться за границу. У вас будут деньги, у вас будут все возможности стать хозяином, зажиточным самостоятельным человеком. Вот, смотрите…

Дасько вынул из кармана бумажник, раскрыл его, достал аккуратно обернутую в бумагу фотографию.

– Видите?

Тыскив вздрогнул, как от удара, но сумел быстро овладеть собой.

– Что?

– А, черт, – досадливо поморщился Дасько. – Да не валяйте вы дурака! Я вовсе не собираюсь вас шантажировать, так чего же вы боитесь признать собственного сына? Ведь и вы и я прекрасно знаем, что это фотография вашего сына, унтер-офицера дивизии СС. Он сейчас в плену у американцев и чувствует себя превосходно. Он ждет вас, вместе с сыном вы еще будете делать дела и сколотите себе состояние.

Тыскив судорожно проглотил комок, застрявший в горле.

– Я должен подумать, – сказал кабатчик. – Сразу нельзя принимать таких решений.

– Думать нечего. Я вам раскрываю заманчивые перспективы, вы должны были бы еще поблагодарить меня. Другой на моем месте, – Дасько многозначительно посмотрел на кабатчика, – просто пригрозил бы, что сообщит о ваших прошлых проделках советскому прокурору, и вы бы не стали колебаться. А я еще деликатничаю, даю вам задаток…

Дасько достал из кармана пачку кредиток, помусолил пальцы, начал отсчитывать.

– Пятьдесят, сто, двести, триста. Берите. Это ваши.

Тыскив почти машинально, как во сне, протянул руку.

– Хорошо, – сказал он. – Что я должен делать?

– Сегодня – ничего. Завтра – увидим. Расписки я не требую. Я вам доверяю.

Дасько аккуратно собрал корочкой хлеба остатки соуса с тарелки, допил пиво и, не прощаясь, вышел. Тыскив сидел без движения, устремив пустые глаза на захлопнувшуюся за неожиданным пришельцем дверь. Когда шаги Дасько на лестнице стали затихать, кабатчик поднялся, хотел подбежать к окну, крикнуть что-то, но, почувствовав в руке деньги, передумал.

Выйдя в соседнюю комнату, он сдвинул с места широкий дубовый шкаф. Взяв тонкий перочинный нож, Тыскив всунул его в щель между двумя плитками паркета. Открылось маленькое углубление-тайник. Там, тщательно завернутые в тряпку, хранились две золотые челюсти и с десяток обручальных колец. Тыскив присоединил к ним измятые, мокрые от его потных рук бумажки.

Всю ночь Семен Тыскив не мог заснуть. Страх мучил его. Гудки автомобилей, шаги прохожих, раздававшиеся особенно четко в ночной тишине, бросали его в холодный пот – Тыскиву казалось, что идут его арестовать. Несколько раз он вставал с постели и подходил к окну, всматриваясь в темень двора. Там, в углу, под низкими сводами входа-тоннеля, чудились Тыскиву человеческие тени.

Забылся сном Тыскив лишь под утро. Сон его был тревожен и неспокоен. Он увидел своего предка Фридриха. Одетый в костюм средневекового бюргера, Фридрих стоял за стойкой и ободряюще подмигивал Семену.

Этот сон или розовые лучи солнца, разогнавшие ночные страхи, ободрили Тыскива. В конце концов, может быть, все обойдется благополучно.

Дасько тоже долго не мог заснуть. Он размышлял о том, как идет выполнение порученного ему дела. Пока особыми успехами похвастаться нельзя. Некоторые из тех, кого знал Дасько в годы оккупации, или уехали с гитлеровцами, или скрылись какими-либо другими путями. Те, кому не удалось бежать, были арестованы – население города деятельно помогало органам государственной безопасности вылавливать военных преступников и пособников оккупантов. Таким образом, восстановить старые связи Дасько не удавалось.

Но шпион не терял надежды. Он предполагал, что при энергии и настойчивости сумеет найти нужных людей.

Встреча с Тыскивом была только началом задуманного Дасько плана. Прежде всего шпиону нужно было найти безопасное место для встреч и свиданий, а что может быть лучше в этом отношении, чем пивная, куда приходит и откуда уходит кто угодно, не вызывая подозрений. Дасько намеревался использовать Тыскива как связного – через него передавать приказания своим людям.

Все эти соображения ободряли Дасько. Он считал, что не теряет времени даром.

Кундюк с женой жил в квартире номер три. Четвертую квартиру занимали брат и сестра – Михаил и Стефа Гнатышины.

Человек, склонный к высокопарным выражениям, сказал бы, что Кундюков от их соседей разделяла не лестничная площадка, а пропасть – так далеки они были друг от друга по своему характеру, прошлому, мыслям.

Декабрьской ночью 1941 года проходивший по железнодорожным путям полицейский увидел возле одного из вагонов темную фигуру. Полицейский подкрался ближе и окликнул неизвестного. Тот хотел бежать, но полицейский выстрелил и ранил его в ногу. Неизвестный оказался осмотрщиком вагонов Зеноном Гнатышиным. Он сыпал песок в буксы вагона с грузом для Восточного фронта.

Все старания гестаповцев найти сообщников Гнатышина ни к чему не привели – Зенон молчал под самыми жестокими пытками. Его расстреляли.

Когда гестапо явилось на квартиру Гнатышиных, то там никого не обнаружили. Товарищи-рабочие сумели предупредить Михаила и Стефу. Матери у них не было.

Пожив несколько недель в деревне у дальних родственников, брат и сестра ушли в партизанский отряд. Вернулись они в Кленов только тогда, когда город был освобожден от фашистов, и поселились в своей старой квартире. Михаил стал работать в том же депо, где столько лет служил его отец; Стефа, которой исполнилось уже восемнадцать лет, намеревалась поступить на курсы подготовки в медицинский институт.

Зенон Гнатышин был человеком общительным, имевшим много друзей. Стефа и Михаил характерами пошли в отца. У них дома всегда собиралась гурьба сверстников: одноклассники вместе готовили уроки, подруги прибегали к Стефе поделиться своими девичьими секретами.

– Правильно, ребятки, – говорил Зенон, наблюдая за молодежью. – Так и надо. Не имей сто рублей, а имей сто друзей.

Это было до войны.

Возвратясь в родной город, Стефа не раз чувствовала себя одинокой. Михаил порой неделями не выходил из депо – приходилось срочно восстанавливать разрушенное гитлеровцами железнодорожное хозяйство. Возвращался он домой усталый, еле успевал переброситься несколькими словами с сестрой и тотчас засыпал, чтобы завтра до рассвета опять уйти на работу. Старые знакомые Стефы за время оккупации потерялись из вида – кто был арестован и погиб, кого увезли в Германию, кто бежал от фашистов из Кленова. В партизанском отряде жителей Кленова почти не было, и теперь Стефе нечасто приходилось встречать кого-либо из своих боевых друзей. Стефа думала было поступить на службу, но курсы, где она собиралась учиться, должны были открыться с недели на неделю, и Стефа не хотела себя связывать работой, пока не выяснится положение с учебой. Все это привело к тому, что в часы, свободные от занятий и домашних дел, Стефа оставалась в одиночестве, тягостном для нее.

Когда встретивший Стефу на улице управдом сказал, что в пустующую после смерти отца комнату квартиры Гнатышиных поселится новый жилец, девушка была от души довольна. Обрадовался этому и Михаил.

– Все тебе веселее будет, – сказал он. – А то ты целыми вечерами сидишь одна.

Новый жилец не заставил себя долго ждать. На следующее утро в дверь к Гнатышиным постучали. Михаила не было, открыла Стефа.

На площадке стоял мужчина лет тридцати, одетый в не новый, но аккуратно выглаженный и тщательно вычищенный костюм. С наблюдательностью бывшей партизанки, Стефа сразу успела заметить, что незнакомец должен быть очень ловок, силен, несмотря на свою тонкую фигуру; характер у него добродушный, покладистый – об этом говорил мягкий взгляд, веселые лучики вокруг черных глаз, спокойная и уверенная речь.

– Здесь живет Михаил Гнатышин? – спросил незнакомец.

– Здесь, – ответила Стефа. – Я его сестра. Проходите, пожалуйста.

– Меня направил к вам управдом. Сказал, что в вашей квартире есть свободная комната.

– Как же, как же, есть. Раньше в ней жил отец, а теперь она нам не нужна. Не зря же ей стоять!

– Вот и хорошо. Куда мне пройти?

Стефа показала новому соседу его жилище, дала ключ.

– Вот и хорошо, – повторил пришедший, ставя на пол небольшой фибровый чемоданчик, который держал в руках. – Теперь давайте познакомимся. Фамилия моя – Шостак. А зовите просто Василем.

– А меня – Стефой, – сказала девушка, протягивая Василю руку.

– Ладно. Теперь буду устраиваться.

У Стефы было в характере свойство, унаследованное от матери, – склонность к хлопотам о порядке, уюте в доме. «Ох и суетливая же ты, – частенько говорил ей Михаил. – Снуешь туда-сюда. Успеешь пол подмести, посиди немного». Сестра обычно не обращала на эти речи внимания, не успокаивалась, пока в квартире не оставалось ни одной пылинки, даже в самых укромных местах.

Так и сейчас – Стефа немедленно забегала, засуетилась.

– Как же вам устраиваться? – ответила она Шостаку. – Ведь все имущество ваше в одном чемоданчике. Ни кровати, ни матраца, ни мебели. Ну да не беда – сейчас уладим дело.

Василь, немного смущенный, не успел опомниться, как она уже собирала принесенную из кладовой раскладную кровать, вытирала пыль на подоконнике, выдвигала из соседней комнаты шкаф для платья и небольшой стол.

– Напрасно беспокоитесь, вам же самим все это нужно, – бормотал Василь.

– Молчите, – командирским тоном ответила девушка. – Купите себе мебель – отдадите эту обратно. Не купите – и так хорошо. Все равно без толка стоит.

Лишь когда долго пустовавшая комната снова приобрела жилой вид, Стефа успокоилась и ушла к себе, добавив на прощанье:

– Если что нужно, – не стесняйтесь, говорите.

«Хорошая девушка, – думал про себя Дрига (это он под фамилией Шостака поселился у Гнатышиных, чтобы иметь возможность лучше следить за квартирой Кундюка), – очень хорошая».

Михаил пришел в этот день с работы раньше обычного, и брат с сестрой позвали к себе нового соседа пить чай.

– Бросьте церемониться, – махнула рукой Стефа в ответ на отказ Василя. – Идемте.

Шостак улыбнулся ее решительному тону и пошел в столовую, где его ждал Михаил.

Брат Стефы был юноша лет двадцати – на два года старше сестры, ниже ее ростом, с характерными резкими чертами лица. Такие лица бывают у рано повзрослевших, рано узнавших горе, рано привыкших преодолевать жизненные препятствия. Но горе не сделало Михаила угрюмым, замкнутым. Протянув руку Василю, он улыбнулся широко и доверчиво. Эта улыбка как бы осветила его, и Василь понял, что Михаил, несмотря на многое пережитое, сохранил веру в людей и любовь к ним.

– Как понравилось на новом месте? – спросил Михаил, когда садились за стол.

– Лучше и не надо. Беспокойства только много вашей сестре причинил.

– Какое же беспокойство, – вмешалась Стефа. – Надо же помочь человеку.

– Да, она у меня хлопотунья, – рассмеявшись, сказал Михаил. – В партизанском отряде ее так и звали: «сестра-хозяйка». Бывало, в землянке увидит, что кто-нибудь не на место поставил сапоги, – целый скандал поднимет.

– В партизанском отряде? – переспросил Василь. – А вы были в партизанах?

– С сорок первого по сорок четвертый. Вместе с Красной армией вошли в город.

– Молодцы. Обстрелянные, значит, хотя и молодые.

– Вы, наверное, тоже воевали? – спросила Стефа.

– Пришлось. Под Сталинградом был, под Москвой.

– Под Москвой! – вместе воскликнули брат и сестра. – И в самой Москве были?

– Был.

– Еще до войны мы со Стефой туда попасть мечтали. Отец в августе сорок первого года отпуск должен был взять, билет ему бесплатный полагался – он на железной дороге работал. Очень мы к этой поездке готовились, да вот… – Глаза Михаила потемнели…

Стефа первая прервала молчание.

– Расскажите нам о Москве, – попросила она.

– Что же рассказывать… Тогда Москва необычная была – военная, суровая… С вокзала я пошел прямо на Красную площадь. День был серый, холодный, по асфальту метет снег, а я холода не чувствую – шутка ли: в Москву попасть удалось. Обо всем забыл. Стал против Кремля и думаю: а вдруг сейчас к окну сам товарищ Сталин подойдет и я его увижу!

– Я тоже об этом мечтала! – воскликнула Стефа. – Помнишь, Михайлик, тебе рассказывала: как приедем в Москву, целыми днями буду у Кремля стоять – ждать, может, товарища Сталина удастся хоть на секунду увидеть.

– Значит, мечты у нас с вами одинаковые, – сказал Василь и смутился. Стефа, тоже не зная почему, покраснела.

– Не только у нас, – возразил Михаил. – Кто из советских людей не мечтает об этом… Ну да рассказывайте дальше.

– Сталина увидеть мне не пришлось, но передумал я за час, что стоял на Красной площади, столько, сколько в другой раз на целый день хватит. Всю свою жизнь вспомнил, и о будущем сам с собой говорил, и о товарищах, и о всей стране нашей… Большой это был час для меня.

Василь замолчал, охваченный своими мыслями. Взглянув на часы, он поднялся из-за стола.

– Заговорился я с вами, молодые хозяева. Идти пора.

– Жаль, – искренне сказала Стефа. – Очень жаль.

Слова эти вырвались у нее от души, но, произнеся их, девушка покраснела, как тогда, когда Василь сказал об общих мечтах.

– Устали, наверно, отдыхать ляжете, – быстро сказала Стефа, чтобы скрыть свое смущение.

– Нет, – ответил Василь. – В город надо сходить.

– В город? – удивился Михаил. – Поздно ведь.

– Дела есть, – коротко ответил Шостак.

– Что ж, раз надо, так надо. Ключ от парадной двери дай, Стефа.

– Симпатичный парень, – сказал Михаил сестре, когда они остались вдвоем.

Стефа привыкла делиться с братом всеми мыслями, но на этот раз не ответила ничего, хотя была полностью согласна с Михаилом. Что заставило ее промолчать, девушка и сама не знала.

Убрав со стола, Стефа ушла в свою комнату. Она хотела позаниматься перед сном, но мысли отрывались от учебника. Думалось о Москве, о Красной площади, о том, как Василь стоял под холодным снежным ветром и не отрываясь смотрел на кремлевские окна.

Девушка отложила учебник и взяла томик стихов. Читала она долго – так и заснула, не потушив лампы, положив руку на раскрытую книгу.

Сквозь сон Стефа слышала, что вернулся домой новый сосед за полночь. Вышел он из своей комнаты только часам к одиннадцати утра.

– Поздненько вы вчера загулялись, – шутливо сказала Стефа, когда они с Василем встретились в коридоре.

– Я не гулял… Впрочем – и погулять пришлось.

Он круто повернулся и ушел в свою комнату. Стефа недоуменно посмотрела ему вслед, не понимая, почему Василь так резко оборвал разговор. «Обиделся он на меня, что ли? – думала девушка. – Но за что же? Вот чудак! А если не хочет со мной разговаривать, то и не надо».

Вечером, когда Михаил спросил, где Василь, Стефа только пожала плечами.

– Откуда я знаю, – ответила она немного погодя. – Только мне и дела, что за ним смотреть.

Про себя Стефа решила, что если Василь явится и Михаил будет его приглашать, как вчера, то она уйдет в свою комнату – заниматься. «Нечего зря время проводить, – уговаривала себя девушка. – Запустишь учебу, потом не наверстаешь. Да и интересного в его рассказах ничего нет».

И все же, против воли, Стефа прислушивалась к шагам на лестнице, гадая: не Василь ли это? А когда Василь наконец пришел, она тут же попросила брата:

– Пойди, Михайлик, позови его чай пить.

– Я и сам хотел идти за ним, – ответил Михаил. – Ему одному скучно в своей комнате.

И опять они просидели втроем весь вечер.

Так началась дружба Дриги со Стефой.

Ростислава привлекал открытый, прямой характер девушки. «Надежным другом она должна быть, – думал Ростислав о Стефе. – Недаром боевую школу в партизанском отряде прошла».

Когда Дриге выпало несколько свободных часов, он предложил Стефе пойти погулять вместе. Девушка с радостью согласилась.

Они отправились на Княжью гору – старый парк, раскинувшийся по склонам холмов, возвышавшихся над городом.

В парке было тихо, безлюдно. В воздухе носился тонкий, чуть уловимый запах увядшей листвы. Бурые листья дубов, ржавые – каштанов, ярко-красные и желтые – кленов шуршали под ногами. Этот легкий звук, обрывающийся при каждом шаге, навевал прозрачную, неясную, беспричинную грусть.

Ростислав и Стефа, безотчетно поддавшись очарованию осеннего парка, шли молча, изредка перебрасываясь короткими фразами.

Но печаль – недолгая гостья в молодом сердце. Когда Дрига и его спутница вышли на небольшую площадку почти у самой вершины, настроение их сразу переменилось.

Перед ними раскрылся город – бесконечные ряды домов, острые шпили соборов, прямые ленты улиц. Давно перевалило за полдень, солнечные лучи превращали в червленое золото черепицу крыш, пронизывали багровыми стрелками дрожащие волны тепла, поднимающегося от нагревшихся за день стен, мостовых, тротуаров. Неясный гул – голос большого города, в котором трудно было уловить отдельные звуки, как трудно уловить слова песни, которую хор поет вдалеке, – доносился сюда, к вершине горы, и в этом голосе была нескончаемая бодрость, уверенность, сила.

– Как хорошо, – первой прервала молчание Стефа. – Смотрите, вон институт, в котором я буду учиться.

Девушка показывала на прямые строгие корпуса, блестевшие широкими окнами.

Дрига ловил каждое слово девушки, но в то же время прислушивался к какому-то другому разговору, внутреннему, который, казалось Ростиславу, происходил между ним и Стефой. Что говорили они друг другу в этом разговоре, Дрига не знал, но понимал: что-то очень хорошее, дружелюбное, ласковое. И этот разговор не отвлекал Дригу от других мыслей, не мешал видеть красоту озаренного вечерним заходящим солнцем города – наоборот, делал Ростислава особенно восприимчивым, чутким, зорким, способным без конца впитывать в себя новые и новые радостные впечатления.

– Смотрите, смотрите, – тормошила своего спутника Стефа. – Вот там наш институт. Я говорю «наш», как будто уже учусь там, – засмеялась она сама над собой. – Но это ничего. Не такие крепости брать приходилось. – Глаза ее из лукавых, с лучистыми, вспыхивающими искорками, стали твердыми, упорными, холодными. Дрига понял: она не отступит от поставленной цели. – Вот туда, правее, – политехнический, за ним – университет. Видите?

– Вижу.

– Скоро кончится война, – задумчиво сказала Стефа, – снимут затемнение, и мы опять придем сюда – вечером. Вы увидите, как красив Кленов – он весь в огнях. В сорок первом году мы со школьными подругами часто бывали здесь. Ночью освещенный университет похож на корабль – большой, сильный, рассекающий волны. А политехнический институт – как целый поселок, столько сияет в его окнах огней. Я часто думала тогда: скорей бы мне стать совсем взрослой, студенткой, сидеть поздно вечером там, в лаборатории, когда вокруг тихо-тихо, и готовиться к важному открытию, такому, чтобы о нем узнали по всей стране. Не из честолюбия, нет, пусть моя фамилия даже осталась бы неизвестной, но чтобы о моем открытии знали все, чтобы каждому советскому человеку оно принесло пользу.

– Значит, вы хотели учиться в политехническом институте? Почему же теперь выбрали медицинский?

– А разве только в технике можно делать открытия? В медицине даже еще больший простор для исследователя. Что может быть благороднее борьбы за здоровье человека, за жизнь его, против болезней, которые приносят несчастье и горе.

– Да, я всей душой одобряю ваш выбор, – сказал Ростислав.

Они присели на старенькую, давно не крашенную скамейку, на спинке которой крупными буквами было вырезано имя «Богдан» и овальное, похожее на сливу, сердце, пронзенное длинной, покривившейся стрелой.

Капитан и его спутница сидели молча, наблюдая за большим розоватым облаком над горизонтом – облаком, похожим на огромную снежную бабу. Снежная баба плыла в голубовато-синем небесном просторе медленно, не торопясь, с чувством собственного достоинства. Незаметно ее очертания стали меняться, расплываться и через минуту на месте бабы оказался ребрастый, худой крокодил, с хищно вытянутым носом.

Над городом пронесся протяжный звук гудка ближней фабрики, ему ответил другой, третий, четвертый – кончилась дневная смена. Гудки – одни чуть с хрипотцой, старые, натруженные, другие – молодые, задорно резкие, рассказывали о честном трудовом дне, о заслуженном отдыхе рабочего человека, о том, как хорошо, вернувшись домой, смыть холодной струей из-под крана усталость и думать о том, что еще один день не ушел зря, можно с гордостью вспоминать о том, что сделано сегодня.

Слушая голоса гудков, чувствуя близость Стефы, Дрига ощутил глубокий прилив бодрости, сил, энергии. Он думал о том, сколь велика честь быть часовым и защитником этого мирного труда, грудью встречать опасности, грозящие людям, даже и не предполагающим об этом, защищать возможность для Стефы и подобных ей делать открытия, которые станут известны всей стране, для рабочего – трудиться за своим станком, для поэта – слагать стихи, для только что родившегося младенца – прожить солнечную, наполненную радостью труда и побед жизнь.

Неслышный, внутренний разговор, который велся все время между Ростиславом и Стефой, чувствовал не только он, но и она. Мысли ее отдаленно, неясно и в то же время точно совпадали с думами Ростислава, откликались на них. Сейчас она, глубоко вздохнув, сказала:

– Мы с вами молоды, а нам уже многое пришлось пережить, и все-таки я рада, что родилась в такое время. Люди будущих поколений будут с восхищением читать о наших современниках и в глубине души, может быть, завидовать нам. Ведь наша эпоха – это эпоха самых грандиозных и самых героических дел.

– У каждого поколения свои героические дела, – возразил Дрига. – Люди станут покорять природу, отправляться на другие планеты.

– Это верно. А все же на нашу долю выпала большая честь – начать строить коммунизм.

– Я читал о тех, – Дрига говорил, отвечая своим и в то же время понятным Стефе мыслям, – которые посвятили себя борьбе за счастье будущих поколений, а сами отказывались от всех радостей, становились какими-то монахами, аскетами, что ли. По-моему, это неправильно. Можно всего себя отдать великой цели и в то же время любить красоту, а прежде всего чувствовать радость оттого, что избрал верный путь в жизни, пусть этот путь и будет суровым.

Стефа понимала внутренний, глубокий смысл его слов – неслышный разговор продолжался.

– Я согласна с вами, – ответила девушка. – Только в кино партизанская жизнь состоит из лихих набегов и увлекательных приключений. В действительности, кроме этого, бывало и многое другое: холод, голод, усталость, когда готова упасть лицом в болото и так заснуть. А все же никто из нас не ныл, не жаловался, не представлял себя какой-то жертвой. Мы были простыми, веселыми парнями и девушками – дружили, в подходящую минуту любили петь песни, плясать, случались у нас и партизанские свадьбы. А когда нужно – каждый готов был идти на смерть. Мы гордились тем, что сражаемся за Родину, и никто не променял бы свою сырую землянку или ночлег на снегу, под елью, на самые пышные хоромы, если бы для этого пришлось отступить перед натиском врага… Однако мы с вами заболтались, – прервала Стефа. – Пора домой. Скоро вернется Михаил, и я должна успеть разогреть ему обед.

Они взялись за руки и побежали вниз с крутого склона. Листва шуршала под ногами уже не с тихой печалью, а бодро, как шуршит о гальку морской прибой.

Стефа подобрала два кленовых листка, полыхающих всеми оттенками красного цвета – от розового до рубинового. Один лист она прикрепила себе к берету, второй – к пиджаку своего спутника. Необычные украшения очень понравились обоим. Ростислав и Стефа громко рассмеялись, сами не отдавая себе отчета в причине смеха.

Эта небольшая прогулка еще больше сблизила Стефу и Ростислава. Дружба их крепла.

Все свободные вечера они проводили вместе. У Дриги было теперь свое, «узаконенное», как сказал Михаил, место за столом – прямо напротив двери. По левую руку от него сидел Михаил, по правую – Стефа. Ростислав всей душой полюбил эти вечерние беседы. Ему, долгие годы лишенному семьи, своего угла, было особенно радостно в тихой, уютной комнате с людьми, к которым он успел привязаться всем сердцем.

Как-то заговорили о будущем.

– Кончу институт, – говорила Стефа, – обязательно поступлю врачом на пароход. Представляете, как интересно: повидать весь мир, попутешествовать!

– Да, это хорошо, – согласился Василь. – Даже позавидовать вам можно.

– К чему завидовать. В каждой специальности есть своя романтика. Вот вы, например, кто по профессии?

– Я? – Василь остановился, как бы обдумывая ответ. – До войны – слесарем был. Теперь демобилизован по ранению, еще не знаю, что с собой делать, куда поступить.

– Идите к нам в депо, – предложил Михаил. – Хоть путешествовать и не придется, а работа замечательная. Я, правда, на фронт просился, да не пустили. Говорят: кто паровозы ремонтировать будет, если все на фронт уйдут? Оно, конечно, правильно… А работа мне нравится. Когда паровоз из ремонта выходит – чистенький, блестящий, смотришь на него и думаешь: «Тут тоже доля твоего труда». Даже сердце чаще биться начинает.

– Я подумаю, – уклончиво сказал Василь и перевел разговор на другую тему…

Дрига рассчитывал повидаться вечером со Всеволодовым. Общение со Стефой и ее братом вызвало в нем много вопросов, на которые он хотел получить ответы от полковника.

На первый стук в дверь кабинета полковника Дрига не получил ответа. Только когда он постучал вторично, раздалось: «Войдите».

Всеволодов сидел не за письменным столом, а в углу, в кресле. В опущенной руке полковник держал листок бумаги, исписанный неровным почерком.

Может, оттого, что Всеволодов расположился не на постоянном своем месте, или от взгляда, который полковник бросил на вошедшего офицера, – взгляда задумчивого и рассеянного, Дриге его начальник показался не таким, как всегда. Перед Ростиславом сидел не полковник разведки, а начинающий стареть мужчина, утомленный напряженной работой и множеством забот, ушедший в свои мысли. Но это продолжалось какую-то долю секунды, и Дрига даже не успел по-настоящему осознать свое впечатление.

Полковник встал, протягивая Ростиславу руку, пригласил его сесть. Теперь это был обычный Всеволодов – решительный, строгий, собранный как пружина, в любое мгновение готовая к действию. Глядя на него, Дрига понял, какой железной волей обладает этот человек – волей и верой в правоту, величие выполняемого им долга.

– Получил письмо, – сказал Всеволодов тоном, в мягкости которого сохранились отзвуки мыслей, только что занимавших полковника. – От дочки. В пятый класс перешла. Большая совсем, просится ко мне приехать.

– А что же вы ответите?

– Нынче нельзя – учиться ей надо. Летом, на каникулы, пусть является. Соскучился я, признаться, без семьи. Но сейчас – невозможно. Неделю-другую в школе пропустит, потом ой-ой как трудно нагонять будет. Я ведь сам педагогом был. Феликс Эдмундович направил меня однажды заведовать детской колонией…

– Значит, товарищ полковник, – сказал Дрига, – война кончится – в отставку, снова педагогом станете?

Всеволодов ответил не сразу.

– Нет, Ростислав Петрович, – заговорил он после некоторого молчания. – Чекисты никогда не бывают в резерве. Берлин возьмем, все по домам пойдут, а для нас война не кончится, и в отставку уходить нельзя. Всегда надо помнить о том, чему учит нас товарищ Сталин. Пока будет оставаться капиталистическое окружение, враги будут пытаться засылать к нам шпионов, диверсантов и прочую мразь. Из этого указания мы и должны исходить во всей своей деятельности… Ведь тот, за которым вы охотитесь, не гитлеровцами прислан, правда?

– Конечно, – согласился Дрига.

– Новая мировая война начала готовиться задолго до того, как стал виден конец этой. И надо быть очень бдительными, Ростислав Петрович, очень сильными, чтобы разрушить планы тех, кто снова пытается грозить нам. Один из залогов этого – успешные действия нас, солдат невидимого фронта.

Дрига наконец вспомнил о цели своего сегодняшнего прихода к Всеволодову:

– Я вот что хотел спросить, товарищ полковник. Как мне держать себя с… с штатскими людьми. Есть одна девушка…

– Девушка? – резко перебил полковник. – Фамилия? Она с вами познакомилась или вы с ней? Когда? Почему не доложили сразу?

Дрига не ожидал таких вопросов и смутился. Сбивчиво он начал говорить о Гнатышиных.

Суровый взгляд Всеволодова потеплел. Он пригласил Дригу пересесть на стул возле себя.

– Рассказывайте…

– Я буду откровенен, товарищ полковник, – сказал Дрига. – Эта девушка – Стефа – она очень славная девушка, и она… она мне очень нравится.

– Ну так что же? Если вы уверены в том, что это действительно хорошая девушка, то кто вам мешает быть ее другом? Вы оба молоды, я вас понимаю. Нелюдимому, как говорят – «сухарю», трудно жить на свете. – Полковник немного помолчал. – Я имел счастье знать Феликса Эдмундовича Дзержинского. Это был прекрасный товарищ, человек исключительного обаяния и кристально чистой души. Председатель ЧК, от одного имени которого бледнели враги, находил время для того, чтобы заботиться о судьбе беспризорных детей. Не одна тысяча тех, кто из малолетних преступников стал врачом, инженером, агрономом, с глубокой благодарностью вспоминает о Феликсе Эдмундовиче. С него надо брать пример нам всем… Мой начальник, – в глазах у полковника запрыгали озорные огоньки, – был у меня посаженым отцом на свадьбе. Учтите это, капитан, – Всеволодов хлопнул Ростислава по колену.

– Что вы, товарищ полковник. Вы уже сразу и о свадьбе. Она меня и не замечает совсем.

– Ну, смотрите, смотрите. А не позовете на свадьбу – обижусь… Теперь перейдем к гораздо менее приятным делам. У меня разработан план, выполнение которого поручаю вам…

Дасько тоже разрабатывал свои планы. Вызвав к себе в комнату Кундюка, шпион читал ему долгую и нудную нотацию.

– Вы исключительно бездарный человек. За всю жизнь я не имел худшего подчиненного, – говорил Дасько.

– Вы сами не знаете, чего хотите, – огрызался Кундюк. – Я же вам сказал, что найти сейчас единомышленников нам трудно, почти невозможно.

– «Единомышленников»! – сморщился Дасько. – Слово-то какое подобрали! На кой черт мне нужны ваши единомышленники. Мне нужны люди, которые согласны получать доллары. Вы понимаете – доллары. А за доллары можно сделать все, можно привлечь каждого.

– Вы не знаете здешних условий, – не соглашался Кундюк.

– Я знаю человеческую натуру, – ответил Дасько. – Она везде одинакова.

– Мне тоже кажется так, но иногда я начинаю думать, что мы с вами ошибаемся.

– Если кто и ошибается, то вы, а не я. Перестаньте рассуждать и слушайте. Вы должны искать. Искать людей с темным прошлым, недовольных советской властью, уголовных преступников. Будете говорить с ними сами и только после того, как убедитесь в их надежности, приведете ко мне. Не сюда, конечно, в другое, условленное место. Скажете им, что сейчас от них ничего не требуется, им придется ждать своего часа – начала новой войны. Плату обещайте щедрую. Поняли?

– Да, – кивнул головой Кундюк.

– Тогда приступайте к делу. А то вы все ноете и слоняетесь из угла в угол.

– Вы тоже как будто не особенно заняты, – не вытерпел Кундюк.

Дасько окинул его своим холодно-презрительным взглядом. Каждый раз этот взгляд пугал Кундюка. «Прикончит меня Дасько когда-нибудь, – думал Кундюк. – Заставит сделать все, что ему нужно, и прикончит».

– Занят я или нет – не ваше дело, – произнес тем временем Дасько. – Если хотите знать, то самые трудные участки работы я оставляю за собой.

Говоря так, Дасько врал. Он вовсе не собирался подвергать себя риску, а заниматься вербовкой среди незнакомых людей значило рисковать быть проваленным. Это он возлагал на Кундюка. Если Кундюка арестуют, Дасько успеет скрыться. Для чего же еще существуют такие, как Кундюк, если не для того, чтобы распоряжаться ими без всякой пощады и снисходительности?

Для себя Дасько оставлял другую роль. После того как Кундюк сумеет кого-нибудь завербовать, Дасько даст завербованному инструкции. Сам он будет обращаться только к надежным людям. Это гораздо безопаснее и проще. Для свиданий со своими будущими подчиненными Дасько облюбовал пивную Тыскива. Надо сходить туда еще раз, удостовериться, что этот прохвост не выкинул чего-нибудь.

Лишний раз показываться днем на улице Дасько не хотел во избежание какой-нибудь случайности. Только поздно вечером отправился он на площадь Рынок.

Кабатчик слегка вздрогнул и изменился в лице, когда заскрипела дверь и на пороге появился Дасько. За эти несколько дней Тыскив уговорил себя, что, может, все обойдется благополучно, надо только содрать с этого субъекта побольше денег. В соответствии со столь несложным планом Тыскив и приготовился действовать.

Дасько подошел к стойке и попросил кружку пива. Тыскив чуть кивнул головой, сделав предостерегающий жест. В углу за столиком сидели два человека.

– Кто это? – шепотом спросил Дасько.

– Не знаю, – также шепотом ответил Тыскив. – Зашли недавно, сидеть, наверно, будут долго – заказали ужин.

– Хорошо. Я приду завтра.

Расплачиваясь за пиво, Дасько протянул Тыскиву тридцатирублевую бумажку. Кабатчик пробормотал что-то насчет отсутствия сдачи, но Дасько так злобно выругался, что Тыскив сразу спустил белую потную руку под стойку и вытащил оттуда необходимое число кредиток.

Дасько вышел.

Часы на Ратуше пробили три четверти двенадцатого. Улица была пустынна. На секунду Дасько показалось, что под колоннами Ратуши мелькнула темная фигура. Он присмотрелся лучше. Никого. Дасько подумал, что ошибся, но на всякий случай решил проверить – не следят ли за ним. Медленными шагами он пересек площадь и углубился в лабиринт узких, кривых улочек, окружающих район возле армянской церкви.

Эти улочки полны крутых поворотов, неожиданных тупиков, и Дриге, который крался вслед за шпионом, стоило большого труда не упустить его из вида в ночной темноте.

Они прошли несколько кварталов. Дасько поворачивал то в ту, то в другую сторону, переходил с одного тротуара на другой. Ростислав никак не мог определить, каково же истинное направление его пути.

Пристально вглядываясь в ночной мрак, Дрига видел приземистую длиннорукую фигуру впереди, тихую заснувшую улицу, яркие звезды над ней – звезды, тепло и дружески подмигивающие капитану. Дрига думал о том, что наступит время, когда будут уничтожены такие люди, как тот, за которым сейчас следил Ростислав, и капитан разведки сможет вернуться к мирной деятельности. Он вырастит яблоневый сад над Бугом, там, где был сожженный панский фольварк. Весной яблони покроются бело-розовыми нежными цветами.

Эти думы были в глубине сознания, главная мысль Дриги была о деле: не выпустить из поля зрения преследуемого. Дрига весь превратился в зрение и слух, шагал тихо и незаметно. Ненависть вела капитана, ненависть к тем, кто хотел, чтобы над родной землей Дриги вновь вспыхнуло зарево пожаров. Эта ненависть делала особенно зорким взгляд Дриги, твердой – руку, сжимавшую пистолет, осторожно-бесшумными – шаги. В этот тихий ночной час Дрига чувствовал себя бойцом передовой линии фронта, защитником тех, кто мирно отдыхал в нескольких шагах от Дриги – за стенами домов. А еще дальше – за Кленовом, далеко-далеко на восток, во всю ширь необъятной страны, миллионы людей, которые никогда не слышали и, может быть, никогда не услышат имени Ростислава Дриги, верили в него, желали ему успеха.

Капитан Дрига думал о любви и ненависти. Дасько – только о ненависти. Заметив, что за ним следят, Дасько лихорадочно изобретал способ избавиться от своего преследователя, подстроить ему коварную и жестокую ловушку. Как затравленный одинокий зверь, он находился в состоянии злобного бешенства. В припадке такого бешенства загнанная в угол крыса прыгает что есть силы, стараясь впиться своими кривыми острыми зубами в горло человека, который приближается к ней. Глаза крысы горят красным ядовитым огнем, зубы оскалены, она хрипит и мечется из стороны в сторону. Крыса бессильна против человека и все же может наделать бед.

Дасько не замечал ни мягкой тишины уснувшего города, ни веселых, точно умытых звезд. Он думал только об одном – как спасти свою жизнь, как уйти от преследования.

Они приблизились к самой армянской церкви. Неожиданно для Дриги Дасько нырнул в какой-то закоулок и исчез из вида. Капитан пошел быстрее, почти побежал. Он свернул в темный проходной двор, куда, как показалось Дриге, зашел Дасько.

И тут жестокий удар по голове заставил капитана потерять сознание.

Вор-взломщик, носивший среди своих коллег не совсем благозвучную кличку Шимек-язва, был задержан около шести часов утра.

Перед этим Шимек совершил ограбление магазина. Он подкрался сзади к старику-сторожу, сперва зажал ему рот рукой, а потом заткнул тряпкой и связал незадачливого охранника. Когда главное было сделано, Шимек-язва без особого труда сорвал маленьким ломиком висячий замок и проник в магазин, втащив за собой для безопасности сторожа.

В магазине Шимек быстро убедился, что все его хлопоты пропали зря: на полках ничего не было подходящего, кроме куска сукна. Ругая на чем свет стоит заведующего, не догадавшегося привезти в магазин побольше ценных товаров. Шимек-язва взял сукно под мышку, пнул ногой сторожа, посоветовав ему лежать смирно не менее часа, и удалился в неизвестном направлении.

Направление это не долго оставалось неизвестным. Сторож не внял совету Шимека, кое-как освободился от веревок, которыми его связал бандит, вынул изо рта тряпку и поднял крик.

На место происшествия привели милицейскую собаку. Она обнюхала платок, забытый Шимеком, и быстро взяла след. Через каких-нибудь тридцать минут сотрудники уголовного розыска были возле дома, где безмятежным сном труженика спал Шимек-язва.

При обыске у Шимека, кроме сукна, нашли ручные часы с выгравированной на крышке надписью «Младшему лейтенанту Р.П. Дриге за отличную боевую подготовку от командования училища».

То, как к нему попали эти часы, Шимек объяснял довольно неправдоподобно. Он говорил, что попросту нашел их. Они, дескать, лежали на мостовой. Возвращаясь с «дела» на рассвете, Шимек увидел часы и подобрал.

Следователь, допрашивавший Шимека, отнесся к рассказу с явным недоверием. Зная характер деятельности Шимека-язвы, следователь имел все основания предполагать, что часы достались Шимеку гораздо более сложным путем.

Вскоре Шимек-язва попал в кабинет полковника Всеволодова. Дрига находился уже там. На душе у капитана лежала гнетущая тяжесть. Он понимал, что совершил непростительную ошибку. К душевным страданиям капитана прибавлялись физические. Нестерпимо продолжала болеть рана на голове.

– Вы сами установите себе меру взыскания, – говорил Дриге полковник, – я не хочу этим заниматься. Как старший офицер могу сказать, что все произошло оттого, что вы еще недостаточно серьезны. Что это вам, забава? Это боевое задание, капитан. Вы чуть не погибли сами, дали шпиону знать, что за ним следят. Вот цена вашей ошибки. Советую вам подумать о своем поведении.

– Слушаюсь, – тихо ответил Дрига.

Всеволодов понял состояние Ростислава.

– Кто вас нашел?

– Рабочий с обувной фабрики, – угрюмо ответил Дрига. – Натолкнулся на меня в подъезде, внес в свою квартиру и вызвал врача.

– И в карманах у вас все цело?

– Все, кроме портмоне, что лежало в брюках. Там было рублей сорок. Да еще сняли с руки часы.

– Странно, очень странно…

Всеволодов снял телефонную трубку и приказал ввести Шимека.

– Ну, – сказал полковник, когда вошел Шимек, – как же все-таки попали к вам эти часы?

Маленький, юркий, с тонкими черными усиками на бледном испитом лице, Шимек-язва завертелся на стуле под пристальным, спокойным взглядом полковника.

– Да, пане полковник, разве ж я могу что-нибудь такое нехорошее сделать?! Пане полковник знает мою специальность. А чтобы людей грабить – никогда этого со мной не было. И отец мой порядочный человек был, может, слышали: Шимек-сатана? Магазин – да, мое дело. А человека я пальцем не трону.

– Как же часы к вам попали?

– Нашел, пане полковник. Клянусь памятью моего отца, сердцем Пресвятой Девы Марии – нашел.

По лицу Шимека-язвы текли крупные слезы. Вся его лисья, вытянутая физиономия выражала последнюю степень отчаяния. Чувствовалось, что Шимек не врет.

– Ладно, – сказал, наконец, полковник. – Успокойтесь и расскажите подробнее, где вы их нашли.

Прерывая речь всхлипываниями и клятвами в своей невиновности, Шимек-язва рассказал, как он возвращался домой и на мостовой, возле люка подземной канализации, увидел что-то блестящее. Это были часы. Обрадованный находкой, которая хоть немного могла возместить усилия, затраченные впустую при ограблении магазина, он схватил часы и еще быстрее зашагал своим путем. На улице больше никого не было. Шимек был в этом уверен, так как хорошо огляделся вокруг, прежде чем поднять часы, боясь какого-нибудь подвоха.

Вот и все, что мог сообщить Шимек-язва в своих показаниях.

Шимека увели. Всеволодов зашагал по кабинету.

– Несомненно, это так, – говорил Всеволодов, скорее рассуждая сам с собой, чем обращаясь к Дриге. – Дасько хотел выдать себя за простого грабителя, чтобы направить нас по ложному пути. Правильно? – с живостью, несвойственной его летам и массивной фигуре, повернулся Всеволодов к Дриге.

– Да, скорее всего, так и есть, – согласился капитан.

– А потом часы выкинул, чтобы как-нибудь не попасться с ними. Хотел бросить в канализационный люк, да промахнулся, не удалось, помешал кто-нибудь – может, тот же Шимек.

– Что же делать? – спросил Дрига.

– Прежде всего вам надо отправиться домой, хорошенько отоспаться, а то как бы рана не разболелась сильнее.

– Ничего, не разболится.

– Идите, – приказывая, сказал Всеволодов. – Я к вам пришлю врача.

Понимая, что дальше возражать бесполезно, Дрига отправился к себе.

Всеволодов остался один и по своей привычке зашагал из угла в угол кабинета – это помогало размышлениям.

Он чувствовал тот прилив энергии, ту особенно четкую работу мысли, которые приходили всегда, когда, как выражался полковник, приходилось «браться за дело вплотную». Все, чем занимался до сих пор Дрига по указаниям своего начальника, было лишь подготовительным этапом. Ячейка за ячейкой плелась сеть – незаметная, но прочная. Врага окружало созданное Всеволодовым кольцо. Оно смыкалось плотнее и плотнее. Оно должно было сомкнуться так, чтобы шпион и все его сообщники нигде не могли найти лазейки. Подобно инженеру, проверяющему свой чертеж, Всеволодов еще и еще раз старался представить себе возможные действия преступника, намечал свои контрудары. И эти удары должны были быть безошибочными.

Сейчас полковник рассуждал так. Очевидно, сразу же после совершенного, как он думал, убийства шпион отправился на свою квартиру, уверенный, что больше за ним никто не следит. Вполне возможно, что он там и останется, но гораздо более вероятно другое: преступник попытается сразу же скрыться, замести следы.

Отдав приказания, нужные для того, чтобы была выполнена первая часть намеченного им плана, Всеволодов продолжал думать о том, как открыть новую неизвестную явку шпиона, на которую тот, несомненно, рассчитывал. И постепенно у полковника начала рождаться программа дальнейших действий…

Отмеривая шаги от угла к углу, Всеволодов взглянул на часы. Ого, добрые люди в это время уже готовятся к обеду, а он еще не завтракал! За думами полковник не заметил, как прошло время. Он почувствовал голод и решил отправиться в столовую, когда дежурный доложил, что начальника разведки спрашивает девушка, назвавшая себя Стефанией Гнатышиной.

Появление Стефы в кабинете Всеволодова также было следствием событий, разыгравшихся минувшей ночью.

Стефа не знала, что ее сосед не возвращался домой с вечера, и была очень удивлена, встретив его утром у входа в дом бледного, усталого, с повязкой на голове, сквозь которую просачивалось пятно крови.

– Василь! – воскликнула испуганная Стефа. – Что с вами?

– С трамвая упал, расшибся, – глухо ответил Дрига.

– Да разве можно таким неосторожным быть! На фронте жив остался, а тут мог ведь насмерть разбиться! Пойдемте домой скорее.

Дрига пытался отказываться, но спорить со Стефой было невозможно. Не слушая, что бормотал раненый, она взяла его под руку и повела наверх, в квартиру.

Здесь Стефа быстро приготовила постель, заставила Дригу лечь. Нагрев воду, она стала менять перевязку.

Когда бинт с головы был снят и обнажилась рана, Дрига почувствовал, как дрогнули пальцы девушки, прикасавшиеся к его горячему лбу. «Здорово, видно, он меня угостил, – подумал Ростислав. – Даже Стефа испугалась, увидев рану».

Дрига ошибался. Девушка вздрогнула по другой причине.

Бóльшую часть своего пребывания в партизанском отряде Стефа была медицинской сестрой. Именно тогда она полюбила медицину и решила стать врачом.

Ран Стефе пришлось повидать и лечить много. Увидев окровавленную, содранную кожу на голове Василя, она сразу поняла, что он ей солгал. Такая рана никак не могла быть получена при падении с трамвая. «Рана нанесена твердым тупым орудием, скорее всего – рукояткой пистолета» – эта мысль и заставила Стефу вздрогнуть.

Девушка ничем не выдала своих чувств. Она только перестала охать и жалеть своего пациента, молча закончила перевязку, ушла к себе.

Запершись в своей комнате, Стефа почти без сил опустилась на кровать. Тяжелые мысли овладели ею. До сих пор Стефа как-то не обращала внимания на то, что Василь каждый вечер уходил из дома, а сегодня его не было всю ночь. Почему? Где он бывает допоздна? Идет война. Все честные люди или на фронте, или трудятся для фронта в тылу. Василь нигде не работает и, судя по всему, не собирается устраиваться на работу. На какие средства он живет? Кто нанес ему эту рану? Что заставило его солгать Стефе? Все эти вопросы задавала себе девушка и не находила на них ответа. Ясно ей было одно – Василь подозрительный человек.

Глубокое горе охватило девушку. Только сейчас она призналась себе в том, что старалась скрыть от других и от себя самой: она любит этого человека. Любит с первой встречи, с первой беседы тогда, вечером, когда он рассказывал о Москве. Ей нравилась его размеренная, спокойная манера говорить, его выдержка, его черные глаза, вспыхивающие, когда Василя что-нибудь задевало.

Девушка уткнулась лицом в подушку и горько заплакала. Так не плакала она с тех пор, как узнала от друга своего отца, что Зенон Гнатышин расстрелян в «Бригидках» – кленовской тюрьме и что даже могилу его никогда не удастся отыскать.

В маленькой Стефиной комнатке долго еще слышались всхлипывания.

Наконец Стефа подняла голову с подушки.

Она любит этого человека? Нет, теперь об этом нечего и думать…

Для Стефы не могло быть борьбы между чувством и долгом. Стефа сумеет найти в себе силы, чтобы и не вспомнить об этой любви, еще не начавшейся, а уже пришедшей к столь горькому концу. Это очень тяжело, но это нужно. И нужно начать действовать.

Девушка оделась, приоткрыла дверь в комнату Василя. Он чуть пошевелился. Как бы по рассеянности, Стефа взяла ключи от входной двери с собой, чтобы без нее Василь не мог уйти, и быстро сбежала по лестнице.

На улице она остановилась. Куда идти? С кем посоветоваться?

Прежде всего, конечно, с братом. Они давно уже доверяли друг другу самые сокровенные мысли и чувства. Тем более необходимо рассказать Михаилу все сейчас, когда дело столь важное.

Стефа села на трамвай и поехала в депо.

В большом цеху с арочной, застекленной темными, прокопченными стеклами крышей стоял неумолчный шум от грохота молотков, скрежетания резцов, впивающихся в металл, громкой оживленной переклички рабочих. Ремонтируемые паровозы – без тендеров, с пробоинами от бомб в лоснящемся железном боку – выглядели усталыми, отдыхающими после долгого трудного пути.

Стефа не раз бывала здесь еще тогда, когда приходилось носить отцу на работу завтрак. Привыкшая к обстановке депо, она шла быстро, лавируя между грудами паровозных деталей, между станками. Вот здесь, возле этого сверлильного станка, всегда стоял ее отец. Он еще издали кивал Стефе, завидев дочку, пробиравшуюся к нему с аккуратным узелком в руке. Улыбка на его черном, запачканном сажей и маслом лице казалась особенно яркой и радостной. Сейчас на месте отца стоял незнакомый Стефе рабочий. Он внимательно смотрел на деталь, в которую погружалось сверло, и не обратил внимания на девушку.

Михаила Стефа нашла в дальнем углу депо. Он о чем-то оживленно спорил с товарищем, размахивая руками и показывая на лежащее тут же паровозное дышло.

Увидев Стефу, Михаил быстро подошел к ней.

– Что-нибудь случилось? – тревожно спросил он, вглядываясь в расстроенное лицо и красные, припухшие глаза сестры.

– Да, – кивнула головой Стефа. – Шостак пришел сегодня утром с перевязанной головой, в крови. Мне сказал, что упал с трамвая. Когда я стала менять ему бинт, то увидела рану. Он ниоткуда не падал, Миша. Его ударили чем-то по голове – рукояткой пистолета, прикладом, каким-нибудь железным прямоугольником.

– Ну и что?

– Почему он мне солгал, Миша? Почему придумал эту историю с трамваем?

– Мало ли почему! Не хотел тревожить тебя. Всякое с человеком бывает – хулиганы напали, выпил и сам с кем-нибудь подрался. В конце концов, мы для него – посторонние люди и он вовсе не обязан посвящать нас в свои дела.

– Я об этом тоже подумала. Но все-таки его поведение очень подозрительно. Ведь он нигде не работает, как ты знаешь, чуть ли не каждую ночь уходит неизвестно куда.

– Вот история! – Михаил сдвинул свою старую, засаленную рабочую кепку на самый лоб, а потом обратно на затылок. – Надо подумать, посоветоваться. Мы своими подозрениями можем ни за что ни про что человека обидеть. А если рассудить… В общем, следует все хорошенько обмозговать, чтобы и человека не обидеть, и ротозеями не оказаться.

Так и не придя к определенному решению, Стефа вернулась домой, сняла пальто, прислушалась, спит ли Шостак, и села в столовой у окна.

Она сидела так долго, погруженная в свои невеселые думы. Только звонок Михаила, пришедшего с работы, вывел ее из забытья.

Вместе с Михаилом был Антон Кованьский, по прозвищу Малыш. Пятнадцати лет от роду этот кругленький не по возрасту, краснощекий, курносый паренек с задорно блестящими глазами был принят в тот же партизанский отряд, что Михаил и Стефа. За короткий срок Антон завоевал себе славу отважного разведчика. Обычно медлительный, спокойный, Малыш преображался, получив боевое задание. С исключительной ловкостью и бесстрашием Антон умел проникать в самые опасные места, действовал хладнокровно, умело, а когда позволяла обстановка – с бесшабашной лихой удалью. Прокравшись, например, через тройную цепь немецких часовых, похитив в штабе важные документы, а заодно оставив издевательски-ругательскую записку хозяевам этих документов, Кованьский благополучно возвращался к товарищам и на все расспросы отвечал медленно, нехотя:

– Трудно было, непросто. А вообще – ничего.

Больше от него никто, кроме командира, которому Антон докладывал, как полагается, – подробно, обстоятельно, ничего не мог добиться.

Фашисты в свое время обещали большую награду тому, кто доставит им живым или мертвым «злоумышленника по имени Малыш».

В отряде Антон и подружился с Михаилом. Вместе они участвовали в нескольких операциях, вместе, когда Кленов был освобожден, стали работать в депо.

Михаил пригласил Кованьского, как своего и Стефиного близкого друга, посоветоваться по поводу происшедшей неприятной истории.

Все трое прошли в спальню Стефы, отделенную от комнаты Шостака коридором и столовой.

Девушка села на кровать, Михаил поместился в удобном кожаном кресле – любимом кресле отца, Антон – на кушетке.

– Я все рассказал Антону, – сказал Михаил.

Кованьский молча кивнул головой, подтверждая, что он в курсе событий.

– Дело-то, конечно, темное, – сказал после некоторого молчания Кованьский. – Но решить его надо, и решить быстро. Проще всего – сходить да и заявить куда следует: так, мол, и так, подозрительный тип, не работает, неизвестно, на что живет, – посоветовал Антон.

– Неудобно, – покачал головой Михаил. – Фактов-то нет никаких, кроме этой раны, а Стефа могла ошибиться. Зачем по пустякам людей беспокоить… Если заявлять, так чтобы уже настоящие основания были.

В это время раздался звонок в прихожей.

– Здесь живет Василий Шостак? – спросил открывшую дверь Стефу солидный мужчина в добротном драповом пальто и широкополой мягкой шляпе.

Это был врач, присланный Всеволодовым.

– Да.

– Можно к нему пройти?

– Пожалуйста.

Врач разделся в комнате Дриги.

– Ничего, – сказал он, сняв повязку и осмотрев рану. – Бывает хуже. Примете лекарство, и все пройдет. Отделались легким испугом, как писали раньше газеты в отделе происшествий.

– Значит, завтра можно на работу? – полувопросительным тоном сказал Дрига.

– Конечно. Вы с соседями в хороших отношениях? Попросите их, чтобы сходили в аптеку купить вот это, – врач протянул Ростиславу рецепт.

– Попрошу.

– А как вы объяснили им ранение? Спрашивали ведь?

– Сказал, что с трамвая упал.

– С трамвая так с трамвая, – равнодушно согласился врач. – И то ладно, хотя лучше было бы на грабителей свалить. Прощайте.

– До свиданья, – Дрига пожал протянутую ему мягкую белую руку. – А историю с грабителями придумать я просто не догадался. Не до того было.

В коридоре врача остановил Михаил:

– Скажите, доктор, как здоровье нашего соседа?

– Ничего. Завтра будет в порядке. Я ему оставил рецепт, сделайте любезность, сходите в аптеку за лекарством.

– Сходим, о чем и говорить. А от чего у него рана?

– Упал с трамвая и прямо головой о камень. Хорошо, что хоть трамвай не быстро шел. А то бы не один день полежать пришлось.

– Вы уверены, что именно так и было, как он рассказывает?

– Уверен, – врач удивленно посмотрел на Михаила. – Даже по характеру ранения определить можно. А почему вы меня об этом спрашиваете?

– Да так, – смутился Михаил. – Просто так.

Врач вежливо приподнял шляпу в знак того, что разговор окончен, и ушел.

– Доктор говорит, что даже по характеру ранения можно определить – Василь расшибся, – сказал Михаил, входя в спальню, где его с нетерпением ждали Стефа и Антон.

Стефа могла бы успокоить себя словами врача, найти удобный компромисс для того, чтобы поверить Василю, и все бы между ними осталось по-прежнему. Но девушка не хотела никаких компромиссов, не могла пойти на сделку со своей совестью. Лишь после того, как все будет ясно до конца, она сможет от всей души пожать руку Василю, открыто посмотреть в глаза ему. Если же оправдаются самые худшие предположения – что ж, она сумеет справиться со своим горем.

– Доктора можно обмануть, – возразила Стефа Михаилу. – А где Василь бывает чуть ли не каждую ночь? Почему не работает? Ты забыл об этом?

– Вот что, – хлопнул ладонью по столу потерявший терпение Антон. – Довольно толочь воду в ступе. Будем действовать. Есть люди, которые быстро выяснят, что из себя представляет ваш Василь. Если окажется, что мы их зря беспокоили, то ни они, ни сам Шостак нас за это не осудят. Каждый на нашем месте поступил бы так же.

– Правильно, – поддержали Антона Стефа и Михаил.

– Стефа, собирайся, пойдешь со мной. Ты, Миша, побудь здесь.

Так Стефа попала в кабинет полковника Всеволодова.

Полковник внимательно посмотрел на Стефу. Глаза Всеволодова встретились со Стефиными, и девушка почувствовала себя увереннее, спокойнее под пристальным и теплым взглядом этого пожилого высокого человека.

Когда она шла сюда, то боялась, что не сможет рассказать все подробно, обстоятельно, пожалуй, еще собьется, а то и снова расплачется. Опасения оказались напрасными. Говоря, девушка как бы слушала себя со стороны, удивлялась, что кто-то так спокойно повествует о том, что причинило ей столько горя.

Полковник не прерывал Стефу. Глаза его становились все теплее и ласковее, но с удивлением Стефа увидела где-то в глубине их мягкий смех. Это было так неожиданно, что Стефа остановилась на полуслове.

– Ты славная девушка, – сказал Всеволодов, внезапно переходя на «ты». – Очень славная. Твой отец мог бы гордиться тобой.

– Почему «мог бы»? – воскликнула Стефа. – Откуда вы знаете, что у меня нет отца?

Полковник чуть улыбнулся. Это был весь его ответ, но Стефа поняла.

Всеволодов проводил Стефу до двери и крепко пожал ей руку. «Ай да Дрига, – смеясь, думал полковник, – в бандиты попал. А девушка хорошая, он не ошибся в своем выборе».

– Рассказала? – спросил Стефу Антон, дожидавшийся ее внизу.

– Конечно. Все рассказала, – улыбаясь, ответила Стефа.

– Ну и что?

– Поблагодарил нас всех полковник. Молодцы, говорит. А насчет Шостака, – сказал он, – сомневаться нечего.

– Значит, все в порядке? Я отправляюсь домой.

Пожав друг другу руки, они расстались.

Никогда в жизни Стефе не приходилось переживать такого быстрого перехода от горя к радости. Она глядела вокруг светлыми, сияющими глазами, сама не помнила, как добежала до дома. В квартире было тихо. Стефа заглянула в комнату Дриги. Он лежал без движения, закрыв глаза.

«Спит, наверно, – с нежностью подумала Стефа. – Это хорошо – набирается сил».

Дрига не спал, как думала Стефа. Он был погружен в свои мысли.

Капитан Дрига получил хороший урок.

Он должен был сознаться самому себе, что неопытность подвела его. Как нужно всегда быть настороже, сохранять хладнокровие, потому что малейшая ошибка может повлечь за собой провал задуманного дела, а то и гибель. Если бы он точно выполнил то, что говорил Всеволодов, никакой ошибки не случилось бы.

Урок не прошел даром. С этого дня у Дриги начали вырабатываться качества настоящего чекиста – хладнокровие, внимательность, бдительность…

Предположения полковника Всеволодова о поведении бандита были безошибочны. Дасько думал, что убил своего преследователя. Как и догадался Всеволодов, шпион хотел обставить дело так, как будто Дрига подвергся нападению грабителей. Не зная, что Шимек-язва нашел часы и был арестован с ними, Дасько оставался в полной уверенности, что план его удался. В то же время шпион считал необходимым принять некоторые меры предосторожности.

Домой он вернулся рано утром и сразу разбудил Кундюка, позвав его к себе в комнату.

– Ну, что еще? – грубо спросил Кундюк, когда они зашли в комнату Дасько и он запер двери на ключ. В обращении со своим шефом Кундюк переходил от грубости к откровенному подхалимству. Он ненавидел Дасько и в то же время боялся его. Этим и объяснялись такие быстрые переходы.

– Скажите вашей жене, что для ее же безопасности лучше не подслушивать и не подсматривать за нами в замочную скважину, – столь же грубо ответил Дасько.

– Она не делает этого, – пробормотал растерявшийся Кундюк.

– А вы все-таки скажите.

– Только за этим вы меня подняли так рано с постели?

– Нет. Сегодня ночью я обнаружил, что за мной следят.

Кундюк побледнел. Ноги его подкосились. Он тяжело упал в кресло.

– Кто следит? – с трудом выговорил Денис.

– Кто бы он ни был, больше он этим заниматься не сможет. Напрасно вы трусите.

Слова успокоения не подействовали на Дениса. Руки его дрожали так, что он с трудом мог вытащить сигарету и закурить.

Дасько с презрением смотрел на своего собеседника. Сам он тоже далеко не был храбрецом. Только привычка, многие преступления, которые сходили ему с рук безнаказанно, выработали у него наглость, самоуверенность.

– Так или иначе, – сказал Дасько, – нам надо принять меры. Я сейчас ухожу. К вам сегодня не вернусь, у меня есть важное дело. Вы пойдете к Тыскиву, посмóтрите – нет ли чего подозрительного, предупредите его, что я не буду сегодня.

– Хорошо.

Кундюк повернулся, чтобы уйти, когда в парадную дверь постучали. Дасько инстинктивно сделал такое движение, как будто хотел выскочить в окно. Тотчас же он опомнился и сказал Кундюку:

– Узнайте, в чем дело. Не открывайте сразу.

Кундюк скрылся в полутемной передней. Через приоткрытую дверь своей комнаты Дасько слышал его голос. Ответы того, кто находился на площадке лестницы, доносились глухо, неразборчиво. Дасько тяжело опустился на диван. Дрожащая его рука судорожно сжимала рукоятку пистолета.

Загрохотал засов, заскрипели бесчисленные крючки, цепочки, замки, преграждавшие вход в квартиру Кундюков.

– Это знакомая жены, – сказал Кундюк, входя в комнату. – Все в порядке.

– Какого же черта она является так рано, когда все спят?!

– Они с Анелей должны ехать утренним поездом в село, кое-что купить…

Дасько уже давно вышел из дома и шагал по наполнявшимся первыми прохожими улицам, а все еще не мог успокоиться. Только что он хвастался перед Кундюком своей выдержкой, а тут его нервы сдали. Дасько сам не мог понять, как это случилось. Наемник, шпион, он оставался наглым, самоуверенным до первого поражения. Поражением было то, что его обнаружили, за ним следили. Ясно – он раскрыт. Разбито первое звено в той цепи, которую он собирался протянуть, – буфет Тыскива не годится теперь для явок и свиданий. С самого же начала «работы» в Кленове Дасько попал впросак. Чья-то воля, более твердая, чем его, чей-то ум, более гибкий и проницательный, чем у него, парализовали все усилия Дасько.

Отец Иваньо казался сошедшим со страниц старинной книги, прославляющей деяния столпов католической церкви. Среднего роста, с круглым румяным лицом, говорившим о завидном здоровье, голубыми, чуть навыкате глазами, мягкими, размеренными движениями и бархатисто-вкрадчивым голосом, отец Иваньо являл собой образец христианского смирения и приветливости. Жил он одиноко в небольшом домике с садом, соседей не сторонился, особенно охотно беседуя с детьми.

По вечерам ребята часто собирались у него в саду, и отец Иваньо рассказывал им столь же интересные, сколь душеспасительные истории о приключениях миссионеров в дальних странах.

Любезностью в обращении, различными мелкими услугами отец Иваньо сумел преодолеть среди жителей маленькой улицы, где находился его домик, то недоброжелательство, которое глубоко укоренилось в сознании простых людей Кленова и всего этого края по отношению к униатским священникам – верным слугам Ватикана. Конечно, лучше ко всем служителям униатской церкви знакомые отца Иваньо относиться не стали, но его самого выделяли из числа приверженцев унии.

Даже старый Андрей Вершило, бывший всю жизнь ярым безбожником, врагом церковников, признавал, что отец Иваньо является исключением из общего правила.

– Ненастоящий поп, – говорил Вершило, когда речь заходила об отце Иваньо. – Горилки не пьет, экономки не держит. Живет тихо. Если не в церкви служит, то в саду своем копается или ребятам сказки рассказывает.

Вершило, по секрету говоря, и сам любил побеседовать с «ненастоящим попом». Разговоры их больше касались видов на урожай винограда, способов ухода за пчелами и других, столь же мирных предметов. От тем, связанных с политикой, отец Иваньо явно уклонялся, а на попытки Вершило подвергнуть сомнению догматы святой веры и первоапостольской церкви отвечал деликатным молчанием.

Эти беседы всегда оставляли у Андрея Вершило двойственное впечатление.

– Вроде ничего человек, – говорил он, а потом, помолчав минуту, добавлял: – Недавно он у нас живет. Посмотрим, что дальше будет.

Дни мирного жития отца Иваньо текли один за другим, ничем не нарушаемые. Когда священник шел по улице в своей черной, простого покроя сутане и широкополой касторовой шляпе, встречные приветливо кланялись ему, отвечали на широкую улыбку толстых губ отца Иваньо так же радушно, благожелательно.

Дасько считал, что только он один знает подлинное обличье Иваньо – крупного деятеля грекокатолической церкви в Закарпатье, ярого сторонника Ватикана, непременного исповедника всех приговоренных в его округе гитлеровцами к смерти. Часто случалось, что после такой исповеди снова начинались аресты, лилась кровь. Отец Иваньо делал то, что не удавалось гестаповцам, – с иезуитской тонкостью выпытывал в предсмертные часы у какого-нибудь осужденного оккупантами ни за что ни про что гуцула фамилии друзей, приятелей, «сообщников».

Когда дела хозяев отца Иваньо на фронте стали совсем дрянными – Красная армия освободила Киев и неудержимо пошла дальше на запад, отец Иваньо исчез из Закарпатья. Появился он в Кленове скромным священником одного из многочисленных униатских храмов. Соседям Иваньо рассказывал, что жил раньше на Холмщине и в случае нужды мог подтвердить этот рассказ официальными документами, выданными в канцелярии митрополита Шептицкого, помещавшейся во Львове, на Святоюрской горе.

Расчет Всеволодова был верен. Убежище у отца Иваньо Дасько приберегал для себя на самый крайний случай. До сих пор он не говорил о нем никому, даже Кундюку, и теперь, почувствовав опасность, хотел обратиться к Иваньо, чтобы окончательно сбить со следа разведку. Кундюка он намеревался, пока обстановка не станет более безопасной, оставить на произвол судьбы. Все равно толку от него нет никакого. Когда тревога уляжется, можно будет снова вернуться к Денису.

Встретиться с Иваньо Дасько решил в соборе.

Огромный средневековый храм был убран с пышностью, присущей униатским и католическим церквам.

Позолоченная статуя Христа, изогнувшись в предсмертном отчаянии, смотрела на одинокие фигуры молящихся. Свечи горели тусклым желтоватым пламенем, бросая теплые блики на холодный мрамор стен. Голоса певчих то взлетали к куполу, где, весело попискивая, носились стрижи, то опадали до низких рокочущих нот, гулко разносившихся по всем уголкам зала, окаймленного массивными колоннами.

Дасько вошел в собор, когда молебен окончился. Обождав немного, он попросил церковного служителя вызвать отца Иваньо.

Священник вышел из бокового придела медленно, оглядываясь – ища того, кто его звал.

Дасько приблизился к нему.

– Отец Иваньо, – сказал Дасько, – я хотел бы у вас исповедаться.

Иваньо внимательно взглянул на своего собеседника. Встревоженность мелькнула в глазах священника и сейчас же угасла, взор Иваньо принял обычное профессионально-ласковое выражение. Однако это не укрылось от Дасько.

– Вы узнали меня, – сказал Дасько, когда они вошли в исповедальню, похожую на поставленный вертикально большой ящик. – Мы встречались однажды в кабинете гаулейтера Украины господина Эриха Коха.

Румяное, добродушное лицо Иваньо сохраняло спокойствие.

– У меня плохая память, – ответил он.

Дасько ждал, что за этими словами последует вопрос. Но Иваньо молчал. Он предпочитал, чтобы этот неизвестный человек сам сказал о настоящей цели своего прихода.

Видя, что священник не склонен завязать беседу, Дасько пожал плечами и заговорил снова:

– Я хотел бы побеседовать с вами.

– О чем?

– Вы должны помочь.

– Кому?

– Тем, кто помогает вам и, будем откровенны, пан отец, руководит вами.

Иваньо молчал. Грубые, в сущности очень примитивные, несмотря на их внешний эффект, приемы Дасько, выработанные в камерах следователей и шпионских притонах, разбивались об иезуитскую увертливость священника. Если Дасько можно было сравнить с тяжелой узловатой дубиной, которой разбойник убивает встреченного в лесу крестьянина, то Иваньо походил на отравленный кинжал – тонкий, гибкий, уничтожающий мгновенно и бесшумно…

– Что же вы молчите? – не выдержал Дасько.

– Я жду, что скажете вы.

– А что я должен сказать?

– Не знаю.

– С вами трудно говорить.

Иваньо не ответил.

Дасько окончательно должен был признать свое поражение.

– Я пришел к вам с просьбой.

– Долг христианина повелевает мне помогать ближнему.

– Даже в том деле, о котором я хочу вас просить?

Иваньо встретился взглядом с Дасько. Или шпиону показалось, или это произошло в действительности – священник сделал чуть заметный утвердительный знак. Только теперь Дасько понял истинную причину уверток отца Иваньо. «Ловок, пан отец, – подумал Дасько. – Ведет беседу так, чтобы ни одной улики против него не было, любое слово можно было истолковать как хочешь».

Разгадав тактику Иваньо, Дасько почувствовал себя увереннее.

– Вы напрасно боитесь меня, – сказал шпион. – В доказательство могу привести эти слова. – Наклонившись к уху Иваньо, Дасько еле слышно прошептал несколько латинских фраз.

– С этого вы должны были начать, – холодно и строго сказал Иваньо, – а не терять зря время.

– Что верно, то верно, – фамильярным тоном согласился Дасько. – Моя ошибка.

– Те, кто послал вас, не прощают ошибок. – Голубые, чуть навыкате глаза Иваньо, обычно такие ласковые и добродушные, блеснули ядовитой злобой. От этого взгляда даже видавшему виды Дасько стало не по себе. Невольно вздрогнув, он пожал плечами и, извиняясь, почти робко ответил:

– Я не то хотел сказать. Вы меня не так поняли.

– Я понял вас. – Иваньо говорил спокойно, многозначительно, вкладывая в слова гораздо больший смысл, чем это казалось на первый взгляд. – Понял очень хорошо. Вы придете ко мне вечером, в десять.

Иваньо сказал адрес, протянул Дасько руку для поцелуя, как требовал церковный ритуал, и, перекрестив «исповеданного», размеренными шагами ушел.

Дасько покинул собор злой, немного изумленный. Он не мог простить себе, что выказал слабость перед этим священником, таким тихим и добродушным на вид.

Ровно в десять часов вечера Роман Дасько был возле дома отца Иваньо.

Прямая улица, обсаженная вдоль тротуаров каштанами, уходила в темную даль. Из окна большого пятиэтажного дома доносилась тихая мелодия песни. Песня была медленной, широкой, плавной. Девушка, шедшая навстречу Дасько, как показалось ему, даже замедлила шаги, чтобы послушать эту песню подольше.

Дасько не любил песен. Девушке он бросил вслед подозрительный взгляд. Шпион умышленно миновал калитку, на которой была прибита дощечка с указанным Иваньо номером.

Только после того, как девушка скрылась, Дасько, убедившись, что на улице никого нет, вернулся обратно и толкнул калитку. Она оказалась незапертой.

По узкой, посыпанной песком дорожке Роман пошел к дому. Двор был почти сплошь засажен цветами. Одуряюще-терпко пахли белые большие цветы табака. Золотые шары желтели в темноте. Чуть поодаль от дорожки, почти у самого дома, шелестели листьями дубки. Все окна в жилище Иваньо были темны, ни в одном из них не виднелось даже малейшего луча света.

Однако священник не спал. Только успел Дасько осторожно постучать в дверь, как она отворилась и голос отца Иваньо произнес:

– Сюда.

Хозяин взял гостя за руку и повел внутрь дома. В темноте Дасько не разбирал направления, только догадывался, что Иваньо ведет его по коридору в одну из задних комнат.

Иваньо отпустил руку Дасько, сделал несколько уверенных, несмотря на сплошной мрак, шагов. Щелкнул выключатель. Дасько зажмурил глаза от внезапного света.

Роман стоял посреди небольшой комнаты. Это была кладовая без единого окна. На полу лежала горка рассыпанного молодого картофеля, в углу – мешки с капустой и еще какими-то овощами.

Иваньо сел на одну из грубых некрашеных табуреток. Другую, небрежным движением ноги, пододвинул Дасько.

Дасько невольно удивился выражению лица священника. Оно было усталым, даже измученным. Углы рта опустились, щеки обвисли, голубые навыкате глаза смотрели с сонной, унылой злобой. Весь день Иваньо был вынужден носить маску – ласковую, добродушную маску – и лишь в поздний вечерний час становился самим собой, давал себе отдохнуть, возвращая лицу его настоящее выражение.

– Благополучно дошли? – спросил священник. – Никто за вами не следил?

Голос у Иваньо тоже был настоящий – не ласково-певучий, как днем, а резкий, дребезжащий, угрюмый.

– Нет, никто, – коротко ответил Дасько.

«Я был высокого мнения о себе, – подумал шпион, – а кажется, мне есть чему поучиться у этого попа».

Заметив внимательный взгляд, которым Дасько осматривал комнату, Иваньо сказал:

– Место надежное. Угловая комната с глухими стенами. Кроме нас, в доме никого нет, подслушать некому.

– Это хорошо. – Дасько оттягивал решительный разговор, не зная, с чего начать, как лучше подействовать на этого двуликого, несомненно, очень хитрого и опасного человека. – Очень хорошо.

– Раз хорошо, то приступайте к делу.

Дасько посмотрел на священника исподлобья. С неудовольствием шпион вспомнил, что так же смотрел Кундюк, когда Дасько обращался с ним особенно грубо.

– Вы очень торопитесь? – сделав над собой усилие, чтобы победить замешательство, нарочито наглым тоном сказал Дасько.

– Да, – отчеканил Иваньо. – Не позже чем в начале двенадцатого вы должны уйти. Здесь оставить вас на ночь я не могу. Придется еще думать, как вам незаметно покинуть мой дом.

Заявление Иваньо разрушало план Дасько найти убежище в доме священника.

– А я, признаться, хотел переночевать у вас, – сказал Дасько, стараясь придать голосу льстиво-дружеский тон.

– Нет, – так же резко, как и в первый раз, повторил Иваньо. – Я и так допускаю неосторожность, принимая вас здесь. Мне нельзя рисковать, да я и не хочу рисковать – своя безопасность мне дороже вашей.

– Сегодня я не спал ночь, а после утреннего свидания с вами весь день ходил по городу – не имел места, чтобы отдохнуть. – Дасько пытался разжалобить священника.

– А это уже ваше дело, – хладнокровно ответил Иваньо. – Я не касаюсь ваших планов. Каждый сам за себя – таков закон жизни.

– Но если меня арестует на улице ночной патруль? Думаете, я буду молчать о вас?

– Я не идиот, чтобы хоть на минуту допустить такую мысль. Вы назовете меня сразу. А доказательства, факты? Без них мне ничего не грозит, кроме короткого ареста. Вот если вас найдут здесь – тогда другое дело.

Дасько понял, что дальше спорить бесполезно. Холодный, эгоистический расчет двигал помыслами отца Иваньо. Ни о каких человеческих чувствах не могло быть и речи. «Вот мерзавец», – думал Дасько, совершенно забывая, что Иваньо поступает с ним точно так же, как он сам поступил с Кундюком, заботясь о своей безопасности. Иваньо был прав: «каждый сам за себя» – таков был закон жизни всех этих людей.

Стараясь сделать вид, что ничего не произошло, Дасько искусственно беспечным тоном сказал:

– Ладно. Если вы не желаете продлить удовольствие беседы со мной, буду краток.

Шпион на минуту остановился, собираясь с мыслями:

– Империя Гитлера разгромлена. Это ясно для каждого. Ваш ватиканский старец поставил не на того, на кого надо…

– Не судите слишком поверхностно, – прервал Иваньо. – Намерения его святейшества знает только Бог.

– Вот об этом я и говорю, – криво усмехнувшись, пожимая плечами, сказал Дасько. – Но, кроме Бога, есть еще кое-кто, неплохо знающий папу римского и его политику. И этот, вернее, эти «кое-кто» уверены, что в Ватикане найдут союзников, несмотря на пламенные молебны, которые возносились католической церковью за победу Гитлера пару лет назад, а может быть, именно благодаря этим молебнам. Союзниками должны быть и мы с вами, отец Иваньо. Мы будем бороться по одну сторону фронта до нашей общей победы. Когда победим, мы выйдем из темных убежищ, где вынуждены скрываться сейчас, мы заставим себя бояться, мы будем править – править беспощадно и жестоко. Гитлер был не так глуп, заливая кровью покоренные им страны, и нечего бояться прямо сказать – нам надо идти по проторенной им дороге.

Когда Дасько говорил это, лицо его покрылось багровой краской, губы тряслись, крепко сжатый кулак ударял по колену. Шпион делился своими сокровенными, не раз продуманными мыслями.

– За все это надо бороться сейчас, – уже овладев собой, более спокойно, продолжал Дасько. – Я не требую от вас ничего особенного. Вы должны быть готовы к тому, чтобы начать действовать в решительную минуту, когда понадобится. Когда придется действовать – увидим. Единственное, что нужно будет сделать немедля – это начать подбирать нужных людей. Таких людей, на которых вы могли бы положиться, дать им то или иное задание. Подбирать осторожно, обдуманно. Пусть их будет немного, но чтобы они были надежны, готовы по первому вашему слову к действию. Согласны?

Иваньо молчал, постукивая пальцами о шершавые некрашеные доски табурета. Лицо священника стало еще более утомленным и зловещим, чем было в начале разговора.

– Мы с вами служим одним хозяевам… Между прочим, как вас зовут?

– Дасько. Роман Дасько, – торопливо вставил собеседник Иваньо.

– …одним хозяевам, Дасько, и нам надо выполнять их приказы. Я принимаю ваше предложение. Завтра в двенадцать придете ко мне в храм. Я сообщу вам, с кем из надежных людей можно будет связаться в первую очередь.

Дасько думал, что священник протянет ему руку для пожатия. На мгновение казалось, что Иваньо хочет это сделать, но, передумав, он еще сильнее застучал пальцами по табурету.

– Так, – шумно вздохнул Дасько. – Значит – союз.

Иваньо молча кивнул головой.

– Мне все-таки надо уходить отсюда?

Иваньо снова молча кивнул, всем своим видом показывая, что разговоры о ночлеге Дасько в этом доме напрасны.

– Каким путем уходить? – спросил Дасько, поняв, что священника не уговорить.

Иваньо поднялся со своей табуретки, выключил электричество. От резко наступившей темноты у Дасько поплыли перед глазами зеленые круги.

Священник прекрасно ориентировался в этой темноте. Дасько услышал его удаляющиеся уверенные шаги. Скрипнула дверь. Минут через пять Иваньо вернулся и, взяв Дасько за руку, повел к выходу.

– Вы попадете в сад, – тихо сказал Иваньо. – Идите прямо по дорожке, упретесь в забор. Он низкий, перелезете легко и очутитесь на бывшей Бенедиктинской улице, теперь она называется имени Тургенева. Путь к центру города – направо, вниз.

– Позвольте, отец Иваньо, – запротестовал Дасько. – К чему это? Разве я не могу выйти так же, как вошел? Если даже это и опасно, то человек, перелезающий через забор, подозрителен вдвойне. Может заметить какой-нибудь случайный прохожий.

– Постарайтесь, чтобы не заметил, – сухо ответил Иваньо. – Прохожих на этой улице очень мало, она тихая. А если вы выйдете через парадный ход, вас увидят почти наверняка. Через три дома отсюда стоит военная часть, и солдаты ходят целую ночь. Вас непременно остановят, проверят документы, а то и арестуют.

Дасько ничего не мог возразить.

– Хорошо, – сказал он, спускаясь с заднего крыльца в сад. – Значит, завтра, в двенадцать. Прощайте, отец Иваньо.

Священник пробормотал что-то неразборчивое.

Шаги Дасько замерли в глубине сада, а Иваньо, оставив дверь полуоткрытой, продолжал прислушиваться. Он стоял так минут десять и, лишь окончательно убедившись, что ночной посетитель убрался благополучно, запер дверь.

Всеволодов говорил, расхаживая по привычке из угла в угол кабинета.

– Чтобы полностью скрыться от нас, враг спрятался в новое логово, – подчеркнул Всеволодов. – Прибыл он сюда с планом активных наступательных действий. Теперь же, еще ничего не сделав, он перешел к обороне. Он скрывается, он прежде всего думает о том, чтобы спастись от наших ударов, а выполнение задания своих хозяев отложил в сторону. Но скоро шпион придет в себя, к нему вернется часть потерянной наглости, и он будет стараться снова взяться за то дело, которое ему поручено. Наша задача – не только не пропустить момента, когда он приступит к восстановлению старых связей, но и ускорить этот момент. Нам нужно…

Стук в дверь прервал речь полковника.

– Войдите.

– Какой-то старик хочет говорить с вами, товарищ полковник, – доложил дежурный.

– Пригласите его сюда.

Посетителю было лет шестьдесят. Одет он был в поношенный, но аккуратный костюм старинного покроя – такие носили лет сорок тому назад, в руках держал узкополую коричневую шляпу. С порога, только войдя в кабинет, он начал говорить:

– Вот такого начальника мне и надо. А то сидит молодой – у меня сын старше. Я с таким говорить не могу, мне надо серьезного начальника, который все обстоятельно послушать и объяснить может. Я сам старый человек и с таким, как я, говорить хочу.

– Садитесь, пожалуйста, – предложил Всеволодов.

Старик сел, положил шляпу на небольшой столик, приставленный к письменному, – для телефонов, медленно и важно разгладил длинные серые «запорожские» усы, не прекращая своей речи.

– А дело у меня, товарищ полковник, такое, что даже я сам в нем разобраться не могу – или то правда, или то нет. Ничего не понятно.

– А вы расскажите, может быть, вместе и разберемся, – чуть заметно улыбнулся Всеволодов.

– Может, и разберемся, – охотно согласился старик. – Говорят, что ум хорошо, а два лучше. – Дригу, как человека молодого, посетитель, видимо, игнорировал. – Только тут не два, а, может быть, целых двадцать умов надо, чтобы ошибки не дать. Хочу сказать вам для начала, что попов этих униатских да католических я всю жизнь не любил. Еще как жениться собирался на старухе своей, то прямо и сказал: «В церковь не пойду, хоть ты что хочешь!» Уж она так плакала, и отец мой ругал меня. Таить не буду – в конце концов пришлось пойти. Что поделать – тогда время такое было, сами знаете. С работы бы выгнали, в полицию бы таскали. А безработных в Кленове и без меня хватало. На любое место, только скажи, сразу десяток прибежит. Вот и пришлось против своей совести идти. В церковь-то я пошел, а отцу Григорию – священником был в том селе, где моя старуха жила, отец Григорий, – ему и говорю: «Я – неверующий. Атеист, если по-ученому назвать». Он и отвечает: «Мне, – говорит, – плевать. Деньги плати, а в церкви, что скажу, то и делай». Правда, выпивши он в тот час был, да и все они выпить любят, сколько я их ни встречал.

Дрига взглянул на Всеволодова, ожидая, что полковник попросит старика перейти к сути дела – ведь сегодня такое напряженное утро. Но Всеволодов молчал. Лицо его было спокойно, взгляд, как обычно, внимательный, сосредоточенный. Полковник слушал, ничем не высказывая нетерпения или усталости.

А посетитель тем временем продолжал:

– Все они любят выпить, кроме одного – отца Иваньо, что рядом со мной живет. Такой тихий поп, что только удивление берет. Горилки – ни-ни. Насчет женского пола – тоже. Все с ребятишками возится, в саду копошится, читает. И поговорить с ним приятно: вежливый, отравы своей религиозной не сеет. Думал я: неужели этот поп не такой, как все, неужели от него вреда нет? Вроде посмотришь – так и есть: человек как человек. А домой от него приду, посижу, мозгами пораскину – и не верю. «Ой, – говорю себе, – Вершило, – это меня звать так – Андрей Вершило, – не верь униатскому попу, все они одним миром мазаны…»

Вершило прервал свой рассказ, вытащил из кармана большой красный платок, вытер им вспотевший лоб.

– Так вот, товарищ полковник, вчера я до ночи в своем саду сидел. Ребятишки у меня яблоки воровать повадились. Днем пусть себе приходят. Я им выберу, дам, какое яблоко понравится. Ребенок, он, сами знаете, вкусное любит. Если с разрешения – я не протестую. А красть – это непорядок, до добра не доведет такое дело, да и порча дереву. Сижу я, значит, в саду, в самый темный угол забрался. Сперва дремать было стал, а потом посмотрел вокруг – такая красота! Ночь тихая, звезды яркие-яркие. Хорошо и грустно мне стало. Вот, думаю, дед Вершило, всю ты жизнь прожил, а жизни не видал – по чужим людям да по чужим домам скитался. Только теперь счастье пришло, а ты уже стар. Задумался я так, вдруг слышу – шум. А надо вам сказать, что мой сад и сад Иваньо – рядом. Вдруг, значит, слышу шум. Что это, думаю, такое? Вижу я, у попа в доме дверь отворяется, задняя дверь, что в сад ведет. Хоть темно, а разобрать можно: появляется из дома человек. «До завтра, – говорит. – Ровно в двенадцать буду». И крадется через сад, да так тихо, осторожно, сразу видно, недобрые дела у них с попом, если так таиться надо. А Иваньо за ним из открытой двери следит. Прошел этот человек совсем близко от меня, даже дыхание было слышно – тяжело так дышит, сопит. Рассмотрел я его полностью. Роста невысокого, плечи широкие, руки длинные-длинные. Подкрался он к забору, прислушался, потом – раз! – перепрыгнул через забор, и поминай как звали.

Вершило снова вытащил свой платок, но обтирать пот не стал, а только помахал платком в воздухе, как веером.

– Утром пошел я к знакомому своему – Степа такой есть, старшина, в доме напротив живет. Сверхсрочник по-военному называется, десятый год в армии служит. Боевой парень, орден и три медали имеет. Я ему все рассказал, а он мне посоветовал, куда сходить. Правильно, думаю, если вам это не нужно, значит, зря я прошагал, а все равно на совести спокойнее. А может, думаю, пользу государству принесу. Будет тогда так, что хоть и стар Вершило, а все помог армии нашей…

– Правильно, Андрей… По батюшке как вас?

– Иванович. Иваном моего отца звали.

– …Андрей Иванович. Хорошо вы сделали, что пришли сюда. Спасибо. – Всеволодов крепко пожал руку старику. – Разговор наш прошу сохранить в секрете.

– Да разве я не понимаю, – кивнул головой Вершило. – Дело военное, язык за зубами надо держать.

Вершило встал, взял со столика свою шляпу и, поклонившись, вышел.

– Вот, Ростислав Петрович, – сказал Всеволодов, когда за стариком закрылась дверь, – где бы враг ни пытался укрыться, зоркие глаза наших помощников увидят бандита и разоблачат его. В этом залог нашей с вами силы, уверенности и победы. Вот благодаря сообщению Вершило можно гораздо быстрее восстановить след, чем я предполагал.

Всеволодов сделал еще несколько шагов и сел за стол.

– Это не значит, конечно, что мы с вами можем сидеть и ждать сложа руки. Народ помогает нам, учит нас, а сражаемся мы… Как вы думаете, какое место у них может быть назначено для встречи?

– По моему мнению, – ответил Дрига, – в церкви, где служит Иваньо. Там можно спокойно поговорить со священником, не вызывая подозрения.

– Правильно, – подтвердил Всеволодов. – Связной пункт шпиона перенесен из кабака Тыскива в Божий храм. Туда вы и отправитесь…

Около полудня скромно одетый молодой человек вошел в собор, где отправлял службу отец Иваньо.

После шумной солнечной улицы здесь особенно приятно ощущалась тишина и прохлада. Молящихся было немного. В углу, возле древней иконы, стояла пожилая заплаканная женщина, поближе к алтарю – несколько стариков и старух.

Молодой человек не торопясь огляделся и отошел в сторону, за колонны. Отсюда Дрига мог наблюдать за всем происходящим в храме, сам оставаясь незамеченным.

Не прошло и получаса, как почти рядом с Дригой опустился на колени, набожно шепча что-то, сутуловатый, приземистый, длиннорукий человек.

Всего каких-нибудь десять дней назад Дрига кинулся бы на врага, схватил его. Так действовал Ростислав на фронте. Но пережитое за время работы в разведке многому научило капитана. Ни один мускул не дрогнул на лице Ростислава. Дрига даже не повернулся в сторону человека, который недавно пытался его убить. Капитан продолжал стоять спокойно, внешне погруженный в свои мысли, безучастный к окружающему.

Это не помешало, однако, Дриге заметить мгновенный взгляд, которым обменялись шпион и появившийся из алтаря Иваньо. Широким движением руки священник перекрестил шпиона. Тот поймал руку Иваньо и поцеловал ее. Как ни быстро было движение, а Дрига увидел, что в тот момент, когда шпион подносил к своим губам руку священника для поцелуя, Иваньо передал ему маленькую, сложенную в несколько раз бумажку. Затем Иваньо подошел к пожилой заплаканной женщине, стоявшей возле иконы.

Дрига увидел все, что ему нужно было увидеть. Он вышел из собора и, перейдя на другую сторону улицы, стал ждать.

Теперь капитан чувствовал себя так, как это бывало в былые дни, перед боем. Да и действительно Ростиславу предстояло выдержать опасную схватку…

Дасько появился на улице. Бросив несколько осторожных взглядов по сторонам, он повернул направо, к парку.

Дасько чувствовал себя совершенно обессиленным. Двое суток он не спал: первую ночь бродил по улицам, спасаясь от преследования, вторую – просидел в зале ожидания вокзала.

Ноги Романа подкашивались, он думал только об одном – где-нибудь упасть и заснуть. Но если бы это случилось, он бы привлек к себе внимание. Значит, надо идти. В парке удастся подремать, сидя на скамейке, хоть как-нибудь дотянуть время до вечера. Вечером Дасько рассчитывал найти приют у старого знакомого.

Дрига сделал знак своему товарищу, который охранял другой выход из собора, и они вместе на некотором расстоянии последовали за Дасько.

На площади перед Ратушей отряд пионеров, весело перекликаясь, ждал, когда пройдет автомобиль, чтобы перебежать улицу. Ребячьи голоса, звонкие и радостные, вырывались из уличного шума, разносились далеко-далеко.

Дасько обратил внимание на ребячью стайку. В памяти мелькнуло давнее воспоминание – пятнадцатилетний мальчишка, арестованный эсэсовским патрулем за то, что ночью расклеивал на улице листовки с призывом бить немецко-фашистских оккупантов. Листовки были написаны аккуратным детским почерком со сползающими вниз концами строк и тщательно стертыми резинкой следами клякс.

Вслед за мальчиком арестовали его отца и мать. На допросе отец паренька, слесарь, плюнул Дасько в лицо. При воспоминании об этом Дасько сжал кулаки. Злоба, которая никогда не утихала в его сердце, вспыхнула с новой силой. «Эти, когда вырастут, будут такими же», – подумал он.

Вот и парк – веселый, солнечный. Гуляющие, дети, носившиеся во весь дух по аллеям, раздражали Дасько. Он забился в самый дальний угол, где почти никого не было, сел на скамейку, развернул записку Иваньо.

«Пока могу сообщить только об одном подходящем человеке. К сожалению, не знаю номер его дома, но вы найдете легко – на улице Ператского, сразу за бывшим заводом Гроттара, угловой дом, квартира два, во дворе, направо, первый этаж. Спросить Войтека Леонтковского. Скажете, что пришли от меня».

– Вот дурак, – пробормотал Дасько. – Где я найду этот бывший завод? Как он называется сейчас?

Но делать было нечего. «Спрошу у кого-нибудь», – решил Роман.

Откинувшись на спинку скамьи, Дасько чутко, неспокойно задремал.

Оставив своего товарища наблюдать за шпионом, Дрига отправился к Всеволодову.

Полковник сидел у себя за столом и писал. По довольному лицу Дриги Всеволодов сразу догадался, что капитану удалось добиться успеха.

– Как дела? – спросил Всеволодов, откладывая в сторону блестящую, сделанную из пластмассы ручку. – Порядок?

– Так точно, товарищ полковник, – весело отвечал Дрига. – Сейчас он сидит в парке, отдыхает.

– Под наблюдением?

– Так точно.

– Пора кончать, капитан, с этим субъектом. Почти все, что требовалось, мы установили. Сегодня вечером при любых обстоятельствах он должен быть арестован.

– Слушаюсь.

– Взять его надо живым. Впрочем, если он увидит, что проиграл, то сам сдастся живым. Но надо гарантировать себя от каких-либо выходок с его стороны – тип отчаянный и сумеет использовать любую вашу ошибку.

– Слушаюсь! – Дрига отдал честь, повернулся и вышел. Всеволодов посмотрел ему вслед ласково и задумчиво. С каждым днем он все больше привязывался к этому молодому офицеру.

Ростислав сегодня был в особенно приподнятом настроении. Вчера произошло окончательное объяснение между ним и Стефой.

То, что пережила Стефа после ранения Василя, открыло перед ней ее чувства к этому человеку – чувства, в которых она до тех пор не могла дать себе отчета. Пережив неуверенность, сомнения, оказавшиеся напрасными, Стефа поняла свою любовь. Впервые пришла любовь к Стефе, и, узнав ее, девушка прониклась непонятным беспокойством, тревогой за то большое, незнакомое, что вторглось в ее жизнь. Против своей воли, даже не понимая, что с ней творится, Стефа безотчетно сторонилась Василя, присматривалась к нему издали, как бы проверяя самое себя.

Дрига не мог понять причины наступившей внезапно холодности в их отношениях, отчужденности в поведении Стефы, сердился, недоумевал – думал, может быть, он чем-нибудь обидел девушку. Сейчас, когда они виделись мало, разговаривали урывками о всяких будничных, неинтересных вещах, Ростислав особенно остро понял, как много значит для него Стефа, как привык он каждый день, каждый час ощущать ее дружбу, слышать тот неслышный разговор, который начался во время памятной прогулки на Княжью гору. И Дрига, чуждый хитростей, уловок, открытый, прямой, решил поговорить со Стефой начистоту, выяснить происшедшее между ними недоразумение.

«А может, и недоразумения никакого не было, – говорил себе иногда Дрига. – Что я для нее? Хороший знакомый, и все…» «Нет, объясниться все же надо, – приходило новое решение. – Она на меня за что-то сердится. При первом же удобном случае объяснюсь», – твердо сказал себе Дрига.

Удобный случай представился вчера вечером.

Они сидели в столовой: Михаил, Ростислав, Стефа и «завернувший на огонек», как он объяснил, Антон. После того как все подозрения относительно соседа Гнатышиных были рассеяны, Антон очень подружился с ним. Особенно сблизила их общая страсть к шахматам. Случалось, они проводили за доской по нескольку часов, причем Кованьский постоянно проигрывал, сердился, по-детски надувая губы, и оправдывался:

– Моя беда, что вы теорию знаете, а я нет. Вот обождите, возьму учебник шахматной игры, вызубрю от корки до корки, тогда вам против меня не устоять.

Михаил, а за ним остальные подтрунивали над Антоном, говорили, что он играет «как Чигорин в детстве». «А Чигорин, – пояснял Михаил, неизвестно откуда почерпнувший эти сведения, – стал играть только в двадцать пять лет».

В этот вечер Антон с Дригой уже расставили фигуры на доске, но Кованьский не торопился начинать – он увлекся разговором с Михаилом. В депо токарь Николай Ключко применил новый способ обточки поршневых колец, позволяющий в три раза сократить срок выполнения этой операции. Как всегда, нашлись сторонники нового метода, нашлись и противники его. Антон принадлежал к первым и тщательно изучал приемы работы Ключко, готовясь использовать их на своем станке. Об этом он рассказывал Михаилу, который только слышал о Ключко, но не знал еще, в чем суть дела.

– Есть у тебя бумага и карандаш? – спросил Антон. – Я начерчу, и ты сразу поймешь.

– Есть и то и другое, – ответил Гнатышин. – У Стефы в комнате.

– Пойдем туда, на чертеже будет все ясно.

Они вышли.

Стефа и Ростислав остались одни. Дрига почувствовал, что настало самое подходящее время поговорить с девушкой о том, что его тревожило.

В эти дни Ростислав несколько раз обдумывал, с чего начать беседу, приготовил целые фразы, но сейчас они вылетели из головы, он никак не мог вспомнить ни одной из них и молчал, прислушиваясь к стуку собственного сердца.

Молчала и Стефа. Взглянув на взволнованное лицо Василя, она поняла, о чем он заговорит. На душе у нее стало весело и чуть-чуть страшно: начнется разговор, от которого, может быть, зависит вся ее дальнейшая жизнь.

– Стефа, – чуть запинаясь, проговорил Дрига. – Отчего вы на меня сердитесь?

Стефа ответила не сразу. Она тоже не знала, что сказать, мысли ее смешались, и приготовленная фраза забылась, а вместо нее пришла другая – внезапная, искренняя.

– Да разве я могу на вас сердиться?

Больше между ними не было произнесено ни слова, и этими двумя фразами было сказано все, что они хотели, все, что было нужно для того, чтобы понять друг друга до конца.

Дрига смотрел в лучистые, сияющие открытой радостью глаза девушки и не мог оторвать взгляда. Он взял Стефину руку в свою. От неловкого движения Стефа локтем столкнула со стола чайную ложку, но ни Ростислав, ни девушка не услышали ее дребезжания, продолжали смотреть друг на друга, а Дрига в это время крепко-крепко сжимал руку Стефы. Он отпустил ее только тогда, когда из соседней комнаты послышались голоса и в столовую вошли Михаил с Антоном.

Остаток вечера Стефа и Ростислав молчали. Они сидели рядом, невпопад отвечая на вопросы собеседников.

Когда проводили Кованьского и все разошлись по комнатам, Дрига долго не мог заснуть. В темноте он продолжал мысленно ощущать на своем лице ласковый взгляд девушки, в своей руке – мягкое пожатие ее руки.

Утром Стефа как бы невзначай вышла в коридор, когда там, уходя, надевал пальто Ростислав. Дрига был уверен, что она выйдет, и нарочно одевался медленно, прислушиваясь, не раздадутся ли в столовой знакомые легкие шаги.

– До свидания, – сказала девушка. – Приходи скорей.

Впервые она обратилась к Ростиславу на «ты», и это «приходи» глубоко отдалось в сердце Дриги. Он хотел ответить ей, но слова – такие, как ему хотелось, выражающие все его чувство, необычно яркие, – никак не удавалось подобрать, и он не знал, что сказать. Простившись, Стефа убежала в свою комнату. Тотчас же оттуда донесся ее звонкий голос, распевающий веселую мелодию.

Эта мелодия весь день не оставляла Ростислава – слышалась в такте шагов, в музыке радио. Сам того не замечая, Дрига машинально несколько раз начинал напевать ее.

Ростислав вспомнил о книге, которую ему дал почитать Всеволодов, – воспоминаниях одного видного американского контрразведчика. «Когда я соприкоснулся с этим миром – миром предательства, убийств, интриг, – писал автор книги, – я понял, что сам больше никогда не смогу верить в человека, в его добрые намерения и помыслы, в дружбу, в честность».

«Какая чушь», – думал Дрига. Ему тоже пришлось узнать подлость, козни преступников, измерить глубину падения растленной души. Но это не нарушило его веры в человека – в настоящего Человека, потому что те, с кем боролся Дрига, не имели права называться людьми. Дружба, любовь, верность, честность стали еще дороже для Дриги, он еще больше верил в красоту человеческого характера – ведь он видел все эти черты в своих друзьях, а друзьями капитана разведки Ростислава Дриги являлись все советские люди. Его враги, стоящие по ту сторону чести и совести, были уродами, порожденными социальным строем, уходящим в прошлое. Они вышли из прошлого, и руками, судорожно коченеющими от ненависти к новому, светлому, цеплялись за прошлое, а жизнь – непобедимая, беспощадная ко всему отжившему – отметала их в сторону, чтобы превратить в ничто…

От былой самоуверенности, с которой Дасько ехал на советскую территорию, не осталось следа. Инстинктом шпиона с многолетним стажем он чувствовал неминуемую близость провала. Когда Дасько начинал обдумывать и вспоминать все происшедшее за это время, то как будто ничего особенно тревожного, за исключением ночного преследования, обнаружить не мог. И все же страх охватывал Дасько все больше и больше. Когда Дасько был в Америке, во время Первой мировой войны, он знал: доллары и ловкость всегда помогут. Хорошая порция долларов могла побудить не только постороннего человека, но и сыщика «не заметить» шпиона.

Здесь же все было по-другому. Ниоткуда, ни от кого шпион не мог ждать помощи, ничто не могло спасти его в трудную минуту. Кундюк, Тыскив, даже Иваньо в счет не шли. Они были такими же отверженными, как сам Дасько, обманом и лицемерием скрывавшими свои подлинные мысли. У каждого из них в душе горела злоба, а рядом с нею – ужас. Ужас перед прошлым, настоящим и, самое главное, перед будущим.

Дасько не отличался тонкой душевной организацией. Чувства его были грубы, несмотря на внешнюю, выработанную многолетней привычкой к интригам, быстроту решений. И Дасько не мог дать себе отчета в том, что делается у него на душе. Он понимал только, что «работать» в Кленове труднее, чем в любом из несоветских городов, где ему пришлось бывать. Страх, еще непонятный ему самому, но уже ставший сильным фактором в сознании Дасько, порождал у когда-то самоуверенного и наглого шпиона неуверенность, колебания, а это приводило к необдуманным решениям и ошибкам.

Одной из таких ошибок стало посещение Дасько Ярослава Бабия – кленовского художника, которого Дасько знал с детских лет. Они были земляками, выросли в одном селе, начинали учиться в одной школе.

Мысль посетить Бабия родилась у Дасько внезапно, когда он, проходя по улице, увидел в витрине художественного магазина картину, подписанную знакомым, хотя почти полузабытым именем.

«Может быть, он укроет меня, – подумал Дасько. – Тогда не придется искать этот завод, который указал Иваньо. А через несколько дней пойду снова к попу и узнаю другие адреса».

Дасько сидел почти без движения на облюбованной скамье в парке до самых сумерек. Только когда стемнело, он встал.

Солнечные людные улицы раздражали Дасько. Ему казалось, что прохожие смотрят на него особенно пристально, оглядываются вслед. В каждом встречном он чувствовал врага.

Ночью настроение Дасько менялось. Никем не замеченный и невидимый, как он считал, шпион скользил по улицам, стараясь держаться ближе к стенам домов, избегая перекрестков, быстро пробегая освещенные места.

До квартиры Бабия пришлось идти с полчаса. Бабий жил на одном и том же месте лет двадцать. Дасько несколько раз бывал у него раньше и сейчас сразу нашел квартиру художника.

Квартира Бабия помещалась на первом этаже. Распахнутые окна ее были прикрыты большими, хотя и не плотными занавесками. Дасько прислушался. Голосов в комнатах не слышно. По всей вероятности, Ярослав один.

На стук Дасько дверь отворил сам художник. Секунду он вглядывался, не узнавая ночного гостя, а узнав, дружески протянул Дасько обе руки и ввел его в столовую.

– Очень рад, что ты заглянул ко мне, – сказал Бабий.

Дасько не ответил. Он вглядывался в Ярослава, стараясь разгадать, что он за человек теперь, как изменился его характер и взгляды за то время, что они не виделись.

Бабий был высокий, худой, с утомленным и бледным лицом. Он казался старше своих лет из-за совершенно седых волос. Поседел художник за один день – 22 июня 1941 года, когда фашистская бомба убила его жену и двух дочерей.

Издалека Бабий казался старым, осунувшимся, поблекшим человеком. Но это впечатление сейчас же исчезало, стоило лишь подойти к нему поближе и заглянуть в глаза. Окруженные сетью мелких морщинок, как у большинства людей, которым часто приходится напрягать зрение, они выглядели необычно молодо под шапкой седых волос, говорили о пылком, неугомонном характере. Таков и был Ярослав Бабий в действительности. Он никогда не сидел без дела, не уединялся в своей мастерской. Маленькая квартира художника с утра до вечера пустовала, а ее хозяин уезжал куда-нибудь на завод – делать эскизы к картине о кленовских стахановцах, вместе с молодежью – своими учениками – бродил по городу, отыскивая и зарисовывая живописные уголки, на недели отправлялся в село и там жил. Кипучая энергия Ярослава вошла в поговорку среди его друзей, а друзей у Бабия было много.

Усадив гостя, Ярослав в свою очередь бросил несколько внимательных взглядов на Курепу – Бабий не знал, что сейчас этот человек носит другую фамилию.

Сказать по правде, Ярослав никогда не относился с симпатией к Курепе. Еще в те годы, когда Курепа учился в университете, ходили темные слухи о его связях с австрийской полицией. Некоторые из общих знакомых Бабия и Курепы утверждали даже, что сын лавочника выдавал жандармам прогрессивно настроенных студентов. Бабий не верил этим слухам. Но все же в глубине души у него осталась безотчетная неприязнь к Курепе.

– Сколько лет прошло с тех пор, как мы виделись в последний раз! – улыбаясь, сказал Дасько.

При виде этой улыбки – кривой, явно неискренней, в душе Бабия поднялась прежняя неприязнь. Пересиливая себя, он ответил:

– Да, много. – Бабий не знал, с чего начать разговор, и обрадовался теме, предложенной собеседником. – Ты изменился, постарел.

– А ты, думаешь, нет? – воскликнул Дасько фамильярно шутливым тоном. – Годы не красят.

– Не красят, – подтвердил художник. – Годы и горе.

Глаза Бабия, мгновенно выражавшие каждый оттенок мысли, стали грустными.

– Горя много, – не замедлил подхватить Дасько. – На всей нашей земле горе.

– На всей нашей земле? – удивился Бабий. – Вот с этим я не соглашусь. Наоборот, – посмотри, как быстро восстанавливается все, что было разрушено войной. А будет еще лучше.

Говоря, художник сразу оживился. Грусти как не бывало в его глазах, они блестели совсем юношеским задором. Ярослав придвинулся ближе к Курепе и быстро, как бы боясь, что его прервут, стал рассказывать.

– Вчера только я вернулся из нашего села. Знаешь, что там делается? Колхоз хотят организовать. Да, да, колхоз! – на всю комнату воскликнул Бабий таким тоном, как будто приглашал собеседника разделить его радость. – Это в нашем-то селе, где из века в век из бедности не выходили, где за клочок земли были готовы друг друга убить. Разве это не здорово?! И планы у них какие! Я с молодым Василишиным встретился – сыном того Василишина, которого в тридцатом году жандарм шашкой зарубил. Впрочем, ты тогда где-то за границей путешествовал и не знаешь. Так этот Василишин мне говорит: «Электричество во все хаты проведем. Молочную ферму организуем. Пруд выроем». Вот, брат, какая жизнь пришла, а ты говоришь – горе. Это говорят те, кто хотел бы вернуться к временам Франца-Иосифа или маршала Пилсудского, чтобы были холопы и были паны, пекущиеся об интересах народа. Помним мы, как они пеклись! Спроси у крестьян, они тебе скажут свое мнение на этот счет.

– Может быть. Я не знаю, – уклончиво ответил Дасько. – Я ведь никогда особенно не интересовался политикой.

– Разве? А мне помнится, что в прежние времена ты активно участвовал в политических кружках.

Дасько почувствовал, что совершил промах.

– Когда это было!.. – с натянуто добродушной улыбкой воскликнул он. – Молодость, молодость! Кто не мечтает в молодости переделать по-своему мир!

– Со мной происходит обратное, – тихо засмеявшись, сказал Бабий. – В молодости мне казалось, что политика – не дело художника, что я, человек искусства, должен быть далек от будничных интересов «толпы», – это слово Ярослав иронически подчеркнул, – и лишь теперь я понял, как ошибался, теперь нашел свое место в жизни. Но я особенно не виню себя за прошлое: ведь меня таким воспитывали – профессора в художественной академии, маститые мэтры в своих книгах, политики в своих речах. Нелегко было найти правду.

– Что же тебе помогло найти ее?

– Народ, товарищи, с которыми я встретился на войне. Когда я говорил с художниками, солдатами, рабочими, когда я видел города, где все – от ребят до стариков – работали для фронта, когда я почувствовал, что мое искусство может быть нужным и полезным народу, я понял, что так жить, как я жил до сих пор, нельзя. Я стал артиллерийским офицером, и, знаешь, с этого дня начался мой путь как художника… Ну а ты? Где ты был все эти годы? Последний раз мы виделись с тобой, кажется, в тридцать пятом году. Ты приехал тогда из-за границы, из Чехословакии?

– Да. Потом я отправился на Волынь учительствовать.

– Где?

– В… – Дасько секунду колебался, прежде чем ответить, потом назвал первый пришедший на ум город. Курепа был слишком утомлен, разбит неудачами, чтобы следить за собой так же строго, как всегда. – В Горохове.

– В Горохове? Позволь, позволь. Ведь я был там в тридцать седьмом году! Я не мог найти работу здесь, а в Гороховской школе мне предложили место учителя рисования. Правда, когда я приехал, оно было уже занято, но тебя я не видел.

– Я… наверно, отлучался куда-нибудь, – смешавшись, ответил Дасько. – Конечно, отлучался. Ты в каком месяце был там?

– В декабре.

– Видишь, я как раз уезжал в это время.

«Странно, – подумал Бабий. – Я познакомился со всеми педагогами в Гороховской школе. Тут что-то не то». С этого момента в душу художника начало закрадываться подозрение – еще очень неопределенное, неясное, но все же подозрение.

– Там, в Горохове, тебя застала война? – спросил Ярослав.

– Да. – Дасько думал о том, как переменить тему разговора, оказавшуюся слишком скользкой. – Ты сейчас работаешь над какой-нибудь новой картиной? – Дасько задал этот вопрос умышленно: ведь самая неистощимая и… приятная тема беседы для художника – это о его произведениях.

Бабий почувствовал намерение Дасько отвести разговор в сторону.

– Начал… Только вот времени не хватает. Двадцать четыре часа в сутках, а мало, – искренне пожаловался Бабий, как будто в силах его гостя было продлить сутки. – Так ты не досказал, что с тобой было во время войны.

– Остался там, где жил, – с неохотой проговорил Дасько. – Куда мне было ехать – одинокому. С фашистами, конечно, не сотрудничал. Преподавал в школе – и все.

– Преподавал по программам, составленным в Берлине? – в упор спросил Бабий.

– Ну, Ярослав, зачем ты так говоришь, – поморщился Дасько. – Это хорошо где-нибудь на митинге. Я преподавал математику – абсолютно аполитичную науку.

Нервное напряжение последних дней, злость, сознание своего одиночества среди тысяч и тысяч враждебных ему людей заставляли Дасько все больше и больше терять самообладание. Он всегда считал Бабия человеком, далеким от «житейской суеты», замкнувшимся в искусство, и, что самое главное, – мягким, уступчивым, неспособным на решительные действия. Поэтому-то Дасько и направился сюда, к Бабию, в надежде на спокойное убежище.

– Еще немного, и ты начнешь видеть в своем друге преступника. – Дасько постарался вложить в эти слова как можно больше беспечности и сарказма.

– Нет, зачем же, – неопределенным тоном ответил Бабий. – Просто мне интересно знать, как сложилась твоя судьба.

– Ты мне не веришь. Но чтобы у тебя не осталось никаких сомнений – вот мои документы. Возьми проверь их, раз у тебя хватает совести думать плохое о человеке, которого знаешь с детства.

Вся эта тирада была хорошо обдумана. Дасько рассчитывал, что Бабий – деликатный, нерешительный, каким его всегда знал Дасько, – смутится, начнет извиняться, полностью поверит своему собеседнику. Смотреть документы он, конечно, не станет.

Театральным жестом Дасько вынул из кармана паспорт и швырнул на стол. От резкого движения потрепанная зеленовато-серая книжечка раскрылась. Стала видна фотография владельца паспорта на первой странице и его фамилия: «Роман Дмитриевич Дасько».

Почти в ту же секунду Дасько, как бы вне себя от гнева, схватил паспорт со стола и, потрясая им чуть ли не у самого носа Бабия, хрипло, возмущенно воскликнул:

– Вот, смотри, вот паспорт!

Рука Дасько дрожала. «Видел или не видел он фамилию в паспорте? – думал шпион. – Ведь он меня знает как Курепу».

Как ни быстро убрал Дасько паспорт, но художник успел прочитать, что там стоит вымышленная фамилия.

«Теперь все ясно, – сказал себе Бабий. – Ясно».

Бабий молчал. Дасько стоял перед ним с паспортом в руке.

– Хорошо, хорошо, – сказал художник. – Спрячь свои документы. Они никому не нужны.

«Видел или не видел?» – не оставляла Дасько настойчивая мысль.

– Ты меня прости, Ярослав, но обидно, когда ты, – понимаешь, ты! – выражаешь мне недоверие.

Художник потер ладонью лоб, как бы обдумывая какое-то решение.

– Ладно. Оставим это. Ты давно приехал в Кленов?

– Недавно. Думаю устроиться здесь в какой-нибудь из школ.

– Что же, это неплохо. А где ты живешь?

– Пока нигде. Если бы ты был так любезен, Ярослав…

– Что?

– Не разрешишь ли переночевать у тебя сегодня?

«Завтра рано утром уйду, – думал Дасько, – и больше не вернусь сюда, ну его к черту. Видел он или не видел фамилию в паспорте?»

При этих словах художник заметно повеселел.

– Пожалуйста, пожалуйста, – быстро ответил он. – Свободная комната у меня есть, кровать тоже найдем.

Этим Бабий в свою очередь совершил ошибку.

«Что он так обрадовался, когда я попросился ночевать? – подумал Дасько. – Видел, – мелькнула у него тревожная мысль. – Хочет задержать у себя до завтра».

Заметив смущение Дасько, Бабий понял свою оплошность.

– Только матраца у меня нет, боюсь, неудобно тебе будет. Если имеешь на примете ночлег комфортабельнее, выбирай. – Ярослав говорил спокойно, безразличным тоном.

«Не видел», – подумал Дасько.

– Да я человек неприхотливый, – сказал шпион. – Солдатом хоть и не был, а по-солдатски – где угодно могу спать.

– Если так – милости просим, – ответил Бабий, и снова в его голосе послышалось что-то, вызвавшее тревогу у Дасько.

«Видел. Дай-ка я проверю».

– Знаешь что, – Дасько встал со стула, – тут неподалеку есть одни знакомые, я у них оставил свои вещи. Схожу за ними и через четверть часа вернусь.

– Я провожу тебя, – тоже вставая, предложил Бабий.

– Зачем же тебя затруднять, я сам.

«Видел, видел, – стучало в висках Дасько. – Не хочет меня отпустить».

– Ничего, ничего. Какое тут затруднение! У меня есть бутылочка – ликер еще от Бачевского[2], выпьем, закусим и пойдем. – Не дав Роману сказать ни слова, художник быстро вышел в соседнюю комнату.

«Что он задумал?» – пробормотал про себя Дасько.

Ступая на носках, осторожно, неслышно, шпион подошел к двери, за которой скрылся Бабий. Прислушавшись, Дасько уловил легкий шелест бумаги. Нагнувшись, он поглядел в замочную скважину.

Бабий стоял возле телефона, быстро перелистывая небольшую книжку, – очевидно, искал в справочнике нужный номер.

Дасько понял, что игра проиграна. Надо снять маску.

Понял это и художник, когда его ночной гость рывком распахнул дверь и вошел в комнату.

– Славцю[3], – первым заговорил Дасько, – что ты хочешь делать?

Бабий посмотрел в глаза Дасько и, не колеблясь, ответил:

– Сообщить органам государственной безопасности, что у меня сидит подозрительный тип.

– Как ты можешь? Ведь мы оба с тобой украинцы, земляки. Зачем ты хочешь выдать меня?

Голос Дасько звучал мягко, нежно, грустно. Левую руку Дасько положил на телефон, правой нащупывал в кармане рукоятку пистолета.

– Украинцы, земляки! – насмешливо повторил Бабий. – Когда я был под Сталинградом, мы – украинцы – сидели в одном окопе с русскими, грузинами, казахами. Разговаривали между собой на том языке, на котором говорил Ленин, говорит Сталин, вместе сражались за советскую власть. А на каком наречии объяснялся ты тогда? На гитлеровском, скорее всего! Ты не украинец, ты не смеешь называть себя так!

– Мы выросли вместе, Славцю, – придвигаясь ближе к Бабию, сказал Дасько. Он уже решил покончить с художником, пусть это было и рискованно. Но уговорить Ярослава, Дасько это понял, не удастся.

– Да, вместе. Я пас коров твоего отца. Я не мог пойти в школу потому, что твой отец не уплатил нам денег за то, что мы целыми днями гнули спину на его поле. Ты и поповский сынок избирали нас мишенью для своих острот и издевательств. Хотя мы и родились в одном селе, но мы всегда были разными украинцами, Курепа. И ты это называешь «расти вместе»?.. Убери руку с телефона!

Бабий оттолкнул Дасько и снял трубку.

Художник, несмотря на свою открытую и доверчивую натуру, вовсе не был излишне беспечным человеком. Уголком глаза Ярослав все время следил за Дасько, опасаясь какого-нибудь подвоха с его стороны. И когда Роман выхватил пистолет из кармана, Бабий успел увернуться. Удар тяжелой рукоятки пришелся не по голове, как рассчитывал Дасько, а по плечу художника.

– Вот теперь ты заговорил по-настоящему, – сквозь зубы произнес Ярослав и, схватив Дасько, повалил его на пол. Бабий был силен, в свое время он усиленно занимался спортом и сейчас надеялся, что ему удастся справиться со шпионом один на один. Впрочем, если бы художник и стал звать на помощь, то никто бы не отозвался – в маленьком особняке они были одни. Верхний этаж пустовал с начала войны.

Несколько минут продолжалась борьба. Противники катались по полу, опрокидывая и ломая мебель.

Дасько пытался освободиться. Бабий – отнять оружие. Если бы ему удалось это сделать, художник под угрозой пистолета заставил бы шпиона сдаться.

Надеясь на свою силу, Бабий не подумал о том, что он ранен первым ударом Дасько. А рука художника отказывалась служить – удар был жестоким. Дасько воспользовался этим, оттолкнул Ярослава, разорвал занавеску и выпрыгнул в окно.

Из тени, падающей от дерева, к нему бросился человек. Дасько выстрелил, но промахнулся. Сделав еще несколько выстрелов, Дасько побежал вдоль по улице.

Бабий поднялся с пола и подошел к окну, когда Дасько уже скрылся в темноте. Художник выскочил тоже через окно, прямо на цветочную клумбу. Он хотел бежать вслед за Дасько, но кто-то сильный остановил Ярослава и незнакомый негромкий голос спросил:

– Что у вас здесь произошло?

– Держите его! – задыхаясь от волнения, выкрикнул Бабий. – Держите! Это преступник!

– А… – флегматично протянул незнакомец. – Задержим, задержим. Вам же советую вернуться домой и вызвать врача. Я вижу, у вас сильно ранено плечо. Кровь выступила сквозь рубашку.

Вернувшись от Всеволодова в парк, Дрига нашел своего товарища на том же месте, где оставил. Вдвоем они продолжали вести наблюдение за шпионом и проследили Дасько до квартиры художника.

Капитан решил арестовать Дасько сразу же, как тот выйдет на улицу, чтобы не подымать излишней суматохи в доме. К тому же в незнакомой для Дриги и знакомой для Дасько квартире у шпиона было больше шансов на сопротивление.

Но дальнейшие события развернулись совершенно неожиданно для Дриги, как, впрочем, и для всех участников этих событий.

Сквозь открытое окно капитан услышал возбужденные голоса, шум падающих стульев и почти сразу же после этого увидел выпрыгивающего в окно шпиона. Товарищ Дриги хотел задержать Дасько, но преступник начал стрельбу и попытался скрыться.

Дрига приказал вести преследование.

Проще всего было организовать настоящую погоню и уничтожить бандита. На это капитан не мог согласиться, помня слова Всеволодова о том, что преступника надо взять живым. Из показаний арестованных: Тыскива, Кундюка, Иваньо и других – Дрига знал все места, где может шпион попытаться найти убежище. Там его будут ждать помощники Дриги, а сам капитан был уверен, что настигнет преступника еще до того, как он успеет добраться до какого-нибудь своего логова…

Дасько бежал изо всех сил. Он и не подумал о возможности засесть где-нибудь в надежном месте и оказать вооруженное сопротивление. Ведь это значило в конце концов или сдаться, или пустить себе пулю в лоб. А Дасько хотел жить. Жить во что бы то ни стало, сохранить свою жизнь любой ценой.

Шпион был потрясен неудачей. Он никак не мог предполагать, что Бабий будет пытаться задержать его, да еще и начнет с ним борьбу. Всю свою жизнь Дасько действовал из-за угла, едва ли не впервые ему пришлось вступить в открытую схватку, и к этому шпион был менее всего подготовлен. Такой оборот дела никак не входил в его планы и намерения.

«Неужели я перестал понимать людей? – рассуждал сам с собой Дасько, шагая по темной, безлюдной улице. – Здесь все по-другому, чем бывало у меня раньше».

Раздумывая о происшедшем, Дасько пришел к твердому убеждению: с него довольно, надо бежать отсюда. Своя шкура дороже дурацких планов этого мистера, обещавшего хорошо платить, но ни словом не обмолвившегося о трудностях обстановки. Надо сматывать удочки. Дасько предполагал, что ему удастся вернуться в консульство, откуда он направился «на дело», а там найдут удобный способ посадить его на пароход, уходящий за границу. Будь что будет – новые хозяева Дасько, конечно, очень и очень неласково встретят шпиона, не выполнившего задания, но все-таки он сохранит себя. Как-нибудь удастся с ними договориться.

Дасько не знал, что и эта дорога для него закрыта.

В один из дней, еще тогда, когда Дасько только появился в Кленове и был полон самых радужных надежд, в консульстве, предоставлявшем в свое время шпиону приют, произошел знаменательный разговор.

Поздно вечером консул, возвратившись из поездки в город, прошел к себе в кабинет и вызвал одного из сотрудников – молодого человека, которого все его коллеги характеризовали как «подающего большие надежды». Эти «большие надежды» основывались на том, что молодой человек неплохо знал русский язык и, как он утверждал сам, характер и обычаи русской нации. Должность в консульстве молодой человек занимал незначительную, но консул, по всем признакам, выделял его из числа остальных сотрудников и, кажется, даже побаивался своего подчиненного.

Войдя в кабинет, «подающий большие надежды» молодой человек молча приблизился к письменному столу, за которым сидел консул, и бросил на своего шефа вопросительный взгляд.

– Вы помните субъекта, которого недавно послали в Кленов? – спросил консул.

Молодой человек кивнул головой.

– Сегодня меня, между прочим, – консул с ядовитой иронией подчеркнул слова «между прочим», – спросили, не знаю ли я, где находится сотрудник ЮНРРА, прибывший на пароходе «Нанси Роллер» и посетивший наше консульство.

По лицу молодого человека пробежала тень тревоги.

– Что же вы ответили? – быстро спросил он.

– Что! Что! – Консул раздраженно отшвырнул в сторону подвернувшийся под руку костяной нож для разрезания бумаги. – Я мог ответить только одно: не знаю, о ком идет речь. Ведь ясно – этого мерзавца выследила, а скорее всего уже арестовала советская контрразведка и теперь хочет доказать его связь с нами.

– Да, вы правы, – согласился молодой человек. – Но надо сделать все, чтобы их план не удался, иначе произойдет непоправимый скандал. Наша с вами карьера этим скандалом кончится.

– Знаю не хуже вас. А что если тому типу удастся все же ускользнуть от контрразведчиков? Он обязательно явится сюда. Больше ему деться некуда.

В глазах «подающего надежды» молодого человека замелькали огни злобы.

– Мы его выдадим советским властям и тем отведем от себя подозрение.

– Он разболтает все, – возразил консул.

– Будем отвергать. Заявим, что это гитлеровский провокатор, и пусть попробуют доказать обратное.

– Да, – консул утвердительно стукнул кулаком по столу. – Это самый лучший, более того – единственный выход из положения…

Вот почему Дасько, так спешивший вернуться в консульство, спешил навстречу своему неминуемому поражению, сам шел по пути, приготовленному для него полковником Всеволодовым.

Но пока еще Дасько находился в Кленове, он не знал и не мог знать, что Всеволодов сумел предусмотреть все его возможные ходы. Пока еще Дасько думал о том, чтобы подыскать приют и ночлег до отхода поезда.

К Кундюку Дасько идти не мог, к священнику и Тыскиву – тоже, не без основания опасаясь, что там ждет засада.

«Что за скотина этот поп, не мог дать точного адреса. Теперь изволь искать! На улице Ператского, сразу за бывшим заводом Гроттара. И улица-то теперь называется по-другому. А где этот завод, как его найти?» – Погруженный в такие мысли, проклиная Иваньо, Дасько шагал все быстрее и быстрее. Он все же надеялся расспросить о заводе кого-либо из встречных.

Уже давно пробило полночь, и прохожих в этом отдаленном от центра рабочем районе не было. Только дойдя почти до конца улицы, Дасько увидел на противоположном тротуаре паренька лет восемнадцати, направлявшегося навстречу ему. Вероятно, он шел на завод или возвращался с вечерней смены. Он был в черной спецовке, в таком же черном картузе с низко опущенным на лоб козырьком, скрывавшим часть лица.

– Эй, послушай! – крикнул Дасько.

– Ну, что? – сердито ответил парень, останавливаясь. В его голосе сквозило явное неудовольствие этим не слишком-то вежливым обращением.

Дасько понял, что сделал оплошность, и продолжал говорить гораздо мягче, почти заискивающе:

– Не знаешь, где бывший завод Гроттара?

– Бывший завод Гроттара? – Глаза парня настороженно блеснули из-под низко опущенного на лоб козырька. – А зачем он вам?

Голос рабочего был строг и серьезен. Дасько почувствовал замешательство. Такого вопроса он никак не ожидал.

– У меня там товарищ работает, – сказал Дасько. – Встретить его нужно. Я приезжий.

– Приезжий… – Парень оглянул Дасько с ног до головы. – Если приезжий, то тем более ночью дома сидеть надо, а не заводы отыскивать.

– Я только с вокзала.

– Там утра бы и обождали.

– Пожалуй, так и сделаю, – произнес Дасько нарочито равнодушно и беспечно.

– Вот это лучше будет, – заметил парень.

Не говоря больше ни слова, он зашагал прочь от Дасько.

Отойдя шагов двадцать и оглянувшись, Дасько увидел, что парень снова остановился и смотрит ему вслед.

Если бы не ночная темнота, то, оглянувшись еще раз через две-три минуты, Дасько увидел бы, что к рабочему подошли два человека. Это были Дрига и его помощник. Расспросив, о чем спрашивал неизвестный рабочего, Дрига сказал помощнику:

– Я обогну квартал и направлюсь ему навстречу, вы следуйте за ним сзади, как можно ближе.

Спутник Дриги молча кивнул головой.

…Восточная поговорка говорит, что на верблюда можно накладывать очень много груза, но наступит такой момент, когда достаточно добавить еще соломинку, чтобы животное упало под тяжестью вьюков.

Нечто подобное произошло в сознании Дасько. Встреча с парнем стала той соломинкой, от которой рухнула вся наглость, напускная самоуверенность шпиона. Страх, зародившийся в нем много дней назад, страх, в котором Дасько сам не хотел себе признаться, сейчас охватил все его мысли.

Встреча и короткая беседа с рабочим пареньком, который никак не мог быть чекистом, не знал Дасько и все же отнесся к нему с подозрением, эта встреча с беспощадной ясностью раскрыла Дасько подлинные причины всех его неудач: его преследовали, против него боролись не только чекисты. Против него был народ. Как могучая несокрушимая стена стоял он, и об эту стену разбивались усилия Дасько, Тыскива, Иваньо, Кундюка и небольшой кучки им подобных. Как невозможно горстью песчинок разрушить скалу, так невозможно этой кучке добиться успеха. Всюду ее окружает отвращение и ненависть.

Дасько почти физически ощущал на себе эти презрение и ненависть. Он привык внушать людям ужас, а теперь сознавал себя бессильным.

Как безумный, бежал Дасько по темной, безлюдной улице. Он не разбирал дороги, не видел ничего вокруг себя, ощущал только одно – страх и лютую неуемную злобу. Если бы он мог, он взорвал бы этот город, всю страну превратил бы в черную пустыню. Он отомстил бы за свой страх, за свое бессилие, за предчувствие неминуемого конца.

«Всех уничтожить, всех, – хрипел Дасько, задыхаясь от бега. – Всех». В его лице с налитыми кровью глазами, перекошенным ртом, пеной в углах губ не оставалось ничего человеческого. Это был зверь, затравленный бешеный зверь.

Внезапно Дасько остановился. Навстречу ему шел человек. В неярком свете газового фонаря Дасько узнал его. Это был тот самый, которого, как предполагал Дасько, он убил в темном подъезде возле армянской церкви.

Уже не думая ни о чем, охваченный суеверным ужасом, Дасько круто повернулся – хотел бежать обратно по той же дороге, по которой только что направлялся сюда. Но бежать он не смог: повернувшись, шпион увидел прямо перед собой второго человека. Откуда он взялся, как долго шел почти по пятам Дасько, шпион не знал.

Чувствуя, что силы изменяют ему, Дасько последним усилием воли заставил себя выхватить пистолет. В ту же секунду железные пальцы схватили его руку у кисти. Застучал о камни тротуара выпавший кольт. Дасько рванулся, но его держали крепко. Он перестал сопротивляться, понимая, что это бесполезно.

Те, кто шел по пятам шпиона, смыкая вокруг него кольцо, действовали по указаниям полковника Всеволодова, а он нес на своих плечах всю полноту ответственности. И хотя полковник был уверен в правильности своих приказов, в храбрости и исполнительности своих подчиненных, он с нетерпением ждал известий об исходе операции…

Предупрежденный заранее дежурный провел Дригу немедленно к Всеволодову.

– Ну как? – спросил полковник, лишь только Ростислав появился на пороге распахнутой двери.

– Разрешите доложить, товарищ полковник! Задержали, потерь нет. – Глаза Дриги блестели, он говорил с нескрываемой гордостью.

– Молодец, капитан. Сопротивлялся он?

– Пытался, да не успел, товарищ полковник. Вы сержанта Ефремова знаете! Уж если он схватит, так сопротивляйся – не сопротивляйся, все равно не вырвешься.

– Ефремов парень здоровый… Ну, пусть введут этого субъекта.

Вряд ли кто из прежних его сообщников смог бы узнать сейчас Романа Дасько. Таинственный агент гестапо, чей взгляд с трудом выдерживали даже его собратья по кровавому ремеслу, международный шпион, беспощадный и удачливый, за эти несколько часов превратился в осунувшегося мрачного проходимца, по внешнему виду ничем не отличающегося от заурядного бандита, к тому же бандита пойманного. Голова Дасько клонилась на грудь, руки дрожали, он, как волк в клетке, сновал глазами по сторонам, ища, куда бы скрыться.

– Вот мы с вами и встретились, господин Дасько, – спокойно сказал Всеволодов. – Ведь ваша последняя фамилия Дасько, не так ли? О том периоде, когда вас звали Курепой, вы, наверно, успели забыть?

Дасько неохотно сел на стул. Под насмешливым взглядом полковника шпион попытался вернуть себе былую наглость.

– Мы никогда бы не встретились, – глухо выдавливая слова из пересохшего рта, сказал он, – никогда бы вы не поймали меня, если бы не глупая случайность.

– Случайность? – улыбнулся Всеволодов. – Капитан Дрига легко может разубедить вас в этом. Не правда ли, Ростислав Петрович?

Из статного бравого офицера Дрига вдруг превратился в старика. Он ссутулился, притушил блеск глаз, медленно, с ударением на «о», проговорил:

– Слушай-ко, где здесь пройти на Госпитальную?

Дасько мгновенно вспомнил первый день своего приезда в Кленов, старика, который заговорил с ним, когда Дасько и Кундюк шли вместе.

– Тогда! – дрожащим голосом воскликнул Дасько. – Еще тогда?

– Нет, – резко ответил Всеволодов. – Не тогда. Вас могли арестовать в ту минуту, когда вы перелезли забор известного вам консульства. Но нужно было узнать наверняка, зачем вы приехали, кто ваши сообщники. Вы их выдали одного за другим, они выдадут остальных. А при первой встрече с вами капитан – новый человек у нас – должен был присмотреться вблизи к вашей физиономии, чтобы запомнить ее и узнать в любом месте. Так что не стройте себе иллюзий: вы пробыли здесь ровно столько, сколько вам позволили. Все эти обстоятельства я рассказываю для того, чтобы вы учли их в беседе со следователем и не вздумали отпираться.

Дасько увели.

– Вот и все, – задумчиво сказал Всеволодов. – На сегодня все. Можете идти домой. Вас ведь ждут, наверно?

– Ждут, – с нескрываемой радостью ответил Дрига.

– А когда свадьба? – В глазах Всеволодова снова забегали озорные искорки. – Не забыли, я – посаженый отец?

– Если бы и забыл – Стефа напомнит, – улыбнулся Ростислав.

Дрига ушел.

Всеволодов сел за стол, нажал кнопку звонка, вызывая дежурного.

– Приготовьте доклад о том, что произошло вчера в доме номер три по Пушкинской улице. Это какая-то скверная история, надо ее расследовать…

Обычные думы вновь завладели полковником. Он зашагал по кабинету, подошел к окну, распахнул его. Начинался рассвет. Первый луч солнца скользнул по лысой макушке горы над городом, позолотив ее. Стала видна ярко-красная листва кленов, темный убор стройных сосен парка, окружающего гору. Еще через минуту светлые лучи спустились в низину, озарив сиянием улицы, вспыхивая в окнах домов. Осторожно прозвенел первый трамвай, ему откликнулся сердитый гудок автомобиля.

Наступило утро. Свежее и солнечное трудовое утро.

Тысячи людей отправлялись по своим делам. Среди них были и мы с вами, читатель. Мы спокойно провели ночь и так же спокойно пошли на работу. Мы шагали, погруженные в свои будничные деловые мысли, даже не думая о солдатах невидимого фронта, которые охраняли этот покой.

Вахту стоял Фред Селливен, когда на мостик поднялся сам «старик», капитан «Маринеллы» Джеймс Кент.

– Как дела, чиф[4]? – спросил капитан, отдуваясь после подъема по крутому трапу. На торговых судах капитана зовут «стариком» независимо от его возраста, но к Кенту прозвище подходило полностью – свое шестидесятилетие он отмечал два года назад.

– Как дела? – повторил вопрос Кента Селливен, высокий худощавый блондин с серыми озорными глазами. Он прикоснулся к козырьку фуражки, приветствуя капитана, и ответил: – Превосходно, сэр. Наша старушка показывает чудеса скорости. Если так пойдет дальше, после своего последнего рейса она сможет претендовать на голубую ленту чемпиона трансатлантических гонок.

– Вы смеетесь, Фред, а я уверяю вас, что «Маринелла» вовсе не плохое судно. Мне приходилось плавать на гораздо более скверных.

«Она держится на воде только благодаря такому капитану, как вы», – едва не вырвалось у Селливена, но он сдержался. Кент мог принять его слова за лесть, а льстецов старый моряк ненавидел.

– Хозяин другого мнения, – вслух возразил Селливен. – Ведь решено окончательно сдать ее на слом, когда мы вернемся домой, не так ли?

– Решено, – с невольным вздохом ответил Кент. – Предполагалось, что из Стамбула мы отправимся прямо к себе, но в последний день перед отходом я получил по радио приказ зайти еще в Энск.

– А какой груз возьмем в Энске?

– Пока неизвестно.

Капитан повернул голову к открытому иллюминатору рулевой рубки и громко спросил:

– На румбе?

– Двести восемьдесят три, сэр! – донеслось оттуда.

– Селливен, вы определяли, где мы находимся?

– Да, сэр, час тому назад по звездам. Тогда не было туч.

Кент подошел к крылу мостика. Из темноты навстречу кораблю неслись пологие, без гребешков волны. Облака закрывали луну, и вокруг «Маринеллы» не было видно ничего. Лишь у борта, освещенная судовыми огнями, маслено поблескивала густая вода. В снастях начал посвистывать крепчавший ветер.

– Вы меня простите, сэр, – сказал Селливен, – но мне непонятно, почему вы решили идти курсом двести восемьдесят три. Ведь обычный путь на Энск гораздо восточнее.

– Я решил! – сердито фыркнул капитан. – В радиограмме точно сказано не только куда я должен идти, но и как идти. Очевидно, дело в том, что этот путь короче на добрых полсотни миль и хозяева хотят сэкономить на топливе. Их право, капитану остается подчиниться.

– Конечно, – согласился Селливен.

Несмотря на уверенность в своих навигационных расчетах и точности курса корабля, капитан Кент, приближаясь к Энскому заливу, чувствовал безотчетное беспокойство. Оно и заставило его подняться на мостик в неурочный час. Капитан знал, что Селливен задал резонный вопрос: все корабли идут на Энск гораздо восточнее, по морской столбовой дороге, и в глубине души Кент осуждал приказ своих хозяев.

После минутной паузы Селливен первым нарушил молчание.

– Скоро мы должны быть в Энске, сэр, – сказал он.

– Если все будет благополучно, – торопливо ответил капитан, по суеверной морской привычке схватившись за дерево – поручень мостика.

– А что может случиться, сэр? – беспечно возразил Селливен. – Война окончилась, все испытания позади.

– Мир, – задумчиво сказал капитан. – Снова ферма, тишина, покой. А вы знаете, Фред, я буду скучать без всего этого.

– Без чего, сэр? Без торпедных атак?

– Вы опять шутите. Я говорю о море, о капитанском мостике, о команде «Маринеллы» – ведь у нас есть хорошие парни.

– Очень хорошие, сэр!

– Живя на берегу, чувствуешь, что твой земной рейс кончается, ты больше никому не нужен. Для человека, побывавшего под всеми широтами, последним капитанским мостиком станет веранда коттеджа. На ней скучно, Фред. Разве только внучата?.. Я буду им рассказывать о том, как плавал… У вас есть дети?

– Нет, – Селливен опустил требуемое официальной морской вежливостью слово «сэр» – к тому располагал интимный, дружеский тон беседы. – До войны я был слишком молод, чтобы думать о женитьбе, во время войны не стоило этим заниматься. Вот вернемся домой, тогда…

– Женитесь, обязательно женитесь, Фред. Я прожил со своей Джен сорок с лишним лет и никогда не жалел, что обзавелся семьей. Если бы не семья, то сейчас, в старости, я бы вообще не знал, что делать и зачем жить. Наверное, остался бы плавать. Хотя меня все равно спишут на берег, хочу я этого или нет. В войну я был нужен, а теперь ни одна компания не станет держать капитана моего возраста.

– Дьявол с ними, с судовладельцами, – сердито ответил Селливен, – раз у вас есть свой уголок на берегу.

– Нелегко было приобрести его, Фред. Столько лет мы с Джен копили деньги, чтобы иметь кров под старость.

– Открылся маяк, сэр, – перебил вахтенный матрос, – три проблесковых огня, один длинный и опять три проблеска.

– Вижу, – ответил Селливен, – входим в Энский залив… Да, о чем мы с вами говорили, капитан?.. О семье? Конечно, вы правы. Я тоже часто думаю, что пора свивать себе гнездо. Все утряслось в мире, наступила спокойная жизнь. Подумать только: еще совсем недавно каждый из нас утром не знал, доживет ли до вечера. Теперь я чувствую себя как бы родившимся заново. Наверно, и вы также?

Капитан улыбнулся:

– Кажется, да. А пора бы привыкнуть, ведь я был и в той заварухе – в девятьсот четырнадцатом. Но, видно, человек никогда не привыкнет к войне.

– Однако, хотя вы списались на берег еще перед войной, потом, во время войны, сами вернулись на море со своей фермы, – возразил Селливен.

– Что же мне было делать еще? Много моряков взяли в военный флот, для торгового людей не хватало. Когда я узнал об этом, то понял: если считаю себя человеком, сидеть на берегу мне нельзя. Ведь честь моряка и патриота – не пустой звук… Правда, Фред? Я пришел в контору компании, которая транспортировала военные грузы, и попросил дать мне любую работу на любом судне – от четвертого штурмана до капитана включительно. Вот меня и послали на «Маринеллу»… И она неплохо вела себя во время войны, ничего, что стара. Помните, как мы оставили в дураках нацистский рейдер? Он с полчаса палил в туман, хотя нас там давным-давно не было.

Пока капитан и старший помощник беседовали, коротая часы ночной вахты, жизнь на «Маринелле» шла своим чередом. В кочегарке звенели об уголь лопаты, в машинном отделении вахтенный механик Файст подремывал, примостившись в углу на трехногом стуле. Спать Файсту не хотелось, но он насильно заставлял себя заснуть, чтобы не вспоминать о случившейся неприятности: вчера он проиграл в покер второму помощнику капитана сто двадцать долларов. В кубрике перед сном болтали матросы.

– В Марселе возьму у старика расчет, – жестикулируя, мечтал вслух Эжен Лансье – низенький, длиннорукий француз, в свое время переплывший на спортивной шлюпке Ла-Манш, чтобы не оставаться в оккупированной гитлеровцами Франции, – и в Париж! Эх, ребята, и соскучился же я по нему за все эти годы!

– А я дослужу до конца, потом спишусь на берег и открою табачную лавочку, – сказал толстый, с плутоватым лицом боцман Келли. – Замечательная штука! Она не боится никакого кризиса – при любых неприятностях люди продолжают курить. Даже курят еще больше, чем обычно: больше волнуются. Нет, с табачной лавочкой не пропадешь.

вполголоса, тихо аккомпанируя себе на банджо, напевал старую морскую песню негр-матрос Герберт Лунс.

– Выбери что-нибудь повеселее или замолчи, – посоветовал Лунсу старший рулевой Геттль. – Что ты там причитаешь о воде! Завтра в Энске мы будем пить настоящую русскую водку.

– Я пил однажды русскую водку на их корабле, – сказал Лансье. – Мы плелись под конвоем эсминцев в Атлантике, и наш «Либерти» торпедировали. Я болтался в холодной воде с час, пока меня не подобрали русские – их торговые суда входили в наш караван. Со мной выловили еще шестерых. Русский врач суетился вокруг нас, как будто мы законные дети английского короля. Каждый получил по полному стакану водки. Дали бы и больше, да стыдно было просить… А миноносцы эскорта и не подумали остановиться, чтобы спасти людей с гибнущего судна.

– Русские дружные ребята, – согласился Геттль. – Ты заметил, что они никогда не дерутся между собой? Однажды во Владивостоке…

Но никто так и не узнал, какой случай из своей жизни хотел поведать товарищам рулевой «Маринеллы» Ник Геттль.

Страшной силы взрыв потряс судно от киля до клотиков мачт.

Нос корабля подпрыгнул вверх, отломился от средней части корпуса и мгновенно пошел на дно. Сидевшие в кубрике не успели понять, в чем дело. Спокойное выражение еще оставалось на лицах, еще, казалось, не замерли последние слова Геттля, а в кубрик хлынула густая черная волна. В несколько секунд море покончило с мечтами Лансье о Париже, с расчетами боцмана открыть табачную лавочку – со всеми планами этих людей на будущее.

Середина и корма «Маринеллы» тонули медленнее носовой части. Пароход сперва резко накренился на левый борт, потом выпрямился и в таком положении начал уходить под воду. Из машинного отделения наверх не выскочил никто. На мостике при взрыве погибли рулевой, вахтенный матрос и Селливен. Осколок железа с острыми зазубренными краями ударил Кента в левое плечо. Крепко держась неповрежденной правой рукой за поручни, капитан продолжал стоять на своем месте. Он понимал: командовать, пытаться спасти судно и людей бесполезно. «Маринелла» получила смертельное повреждение, а из всего экипажа только он и остался в живых, да и то ненадолго. И капитан Кент думал об одном: надо умереть, как подобает моряку. Он стоял, выпрямившись, на палубе погибающего корабля, и седую бороду его трепал ветер. Посвист ветра, монотонное хлюпанье волн стали особенно слышны в тишине, наступившей после надсадного грохота взрыва.

Капитан почувствовал холод в ногах. Это вода… Вот она дошла до колен, потом все выше, выше, выше…

Скоро от «Маринеллы» не осталось ничего, кроме нескольких приплясывающих на волнах обломков дерева.

Откуда-то издалека, с берега, донесся еле слышный вой сирены…

После полуночи реку затянуло туманом. К тому времени, когда Рустам Кулиев заступил на пост у бензосклада, противоположный берег Эльбы исчез. Белая пелена серебрилась над рекой. Луна ярко освещала туман, и казалось, что река вышла из берегов, сделалась густой, как вата, а образовавшиеся на ее поверхности большие пологие волны застыли, скованные неведомой силой.

Пост Рустаму достался спокойный. Держа винтовку, солдат думал свои думы, мечтал о скором возвращении в родной Баку.

Мечты, однако, не мешали Кулиеву чутко прислушиваться к каждому шороху. Внезапно часовой услышал едва уловимый, очевидно очень далекий, необычный плеск на реке, не похожий на плеск волн. Кулиев отступил в тень, крепко сжал винтовку, напряженно вглядываясь в туман.

Плеск становился громче, но туман по-прежнему не давал возможности разглядеть что-нибудь на реке. С берега виднелась небольшая темная полоса воды шириной метров пять, а дальше Эльбу скрывала белая муть, но Рустам определил, что загадочные звуки приближаются.

В ожидании прошло несколько минут. Наконец Кулиев увидел три круглых темных пятна. Они становились яснее и яснее. Вскоре Кулиев разглядел головы и плечи плывущих людей. Солдат хотел окликнуть их, но раздумал. Пусть сперва выберутся на сушу.

Они выбрались, трое пошатывающихся от усталости мужчин.

– Приплыли, – прерывающимся не то от холода, не то от волнения голосом сказал один. – Даже не верится, что мы у своих. Вот счастье-то, товарищи!

– Побегать надо, иначе околеешь с холода, – перебил второй.

– Теперь не околеем, скорей бы кого из красноармейцев или командиров увидеть, – весело возразил третий.

– Руки вверх! – Кулиев, выступив из своего укрытия, направил винтовку на неизвестных. Все трое на секунду застыли от изумления: они и не подозревали, что здесь есть еще кто-либо, кроме них, – а затем быстро выполнили команду.

– Откуда? – сурово спросил Рустам. Спросил больше для проформы, так как уже догадался: перед ним перебежчики с того берега Эльбы.

– Из лагеря мы, – весело ответил самый высокий, который первым сказал о счастье попасть к своим. – Бежали из него, будь он проклят.

– Выясним, – солидным баском пообещал Кулиев. – Сейчас мне смена будет, отведу вас в штаб. Потерпите минут пяток. Руки опустить можете, но с места не сходите.

Смена не заставила себя ждать. Кулиев доложил обо всем разводящему и по его приказанию повел задержанных в штаб батальона. Там, наконец, Рустам смог как следует рассмотреть всех троих: двое худы, истощены, как люди, которые годами не ели досыта, третий выглядел здоровее, но все трое казались измученными до предела. Ветхая мокрая одежда висела клочьями, один был бос, у двух других на ногах подвязанные веревками полуразвалившиеся ботинки на деревянной подошве.

Неизвестные рассказали дежурному по батальону лейтенанту Милетину, что они советские граждане, были в гитлеровском плену. Два дня назад гестаповцы, поняв, что их власти в лагере приходит конец, решили расстрелять всех заключенных, но это не удалось: узники подняли восстание.

– Вот молодцы, не струсили! Герои! – восхищенно сказал лейтенант. – А когда лагерь остался без охраны, решили, значит, пробраться к нам?

– Так и было, – торопливо ответил один из перебежчиков, среднего роста, с круглым лицом и серыми невыразительными глазами. – Я давно удрать хотел, но все робел, а тут подвезло. Уж очень тяжело было в этом постылом месте оставаться. Днем идти нельзя – все прятался. Вчера ночью встретился вот с ними. В одном лагере сидели, вместе все муки сносили. Они, оказывается, тоже, как и я, решили сразу из лагеря уйти. Жаль, не знал я этого раньше, а то сразу бы вместе отправились.

Лейтенанта глубоко взволновал рассказ и самый вид этих измученных людей. Неоднократно приходилось Милетину встречать узников, вырвавшихся из концлагерей, но ни лейтенант, ни его товарищи не могли привыкнуть к виду их. Волна искреннего сочувствия, непреодолимого желания помочь подкатывалась к сердцу Милетина, когда глядел он на жертвы гитлеровского «нового порядка».

Лейтенант крепко пожал руки всем троим и сказал:

– Поздравляю, товарищи! Всей душой рад избавлению вашему от бед.

Затем Милетин начал допрос перебежчиков.

– Ваша фамилия?

– Мушкин, товарищ лейтенант.

– Откуда вы?

– Из Орла. Служил в двенадцатой армии: шестая дивизия, четвертый пехотный полк, второй батальон, первая рота. Старший сержант, командир отделения.

– В плен как попали?

– Ранен под Харьковом. В бессознательном состоянии меня взяли.

– А потом?

– Потом был чернорабочим в военных мастерских в Киеве. Пытался бежать, да неудачно – поймали. Увезли в Германию, на шахту. За саботаж отправлен в концлагерь. Там и сидел.

– Хлебнули горюшка!

На худом лице Мушкина выступили тугие желваки.

– Ничего, – сквозь зубы процедил он. – Что было, то прошло. Теперь им за все расплата.

– Верно, – кивнул лейтенант. – Сядьте пока на лавку там, в углу, я с другим вашим спутником побеседую.

Савчук родом был из Куйбышевской области, в плен попал, выбираясь из окружения. Ночью в деревню, где он остановился на пути, нагрянул фашистский отряд. Пятеро гитлеровцев ворвались в хату, связали сонного Савчука. Дальнейшая судьба его была как у Мушкина: рабский труд на заводах, шахтах, попытки бежать, концлагерь, постоянная угроза смерти.

Настала очередь третьего.

– Откуда вы, товарищ? – снова задал Милетин вопрос, с которым обращался к Савчуку и Мушкину.

– Я-то? Из Энска. Дынник моя фамилия.

– Из Энска? – обрадовался лейтенант. – Земляк. А где жили?

– На Садовой, недалеко от цирка.

– Как же, знаю, знаю. Знакомые места. Я с приятелями часто там бывал – цирк любил. А пляж в Отраде помните?

– Что за вопрос! – Дынник украдкой бросил настороженный взгляд на Милетина. «Проверяет, не вру ли, или действительно в воспоминания ударился?» – спрашивал он себя. – В воскресенье на пляже в Отраде весь город собирался. Яхт, шлюпок сколько!

– А на Морском бульваре вечером! Сколько раз во время войны я наш бульвар вспоминал! Все мечтал хоть на минуту попасть туда.

– Вы среди друзей вспоминали, – грустно сказал Дынник, – а я в гитлеровском концлагере или в шахте под землей. Голодный, измученный…

– Не надо вспоминать прошлое. Скоро приедете домой, устроитесь. Семья есть у вас?

– Не знаю, – горестно потупился Дынник. – Были жена, дочка. Найду ли теперь их…

Сердце Милетина сжалось еще сильнее, и он участливо посмотрел на человека, которому выпало столько испытаний.

– Найдете, найдете, – уверенно сказал лейтенант.

– Я тоже надеюсь, – со вздохом ответил Дынник. – От войны Энск сильно пострадал… – В положении Дынника задавать вопросы не полагалось, и он произнес эту фразу полувопросительно-полуутвердительно. Он хотел незаметно взять инициативу разговора в свои руки и помешать Милетину задавать новые вопросы, на которые Дынник вдруг не сможет как следует ответить.

Милетин поддался на уловку.

– Сильно! Целые кварталы разрушены.

– Ах, беда! Вы бывали там после освобождения города… – Опять вопрос и не вопрос.

– Пришлось. После госпиталя отпуск дали.

– К родным ездили? – Раз Милетин охотно отвечает, Дынник решил спрашивать прямо. Вначале он хотел свести допрос к дружеской беседе двух «земляков», теперь рискнул на большее. «Вдруг удастся?» – подумал он.

– К отцу, – сказал Милетин.

«Иметь жилье пусть на первые два-три дня, пока связь налажу со своими, очень важно, – быстро соображал Дынник. – А ну-ка…»

– Папашу проведали! – Лицо Дынника расплылось в блаженнейшей улыбке. – Похвально! Стариков забывать нельзя. Если желаете, могу зайти к нему, ваш – сыновний привет передать. Или вы скоро домой собираетесь?

– Домой рановато, – улыбаясь, ответил лейтенант. Земляк, с добродушной наивностью расспрашивающий о родном городе, о близких, забавлял Милетина. Приятно было также побеседовать, пусть с незнакомым человеком, об отце. – Специально просить об этом не хочу, незачем вас утруждать, а если время свободное найдется, пожалуйста, загляните. Передайте, что я жив, здоров… Ну и привет там. Адрес старика: Песчаная, двадцать, Павел Афанасьевич Милетин.

«Песчаная, двадцать, Павел Афанасьевич Милетин», – надолго отпечаталось в мозгу Дынника.

– Помилуйте, помилуйте, какое же утруждение! Обязательно побываю, – торопливо и сердечно проговорил Дынник.

Задержанным дали поесть. Старшина штабной команды принес солдатские гимнастерки, шаровары второго срока и сказал:

– Пускай берут. Вишь на них лохмотья какие – голое тело светит. Разве можно в такой рвани ходить! Ботинки с обмотками тоже подберу. Хватит, пощеголяли в деревяшках берлинского фасона.

За хлопотами незаметно шло время. Начался день.

– Ну, товарищи, – сказал Милетин, – полуторка уходит в штаб дивизии, подбросит вас прямехонько к репатриационному пункту. Шофера я предупредил, он вас высадит где нужно. Счастливо добраться до дома, может, и увидимся когда… Сомов! Пакет сдайте в канцелярию репатриационного пункта.

– Будет исполнено, товарищ лейтенант. – Шофер включил мотор, и грузовик тронулся.

– Зря вы с ним откровенничали, – сказал помощник дежурного по части, сержант, провожая взглядом уезжавшую полуторку.

– Откровенничал? – удивился лейтенант. – С кем?

– Да с этим земляком. Даже адрес отца сообщили… – Сержант был лет на десять старше Милетина и считал себя вправе сделать упрек командиру.

– Что же страшного? Неужели отцовский адрес – военная тайна? Чудак вы, Захарченко! К людям надо с добрым сердцем подходить.

Сержант нахмурился еще больше, но, повинуясь дисциплине, перечить офицеру не стал.

Посмеиваясь над «чудачествами» Захарченко, Милетин еще раз мысленно пожелал успеха всем троим вернувшимся на Родину, и в первую очередь симпатичному земляку.

…Напутствуемый этими пожеланиями, наевшийся солдатского супа, напившийся солдатского чая с хлебом и сахаром, одетый в опрятный прочный костюм, Дынник ехал в кузове грузовика, подставляя лицо свежему встречному ветру. «Начал неплохо», – думал Дынник.

«Доброе сердце» лейтенанта Милетина помогло Дыннику в первом испытании. А как действовать на репатриационном пункте, он уже обмозговал.

Репатриационный пункт вмещал несколько тысяч человек, принадлежавших более чем к полутора десяткам национальностей. Большинство составляли советские граждане – бывшие пленные, «восточные рабочие», но, кроме них, встречались французы, голландцы, бельгийцы – тоже рабочие с гитлеровских шахт и заводов; немцы-антифашисты, спасенные из концлагерей; американские, английские, канадские летчики с самолетов, сбитых над Германией; поляки, чехи, болгары, итальянцы, югославы.

С восходом солнца пункт начинал гудеть как улей и не умолкал до глубокой ночи. Вникнуть в его хаос было очень и очень нелегко. Все было Дынником рассчитано точно: в этой огромной разношерстной толпе он совершенно затерялся. Рассказ почти любого обитателя репатриационного пункта о том, как он попал сюда, что делал, находясь в плену у гитлеровцев, приходилось принимать на веру: большинство репатриируемых вообще не имело документов, а если кто и имел, то выданные фашистами.

Шофер привез троих в канцелярию репатриационного пункта, сдал пакет, посланный Милетиным. Побывав в канцелярии пункта однажды, Дынник больше там не появлялся. Он стремился уехать как можно скорее. Понимая, что поступает неосторожно, зная, что его хватятся и будут искать, он все же ничего не мог сделать с собой. Никакими доводами рассудка, трезвой логики он не мог заставить себя зайти в комнату сотрудника репатриационного пункта, спокойно сидеть и отвечать на вопросы о своем прошлом. Дынник чувствовал, что не сохранит хладнокровия: слишком много преступлений совершено им, – и он боялся своих глаз, своего лица, своих мыслей, боялся какой-нибудь мелочью выдать себя. Он чувствовал, что если сотрудник, с которым придется беседовать, окажется проницательным, обмануть его не удастся. И Дынник уговорил себя, что успеет замести следы раньше, чем на пункте заметят, что он слишком долго не приходит в канцелярию.

Скорее, как можно скорее покинуть пункт, скорее связаться со своим человеком в Энске – вот дорога к успеху.

Привести план в исполнение ему удалось. Энск, крупнейший южный порт, после войны стал местом, откуда отправляли на кораблях по домам солдат и офицеров союзных войск, попавших в плен к гитлеровцам и освобожденных Красной армией. Из Восточной Германии, Польши, Австрии шли в Энск эшелоны с французами, американцами, бывшими воинами английских колониальных частей. Ехали в том же направлении советские граждане – уроженцы юга Украины. Вместе с ними и отправился к цели своего путешествия Дынник.

Для большинства официальных и неофициальных лиц, с которыми ему приходилось встречаться, он звался Ральфом Моро – журналистом. Редакция послала его в Энск написать книгу о первых послевоенных месяцах советского города, который прославился героическим сопротивлением врагу. Несколько отрывков из будущей книги Моро уже опубликовал в печати. Экземпляры газет со своими произведениями он постоянно носил в кармане, показывая их всем кстати и некстати, стараясь, чтобы его литературные труды стали широко известны в Энске. «У каждого своя слабая струнка, – посмеиваясь, объяснял Моро. – Я тщеславен, меня хлебом не корми, а похвали мои журналистские способности». Их хвалили – обо всем виденном в Энске Моро рассказывал добросовестно, объективно, тепло.

Друзей Моро не имел никогда, а немногие приятели называли его «Рекламный Ральф». Высокий, стройный, с густой шевелюрой каштановых волос, в которых приятно пробивалась седина, с узкими безмятежно веселыми глазами, улыбкой, обнажавшей ровные белые зубы, Моро в самом деле напоминал стандартного джентльмена рекламных плакатов.

Фамилия и прозвище Ральфа Моро были известны более или менее широко. А имя – агент «Д–35» – в Энске знал лишь один человек…

Глубокой ночью в гостиничном номере со спущенными шторами, оставшись наедине с самим собой, Ральф Моро сбрасывал маску, которую носил при людях. Исчезали его лицемерное добродушие, наигранная веселость. За столом в пустой комнате сидел не разбитной, немного ограниченный и пустоватый «рубаха-парень» – корреспондент, вместо него появлялся сосредоточенный, напряженный тайный сотрудник разведки – агент «Д–35». Методично, тщательно он просматривал отрывочные, не понятные никому, кроме него, записи в своем блокноте, сделанные за день, систематизировал их, вспоминал виденное и слышанное сегодня, сопоставлял с узнанным вчера. Так готовился рапорт.

Получал рапорты от «Д–35» некий Винтер. Среди дипломатических работников и представителей международных организаций в Энске он занимал едва ли не самый незначительный пост. Это, однако, не мешало ему давать своим начальникам «советы», ничем не отличающиеся от приказов, и распоряжаться капитанами некоторых кораблей, прибывающих в Энск. Шифрованные радиограммы или письма, которые сдавал Винтер, отправлялись без всякой очереди. В их число входили и рапорты «Д–35», самые разнообразные по содержанию.

«Д–35» берегли и до поры до времени не обременяли никакими определенными заданиями. Его интересовало все: вооружение советских кораблей и планы восстановления порта; цены на базаре и типы новых советских самолетов; настроение демобилизованных солдат и производственная мощность энского судостроительного завода. Добывались сведения с трудом, с большим трудом. Не то чтобы к Моро относились с предубеждением или подозрением, – человек, который стремился рассказать и рассказывал своим соотечественникам правду о Советском Союзе, везде встречал радушный прием, – но радушие не имело ничего общего с простодушием. Для большинства советских людей сдержанность, привычка не болтать лишнего стали второй натурой.

Больше всего бесило агента «Д–35» то, что ни одно из испытанных в других странах средств в этой стране не годилось. Например, деньги. В других государствах деньги открывали все двери, а здесь…

– Фанатики какие-то, – жаловался «Д–35» Винтеру в минуту откровенности. – Уборщица в конторе судостроительной верфи… Ну, что она там получает! А предложи я ей тысячи за ничтожный клочок бумаги, она помчится доносить. Приходится быть чертовски осторожным. Я еще ни с кем не входил в прямой контакт и довольствуюсь случайно собранными данными. Как долго это будет продолжаться, не знаю. Мне кажется, что вокруг меня воздвигнута какая-то стена.

С тем большей энергией, настойчивостью, хитростью стремился «Д–35» пролезть в любую брешь этой стены. Настоящей находкой были для него несколько слов, покровительственно оброненных хвастуном, который стремился блеснуть перед иностранным корреспондентом осведомленностью в государственных делах. Ценным порой был бесхитростный рассказ матроса или грузчика представителю дружественной СССР державы – «простому свойскому парню». Многое давали и подслушанные в трамвае обрывки разговора умников, считавших, что, если назовут они спуск со стапелей нового корабля «вводом в строй коробочки», никто не поймет о чем идет речь. «Д–35» не пренебрегал ничем – неутомимо вертелся среди людей, слушал, запоминал, иногда очень осторожно сам задавал вопросы.

Крупным своим успехом «Д–35» считал дело с минами «голубая смерть».

Моро не случайно занимал в гостинице номер, из окна которого открывался вид на весь порт. Каждое утро «корреспондент» осматривал гавань в бинокль, выясняя, какие суда ушли, какие прибыли, какие доставили грузы.

Появление пяти новых транспортов сразу привлекло внимание Моро. «Д–35» решил узнать, откуда они, и принялся за осуществление намерения очень энергично. В течение нескольких дней Моро без устали рыскал по клубам, летним садам и другим местам, где проводят свободное время возвратившиеся из рейса моряки. Наконец ему повезло. Сидя на танцевальной площадке, рассеянно наблюдая за танцующими парами, он услышал произнесенную неподалеку фразу: «У нас на “Орле”». Имя «Орел», как уже было известно Моро, принадлежало одному из пяти транспортов, недавно бросивших якорь в Энске.

Моро осторожно поглядел в сторону говорившего – парня лет двадцати трех. Ладную фигуру молодого человека плотно облегала форменная морская рубаха. Говорил он с двумя девушками.

Не дожидаясь, пока кончит играть оркестр, Моро перешел на другой конец площадки. Когда музыка замолкла, он с толпой танцоров приблизился к скамейке, где сидел моряк, занял соседнее место и бесцеремонно, запросто обратился к нему:

– Простите, у вас нет ли спичек? В моей зажигалке кончился бензин… – Он вытащил зажигалку и крутнул колесико.

– Пожалуйста, – вежливо ответил моряк, протягивая коробок.

– Очень благодарен. Хотите? – Моро протянул моряку сигарету, но тот отрицательно покачал головой.

– Не люблю. Запах у них слишком сладкий, не натуральный.

– Да, – согласился Моро, – у русского табака совсем другой вкус, но, знаете, кто к чему привык. Я предпочитаю эти сигареты даже вашей «Тройке», хотя знатоки уверяют, что «Тройка» выше любых похвал.

– Вполне возможно. – Тон моряка был холодно-вежлив. Видимо, он не испытывал желания продолжать разговор с незнакомым иностранцем.

Моро сделал несколько глубоких затяжек, пуская дым длинными тонкими струями, и после минутного молчания задумчиво произнес:

– Вот сижу здесь, наблюдаю, как веселится советская молодежь, и еще больше укрепляюсь в мысли, пришедшей ко мне давно: у вас умеют хорошо работать и хорошо отдыхать.

Молодой моряк ответил что-то неопределенное. Ему не терпелось рассказать девушкам о своих впечатлениях от рейса, но было бы невежливо не ответить на обращенные к нему слова. А еще – в чуткой душе парня шевельнулась жалость к немолодому уже иностранцу, наверно одинокому здесь, тоскующему по родной земле. Моряк хорошо понимал эту тоску – ведь и ему не раз приходилось подолгу бывать в чужих странах.

– Я журналист, – так же медленно, задумчиво продолжал Моро. – Не подумайте, что какого-нибудь бульварного листка, нет. Наша газета – солидный, демократический, объективный орган.

Моро не соврал. Его газета действительно старалась прослыть «объективной» и «демократической». Это помогало посылать в другие государства «корреспондентов», подобных «Д–35». И это помогало «корреспондентам» втираться в доверие граждан этих стран.

– Так вот, – говорил Моро, – до войны мне приходилось посещать СССР, и организация отдыха населения у вас меня всегда восхищала. Эти грандиозные парки, эти дворцы культуры, эти санатории! Я, например, бывал до войны в санатории, который находится на вершине скалы на берегу Энского залива. Какое величественное здание!

– Нет того санатория, – грустно сказал молодой моряк. – Разрушили фашисты.

– Не может быть! – Моро даже подскочил на скамейке. – Такое огромное здание! Как жаль! Однако там есть еще немало санаториев и домов отдыха. Я не знаю их названий, но помню, что они тянутся вдоль всего побережья километров на двадцать.

– Почти все разрушены. В сорок первом году фашисты, высаживая десант, подвергли долгому артиллерийскому обстрелу весь прибрежный участок.

– Простите, – Моро со смущенным видом посмотрел на парня, – я не сомневаюсь в ваших словах, но мне кажется, вы немного преувеличиваете. Разве можно одним артиллерийским налетом уничтожить сразу столько зданий? Вероятно, вам рассказывал кто-нибудь, кто не совсем точно знает это.

– Я видел сам, – обиделся моряк. – На прошлой неделе наш «Орел» шел тем районом милях в семи от берега. Войдя в залив, мы приблизились к скалам мили на три. Я без бинокля рассмотрел остатки санатория, который вам так понравился.

– Ай-ай-ай, – сокрушенно покачал головой Моро. – Какое варварство! Я обязательно включу этот факт в свою книгу. Человечество никогда не простит нацистам их злодеяний… Ну, мне надо идти. Попрошу у вас еще спичку и распрощаюсь.

«Д–35» узнал ошеломляющую новость. Из рассказанного парнем было ясно, что транспорты прошли через минное поле с «голубой смертью» и ни один из кораблей не погиб, иначе моряк не говорил бы о рейсе столь спокойно. Значит, русские сумели справиться со сверхмощными минами в Энском заливе. А ведь «голубая смерть» – последнее достижение гитлеровской военно-морской техники. Эти мины не мог уничтожить ни один из существующих тралов.

«Человек есть человек, – самодовольно рассуждал сам с собой “Д–35” по дороге в гостиницу, – к нему важно найти свой подход. Допустим, я предложил бы этому парню за деньги подробно рассказать о рейсе, – он немедленно поволок бы меня в милицию. Или затащил бы я его в надежное место и стал резать на куски, требуя сведений, – тоже пустое занятие. А я без хлопот в три минуты узнал то, на что другому потребовался бы месяц. Узнал, ничем не рискуя».

О полученных сведениях «Д–35» срочно доложил Винтеру, а тот – своему начальству.

Молодой моряк скоро забыл короткую незначительную беседу с незнакомым иностранцем о санаториях Энска. Не помнит о ней и сейчас. Ведь ему этот разговор казался таким незначительным, пустым! Но этот разговор, став известным за рубежом нашей страны, послужил одной из причин важных и трагических событий в жизни многих людей.

Матрос с «Орла» не знал капитана первого ранга Марченко, никогда не встречался с ним. Но Марченко и его товарищам пришлось приложить немало сил и даже рисковать собой из-за коротенького разговора, о котором молодой моряк быстро забыл…

Вскоре после описанных событий Винтер пригласил к себе Моро. В кабинете, кроме них двоих, не было никого. Большая комната казалась неуютной, хотя на полу был ковер, на стенах картины, на столе безделушки из бронзы и слоновой кости. Хрустальная многоламповая люстра освещала каждый уголок кабинета.

– К черту иллюминацию! – не поздоровавшись, сказал Моро, войдя в кабинет. Он не любил яркого освещения.

– Как хотите, Ральф, – любезно ответил Винтер. – Готов исполнить ваше желание.

В обращении с Моро Винтер держался независимо. Однако в манерах, голосе невольно проскальзывали признаки страха. Опасный человек – так Винтер оценил Рекламного Ральфа. Осторожность, добрые отношения с ним никогда не помешают.

В противоположность Винтеру Моро чувствовал себя свободно.

– Виски у вас есть? – спросил он, когда хозяин выключил верхний свет и зажег лампу, стоящую возле покойных кресел, в которых расположились собеседники.

Винтер молча открыл ящик письменного стола, извлек оттуда бутылку. Не ожидая приглашения, гость налил себе виски и жадно выпил. Винтер последовал его примеру.

– Целый день бегаешь по городу, к вечеру так пересыхает в глотке, что готов пить любую мерзость, – пробормотал Моро, снова потянувшись к бутылке.

– Это вовсе не мерзость, – обиженно возразил Винтер. – Вполне приличное виски.

– Не сердитесь. Я говорю вообще, а не по поводу вашего угощения… Ну, зачем я вам нужен?

Винтер пододвинул свое кресло ближе к Моро и заговорил вполголоса:

– По поводу мин «голубая смерть». Там, – Винтер махнул рукой в неопределенном направлении, куда-то в угол комнаты, – очень встревожены вашими сведениями о том, что русские раскрыли их секрет и выработали меры борьбы с ними.

– Есть отчего встревожиться, – ухмыльнулся Moро. – На «голубую смерть» возлагались большие надежды еще Гитлером.

– Прибыл приказ достать сведения о трале, которым их подрывают. Там, – Винтер опять показал рукой в угол комнаты, – считают, что, зная его конструкцию, можно внести изменения в мину, и «голубая смерть» станет опять эффективной.

– Смысл в этом есть, – кивнул Моро.

– Советским инженером Василием Борисовым сконструирован трал. Сейчас Борисов возглавляет специальное конструкторское бюро, которое продолжает совершенствовать трал. Находится это бюро на Пушкинской улице. Вот все, что пока удалось мне узнать, – закончил Винтер.

– Иными словами, почти ничего. Вы не слишком утруждаете себя. – Моро помолчал, устремив на собеседника острый взгляд узких зеленоватых глаз. От этого взгляда Винтеру стало не по себе. – А послушайте, не пытаетесь ли вы взвалить на меня порученное вам?

– Ральф, Ральф! – с негодованием воскликнул Винтер. В голосе его звучал глубокий пафос. Такой пафос особенно присущ продажным адвокатам. – Мы не первый год знаем друг друга. Ну, могу ли я вас обманывать?

Лицо Моро сохраняло непроницаемое выражение. Он ждал, что скажет Винтер дальше, не выказывая, верит ему или нет.

– В конце концов, доказательством, что «голубая смерть» поручена именно вам, служит присылка сюда специального человека, который вам поможет. Вы же знаете, я не имею права связываться ни с кем из секретных агентов, кроме вас.

– Очень хорошо знаю. Вы работаете в белых перчатках. Туда, где трудно, опасно, суют Ральфа Моро. Он ломовой конь, он вывезет. Везде Моро. В спокойные места едут маменькины сынки, имеющие протекцию, а с проклятой русской контрразведкой имеет дело Ральф Моро.

– Возглавляет морскую контрразведку в Энске капитан первого ранга Марченко, – вставил Винтер. – Вы не знакомы с ним?

– Я пытался познакомиться с ним в сорок третьем году, – злобно ответил Моро. – И только его совершенно необычайная хитрость и настороженность помешали мне стать последним его знакомым на этом свете.

– Обладив дело с «голубой смертью», вы заодно отомстите Марченко. Его обязанность – охранять инженера Борисова и секреты морского конструкторского бюро.

– Слабая компенсация за риск, связанный со всей затеей.

– Не сомневаюсь, что данные о «голубой смерти» оплатят особо. Мне говорили, что в них заинтересован Биллингс. Знаете? Фирма «Биллингс, Рибейро и сыновья».

– Слышал. Выпускает морские мины и торпеды. Надо сперва достать сведения. А что за человек будет помогать мне?

– Русский… Вернее, бывший русский, – поправился Винтер. – Фамилия Дынник. Прибыл сюда как беженец из фашистского лагеря. Ждет вас каждую среду в пять тридцать вечера на углу Черниговской и Белинского. Наденьте серый костюм с красным цветком в петлице, серую шляпу с лентой стального цвета и пройдите мимо не останавливаясь. Он последует за вами. Возле парикмахерской, что на улице Белинского, задержитесь, оботрите голубым платком лоб.

– Тогда он заговорит со мной?

– Надо соблюсти максимальную осторожность. Он по-прежнему останется в отдалении. Поведете его за собой в Шевченковский парк, в нелюдном месте швырнете окурок. Вечером явитесь туда, он будет вас ждать.

– А насколько ему можно верить? Не испортит ли он нам все дело?

– Как я могу вам ответить? Мы с вами хорошо знаем, что вообще никому нельзя верить. Раз его послали – значит, он в наших руках. По некоторым данным, я склонен думать, что от него со временем нужно будет отделаться.

Моро и в голову не пришло уточнить слово «отделаться». И Винтер, и Моро превосходно знали его смысл.

– Понимаю. – Моро встал, еще раз наполнил свой стакан. – Будем действовать. За успех!

«Д–35» и Винтер чокнулись.

Утро не принесло Моро знаменательных событий. Как всегда, «Д–35» после завтрака осмотрел порт в бинокль. Новых кораблей нет. Обложившись городскими газетами, которые он взял за правило регулярно прочитывать от первой до последней строки, Моро еще некоторое время пробыл в номере, а потом вышел из гостиницы и отправился бродить по улицам без определенной цели, размышляя о своих делах.

Первое свидание с Дынником прошло благополучно. Моро точно подал все сигналы, о которых говорил Винтер, и Дынник пришел к нему. Моро разговаривал с ним сурово, немногословно, подчеркивая, что не потерпит никаких возражений. «Д–35» старался внушить Дыннику, что от него требуется безоговорочное послушание. Моро властелин, он отдает приказы, которые надо выполнять без рассуждений. Когда, по мнению Моро, во взаимоотношениях между ним и Дынником была установлена полная ясность, «Д–35» перешел к заботам о своем новом подчиненном.

– Вот деньги, – он протянул Дыннику сверток. – Истратите, дам еще, но зря не швыряйтесь. С документами хуже. Если вы зарегистрировались на репатриационном пункте под фамилией Дынника, а потом скрылись оттуда, она вам больше не годится. Между прочим, совершенно не понимаю, почему вы не постарались получить на пункте документы тем же порядком, как все репатриированные.

Дынник потупился. Рука его, лежащая на колене, дрогнула, и он засунул ее в карман брюк.

– Незачем задавать такие вопросы, не ваше это дело.

– Все, что касается вас, – мое дело, – настаивал «Д–35».

– Что ж, – Дынник как бы выталкивал слова, – если вам очень хочется знать, я скажу: не получил документов, как все, потому что я не такой, как все… И вы тоже.

– Ну, это психология в духе вашего русского писателя Достоевского. Не стройте из себя кающегося грешника. Вы попросту струсили. На пункте народ, как русские говорят, дошлый, и они сумели бы выведать от вас то, что вы хотите скрыть. Пожалуй, с этой точки зрения вы правы: являться к ним не следовало… Итак, пока могу предложить вам только годичный паспорт. Он… он совсем как настоящий, но у вас есть пословица: «Береженого и Бог охраняет». Не показывайте паспорт без особой надобности. Когда найдете жилье и хозяин потребует от вас документы, вы…

– Уже нашел жилье, – перебил Дынник. – В беседе с офицером части, в которую я попал на советской территории, мне удалось выпытать адрес его отца, живущего в Энске. Этот любезный офицер даже поручил передать папаше сыновний привет. Я все исполнил и попросил у старикашки временного приюта. Он, конечно, не отказал и ни о каких документах не заикнулся. Несколько недель я у него поживу, а там увидим.

– Правильно, – «Д–35» поощрительно улыбнулся. – Признаться, меня ваше жилье очень беспокоило. Если первые трудности улажены, приступайте к работе.

Моро приказал Дыннику узнать о Борисове все, что возможно: каков образ его жизни, когда он уходит из дому и когда возвращается, где бывает, а самое главное, постараться выяснить, где Борисов хранит свои бумаги, не берет ли чертежей из бюро домой.

– Э, нет, – решительно запротестовал Дынник. – Вы предлагаете начать форменную слежку за Борисовым, а его могут охранять. Охрана заметит меня, начнет, в свою очередь, следить за мной и сцапает. Спасибо за такое предложение.

Моро серьезно посмотрел на Дынника.

– Вы, может быть, и правы, но как поступить иначе? Пока мы не знаем о Борисове ничего, а, повторяю, должны знать все. Вам необходимо хоть однажды повидать Борисова, запомнить его в лицо. Надо иметь какие-то, пусть пока предположительные сведения о том, где он хранит чертежи. Иначе мы не сможем начать действовать.

Дынник заколебался.

– А вы сами не смогли бы последить за Борисовым? – спросил он.

– Нет, это исключено. Не забудьте, что я иностранец, человек приметный. Если я начну слишком часто появляться в районе бюро, ходить за Борисовым, это сразу бросится в глаза.

– Вы правы, – согласился Дынник.

– Наша профессия невозможна без риска, – убеждающе сказал Моро. – А в слежке за Борисовым я и риска особого для вас не вижу. Вряд ли у него есть охрана днем. Возможно, сторожат его квартиру и бюро.

Довод показался Дыннику веским. Не станет же Борисов ходить средь бела дня с охраной. А без «знакомства» с Борисовым не обойтись. Моро верно говорит: сейчас не знаешь, с какого конца браться за дело. Вообще ничего не знаешь. Рискнуть необходимо.

– Давайте условимся так, – предложил Дынник. – Я очень осторожно не больше одного дня понаблюдаю за Борисовым, запомню его внешность. Что делать дальше – подскажут обстоятельства.

– Согласен.

…Сегодня Дынник должен доложить о результатах слежки. Насколько полными окажутся сведения, собранные Дынником, какую пользу принесут они – эта мысль не давала Моро покоя. Он походил по улицам, посидел в пивной возле порта, заглянул в несколько магазинов. Совсем бесцельным это хождение нельзя было назвать. «Д–35» стремился чаще бывать среди людей, побольше слышать и видеть. Неплохо, если советские знакомые Моро или официальные лица заметят его гуляющим по городу или греющимся на солнышке в сквере. «Д–35» репутация бездельника не вредила.

Проходя мимо комиссионного магазина, Моро решил заглянуть и в него. Тут он увидел единственного покупателя.

Это был юноша лет двадцати, очевидно из числа тех, кого в этой стране окрестили кличкой «стиляга». Непременной принадлежностью стиляги в Энске были сильно набриолиненные и гладко зализанные назад волосы (у этого юноши – черные, чуть вьющиеся), тонкие усики, полубакенбарды, яркий костюм, ботинки на каучуковой подошве. Это было модно, и юноша, пришедший в комиссионный магазин, соблюдал моду тщательно.

Полное лицо его с досиня выбритыми и напудренными щеками выражало недоумение, капризную досаду.

– Вы должны были оставить, – возмущенно говорил он. – Что, вы не знаете меня? Типичное хамство.

– Очень сожалею, – ответил продавец и скорбно склонил голову. – Продали вчера. Подождите, через несколько дней подберем другой.

– Мне нужен именно тот галстук, настоящий холливудский. – Юноша произнес это слово, как иностранец: «х» вместо «г» и сильно растягивая «л» и «у». – Для меня могли бы придержать на день.

– Очень сожалею, – повторил продавец. – Однако, – он многозначительно поднял палец, – правила советской торговли незыблемы. Не имеем права держать товар под прилавком. За это карают по всей строгости существующих законов.

– Простите, – Моро шагнул к юноше. – Я невольно услышал ваш разговор и подумал, что могу вам помочь. Взаимная выручка, как говорил старик Суворов. Ха-ха-ха… Если я правильно понял, вы хотите купить хороший галстук?

– Вчера я случайно имел в кармане всего пару червонцев, прихожу сегодня – галстук продан. Как вам это понравится? Типичный абсурд.

– Беда невелика, – показал в улыбке зубы Моро. – Я недавно купил у своего приятеля, капитана танкера «Эсперанс», галстук моднейшей расцветки. «Ананасы в шампанском», – определил бы такой цвет Игорь Северянин, знаменитый когда-то в России поэт. Могу предложить этот галстук вам, в цене, надеюсь, сойдемся.

– Если вещь в моем вкусе, я ее беру, цена значения не имеет, – с апломбом заявил юноша.

– Несомненно, этот галстук вам подойдет. Однако разрешите представиться. Ральф Моро, журналист. Русские друзья иногда зовут меня Ральфом Ричардовичем.

Лицо юноши от удовольствия покрылось легким румянцем. Он и не старался скрыть, что новое знакомство пришлось ему по душе.

– Очень, очень рад. Я Розанов, Семен Розанов. Вам проще называть меня Сэм. Так называют меня и наиболее близкие друзья. Учусь в институте иностранных языков.

– Приятно встретить человека, посвятившего себя изучению культуры других наций. Впрочем, в Советском Союзе такие люди не редкость. У вас ценят тот вклад, который внес Запад в мировую цивилизацию. Что касается галстука, я уверен – мы поладим.

– У моряков вещи не всегда доброкачественные. Лучше наведайтесь к нам завтра-послезавтра, – посоветовал продавец.

– Нет, избавьте, – с выражением капризной досады на лице ответил Розанов. – Один раз вы меня подвели, и довольно… Пойдемте, гос…

– К чему такая официальность! Зовите меня просто Моро, без всякого господина. Ведь в Советском Союзе не принято это слово.

– Гос… Пойдемте, Моро. Если вы имеете время, мы можем отправиться за галстуком хоть сейчас.

«Ну и отправляйся, – подумал продавец. – Мотай папенькины денежки, раз ты такой прыткий».

– Как хотите, – произнес он вслух. – Только у нас правила для всех покупателей одинаковы.

– Мне на правила плевать! – оборвал Розанов.

– Ваше дело, – сердито ответил продавец, пожав плечами.

Моро постарался задобрить продавца на всякий случай:

– Я вовсе не собираюсь отбивать у вас покупателя. Просто хочу сделать одолжение приятному молодому человеку. Я всегда питал слабость к молодежи. «Молодежь – барометр общества», – сказал великий Пирогов. Золотые слова!

Моро и Розанов вышли из магазина и свернули по главной улице вниз.

– Я живу в гостинице «Театральная», – сказал Моро, – недалеко отсюда.

Какую пользу можно извлечь из встречи с Розановым, Моро пока не знал, но все равно следует составить о себе хорошее впечатление. Мальчишка – франт, обрадуется галстуку, последней новинке заграничной моды, будет чувствовать себя обязанным… Это никогда не лишнее. А что Моро галстук? Хватит их у него.

Новые знакомые обогнули сквер перед массивным зданием оперного театра и вышли на Морской бульвар. Внизу раскинулся порт. Тонкая линия брекватера смело вытягивалась в голубую гладь залива. Ночью прошел шторм, и море еще не утихло. Зеленые с белыми прожилками валы ударялись о бетонные глыбы, обросшие морской травой. Стена пенящейся воды неожиданно возникала над брекватером, на секунду замирала в неподвижности, затем медленно опадала. Океанский пароход огибал мол, входя в гавань. Краска на черных бортах парохода выцвела, бурыми стали белые надстройки, потемнела ярко-желтая труба. Вид судна говорил об оставленном за кормой трудном многомильном пути.

Подъемные краны на причалах торжественно склоняли гигантские ажурные шеи; перенося с берега в разверстые корабельные трюмы кучи тюков, гроздья бочек, связки двухохватных бревен. Мелодично позванивали юркие, снующие между пакгаузами электрокары. Тонко свистел маневровый паровоз, подталкивая черные угольные гондолы. На рыбачьей шхуне с песней поднимали сероватый, лениво хлопающий парус. Каждый уголок гавани жил своею жизнью, и все это вместе сливалось в одну волнующую картину величия мыслей и дел человека, заставляющего покорно служить себе и море, и ветер, и силу пара, и незримый электрический ток.

Розанов лениво окинул взглядом огромное пространство раскинувшегося под бульваром порта. «Смешно, – подумал он, – возятся, как муравьи, суетятся». К чему? Семену Розанову такая жизнь, во всяком случае, не по вкусу. Ну что хорошего? Грохот, пыль. Было время, когда и он увлекался всякими воскресниками, но это было давно, в первые годы войны, в эвакуации. Спасибо матери, помогла понять, что это не для него. Тогда он протестовал: «А как же товарищи, ведь я слово дал ехать со всеми!» Но теперь понимает, что она была права.

Особенно запомнился один случай. Ребята выбрали его тогда звеньевым, и он возбужденный прибежал домой:

– Мама, сделай мне на рукав красную повязку. В воскресенье едем всем классом в колхоз, а я буду звеньевым.

Но мать решила по-другому. Отец Семена, Яков Владимирович Розанов, работал в крупном тыловом госпитале, и она уговорила его достать для сына справку «о болезни».

– Глупый ты, – уговаривала мать обидевшегося Семена, – не понимаешь, что для тебя это делаю. Зачем тебе ехать?

Семен действительно очень скоро привык, что ему совсем не обязательно вместе с ребятами расчищать школьный двор, сажать деревья или колоть дрова для семей фронтовиков…

Шло время…

Однажды Семен подошел к окну и показал отцу на трехтонку, проехавшую мимо их дома. В кузове стояли ребята, сверстники Семена:

– Тоже, наверное, на воскресник, как и наши. Подумай только, они протрясутся еще час по пыльной дороге, потом будут под солнцем целый день собирать колоски или сгребать зерно и вернутся вечером усталые, измученные. Тоже удовольствие.

У отца защемило сердце:

– Послушай, Семен, а почему ты не вместе с ребятами? Почему тебе, сильному, здоровому парню, я должен писать всякие справки? Тебе следовало поехать, в твои годы я за честь считал участвовать в воскресниках. Не дело вы с матерью затеяли.

Семен, пожимая плечами, в глазах скука, возразил:

– Брось, папа, вечно ты с нотациями. Не понимаю, из-за чего ты сердишься, ведь тогда совсем другая жизнь была.

– Нет, Семен, так не годится. Ты живешь как барчук, даже матери не хочешь помочь, а ей ведь иногда трудно одной.

– Ах, Яша, – вмешалась мать, – не нужно об этом. Вырастет – поймет. Пусть детские годы не будут у него ничем омрачены. Разве мало мы в детстве горя видели? Так пусть он живет счастливо.

И отец умолк.

Тот спор происходил давно, однако и сейчас, уже став студентом, Семен по-прежнему не понимал отца.

«Предок мой любит говорить: “Мы построили нашим детям счастливую жизнь”. Значит, моя жизнь должна быть счастливой. Теперь другое время, у нас другие стремления. Когда я был маленьким, мне интересно было слушать его рассказы о Гражданской войне, но ведь Гражданская война – история. Да и в семье нашей теперь совершенно другая обстановка. Мне от жизни хочется гораздо большего, чем могли и мечтать отец и люди его поколения. Я окончу институт, может быть, поеду за границу…»

Уверенный, что все тяжелые годы и жизненные испытания выпали на долю старшего поколения, а ему приготовлена гладкая дорога, и действительно еще не встречавшийся с трудностями Розанов, шагая рядом с Моро, чувствовал себя на вершине блаженства.

– Представляю себе улицу большого западноевропейского города ночью, – ораторствовал Семен, и глаза его блестели. – Миллионы огней, роскошные витрины, очаровательные лица кинозвезд на афишах…

– Иная кинокрасавица, – прервал Моро восторги Семена, – может позавидовать внешности девушки, что идет навстречу и смотрит на вас. «Одно из славных русских лиц», – писал о таких Лермонтов. Вы с ней знакомы?

– Однокурсница, вместе учимся… Хэлло, Ася!

– Здравствуй, Сема.

– Познакомься, Ральф Моро, журналист, – последние слова Семен произнес многозначительно и гордо: вот с кем я дружу, дескать. Настоящий иностранный журналист!

Девушке, которую Розанов назвал Асей, было лет восемнадцать. Строчка из стихотворения Лермонтова, процитированная Моро, действительно очень подходила к ней. Лицо ее не обращало на себя внимания ни тонкими чертами, ни глазами, «как бездонное море», ни чем-либо иным из ряда вон выходящим. Оно было только славным: розовощекое, с задорно вздернутым носом, пухлой нижней губой, веселыми глазами и выцветшими, как у подростка-мальчишки, бровями. Роста Ася была ниже среднего и, наверно, поэтому имела привычку, разговаривая, слегка приподнимать голову, внимательно и доверчиво поглядывая снизу вверх. Эта манера всегда очень подкупала собеседника, вызывала на откровенность.

Взгляд Аси с доброжелательным любопытством обратился к иностранному журналисту. Она протянула Моро руку: «Ася Борисова», и сразу повернулась к Розанову.

– Ты дашь мне, наконец, хрестоматию по английской литературе?

– О'кей, дорогуша, слово Розанова – закон.

– Какой там закон! Ты уже неделю назад обещал дать мне ее.

– Не ной, детуля, завтра отдам, заверяю, как джентльмен.

Во время разговора Аси и Семена «Д–35» всматривался в девушку. Вполне возможно, что она дочь инженера, занимающегося «голубой смертью», хотя фамилия Борисов очень распространена в России. Глупец назвал бы такую встречу случайностью, везением, как и знакомство с Розановым. Чепуха! Везения на свете не существует. Моро знает точно. В его расчетах случайностям не должно оставаться места. Он ищет людей, которые ему нужны, и находит. Он мог познакомиться не с Розановым и дочкой инженера, а с сослуживцем Борисова, соседями, приятелем. Судьба столкнула его с этим юношей и этой девушкой действительно случайно, но своей цели – войти в близкие отношения с Борисовым – он достиг бы все равно. Рыбак не знает, какая рыба попадет на крючок, но, если он настойчив и терпелив, без добычи не останется…

Однако раньше времени обольщать себя надеждами не следует. Надо разузнать у мальчишки, кто ее родители. А если отец ее в самом деле тот инженер Борисов? Тогда что? Тогда… И в мозгу «Д–35» начали зарождаться наметки нового плана.

– Я тороплюсь, – сказала Ася, – будьте здоровы! Завтра жду книгу, Сема.

– О'кей, – ответил Розанов.

– Очень симпатичная девушка, – сказал Моро.

– Мировая девуля, – развязно ответил Семен, – вообще – девчонка что надо. Правда, слишком активная и чересчур старательная… Английскую и американскую литературу знает хорошо, большая поклонница Уитмена.

Лоб Моро с выступающим вниз мыском волос сморщился. «Интерес» к русской литературе, знание пословиц, цитат из произведений русских писателей, которыми он щеголял, его заставили приобрести в «школе», где он стал агентом «Д–35». Интересоваться американской литературой ему никогда и в голову не приходило. Кто такой Уитмен? Кажется, писал стишки лет сто или двести тому назад. Взбредет же в голову девчонке, вместо того чтобы искать мужа, увлекаться стихами поэтов, которых давным-давно забыли.

– Одобряю ее вкус, – осторожно сказал Моро.

– Она у нас вообще самая способная на курсе. А как она английский язык знает!

– Почему? У нее кто-нибудь в семье владеет иностранным языком? – «Д–35» постарался направить разговор в нужное русло. – Вряд ли занятий в институте достаточно для приобретения основательных практических знаний.

– Борисов – морской инженер, много бывал за границей, одно время работал в военно-морской миссии в Америке. Он немного помогает Асе. Василий Петрович ничего дядя, только нудный, настоящий тип без широкого кругозора. Вы же понимаете: мог совсем недавно поехать в заграничную командировку, причем надолго, на несколько лет, и отказался. «Не нравится на чужбине» – вот его слова. Типичный абсурд.

– Трудно хвалить его или осуждать в данном случае, – мягко сказал Моро. – Есть люди – домоседы по складу характера. А в Энске Борисов давно?

– С сорок четвертого года. Участвовал в десанте, когда брали город, был ранен, да так и остался здесь. Руководит конструкторским бюро.

– Интересное дело.

– Типичная скукота, – пожал плечами Розанов.

– Почему же вы считаете профессию Борисова скучной? – продолжал Моро.

– Не для меня она, всегда был равнодушен к технике.

– Напрасно. Иногда технические проблемы оказываются очень увлекательными, особенно если их решают в больших масштабах. Чем, например, занят Борисов сейчас?

– Право, не знаю. Все эти проекты, расчеты, чертежи – типичная муть.

«Осел», – с досадой подумал «Д–35», но, сохранив на лице благодушное выражение, сказал:

– Вот потому вы и равнодушны к технике, что не интересуетесь ею.

– Вполне возможно, – согласился Розанов. – Вот ваша гостиница. Я подожду вас на бульваре?

– Что вы, какие могут быть церемонии! – Моро любезно взял Розанова за локоть и повел к стеклянной вертящейся двери. – Не позволю ни за что. Милости прошу в наш шалаш, как говорится в русской поговорке.

У двери номера Моро вежливо посторонился и пропустил Розанова вперед.

Повинуясь приглашающему жесту, юноша сел в кресло, огляделся. Обычный номер гостиницы: круглый стол посредине, письменный в углу, несколько мягких стульев, пара кресел, шкаф из карельской березы, такое же трюмо в простенке между окнами, широкая кровать. На письменном столе ни бумаг, ни книг. Вообще в комнате нет ничего, говорящего о вкусах, привычках живущего здесь. Временное пристанище человека, который привык кочевать и не обращает внимания на окружающую обстановку.

– Я не люблю откладывать дела, – говорил Моро, роясь в шкафу. – Начну сразу с цели вашего прихода, надеюсь, не обидетесь? Вот галстук.

Полоска материи в руках Моро переливалась невообразимыми оттенками и сочетаниями ярких цветов. Пройди в воскресенье всю улицу Чкалова – любимое место прогулок щеголей Энска, – ни на ком не увидишь такого галстука. Семен представлял себе завистливые взгляды приятелей, когда он безразличным тоном процедит сквозь зубы, что «оторвал» шикарный галстук «у одного близкого приятеля – иностранного журналиста».

– Нравится? – спросил Моро, небрежно бросив галстук на спинку кресла.

Розанов молча кивнул.

– Тогда берите.

Семен медленно, как зачарованный, протянул руку, свернул галстук, положил во внутренний карман пиджака, проверил, надежно ли он там спрятан, не выпадет ли, и только тогда спохватился:

– Сколько я вам должен?

– О, – махнул рукой Моро, – как вам не совестно упоминать о такой мелочи! Примите мой маленький подарок в знак начала нашего доброго знакомства, которое, надеюсь, успешно продолжится.

«Черт с ним, с галстуком, – думал “Д–35”. – Такой убыток меня не разорит. Гораздо важнее войти в доверие к мальчишке. За паршивый галстук я куплю его целиком и полностью».

– Но мне, право, неудобно, – бормотал смущенный Розанов. – Как же так? Ваша вещь, вы за нее платили деньги. Мне совестно… – «Моро щедрой души человек», – думал он, вслух повторяя: – Очень прошу назвать цену галстука.

– Бросьте! – с грубоватой фамильярностью прервал Моро и снова полез в шкаф. – Давайте лучше выпьем. Наступил «адмиральский час», как говорили в старину русские моряки. Что вам больше по нраву: джин, виски, бренди?

Нерусские названия музыкой прозвучали в ушах Розанова. Семен чувствовал себя настоящим героем заграничного романа. Шутка сказать: он сидит с иностранным журналистом в фешенебельном отеле, готовится пить виски, настоящее виски, о котором раньше только читал в книгах.

Против ожидания, оно оказалось изрядной пакостью – неприятного цвета, с запахом лекарства. Розанов поперхнулся, закашлялся и испуганно покраснел: вдруг Моро подумает, что Семен не умеет пить! Но Моро смотрел в сторону и не видел или делал вид, что не видит смущения собутыльника. Собрав всю силу воли, Семен поборол отвращение и одним глотком осушил стакан.

– Ого, – поощрительно заметил Моро, – вы не робеете перед выпивкой. Еще?

Семен выпил еще, и через минуту, а то и раньше, добрый, щедрый Ральф Моро стал казаться Семену еще более милым. С трудом ворочая заплетающимся языком, Розанов рассказывал: давно хочется познакомиться с настоящим иностранцем; в институте не с кем поговорить по душам, никто не понимает его стремлений. Большинство однокурсников стремится скорее окончить институт. А дальше? Учить ребятишек? Семен Розанов иначе смотрит на жизнь. Его мечта – путешествовать по разным странам, стать настоящим «гражданином мира», одинаково хорошо чувствующим себя в любой столице.

Трудно определить, чего больше содержала полупьяная болтовня Розанова: мальчишеского желания поразить собеседника «глубиной» и «оригинальностью» своих взглядов, казаться похожим на персонажей авантюрных романов, или просто говорил он, что в голову взбредет… Возбужденный вином, новым знакомством, приоткрывающим перед ним уголок той жизни, о которой он до сих пор знал только по кинофильмам и книгам, Семен говорил, говорил, говорил…

«Д–35» слушал, не пропуская ни одного слова. Узкие зеленоватые глаза его не отрывались от лица юноши. Новый план, зародившийся в мозгу Моро при встрече с Асей Борисовой, приобретал все более и более ясные очертания.

Дул «савук» – так называют черноморские рыбаки и матросы холодный осенний ветер. Он гремел оторванным железом крыш, посвистывал в узких городских переулках, гнал по мостовым и тротуарам подсолнечную шелуху, мятые бумажки, остатки самокруток – папирос в ту пору не курили, их не было. Ледяной, воющий осенний ветер, казалось, пронизывал весь город, чтобы, вырвавшись в степь, с утроенной яростью помчаться дальше над маленькими городками, где еще недавно по нескольку раз в день менялась власть; над селами без огня в окнах хат; над полями, где не столько трудился плуг, сколько солдатская лопата с рукоятью, лоснящейся от давнего и частого употребления. Гражданская война только-только кончилась, молодая Республика Советов переживала свои первые годы.

В степи были хоть какие-то признаки жизни, а в море, откуда прилетел «савук», – ничего. Грозно вздымались сизо-стальные валы с бурлящей на них пеной. Иногда с гребня вала оглядывал горизонт большой шар с настороженно торчащими во все стороны рожками – «кораблиная смерть», шаровая мина. И очень редко в угрюмой морской дали показывался косой рыбачий парус или хищный силуэт военного судна. Даже те немногие смельчаки, которые решались выходить в море, торопились отыскать спокойное место, если срывался «савук». Пятые сутки пережидала в гавани шторм и маленькая двухмачтовая шхуна «Святой Николай». Морские волны грохотали, расшибаясь на брекватере, а в укромный уголок порта долетал лишь ветер, слегка покачивающий суденышко. Тонко скрипел деревянный корпус, борт терся о каменный причал. Надежды на перемену погоды не было никакой. Георгий Марченко подумал об этом, выйдя из кубрика и глянув на тяжелые густые облака, которые нависли, как своды подвала.

Ветер мгновенно забрался под старенькую куртку. Молодой матрос хотел вернуться обратно в кубрик – пусть там холодно, но хоть нет ветра. Помешало появление Анания Титыча – капитана и хозяина шхуны. Распахнув дверь своей маленькой каюты на корме, Ананий Титыч по привычке, которая входит в плоть и кровь каждого, кто связан с морем, посмотрел на небо, на горизонт, прикидывая, изменилась ли сила ветра, и позвал:

– Егорка!

Матрос подошел к хозяину. Ананий Титыч плотнее запахнул венцераду[5] – до костей пробирает проклятый ветер! В руке у хозяина Георгий заметил разноцветные бумажки.

– На, – протянул их Ананий Титыч Георгию.

– Що воно такое? – недоумевающе спросил Марченко.

– Що, що! – передразнил Ананий Титыч. – Не видишь, деревенщина? Деньги!

Марченко разглядел на бумажках цифры и размашистую подпись. Это был росчерк атамана Лебедь-Юрчика. Георгий вспомнил одноэтажный особняк на Ришельевской, в котором, как говорили, атаман печатал свои деньги: во дворе два пулемета и дежурные «сичевики» из личной гвардии Лебедь-Юрчика. Несмотря на столь надежную охрану, Лебедь-Юрчик успел отшлепать только одну сторону своих банкнот. Вторая осталась чистой – атаман удрал из города, оставив на произвол судьбы целые пачки «денег». Такую пачку, наверное, где-то подобрал Ананий Титыч и теперь протягивал ее матросу.

– А на кой они мне? – продолжал недоумевать Георгий.

– То уж, господин хороший, не моя печаль. Хочешь – в шинок иди, не хочешь – верфь покупай, она без хозяина, – Ананий Титыч махнул рукой в сторону бурых, с выбитыми окнами цехов верфи. – Нонче свобода полная. Мое дело простое: если расчет тебе даю, заплатить должен.

– Как расчет? – дрогнувшим голосом спросил Марченко. Он сразу вспомнил косые взгляды, которые все чаще бросал на матроса Ананий Титыч, и разговоры хозяина: придется зимовать в этом порту, а дармоедов на шхуне держать незачем. – Да вы шуткуете, дядько?

– Я не девка, с тобой баловаться. Улова нет, возить нечего, на зимовку остаемся. У меня не пансион. Весной приходи, а сейчас собирай барахло и геть с судна.

У Марченко задрожали колени. Холодный ветер, завывающий над гаванью, казалось, стал еще холоднее. Положение юноши было ужасным. Минувшей весной отец Георгия с трудом упросил Анания Титыча взять парня на шхуну. В родном селе под Бердянском Георгий прокормиться не мог: у них с отцом не было ни лошади, ни земли. Старый Марченко весь свой век батрачил, мать Георгия умерла.

Ананий Титыч, прежде чем согласиться, заставил хорошенько попросить себя, хотя и смекнул сразу, что беззащитный сын батрака будет трудиться на совесть. А парень он молодой, здоровый. Хозяин шхуны не промахнулся: Георгий работал, не жалея себя. Теперь же хозяин его прогонял. Прогонял в городе, где у парня ни одного знакомого. До родного села не доберешься. А если и доберешься, что там делать? Как и здесь, умирать с голоду?

– Дядько Ананий, – жалобно и растерянно бормотал Марченко. – Помилосердствуйте. Как же воно так?..

– А никак, – спокойно ответил хозяин. – Поработал – и хватит. Поклонись еще, что деньги даю.

– Какие ж то деньги! – не вытерпел Марченко. – Кто их у меня возьмет, когда Лебедь-Юрчика давным-давно и следу нема?

Ананий Титыч, усмехнувшись, с издевкой сказал:

– Не нравятся деньги? Может, вам, господин хороший, прикажете долларя американские предоставить? Или хвунты стерлингов?

– Не смейтесь, дядько. Платить, так платите законными – советскими.

– Ах, господину хорошему советские подходят! – Весь этот разговор забавлял Анания Титыча, скучавшего на стоящем без дела судне. – Нет у меня советских. Понял? Нет!

Бледный, растерянный, Марченко оглянулся, как бы надеясь найти у кого-нибудь сочувствие и поддержку. Но он стоял с хозяином один на один. Да еще на пирсе возле шхуны задержался случайный прохожий.

Обветренное, красное лицо Анания Титыча хранило тупое спокойствие. Просить его бесполезно; он решил и не изменит решения. Когда Георгий понял это, в сердце безропотного юноши начал закипать гнев. Терять нечего, так хоть выскажет хозяину все, что думает о нем.

– Не денег у вас нема, – еле шевеля онемевшими от волнения губами, сказал Марченко, – совести у вас нема.

– Чего? – Белесые ресницы Анания Титыча дрогнули. – Ой, Егорка, помолчи! Хуже будет.

– Хуже?! – Марченко показалось, что вал с моря перелетел через брекватер, поднял, закружил шхуну: дрогнула палуба под ногами, темно стало в глазах… Нет, это не морская волна… Это от гнева закружилась голова. – Кровосос ты, чтоб ты издох, чтоб тебе на том и на этом свете без пристани приставать! – Георгий выпаливал запас ругани, накопленный за время пребывания на шхуне, залпом.

– Пава! – бросил через плечо Ананий Титыч.

Стукнула дверь, и на пороге кормовой каюты появился еще один член экипажа – зять Анания Титыча Пава Крысько: на тонких губах хулиганская улыбочка, походка вразвалку, руки по локоть засунуты в карманы брюк клеш. Взгляд черных глаз не туповато-злобный, как у Анания Титыча, а горячий, быстрый, меткий. Ананий Титыч, если его разъярить, засопит, полезет драться, а Пава сунет нож под ребро и пойдет себе вразвалочку дальше.

– Чего изволите, папаша? – не вынимая изо рта самокрутки, процедил сквозь зубы Пава.

– Господин хороший со шхуны уходить не желают. Понравилось даровой хлеб трескать.

– Этот? – Пава сплюнул через борт, едва не задев Марченко. – Напрасно вы, папаша, свою особу утруждаете. Я с ним побеседую.

Пава шагнул к Марченко. Матрос отодвинулся.

– Вы, папаша, в каюту идите, бо продует, а я в секунд все улажу… Ты, дельфин безмозглый! – Пава рывком вынул из кармана смуглые костистые кулаки.

– Погоди-ка! – внезапно раздался голос с причала.

Трое на шхуне застыли не шевелясь. С высоты пирса на них смотрел незнакомый человек – прохожий, которого Георгий заметил, когда разговаривал с хозяином. На нем были галифе с кожаными леями, потертая коричневая кожаная тужурка и черный суконный картуз. Стоял незнакомец, расставив ноги, твердо упираясь ими в бетон пристани, – сразу с места такого не сдвинешь. Руки он заложил за спину, чуть склонив голову набок, и сверху вниз поглядывал на всех троих.

– Погоди-ка, – повторил незнакомец.

– Чего мне годить? – грубо ответил Пава. Однако он остановился, спрятал кулаки в карманы, – узнал Яна Рауда, сотрудника Чека. – Не суй свой нос куда не надо. Ты что, контрабанду у нас нашел? В море без спроса выходим? Знай свое дело – бандюг ловить, а к нам не лезь.

– Знаю свое дело, знаю, не беспокойся. – Серые, как сегодняшнее штормовое море, глаза чекиста встретились с горячим взглядом Павы. В один миг мускулистое тело Крысько напряглось, он даже присел, как волк, готовящийся к прыжку. – А с контрабандой ты тоже от меня не смоешься, – продолжал Рауд, как бы не замечая злобного взгляда Павы. – Уплатите парню что следует.

– Я и плачу, – ответил Ананий Титыч. – Полный расчет до последнего карбованца.

– Не лги. Я тут стоял, слышал и видел, как ты ему вместо денег бандитские бумажки совал.

– Ой, лишенько! Что ж это делается? – по-бабьи заголосил Ананий Титыч.

Пава молчал, стиснув зубы, косо поглядывая на Рауда.

– Ты, парень, – Рауд повернулся к Георгию, и глаза чекиста сразу посветлели, из серых стали голубыми, веселыми, – крой в кубрик, собирай вещички свои, пока хозяин будет мошну развязывать. Тебе на шхуне оставаться больше нельзя, сам понимаешь.

Георгий исчез в кубрике. Крысько кинулся было за ним.

– Стой! – коротким восклицанием Рауд как бы пригвоздил Паву к месту. – Чего тебе там надо?

Пава скрипнул зубами, но, скрывая ярость, встал спиной к Рауду, засвистел веселенький мотивчик.

– Нету у меня денег, хлеба не на что купить! – ныл хозяин «Святого Николая».

Рауд, не обращая на Анания Титыча никакого внимания, равнодушно поглядывал на подплывший к борту шхуны обломок спасательного круга с полустертыми буквами «…ий» – остатком надписи названия корабля. «Так и человек – сорвется со своего места и пропадет, понесет его неизвестно куда, – подумал Рауд. – Надо помочь парню. Молодой он еще, может попасть на плохую дорогу».

Уложить вещи для Георгия оказалось делом несложным. Через минуту он выскочил из кубрика с небольшим свертком в руке и остановился в нескольких шагах от Анания Титыча.

– Так, – не повышая голоса, сказал Рауд. – Рассчитывайся.

Ананий Титыч побагровел.

– Не будешь? – Рауд спросил спокойно, без малейшей угрозы, но Пава сразу понял: чекист настоит на своем, платить придется.

– С какого времени ты на шхуне? – обратился Рауд к Марченко.

– С Пасхи, – ответил Георгий.

– Платил он тебе?

– Нет.

– С весны до глубокой осени ни разу?

– Ни разу.

– Развязывай мошну, хозяин. Добром советую.

Пава был злее, но и умнее своего тестя.

– Отдайте ему, папаша, – хмуро посоветовал он. – Чтоб тебе наши деньги колом в глотке стали.

Расстегнув венцераду, Ананий Титыч достал из-под рубашки холщовый мешочек на грязном шнурке. Долго мусолил деньги. Придирчиво отбирал самые мятые и потрепанные.

– Живей! Не с миллионами расстаешься, – в конце концов не вытерпел Рауд.

– На, – глухо сказал Ананий Титыч. – Бог милостив, я с тобой еще встречусь, ты меня еще попомнишь.

– Пойдем, товарищ, – Рауд протянул руку Георгию, помогая прыгнуть со шхуны на пирс. – Как звать тебя?

– Егор Марченко.

– Георгий? А откуда сам? Родные есть в городе?

Они шли вдоль причала мимо пустых пакгаузов, полуразрушенных портовых зданий, покинутых командами судов.

– Плохо дело, – подвел Рауд итог рассказу о положении Марченко. – Специальности, говоришь, никакой, денег мало, родных и друзей нет. Ладно, не горюй, всем трудно сейчас. После Гражданской войны разруха – порт, видишь, пустой, у биржи безработные с утра до вечера толкутся… Но ничего, беляков одолели – и с разрухой справимся. Главное – теперь власть наша, не выпустим, – вытянув руку перед собой, Рауд сжал кулак. Было в этом жесте столько силы и уверенности, что Марченко проникся бесконечным доверием к новому знакомому.

– Пока пойдем ко мне, – решил Рауд. – А там видно будет. Определю тебя, не бойся.

Так Георгий Марченко познакомился с чекистом Яном Раудом – в прошлом политическим ссыльным, эмигрантом, который состоял в партии большевиков со дня ее основания. Рауд не бросил на произвол судьбы неопытного деревенского парня, который не имел никаких средств к существованию и в большом городе мог или умереть с голоду, или стать преступником. Рауд знал лучше других, что, например, Савка-Ухарь особенно охотно вербует в свою шайку молодых, не знающих жизни парней. Савка постепенно втягивает их в «дела», превращает в закоренелых преступников, которым нет возврата в общество. И Ян Рауд, коль скоро это зависело от него, не имел права допустить, чтобы хоть одного человека постигла подобная судьба. Юноша ему понравился. Рауду казалось, что парень напоминает его самого, каким он был много лет назад в маленькой латышской деревушке, затерянной среди высоких сосен. Сосны росли на дюнах мелкого, как пыль, бело-кремового песка. Когда дул ветер с моря, песок с сухим шелестом струился меж толстых древесных корней…

Марченко прожил у Рауда три дня. Эти три дня, впоследствии часто вспоминал Марченко, дали ему больше, пожалуй, чем вся предыдущая жизнь. У себя в селе Георгий окончил четыре класса, и не довелось ему потом прочесть ни одной книги. Интересы его ограничивались кругом насущных житейских забот: прокормиться, помочь отцу. Мечты не шли дальше собственной хаты, лошади, клочка земли. Однажды он подумал: хорошо бы найти клад, купить собственную шхуну вроде «Святого Николая», но тут же рассмеялся: клады находят только в сказках. Знал Егор: была Гражданская война, красные победили белых и хотят теперь сделать счастливыми всех бедняков. Как это будет сделано, он не представлял и никогда не думал, что и сам может участвовать в строительстве новой жизни.

В тот вечер, когда Марченко покинул шхуну, Ян Рауд много рассказывал юноше о революции, о своих скитаниях, обо всем, что происходит в молодой Советской республике. Огромный мир раскрывался перед парнем из глухого приморского села, мир, где сражались и, если нужно, отдавали жизнь за великую идею коммунизма, мир больших чувств и больших подвигов, мир, который должен принадлежать и будет принадлежать трудящимся. Вздрагивал оранжевый язычок коптилки, в окна бился холодный ветер, а Георгий не видел и не слышал ничего, кроме спокойного, неторопливого рассказа Рауда. И стены неуютной холодной комнаты раздвигались, и Марченко видел всю свою родную страну с ее тысячеверстными просторами, полями, лесами, величавыми реками, с Кремлем, где жил и работал Ленин. Ленин! Его Ян Рауд встречал не раз и рассказывать о нем мог без конца.

Так продолжалось три вечера подряд. На четвертый Рауд не вернулся домой. Егор прождал его всю ночь напролет. А утром пришел человек в длинной кавалерийской шинели.

– Пойдем, – не здороваясь, сказал он. – Товарищ Ян хочет тебя видеть.

Больше он не сказал ничего, но у Марченко тревожно забилось сердце.

Они сели в открытый тупоносый автомобиль. Разболтанная старая машина на ходу то дребезжала, то грустно попискивала. Георгий впервые ехал в автомобиле, и необычное путешествие отвлекло от мыслей о Рауде.

Остановились у трехэтажного дома с широкими окнами. Спутник Марченко знаком позвал за собой юношу. Они шагали по длинным коридорам, в которых стоял неприятный, незнакомый Георгию запах лекарств.

У двери в конце коридора их ждала женщина в белом халате.

– Ну? – отрывисто спросил спутник Марченко.

Она молча покачала головой.

– Неужели?..

– Да… – опустила глаза женщина.

Егор порывисто отстранил своего спутника и ворвался в комнату.

На железной койке, под полинявшим байковым одеялом, лежал Ян Рауд. Он с трудом повернул голову.

– Пришли… Спасибо, товарищ Фомин. И тебе спасибо, Георгий… Хотел повидать тебя… Я, вот видишь… Все… Пять пуль… Не выберусь… – Он говорил не спокойно и веско, как всегда, а торопясь, невнятно. – Товарищ Фомин… Сведи его… к комиссару… пусть пристроят… В городе никого нет… никого у него нет…

– Не надо, Ян, – сказал Фомин, – ты непременно выберешься. Комиссар приказал привезти профессора.

– Профессор был… Я знаю… Все…

Фомин посмотрел на медицинскую сестру и по взгляду ее понял: раненый не ошибается.

– Георгий, подойди сюда…

Марченко приблизился к койке и встал, вытянувшись, как солдат у знамени.

– Помни… Надо жить так, чтобы не было страшно умирать… Помни это, Георгий… Дай руку.

Он хотел протянуть руку Марченко и не смог – чуть-чуть зашевелились худые длинные пальцы. Марченко неловко и нежно пожал их.

Раненый закрыл глаза. Оказывается, стоит только сделать это, и превратишься в молодого парня – сверстника Георгия. Вот Ян идет с Велтой по дюнам. Ноги увязают в мелком белом песке, перешептываются над головой сосны. У Велты ласковые глаза, от солнечных лучей ее волосы светятся, как янтарь, который выбрасывает море после шторма. Велта хочет ехать в Ригу, поступить на фабрику. Ян поедет с ней, в Риге они поженятся. Согласна, Велта? Она пожимает Яну руку. Вот и хорошо, Велта! Все будет хорошо…

Трое, стоявшие у койки, слушали отрывистые, бессвязные слова на незнакомом языке.

– Велта, – тихо сказал Фомин. – Наверно, деревня, где он родился?

– Нет, – так же тихо ответила медицинская сестра. – Это латышское женское имя.

– Велта, – последний раз позвал Рауд и замолк. Это было очень страшно. Но еще страшнее стало Георгию, когда вдруг всхлипнул Фомин – седой крепкий человек. Слезы медленно текли по небритым щекам, и Фомин не старался утирать их.

Властным материнским движением женщина обняла Фомина за плечи.

– Перестань. Этим не вернешь, – сказала она.

Фомин наклонился, поцеловал Рауда в лоб:

– Прощай, товарищ Ян.

Георгий тоже прикоснулся губами ко лбу человека, которого мало знал, но полюбил на всю жизнь.

Оставив медицинскую сестру в комнате умершего, Фомин и Марченко опять зашагали по бесконечному коридору.

– Кто его? – спросил Марченко, когда садились в машину. Он не мог выговорить «убил», гнал от себя мысль, что Рауда уже нет. Фомин понял вопрос и без этого последнего слова.

– Савка-Ухарь во время облавы. А сам бежал.

За всю дорогу больше не проронили ни слова. Марченко думал, что Фомин отвезет его обратно в тот дом, где он жил с Раудом, но машина поехала в другом направлении и остановилась.

– Идем, – приказал Фомин.

В большой накуренной комнате, на подоконнике, на деревянном, с поломанной спинкой диване сидели люди.

– Где комиссар?

– Там, – указал один на полуоткрытую дверь. Фомин осторожно постучал. Когда ответили: «Войдите», – толкнул Марченко вперед.

– Товарищ комиссар! Вот парень, о котором просил позаботиться товарищ Ян. Его фамилия Марченко.

Комиссар выглядел бы не старше тридцати пяти – сорока лет, если бы не седые виски и не усталое лицо.

– Здравствуй, – он энергично пожал руку Георгия. – Что думаешь делать дальше?

Юноша почувствовал: сейчас решается его судьба и именно сейчас надо высказать мысль, которая родилась у койки умирающего Рауда. С той минуты она все больше овладевала всеми помыслами Георгия.

– Я прошу… – от волнения Марченко не мог говорить, и прошло какое-то время, пока он овладел собой. – Прошу вас взять меня к себе… Мне надо отплатить за Яна Арвидовича. Я все равно убью того бандюгу.

– Правильно! – вырвалось у Фомина.

Комиссар сел за стол. Может быть, в одном из ящиков этого стола среди других бумаг лежала и инструкция, в которой было предусмотрено, кого, как и по каким правилам зачислять в сотрудники Чека. Может быть, по этой инструкции следовало отказать этому парню. Однако комиссар знал, что нет инструкций на все случаи жизни, и еще он знал, что память о Яне Рауде всегда будет священной для Марченко и получится из него настоящий человек, если помочь ему сейчас. Комиссар принял решение:

– Ты будешь работать у нас…

Прошло около недели. Георгий впервые участвовал в выполнении оперативного задания. Стало известно, что сегодня Савка-Ухарь с несколькими приближенными ночует на Сахалинчике – в окраинном районе за вокзалом.

После полуночи чекисты оцепили длинное низкое здание. Окна его были завешены изнутри, поблизости не было ни одного постороннего. Марченко поставили у пролома обветшавшей каменной стены. От нее неприятно пахло сыростью. Прикоснувшись к камню, Георгий почувствовал под пальцами влажный, осклизлый мох.

– Он вряд ли пойдет сюда, но ты гляди в оба, – Фомин указал Георгию на пролом, ободряюще тронул Марченко за локоть и исчез в темноте.

Прямо перед Георгием белела стена дома, правее – бесформенное приземистое строение, наверное сарай. Почему так тихо и так темно? Хоть бы луна выглянула! На небе ни звездочки. Далеко, должно быть возле Чумной горы, залаяла собака. Сколько он стоит здесь? Четверть часа? Час? Почему так тихо? Вдруг Савки-Ухаря не оказалось дома и все ушли?! А Савка вернется сюда. Пять пуль! Он всадил в Рауда пять пуль!..

Георгий крепче сжал наган и, почувствовав тепло рубчатой рукоятки револьвера, немного успокоился. Вовсе не час он стоит на посту! Десяти минут не прошло с тех пор, как скрылся Фомин. Конечно, десяти ми…

– Руки вверх! Сдавайся! – разорвал тишину голос комиссара. Сразу пропали остатки страха. Георгий, прислонившись к стене, напряженно всматривался в темноту. В ответ комиссару защелкали револьверные выстрелы, разорвалась граната.

Затем наступила тишина. И в этой тишине Марченко внезапно услышал дыхание приближающегося человека, заметил темную тень, бегущую прямо к пролому.

Марченко никогда не видел Савки-Ухаря, а если бы и знал его в лицо, в такой темноте все равно не смог бы рассмотреть, кто бежит. Но, сам не зная почему и ни на секунду не сомневаясь в правильности своей догадки, Георгий сразу понял: перед ним убийца Рауда. При этой мысли Марченко забыл о револьвере. Не пулей – своими руками он должен расправиться с Савкой-Ухарем! Марченко прыгнул бандиту навстречу, сшиб его с ног. Что произошло дальше, Георгий помнил плохо. Под его кулаками вздрагивало дряблое жирное тело, и, потеряв от ярости всякий контроль над собой, Марченко колотил по нему. Он бил не только Савку-Ухаря. Он бил хозяина шхуны, злого и наглого Паву Крысько, богатеев, издевавшихся над отцом Георгия, – весь ненавистный старый мир, с которым боролся Ян Рауд, самый дорогой для Георгия человек.

Сильная рука схватила Марченко за воротник, отбросила в сторону. Он прислонился к стене задыхаясь.

– Перестань! – сердито сказал неизвестно откуда появившийся Фомин. – Так нельзя… А ты, гад, вставай…

С тех пор прошло почти тридцать лет. И, глядя на Георгия Николаевича, одетого в скромный домашний китель, занятого шахматными этюдами – любимым развлечением, посторонний человек никогда бы не подумал, что этот самый Марченко один заставил сдаться целую шайку бандитов в Одессе, застрелив в упор их главаря Сеньку-Декольте. Что первый свой орден Марченко получил, раскрыв готовившуюся крупную диверсию на судостроительном заводе. Что под руководством Марченко ликвидирована крупная организация контрабандистов, раскинувшая сеть в нескольких портовых городах.

Работал Марченко и на Черном море, и на Каспии, и в Ленинграде. На груди его краснел глубокий шрам – след от удара бандитским ножом; на предплечье и бедре оставили неизгладимую память пули маузера; спину в том месте, где когда-то была глубокая рана, нанесенная осколком гранаты, перечеркивал тонкий рубец. Эту гранату бросил в контрразведчиков начальник группы гитлеровских шпионов, арестом которых руководил Марченко. «Мне всегда везло, – шутил Георгий Николаевич, если речь заходила об опасностях. – Убивали шесть раз, но до смерти – ни разу». В трудные и опасные двадцатые годы, работая в Чека, Марченко женился на сестре своего друга, тоже чекиста, убитого басмачами. Глаша Волкова оказалась настоящей подругой своему мужу. Несмотря на частые переезды из города в город, а может быть благодаря им, Глафира Прокофьевна каждый раз устраивалась на новом месте так, как будто здесь предстояло жить долгие годы.

Вечера муж и жена любили проводить вместе в столовой, занимаясь каждый своим делом. Он – рослый, сильный, без малейших признаков приближающейся старости, несмотря на без малого пятьдесят лет, с характерными чертами лица: прямой, крупный нос, пристально глядящие из-под мохнатых бровей глаза, крепкий подбородок. Она – живая, энергичная, тоже казалась бы моложе своего возраста, если бы не глубокие морщины на лбу – следы постоянной тревоги за мужа. Но в такие вечера все забывалось, и казалось Георгию Николаевичу, что не было тревог и опасностей прожитых лет и сидит за столом против него та самая Глаша, с которой познакомился он в трудные годы своей молодости.

Не имел Георгий Николаевич оснований сетовать и на сыновей: один учился в медицинском институте, второй плавал штурманом на торговом судне.

В общежитии капитан первого ранга («каперанг» – иногда сокращенно говорят моряки) Марченко слыл человеком общительным, веселым.

Его считали интересным собеседником, и был он во многих домах желанным гостем. Он тоже охотно принимал у себя гостей.

В Энске Георгий Николаевич особенно сблизился с соседом – морским инженером-конструктором Василием Петровичем Борисовым. Борисов был вдов, жил с восемнадцатилетней дочерью Асей, студенткой института иностранных языков, и частенько Марченко и Борисовы проводили вечера вместе.

Мужчины играли в шахматы, Глафира Прокофьевна вышивала, а Ася рассказывала об очередном увлечении: то это была музыка, то парусный спорт. Сейчас ее заинтересовала вышивка крестиком – занятие хитрое, требующее сноровки. Глафира Прокофьевна была великой мастерицей этого дела и охотно делилась с Асей его секретами. Муж и жена Марченко в свое время мечтали о дочке, – веселая, бойкая Ася нравилась им. Сыновья были далеко, и, может быть, девушка в какой-то мере смягчала тоску о вылетевших из родительского гнезда птенцах.

Однажды вечером все четверо друзей были в сборе. Глафира Прокофьевна и Ася разбирали новый рисунок покрывала, раздобытый Асей у подруги, мужчины окончили очередную шахматную партию и беседовали.

– Георгий Николаевич, – неожиданно заговорила Ася, – скажите, был ли хоть один случай в вашей жизни, когда врагам удавалось уйти от вас? Мы поспорили с Глафирой Прокофьевной, и я говорю, что от вас не удрал бы даже самый ловкий шпион.

– Ты не права, Асенька. Враг ведь хитер. Чувствуя близкий провал, он не складывает оружия. Именно здесь начинается самая ожесточенная борьба, и, что греха таить, не всегда дело идет так, как тебе хочется. Иногда неудача постигала людей и потолковее меня.

– Кстати, что значит «потолковее» применительно к вашей профессии? – вмешался Борисов. – По-моему, чекистом надо родиться. Есть ряд определенных качеств, необходимых для этой работы, выработать которые, по-моему, нельзя. Например, самообладание, постоянная выдержка, храбрость, наконец. Не все же могут стать храбрецами.

– Конечно, – Марченко ответил не сразу, а помедлив долю секунды, как бы предоставляя собеседнику возможность высказать мысль до конца. – Храбрость – качество, присущее далеко не каждому. Но выработать его возможно. У меня был подчиненный. Когда он пришел к нам, он был очень труслив, но со временем из него выработался храбрый, надежный работник.

– Почему же он перестал бояться? – спросил инженер. – Откуда взялась храбрость?

– Попробую объяснить. Он, конечно, боится. Боится опасности, боли, смерти, да и вряд ли есть люди, которые не боятся этого. Но он знает: иногда нужно не раздумывая рисковать жизнью. Вот этому он научился, работая у нас.

– В этом и я с вами согласен, но я говорю о другом, – не сдавался инженер. – О тех качествах, которыми должен обладать именно чекист. Педагог, допустим, должен любить детей, иначе он не станет хорошим педагогом, летчик – не бояться качки. Такова специфика профессии. Есть она и в вашем деле. Меня, например, поражает ваша способность замечать и запоминать все до мелочей.

– Привычка, – Георгий Николаевич начал расставлять шахматные фигуры на доске. – Иногда от пустячной мелочи зависит многое. В какой руке? – Марченко протянул Борисову зажатые в кулаке фигуры. – Сыграем еще партийку? Или вы устали?

– Нет, отчего же. Давайте… Я даже последнее время решил подражать вам, попробовал столь же внимательно смотреть на все вокруг.

– И что же получилось? Ваш ход.

– Сейчас. Долго вообще ничего не получалось. А сегодня вот могу немного похвалиться: наверное, сказалась тренировка – заметил, что встречаю одного и того же человека трижды в течение дня, причем в разных частях города.

– Одного человека трижды за день? – Каперанг сказал это совершенно спокойно, но Глафира Прокофьевна, за много лет совместной жизни изучившая значение малейшего оттенка в голосе мужа, подняла глаза от вышивки, пристально посмотрела на Георгия Николаевича и, не сказав ничего, снова занялась делом.

– Где же вы его видели? – спросил Георгий Николаевич.

– Конем мы походим сюда… Хотя нет, постойте, дайте подумать. А, была не была… Первый раз встретил у ворот нашего дома, потом – когда выходил из конструкторского бюро, – он шел по другой стороне улицы, а в третий раз в трамвае.

– Ваш конь может наделать мне хлопот. Пешку беру. Посмотрим, как теперь вы выйдете из положения.

– Без особых затруднений. Шах.

– Этот вариант я предусмотрел. Ухожу от шаха.

Несколько минут игра продолжалась в молчании, прерываемом только короткими возгласами: «Так!», «А вот так!», «А мы его сюда», – и односложными замечаниями женщин, занятых вышивкой.

– Да, – грустно сказал инженер. – Сдаюсь. А всему виною тот конь. Не надо было им шаховать. Сегодня вы из четырех партий три выиграли.

– Не огорчайтесь. Давайте лучше чай пить.

– Не возражаю.

Пока Глафира Прокофьевна с помощью Аси накрывала на стол, беседа продолжалась.

– Выработать в себе постоянную внимательность к окружающему не так сложно, как вы думаете, – сказал каперанг. – Нужна определенная система и тренировка. Чем привлек ваше внимание человек, о котором вы только что рассказывали?

– Ничем особенным. Когда я в первый раз его увидел, то подумал: могу ли я, как вы, например, угадать профессию первого встречного? Вгляделся в него получше, стал определять, что он собой представляет.

– И что определили? – улыбнулся Марченко, – улыбка очень шла к нему.

– Мужчина лет под сорок. Одет в потрепанный военный костюм, – инженер невольно стал подражать манере каперанга говорить короткими фразами. – Значит, демобилизованный. На ногах ботинки с обмотками. Значит, бывший солдат. Офицеры ботинок не носят. А дальше, как ни ломал себе голову, догадаться больше ни о чем не мог.

– Но были у него свои приметы, характерные черты?

– Нет, физиономия неопределенная, роста среднего.

– Поношенный военный костюм, – повторил Mapченко. – Ботинки с обмотками? Коричневые или черные?

– Не помню.

– На голове пилотка?

– Тоже не заметил.

– Короче говоря, – сказал Марченко, – вы по-настоящему не рассмотрели ничего. Сейчас на улицах можно видеть сотни людей в военных костюмах и ботинках с обмотками вместо сапог. Поэтому-то вам показалось, что вы снова и снова встретили одного и того же человека.

– Вовсе нет, – чуть обиженно возразил инженер. – Не настолько уж я рассеян. У бюро был именно тот, кого я видел утром: в том же костюме, шел так же неторопливо, засунув руки в карманы.

– Ага, вот выясняется конкретная деталь. Ходит неторопливой походкой. Держит руки в карманах. Но почему вы так уверены, что в трамвае оказался опять он?

– Я ведь внимательно рассматривал его в первый раз, потому запомнил и костюм, и обмотки, и манеру держать сигарету в углу рта.

– Вы настоящий Шерлок Холмс! – с насмешливой интонацией воскликнул Марченко. – Сколько примет рассказали! Среднего роста. Черты лица без особых изъянов или других примет. Одет в старый военный костюм. На ногах – ботинки с обмотками. Ходит неторопливой походкой. Руки в карманах. Курит не папиросы, а сигареты. Держит сигарету в углу рта. Неплохо.

– Неужели я все это вам рассказал? – искренне удивился Борисов.

– А кто же еще?

– Действительно, я оказался зорче, чем думал.

– Вы сами опровергли свое утверждение о моей необыкновенной наблюдательности. Я вижу то, что и все люди, но умею систематизировать наблюдения и делать из них выводы. Сначала для этого требуется определенное усилие. Потом входит в привычку, совершается автоматически, незаметно для самого себя.

– Побежден, сдаюсь. В споре, как и в шахматах, вы одержали верх. Хотя то, о чем мы говорили сейчас, наблюдательность, так сказать, самого низшего сорта. В настоящем чекистском деле требуется гораздо более сложная и тонкая.

– Конечно, я показал вам простейший пример. А бывают гораздо более трудные.

– Что и говорить!.. Однако мы засиделись, пора и честь знать! Спокойной ночи. Прощайся, Ася.

Проводив гостей, Глафира Прокофьевна подошла к мужу:

– Что, Егор, неспроста все это?

Марченко успокаивающе прижал к груди голову жены:

– Ничего, Глашенька, не волнуйся.

Капитан первого ранга направился к себе в кабинет, снял телефонную трубку:

– Дежурный? Говорит Марченко. Передайте, чтобы завтра в десять тридцать ко мне явился лейтенант Бурлака.

Предварительно взглянув на часы, которые показывали ровно половину одиннадцатого, Иван Бурлака, франтоватый флотский лейтенант, щеголяющий безукоризненно сшитым форменным костюмом, ослепительным блеском накрахмаленного воротничка и выдраенных пуговиц, постучался в дверь кабинета Марченко.

– Разрешите войти, товарищ капитан первого ранга?

– Пожалуйста. Садитесь.

Опустившись на стул, лейтенант вопросительно взглянул на своего начальника. По нахмуренным бровям, сердитому взгляду каперанга Бурлака сразу понял: Марченко чем-то недоволен.

Мгновение в комнате стояла тишина.

– Как провели вчера свободный вечер? – спросил Марченко.

– Отлично, – неуверенным тоном ответил лейтенант. Стариковски-брюзжащие нотки в голосе Георгия Николаевича укрепили уверенность Бурлаки в том, что Марченко не в духе. О причине недовольства Бурлака пока мог только гадать.

– На пляже, наверно, были? Купались?

– Так точно, товарищ капитан первого ранга. – Иван начал понимать, в чем дело.

– Хорошо выкупались?

– Так точно, товарищ капитан первого ранга.

– Далеко плавали?

– Никак нет, товарищ капитан первого ранга. Всего тысячи на полторы метров от берега.

– Ну а может, на тысячу восемьсот? Или на восемьсот?

– Никак нет, товарищ капитан первого ранга. Не больше двух.

– В сильное волнение заплывать на два километра от берега! Да еще девушку за собой потащил!

– Ах, так вот кто вам насплетничал! – вырвалось у лейтенанта. – Ася! Сама же меня подстрекала, а потом…

– У вас есть своя голова на плечах. Сколько раз я делал вам замечания! Если офицер в неслужебное время совершает глупости, то может их сделать и на работе. Нельзя так рисковать. А вдруг сердечный припадок?

– Что вы, товарищ капитан первого ранга! Какой там у меня сердечный припадок? Со здоровьем – порядок полный.

Георгий Николаевич глянул на Ивана и невольно рассмеялся. Худощавое, покрытое загаром лицо Бурлаки, гибкая, стройная фигура, крепкие руки никак не вязались с мыслью о болезни.

– Ну ладно, – продолжая смеяться, сказал Марченко. – Действительно, ты и болезнь – понятия несовместимые. Однако батьке твоему сообщу. Обязательно.

– Как хотите, товарищ капитан первого ранга. Он-то и учил меня моря не бояться. Сам пловец первостатейный, азартнее нас с Асей.

– Ничего. Если я пожалуюсь, задаст перцу. Ну ладно…

Марченко вышел из-за стола, задумчиво посмотрел на Бурлаку и сел в кресло напротив лейтенанта.

– Вчера узнал новость. Из разговора с Борисовым. Неожиданную и скверную. Похоже, за ним следят. Он встречал одного и того же субъекта трижды за день.

– Я требовал выделить человека для постоянной охраны Борисова, вы меня не поддержали, – считая себя правым, лейтенант не скрывал своих мыслей.

– Вы меня упрекаете?

– Да.

Каперанг сам никогда не стеснялся прямо выражать свое мнение и ценил это качество в других. Однако сейчас Георгий Николаевич считал, что Бурлака отстаивает неправильную точку зрения.

– Напрасно. В охране не было необходимости. Мы очень сдружились с Борисовым, часто видимся с ним. Я и так узнаю все, что у него случается за день. Это тоже охрана.

Бурлака не мог не согласиться с начальником. Днем на улицах большого города Борисов в безопасности. Вот если его заманят в подозрительную компанию, в далекое от посторонних глаз место – дело другое. Но Марченко не допустит, и сам Борисов не ротозей.

– Учтите и психологический фактор, – продолжал каперанг. – Борисов – конструктор, человек творческого труда. Ему надо сохранять спокойствие духа. А если к вам ставят охрану, какое тут спокойствие! Самый хладнокровный утратит равновесие.

– Вы поделились с Борисовым своими подозрениями? – спросил лейтенант.

– Зачем зря волновать его? – ответил Марченко вопросом на вопрос.

– Да, да, конечно.

– Но я под благовидным предлогом попрошу Борисова в эти дни чаще появляться на улице. Постараемся установить: простое совпадение то, о чем он рассказывал, или действительно это слежка, – сказал каперанг.

– Если обнаружим – возьмем врага и будет полный порядок!

– Увы, далеко не полный, – улыбнулся Марченко одному из любимых выражений лейтенанта. – В нашем деле самый короткий путь не всегда верный. Ну, задержим неизвестного, найдем улики, разоблачающие его как шпиона. Допустим, даже он во всем сознается, выдаст сообщников. Вы думаете, они станут ждать, пока мы за ними придем? Нет! Они немедленно скроются. Уйдут в глубокое подполье. Замрут до поры до времени.

– Понял, надо, в свою очередь, выследить того, кто организовал наблюдение за Борисовым, – сказал лейтенант.

– Вот именно. Однако нити, которые мы должны ухватить, длиннее, чем вы думаете. Сопоставьте факты. Начнем, казалось бы, с очень далекого. Вам это может показаться неожиданным, а для меня это звенья одной вероятной цепи. Капитан судна, которое плавает не у наших берегов, может не знать о минной опасности в Энском заливе. Но если он идет в наш порт, начальство обязано сообщить о минных полях капитану. Всех, кого следует, мы информировали достаточно широко. Сообщили данные: мины исключительной мощности неизвестной ранее конструкции, не подрываются существующими тралами. Позже установлено и название – «голубая смерть», последняя новинка гитлеровской морской техники. Применить ее широко не успели – война кончилась. Завод, где их изготавливали, взорван. Кто работал там, погибли. Чертежи «голубой смерти» бесследно исчезли.

– Уничтожили при взрыве завода?

– Неизвестно и не столь важно. Важнее другое. Одному из знающих о «голубой смерти», некоему фон Грауницу, удалось бежать на Запад. Его видели. Живет под своей фамилией, не скрываясь.

– Ясно, – с глубоким вздохом сказал лейтенант. – Стараясь кой-кому прислужиться, фон Грауниц сообщил про «голубую смерть». А господа империалисты, вместо того чтобы опубликовать секрет конструкции мины, а затем сделать специальный трал и уничтожить «голубую смерть», держат ее в секрете.

– История раскроет много тайн, похлеще этой, – пожал плечами Марченко.

– А когда впервые обнаружили мины в Энском заливе?

– Перед самым концом войны. На них взорвался французский теплоход «Эжени Самбор». Вторая жертва – советский рыболовный сейнер «Гагара». Погибло пять человек команды. На «Эжени Самбор» никто не уцелел. Минировали, вероятно, с гитлеровской подводной лодки. Глубины большие, подойти она могла. С риском, конечно, но не особенным. Однако это только предположение. Что происходило в действительности, мы не знаем.

– Так или иначе, – вставил Бурлака, – район объявили запретным для плавания из-за минной угрозы. В двадцати милях на юг от Энска, пересекая пеленг мыса Островной, все суда должны поворачивать на северо-северо-восток и, лишь пройдя двенадцать миль, снова взять курс на Энск…

– По непонятным причинам пароход «Маринелла» пренебрегает опасностью, идет через запретный район. В результате гибнет, как «Эжени Самбор» и «Гагара», – продолжал рассуждать Марченко. – Дальше. Многим известно: в Энске живет и работает крупный специалист по минам инженер Борисов. Он, например, руководил работами по разминированию акватории нашего порта.

– Точно, не только руководил, но и лично разряжал гитлеровские «сюрпризы», – подтвердил лейтенант.

– Видели его тогда и работники консульства, и различные представители, приезжавшие на иностранных судах. Догадаться, что Борисов займется минами в Энском заливе, нетрудно. Так? – Марченко взглянул на Бурлаку и сам себе ответил: – Так. Теперь возле Борисова крутится неизвестный. И я уверен: между гибелью «Маринеллы» и слежкой за Борисовым есть определенная связь.

– Не пойму, – недоумевал Бурлака.

Марченко посмотрел в упор на лейтенанта и убежденно сказал:

– «Маринелла» погибла не случайно.

Лицо Бурлаки выражало недоверие.

– Неужели… Неужели вы думаете, что ее капитана умышленно не предупредили об опасности?

– Да, – тихо, почти не разжимая губ, сказал каперанг.

– Не верю! – вырвалось у Бурлаки. – То есть, простите, я сомневаюсь не в ваших словах, а в данных, по которым вы пришли к такому выводу. Послать на верную смерть людей! Наконец погибло же судно, владелец его потерпел убыток.

– К сожалению, – медленно и грустно сказал Марченко, – бывают на свете события, в которые трудно поверить… Но они бывают. Владельцам погибших судов выплачивается страховка. Умышленные аварии на море не раз практиковались еще до войны, особенно в годы кризиса. Сейчас судовладелец, кроме страховки, получает специальную премию от правительства. «Маринелла» – старый пароход. Он пошел бы на слом или стоял на приколе, не принося хозяину ничего, кроме убытка. Война кончилась, и в любом крупном капиталистическом порту уже бездействуют десятки более современных и совершенных, чем «Маринелла», кораблей. Утонув, она дала хозяину прибыль. Вы скажете: а люди? Но мы знаем факты более вопиющие, чем гибель тридцати – сорока моряков.

Бурлаку подавляла жестокая логика рассуждений каперанга.

– Еще больше, чем коммерческое, гибель «Маринеллы» имела военное значение, – говорил Марченко. – Судите. Ваше предположение верно. Фон Грауниц сообщил военно-морской разведке о минах новой конструкции, ранее неизвестных. Конечно, секрет их постарались приберечь, очевидно, поставили на вооружение своего флота. Сведения ценные. Однако надо быть слишком наивными, чтобы поверить фон Грауницу на слово. А наивных людей в разведке нет. Не надейтесь. Начальник, который узнал о «голубой смерти», сразу организовал проверку. Очевидно, неслучаен пылкий интерес некоего господина, посещавшего Энск, к обстоятельствам гибели «Эжени Самбор» и «Гагары». Он, видите ли, руководил организацией, занимающейся благотворительностью среди семей моряков, погибших на войне. Я еще тогда отметил у себя в памяти этот интерес, не зная, впрочем, какую он может сослужить службу впоследствии.

Бурлака продолжил мысль каперанга:

– Очевидно, того, что они узнали о гибели «Эжени Самбор» и «Гагары», не хватало для точных выводов. Надеяться, что еще какое-нибудь судно попадет на минное поле, бессмысленно: раз мы объявили район опасным, то корабли обходят его стороной. Требовалось послать кого-нибудь специальным курсом на мины. И, – лейтенант зло насупил брови, – и послали старую «Маринеллу», гибель которой принесла хозяину барыш, разведке – уверенность в полученных ею данных, а морякам… смерть.

– Да, и мы должны сделать, чтобы они были последними жертвами этих мин, – сказал Марченко.

– Точно, – продолжал Бурлака, – но дальше я теряю нить. Борисов взялся за «голубую смерть». Ему удалось сконструировать трал «Надежный», который в значительной мере обезвреживает ее. Скоро Энский залив станет совершенно безопасным для кораблей. Попытка сохранить гитлеровское изобретение для себя провалилась. Чего ради теперь-то пытаться мешать Борисову?

– Видишь ли, – незаметно Марченко перешел на «ты». – Есть много причин пытаться противодействовать Борисову. Некоторые из них, наверное, навсегда останутся нам неизвестны, но кое о чем можно догадаться. Радиус действия трала, сконструированного Борисовым, пока ограничен. «Голубая смерть» побеждена не до конца. «Надежный–2», работу над которым Борисов заканчивает, победит ее окончательно. Это одна сторона дела. Но есть и другая, не менее важная. Существуют, например, магнитные мины. Их уничтожает специальный трал. Для комбинированных магнитно-акустических мин нужно конструировать иной. В данном случае задача обратного порядка. Узнав, каков «Надежный», изменить мину, обезопасить ее от трала. И она опять будет страшной. Вот почему нельзя, чтобы чертежи «Надежного» попали во вражеские руки.

– Раз нельзя, значит, не попадут, – громко сказал Бурлака. – Порядок полный.

– Излишняя самоуверенность вредна в нашей работе, – резко ответил Марченко.

Бурлака покраснел. «Глупость сказал, – выругал сам себя лейтенант. – Подумает еще Георгий Николаевич, что я хвастуном заделался».

– Но в общем вы правы, – переходом на «вы» каперанг подчеркнул недовольство. – О «Надежном» могут знать лишь те, кто не станет использовать его в преступных целях… Вот это и есть твой «порядок».

– Будет вам о нем вспоминать, товарищ капитан первого ранга, – жалобно сказал Бурлака. – Не подумавши я ляпнул, просто с языка сорвалось.

– У нас с тобой ничего с языка срываться не должно, – добродушно сказал Марченко. – Вот за это я тебя и корю. Знаю, что ты не из породы хвастунишек… Итак, товарищ лейтенант, обстановка вам полностью ясна. Получите подробно разработанное оперативное задание и действуйте.

– Слушаюсь, товарищ капитан первого ранга.

Бурлака поднялся со своего места и встал по стойке смирно. Встал и Марченко.

– Дело сложное, – сказал Марченко. – Тем более сложное, что пока совершенно неясно, с чего оно должно начаться. По существу, мы еще не знаем намерений врага, а нам необходимо их разгадать. О вашей работе докладывайте ежедневно в двадцать три ноль-ноль.

– Слушаюсь, товарищ капитан первого ранга.

– Можете идти. Желаю успеха.

– Спасибо, товарищ капитан первого ранга.

Задание было очень трудным. Марченко имел основания думать, что вражеские разведчики пойдут на все, стараясь раскрыть секрет «Надежного», но как начнут они, когда, Марченко не знал.

Каперанг отвечал на телефонные звонки, выслушивал доклады сотрудников, подписывал бумаги, но мысли все время возвращались к Борисову и его изобретению…

Бурлака тем временем направился на Пушкинскую улицу. Конструкторское бюро размещалось в особняке, стоящем в глубине старого сада. За садом из-за деревьев виднелись стены разбитых бомбежкой и невосстановленных зданий. С одного бока к саду примыкал гараж, с другого – жилой дом. Квартал был людным, но не шумным: трамваи, троллейбусы, основной поток автомашин сворачивали на главную улицу, не доходя до Пушкинской. Здесь проезжали лишь отдельные автомобили.

«Обстановка для конструкторской работы подходящая, – размышлял лейтенант, медленно шагая по тротуару, – как на даче. Но и пробраться в бюро ночью не особенно сложно. После двенадцати живой души не встретишь, охрана мала. Надо попросить Марченко усилить внутреннюю охрану».

Бурлака миновал бюро, спустился по Пушкинской вниз, к вокзалу. «Как легко и просто на фронте, – размышлял он, – знаешь, где враг, знаешь, как бороться с ним. А теперь? Теперь враг надел маску, притаился в укромном уголке. Он может быть в толпе, торопящейся по делам. Он может сидеть рядом в ресторане, спокойно разговаривать о погоде, о качестве съеденного бифштекса. Многолюдье большого города скрывает лучше всякой шапки-невидимки…»

Бурлака не обратил внимания на шедшего по другой стороне улицы высокого человека. Мало ли прохожих попадается на пути!

Моро тоже не заметил лейтенанта. «Д–35» тревожили свои мысли, мысли мрачные и злые. Он подозревал: в донесениях начальству Винтер приписывает себе сделанное Моро. Грязный мошенник: хочет изобразить Ральфа Моро лишь исполнителем винтеровских гениальных планов. Ничего не выйдет. Моро сумеет постоять за себя, а вернувшись домой, еще успеет изрядно насолить Винтеру.

…Лейтенант советской контрразведки Иван Бурлака и агент «Д–35» Ральф Моро при встрече разошлись, не взглянув друг на друга.

Галстук непрочен. Его можно разорвать одним резким движением. Но галстук-подарок постепенно связал Розанова с «Д–35» крепче железной цепи.

– Я раскусил мальчишку, – хвастался Моро Винтеру, – его можно использовать. У русских есть пословица… Как бы ее понятнее перевести?.. Приблизительно так: «Там, где нет рыб, и омара можно считать рыбой».

Винтер сердито вздохнул:

– Да, это главная трудность нашей работы: абсолютно не на кого опереться. В любой стране я приобретал нужных людей в любых слоях общества – от членов парламента до бандитов. Здесь таких людей нет, и я не знаю, как их найти.

– Вот и приходится довольствоваться сопляками, вроде Розанова, – добавил Моро.

Оба собеседника помолчали. Моро устало смотрел на высокий узкий бокал с вином, стоящий перед ним.

– Все пустяки, все на свете пустяки, – тихо сказал Моро и громко добавил: – Розанов от меня не уйдет.

– Зачем он вам все-таки нужен? – спросил Винтер, оторвавшись от своих дум.

– Дынник носится с мыслью проникнуть в бюро и украсть чертежи трала, у него наклонности уголовника…

– А вам хотелось бы заставить работать на себя профессора эстетики? – с саркастической улыбкой перебил Винтер.

– Да, – серьезно ответил Моро. – Я предпочел бы профессора. Так о чем я говорил?.. В возможность незаметно попасть в бюро я не верю, оно охраняется. Марченко, которому, как вы говорили, поручена охрана бюро, хитер и опытен. Однако старина Моро не глупее его. Я нанесу удар с неожиданной для Марченко стороны. Вот послушайте, – Моро положил руки на стол, близко склонился к собеседнику. – Розанов уже познакомил меня с дочкой инженера, дочка познакомит с отцом. Каждый человек имеет свои слабости, надо уметь их нащупать. Борисов, может быть, тщеславен. Я предложу ему генеральский чин, работу в лучших конструкторских бюро нашей страны. Он может любить выпить. Я превращу его в пьяницу, втяну в долги. Быть может, он труслив. Я сфабрикую историю, угрожающую ему тюрьмой. Что я сделаю, еще не знаю. Пока мне прежде всего надо войти в семью Борисовых. Войти своим человеком, может быть даже женихом дочери инженера. Поможет мне Розанов. Он, правда, кажется, неравнодушен к Борисовой, и моя близость с ней может прийтись ему не по вкусу, но я найду способ полностью подчинить себе Розанова. Это неплохо во всех отношениях. Вдруг он понадобится еще для чего-нибудь?

– Не мне вас учить, Ральф. Следовательно, вы обрабатываете Розанова?

Моро кивнул в ответ.

К цели своей «Д–35» шел настойчиво, его встречи с Розановым стали ежедневными. Новые друзья проводили вместе по нескольку часов почти каждый день. Семену льстила близость пожилого, много повидавшего на своем веку человека, он кичился дружбой с иностранным журналистом.

Многое из сказанного Моро находило сочувственный отклик у Семена. Почти безотчетные, неосознанные мысли Розанова формулировались Моро откровенно, без обиняков.

– Сила сильных – вот закон жизни, – любил повторять Семену Моро. – Надо быть сильным и жить только для себя.

– Это все теоретические рассуждения, – махнул рукой Розанов.

– Смотря для кого, – сухо возразил Моро. – Есть две морали. Одна – толпы, другая – умеющих проникнуть в суть бытия, тех, у кого свой взгляд на окружающее. Можете назвать меня эгоистом, эгоцентристом, чем хотите, но я вам выскажу свое мнение. В жизни бывает всякое, и если иногда приходится пренебречь условностями – тем хуже для условностей.

Разговор этот происходил за столиком ресторана «Волна», расположенного в дальнем конце Морского бульвара. Посетителей сейчас, когда еще не кончился рабочий день, было мало. Никто не обращал на Розанова и Моро внимания.

Моро налил водки Розанову и себе.

– Знаете, почему вы считаете мои слова теоретическими рассуждениями? – продолжал Моро, когда оба выпили. – Я вам объясню. Вы слишком прониклись общепринятыми правилами и не можете отрешиться от них.

«Мальчишка хочет казаться оригинальным, необыкновенным, – думал “Д–35”. – Он презирает своих: сверстников, их взгляды. А я его поглажу против шерсти».

– Я? – Моро достиг цели, задев самолюбие Розанова. – Откуда вы это взяли?

– Вы меня извините, Сэм, но старина Моро прямой человек… Вы мыслите по общему шаблону, ваш жизненный путь размечен заранее, в нем нет места романтике, приключению. Институт, затем работа в пыльной канцелярии или школе – вот что вас ждет.

– Не знаю, что меня ждет. – Обида Семена не прошла, он хотел заставить Моро изменить мнение о себе. – Но я согласен с вами, надо брать от жизни все и только для себя. Какое мне дело до других, до всех громких фраз о пользе для общества!

– Вы правы, – Моро, как бы ставя точку в заключение беседы, крепко хлопнул ладонью по столу. – Думая, а главное, действуя в этом духе, вы сумеете провести свой век безбедно. Поверьте опытности старины Моро, желающего вам добра. И еще: никогда никому не уступайте, Сэм, люди всегда норовят подчинить себе слабых.

Из «Волны» приятели поехали на пляж, искупались, посидели в ресторане-поплавке. Из поплавка перекочевали в шашлычную и заканчивали вечер в ресторане «Театральный» при гостинице, где жил Моро. Семен к этому времени совсем опьянел. Он развалился на стуле против Моро и, бессмысленно глядя в пространство, заплетающимся языком отвечал на односложные реплики собеседника.

– Простите, Сэм, – поднялся со стула Моро, – я на минутку оставлю вас.

Розанов не ответил. От смеси коньяка с шампанским, которой его угостил Моро, Семену стало нехорошо. Лица сидящих за соседними столиками расплылись в мутные пятна, большой зал ресторана то кружился, то начинал покачиваться.

Розанов тяжело откинулся на спинку стула и при этом задел кого-то плечом или его задели – он точно не разобрал.

– Послушайте, – раздался над Семеном раздраженный голос. – Вы толкнули даму. В таких случаях обыкновенно извиняются.

Семен поднял голову и тупо уставился на мужчину лет сорока, который держал под руку молодую женщину в длинном вечернем платье.

– Я говорю, что вежливые люди в таких случаях извиняются, – повторил мужчина.

Розанову не хотелось ни ссориться, ни вообще разговаривать, однако устроить скандал в ресторане считалось среди стиляг признаком особой «доблести», и больше по привычке, чем сознательно, Семен произнес, еле ворочая языком:

– Пшел!

– Что? Как вы смеете?

– Пшел вон!

– Вы нахал! – взвизгнул мужчина. – Вы меня оскорбляете!

Спутница потянула его за руку и тоже очень громко сказала:

– Оставьте его, Макс, не связывайтесь. Вы же видите, что он совершенно пьян. Пойдемте.

Громкий разговор привлек внимание посетителей ресторана.

– Никуда я не уйду, – кипятился мужчина. – Я не позволю всякому мальчишке оскорблять меня!

Розанов, пошатываясь, встал и, взявшись обеими руками за спинку стула, чтобы сохранить равновесие, закричал:

– Я тебе покажу, сволочь, ты у меня вылетишь вместе со своей…

Он качнулся в сторону мужчины, и неизвестно, что бы случилось дальше, если бы не появился Моро.

– Вы с ума сошли, Сэм! – гневно сказал он. – Вы понимаете, что вы делаете? Немедленно прочь отсюда!

– Об-бождите, в-вот я его… Я ему…

Моро бесцеремонно схватил Розанова за локти и потащил к дверям, не обращая внимания на его пьяное бормотанье.

На улице стояло такси. Моро втолкнул Розанова в машину, сказал шоферу адрес, дал деньги:

– Везите его живее…

Часов в десять следующего утра мать робко постучала в комнату Семена:

– Тебя…

– Что нужно? – перебил Семен.

– Тебя просят к телефону, извини, Сема.

– Какой оболтус вздумал звонить в такую рань? – ворчал Розанов, натягивая пижаму («Моднейшая, цвет – умереть можно», – рассказывал о ней приятелям Семен), и нехотя зашлепал в столовую к телефону. – Да. Я слушаю!

– Сэм? Это я, Моро. Как ваше самочувствие?

– Здравствуйте, здравствуйте, спасибо, что позвонили. Я в порядке, полном порядке, – с Моро Семен говорил иначе, чем с матерью.

– Я попрошу вас, Сэм, сейчас же заехать ко мне.

– С удовольствием, всегда рад провести с вами время…

– Произошла очень дрянная история, – перебил Моро излияния Розанова, – не мешкайте. Быстрота и натиск, как говорил гениальный Суворов.

Обуваясь, Семен долго не мог продеть шнурок в дырочку ботинка. Пальцы дрожали – от вчерашней выпивки или от волнения? Что такое могло произойти? Он, кажется, наскандалил вчера в ресторане?

Не позавтракав, Розанов направился к Моро.

«Д–35» сидел за столом, перелистывая журнал.

– Рад вас видеть, Сэм, в добром здоровье. Прошу, – он указал гостю на кресло рядом с собой. – Вы помните, что произошло вчера? – спросил Моро, в упор глядя на собеседника.

Розанов выгнул дугой подбритые брови:

– Что за вопрос! Мы хорошо погуляли с вами, хорошо побеседовали, хорошо выпили.

– А что было потом?

– Потом? – Розанов немного смутился. – Потом я немного поспорил с каким-то типом.

«Д–35» наклонился вперед. Лицо его стало суровым, резче, чем всегда, обозначились морщины у глаз.

– А знаете, с кем, – Моро сделал ударение на этом слове, – если употребить ваш термин, вы «поспорили»? Вы оскорбили словами и, если бы не мое вмешательство, оскорбили бы действием Макса Винтера – иностранного гражданина, который находится в Советском Союзе по служебным делам.

Розанов, то краснея, то бледнея, с испугом смотрел на Моро.

«Туповато соображает, – подумал “Д–35”, – не понимает, что случилось. Ничего, я объясню».

– Мы знакомы с Винтером, – продолжал Моро. – Я еще лежал в постели, когда он позвонил мне и потребовал назвать фамилию молодого человека, с которым я вчера был в ресторане. Винтер взбешен, он хочет обратиться к советским властям с жалобой на вас и потребовать, чтобы вас привлекли к ответственности за хулиганство. Он настаивает, чтобы я был свидетелем на суде.

– На суде! – ахнул Розанов.

«Готово! – обрадованно сказал себе “Д–35”. – У него душа ушла в пятки. Еще немного припугнуть, и тогда из него хоть веревки вей».

– А что вы думаете? – сердито ответил вопросом на вопрос Моро. – Вас похвалят за такие выходки?

– Да как же так? – жалобно сказал Семен. Во рту у него пересохло. Он никак не мог овладеть собой.

– Старина Моро откровенный человек и не станет кривить душой. Вашу фамилию Винтеру я назвал – запирательство ни к чему не приведет. Я ваш друг, Сэм, но, если меня вызовут в суд, я буду вынужден рассказать истину, хотя это и повредит вам. Присяга, честное слово – святые понятия для меня, Сэм, и я не могу лгать даже ради вас, которого люблю всей душой.

– Я понимаю… присяга… суд, – Розанов и сам не знал, что говорит.

– Эх, Сэм! Ну можно ли вести себя так? В любом состоянии надо оставаться корректным. Я уже не говорю о самом факте: вы обругали женщину и пожилого человека – гостя вашей страны, чуть не избили его, вели себя крайне разнузданно. Но подумайте, какие последствия будет иметь случившееся для вас, для всей вашей жизни. Приговор суда угадать трудно, однако ясно, что из института вас исключат. Ваши мечты о карьере, дипломатическом поприще, для которого, не скрою, у вас есть блестящие данные, останутся мечтами, горькими мечтами, Сэм, и все из-за пьяного скандала в ресторане. Какую глупость вы совершили, мой дорогой!

Моро говорил с горечью, сочувственно, и это делало его слова особенно убедительными. Розанов понимал: Моро не преувеличивает. Если попадешь под суд, с институтом придется распрощаться. Идти работать на завод? В контору? Стать таким, как все? Ну, нет! Ни за что! Ни за что! А вдруг – тюрьма?.. Семен Розанов в тюрьме. Какой ужас!

– Что же мне делать? Как спастись? – Семен по-собачьи преданно глядел на Моро. Воля Розанова была сломлена, он ждал совета и готов был беспрекословно подчиняться.

«Взят крепко. Со временем его можно будет заставить выполнять и действительно серьезные поручения», – подумал Моро.

– Я ваш настоящий друг, Сэм, – проникновенно сказал «Д–35», – постараюсь помочь вам. Я поговорю с Винтером, во что бы то ни стало успокою его, упрошу, чтобы он не подымал шума, не губил такого молодого человека.

– А он согласится? – с робкой надеждой спросил Семен.

– Я превзойду в красноречии самых знаменитых адвокатов.

– Не знаю, как мне и благодарить вас! – Семен в избытке чувств обеими руками схватил руку «Д–35».

Моро сиял улыбкой. Его лицо более чем когда-либо оправдывало прозвище «Рекламный Ральф».

– Не стоит благодарности, Сэм, и простите, что сегодня говорил с вами слишком резко, но я это делаю для вас же, чтобы больше в вашей жизни такие выходки не повторялись.

– Нет, нет, что вы, никогда! – захлебываясь, уверял Розанов.

– Считаем дело улаженным, я не сомневаюсь, что Винтер согласится с моими доводами… Теперь у меня к вам просьба. – Голос Моро оставался благожелательным, ровным. И только на мгновение, хорошо спрятанные, прозвучали в нем торжествующе-ехидные нотки. – Познакомьте меня получше с девушкой, которую мы с вами встречали, с Асей Борисовой.

Просьба оказалась неожиданной и неприятной.

С некоторых пор Розанов «приударял» за Асей. Не дружил с ней, а именно «приударял». Этим циничным словечком характеризовалось отношение к девушкам среди парней, близких Розанову.

Однажды в перерыве между лекциями Розанов с несколькими приятелями начал говорить об Асе: она дружит со многими на курсе, но никому не отдает предпочтения.

– Подумаешь, недотрога! – презрительно сказал Семен. – Строит из себя гордячку, потому что на нее никто не обращает внимания. Вы ж понимаете!

Разгорелся спор. В конце концов Семен заявил:

– Захочу – через неделю будет, как миленькая, шляться со мной на танцы.

И Розанов начал выполнять обещание. Асю его поведение смешило. Лукаво улыбалась она выспренним речам Розанова о «разбитой душе», «одиночестве». Незаинтересованный наблюдатель поймал бы скептическую гримаску на ее лице, когда Семен гнусавым голосом напевал сентиментальные песенки, размахивая руками и откинув голову, декламировал: «Любимая, меня вы не любили…» Однако, смеясь в душе над Семеном, Ася не отвергала его. Ей было чуть-чуть приятно иметь поклонника.

А Розанов, начавший с «приударяния», постепенно влюбился в Асю. Влюбился, как эгоист, стремящийся во что бы то ни стало настоять на своем. Розанов все больше и больше думал о ней. Пренебрежительно-развязный той, усвоенный Семеном в разговоре со всеми девушками, в том числе и с Асей, не соответствовал настроению Семена. Поддайся Ася, он оставил бы ее. Но раз она не отвечала взаимностью, Семен, как и большинство избалованных, своевольных людей, увлекался сильнее и сильнее…

Моро просит его стать посредником в более близком знакомстве с Асей. Зачем? «Она ему нравится», – сразу пришла догадка на ум Семену. И помогать ему? Ни за что! Но… Но ведь тогда Моро тоже откажет в помощи… Как же быть? Как быть?..

Тоска охватила Семена. Как все эгоисты, он был трусом, первая же трудность в жизни испугала его. Приходилось выбирать между собственным благополучием и Асей, приходилось решать: отвечать за свой хулиганский поступок или увильнуть от ответственности.

И Семен выбрал:

– О чем речь? Завтра же мы увидим Асю.

«Что мне Ася, – мысленно утешал он себя, – найду другую. Правильно говорит Моро: провались все на свете, лишь бы мне было хорошо и спокойно. Так надо жить».

Малодушие и эгоизм, уже давно проявлявшиеся у Семена, в трудную минуту подавили все другие чувства, и отныне именно этим определялось все дальнейшее поведение его. Такова логика событий, такова жизнь. Струсивший однажды струсит и в другой раз; тот, у кого не хватило мужества честно ответить за свое поведение, не найдет этого мужества и потом.

Но люди не родятся себялюбцами, эгоистами. Семья, школа, коллектив, романтика труда, подвига – все это не было чуждо Семену-мальчику.

…День, когда Семена приняли в пионеры, был для него большим праздником. Важные лица ребят, выстроившихся в светлом зале, торжественные слова пионерской клятвы, вынесенное с барабанным боем знамя – все это волновало до слез. Чувствуя слева и справа прикосновение локтей товарищей, которые стояли в одном ряду с ним, Семен опускал глаза, чтобы еще и еще раз увидеть на своей груди пионерский галстук. Он звал в дальние странствования с пионерским отрядом по густому лесу, где можно воображать себя путешественниками вроде Арсеньева. Он обещал военные игры в просторном поле, встречи с моряками, командирами, летчиками, которые будут запросто приходить к пионерам, рассказывать о былях, увлекательных и необычайных. Он обещал летний пионерский лагерь, где так хорошо спать в палатках, а в походе можно варить с ребятами кашу на костре, печь картошку в углях. А потом песни у костра и мечты о том, что будет, когда все они вырастут. И обязательно сдать нормы на значок БГТО. «Будь готов к труду и обороне» – это очень гордые слова. Он будет готов трудиться, потому что он теперь пионер, и он теперь должен быть лучше, чем был до сих пор. А если нужно, будет готов и к обороне, и к трудностям, и ко всему, что потребуется от него. Семен стоял взволнованный, гордый и видел, что ребята думают о том же.

Первого сбора отряда, на котором он будет присутствовать не в качестве гостя, а полноправным пионером, Семен ждал с нетерпением. После уроков он наскоро пообедал, вопреки обыкновению старательно намазал ботинки ваксой, почистился и даже посмотрел в зеркало – хорошо ли повязан галстук.

Все оказалось в порядке, и Семен побежал на сбор. Нетерпеливый мальчик явился слишком рано и долго бродил по широким школьным коридорам. Ожидание не томило его – слишком много радости наполняло маленькое сердце, и эту радость ничто не могло омрачить.

Наконец наступил долгожданный момент: ребята собрались, пришла пионервожатая Лена Черникова, и сбор начался:

– Ребята, вы теперь пионеры и должны хорошо учиться. Чтобы помочь вам усвоить пройденный материал, мы проведем сейчас сбор на тему «Безударные гласные». Толя Ромченко! Объясни нам, что такое безударные гласные.

Толя Ромченко встал.

– Вынь руку из кармана, – потребовала Лена.

Ромченко нехотя повиновался. В кармане у него лежала рогатка, четверть часа тому назад он выменял ее у Славки Кокорева. О такой рогатке – не деревянной, а из толстой проволоки, с упругой красной резиной – Толя мечтал давно.

– Ну, так что такое безударные гласные?

– Безударные гласные – это… – вяло забубнил Ромченко, глядя в окно мимо плеча вожатой. По соседней крыше пробирался кот. Попадешь из рогатки отсюда в кота? До него метров пятнадцать, не больше… Честное слово, можно попасть!

Рука Толи сама потянулась к карману, но мальчик спохватился и, отвернувшись, продолжал рассказывать о безударных гласных.

– Правильно, молодец, – похвалила Лена. – Теперь ты, Нина Прокофьева.

– А меня мама за хлебом в магазин посылала, и я уроки не успела приготовить! – бойко выпалила девочка.

Лена улыбнулась мягкой покровительственной улыбкой:

– При чем тут уроки, Нина! Ведь мы не в классе, а на нашем пионерском сборе. Расскажи, как умеешь, о безударных гласных.

– Вон в тринадцатой школе сбор на рыбачьем сейнере проводили, – угрюмо пробасил кто-то сзади. – Мишка Сарыгин штурвал трогал и на компас глядел. Он мне сам рассказывал.

– Отставить посторонние разговоры! – перебила пионервожатая. – Мы ждем тебя, Нина.

Следующий сбор посвятили состязанию: кто быстрее решит арифметические задачи, составленные Леной Черниковой. На третий сбор Розанов не пошел: «Ну их, там все как на уроке».

Страстью мальчика стали книги – у отца была большая библиотека. На полках массивного и широкого – во всю стену – шкафа из мореного дуба поблескивали золотом корешков полные собрания сочинений Толстого, Пушкина, Гончарова. Яков Владимирович радовался увлечению Семена и часто горделиво думал: мальчик растет любознательным, читает умные и полезные сочинения. А Семен брал книги с других полок. Там стояли тома, посвященные храброму д'Артаньяну и его друзьям, чуть ниже – бесконечная серия «Интимная жизнь монархов». Находил Семен и Клода Фаррера, а стал постарше – Октава Мирбо, Арцыбашева, Пшибышевского.

И никогда отец не догадался спросить, какие книги Сема любит больше других.

Семен читал запоем. Он воображал себя среди герцогов, небрежно бросающих тупоголовому лакею кошелек с золотом; жил среди вылощенных джентльменов и леди, которые сияют ангельской красотой. Он вместе с героями книг посещал таверны, играл в покер, разъезжал на собственном лимузине. Мечты о пионерских кострах и военных играх забылись. Семен начал отдаляться от своих товарищей, перестал разделять их стремления. Уже в ту пору появилась у него манера скептически посмеиваться над окружающими.

Якова Владимировича все это не тревожило и, пожалуй, радовало: «Сын умнее своих сверстников – видит больше, чем другие, и умеет смеяться над недостатками. Из него выйдет незаурядный человек. Это счастье, что я могу создать мальчику все необходимые условия для развития его способностей».

Сам Розанов-старший прошел нелегкий жизненный путь. Еще учась в гимназии, он зарабатывал себе на хлеб, давая домашние уроки в богатых домах. Упорством, трудолюбием, настойчивостью добился он успеха в жизни, стал видным хирургом, получил ученую степень. Его уважали, ценили. Но со временем появились в характере Якова Владимировича весьма неприятные черточки. Розанову, например, ничего не стоило потребовать увольнения пришедшегося не по нраву сотрудника, заявив директору клиники: «Он или я», наперед зная, что уйдет не ведущий хирург, а рядовой врач. В присутствии сына Розанов, не стесняясь, обрывал подчиненных; дворнику, домработнице, своему шоферу, официанту в ресторане говорил «ты». Семен любил отца, подражал ему и мало-помалу перенял его тон. Со временем Семен усвоил и мысль, которую Яков Владимирович не скрывал и не считал нужным скрывать: благодаря заслугам отца перед сыном раскроются любые двери. Семен Розанов, из мальчика превратившийся в юношу, стал думать, что он не такой, как все, и предназначен для иной судьбы, чем сидящие рядом с ним на институтской скамье. Какой – он не знал. В мечтах Семен Розанов представлял себя элегантным и остроумным, путешествовал, переживал невероятные приключения в экзотических странах, вел беседы с дипломатами, художниками, писателями. Вспоминались герои прочитанных книг: они жили без труда, забот и огорчений. И они правы, думал Семен. Вот и Моро, бывалый, опытный человек, не раз говорил то же самое. «Эгоизм – естественное состояние человека», – пришла на ум где-то и когда-то вычитанная фраза. Стоит ли из-за какой-то Аси ссориться с Моро! Тем более теперь, когда он обещал свою помощь в этой скверной истории. Да, конечно, он выполнит просьбу, поближе познакомит Моро и Асю. «Провались все на свете, лишь бы мне было хорошо. Так надо жить…»

Бухгалтер Павел Афанасьевич Милетин в минуты откровенности говорил о себе, что он «слабый, очень слабый человек». Говорил не зря. Трехлетним ребенком он сломал себе ногу и остался хромым. Мальчиком, а потом юношей Милетин стеснялся больших компаний, не принимал участия в веселых и шумных затеях сверстников. С возрастом робость, нерешительность его стали проявляться еще больше.

После смерти жены и ухода сына в армию Милетин одиноко жил в своем маленьком домике.

Под вечер, когда Павел Афанасьевич, вернувшись с работы, варил обед, в дверь постучали.

Вытирая руки на ходу, Милетин поспешил отпереть. Он был уверен, что стучится почтальон со всегда желанной весточкой от сына. Но на этот раз Павел Афанасьевич ошибся. Отворив дверь, он увидел незнакомого человека в потрепанном военном костюме без погон. Неожиданное посещение удивило старика. Милетин вопросительно посмотрел на гостя.

– Товарищ Милетин? – спросил незнакомец.

– Вы ко мне? – растерянно сказал Павел Афанасьевич. – Проходите, пожалуйста, в комнату. У меня немного не прибрано и запахи кухонные всякие, так вы, голубчик, не обессудьте. Живу один, вдовец.

Робость в отношениях с людьми Павел Афанасьевич маскировал многоречием, попыткой казаться развязным. Кроме того, Милетин, несмотря на свою любовь к одиночеству, замкнутость, не был сухим, черствым и всегда старался сделать приятное другим.

Войдя за хозяином в комнату, Дынник бросил вокруг быстрый, шарящий взгляд.

Оклеенные когда-то веселыми, розовыми, а теперь потемневшими обоями стены, на которых висит несколько вставленных в рамки фотографий. Большой желтый буфет, обеденный стол, несколько стульев с плетеными сиденьями, комод в углу. Фотография в рамочке на комоде привлекла внимание Дынника: портрет лейтенанта, с которым Дынник беседовал после того, как переплыл Эльбу, в новеньком, с иголочки мундире при золотых погонах. Под снимком надпись: «Дорогому папе от любящего сына Миши в день выпуска из училища».

И еще одна особенность комнаты бросилась в глаза Дыннику – люк с кольцом в дощатом, выкрашенном бордовой краской полу, очевидно спуск в подвал.

– Я к вам, уважаемый Павел Афанасьевич, порученьице небольшое имею от сыночка, – Дынник для верности еще раз скосился на подпись под фотографией на комоде, – от сыночка Миши привет передать.

– Привет от Миши! – при этих словах старик заулыбался. Не только глаза, все лицо его осветилось теплым внутренним светом.

– От него самого, – бодро подтвердил Дынник. – Встретились мы случайно, разговорились. Узнал он, что я в Энск еду, говорит: «Зайдите к папаше моему, поклон, привет от меня передайте».

– А как выглядит Миша? Здоров он?

– Конечно, здоров, – улыбнулся Дынник. – Парень молодой, какая болезнь его возьмет! А опасность теперь не угрожает – врага разбили, с победой домой возвращаемся.

«Приятный человек, – думал Милетин, слушая гостя. – Однажды и Мишенька так вот постучится в дом. Встречу я его, обниму… А еще лучше: я с работы прихожу, а он уже здесь».

От этой мысли у старика навернулись слезы. Он незаметно смахнул их и сказал, стараясь унять дрожь голоса:

– Сейчас вместе пообедаем, поболтаем. Вы где остановились, голубчик?

– Пока нигде. Квартиру, в которой я до войны жил, бомбой разбило, семью гитлеровцы проклятые уничтожили. – Дынник потупился, как бы подавленный тяжелыми воспоминаниями.

Отзывчивому Милетину стало тяжело от его слов. «Вот она, война, – подумал он, – сколько горя принесла людям! Всю семью убили, один-одинешенек на свете остался. Такой хороший человек».

– Понимаю вас, – сердечно сказал Милетин. – Не падайте духом.

– Я стараюсь, тяжело только, когда вспомнишь… Ладно, хоть на вас тоску нагонять не стану… А насчет жилья… Где-нибудь найду, удобств особых не ищу.

– Знаете что, голубчик мой…

– Дынник моя фамилия, Андреем Андреевичем звать.

– Голубчик мой, Андрей Андреевич, остановитесь у меня. Конечно, у меня! Я вас не выпущу. Такую радость мне принесли – от сына весточку.

– Что же, если не стесню, то с удовольствием. Я на несколько денечков всего.

– На сколько хотите! О каком стеснении может идти речь? Прямо Мишину комнату и занимайте, на его кровати спите. Пойдемте, покажу хоромы ваши, там очень удобно. Пока мыться, переодеваться будете – обед поспеет.

– Благодарствую, от всей души благодарствую. А сами-то вы где спите?

– В столовой, здесь вот помещаюсь на кушетке, как раньше, когда с сыном жил, так и сейчас.

– Так уж лучше я здесь.

– Ни-ни, не спорьте! Идите за мной.

В соседней комнате, куда провел Милетин Дынника, стояла узкая, скромно убранная кровать, возле нее полка с книгами, у окна стол. Очевидно, все оставалось таким, как в те годы, когда Михаил жил дома. На столе даже лежала стопка тетрадей. На верхней тетради было написано: «Ученик 10-го “А” класса Милетин Михаил», а чуть ниже: «Алгебра».

– Вот тут, голубчик, располагайтесь, чувствуйте себя как дома, – суетился Милетин. – Обед сейчас будет. Уборная и умывальник в коридоре направо.

– Очень и очень вам благодарен.

Умывшись, Дынник вышел в столовую, позвал:

– Павел Афанасьевич! Где вы?

– Здесь, здесь, – отозвался из кухни Милетин. – Сейчас второе дожарю, иду на стол накрывать.

– Может, вам помочь надо? Вы располагайте мною, как вам угодно. Дровишек там нарубить или что другое – скажите. Вы человек пожилой, вам не все под силу.

– Спасибо, спасибо, голубчик. Сам справлюсь, привык хозяйничать.

– Сегодня так и быть, а завтра я помогать вам буду.

Когда собрались садиться за стол, Милетин неровной, прихрамывающей походкой подошел к буфету и с таинственно-торжествующим видом достал бутылку вина.

– Заветное, – негромко сказал Павел Афанасьевич. – Алма-атинское, из эвакуации привез. Две бутылки у меня таких есть, обе к Мишиному возвращению берег, да уж нельзя одну сегодня не распить ради праздника.

– Помилуйте, Павел Афанасьевич, – скромно возразил Дынник. – Какой праздник! Зачем вы?

– Ни-ни-ни, голубчик, не спорьте!

Павел Афанасьевич бережно разлил по рюмкам вино и тихо сказал:

– За воинов наших, за славную их победу.

– Да, да, именно. – Дынник чокнулся с хозяином и, запрокинув голову, выпил.

Ел Дынник с жадностью. Милетин ласково поглядывал на него, подкладывая новые порции. Сам Милетин от радостного волнения почти не мог есть. Не вызвало аппетита и вино, от которого у старика с непривычки закружилась голова.

Из рассказов Павла Афанасьевича Дынник понял: сам старик беспартийный, но сын его комсомолец, причем активный, – Павел Афанасьевич, с гордостью подчеркнул, что в школе Мишу избрали комсоргом класса, в училище – в комсомольское бюро. В армию Михаил ушел добровольцем, до призыва, еще из эвакуации. Юношу направили в военное училище, он окончил его на отлично и получил звание лейтенанта.

Старик был готов рассказывать о сыне сколько угодно. Дыннику в конце концов надоело слушать. Он взглянул на часы и зевнул.

Милетин догадался, участливо спросил:

– Устали, голубчик? С дороги ведь. А я-то, старый, разговорился. Пора, давно пора спать.

– Простите меня, – ответил Дынник. – В дороге – не дома, и ехал я не в мягком вагоне, а в эшелоне воинском.

– Нечего, нечего объяснять, все понимаю. Постель готова, ложитесь, отдыхайте, голубчик.

Так началась совместная жизнь Милетина и Дынника. Дынник был ею доволен: жилье удалось найти без всяких хлопот, и, нужно сказать, очень удобное жилье. Старик уходил из дому рано утром, возвращался поздно вечером. Весь день Дынник хозяйничал в квартире, никто ему не мешал.

Гораздо хуже было с выполнением задания, ради которого он приехал в Энск. Правда, он уже «познакомился» с Борисовым – встретил инженера у его дома, проводил до бюро, ехал с ним в одном трамвае.

Марченко и Бурлака надеялись, что неизвестный подозрительный человек будет следить за Борисовым хотя бы в продолжение нескольких дней. Надежда не оправдалась. Дынник оказался хитрее и осторожнее, чем они предполагали. Одного дня наблюдения хватило ему, чтобы сделать выводы. Если человек часто носит с собой важные служебные бумаги, то он всегда, по привычке, ходит с портфелем. Борисов вышел из квартиры, а затем из бюро, не имея в руках ни портфеля, ни папки. Дынник успел хорошо запомнить инженера в лицо.

В то утро, когда Марченко рассказывал Бурлаке о неизвестном человеке и всех обстоятельствах, связанных с «голубой смертью», один из сотрудников контрразведки получил задание обнаружить «спутника» Борисова. Он высматривал неизвестного на следующий день и позже, но одинаково безрезультатно. Дынник скрылся. Видя, что Борисов не носит с собой служебных бумаг, он решил отыскать способ пробраться в бюро. Моро отнесся к такому намерению скептически, обругал Дынника. Дынник, однако, не оставляя своего намерения, обдумывал один вариант за другим. Люк в полу столовой натолкнул его на удачную мысль. Разработав план, Дынник решил посвятить в него Моро.

Очередное свидание Дынника и Моро состоялось у моря. Защищенные высокими береговыми скалами, они могли спокойно беседовать, не опасаясь посторонних глаз и ушей.

Моро злился. Порученное дело до сих пор не сдвинулось с мертвой точки. Дочь Борисова удалось повидать лишь дважды. Беседовала она с Моро любезно, но не долго – торопилась в институт. Дынник без толку шатается неизвестно где, никак не может ничего придумать.

Но сегодня Дынник порадовал «Д–35».

– У меня есть хорошая мысль, – сказал он, когда Моро тяжело опустился на камень у самых волн и небрежным жестом разрешил сесть Дыннику, – уверен, вы ее одобрите.

– Слушаю, – коротко бросил Моро.

– Вы знаете, что в сорок втором году я жил в Энске…

– Были тайным агентом гестапо по борьбе с партизанами, – уточнил Моро.

– Да, – Дынник удивленно глянул на собеседника. – Что же из этого?

– Ровно ничего, – спокойно ответил Моро. – Я хочу сказать, что ваша биография известна мне полностью, но можно все простить тому, кто хочет принести нам пользу.

– Тем лучше… Однажды мы выследили гнездо партизан и окружили их дом. Однако по оплошности одного нашего агента часовой нас заметил и поднял тревогу. Началась перестрелка. Они защищались отчаянно, и скоро мы поняли, что своими силами нам их не взять. Вызвали на подмогу роту эсэсовцев, но когда эсэсовцы ворвались в дом, он был пуст.

– Куда же делись партизаны? Сквозь землю провалились, что ли?

– Не провалились, – многозначительно ответил Дынник, – ушли. Ушли!

– Понимаю: дом имел спуск в катакомбы, и партизаны им воспользовались.

– Мы тоже пошли в катакомбы. Через пять минут командир эсэсовцев взорвался на подложенной партизанами мине. Стало ясно, что вести преследование глупо, отыскать их в этом лабиринте под городом не удастся.

– Дальше, дальше, – нетерпеливо понукал Моро. – Вы или беспечны, или легкомысленны. Переходите к сути дела.

– Потерпите, – миролюбиво сказал Дынник. – Без подробностей нельзя подойти к основному. Вскоре после нескольких других подобных случаев наше командование начало большую операцию по очистке катакомб. Я в ней участвовал.

– Из нее ничего не вышло?

– К сожалению, партизаны скрылись дальше под землю, и оттуда их не удалось выкурить даже газом. И вот в той операции я неплохо ознакомился с катакомбами под центральной частью города.

– Вас потому и выбрали для посылки сюда, что вы знаете город, его специфические особенности.

– Да, Энск мне знаком… Так вот, Милетин, у которого я остановился, как вам известно, занимает маленький старинный домик. Он единственный жилец в нем, соседей не имеет. Под домом подвал, который, как большинство подвалов старых домов, сообщается с катакомбами. Я решил попробовать…

– Пройти в бюро под землей! – воскликнул повеселевший Моро. – Однако, – лицо его опять стало хмурым, – на какой улице живет Милетин?

– На Песчаной.

– До бюро далеко, – вздохнул разочарованно Моро, – вы напрасно проблуждаете под землей.

– В центре города катакомбы проложены не глубоко и запутаны они гораздо меньше, чем на окраинах, где до самой революции продолжалась пробивка новых и новых штолен. Имея компас, найти путь по намеченному направлению можно. Я этот путь нашел. Пользуясь отсутствием Милетина, который на работе весь день, я спускался в катакомбы и составил схематический чертеж участка. Вот он.

Дынник протянул Моро кусок бумаги.

– Синим крестиком отмечен дом Милетина, – объяснял он, – красным – бюро. Оно находится в третьем доме от угла улиц Пушкинской и Киевской. Пушкинская идет на северо-восток, Киевская пересекает ее приблизительно под углом сорок пять градусов с севера на юг, соответственно расположены и канализационные системы под этими улицами.

– Я, кажется, зря ругал вас, – одобрительно вставил «Д–35», – вы парень не промах.

Польщенный Дынник с оживлением продолжал рассказ:

– Я отыскал под землей то место, где сходятся Пушкинская и Киевская. Канализационные и водопроводные трубы проложены прямо в катакомбах и повторяют направление улиц. Это мне помогло. Конечно, полазить под городом пришлось долго, но, когда угловая точка пересечения двух улиц нашлась, остальное было уже легко. Наверху, на улице, я отмерил шагами расстояние от угла до дома бюро, заметил направление по компасу, затем спустился вниз и уже безошибочно вышел к подвалу бюро. Он отделен от катакомб кирпичной стеной, ломом разобрать ее не трудно.

– Господин Дынник, – впервые Моро назвал Дынника господином и сделал торжественную паузу, чтобы тот мог как следует оценить оказанную ему честь. – Я прямой человек и еще раз повторяю, что не всегда был справедлив к вам. Вы стоящий работник.

Глаза Моро излучали поток добродушия, ровные зубы обнажились до десен в широчайшей улыбке.

– Вас ждет большее будущее, господин Дынник, поверьте слову старины Моро… А как вы поладили с этим… Милетиным? Он не мешал вам в подземных экспедициях?

– О Милетине я хочу с вами посоветоваться. Он уходит на работу в половине девятого и никогда не возвращается раньше шести. Днем я полный хозяин в квартире, но ведь в бюро надо идти глубокой ночью.

– Да, – в раздумье сказал Моро. – Вы спуститесь в катакомбы, а старик случайно проснется, заподозрит неладное, поднимет шум. Вас возьмут в катакомбах, как в западне. Надо привлечь Милетина на нашу сторону. Воздействуйте на него страхом, деньгами, чем хотите, но сделайте безвредным. Нет замка, к которому нельзя было бы подобрать ключ. Так и люди. Постарайтесь.

– Проще убрать Милетина, – деловитым тоном предложил Дынник.

– Конечно, это самый удобный выход. Но допустим, что с первого раза проникнуть в бюро не удастся, ведь кирпичная стена, о которой вы говорите, может оказаться слишком толстой, и вы не сумеете за одну ночь проломить ее. А если вы уберете Милетина, квартиру его придется оставить сразу. Старик не явится на работу, за ним пришлют из учреждения или случайно заглянут соседи. Найдут труп, начнут вас разыскивать, и тогда вообще все пойдет к чертям. Есть только один вариант – сделать Милетина нашим.

– Согласен, – кивнул Дынник. – Вы правы, без старика не обойтись. Уберем его позже, чтобы не болтал.

– Чертежи трала хранятся, конечно, в сейфе, – развивал план Моро, – есть там, без сомнения, и еще секретные документы. Возьмите все, что удастся взять. Бумаги, связанные с тралом, сфотографируйте и оставьте на видном месте вблизи от дома Милетина.

– К чему? – запротестовал Дынник. – Столько возни, когда дорога каждая минута. Мне не до упражнений в фотографии.

– Это необходимо, – тоном приказа ответил Моро. – Если чертежи трала пропадут бесследно, русские догадаются, что секрет нового трала раскрыт. Тогда инженер Борисов станет работать над другим способом борьбы с минами «голубая смерть», и мы будем вынуждены начинать все сначала. Выбросив сфотографированные чертежи как ненужные, вы направите контрразведчиков по ложному следу.

– Верно, – согласился Дынник. – Придется сделать снимки.

– Все для фотографирования и портативный автогенный аппарат, которым вы вскроете сейф, я вам дам. Аппарат умещается в небольшом чемоданчике, его легко пронести в квартиру Милетина заранее. Оружие у вас есть… До завтра.

– До завтра. – Дынник встал.

– Идите первым, – приказал Моро. – Завтра явитесь сюда и сообщите, как удалось поладить с Милетиным.

– Хорошо.

Вернувшись после разговора с Моро, Дынник прошел в «свою» комнату, сел на кровать. Милетин еще не вернулся с работы. Это даже лучше, можно спокойно подумать. Как воздействовать на старика? Глупо пытаться купить его… Угрожать? Но чем? Жизнь его чиста, без пятнышка – его не запугаешь. Самое уязвимое место Милетина – любовь к сыну. Посулить устроить неприятность Михаилу? Какую? Он далеко, до него не доберешься. Старик прекрасно поймет…

Взгляд Дынника упал на тетради Михаила, по-прежнему лежащие на столе. Рядом с ними, сложенные в аккуратную стопку, – конверты. На верхнем был написан адрес: «Энск, Песчаная, 20, П.А. Милетину». Дынник взял его, вынул письмо. Подпись: «Твой Миша». Датировано прошлым месяцем… Как он не подумал раньше!..

Они стояли на Морском бульваре втроем – Ася, Моро, Розанов. Выполняя обещание, данное Моро, Семен несколько раз постарался устроить «случайные» встречи с Асей на улице. И каждый раз неудачно – девушка то спешила по делам, то была с подругами. Лишь сегодня она согласилась погулять на бульваре, полюбоваться морем.

Моро казался Асе человеком безусловно интересным, самым настоящим другом советского народа (газету со своими статьями Моро успел ей дать), к тому же веселым, общительным.

Ася облокотилась на высокий парапет над обрывом, под которым раскинулся порт. За портом открывался синий, свежий морской простор.

День был ветреный. По небу, догоняя друг друга, плыли огромные пушистые облака. От них на море падала темная тень, и тогда вода приобретала стальной оттенок, волны тускнели, а затем, вырвавшись из затемненного пространства, блестели еще ярче.

Девушка задумчиво смотрела на волны, на облака, на далекий-далекий, поднимающийся прямо из воды дым идущего за горизонтом корабля. Ася выросла у моря и не могла представить разлуку с ним. Лес, степь казались ей скучными, горы – слишком громоздкими. Иным было море, бесконечно меняющееся, поражающее беспредельной игрой красок и настроений. Наблюдая за морем, не думая ни о чем определенном и думая обо всем сразу, она могла стоять часами.

Глядя в бесконечный голубой простор, девушка внимательно слушала Моро, а он говорил без устали, описывая приключения в Африке, где побывал несколько лет назад, громко, раскатисто смеялся, шутил. «Д–35» был в ударе. Много надежд возлагал он на эту встречу.

С жаром рассказывая о каком-то очередном приключении, он фамильярно и ласково взял Асю за локоть. Девушке это не понравилось. Она ничего не имела против знакомства с Моро, но такой жест был ей неприятен. Спокойно отодвинув локоть, она пошла вдоль бульвара.

Скоро все трое оказались у сияющих стеклами и начищенными медными ручками дверей гостиницы, в которой жил Моро. «Д–35» умышленно привел сюда своих молодых знакомых.

– Вот мы почти у меня дома, – сказал Моро, – давайте зайдем на минутку в номер, передохнем, а потом – спустимся в ресторан. Я хочу угостить вас обедом. Можно? У меня сегодня маленький праздник – так, воспоминание о некоторых личных переживаниях.

Асю предложение удивило.

– К вам в номер? – спросила она, и «Д–35» с тревогой уловил в ее голосе настороженные нотки. – Чего ради?

– Что тут особенного? – засуетился Моро. – Вам надо отдохнуть, привести себя в порядок. Я знаю, как важна для женщин забота о внешности. Посидите у меня, и пойдем в ресторан.

– Благодарю за любезность, – тон Аси был вежлив и чуточку суховат, – но меня дома ждет отец. Я не могу принять ваше приглашение.

– Позвоните ему по телефону, скажите, что вы задержались в городе, – посоветовал Моро.

– Брось ломаться, Ася! Неужели предок не может побыть час без тебя? – поддержал приятеля Розанов. Ему хотелось на зависть друзьям посидеть в ресторане с иностранным корреспондентом и красивой девушкой. Подобное времяпровождение полностью соответствовало его понятиям о «шикарной» жизни. – Не соскучится, типичные сентименты.

– Откуда ты знаешь, может, и соскучится? Ему ведь, как и нам, обедать нужно, я должна успеть все приготовить.

– Пустяки, пустяки! Отговорки, которым никто не поверит, – рассердился Моро. – По-моему, вы просто не хотите составить нам компанию. Вы обижаете меня, Ася.

«В самом деле, может, пойти?» – заколебалась Ася. Ну что же плохого, если она посмотрит, как живет Моро… А отец? Останется без обеда?

– Напрасно обижаетесь, – снова заговорила Ася. – Как же так, отец без обеда, а я в ресторане сижу. Ждать меня папе некогда: почти сразу после обеда он уедет и останется на работе до поздней ночи, у них сегодня совещание.

«Надо предупредить Дынника, вдруг он сегодня попробует осуществить свой план», – подумал «Д–35» и сказал:

– Мы напрасно теряем время. Вы не деловой человек, Ася, не умеете ценить минуту, и рассуждения ваши под стать кисейной барышне.

– Не знаю, сожалеть или радоваться, – насмешливо ответила Ася. – Мы попусту теряем время, вы правы.

– Старина Моро всегда прав. Приличия он знает не хуже, а, скорее, лучше вас, простите за откровенность. Я человек прямой, – развел руками Моро. – Побывав у меня, вы и Сэм не сделаете ничего плохого. Отказавшись – обидите старину Моро, гостя и друга вашей страны.

«Зайдя ко мне, приняв мое угощение, она будет обязана ответить мне тем же, – думал Моро. – Русские не любят оставаться в долгу. Вот я и попаду в дом к Борисову. У Моро голова на плечах есть».

«Действительно, что плохого, если я пообедаю с ними?» – думала Ася.

– Дочерняя любовь должна быть разумной, – говорил «Д–35». – Ведь вы взрослая девушка, у вас своя жизнь, свои интересы, и отец не должен быть таким эгоистом.

«А пожалуй, правильно. Я только об отце и думаю, а о себе ни крошечки, – такая мысль пришла в голову Асе впервые, и девушке стало стыдно. – Нет, конечно, Моро не прав, но немножко развлечься мне хочется. Я и с ними побуду немного, и домой успею».

– Если вы обижены моим отказом, беру его обратно, – весело сказала Ася. – Пошли.

– Вот и чудесно! – радостно воскликнул Моро.

Во время обеда он был, как говорится, на седьмом небе, постарался как можно больше расположить к себе девушку. «Вот так удача! Недаром ценят “Д–35”. Если старина Ральф захочет – своего добьется!»

«Д–35» не знал и не мог знать, что его «удача», которой он так радовался, сделалась его ошибкой.

…Марченко находился в худшем положении, чем Моро и Дынник. Капитан первого ранга не знал ничего о тех, с кем ему сейчас приходилось бороться. Каков будет первый удар в невидимой схватке и состоится ли сама схватка, Марченко предугадать не мог. И прежде всего ему необходимо было узнать, кто именно охотится за секретом трала.

Марченко решал задачу со многими неизвестными. Субъект, которого трижды за день видел Борисов и в котором можно подозревать шпиона, больше не появлялся, никаких следов его контрразведка не обнаружила. Он исчез – как в воду канул.

Рассуждая формально, Марченко мог не тревожиться. Вдруг инженер столкнулся с одним и тем же человеком несколько раз за день чисто случайно. Совпадение – и ничего больше. Однако Георгий Николаевич был слишком опытным в этих делах, чтобы успокоиться. Он не имел права ждать, пока враги начнут действовать. А рано или поздно они начнут, Марченко не сомневался. Слишком большое значение имела работа Борисова, уничтожавшая «голубую смерть».

Кто такой «иностранный корреспондент», какова его роль в Энске, Марченко мог лишь предполагать, основываясь на своей интуиции старого чекиста. Однако интуитивных догадок недостаточно для обвинения, и Марченко ни с кем не делился своими подозрениями. Если Моро не тот, за кого себя выдает, то он опытный, умелый разведчик. До сих пор он соблюдал крайнюю осторожность и не давал никакого повода подозревать себя во враждебных Советскому государству действиях. Беседы его с советскими людьми, обширные знакомства оправдывались естественным профессиональным любопытством журналиста дружественной державы, желающего шире узнать жизнь страны, ближе сойтись с ее гражданами. Моро не лез, куда его не приглашали, не спрашивал лишнего, не навязывался никому.

Так было до тех пор, пока он не постарался сблизиться с Асей Борисовой. Девушка привыкла быть откровенной с отцом и рассказала ему о знакомстве с иностранцем, о нескольких встречах с ним и, конечно, об обеде, устроенном Моро для Аси и Розанова. От инженера узнал про обед и Марченко.

«Чем вызван интерес иностранного журналиста к рядовой студентке? – рассуждал Марченко. – Хочешь знать, как живет советская учащаяся молодежь? Загляни в институт, в общежитие. Ну раз, другой увиделся с девушкой, а зачем приглашать ее к себе в номер? В ресторан на обед? И именно Борисову – дочь инженера-конструктора, работающего над тралом “Надежный”. Почему Моро вдруг воспылал симпатией к Борисовой? Влюбился? Но он не может не понимать: Ася ему не пара, женой его никогда не станет. А что, если один из участников будущих событий появился на сцене?..»

Отношения между Моро и Асей волновали не только капитана первого ранга. Думал о них и Бурлака. Бурлака считал: он и Ася Борисова – друзья. Познакомились они у Марченко случайно, когда Бурлака зашел к нему по какому-то срочному делу. Сначала молодые люди встречались редко, со временем сблизились. От недели к неделе, от месяца к месяцу крепла их дружба. Помогала и общая привязанность к морю – чаще всего они встречались на пляже, в яхт-клубе, на лодочной станции. Они могли проводить вместе целые дни, и никогда не иссякали у них темы для бесед, никогда не скучали они вдвоем.

Ася не делала секрета из своих встреч с Моро. Узнал о них и Бурлака.

– Он очень, очень забавный, а повидал сколько. Нам с тобой и во сне не приснится, что он пережил, – оживленно рассказывала она. И от оживления, симпатии, с которой говорила Ася о новом знакомом, у Ивана защемило сердце.

Они были на пляже, собирались купаться. Бурлака посмотрел на Асю, стоявшую рядом. Короткие, модно остриженные волосы то и дело выбивались из-под косынки – красной, как и Асин купальный костюм. Ася поправляла их плавными движениями тонких рук. Если бы эти руки обняли его, ласково привлекли к себе, у него остановилось бы дыхание, разорвалось сердце, внезапно подумал Бурлака, и от мысли этой ему стало и неловко, и хорошо.

Солнце подходило к той черте, где густая зелень моря отделялась от ало-синего закатного неба. Освещенное последними лучами, лицо девушки напоминало Бурлаке картину какого-то знаменитого художника. Где видел он эту картину, Иван не знал. Может быть, во сне?..

В вечерний час на пляже оставались самые завзятые любители купания, вроде Аси с Бурлакой. Волны, маленькие, непрерывно шепчущие что-то непонятное, набегали на берег и медленно растекались по песку. Одна из волн подбежала почти к ногам Аси, и в ней заалели отблески заката.

Беседа не клеилась. Занятый своими мыслями, Бурлака невпопад отвечал на вопросы Аси; когда же она замолкала, начинал сам говорить, но сегодня разговор его был сбивчивым, неинтересным.

Странное дело, до сегодняшнего вечера Иван всегда чувствовал себя в присутствии Аси легко и свободно, а теперь никак не мог попасть в прежний товарищеский тон. Он старался изо всех сил казаться остроумным, веселым – выходило натянуто.

Ася заметила, что с Иваном происходит что-то неладное.

– Ты рассеян сегодня, – сказала она. – Пошли лучше купаться, а то скроется солнце, и будет холодно выходить из воды.

Бурлака молча последовал за ней к трамплину.

Ася первая взбежала по дощатой лестничке, звонко шлепая босыми подошвами по мокрым ступеням.

– Гоп! – задорный возглас Аси прервал мысли Бурлаки. Изогнувшаяся в полете фигурка девушки мелькнула перед Иваном.

– Что же ты стоишь? Прыгай! – позвала Ася, отплывая от вышки.

Иван оттолкнулся от упругого, вибрирующего трамплина и через секунду плыл бок о бок с Асей.

– Хорошо! – сказала она. – Так бы плыла и плыла до Кавказа.

– А меня Марченко журит, если мы с тобой далеко в море забираемся, – сказал Бурлака.

– Георгий Николаевич ужасный педант.

– Иногда и это неплохо.

– Ну-ну, не поддавайся его агитации! Того и гляди предложишь мне купаться со спасательным кругом и не дальше чем в пяти метрах от берега.

Искупавшись, они вышли на песок, стали одеваться.

Балансируя на одной ноге, Ася вытряхивала песок из туфли. Стоять Асе было неудобно – вот-вот девушка могла упасть. Ивану следовало бы поддержать ее. Непонятное чувство мешало так поступить. Сегодня все было не так, как обычно, и Иван, сам не зная почему, в неуклюжей и нерешительной позе ожидал, пока Ася обулась.

Каменистая тропка шла между скалами, поднимаясь к широкой, обсаженной акациями и платанами парковой аллее.

– Постоим здесь, – сказала Ася. – Я устала, очень крутой подъем.

Она взяла Ивана под руку. Возникшим в ней женским чувством Ася отгадала тревогу и смятение Бурлаки. Девушка, еще недавно в коротком платьице бегавшая в школу, в этот момент сознавала себя сильнее, тверже, решительнее, чем Бурлака – бывший партизан.

Короткие южные сумерки окончились быстро. Темнота наступила почти одновременно с заходом солнца. Вспыхнула, обрамляя аллею, длинная цепочка электрических огней.

Отцветала акация, и ветер срывал тонкие, похожие на пух лепестки. Их было много, очень много. Они кружились в воздухе, как снежинки в метель, устремляясь то вверх, то вниз, как будто стараясь догнать друг друга.

Внизу шумел прибой. Из густо-темного морского простора смотрел зеленый глаз бортового корабельного огня. Что таится в морском пространстве, что ждет уходящий в далекий рейс корабль?

Они шагали сквозь причудливую летнюю метель молча, понимая друг друга без слов. Пусть ничего не было сказано, этот вечер стал вечером их первого объяснения в любви.

А из морского простора на молодых людей поглядывал зеленый огонек – цвета надежды.

Милетин давно уже приготовил ужин, прочитал газету и теперь ждал Дынника. Услышав, наконец, шаги на крылечке, старик отворил дверь. Дынник поставил на пол маленький чемоданчик, пожал руку Милетину и спросил:

– Заждались меня? Извините уж, товарища фронтового встретил, заболтались с ним, не заметил, как время прошло. Он на несколько дней уезжает, так чемоданчик с вещичками своими мне оставил – больше некому, других знакомых здесь у него нет. Не возражаете?

– Что вы! Пожалуйста. Давайте я в вашу комнату отнесу.

– Не тревожьтесь, я сам. – Не разрешив Милетину прикоснуться к чемоданчику, Дынник поднял его с пола. Тяжелый не по размерам чемодан, в котором лежал портативный аппарат для резки металла, ломик и еще несколько инструментов, необходимых взломщику, мог вызвать подозрение Милетина. Дынник, хотя и понимал, что старик прост, бесхитростен, был настороже.

Сели ужинать. Разговор не клеился: каждый думал о своем. Дынник виделся сегодня с Моро дважды – днем и поздно вечером, – из-за второго свидания опоздал к ужину. Моро передал Дыннику документ, на который оба возлагали большие надежды, и полностью одобрил его действия.

– Я почти уверен: никто не знает о наших с вами встречах, – сказал Моро. – Все-таки теперь, когда предприятие идет к благополучному концу, будьте особенно осторожны, иначе какая-нибудь глупая случайность подведет нас. Пленку с фотографиями чертежей и бумаг, взятых в сейфе, вам держать у себя нельзя, вы передайте ее мне в надежном месте. Километрах в пяти по дороге из Энска на Воскресенск есть курган. Ждите меня там завтра в половине третьего, я проеду мимо на автомобиле. Как только увидите черный «форд» с нашим флажком на радиаторе, возьмите пилотку в левую руку. Это будет означать, что все благополучно. Тогда я остановлюсь, вы быстро отдадите мне пленки, и я скажу, как действовать дальше. Пилотка в правой руке – знак опасности.

Моро старался устранить всякую возможность провала. Если его схватят в момент получения от Дынника пленки, несдобровать ни тем, кто послал «Д–35» в Советский Союз, ни самому Моро. Автомобиль уменьшает риск до предела: на машине можно уйти от погони, успеть спрятать пленку, а потом показать ничего не значащую бумажку, якобы полученную от Дынника. Главное, не попасться с поличным, остальное не важно. Без веских улик с Моро ничего не сделать.

Дынник разгадал Моро. «Боится быть уличенным в связи со мной. Хочет при любом исходе выйти сухим из воды», – думал Дынник.

– Я вас понял прекрасно, – хмуро сказал Дынник. – Никаких «фордов». Я отдам пленку в каюте корабля, который вывезет меня из Советского Союза.

«Ах, вот как! – подумал Моро. – Решил предъявить свои требования! Я тебе их припомню».

– Слушайте, Дынник, – начал убеждать Моро. – Неужели вы мне не доверяете?

– Доверяю, но думаю и о себе.

– Так будьте разумны, позаботимся вместе об успехе. Поймите, держать документы у меня надежнее, я сразу отвезу их в такое место, куда советским властям не добраться. А вы? Мало ли что может случиться! Вдруг потеряете пленку или ее обнаружат случайно? Вам невыгодно возиться с пленкой и бумагами, они, наконец, неоспоримое доказательство того, что вы шпион.

– Неоспоримое или нет, предоставьте знать мне, я не хочу, чтобы меня бросили здесь или отделались другим способом. Фотопленка и бумаги – залог вашей заботы обо мне. Так вернее.

«Будь ты проклят! – решил Моро. – Пререкаться с ним пока бесполезно. Соглашусь».

– Прекратим спор, иду на ваши условия. Пусть это будет доказательством того, что старина Моро доверяет вам гораздо больше, чем вы ему. Но у кургана вы сообщите мне, как прошла операция в бюро, и там же условимся о месте следующей встречи. Надеюсь, она произойдет вечером на корабле. Точно сейчас сказать не могу, но постараюсь сделать все от меня зависящее.

– Так-то лучше, – ответил Дынник. Он был доволен. Теперь Моро сделает все, чтобы помочь Дыннику скрыться.

Весь вечер Дынник думал о предстоящем «деле». Удастся его благополучно закончить, и тогда – судно под иностранным флагом, а там награда и спокойная жизнь в далекой стране. Пусть попасть на корабль не просто, пусть побег из Энска связан с опасностями, – они пустяк в сравнении с кражей документов из бюро.

Мало говорил за ужином и Милетин. Его мысли, как всегда, уносились к сыну. Павел Афанасьевич старался представить себе, как сложится дальше жизнь Миши. Он мечтал стать врачом, не передумал ли за эти годы? Может быть, решил остаться на военной службе? Будет учиться в академии?

Павел Афанасьевич вообразил Мишу полковником, а затем генералом – строгим, подтянутым, в блестящем мундире – и невольно рассмеялся.

– Чему это вы смеетесь? – спросил Дынник, подозрительно глянув на Милетина. Дынник сам смеялся редко и не любил веселых людей.

– Ничего особенного, голубчик, – ответил Павел Афанасьевич. – Глупости всякие в голову лезут. Правду говорят: старый как малый… Успели вы сделать намеченное на сегодня?

– Почти все. На работу собираюсь устроиться. Заходил в отдел кадров судоремонтного завода – я ведь токарь по специальности, – обещают подобрать подходящее место. Торопиться с устройством не буду, но и без дела сидеть не хочу.

– Правильно, голубчик, поспешность ни к чему. Надо осмотреться хорошенько, а уж поступить – так прочно. Я вот в одном учреждения двадцать лет подряд работаю.

Беседа оборвалась. Дынник украдкой поглядывал на часы. Как медленно ползут стрелки! Без четверти одиннадцать, осталось пятнадцать минут до момента, назначенного Дынником для решающего разговора с Милетиным. С каждой минутой, приближавшей роковую беседу, Дынник чувствовал, как сильнее и сильнее начинают дрожать его руки, становится ощутимее во рту противный металлический вкус, которого не мог заглушить до горечи крепкий чай с двойной порцией сахара.

Вооруженный, сильный Дынник боялся слабого, почти беспомощного старика. Это был извечный страх преступника перед честным человеком…

До войны Дынник, который носил тогда другую фамилию, работал инженером-экономистом. Он был на хорошем счету: дело свое знал, относился к работе добросовестно. В общественной жизни коллектива особенной активности не проявлял, но и не отмалчивался на собраниях, иногда выступал в стенгазете со статьей к празднику, толково и аккуратно выполнял поручения месткома.

Дынник не чуждался и товарищей по заводу, любил выпить в хорошей компании, организовать загородную поездку, играл в волейбол и даже заслужил звание заводского чемпиона. Короче говоря, его считали заурядным молодым специалистом с определенными достоинствами и некоторыми невинными недостатками.

Имел Дынник одно качество, из-за которого проницательные люди относились к нему с холодком: Дынник всегда старался ладить со всеми. Принципиальный или мелкий разгорался спор, шла речь о подъеме производительности труда или о месте для пикника на будущее воскресенье, Дынник выжидал некоторое время, а потом присоединялся к тем, чье мнение одержало верх. Он никогда ни с кем не ссорился. Никто никогда не сказал о нем плохого слова… Десятки людей знали Дынника, встречались в дружеской компании, на волейбольной площадке, в служебном кабинете, десятки людей были с ним на «ты». И каждый из них оставался для Дынника не ближе и не дальше остальных. Не видел Дынник приятеля месяца два-три – забывал о нем. Встретившись, радостно улыбался, хлопал по плечу, восклицая: «Сколько лет! Ну, как ты?» И снова «дружил» с ним.

Некоторые в глаза называли его мещанином и были, конечно, правы. От дореволюционного мещанина его отличали лишь немногие черты, порожденные необходимостью приспосабливаться к требованиям эпохи. Суть же оставалась неизменной. Дынник мечтал прожить жизнь тихо, спокойно, никого не трогая, ни с кем не ссорясь, дослужиться пусть до скромного, но хорошо оплачиваемого и необременительного поста, обзавестись квартирой, супругой, детками. Так и потянутся незаметно годы без волнений и тревог в маленьком домашнем мирке.

Скорее всего, он так и прожил бы век, никого не обижая, ни с кем не ссорясь, если бы не война. Опасность обнажила характеры людей. Сотни тысяч стали героями. Миллионы – беззаветными воинами фронта и тыла. А единицы…

Дынника мобилизовали в первые дни боев. Полк, в который попал Дынник, отступал на восток тяжелым и страшным путем. Фашистские танки прорвались далеко вперед. Полк попал в клещи. Атаки сзади, спереди, с боков – буквально со всех сторон – начинались с зарей и кончались в ночной тьме. Бомбы выли надсадно, оглушающе, и казалось, каждая летит именно на тебя. Ночью горизонт пылал от зарева горящих деревень.

Дынник вел себя как другие: шел, тяжело волоча ноги; по команде стрелял; отбивал атаки; услышав свист бомбы, падал, прижимаясь к ласковой и теплой земле. Сперва он выполнял все автоматически, без рассуждений, не в силах собраться с мыслями, подавленный, ошеломленный, отупевший от грохота, визга, воя, усталости.

Человек привыкает ко всему, постепенно вживается в любую обстановку. С течением времени и Дынник немного опомнился, осмотрелся.

На одном из привалов он оказался рядом с Умангалиевым – низкорослым, худым солдатом лет тридцати. Эти три десятка лет Умангалиев прожил в киргизской степи, перегоняя овечьи гурты. Большой город он увидел из окна теплушки, которая везла его на фронт.

Умангалиев сидел, прислонившись к стволу дерева, и смотрел на оторвавшуюся подошву своего тяжелого армейского ботинка. Ее требовалось прикрутить проволокой. Подходящий кусок Умангалиев припас, но заниматься починкой у него не было ни сил, ни желания.

– Плохо, – сказал Умангалиев, не обращаясь ни к кому. – Очень плохо. Все тут пропадать будем.

Дынник не ответил. Он лежал, прислушиваясь к боли в уставшем теле. Издалека донесся зудящий голос моторов. Шли «юнкерсы». Через пять – десять минут они будут здесь, и тогда снова обрушится смерть на измученных людей.

– Пускай! – вдруг закричал Умангалиев. – Я убил двенадцать фашист. Пока пропаду – убью еще двенадцать. Человек пропадет, колхоз не пропадет, рота не пропадет, страна не пропадет. У меня три брата, у тебя три брата, у него три брата – каждый убьет по двенадцать фашист. Мы не пропадем… Нет! – С веселым вызовом он посмотрел на небо, где нарастал, близился самолетный гул.

Гнев прогнал усталость. Умангалиев быстрым движением снял ботинок, ловко прикрутил оторвавшуюся подошву.

– Вставай, друг, – обратился он к Дыннику, – плохо думать не надо, хорошо думать надо.

Дынник отмахнулся. «Умангалиеву все равно, он не видел и не увидит на веку ничего, кроме овец, – думал Дынник. – Он не знает того, что знаю я, и не может так дорожить жизнью. Нужно что-то делать. Никто ведь не позаботится обо мне. Я сам должен о себе позаботиться».

Пришедшая однажды мысль «позаботиться о себе» больше не оставляла Дынника.

Собирая хворост для костра, Дынник нашел гитлеровскую листовку и украдкой прочитал. Составленный с деловой сухостью пропуск через фронт гарантировал предъявителю полную личную неприкосновенность со стороны германских войск. Верховное командование обязывалось содержать бойца или командира, имеющего пропуск, до конца войны в лагере для военнопленных, где режим установлен в соответствии с международными конвенциями.

Дынник снова и снова читал листовку.

«Кто спорит, там не курорт, но ничто не угрожает. Они культурные люди и, конечно, строго соблюдают законы ведения войны».

Лагерь для военнопленных представлялся желанным местом. На улице воет пурга, а в большом, чисто выбеленном бараке ярко раскалена чугунная печка. Вокруг нее собираются бывшие товарищи по оружию, беседуют, гадают, скоро ли кончится война. Чем она кончится – сомнений нет. Достаточно посмотреть на вереницы машин, идущих по русским дорогам, армады воздушных кораблей в русском небе, пожары русских городов и сел. Ну и пусть! Инженеры-экономисты нужны всякому строю. Он, как и раньше, будет служить на заводе, получать жалованье, по воскресеньям ездить за город.

Дынник спрятал листовку на груди под гимнастеркой и ночью отстал от полка, укрывшись в глухом лесном овраге. Когда гул сражения передвинулся далеко на восток, дезертир вылез из своего убежища. Вокруг было тихо. Рассвет был пасмурный, серый, туманный, предвещая хмурый, дождливый день. По блестящей коре деревьев стекали струйки воды. Они двигались сначала поодиночке, медленно, неторопливо, ниже соединялись с другими, превращались в маленький извилистый ручеек, который падал с веток на землю, глухо стучал о пожухлые листья. Над деревьями, цепляясь за верхушки, проходили белесые полосы тумана.

Винтовку и патроны Дынник оставил на дне оврага. Красноармейскую звездочку, с мясом вырвав из пилотки, отбросил далеко в сторону. Она зашуршала, цепляясь за блеклую траву, и последний раз гневно, укоризненно блеснула из-под прикрывшего ее листа. Сделавши несколько шагов, Дынник вернулся, ногой втоптал звездочку в землю, но долго еще ему казалось, что в спину смотрит зоркий беспощадный глаз.

Брел Дынник по лесу наугад, рассчитывая найти дорогу, выбраться по ней к населенному пункту и там сдаться в плен. Идти было нелегко. Корни цеплялись за ноги. Кусты рвали одежду. Деревья обдавали дождем брызг. Молоденький, стройный дубок ударил Дынника по лицу. Удар прозвучал хлестко, как пощечина. Дынник выругался, сломал непокорно хрустнувшую в его жестоких пальцах ветку.

Лишь через несколько часов Дынник выбрался на опушку и сразу увидел тех, кого искал. Навстречу шел эсэсовский отряд – человек полтораста – двести во главе с обер-лейтенантом.

Высоко подняв обе руки, размахивая листовкой над головой, Дынник побежал к настороженно вскинувшим автоматы эсэсовцам. Неведомая сила согнула Дыннику колени в двух шагах от обер-лейтенанта. Униженная поза понравилась офицеру. Он почти ласково потрепал Дынника по плечу, дал приказ обыскать неизвестного русского и вести его с собой под конвоем.

Дынник попал в гитлеровский лагерь для военнопленных. Против его фамилии в списке заключенных была сделана секретная пометка. Сведущему человеку пометка показывала: Дынник стал предателем один раз – значит, станет и в другой, и в третий, и в десятый. Об этом позаботились командование лагеря и гестапо.

Пересидеть спокойно войну не удалось. Отказаться выполнять приказы хозяев он не мог: вступив на путь измены, он шел по нему все дальше и дальше. Именно этот путь и привел его в тихий, уютный дом, где доживал век Милетин – старик, никому не причинивший в жизни зла. Дынник не сомневался в этом и тем сильнее ненавидел Милетина, как каждого, кто был честен, добр, справедлив…

Ладони Дынника покрылись липким холодным потом. Велик был страх перед тем, что предстояло ему сейчас совершить, но еще сильнее боялся Дынник гнева хозяев, полностью завладевших его судьбой.

Тихо было в уютной комнате Милетина. Лампа под большим абажуром ярко освещала стол, оставляя углы в тени и усиливая общее впечатление спокойствия, безмятежности. Голова Павла Афанасьевича незаметно склонилась на грудь, он на мгновение вздремнул. Сегодня на службе выдался хлопотливый день, Павел Афанасьевич хотел отдохнуть, но намекнуть на это гостю из деликатности не решался. Заскрипел стул – Дынник переменил позу и положил руки на стол. Волосатые кулаки его резко выделялись на белой скатерти. Проснувшийся от шума Милетин немного испуганно взглянул на Дынника.

– Павел Афанасьевич, – с запинкой сказал Дынник. – Нам надо серьезно поговорить. Советую отнестись к моим словам разумно и не принимать необдуманных решений.

– Пожалуйста, голубчик, пожалуйста. Готов всем помочь, – Милетин вначале не обратил внимания ни на странный тон голоса Дынника, ни на смысл сказанного. Только через мгновение старик почувствовал что-то неладное.

– Каких необдуманных решений? – тихо спросил он. – Я не понимаю вас, объяснитесь.

– Сейчас поймете. Вот. – Дынник достал из кармана гимнастерки лист бумаги, развернул его и дрожащей от волнения рукой протянул Милетину. – Прочтите этот документ, и станет ясно. Только предупреждаю вторично, – голос Дынника стал еще более откровенно зловещим, – не делайте глупостей.

Милетин совершенно растерялся. Он не мог сообразить, что случилось, чего от него хотят.

– Простите, голубчик, – бормотал Павел Афанасьевич, шаря по карманам. – Вот только очки найду, без них мне не прочесть. Да вы сами расскажите, в чем дело, странно как-то.

– Перестаньте валять дурака! – Дынник в нетерпении стукнул по столу. – Очки у вас на носу. Чего вы их ищете!

– Да, да, – попытался улыбнуться Милетин. – Верно, на носу. А я-то их, глупый, ищу. Стар стал, рассеян…

«Слишком запугивать не стоит, еще с ума спятит», – подумал Дынник и проговорил как можно мягче:

– Вы не волнуйтесь, Павел Афанасьевич, речь идет о небольшой услуге, которую вы мне должны оказать. Не даром, конечно. Вы получите хорошее вознаграждение, а главное, избавите своего сына от очень крупных неприятностей.

– Сына? – Милетин невольно схватился за грудь. – Что такое с Мишей, говорите!

– Ничего, ничего, не беспокойтесь. Пока ему ничто не угрожает, остальное зависит от вас. Прочтите же бумагу, которую я вам дал… Читайте вслух. Лучше поймете смысл.

– «Отец, – запинаясь на каждом слове, читал Милетин. – В свое время я помог иностранной разведке. Сейчас надо помочь еще раз – последний, – и я совершенно свободен от своих обязательств. Во что бы то ни стало выполни все требования подателя этого письма, иначе я пропал, меня могут расстрелять. Не спрашивай ни о чем, подчиняйся беспрекословно. Так надо. Спаси меня. Твой Миша».

– Вот и все, – цинично-весело сказал Дынник, когда Милетин замолк. – Коротко, но достаточно убедительно. Не правда ли?

Минута прошла в молчании. Милетин не шевелился. Только прерывистое дыхание показывало, что он жив.

– Очнитесь, выпейте воды, – Дынник налил воды в стакан, левой рукой подал его Милетину. Правая рука его все время оставалась в кармане, сжимая рукоятку приготовленного на всякий случай ножа: мало ли что может взбрести на ум старикашке?

Павел Афанасьевич вялым движением оттолкнул протянутый стакан.

– Миша, мой Миша! – простонал он. – Что ты сделал?

Вся жизнь вспомнилась ему в эти короткие мгновения: и как не спал ночей, когда заболевал Миша, как отказывал себе в лишнем куске, чтобы купить сыну красивый костюм, послать его на лето в санаторий, и как провожал Мишу в школу, и то счастье, каким всегда были для него беседы с Мишей, совместные воскресные прогулки.

– Ваш Миша сделал пустяк, – ответил Дынник. – Он дал письменное обязательство помогать разведке. Если вы пойдете мне навстречу, мы уничтожим бумагу, и ваш сынок окажется перед советской властью невиннее ягненка. Если нет – можете еще раз прочесть, что его ожидает.

– Мой Миша! Нет, вы лжете! Этого не может быть!

– Собственноручное письмо вашего сына – доказательство достаточно веское, оно убедит любого прокурора.

Милетин снова взял письмо. Буквы прыгали у него перед глазами, он еле различал их. Но содержание письма не оставляло сомнений. Пальцы Милетина бессильно разжались, бумага выскользнула из рук.

– Не устраивайте трагедий, – сказал Дынник. – Поймите своей глупой головой: в вашей власти избавить сына раз и навсегда от всех бед.

– Чего вы хотите? – Милетин говорил тихо. Казалось, Павел Афанасьевич спрашивает машинально, думая о другом, очень нужном, очень важном.

– Дошло в конце концов, – грубо сказал Дынник. – Хочу немногого. Сидите спокойно здесь, пока я спущусь в ваш подвал и через катакомбы пройду кое-куда. Я вернусь скоро, и тогда увидим, как быть дальше.

Лицо Милетина побледнело до синевы. Лишь теперь Павел Афанасьевич понял, с кем имеет дело.

– Вы… Вы шпион? – отшатнулся он от Дынника. – У себя в доме я принимал шпиона!.. За этим столом я ел вместе со шпионом!.. – Гримаса отвращения и ужаса появилась на лице старика.

– К чему мелодраматические выкрики? – издевательски ответил Дынник. «Подожди, я с тобой рассчитаюсь, ты еще и презираешь меня!» – подумал он, а вслух сказал: – Не забудьте одно немаловажное обстоятельство: вы отец шпиона. Нечего смотреть на меня свысока.

«Вы отец шпиона». Жестокие слова резкой болью отозвались в сердце Милетина. Павел Афанасьевич гордился сыном, верил, что его Миша настоящий человек, честный гражданин своей страны. Любовь к сыну помогала отцу переносить любые трудности, с Мишей связывалась и надежда на тихую беззаботную старость. Любовь к сыну составляла все самое светлое, самое чистое, самое святое у Павла Афанасьевича. Теперь любовь рушилась – растоптанная, оплеванная, безжалостно исковерканная несколькими словами, написанными дорогой рукой на клочке бумаги. «Отец шпиона!» Погибни Миша на фронте, Милетину было бы легче. Он горько оплакивал бы сына, наверно, умер бы от отчаяния вслед за Мишей, но, умирая, знал: его сын с честью погиб за Родину.

Родина…

В минуту, когда его постиг жестокий удар, Павел Афанасьевич понял: кроме любви к сыну, у него есть еще одна святая и чистая любовь – любовь к Родине. Она оказалась выше родительских чувств, выше желания жить, выше всего на свете…

Павел Афанасьевич Милетин никогда в жизни не подвергался опасностям. Тихий, робкий, он даже в кино на приключенческие фильмы не ходил, считая их слишком беспокойными. Как действовать, что предпринять, он не знал. И он сделал первое, что пришло на ум: подбежал к окну, рванул к себе не закрытую на задвижку раму, глубоко вздохнул, собираясь крикнуть как можно громче – на улице люди, услышат.

Крикнуть он не успел.

Дынник с размаху всадил старику в спину нож – прямо против сердца.

Прогулка с Асей длилась всего несколько минут, казалось Бурлаке. В действительности они провели вместе не один час. Без цели и направления они бродили по большому парку. Из освещенного яркими огнями центра его непрерывно лилась музыка: то задорная полька, то грустный вальс, то торжественный гавот. Потом духовой оркестр смолк. Его сменило радио – передавали концерт из Москвы. Скрипки и флейты вторили теплому женскому голосу, сливаясь с ним. Песня была привольной, широкой, протяжной. Слышалась в ней мирная прелесть блещущей утренней росой березовой рощи, безудержный степной разгул, звенящая стужа русской зимы. Все оттенки песни – от щемяще-печальных до неудержимо веселых – находили отклик в душе Бурлаки, и юноша невольно подумал: до сих пор он по-настоящему не понимал и не любил музыку.

Расставались у подъезда Асиного дома. Уличный фонарь покачивался от налетавшего с моря ветра, и по лицу девушки пробегали густые шаловливые тени. Глаза Аси радостно поблескивали в перемежающейся игре света и теней, и Бурлака никак не мог собраться с силами, чтобы пожелать Асе спокойной ночи.

Они стояли долго-долго. Вокруг не было ничего: ни огромного, вечно бодрствующего города, ни троллейбусов, которые, гудя, мчались по мостовой, ни слепящих своими фарами автомобилей, ни прохожих, с добродушно-понимающей улыбкой оглядывавшихся на них. Все сегодня исчезло в этом мире для Бурлаки, осталось лишь бесконечно дорогое лицо подруги с играющими на нем бликами света и тени.

Со вздохом, который она не могла и не хотела скрыть, девушка еще раз пожала Бурлаке руку, вошла в подъезд. Бурлака остался на месте, вслушиваясь в дробное постукивание каблучков ее туфель о каменные ступени. Скоро на втором этаже гулко хлопнула дверь: Ася вошла в квартиру.

Бурлака глянул на часы. До одиннадцати, когда он должен явиться с рапортом к Марченко, оставалось сорок пять минут. Время есть, на троллейбус садиться незачем, можно идти пешком. Ему хотелось побыть в одиночестве…

Марченко принял Бурлаку, как всегда, точно в назначенный срок.

Георгий Николаевич был озабочен.

– Усилили охрану бюро?

– Так точно, товарищ капитан первого ранга.

– Регулярно наведывайтесь туда ночью. Лишняя проверка не мешает… А в общем, – Марченко сердито отбросил карандаш, – очень плохо.

– Что такое? – встревожился Бурлака.

– Командование запрашивает, как поставлена охрана «Надежного», требует усилить бдительность. Вы понимаете, что такой приказ зря не дается. Значит, у командования есть важные причины, о которых мы можем не знать. Дальше. Если преступники попытаются проникнуть в бюро, их неминуемо задержат. Но пока никто не пытался туда проникнуть. Приняты все меры для охраны Борисова. Однако ему пока ничто не угрожает. Одним словом, тишь и гладь. Ничего, понимаете, ничего подозрительного! Ни одного факта, от которого можно оттолкнуться. А о чем это говорит? – Марченко взглянул на лейтенанта и, не дожидаясь ответа, закончил: – Враги спрятались глубоко и надежно. Готовятся выступить в тот момент, когда мы меньше всего ожидаем. Вот почему мне так не нравится эта тишина.

– Да, неизвестность хуже всего. Вот на фронте по-другому – порядок, – вставил Бурлака.

– Подозреваю я одного, – рассуждал сам с собой Марченко. – Н-да… Попробую-ка поймать его на удочку. Вдруг удастся. Завтра к девяти утра – ко мне. Скажу, что надо делать дальше. Можете идти.

– Слушаюсь, товарищ капитан первого ранга.

Марченко склонился над бумагами, углубившись в работу. Гнетущие мысли не оставляли его. Капитан первого ранга снова и снова продумывал свои действия. Меры для охраны «Надежного» приняты. Но все ли предусмотрено? Главная задача, стоящая перед Марченко, – охранять секрет трала. Не менее важно, однако, найти преступников, изловить их, передать в руки суда. Для этого надо знать, где враги, кто они, что собираются предпринять. Этого Марченко не знал.

Перед тем как отправиться домой, Бурлака побывал в бюро. Ни один посторонний человек не мог снаружи попасть в дом незамеченным. Бурлака ушел со спокойным сердцем.

Однако не успел он заснуть, как раздался телефонный звонок.

– Лейтенант? – голос Марченко мигом прогнал сон. – Немедленно в бюро. Я уже послал за вами машину.

– Слушаюсь, товарищ капитан первого ранга. Что-нибудь случилось?

– Да. Здесь узнаете.

Улицы были тихи. С моря двигался густой туман, уныло моросил мелкий дождь. Мостовая поблескивала от света фар одинокой машины, оставлявшей позади квартал за кварталом. Струйки грязноватой воды бежали по стеклу автомобиля, ветер срывал их, и они исчезали в пространстве.

За поворотом показался сад, в глубине которого сквозь серый полумрак скорее угадывался, чем виднелся, домик. Бурлака посмотрел на часы. Поездка от квартиры до бюро заняла четыре минуты, хотя Ивану казалось, что прошло по меньшей мере полчаса.

Лейтенант на ходу выпрыгнул из машины и почти бегом направился через сад по дорожке к дому.

– Где капитан первого ранга? – спросил Бурлака, отдав приветствие старшине, стоявшему у входа.

– В кабинете главного конструктора.

Марченко стоял у окна, спиной к двери, нетерпеливо барабаня пальцами по стеклу. Услышав шаги лейтенанта, он обернулся.

– Товарищ капитан первого ранга, чертежи целы? – Бурлака даже задержал дыхание, ожидая ответа Марченко.

– Целы, но… – и так невеселое лицо Георгия Николаевича помрачнело еще больше, – преступнику удалось скрыться.

Шагая из угла в угол, Марченко начал рассказывать Бурлаке о том, что случилось.

Около двух часов ночи дежурный внутри здания услышал подозрительный шум в коридоре возле кабинета Борисова. С пистолетом в руке он заглянул в коридор. Там было темно, хотя дежурный отлично помнил, что оставил электричество включенным.

В недавнем прошлом сержант-пехотинец, дежурный оказался не робкого десятка. Опасаясь, что преступник может убежать, он не стал звать товарищей и без колебаний решительно шагнул в темноту коридора: «Стой! Руки вверх!»

В ответ прогремел выстрел, посыпались мелкие куски штукатурки.

Дежурный, стремясь схватить врага живым, почти не стрелял. Он надеялся, что товарищ прибежит на помощь.

Иначе действовал враг. Понимая, что теперь терять нечего, он начал беспорядочную стрельбу. Когда второй дежурный, находившийся в саду, услышал выстрелы и прибежал, его товарищ, раненный в живот, лежал на полу коридора. Преступник исчез.

Рассказ Марченко был внешне бесстрастен, сух. Капитал первого ранга точным, почти протокольным языком излагал события, никак не комментируя их.

Иначе отнесся к ним Бурлака.

– Но в дом… Как он попал в дом? – не владея собой, крикнул лейтенант.

Марченко бросил на подчиненного такой взгляд, что Бурлака мгновенно опомнился.

– Я хочу сказать, что окна здания забраны надежными решетками. Их не сломаешь быстро и незаметно. – Теперь Бурлака говорил хладнокровно, сдержанно, так же, как Марченко. Капитан первого ранга одобрительно усмехнулся и ответил:

– В том-то и дело. Все внимание мы сосредоточили в одном направлении. И дали возможность врагам избрать другое.

Марченко вышел в коридор. Бурлака за ним.

– Борисов знает о случившемся? – спросил лейтенант.

– Нет, – ответил Марченко. – Сообщать ему сейчас не считаю нужным.

Почти незаметная, узкая, крутая лестница вела вниз, в котельное помещение. Марченко показал в дальний угол. Там в кирпичной стене виднелось свежее отверстие. Было ясно, что кирпичи выбивали ударами лома с внешней стороны котельной.

Бурлака заглянул в отверстие. В лицо пахнуло затхлым, сырым воздухом. Марченко достал из кармана два электрических фонаря, один протянул Бурлаке. Узкий луч выхватил покрытые плесенью стены подземного хода, низко нависший, казалось, готовый вот-вот обвалиться потолок. В десятке метров от входа в котельную подземный коридор круто поворачивал.

– Катакомбы! – воскликнул Бурлака. – Из катакомб можно попасть сюда!

– Можно, – кивнул Марченко, – и преступник использовал эту непредвиденную нами возможность. Скрылся он тоже этим путем. Там, за поворотом, потолок подземелья едва держался. Убегая, враг обрушил его за собой, чтобы затруднить преследование. Однако потолок мог упасть и сам. Такие случаи часты в катакомбах. Здесь все время рушатся старые ходы и возникают новые. Но скорее всего, это все-таки дело рук преступника. Опытен. Преследовать его сразу оказалось невозможным. Сейчас завал раскапывают. Идемте. Узнаем, куда ведут следы.

– Но кто мог знать? – растерянно пробормотал Бурлака. – Кто мог знать!..

– Чекист обязан знать все. – Марченко говорил веско, делая ударение на каждом слове. – Все видеть. Все предусмотреть. Иначе он потерпит поражение.

На мягкой земле, покрывавшей подземелье, следы были хорошо видны.

– Что вы предлагаете? – спросил Марченко.

– Считаю необходимым, как только раскопают завал, идти в катакомбы по следам. Двух человек мне будет достаточно.

Капитан первого ранга удовлетворенно улыбнулся. Говорят, старики любят жаловаться на молодежь: в наше, мол, время люди были другие. Если так, он не старик. Бурлака во многом напоминает молодого Егорку Марченко – пылкостью, неумением порой держать себя в руках, сохранять хладнокровие в нужную минуту. Оба временами излишне самоуверенны… Но ничего, все это уйдет с возрастом. Суть не в этом. Марченко вела стихийная ненависть к врагам революции. Ян Рауд и другие люди, с которыми жил Марченко, помогли деревенскому парню найти жизненное призвание. Он рос вместе со своей страной. Каждый этап развития страны – этап биографии Марченко. Таких этапов страна пережила несколько к тому времени, когда Бурлака подрос и начал понимать окружающее. О кулаках, судовладельцах, батраках он знал лишь по книгам и никогда не видел их. Светлым, радостным было его детство, и другим он вошел в жизнь… У каждого поколения своя романтика. Романтикой молодого Марченко были лихие схватки, доходившая до безрассудства отвага, физическая выносливость. Этими качествами гордились в молодости ровесники Марченко. Бурлака тоже храбр, силен, несмотря на молодость, успел закалиться в боях. Но романтика этого поколения в ином. Бурлака упорно учится, он много знает и хочет знать еще больше, а молодой Марченко к учению долго относился скептически, считал его необязательным. Помнится, злился, когда первый раз послали на курсы… Джордж де Риаль считал себя одним из лучших разведчиков мира – двадцатидвухлетний Марченко выследил его и арестовал, а месяц спустя Марченко усадили за парту. «Мы с тобой родные братья: ты рабочий, я мужик», – читала стихи преподавательница русского языка. Она была моложе самого молодого из курсантов и, наверно, упала бы в обморок при виде револьвера.

«Я пришел в Чека мстить за Рауда, – продолжал размышлять Марченко. – О большем тогда не думал… Лишь по совету комиссара не оставил Чека после ареста Савки-Ухаря. Иные пути привели в органы государственной безопасности Бурлаку…»

Стать военным Бурлака решил еще в школе. Но началась война, и после захвата гитлеровцами Энска он вместе с отцом, инструктором райкома партии, попал в партизанский отряд. Был у него в отряде приятель, с которым Бурлака делил и последний кусок хлеба, и все трудности партизанских будней. Приятель оказался фашистским шпионом, едва не погубил отряд.

Наверное, это и побудило парня из многих военных специальностей выбрать контрразведку… Как-то признался: «Обязательно поступлю в академию, буду писать научную работу – тема есть». Ишь ты, скорый – уже и тема есть! Молодость, все кажется легким. А ведь добьется… Да, Егорка Марченко не был хозяином жизни. Он лишь боролся за право стать им. Бурлака – хозяин. Марченко отвоевал место, на котором должны строить здание, Бурлака строит, отбрасывая и уничтожая тех, кто пытался мешать или вредить…

– Завал раскопан, – перебил лейтенант размышления Марченко. Бурлака хотел идти первым, но Марченко отстранил его. Он зашагал по коридору, светя под ноги и по сторонам фонарем, время от времени останавливаясь, чтобы получше рассмотреть следы.

– Пойду с вами, – сказал Георгий Николаевич. – Раз приехал, надо довести дело до конца. Вызывать капитан-лейтенанта Сидорова – терять время.

Бурлака скептически пожал плечами. Хитрит каперанг, придумывает отговорку. Он не должен участвовать в операции, он даже не имеет права подвергать себя опасностям подземного путешествия. Но любовь начальника к оперативной работе давно всем известна. И на этот раз, как всегда, Марченко предпочитает видеть все сам. Насчет Сидорова тоже отговорка. Ведь успел же приехать он, Бурлака, и Сидоров приехал бы.

Посмотрев на Георгия Николаевича, Бурлака увидел, что начальник расстегнул кобуру пистолета. Лейтенант последовал примеру командира.

Маленькая группа бесшумно двигалась вперед. Узкие лучи электрического света шарили по стенам, потолку, вырывая из темноты мрачные своды, освещая неожиданно открывающиеся ходы в другие подземные коридоры. Бурлака старался держаться поближе к капитану первого ранга, готовый заслонить собой командира при первом же признаке опасности. В каждое мгновение из катакомб мог раздаться выстрел, вылететь граната. Фонари Марченко и его спутников освещали только ближнюю часть коридора, а дальше – непроницаемая душно-сырая темнота.

– Черт бы тебя взял! – зло пробормотал Марченко.

– Что такое? – спросил Бурлака.

Марченко пошарил лучом фонаря по полу коридора. Следы исчезли. Казалось, преследуемый дальше двигался, не касаясь земли, причем неизвестно куда, – перед каперангом и его спутниками зияли сразу три отверстия подземного лабиринта.

– Эх, если бы план катакомб иметь, – сокрушенно сказал Бурлака, – видно было бы, куда он мог направиться.

– Чего нет, того нет. Снятый до войны план устарел. Новый пока еще не составляют, – буркнул Марченко, всматриваясь в пол коридора.

Бурлака направил фонарь туда же. Следы вели только в одну сторону – к бюро.

– Может, он прыгнул? – неуверенно произнес лейтенант.

– Чепуха! На какое расстояние может прыгнуть человек? На метр, два, три, – возразил Марченко.

– Но не полетел же он дальше и не растворился. Должны где-то быть следы.

– С этого и начинайте… Он, несомненно, двинулся дальше. Однако как? Ага… Да… Да…

Марченко поднял руку. Луч фонаря осветил стену коридора, затем другую. Каперанг вглядывался в каждый сантиметр поверхности, смотрел долго, пристально.

– Хотите пари, лейтенант? – вдруг спросил Георгий Николаевич.

– Какое пари? – опешил Бурлака.

– Что вот там, – Марченко указал на самый узкий проход, – шагов через пяток-десяток мы увидим те же следы. Ставлю бронзовые пуговицы своего кителя, на которые вы давно завистливо поглядываете, против вашего пустого спичечного коробка. А? Как видите, не боюсь проиграть и не хочу обижать вас. Идет?

– Не знаю, – смутился Бурлака.

– Не соглашайтесь. Все равно проиграете. Двинулись, товарищи.

Бурлака почувствовал, что скованность и тревога, охватившие его вначале, проходят, и понял, что, предлагая в шутку пари, командир хотел подбодрить своих подчиненных.

Марченко еще раз внимательно осмотрел стены и свернул в узкий коридор.

– Ну?

На земле опять появились отчетливые отпечатки грубых тупоносых ботинок. След был даже глубже обычного, как будто после прыжка.

– Как вы объясняете?

– Не понимаю, совершенно не понимаю, – ответил Бурлака. – Впрочем… – Он вгляделся в стены узкого коридора. – Конечно же! Преступник уперся ногами и руками в стены и так некоторое время двигался… Таким приемом хотел сбить нас с толку.

– Правильно, – подтвердил Марченко. – Пошли. Быстрее.

Марченко торопил спутников, а сам чувствовал, что идти трудно, мучит одышка. Виновата духота подземелья? Нет, не только она. Лейтенант шагает легко, как на прогулке. Сказать ему об одышке – удивится. Виноваты почти тридцать лет, стоящие между Бурлакой и его начальником, – три десятилетия напряженной, опасной, тяжелой работы, бессонные ночи, бои. Еще сколько-то лет, и пора подавать рапорт об отставке…

Недавно Георгий Николаевич с женой были у знакомых. Среди других гостей там встретились специалист по озеленению городов и цветовод. Они беседовали друг с другом весь вечер: спорили, как лучше транспортировать многолетние липы, – горсовет решил обсадить ими несколько главных улиц, вспоминали цветники, бульвары, парки, насаженные ими в других городах.

Георгий Николаевич слушал их и представлял свою беседу с собратом-контрразведчиком. О чем они могли вести профессиональный разговор? О методах «работы» шпионов? О недавно обнаруженном приспособлении для взрыва в воздухе пассажирских самолетов? Не клумбы роз и парки останутся после Георгия Марченко, а пыльные тома в архивах, которые прочтет лишь узкий круг людей.

Значит, жизнь прошла не так, как нужно? Значит, он видел одни мрачные стороны ее? Георгий Николаевич добродушно улыбнулся. К счастью, в темноте никто не увидит и не станет недоумевать, чему улыбается командир в такую минуту. Действительно, стал стар, до чего додумался! Нет, если бы снова вернулась молодость, если бы снова пришлось выбирать одну из бесчисленных жизненных троп, Марченко выбрал бы ту же самую, тяжелую, не всякому по плечу и этим особенно заманчивую…

Забыв об одышке, Марченко прибавил шагу. Казалось, капитан первого ранга и не думал об опасности. Лишь по особой сдержанности движений, почти беззвучным шагам, быстроте и точности, с которой Марченко обводил лучом фонарика подозрительные уголки, Бурлака чувствовал: командир настороже, готов к любым неожиданностям.

Бурлака и сам был наготове, в нем снова проснулся былой партизанский разведчик.

Характер Ивана формировался среди партизан – прямых, грубоватых, смотрящих на жизнь и смерть с простотой воинов, которым постоянно грозит гибель от вражеской пули. А с простотой, внешней суровостью крепко соединялась солдатская чуткость, забота о товарище.

Шагая по катакомбам бок о бок с Марченко, Бурлака слышал трудное дыхание каперанга и думал о том, что Георгию Николаевичу приходится тяжелее, чем другим. Если бы не боязнь обидеть командира, Бурлака предложил бы идти медленнее. Но знал Иван, что сказать этого нельзя, и лишь старался не ускорять шагов. Но Бурлака не жалел Марченко. Иван думал о своем начальнике с гордостью и восхищением, старался подражать ему во всем. Пройдет много лет. Бурлака будет сам командовать, как Марченко, и тогда снова и снова с благодарностью вспомнит своего учителя…

Постепенно узкий коридор стал просторнее, шире, выше, пол круто поднимался, воздух сделался чище: приближался выход из катакомб.

– Все потушите фонари, – полушепотом скомандовал Марченко. И сейчас же наступила темнота – цепкая, густая, липкая. Тоненький-тоненький лучик (Марченко оставил свой фонарь непогашенным, заслонив его рукой), как длинная беспокойная игла, прорезал ее, метался из стороны в сторону, тычась в покрытые плесенью стены.

Еще несколько шагов, и луч фонаря осветил груду камней, наваленную почти до самого верха коридора. Оставалось незаложенным лишь небольшое отверстие, в которое все же мог протиснуться человек.

Марченко остановился, прислушался. Стояла гнетущая тишина. Бурлака вдруг услышал, как учащенно и звонко бьется в груди его сердце. Ритмичные удары, почудилось Ивану, раскатываются гулким эхом в многокилометровом лабиринте катакомб.

Марченко приблизился к груде камней, посмотрел в отверстие и посветил фонарем.

– Сделайте шире эту дыру, – по-прежнему полушепотом сказал он. – Только тихо. Мы выбрались к подвалу какого-то дома. Выход из него по лестнице наверх. Возможно, враг и его сообщники там.

Ловкости, с которой действовали солдаты, мог позавидовать опытный каменщик. Ход был заложен большими, правильной формы кусками ракушечника – мягкого известняка, наиболее распространенного строительного материала в Энске. Солдаты брали полупудовую глыбу осторожно, как ребенка, и бережно опускали на землю.

– Хватит, – сказал Марченко, когда отверстие стало достаточно широким. – Пошли.

В подвале пахло огуречным рассолом, квашеной капустой. В углу стояли бочонки; в них, наверно, зимой хранили разные домашние яства. У деревянной лесенки, ведущей наверх, лежал насыпанный горкой уголь. На полу валялся разный хлам: рваные сапоги, сломанный ящик, серые от пыли бутылки. Подвал, какие есть в каждом доме.

Лучом фонаря Марченко показал на лестницу. Ступени ее сохранили хорошо заметные следы тупоносых ботинок. Лестница упиралась в квадратный люк. Он прилегал неплотно, и сквозь щель проникал дневной свет.

«Вот наконец и добрались», – подумал Марченко. Сколько там врагов, угадать невозможно. Но вряд ли больше двух-трех, иначе в бюро, во всяком случае в подземный ход, ведущий к бюро, отправился бы не один.

Вероятнее всего другое. Дом пуст, преступники заблаговременно скрылись. Значит, посылать за помощью нет необходимости, хватит сил группы. Задача – всем четверым неожиданно для врагов, если они есть там, выбраться наверх, немедленно обезвредить и арестовать всех.

До этого пункта размышления Марченко совпадали с мыслями Бурлаки и солдат. Но, в отличие от подчиненных, капитан первого ранга старался предугадать и направить в нужное для себя русло дальнейшие события.

Пока шло преследование, программа действий стала ясна.

Марченко посмотрел на светящийся циферблат ручных часов: «Время еще есть… Не слишком ли я полагаюсь на интуицию? Вдруг – ошибка? Ладно, нечего гадать…»

Марченко оглянулся на спутников. Первым должен подняться по лестнице Бурлака. Посылая молодого офицера вперед, заставляя его рисковать больше других, капитан первого ранга оказывал ему самое большое доверие, какое может оказать начальник подчиненному. Марченко охотно поменялся бы с Бурлакой местами, но долг службы не разрешал. Командир обязан руководить действиями группы. Он отвечает не только за успех сегодняшней операции, но и за все дело.

Марченко сделал знак рукой. Повинуясь безмолвному приказу, Бурлака начал осторожно подниматься по ступеням. Одна из них скрипнула, Иван замер на месте.

Тишина…

Плечами Бурлака уперся в крышку люка. Чтобы приподнять ее, достаточно небольшого усилия. Спутники его приблизились вплотную к лестнице. Все четверо держали в руках пистолеты.

В городе начинается обычное суетливое утро. Хозяйки с кошелками спешат по чистым, прохладным улицам на рынок. Распахиваются окна домов. Гремит голос диктора, призывающего приступить к физкультурной зарядке. Ася, наверное, проснулась и нежится в постели, вспоминая прошедший вечер. Она думает об Иване и не знает: он стоит, согнувшись, в душном, темном подвале, ему предстоит открыть крышку люка, ведущего в квартиру, где, возможно, ждут хорошо вооруженные враги. Может быть, первое, что встретит Бурлака в незнакомой комнате, будет сухой щелчок выстрела, багровая вспышка огня, и затем навсегда исчезнет для него большой солнечный мир с его овеянными ветром просторами, морем, шумными городами, в которых Бурлака никогда не бывал…

Лейтенант Бурлака сильным движением выпрямился, отбросил громко стукнувшую крышку люка и с пистолетом в руке выскочил из подвала.

Его примеру последовали остальные. Четверо вооруженных людей стояли в пустой комнате. Было светло, прохладно, издалека доносился городской шум. Сквозь приоткрытую половинку окна влетал утренний ветер, сквозняк колыхал пеструю ситцевую занавеску, и она то выгибалась, туго натягиваясь, как парус, то бессильно обвисала.

– Смотрите! – крикнул Бурлака.

На полу перед окном, протянув вперед руки, лежал человек. Остекленевшие глаза его смотрели куда-то далеко, и выражение непреклонной решимости навсегда застыло в них. Рот был широко открыт, как будто человек хотел крикнуть, но не смог.

Марченко подошел к лежащему.

– Убит ударом ножа, – после короткого молчания сказал капитан первого ранга. – Несколько часов назад.

Пароконная повозка для транспортирования тяжелых грузов неторопливо двигалась по дороге, ведущей из Энска в дачный пригородный поселок Воскресенск. Такие повозки на Украине называют площадками. Впрягают в нее самых сильных ломовых лошадей.

На высоком сиденье площадки удобно разместился Люся Гречко – ломовой извозчик артели «Прогресс».

В Энске, да и некоторых других портовых городах Азово-Черноморья, существует своеобразное обыкновение в дружеском или семейном кругу называть мужчин женскими именами. Поэтому имя Люся вовсе не означало, что битюгами Голубкой и Ласточкой, впряженными в площадку, правила девушка. На девушку Люся Гречко – по паспорту Алексей Севастьянович Гречко – походил менее всего. Голос у Люси был грубый, большие мозолистые руки его свидетельствовали о привычке к тяжелому труду, лицо – о добродушном, прямом характере. Рассердившись на кого-нибудь или на что-нибудь, Люся терял контроль над собой и тогда разговаривал, не заботясь о правилах приличия.

Настроение у Люси сегодня было неважное. Вчера на общем собрании артели председатель обвинил Гречко в плохом уходе за лошадьми. В глубине души Люся сознавал, что председатель прав, но обида не проходила.

– Не покормил, – рассуждал вслух Гречко. – Ты так и скажи по-товарищески, значит, мол, Люся, ты, братец, того… А он, бувайте здоровы, в доклад меня. В виде отрицательного примера, значит… Родственник еще, шуряк! Когда Нинку сватал, так, як тот змей, вился. Кабы знать, что ты такой, – не видать тебе Нинки, как своих ушей без зеркала. Я бы тебе со двора по потылице, по потылице…

Ласточка и Голубка ритмично постукивали копытами по мощенной камнем дороге. С одной стороны шоссе, метрах в трехстах отсюда, круто обрывался над морем скалистый берег, с другой – раскинулись виноградники, огороды, сады, в которых прятались небольшие домики – дачки горожан и курени рыбаков. Правда, на участке, где ехал Гречко, – километров шесть-семь от Воскресенска – не селился никто. Дачники и рыбаки предпочитали строить свои жилища ближе к городу. Раскаленная дорога, побуревшая под горячим солнцем степь производили унылое впечатление. Недаром это место и особенно стоявший здесь курган в былые годы пользовались дурной славой. Старые рыбаки рассказывали: под курганом похоронен контрабандист – грек Анаталаки, убитый здесь русской пограничной стражей. Происходили эти события лет сто назад. Насколько правдивы рассказы о гибели Анаталаки, никто толком не знал, но дурная слава жила.

Дорога круто огибала курган, спускалась в низину и дальше без всяких помех вела прямо в Воскресенск.

«Может, побоялся смолчать, боягуз, – все думал Люся о вчерашнем докладе. – Ведь родственник, семейственность пришьют. Но ты бы по совести говорил, крика не подымал… Нерадивый – про меня кажет… В болото катится… Обожди, я тоби за гнилую сбрую, что ты купить распорядился, тоже…»

Рявкнул автомобильный гудок. Люся оглянулся. Увлекшись планами мести председателю артели, он незаметно выехал на середину шоссе. Догнавший площадку большой черный автомобиль сигналом требовал, чтобы извозчик свернул в сторону. Шофер, видимо, торопился – машина подошла вплотную к повозке и продолжала беспрерывно гудеть. На длинном радиаторе автомобиля болтался маленький иностранный флажок.

– Пидождешь, – сердито произнес Гречко, неторопливо дернув вожжи и хлестнув кнутом по спине Голубку. – Не на пожар.

Машина рванулась вперед, едва не задев Ласточку, та испуганно отпрянула. Лошади вот-вот могли понести без дороги, опрокинуть повозку, порвать упряжь.

Мимо Гречко мелькнул вытянутый хищный силуэт автомобиля. Рядом с шофером сидел единственный пассажир. Он даже не повернул головы в сторону извозчика, которому нетерпеливая машина наделала хлопот.

– А, цаца! – крикнул разозленный Гречко вслед автомобилю. – Чтоб тебе повылазило!

Крепкой рукой сдерживая все еще не успокоившихся лошадей, Люся продолжал ругаться на чем свет стоит. В автомобиле его, конечно, не слышали. Машина быстро обогнула курган и скрылась из поля зрения Гречко.

Через несколько секунд Гречко услышал гудки.

«Еще чего? – подумал он. – Не задавил ли кого?»

Он ударил по лошадям, чтобы скорее увидеть, что делается за курганом. Машина гудела случайному прохожему, шагавшему по шоссе. Прохожий свернул к обочине, торопливым движением снял с головы пилотку, вытер лоб. Шофер резко затормозил, прохожему что-то передали из автомобиля, затем машина умчалась.

Сперва Гречко не придал этому никакого значения. Однако потом он забеспокоился. О чем может беседовать пассажир машины с иностранным флажком со случайным прохожим? Узнавать дорогу? Узнавать-то нечего – одно шоссе без развилок и перекрестков ведет из Энска в Воскресенск. Захочешь – не собьешься с пути. А что передали из машины? Тут дело нечисто.

Без долгих рассуждений Люся подхлестнул лошадей и вскоре догнал прохожего.

Это был Дынник. Тяжелые раздумья одолевали его. Налет на бюро провалился. Надо еще благодарить судьбу, что удалось благополучно унести ноги. Неужели контрразведка что-то пронюхала и приняла меры?

Дынник испуганно оглянулся, как бы ожидая увидеть рядом с собой преследователей. Никого, однако, не было, кроме ломового извозчика на грохочущей повозке.

Как быть дальше? Что случилось с Моро, что помешало ему явиться к условленному месту встречи, к кургану? Когда машина с иностранным флажком притормозила, Дынник увидел в ней не Моро, а совершенно незнакомого человека. Сердце Дынника сжалось, но он, овладев собой, продолжал идти прежним шагом, игнорируя автомобиль и сидевших в нем.

– Дынник! – негромко, но достаточно внятно позвал пассажир машины.

Дынник не оглянулся.

– Дынник? – Автомобиль ехал теперь рядом с идущим Дынником. – Я от Моро.

– Не знаю ни вас, ни Моро. Не понимаю, чего вы от меня хотите.

– Моро предупредил, что вы будете остерегаться меня. Я вас ни о чем не спрашиваю и ничего вам не говорю, – торопливо продолжал незнакомец. – Понимаю вашу осторожность. Возьмите записку от Моро. В ней все сказано. Быстрее, пока извозчик далеко, не надо лишних свидетелей нашей встречи.

Рука незнакомца высунулась из машины и втолкнула клочок бумаги в грудной карман гимнастерки вяло сопротивлявшегося Дынника.

Машина поехала дальше к Воскресенску, оставляя за собой желтый след пыли. Дынник быстро вытащил записку, прочел, сунул в брючный карман и испуганно проследил взглядом за скрывавшимся в низине автомобилем. «Что случилось? Почему Моро прислал на свидание кого-то другого?» – спрашивал он себя.

В таком же, если не большем, беспокойстве находился и «Д–35». Он старался и не мог догадаться: происходящее с ним случайность или подготовленная заранее ловушка? Следует еще раз проанализировать, как все это было. Утром в номере, где жил Моро, раздался телефонный звонок. Корреспондент советской газеты, некто Глебов, с которым Моро ранее виделся несколько раз, просил разрешения посетить иностранного коллегу. Моро не возражал. Через пятнадцать минут Глебов вошел в номер.

– Окажите мне помощь, – сказал Глебов после приветствия. – Я получил срочное задание редакции написать очерк о теплоходе «Виктори» – том самом, который стал почти легендарным во время войны. К несчастью, я не знаю ни одного иностранного языка и незнаком со спецификой морского дела. Не чета вам, старому морскому волку.

– О да, – кивнул Моро. – Я провел немало времени и на торговых, и на военных судах.

– Обычный переводчик мне малопригоден, – продолжал Глебов. – Хочу обратиться к вам. Вы сможете подсказать мне, на что обратить внимание, готовя очерк о моряках.

– Пожалуйста, с большим удовольствием, – верный правилу всегда быть приятным, завязывать, где можно, дружеские отношения, «Д–35» нелицемерно обрадовался просьбе Глебова.

Радость его, однако, померкла, когда оба журналиста пришли в порт: оказалось, что «Виктори» стоит на внешнем рейде, и добираться к теплоходу нужно катером не менее часа.

Глебов оказался на редкость старательным журналистом: он не пропустил ни одного члена команды, подробно беседовал с каждым. Корабельные склянки пробили одиннадцать, полдень, час пополудни, а разговорам Глебова не виделось конца. Тревога и злость Моро все росли.

– Не знал, что русские журналисты так тщательно собирают сведения для своих очерков, – с кислой миной заметил Моро.

Глебов принял его слова за комплимент.

– Да, да, вы правильно подметили… Итак, в момент налета «юнкерсов» второй штурман находился возле зенитного орудия. Спросите, пожалуйста: кто открыл огонь? – И осточертевший Моро разговор о приключениях «Виктори» продолжался.

В половине второго Моро не выдержал:

– Очень сожалею, коллега. Я должен ехать на берег по неотложному делу.

– На берег? – поднял брови Глебов. – Так рано? Я просил подать катер к шести часам.

– К шести часам! – ахнул Моро. Он понял, какой промах совершил, согласившись поехать с Глебовым. – Невозможно! Абсолютно невозможно.

– Простите, – обиделся Глебов, – вы сами дали согласие сопровождать меня. Уехав, вы лишите меня возможности выполнить поручение редакции. Вы журналист, вам незачем объяснять, что это значит.

– Откуда я знал, что вы так долго будете здесь копаться?!

Глебов пожал плечами:

– А я откуда знал, что вы торопитесь? Если бы вы меня предупредили, я бы обратился к другому.

– Спорить бесполезно, – резко ответил Моро. – Я должен уехать – вот и все.

– Совсем не все, – тон Глебова тоже стал резким. – Я вынужден буду пожаловаться на вас, вы меня ввели в заблуждение. Очень жаль, но такое поведение никак нельзя назвать дружественным, господин Моро. Это выглядит очень странно и совершенно непонятно.

Последняя фраза заставила «Д–35» внимательно посмотреть на собеседника. Полное, с холеной каштановой бородкой лицо Глебова выражало обиду и ничего больше. Черные задумчивые глаза сердито смотрели на Моро. Мыслей его не разгадаешь. Случайны слова о «странном, совершенно непонятном» поведении или за ними кроется намек? Что за игру ведет Глебов? Надо соблюдать осторожность, вдруг тут кроется ловушка! До сих пор для «Д–35» не существовало безвыходных положений. Он найдет выход и теперь.

Моро улыбнулся одной из улыбок, снискавших ему прозвище «Рекламный Ральф».

– Какой вы горячий! Стоит ли нам, собратьям по перу, ссориться! Я охотно приеду с вами сюда завтра и пробуду столько, сколько вы пожелаете.

– Завтра очерк должен лежать в редакции, – не сдавался Глебов. – Я обязан написать его сегодня за ночь и утром передать по телефону своей газете.

«Вот упрямый осел!» – внутренне кипел от злости улыбающийся Моро. Но если он только упрямый осел, еще не беда. Гораздо хуже, если за упрямством скрывается определенная цель. Как быть? Не увидеться сегодня с Дынником невозможно. Но уйти с «Виктори», бросить Глебова, пока не разгадана его игра, тоже нельзя. Как быть? Моро в раздумье глядел через открытый иллюминатор на близкий и недосягаемый берег. Город ровными рядами многоэтажных зданий поднимался над морем, над портом. Морской ветерок из иллюминатора обвевал лицо, помогая успокоиться, собраться с мыслями. Терпеть поражение не в обычае Моро. «Ладно, приятель, – мысленно сказал “Д–35” Глебову. – Ты не с простаком имеешь дело. Старина Ральф одурачит тебя, как ребенка».

– Что же вы мне не сказали, что задание срочное?! – всплеснул руками Моро. – Я бы не спорил с вами, долг профессиональной солидарности призывает меня пожертвовать своими делами ради ваших. А долг превыше всего… Прошу прощения, мне надо сказать несколько слов капитану, а затем я вернусь к столь приятным для меня обязанностям вашего толмача. Так, кажется, звали в старой Руси переводчиков?

Нехотя, колеблясь, не понимая, в чем дело, капитан «Виктори» все же выполнил полупросьбу-полутребование Моро. С теплохода спустили вельбот. В нем, кроме матросов, ехал на берег первый штурман. Он имел два поручения: официальное – навести кое-какие справки в консульстве; неофициальное, главное – немедленно, в собственные руки передать Винтеру посланный Моро пакет. В пакете лежала записка для Дынника и подробная инструкция Винтеру, как и где встретиться с «бывшим русским». «Д–35» не уронил своей славы изворотливого разведчика. Не повидавшись с Моро, Дынник все же получил от него весть…

Проводив машину долгим взглядом, Дынник опять зашагал по дороге. Отсутствие Моро пугало Дынника. Ему срочно нужна помощь. Дынник не строил себе иллюзий, он знал, что его уже ищут. По катакомбам, а вероятнее всего, уже добравшись до дома Милетина и найдя труп старика, движется группа хорошо знающих свое дело, настойчивых и сильных людей. Их можно на время сбить со следа, обмануть тем или иным приемом, но они не успокоятся, не отступят, будут идти вперед и вперед день, ночь, еще день, еще ночь – столько, сколько потребуется, чтобы настичь Дынника. Единственный шанс на спасение – как можно скорее оторваться от преследователей, бежать, исчезнуть в надежном месте. Предоставить такую возможность может только Моро. Что же случилось?..

– Эй, приятель! – громкий голос Гречко оборвал размышления Дынника. – Садись, подвезу.

Дынник рассеянно взглянул на извозчика и ответил:

– Спасибо, не хочу.

– Сидай, сидай, чего стесняешься. Зараз в Воскресенске будем. Ты не думай, я не за гроши – по доброте своей.

Слова Гречко не произвели никакого впечатления. Дынник отрицательно покачал головой и повторил:

– Сказал – не хочу, значит, не хочу.

«Вот незадача, – подумал Люся. – Мабуть, не с того боку я за дело взялся. Как же теперь быть? Уйдет!»

Гречко оглянулся. Дорога по-прежнему была пустынна. Ни души не видно ни на кукурузном поле возле кургана, ни в степи, раскинувшейся за полем.

«Що робыть? – соображал Гречко. – Уехать вперед, потом навстречу ему милицию послать? Негоже. Пока того милиционера найдешь, пока растолкуешь ему, пока сюда вернешься, паразит скроется… А что нечистый он человек, видно сразу… Эх, была не была!»

Гречко спрыгнул с повозки, подошел к Дыннику и произнес тоном, в котором угроза смешивалась с тщетной попыткой сохранить вежливость:

– Тогда вот что: закурить есть у тебя?

Дынник остановился. Мутноватые глаза его уставились на Гречко. Во взгляде их Люся прочел беспокойство. Это еще больше укрепило уверенность, что прохожий – человек подозрительный.

Двое молча стояли друг против друга. Было тихо, только пофыркивала Голубка, норовившая шутя укусить за плечо Ласточку. Та отодвигалась, цокая копытами.

– Закурить? – медленно произнес Дынник. – Есть. Так бы сразу и начинал.

Он вынул пачку и протянул Гречко, не отрывая глаз от его лица. Дипломатические подходы, какие Люся мог придумать, были исчерпаны, новые на ум не приходили. Гречко решил действовать в открытую.

– Ты брось мне комика строить, – сказал он. – Чего ты там с субчиками балакал? Чего они тебе передали?

Глаза Дынника стали острыми, как два шила. Вместе с тревогой в них вспыхнула злоба и ненависть. Толстые, грязновато-серого цвета щеки побелели.

В противоположность Дыннику Гречко почувствовал себя увереннее. Игра пошла прямая, а это больше соответствовало характеру Люси. Он смело встретил злобный взгляд Дынника. Весь облик Гречко выражал упрямство и непреклонную решимость заставить Дынника подчиниться.

– Что ты ко мне вяжешься? – заныл Дынник. – Курить просил, а сам не берешь, теперь с машиной пристал. Напился, как свинья, и людям прохода не дает. Отстань!

– Э, нет, – громко сказал Люся. – Ты от меня не отделаешься! Сидай на площадку, доедем до Воскресенска. Доставлю тебя куда положено, там разберутся.

Его слова окончательно убедили Дынника: извозчик настаивает неспроста, мирно с ним не поладишь. Но в любую минуту на дороге могут появиться еще люди, и тогда Дынника задержат. Это побудило его предпринять еще одну попытку успокоить извозчика.

– Никуда я не поеду, свои дела у меня есть. А ты напрасно колготишься. Иностранцы спросили у меня дорогу на Знаменку, я объяснил – по шоссе прямо, через Вознесенск.

– А передали тебе что?

– Вот какой настырный! – произнес Дынник как мог миролюбивее. – Ничего от тебя не скроешь. Ладно, я таких хлопцев люблю – сам такой. Деньги мне дали – благодарность за то, что дорогу им растолковал, не хотел с тобой делиться, да уж бери. Тридцатку мне сунули, на червонец. По-честному, по совести, для хорошего человека не жалко.

Гречко недоумевающе посмотрел на протянутую ему мятую кредитку. То, что рассказывал прохожий, было, пожалуй, похоже на правду, но намерения своего Люся решил не менять.

– Гроши так гроши, – возразил он, – мне все равно. Поехали. Там документы свои предъявишь и все расскажешь.

– Псих ты, ей-богу! Тебе-то что за польза? На, держи деньги – и выпить хватит, и жинке подарок сделать. Есть жена-то? Так и быть, ради нее еще дам. Вот – не червонец, целых пять. Тебе за них сколько дней работать, а я просто так даю, понравился ты мне.

Люся побагровел.

– Купить меня, гад, хочешь? – вне себя от гнева закричал он. – Меня, Люсю Гречко! Чтоб я за червонцы твои паршивые Родину продал? Иудой стал? Залазь, тоби кажу, на площадку! Довольно чикаться!

Выдержка, хорошие манеры никогда не относились к числу достоинств Люси Гречко. Попытка подкупить окончательно лишила Люсю самообладания, и он шагнул к Дыннику, чтобы силой заставить того подняться на площадку. Дынник бросил быстрый взгляд по сторонам. На дороге никого нет. Все так же пустынны поля вокруг. Будь что будет! Надо справиться с извозчиком без шума. Ничего иного не остается. Арест – верная гибель. Милиция передаст его контрразведке, там дознаются, кто убил Милетина. Как ни рискованно, а прикончить извозчика надо.

– Кажу, полезай! – Гречко приблизился вплотную к Дыннику, обдавая врага горячим дыханием. – Хуже будет.

– Вон, смотри! – испуганно крикнул Дынник.

Люся невольно оглянулся. В то же мгновение Дынник выхватил нож и кинулся на Гречко. Люся успел уклониться, удар пришелся не в грудь, как метил Дынник, а в левую руку у предплечья.

– Вот ты как, сука! – в бешенстве заорал Гречко. – Получай же, получай!

Тяжелый кулак с размаху ударил Дынника по физиономии – на недостаток силы Гречко не жаловался. Сгоряча, еще не чувствуя боли от раны, Люся схватил правую руку Дынника, стиснул ее. Пальцы Дынника разжались, звякнул о камни шоссе выпавший нож.

– Вот тебе! Вот, вот! – Гречко, не помня себя от ярости, продолжал молотить правой рукой. Нос и губы Дынника раздулись, посинели.

Однако Гречко скоро почувствовал: силы оставляют его, рана делает свое дело. Ноющая боль охватила левую руку, которой он держал врага.

Дынник дернулся изо всех сил, вырвался от Гречко и отскочил на несколько шагов. Люся поднял с земли нож и снова кинулся на Дынника. Тот отбежал за повозку, выхватил пистолет. Из кармана при этом вывалилась бумажка, но Дынник не обратил на нее внимания. С ножом в руке, кровавым пятном, проступающим сквозь рубашку, выражением яростной ненависти на лице Люся был страшен. И Дынник струсил. Пора удирать. Не удалось расправиться с извозчиком без шума – надо удирать. Стрелять нельзя. Выстрел неминуемо кто-нибудь услышит, и тогда арест неизбежен.

Не давая приблизиться Гречко, Дынник побежал к кукурузному полю.

– Стой, гад! – крикнул Гречко. Дынник не остановился, Гречко схватил камень и швырнул его вслед бегущему. Камень попал в спину между лопатками. Дынник передернул плечами, как от холода, и помчался еще быстрее.

Гречко пытался преследовать Дынника и даже сделал несколько неуверенных шагов, но перед глазами поплыли зеленые круги, и он, зашатавшись, тяжело упал на жесткое шоссе. Попробовал встать, но не смог. Тогда он пополз к площадке. Полз долго, сам не помнил, как залез на нее, взял вожжи, тронул лошадей. Потом приподнялся, опираясь на сиденье, посмотрел вокруг, надеясь еще раз увидеть врага, но того и след простыл. Дорога была пуста, ветер гнал по ней маленькие столбики пыли – «колдунчики». Люся опять погрузился в забытье…

Вскоре на окраине Воскресенска заметили едущую по шоссе повозку с лошадьми. Кучера на обычном месте не было, лошади брели, никем не управляемые. Когда подошли к повозке ближе, увидели лежащего там без сознания человека. Вокруг него по грязным доскам растекалось кровавое пятно. В руке он сжимал нож.

Доставленного в больницу Гречко тут же в палате допросил сотрудник уголовного розыска. Опытный в своем деле, он сразу понял, как важны полученные от раненого сведения, и немедленно передал их в контрразведку. Не прошло двадцати минут после его сообщения, как возле Воскресенской районной больницы остановился легковой автомобиль. Из машины вышли Марченко и Бурлака.

– К вам, – сказала санитарка, входя в палату, где лежал Гречко, – двое военных. Не возражаете?

– Угу, – сердито ответил Гречко. Его злило, что врагу удалось уйти. Беспокоила и рана – ныла не сильно, но настойчиво. «От дела, – упрекал сам себя Люся. – Не будь того ножа, черта лысого он бы от меня утек. Погано получилось».

Негромко постучав, вошли два офицера в морской форме: один – пожилой, представительный, как определил Гречко, второй – молодой.

– Лежи, лежи, – Марченко придержал Гречко, пытавшегося подняться на постели. – Береги силы. Крови много потерял, ишь бледный какой.

– Слабость напала, – виновато улыбнулся Гречко, – а вообще-то я ничего, хлопец крепкий.

– Ну и отлично. Скоро поправишься… Побеседовать с нами, рассказать, что с тобой произошло, можешь?

– А чего ж нет? Позовите сестрицу, она вам стулья принесет.

– Не надо. Лейтенант на подоконник сядет. Я – прямо к тебе на койку. Не возражаешь?

– Добре, добре, товарищ офицер. Сидайте.

Ведя ничего не значащую беседу, Марченко приглядывался к Люсе, определяя, можно ли положиться на точность его сообщений. Парень заслуживает доверия – к такому выводу пришел капитан первого ранга. Лицо бесхитростное, с огоньком в глазах, огоньком, не притушенным даже болезненным состоянием. Говорит, глядя прямо на собеседника, не задумываясь, не заботясь, понравятся или нет его слова; мыслей своих не скрывает. У него на уме и на языке одно.

Марченко осторожно присел на край кровати, выдул коробку «Казбека» и, раскрыв, протянул ее Люсе.

– А может быть, тебе курить нельзя? Болен ведь.

– Не, не, дайте папиросу, пожалуйста. С того самого часу еще ни одной затяжки не сделал.

Закурил и Марченко. Синие полосы дыма потянулись к открытому окну, медленно просачиваясь через марлевую занавеску.

– С какого «того самого часа»? – спросил Георгий Николаевич.

– Как паразита встретил. Шпиёна, – пояснил Люся.

– А почему ты уверен, что это был обязательно шпион?

– Шпиён или нет, я, конечно, не знаю, но что паразит – я вам совершенно точно скажу, хоть на куски режьте, – убежденно сказал Люся. – Рожа его выдает, такая рожа у честного человека не может быть. Ох я ему ее разделал! – Люся широко улыбнулся, глаза его повеселели. – Як бог черепаху. Неделю себя в зеркале узнавать не будет.

– Неделю, говоришь? – переспросил Марченко. – Так. Есть примета. Но погоди, погоди. С самого начала давай. Рожа, как ты выражаешься, еще не доказательство. Откуда ты решил, что перед тобой подозрительный тип? Рассказывай по порядку. Не забегай вперед.

– Еду я, товарищ офицер, спокойно, о делах своих думку имею. Оно, конечно, в них государственной важности нема – ломовой извозчик я, биндюжник, как говорится, однако у каждого свои заботы. Нашего председателя артели вспомнил, вяжется он ко мне…

Бурлака, примостившийся на подоконнике, нетерпеливо пошевелился. Скорей бы Гречко добирался до сути рассказа. Важное дело, а он распространяется о председателе и об уходе за лошадьми.

Марченко сердито глянул на лейтенанта, осуждая его невыдержанность. Георгий Николаевич в рассказе Гречко ценил все. Пусть сказанное не относится непосредственно к делу, по которому каперанг и лейтенант приехали в Воскресенск, все равно не надо прерывать Гречко, мешать ему. Пусть выскажет, что есть на душе.

Тактика Георгия Николаевича в беседе оправдалась: Люся сообщил множество ненужных, несущественных подробностей, но, видя, как внимательны посетители к его словам, постарался не забыть ничего, связанного с происшествием.

– Значит, ты как увидел, что он получил что-то из машины, заподозрил неладное и попробовал вмешаться? – спросил Марченко, когда Люся закончил рассказ.

– Конечно, что же еще робить? – с недоумением ответил Гречко вопросом на вопрос.

– Молодец! – от всего сердца сказал Марченко. – Спасибо тебе.

– Что вы, товарищ офицер! – смутился Гречко. – Упустил паразита, а вы – спасибо.

– Хоть и упустил, но дал нам новые сведения о нем. Теперь постараемся дознаться, куда он направился после того, как от тебя удрал.

– От то гарно! Значит, споймаете его?

– Не уйдет, – уверенно ответил Георгий Николаевич. – Сам посуди: он один, а таких, как мы с тобой, миллионы. Если бы только наш брат за ним гнался, можно было бы гадать – поймают или не поймают, а от народа скрыться невозможно.

– Невозможно, – подтвердил Гречко, – от народного глаза и под землей не сховаешься.

– Жена знает, что с тобой стряслось? – перевел разговор Марченко.

– Нет.

– Дай мне свой адрес. Я сейчас возвращаюсь в город. Сам заехать к тебе не смогу – дело срочное есть, а шофера пошлю. Он захватит твою жинку и привезет ее сюда. А то пока она на автобусе в Воскресенск доберется, сколько времени пройдет.

С благодарностью взглянув на Марченко, Люся сказал:

– Спасибо вам, товарищ…

– Георгий Николаевич меня звать. Благодарности не стоит…

– Спасибо вам, Георгий Николаевич, дуже добрый вы к людям.

– Смотря, брат, к каким, – невесело засмеялся Марченко. – Тот, с которым ты дрался, этого не скажет, нет, – в голосе Марченко зазвучали жесткие ноты. – Не скажет. Век мою доброту помнить будет.

– Так то ж не человек.

– Пожалуй, ты прав, – грозное выражение лица Марченко снова сменилось улыбкой. – Ну, давай прощаться. Жинка твоя через час будет здесь.

Марченко и безмолвный свидетель разговора Бурлака, попрощавшись с Гречко, вышли из больницы. Перед тем как сесть в машину, Георгий Николаевич спросил провожавшего их врача:

– Опасное ранение у Гречко?

– Ничего серьезного, через недельку поправится.

– Ну и хорошо. До свидания, доктор.

Миновав кварталы поселка, автомобиль помчался по дороге в Энск. Завыл на высоких оборотах мотор. Марченко нравилась быстрая езда. Шофер знал эту склонность своего командира и всецело одобрял ее.

Марченко, молчаливый, задумчивый, сидел рядом с шофером, лишь временами поглядывая вперед. Когда проезжали мимо кургана, капитан первого ранга тронул шофера за плечо. Тот понял знак. Скрипнули тормоза.

– Три гудка, – коротко, в своей обычной манере, приказал Марченко.

Из-за кургана появился человек в штатском. Он приблизился к машине, по-военному поздоровался с Марченко, опустив руки по швам и наклонив голову.

– Здравствуйте еще раз, товарищ Терентьев, – сказал Марченко. – Ну что? Обыскали это место?

Терентьев достал из кармана клочок бумаги, бережно расправил и протянул капитану первого ранга. Марченко прочел написанное, довольно улыбнулся, но тут же спросил:

– Это все?

Терентьев утвердительно кивнул.

– А хорошо искали?

Ответом был взгляд, лучше слов говоривший: «Неужели вы думаете, что мы могли искать плохо?»

– Простите, – Марченко понял. – Я напрасно задал вопрос. Следы нашли? Куда они ведут?

– На юго-запад, через кукурузное поле. Примерно в двух километрах отсюда трамвайная линия. Думаю, там он сел в вагон.

– Сколько вагонов ходит по этой линии?

– Шесть.

– Расспросите кондукторов. Они могли запомнить приметного пассажира – у него сильно избито лицо. Человек, который пытался задержать преступника, утверждает: следы побоев останутся на неделю. Неделя не неделя, но за несколько часов не сойдут, тем более что смыть кровь с лица и вообще привести себя толком в порядок он не успел. Не до того ему было.

Терентьев молча кивнул, как бы говоря: «Все понятно, сделаю».

– Постарайтесь узнать, на какой остановке он сошел в городе.

– Слушаюсь.

– Желаю успеха. Едем.

Автомобиль опять помчался к Энску.

Марченко долго вглядывался в каждое слово полученной от Терентьева записки, потом посмотрел, нет ли чего на ее обороте, и, лишь проделав все это, осторожно положил ее в карман.

Бурлака не хотел беспокоить сейчас капитана первого ранга своими недоуменными вопросами, хотя для Ивана многое оставалось неясным в событиях последних суток. Кто убил Милетина? Почему? За что? Какую роль вообще играет Милетин? Сообщник это, которого по каким-то причинам убрали с дороги, или жертва? Как отыскать преступника, зверски расправившегося со стариком и затем проникшего в бюро? Он не оставил ни одной улики на месте преступления. Гречко довольно подробно описал внешность неизвестного, встреченного на шоссе, но какие основания предполагать, что подозрительный тип, ранивший Гречко, и убийца Милетина – одно и то же лицо?.. Лейтенант терялся в догадках, а Марченко молчал, занятый своими мыслями.

Автомобиль въехал в Энск и сбавил ход.

Это было промышленное предместье города. По прямой широкой улице, в центре которой и вдоль тротуаров росли невысокие, с пыльной листвой акации, грохотали грузовики, тяжелые подводы, большие зеленые автофургоны. За каменным забором судостроительной верфи надсадно вздыхал паровой пресс, наперебой трещали пневматические молотки клепальщиков, возившихся у корпуса нового танкера. Прямо над улицей, на высоте трехэтажного дома, протянулась труба теплоцентрали. Из фланца ее выбивалась тонкая струйка пара и, взметнувшись вверх, таяла, играя на солнце всеми цветами радуги.

Многолюдная оживленная улица промышленного района казалась капитану первого ранга очень красивой. Георгий Николаевич любил эту часть города больше центральных старинных кварталов с их строго-спокойными памятниками зодчества, тенистыми, прохладными скверами и бульварами, манящими к отдыху. Здесь, где все проникнуто напряжением труда, Марченко чувствовал себя особенно хорошо.

Казалось, Марченко никогда в жизни не занимался производительным трудом: не строил домов, не стоял за станком, не собирал корабли. Он лишь охранял тех, кто делал это. И в каждом воздвигнутом цехе нового завода, в каждом спущенном со стапелей корабле, в каждом километре железнодорожных путей, проложенных через пустыню, были бессонные ночи, энергия, кровь чекиста Марченко. Да, не только энергия, но и кровь. Диверсант, ранивший Марченко и застреленный каперангом в схватке один на один, имел задание взорвать недавно пущенную домну. Группа вредителей, раскрывая которую Марченко чуть не погиб, готовилась вывести из строя несколько шахт. Георгий Николаевич Марченко знал, что его труд так же необходим, как труд тех, кто ведет сейчас машины, кто сжимает обеими руками трепещущий, как живое существо, пневматический клепальный молоток, кто обтачивает острым резцом упругую блестящую сталь…

С удовольствием глядя по сторонам, Георгий Николаевич думал о своем. Марченко мысленно собирал в одно все полученные данные, оценивал происшедшие события, выводил из них заключения.

Деловые мысли перемежались с житейскими: Глаша жалуется на боль в ногах, должно быть ревматизм, надо купить для нее путевку на курорт; неплохо бы и самому съездить, с довоенного времени не отдыхал…

Вот, наконец, здание контрразведки.

Марченко вышел из машины.

В вестибюле начальника остановил дежурный офицер:

– Разрешите обратиться, товарищ капитан первого ранга! Пакет от товарища Глебова. Принес он сам, просил передать.

– Ага! Давайте. – Марченко торопливо разорвал конверт. – Так… «Ваше поручение выполнил… Были вместе на “Виктори”, – вполголоса читал каперанг. – Вернулись только что… Посылаю образец почерка – его записку для меня к одному из сотрудников консульства…» Вот она, – Марченко глянул на небольшой листок бумаги, вложенный в конверт вместе с письмом Глебова. – «Рад немного помочь вам… С приветом! Глебов». Молодец! Сделал все.

Каперанг спрятал письмо и, неожиданно легко шагая через две ступени, поднялся по лестнице к себе в кабинет. Бурлака не отставал от начальника.

– Ну, лейтенант, – Марченко повесил фуражку на вешалку в углу, тщательно пригладил все еще густые волосы, – период догадок и предположений кончился. Посмотрим, что находится в нашем распоряжении.

Марченко подошел к массивному шкафу, установленному у стены. Певуче скрипнула дверца. Каперанг достал коричневую папку и положил ее на стол.

– Бумаги эти, – говорил он, развязывая тесемки, – найдены в квартире Милетина. Письма старику от сына Михаила, записка за его же подписью, лежавшая под столом. Приобщим к ним письмо, которое наши товарищи отыскали на дороге возле кургана. Проглядите все. Что вам это говорит?

– Ну? Прочли? – обратился Марченко к лейтенанту через некоторое время. – Что думаете?

– Мне кажется, – ответил Бурлака, перебирая бумаги, – дело обстояло так: шпиону каким-то образом стало известно, что по катакомбам из дома Милетина можно пройти в бюро. С письмом Михаила Милетина он явился к старику, требуя помощи и угрожая в противном случае рассказать о предательстве Михаила Милетина. Старик отказался, тогда его убили.

– В общем я с вами согласен, но как вы объясните одну деталь… Откуда взялось письмо Михаила Милетина? Ведь если младший Милетин предатель, нужно время, чтобы найти его в армии, выманить от него такое вот послание, а сделать это нелегко. Затем нужно опять вернуться в Энск. Довольно сложная и затяжная штука, не правда ли? Явиться сюда с готовой программой действий и готовым письмом Михаила Милетина шпион не мог. Подобные шаги предпринимаются непосредственно на месте, когда ясна конкретная обстановка.

– Да, – признался Бурлака, – этот вопрос я уже задавал себе и не нахожу на него ответа.

– А он очень прост. Смотрите.

Марченко положил рядом одно из последних писем Михаила к отцу и записку, в которой лейтенант умолял старика помочь шпиону.

– Я тоже встал в тупик перед загадкой, но мало-помалу добрался до истины, когда стал сличать почерк обоих документов. Займитесь и вы этим…

– А-а!.. – Бурлака в горячности вырвал из рук Марченко обе бумаги и стал внимательно вглядываться в них. – «О» здесь круглое, закрытое, а здесь – с хвостиком наружу. Одно «т» с толстой верхней чертой, другое – с чертой потоньше. Точно: почерк на записке Михаила Милетина подделан. Михаил не писал ее. Вот теперь порядок полный, все ясно.

– Конечно, не писал, – улыбнулся Марченко. – Шпион сумел втереться в доверие к старику, получил доступ к письмам его сына. Одно из них украл. В спокойном месте и сфабриковал эту записку, подделав почерк.

– Надо разобраться, как шпион познакомился с Милетиным, почему попал в его дом, – сказал Бурлака.

– Верно… Когда записка была готова, шпион показал ее старику. Тот, очевидно, на предательство не согласился. Затем, наверное, все произошло именно так, как вы предполагаете. Убив Милетина, шпион спустился в подвал, прошел до бюро. Разобрал кирпичную кладку в стене котельной, поднялся наверх и там встретился с охранником. Ну и так далее. Теперь перейдем к записке, найденной на дороге.

Марченко взял ее, положил рядом с фальшивым письмом Михаила Милетина.

– Попробуем, – продолжал капитан первого ранга, – установить, есть ли связь между ночным убийством, неудавшимся налетом на бюро и случаем возле степного кургана. Такая связь, несомненно, есть.

Бурлака с удивлением посмотрел на своего начальника. Почему каперанг говорит так уверенно?

– Вы уже сравнивали записку, якобы посланную Михаилом Милетиным, с его подлинными письмами. Это дало отличные результаты, – говорил Марченко. – Теперь сравните ее с той, что нашли у кургана. Первое – сходство бумаги. И там и там она линованная, причем совершенно одинаково – тонкими голубыми линиями. Пробелы между линиями, ширина обоих листочков, толщина линий – все одинаковое. Сорт и химический состав бумаги тоже одинаковы – анализ подтвердит, вот увидите. Наконец смотрите, – капитан первого ранга зажал обе записки большим и указательным пальцами, как держат игральные карты. – Оба листка вырваны из блокнота. Видите зубчатую линию отрыва? Ясно?

– Ясно, товарищ капитан первого ранга.

– Чья бумага? Чей блокнот? – Каперанг хитро подмигнул Бурлаке и эффектным жестом фокусника достал из кармана листок, полученный вместе с письмом Глебова. – Прошу. Образец почерка. Сделан журналистом Моро, посланным с «дружественными», – Марченко усмехнулся, – целями в нашу страну. Здорово, а? – По голосу каперанга чувствовалось, что он очень доволен достигнутым.

– Мо-ро?! – немного недоверчиво протянул Бурлака.

– Не верите? Вот именно, Моро. Я, признаться, тоже не поверил, когда пришло на ум первое подозрение. Читал его статьи. Приятные. Без всякой клеветы на Советский Союз. Вел он себя в Энске очень сдержанно, а червячок меня грыз и грыз. Решил проверить Моро, выработал один план. Теперь этот план не понадобился. Записка, которая у нас есть, ценнейшая вещь для следователя, особенно когда соединишь ее с первыми двумя – все три по величине, форме, рисунку линий абсолютно сходны. Если сличить почерк записки, найденной на дороге, и той, которую Моро дал Глебову, увидим, что он совершенно тождествен. О совпадении не может быть и речи.

– Кроме того, на бумаге должны сохраниться отпечатки пальцев.

Марченко одобрительно кивнул.

– Кто добыл эту записку? – спросил лейтенант.

– Очень толковый человек. Зовут его Глебов. Журналист.

– А как он вмешался в это дело? – удивился Бурлака.

– Как Гречко, как любой советский человек, – пожав плечами, ответил каперанг. – Когда вы налаживали преследование убийцы Милетина, я уехал к себе. Меня не оставляла мысль: Моро имеет непосредственное отношение и к ограблению бюро, и к убийству. Лично он ни в том ни в другом не участвовал – не так глуп. Он организатор, руководитель. Как руководителя его необходимо изолировать от шайки хоть на время. Но каким путем? Не арестуешь же Моро без всяких оснований. Позвал к себе Глебова, вкратце рассказал, в чем дело. Объяснил, под каким предлогом можно задержать Моро. Глебов все сделал великолепно.

– Вот злился-то Моро! – усмехнулся Бурлака.

– Злиться, может, и злился, – возразил каперанг, – однако не растерялся. Сумел передать записку своему подручному. По правде говоря, я на это не рассчитывал. Благодаря Гречко хитрость Моро обернулась против него самого. Я просил Глебова достать образец почерка Моро, чтобы сравнить его с почерком письма, полученного Милетиным, чтобы или отбросить свои подозрения относительно Моро, или окончательно укрепиться в них. А Гречко дал нам третий документ… – Марченко сделал небольшую паузу. – Кстати, мне пришлось читать много иностранной литературы о нас. Каждый из авторов по-своему объясняет успехи советской контрразведки. Один говорит даже, что мы привлекаем на помощь астральные силы. Потусторонний мир, иначе говоря. А ларчик открывается просто. Стал бы в капиталистическом государстве ломовой извозчик, малограмотный человек, помогать контрразведке? Не стал бы. Вот и разгадка. Никакой мистики… Но я в лирические отступления ударился. Задача наша – выследить убийцу. Уже после того, как он будет раскрыт, дать ему возможность встретиться с Моро и схватить обоих вместе. Наши люди идут по следу врага. Записка, найденная на дороге, облегчает положение. – Марченко взял со стола записку, раздельно, останавливаясь на каждом слове, прочитал ее вслух: – «Сегодня, в восемь сорок пять вечера, на девятой скамейке от конца прибрежной аллеи парка Шевченко». Так пишет Моро. Тон приказа.

– Надо задержать того, кто явится в парк, – сказал Бурлака, – вместе с Моро.

– Э, лейтенант, не так-то просто это сделать. Они не глупее нас с вами. Вы были когда-нибудь на той аллее?

– Был… вчера. – Бурлака чуть-чуть покраснел. Марченко заметил и шутливо спросил:

– Тоже, наверно, свидание назначили? Только другого характера. Ну ладно, ладно. Не вмешиваюсь в ваши сердечные тайны. Но вот за то, что не запомнили расположение аллеи, похвалить не могу. Она идет прямо над обрывом вдоль берега. Со стороны парка ограждена низким декоративным кустарником и большими газонами. Внизу – пляж. Позиция – лучше не надо. Подойти к сидящим в центре аллеи, – а ручаюсь, что девятая скамейка именно в центре, – невозможно. Они сразу почуют опасность, спустятся по одной из нескольких тропинок вниз, а то и прямо сбегут по склону. И там ищи-свищи их между скалами! Время тоже с умом выбрано – перед закатом. Хорошо видно, что делается вокруг, а почти сразу после встречи, – Марченко посмотрел на листок настольного календаря, где были указаны часы и минуты захода солнца, – наступит темнота. Все предусмотрели. Задали нам хлопот! Ну да мы и сами с усами.

– Что же делать?

– Вы Нефедову знаете?

– Знаю, товарищ капитан первого ранга.

– В восемь двадцать вы должны с ней сидеть на восьмой или десятой скамейке той аллеи. Не дальше. Вы молоды, собой недурны, она тоже – вполне за влюбленных сойдете, и ни у кого не возникнет никаких подозрений. Смотрите в оба. Ваша обязанность увидеть, как встретятся преступники. Что произойдет дальше, предсказать трудно. Когда они выйдут из парка, к вам присоединятся трое. Командуете вы. Задача: узнать, где их логово, окружить его. Возьмем всю шайку. Для завершения операции приеду сам. Пока более подробных инструкций дать не могу. Сам не знаю, как обернется дело. Скажу одно. Действуй наверняка. Не промахнись. Понял?

– Товарищ капитан первого ранга! – обиженно воскликнул Бурлака. «Неужели Марченко сомневается во мне?» – с горечью подумал он.

– Молчите и слушайте! – резко перебил каперанг. – Я давно капитан первого ранга! Нечего обижаться, когда вам дело говорят. Вы уже видели, к чему приводит малейшая наша ошибка. Мы не подумали о том, что в бюро можно попасть через котельную. Простукай мы там стены, преступник попал бы в засаду и уже был за решеткой. А он на свободе гуляет. Одного человека зарезал, другого пытался зарезать, третьего чуть не застрелил.

Бурлака испуганно смотрел на каперанга. Он никогда не видел Марченко в таком состоянии. Привыкнув, что капитан первого ранга всегда спокоен, выдержан, Бурлака считал Марченко немного флегматичным. В эту минуту лейтенант понял, что ошибся. Под внешней выдержкой, самообладанием старого чекиста скрывалась горячая, страстная натура.

Ненависть, которой дышало сейчас лицо каперанга, прогнала сомнение Бурлаки. Он понял: Марченко посвящает борьбе всего себя без остатка, он чувствует огромную личную ответственность за людей, чей труд и безопасность бережет.

– Перед тем как отправиться к Гречко, я звонил в больницу, где лежит товарищ, раненный при охране бюро, – немного успокоившись, сказал Марченко. – Он сейчас в тяжелом состоянии, но жить будет. Так врач меня заверил. Представим к ордену, наградной лист я подписал.

«Сейчас, когда каждая минута на учете, каперанг не забыл осведомиться о судьбе раненого и подумал о том, чтобы достойно отметить его храбрость», – мелькнуло в голове Бурлаки.

– Но Милетина не вернешь! Не вернешь! – горькие ноты зазвучали в голосе Марченко. – За него можно только отомстить… И отомстим… Понятно, как действовать?

– Понятно, товарищ капитан первого ранга.

– За резкость на меня не обижайся. Хочу, чтобы ты понял: противники у тебя не лыком шиты. Смените, дорогой товарищ лейтенант, гнев на милость.

– Простите меня, Георгий Николаевич, – тихо сказал Бурлака.

– Э, пустяки. Сам когда-то таким был. Учили и меня, да только по-другому – пулями. От такой учебы тебя охраняю. Ну, все. Можешь идти. Условьтесь с Нефедовой о встрече.

– Слушаюсь, товарищ капитан первого ранта.

– До свидания, – сказал Марченко и улыбнулся своим невоенным словам.

Отпустив Бурлаку, он стал просматривать телефонограммы, донесения работников, направленных по следам убийцы Милетина. Обыск в квартире старика, произведенный самим капитаном первого ранга, беседы с людьми, которые могли обратить внимание на одинокого человека, проходившего рано утром в районе дома Милетина, дали возможность, правда не очень уверенно, предполагать, в каком направлении скрылся убийца. Капитан первого ранга верил: его подчиненные не позволят врагу уйти далеко.

Происшествие на дороге возле кургана изменило положение. Контрразведка получила новые ценные сведения, и Марченко быстро ими воспользовался. Однако каперанг учитывал, что, потеряв записку и предполагая, что она могла попасть в чужие руки, преступник может не явиться на место встречи в парк. Поэтому Марченко не снимал с выполнения задания и вторую группу, выслеживавшую преступника независимо от Бурлаки.

Руководил этой группой Терентьев – контрразведчик, который нашел записку у кургана. Почти в то самое время, когда капитан первого ранга и Бурлака обсуждали, как быть дальше, Терентьев беседовал с трамвайным диспетчером. Войдя в тесную комнату, он протянул служебное удостоверение пожилому человеку с длинными, свисающими вниз «запорожскими» усами.

Диспетчер долго рассматривал красную книжечку, а потом привычным движением расправил усы.

– Меня Петрушко звать, Гаврила Степаныч, прошу любить и жаловать. Садитесь, говорите, чем полезен буду.

– Мне, Гаврила Степаныч, нужно расписание движения трамваев по двадцать девятому маршруту.

– Пожалуйста, это мы сейчас, – диспетчер порылся в стопке бумажек, лежащей на столе, достал нужную. – Вот оно.

Терентьев записал несколько цифр себе в блокнот.

– С тринадцати сорока пяти до четырнадцати часов сорока минут на остановке «Улица Полевая» побывало три вагона?

– Совершенно справедливо, – подтвердил Петрушко.

– Где они теперь?

Петрушко самодовольно погладил усы.

– До точности могу указать. У нас как на железной дороге: график – закон. – Гаврила Степаныч взял у Терентьева расписание, повел по нему толстым пальцем с пожелтевшим от табака ногтем. – Вагон номер двадцать два семнадцать недавно вышел отсюда, приближается к остановке «Ярмарочная площадь». Вагон одиннадцать сорок три – к остановке «Улица Толстого». Пятьдесят ноль семь идет по Адмиральской. Проверяйте не проверяйте, так и есть.

– Скоро приедут сюда?

– Это тоже без запинки отвечу. Через тридцать две минуты – один, через двадцать – другой и через одиннадцать – третий.

– Ладно, спасибо. А скажите, бригады на них не менялись?

– Чего им меняться? – удивился Петрушко. – Кондукторы и вагоновожатые те же, что с утра.

– Я подожду их, побеседовать надо.

Петрушко погладил правый ус, искоса глянул на Терентьева и нерешительно сказал:

– Вы меня извините, товарищ Терентьев, спросить вас хочу.

– Пожалуйста, что за церемонии.

– Случаем, не хулиганов ищете, которые гражданина избили?

– Хулиганов? Нет. А почему вы про них вспомнили?

– Так просто, извиняюсь, тут у нас странное происшествие.

– Рассказывайте, рассказывайте, люблю про странные происшествия слушать, – улыбнулся Терентьев.

– Тома Бахелова говорила: к ней в вагон пассажир сел, весь избитый, в крови, хулиганы на него напали и поколотили. Тома в милицию заявить посоветовала, он сначала отказывался, а потом согласился, с трамвая сошел. Сойти сошел, а когда поехали, Тома на него глянула и видит – не идет он в милицию, ждет чего-то.

– Чего же он ждет? – спросил Терентьев, не пропустивший ни слова из рассказа Петрушко.

– Откуда нам знать? Бахелову сомнение взяло. Приехала сюда – и ко мне. Что, мол, такое? Я говорю: звони в милицию, спроси, был избитый гражданин? Оттуда отвечают: не был, ничего не знаем. Вот какая история! – Петрушко тыльной стороной ладони подбил кверху усы, опустившиеся во время длинного рассказа.

– Всякое случается, – уклончиво ответил Терентьев. – А где Бахелова?

– На номере одиннадцать сорок три. Будет здесь, – диспетчер посмотрел на часы, – через двадцать три минуты.

– Когда вернется, пригласите ее сюда.

– Слушаюсь! – ответил Петрушко тоном бывалого вояки.

– Разрешите, я позвоню – по телефону?

– Действуйте, действуйте.

Терентьев набрал номер:

– Сошел с трамвая у отделения милиции, куда направился – не установлено. Проверьте аптеки – он мог заглянуть туда, чтобы купить йод и прочее.

Приехавшая Тома Бахелова охотно рассказала о странном пассажире, описав его лицо, фигуру, костюм. По описанию это был именно тот человек, которого избил Гречко. Терентьев представлял себе его так ясно, как будто встречал не раз. Приметы врага получили агентурные работники на вокзале и пристани, начальники контрольно-пропускных пунктов, в те первые послевоенные месяцы еще не снятых с дорог у въезда в город.

Оставить Энск Дынник теперь не мог. Кольцо вокруг преступника сжималось. И все же дальнейшие события развернулись иначе, чем предполагал капитан первого ранга.

В парке тихо, прохладно, уютно. Солнце спускается за море, и мягкий медно-красный цвет усиливает впечатление покоя. Легкие порывы ветра доносят с газонов аромат цветов, шевелят листву деревьев. Из центральной части слышны голоса, музыка, а на аллее почти безлюдно. Временами не торопясь проходят гуляющие – больше молодежь, небольшими группами или парами.

Высокий подтянутый молодой человек и черноглазая девушка присели на скамейке отдохнуть. Они весело разговаривают, не обращая внимания на окружающих.

Некоторое время молодой человек и девушка были одни в этой части парка, но вскоре на соседней скамье расположился мужчина средних лет. Ему, очевидно, тоже надоело бесцельное блуждание по парку, и он решил побыть немного здесь, полюбоваться вечерним морем.

Так подумал бы каждый, издали глядя на безмятежную позу мужчины, его ленивые, беспечные движения. Но подойди посторонний наблюдатель поближе и посмотри внимательно на «отдыхающего», он бы заметил во взгляде этого человека беспокойство, страх.

Наступила очередь Моро заниматься догадками и предположениями. Как обстоят дела у Дынника? Очень скверно, что не удалось его повидать. Был ли он в бюро? Вопреки всем своим правилам «Д–35» рискнул – прошел мимо бюро несколько раз. Ничего особенного, никаких признаков тревоги он не заметил. Будь все проклято! Глупо забивать себе голову бесполезными догадками. Через десять, – Моро глянул на часы, – нет, уже через восемь минут Дынник должен явиться. Пусть только попробует опоздать хоть на секунду…

А Дынник опаздывал.

Убегая от Гречко, Дынник думал только об одном: скорее скрыться, спрятаться, уйти от этого неожиданного врага. Два с лишним километра от кургана до трамвайной остановки Дынник бежал, задыхаясь, чувствуя, что сердце вырывается из грудной клетки. На счастье – или несчастье? – в ту минуту, когда Дынник оказался у остановки, подошел трамвай. Дыша хрипло, со свистом, едва не теряя сознание от усталости и волнения, Дынник вскочил в вагон, упал на первую свободную скамейку.

– Что с вами, гражданин? – заботливо спросила кондуктор, удивленно глядя на пассажира с окровавленным, разбитым лицом. – Где это вас так?

– Напали… Хулиганы… Грабители… – Дынник никак не мог отдышаться.

– Среди бела дня! В милицию заявить надо!

– Милиция! – скептически сказал соседний пассажир с длинным лицом, на котором особенно выделялся уныло опускавшийся к подбородку нос. – Им бы только к нашему брату водителю придираться, права отбирать, а как за порядком следить, так их нет.

– Не говорите глупостей, – отрезала кондуктор. – Сейчас мимо третьего отделения проезжаем, я специально для вас остановку сделаю. Идите туда, возьмите милиционера – и за жульем. Поймаете, далеко не уйдут, – она протянула руку к веревке сигнального звонка.

Красное, потное лицо Дынника побелело.

– Погодите, не надо, – торопливо сказал он.

– То есть как не надо? – удивился длинноносый пассажир. – Очень даже надо. Вы на мои слова насчет милиции, товарищ, не склоняйтесь, я так, со зла. Права у меня вчера отобрали за превышение скорости. А хулиганам спуска давать не следует. Если вам самому трудно, я помогу.

Придумать выход из внезапно сложившегося опасного положения Дынник не мог. В милиции спросят его документы, отправятся вместе с ним искать «хулиганов», наткнутся на извозчика. Ни за что нельзя идти в милицию! Как отделаться от чересчур участливых попутчиков? И нет сил встать, покинуть вагон. Кружится голова, дрожат ноги…

Собрав силы, Дынник поднялся, тихо выговорил пересохшими от ненависти губами:

– Умно вы говорите, оставлять такое дело нельзя, пойду заявлю.

– Помочь вам? – участливо спросил шофер.

– Нет, не надо, я один.

Дважды прозвенел звонок. Трамвай остановился.

– Что случилось, Тома? – спросил вагоновожатый, высунувшись из своей кабины.

– Пассажиру сойти требуется. Хулиганы его избили, он в милицию заявит, – ответила Тома.

Дынник тяжело спрыгнул с высокой ступеньки, медленно направился к дому, на который ему указали. Из окон вагонов трамвайного поезда на Дынника глядели по меньшей мере четыре десятка любопытных глаз. Каждый из пассажиров, тем более кондуктор, запомнит, сможет опознать в случае надобности. Проклятие!

До здания, в котором находилась милиция, от трамвайной линии было метров двести. Дынник остановился, стараясь оттянуть время, ожидая, пока тронется трамвай.

– Поехали! – скомандовала Тома.

Позванивая, красный поезд скрылся за поворотом.

Дынник немедленно зашагал в другую сторону – прочь от милиции.

Встречные удивленно оборачивались вслед Дыннику. Он понял, что должен немедленно найти убежище, в котором можно привести себя в порядок, отдохнуть. Иначе он в конце концов покажется кому-нибудь подозрительным, и его задержат.

А куда идти? В огромном городе, среди сотен тысяч людей он был одинок. Никому не может он открыться, никто не станет помогать ему. Каждый встречный: молодой майор с орденами на груди; худая, просто одетая женщина с кошелкой, из которой торчит рыбий хвост; парень в железнодорожной форме – любой из этих и других людей ненавидит, презирает Дынника.

Был ясный, солнечный день. В такую погоду сами собой прибавляются силы, становится легче на душе, каждой клеточкой существа своего чувствуешь радость бытия.

Но солнце светило не для предателя. Дынник чувствовал бы себя гораздо лучше в дождливую, хмурую ночь. Тогда бы он мог идти по улицам, закутавшись, не привлекая ничьего внимания. А сейчас он со злобой и страхом озирался вокруг, желая скорей покинуть людные, светлые улицы, внушавшие ему ужас, стремясь скорей спрятаться в тайной берлоге и, подобно раненому зверю, зализать раны.

Чисто звериный инстинкт привел Дынника за город, к пустынному морскому берегу. Кроме чаек, с жалобным писком нырявших в воду, здесь не было никого. Уныло шумел прибой. Бесформенным выступом нависала аспидно-серая скала. Между ее основанием и водой оставалась небольшая полоска грязноватого песка и гальки.

Дынник прошел под скалой, надеясь найти укромное место для отдыха. Он увидел квадратное отверстие в поперечнике больше метра и заглянул туда. Пещера. В ней сухо, чисто. В глубине ее темно. Оттуда тянет сыростью катакомб.

Один из укромных выходов к морю, которым пользовались контрабандисты. Таких лазеек много на побережье. Через них в тайные склады, расположенные на другом конце города, доставлялись грузы без бандеролей таможни. Это было давно. Теперь вряд ли известно о существовании пещеры, и лучшего места для отдыха не найти.

Дынник сполоснул лицо и руки в море. В расщелинах скалы росла жесткая, режущая ладони трава. Разбросав травы на пол пещеры, он сделал себе подстилку и лег. Во время последней встречи Моро дал своему подручному маленькую по размерам, но большой взрывной силы гранату. «На всякий случай», – объяснил он. Теперь Дынник положил ее рядом с собой слева. Под правой рукой был заряженный парабеллум, в кармане – запасные обоймы с патронами.

Дынник собирался лишь подремать, но бессонная ночь и волнения этого дня сделали свое дело. Незаметно для себя он заснул.

Спал Дынник чутко, вздрагивал, порой судорожно поднимал голову, дико оглядывался красными, воспаленными глазами и опять засыпал.

Очнулся он перед закатом. С сожалением вспомнил о разбитых в драке с Гречко часах. Посмотрел на запад и по солнцу определил: срок свидания с Моро приближается.

Дынник снова умылся, почистился и торопливо зашагал через окраину города к парку. Отдохнув, он чувствовал себя бодрее и, главное, спокойнее. Еще не все потеряно. Моро даст денег, можно уехать в другой город, переждать, пока уляжется суматоха, вызванная убийством Милетина и неудачным налетом на бюро. Об этом следует договориться с Моро. Откладывать отъезд нечего. Оставаться в Энске опасно.

Выйдя на аллею, Дынник увидел: снова неудача. Хотя он прибыл на свидание, опоздав всего на минуту-две, его начальник оказался не один. Рядом с ним сидела девушка.

…Ночь, прошедшая в тревоге для многих людей, оказалась беспокойной и для Аси, – но по другой причине. Расставшись с Иваном, девушка долго не могла уснуть. Она сидела у раскрытого окна, вдыхая ночной ветерок.

Ася полюбила впервые в жизни. Правда, еще в седьмом классе она считала себя влюбленной в известного киноартиста. Ребячество! Вспоминая теперь об этом, девушка смеялась.

Всегда строгая девушка, недотрога – звали ее сверстники, вдруг поймала себя на неожиданной мысли: ей хотелось, чтобы Бурлака поцеловал ее. Сделай он так, она бы рассердилась и, очевидно, даже поссорилась с Иваном, но наедине с собой девушка чувствовала обиду. А еще бывший партизан, разведчик! Трусишка.

Ася вдруг засмеялась, укоризненно покачала пушистой головкой и, разобрав постель, легла.

Утром, как всегда, она отправилась на занятия, а прямо из института побежала домой. Она ждала телефонного звонка Бурлаки, как они условились, в три часа, но телефон молчал. Молчал и в четыре, и в пять, и в шесть. Ася понимала: Ивана могли задержать дела, но в семь часов начала сердиться. Слишком важным событием в жизни стал вчерашний вечер, и она не могла представить себе, что Иван забудет о данном обещании. Он не думает об Асе? Она ждет, не отходя от телефона, волнуется, а он…

Чувствуя себя очень несчастной, Ася вышла на улицу и побрела в парк – к той аллее, где вчера гуляла с Иваном.

И первый, кого заметила Ася здесь, был Бурлака! Он сидел в штатском костюме на скамейке, оживленно болтая с красивой брюнеткой примерно Асиных лет.

Ася сумела овладеть собой и даже сохранила внешнее спокойствие, но только внешнее. В ней бушевали и обида, и злость, и стыд. Она затопталась на месте, не зная, как быть. Повернуть обратно? Глупо! Получится, будто она испугалась встречи с Бурлакой. Поздороваться с ним? Еще чего не хватало, здороваться! Пройти мимо, не замечая его? Пожалуй, самое правильное.

Вздернув маленький розовый подбородок, Ася решительным шагом двинулась мимо Ивана и его собеседницы.

Увидев Асю, Иван радостно вскочил, но девушка и бровью не повела в его сторону. Лицо ее было не холодно-непроницаемым, как ей хотелось, а просто обиженным.

Иван остановился в недоумении. Он хотел сказать что-то вслед Асе, но не находил слов. Нефедова, понявшая, в чем дело, кусала губы, едва удерживаясь от смеха.

Ася чувствовала: если Бурлака ее окликнет, она оглянется против воли, – не сможет не оглянуться. Выручил Моро, которого девушка заметила на скамейке неподалеку.

– А, добрый вечер! – радостно воскликнула Ася. Девушка действительно обрадовалась возможности заговорить с Моро и таким образом выйти из трудного положения. – Вы тоже здесь! Любуетесь заходом солнца?

– Вот именно, это прелестный уголок, – хмуро ответил Моро. – Тут хорошо отдохнуть, устав от «жизни мышьей беготни», как писал великий Пушкин.

Моро встал. Девчонка появилась в неподходящий момент. С минуты на минуту придет Дынник. Увидев Моро с нею, Дынник не рискнет приблизиться. Надо от нее отвязаться…

А Ася не собиралась уходить. Она хотела посмотреть, как станет вести себя дальше Бурлака. Неужели у него хватит бесстыдства ухаживать за другой в ее присутствии?

– Вполне с вами согласна, что место замечательное. Что же мы стоим? Садитесь. – Ася села сама и потянула Моро за рукав, заставив опуститься его на скамейку рядом с собой. – Я провожу тут почти каждый свободный вечер.

– А их много у вас, свободных вечеров? – Моро покосился на конец аллеи. Вот-вот подойдет Дынник. Куда сплавить надоедливую девчонку?..

– Почему это вас интересует?

Кокетливый тон вопроса удивил Моро. Странно, до сих пор кокетства не замечалось. Что произошло? Ухаживания подействовали?

– Потому что я хочу просить вас уделить сперва один такой вечер мне, – галантно ответил Моро.

– Сперва один, а потом?

«Она явно заигрывает со мной, – думал Моро. – Я понимаю. До сих пор мы виделись в присутствии Розанова – лишнего свидетеля. Она сдерживала себя, боясь сплетен. Как я не догадался раньше! Хорошо, очень хорошо».

– Большое всегда следует за малым, – Моро старался изображать любезного кавалера.

– Не всегда, – Ася громко засмеялась. «Чему я смеюсь? – подумала она. – И какие пошлости я говорю».

– Вы так часто бываете тут, – сказал Моро, – что даже завели себе знакомых. Парень, сидящий на соседней скамейке, поздоровался с вами. «Ба, знакомые все лица», так сказать.

Ася покраснела.

– Случайная встреча. Моряк один, я его почти не знаю.

– Моряк? Я ревную вас к нему! Моряки всегда пользуются успехом у девушек: дальние плавания, штормы, романтика…

– Во-первых, вы еще не имеете права ревновать меня к кому бы то ни было. Во-вторых, он не ходит в дальние плавания, он служит в морской контрразведке… Что с вами?

– Со мной? Ничего.

– Мне показалось, вы вздрогнули.

– Да, да! Солнце совсем село, у моря становится холодно. А я, как это сказать по-русски, мерзляк, боюсь холода.

– Мерзляк! Какое смешное слово!

Теперь Моро почти не слушал девушку. «Случайно или нет сотрудник морской контрразведки в штатском оказался на месте встречи Моро и Дынника? – спрашивал себя “Д–35”. – Если бы знать, как обстоят дела у Дынника, тогда можно было бы определить размеры надвигающейся опасности. Но Дынника нет, и поговорить с ним не удастся. Скверно».

Ареста Моро не боялся. Пока еще, так он думал, его нельзя обвинить ни в каком нарушении советского закона. Но все изменится, если Дынника схватят и он даст показания о своей связи с «иностранным журналистом».

Рука Моро непроизвольно комкала и мяла носовой платок. Только этот скрытый жест выдавал тревогу. Моро по-прежнему беспечно перебрасывался с Асей пустыми фразами.

Ничем не выдал «Д–35» своего состояния и при появлении Дынника. Он шел очень быстро. «Д–35» отвернулся от Дынника и, наклонившись к Асе, оживленно заговорил с ней, притворяясь, что целиком поглощен беседой. А Дынник подходил.

Странная была эта картина – трое мужчин и две женщины, связанные сложными отношениями, до конца неясными никому из действующих лиц этой сцены. В тихом вечернем уголке парка шел один из эпизодов тайной схватки – тайной, но жестокой и упорной. В любую минуту она могла стать и явной. Нервы Бурлаки и Моро – двоих, более или менее осознавших обстановку, – напряглись до предела. Беззаботно болтавший с Нефедовой Бурлака, готовый к любой выходке противников, держал в кармане пистолет. Моро с замиранием сердца ждал, как поступит дальше контрразведчик.

По поведению Моро Дынник понял, что надо сделать. Торопливым шагом он прошел мимо «Д–35», ничем не выдав знакомства с ним. Когда Дынник оказался совсем близко, Моро громко сказал:

– Завтра я буду здесь в это же время.

Легкий, чуть заметный кивок – Дынник понял. Но невпопад сказанную фразу не поняла Ася.

– Что? – переспросила она.

– Я говорю, что завтра опять буду здесь, раз вы часто посещаете это место.

– Ах, вот вы о чем! – засмеялась Ася.

Пара с соседней скамьи собралась уходить. Они немного поспорили – молодой человек намеревался идти налево, девушка взяла его за руку и тащила, несмотря на шутливые протесты, в обратную сторону – туда, куда пошел Дынник.

Моро все понял. За Дынником, несомненно, следят. Невзначай оброненное Асей слово помогло «Д–35».

Моро был слишком опытен, чтобы надолго растеряться, узнав об угрозе разоблачения. Дынник известен контрразведке, за ним слежка. Жаль, он был очень старателен. Попробовать спасти его, тайно посадить на уходящий за границу пароход нельзя: поздно. Слишком большой риск, можно серьезно себя скомпрометировать и дать противникам в руки козырь, которого они ждут. В другой город не отправишь: если следят, то не выпустят, все равно рано или поздно арестуют. Итак, Дынник пропал. А самому пора бежать. И нужно сделать это быстро, не теряя ни дня, пока Дынник не арестован. Время покинуть Советский Союз, но уедет он не один…

– Ася, – повернулся «Д–35» к своей собеседнице. – Я имею к вам просьбу.

– Что? – От возбужденного состояния девушки не осталось и следа. Она сидела поникшая, молчаливая, стараясь заставить себя не смотреть в ту сторону, куда ушел Бурлака. – Что вы сказали?

– Есть к вам просьба.

– Какая?

– Я знаю, что вы бывалая яхтсменка. Я тоже люблю этот спорт. Как видите, наши вкусы сходятся.

– Что же из этого следует?

– Давайте совершим небольшое путешествие под парусами, ну… ну хотя бы до Гендровской косы. Вы, я и наш общий друг Сэм. Он свой человек в яхт-клубе, член спортивного общества. Благодаря ему мы сможем на несколько часов получить яхту в наше полное распоряжение. Согласны? Только сразу. Говорите: «да».

– Нет, не могу, я занята.

– После полудня? Неправда. Вы ведь говорили, что освободитесь в половине одиннадцатого.

«Я успею найти Розанова, – соображал “Д–35”, – скажу ему, чтобы он приготовил яхту. Надо сообщить Винтеру – пусть капитан “Мери Джильберт” приготовится к отплытию. Неизвестно, что произойдет за ночь, но постараюсь оставить Марченко в дураках».

– Правильно, у нас заболел один из педагогов. Но я не могу принять ваше предложение.

– Почему все-таки? Объясните. Разве плохо совершить небольшую прогулку вместе с друзьями? Какие у вас старомодные взгляды!

«Вот привязался, – думала Ася. – Что ему сказать? Не скажешь ведь ему, что мне не хочется видеть ни его, ни вообще никого на свете. А, ладно, пообещаю и не приду».

– Определенно ответить вам сейчас не могу.

– Нет, нет, – перебил Моро. – Я не люблю останавливаться на полдороге, мне по душе конкретность. Соглашайтесь.

– Согласна… Извините меня, мне пора идти.

– До свидания. Завтра встретимся в яхт-клубе. Думаю, лучше всего часов в одиннадцать поутру, а?

– Хорошо, хорошо. Прощайте.

– Счастливого пути.

Расставшись с Асей, Моро немедленно отправился к Винтеру.

«Рекламный Ральф» старался сохранить свой обычный нагловато-самоуверенный вид и держался, как всегда, развязно, не стесняясь в словах и поступках. Однако Винтера – хитрую, видавшую виды лису – было нелегко обмануть, он сразу понял: у «Д–35» неудача. Спрашивать, что случилось, Винтер не стал. Это было не в его характере. «Рекламный Ральф» сам объяснит.

Винтер оказался прав. Произнеся несколько пустых фраз, Моро внезапно замолчал, вынул сигарету. Винтер спокойно ждал, что будет дальше. Он понимал: «Рекламный Ральф» соображает, как лучше заговорить о главной цели своего прихода.

– Да, чуть не забыл, – небрежно сказал Моро. – Когда уходит «Мери Джильберт»?

– Точно не знаю, – ответил Винтер, не понимая, с какой целью задан вопрос. – Кажется, послезавтра утром.

– Ей надо поднять якорь завтра вечером. Капитан оформил необходимые документы?

– Да, судно задерживал мелкий ремонт. При желании его смогут без всякого ущерба отложить. Но чем вызваны ваши вопросы о корабле, Ральф?

– Тем, что я на нем уеду отсюда.

Винтер ожидал чего угодно, но только не этого. От растерянности он поперхнулся дымом сигареты и надсадно закашлялся. Справившись с кашлем, он выговорил:

– Вы с ума сошли, Моро! Как же с чертежами трала? Если вы явитесь без них, вам оторвут голову и будут вполне правы. Этими вещами не шутят.

– Оторвут или нет, мы еще посмотрим, а здесь мне оставаться нельзя.

Винтер оглянулся по сторонам и, хотя в комнате, кроме них, никого не было, наклонясь к Моро, тихо спросил:

– Контрразведка напала на ваш след?

– Слежка за Дынником. Его ареста следует ждать с минуты на минуту.

Винтер тяжело перевел дух. Он был менее опытен, чем «Д–35», и хуже владел собой.

Моро с презрением взглянул на коллегу и процедил сквозь зубы:

– Вы-то чего перетрусили? Ваша шкура в безопасности.

– Я… Я понимаю. Но могут быть осложнения, официальный запрос. Вы же знаете, что русские не прощают таких вещей, они в высшей степени щепетильны в вопросах этики.

– Этика! – презрительно повторил Моро. – Какая, к дьяволу, этика, когда наш агент лезет к советским военным секретам. Мне приходится думать не об этике, а о том, как удрать благополучно. Вы обязаны мне помочь.

– С радостью, дорогой Ральф, с радостью.

«Помочь нужно, – думал Винтер, – если его разоблачат, это отразится и на моей карьере».

– То-то, – говорил Моро. – Не беспокойтесь, я придумал возможность и благополучно унести ноги из Советского Союза, и выполнить задание по тралу «Надежный».

– Вы, как всегда, блестящи, Ральф, – лишний раз задобрить «Д–35» не мешает, тем более беседа ведется без свидетелей.

– Завтра я выхожу в море на яхте, предоставит мне ее известный вам Семен Розанов. На яхте со мной будет он и дочка инженера Борисова. Часам к трем мы окажемся у Гендровской косы и там остановимся. Под любыми предлогами я задержусь у косы подольше, возвращаться будем ночью. Пусть «Мери Джильберт» отчаливает из порта с таким расчетом, чтобы встретить нас между Гендровской косой и маяком Поворотный.

– Затем вы погрузите на пароход Борисову и Розанова, сядете сами…

– Что касается Розанова – увидим, как с ним поступить, а насчет Борисовой вы правы. Когда она окажется в надежном месте и полностью в наших руках, сообщим папаше: жизнь дочери зависит от него. Даст копию чертежей – дочка останется целой и невредимой, не даст – пусть пеняет на себя.

Винтер молчал, обдумывая предложение Моро.

– Постойте, Ральф. Вдруг Борисов кинется доносить о нашем требовании в контрразведку? Станет известен наш интерес к тралу, это недопустимо.

– Не кинется, – почти уверенно возразил Моро. – Я все обдумал. Я разрабатывал этот план до того, как Дынник сунулся с предложением попасть в бюро через катакомбы. Жаль, что я не отправил его ко всем чертям.

– Он попадет туда без вашего напутствия… Каков был ваш план?

– Близко познакомиться с семьей Борисовых, как можно чаще появляться в людных местах с его дочкой, афишируя свои отношения с ней, добыть образец почерка Борисовой и сфабриковать записку, которая компрометирует ее перед советской властью, как мы сфабриковали записку Михаила Милетина.

– Кстати, что произошло в квартире Милетина?

– Откуда я могу знать? Непредвиденная случайность или ошибка погубила Дынника. Вы надеетесь сохранить в тайне наши планы относительно трала. Думаете, Дынник станет молчать на допросе? Наивно!

– Может, его не возьмут живьем.

– Это было бы лучше всего… Слушайте дальше. Предъявить записку Борисову в обмен на копии чертежей я хотел заставить Дынника. Я никогда не был законным отцом, однако знаю их психологию. Борисов вдов, дочка у него единственная. Она заботится о папаше, любит его, живет с ним дружно. Неужели он отвергнет наше предложение, погубит дочь, останется одиноким на старости лет?

– Ход мыслей у вас правильный, Ральф, жаль, что все это дело прошлое.

– Почему? Сущность не меняется. Похитив дочь, мы возьмем Борисова в свои руки еще крепче, чем имея только записку.

Винтер состроил недовольную мину.

– Ральф, такую штуку, как похищение советской гражданки, в тайне не сохранишь. Разгорится международный скандал…

– Если Борисов столь же бестолков, как вы, конечно, – зло процедил сквозь зубы Моро. – Подумайте сами. Выйдя в экстерриториальные воды, несколько часов спустя после встречи с нами, капитан «Мери Джильберт» даст радиограмму: у него на борту находятся спасенные с потерпевшей аварию советской яхты. «Аварию» сделать нетрудно.

– Так, так, понимаю…

– В первом же порту Борисову ссаживаем с «Мери Джильберт», оставляем жить на частной квартире под незаметной и надежной охраной. Советских представителей к Борисовой не допустим, например, под предлогом ее болезни.

– …Продолжающейся несколько недель, – подхватил Винтер.

– Наконец начали соображать! Инженеру дается выбор: мы получаем чертежи, девчонка возвращается в Советский Союз, где ее даже не арестуют – она ни в чем не виновата, аварию можно объяснить любой причиной.

– Или… – улыбнулся Винтер.

– Или печать всего мира облетят сенсационные антисоветские статьи за ее подписью. Пусть Борисова даже не захочет ставить подпись под ними, мы с вами знаем, как делаются такие дела.

Ухмылка Винтера стала еще шире и еще гаже.

– Благодаря статьям, – закончил объяснение Моро, – Борисов может жаловаться на шантаж с нашей стороны сколько угодно. Мы ответим: он клевещет на нас, стремясь оправдать поведение дочки за границей.

– Вы думаете, поверят нам, а не ему? Вы еще более наивны, чем я.

– Поверят или не поверят, безразлично, – пожал плечами Моро. – Главное – никаких законных оснований для дипломатического скандала не будет. А у Борисова, как я слышал, больное сердце, и если он выйдет из строя, то работы, связанные с тралом «Надежный», задержатся надолго. Это тоже нам на руку. Будет себе валяться с инфарктом в больнице.

– Убедили, – сказал Винтер. – Самый последний вопрос. Представьте себе такой вариант: Дынник не убит при аресте и сознается во всем. Как мы поступим тогда?

Моро молчал долго, очень долго. Злобная гримаса исказила его лицо, дыхание стало прерывистым.

– Не знаю, – с усилием выдавил он из себя. – Не знаю. В моих планах есть два уязвимых места. Первое – если Дынника поймают живым, второе – если завтра не придет Борисова. Тогда все рухнет. Проклятый Марченко, я чувствую, понимаете, чувствую, как он загоняет меня в тупик. Все было хорошо, я наступал, а теперь… Неужели я никогда не рассчитаюсь с ним!..

Глаза Моро налились кровью от бешенства.

«Ты упрекал меня в трусости, а сам трусишь перед Марченко не меньше моего», – подумал Винтер.

Моро достал из пачки новую сигарету, закурил.

– Девчонка должна ехать со мной, иначе не может быть, – уже более спокойно сказал он. – Я верю в успех.

…Бурлака, не зная того, помог Моро уговорить Асю ехать на яхте. Вот как это произошло.

Лейтенант явился к Марченко доложить о сделанном и получить дальнейшие инструкции.

У кабинета начальника Бурлаку попросили подождать: капитан первого ранга занят, говорит с Москвой. Бурлака обрадовался свободной минуте и не мешкая позвонил на квартиру Борисовым.

– Я слушаю. – У Ивана отлегло от сердца. Ася дома, жива, здорова, ничего с ней не случилось.

– Это я, Ася, Иван.

– Вы? В чем дело? – Лейтенант никогда не предполагал, что Ася может говорить таким неприятным, металлическим, злым голосом.

– Когда ты свободна? – Он решил не замечать Асиного «вы».

– Какое вам дело?

– Нам надо встретиться, я все объясню.

– Нечего нам встречаться, и нечего мне объяснять. Все ясно и без ваших объяснений.

– Слушай, Ася, – в голосе Ивана звучало неподдельное отчаяние, но и оно не тронуло обиженную девушку. – Неужели ты не можешь уделить мне полчаса?

– Не могу, я занята.

– Как занята? Ты же завтра рано освободишься.

Секунда молчания, затем ответ:

– Занята для вас. Весь день я буду кататься на яхте с Моро и Розановым.

– С Моро? – невольно вырвалось у Бурлаки. – Ты с ума сошла!

– Я не знала, что вы не только бессовестный человек, а еще и грубиян.

Щелкнула положенная на рычаг телефонная трубка. Бурлака молча смотрел на блестящий лакированный аппарат.

Собравшись с мыслями, снова набрал знакомый номер.

– Я слушаю.

Девушка повесила трубку.

Попытка Бурлаки позвонить в третий раз ничего не дала. Телефон гудел на противной низкой ноте, подходить к нему в квартире Борисовых не собирались.

Огорченный, вошел Бурлака в кабинет капитана первого ранга и рассказал о том, как выследили преступника.

– Обернулось иначе, чем мы думали, – говорил лейтенант. – Он прячется не в доме.

– Не в доме? А где?

– В катакомбах.

– Что? – Привыкший угадывать настроение начальника по тону голоса, Бурлака понял: известие взволновало каперанга.

Марченко подошел к стене, на которой висел план города.

– Расскажите подробно еще раз.

– Слушаюсь!

Лейтенант взял со стола карандаш и повел тупым концом карандаша по плану.

– Вот парк Шевченко, прибрежная аллея…

…Самым трудным, когда пришло время уходить, было подняться со скамьи. Ася стала для него самым близким, самым дорогим человеком на свете. А надо было подняться со скамьи, уйти, оставляя бесконечно дорогую девушку наедине с Моро, которого он знал как главаря шайки иностранных разведчиков и убийц. Ася неопытна, беззащитна, беспечна, и сейчас она рядом с врагом, не зная, что он враг. Подойти к ней, сказать, что она должна немедленно покинуть парк! Хоть намекнуть на опасность! Это так легко! Легко – и невозможно. Предупредить Асю – предупредить Моро. Он поймет и немедленно сделает для себя вывод…

Громко смеясь в ответ на какую-то шутку Нефедовой, лейтенант Бурлака прошел мимо Аси.

Покидая парк, он не выдержал – посмотрел назад. Тоненькая и показавшаяся Бурлаке совсем-совсем слабой, как маленькая девочка, не понимающая, что происходит вокруг, сидела Ася возле Моро.

– Ничего, не волнуйся, – неожиданно сказала Нефедова. Ее теплая сильная ладонь тронула руку лейтенанта.

– Спасибо! – ответил он, а потом подумал: к чему относятся ее слова? Может быть, она решила, что он трусит?

– Ты думаешь, я… – начал он.

– Не глупи, я все понимаю… Лысов и Парфенчук на месте?

– Я вижу их.

Квартал за кварталом оставались позади. Лысов и Парфенчук шли по противоположной стороне улицы, немного обогнав Бурлаку и Нефедову.

– Он не заметил нас?

– Нет, – без колебаний ответил Бурлака. – Если заметит, начнет петлять, сбивать нас с толку. А пока идет в одном направлении.

– К Ученической?

– По-моему, к Ученической… Так и есть!

«Между параллельными улицами Судостроительной и Ученической – квартал небольших, деревенского типа домиков. Возле каждого огород, садик, часты проходные дворы», – вспомнил Бурлака.

– Передай им: на Судостроительную, живо, – приказал лейтенант. – Я – по Ученической, ты – за мной.

– Слушаюсь!

Двое преследователей шли по Ученической, не выпуская врага из виду, двое свернули на Судостроительную, чтобы встретить его, если он попадет туда через проходной двор.

Однако преступник не менял направления. Силуэт его промелькнул мимо последних домов на Ученической, за которыми был пустырь, а дальше – морской берег.

– Куда его несет? – удивился Бурлака. – На пустырь?

Тень врага растворилась в темноте…

– Мы ждали, что он зайдет в один из домов на Ученической или на Судостроительной, – продолжал Бурлака свой доклад капитану первого ранга, – и совсем не думали, что направится на пустырь.

– Вы потеряли его из виду?

– Так точно, однако не больше чем на полминуты. Нам с Нефедовой пришлось сильно отстать, потому что на пустыре мы могли вызвать его подозрение. Вперед окончательно выдвинулись подоспевшие с Судостроительной Лысов и Парфенчук. Они скоро увидели, как он спускается к берегу.

– За эти полминуты он ни с кем не мог встретиться?

– Куда там! Собаки, и той поблизости не было.

– Продолжайте. Он зашагал к берегу…

– Берег там крутой, он спустился с обрыва. Подбежали мы к краю и успели увидеть, что он юркнул в катакомбы, Лысова и Парфенчука я оставил вести наблюдение, к ним посланы еще люди, сам вернулся сюда.

– В каком месте вход?

– Вот здесь, – показал на плане Бурлака.

Марченко молча отошел от стены, сел в кресло.

– Садись. Когда, по-твоему, можно извлечь его оттуда?

– Попозже, к полуночи, товарищ капитан первого ранга. Заснет, и будет порядок. Раньше нельзя, позиция в дыре удобная, сопротивляться можно долго, хотя уйти некуда.

– Некуда, говоришь? – задумчиво переспросил Марченко. – А глубже, под землю? В катакомбы?

– Оно, конечно, да тут ничего не поделаешь. Ближайший выход из катакомб в четырех километрах. Коридоры там запутаны, в них сам черт ногу сломает.

– До смерти не люблю, когда у врага остается лазейка. Однако ничего иного не придумаешь, – со вздохом сказал Марченко. – Давай надеяться, что операция в катакомбах пройдет успешно. Не отлучайся далеко. Понадобишься примерно через час.

Бурлака шевельнулся, как бы собираясь уходить, но нерешительно остановился.

– Георгий Николаевич, – робко сказал Бурлака.

– Что такое? – поднял на него глаза Марченко.

– Я хотел вот что… Не знаю, удобно ли…

– Говори. Потом посмотрим, удобно или нет.

– Я, Георгий Николаевич, с Асей поссорился…

– Ну, это еще не горе, – спокойно начал Марченко, но, взглянув на расстроенное лицо юноши, переменил тон. – А-а… Понимаю, понимаю! Ну, не журись, казак. Девичье сердце отходчиво.

– Она, Георгий Николаевич, завтра кататься едет на яхте.

– Знаю. В принципе не против. Свежим ветром жар сдует.

– И с кем знаете? – недоуменно спросил Бурлака.

– И с кем знаю. С Моро. С Розановым.

Марченко молча смотрел на лейтенанта. Молчал и Бурлака, не понимая, почему капитан первого ранга так хладнокровно относится к этой прогулке Аси.

– Напрасно удивляешься, – пожав плечами, сказал Марченко. – Я предвидел, что Моро может предпринять что-нибудь по отношению к дочери Борисова. Не зря же он с ней знакомился. Ася с отцом живет дружно, не таится от него. Я просил Борисова немедленно сообщить, если Моро пригласит Асю на пикник, в гости или еще куда-нибудь.

Зазвонил телефон. Марченко снял трубку.

– Слушаю. Диспетчерская порта? Так! Выяснили? Намерен выйти в море не послезавтра утром, а завтра вечером? Прекрасно.

– Прекрасно, – с довольным видом повторил капитан первого ранга, кончив телефонный разговор. – Теперь все на своем месте.

Иван недоумевал. Отчего капитан первого ранга с удовольствием встретил весть о предполагаемой поездке Аси? Чему-чему, а уж этому Бурлака не видел причин радоваться.

– Думает на яхте попутешествовать, – говорил Марченко, быстрыми шагами меряя кабинет. – Ловко. Ладно, лейтенант. Идите. Вернетесь через час. За это время я кое с кем побеседую.

Катакомбы Энска имеют почти столетнюю историю. Эти многочисленные и запутанные подземные переходы образовались, когда жители Энска брали камень для постройки дома прямо возле участка, где дом воздвигался.

По мере роста города увеличивалась нужда в строительном материале, повысилась стоимость участков Камень начали добывать не из открытых котлованов, а из подземных разработок – штолен. Постепенно штольни соединялись одна с другой, образовывая сложную и совершенно беспорядочную систему коридоров.

Катакомбы успешно использовали контрабандисты, да и не только контрабандисты. В недалеких от Энска селах, маленьких городках еще и поныне можно услышать рассказы стариков о бесследно исчезнувших красивых девушках, женщинах. Похищенных проносили тайной подземной дорогой к выходу среди скал на берегу. Ночью невдалеке бросал якорь одинокий корабль без огней и флага, с судна спускали шлюпку. Ненадолго пристав к скалам, она вскоре возвращалась обратно. Кроме матросов, в ней сидели несколько надежно связанных, с заткнутыми ртами «пассажирок». А через неделю-другую в гаремах турецкой знати появлялись новые пленницы.

До самой революции катакомбы разрастались, достигая длины десятков километров. И Бурлака с полным основанием отрицал возможность из глубины катакомб подойти к пещере, где засел враг. Капитан первого ранга понимал это. Марченко никак не мог отрезать Дыннику пути к отступлению.

Но Дынник пока не думал об отступлении – у него не возникло даже и подозрения, что он выслежен. Гораздо больше тревожило Дынника несостоявшееся свидание. Моро ясно дал понять: свидание переносится на тот же час следующего дня. Завтра Дынник не опоздает. Однако проволочка может обойтись дорого – ведь надо как можно скорее оставить Энск.

Размышляя таким образом, Дынник покинул парк. Наступала темнота, и под ее покровом он чувствовал себя гораздо увереннее, чем днем: шмыгнул в переулок, другой – и поминай как звали. На крайний случай – в кармане пистолет, под гимнастеркой – граната. В случае необходимости он применит ее не задумываясь. На малолюдных окраинных улицах, которых почти машинально, по вкоренившейся привычке придерживался Дынник, застать его врасплох было невозможно. Увидев группу людей, идущих навстречу, он переходил на противоположный тротуар; держался в отдалении от больших подъездов; на расстоянии огибал уличные углы – избегал всех мест, в которых могла быть засада. Так же машинально Дынник ускорял шаг, оказавшись под фонарем; если его освещала проезжающая мимо машина, втягивал голову в плечи, старался сделаться незаметным.

В уличном буфете Дынник выпил стопку водки, немного поел. Чувствуя легкий туман в голове, он шагал к своей пещере. Ему хотелось как можно скорее заснуть.

В логове Дынника ничто не изменилось. Предусмотрительно поставив на боевой взвод пистолет и пощупав, на месте ли спрятанная под гимнастеркой граната, Дынник заснул.

Сколько длился сон, Дынник не знал. Не понял он и отчего проснулся: то ли от инстинктивного предчувствия опасности, то ли от постороннего шороха. Подняв голову, Дынник увидел у выхода из пещеры силуэт человека. Не рассуждая, кто этот человек, зачем он пришел сюда, Дынник схватил пистолет и выстрелил. Звук выстрела гулко пронесся под сводами пещеры, замер в дальних коридорах катакомб. Со сна Дынник плохо прицелился, не попал. Человек исчез.

Прильнув к земле, Дынник не отрываясь смотрел на выход из пещеры. Мигали холодные звезды. Небо было густым, мрачно-синим. Может быть, он ошибся? Может, почудилось со сна? А что, если он не ошибся? Если его убежище раскрыто? Ноги и ладони стали влажными от холодного пота. Мысли мелькали лихорадочные, бессвязные. Он старался скорее сосредоточиться, найти выход из положения, но ничего не мог придумать.

В томительном ожидании прошло несколько минут, полчаса, час. Дыннику хотелось выглянуть из укрытия, посмотреть, что делается снаружи, но опыт подсказывал: поступать так не следует. Если противники действительно осадили пещеру, они рассчитывают именно на то, что у него не хватит выдержки. Нет, напрасно надеются! Он не так глуп. Дынник, не шевелясь, лежал на каменистом полу, напряженно вглядываясь в квадратный, пробитый в камне вход.

Вдруг он увидел: снизу медленно-медленно поднимается небольшой круглый предмет. Движение было плавным, неторопливым, чуть заметным. Когда предмет поднялся достаточно высоко, Дынник тщательно прицелился и выстрелил. В сторону отлетел легкий черный круг. Дынник разгадал хитрость: на палке поднимали фуражку, желая проверить бдительность Дынника. Сомнений не оставалось: он в осаде. Отсюда ему не выбраться.

Дынник постарался подавить страх и хладнокровно оценить обстановку. Войти в пещеру незаметно контрразведчики не могут. Атаковать тоже не удастся – сквозь узкий вход одновременно протиснется не больше двух человек, троим не войти. Предпринявшие подобную попытку окажутся беззащитной мишенью надежно укрытого, хорошо вооруженного Дынника. Они это прекрасно понимают и не станут рисковать. Но и от своей цели они не отступят.

Дыннику скоро пришлось убедиться в изобретательности своих противников. Выход из пещеры опять что-то заслонило – на этот раз большое, бесформенное. Дынник выстрелил. Неизвестный предмет продолжал надвигаться. Теперь Дынник понял, в чем дело. Контрразведчики толкают перед собой большой камень и под его надежным прикрытием двигаются в пещеру. Скоро они будут здесь. Пистолетом их не остановишь.

Дынник приподнялся на четвереньки и, пятясь задом, начал отступать вглубь пещеры. Спрятавшись за выступ, он остановился. На некоторое время он снова в безопасности, однако главное преимущество потеряно. Враги проникли в пещеру. Теперь темнота столь же надежно защищает их, как и его. Пользуясь темнотой, они не замедлят продолжать наступление.

Было тихо-тихо. И это больше всего угнетало Дынника. Он знал: преследователи близко, возможно совсем рядом, в нескольких шагах. Но он не видел и не слышал их и не мог предугадать, откуда они нападут.

Легкий, еле слышный шорох. Дынник опять выстрелил в темноту. Ответом было полное молчание. А может быть, ему почудилось?

Тем же способом – на четвереньках – Дынник отполз еще немного назад, в неведомый ход. Куда он ползет и зачем, Дынник не знал. Желание уйти, убежать, скрыться заслонило все, парализовало волю.

…Давным-давно наступила ночь. Город спал спокойным сном труженика после хорошего рабочего дня. Свернувшись калачиком под легким одеялом, забыла во сне свои огорчения Ася.

Вечером в квартиру Борисовых на несколько минут заглянул Марченко. Георгий Николаевич о том о сем поболтал с инженером, пошутил с Асей, спросил между прочим, правда ли, что она завтра едет кататься на яхте. Ася колебалась: сдержать или не сдержать обещание, данное Моро? Ехать ей не хотелось, и лишь из одного желания досадить Ася сообщила Бурлаке о предстоящей экскурсии как о деле решенном. А на вопрос Георгия Николаевича уклончиво сказала:

– Предлагают устроить небольшой пикник, причалим у Гендровской косы, побудем немного и вернемся обратно. Присоединяйтесь.

– Именно меня там не хватало! – расхохотался капитан первого ранга. – Ну а может, ты откажешься?

– Почему?

Объяснять, по каким причинам он не рекомендует девушке отправляться на прогулку, Марченко не собирался. В такого рода дела Асю посвящать незачем.

– Да так, – неопределенным тоном ответил Георгий Николаевич. – Не нравится мне Моро.

– Разве вы его знаете?

– Немного. Но вполне достаточно, чтобы составить незавидное мнение.

– Не знаю, чего вы от него хотите. Человек как человек. Много путешествовал, многое видел. А вы читали его статьи? Очень правильно пишет.

– Правильно, правильно, – согласился Марченко и неожиданно добавил: – Брось лучше ненужную затею.

Ах, вот что! Бурлака сказал о предстоящей прогулке Марченко. Иван не хочет, чтобы Ася ехала с Розановым и Моро и поэтому попросил Георгия Николаевича отговорить ее, зная, что он имеет на нее влияние. Раз так – хорошо же! Ничего из их хитростей не выйдет! Она поедет назло им. Назло! Назло!

– Нет, бросьте меня уговаривать, – мстительно сказала девушка. – Хочу – значит, поеду. Никто не может мне запретить, я взрослый человек.

– Не столь взрослый, судя по некоторым признакам, – подмигнул Марченко. – Ну-ну, не надувай губы. В котором часу собираетесь выехать?

– Не позже одиннадцати.

Так и не убедив Асю, Марченко ушел.

После беседы с Георгием Николаевичем настроение Аси испортилось окончательно. Отказавшись от ужина, она заперлась в спальне, легла в постель, натянула одеяло на голову и расплакалась. Плакала она долго, тихо, с удовольствием, так и заснула в слезах, продолжая всхлипывать во сне, как маленький обиженный ребенок.

Не лучше чувствовал себя и Бурлака.

Знай Марченко о горе своего младшего товарища, он сумел бы утешить его. Но капитану первого ранга было не до любовных переживаний своих подчиненных. В этот вечер у Марченко было много дел: он вызвал начальника яхт-клуба и побеседовал с ним, потом читал какие-то бумаги, относящиеся к иностранному пароходу «Мери Джильберт». Уже глубокой ночью приходил к нему командир подразделения пограничных катеров. Долго шагал капитан первого ранга из угла в угол кабинета, мысленно проверяя себя: все ли сделано так, как надо, нет ли ошибки, которой мог бы воспользоваться противник.

Бодрствовал почти всю ночь и Моро. После беседы с Винтером «Д–35» немедленно позвонил Розанову. Приглашение «провести вместе вечерок» Семен принял с нескрываемой радостью.

Встретились в ресторане при гостинице, в которой жил Моро. Обоих здесь хорошо знали. Был у них и свой излюбленный столик – в углу, у окна. Проходя к нему, Розанов небрежным кивком и громким «Хэлло!» поздоровался со знакомыми – двумя парнями и двумя девицами. Компания, очевидно, лишь приступила к ужину, но выпили все уже изрядно. Девушки визгливо хохотали, взмахивая длинными, густо накрашенными ресницами, их кавалеры без нужды повышали голос и после каждой рюмки молодечески оглядывались вокруг, желая видеть, какое впечатление производят они на окружающих.

Знакомый официант быстро принес ужин. Графинчик с охлажденной водкой покрывала белая мутная испарина.

– Виски лучше, – сказал Розанов, глотнув холодно-жгучую жидкость.

– На чей вкус, – равнодушно ответил «Д–35».

Заиграл оркестр. Не в пример остальным танцующим посетителям ресторана знакомые Розанова отплясывали свой танец – «линду». Каждая пара исполняла ее по-разному, благо ни один из стилей «линды» не требовал хореографического искусства и даже простого умения танцевать. В центр зала вышла миловидная девушка в излишне коротком платье и парень в долгополом, дымчатого цвета пиджаке. Эта пара демонстрировала стиль «лошадка»: дама крутится на все лады вокруг партнера, а он стоит на месте, изредка сгибая ногу в колене и выбрасывая ее вперед, подобно скучающему жеребцу. Двое других танцоров предпочли «гамбургский» стиль – с каменно-равнодушными лицами описывали они на блестящем паркетном полу квадраты: шаг влево, шаг вперед, шаг вправо, шаг назад.

– Мирово отрываем! – бросил парень в дымчатом пиджаке, проплывая мимо столика, за которым сидели Моро и Розанов.

– Шик, – сказал Семен.

Моро не глядел на танцующих. «Д–35» ловил себя на мысли: он ждет внезапного появления Марченко. Никогда и никого еще за всю свою многолетнюю «деятельность» Моро так не боялся и ни к кому не испытывал такой ненависти, как к Марченко. «Д–35» был уверен в себе, его всегда ценили, посылали на самые трудные задания, и всегда он справлялся. А против Марченко он бороться не смог, Марченко оказался сильнее. Моро позорно удирал, самоуверенность его исчезла, и он еще не знал, удастся ли привести в исполнение задуманный план.

– Сэм, – сказал Моро, – сегодня я встретил Асю, и мы решили предложить вам прогулку на яхте.

– Ол райт, – ответил Розанов. – А когда?

– Завтра в одиннадцать часов.

Розанов заколебался. Моро удивленно и сердито посмотрел на него. Не хватало, чтобы еще этот заупрямился!

– У меня завтра семинар по лингвистике, к двум обязательно надо в институт, – нерешительно пробормотал Розанов, боясь обидеть Моро.

Моро налил Розанову и себе водки.

– Сэм, Сэм, друг любезный! Не узнаю вас. Неужели вы способны дурацкую лингвистику предпочесть морской прогулке? Пользуйтесь жизнью, пока молоды, успеете насидеться над пыльными книгами. Выпьем? Правильно сказал великий Блок: истина в вине.

Выпили.

А Моро, пожалуй, прав: лингвистика не уйдет! Вместо душной аудитории – прогулка по морю с Моро, а на следующий день, как бы между прочим, рассказ об этом сгорающим от зависти приятелям, – разве могут быть два мнения о том, что лучше! Мелькнула щемящая мысль: он пропустил и предыдущий семинар, последнее время занимается только урывками, а скоро экзамены, но Семен отогнал ее: «Наверстаю. Я не из тупиц, которым надо зубрить изо дня в день». Бесшабашное пьяное веселье охватило его.

– О'кей! Едем, согласен.

Розанов чокнулся с «Д–35» и выпил, крякнув, как заправский кутила.

– Иного я от вас и не ожидал. Так можно надеяться, что вы приготовите яхту?

– Прямо с утра, – уверенно кивнул Розанов. – Жду вас, и точно в срок мы отчалим. Все эти лингвистики – типичное засорение мозгов.

– Не может случиться так, что яхта будет занята кем-либо другим? – на всякий случай осведомился Моро. – Получится очень неловко перед Асей, если обещанная ей прогулка сорвется.

– Не беспокойтесь, – Семен покровительственно улыбнулся. – Вы ж понимаете, если Розанов берется, то все будет как часы.

– Верю в ваши организаторские способности.

– Мы пойдем на «Метеоре». Постойте, – Розанова осенила блестящая мысль. – Хэлло, – он помахал рукой компании юношей и девушек. – Идите сюда, парни. Парни! – провозгласил Семен. – Приглашаю вас совершить морское путешествие. Моя яхта к вашим услугам. Шик!

Моро не мог не выругаться от досады. Вот так сюрприз! Что делать с ордой мальчишек? Они испортят все. Неудача за неудачей! Как выпутаться из скверного положения? Будь проклят трижды идиот Розанов!

– А, – пьяно ухмылялся Семен, – неплохая идея стукнула мне в голову? Возьмем и девчонок, будет мировое времяпровождение.

– Блеск, – удовлетворенно сказал дымчатый.

– То, что надо, – согласился второй.

Моро оставалось с кислой улыбкой присоединиться к их восторгам.

– Неплохо, очень неплохо придумано, вы компанейский человек, Сэм.

– О, рад слышать вашу похвалу. В одиннадцать завтра в яхт-клубе, парни.

– В двенадцать, – быстро поправил Моро.

– Вы же сказали, в одиннадцать? – удивился Семен.

– Я? Вам показалось. Но вам-то все равно, вы придете туда утром?

– О'кей.

Поздно ночью вернулся Моро в свой номер. Долго горела у него настольная лампа. Тщательно проверил «Д–35» содержимое своих чемоданов, боясь оставить какую-нибудь улику. Все бумаги, кроме совершенно безобидных, он сжег в массивной каменной пепельнице. Черные хлопья, в которые превратилась бумага, перемешал, залил водой из стакана, а жидкую кашицу вылил в умывальник.

Проделав это, «Д–35» открыл окно: в комнате стоял едкий дым. Распахнув створки, Моро внезапно сделал шаг назад. Ему показалось, что из темноты смотрят зоркие, внимательные глаза, они видят каждое движение «Д–35» и могут проникать даже в его мысли. «Глупо! – обругал себя Моро. – У меня третий этаж, никто сюда не заберется. И сейчас ночь, город спит».

Город спал. Мирный трудовой город, в котором жили мирные люди.

А один из тех, кто пытался нарушить их труд и покой, ползал на четвереньках в темном сыром подземелье. Ползал, потеряв всякое ощущение времени, почти не сознавая, что делает, весь во власти животного страха перед неминуемой гибелью. Время от времени он посылал в беспросветную тьму слепые пули. Как змея, которую переехало колесо повозки, продолжает извиваться, брызжет ядом на пустую пыльную дорогу, так и Дынник в слепой злобе был еще опасен.

Сколько он находится в катакомбах и где находится, Дынник не знал. Нащупав в темноте очередной коридор, он устремлялся туда. Одежда его изорвалась в клочья о камни, лицо и руки были расцарапаны до крови. Дынник понимал: спасения нет, но теперь ему было все равно. Трижды из темноты твердый и властный голос предлагал сдаваться. В ответ Дынник стрелял.

Погоня в катакомбах измотала и контрразведчиков. Они действовали в абсолютной темноте, бесшумно продвигались вперед, рискуя наткнуться на врага и получить пулю в упор.

Так продолжалось много часов. Уже взошло солнце. Никому из жителей города и в голову не приходила мысль о том, что буквально под ногами идет смертельная схватка. Конец ее был близок. Дынник чувствовал, что руки и ноги отказываются повиноваться ему, необычайно тяжелым стал пистолет, заряженный последней обоймой патронов.

Вдруг Дынник увидел вдали серый, еле различимый луч. Блуждая без всякого направления, он оказался возле неизвестного выхода из катакомб. Может быть, это спасение? Он постарался овладеть собой, побороть усталость. Свет падает отраженно, значит, выход там, за поворотом. Надо остановить преследователей и кинуться к выходу. Патроны кончаются, но осталась граната. Выскочив наверх, он бросит ее в контрразведчиков, которые побегут следом за ним. Граната большой разрывной силы, уложит всех, особенно в узком проходе, где они невольно столпятся тесной кучкой.

Твердой рукой Дынник навел пистолет в темноту. Звуки выстрелов не доходили до его сознания. Он нажимал на спусковой крючок, стараясь стрелять как можно чаще и по всей ширине коридора. Под беглым огнем противники не смогут поднять голову, залягут. Расстреляв обойму, Дынник кинул бесполезный пистолет и побежал.

Извилина коридора, поворот – и в лицо Дыннику пахнуло чистым морским ветерком. Дынник очутился на площадке над невысоким прибрежным обрывом. Внизу был пляж. С шаловливым клекотом набегали на берег упругие стеклянно-зеленые волны. От пестрых зонтиков и купальных халатов зарябило в глазах. Шум многих голосов, более сильный, чем шум прибоя, стоял над пляжем. С веселым визгом барахтались в волнах мальчишки.

Дынник понял: надежды на спасение нет. Как только он, в изорванной одежде, окровавленный, покажется в этой веселой, чистой, праздничной толпе, его задержат. Никакая граната не спасет. Пришел конец…

Сильный удар сзади сбил Дынника с ног.

Погоня, продолжавшаяся всю ночь, окончилась.

С утра день был хмурым, но с каждым часом облака становились реже, прозрачнее. Сквозь них то тут, то там пробивались солнечные лучи. Часам к десяти Ася увидела в окно ясное синее небо, по которому медленно плыли маленькие пушистые комочки. Девушка посмотрела на часы. Занятия кончаются в десять пятьдесят. Только-только хватит времени прямо из института побежать в яхт-клуб. Заглянуть домой не удастся. Ехать она решила твердо – пусть Бурлака позлится.

Едва кончилась лекция, в аудиторию неожиданно вошел Борисов. Он появился немедленно после звонка, как будто ожидал за дверью.

– Ты? В чем дело? Случилось что-нибудь? – удивилась и встревожилась Ася.

– Особенного ничего, – спокойно ответил инженер. – Пойдем ко мне, поможешь перевести статью из английского технического журнала.

Ася недовольно поморщилась.

– Неужели нельзя вечером? Ты разбиваешь мои планы. Сам переведешь не хуже, я слаба в технических терминах.

– Хочу дать тебе попрактиковаться. Пошли.

– Что за капризы? – сердито сказала Ася. – Мне надо идти, меня ждут в яхт-клубе.

– Ничего, обождут, если захотят. Не такие важные персоны, чтобы ради них пренебрегать отцовской просьбой.

– Папа, – Ася взяла Василия Петровича под руку. – Ты недоговариваешь. Перевод – пустой предлог.

– Верно, Ася, – инженер сменил шутливый тон на серьезный. – Моя цель задержать тебя на час-другой.

– Зачем?

– Чтобы яхта с теплой компанией ушла без тебя.

Ася выдернула свою руку из руки отца.

– Тогда я иду в яхт-клуб. Ты не имеешь права вмешиваться в мои дела, я еще ни разу не давала повода. Своих знакомых я выбираю себе сама.

– Я тебе не препятствовал. Но послушай меня. С утра позвонил Марченко и потребовал, чтобы я обязательно удержал тебя в городе до отхода яхты. Не спорь, Ася, так нужно.

– А какие основания у Марченко указывать нам с тобой, как поступать? Указчик нашелся! – вскипела Ася.

– Георгий Николаевич ничего не делает без оснований, – веско сказал Борисов, – поняла?

– Разве Моро?.. – У девушки перехватило дыхание, и она не смогла выговорить больше ни слова.

– Возможно, – сказал, как отрубил, инженер.

Отец и дочь долго шли молча, рука об руку.

– Жизнь, – задумчиво проговорила Ася. – Трудно ее узнать.

– Все приходит с годами…

– Ладно, хватит об этом. Идем переводить или сделаешь без меня?

– Переведу как-нибудь, не успею – вечером вместе посидим. Согласна?

– Согласна. Тогда я домой.

– Хорошо.

Ася медленно шла по знакомым улицам. Наверное, и Бурлака не так сильно виноват перед ней, как кажется. Считая себя виноватым, он не стал бы звонить, добиваться встречи, объяснения. И вообще Иван хороший. Он позвонит еще раз, попытается встретить ее, и тогда…

Ася улыбнулась, зашагала быстрее, весело размахивая портфелем, в котором лежали учебники. Дойдя до конца Севастопольской улицы, она остановилась. Отсюда было видно море, и каждый раз, возвращаясь домой, Ася задерживалась здесь на минутку.

Сейчас ветер был тише, чем рано утром, но море оставалось неспокойным, его покрывала темная морщинистая рябь. Кренясь на левый борт, из спортивной гавани выходила яхта. По необычному узкому парусу Ася узнала «Метеор». На нем, конечно, Розанов и Моро. Без нее. Ну и хорошо. Спасибо Георгию Николаевичу.

Одновременно с Асей на «Метеор» смотрел еще один человек – Винтер. Прижав к глазам сильный морской бинокль, он долго наблюдал за маневрами яхты.

Опустив бинокль, Винтер сказал, размышляя вслух:

– Только двое. Моро и с ним тот парень. Девчонка отвертелась… Да, «Рекламный Ральф» – конченый человек.

Через некоторое время он снял телефонную трубку:

– Вызовите сюда капитана «Мери Джильберт», немедленно…

Кроме беседы с капитаном «Мери Джильберт», размышления Винтера имели еще один результат.

…Недели три спустя, поздним вечером, к вилле, расположенной на окраине города одной страны, не так уж отдаленной от советской границы, подъехал многоместный автомобиль. Шторки на его окнах были плотно задернуты.

Из машины вышел человек, именовавший себя «майор Вайц». Подчиненным приходилось звать его именно так, хотя некоторые знали, а другие догадывались: по чину он не майор и фамилия его не Вайц.

«Майор Вайц» миновал палисадник, отделяющий дом от улицы, по-хозяйски уверенно рванул на себя входную дверь. Пройдя узкий коридор, он очутился в просторной комнате с низким потолком.

За квадратным столом в центре сидели трое. Четвертый расположился в стороне, у камина. Компания за столом как раз собиралась выпить, когда заскрипел паркет под ногами «Вайца». Трое мгновенно вскочили с мест. Четвертый поднялся медленнее.

– Они готовы? – спросил на своем родном языке «Вайц», обращаясь к четвертому.

– Все, – коротко ответил тот.

– Вы готовы? – повторил «Вайц» по-русски.

– Да! – три голоса прозвучали одновременно и одинаково: глухо, невесело.

– Поехали.

«Вайц» сел рядом с шофером, который, очевидно, знал, куда ехать: без приказания включил мотор и тронул автомобиль с места, как только хлопнула дверца, закрытая последним пассажиром.

Машина мчалась по бетонированной автостраде с выключенными фарами. В кабине царило молчание. Первым его нарушил «Вайц»:

– Небо ясное, уж сегодня погода не помешает.

Ворота аэродрома распахнулись перед машиной, и, не сбавляя хода, автомобиль свернул в дальний конец взлетной дорожки. Здесь стоял истребитель-бомбардировщик без опознавательных знаков на крыльях и фюзеляже.

Пассажиры вынесли из автомобиля три небольших, тщательно упакованных тючка.

– Парашюты в самолете, – сказал «Вайц» по-русски.

Никто ему не ответил.

– Друзья, – продолжал «Вайц». – Ваша работа начинается. Задачу вы знаете, фамилию инженера запомнили: Борисов. Храни вас Бог, друзья! Верю в вашу удачу.

Пожав руки троим, «Вайц» проводил их до самолета. Четвертый остался стоять у автомобиля.

Завыли моторы. «Вайц» прощально помахал вслед. Не сделав над аэродромом традиционного круга, самолет взял курс на северо-восток.

…Истребитель-бомбардировщик без опознавательных знаков еще не окончил своего пути, когда в пограничной советской воинской части объявили боевую тревогу. «Те или не те? Ведь тех ждали позапрошлой ночью?..» – думал командир, отправляя на задание группу.

Но все эти события произошли недели три спустя после того, как Винтер проводил взглядом «Метеор». А пока…

…Успокаивающе журчала за кормой вода, к горизонту уходил Энск. Склоняясь под порывами свежего бриза, «Метеор» шел в открытое море, держа направление на Гендровскую косу. При таком ветре до нее оставалось не больше трех-четырех часов хода.

Моро глядел, как затягивало дымкой очертания Энска. Узкие, вечно настороженные глаза «Д–35» видели город, но Моро не замечал ни величественной панорамы бульвара, ни известной всему миру, увековеченной на многих картинах лестницы, которая ведет из порта прямо к центральным кварталам, ни блестящего в солнечных лучах, как маяк, купола здания оперного театра – гордости Энска. Красота утреннего города не увлекала Моро. Другие мысли владели им.

Последняя ставка «Д–35» оказалась битой. Борисова не пришла. Почему она не пришла, Моро не знал и с тайной дрожью думал: неужели и здесь не обошлось без Марченко? Догадывался контрразведчик о планах «Д–35» или нет, Моро оставалось неизвестным. Они поменялись ролями. Раньше Марченко почти не мог предугадать намерений врагов, ныне капитан первого ранга полностью захватил инициативу, а Моро оставалось лишь обороняться и ожидать с любой стороны удара. По воле Марченко или нет, но факт оставался фактом: Борисова не пришла. Она могла и опоздать, случайно задержавшись. Моро ждал ее до половины двенадцатого, ждал бы и дольше, если бы этот дурак Розанов не пригласил своих приятелей, но Борисовой все не было, а компания могла нагрянуть с минуты на минуту. Моро сидел как на иголках, вот-вот ожидая появления непрошеных спутников. Взять их на яхту значило сорвать весь план бегства.

Ровно в половине двенадцатого, отчаявшись дождаться Борисову, Моро решил поднимать паруса. Когда Розанов заикнулся о приятелях, Моро пожелал им провалиться ко всем чертям. Розанов не посмел спорить. Покинув город, Моро размышлял, как быть дальше. Оставаться в Советском Союзе нельзя. Пока – на Гендровскую косу, ночью – встреча с «Мери Джильберт».

А что делать с Розановым?

Моро посмотрел на обиженное лицо Семена.

– Как самочувствие, Сэм? Замечательная прогулка, – весело сказал он. – Я даже доволен, что Ася не пришла. Проведем денек тет-а-тет с вами.

От дружеского тона Розанов повеселел, обида его быстро прошла.

– Вы правы, она бы стесняла нас.

Розанов начал, по обыкновению, болтать: он расспрашивал о яхтах «знаменитых» миллионеров, о развлечениях на модных курортах Америки и Европы, о ночных клубах, обо всем, что взбредет на ум.

Моро отвечал коротко, не всегда охотно, глядя в сторону, на море.

Показалась Гендровская коса – узкая, изогнутая, как серп, далеко вдающаяся в море. «Метеор» обогнул ее, зашел с прибрежной стороны.

– Искупаемся? – предложил Моро.

После купания ловили рыбу, вытащили несколько бычков и две камбалы, затем Моро лег вздремнуть.

– Куда нам торопиться! – сказал он Розанову. – Отдохнем как следует, а к вечеру – обратно.

Долгая стоянка не входила в намерения Розанова, однако, как всегда, возразить он не посмел и послушно растянулся на палубе под тенью паруса.

Спал Моро долго. Розанов громко кашлял, пытаясь разбудить спутника, поглядывал на низко опустившееся солнце, даже осмелился деликатно потрясти Моро за плечо.

Вечерний береговой ветер пошевелил вымпел на мачте. Розанов набрался храбрости, толкнул Моро:

– Пора обратно.

«Д–35» открыл глаза, посмотрел на солнце, на часы.

– Как поздно! Что же вы меня раньше не разбудили, Сэм?

– Я будил, – оправдывался Розанов.

– Плохо будили. У кого чистая совесть, у того и крепкий сон.

Моро был доволен. Затянуть стоянку удалось. Встреча с «Мери Джильберт» произойдет в назначенное время.

Перебирая руками шершавый канат, они подняли паруса. «Метеор» лег на обратный курс.

Вялость «Д–35» как рукой сняло. Он фамильярно заговаривал с Розановым, шутил. Узкие зеленые глаза его следили за каждым движением Семена.

Моро уже решил, как быть со своим «другом».

Слепое орудие в руках «Д–35» сослужило свою службу и теперь становилось опасным. Кто знает, размышлял Моро, согласится ли мальчишка уехать на «Мери Джильберт»? А если и согласится, то зачем он? Выдрессировать его для «работы» в Советском Союзе не удастся – ненадежен. Больше ни на что не годится, но может стать лишней уликой при разборе неблаговидных действий «корреспондента» Моро в Советской стране. Мало ли что взбредет Розанову в голову, когда он попадет за границу! Еще явится в советское посольство с повинной и расскажет там все. Нет, Розанова надо убрать. Моро один пересядет на «Мери Джильберт», потопит яхту, в полном смысле слова схоронив концы в воду. И без Розанова хватит хлопот. Ведь чертежей трала «Д–35» не достал, а начальство не привыкло оставлять такие промахи без наказания.

Когда наступила темнота, ветер усилился. Яхта то и дело сильно кренилась, уходя бортом в воду. Ритмично поскрипывали трущиеся в блоках снасти.

– Сядьте на минуту за руль, – попросил Розанов. – Канат подобрать надо, свалится.

Моро выполнил просьбу. Розанов встал, по наклонной, выскальзывающей из-под ног палубе начал пробираться на нос «Метеора».

Момент, которого ждал «Д–35», наступил. Моро выхватил из кармана пистолет, сделал несколько шагов вперед и прицелился в спину Розанова.

Неожиданный удар выбил пистолет из его руки, пуля пробила парус.

– Руки вверх! – раздался за спиной Моро незнакомый голос.

От порыва ветра яхта сильно накренилась, и растерявшийся Семен свалился за борт.

– Руки вверх или буду стрелять! – Приказ не давал и секунды для размышлений. Моро поспешил выполнить команду. – Не оборачивайтесь. – У «Д–35» тщательно ощупали карманы, проверяя, нет ли там еще пистолета или ножа.

– Пройдите вперед и сядьте. Не двигайтесь. Руки можете положить на колени.

Теперь Моро оказался лицом к противнику. Он узнал молодого человека, который сидел на соседней скамейке в парке. Левой рукой контрразведчик правил яхтой, а в правой держал пистолет, нацеленный прямо на Моро. Моро видел: хотя яхту крепко качает, черный зрачок пистолетного дула ни на сантиметр не отклоняется в сторону.

– Помогите, помогите мне, я утону, – просил испуганный, ничего не понимающий Семен. От самонадеянного до наглости стиляги не осталось и следа.

Лейтенант ничем не мог сейчас помочь Семену – нельзя было ни на секунду отвернуться от Моро, но Бурлака видел, что Розанов успел ухватиться за канат, свисающий с яхты, и поэтому не беспокоился.

Бурлака попал на «Метеор» с ведома начальника яхт-клуба, предупрежденного Марченко. Иван закрылся в маленькой и тесной кормовой каюте «Метеора», где лежали старые паруса и канаты, задолго до появления на пристани Розанова и Моро. Он знал: лезть сюда Розанову, а тем более Моро незачем, присутствие его на «Метеоре» останется до поры до времени неизвестным.

Марченко приказал лейтенанту сидеть спокойно и ждать того момента, когда яхта встретится с «Мери Джильберт». Необходимо было поймать Моро с поличным на незаконной попытке оставить Советский Союз. Наблюдая за Моро, Бурлака увидел, что тот достает пистолет, и выскочил из своего убежища.

Моро исподлобья глядел на Бурлаку, обдумывая, как вырваться из западни, в которую его неожиданно поймали. Различные планы приходили на ум, но Моро их отбрасывал как негодные. Он понимал, что схвачен надежно. Справиться с противником, который зорко держит «Д–35» под дулом пистолета, вряд ли удастся без посторонней помощи.

Ветер стих, взошла луна – веселая, яркая. Она добросовестно освещала гладкую поверхность волн, и в серебристых лучах Моро издалека увидел громаду «Мери Джильберт». Пароход на полной скорости шел к намеченному месту встречи с яхтой.

– Вы неплохо разыграли первый роббер, – с нескрываемой издевкой сказал Моро, – но сейчас ваши карты биты. Пароход – мой козырь, оскандалились, советский Пинкертон!

Присутствуй каперанг на «Метеоре», он снова бы подумал о разнице между сверстниками – Егором Марченко и Иваном Бурлакой. Егор, увидев Савку-Ухаря, обезумел от гнева, кинулся на убийцу Рауда с кулаками. У Бурлаки палец сводила судорога, казалось, он, помимо воли Ивана, нажмет на спусковой крючок пистолета, но молодой контрразведчик, ни словом, ни жестом не выдавая своего состояния, внимательно и бесстрастно смотрел на человека, который хотел погубить Асю. Лейтенант выполнял боевой приказ. Приказ гласил: доставить врага живым.

На «Мери Джильберт» включили прожектор и быстрым воровским лучом осветили яхту.

– О-гой! «Мери Джильберт»! Меня держит советский детектив. Подойдите ближе и угостите его хорошей порцией свинца!

До «Мери Джильберт» было еще далеко, и там не слышали зова. Опять вспыхнул прожектор, нагло уткнулся в яхту, потух. Пароход развернулся и пошел прямо на «Метеор».

– Что они делают? – голос Моро дрогнул. – Они ведь потопят нас!

Огромный корабль несся на хрупкую яхту. Через несколько минут он раздавит ее, как скорлупку.

И вдруг «Д–35» догадался о причине непонятных маневров корабля. Ясно: капитан «Мери Джильберт» получил инструкции, как поступить, встретив «Метеор». Моро не смог справиться с делом, которое ему поручили, о побеге его могут узнать советские власти, и Винтер решил избавиться от серьезно скомпрометировавшего себя агента.

В двух шагах от Моро сидел контрразведчик, готовый пристрелить «Д–35» при первой попытке к сопротивлению. Неотвратимо приближался корабль, чей форштевень опрокинет, подомнет под себя «Метеор». Помощи ждать неоткуда.

И все же «Д–35» не растерялся.

Он мгновенно придумал, как использовать события, обернувшиеся для него трагически.

– Послушайте меня! – Моро говорил умоляющим, жалким голосом. – Нельзя терять ни секунды, нас хотят погубить, пароход разобьет яхту. Надо взять спасательные круги и прыгнуть за борт. Они не заметят в темноте, решат, что мы утонули с яхтой. До берега не больше пяти миль, с кругами мы доплывем. Поберегите себя, заклинаю вас!

«Как только очутимся за бортом, – думал Моро, – твой пистолет тебе не поможет, я утоплю тебя, как щенка, а сам на круге доберусь до берега. Следы будут заметены чисто».

– Что же вы молчите? Медлить нельзя.

Бурлака, не обращая внимания на бессвязную речь «Д–35», временами поглядывал в сторону берегового мыса.

– Медлить нельзя, надо спасаться, – повторил Моро. – На коленях умоляю вас!

Он действительно сполз со скамьи, как бы собираясь встать на колени, и, полусогнувшись, чтобы пуля прошла над головой, если противник успеет выстрелить, – кинулся на Бурлаку. Моро хотел схватить его за ноги и отправить за борт. Там он будет беспомощен – удара багром или другим тяжелым предметом по голове достаточно, чтобы утопить плывущего. Затем Моро спокойно возьмет спасательный круг, доберется до берега, а гибель спутников по яхте свалит на «Мери Джильберт»…

Осуществить намерение Моро не удалось. Когда «Д–35» бросился вперед, Бурлака успел, отпустив руль, стукнуть врага кулаком.

Моро свалился на прежнее место.

– Пусть так, – после секундного молчания сказал он, чувствуя соленый вкус крови на разбитых губах. – Мне крышка, но и ты не…

Моро не успел договорить.

Над морем разнесся низкий вибрирующий звук – уверенный, раскатистый рев мощных моторов. Из-за мыса, рассекая волны, протянув за собой длинный пенный бурун, выскочил быстроходный катер. Он мгновенно обогнал «Мери Джильберт», приблизился к яхте и стал борт о борт с ней. Узкий, длинный корпус военного судна продолжал вздрагивать, как тело призовой лошади после азартного бега.

Пароход как ни в чем не бывало изменил курс – бороться с хорошо вооруженным катером капитан «Мери Джильберт» не решился.

На «Метеор» перепрыгнул офицер-пограничник. Два матроса в черных клеенчатых плащах держали яхту под прицелом автоматов.

– Он? – Офицер подошел к Моро. – А где второй?

– За бортом. Помогите ему выбраться, – ответил Бурлака.

– Встаньте, – приказал офицер Моро. – Идите на катер. Вы арестованы.

Пассажирский дизель-электроход «Русь» отчаливал в четыре часа пополудни. Красивое судно гордо высилось над причалом. Сверкающая белизной надстроек палуба его достигала уровня крыши двухэтажного пакгауза на берегу.

Как всегда при отходе корабля или поезда, вокруг бурлила праздничная и чуть суматошная толпа.

Рев корабельного гудка покрыл все звуки. Когда он смолк, на пристани несколько мгновений стояла тишина, а потом еще громче послышались восклицания, прощальные приветы, смех.

С любопытством людей, которым нечего делать и некуда спешить, Бурлака и Ася смотрели с прогулочной палубы на стоявших внизу. Багаж – один чемодан на двоих – отнесен в каюту, ключ от нее лежал у Ивана в кармане.

– Блестяще ты придумал эту поездку, – сказала Ася. – Догадливый мне попался муж.

Бурлака с шутливым самодовольством выпятил грудь. Оба засмеялись.

С мостика послышалась команда отдать швартовы.

Между белым высоким бортом корабля и пирсом показалась полоска воды. Дизель-электроход двинулся тихо, плавно, и только удаляющийся берег показывал: «Русь» отчалила.

Город повернулся вокруг судна, как бы давая возможность хорошо рассмотреть себя. Мимо борта проплыл маяк.

– Энский залив, – сказала Ася. – Раньше здесь не проходило ни одно судно, боялись мин.

– Теперь бояться нечего, – ответил Бурлака.

– Как ты уверенно говоришь!

Иван промолчал.

На мостике зазвенел машинный телеграф. В ответ под палубой энергичнее зарокотал винт. Корабль набирал скорость.

«Русь» вышла в море.