– Жизнь! Она разная. Колесит человек по ней, мотыжит, мотыжит, а и всё, укорот вмиг образовался. Жизненный, а стало быть, людской укорот, то бишь мой конец. Да и почему вмиг-то? Нет, брат, не в миг, врёшь. Младенчество не выкинешь, родителев, армия, жена, дети. Вот и отмотыжился, стало быть.

Лёжа на старой железной кровати, Дмитрий Иванович Кислухин вслух рассуждал о пролетевшей жизни. Скрутило его сразу, да не только спина была тому виной, куча разных болезней одолели, и вот лежит старик на железной кровати, рассуждает вслух:

– Надо бы на печи лежать, кости на кирпичах греть, а мне всё на маманиной кровати охота. Она, бывало, полежит маненько, и отудбит[1]. Снова работат. А я вот, видно, не в неё, слабее.

Когда развалился колхоз, то Дмитрий Иванович, не получавший два года зарплату, забрал старенький трактор «Беларусь». В конторе никто не возражал, все, кто что мог, то и тащили, пили горькую, ругали власти, и в итоге колхоз прекратил своё существование. Всю жизнь Дмитрий Иванович опахивал на тракторе территорию колхоза. Случилось однажды, погорели сильно, пожарный велел опахивать. Так продолжалось почти сорок лет. А когда колхоза не стало, Иванович всё одно опахивал. Шли тревожные новости о пожарах в соседних районах, старухи села боялись, скидывались на солярку, и старый тракторист на старом тракторе спасал своё село от пожаров.

Порою, чего греха таить, не хотелось уже опахивать. Но придут в его дом старые, как он сам, земляки и просят. Пуще всех всегда упиралась Пелагея Никандровна. Обычно баяла так:

– Ну, чё, Дёмушка, удумал? Как это нам без пахоты-то, сгорим. Государство пенсию даёт, и всё, боле ему ничё не надобно. А ежели погорим, куда нам? Опять же, ежели живы останемся. В городах у детей своя жизня. Тогда внукам да правнукам молочка-то парного не отведать. Мы ж живые люди. Христом Богом просим, Дёмушка!

Дмитрий Иванович и не думал отказывать старухам, но проскальзывало порой в давно седой голове, мол, надоело опахивать, было это непонятно отчего, даже сам Иванович не знал. Нападёт тоска, язви её, куда деваться?

Покупалась солярка, и село было в очередной раз опахано от пожаров.

– Кто же ныне-то будет опахивать старухам? Я отмотыжился.

И загрустил Иванович. Вспомнилось, как покинули родительский кров три сына с дочкой. Ни секундочки не забывал о них, маялся мыслями, как там они выживают в городах. Глядел на жену Любу – и вовсе печалился. Мать детей его кручинилась боле его, материнская доля, не отхлыснёшься от неё, материя жизни в ней, в доле-то материнской.

У детей были давно внуки, у внуков правнуки пошли в ясли да в школу. Слава богу, навещали стариков, деревенской еды внуки отведали, это дело с ними на всю жизнь останется. Эх, и аппетит, бывало, разыграется у внуков, а ёдово самое простое – молочная лапша больно по вкусу им пришлась.

Мысли о внуках отлетели, снова думал, кто нынче старухам землю опашет. В дом быстрыми шагами зашла Пелагея Никандровна – и с порогу:

– Ведомо мне, Дёмушка, захворал ты, сердешный. Дочка из соседней деревни приехала, говорит, к ним пожар идёт, люди боятся – чего будет? У них давно не опахивали от пожаров, да вот у нас нынче не опахано. Среди мужиков ты один у нас, Дёмушка.

Ушла Пелагея, а через день узнали, что соседнее село сгорело, и пожар идёт к ним, всю округу затянуло дымом. Дмитрий Иванович и раньше к таблеткам относился плохо, а когда захворал, то Люба его давай ими лечить. Толку было от лечения мало. Потому он утайкой от жены таблетки выбрасывал.

Поднявшись с материнской кровати, Иванович откашлялся, с трудом натянул на себя штаны, выглянул в окно. Было дымно, и пахло гарью. Подошёл к столешнице, раскрыл дверки, достал бутылку самогона. Люба всплеснула руками:

– Ну вот, я лечу его, лечу, а он…

Иванович тихо сказал:

– Попробую, Любаша, врезать стаканчик, допинг нужон, понять должна.

Налив стакан самогону, Дмитрий Иванович не спеша осушил посудину. Откусил кусочек хлеба, дрожащей рукой положил хлеб на стол, затем встал и пошёл к трактору, ноги его тряслись от слабости.

Завёл трактор, сказал:

– Ну, Беларуська, выручай.

Дымка к тому времени обуяла всё село, видимости окрест было мало, если глядеть на дорогу, то четвёртую избу было уже не видать. Дмитрий Иванович ехал по селу, а старухи крестили его в дорогу, плакали.

Завидев крестивших его в дорогу старух, Иванович и сам чуть не заплакал, но дал себе укорот. Так и исчез его трактор в дымке…

Кто-то из старух залез в подпол, спасаясь от гари, кто-то молился на иконы, кто-то обливал себя холодной водою.

Тревожно мычали коровы, молчали собаки. Больше всего страшила беда тех старух, к кому приехали погостить внуки и правнуки.

Пожарные в этот раз поспели вовремя, пожар был потушен. Дымка стала развеиваться. Пелагея Никандровна обошла те избы, где её землячки прятались в погребах, и вскоре всё село высыпало на улицу, радовались, обнимали пожарных. Приехал главный среди пожарных, обвёл уставшим взглядом жителей села и сказал:

– Мы-то, конечно, сделали своё дело, но, милые бабушки, вас ведь дед на тракторе спас! Он успел опахать ваше село, тем и спас вас.

Пелагея Никандровна спросила:

– А Дёмша наш где?

Главный пожарный посуровев лицом, сказал:

– Главное дело, дед ваш, опахав село, отъехал от опашки, тем самым спас не только село, но и трактор.

Пелагея первая встрепенулась:

– Дёмша свой трактор Беларуськой зовёт, всю жизнь на нём робит. Правда, захворал он у нас, сердешный.

Пожарный помолчал немного, глядя на Пелагею, тихо сказал:

– Крепитесь сельчане. Прямо в кабине трактора геройски умер ваш дед.

Люба упала на колени, завыла по-бабьи. Пелагея Никандровна бросилась к ней, обняла:

– Люба! Милая! Храни тебя Христос! Другие старухи тоже кинулись к Любе.

Пока пожарный сообщал тяжёлую новость, Дмитрий Иванович сидел в своём тракторе, словно живой. Опершись спиной о сделанное им же удобное сиденье. И казалось со стороны, что окрикни его – и он скажет своё привычное:

– А я ить, старухи, не отмотыжился ишшо, спас вас…

– А он-то меня сразу бы срезал, младой фашистик-то. Да тут и калякать, то бишь баять, нечего. Вмиг бы захлестнул автоматной очередью и фамилию бы не спросил. По нашим же робятам фашистёнок энтот все патроны истратил, по нашей, так сказать, воистину многонациональной стране. А чё! Со всеми довелось повоевать: якуты, буряты, удмурты, узбеки, казахи, грузины, чеченцы, ежели всех вместе вспомянуть, то много национальностей немца било. И как я его не пристрелил? Не пойму сроду.

Всю оставшуюся, отпущенную Богом жизнь думал так сибиряк-фронтовик Степан Васильевич Фёдоров…

«Ох, девка, не убежишь. А куда ты денешься? На острове живём. Так наши предки определили. А если к лодке подбежишь, дак я тебя на Ангаре поймаю, хошь вплавь сам кинусь, хошь на шитике, обниму, расцелую. Ну, а чего же поделаешь, любовь, ёна Матрёна! – мысленно говоил Степан, ища Клавдию. – В телятнике нет, коровы напоены, сыты. К Ангаре бегал – нет. Не иначе как в деревне али в поле».

А думы в молодую голову идут, словно рыба на нерест, удержу нет. На большом острову деревня наша, вокруг Ангара. Всё работа, работа, а о любви неколи побаять. Вы, правители наши, хитрые, знамо дело. Вам план по сдаче мяса, молока, и всего, что шевелится, подавай. Последнюю курицу забей и отдай, а сам голодный сиди.

А когда любить-то? Вот беда, бедные мы. Не только от того, что свадьбу не на что справлять. Бедные, потому как бед с избытком на нашу землю сыплется.

Ну начальство начальством, хрен с ними, дадим стране план по сдаче зерна, рожь выручит. А с Клавдией надо сходиться и жить. Люди поймут. На что свадьбу гулять? Штаны все в заплатах. Как там про Федула-то: «Федул, Федул, что губы надул? – Кафтан порвал. – Велика ли дыра-то? – Один ворот остался».

Вот и я вроде того Федула. Вру. Всё одно соберутся земляки. Принесут, у кого что есть, самогону, браги спроворим на мёрзлой картохе, нагоним самогонишку едрёного. В одной деревне баяли, большой самогонный аппарат прям на ручье установили, и вся деревня им пользуется, охлаждение отменное. Ну чё сказать, молодцы.

Но всё одно с ума можно спятить. Зверь, рыба, хлеб, скотина – всё, всё сами, и одёжу сами. На полном своём обеспечении. Но государству вынь да положь. В городах без нашей кормёжки попередохли бы все. Не в обиде я. Вру. В обиде. От государства тоже должна деньга быть. Да, видно, не получается всем дать, но в городе почему-то лучше живут и уж точно меньше работают…

Клавдию Степан отыскал уж затемно, работа на деревне круглый год, без выходных, закрутился. Знал, что к ночи Клавдия дома будет, где ей, сердешной, быть. В четыре утра снова в телятник, надо и ей поспать хоть часа четыре… Ух, девонька у меня! Телятник высоко на берегу, а она кажинный день телятам ненасытным воду таскает на себе, а сколь вёдер? Со счёту собьёшься. Мошкара падлючая, спасу от неё нету, один дёготь выручает. А телята – они чё, пьют и пьют. Вот и темнеет в глазах от надсады у Клавы моей ненаглядной, а я тут ещё со своей любовью привязался, ирод окаянный, чё говорить.

И вот сидят два молодых человека на лавочке, налюбоваться друг на дружку не могут.

– Клава! Милая Клава! Бедные мы, конечно. Но страна-то, вишь, поднимается. Ежели мы с тобой будем ждать, коли подымется, состариться можно.

Степан улыбнулся, обнял покрепче невесту и поцеловал.

Свадьбу гуляли всей деревней, как и было принято в старину. На картошке, квашеной капусте, рыбе, грибах, браге и самогонке свадьбу спроворили, самогон не больше двадцати градусов был, на мёрзлой картохе, не на сахаре, сахар-то – роскошь. Да поросёнка одного забили в честь этого дела. Теперь председателю думай, как отчитаться за мясо, ничего, придумает, на то он и председатель.

А страна действительно поднималась по всем направлениям. И вот война! Клавдия через два месяца должна родить ребёнка, а ей, сердешной, предстояло провожать мужа на войну окаянную. Бабы бегут по краешку берега Ангары, рёв на всю округу страшенный стоит. Бежит и брюхатая Клавдия, детишки вокруг плачут, ветхие старухи кричат на баб: «Пошто вы детей-то пужаете? Эк, растрезвонили. У, окаянные».

…Мужики отплывали всё дальше, все хмельные, но суровые. Сибиряки! Сибиряки! Сколько же вас, родимых, полегло потом в страшной мясорубке!

Степан воевал и думал: кто же у него народился на божий свет? Писем пока не было, сплошные переброски. И только, когда ранило, в госпитале узнал, что родился у него сын и что назвала Клавдия его Алёшенькой, в честь отца мужа. В госпитале холодина, хоть и топили. Те, кто из южных краёв, шибко мёрзли, Степану было всё же привычнее.

Когда под самой Первопрестольной одолели фашистов, все без исключения с облегчением вздохнули, вздохнул и Степан. В окопе в часы затишья думал: «То, что выживу, в это поверить сложно. Вон уж сколько новеньких прислали, а первые мои боевые сотоварищи лежат все на земле нашей. После бомбёжки, обстрелов окаянных многих присыплет землицей, и хоронить не надо. Меня ведь тоже присыпало, и ежели бы случайно не отрыли, червей бы точно кормил. Ну, теперича хошь знаю, что Алёшка растёт. Подрастёт когда, будет мамане вёдра помогать таскать в телятник. А ежели возвернусь, то Клавдию свою буду любить сильнее прежнего. Любовь, она не только, чтобы с бабой спать. Тут душа человеческая наружу шибко видна, да так видна, что без следователей всё понятно, хотя яснее ясного, что ничего непонятно, и сколь ни живи на белом свете, всё одно удивительно всё энто дело».

Два серьёзных ранения пережил за войну сибиряк, оба раза лежал в холодных госпиталях. Когда становилось легче, помогал отапливать госпиталь, врачи ругали, де, слаб ещё. Но не могла глядеть сибирская душа Степанова на то, как порой неумело топили печку. Раны от движения начинали сочиться кровью, и врачи строго приказывали лежать. Тогда Степан утайкой подходил к санитарке и говорил тихо-тихо:

– Верочка! Ну куда ты сырых-то натолкала, ну-ка, милая, вытаскивай. Вон ту полешку бери, вот эту, а уж теперь можно сыроватую положить, теперь, кажись, эта более-менее подсушенная, да лучины поболе. Запоминай, сестрёнка, как надобно, я на войну уйду, а ты меня, может, добрым словом вспомянешь.

Печка начинала хорошо топиться, в госпитале становилось теплее, и многие раненые солдаты знали, что без Степановых советов тут не обошлось. Радовались и санитарки.

Казалась подчас невыносимой человеческая, солдатская надсада, и вот, пройдя по отчей земле, поглядев на горнило войны до блевотины, воевал теперь Степан в самом Берлине. Говорили ему, конечно, и отцы-командиры, и сотоварищи, что Гитлер мальчишек в бой посылает, думал, может, преувеличивают. А вот атаковали один дом, вбежал он в помещение и увидел действительно молодого фашистика. Автомат у него валялся рядом. Молодой немец в новеньком, полном боевом обмундировании глядел на Степана. Форма на нём была великовата. В глазах страх. Оглядевшись вокруг, русский солдат подошёл к немцу:

– Чё, немчура! Не успели подогнать-то одёжу под тебя, неколи было. Понятно. Все патроны на робят наших потратил. Гитлер капут! Язви тебя в душу! Придушу, как лягушонка, патроны на тебя тратить.

Ожесточённые бои в Берлине шли к завершению, все понимали, что ещё чуть-чуть – и войне конец. Степан хотел пристрелить гадёныша, но что-то не давало. Нет, ни за что в мире не объяснил бы Васильевич: почему не поднималась у него рука на этого, в сущности, мальчонку. Отведя свой автомат в сторону, сказал:

– Вот, фашистёнок, скоро Гитлер капут, стало быть. Молодой немец закивал головой и быстро заговорил: – Я-я, Гитлер капут. Гитлер капут.

Степан, видя, как немчурёнок не сводит своих испуганных глаз с дула автомата, сказал:

– Запомни меня, фашист. Хоть ты и молод шибко, а всё одно фашистёнок. Я есть Сибиряк. С реки Ангары. Зовут меня – Степан Васильевич Фёдоров. Убивать я тебя не стану. Война вот-вот закончится, может, после вспомянешь.

Степан задумался.

– Да нет, ты вспомянешь. Милую тебя, гада. Милую. Вставай. Шнеля, шнеля.

Не сразу вернулся с войны Степан Васильевич Фёдоров в свою деревню, задержали на год.

И вот весна, Ангара уже начала потихоньку трогаться, красивая, величавая картина. А русский солдат-сибиряк стоит на берегу и думает: если побегу, может, и проскочу, а ежели провалюсь, загибну. Вот обидно-то будет. И вот бежит солдат по тронувшейся Ангаре и один раз чуть было не провалился, но добежал.

Тятю, маму, Клаву с сыном, всех земляков родненьких хотел обнять, удержу не было, вот и побёг. Всем деревенским вмиг стало известно об этом. Кто материл солдата, кто головой качал, руками махали, дескать, солдат, чего поделаешь. Клавдия не ругала мужа за его переход, долго плакала, а Степан не мог найти слова утешения, виноват, едрёна корень, виноват, как есть виноват.

Обнял Клавдию свою любезную, да, кажись, и не отрывал бы от себя никогда: так нужна ты мне нынче, Клава. А тут и Алёшка набросился на тятю:

– Тятечка, миленький! Ух, ждали! Ух, не спали! Ух ты, какой солдат! Ух, мама, давай тятю щами кормить, чаем на травах поить.

Встречали фронтовика земляки скудным столом – одно слово, всё для фронта, всё для победы. Но рыба солёная была, грибы, капуста квашеная, картошка да припасённый Клавдией самогон.

В деревне их из пятидесяти четырёх мужиков вернулись только восемь, вскорости один фронтовик от ранений помер.

Впрягся, как лошадь, Степан в колхозную жизнь, три дочки и ещё одного сына народили они с Клавдией. Выкраивал он моменты и для рыбалки, хотелось обязательно всех, у кого мужиков нет, рыбой угостить. Так было принято ещё у прадедов, и Степан не раз говорил, что это Господний обычай.

Годы шли али бежали, кто их там разберёт. И вот пришли на Ангару строители Братской ГЭС. Плотина оказалась самой огромной на планете Земля. Сколько песен про неё композиторы сложили, со всей страны люди ехали на Всесоюзную стройку. Но под затопление попало много сёл и деревень Сибири. Об этом, конечно, не писали, было непринято. Но когда шло подтопление, не только не сгоревшие избы с банями и сараями плыли по Ангаре, рассказывали люди, что плыли и гробы, в которых лежали умершие сибиряки. Не ведали их дети, какая страшная судьбина после смертушки их родителям выпадет. Степан плакал навзрыд от всего происходящего на его глазах. Потом обо всём этом очень выстраданно напишет писатель Валентин Григорьевич Распутин…

Хоть дома их деревенские пожгли, довольно значительная часть острова после затопления осталась. Пройдёт много лет, и деревенские потомки поставят памятный крест на родном острове, а священник прочитает молитвы.

Жизнь бурлила, словно Падунские пороги, да и они, такие мощные, после затопления перестали казаться таковыми. Все, кто попал под затопление, переехали жить в молодой город Братск. И вот уже работают на полную мощь Братская ГЭС, работает самый мощный в стране Алюминиевый завод, самый мощный в стране целлюлозно-бумажный комбинат, наимощнейший железобетонный завод, огромный завод отопительного оборудования, прославленный пивзавод и многое другое. Братск являлся донором для экономики всей страны.

Всех, кто переехал из подтопленных деревень, называли «бурундуками», то бишь местными. Многие перевозили свои дома из-под затопления. Отличить их было просто, идёшь по посёлку, видишь, стоит дом, а брёвнышки пронумерованы краской. Так перевёз свой дом и фронтовик Степан Васильевич Фёдоров. Жил, работал, дети давно повыросли, внуки уж большими стали, правнучка появилась на белый свет. Быстро проходит человеческая жизнь. Вот и пенсию стали с женою получать.

Жил старый солдат с Клавдией и не ведал, что ищет его давно тот самый фашистёнок. Как удалось Августу Краузе отыскать Степана – неведомо. Только известно наверняка, что в перевезённом уже давно из-под затопления дому пили русский солдат и немец неделю.

Степан не знал немецкого, но, на его радость, Август немного владел русским, и этого было достаточно. Каждый день топила Клавдия баню, старики парились, но после трёх дней силы их поистощились, стали просто обмываться. Выйдут из бани два старика, а Клавдия им по кружечке разливного братского пива наливает. Немец бает: «Гут», а сильно постаревший Степан Васильевич заводит такую речь:

– Как я тебя, фашистёнок, тоды не пристрелил, не знаю. Гляжу, уж больно молоденький. Вот, думаю, как Гитлера-то вашего прижало, мальцов на бойню посылат. А война, она всё одно кончилась. Слава те, Господи!

Август рассказывал как умел:

– Я фас, Степан, долгё искать. У нас, в Германии, можьно найтить людей со всьего мира. Ты спас меня, Фьёдоров. Спасибо за жизнь! У меня семья, я счастливый чьеловек.

После этих слов немец начинал плакать, затем под хмельком снова начинал говорить одни и те же слова. Видя немца уже пожилым, Степану почему-то казалось, что перед ним сидит по-прежнему тот же фашистёнок, из тех уже таких далёких годов, только краску на голове сменил. Васильевич обнимал немца и говорил:

– Ну, чё поделашь. Такая судьба нам выпала, стало быть. Не думал, не гадал, что вот так свидеться-то нам, едрёна корень, придётся. Ты, немчура, не плачь. Ты кто тогда был? Подросток, считай. А у нас, в России, не принято младое племя забижать. Пойми ты! Дурья твоя голова. Хотя, говоришь, семья у тебя в Германии, счастливый человек ты! Ну, тоды не дурак ты, а напротив, умный. Семью создать – энто, паря, великий труд по жизни. Сколь ни живи человек, ничё неясно, факт.

Немцу по нраву пришлись братское пиво, водка и Степанов самогон на кедровых орешках. Старый сибиряк с Клавдией отведали немецких консервов и какую-то долго хранящуюся колбасу.

Через неделю немец уехал, когда прощались, два старика плакали так, что Клавдии пришлось успокаивать их изо всей силы, а Степан Фёдоров пропил и вторую неделю и закончил пить, потому как всё питейное закончилось и надо было снова ставить брагу.

Сын привёз целую грузовую машину чурок, и надо было колоть дрова. Степан пробовал. Расколет одну, вторую, стоит за спину держится, весь потом обливается. Клавдия говорит:

– Иди, Стёпушка, в дом, телевизор погляди. Дети на выходные приедут, дрова переколют.

Вспомнила в эту минуту Клавдия, как недавно показывали по телевизору одну женщину, она рассказывала, что когда к ним в посёлок привезли военнопленных немцев, то наши русские женщины подкармливали их. Степан, глядя на телевизор, тогда с волнением произнёс:

– Вот едрить твою.

Иногда он, сильно волнуясь, говорил:

– Жизнь прожил и дивлюсь нашему народу. Сколько сволочей видел, но большинство-то хороших людей. Так вот, ежели где появляется хороший человек-начальник, не на словах, а на деле за народ, такого обязательно сожрёт падлючее меньшинство, и поставят такого, которого им надо. И все повозмущаются, и на том дело закончится. А мне обидно, что мы такие. Вроде бы заступ прими, народ, за праведного человека! Нет, поговорят, хороший, мол, был человек, и всё. Вот с этим я никогда не соглашусь, что молчать надо, да сколь из-за этого страдал сам. Жаль мне хороших людей, а плохим-то на хороших наплевать, лишь бы им всласть дали. Одно радует, что помнят люди добрым словом хороших начальников. Иван Иванович Наймушин, яркий пример тому, жаль до смерти, что на вертолёте разбился. Хошь и печалюсь я шибко за затопленные деревни, рана на всю жизнь, факт, но Иван был хорошим мужиком, чё зря говорить. Лично довелось поработать. Глыба, не человек, ведь возглавлял самый мощный в стране Братскгэсстрой. Понимал всех, и нас, бурундуков, тоже. Ты, Клава, знаешь эту мою оказию. Одному стукачу морду набил, так чуть не посадили, и правильно, что набил, мужики потом спасибо сказали, таких не перевоспитаешь, ну, может, один только на миллион станет по совести жить. Такое тоже допускаю, жизнь сложна.

Клавдия видела, как после её слов Степан оставил затею с дровами. Попросил, войдя в дом:

– Ты, Клава, тройным одеколоном спину мне натри, хорошая штука. Легше будет, ежели отдубит спинушка, веселее жить.

Потом, повернувшись лицом к жене, добавил:

– Вот бережёшь ты энтот тройной одеколон, запас сделала немалый, а я ведь не притрагиваюсь к нему. Значит, не такой уж я пропащий.

Подмигнув жене, Степан, поднявшись на крыльцо, отворил дверь в дом. Клавдия с любовью глядела на мужа и улыбалась…

Тётя Дуня косит траву, не позволяет ей вырасти даже до двадцати сантиметров. Клевер очень любят коровы, если Евдокия не выкосит этот участок, то его скосит другой деревенский житель.

Однажды тётя Дуня даже поругалась с двоюродной сестрой именно из-за сена. Всегда была спокойной, но тут вывели. Она никогда не косила чужое, наоборот, лучше уступит земляку, такой породы человек. Все искали покосы поближе, она же уходила подальше, чтобы никому не мешать. А тут двоюродная сестра словно с цепи сорвалась, удержу у неё сроду не было, крепкая ругань была, на всю округу, без мата, но крепкая, с применением многих диалектных слов, коими так богата наша Отчизна.

Я уже всего не упомню, мне было лет десять, а то и меньше, но точно помню, что о сене шёл спор. Про двоюродную тёткину сестру знал, что она плохо разговаривает, по родове передалось. Знал и её отца, дядю Васю, он был родным братом моей бабушки Татьяны Ивановны, знал, что сын дяди Васи сгорел в танке в Великую Отечественную. Дядя Вася сам воевал, был очень простым, тихим человеком, прошедший через самое страшное за всю историю человечества горнило войны. Глядя на него, ни в жизнь не поверишь, что он был отважным солдатом, имеющим боевые награды: всегда с улыбкой на лице и потрясающей человеческой скромностью, такой неприметной, но она согревала всех земляков. Это идёт изнутри, это во все века на Руси необъяснимо. Встретится дяде Вася на пути женщина беременная (много было раньше на деревне беременных), – так обязательно скажет он ей простые слова:

– Ну вот, скоро в нашей деревне новый житель появится, и тебе, мама, будет веселее жить на белом свете.

Голос у него был с хрипотцой, но какой-то такой родной для всех окружающих. Ответит землячка:

– Так, дядя Вася, всё так. К вам будет бегать, вы только научите корзинки плести.

– Корзинки – обучу, жаль, горшки глиняны не обучился делать. У нас в соседних деревнях делали ране горшки, мы у них брали, а наша деревня лаптями славилась, вот те и торговля. Ране у нас камень белый добывали, тяжёла работа, ну, будет об энтом. Ты, главное дело, Сергеву свому ночью выспаться дай, он топерь за вас двоих роботат, да вряд ли уснёт рано, знамо дело, вон ты кака румяна уродилась.

Хорош был деревенский говор дяди Васи. Слово «теперь» на деревне старики говорили «топерь», «Сергею – Сергеву», «своему – свому», меня все называли Натолием, заменяя букву «А» на «Н», и мне всегда казалось, что я знаю два языка.

Смотришь, после разговора с дядей Васей засмеялась женщина и пошла с улыбкой на лице, словно освещая всё вокруг, словно трава вокруг ещё зеленее стала, птички живее стали петь, облака на небе белее стали. Беременная женщина красива и божественна – так оно всегда и было, нечего красоту эту замалчивать…

Или, к примеру, самую ворчливую старуху на деревне увидит дед Василий, которая всех осуждала, и вот чудо – злая старуха вмиг преображалась, улыбалась, а отходя от дяди Васи по делам, говорила:

– Вот это человек! Боле ничё не скажешь.

Маяла его, сердешного, одышка, ещё с войны привязалась, сторожил в колхозе, плёл большие двуручные крепкие корзины, их охотно закупали колхозы. Мне всегда казалось, что каждое дяди-Васино слово отдаёт такой загадочной древностью, которую мне никогда не понять. Старики говорили, что через нашу деревню проходило войско Ивана Грозного. И вот, глядели мы, мальцы, на Леметский храм 1720 года постройки, где ступали ноженьки святого Серафима Саровского, на старые могилы, и, ещё не понимая ничего, были ко всему этому большому сопричастны.

Эта самая древность была обозначена в языке, скажет, бывало, дед Василий: «оторый бай нет», разве можно понять, а меж тем я, даже маленький, понимал, что такими словами говоривший человек соглашается с услышанным или увиденным.

Дядя Вася после войны ещё долго жил в старой избе, жена померла рано, один поднимал дочерей и только в семьдесят четвёртом году нанял шабашников. Дочери варили работникам суп, пекли пироги, много ставили квасу, чтобы напоить плотников таким нужным в жару народным напитком. Дядя Вася всё ходил вокруг строящегося дома, шутил и просто, по-доброму разговаривал с работными людьми, те полюбили деда-фронтовика, по их улыбкам и разговору, это было видно мне, конопатому мальчишке. Довольно быстро поставили новый дом, переехали из старой избы в новую – напротив, через дорогу. Перед тем как покинуть старую избу, дядя Вася помолился, думаю, в этой молитве вспомнил седой старик и свою любимую жену и сына, сгоревшего в танке, вышел из старой, покосившейся избы в слезах, я помню эти слёзы, тогда мне, мальчишке, стало так жалко дядю Васю. На прощание он подарил каждому строителю дома по корзине.

Новый дом был довольно большой по тем временам. И вот сидит фронтовик в кирзовых сапогах на большой лавочке, сапоги меж тем всегда начищены до блеска, стены дома радуют глаз, брёвнышки один к одному сложены, белые-белые, рядом большущая русская печь, ухваты, на полу много чугунков. В просторной избе сидит дед, улыбается, на нём новая рубаха и новые штаны, а завидев меня, робко переступившего порог, тут же весело здоровается и угощает яблочками. Я чуть погодя несусь к бабушке порадовать её подарком от деда Васи, и это ничего, что из некоторых яблочек «вылазиют» червячки, главное, что бабушка «напекёт» пирогов с яблоками.

Три дочери дяди Васи так замуж и не вышли, но была внучка, которую все называли Панка, почту разносила по деревням, и он в душе был рад этому очень. Мужиков, как известно, всегда острая нехватка, а после страшенной войны и подавно. Так вот его дочь Настя и нагуляла дитя, работала трактористкой, отчаянная такая. Поначалу на деревне её осуждали, а потом и полюбили Настино дитя. Вот вам и ответ тем, кто боится рожать. Панка вышла замуж, родились у неё двое ребятишек, и семя дяди-Васино дало всходы, продолжилось, тем самым укрепляя нашу Россию.

Пришёл как-то к бабушке в гости дядя Вася, всегда приходил, когда мы с мамой приезжали, обычно в новой телогрейке, он её только на праздники надевал. Выпьют водки, закусят маслятками с картошкой из русской печи. С мамочкой её, как дочку дяди Васи, тоже Настей звали, мы обегали с утра окрестный лес, маслят после дождя было много, но попадались и белые грибы, подберёзовики с подосиновиками, конечно. Утром в лесу холодно было, а потом так ужарели, что даже пироги есть не стали, и насилу допёрли полные грибов корзины. Перебрали грибы, и вот мама надумала в чугуне потушить маслятки с картошкой, добавила лука с грядки, вкусно получилось. Бабушка так никогда не готовила и, глянув на дочь, улыбнувшись, наворачивая на букву «ц», сказала: «Цудацка ты¸Настя! Эк, что надумала!»

Запомнился дяди-Васин короткий рассказ о войне: «Бомбили сильно немцы, а мы реку в городе форсировали, знамо дело, немецкие снаряды в реку попадали, рыбы всплыло – уйма, да кака крупна, те которы рыбаки ринулись вытаскивать рыбку-то, их, сердешных, снарядами убило, рыбы этой вплывшей было действительно много, а солдат наших, погибших на переправе, столь загибло от бомбёжек, что, наверно, во всей этой реке рыбы столь не наберёшь, если даже всю реку вычерпать, вот и порыбачили. А мы тоды в мечту ударились, де, опосля боя рыбки варёной поедим. Не вышло отведать рыбицы, наступали, неколи было. Эх, сэсто (сколько) робят погибло. Топерь мир, ешь рыбы, сколь нутру надобно. У нас в речке Лемети махонька рыбка, у вас, в Ангаре, много разной рыбы: таймень, омуль, хариус, – племяш Сергей сказывал, солёну привозил, скусная, чего говорить, богата Сибирь, а я и таких рыб николи не слыхивал, сказывали на фронте про сибиряков, хорошие воины, я воевал с ими, довелось, добрые, сильные, метко стреляют эти робяты».

Дядя Вася тут задумался немного, прокашлялся по-стариковски, зачерпнул из чугунка деревянной ложкой вкусного ёдова, мама тут же налила дяде и себе по рюмке водки и весело сказала:

– Давай, дядь Вась, ахнем!

Дядя Вася, улыбнувшись, сказал:

– Молодец, Настя! Нежадная ты! Всю зарплату сибирскую на земляков изведёшь. Старики тебя всё вспоминают, любили тебя, плакали которы, коли уехала в Братск.

Мама, улыбнувшись, ответствовала:

– А чё, дядь Вась, экономить, работаем, строим город, весело у нас.

Выпили, снова закусили, дед Василий продолжил речь:

– О чём, бишь, я, а, про рыбу, мы не на Ангаре, у нас селёдку солёну привезут, мы и рады, кто в воде опосля отмачивает, я так режу по кусочкам, да под водку вроде идёт ничаво, главное, с картошечкой горячей дело идёт. Я редко ныне выпиваю, как отведаю вино, так после отдышка окаянная душит, мужики наши деревенские обижаются, коли отказываюсь с ими выпить, не понимают, что хвораю, не докажешь. Ране так не пили всё же, а коли было шибко пить, робота. А всё одно – велика у нас страна, ладно, у нас речка, лес, всё родится, а вот проедешь чуть – и нет леса, речки, там степи, бывало, и земли неплодородны. Чё тоды делать? А и там наш народ ставил деревни, промыслом выживали, горшки делали. Вот ведь оказия жизненна, так оне горшки, посуду делали… Плохо, когда земля неплодородна. Всяко было, да у реки жить всё же полегше буит. Рыбки наловишь, в баньку воды натаскашь, трава под сенокос добрая, весною дров нанесёт опять же речкой.

В нашей деревне, водка ли это, коньяк, вино – всё называли почему-то вином, а большие бутылки с вином – «бомбой». Мне вспомнилось, как после армии я приехал к бабушке с тётей, работал я тогда сварщиком на отопительном заводе, зарплата четыреста рублей, зашёл в сельский магазин, гляжу, очередь, все покупали селёдку. Если покупаешь водку, то в нагрузку давали этой очень солёной селёдки, а без селёдки водку не продавали. Взял я тогда четыре бутылки «Пшеничной», надо было угостить деревенских друзей, и вдруг вижу, накладывают селёдку в нагрузку, я заплатил за селёдку, но брать не стал, в очереди люди ахнули, какой, мол, богатый из Братска к Данилиным приехал. Новость эта долетела быстрее, чем я вернулся в дом. Тётя Дуня тогда говорила мне:

– Цудак-целовек! Мы бы отмоцили в водицке и поели бы селёдоцки, кошкам бы дали. Пошто не взял? Неприспособленные к жизни вы, городские.

Спасибо тебе, память, благодаря дорогому дяде Васе вспомнил про покупку селёдки. Уважаемый на деревне фронтовик всегда интересовался, как строится молодой Братск, мама обычно говорила: «Вкалываем, дядя Вася».

В деревенском доме всегда убрано, чинно разговаривают любимые люди, каждый уголок дома дорог, всё в нём родное, под лавкой корзины с хлебом, по двадцать булок за раз покупали, хлеб стоил копейки. Так делали все, кормили скотину.

…В обед пригнали к речке коров, называлось это место «стойло», бабушка сходила, взяв с собою хлеб, подоила корову. Теперь же сидела на лавке, слушала разговор дяди Васи с мамой, была до смерти рада такому гостю, а когда ей наливали рюмку, громко говорила: «Не, не, мне только хлебок, боле не буду, мне вецером скотину убрать надо, а то повалюсь пьяная, цаво делать буите, цудаки». В корзине под лавкой лежат и яйца, бабушка пойдёт в воскресенье продавать их на базар, пять километров пешком, до районного посёлка, бывало, но и подвозили её, много было шофёров в округе, слава богу, подросли мальчишки военного и послевоенного времени. Тех ребятишек, у кого отцы погибли на войне, старики наши называли «сердешники»…

Снова заработала память, рядом течёт речка Леметь, она небольшая, но ребятишки находят места и поглубже и с огромной радостью, светящейся в глазах, купаются. Купаюсь с ними и я. Тут же большими корзинками ловкие деревенские парни ловят мелкую рыбу, и когда рыбы стало на жарёху, смотришь, уж побегли ребята, те, которые поменьше, за яйцами, хлебом, луком, большой сковородой. И вот уже молодой шофёр Михаил, который недавно женился, жарит полную сковороду этой мелкой рыбы, добавляет после лук и яйца.

Мы все сидим у костра, дуем в ложки, обжигаем губы, хвалим чудную еду. Дел у ребятни каждый день много: собираем в лесу землянику, она мелкая, никак не удаётся её набрать, потому как сразу съедаем, а принести бы её домой – да с молочком… Но где столько терпения взять? Сели на полянку, поделили ягодку да съели. После набираем колхозного гороха на поле, бабушки хоть и поругивают, мол, колхозный горох-то, но как-то не шибко злясь. Чуть отдохнув, бежим в колхозный сад, там набираем яблок, приносим полные рубахи, бабушки на этот раз хвалят, потому как яблони садили родители деревенских детей, то бишь колхозники, и рвать их разрешалось. Делаем свистульки, купаемся в пруду и всему рады…

Много детей тогда было на деревне, рожали женщины, не боялись, а чего с коровой бояться? Достойно и славно работали колхозы, местные газеты трубили о достижениях, и они ведь на самом деле были. Едут друг за дружкой комбайны на уборку зерна, как же глядеть на такую картину гоже! В душе возникает надёжность, что с голода не помрём, когда так героически родители трудятся на земле. Да, трудились героически, я видел это своими, тогда ещё хорошо видящими, глазами.

…Везёт нас с другом Вовкой на бортовой машине его отец – дядя Володя Молодцов. Полный кузов зерна, так приятно смотреть на зерно, Божье оно, и вот чудо, прямо возле дороги стеклянные банки с водою стоят!.. Попили холодненькой и дальше поехали.

О голоде часто вспоминали бабушки, которые в наш дом приходили по вечерам, пили чай, говорили о жизни. Люди деревенские были потрясающе сильными, такое не спрячешь. Помню, сын нашего соседа дяди Серёжи, Славка, залез на столб до самых проводов и вдруг упал, полежал маленько, поднялся и побежал дальше играть с ребятишками, я напугался, а бабушка моя сказала:

– Эт вы, городские, слабые, а наши железные, ницаво с ним не буит.

Помню, заболел сильно живот у Саши, другого сына дяди-Володиного, который нас на машине с Вовкой катал, маму мою позвали, городская, мол, выручай, мама дала Саше угольных таблеток, и вот чудо, Сашка вскоре отудобел и побежал купаться на наш любимый пруд. А мы как раз купались, и только выскочили из пруда. Саша был нас постарше, он аккуратно снял свои чёрные брюки, так же аккуратно сложил и положил на траву, а затем нырнул в пруд и долго не выныривал. Под водой он проплыл весь пруд, и, когда вынырнул, мы что-то закричали радостное, а я всё глядел на Сашины штаны, у меня так по стрелочкам укладывать брюки не получалось…

Едва подсохнет трава, как тётя Дуня тут же сильно стянет верёвками огромную и тяжеленную вязанку порою ещё сыроватого сена, и моя мамочка Анастасия Андреевна, приехавшая из далёкого сибирского города Братска в отпуск отдохнуть, тащит эту вязанку на большую гору, где за прирезками и усадами стоит её величество – и впрямь кондовая деревня. Евдокия провожает маму усталым взглядом. Дуня божественно красива, но не замужем – всё не стихнут кровавые отголоски Великой Отечественной войны: девушек много, мальчишек мало. И когда они, эти девчонки, вырастали, наступала пора выходить замуж. А где взять молодых мужиков? Побило их, сердешных, на окаянной войне. Таких, как моя тётя Дуня, не вышедших замуж, было по нашей России великое множество. А ведь она могла быть счастлива, как другие, которые вышли замуж, – я теперь понимаю частую тоску в её глазах. Если бы жила тётя Дуня в городе, может, и встретила счастье своё, но в городе Братске она пробыла недолго, повозилась со мною, маленьким, бабушка её позвала, и уехала, так и осталась незамужней.

…Если трава в тяжеленной вязанке окажется сырой, бабушка днём её обязательно высушит. Дуня, весь день отработавшая на жаре в колхозе, похлебав вечером супа, снова идёт косить траву, но уже на свою корову. Так жила наша деревенско-сельская Отчизна. А бабушка Татьяна Ивановна терпеливо ждёт дочь, уже многое в дому ею переделано: корове Красотке, телёнку, овцам пойло дала, куры давно на нашесте, подоила Красотку, процедила молоко, спустила горшки с молоком в погреб – и готовы творог, сливочное масло. Я выпил кружку парного молока и любуюсь на кошек, которые терпеливо ждали молочка, сидя рядом с коровой и бабушкой и слушая, навострив ушки, такие знакомые звуки дойки. Теперь же они громко лакали молоко, а бабушка немного насмешливо, но по-доброму улыбаясь, говорила:

– Не цаво не хлебают, окромя молоцка. Приуцыли, цаво поделашь. Эк! Какие! А без их нельзя, мыши замуцают. Назола.

На улице становится темно, и вот наконец возвращаются тётя Евдокия с приехавшим погостить из Братска дядей Геной, мужем её сестры Марии. Летом приходилось задействовать для работы и городских родственников, у кого были полные семьи, тем было легче. Так что тётя делала всё правильно, привлекая к труду помощников. Довольная возвращением дочери, бабушка, бывало, в сердцах скажет:

– Ой! Дуняшк! Назола мне с тобой! Ну, куды нам столько скотины, мы вдвоём живём, брат твой с сёстрами уже в Братске останутся до конца жизни, привыкли оне там. Ты бы побереглась, доцка!

И такие вот простые моменты жизни помнятся. Я, словно заворожённый, сижу и гляжу, как уставшие тётя с дядей хлебают остывший давно суп из одной большой железной чашки деревянными ложками и не брезгуют. Как писали писатели-деревенщики, «хлебая из одной чаши, тем самым сродники доверяли друг другу».

Тогда я этого не знал, а просто любовался дядей Геной, его огромным аппетитом, помню, как сметал он со стола всё съестное, это нехитрое, но страсть какое милое душе ёдово.

С устатку бабушка, конечно, наливает дяде Гене винца, тот рад, но не рада тётя Маша, ругает бабушку, а та в ответ:

– Да полно тебе, доцка, цай в отпуску вы все, можно выпить, все роботаете, не пьяницы же, а то подумат Генка, что жалко мне, а цаво мне жалеть, роботали оне, с устатку можно, цай. Ну Машка! Камедная ты! Цаво ругашься? Будит! Будит тебе! Полно!

Потом бабушка, опять же по-доброму, ухмыльнётся, словно удивляясь чему-то, и скажет:

– Цудаки! Боле цо сказать, не знаю.

А днём, только придёт тётя Дуня на обед, тут же бригадир, агроном или другой начальник за ней бегут, на работу зовут, бабушка им вослед:

– Ну дайте ей хоть поесть-то, замаяли совсем, ей и дыхнуть неколи.

Евдокия, не доев тюрю, бежит на работу, именно бежит… Если молодые будут читать, объяснить надо, что такое тюря. У нас на деревне крошили в большую тарелку белый хлеб или батон, наливали молока, вот и тюря готова. Думаю, так вся наша деревенская Россия делала, да и в городе так ели.

Татьяна Ивановна качает головой, глядя на убегающую на колхозную работу дочь:

– Ну цо поделашь, роботат и роботат, ницаво не сделашь.

Каждый день к нам приходила бабушкина сестра Кока, её так все называли, жила она одна-одинёшенька, часто болела, много тогда было одиноких. Вот вроде стоят два дома, рядом напротив дом Молодцовых, так там огромная семья, а рядом живёт та самая одинокая Кока, такова жизнь. Бабушка, как правило, её чем-то угощает, та отказывается, и её долго приходится уговаривать, чтобы съела какой-нибудь гостинец из Братска. Придёт, бывало, сядет на широкую лавку и скажет:

– Брюхо болит! Всё ноет и ноет!

Бабушка ей в ответ:

– К врацихе схои, полегцает, может.

Кока замашет руками:

– Хоила, хоила, всё одно болит.

Мама всегда привозила Коке какие-то таблетки, в районе таких не было, говорила ей, как правильно принимать лекарство, и сестра бабушки тогда отвечала:

– Слава те, Господи! Дождалась Наську, топерь легше буит.

Кока держала козу, я иногда заходил к ней в маленький, старенький домишко, казалось, если подует сильный ветер, то он развалится, тогда, наверно, сестра бабушки Кока будет жить с нами, думал я, у нас ведь новый дом. Однажды в сильную грозу Кока была у нас, и, когда ударил гром, она, крестясь и испугавшись, говорила:

– Илия-Пророк на колеснице едет.

Часто лёжа на печи, Кока укрывалась телогрейкой и опять говорила, что хворает. Она всегда угощала меня козьим молоком и лепёшками. На деревне все пекли пироги и лепёшки, пироги обычно были большие с картошкой, капустой, кашей, ягодами, яблоками. Съешь один такой – и сыт весь день, но мне их есть не хотелось, зато молоко пил я с удовольствием. И суп бабушкин из русской печи очень любил, все любили, видно, не отведать мне больше такого супа, как же хорошо внутрях становилось после супа деревенского…

Прошло много лет, бабушка давно померла, нескольких лет не дожила она до ста лет и почти до конца жизни работала. Её сестра Кока умерла намного раньше, долго болела, лежала, и бабушка кормила и ухаживала за ней до последнего дня. Да и моя башка теперь вся седая, куда от этого денешься, если доживёшь до «полтийника»… А так и вижу, как бабушка несёт к своей Коке маленький горячий чугунок со съестным, чугунок этот обмотан тряпицей, чтобы медленно остывало ёдово. У самой из-под платка торчат напрочь седые волосы, но она терпит, не прибирает их, а лишь когда придёт к сестре, тогда и поправит платок, и уберёт волосы. Снится мне, как бабушка идёт с куском хлеба на стойло, кормит свою любимую Красотку, доит. Давно умер и дядя Вася, доживший до восьмидесяти лет и говоривший землякам, что не думал, что столько проживёт. Тётя Дуня рассказывала мне, что дядя Вася благодарил Бога, что дал ему столько пожить…

Однажды после армии я гостил у бабушки своей Татьяны Ивановны, по делам ездил в район, пообедал там в столовой, приехал вечером. Бабушка достала ухватом из русской печи чугунки, выставила на стол ещё тёплую пшённую кашу, налила ещё тёплого супа, прямо в чугуне с кашей наверху лежали яички, бабушка положила их туда сырые, а когда каша утомится, то и яички готовыми становятся. Вот так просто вам всё рассказываю, от души.

А сперва я от еды отказался, сказал бабушке, что поел в столовой, попросил не тревожиться – и ответом её был поражён. Бабушка, посуровев, сказала:

– Вот придумал! Это цаво они в столовых накормят?

Потом тут же смягчившись и лицом, и голосом:

– А ты съешь, сыноцек, яицко-то, съешь, цаво оне там накормят, я тебе винца для аппетита налью.

Выпил две рюмки настоящей на ту пору водки, поел и суп, и кашу, и яички, на радость бабушке, а радость эту я прочитал на её лице.

В этот же приезд напарились с друзьями в бане, деревенским хоть бы что, а я угорел, лежу на кровати, башка болит так, что таблетки не помогают, а деревенские друзья: Сергей, Иван, Слава, Володя, Валерка, – в клуб зовут громко под окошком: «Толик! Выходи! Пойдём погулям!» Эх, друзья мои сердешные, думал я, слабый я оказался, угорел так, что силы нет. Так и не пошёл я тогда в клуб. Бабушка всё причитала:

– Цаво я Наське скажу, уморили парня. Ой! Слабые вы, городские!

А однажды зимою шёл я из района пешком в деревню, кругом красивые белые колхозные поля, нёс ящик пива, уморился, хотел угостить деревенских товарищей, сам я пиво не очень любил, но любил угощать, как-то тепло на душе становилось. Помню, остановилась бортовая машина, и меня, к моей радости, подвезли. Прихожу домой, ставлю на пол ящик с пивом, а бабушка говорит:

– Весь в мать! Та всю дорогу всех угощала, топерь вот ты, Натолий, угощашь, ну и гоже, не подумают, что жадный, вот и слава богу.

Мама с сестрой своей Машей ездили к тёте Дуне до последнего, пока мама не умерла от ковида, и тоже постоянно таскали хлысья в гору. Наш старый вокзал в Гидростроителе помнит эти многолетние поездки, но никому не рассказывает. За жизнь Дуня сплела, наверно, многие тысячи корзинок, и в этих корзинках есть и наш труд.

Вот пишу и думаю, сколько похожих воспоминаний у многих в душе, ну, чего повторяться, а вот пишется, и объяснения, на мой взгляд, тут особо ненадобны. Так жили на деревне, а раз душа попросила, то и надобно написать. С того дня, когда Евдокеюшка косила траву, прошло, наверное, лет под сорок. Сколько людей, которых я знал, теперь лежат на погосте, и они жили насыщенной жизнью, растили детей, почитали стариков. А старики-то какие – как мой дядя Вася! Всё это в моей памяти будет, покуда голова соображает.

Когда мои рассказы публикуют бумажные журналы и литературные сайты, откликаются на них люди в основном положительно, но вот молодое поколение порой недовольно диалектными словами, совершенно не понимая, что именно такими словами разговаривали их прабабушки с прадедушками и нужно язык наш родной всеми силами хранить.

На этот раз я, почти пятидесятилетний мужик, иду с тётей Дуней за хлысьями, так их называет Евдокия. Растут они рядышком с той самой речкой моего детства. Раньше было видать с горы речку далеко-далёко, теперь пробираемся через огромную траву, и вот наконец доходим до речки. Господи! Здесь всё до единой травки было выкошено и съедено коровами. А теперь всё заросло! Тревожно стало на душе, ох, уж эта моя нынешняя тревога, доберёмся ли обратно, не ведомо.

Вспомнилось, как друзья рассказывали мне, что весною, когда речка Леметь сильно разливалась, деревенские мальчишки надували большие, старые, клееные-переклеенные, резиновые камеры. И вот на этих камерах они плыли в соседнее село, оно было совсем близко, и таким вот образом привозили на деревню хлеб, набирали целыми мешками, надобно и скотине дать, и самим поесть. Радость мальчишек от того, что они помогают родителям, была шибко заметна. Родители хвалили своих изобретательных детей, а кто-то и ругал, это, чтобы не брали с собою маленьких – речка была холодна. Парни младших, конечно же, не брали, а те, знамо дело, очень хотели с ними на камере поплавать. Стояло младое племя нашей деревенской России на берегу, радостно махало ручонками, провожая и вскоре встречая своих старших братьев. Одежонка на них доставшаяся от старших. Смотришь, на парнишке штаны большие, крепко затянутые верёвкой, но всё одно спадают, на девочке платьице либо уже маленькое, либо велико ей, и это ничего, на это никто не обращал внимания, лишь бы руно какое-никакое было на человеке. Руном моя бабушка называла одежду. Помню, и моя мама посылала посылки с моей одеждой, из которой я вырос, двоюродному брату Сергею Носову, у него было пятеро детей, и одёжа моя износилась за милую душу…

Рядышком с детьми на бережку стояли старухи, много их, сердешных, тогда было, милые сердцу вдовы войны, от такого зоркого ока не спрячешься, так что все дети были под присмотром. Смотришь, кому-то штаны бабушки подтягивают, кому лицо фартуком вытирают, этот самый фартук был, как правило, из мягкой материи, и почти всегда испачкан печной сажей. А парнишка, которому от роду семь лет, недовольно машет головой, де, баб, чего ты мне мешаешь на брата глядеть, который такой отважный, словно капитан самый настоящий. Бабушки вздыхают и говорят:

– Вот охальники! Аспиды окаянные! Назола с ними! А куды денешься, наши все.

И вот подплывает армия с отважными деревенскими капитанами на камерах, мешки доверху наполнены хлебом. Радостный крик детей переполняет всю округу: «Ура!», «Вон, гляди, плывут, ух, отважные, эва!», – и уже какой-нибудь малец говорит своей бабушке: «Вырасту, буду капитаном». Бабушки зорко глядят за внуками, кто рядом на берегу, не дай бог, соскользнёт в воду, и за теми смотрят, что на камерах. Потом идёт выгрузка хлеба, бабушки с подросшими внуками тащат мешки в гору, там деревня. Хлеб этот ещё тёплый. И через мгновение мальчишки и девчонки уже носятся по улице с отрезанными кусками хлеба в ручонках, у кого-то на белом куске хлеба насыпан сахар, размоченный водичкой, смотришь, и похожие куски с сахаром уже у многих. А кто-то и так ест тёплый хлеб, и вкусно всем, и хорошо, родные дома, ласточкины гнёзда, лепота.

…Наконец дошли до кустарников, деревьев и речки. Она кажется такой заброшенной, страшно тоскливой. Да так и есть – нет купающихся ребятишек, но, главное, нет той радости, которую тогда испытывал, видимо, потому что среди ребятишек был и я. Господи! Дуня нарезала хлысьев, связала верёвкой, и я тащу хлысья в ту же гору, в которую мама затаскивала траву. Вспоминаю, как мамочка тащила тяжеленую вязанку, и от тяжести у неё даже тряслись ноги. Проходит дня два-три в такой работе, Дуня объясняет:

– Вот ты уедешь в свой Братск. Ты там жить привык, до пенсии доработал сваршиком. А мне зимой чаво делать? Буду корзинки плести, на базаре их люди покупают и рады.

Я спросил: откуда ты, тёть Дуня, силы брала? Я работал на крупном производстве сварщиком, да, работа тяжёлая, в цеху шум такой, что на ухо друг другу орём, но она не идёт ни в какое сравнение с деревенской работой.

– Да! Мы-то что? Вот деды да родители наши, вот те роботники были. Лошади дохли, а оне роботали, сильные были. Мы слабее, но всё же и в нас сила была, пока молодые, и жизнь, хоть и изроботашься, в радость тогда была, главное, люди вокруг все были добрые. Поговоришь с таким человеком, и легше деется, а человек этот просто два-три добрых слова тебе сказал… Да ведь и изломалась вся, сколь в больнице лежала, и операции, грыжи, жёлчный удалили, теперь вот чего съешь – болит, травы пью да Богу молюсь.

Стою возле речки, гляжу на умело работающую тётю, которая готовит мне очередную поклажу, помогаю как умею. Здесь маленькая, по сибирским меркам, речка Леметь, отсюда когда-то очень давно уезжал мой дядя Серёжа строить Братскую ГЭС. Легендарное было время. У нас большая река Ангара, исток у неё – сразу километр. Говорят, что больше нет такой реки с таким истоком. Теперь много по берегам Ангары разрослось облепихи, птички с удовольствием едят такую пищу. Появились на Ангаре бакланы, они съедают много рыбы, рыбаки огорчаются, матерятся, появились и цапли, видно, и впрямь климат меняется.

Ангара – могучая река, каскад электростанций приносил и будет приносить нашей державе громадную прибыль, глянешь на Ангару – и невольно подумаешь о великой нашей России. Немало в моей памяти утонувших на Ангаре людей, среди которых был мой друг Коля, немало погибло и на Братском море, на моторках, баржах, катерах, кораблях. Такова жизнь, что горе с радостью повенчаны.

Рыбаки рады улову на Ангаре и, конечно же, нашей могучей, щедрой во все времена природе. На Байкал ехать не надо, у нас всё такое же. Только одна река из Байкала вытекает, и это наша величавая, холодно-ледяная, с непростым норовом Ангара. Права моя тётя Дуня, конечно, я привык к Братску, где родился в самом начале шестьдесят шестого года. Но, боже, как же я благодарен мамочке, что она каждый год возила меня в деревню за пять тысяч километров! Ощущение Родины для меня от всего этого ближе. «Река – речка – речушка – реченька», – так и звучит в душе, помогая мне дышать воздухом нашей Отчизны, детством, юностью, а теперь уже и пенсионной жизнью.

Река Ангара, речка Леметь…

Четверо, все – мал мала меньше. Старшему, Матвейке, двенадцать, Никитушке – девять, Настеньке восемь, Алёнке семь. Были бы ещё два братика и сестрёнка, но младенцами померли. Сколотит, бывало, тятя махонький гробик да на погост отнесёт. Вороны тревожно каркают, а Иван рядышком с родными сердешного своего младенца хоронит. Слёз не остановить, язви их в душу, все глаза словно от воды залиты окаянными слезами. Без конца смахивал Удалов слёзы, но не помогало. Да ещё вороны душу тиранят, ишь раскричались, думал отец.

Глубоко пытается вздохнуть деревенский мужик, да полного вдоха не получается, в нутре хрипит что-то, наружу просится. И вдруг, стоя среди погоста, он подумал: «Хорошо, хоть четверо выжили. Слава те, Господи!» Придёт домой, жена Степанида после долгих молитв и слёз бутылку самогона на стол выставит. Выпьет Иван стакан залпом и больше не станет. Некогда крестьянину пить, какое б горе не было…

Все четверо – на русской печи, из-за старенькой занавесочки на мать родную поглядывают. Кирпичи на печи уже чуть тёплые. «Это ничего, – думает младое племя Удаловых, – мамочка сейчас натопит печь, снова горячими станут». Прошлой весною, когда речка поднялась, нанесло много брёвен. Мама привязывала к бревну верёвку. И вот Степанида, Матвейка с Никиткой тащили это бревно до дому, за ними бежали Наська с Алёнкой, хотели помочь, но мать отгоняла их:

– Ну-ка, домой, на печь, застудитесь! На ваш век хватит надсадушки, живо домой!

Ослушаться мамочку любезную никак нельзя, бегут сестрёнки домой, Наська за руку тащит Алёнку, заботясь о ней. Так и натаскали этих принесённых речкой золотых брёвен, а потом всё лето Матвейка с Никиткой пилили их. Дело шло небыстро – пила тупилась, а главное, силёнок не хватало – всё время хотелось есть. Крепко выручала рыба. Всё надобно успеть на деревне: и рыбку половить, и дров напилить. Бывало, скажет Матвейка брату и сестрёнкам:

– Мамка-то в колхозе измаялась, изнахратилась, вон одни кости торчат, работат до одури, еле живая до дому доходит.

Слушают старшего брата все внимательно, жалко всем мамку, сестрёнки плакать начнут, но Матвейка их тут же громким словом успокоит. Наська с Алёнкой, как только Степанида возвращалась с надсадной колхозной работы, едва мать сядет на лавку, тут же спешили снять с мамочки лапти. Надо было развязать верёвочки, расслабить намотанную на ноги ткань и только после этого освободить ногу от лаптей.

Скажет, бывало, маманя:

– Доченьки! Христовенькие! Сняли шоптаники мои.

А детям чего? Рады-радёшеньки, мама ласковое слово бает.

Были в доме старые тятины сапоги, да в них Матвейка уже ходил, наматывал на каждую ногу по две портянки и ходил. Радовался в душе, что такую драгоценную обутку носит, но виду не подавал, чтобы Никитка не завидовал.

Утром, когда мама чуть засветло уходила на работу, старший сын долго отлёживаться никому не давал. Спать хотелось – мочи нет, но старший брат, на то он и старший! И вот уже Матвей командует:

– Давай пилить дрова!

Никитка заноет:

– Все руки в мозолях, давай к деду Силантию сбегам, он нам пилу заточит?

Эх! Думал Матвейка, что хитрит Никитка, но и пилу заточить надобно. Дед Силантий никому не отказывал. Заточит, сядет на лавочку, закурит самокрутку и скажет:

– Вы, робяты, пошто так часто бегаете ко мне? Ишшо справна пила ваша, маненько только затупилась. Подправил, теперя няделю пилите, не ходите ко мне понапрасну. Чего обутки протаптывать? Попилили, дух переведите, а опосля снова пилите, так дело и пойдёт.

Матвейка в такие моменты отвешивал Никитке затрещину. Тот молчал, знал, за что получил.

После заточки пилы дело шло веселее. Расколет Матвейка чурку, другую, и несут в сарай по драгоценному полешку сестрёнки родимые. А Матвейка обязательно напомнит:

– Наська! Алёнка! По одному полену берите. А то надорвётесь, а мне отвечай.

Матвейке было до смерти жалко сестрёнок. «Кормлю, кормлю их рыбой, а оне всё одно тощие». Часто вспоминал старший сын Удаловых, было ему тогда девять лет, волокли они с маманей брёвнышко из реки, а как не тащить, чуть проморгаешь бельмами – другие утащат!.. Вот тогда-то он первый раз надорвался, болело брюхо. Матвейка старался виду не показывать, но боль была сильной, и мальчик сильно сожалел, что постанывал от боли, а мама рядом сама не своя. Степанида в слезах молилась на иконы, а старший сын успокаивал:

– Ну, будет, мама! Будет!

Степанида Михайловна бабушку Лукерью позвала. Та лечила надсаду, а после маманя травами подлечивала. Бани у людей в деревнях стояли у речки, часто уносило бани в половодье. И вот выходило так, у кого баню унесло, горе, а через много километров в какой-нибудь деревеньке брёвнышки от уплывших бань шли на дрова или строительство, вот и радость…

Такова жизнь. Маманя что-то в печи варит. А из чего? Вроде всё подчистую съели, замороженные картофельные очистки, ко-торые мама варила последнее время с квашеной капустой, уж как три недели назад закончились. Весна на дворе, май месяц, но холодно ещё. Только к середине дня потеплеет маленько, и снова холодно, одно слово – «Сибирь».

Отец их, Иван Иванович Удалов, писал, что до Берлина скоро дойдут, больше писем не было. И дети, чуя боль матери, остерегались спрашивать маму о тяте. Матвей, как только замечал, что кто-то разевал рот на эту тему, сразу затрещину отвешивал.

Степанида Михайловна, бывало, скажет сыну:

– Ну что ты их, Матвей, колтыжишь? Рази оне виноваты? Будет тебе, будет, охолони. Будем ждать тятю нашего сердешнаго. Когда вернётся, я его в бане отмою, на печь уложу, и, наверно, неделю смотреть на него стану, пушинки с лица сдувать. Намаялся, сердешный, за войну проклятущую, будь здоров. Пусть лежит, отдыхает. Никуда не пущу. Эх! Вот только чем накормить?

Поглядит старший сын на мечтающую мать да и скажет:

– Накормим, мам! Я рыбы наловлю! Насолим, проживём. Да и тятя ни в жисть на печи не станет лежать. Зверя подстрелит, вот и мясо.

Матвей первым соскочил с печи, глянул в горнило, где дружно горели дрова. Томился чугунок с чем-то съестным.

– Мам! Ты чего там варишь?

– Грибы, да картошки для вкуса маненько бросила, посолила, должно, вкусное ёдово будет.

Матвей широко раскрыл глаза:

– Да картошка-то откуда?

– У Дуни Бурниной маненько взяла. Она ныне добрая, муж Василий раненый, без ноги, вернулся, живой. Эх! Как бы мы без Дуни-то, всё чё-то подкинет, жалеет нас. Мы вчерась на радостях брашки отведали. Ой, захмелели, наревелись.

Сказала эти слова Степанида и подумала: «Ой, я с Матвейкой-то, как со взрослым баю». Немного подумав, прибавила про себя: «А он уж давно взрослый, от жизни нашей. И как бы мне без него, Пресвятая Богородица?! И ягоды сколь на зиму насобирал, грибов, рыбы насолили, всё зима подобрала! Вернётся Иван, скажу, кто главный мой помощник был».

Матвей скомандовал:

– Ну-ка, живее подымайтесь! Тошнотиков искать будем.

Степанида, посуровев лицом, тихо сказала сыну:

– Пусть поспят ишшо, пока спят – и голод не страшен.

На печи уже никто не спал, и Никита, громко зевая, говорил матери:

– Ага! Неохота! Мне во сне всегда жрать охота, вот бы наесться досыта хлеба! Я бы пять булок съел.

Матвей тут же закричал на брата:

– Съел бы, и брюхо заболело! Чё тогда с тобой делать? Подымайся, гвардия, вперёд, в поле.

Никита спрыгнул с печи, обулся в лапти и перечил брату:

– Да уж сколь раз прошли, нету там ничего.

Тошнотиками в их деревне называли прошлогоднюю картошку. Как не старались бы тщательно выбирать клубни, а в земле всё равно немножко картошки оставалось. Дети ходили по полю, где копали, где ногами распинывали большие куски земли, где палкой ковыряли ещё неотдубившую от мороза до конца землю, но за день находили с десяток мелких клубней или, если повезёт, то средних размеров.

Однажды, пнув большой кусок земли, Никитка увидел большую картофелину и радостно закричал:

– Ура! Еда! Еда!

Всё шло в дело. Колдовала маманя, добавляла коры, лебеды, ещё чего-то. От такой еды детей тошнило, мучились ребята животами.

В тот день из района приехал председатель их колхоза Захар Игнатьевич Фёдоров. Заворотил в свой двор коня, зашёл в избу, вытащил ружьё, вышел на крыльцо и выстрелил два раза в небо, крича во всё горло:

– Победа! Победа! Победа!

Берёг шибко председатель патроны. А как не беречь? Когда зверя добывал, на всю деревню делил мясо. Любили его люди, а тут, ради Победы, не пожалел два драгоценных патрона. Сбежались на выстрелы и крики люди от мала до велика, а председатель уж команду даёт:

– Знаю, ничего ни у кого нету, но всё одно несите, что есть, я из района два литра спирта привёз и пшеницы два мешка дали.

Удивились люди, как это председатель добыл спирт.

Фронтовик Василий громко говорил:

– Ух, головастый ты, Захар! Да как добыл-то?

– Да как, Василий! В прошлом году мы хорошо сдали зерна государству, рожь выручила. А я, когда узнал про Победу, говорю при всём начальстве: «А моим бабам и отметить Победу не на что! Голодные все, глядеть на людей страшно». Расщедрилось начальство, едрёна корень, я и сам не ожидал, разве дадут чего? А тут, вишь, Победа.

Стол, как и было заведено, собрали на улице, кто квашеной капусты принёс, кто картошки наварил, у кого она осталась, но таковых было мало, солёных грибов принесли, рыбу солёную с душком. Два мешка пшеницы тут же перемололи и из муки напекли пирогов с грибами. Лукерья Фёдоровна Погодаева принесла каравай хлеба, непонятно из чего сделанного. Была на столе и бражка. Пили за Победу, закусывали скудным ёдовом и быстро опьянели – от слабости и недоедания. Степаниде Михайловне на общий стол нести было нечего, не понесёшь же, в самом деле, тошнотики, но соседка Дуня, у которой вернулся с войны раненый муж Василий, забежала к ней:

– Молчи, Степанида! Молчи! Ничего не говори, всё знаю. Пойдём, поможешь чугун с картошкой донести, да самовар, я чай с травами заварила.

Ох, и благодарна была Степанида милой Дуняше за это! Выпив совсем маленько, запьянела и тихо плакала. Но плакали почти все. Лишь председатель, захмелев, хорохорился:

– Ничё, бабы, теперя полегше будет, мне и в районе так начальство сказало.

Каждый отломил по маленькому кусочку Лукерьиного хлебушка. Медленно жевали и гадали: из чего это она ухитрилась испечь, а кто-то вслух рассуждал:

– Ух, умна баба! Ух, умна! Эк! Додуматься надо! Едрёна корень!

Сколь ни долгим из-за голодной жизни казался Степаниде май, а и он схлынул, словно талая льдина в речку. Матвей с Никиткой целыми днями рыбачили, а с рыбёшкой в доме жизнь пошла повеселее.

Иван Иванович Удалов до Берлина не дошёл совсем немного, был тяжело ранен. Когда пришёл в себя, память нарушилась, долго не мог вспомнить, кто он. Медленно возвращалась память, и наконец вспомнил имя, фамилию. Вспомнил и то, как не вовремя закончились патроны в бою. Бились врукопашную, немец был здоровый, и чем-то проломил Ивану голову. Да две пули угодило: одна – в плечо, другая – в ногу, и осколками от гранаты задело. Чудом заметили, что ещё живой, а так был бы в общей могиле на чужбине.

Первым делом позвал медсестру.

И с удивлением узнал, что лежит он уже почти два месяца. Медсёстрам сказал:

– Спасибо, сестрёнки! Из ложечки, как маленького, кормили. Эх! И достаётся же вам, родные!

Сразу написал письмо Степаниде. С того дня, как себя вспомнил, стала одолевать грусть о доме, и врачам пришлось приложить немало усилий, чтобы удержать фронтовика в госпитале. Военный врач Сергей Панкратович Снежин говорил Ивану: – Чудак человек, ты окрепни, тут вон какая кормёжка. В деревнях по России плохо с едой, сам, поди, знаешь. Где жена тебе еды хорошей найдёт? Будешь чахнуть, а тебе нельзя. Лежи и, главное, на еду налегай, такой мой тебе наказ. – И уже более спокойным голосом Сергей Панкратович добавил: – Окрепни, солдат, успеешь теперь вернуться домой.

Через месяц Иван Иванович Удалов переступил порог своего дома. Возле родной избы Степанида, обняв мужа, повисла на нём. Стояли они так довольно долго, земляки, знамо дело, окружили их. Дуняшин Василий кричал:

– У нас и так речка каждый год из берегов выходит, вы чё, бабы, хотите, чтобы летом снова вышла?!

И снова общий стол на деревне, но побогаче Победоносного. Председатель свинью квёлую заколол и всем велел, что если начальство приедет, то чтоб молчали о свинье. Всё одно толку с неё мало, а тут в самый раз сгодилась. Пили слабый самогон, сделанный из мёрзлой картошки, бражка пилась, слёзы текли по вдовьим лицам. Да разве только по вдовьим?! Куда без них, окаянных. Деревенские дети были рады такому дню, особенно Никитка Удалов, но были и такие дети, которые успокаивали матерей, чтобы они не плакали.

Настя Удалова прильнула к матери и говорила: – Мам! Не плачь! Тятенька воротился живой, будешь теперь, как мечтала, на него цельную неделю на печи глядеть, а мы рыбу будем вам варить.

Вернувшихся с войны деревенских мужиков было всего пять, да и какие они были?! Один без ног, другой без руки, третий без ноги, четвёртый с больными лёгкими, да и Иван Удалов слабый после ранения, когда отудбит, неведомо. «Снова бабы, словно лошади, пахать будут, беда», – с тревогой думал председатель…

На следующий день из мешка отец достал железные банки, испечённые в городе пять булок хлеба. Принёс он двадцать булок, но вчера положил на общий стол. В районе ему столько хлеба не дали бы, но помог друг из их деревни. Закрутил он с одной продавщицей, но строго наказал Ивану никому ничего не говорить. Обнялись они тогда с Лексеем, а он вдруг сказал:

– Знаю, в родной деревне ничего нет, пусть хоть земляки хлебца отведают, себе пять возьми, остальные – землякам. Но запомни – обо мне молчи.

Иван встрепенулся: – А почему мне пять булок-то?

– Да потому, дурень, что знаю я, кто хуже всех на деревне живёт. Пусть Степанида твоя хоть на хлеб поглядит.

Открыл фронтовик одну железную банку ножом, достал ложку, подозвал Матвея, дал попробовать и так дал каждому своему дитю и жене. Сказал:

– Мать! Вари щи, тушёнку добавь, я ещё вчера от Василия узнал, что у вас ни картошки, ни квашеной капусты нет. Он, молодец, расстарался, и картошки ведро припёр, и капусты, и рыбы солёной. С душком рыба-то, нашенское ёдово!

Дочки запрыгнули на тятины коленки. Иван гладил их по башечкам (в их деревне головы детей ласково называли «башечки»), руки невольно соскользнули на их худющие спинки, сердце дрогнуло фронтовое, закололо под лопаткой:

– Эх! Отощали вы, мои сердешные! Мы там, на фронте, ели хорошую пищу, а вы тут вон как! Оно понятно, всё для фронта, всё для Победы…

Никитка, попробовав тушёнки, сказал:

– Я бы эту банку всю съел.

Отец улыбнулся, но серьёзно сказал:

– Нет, брат, после голодной жизни нельзя есть много жирного, заворот кишок может быть, и тогда помрёшь, а мне ты живой нужен.

Пришло время, на деревне все копали картошку, копала и семья Удаловых. Отец рядом развёл костёр, и немного погодя все ели печённую на углях картошку, тут же и чай на травах подоспел. Иван достал из кармана кусок сахару, расколол ножом, и вся семья бережно, по маленькому кусочку, отведала драгоценный сахарок. Всем казалось, что ничего на свете вкуснее нет.

Никитка не выдержал:

– Я бы этого сахару, не знаю сколько бы съел. Матвейка привычно одёрнул брата:

– Тебе только бы пожрать. Эх, и берегли они семенную картошку! Сколько раз Степанида глядела на неё, сколько раз хотелось плюнуть на всё, сварить и наесться. А как быть на следующий год?! Именно это и останавливало, ох, останавливало. Раньше времени состарившаяся женщина денно и нощно думала, чем накормить детей. С коровой было веселее, но околела в прошлом году, и это было страшным горем для Удаловых. Лежала корова Красотка, ничего не ела, бока впали так, что было видно кости, и казалось Матвейке, что вот-вот кости эти наружу вылезут.

Рядом стояла Степанида Михайловна, две её дочки плакали, не плакал Никитка, непонятно, о чём думал. Матвейка как мог успокаивал мать:

– Матушка! Скоро весна! А там лето! Выживем. Может, ещё выдюжит Красотка наша, травка зелёненька пойдёт, пощиплет, легче станет…

Матвей всю оставшуюся жизнь вспоминал «тошнотики», не раз видел во сне: идут они по полю, братишки и сестрёнки, и мечтают найти мёрзлой картошки. И он просыпался в слезах. Никита не вспоминал про «тошнотики», он хорошо теперь питался, женился, растолстел, держал много скотины. Настя с Алёнкой, может, и вспоминали про «тошнотики», но когда им было об этом думать? У обеих по шестеро детей, было бы у Алёнки семь, но сынишка младенцем помер, а у Насти седьмой мальчишка в аварии погиб. Муж работал шофёром, взял с собою сынишку. В одном месте был резкий спуск, дорогу из глины развезло, а рядом обрыв, утянуло машину в обрыв, мальчик погиб, отец живой остался, после еле отудбили от душевной окалины молодые родители. Хорошо, что помногу ребятишек рожали, именно дети спасли от тоски.

А как иначе? Надобно кормить, стирать, обшивать, скотина домашняя да колхозная работа, так жили… Когда Матвей просыпался в слезах, жена Мария успокаивала его нежными словами, а про себя дивилась: «На людях-то мой вон какой видный мужик, а вот, гляди-ко, не забывает детство. Так, наверно, в душе, всю жизнь и промается, сердешный». Подумала жена Матвея об этом вот ещё почему. Вспомнилось, как поехали однажды в город. Всё работа и работа колхозная, а старшему сыну Саше было уже шестнадцать лет, второму сыну, Славе, четырнадцать, Сергею двенадцать, Валерке, последышу, десять. Так думали, что последыш, да через пять лет родилась дочь Галя.

Вот тогда-то после осенней уборки и вывез всю семью Матвей в город. Хотел сделать для семьи праздник. Сходили в кино, театр, на следующий день попали в цирк, поужинали в ресторане, два дня прошли отлично, дети были рады. Ночевали в гостинице.

На следующий день собирались уезжать в деревню, и так соседку Евдокию попросили за скотиной поглядеть. И вот, проходя по площади, Матвей увидел, как один парень бросил на асфальт надкусанную булочку. Матвей сначала вежливо попросил поднять булочку, парень нагрубил. Собрались вокруг люди, Матвей дал чувствительную оплеуху парню, громко в сердцах сказав:

– На тошнотики бы тебя посадить! Хлеб – это святое, а ты его бросаешь, олух.

Но мало кто прислушался к словам Матвея, наоборот, заступались за парня. Тот даже ехидно улыбался, вызвали милицию, Матвея с тем парнем увезли в отделение. Мария с сыновьями остались на площади. Ей казалось, что все проходящие мимо люди смотрят именно на неё и осуждают. Сыновья как могли успокаивали мать. Мария села на лавочку, Саша сбегал за мороженым, но мама ничего есть не хотела. Сыновья стояли рядом, ели мороженое. Настроение хуже некуда, и даже мороженое казалось невкусным сыновьям. Но были они из деревни, не выбрасывать же добро, доели до конца. Приехали домой, рассказали председателю о поездке. И хоть Матвей был передовиком в колхозе, имел трудовые награды, дело могло закончиться плохо.

Разобрался в деле подполковник милиции, каким-то чудом узнавший об этом случае. Вызвал к себе Матвея:

– Мой тебе совет, Матвей Иванович! Ты лучше в деревне живи. В город незачем тебе ездить, тут видишь, как с тобою обошлись? Люди сложные. Парень тот, которому ты оплеуху дал, на учёте у нас в милиции, заявление на тебя хотел написать, да и общество посчитало, что ты обидел ребёнка-жеребёнка. Хорошо, что свидетели все разбежались по делам, а то бы и посадить могли.

Подполковник умолк, потом добавил:

– Ты колхозник! Нас, городских, стало быть, кормишь. А тут, брат, жизнь поменялась. Я сам из деревни, всё понимаю, езжай домой.

Матвей Иванович Удалов больше не ездил в город, лишь однажды, и то на операцию. Сыновья переженились и укатили на жительство в город, уехала и дочь Галя, выучилась на медсестру. Чуял душою Матвей, что найдёт она в городе кого-нибудь и останется там. Лишь старший сын Саша остался жить и работать в деревне. Вместе с отцом выстроили они новый дом. Но детей почему-то новое поколение рожало мало. Вот и у Александра были двое, сын Иван и девочка Нюра.

Не понимал Матвей, что это с людьми происходит. И еда есть, а рожают мало! Так ведь и Россия вымрет, ежели не одуматься. Все хотят жить не хуже других, да оно и верно, стали жить лучше, а детей – меньше. «Ведь состарятся, а в старости отдушина потребна. Вон как мои отец с маманей радовались внукам. Это ж не вышептать, не выкричать, как радовались! Я, грешным делом, в такие моменты плакал. От радости плакал, глядя на родителей. А они, сердешные, все в морщинах. Отцу дыху не хватало, задыхался, у мамы ноги болели. Так и жили на старости, отдушина завсегда потребна нутру человека…»

И вот однажды сидит на лавочке возле родного дома Матвей, курит и видит бегущего к нему, запыхавшегося сына Сашу. На сердце стало неспокойно, не случилось ли чего?

Сын подбежал и протянул отцу тетрадь. Оказалось, внук Иван написал в школе сочинение про тошнотики и получил пятёрку. Долго потом Матвей вспоминал строки из сочинения внука, наизусть запомнил несколько предложений:

«Была страшная и проклятущая война! Был голод. Моя прабабушка Степанида не знала, чем накормить детей. И мой дед Матвей с братом и сестрёнками ходили по полю и искали мёрзлую картошку. Потом прабабушка её готовила в русской печи. Называлась такая еда «тошнотики».

Матвей Иванович вышел на пенсию, работал бы, наверно, ещё какое-то время, но жена Мария запретила – был Матвей уже весь больной. Увидев однажды, как тяжело поднимается муж с постели, жена скомандовала: «Хватит ломить! Проживём на пенсии, куры свои, поросёнок, коза, хватит, Матвеюшка. Хватит».

Видел Удалов, как погибала на его глазах деревня. Сколь гробов, деревянных, и железных крестов для земляков сделано его золотыми руками. Люди приносили ему доски, гвозди и железо. Ни с кого денег не брал, разве только бутылку, и то надо было уговаривать, чтобы взял. Каждый человек на деревне – твой земляк, всё знаешь про него, и про детей его, внуков. Вот, кажись, намедни разговаривал, а уж нет человека. Помянешь человека, выпьешь за столом, голова по-другому работает. Поглядишь на земляков, страшно становится: всё меньше и меньше на деревне живых людей, а на погосте больше, намного больше. Не раз говаривал он Марии: «Сади, выращивай, и всё у тебя будет. Чего все уехали?» А жизнь шла своим чередом. Казалось Матвею, что весь мир сошёл с ума. «Мы впроголодь жили, но не вредили никому, дружно жили, а ныне чё деется и почему?»

Мария ложилась спать после Матвея. Глядя на спящего мужа, вздыхала, считала его морщинки. А утром рано вставала, молилась за Россию, за детей, внуков, и в такие вот утрешние моменты жизни Матвей глядел на жену неповторимо добрыми глазами. Затем кипятил самовар, звал жену пить чай на травах с шиповником, которого запасал много: как же, и детям надо дать, и землякам, кто сам уже не может ходить в лес. Добрых людей угостить надобно.

А после чая его ждала стариковская работа по дому…

Всегда с чеплышкой своей неизменной ходила по белому божиему свету Анастасия. «А как без чеплышки-то?» – много раз думала Настя. В деревне в это окаянно-надсадное военное время именно в эту глиняную чеплышечку, бывало, наберёт Настенька ягодок да мамане, братику и сестрёнкам бережно несёт. А ягодка-то – она что? Она всю дорогу людей спасает. Земляника, голубица, черника, клюковка с брусничкой. И все в разное времечко поспевают, словно Создатель неспроста придумал все эти диковины для разнообразия жизни людской и для укрепа здоровью.

Дивилась Настя названиям ягод. Вот, к примеру, земляника, а в начале-то – слово «земля» идёт! Али голубица, тут и вовсе – девушку так можно назвать или птицу.

Раз захлестал дождь, подул промозглый ветер, а Настенька далеко в лесу была. Побежала до деревни, упала, и из чеплышки её вся земляника высыпалась. Плакала, но всю до ягодки собрала. И вот оно, родимое крылечко! Маманя навстречу бежит, телогрейкой дочку накрывает. Девочка, хоть и озябла, виду старается не показывать, не огорчать маму.

Бывало, бабы да старухи деревенские далеко в лес побаивались заходить, а Настя шла, хоть и боялась. В их лесу жил когда-то отшельник. Народ деревенский его святым считал, так Настя, хоть по годам молодая совсем, думала, что ежели святой тут жил, то с ней ничего плохого не случится, ведь на то они и святые, чтобы людей спасать.

Из холодного осеннего леса быстро шмыгнёт Настенька на русскую печь, не забыв в кармашки печи сунуть холодные, мокрые насквозь носки, но, перед тем как заснуть, обязательно на братика с сестрёнками поглядит, де, трепыхаются – стало быть, живые ишшо. Ничего не утаишь от материнского взгляда: видела маманя, как дочка носки сушить положила, и про себя отметила – толк с девки будет. Так же про себя и улыбнулась этому, а ежели открыто улыбнуться, пристанет с расспросами: чему, мол, мама, радуешься? И не отвяжешься потом, а тут кажинная данная Богом минуточка дорога. Не ровён час, председатель на работу крикнет, так что надобно поскорее ягоду да грибочки прибрать. Ох, и девка у меня отчаянная, другие вон, хоть и крепкие бабы, а боятся на Дружаиху и Вискилей одни ходить, а дочка-то идёт. Сколько воевала с ней, сколько слёз пролила. Не забыть вовек матери, как однажды, когда Настенька долго не возвращалась из лесу, тихонько стукнула по спиночке её, сердешную, ухватом. В сердцах, не сдержалась, да тут же обхватила своё родненькое чадушко, сплелись воедино две кровиночки, а Настя вдруг говорит мамочке любезной: «Ты, мама, не убивайся, нам без ягод и грибов не выжить – околеем, а от ухватика твово мне совсем не больно».

С того памятного дня зареклась Татьяна Ивановна руку поднимать на детей. Справедливости ради надо сказать, и не делала этого никогда, а теперь и подавно не станет. Не раз думала Татьяна: видит девка, как живём, вот и рвёт на себе жилы, а они, эти самые жилы-то, у неё только нарастать начали, укреп-то ещё хлюпенький совсем. А и то подумать: без грибов да картошки загибли бы мы. Это ж надо столько натаскивать, ведь всю зиму грибной супишко варим и выживаем так. Муж Андрей в сорок втором погиб, а ныне уж сорок четвёртый… Да поди с небес-то видит дочку – помощницу золотую, молится об ней, об нас. Молись, молись за нас, Андрей…

Вспомнилось матери, как выкидывала она маленьких котят под гору. Чем кормить их, окаянных? А кошка взялась приносить часто, спасу нет; вот не Настенька бы, может, и нас под гору надо бы выбросить.

Настя тем временем согрелась на кирпичах и стала засыпать. Мать уж на работу сходила, вернулась, а дочка всё спит. Перепугалась, стала будить, коснулась рукой головушки, а девка-то вся горит. Быстро заварила сушёной малины и стала поить дочь. На следующий день – как ничего не бывало, Настя снова в лес собралась, да не пустила её мама. Она уж хотела ослушаться, но глянула на мамочку и осталась дома. Дома-то сроду работу не переделаешь – взялась Настя плести корзинки…

Выросла Настя, уехала вслед за братом в далёкий сибирский город Братск. Почти сорок лет проработала на комбинате железобетонных изделий сначала бетонщицей, потом крановщицей. Одна вырастила сына, состарилась, но с чеплышкой той заветной не расстаётся. На даче только в неё ягодку собирает – память о деревне, мамане любезной в душе хранит. И покупают у неё ягодку на рынке. Она не из постоянных торгашек, а сезонных. В этом, две тысячи двадцатом, году люди облепиху у неё хорошо покупали. Грибочков для себя каждый год набирает, даже когда считается негрибной год, у неё всё одно грибочки есть. Много лет ходит бабушка Настя в православную церковь, приносит грибочки свои батюшке Георгию. Священник с радостью принимает дар от труженицы и давней прихожанки.

В сентябре стало прохладно. Сибирь, она и есть Сибирь – стали зябнуть старые, натруженные руки Анастасии Андреевны, так она наломает облепиху прямо с ветками и везёт домой. Сама с собой разговаривает, де, большого греха в том нет, что ломаю с ветками, много её, облепихи-то, вокруг разрослось, инда сорняк, а и гоже что так, всё для человека. А он, этот самый человек, часто совсем не думает об этом, а ежели бы думал, такого бы бардака вокруг не было… Придя домой, станет ягодка к ягодке собирать облепиху с веток, станет сушить промокшую обувь, называя её по-старинному «коты». Наварит варение и снова в храм несёт: батюшку угостит и про деда Ивана не забудет, который дружит с её сыном. При этом говорит всем, что облепиха для желудка пользительна, даже язву лечит.

Печалилась шибко Анастасия Андреевна за сына. С работы сократили, стоит на бирже, да и там сказали, что выплаты прекращают. Нашёл бы её сын работу, да вот зрение у него стало совсем слабое, а в августе вовсе ослеп глаз. Дала с пенсии сыну мать на операцию, сделали в Новосибирске. Глаз не видел совсем, теперь смутно, но немного видит, другой же глаз видит на минус четырнадцать. Пенсии сыну по законам не положено, хотя сам местный поселковый окулист качал головой, с сожалением глядя на него.

Сыну Анастасии пятьдесят четыре года, и в январе он бы пошёл на пенсию, так как стажу у него около сорока лет, но законы изменились, и теперь ему добавили ещё три года. «Слава богу, сыновей успел поднять, – не раз думала Андреевна, – да, слава богу, жена Ирина не бросает».

Кажинное божие утро Анастасия Андреевна поднимается раньше шести утра. И каждый день у неё дела, нынче, например, надобно помочь сестре Марии капусту на рынок отвезти на тележке. У Анастасии разложена по целлофановым мешочкам солёная капуста, и она даёт продать её знакомой торгашке. Людям полюбился посол Анастасии, и они с удовольствием берут капусту.

Немного погодя Настя побежит домой печь пироги – хоть внуки давно стали взрослыми людьми, они по-прежнему любят бабушкины пирожки с капустой или картошкой. Ещё Анастасия Андреевна, хоть ей уже восемьдесят, второй год подметает свой подъезд девятиэтажного дома и делает раз в неделю влажную уборку. Даже зимой, когда настанут сильные морозы, неугомонный этот человек не сидит без дела, вяжет носки для внука, который любит зимнюю рыбалку, да и много кому вяжет. Много лет живёт она в Братске, и люди ей заказывают вязание – носки или женский тёплый берет.

Раньше Анастасия вязала тёплые кепки для брата Сергея и мужа сестры Марии, Геннадия. Теперь мужики покоятся на погосте. Часто вспоминает Анастасия, как спасала сынишку от морозов в холодном бараке… И в одном можно быть уверенным наверняка, что, если Господь даст ей, сердешной, силы и дальше, она будет работать до последнего божиего часа жизни.

Всю войну думал о жене Марии солдат Конев Алексей Петрович. Когда шли боевые действия, не до дум было, но всё одно проскальзывало. А когда он в окопах сидел, тут мысли лезли в голову, да они и спасали, ведь в них дом родной, сердешные мои люди. Каждый, кто на войне, думает о близких, так человек устроен. Но нет на белом свете одинаковой судьбы, вот где загадка. До войны в их сибирском селе было, в общем-то, неплохо жить, и люди не голодовали. Работа тяжёлая, но Сибирь-матушка рыбкой, птицей, зверем всегда человека подкармливала. Маша родила ему четверых детей, и три дочки во младенчестве померли. Сколотит маленький гробик Алексей да и несёт его на погост, а люди видят всё, жалеют, крестятся. Много старух горестно качают головами в такие моменты жизни, глядя на мужика, несущего гробик. А Алексей не глядит на окна земляков, потому что знает, что смотрят и молятся люди. Во многих домах младенцев хоронили, такова жизнь.

У каждого в деревенских домах детей помногу, и здесь особо грустить некогда, хотя и для этого время особое Господом отведено. Многодетные семьи спасали от ненужной тоски, да и работа спасала.

Саднило, ох, как саднило душу Алексея: «Ну, хоть один детёныш пусть выживет, Господи», – думал он. Четвёртую дочь, Анечку, уж как только ни пытались сберечь, после трёх предыдущих смертей. И вот, слава богу, уберегли.

Дочке уже пятнадцать лет было, а тут война окаянная случилась. Обнял на прощание Алексей жену и дочку, наказав, чтоб берегли друг дружку.

Сколько слёз было пролито в те страшные годины, казалось, нескончаемого лихолетья.

Сибиряки – народ крепкий. Дважды был ранен Алексей Петрович, но снова возвращался в строй. Слава богу, одолели врага, возвращался Алексей домой. Тянуло так, что казалось, душа вместе с сердцем наружу выскочит.

И вот родное село! Ещё немного – и радость в его дом постучится.

В городе, пока он искал попутку до деревни, встретил земляков, они его с собой и забрали. Подвода понемногу приближала Алексея к дому, и он жадно вглядывался в родные места. Ничегошеньки от него не ускользало: птичка какая, травинка лесная, – всё мило сердцу выжившего в горниле войны солдата. Ему казалось, что всё живое встречает фронтовика, вернувшегося со страшной войны. Вовек не сочтёшь тех моментов, когда казалось Алексею, что всё, конец, а потом, и вовсе он перестал обращать внимание на это. А сам в себе, правда, отметил, что какая-то плохая у него привычка появилась: думал, ну и что – как будет, так и будет.

Он знал, отчего это всё… Сотни сотоварищей погибли и ранены на его глазах! Перегорело нутро, словно огнём его выжгли и печать поставили: де, ты вроде живой солдат, а вроде и неживой.

Ноги ходят, руки шевелятся, а вот нутро – нет, не объяснить, чего в нём! Ну, а ежели кто спросит? Но нет, не спросит никто, у всех тягло неминучее на душе сокрыто.

Не ускользнуло от Алексея, что мужики какие-то не такие в разговоре с ним, и он напрямую спросил:

– Ты чего, Егор Спиридонович, вроде не договариваешь чего?

Дед, поглядев на солдата, тихо сказал:

– Ты, Алексей, крепись, недели две назад надсадилась твоя Мария. Работа-то у нас, знаешь сам – мешки эти неподъёмные. Лежит Маша, и доктор приезжал, в больницу её класть велел. А она ни в какую. Говорит, дождусь Алёшеньку, а там – будь что будет.

Алексей помрачнел, а Спиридонович продолжал говорить:

– Я был в твоей избе, привозил доктора. Обычно принято в город больных с деревни возить, а тут председатель распорядился: вези, мол, доктора. Он твою Марию за работу шибко ценит. Боялся, что как бы не растрясло её по дороге: колдобины наши извечные, лошадёнки измотанные. Меня что удивило? Обычно матери Алёшенькой называют, а тут – жена. Значит, любит. Ты, Алексей Петрович, войну какую пережил!.. Даст Бог, когда Мария тебя увидит, то обязательно на поправку пойдёт.

Оставшуюся часть пути они ехали молча. Вбежав в дом, Алексей кинулся к кровати. Прижавшись друг к дружке, муж и жена долго плакали.

Вдруг Алексей ощутил, что его спине стало теплее, видно, дочка прижалась. Обернулся он, нет дочки, и снова жадно глядел на жену. «Боже! Как же постарели мы с тобою, Маша!» – думал солдат.

Мария попыталась встать, но слабость была настолько сильной, что она снова повалилась на кровать. Стараясь держаться, не плакать, говорила мужу:

– Алёшенька! Видишь, какая я. На стол бы чего собрать.

– Ты, Маша, не печалься, если я жив остался, а на стол соберу, я, чай, не без рук.

Из вещмешка Алексей достал солдатскую фляжку, две банки тушёнки, сала да хлеба. Слазил в погреб, набрал в железную миску квашеной капусты, а в другую миску наложил солёных грибов. Вернулся в дом.

Маша, пока Алексей лазил в погреб, решила держать себя, не плакать, хотя давалось ей это с трудом.

– Алёша! Там в печи картошки возьми.

Солдат налил себе спирта в железную кружку, Мария пить и есть отказалась. Утром Алексей Петрович уговорил председателя отвезти жену в город. Ещё неделю пролежала Мария в городе и всё-таки померла.

Где была дочь Анна, отец не ведал. Знал он от Марии, что подалась она в город, а где она и что с ней случилось, толком никто не знал.

Эх ты, солдат, солдат! Говорили же тебе на селе люди, радоваться надо, что жив остался, а тут вон какая оказия! Жена умерла, да и дочка неведомо где. После похорон поразило фронтовика то, как живут люди его села – впроголодь. На фронте хоть каждую минуту можно было погибнуть, но кормили вполне терпимо. Упросил он тогда председателя не торопить его выходить на работу, надо, мол, отдышаться после войны. А сам достал из амбара старые сети, починил их, связал ещё две новых и отправился на реку.

Он сам разносил в каждый дом рыбу. Повеселели от этого земляки, ведь на селе-то одни вдовы почти остались, а тут свежая рыбёшка, главное, дети досыта поедят. И потихоньку стал народ и работать повеселее.

Видя эдакое, председатель Сергей Андреевич дал Алексею лошадь с телегой. А по осени Алексей Петрович подался в лес, и вскоре обеспечил мясом всё село, застрелив двух лосей и медведя. Птица в расчёт не принималась, много её было, и в каждом дому села отведали глухаря да рябчика.

Деревенские люди шибко ценили труд фронтовика и при каждой с ним встрече кланялись в ноги. Алексей Петрович не любил этого и тут же останавливал земляков, говорил им, не надо, мол, этого делать! У вас мужья в войну погибли, а жрать-то всем надобно.

Прошло какое-то время, и люди зажили получше. Сам Алексей Петрович стал работать на тракторе. И снова мысли одолевали его, как на фронте. Вспоминал он Марию, как целовались с ней и боялись, что кто-нибудь их заметит. А потом убегали к скирде сена, прятались там и снова целовались, миловались…

Прошло пять лет, и все эти годы Алексей Петрович искал свою дочь Анну, спрашивал в городе о ней, но никто ничего не знал. Заметно и раньше определённого жизнью срока он постарел.

Было воскресенье, Алексей Петрович полдня ремонтировал трактор, да вот прихватила спина, никак не разогнуться. Пошёл домой, затопил баню, хотя далось это через сильные боли. Вернулся в дом, достал из печи суп, сидел да ел деревянной ложкой своё одинокое хлёбово.

Вдруг что-то скрипнуло на крыльце, ещё мгновение – и дверь отворилась. В дом зашла дочка Анна, а с нею два дитя. Анна, поперхнувшись, сказала:

– Здравствуй, отец! Примешь непутёвую дочь?!

Алексей Петрович, поднявшись с лавочки, подошёл к дочери, заплакал и с дрожью в голосе сказал:

– Да ты что, дочка, как же не принять-то? Маша бы это не одобрила. А это детки твои?

Рядышком с матерью стояли двое детей. Один был мальчик, другая девочка, и одеты были они очень уж плохонько. На мальчике было ношеное-переношеное пальтишко и на девочке тоже. Обуты их маленькие ножонки были в лапти. Алексей Петрович быстро справился с собою и скомандовал:

– А ну-ка, мои хорошие, раздевайсь, а я тут супу спроворил да баню истопил. Ты, дочка, слазь-ка в погреб и достань рыбки солёной да бутылочку. У меня-то, вишь, спину прихватило, дыху нет.

Дочь, раздевая детей, спросила:

– А как же ты, отец, баню с такой спиной истопил?

– Дак тут, в деревне, одно лекарство – баня.

Анна вымыла детей в бане и сама попарилась. У Алексея совсем заклинило спину, и дочь прямо сказала:

– Отец, я тебя сама попарю и помою.

Алексей Петрович не стал отговариваться, потому что это ему было очень приятно, и он снова заплакал.

После бани, когда дети уже были накормлены и уложены спать, Анна рассказала отцу свою историю:

– Приехал к нам один киномеханик в село. Полюбила я его, и всё, в общем-то, сразу и случилось. Мама наша была в передовиках, и она не одобрила мой выбор. Я и убежала с ним. Поначалу мы немного пожили в городе, а потом он нас в свою деревню увёз. Родила я Стёпку, а Николай пил всё время. Я думала уходить от него, но мама его уговорила не делать этого. А тут я снова забеременела. Нервы у Николая совсем сдали, тогда-то ушла я от него. А куда идти-то, думаю. От людей случайно узнала, что мама умерла, а ты один живёшь. Если не нужны мы тебе, мы уйдём, ты нам только скажи!

Алексей Петрович, пока говорила дочь, всё вспоминал, как бережно и ласково мыла его дочь в бане, и видел он украдкой слёзы на глазах дочери, но сдержался и ничего не сказал.

– Ты, Анна, с детишками своими – самое дорогое для меня. А что мне одному? Придёшь домой, наваришь картошки, а есть-то и неохота, просто заставляешь себя. А без еды с трактором не справишься. Только вот не понимал я, почему на похороны матери ты не приехала, но теперь мне всё понятно. Да я так, дочка, и думал, что ты об этом ничего не знаешь. Разве бы ты не приехала?! У кого бы в таком случае сердце не дрогнуло?! Есть, конечно, такие люди, но их, слава богу, немного на этом свете… А мы, дочка, свою корову заведём, мне-то одному ни к чему это было, а детишек-то надобно поить молоком, и они тогда справные будут. Я когда с войны вернулся, Маша держала корову. Вижу, люди на селе все голодные. Сама знаешь, всё на фронт, всё для Победы! Ну, словом, когда похоронил Машу, заколол я корову и раздал людям мясо.

Дочь молчала и тихо плакала, а потом сказала:

– Ты, отец, у меня святой!

Алексей, налив себе водки, выпил, хрустнул солёным огурцом, сказал:

– Да ты что, дочка, какой я святой-то?! Наших фронтовиков-то побило на войне, а живых по пальцам быстро сосчитаешь, сколько их, целёхоньких, домой вернулось. Ванька без ноги, Авдей без руки, Николай без ног, а Володя Курочкин лежит да уже и не встаёт, ослабел совсем. А после войны трудно человеку подняться – по себе знаю.

Утром, когда Алексей проснулся, он тут же вспомнил, что было вчера. А дочка уже доставала из печи в чугуне кашу со словами:

– Садись, тятя, позавтракаем.

Дочь с отцом поели одни, потому что дети ещё крепко спали.

– Ну, на работу я нынче не ходок, так и не отпустило спину, полезу-ка я, дочка, на печь, греть спину.

Нагрев на печи спину, Алексей почувствовал, что боль в поясницу опустилась, и стало болеть пуще прежнего.

– Дочка, помоги мне слезть с печи, уж очень болит сильно.

Сев на лавку, сделал он два глотка водки, затем ещё налил и выпил. Но боль его никак не отпускала. Тут и проснулись его внуки да с босыми ножонками давай бегать по избе. Алексей открыл столешницу, вытащил две конфетки и дал внукам, дети радостно закричали:

– Ура! Дед конфет дал!

Всю эту картину увидел зашедший в дом председатель колхоза Сергей Андреевич:

– Ты чего, Алексей, захворал небось? Ежели захворал, иди лечись. Сам на трактор сяду, чего сделаешь, у нас ведь вечная страда.

Алексей налил председателю и себе водки:

– Понимаешь, дорогой Андреевич, радость у меня.

Председатель выпил и быстро ушёл, сославшись на дела. Алексей, глядя на босые ножонки внуков, велел дочке, чтобы они надели лапти. Потом разглядел он эти лапти да ужаснулся. Их и выкинуть не жалко нисколько, потому что там дыра на дыре и дырой управляет.

Через три дня, когда спину понемногу стало отпускать, Алексей Петрович съездил на подводе в город и купил там для внучат ботинки. Он брал на размер или два больше, чтобы с запасом было и чтобы с шерстяным носком их можно было носить. Тогда его дорогие сердцу внучата простужаться не будут, думал фронтовик.

Приехав домой, сел на лавку, достал из вещмешка две пары ботинок и подозвал внуков. Что тут началось! Они, натянув на свои босые ножки ботинки, стали носиться по избе и радостно кричать. Внук Стёпка:

– Дед нам ботинки купил!!! Ура! Я в них на войну пойду фашистов бить!

Алексей Петрович говорил внуку:

– Да ты что, сердешный! Ведь разбили мы их, фашистов-то, слава богу!

Внучка Дуня кричала:

– А у меня ноги теперь не будут мёрзнуть! Ура!

Дочь Анна, глядя на всё это, уронила слёзы. Отец подозвал её к себе поближе:

– Я, дочка, думал долго, что же тебе купить.

Он вышел на крыльцо дома, взял мешок и занёс его в дом.

– Вот ведь какой я стал, гостинец тебе привёз, да на крыльце оставил – дырявая моя башка!

Отец вытащил из большого мешка новую телогрейку и новые ботинки:

– Это тебе. Ты примерь, а то переживаю, угадал ли с размером.

Анна примерила ботинки с телогрейкой, всё оказалось впору, только ботинки были немного великоваты, но это не страшно.

Затем Алексей достал из вещмешка цветастый платок:

– На, дочка, носи на здоровье.

Анна обняла отца и, плача, сказала:

– Тятя! Ты вот говоришь, не святой ты, а для меня ты – святой!

Алексей Петрович в этот момент вспомнил, как, вернувшись с войны, он обнял свою Машеньку, и показалось ему, что дочка сзади прильнула к его спине.

Ну а теперь-то и впрямь дочка обнимает. Не объяснишь эту жизнь…

У Дуняши отец сидел в изоляторе.

От односельчан узнала, что приехал в колхоз какой-то высокий начальник, ругал председателя, батя её родненький шофёром председателевым был. Почитай одна рама была, а не машина, фронтовые друзья помогли, эх, и долго отец провозился, не спал толком, за сердце хватался. И вот машина на ходу, после председателя упрекало районное начальство, де, на персональной машине с личным шофёром ездит.

Что толком случилось, никто не знал, но наверняка было ясно, что дал в морду тому начальнику ейный тятя. «Одни-одинёшеньки мы с папкой-то на божием свете, а я, как дура, за черникой в лес убегла, чуяла, чуяла нутром, не надо идти!.. Да, поди ж, останови меня».

Слёзы капали и не спрашивали на то разрешения у Дуни, капать им или нет. И, сколь ни живи человек на земле, именно память живёт с человеком, и никуда от неё не деться, ежели в разуме находишься.

Пока шла до дому, вспомнила маму, Татьяну Андрияновну, как голодали. В сорок четвёртом это было. Холодной, промозглой осенью, убегла маманя на работу в штопаной-перештопанной телогрейке. Дуня в тот день натомила картошки в чугуне, в избе было прохладно, экономили дрова. Под вечер пришла мама, зашла в избу, с трудом скинула с себя телогрейку. К картошке не притронулась, легла, а к утру померла.

Председатель Степан Егорович сам гроб сделал, да всё винился перед Дуней, де, прости, что доски не струганы, мужиков нет, а он один. Состругал бы, да рука совсем отнялась. Видела Дуняша, как мается председатель с одной рабочей рукою с гробом энтим, и думала, вот церкви отменили, а Егорович наш для нас святой и есть.

В слякоть осеннюю повезли на телеге гроб, а погост-то на горе крутой, лошадь чуть было не упала, не может вытянуть, так бабы всем миром толкали энту телегу. Похоронили, а чем поминать, даже браги нет. Егорович спирту принёс, где добыл, неведомо, с квашеной капустой, солёными грибами помянули.

Ох, грибочки энти, досталось тоды председателю. Приехал высокий начальник, а Егорович всех в лес отпустил, чтобы грибов набрал люд. Начальник орёт, а Кочев ему в ответ:

– Хошь, растреливай, бабёнкам моим сердешным есть нечего. Не веришь, пошли в любую избу. Мы что, дети маются голодом. Не переживай, уберём хлеб, ни одного зёрнышка в поле не оставим. Они, главно дело, в обмороки взялись падать, пусть грибочков да ягодок отведают, всё одно, вишь дожжик поливат.

Да слабые какие все были, ровно по глоточку спирта, хлебок один, а все опьянели, опьянеешь тут, изработанные клячи, индо спасу нет. Лошади дохнут, а тут человек. Тятенька с бойни окаянной хворый вернулся, худющий, индо щепка. Десять банок тушёнки припёр, как донёс, ежели сам такой, непонятно, энто, по всему видать, бабушкина иконка Николы Угодника спасла его, медная она, с два спичечных коробка будет, не вымолвить, не вышептать словами энто дело, тут наша Русь крепко обозначена.

Теперь засадят в тюрьму, мы простые люди, заступ за нас никто не примет. А отец войну прошёл, весь израненный воротился, кашляет по ночам, спасу нет, отдышка мучает, сколь раз баяла, брось курить, в ответ одно тростит: «Нет, дочка, не отымай радость, у меня две радости, ты да табак, остальное всё жизнь выжгла».

Так, вся в слезах, с корзиной, полной черники, и дошла Евдокия до своего полисадника. Дед Еремей окликнул её:

– Постой, девка! Подь-ка сюды. Понеже.

Дуня подошла не спеша к деду, силы оставили девушку напрочь, поставила на землю корзину с ягодой, черника же переливалась на солнце красиво.

Дед, поглядев на девушку, а после на чернику, тихо, тихо заговорил:

– Гляди, милая Дуняша, какая приглядна картина получатся, черника-то твоя в корзине вона как переливатся, а ведь это берёзка твоя за палисадом шелестит листочками от ветра-ветровича, солнечные зайчишки проникают в твою корзинку, вот перелив и сподобился быть, красно глядеть.

Дед помолчал, словно вмиг постарев:

– Я ить, девонька, видал всё.

Дуня встрепенулась:

– Как видал? Сказывай, дедулька, сказывай, родненький, скорее:

– А чё, твой Силантий Спиридонович сама знашь, какой. Хошь и хворый совсем с войны вернулся, а ведь не выдюжит, ежели ково несправедливо забидят. На лобно место сам себя определил за правду, м-да.

Старик помолчал немного, собираясь мыслями, как бы помягче новость передать: тяжело девоньке, ох, тяжело. Это не лошадью любоваться, как она из реки воду пьёт, тут у самого поджилки трясутся, нет, не от страха, отбоялся ужо, от старости и переживаний трясутся.

– Начальник тот хошь и молодой, лет за тридцать, наверно, комсомолом ране руководил, вот и выдвинули на должность большую, а энтот начальник уж пузатый, много ли с войны лет прошло, десять лет, а они уж пуза наели. С людями надобно уметь баять, через это жизня ход даёт. А энтот, гусь стоеросовый, стоит, орёт на Егорыча, де, колхоз по сдаче мяса государству плохо работает, так и баял: «Ни хрена не работаете, лентяи, дармоеды». Ругал председателя и за то, что на совещания ихние не ездит.

А коли ему, сердешному, всё за нас погибат! Степан Егорович ему в ответ: мы, мол, пока с мясом не сможем дать план, зато по зерну перевыполнили, рожь как всегда, мол, выручат.

А тот пузан снова заорал: де, чё, мол, про прошлый год поминаешь, есть у него информация, что по ночам колхозники овец воруют. Степан Егорович ему в сердцах и ответил: «Мы войну страшенную пережили, сколь похоронили, не на войне, а здесь, в родном селе, от голода, деды, дети, женщины, старухи помирали, я для детишек гробики сколачивал когда, думал, сам сейчас в гроб улягусь, надсада, как сердце не лопнуло, всё на фронт. Погост, разросшийся крестами да звёздами, вот где доказательство наших подвигов и скорбей. Надо же, по заповеди Божьей баю, в скорби жизнь наша. Да, ежели и взаправду кто украл овцу, хотя это надо проверить, то не от хорошей жизни. По мне так я бы в каждый дом по овце отдал, пусть поедят, сердешные. Нет мочи глядеть, они, колхозники, спасли солдат от голода, а сами погибали. А теперь сымай с должности, но я тебе правду сказал. Технику по любимчикам распределяете, эх, да о чём с тобою толковать! Ведь мать тебя на свет божий рожала, а ты словно вражина какая».

Тоды пузатый тот начальник говорит: де, вы все, председатели, одну песенку поёте, а работать не хотите.

У Егоровича нашего слёзы из глаз покатились, да чего греха таить, я и сам, слыша таковое, обронил слезу, дыхание напират да напират, кабы не околеть тут, думаю, еле отудбил.

Тут твой отец Силантий Спиридонович подошёл к тому грозному начальнику да по роже его жогнул. Тот на землю завалился, очухался и давай орать, что посадит, а отец твой возьми да ишшо раз огоревал его по морде отъеденной. Пузан снова завалился.

Контора рядом, позвонил, приехали архаровцы, пять километров на машине ехать, рази долго. Ты вот к полудню корзину ягодок набрала, а батю твово за правду забрали.

Бабы наши орали на милиционеров, не пужались, коли тятю твово забирали. Заарестовали, окаянные, приказ, етит твою. Главно дело, молоденькие милиционеры-то, а бабы наши орут, вы-де не воевали! За Силантия заступ приняли. Молодцы наши бабоньки, как таких не любить!

…Дуне было уже восемнадцать лет, на днях на сенокосе правила косу и порезала себе сильно пальцы, да так, что даже возили в район на телеге. Но деревенскому человеку сидеть дома немыслимо, подумала: «Хошь с одной рукой, да к полудню наберу ягодку, тятя сердешный хворает, а я ему с молочком дам, пусть хлебает пользительное ёдово».

Глядя на мокрую, перебинтованную руку девушки, дед горестно вздохнул, от росы намочила бинты, с одной рукой испробуй набери ягоду, не кажинный сможет, ух, молодчиночка. Трёхжильный хребёт у нас, деревенских. Но тут в его глазах что-то переменилось, он быстро стал говорить Дуняше:

– Стало быть, так. У меня в районе сын в милиции сержантом, он шибко идейный, но испробую я его уговорить, передать еду для бати твово. Ну, давай, девонька, ступай домой, спроворь для тяти чево, а я иду коня запрягать.

Евдокия метнулась в избу, позабыв про корзину с ягодой. Когда доставала из погреба солёное сало, глядела на камни, которыми были обложены стены погреба. Ох, тятенька, родненький, сердешный, потаскал же ты эти каменья из реки, измаялся. Мама всё кваском тебя поила, любил ты её ядрёный квас, да кто ж не любит. Да то ишшо до войны было, сильный тогда отец был.

Положила на полотенце домашний хлеб, с десяток яиц. Дуня натомила ещё вчера, взяла с собой в лес пару яиц, не съела, с ними и вернулась, теперь бережно положила и эти два яичка к общей кучке, налила в большую бутыль молока.

На полотенечке этом она вышивала узор, на котором был изображён петух, красно получился, тятя хвалил. Почему выбрала этот образ? Да потому, что будит петушок всю деревню утречком, де, подымайтесь, люди, не ленитесь, работайте, тоды и еда в доме будет.

Но теперь было не до весёлых мыслей, лишь мельком мысль эта про петуха зашла в голову, это Боженька её спасает, чтобы с ума не сойти. Помолилась на образа. Как там тятя сердешный?.. Озяб небось, казематы окаянные. Надо же, слово какое – «сердешный». Вспомнила Дуня и о том, что детей в их деревне, у которых погибли отцы на войне, называли люди «сердешники».

Дед Еремей Евграфович к этому времени уже подъехал к дому Дуни и обратил внимание, что корзина с ягодой стоит прямо на дороге. А подле корзины стоит соседский мальчонка, махонький совсем, но успел зачерпнуть ручонкой ягодку, весь рот чернющий был, подбежала маманя его да по заднему месту шлёпнула, де, не бери чужого. Деду сказала: «Простите нас». Еремей махнул рукой. Выбежала Дуня, передала передачу деду и, глядя на корзину, ничуть не удивившись, что позабыла её на дороге, вдруг сказала:

– Ежели милиционеры не будут соглашаться передачку тяте передать, ты, Еремеюшка, всё одно им эту корзину с ягодой отдай. Может, с тятенькой помягше будут, чай, не звери. С Богом! С Пресвятой Богородицей! Со всеми святыми угодниками! Езжай!

Пять километров до района да на лошади, путь недолгий. Еремей думал в дороге, как он будет упрашивать сына Данилу передать заветную передачку. Ежели дело не выйдет, Дуня как бы не загибла, рука вон больная, а вдруг ухудшение? Ох, горе-горькое! Ежели с похмелья, опохмелишься, и гоже на нутре деется, а тут только рази молитва поможет, чтобы сердце с душою не лопнули от надсады неминучей.

Сына дед застал дома. Зашёл в избу, поздоровался, обнял внука. Данила у него был самый младший, двадцать пять лет. Так в деревнях – старшие дети женятся, младшие рождаются на божий свет, чтоб Россия жила. Последыш был его сын, а их жальше всех, вот, видно, избаловали, идейный, ёна-матрёна, как подход найти?

Всё как есть обсказал сыну Еремей, но, как и предполагал дед, сын был идейным и отказывался передать передачку. В дом зашла жена Данилы, Пелагея, молодая, очень красивая женщина, и с порогу обратилась к деду:

– Дед! Ты для кого ягодки набрал? Черничка – моя любимая.

– Да хошь, всю забирай, только бы Данила передачу передал.

Еремей, не дождавшись окончательного ответа сына, вышел из дома. Дыху от переживаний в груди не было. Сел на телегу и медленно дрожащими руками скручивал самокрутку.

Данила вышел из дома, подошёл к отцу:

– Ладно, передам я твою передачку, только корзину с ягодой заберу себе, Пелагею утешить.

Еремей сидел на телеге, сильно сгорбившись, он был ветхим стариком, пережившим на своём веку страшенные войны, и всё дивился про себя: как это он ещё жив? Сын вдруг понял, что отец его – уже дряхлый старик, и Данила взволновано спросил отца:

– Ты, отец, захворал, што ли?

Старик достал тряпошный мешочек, насыпал в него чернику и тихо сказал сыну:

– Я немного убавил, хватит вам, только ты, сынок, Силантию-то передай и чернички. Он хворый, войну прошёл. Фронтовик он, понимать надо. Ты скажи там своим сотоваришам, чтобы не забижали яво. Хошь, на колени ботнусь, сынушка, перед тобой! Я понимаю, ты идейнай, а Силантий-то четыре года фашиста бил. Теперя точно посадят, в энтом сомненья нет, эх.

Данила изменившимся голосом, с изменившимся лицом сказал отцу:

– Эх, не утерпел. Не надо бы дяде Силантию в морду-то давать начальнику. Он жирный, бегат, чаво ему станет. Я помню, маленький был, нам дядя Силантий дудочки ножом вырезал, бегали всё по деревне, радовались.

Дед продолжал тихо говорить сыну:

– У тебя, сынок, вона морда какая больша да красна, ты помене ешь, тоды в норму войдёшь. Ране посты люди не просто так блюли, для здоровья и укрепа духа, и молитвы главное дело.

…Когда в изоляторе Силантий получил передачу, отведал он и чернички. Пока ел, вдруг сказал:

– Это, едрёна корень, эликсир радости от дочки. Пользительна ягодка-то.

Председателя Степана Егоровича Кочева вскорости сняли с должности, на совещании так шарахнули, что лежал в больнице целый месяц. На селе все его жалели. С новым присланным председателем колхозные дела пошли намного хуже. Из тюрьмы Силантий не вернулся…

Евдокия вышла замуж и прожила жизнь более-менее счастливо, но всегда, когда вспоминала родненького тятеньку, в глазах стояла корзина с черникой.

Идёт семья по деревне. Молодой красивый мужик Иван с женою Марусей, и двумя маленькими сыновьями. Старшему, Матвейке, пять лет, Елизарке – четыре. Отец идёт быстро, жена Маруся поспешает за мужем, а дети их за мамины руки крепко держатся, словно боятся, что бросит их мама. Да разве ж взбредёт в голову матери бросить своих детей, а поди ж боятся чего-то сыночки. Улыбка мамина, два-три тёплых слова и нет печали у младого племени.

Рядышком стояли дома Ивана и Маруси, сразу после службы в армии и сыграли свадьбу, так уж оно в России ведётся. Семья подходит к дому, там живёт дед Иван. И к нему, стало быть, в гости, приехал из районного центра его сын Ваня. Как родились один за другим на божий свет сыновья, так и перестал сын Иван называть отца отцом, появились другие слова, то ласково скажет «тятя», то «дед». Деда Ивана это вовсе не злило, что поделаешь, дед – так дед, оно ведь и взаправду дед. И вот сидит Савельевич на лавочке, поджидает сына, невестку и внуков. И, как только подойдут к резному крыльцу дорогие гости, Иван Савельевич, покряхтев, скажет:

– Вот едриттвою, внуки пожаловали.

А внуки уж облепили деда. Матвейка кричит:

– Дед! А у тебя лавочка волшебная, мы пока добирались, устали, знаешь, как хотели посидеть на твоей лавочке!

Елизарка молчит. Тогда дед Иван достаёт из широкого кармана самодельную дудочку и даёт Елизарке. Тот поглядел, подержал в руках и дальше глядит на деда. Савельевич ласково говорит:

– Маленький ты ишшо. Я для тебя почитай цельных полдня дудочку энту делал. А как ты хотел? В сад колхозный сходил, веточку вырезал, пока добирался обратно – то, отдышка, язви её, замаяла. Вот каки дела, брат. Гляди вот, сынок.

Иван Савельевич подул в дудочку, она засвистела. Дед давай пальцами дырочки зажимать, и вот те на, мелодия полилась по деревне. Закончив играть мелодию, дед бережно отдал дудочку внуку. Елизарка взял дудочку, пробует дудеть, но выходит у него совсем некудышно. Дед вздыхает:

– Ничё сынок, обучу, подрасти только, сердешный. Я, брат, на лесозаготовках во время войны научился дудочки энти делать, от голода и тоски спасался не токмо молитовкой к Богу, а ишшо и мелодией, которая дудочка даёт. Я ить брат слух имею, а вот на гармони играть не обучился. Жалею. Неколи было. Наша жизнь была одна надсада. Потом добавляет к сказанному:

– Смирной ты ишшо.

Дед Иван курит газетную самокрутку, сильно кашляет, бросает, и топчет резиновой калошей окурок. Ругается:

– Ну, вот чего закуриваю, коли сын Ваньша приезжат, волнуюсь едриттвою колено. А потом заснуть не могу, сердце стучит, индо спасу нет. Сколь раз говорил, не буду курить, и ведь не курю. Но Ваня с внучатами приедет, и ну, сызнова пыхтеть начинаю, дурак.

Любуется дед Иван резным крыльцом. Гордится собою. Никто ему не показывал, как узоры плотницкие мастерить, да и некому было, всех мужиков на войне убили фашисты. И ему, сердешному, не миновать бы войны, если бы не отдышка с детства. Так на лесозаготовках всю войну и отробил. Думал теперь Иван так: «Вот помру, внучата будут приезжать к дочери моей, Дуне, сюда, а крылечко-то о старинном будет им напоминать. Велика наша история едриттвою. Так бы мужиков поболе было после войны, раненные вернулись трое из их деревни, да рази пожили бы, еле душа в теле. Такое видывали, страх. От болезней вскорости померли. Поминали брагой слабенькой, вовсе в голову не ударяла, вот времечко было. Пожрать досыта мечтали. Ой, внучаты мои, внучаты.

Матвейке отец помогает вытащить гармонь на крыльцо. Дед завидел это и стал ругать их:

– Тащите обратно, рано ему, время придёт – научится. А то, ироды, струмент спортите. Я ж зарабатываю гармошкой-то. Сам играть не умею, а как свадьба у кого, просят у меня гармошку, бутылку дают или на свадьбу приглашают.

Напротив дом Иванковых. В окно за дедом Иваном и внуками наблюдает приехавший из города к бабушке Татьяне Вася. Он постарше Матвейки и Елизарки на три года. Васька берёт ржавое колесо от велосипеда и начинает его со всей силы его пускать по накатанной деревенской дороге, колесо катится довольно далеко. Матвейка с Елизаркой тут как тут. Матвейка смело просит:

– Чё, городской, приехал. Дай колесо покатать?

Что Васька приехал из далёкого сибирского города, который стоит на реке Ангаре, Матвейка услыхал от деда Ивана. Васька отдал колесо Матвейке, и тот с радостью стал гонять колесо по деревне. Вася поглядел на деревенскую улицу и вдруг остолбенел, ещё совсем недавно они с деревенскими ребятишками смотрели по телевизору фильм «Чапаев». Ребятишек в соседский дом набралась целая изба, а крику-то было, когда Чапай на коне нёсся. А тут прямо по улице такая же конница летит, только Чапаева в папахе с саблей нет. Дед Иван кричит:

– Быстро отбегайте в сторону, пострелята, снесут ведь! Отбегают к забору Васька, Матвейка и Елизарка, а мимо них проносятся большие красивые кони с всадниками. Васька узнаёт одного, это Вовка из соседнего дома, но он уже совсем большой.

Васька поначалу, когда увидел всадников, закричал:

– Чапаев с конницей прут!

Теперь же, когда конница промчалась мимо, Васька негромко, словно расстроился, сказал:

– Нет, это не Чапаев.

Дед Иван, стоявший рядышком с ребятишками, улыбнувшись, охрипшим голосом баял:

– Не Чапай, верно. А красиво промчались наши робяты, эх, едриттвою, прости господи.

Так прошла пятница. Только Васька совсем не следил, какой день нынче, и не ведал он, что такая льгота только в его возрасте дана. Наступила суббота. Бабушка Татьяна достала из русской печи чугунок с пшённой кашей, поверх каши лежали яички прямо в скорлупе. Васька очистил одно яичко, зачерпнул прямо из чугунка большой деревянной ложкой каши, от которой шёл духмяный пар по всей избе, и начал охотно есть. Бабушка запричитала:

– Ох, сынок, какой бледненький с города-то приехал, не кормят вас там, наверно. Мамка твоя всё на работе.

Васька ел и успокаивал бабушку:

– Нет, бабушка, мы с мамой в бараке живём, и еда у нас есть. Мама работает на большом бетонном заводе, а еды в городе много. Я в школе котлеты с какао люблю.

Татьяна Ивановна вдохнула, перекрестилась.

– Ну, вот и слава богу. Ныне, сынок, суббота, баня на деревне. Пойду на реку, надо воды натаскать, пойдём со мной, всё веселее тебе будет.

Вышел Вася на крыльцо, полюбовался на резные узоры, сел и увидел маленького петушка, который пытался кукарекать, только получалось у него ещё несмело и слабенько. Тогда Васька сам кукарекнул, и по всей деревне, заслышав Васькино пение, запели петухи. Затем всё поутихло. Тогда Васька снова запел по петушиному, и снова пошло по деревне петушиное пение. Напротив сидел дед Иван, он всё это время наблюдал за Васей и наконец не выдержал, ударил себя по коленке и сказал:

– Вот едриттвою, Васька. По-петушиному, стало быть, баять научился.

А на деревне меж тем началось светопреставление. Вся деревня от мала до велика ожила. Сама деревня стояла на довольно большой возвышенности, внизу метрах в ста текла речка, возле речки были бани. Десятки старух с десятками ребятишек таскали воду в бани. Ребятишки отыскивали под камнями лягушек и бросали их в речку, тут же и в футбол играли. Протопив бани бабушки старались быстрее намыть многочисленную ребятню, потом мылись сами. У Васькиной бабушки Тани бани не было. После войны ещё немного подюжила, и вся сгнила. Строить новую некому было, муж на войне проклятущей погиб, а дети малые ещё были, а как повыросли, в город на Ангаре подались. Но пока баня дюжила, многие деревенские мылись в ней. И теперь бабушку Таню приглашали к себе все, а Татьяна Ивановна по привычке не только к тому, кто пригласил, воды поможет натаскать, а ещё и другим поможет, такова уж была она. Помогали друг дружке в деревне многие. В этот раз дед Иван Савельевич так и сказал:

– Ты, Татьяна, никуда не ходи, моя баня всех ближе, сразу под горой. Вот мои Ваня с Марусей и ребятишками помоются, и вы с Васькой ступайте. Я жару не люблю, сама знаешь, отдышка у меня, я после всех обкачусь.

Татьяна Ивановна вручила внуку полотенце и сказала:

– Сынок, ступай к бане деда Ивана, знаешь поди, где она. А я скоро приду.

Васька прошёл по деревне, свернул в проулок, спустился с горы. Вдоль речки стояло много бань, и вот она – баня деда Ивана. Подошёл к бане, открыл дверь и обомлел. Перед ним стояла совсем без одежды тётя Маруся. Васька, испугавшись, быстро закрыл дверь предбанника. Тётя Маруся сказала:

– Вася! Подожди маненько, мне ещё надо Матвейку с Елизаркой одеть.

Васька стоял и думал, какая красивая тётя Маруся. А кругом, до самой речки и дальше, открывалась Васькиному взору картина разнотравья, красота мира, Богом данная человеку. Вот Васька видит дядю Васю, который насадил полную телегу ребятишек и катает их вдоль речки. Ребятня галдит, конь не торопясь везёт тяжёлый груз. Дядя Вася, мужичок маленького роста, а детей у него десять, он матерно ругается, а в душе добрый. Тётя Маруся выходит из бани вся разрумяненная, красивая, с детьми Матвейкой и Елизаркой. Матвейка тут же Ваське кричит:

– Чё, городской в баню пошёл, а кто тебя веником будет хлестать?

Красивая Тётя Маруся добродушно говорит старшему сынишке:

– Матвейка! Сейчас бабушка Таня придёт, найдут они применение венику-то. Не печалься, сынок.

После бани Васька сидит за столом, наливает из большого самовара чай, пьёт вприкуску с кирпичным сахаром. Сахар этот крепок, бабушка его с помощью ножа и молотка крошит. Вдруг стук в дверь, бабушка громко бает:

– Ну, чего стучать, заходите, добрые люди.

Дверь открывается, на пороге стоит какая-то странная, то ли девушка, то ли женщина, не понять, какого возраста человек, и Васька робеет. Бабушка даёт несколько кирпичиков сахару гостье, та чего-то мычит, кладёт сахар в карман фартука, кланяется и быстро уходит. Заметив робеющего внука, бабушка добродушно говорит:

– Чего напужался, Василий? Это наша деревенская, Нюшкой зовут, умишка вот Бог не дал, а так-то она добрая. С её стороны худа не будет. Божий человек энто, сынок, не пужайся. Эх, и любит она сахарок-то. А чё его не дать, войны, слава богу, нет. Таких людей надобно жалеть. Ох, Господи! Всех надобно жалеть.

На следующей неделе Васька с мамой поехали в районный центр на автобусе. Мама ходит с сыном по магазинам, но Ваське это не совсем нравится, он хочет есть. Мама Настя занимает очередь в столовую. Кругом множество грузовых машин, народу полным-полно, из столовой распространяется дух вкусной еды, но очередь настолько большая, что люди стоят даже на улице. Васька смотрит на дома через дорогу, они ему кажутся какими-то чёрными, не такими, как в их деревне. К вечеру мама с сыном добираются до родной деревни. Бабушка наливает внуку большую кружку молока, и Васька всю её выпивает. Парное молоко Васька любит.

Бабушка Таня говорит с дочкой:

– А чё там в районе-то, делать там нечего. В столовой есть, прости господи, разве это еда. И тут же обращается в внуку: – Съешь, сынок, яицко-то, чай, легше на нутре-то станет.

Васька съедает сразу два яйца, хлебает большой деревянной ложкой самый вкусный на свете бабушкин суп и говорит:

– Бабушка! А у тебя самый вкусный! Не зря дядя Серёжа когда к тебе приезжает, он только суп ест.

Татьяна Ивановна немного злится:

– Да ну его, готовишь, готовишь, а ему только суп подавай, и всё.

На следующий день Васька на улицу гулять не пошёл, весь день лил дождь, и гремел сильный гром. С неба по крыше дождевая вода долбила так, что Ваське было страшно. Бабушка в такие моменты крестилась и шептала, глядя на зажжённую лампадку и образа:

– Илья Пророк на колеснице едет. Прости, Господи, нас, грешных, и заступи.

В избе погас свет, и стало совсем страшно. Васька глядел на лампадку и шептал:

– Хоть бы дождик закончился.

Перед дождём мама Настя успела сходить в лес и насобирать целую корзину маслят. Теперь в чугуне была наварена картошка, нажарены на большущей сковороде маслята с луком, был приглашён в гости дядя Вася, который был родным братом бабушки Тани. Все ели вкусную еду, и дядя Вася, выпив рюмочки две водки, рассказывал:

– На войне городок мы один брали, а немцы бомбят и бомбят. Бомбы эти окаянные в реку-то и попадают. Рыбины большие стали всплывать, наши солдаты начали доставать рыбин этих, некоторые совсем открыто, и посекли их пулемётными очередями. Видишь, любители рыбалки были, не выдержали, что, де, добро пропадает. И жизни лишились. Ох, война.

Дядя Вася – рослый, постаревший раньше времени мужик. Сын его старший сгорел во время войны в танке, жена вскоре померла, и растил он троих дочерей один. Теперь они стали давно взрослыми, одна среди них глухонемая. И у него есть внучка Анка, которая по деревне почту разносит. Дядя Вася много не пьёт водки, потому как мучает его одышка. Мама Настя очень уважает своего дядю Васю. Вообще, веселая мамка у Василька. И говорит во время беседы с дядей:

– В городе свет погас, и всё, а мы вот какой вкуснятины в русской печи сотворили.

Все смеются, и, на удивление дождь закончился, выглянуло ослепительное солнышко, Васька убежал на улицу и тут же увидел деда Ивана, а тот ему:

– Чё, Василий! Надоел дожжик-то? Вот едриттвою.

Но Васька уже не слушает деда Ивана, он бежит к друзьям. Когда Васька приехал из сибирского города, то он разговаривал по-городскому, но, пожив в деревне, стал применять в разговоре, и деревенские слова. Раньше он говорил «бабушка», а теперь «баушка», «говорить», теперь «баять», но это его совсем не смущало, приехав в город, он будет разговаривать по-городскому.

Между их и соседней деревней есть огромное поле, там идут футбольные бои между сёлами всего района. И вот в один из дней состоялся один из матчей. Васька с Вовкой сидели на зелёной лужайке и смотрели серьёзную игру взрослых. В одном из острых моментов матча мяч катился в пустые ворота, но не докатился. И Вовка закричал:

– Я за такой момент и целых двадцать копеек бы не пожалел.

К Ваське подбежал друг Славка и сказал:

– Пойдём, я тебе покажу, где моя баушка похоронена.

Мальчишки поднялись в гору, подошли к церкви, где теперь было зернохранилище, зашли в ограду, и Славка показал могилку своей баушки, при этом сказав:

– Я, знаешь, как свою баушку любил, она нам всегда на пенсию свою конфет покупала. А когда умирала, плакала.

Затем Славка подвёл Ваську к большим могилам и сказал:

– А тут то ли цари, то ли царицы или помещик с помещицей похоронены, так мне баушка баяла.

Постояв у могилок, мальчишки вышли из ограды, немного спустились с горы и сели на траву. Пред их взором открылась вся футбольная баталия. Славка мечтательно проговорил:

– А зимою мы с горы на санках катаемся, жалко, ты к нам, Васька, зимою не приезжашь.

На следующий день деревенские мальчишки купались в речке, ныряли с обрыва, Васька поначалу нырять боялся, но его столкнули вниз, он упал в воду и дна не достал. Ваське было страшно, но потом он уже сам нырял с обрыва. Затем мальчишки побежали в колхозный сад, нарвали там полные рубахи яблок и после купались в пруду.

Бабушки с этих яблок пекли внукам пироги.

Быстро пришло то время, когда надо было возвращаться в далёкий сибирский город. Утром приехал на бортовой машине дядя Вася по прозвищу Цадока. Откуда было такое прозвище, Васька не знал, но дядя Вася был добрым, и он сразу его полюбил. Бабушка угостила его водкой, тот закусил горячей картошкой и солёным огурцом, бабушка недавно доставала огурцы из кадушки, лазила в глубокий каменный погреб. Васька глядел на бабушку и просил её, чтобы она поскорее вылезла оттуда, говоря:

– Баушка! Ты что! Быстрее вылазь оттудова, там вон как зябко, застудишься, заболеешь. Мы уедем, кто тебя лечить-то будет?

Бабушка Таня громко смеялась от слов внука, но вскоре плакала, провожая дочку с Васькой. В кабине кто-то уже сидел. Мама Настя с сыном залезли наверх бортовой машины. Грузовая машина потихоньку тронулась по разжиженной деревенской дороге после дождя. За машиной бежала целая ватага деревенских друзей Васьки, кричали:

– Приезжай, городской! Приезжай, Васька! Приезжай, Василёк! Не забывай нас!

Васька глядел на друзей и махал им рукой. Ему вдруг вспомнились холодные сибирские метели, их с мамой холодный барак, сибирские друзья. Путь до сибирского города лежал по железной дороге длиною в пять тысяч километров.

Васька хоть и учится во втором классе, а уже знает два языка: один – городской, другой – деревенский. У него есть деревенские друзья и друзья сибирские.

Какая большая наша страна, Россия, и в ней, в этой самой большой стране, живёт Вася-Василёк…

Жил старый баян на белом, божием, свете. Нет. Он, знамо дело, не сразу старым стал, был и молодым. Из деталек разных на заводе собирался. Изготовили его люди наши сердобольные не только от того, что зарплату за это получили. Все знали, что для радости народной инструмент этот создан, а стало быть, дело это ответственное и серьёзное. А детальки эти меж собой быстро подружились. Один коллектив, и, не работай одна кнопочка баянная, уже не хватает её, сердешной, в общем хороводе звука. Ох, как не хватает!.. Но это было, когда состарился баян. Завсегда у стариков хворобы.

Но на ту пору был большой чёрный баян совсем молоденький. Купил новый баян учитель по пению Семён Петрович Башмаков, потому как решил не только на пианино в детском садике детям играть, а и к русскому баяну детишек с малолетства приучать, чтобы чуяли дух русский. И вот уже льются звуки баянные по стенам старенького деревянного садика, мелодией по-доброму завораживают. Детишки по наказу воспитателей, ровненько выправив спиночки, сидят на маленьких деревянных стульчиках и поют: «Ручейки весенние зазвенели весело, потому что мамочке мы запели песенку» или «То берёзка, то рябина, куст ракиты над рекой: Край родной навек любимый, где найдёшь ещё такой!».

В садике вкусно-превкусно пахнет едой, дети глядят на большой баян, дивятся и рады этому. Вот и обед настал, а на обед – винегрет с радующим глаз зелёненьким горошком, суп с сухариками, запеканка картофельная с мясом, кисель с булочкой. С запеканкой была история, дети не хотели её есть из-за того, что там был лук, тогда Башмаков говорил детям так:

– Слушайте, дети! Без лука у человека страшная болезнь, цинга, появляется. Сколько матросов в дальних плаваниях огибло из-за нехватки лука. Про Витуса Беринга вы еще, конечно, не слыхали! И на войне лук – первый целитель. В народе поговорка есть: «Лук от семи недуг». Болеть, ребятишки, плохо. А ежели все заболеете, кто Родину защищать будет? Вы, мальчишки, когда мы состаримся, первыми защитниками будете, а девочки – санитарками.

А про то, что означает поговорка «Ложка дорога к обеду», я вам после баять буду. И тут Петрович для воспитателей добавлял:

– Вы не думайте, я не безграмотный какой, обучение прошёл, как все, а деревенские, русские слова вставляю для укрепа духа.

Дети после таких слов начинали есть лук. Семён Петрович любил и сам покушать в садике, жил один, готовить не хотелось. Так до старости и доработал Петрович здесь. Потом ещё маленько пожил в общаговской комнатушке и понял по болезням своим, что недолго ему осталось коптить небушко наше русское.

Много лет не пил Семён, смыслом его жизни были дети, но теперь, глядя на баян, разговаривал с ним, пригубив водочки:

– Эх, баянушка! Знаешь ли ты, что твоим именем лошадей называют?! А лошади даже лучше людей, это я тебе точно говорю. Когда я был мальчонкой, у нас в деревне конь был, Баяном звали, ух, умный был. Я чего с тобой разговор-то завёл, не подумай, что свихнулся, нет. Вот помру, соседи по общаге похоронят, а тебе какая судьба выпадет?..

Петрович взял баян и начал играть мелодию, песню эту когда-то пел его учитель Александр Васильевич. Хороший человек ту песню сочинил, и больно крепко легла она на душу Семёну Башмакову. Он уже путал слова, но пел:

Погладив баян старенькими морщинистыми руками и глядя на икону Божией Матери, Семён продолжил свою речь:

– Подскажи, Боженька? Жалко мне до смерти, ежели без дела баян пропадёт.

Прошло какое-то время, и не сказать, чтобы быстро, но пришло в голову старика озарение. «Отнесу-ка баян в музыкальную школу, может, примут, не откажут. Денег мне за него не надо, вот бы взяли только, чтоб я с надеждой помирал».

Стал ходить Петрович в музыкальную школу да приглядываться к музыкантам, кому бы подарить баян. Работники школы поначалу глядели на старика с недоумением, а он твердил им непонятным для них языком:

– Не пужайтесь, я не преступник какой. Я тоже детишек пению обучал. Я маненько погляжу, послухаю, спасу нет, как охота мне на всё это поглядеть. Вы не тревожьтесь, я никому не помешаю.

После таких слов старый человек смотрел на преподавателей испуганно и думал, как бы не прогнали. Но кто-то из учителей признал его:

– Это же учитель пения, в садике работал.

Деревня для старика была святым понятием. Но родная деревня померла, уничтоженная, по его разумению, городом.

Поехал когда-то молодой Семён с матерью в город. Не забыть вовек ему, сердешному, как прощались они со старенькой своей избой. Перекрестились, молитвы прочли, поклонились и враз заплакали.

Мама устроилась на завод, жили у подруги матери, а Семён, игравший с измальства на гармошке, пошёл учиться в музыкальную школу. Преподавал у них Александр Васильевич. Все ученики его каким-то образом ведали, что закончил их преподаватель Гнесинку и, когда в автомобильной катастрофе погибла у него жена с дочкой, переехал он с сыном в город Братск. Сын учителя был непутёвым, и все учителя жалели.

Полюбил Семён Александра Васильевича потому, наверное, что тот тоже был выходцем из деревни. Бывало, в начале урока скороговорку проговаривали: «Кум Гаврила, кум Гаврила, я Гавриле говорила, веники, веники, веники повеники, на печи сушилися, с печки обвалилися», все после смеялись. Но не только на баяне обучал играть ребятишек Васильевич: и на пианино, и даже на балалайке. А ещё рассказывал детям о старинных музыкальных инструментах, и всем особо понравилась жалейка.

Бывало, сядет учитель, возьмёт балалаечку, заиграет, а затем запоёт: «Отпусти меня, город, в зелёные дали. По росистым лугам в тишине побродить. Вместо вин дорогих, из бокалов хрустальных Я хочу из колодца свежей влаги испить». Или: «Деревня и люди живите в ладу. И тёплого хлеба подайте к столу. И русская печка едой угостит. А песня нас всех от невзгод защитит».

Братск только начинал строиться, но строительство шло стремительно и было сродни людскому подвигу. Именно в те далёкие годы у Семёна зарождалась истинная любовь к самородному русскому слову, к песне.

Александр Васильевич Корсанов сам придумал и спел песню про Братск.

Народу было в клубе полным-полно. Семён стоял за кулисами и волновался за учителя, а тот со сцены, тоже сильно волнуясь, играя на аккордеоне, пел:

Вскоре после музыкальной школы забрали Семёна в армию, а через год приехал он на похороны матери. После армии завод и комната в общежитии. Как же непривычна ему, деревенскому, была общага! После первой получки почти все её обитатели прибежали занять денег, и он всё раздал, даже не оставив себе.

Перебивался крупами месяц, ему это не было трудно, маманя научила вкусно готовить каши. Но даже на его каши находились желающие разделить с ним трапезу. И дядя Юра, одинокий старик, пропивший пенсию за три дня, и тётя Галя, у которой было пятеро детей. Та, совсем не стесняясь, просто накладывала из кастрюльки Семёна себе каши и говорила:

– Сёмка! Простой ты! Добрый! Трудно тебе будет. Вот те крест, трудно.

И тётя Галя обычно в такие минуты вспоминала один случай. Рядышком с общежитием жил бездомный пёс Шарик. Вся общага, знамо дело, кормила его. Начали отстреливать собак, и Шарика подстрелили. Люди видели, как раненая собака убежала от убийц. Все шибко огорчились, что Шарика подстрелили, особенно дети. Глядя на детишек, Семён, на что-то решившись, куда-то ушёл. Не было его три дня, даже на работу не ходил. И ведь отыскал он Шарика, принёс на руках. Стали всем общежитием лечить, а ребячьей радости не было предела. На заводе хотели уволить Семёна за прогулы, но, когда все жители общаги вместе с детьми пришли взять заступ за своего товарища, начальство простило его.

И тётя Галя, уплетая кашу, обычно говорила:

– Нет, ты, Семён, особенный какой-то человек. Сколько радости детишкам нашим сделал, отыскав Шарика. Простофиля, конечно, но чё же с тобой сделашь.

Отыскал же Семён Шарика на второй день в заброшенной времянке, обратил внимание, что одна собака шмыгнула под времянку с какой-то едой. Поначалу подумал, щенятам еду-то несёт. Но всё же рискнул, ползком подлез, благо заваленки были давно кем-то раскурочены, посветил фонариком и увидел раненого Шарика и ту собаку, которая принесла еды своему другу.

Увидев такое, прослезился:

– Да. Едрён корень! Не кажинный человек так сделает. Собачья дружба, стало быть.

Хотел сразу на второй же день и принести собаку, но Шарик не давался, рычал.

– Шарик, ты Шарик! Меня с работы точно выгонят. Пойми ты меня. Ну, давай, родной, иди ко мне.

Лишь к концу третьего дня Шарик сам выполз к Семёну. Осторожно, словно невестушку, нёс Семён раненую собаку через весь посёлок. Испортив одёжу от крови пса. Когда он подходил к общаге, детишки, высыпав гурьбой, стали поочерёдно гладить собаку, а сколько было восторженных криков!

Но не только дети были рады, взрослые тоже запомнили этот день. Тётя Глаша прибежала, работала она медсестрой, и профессионально поставила Шарику укол.

Была у Семёна когда-то любимая девушка Марина, и свадьба скромная была, а через девять месяцев родилась дочка Елизаветушка. Жена поначалу слушала мужа, не хотелось ей дочку Елизаветой называть, но Семён настоял, чтобы дочка носила имя его мамы. Вскоре жить в общаге молодой жене надоело да, видно, и сам Семён надоел. Отбив у кого-то мужика, уехала Марина с ним в другой город. Оставшись один, стал крепко Семён выпивать, шибко жалко было дочку, и много раз думал, что пропадёт он от такой жизни. Но однажды, услышав по радио концерт Людмилы Зыкиной, встрепенулся. Что-то дрогнуло в душе: «Брошу завод, много ли мне одному надо? В детский садик пойду, если возьмут, начну обучать детишек пению. Надобно, чтобы знали они наши песни, вон вокруг сколько чужих песен появилось»… Вспомнился сразу и Александр Васильевич, который рассказывал, как их тогда, ещё совсем молодых музыкантов, поила чаем из самовара сама Людмила Зыкина, приговаривая, чтобы ели побольше пирогов, ибо молодым надобно усиленное питание.

Теперь Петрович приходил в музыкальную школу, не опасаясь, что прогонят. Чем-то приглянулась ему молоденькая баянистка Настя. Понравилось ему шибко, как по-доброму она детей пению учит. После занятий подошёл он к Насте и сказал:

– Настенька! Я в детском саду детишек пению обучал, теперь вот помирать собрался, не откажи деду, прими мой баян в подарок. У меня радость, стало быть, последняя, чтобы жил баянушко.

Старик с огромной надеждой поглядел на молодую девушку. В этот момент, если бы кто-то посторонний посмотрел на старика, то наверняка бы подумал, что дедушка сейчас упадёт и помрёт.

Настя широко улыбнулась:

– Семён Петрович! Вы меня не помните, наверно, меня мама в садик водила, где вы преподавали, я помню ваш большой чёрный баян.

И вдруг девушка тихо, но душевно запела: «За окном воробушки закружились весело, потому что мамочке мы запели песенку».

– Я после школы училась в музыкальном училище, думаю, ваш баян повлиял на мой выбор профессии. Я по сей день вспоминаю, как мы сидели на стульчиках и слушали наши добрые песни.

У старика полились слёзы из глаз. И сколько он ни стирал их платочком, они всё лились и лились, платочек вмиг стал мокрым, хоть выжимай его. Настя принялась успокаивать своего старого учителя, а он вдруг вымолвил:

– Ух ты. Вот как ты ухватила это дело. Понимаешь, в баяне русский дух есть, это сразу видно. Слава те, Господи! Видно, не зря жил я. Понимаешь ли, девонька, какую радость ты мне дала.

Настя приняла подарок деда.

Старик шёл домой теперь с надеждой, что судьба баяна будет продолжена. Почему-то в эти минуты ему вспомнился деревенский конь Баян, как любил он кататься на нём у реки.

Один раз дед повеселил и Настю, и весь её класс, предложив быстро проговорить слова: «Веники, веники, веники повеники, на печи сушилися, с печки обвалилися», дети долго смеялись, а старый учитель говорил им, что эти скороговорки надобны для развития пения, что так их учил Александр Васильевич. В другой раз, быстро сняв шапку с головы, ударил её об пол и спел: «Снова шапку заломлю, я не плачу, я люблю», с чувством спел, а после сказал детям:

– Без души не пойте, не получится!.

В один из дней в музыкальную школу пришли соседи по общежитию и сообщили, что дедушка умер, звали на похороны. Соседям дед всю жизнь помогал то продуктами, то деньгами, и они это ценили.

Дальше были скромные похороны, и на местном поселковом погосте появилась ещё одна могилка. Настя на родительский день ходила на могилку деда, прибиралась, но вели догляд и соседи по общаге, не был забыт человек, слава богу.

Баян долго стоял в углу кабинета, где преподавала Настя. Вскоре она вышла замуж, родились двое детей, и, как только детки подросли и пошли в детский садик, сразу Настя стала работать. Денег катастрофически не хватало, и молодая баянистка кроме музыкальной школы устроилась ещё на две подработки. В поселковом клубе был хор ветеранов труда, там Насте обрадовались, потому как прежний музыкант шибко пил и матерился.

Вот тогда-то и решила Настя, отложив в сторону свой баян, взять на репетицию старенький баян Семёна Петровича.

Дело было зимою, и, когда началась репетиция, женщины хора дружно стали говорить, что баян плохо играет. Настя же на их вопросы отвечала просто:

– Баян замёрз. Давайте попойте пока без музыки.

Прошло полчаса. Настя заиграла на большом баяне Семёна Петровича, и участники хора остались довольны. На другую подработку ей приходилось ехать далеко, потому как разбит на посёлки город Братск. Но и там люди поначалу задавали тот же вопрос: почему баян плохо играет? Настя привычно отвечала:

– Баян замёрз. Подождите.

Баян, словно понимая, быстро отогревался в тепле, и снова звучала его чудная мелодия.

Был такой случай. В Тулуне, тогда ещё не подтопленном памятным всем наводнением, состоялся областной смотр художественной самодеятельности. Выступили, стараясь, хоровики, и баян в Настиных руках старался быть на высоте. Но строгая комиссия отругала прилюдно коллектив «Русское поле». Не за пение, а за старые концертные платья. Женщины, почти все ветераны труда, шибко расстроились. Катерина, дородная сибирячка говорила:

– Да разве это наша вина, что платья-то у нас старые?

На обратном пути в Братск женщины-первостроители от обиды даже пригубили горькой. Нет, не то их обидело, что спели, может быть, плохо, а то, что прилюдно стыдили. Но справедливость всё же есть на белом свете. Пройдёт время, и эту же Катерину с её подругой Ниной за прекрасное исполнение песни «Алёша» будет обнимать и целовать народная артистка Кузьмина, говоря им, что они – золотые песенные ручейки нашей России. Да и платья вскоре пошили для коллектива новые, но всё это через огромные переживания. Ведь высокая комиссия за небольшое опоздание даже хотела отстранить Катерину с Ниной от конкурса. Катерина участвовала в строительстве почти всех дорог города Братска, по её словам, такой работы мужики не выдерживали! Покидала лопатой на своём веку, и от этой надсады сильно болели ноги. Медленно шла на автобусную остановку, оттого и опоздали они на конкурс. Выручила народная артистка Кузьмина, случайно вышедшая в фойе и увидевшая понравившихся ей исполнительниц – два дня тому назад они пели на отборочном конкурсе. Обняла расстроенных женщин, вернула на сцену, и они заняли первое место.

А старенький большой баян в Настиных руках честно нёс свою службу.

Вернувшись после концерта, который проходил в центральном Братске, Настя устало обняла своих чадушек. Подумала, как всё же раскинут наш город Братск, почти пятьдесят километров надо ехать до родного посёлка Гидростроителя. Затем по-быстрому сварила пельмени и, когда семья наелась, тихо сказала:

– Вот всегда вы ждёте, пока вернусь домой, а мне – думу думай! Ведь не трудно же сварить вареники или пельмени, яички сварить.

Дети обняли мать, и вот уже Настя рада, что муж и дети сыты. Уложив ребятишек спать, Настя подошла к окну и увидела небо с яркими, словно в сказке, звёздами. Только это была не сказка, это была всамделишная жизнь. Вдруг на небе среди ярких звёзд она увидела улыбающееся лицо Семёна Петровича, и он говорил Насте:

– Слава богу! Жив Баянушко, жив…

Жила да росла себе девочка на божием свете. А чего не расти, раз родители есть, корова молочка парного даёт, курочки рябенькие яички несут.

Тятя Александр Иванович назвал девочку Анной, а вот прозвал Чучунечкой. Показалось ему али привиделось, то ли на самом деле было. Только самые первые слова были у девочки не «А», а «ЧУ-ЧУ». Жена Дарья давай спорить с мужем:

– Да как же могла она, сердешная, это твоё «чу-чу»-то вымолвить, экие словеса? Обычно акают, окают.

Отвечал муж жене любезной:

– Дарьюшка! Вот те крест, чу-чу сказала.

При этом осенил себя летучим крестом.

– Эх ты! Да рази такое можно, врёшь, да ещё крестишься, кружаешь всё.

Александр не унимался:

– Я поначалу тоже подумал, уж не слухом ли я ослаб, подошёл поближе к доченьке-то, а она сызнова «чу-чу» бает. Я всё думал к чему это, а потом, когда дрова колол, подумал вот о чём. Ведь правда, «чу-чу» – это вроде первые слова её, стало быть, быть ей Анной, а я буду звать, пока махонькая, Чучунечкой, то бишь Анечкой конешным делом, но для меня, для радости душевной Чучунечкой. Поеду куда, по сено ли, по дрова, рыбу удить, а всё о доченьке думать буду и, знамо дело, о тебе, Дарьюшка. Радость человеку нужна. А ежели нет радости, то, думаю, надобно выдумать её. Вот хоть что со мною делай, выдумать, и всё. А тут, вишь, мы с тобой любим друг дружку, дочка на божий свет появилась. Чудно всё на белом свете деется, ей-богу, чудно.

Дарья, глядя на мужа, улыбнулась:

– Вот завсегда ты наговоришь, только слушай.

Муж снова:

– А может, это «чу-чу» – чуечку означает. Значит, чуять она будет нутром, шибко.

Дарья снова улыбнулась:

– Пошли щи хлебать да спать ложиться, завтра ни свет ни заря подниматься.

Так и закончился спор мужа и жены, а дочка Анечка по тятиному прозвищу Чучунечка росла потихоньку. Да и доросла до десяти годов. Эх, и рыбы было в те далёкие годы в сибирской реке Ангаре, не высказать, не вышептать. Стоит, колышется на холодной сибирской воде шитик, привязанный к берегу. Тащит в гору до телеги тятя Александр цельный куль рыбы, а рыба-то какая – таймень! Со лба пот течёт ручьём, а рядышком Чучунечка его любезная идёт, туесок в руках несёт, заглянула туда, а там и хлебца-то отец почти не отведал, и сало на месте, лишь молоко выпил. И дочка бает тяте родненькому:

– Что же ты, тятенька, не ел нисколечко, матушка тебя ругать будет.

Погрузив куль с рыбой в телегу и, переведя дух, отвечал отец доченьке:

– Да как же? Ел, молоко хлебал. А там, вишь, рыбкой увлёкся, неколи было. Теперь на радостях рыбки поедим. Да у кого мужиков нет, надобно разнести рыбку-то. Это уж твоя забота, Чучунечка.

И несёт Чучунечка рыбку в те дома, где мужиков нет. Рады-радёшеньки люди от этакого действа. Рыба тяжёлая, и Чучунечке приходилось раз за разом домой бегать, снова брать да разносить. А когда тятя с охоты возвращался, то было Чучунечке полегче, не надо ничего разносить. Кто победнее жил и без мужиков, сами приходили за куском мяса к доброму её тяте. Александр в такие часы баял так:

– Богат наш лес зверем, всем хватит мяса и рыбы. Видишь, Чучунечка моя родная, у кого в войну мужики погибли, у кого в армии служат, кто от жизненной надсады погиб, есть старики, у которых никого нет, так жизнь сложилась, надобно помочь таким, Бог велел.

И вправду, жили на краю деревни старик со старухой. Люди на деревне баяли про них так: де, с каторги бежали, вот и прибились к нашей деревне. А чего не прибиться, Сибирь-матушка всех привечает. Словом, жили старые люди на краю деревни, а Анна всегда, как только тятя с рыбалки возвращался, рыбу им носила.

Старика звали Андреем, жену его Татьяной. Не так давно приходил издалека в деревню священник, седенький весь, полюбился всей деревне, детей покрестил, всех остальных исповедовал и причастил, и обвенчал на старости лет стариков батюшка.

И вот сидит на широченной лавочке в избёнке Чучунечка, глядит на стариков. Бабушка Татьяна уже и ушицы напарила в печи, дед Андрей курит табак, поглядывает на дорогую гостью с утайкой, радуется в душе, что скоро рыбки отведает, ух, жена его любезная вкусно готовит.

Аннушка спрашивает у стариков:

– А правда люди баяли, что с каторги вы молодыми ишшо сбегли?

Хоть и задала вопрос Чучунечка, а саму стыд обуял, может, не надо было спрашивать, страшно. Дед Андрей, внимательно оглядев гостью, сказал:

– Низкий тебе поклон за рыбку-то.

Девочка встрепенулась.

– Да за что же, тятя мой рыбу поймал.

Дед Андрей, улыбнувшись, продолжал говорить тихо:

– Мы не с каторги убегли. Мы от родителей Татьяны убегли. Богатые они были, я – бедный. Хорошо, что в вашей деревне люди шибко не расспрашивали, выделили одинокую избу, вот и стали мы жить с Богом. Спасли они нас. Мы ослушниками оказались. Любовь земная, девонька.

Андрей замолчал, Татьяна, глянув на мужа, с едва заметным укором заговорила:

– Вот он такой Андрей у меня, может говорить, а может и замолчать. Что я тебе скажу, Аннушка, детка сердешная. Тятя мой только пять дойных коров имел, а другого скота и не сосчитать вовек. А с Андреем у нас любовь случилась. А он кто? Бедняк! Вот отец мой Дормидонт Евграфович и задумал выдать меня за богатого, только тот старый был, нелюб мне вовсе. Вся подушка у меня в слезах была, днём на солнышке высушу, а ночью опять мокрая. Душу саднило крепко. А Андрей смелый был, напирал на отца. А тот и говорит ему, чтобы полугодовалого бычка через всю деревню на горбу пронёс, тогда, де, отдаст меня ему. Андрей-то крепким был, пронёс он бычка того, на диво дивное всей деревне. А тятя отказался от своих слов, де, он не всерьёз сказал, да добавил, что Андрей – дурак. Вот тогда-то мы с Андреем и убегли из деревни. Ночью костры разжигать боялись, думали, что отец со всей деревней ищет нас. Да так оно и было. Вот лежу я в лесу в Андреевом тулупе, мне тепло, а он рядышком сидит, стережёт меня. Мы два месяца или боле шли, и не видела я, чтобы спал мой Андрей, во как берёг меня! А костёр мы днём жгли, ушицу варили. Андрей-то мой Егорыч, пока молод, знатный был рыболов. Но то лето было, а уже ночью холодно стало, Сибирь, она и есть Сибирь. Пошли со страхом немалым в вашу деревню. Приняли люди. Так до старости и дожили. Три сыночка у нас было, разнесло их по белу свету, даже не ведаю, живы ли.

Татьяна поглядела на девочку: «Ой, мала девка, а мы ей, словно на исповеди, всё обсказали, но теперь-то уж чего…»

Чучунечка вернулась домой и сказала только, что дед Андрей с бабушкой Таней не из тюрьмы убегли. Больше ничего не поведала, повалилась на лавку широченную да заснула. Улыбнулись родители, и отец, глядя на уснувшую от усталости дочку, вымолвил:

– Чадушко растёт наше милое. Вишь, мать, личико-то какое, милей его нет для нас с тобою. И главно дело, неболтлива девка, сказала коротко и ясно, вот где диво.

Шли годы, у Анны на божий свет появились два брата и две сестры, и отец её давно не называл Чучунечкой, было ей уже шестнадцать годов. Лишь изредка под хмельком шептал матери на ухо:

– Ну девка, сердце-то какое у неё – золото. Чучунечка наша. И шептал ещё тише: – Тихо, тихо, а то ить услышит, чего доброго, разобидится.

Жена в ответ, не таясь:

– Любит она тебя, окаянного, до смерти.

Анна так и ходила все эти годы, принося свежую ангарскую рыбу, а когда и мясо старикам. Дед Андрей с Татьяной, знамо дело, прикипели душой, за дочку почитали. Когда занемог дед Андрей, а бабушка Татьяна стала в домашних делах совсем никудышней, Анна стала варить еду в их дому сама. До одного момента всё не решалась, а тут Татьяна из печи доставала чугун с супом, руки затряслись, и упал чугун на пол, разлился суп по доскам. Охает бабушка Татьяна. Дед поддерживает как умеет:

– Ничего, Татьяна! Таракашкам тоже исть надобно.

Глядит Татьяна, как с пола духмяный пар вверх поднимается, лежат на половых досках картошка, капуста, да мясной мосол, который им не так давно Анна принесла. Делать нечего, взяла тряпку да принялась замывать пол. Дед мосол поднял, дунул на него и давай его глодать потихоньку, мясцо там всё же было, да и зубы у деда были ещё не все растеряны по жизни.

Вот с тех пор Анна и стала готовить, обстирывать стариков. Всё печальнее глядела на деда Андрея, чуяла, что недолог век ему, сердешному, остался. Бывало, сядет он поутру на кровать и долго сидит. Только спросит, глядя на работающую у печи Анну:

– Аннушка! Ты уж пришла? Когда и спишь-то? Старуха моя тоже никудышная стала, а вот, гляди, подле тебя всё крутится, слава те, Господи! Ты ей тоже дай какую работу простую, она рада будет.

Поедят старики, и Анне хорошо. Да такая сила в ней появляется, что удержу нет. И хоть в родительском дому работы завсегда невпроворот, тятя с маманей рады-радёшеньки были, что дочка старикам помогает. Верили, что это Боженька им благодать такую посылает.

Уйдёт Анна домой, а стариков скука окаянная одолевает. Сидит дед Андрей на кровати, думу памятну думает. Нёс он того полугодовалого бычка через всю деревню, в ногах дрожь, а несёт, как же не нести-то, будет смеяться Дормидонт Евграфович. Нет, помру, а донесу. Вот уж и деревни конец, освободил спинушку трёхжильную от бычка, дух перевёл. А Евграфович на всю деревню смеётся, громко, чтобы все слыхали, бает:

– Вот дурак. Поверил. Татьяну я знаю, за кого выдам. Не твово ума энто дело. А за потеху плачу честно. Бросил к ногам взмокшего и запыхавшегося Андрея монеты. Ни одной не поднял Андрей, хоть и нуждался в деньгах. Отвернулся и тихо побрёл к своему старенькому домишке. Маманя его, стоявшая рядом, подобрала эти монеты. После, когда Андрей узнал об этом, ни одного слова упрёка маме, Аграфене Никандровне, не сказал. У них с Татьяной было уже всё уговорено. Хоть на первых порах у мамани монетки эти окаянные пусть будут.

Старик сидел на кровати, и после обеда ему не стало легче, как бывало ране:

– Видно, скоро отмотыжусь. Чего тут сделаешь, ладно, хоть старыми обвенчались с тобой, Татьяна. Священник понял нашу жизнь, они, батюшки-то, шибко умные, знают жизнь и несут крест свой потяжельше нашего. Сколько людей им душу изливают, а им надобно правильные слова найти.

Жена, услыхав слова мужа, встревоженно заговорила:

– Ага! Собрался он! А я? Нет, муж, потерпи маненько, вместе уляжемся. Ты, главное, не торопись.

Умерли старики и вправду один за другим. Враз повалились голубь с голубкой. Гробы и кресты делал отец Анны, Александр Иванович. И теперь каждую неделю Анна ходила на могилки стариков. Крошила рядышком с крестами пироги, молилась. А когда отходила от могилок, видела, как вороны тут же слетались на пир. Со временем реже стала появляться на погосте, ибо много работы в крестьянской жизни. Одолевала мошкара, коровы из-за этого молока меньше давали. Бывало, в жару загонит под навес коровушек Анна, жалко их, сердешных, жрёт их окаянная мошкара, отгоняет Анна от коров чем придётся мошкару и тут же деда Андрея вспоминает. Делал дед Андрей дёготь на совесть, им и коров мазали, и себя, так спасались. А ещё дёготь этот болячки на коже лечил. Дед Андрей и чумашики из бересты делал, в них Анна ягодку хранила зимой. После деда Андрея тятя Александр Иванович принялся за дёготь, только у него не так получалось. И часто он при этом поминал добрым словом старика, ведь тот и шкуры выделывал, да такие, что ни один волос с них не падал, и черки знатные шил, унты, фитили хитрые плёл, веретёжками всю деревню одаривал. И всему этому обучил Александра Ивановича. Зимою по вечерам Анна красно пряла, шила, вязала, вышивала, и работа эта спасала от ненужной тоски. Годы снова шли, да что шли, бежали так, что порой страшно становилось Анне. Вышла замуж. Муж Василий шибко любил Аннушку свою любезную. Благодарил Бога за такую добрую жену, шесть детей нарожала, все, слава богу, мать любили.

Годы снова бегли, за шестьдесят лет уж Анне было. Взялись люди плотины по Сибири возводить. Затопило их родную деревню с погостами. «Эх, тятя с маманей, дед Андрей с бабушкой Татьяной, все земляки родненькие, лежите вы теперича во холодной воде ангарской». Все оставшиеся, отпущенные Богом годы саднило Анне это душу.

Жизнь есть жизнь. Перебрались в молодой город Братск. Как дальше жила Анна, неведомо, но до самой смертушки, наверно, помнила, как любимый тятя называл её, сердешную, Чучунечкой. А колесо жизни человеческой, оно что? Крутит.

Живут на белом свете дети, внуки и правнуки Анны. Верится, что такие люди, как Анна, в раю и молятся с небес за нас. А нам, живущим, надобно молиться и хоть изредка ходить в храм.

Ты только крутись, колесо жизни…

«Брат ты мой Васька бедовый! Мне уж тридцатник был, а он народился, и уж точно никто не ждал. У меня девка да парнишонка растут, и вот те на – брат родной! Сколь ни водил к знакомому логопеду, а он всё своё – «катошка». Мама говорит: картошку любит, а букву «р» совсем не выговаривает, ничего, мал ещё, научится, а нет, так ничего, люди и так живут, разве ж это главное, потешно только маленько». Таковыми были думы Игната Сидорова. Вспомнилось вдруг как мальчишкой всё приставал к отцу:

– Пап! Меня Сидором в школе дразнят, смеются, говорят: Иванов, Петров, Сидоров самые распространённые фамилии.

А отец отвечал, бывало, с сердинкой в голосе:

– Эх, сынок! Да рази угодишь на всех? Пусть дразнят, перестанут, время придёт. Твой дед в Великую Отечественную два ордена и медаль «За отвагу» навоевал. От тяжёлых ран даже крепкая самогонка не помогала, а он, бывало, всё равно работал, хоть и пенсию по инвалидности получал. Бывало, ругается от боли этой окаянной трёхэтажным матом, курит папиросы одну за другой, да так крепко затягивался, словно боль от этого отступала. Я даже однажды жалостливо спросил:

– Тять! А чё, когда крепче затягивашь, легше становится, да? Ответил, помню, осерчавши:

– Да отстань ты, помогай лучше вон лошадь запрягать. Тут уж только гробова доска поможет, ядрёна корень. Но, главное, ежели маленько расшевелится, то, говорит, меньше думает о боли. На коне в лес, надсадится уж, не ведаю как – с помощью верёвок хитровал, а целую телегу нагрузит дров, даже лесник не ругал его, уважал, стало быть, – у самого два сына погибли. Приедет, сгрузим всем миром, и снова мается от ран, дерябнет стакашик самогонки, квашеной капусточкой захруснёт и на тальянке чего заиграт, а потом всю ноченьку стонет… Нечего, сынок, стыдиться фамилии! И ты вырастешь, будешь работать не хуже других. Все фамилии сгодятся в нашей России. И махорку любили, и спирт глушили, матерились, а ведь именно наш народ сломил хребтину фашистам. А что махорка, самогонка, может, они и даны человеку для того, чтобы душа не лопнула от надсады. Что пережил наш народ, словами не вышептать…

Отцу, Ивану Панкратовичу, было пятьдесят шесть лет, маме, Татьяне Ивановне, пятьдесят два. И родители уже давно смирились, что только один сын у них и будет. То, что появились немочи, Татьяну Ивановну не смущало, они и должны быть. Но, когда стал заметно расти живот, только тогда пошла она к врачу.

Шибко рад был отец рождению сына Василька! К тому времени выпивающий редко Иван в день рождения Васятки огоревал цельную бутылку первача. Силы совсем сдавали, мужики не любят жаловаться, но на работу ходил уже с трудом, давление, спина – словом, весь набор окаянных хворей. Шибко ждал пенсию, ничего, живут люди и на пенсию. А сынок народился на божий свет, так ничего, картошка, капуста растут каждый год, вырастим. На работе Татьяне Ивановне говорили, что надо рожать, пока молодая, что могут быть проблемы, и вот так и вышло. Заболел пятилетний Вася такой болезнью, что старший брат Игнат и выговорить не мог название. На операцию требовались два миллиона рублей. Работал Игнат сварщиком на нефтепроводе, извечные вахты, но зарабатывал неплохо, отец продал свою любимую «Ниву», Игнат взял кредит. Врачи ошиблись в расчётах – не хватало восемьдесят тысяч.

Жили Сидоровы в своём дому и из поколения в поколение держали лошадей. На семейном совете решили продавать любимого коня по кличке Чубарый. Конь был породистым. Когда родился жеребёнок, то был он весь пятнышками, и картошка в это время была почему-то в пятнышках, вот Татьяна Ивановна и решила: быть жеребёнку с именем Чубарый. Все посмеялись, никто не возражал.

Продать можно было только цыганам, именно они могли дать цену.

Игнат вёл разговор с цыганским бароном, тот глядел на Чубарого и о чём-то думал. А Игнат меж тем говорил:

– Конь, сам видишь, породистый, мы из поколения в поколение эту породу держали. Братишке надо на операцию. Я приценивался: такой конь больше ста тысяч стоит, я прошу восемьдесят, только сразу.

Барон долго торговался, но Игнат стоял на своём и, когда, взяв под уздцы коня, повернулся, чтобы уйти, барон велел принести деньги кому-то из цыган. Операцию Васе сделали и, по словам врачей, слава богу, хорошо.

Призадумалась семья: приедет Васенька из больницы, а его любимого Чубарого нет. Вспомнят отец с матерью и их старший сын, как Васятка с конём играл, как весело кричал на него: «Чубалый, Чубалый», так сердце заходится от тоски у всех разом.

Делать нечего, Игнат занял денег у друзей, снова пошёл к барону. Тот и слышать ничего не хотел. Игнат, отчаявшись и потеряв страх, уже не думал, что говорил:

– Вот был такой фильм «Табор уходит в небо», Зобар воровал коней, но душою добрым был, и он бы точно продал мне моего же коня. Да ещё с выигрышем, ведь я даю тебе сто тысяч.

Цыганский барон отвечал:

– Откуда знаешь, что Зобар отдал бы тебе коня? Он бы может другому покупателю дороже продал.

Игнат, уже не надеясь, что выкупит коня, грустно говорил:

– Раньше цыгане воровали коней, теперь, ни для кого не секрет, многие торгуют «дурью». Я к тем, кто коней воровал, лучше отношусь. А Зобар бы продал мне коня, узнав про Ваську, он добрым был.

Игнат было пошёл, но вдруг повернулся и добавил к сказанному:

– Знаешь, барон, а Будулай, узнав про Ваську, думаю, без денег отдал бы коня. Цыгане – народ сложный, но Будулая и Зобара наш народ полюбил навечно, ты не думай, что я жалобиться пришёл. Просто Василька жалко, а так бы я ни в жисть.

Так и ушёл Игнат ни с чем. А на следующий день цыгане привели Чубарого, взяли сто двадцать тысяч с Игната. Тридцатипятилетний мужик взлетел на коня и помчал по полю. На душе была радость, которую, сколько бы ни жило человечество на земле, ни за что не объяснишь словами. Видел Игнат в своём воображении, как обрадуется Васятка, когда увидит здорового, красивого коня. «А кредит выплачу, сейчас не 90-е, зарабатываю хорошо, это родители наши хлебнули… А про деда если вспомнить, так он до последнего на тальянке играл, хоть и болел шибко».

Чубарый мчал, словно угорелый, было видно, что рад свободе.

Заметив, что конь вспотел, Игнат попридержал Чубарого, поехал тихо. Когда вернулись домой, конь с жадностью осушил два ведра воды. А ночью Игнату приснился сон, что брат его Васятка гуляет по васильковому полу, ножонки его босоногие, а одет в беленькую рубашонку, и всё весело кричит: «Чубалый! Чубалый!» В этот момент во сне Игнат улыбался. Жена Ирина не спала и всё смотрела на улыбающегося во сне мужа.

«Утром спрошу, чему радовался во сне. А он, поди, и не вспомнит. Пусть радуется. Счастливая я с ним… А логопед так пока и не научил Васеньку выговаривать букву «р». Это ничего, будет Васятка кричать: «Чубалый», а мы все и посмеёмся». И, глубоко вздохнув, она продолжила свою мысль: «Ведь надобно человеку и посмеяться…»

Уплетая рассольник за обе щёки, местная пьянчужка Света говорила своему нежданному постояльцу:

– Да откуда ты на мою голову свалился? Я ж забыла, когда и ела так, всю неделю кашами на сухом молоке, супами, котлетами балуешь меня, дуру. Когда зимою ноги подморозила, то в больнице кормили хорошо, думала, лучше не бывает, а ты вот готовишь, так готовишь! Постоялец, взглянув на Свету, едва улыбнулся, только улыбку эту вряд ли разглядел бы хоть один человек на всей земле, тихо и тепло сказал:

– Ты луковицу-то кусай, кусай, без лука плохо. Витус Беринг – был такой исследователь Севера, и в наших местах, кстати, был и лодки здесь строил. И лук у них закончился, там долгая история, матросы стали помирать от цинги, лук спасает человека от болезней, ешь. Денег-то у таких, как мы, нет на лечение.

Помолчав несколько секунд и открыв рот от удивления, Светлана снова торопливо заговорила:

– Ты это откуда такой умный выискался? Наверно, книжки в детстве читал, я тоже читала, не думай, что полная дура, а вот про лук не слыхала, а про Витуса Беринга что-то вроде… Нет, не помню.

Светлана надкусила луковицу, сморщила лицо и быстро зачерпнула две ложки супа и, о чём-то подумав, заговорила:

– Ну, я не сразу спилась, была путной, варила картоху с мясом. А почему у тебя в сто раз вкуснее моего, ну-ка, скажи?

Постоялец был мужик с полностью седой головой, по виду ему – под шестьдесят лет. Поглядев теперь уже с заметной улыбкой на Светлану, тихо ответил:

– Я сначала мясо на сковороде обжариваю, а уж потом в картошку добавляю, варю. Меня так друг научил: он по северам, экспедициям мотался, разного люду повидал. Рассказывал, что, когда строили БАМ, подходили к грузинам, которые отдельно друг от друга готовили, спрашивали, почему не вместе? Те отвечали, что у них одни не едят то, что едят другие. Питерские ребята были самыми весёлыми. Там, на Севере, волей-неволей многому обучишься, жизнь заставит. Один мужик, говорит, обиделся на кого-то и из ружья в палатку стрельнул. Убил человека, а потом головой крутил, жалел. По тараканам, говорит, из тозовок лупили в общаге. Разный народ у нас в России. Я вот о друге подумал, потому что без работы я ныне, а он говорил, что надо питаться мясом, иначе ослабнешь. Я, понимаешь, Света, это сейчас стал ощущать: не каждый раз мясо-то варишь, хоть и куры нынче сравнительно дешёвые. Но да ладно, живой в могилу не ляжешь, как будет, так и будет, чего зря языком бормотать.

Доев рассольник, Светлана улыбнулась:

– Говоришь, жалел тот, который человека застрелил. Щас не жалеют. Ладно. Спасибо, конечно. Только сбежишь ведь от меня, я тебе даже не любовница. А я после по твоей кухне буду горевать. От такой жизни сдохну скоро. Я через твою еду вспомнила, что я тоже человек. Ладно, щас заплачу. Пойду. Щас настойку боярышника за двадцать рублей продают, а хлеб сорок стоит. Чудеса. Пойду. Приглашали.

Селиверст Петрович Евграфов жил от рождения с мамой в сибирском городишке. В шестнадцать лет пошёл в ГПТУ, и вот уж – работа сварщика. Интересна была ему эта профессия. Металл расплавляется докрасна-бела, и это действо ты делаешь, и вот уж изделие надёжно сварено. Профессия сварщика престижная, это ощущал на себе даже молодой Селиверст. Подойдёт, бывало, старенький слесарь, просит, чтобы буржуйку ему на дачу сварил. И вот уж вскоре буржуйка готова, а на душе от этакого действа у молодого сварщика хорошо.

Мама на завод приходила посмотреть, как работает её сын. Пока была производственная практика, училище выплачивало обеденные тридцать рублей, и половину зарплаты забирало училище, другую же часть отдавали родителям. Мама гордилась сыном, а Селиверст к тому времени уже отведал вино «Агдам» за два рубля пятьдесят копеек, хорошее было вино.

Армия. Снова работа сварщика. Жена, дети – всё было. Взял он любимую Валю с ребёнком. Мальчик маленький совсем, однажды задыхаться стал, вызвали «скорую», не приезжала долго, Селиверст схватил мальчонку на руки и бегом. Так три километра до станции скорой помощи и бежал. После врачи сказали, что, если бы ещё маленько, не успел бы. А «скорая», которую вызывали, так и не приехала.

После родилась их совместная дочка. Только дети выросли и разъехались. По характеру слишком спокойным был Селиверст. Валя, глядя, как крутятся другие мужики, часто попрекала этим мужа, завидовала их женам. Словом, скоро сама нашла другого и тоже уехала из городка. После размена совместного жилья жил он в однокомнатной квартире. Собирался на пенсию, но срок выхода на пенсию увеличили, надо было ждать ещё три года, и то, потому как жил в регионе, приравненном к северным. Да не тужил бы Селиверст Петрович, только зрение стало совсем плохим, а инвалидность не давали.

В один из дней, когда он сторожил, слили с машины ГАЗ–66 два полных бака бензина. Приехали из полиции, думали-гадали, что делать со сторожем. Один полицейский вдруг говорит:

– Какой-то интересный вор: замки на баках целые, проушины не тронуты. Нет, тут что-то не то.

С работы Селиверста уволили, высчитывать деньги с него не стали. Сидя в своей однушке, думал Петрович: «Вот как три года до пенсии протянуть? Даже в сторожа не гожусь. Ладно, в этот раз обошлось, а ведь два бака бензина денег стоят немалых, а для меня это какие-то невиданные деньжищи. Врачи-то, слыхал, премии получают за экономию, чтобы таким, как я, пенсию не давать. Завсегда правду доказать трудно, да подчас и невозможно. Ведь их, врачей, тоже матери рожали. Круговая порука, едрёна корень, все жрать послаще хотят. А ежели такие, как я, подыхают, кому дело? Видал я по телевизору: как-то фармацевт знаменитый выступала, что, де, такие, как я, отработанный материал, пусть дохнут, не надо им пенсии платить. Думаю так: ежели бы судьба её, родимую, в такое, как меня, окунула, то думала бы эта дама по-другому. Правда, передали, что наказали её за высказывание это, но, думаю, вряд ли она что-то осознала: натуру-то завсегда трудно перештопать. Эх, как бы так сделать, чтобы думали, как надобно народу. Нет, николи такого не будет. А если случится чудо и появится человек на высоком месте, который станет делать для людей по совести, ей-богу, сожрут, уничтожат, обязательно уничтожат, а после рады будут. Михаил Евдокимов – пример. Не верю я, что сам разбился, да и никто не верит. Аман Тулеев для народа неизмеримо много сделал, да пожар окаянный подвёл. Рази он виноват? Сняли с должности, кто-то рад был, а большинство из простого народу горевали. Хлеб при Амане Тулееве в Кемеровской области стоил четырнадцать рублей в 2012 году, нигде даже близко больше в России так не стоил. Помню, говорил он по радио: «Урожай зерна мы собрали большой, низкий поклон хлеборобам! Подлатали старенькие комбайны, и вот мы с хлебом, а если узнаю, что кто-то продаёт хлеб хоть на копейку дороже, плохо тому будет». Был я тогда в Кемеровской области, сам видел и ел хлеб по четырнадцать рублей, а у нас, кстати, он тогда стоил тридцать.

Нет в жизни справедливости, нет совсем, ну ежели только в сказке. А всё одно молодцы, кто сказки добрые пишет. Да, потом человек будет видеть правду жизни, горевать, куда деваться. А всё одно: хошь на какие-то крохотные моменты, читая эти сказки, в добро уверует. Нет, не все сволочи, даже на высоких должностях, но хороших там ничтожно мало. Вот было бы так: ежели какой человек много добра людям сделал, того и надобно выбирать на высокий пост. Но и тут не всё так просто, были ведь разные случаи в нашей истории. Степан Разин – ушкуйник, а народ стронул, отнимал у богатых, отдавал бедным, потому как сытый голодного во все века не понимает. Жаль, великий наш соотечественник Василий Макарович Шукшин так и не успел снять фильм о Степане Разине, а ведь и сценарий был написан. Да вот сердце праведного человека не выдержало.

А я бы первый жизнь отдал за правдивого человека, ежели он за народ, а так власть голодного не понимает. Ладно, ладно, разбег взял мыслям своим. Разные, конечно, люди. Добро есть, это я понимаю, видел немало человеческого добра в жизни, а обозлённым людям, которых, как меня, лишили пенсии, разве докажешь чего? Нет, даже пытаться нечего. Но ведь тут в самом себе, сколь годов проживи, не разберёшься, да и не было в нашей истории шибко хорошо никогда, разве что в брежневские времена…»

Пока работал, откладывал Селиверст деньги, чуял нутром: никто не поможет. Скопил на 2020 год пятьдесят тысяч рублей. Только крупы себе покупал, ибо знал: никто не поможет. Детям по ипотеке платить надобно, слава богу, не забывают, даже звонят иногда. Жаль, помочь им не мог Селиверст, но всё одно, ежели совсем невмоготу стало, помог бы, куда деваться. Да разве пятьдесят тысяч спасут? А ежели долги, тоды чем платить? Окаянная система. Кто-то ведь думает, как людей дурачить. Слова песни Михаила Евдокимова запомнились шибко: «Расскажи, как всех нас, мама, вновь царь-батюшка дурачит». Но ведь и царю может тяжельше всех на белом свете. Предателей завсегда на Руси много, а где честных найти?

Пробовал Селиверст собирать пустые бутылки, надевал на глаза очки с толстенными линзами и шёл, таился как умел, но бомжи отловили и побили так, что месяц лежал на кровати, мочился кровью и думал, что уж не подымется. И всё удивлялся про себя, как это он до своего дома-то дополз. Слышал однажды Селиверст такое высказывание, что когда человеку совсем плохо, то Господь несёт его на руках. «Может, и меня нёс, прости господи, не ведаю», – думал он.

Стоял Петрович на бирже труда, но последнее время платили тысяча девятьсот рублей, и то, говорят, потому, что стаж около сорока лет и регион относится к северным регионам, но это был последний месяц. Когда Селиверст спросил на бирже, как, мол, за квартиру платить, как жить, работники промолчали. И это хорошо, потому что, ежели бы они сказали, что это его проблемы, было бы хуже на нутре у Петровича. А так – выпил чекушку и лёг спать. А мысли, они что? Они бурлили: я бы мог помочь людям-то, я потолочные швы могу сваривать и цепи, которые тяжести таскают, тоже сваривал. Так надобно уметь: швы рентгеном проверяли. Эх, жаль, сварочного вредного стажу по трудовой книжке всего пять лет, хотя по совести-то семнадцать годов сварщиком и газорезчиком был, да после пяти лет в слесаря перевёлся, дурак, хоть сварщиком так и остался.

На другой день пришёл он с такими мыслями в местное ГПТУ, де, я могу молодёжь учить. Отправили восвояси, мол, своих преподавателей хватает. А Селиверст Петрович возьми да громко скажи:

– Ну-ка, преподаватели, давай посоревнуемся, кто лучше заварит. Меня такие мужики обучали, коих уж нет в живых. Все в пятьдесят да в пятьдесят пять на пенсию ушли. Я одним своим глазом на минус четырнадцать вас всех уделаю. Учителя мои на погосте почти все ныне лежат. Не знали они, какая нашему поколению судьбина выпадет. Эх, вот оне бы пожалели взаправду меня, дурака. Потому как послевоенная жизнь надсада была для родителев и детишек, их эта жизнь была, понятие имели к человеколюбию. А потом, всплакнув и вспомнив про зрение, извинился, сказав, простите, мол, люди добрые. Преподаватели хотели поначалу, чтобы охранник выгнал Евграфова, но после того как Петрович повинился, оставили эту затею. А одна пожилая женщина, провожая глазами Селиверста, с грустью смотрела ему вслед и глубоко вздыхала.

Бывало, ходил Петрович по рынку, магазинам, глядел на людей, а люди покупали сосиски, сыр и прочие вкусности. Думы Селиверста были таковыми: «Я на эти сосиски права не имею, хоть я с шестнадцати лет работал до пятидесяти трёх, ей-богу, немало работы перелопатил. Бывало, держак накалялся так, что терпежу не было, руки обжигал, пачку электродов сожжёшь не одну за смену, полны лёгкие всей таблицы Менделеева. Даже молоко давали за вредность, вкусно было молочко, колхозное, настоящее».

После мысли о молоке улыбнулся Петрович, ух, многих проносило после молочка-то того, как бы сказала его бабушка в деревне о таких, «брюхо слабое», а Селиверсту по нраву было молоко, с детства пил его в деревне досыта. Когда приезжали с мамой к бабушке, казалось, ничего вкуснее на белом свете нет. Кошек не проведёшь, а те ух с каким аппетитом лакали из чеплыжек у бабушки молочко-то. Время дойки коровы знали чётко. Бывало, когда приходила пора уезжать из деревни, шли они с мамой в другую деревню, где ходил автобус, а бабушка стояла на краю деревни и, сняв с себя платок, махала им вслед, обнажив свою крепко седую голову. Мама шла и тихо плакала. И было во всём этом что-то Божественное, это Селиверст чуял всю свою жизнь.

Была бы у него пенсия по вредному стажу, да товарищ переманил в слесаря. Потом вернулся, так же работал сварщиком, а проходил по документам слесарем, не один он такой был. Кто знал, что время другое настанет? Сытые дяди и тёти, приятного вам аппетита! Не виноваты они, а почему-то зло брало Петровича, когда на сытую рожу глядел. Тех денег, что откладывал, хватило от силы на полгода за квартиру платить. Летом китайской сетёшкой рыбку добывал, чтобы дольше продержаться, радовался, что уловиста она. Зимою ловил окуньков: всяко лучше, чем одни крупы жрать.

Тоска давила так, что однажды, когда сидел на лавочке, из глаз покатились слёзы, и ко всему этому в придачу Петрович стал подвывать. На ногах были старые ботинки, подошва была в дырках, ноги сильно озябли, по всему телу шёл озноб. Вот в таком состоянии и встретила его Света.

Почему Петрович пошёл к ней пожить? Это он объяснить не мог. Видно было: выпивает она, неопрятна. Да красть у него было нечего, в кармане три тысячи всего, выкрадет – так выкрадет. С первого дня жительства у Светланы Евграфов нажарил котлет из рыбного фарша, который сам сделал из пойманной им сорожки, напарил перловки, сварил компот из ирги, которую насобирал на заброшенной даче друга. Был рад в душе, что потрудился на даче друга, вырастил там немного огурцов и засолил пять трёхлитровых банок.

Ещё по осени походил по гаражному кооперативу и пособирал там выброшенную прошлогоднюю картоху, хранил в своём гараже. Часть картошки съел, часть оставил на семена, и теперь был доволен собою: картошка выросла неплохая, накопал пять мешков. Сильно болела спина после копки, но Петрович был до безумия рад и тихо говорил: «Ура! С картошкой-то повеселее будет. Эх, друг Васька! Уехал ты давно, жив ли, не ведаю, а дача твоя меня, вишь, спасат».

Дачи были давно заброшены, но рядом протекал ручей, там и брал воду для поливки Евграфов и, глядя на сибирский ручей, говорил: «Спасибо, ручеёк, без полива что вырастет, а надобно выживать, понятие есть такое в жизни, брат».

Вспомнив о лете и даче, пригласил хозяйку отобедать. Света была когда-то красивой, но кого до добра доведёт сивушный боярышник?

Побыв неделю у Светланы, Селиверст ушёл к себе. Прожил недели две, за это время забил морозилку окуньками, посолил, засушил. Спасибо, река Ангара выручила. Но всё равно рыба осталась, понёс Свете. А та заявила:

– Мне некогда рыбой заниматься, её чистить надо. Там подружки картошки нажарили, боярышника купили, пойду.

Когда Света вернулась, Петровича не было. Так, пьяной, прямо в одежде, и улеглась спать, но, когда проснулась, увидела на сковородке жареных окуней. И жадно их съела, подумав, что Петрович больше не придёт.

И его действительно не было больше месяца. У подруг закончился даже дешёвый боярышник. Недели две Светлана не ела ничего, только пила воду из-под крана. Приходили из ЖЭКа, грозились отключить воду и отопление. Но пока не отключили, и Светлана, напившись холодной воды, поставила чайник на плиту, чтобы попить кипяток. Почему-то вспомнила школу, там им рассказывал учитель, что во время войны люди пили кипяток, если заварки не было.

Была осень, и Евграфов пришёл в этот раз к Светлане с грибами. Нажарил целую сковороду с луком. Света ела и плакала, говоря Селиверсту, что он её спаситель. Петрович достал из рюкзака килограмм гречки, пачку чая и килограмм сахару.

– Вот, Света, продал несколько вёдер грибов на рынке, с моим зрением искать их шибко тяжело, но вот гляди, получается. Деньги я тебе не дам, а вот что принёс, то и принёс, не обижайся.

За полгода, как он и предполагал, деньги закончились, ибо платил за квартиру исправно. Но за последний месяц не стал платить, узнал у людей, что можно жить спокойно месяца три, а если повезёт, и больше, говорили ещё, что многие годами так живут. Законопослушного, но бедного Петровича это пугало: как это – за квартиру не платить? Вспомнил жившего напротив Кольку: тот, от безысходности и голода, разжёг прямо в квартире костёр, хотел картошку сварить в кастрюле. Отопление у него отключили, свет тоже. Потом из квартиры выгнали, а квартиру его сестра продала. Кольке же выделили времянку, а местные бомжи его и оттуда выселили. Пришёл Коля в родной двор, люди кормили его, а он жил в колодце, там и умер от простуды. А ведь был Николай здоровый, работящий парень, только получил тяжёлую травму в лесу у частника. Привезли его на бортовой машине и выкинули, словно бревно.

Помянув Колю, которого тоже подкармливал Селиверст, и, вспомнив, что за квартиру совсем нечем платить, Евграфов расстроился до того, что заболел. Враз обессилел.

По телевизору твердили про коронавирус, и в их городишке, слышал Петрович, стали умирать люди от этой окаянной заразы, даже один пожилой врач-терапевт умер, заразившись от больного. Знал его Селиверст долго, на приёмы к нему ходил. Весёлый был старик, любил поговорить о жизни, и специалист хороший. Вечная память! Не зря на свете жил, многим помог.

Евграфов боялся выходить на улицу, лишь за хлебом ходил раз в неделю, сразу брал по две булки. Тонко нарезая куски, невольно вспомнил про художественный фильм по произведению великого Шолохова, как пленный русский солдат, выпив на потеху немецким офицерам несколько стаканов шнапсу без закуски, принёс в барак булку хлеба таким же пленным, как и он, и как делили её пленные. Страшная это память…

А потом совсем закончились деньги. Ел крупы, варил по одной тарелке на день, но и они закончились. В холодильнике было забито два отсека замороженной ангарской рыбой, была картошка, солёные огурцы, солёные и замороженные грибы, но есть уже не хотелось. Совсем отказали ноги, и Селиверст Петрович лежал на кровати и думал: «Хорошо, догадался ведро с водою поставить рядом с кроватью да другое пустое ведро». Петрович время от времени молился, но по-своему: «Господи! Я ведаю, мир лежит во зле, много у кого жизнь под полнейший откос пошла, ох, девяностые, девяностые. Ныне 2021 год, много кто сытый в России, но не все. Понимаешь, Господи, не все. Прости меня, Господи! Но думаю, в нынешнее-то время, когда страна первая в мире по выращиванию хлеба, можно всех людей накормить. По телевизору передавали за хлеб-то, хвастались. Господи! Помру. Жена Валюша приедет, нет ли, не знаю, детям, не знаю, кто сообщит, соседи все уж давно другие. Стары-то соседи, ух, какие люди были хороши, прям, словно боевые друзья. Бывало, прибежит бабка Лида да с порогу: «Дай, Валюха, щей пошвыркать!» Ох, бедовая бабка, добрая душа. С пенсии обязательно с чекушкой в гости идёт, селёдину купит и опять с порога: «Валюха! Давай картоху вари, селёдку пробовать будем. Да ахнем водочки в честь пенсии». Померли старые соседи, а новых-то я и не знаю. А теперь, когда помру, под номерком меня, наверно, похоронят, как в той песне: «И никто не узнает, где могилка моя». Мудрая песня-то, жизненная».

Селиверст ухмыльнулся, но так, что ни один, даже самый известный, режиссёр на свете не заметил бы эту ухмылку: «Нет, не зря раньше у нас в северном регионе пенсию в 55 лет давали мужикам. Умные и мудрые были люди, понимали, каково здесь жить».

Вспомнил почему-то, как однажды, когда жил в бараке с мамой, пошёл в туалет, и в этом деревянном туалете, где было несколько отверстий, он увидел в большой выгребной яме матерчатый мешок, а в нём что-то шевелилось. Побежал он тогда в барак, позвал взрослых. Многие подумали: неужели дитя непутёвая мамаша выкинула? Когда шевелящийся мешок достали, то там оказались котята. Люди вздохнули: ну, слава богу, не ребёнок брошенный. Зимой в сорокаградусные морозы, которые стояли в те времена по три или четыре месяца, хоть и не хотелось, но приходилось ходить в этот холодный туалет на улице, но котят больше не выбрасывали, и это радовало Селиверста.

Вдруг помянулось Евграфову, как приехал к ним с мамой в их холодный барак его дед с его отцом Владимиром – дед пытался помирить маму и отца. Вечером дед с внуком пошли в этот холодный туалет. Подбежал к ним диковатый парнишка Мишка и изо всей силы ударил Селиверста по руке, боль была страшенной. Дед, отругав Мишку, посоветовал ошарашенному внуку помочиться на больную руку, и Петровичу, покуда жив, не забыть, как после того ему стало легче. Мудрый и умный был дед, говорили, что в деревне, в Бурятии, ещё его дед лечил людей травами, не за деньги, а так – от души.

За неделю, как слечь в постель, увидел Петрович на остановке молодую девушку, она курила. Понимая, что может и послать его куда подальше, всё одно подошёл и сказал: «Извини, конечно, девушка, но ведь тебе, может, рожать придётся, не курила бы, вредно это очень». Девушка что-то невнятно ответила, было понятно, что ей всё равно, что говорит ей Селиверст. Ох, молодёжь! А как вам пенсии дождаться? Подумать страшно, а им, сердешным, жить. Помоги им, Господи!

Прошла ещё неделя, Петровичу были видения, будто его Валя всю жизнь с ним прожила, и дети рядом. На другой раз Петрович видел новое видение, будто он умер и его милая и любимая Валя ходит на его могилку, а кто-то, может, и какой-то поэт, шептал ему:

Соседи, почуяв нехороший запах из квартиры Петровича, вызвали кого следует.

Милиционер, недовольно затыкая платком нос и рот, говорил:

– Опять бомжара загнулся.

Другой человек в милицейской форме отвечал ему:

– Да вроде не бомж, гляди: телевизор, обстановка, хоть советская, но чисто всё. Я в холодильник заглядывал, у него полна морозилка рыбы, огурцы, грибы, и картошка вон в мешке стоит. Надо бы сотовый телефон найти, родственников разыскать.

Но телефон у Петровича отняли бомжи, когда побили, да и паспорт Селиверст потерял, нашли только трудовую книжку, в которой было отмечено, что трудился усопший с шестнадцати лет.

Месяц Селиверст Петрович пролежал в морге. Как-то так вышло, что ни детям его, ни бывшей жене не сообщили ничего. Потом похоронили, как безродного, но на его могилке было написано его имя, отчество и фамилия. Один из закапывающих могилу работников удивлённо сказал: «Гляди, Вовка, Селиверст Евграфов, необычные имя и фамилия». Здоровенный богатырь по имени Владимир, поглядев на говорившего, тихо, с хрипотцой в голосе ответил: «Сразу видно, недавно у нас работаешь. Здесь каких только имён и фамилий нет! Даже графиня под простым деревянным крестиком лежит, я тебе после покажу».

Прошёл месяц. Приехали Валя с детьми, разыскали Селиверстову могилку, облагородили. А кругом, окрест, без фамилий и имён были номерки, номерки, номерки…

Войну страшенную пережили, но коровёшку cохранили.

Татьяна Ивановна Куванова по прозвищу Данилина понимала: без коровы-то смерть. У неё сын Сергей да три девки мал мала меньше. Младшенькая, Мария, в сорок первом родилась, а немного погодя похоронка на мужа Андрея пришла.

Татьяна Ивановна плела лапти, корзины и уходила дня на три продавать или обменивать свою нехитрую продукцию. Придя еле живой, едва переступив порог, всё же находила где-то в потаённых уголках своей души силы на улыбку: «Всё, девки, затапливайте печь, я ить крупы добыла».

Ох, и ждали они этих волшебных материнских слов, ох, и ждали. Оживала тогда их древняя изба, которую ещё прадеды ставили. Наварит маманя в печи русской каши, и прямо из чугунка эту кашу деревянными ложками и повыхлебает Данилино семя. После обовьют девки матушку свою да сказки велят сказывать. Хоть и моченьки никакой нет, одну сказоньку да расскажет Татьяна Ивановна, а после от неминучей устали, лишь успев осенить себя летучим крестом, крепко уснет. Во сне плакала, думала о муже Андрее: «Гоже как жили-то мы с ним».

Андрей, бывало, всем старухам одиноким, да у кого мужиков нет, косы насадит да наточит – ни про одну не забудет. Рады-радешеньки в такие моменты старухи, и опять удивление её во сне разыграется: да откуда на деревне одинокие старухи взялись? И сама себе ответит: погана Гражданска война до этой, теперешней, шибко поубавила земляков да сродников.

Нет теперича Андрея, лежит в земле сырой суженый мой. Да хорошо, сына да девок с ним родили на божий свет. Пока с лаптями да корзинами хожу, детки-то мои и избу натопят, работу, какую накажу, сполнят, а она, известное дело, надсада и есть надсада…

Теперь часто вспоминала она такой случай. В сорок четвёртом году тащили они со старшим сыном Сергеем сухую валёжину из леса, взмокли от тяжести, а тут, как на грех, лесник Степан Андриянович Тузов встал на пути: «Бросайте, не положено брать». Вот тут-то Сергей, которому на ту пору было тринадцать лет, вдруг и сказал со злостью: «Вот уж хренушки». Матери хоть под землю проваливайся от таких слов, а лесник, словно не слыша, побрёл дальше.

Лесину эту они дотащили до дома и тут же на распил пустили. Пока пилили, Татьяна Ивановна и спросила: «Ты что это, сынок, а вдруг бы заарестовал он нас, как бы девки-то выжили?» Сын на это долго молчал, а когда наконец распилили валёжину, всё же сказал: «Это он так, для виду пугнул, чтобы шибко не баловали в лесу. У него, мама, работа такая».

Подивилась она тогда отчаянности сына, а себе зарок дала, что надо бы теперь доглядывать за Сергеем-то, как бы не сотворил чего…

С той поры год прошел. Поднялась как-то Татьяна Ивановна в четыре утра, затопила печь, надумала детям свеклы наварить: пусть едят, сладкая она. И горестно вздохнула: им бы сахарку. И ни с того ни с сего стала вдруг считать: «Старшему моему, Сергею, уже четырнадцать, прицепщиком в колхозе роботат, Дуняшке десять, Насте семь, Маше пять лет – ничего, с Божией помощью проживём, война закончилась. И, поднявшись с широченной лавки, сделанной ещё мужниным дедом, стала молиться на старинные образа. Помнила (как такое забудешь): стали возвращаться с фронта мужики, побежала Татьяна Ивановна в соседнюю деревню и от сослуживца узнала, как принял смерть её Богом данный муж Андрей.

Неторопливо, захмелев от принесённого ею самогону, который она берегла таких долгих пять лет, фронтовик рассказывал:

– Ползём мы с твоим Андреем в окопе, а бомбёжка такая, будто конец света настал, спрашиваю: «Андрей, ты жив?» – «Жив», – отвечает, и второй раз я его, немного погодя, об этом спросил, а на третий-то раз он уж, сердешный, мне не ответил: похлестали осколки твово мужа, Татьяна.

До самой деревни шла она, пошатываясь от горя, думала, как пережить такое. И позже, когда шли по деревне её сын Сергей и его сверстники, и старики, памятуя о том, что отцы их загибли в адовой войне, говорили: «Сердешники пошли», снова подступал к горлу этот ком неминучий горести… Незаметно за делами, в известной суете, прошли два часа. Татьяна Ивановна за это время кроме свеклы наварила ещё постного супа и подняла сына. Обжигаясь, он хлебал прямо с чугунка, дул на деревянную ложку и говорил: «Мам, ничего вкуснее твоего супа нет на белом свете. Мы когда в поле работаем, я мечтаю всегда, что коли до избы доберусь, то хлёбова твово волшебного с кисленькой капусточкой вдоволь похлебаю…» Любил Сергей только чёрный хлеб, к белому у него пристрастия не было. Даже когда он, этот самый белый хлебец, изредка бывал в доме, всё одно просил у мамани чёрного. А девки-то эту съестную привычку братца родимого учуяли и долю его делили пополам. Удивление своё они мамане не раз высказывали: «Мамань, пошто Сергей хлеб белый не ест? Это ж как праздник у нас». «А у них, у Данилиных, всё племя эдако – чернушку-горбушку им подавай, бают, что в ей да хлёбове вся сила для пахаря таится», – отвечала Татьяна Ивановна.

Уходил сын на работу, а вскоре и девки начинали ворочаться. Одна за другой из-под старой отцовой шубы выпрыгнут, словно цыплятки, и стоят перед матерью, ждут разнарядку на день божий…

Шло время, отходила потихоньку Россия от горя, вырастали её сыновья, заменяли за плугом отцов своих, сгинувших в войне. Так вот и вырос Сергей Андреевич Куванов и, как подобает мужику, пошёл служить в армию, а матери да сёстрам надлежало ждать и молиться за служивого…

Был уж поздний вечер, односельчане, подоив коров, поев хлёбова и каши, укладывались спать, чтобы завтра снова впрячься в колхозную работу. Всё тело, каждая косточка от этой окаянной работы нестерпимо болели у тех, кто постарше, молодым же с крестьянской закваски перемогать боль было легче. В эту пору и вернулся Сергей из армии в родную Леметь. Про сон все напрочь забыли.

Татьяна Ивановна затеплила старую и новую керосинки, впридачу и свечи, которые берегла, как зеницу ока, зажгла все до единой. Обнял свою маманю Сергей и, глядя на её ссутулившиеся спину, плечи, чуть было не обронил слезу. Но разве можно такое солдату показать?.. Сёстры, словно растущие молодые веточки, облепили маманю и брата. Плакало Данилино племя от радости, плакало, лишь Сергей Куванов по прозвищу Данилин дал удерж мокроте. Всё, что было и копилось из съестного для этого самого случая, вмиг на стол собрала маманя и припасённое заранее хмельное выставила, и земляки из еды кой-чего притащили: как же Серёжка, красивый Татьянин сын, из армии пришёл! Теперь уж гадай, на какую девку поглядит. Тут потаённые бабьи мечты враз образуются, а у дедов да мужиков, что не погибли на войне, хороший повод выпить горькой. И вправду сказать, отдушина это людская – сынов своих из армии живых встречать. А Сергей-то – гармонист деревенский, тут уж до утра гульба, и совсем неважно, что утром на работу.

Рядом с братом сидит младшенькая сестрёнка Мария, вид у неё гордый – как же, брат с армии пришёл. До того загордилась, что и не видит и не слышит ничего вокруг, а меж тем Сергей уж гртомко ей говорит: «Поправь ремень-то мне на гармонике, вишь, слетел». Опомнилась Мария и поправила.

Жизнь шла своим чередом. Вся семья Кувановых вязала корзины да потихоньку продавала. У Сергея особенно хорошо получалось низ корзины вязать. Но однажды взбрыкнул Сергей, распинал кирзовым сапожищем, на удивление сестёр и матери, эти самые корзины, и заявил: «Не буду я их больше плести, надоело. Решил я, мама, на киномеханика учиться». Сёстры заголосили: «Как же мы, Сергей, без тебя-то, мы же низ-то не умеем вязать!» Брат по-боевому отвечал: «Захотите – научитесь, а мне надоело». С тех пор и вправду – больше Сергей корзины не плёл. Выучившись на киномеханика, ездил по деревням с тяжеленной аппаратурой да фильмы показывал. На это дело ему и лошадь с телегой дали. Да чтобы не скучно было, брал он с собой брата двоюродного – Сергея Носова. И по многочисленным на ту пору деревням Ардатовского района Горьковской области неслась впереди девичья новость: «Опять два красивых Серёжки нам нову картину привезли!» Возвращался брат после таких поездок досмерти уставший, а когда и выпивший – дело молодое. Садился на лавку, подбегала тогда его любимица – сестра Настя, да и давай с него сапоги стаскивать. И хоть сил совсем не оставалось, уже в сонном бреду укладываясь на лавку, доставал из-за пазухи сёстрам немного растаявших липких конфеток, дух от которых девки шибко любили, или какую-никакую мелочишку. Спит брат, бережно укрытый сёстрами отцовой старой шубой, а сестрички конфетки бережно едят да копейки, что брат дал на отрез к платьям, копят. Однажды Сергей соорудил нехитрую установку, и на деревне впервые загорелась электрическая лампочка. На ту, ставшую уже такой далёкой пору, электричество только начинало входить в деревни. И впервые увидя электрический свет не где-нибудь, а у себя – в родной Лемети, собравшийся на это действо народ, весь от мала до велика, шибко нажимал на букву «ц», и удивлённый возглас людской был таковым: «Цудо! Цудо!» А вскоре в Леметь прислали учить детей молодую учительницу. Шёл по улице Сергей с тяжеленными железными дисками, в них были плёнки с новыми художественными фильмами. Радовался, что вечером земляки новую картину увидят. И вдруг она, эта самая приезжая молодайка, навстречу с книгами. Как там дальше было, история умалчивает, только вручил Сергей эти тяжеленные диски Зинаиде, а сам книжки её взял. Ну, это надо понимать, помочь хотел. Ученики молодую учительницу, бывало, и не слушались. Приходил тогда Сергей, уже друживший с Зиной, да по-деревенски, где и с матом, их успокаивал. Свадьбу гуляли сначала в Лемети, продолжили в селе Надёжино, откуда и была молодая. Леметские девки обижались на учительницу, ибо увела она их красивого Серёжку, по которому сохло немало сердец. Тут и ревность возникает. Задержится Сергей с друзьями, да и как не задержаться: и винца выпить охота с товарищами, и мало ли чего. Зинаида ждёт-пождёт да в поле побежит, за ней Татьяна Ивановна следом, приговаривая: «Беда мне с вами, дети. Шибко красивые вы. А сыну моему погулять ишо охота». Зина вся в слезах: «Так и не женился бы, я ж не заставляла». И одному Богу ведомо, как Татьяна Ивановна спасала едва народившуюся сыновью семью. Сокрушалась старшая сестра Дуняша, смотря на маманю, грустили и меньшие сёстры. Одного-то только дня и не хватило Сергею, чтобы дождаться новой машины и остаться работать в родном селе шофёром: поехал в запале строить Братскую ГЭС, оставил в деревне жену Зинаиду и двоих детей, Галю и Володю. Жена учила в школе деревенскую молодёжь, жила в одном доме с Татьяной Ивановной, хорошо и дружно жили они, но случалась другая напасть – замаяли напрочь земляки расспросами Татьяну Ивановну Куванову. Только выйдет на улицу (а деревня на ту пору была очень многолюдна), а ей уж вопрос: «Как там твой Сергей Данилин в Братске работат?» А что ей, сердешной, ответить – сыну на стройке не до писем. Ответит скромно, что ждёт письма, а чего ещё скажешь. Через год приехал Сергей в отпуск. Мать честная! С деньгами приехал, и это в деревне, где за работу совсем не платили. Много тогда леметских земляков в Братск уехало, и вскоре все, кто уехал, уже получили новенькие квартиры. Но, когда наступало лето, всё село Леметь, что расположено в пяти тысячах километрах от Ангары, наполнялось отпускниками из Братска. Весело тогда и грустно становилось в селе. Село из трех частей состояло. В старой деревне больше пятидесяти домов – и каждая изба людьми забита. Внизу Луговка стоит (на горе храм Пресвятой Живоначальной Троицы 1720 года постройки, где давно уже зернохранилище оборудовали) – и там отпускники. И на большущей улице Новой дым коромыслом.

Весело было, когда приезжали из Братска. Денег много, а стало быть, встречи с друзьями да подругами. Шли обычно в сад, который ещё от барыни остался. Красиво там. Природа, пруд посредине, берёзы, вишни, яблони глаз радуют. Выпивали, рассказывали о жизни в Братске, о зарплатах. Вот и Сергей Андреевич Куванов рассказывал своим деревенским друзьям – Ивану Молодцову, Сергею Носову, Василию Касаткину, как живёт он в восьмиквартирном доме: все удобства, зарплата хорошая, а с премией и того больше. Заметно грустнели тогда его товарищи и не раз, было, порывались, особенно выпивши, поехать с другом. Но что-то останавливало. Работали шоферами, только Сергей Носов работал в Ардатовской колонии. У Владимира Молодцова к тому же пятеро детей было, а к старости и Алёшку умудрился народить. У Сергея Носова пятеро, у Василия Касаткина – двое. И получалась у деревенских мужиков в умах такая прикидка: у них в деревне у каждого свой дом, корова, свиней вырастят, овец, что-то на еду, что-то на продажу пойдёт. Словом, в город с такой оравой ехать, как её прокормишь, ежели даже и получаешь ты эти самые четыреста, да хоть и пятьсот рублей? А тут ребята наши и молочка досыта похлебают и творожных ватрушек, пирогов поедят. Да и прикипели к родной сторонке. У Сергея-то нашего, друга закадычного, двое только детишек, так он их, знамо дело, прокормит…

Словом, выпивали друзья, закусывали, говорили много, а на деле выходило так: у кого были большие семьи, оставались и работали на родной земле, а кто только заводил семью, тот, бывало, и подавался в город. К тому времени Сергей Андреевич уже забрал жену Зинаиду с дочерью Галей в Братск.

Младшенький, Володя, рос с бабушкой Татьяной Ивановной, но семье Кувановых в Братске дали большую квартиру и Татьяна Ивановна со слезами на глазах вынуждена была провожать в далёкий край своего разлюбезного внука. А тот, приехав в Братск, ни в какую не хотел здесь жить, матерился по-деревенски на всю улицу, и его матери-учительнице пришлось немало краснеть за это. Но на Руси мат – не дикость, а жизнь. Володя, привыкший в деревне ходить по нужде во двор, всерьёз не понимал свою маму, когда та приносила сыну горшок. «Не буду я в эту кастрюлю! Отвезите меня в деревню», – бубнил Володя, добавляя мужицкие слова.

Все дети Татьяны Ивановны были красивы, и бед от того было немало. Однажды Настя, сильная, молодая девушка, сходив в магазин, еле-еле доплелась до дому. «Сглазили», – подумала мать, и, привычно вздохнув и вспомнив своего Андрея, что-де каких красивых детей с ним родили, всю ночь молилась у образов. Дочь лежала на полу, как неживая, но к утру всё прошло. В другой раз Настя ехала на велосипеде и, неудачно разогнавшись с горы, подумала, что вот и смерть пришла, но выскочил откуда-то мужик, их же леметский, вцепился изо всей силы в велосипед и спас девку. Работавшая на селе почтальонкой сестра Сергея Данилина, Анастасия Андреевна Куванова, выкрав какой-то бланк в сельсовете, тоже покинула родное село, уехав в Братск. По её признанию, было ей очень страшно развозить пенсию, ибо были в области случаи нападений. Перед отъездом Татьяна Ивановна дала ей железную иконку Николы Чудотворца, доставшуюся ей от предков много лет назад. Председатель Леметского колхоза писал в Братск, обращался в руководящие органы, чтобы вернули Настю, развозившую почту на велосипеде и так любимую односельчанами. Но деревенский люд особый, работоспособностью своей удивительный, и так как Анастасия Андреевна, трудившаяся к тому времени на КБЖБ (комбинат железобетонных изделий) бетонщицей, показала себя как замечательный работник, то потуги председателя оказались напрасными. Братск на ту пору был героической стройкой, ехали сюда со всех пятнадцати союзных республик, и кто-то, пустив корни, оставался насовсем, а кто-то, не вытерпев тяжелых условий, уезжал. Деревенские чаще оставались.

Кто бы из детей ни приезжал в Леметь, Татьяна Ивановна была этому несказанно рада. Но что эти три недели? Пролетали вмиг, и приходила гнетущая душу разлука. Когда кто-то из детей снова уезжал в далёкий Братск, она стояла и махала стареньким платком.

Привозили дети мамане и новые с яркими красками платки и чуть ли не насильно повязывали на седую голову. А она поносит их да и припрячет в сундук, словно реликвию какую, а провожать детей и внуков пойдёт в своём стареньком платке. В Горьковской области во всё время советской власти во многих местах работали православные храмы, хотя, как и везде, было много порушено. Сызмальства посещая церковь, понимала она, совсем безграмотная, что Христос говорил людям о скромности человеческой, и следовала этому.

Анастасия Андреевна Куванова (Данилина) вышла замуж за молодого, красивого парня Владимира и вскоре родила сына Анатолия. Жизнь с мужем не задалась, и она позвала сестру Марию к себе водиться с маленьким сынишкой. Так вот и пустел деревенский дом Кувановых, оставались в нём лишь сама мать Татьяна Ивановна, да дочь её – Евдокия Андреевна. Мария выучилась на медсестру и вышла замуж за Геннадия, приехавшего на стройку из Белоруссии, и у Татьяны Ивановны появилась на божий свет ещё одна внучка – Лена.

Жила теперь Татьяна Ивановна с дочерью Евдокией, так и не вышедшей замуж, получала от своих взрослых детей письма да печалилась шибко за Марию, ибо отправилась та в Братск, будучи больной. Случилось так, что разгружали колхозники машину, и местный шофёр Минька по прозвищу Лодыжка вместо переднего хода сдал назад. Кузовом придавил Марию. Печень ей, сердешной, после сшивали врачи, и действительно Божьим чудом случилось то, что она выжила. Пришли в дом Данилиных родители Миньки, упали на колени перед Татьяной: «Не губи сына». Понять умом всё это можно, а пережить – уж совсем другое дело. Тут надобно Божье заступничество, чтобы простить. И она простила…

Везде, где бы ни жил человек, с ним происходят горести, и деться от них невозможно, потому-то и молятся денно и нощно родители о детях своих. Молилась и Татьяна Ивановна о сыне Сергее, дочерях Насте да Марии, уехавших в далёкую Сибирь. Острижет, бывало, своих овец (больше трёх не было никогда, зарежет двух на мясо, а ярушка опять двойню принесёт), занесёт старинный станок в избу, шерсть в клубки сплетает да в окно всё глядит, дожидается дочь Евдокию. Из окна хорошо просматривалась дорога, здешние поля, издали идущие односельчане и многочисленная на ту пору ребятня. Все шли с той или иной поклажей.

Томилась мать, ожидаючи, уж и глаза слезились от надрыву, а Евдокеюшка колхозную работу закончит и отправляется с подругами места искать, где трава невыкошенная есть. Мест таких было немного, а потому лишь затемно возвращалась она с вязанкой зелёной травы на горбу. Татьяна Ивановна утром эту траву сушила, ругая дочь, что не бережёт себя, а уж вечером разговор был таковым:

– Ну, что ты, доцка, тиранишься? Наши-то в Братск все упёрли, а нам много ли надо. Замуж ты не вышла, да больше полдеревни без мужиков. Каково нам, вашим родителям, глядеть, как вы стареете такие красивые, ни детишек у вас, никого.

Дуня молчала, лишь поест и поспит. И всё лето, всю жизнь таскала эти травяные вязанки.

Вроде и война давно закончилась, а не было для Евдокии мужа. И как было ей, красавице, унять эту боль – только, выходит, работой. Только работой. Случались на деревне свадьбы, приглашали всех, так было принято. Посидит Евдокия за столом, выпьет рюмку водки, отметит про себя, что девки младше неё на десять лет замуж выходят, улыбнётся и пойдёт домой. Татьяна Ивановна всё видела и больше не говорила об этом, только и шагу теперь без дочери не могла ступить. По пятам за ней ходила, и если дочь не на работе, а дома, где-нибудь во дворе, то обязательно зовёт мать: «Дуняшк, а Дуняшк?» В ответ: «Да здесь я, мама, за скотиной убираю, дрова вот надо сложить». Но проходило полчаса, и маманя снова повторяла то же самое: «Дуняшк, а Дуняшк?», и это стало привычкой.

На деревне стали появляться чёрно-белые телевизоры, и в очень редкие дни ходила Татьяна Ивановна с Евдокией по деревенской родне смотреть это чудо. Для такого особого случая надевали они новые телогрейки с новыми калошами. Татьяна Ивановна, сидя на избяной лавочке то у Сергея Носова, то у Ивана Молодцова или соседа Сергея Куванова, глядела своими голубыми глазами в маленький чёрно-белый экран и говорила, усмехаясь: «Эт цево они там суетятся, калякают цего-то, камедные». Толкала потихоньку в бок свою Дуняшку и спрашивала: «Дуняшк, эт цо ит они там бают?», и опять смущённо улыбалась. Евдокия Андреевна (Дуняшка) и сама толком разобрать ничего не могла. Так ничего и не поняв, уходили они в свою избу, а потом заметили одну странность: те, к кому по праздникам ходили они смотреть «цудо-телевизор», стали у них деньги занимать. Бабушка получала мизерную пенсию, Евдокия не густо зарабатывала в колхозе, но считались они людьми «денежными», поскольку были одиноки, а дети жили в Братске в достатке. Вот так и занимали они постоянно и Кувановым, и Молодцовым, и Носовым – у них дети, тут и говорить не о чем, просто надо помочь. Эта родовая сердобольность передалась и Насте в Братске. Хоть и жила она в насквозь промерзающем бараке, но её постоянно болеющий Толик каким-то чудом рос.

Толик рос, а его старые вещи Настя отправляла в деревню. Набьёт ими почтовые картонные ящики, гвоздочками заколотит, напишет химическим карандашом адрес и отправит двоюродному брату Сергею Носову в Леметь – у того пятеро деток, надо помочь. Посылки эти отвлекали её от грустных мыслей, и продолжала она стойко растить своего единственного сына.

А из Лемети в Братск приходили клубки настоящей овечьей пряжи, к ним присовокуплялись шерстяные носки, связанные маманей для сына Сергея, и клубки для дочки Насти, которая всю жившую в Братске родню обвязывала носками да рукавицами. И через эти теплющие рукавицы да носки грелись у Данилиных мысли о деревне родимой. А так как семья разрасталось, то два внука Татьяны Ивановны, Володя и Толик, и две внучки, Галина с Леной, тоже были подпущены к этому тёплому огоньку далёкой родовой Лемети.

Зинаида Александровна с мужем Сергеем Андреевичем постоянно приглашали сестёр, Анастасию и Марию, на выходные к себе в гости. Анастасия обычно приходила с сыном, а Мария всей семьёй – с мужем Геннадием и дочуркой Леной. И часто в такие минуты жена Сергея Данилина весело вспоминала, как странно познакомилась с мужем – дал он ей нести тяжеленные диски. Смеялись, шутили, пригубив горькой, и вспоминали о родной и навеки любимой Лемети. А Сергей Андреевич Куванов (Сережка красивый) теперь уже вспоминал не только Леметь, но и начало строительства Братской плотины. В жизни часто бывает: кого-то хвалят и дают награды, а кто-то, хоть и совершает что-то, достойное названия подвига, остаётся незамеченным. Да и то сказать, подвиг ли это был, а случилось с Сергеем Кувановым вот что. Возили они бетон на Братскую ГЭС. Лобовые стёкла грузовиков были напрочь переморожены, мороз под сорок (бывало зачастую и пятьдесят, но в такие морозы не работали, хотя справедливости ради нужно сказать, что были службы, которые и пятьдесят не пугало), и поэтому водителям, ехавшим на низкой скорости, приходилось выглядывать из постоянно открытого окна и глядеть на впереди идущую машину. Так как скорость была совсем мала (ведь поток машин с бетоном шел огромный), случалось, что водители от усталости засыпали. Прикорнул и Сергей. Вдруг будто кто-то толкнул его. Выглянул из окна машины, а передний, возглавляющий колонну грузовик, полетел в пропасть… Резко затормозив, Сергей тут же почувствовал, что в него врезался сзади идущий – и так пошло по цепочке. Оказалось, почти все дремали, и не затормози Сергей, сколько бы водителей провалилось в обрыв…

Глядя на Сергея Данилина, приехал на строительство ГЭС и Сергей Молодцов (в деревне их дома стояли напротив друг друга), а позже и жена его, Мария, с двумя детьми. Земляки пошли встречать её. Смотрит Мария, а Сергея-то её среди встречающих нет, спросила: «Где же муж мой?» Стоят, насупились земляки. А что скажешь? Погиб накануне её муж… Работал на плотине, возил камни, сваливал их в Ангару и хоть делал всё, как и остальные водители, от грязи да скользкой колеи потащило его машину к обрыву. Из кабины он выскочить успел, да по инерции улетел вниз, машина и придавила его…

Когда Сергей Данилин приезжал в Леметь, вроде бы и радоваться надо было (ведь маму навещал), да и радовался, конечно. Но как глянет насупротив, увидит дом, где жил Сергей Молодцов, так тоска и одолеет. Хоть и не было его вины в гибели друга, но казалось, виноват. И, словно чуя эту его печаль, переходил через дорогу отец Сергея Молодцова, дед Василий, и тут же за помин души выпивали. Дед Василий был не из унылых людей, без шутки да прибаутки не жил, но в такие минуты, когда они с Сергеем Данилиным выпивали, плакал и говорил: «Вот, Сергей, язви её, эту стройку, отняла сына». У деда Василия от младшего сына Ивана было ещё двое внуков, Сергей да Валера. Выучился младший, Сергей, на гармони играть, бывало, сядет на крыльцо и наяривает – деду веселей. Да и Мария с детьми каждый год из Братска приезжала. Спасал Господь деда от тоски по сыну.

Загремел на всю страну завод отопительного оборудования, и сестре Дуни, Марии Андреевне (теперь Ильюшенко) с мужем Геннадием и их дочуркой Леной, до этого жившим в деревянном общежитии, дали двухкомнатную квартиру в новенькой пятиэтажке стремительно строящегося сорок пятого квартала. Геннадий Митрофанович был мужик с золотыми руками, и вскоре у Марии Андреевны появилась добротно отстроенная дача в обществе «Сибиряк». Жизнь в Братске, да и по всей стране, улучшалась, сытно стало и тепло, и лишь порушенные православные храмы по затопленным и брошенным деревням напоминали, что не хлебом единым живы, не производственными показателями, что и у тебя, советский человек, есть огромные грехи в прошлом…

Промаявшись в продуваемых всеми ветрами и насквозь промерзаемых бараках пятнадцать лет, получила наконец малометражку и сестра Дуни, Настя, со своим сыном Толиком. Непривычно было мальчику осваивать новое жилище: воду с колонки таскать не надо и в баню городскую ходить совсем не обязательно – теперь у них в квартире была большая ванна. В этих самых ваннах с радостью плюхались, мылись, плескались все жители новенького, только что отстроенного сорок пятого квартала. И Анастасии Андреевне, ставшей после замужества Казаковой, было радостно видеть, что сын её наконец-то живёт в хороших условиях. В бараках болел её Толик много и подолгу, но теперь, слава богу, всё было позади.

Только нет-нет, да вспоминала Анастасия прошлое. Не задалась её жизнь с мужем Владимиром. Приезжал с Улан-Удэ его отец Василий, пытался помирить молодых. Хороший был дед. У себя на родине всех травами лечил, да вот помирить их не смог. На всю жизнь запомнил Анатолий короткую встречу с дедом. Жили они в бараке, а туалеты на ту пору на улице располагались. Как-то направились дед с внуком по нужде, подбежал к ним играющий с хоккейной клюшкой Мишка Павлинов да и врезал, не убоявшись деда, этой самой клюшкой по пальцам Толика. Убежал Мишка, а у Толика пальцы разболелись не на шутку. И тогда травник дед Василий посоветовал внуку помочиться на отшибленные пальцы, и ушла боль. Но дед уехал, а пальцы Толику еще не раз отбивали.

Позже Анастасия жила в браке с Валерием. Мужики после работы в карточную игру «храп» наладились играть, тут же и выпивали. Не нравилось это Насте, ругала Валерия за выпивку. А мужики подначивали: врежь, дескать, ей, и успокоится. Неплохой был мужик Валерий – и мастеровой, и Толика любил, да по пьянке, наслушавшись мужиков, поднимал руку на Анастасию. Выручал Сергей, брат. Приезжал на грузовике, и разбегались советчики. Но жизнь с Валерием не задалась, разошлись, и больше у Анастасии мужиков не было, что-то оборвалось у неё внутри, не верила больше им и растила сына одна.

Старшая дочь брата её Сергея, Галина, учившаяся на медсестру, взяла как-то магнитофон «Весна» и отправилась в деревню записывать голоса родных бабушек. К сожалению, не сохранилась у потомков Данилиных эта кассета, но не забыть им песен под деревенскую гармошку: пели дети друзей, два молодых парня, Женя Молодцов и Саша Куванов. А какие замечательные слова песни, и сейчас помнятся: «В тени подъезда бродят люди. Нас завидя, поспешат уйти. Понимают они, что нам нужно в тиши хоть немного побыть одним…» Молодые деревенские парни, вначале игравшие на баяне робко, немного осмелев, продолжали, и звучали известные на ту пору шлягеры: «Почему же ты замужем» и «Любовь – кольцо».

И вот уже пришедший в гости брат Татьяны Ивановны, фронтовик Василий, запевает военную песню… Любили в Лемети петь, впрочем, как и по всей Руси.

Племянница Насти, Галина, всем нравилась. Съездила она и в село своей мамы Надёжино. Да не одна, а утянула с собой Татьяну Ивановну. По сей день слышится мне записанный на кассете голос брата дяди-Серёжиной жены – дяди Бори: «Вот сидят две свахи. На них новые рубахи».

По приезду в Братск Галина крутила эту кассету с живыми деревенскими голосами на магнитофоне «Весна», а всё разросшиеся в Братске Данилино семя радовалось до боли родному леметскому говору. Словно в сибирскую Ангару вливалась речка Леметь…

Каждый год навещала свою деревню и Анастасия с сыном Толей. Работала она сначала бетонщицей, потом выучилась на крановщика. Работала до одури, до боли в спине, и давали ей отпуск за непосильный её труд непременно летом. Идёт мать с сыном в нарядном платье по деревне, старухи по давнишней привычке в ряд выстраиваются и судачат, что к Данилиным Настасья приехала. Нежадная до денег, Настя многих деревенских угостит хмельным, а после уж впрягается помогать сестре таскать неподъёмные вязанки сена. Однажды на речке она вдруг громко рассмеялась. Сын её не мог взять в толк, отчего мать так напевно и во весь голос радуется. Но когда спускались с горы, где и текла речка, увидел, что на зелёном бережку была разбросана нехитрая одёжа местного пастуха Ваньки Баума. Среди этой одёжи лежали огромные, чем-то напоминающие парашют, трусы пастуха. В этот момент Иван, намылившись мылом, в чём мать родила стоял по щиколотку в воде. Настя только и спросила:

– Вань? Как вода-то – не холодна ли?

Стремительно бросившись в воду, Ванька Баум, тут же вынырнув из неглубокой в этом месте реки, прерывистым голосом выкрикнул:

– Настя! Ты это, иди подальше, река-то, чай, большая!

Мать с сыном, конечно же, нашли место, где искупаться, и Анастасия, сказала: «Вот и спина моя перестала болеть». Вокруг было так хорошо, будто немногие века прошли, а только сейчас создал Господь для матери с сыном текущую речку. Её белые камни возле самой воды и по самой протоке были видны отовсюду – во многих местах была она неглубока. Громко квакали лягушки, в открытую, не боясь человека, плавали ондатры, плескалась рыбешка. Была она мелкой, и местные мальчишки, наловив её с помощью простых корзин, любили жарить её с яйцами прямо на бережку. Вкусна была эта жарёха из только что снесённых курами яиц. Каждый, когда рыба была поймана, бегал в свой двор и приносил ещё тёплые яички.

Мальчишки любили бегать на деревенское футбольное поле, где часто проходили футбольные баталии районного масштаба, и там, под горой, Толик впервые увидел железный крест. Оказалось, там погиб сын Василия Касаткина – Владимир. Сам же Василий, по прозвищу Цадока, будучи закадычным другом Сергея Данилина, работал на селе шофёром. И, когда кому-то из Данилиных, приехавших в Леметь, приходила пора убывать обратно в Братск, Цадока, приезжал на своём грузовике… Посвёркивала запотевшая бутылка водки, дымилась необлупленная картошка, похрустывали на молодых зубах солёные огурцы – всё то было радостной и грустной суетой отъезда.

Анатолия почему-то мучило в деревне постоянное ощущение неопределенной вины перед старшими. Когда ему было уже шестнадцать, он и его деревенские друзья став почти взрослыми, тайком выпив дешёвое вино из магазина, звавшееся «Бомбой», испытывали стыд перед родителями, стараясь утаить свои хмельные шалости. И никто их этому специально не учил, просто уважение к родителям передавалось из поколения в поколение, так работали и жили.

Как-то уже перед самой армией Толик с деревенскими друзьями выпил вина. Деревенским – ничего, у них организмы оказались покрепше, а вот Анатолия всю ночь тошнило, и он выходил во двор. Зажигая во дворе свет, он видел лежащую корову Красотку, которая смотрела на него своими добрыми глазами, и, казалось, по-своему, по-коровьи, жалела его. Овцы каждый раз, когда зажигался свет, пугливо отбегали в затемнённую сторону и, боясь, но вместе с тем и с любопытством глядели на мучившегося молодого человека. Наутро мать с бабушкой вели беседу, и Татьяна Ивановна говорила: «А у наших-то чё, деревенских, брюхи-то железные. А твой – городской – неженка, чё с него возьмёшь». Подходила к внуку, давала испить парного молока и, когда после этого внук снова бежал во двор, качала головою: «Ну вот чего с им делать?» Анастасия Андреевна, зная своего сына лучше бабушки, говорила: «Не идёт ему вино. Но это и к лучшему. Родителям тех, что пристрастились, ещё хужее»… Наступал очередной отъезд из Лемети в Братск, и привычная, всё отдаляющаяяся фигурка бабушки ещё долго махала своим выцветшим от старости платком. А в сундук, что бабушка складывала вещи для смерти, был положен очередной с яркими цветами платок.

И вроде бы жизнь так складывалась, что ничто не предвещало беды, но она случилась. Хоть и вышла всем любимая племянница Насти, Галина, замуж и родила уже правнука Татьяны Ивановны – Женьку, прожила она с мужем всего несколько лет. Он ушёл к другой женщине, а Галина, не перенеся этого, умерла.

Настин брат, ставший дедом, с женой, Зинаидой Александровной, стали воспитывать внука. Бабушка Татьяна Ивановна, плача и молясь на образа, говорила вслух дочери Евдокии:

– Вот ежели бы не ехали в Братск-то, вышла бы Галина за деревенского замуж, и жили бы. Ведь сколько уж с Братска наших повозвертались домой-то. О, Господи! Помози нам, грешным и унылым. Вон Владимир, Сергеев сын, выучился аж на инженера, поможет поднять оставшегося без матери Женю.

Шли годы. Да что шли – бежали. Да что бежали – и слова-то верного не сыщешь, чтобы правдивее отобразить скоротечную нашу жизнь. Воспитали внука Женю Сергей Андреевич с Зинаидой Александровной, и в армии их внук отслужил. По натуре добрый парень, да вот в семейной жизни не везло, часто ночевал у бабушки с дедом. Дед обучил внука управлять своим стареньким «москвичом» и вскоре умер. Евгений с дядей Анатолием, войдя в гараж, где стоял «москвич», как увидел машину, так и разрыдался: «Дед, дед, ты чё удумал-то, взял и помер». Настин сын как мог успокаивал его, но в этом тревожном деле, когда умирает близкий человек, только Господь и время могут быть помощниками. Анатолий надеялся, что, раз дядя Серёжа был строителем Братской ГЭС, родне окажут какую-то помощь в похоронах, но это были наивные мысли.

Дошла печальная новость и до Лемети. Татьяна Ивановна, будучи совсем старенькой – дело шло к ста годам, когда сказали ей про старшего сына, только и вымолвила: «Серёжка, милый…» Прошло больше месяца, умерла и Татьяна Ивановна. Дочь Евдокия Андреевна говорила сестре Анастасии так: «Отошла к Господу наша мама спокойно, не мучаясь. Тихо отошла».

Время шло. Братчане леметских корней старели. Вышел на пенсию муж Марии Андреевны – Геннадий Ильюшенко. Родители дочери своей единственной Елене помогали, и у неё, слава богу, всё сложилось благополучно: и муж Олег, и сын Игорь здоровы. Но Геннадий Митрофанович заболел раком и пережил дядю Серёжу только на несколько месяцев…

И снова прошли годы. Уж и Настиному сыну Анатолию сорок девять. Дивятся мужики и женщины, когда видят, как мать приносит на работу сыну горячего супа в стеклянной банке. Всё это хлёбово аккуратно завёрнуто в полотенце. Было, было кому позаботиться об Анатолии – замечательную ему Бог послал жену Ирину, с которой он поднял двух сыновей, Виктора и Сергея. Но Анатолий, которого мать каждый год возила в деревню, чуял нутром, что такая забота о нём в первую очередь самой матери и нужна.

Есть картины в сознании человека, которые живут с ним, покуда сам он жив. Есть, которые и надоедают, словно художественный фильм, который смотрел много раз. Но деревня Леметь не надоедала Анатолию никогда. Сам себе не верил, что такое бывает. Ведь сотни и сотни раз являлась ему во сне одна и та же картина: как выходит он на резное крыльцо, а по улице идёт стадо. Каждая корова, а вслед за ней овцы идут к своему подворью. И уж тычется корова с ласковым именем Красотка, данным ей за красивое обличье, в ворота. А бабушка Татьяна Ивановна с беспокойством в голосе причитает: «Ой, а я ведь воротину-то не отперла». Любил внук Анатолий стоять и смотреть, как ест пойло корова. У него самого ещё за полчаса до прихода коровы разыгрывался нешуточный аппетит – в тот момент, когда бабушка доставала из печи большой чугун с напаренным в нём зерном, картошкой и хлебом, стоившим копейки, которого покупали по двадцать булок. Татьяна Ивановна разминала всё это своими натруженными руками. По избе шёл несказанно вкусный дух. И вот уже Красотка вылизывает шершавым языком пустой тазик, а овцы, которым тоже было налито пойло, съели его только наполовину. И бабушка их обычно незлобно бранила: «Ух, вражины окаянные, напоролись уже». И отдавала корове пойло овец. Куры с петухом к этому времени уже сидят на шесте. И непонятно, откуда утром, в четыре часа, когда Татьяна Ивановна подымется к ним по дубовой лестнице, берутся наисвежайшие яички к завтраку. Сохранилось в памяти внука и то, как бабушка клала яйца прямо в варившуюся кашу, говоря при этом: «Упрет», что означало «упреет», а достав чугун, ложкой эти самые яйца, все облепленные пшённой кашей, вытащит и положит их в старенький алюминиевый черпак, чтобы все ели.

Раньше поездом из Братска до Горьковской области добирались пять суток, да и немудрено: богата была Россия деревнями да сёлами, вот и кланялся поезд каждому полустаночку… Нынче же достукивает туда за трое суток. В 1995 году, когда разваливались и гибли колхозы по всей стране, пришло порушение и в мощный на ту пору Леметский колхоз. Собрал тогда леметский председатель вдов да немногих фронтовиков, оставшихся в живых. На улице накрыли стол, и были подарены всем часы. Простенькие, с одной стороны была надпись «Пятьдесят лет Победе», на другой – «Ветерану-нижегородцу». Выпив в память мужа Андрея глоток водки, пришла Татьяна Ивановна в свой дом, положила памятные часы на стол – так они и лежали, пока не приехала помочь убрать картошку, вышедшая к тому времени на пенсию дочь Анастасия Казакова. Ей на память и отдала мать эти часы…

Прошло почти двадцать лет с той поры. Татьяна Ивановна Куванова, вдова погибшего Андрея Куванова (Данилина), лежит теперь на старинном Леметском погосте. Как она и наказывала, похоронили её рядом со стенами старинного, 1720 года постройки, храма Пресвятой Живоначальной Троицы. Храм ныне не действует, но по сей день его святые стены будят в людях добрые чувства и напоминают о таинствах святой Руси.

Механизм в часах был простенький и некачественный, они давно сломались и лежали без дела у мамы Анатолия. Но однажды, заметив их, мама встрепенулась: «Вот кабы ходили». Анатолий пошел к мастеру. Подивился часовщик механизму и сказал:

– С ним ничего не сделаешь, поскупились чиновники на победу. Да и время было такое, хорошо, хоть такие часы дали, вспомнили. Гравировка с обеих сторон сохранена.

Анатолий не стал ждать семидесятилетия Победы и после починки чуть ли не бегом побежал с часами к матери и, когда они были уже на её руке, подумал, что его бабушка Татьяна Ивановна с небес видит, наверное, это и радуется…

Вспоминаю часто слова одного священника: «Россия, ты уже себя спасла, имея столько праведных у Бога». Замечательные слова. Для меня эти праведники – жители села Леметь. Многих уж нет на белом свете, а многие, слава богу, живы. У всех у них был один стержень – русский, народный. И если эти строки прочтут русские «иностранцы», то за кажущейся простотой фраз они всё равно ничего не поймут. Поймут только те, кто по-настоящему любит Россию, как любит её наша Божия Матерь…

Довелось встретить мне и в Братске по-настоящему праведных людей. И вот что странно: казалось мне, что каждый из них каким-то образом причастен к Лемети.

Я сразу отдал это ведро с гвоздями Володе и не могу объяснить, почему так сделал. Жил во времянке, и гвозди, что дала кладовщица Полина Семёновна, были мне очень нужны.

– Почему она тебе любой инструмент даёт? – с обидой спросил фрезеровщик Володя Анюшин, когда я пришёл в нашу каптёрку с ведром гвоздей.

Полине Семёновне было уже за шестьдесят, волосы все седые, но она их не красила. Полноватая женщина. Две её дочери работали в нашем цеху, был ещё сын, умер он уже взрослым. Что с ним случилось, спрашивать было неудобно, хотя знал, если спрошу, мне Полина Семёновна ответит. Но ранить вопросом хорошего человека? Нет, нет и нет.

Как-то сказал Семёновне: мужики обижаются, что мне даёшь любой инструмент, а им – нет. Не думал я тогда, как раскроется после этого простого вопроса наша Семёновна. А она отвечала:

– Сергей! Они ведь какие, придут сверло, к примеру, взять, а сами норовят украсть чего-нибудь. Не все, конечно, такие, иначе бы совсем грустно было. Но почему умнее других себя считают? Я же вижу всё! Он ещё только вошёл в инструменталку, а я уж вижу, что за человек.

Ты, Сергей, сроду не украдёшь, порода у тебя от родителей хорошая досталась, потому и даю тебе инструмент. Ты мне сына моего напоминаешь. Погляжу на тебя и вот, странное дело: думаю, что жив он. Такое не объяснить… И хорошо, что в жизни многое непонятно, иначе, думаю, с ума бы люди сошли, их и без того много с головой не дружат.

Люди разные, это всем известно, бывает, горе, как вот на меня, на человека, сваливается, и не укрыться от этого даже в танке. Когда сына не стало, думала – всё, каюк мне, сердце, давление всё к одному. А потом вышла в цех, стала с людьми работать…

Гляжу на тебя, Серёжка, и верю, что мой сынок жив, в другом, каком-то неизвестном нам, мире живёт и охраняет меня. А напасти, они что? Ни в жисть от них, окаянных, не скроешься. Я вот инструмент рабочим выдаю, кто-то подумает, что кладовщице знать надо мало. А сколько фрез, свёрл, знаешь, сколько всего? Придёт токарь или фрезеровщик, и выдай ему тут же инструмент, а кто-то в ремонтной бригаде работает… И всё мне надо знать. Нужна я ещё тут! Человеку работать надо, иначе с ума сойдёшь.

Она глубоко вздохнула, я бы сказал, по-русски вздохнула – это трудно объяснить, но и вздыхают все люди по-разному, а потом тихо, с расстановкой, грудным таким, материнским голосом продолжила свой рассказ:

– Знаю, некоторые считают, что злая я. А я вот, веришь, не люблю воров. Что, плохо живут наши рабочие? Зарплаты по четыре-пять сотен рублей. А норовят хоть свёрлышко, да украсть. Да ты подойди ко мне, по-человечески попроси, я ж душу наизнанку выну и, конечно, дам, что в моих силах. Так ведь нет, придут сытые такие и давай глазами зыркать, чего стянуть, ух, ироды окаянные!

Не люблю я таких. Я, конечно, не про сытое брюхо говорю. В заводских наших столовых вкусно кормят, грех жаловаться. Тут глубже, Сергей. Я сама, когда в столовой поем, думаю: сколько всякой еды, и каждый день ведь разное готовят! И ещё думаю: вот бы маму мою любезную за такой столовский столик усадить! А она, если бы жива была, сказала бы мне: «Дочка, каши и всё, боле ничего не надо». Экономила бы мои деньги. А уж я бы разошлась – какая каша? Котлетами, шницелем, жаркое, всем бы угощала. Да вот не вышло. Россия наша, конечно, победила фашистов, а мамы после Победы не стало. Сколько людей не на фронте, в тылу, дуба дали, то нам неведомо. А это для каждой семьи горе горькое. Мы с отцом, он на войне ногу потерял, не жили – выживали. Несут мамочку на погост, а мы с сёстрами не плачем, а воем, словно волки.

Полина Семёновна замолчала. Мне надо было бежать, выполнять производственное задание, но что-то удерживало, а она, сердешная, снова заговорила:

– Ты вот молодой, а уже понимаешь, что воровать нельзя. А они уже никогда этого не поймут. У многих уж башка вся седая… Одному такому недавно высказала, обиделся, не здоровается. Мимо, высоко задрав голову, проходит. А я вот взяла и остановила его. Говорю:

– Васька ты, Васька! Седой весь, двадцать пять лет вместе работаем, чего обиделся? Не дала тебе молоток с гвоздями? Так не крал бы, когда я отвернулась, а попросил бы, я бы и дала! Васька, все мы подохнем, но ведь надо взять в разум, что надо добро делать людям, тогда, может, кто и помянет.

Дала ему легонько в грудь кулаком, и улыбнулся Василий. Обнял меня, постояли, посмеялись, былое вспомнили. А чё, молодые были, всякое бывало. Он, Васька-то, однажды на работу не вышел. По молодости ещё дело было. Знала, выпил крепко. Хотели уволить, строго у нас, собрали комиссию, а в комиссии кто? Свои же рабочие. Одна только из верхних кабинетов спустилась. Я знала её, всё перед начальством она лебезила, противно глядеть, да глаза не замажешь глиной, если вместе работаем. И давай стукачка эта трезвонить: уволить, уволить по тридцать третьей статье! А потом с такой статьёй куда устроишься? Я, было, с ней сцепилась. Говорю: хороший парень и работает, дай бог каждому, не то, что ты, в кабинете сидишь, дармоедка.

Смотрю на Василия, он, бедный, весь скукожился. Как бы удар не хватил, думаю. И такое меня зло взяло! Ведь, правда, на нашей шее сидят, да и гадят ещё. Говорю в сердцах: не посмотрю, что стукачка ты, по роже дам.

Она выскочила, побежала жаловаться начальству. Вижу, дело плохо. И чего я тогда удумала: знала, что у Васьки жена на сносях. Говорю, жена, мол, у него родила, имеет право человек выпить. Ой! Василий аж побледнел. Ну и простили, спросили только, чего молчал. А он, как бычок в стойле, на меня преданными глазами смотрит. Говорю: волнуется человек, понять должны. А жена у него в этот же день и родила.

Не удержался, задал вопрос:

– У стукачки той вышло тебе навредить?

– Да что ты, Сергей! Начальство кто? Люди! Они ко мне хорошо относились, не знаю, почему, но хорошо, даже уважали…

…Настали 90-е годы, я уже не работал в цехе. И вот встретил на улице Семёновну. Она тут же мне две шоколадки даёт. Я, было, отказываться стал. А она:

– Бери, Сергей! Нам пенсию дают деньгами, а вы, молодые, за так работаете, за продукты. И то, когда вам деньги дадут, никому не известно.

Помню, обнял её, а к сердцу такое подкатило, что вот-вот заплачу.

– Ну, ну, будет тебе, Сергей. Выживем, у нас Россия наша великая, людьми великая. Я ведь много людей повидала. В одном только нашем цехе работало тысяча человек. А сколько уволилось, устроилось где-то, умерло? Мальчишкам своим дашь шоколадки, но и сам попробуй, пусть видят и понимают, что всё в семье поровну должно быть. Поначалу не поймут, а потом польза будет.

Помню, вёл из детского садика младшего сынишку, из школы выходят люди, и знакомый сварщик Анатолий говорит:

– Вот, Серёга, Семёновну нашу похоронили. В школьной столовой поминали.

Вовек не объяснишь, что на душе бывает в такие скорбные минуты. Привёл сына домой и, хоть денег в семье всегда острая нехватка, тем более в то-то время, пошёл в магазин, купил бутылку и выпил стакан залпом, чтобы душа не лопнула…

Подаренные мне Полиной Семёновной плоскогубцы, отвёртки и другие инструменты служат мне уже немало лет. Наши советские инструменты намного лучше, чем наводнившие страну китайские. Наши – вечные, закручиваешь шуруп отвёрткой, забиваешь молотком гвоздь, чинишь летний дачный водопровод – и невольно вспоминаешь дорогого человека, нашу Семёновну. Жалуется человек на жизнь. Сколько такого происходит? Недовольны бывают люди по разным причинам, и каждый случай особый, но есть и такие люди, их, слава богу, немало, что несут свой крест терпеливо, не жалуясь, понимая нашу всегда непростую жизнь, и при этом несмотря ни на что, радуя других…

Сейчас мне пятьдесят семь лет. И я помню нашу Семёновну, помню и люблю. Велика людьми наша Россия…

Шёл тысяча девятьсот восемьдесят шестой год. К столовой с песней маршировали солдаты. Подойдя к одноэтажному зданию с толстыми, покрашенными в белый цвет стенами, остановились. Было солнечное уральское утро. Великое множество озёр в этом удивительном крае России уже скинуло с себя прохладный, густой туман, но пока он был, то казалось проезжающим на работу в часть офицерам, что вроде похожа картина сплошного тумана на пожары, только нет, нет, и, слава богу нет, не пожар это был, а рассвет над могучим, спасшим когда-то всю Россию от долгов демидовским Уралом.

Прапорщик Сергей Георгиевич Носов внимательно осматривал внешний вид военнослужащих. Высмотрев, что у одного солдата коленки были в грязи, подошёл к нему, отобрал пилотку. Солдат дослуживал второй год, и, наверное, потому, многие сослуживцы прямо-таки смело и отчаянно стали защищать друга. Младший сержант Евгений Никуличев, боксёр, родом из Ленинграда, громко и очень возмущённо говорил прапорщику:

– Чего взъелся? Толька связь налаживал, в части проверка, и чего бы мы все без связи? Все бы получили. Коленки не успел почистить, извините. Пилотку отдай!

Прапорщик дал команду, чтобы солдаты зашли в столовую, а сам со злобою схватил рядового Анатолия Кочкина за руку и скомандовал:

– Следуйте за мной солдат.

Сказал-то он сказал, но всё равно не отпускал рядового, вцепился за руку железобетонно. В части была проверка, и произошло небывалое. Обычно, когда идёт проверка, то в воинской части пытаются исправить все недостатки, какие только возможно исправить.

А тут сидят в офицерской столовой проверяющие офицеры с высокими званиями, и вдруг к ним рвётся прапорщик с солдатом. Такого совершенно точно не было никогда. Самый главный военный, завидев такое, дал команду пропустить прапорщика с солдатом. Прапорщик, указывая на солдата, доложил проверяющим о внешнем виде Кочкина.

Генерал Юрий Семёнович Баргузинов спросил у провинившегося:

– Ну что скажешь, солдат? Почему с коленками грязными в строй встал?

Рядовой начал говорить, но сильно поперхнулся, и генерал попросил, чтобы дали солдату воды. Руки Кочкина задрожали, и это было видно всем, и когда он пил воду, зубы его громко стучали об стакан, попив, солдат тихо заговорил:

– Товарищ генерал-майор. Я связь устанавливал. Виноват. Не почистил обмундирование.

Генерал спросил:

– Ну как, установил связь?

– Так точно.

Генерал скомандовал:

– Рядовой! Можешь идти, не дали тебе, солдат, спокойно поесть, а за связь молодец. А ты, прапорщик, останься.

Солдат Кочкин ушёл. За столом сидело несколько офицеров вместе с командиром части проверяемого подразделения, все прекратили приём пищи и смотрели то на генерала, то на прапорщика. На командира данной части полковника Степанова Панкрата Григорьевича тяжело было смотреть, он вдруг резко осунулся, и даже казалось, постарел.

Генерал-майор продолжил речь:

– Ты, Панкрат Григорьевич, не тужи, ты молодец, таких, как ты, командиров поискать, докладывали мне, что гири тяжеленные поднимаешь, солдатам и офицерам пример подаёшь, даже солдаты, кто спортом занимался до армии, не могут тебя одолеть, это достойный, а главное, нужный пример, чего мы с хлюпиками навоюем. Здоровым чеченским солдатам не дотянуться до тебя по гирям, знаю, те по борьбе сильные, но кто на что учился. И как приучил офицеров своим примером короткую стрижку на голове носить, знаю. Были недовольные, дескать, офицерам можно, как на гражданке, копны отпустить, не даёшь офицерам забыть, что они офицеры, молодец. А вот прапорщика хочу спросить, ведь известно, проверку все боятся, а ты, товарищ прапорщик, бойца с грязными коленками привёл, не пойму я тебя. Рядовой этот связь наладил, в войну за это награды давали.

Прапорщик вмиг стал бордовый лицом, откашлялся и отвечал:

– Не положено в таком виде в столовую идти.

Генерал-майор, помолчав с минуту или меньше, сказал:

– Может, на командира части ты злой. Зря. Он настоящий, хозяйственный мужик. Ладно, иди, тебе с этим жить. Только знай, прапорщик, я с тобою не согласен. А солдата того грамотой наградите, я подпишу. Он это на всю жизнь запомнит, и Родине послужил, это раз, а два, что справедливость есть в жизни, кто бы что ни думал.

Сергей Георгиевич Носов родился в глухой деревне Андрюшино, сколько таких по Руси с похожими названиями, и не сосчитать вовеки. Как и всякий мальчишка, любил Сергей свою деревню, но было такое время, когда наверху издали указ, убирать, по их мнению, бесперспективные деревни. «Да как же это, – думал Сергей, – сколько молока в город возим, зерна, дед Прохор с войны вернулся в родную деревню, один из всей деревушечки, живой и остался. Мама сказывала, как облепили её отца все женщины, и главный вопрос: «Моего не видал там?» Дед потом до смерти всем вдовам помогал, кому печь переложить, кому косу правит, черенки к лопатам, сроду не сосчиташь работу крестьянскую, и считал это фронтовик своей святой обязанностью, говаривал, де, чтобы робяты там, на небесах, то бишь его деревенские друзья, на него не обижались. А дед и чуял нутром, что робяты, его сердешные друзья, не держут на него зла, ломил с первых петухов до темна, и землячки кланялись Прохору за его надсадушку бывало в пояс. А как бредешком рыбку с дедом ловили, эх, и радовалась вся деревня, а как не радоваться, все досыта рыбки отведали, опять же дед расстарался. Да обязательно проследит, чтобы в каждом дому деревни рыбка-то была. Доволен после был шибко, присядет на скамью, а у самого, сердешного, вся рубаха в поту, мать просит, чтобы сменил рубаху, а дед ни в какую, бает, де, баня коли буит, тоды и сменю, ахнет ковш браги по этому делу да мохорку курит. Мама видит, отец рад, и сама словно ангел на небесах, и вся изба оживала в такие моменты жизни. Но недолго пожил дед после войны, раны одолели. Бывало, лежит на печи, кряхтит, глубоко вздыхает, стонет и не раз баял: «Исдохнуть лучше, чем так маяться».

А любимый затуманный пруд с карасями, а коровушки, овечки, куры, а природа с солнышком с пригорочка, и всё это бросай, оторвать бы голову, за такие указы. Любил Сергей гладить корову Красотку по голове, любил смотреть в добрые коровьи глаза. По душе было всё, и суп в чугунке из русской печи, сколь ни хлебай, а вкусно так, что дыху не хватает нарадоваться на всё, что окрест. Погост, могилка дедова, это ж святое. Положит мама пирог на бугорок со крестом, и только отойдёшь, вороны пирог клюют, им знамо дело, тоже есть охота, вся живность на свете что тоже соображат. В деревеньке их родной, до боли, было пятнадцать домов, по многу детишек в кажинной избе, кто уж вырос, кто ещё мал, переселяли их теперь в посёлок, а как стали жить в посёлке, шёл Сергею уже восемнадцатый год. Сергею казалось, что его же местные деревенские парни вроде как пресмыкаются перед поселковыми парнями, брало зло, но Сергея из своих никто не поддержал. И вот армия. В армии встретил молодую повариху Любу, завертелось у них, и, отучившись на прапорщика, остался служить в части. Люба была доброй, весёлой, красивой женщиной, часто грустившему Сергею с ней очень повезло, он это осознавал. Годы шли, приходили молодые лейтенантики, многих наставил Сергей на правильную дорожку, и уж смотришь, из этих неоперённых лейтенантов те становились капитанами, майорами, подполковниками. А он, Сергей Георгиевич, по-прежнему был прапорщиком, его это злило. Понимал, что никто в этом не виноват, но злило. Жена его Люба на тяжёлой поварской работе быстро стала стареть, да и Сергей покрылся сединой. Их единственная дочка Нюра вышла замуж и уехала жить в далёкий сибирский город Усть-Илимск. Но детей у дочки, а стало быть, внуков не было, хоть и прожили молодые два года вместе, это тоже огорчало.

Зачем так поступил с солдатом? Втемяшилось в башку зло, которое всю жизнь не отпускает, вот и накинулся. Сослуживцы в Афгане воюют, погибают, награды государственные имеют, всё правильно, кто мне не давал. Прав генерал, теперь с этим жить…

Лет пять назад заболела Люба, предстояла операция, и на её место взяли временно другого повара. И вскоре солдаты стали обижаться, что сала в порциях стало мало, а мясо почти исчезло, хотя в их воинской части было своё довольно крупное подсобное хозяйство по выращиванию свиней. Сергей Георгиевич стал думать и, после того как Любу выписали из больницы, однажды спросил её:

– Люба! Вот чую я, что повариха, что вместо тебя сейчас работает, ворует мясо и сало, а как доказать, солдаты обижаться стали, желудок не обманешь, надо что-то делать.

Люба задумалась:

– Меню мне известно, и завтра будут давать перловку, так вот сало в подливе подадут в отдельных больших тарелках, ты возьми одну или две тарелки, подойди к весам и взвесь, должно быть столько-то грамм. Если меньше, вот и факт воровства, и не бойся, Сергей. На следующий день, когда солдаты зашли в столовую, хотели приступить к приёму пищи, однако прапорщик запретил. Взял две тарелки с салом в подливе, взвесил на весах и удивился тому, что показали весы. Вызвал командира части, воровство вскрылось, повариха была уволена. И вот теперь Панкрата Григорьевича подвёл, а ведь Панкрат ничего не скажет, даже в кабинет не вызовет, никакого разгона не будет. Будет в душе переживать наверняка, но точно ничего не скажет, даже приободрит, мол, ничего, держись… Что сказать, святой человек. А прошлым летом солдаты, прибывшие проходить воинскую службу из Белоруссии, где-то добыли спиртное и выпили. Вокруг части стояли деревни, посёлок не так далеко, добыть спиртное всегда можно.

Панкрат Григорьевич собрал всех на плацу и сказал:

– Эх, белорусы! Ваши деды в войну жизни не жалели, сражаясь с фашистами, а вы, будучи солдатами, водку взялись пить, ну какие же вы защитники Родины? Вы получите наряды вне очереди, но это не главное. Я сам белорус, и мне стыдно, что у меня такие земляки. Вы что думаете, если мирное время, так что, надо расслабиться? А вы понимаете, сколько раз мои солдатики пожары тушили в деревнях, хлебозавод горел, помогали тушить, зэки сбежали из тюрьмы, в оцеплении стояли, и мои солдаты их изловили. Наша часть занимается обеспечением полётов, штурманов для страны обучаем, вы понимаете, как это всё важно для нашей Великой страны?

Было видно невооружённым глазом, что солдатам после такой речи командира было стыдно, а Сергей Георгиевич был потрясён речью командира, которого он когда-то знал лейтенантом. И вот теперь он подвёл такого человека. «Сволочь я после этого, – винил себя он, – точно сволочь, всё злость моя непроходящая».

Прошло какое-то время. И в один из дней прапорщик Носов зашёл в чепок. Аппетита не было совсем, но заставил съесть себя горячий беляш, выпил полстакана сока…

Вдруг в чепок зашёл солдат, и прапорщик узнал в солдате именно того самого, с грязными коленками. В чепке было четыре столика, три из них были полностью заняты, не занятым был только столик, за которым сидел прапорщик. Солдат взял себе пирожок с соком и повернулся к столикам, видно было Сергею, как, завидев его, рядовой остолбенел:

– Иди солдат, садись.

Кочкин неуверенно сел за столик, откусил пирожок и стал медленно жевать. Страха в солдате не было, за два года службы всё повидал. Били старослужащие их, не жалея, и хоть командир части боролся с этим злом, искоренить до конца не получалось. Была эта встреча, конечно, неприятна для обоих сидящих теперь за одним столом, но жизнь мудрее всего на белом свете, и, наверное, должен был состояться этот разговор, раз уж так случилось в жизни.

Сергей Георгиевич, видя смущение солдата, тихо заговорил:

– Ты, солдат, ни в чём не виноват. Это мои грехи. Дослуживай, возвращайся к родителям.

Помолчав несколько мучительно долгих секунд, добавил:

– Вроде, получается, выслужиться я хотел, непонятная эта злость во мне, и мне с этим жить, прав генерал. Прости меня, рядовой. Печенье, если хочешь, ешь.

Прапорщик поднялся, слегка похлопал по плечу рядового и ушёл. Кочкин есть печенье не стал, но взял с собою, отнёс в часть и отдал только начинающим службу солдатам. Те были безумно рады, и через минуты две печенье было съедено.

Солдат, отслуживших срочную, отправляли по домам партиями. Но случилось так, что начальник штаба майор Заяц обнаружил бычок возле тумбочки Кочкина, разозлился и сказал, что рядовой пойдёт домой в последнюю партию, а это означало, что Новый год придётся встретить в поезде. Молодой лейтенант, видя разозлившегося майора, подошёл к нему, что-то сказал, но майор слушать его не стал. Тогда лейтенант Скуратов, специально пошёл за майором в штаб, и в кабинете состоялся разговор: «Товарищ майор! Можете наказать меня, но выслушайте. У рядового только мама, отца нет, но не это главное. Мы в части кабель под землёю медный проводили, плиты аэродромные не трогали. И вот идёт траншея, ложится кабель, а на пути плиты, если убирать их, сколько провозишься, а самолётам летать надо, и вот под плитами прямо в землю трубу вгоняли кувалдой, а труба закончилась, Кочкин наш сварщиком был до армии, приварил он другую трубу, мы пробили дальше, воткнули в трубу кабель, подбили, словом кабель был проложен не трогая плит, и так по всему аэродрому. Давайте отпустим солдата не в последнюю партию домой, он это заслужил трудом своим».

Майор дал команду, чтобы Кочкина отправить во вторую партию, в первой половине ноября. Солдат Кочкин был благодарен лейтенанту Скуратову за заступ, казался он ему каким-то героем, словно из кино, а меж тем Иван Андреевич Скуратов просто от природы был добрым офицером и, зная о том, что солдаты очень хотели поесть до сыта сливочное масло, всегда угощал солдат не только маслом, но и другими нехитрыми яствами, на радость солдатам. Случалось это в основном, когда шли работы на аэродроме, и солдаты в благодарность за угощение старались работать лучше и не подвести своего командира.

Настал последний день службы солдата Кочкина. К вечеру его с другом Женей Никуличевым и земляком из города Зимы повели в гараж. Военный, водитель «Урала», уже завёл мотор, солдаты готовились к посадке. Кочкина толкнул в плечо майор, рядовой обернулся и увидел недалеко прапорщика Сергея Носова. Прапорщик подошёл к солдату, и было видно, что далось ему это не легко:

– Езжай домой, ты хороший солдат, на гражданке, думаю, не пропадёшь. Зла на меня не держи, я в злости этой много лет живу, тошно, как из деревни уехал, так и живу, ничего хорошего в ней нет. Если бы не жена, повесился бы, наверно, ради неё живу. Живи весело.

Носов замолчал, и Кочкин заметил, как из глаз прапорщика полились слёзы, и он небрежно смахивал их с глаз перчаткой. Кочкина уже торопили, и он быстро сказал:

– Товарищ прапорщик! Я не злюсь, правда. Генерал сказал вам, что вам с этим жить, а вы и живите, любите жену, она всех нас очень вкусно кормила, всегда добавку для нас не жалела, и мы, солдаты, ей очень за то благодарны. И про то, как вы воровку поймали, солдаты всем призывам передают. Простите, надо бежать, любите жену, и всё будет хорошо.

Военный «Урал» уже как двадцать минут назад выехал из гаража, а прапорщик Носов стоял, словно вкопанный, на одном месте, он был благодарен за сказанные ему солдатом слова. Да, он будет любить свою Любу, он будет ждать внуков от дочери, слёзы всё катились из глаз военного, и он уже не вытирал их перчаткой, а уральский снежок тихо шёл, словно шепча человечеству, что скоро будет Новый год…

Люблю Донбасс, хоть не был там ни разу, но там жил мой друг Василий Родин. Родин! Родина! По-настоящему патриотичная фамилия у моего друга была, почему же была, брат, есть она в его детях, внуках.

Работали мы с Василием в огромном радиаторном цеху. Поначалу я работал на сдельщине сварщиком, но потом простудил почки и, так как здоровье сильно дало сбой, стал трудиться дворником при нашем родном заводе отопительного оборудования. Поглядел начальник цеха Александр Дмитриевич Васяев на меня да снова в цех сварщиком позвал, сказал так:

– Ты на сдельщине не сможешь, а в ремонтной бригаде можно тебя пристроить, там легче.

В ремонтниках работало человек пятьдесят, а то и больше, и среди них был Василий, там и познакомились. Он тут же пригласил меня в заводскую общагу, их секция состояла из двух комнат, большую занимали Василий с женою Наташей. Были у них детишки детсадовского возраста, мальчик и девочка. Наталья работала продавцом в магазине.

Мы привели детей из детского сада, и Василий, взяв в руки только что положенную женою палку колбасы на стол, жадно всю эту колбасу съел. Наташа, улыбаясь, сказала:

– Вася! Ну чего ты? Сейчас хоть макарон отварю, колбаски бы поджарили, вкуснее же было бы.

Василий был словно былинный русский богатырь весом, наверное, за сто двадцать. Приехал в Братск с Донбасса. И вот теперь, съев колбасу, он виновато посмотрел на жену и стал рассказывать мне:

– Я там дома, в Донбассе, мастером спорта был по борьбе, награды имел, помню, как очередную победу одержу, наша сборная команда меня на руках от радости носит, а я же тяжёлый весом, а они всё равно несут, хоть и тяжело им, вижу же, аж руки у некоторых трясутся, говорю, устали же, опускайте, хватит, нет, всё равно несут долго. Тренировал детей, всё было хорошо. Иду однажды вечером, двое парней к девушке пристают, даже раздевать начали, а она, бедная, кричит, очень напугана, ну и дал им, а они оказались детки высоких начальников, старшеклассники, здоровые уже, словом, в голове только дурость. Говорю им спокойно, оставьте девушку и идите с миром, нет, попёрли на меня, ну, говорю же, дураки. Шум подняли большой их высокопоставленные родители. Словом, уехал в Братск, Наталью встретил, общагу быстро дали, тут уютно, как в квартире, хорошо наш завод дома строит.

Время было такое, наверху боролись с алкоголем, сколько людей погибло от отравлений из-за этого, а водка была по талонам. Послали в колхоз, а где бутылочку с собой взять? Пошёл в магазин, купил тройного одеколона, качественным он был тогда. Сидим вечером после копки картошки. Василию Наташа сварила большущий кусок говядины, и когда Родин хлебнул одеколона, налитого в стакан, то из его глаз покатились слёзы, и казались они мне белыми-белыми, большими-большими. Василий же, победно крякнув, сказал:

– Ну, за неимением лучшего сгодится.

– Ничё себе! Это по нашим временам хорошая выпивка, одеколон быстро разбирают в магазинах, не успевают привозить, повезло, что успел взять.

Василий ест говядину и говорит:

– А то бы насухую пришлось говядину трескать, давай смелее откусывай, видишь же, один кусок мяса… Ух, Наташа молодец, постаралась.

Все брали в колхоз по бутылочке, да не по одной.

Кругом, окрест неповторимо божественная, восхищающая взгляд, чудная сибирская природа. Бескрайние поля с урожаем, огороды картошки, моркови, турнепса. И в первый день пребывания в колхозе почти все выпивали.

Выпив, идём с Василием по палаточному лагерю, все радостно общаются друг с другом, радиаторный цех был, как одна семья, и это не преувеличение, так оно и было. Семьсот с лишним человек только в одном нашем цеху работало, можно сказать, почти всех национальностей, жили дружно, и теперь, спустя много лет, совершенно отчётливо твержу, как в сказке жили.

…И вот уже пятеро наших мужиков навалились на Василия, пытаясь его побороть. Спустя короткое время сильно вспотевшие мужики тяжело дышат в сторонке. Вася же, как будто и не боролся ни с кем, лишь улыбается и жадно курит одну сигарету за другой. А чего не курить, зарплата пятьсот рублей с лишним, колбаса в магазине два рубля двадцать копеек за кило, дальше, сколько что стоит и смысла нет писать, всё дёшево.

В деревне, по сибирским меркам, неподалёку от Братска, у Натальи жили родственники, и отправила жена Василия в деревню, а друг и меня взял с собою, был тогда я ещё молод, неженатый, недавно вернувшийся из армии.

Деревня как деревня с лавочкой возле забора, бревенчатый дом в три окна, в дому железные кровати с толстыми перинами, большими подушками, классический вариант. Бабушка отварила картошки, нарезала солёного сала, угостила самогоночкой, но была она слабенькой. Когда поехали обратно, нагрузили Василию в дорогу большой рюкзак картошки на семена. Василий купил себе участок земли в дачном кооперативе «Клубничка», вот и потребовались семена.

Денег на участок занял Василию я, куда мне, молодому, было девать деньги, платили на заводе, думаю, на тот момент одни из самых больших зарплат в стране, а уже через месяц он мне всё вернул. В кооперативе у многих стояли новенькие на тот момент дома. Но участки, даже с одной сарайкой, были недешёвыми, Вася купил за пятьсот рублей. И вот мы уже садим привезённые из деревни семена картошки. Тогда сельское хозяйство нашей воистину необъятной страны отлично работало.

Примечательно, что у нас в Иркутской области вывели свой сорт картошки – «тулунская», вырастала она крупная и была очень вкусной. Посадили с Василием картошку, а он уж спроворил шашлык, во время готовки всё брызгал на мясо сухое вино. Вкусно готовил Вася. И чудно было наблюдать, как эдакий детина щепетильно относился к рыбалке, брал только тонкую леску и аккуратно привязывал «мормышки».

– Вася! Леска тонкая, окунь чуть покрупнее клюнет и оборвёт.

Василий, всегда улыбаясь, отвечал:

– Понимаешь, Толик! Да, тонкая леска, согласен, и обрывается часто, но у меня с ней лучше клюёт, и я приспособился ловить так, тут главное – не рвать, а медленно тянуть.

И вот сидим мы на заливе, и, действительно, у Васи лучше клюёт, но я всё же говорю ему:

– Смотри, сколько ты уже мормышек в пасти окуней оставил.

Родин степенно отвечал:

– Ты же, Толик, видел, я пять зимних удочек снарядил, две оборвало, три ещё в запасе, а окуньки-то – вот они, Наташа нам нажарит.

Возле Васиной лунки шевелилось штук двадцать небольших окуней, и Василий любовался ими.

Раз пошли с другом на охоту и вскоре на дороге увидели двух глухарей, совсем рядом от нас. Вася выстрелил два раза и, не попав ни в одного, улыбнувшись, сказал:

– Хорошо, что не попал, пусть живут, видишь какие красивые птицы. Нам на заводе платят хорошо, неголодные мы, пойдём по пустым бутылкам постреляем.

В то время квартиры давали заводчанам довольно быстро, вот и Василий получил трёхкомнатную квартиру на десятом этаже. Сидим в новенькой квартире, Наташа жарит треску. К тому времени я уже успел жениться на моей Ирине. Вдруг Василий говорит:

– Я, знаешь, какую сушку белья придумал?

Десятый этаж, Вася открывает люк, и вот мы на крыше, и бельё семьи Родиных, обдуваемое ветром, сохнет на верёвке.

– Я, Толик, подумал, на крыше быстрее сохнуть будет, и, вправду, только вывешу, и очень быстро бельё уж сухое.

Потом наступили девяностые годы, завод наш любимый и до боли родной стал чахнуть. Василий ушёл на другое место работы, словом, разбросала жизнь друзей.

Шли годы. У Василия появились внуки, но он заболел сахарным диабетом в тяжёлой форме. Наталья Васина всё так же работала за прилаком, продавала хлеб.

Как-то покупаю, а она мне говорит:

– Всё, Толик, Вася умер. Вот такая наша жизнь.

Тяжело было все эти восемь лет смотреть Василию телевизор, бомбили его родной Донбасс, и он матерился.

Глядя на телевизионный экран, не мог Василий крика горького сдержать: «Бомбят Донбасс, стреляют в души наши! Вот их самих бы! Эх! Бомбят опять! Они же, нелюди, старушек убивают. В подвалах там детишек укрывают. И стёкла выбиты в домах пустых…»

Прошлым летом Вася ушёл. Мечтал, сердешный, до последнего вздоха мечтал, чтобы наступил конец войне.

Спи, друг, в Сибири на погосте. Пусть сбудется твоя мечта.

На лавочке сидел дед. Донбасс бомбили, а он уже не прятался. В голове крутилась песня: «Ты ждёшь, Лизавета, от друга привета. Ты не спишь до рассвета. Всё грустишь обо мне».

Старая песня, а вот приклеилась в башку.

Всё заплетал косички внучке, а она, бывало, скажет:

– А дедушки не должны заплетать косички, мамы, бабушки должны, а дедушки не должны.

И отвечал дед внучке:

– Лизаветушка! Нет мамы, нет бабушки, вот я и заплетаю.

Из их семьи, двое они и остались, после одной из бомбёжек. Девочка, слава богу, не видела смерти родных. Дед Василий вцепился тогда руками в тоненькое тело внучки и долго не отпускал, она, всё смеясь и, казалось, звеня, словно церковный колокольчик, говорила:

– Ты чего, дедушка, задушишь меня, кто тогда медведю лапу перевяжет, я санитарка и должна ухаживать за больными.

Дед решил не говорить Лизе о гибели дочери, жены и зятя: «Потом расскажу, сейчас не могу», а когда она спрашивала, отвечал:

– Папа твой в командировке, маму с бабушкой увезли в госпиталь, там санитарок не хватает, много раненых людей, и нас с тобой туда не пустят, там строго, вот когда сами придут, тогда и увидимся.

Вспомнилось, как потекли слёзы из много чего повидавших глаз, и он сказал:

– Так ты, значит, Мишке помочь хочешь лапу перевязать, ну молодец, раненых надо перевязывать.

Лиза ни на секунду не задержалась с ответом:

– Да, я санитарка, надо всех раненых перевязать. А ты, деда, плачешь, значит, тебе надо дать таблетку от нервов, валерьянкой называется.

Василий Дмитриевич глядел на внучку, быстро вытирал рукавом слёзы. А Лизка, заметив, что весь рукав куртки у дедушки грязный, сказала:

– Ох, дед! Не следишь за собою совсем, когда дадут свет, надо выстирать твою куртку в стиральной машинке, какие вы, мужики, ничего не можете без нас, ни обед сварить, не постирать.

И, лишь на секунду замешкавшись, снова затараторила: – Ой, дедушка! Варить ты умеешь вкусно.

Лизка замолчала, а дед Василий заговорил:

– Ну куда мы, мужики, без вас, и вправду куртка на мне, словно алкоголик я какой, надо постирать, когда дадут свет. Только я не знаю, сколько порошка сыпать.

Внучка тут же вновь зазвенела:

– Я знаю, сколько, дедушка, я видала, сколько мама с бабушкой сыпали, там всего немножко надо.

Внучку дед Василий потерял, когда началась очередная бомбёжка, да и не потерял бы сроду, как зеницу ока берёг он внученьку. Но, когда они бежали, чтобы укрыться от снарядов, вдруг сильно забилось сердце, и Василий Дмитриевич потерял сознание, не от голода потерял, а, может быть, от жизненной надсады. Когда очнулся, огляделся, внучки рядом нет, шатаясь от слабости, дошёл до лавочки и сел, огляделся, нет внучки, не звенит возле него самый дорогой колокольчик. «Где вот она, Лизочка моя? Господи! Если погибла, я тут же помру, зачем тогда жить». Вдруг Василий увидел бегущих по направлению к нему людей, глаза видели плохо, очки потерял, но силуэты людей приближались, и вдруг:

– Дед! Дедушка мой! Дед Вася! Ты живой! А я думала, что умер.

Оказалось, что, когда Василий Дмитриевич упал в обморок, внучка, испугавшись, побежала в соседний двор за соседями. Колокольчик деда Василия всё звенел и звенел, он что-то отвечал внучке, но дума, которая засела в голове, перебивала всё на белом свете, и в этой думе было всего три слова: «Звени, колокольчик! Звени!»

Многолика жизнь человека, да и ни в жизнь не объяснишь эту самую жизнь. А она меж тем идёт, мчится, словно тройка удалых коней. И рысаки эти порою рвут крепкие верёвки, сделанные из конопли, от прыти своей, силы необузданной, не выдерживает упряжь, или сбруя, как хотите называйте. И кажется, нет такой силы, которая могла бы укротить резвых, сильных коней. Но на тройке в санях сидит хозяин этих лошадей…

А жизнь, она что? Она продолжается, и если сказано: «Мир лежит во зле», то в этом мире, слава богу, есть и любовь…

Славке Горшенину страшно было идти первый раз на тренировку по боксу. На днях его поколотили три подростка, он их не знал, просто провожал девочку. И отец Виктор Васильевич посоветовал сыну записаться в секцию бокса. Злость на обидчиков накопилась у Славки сильная, плохо спал. На следующий день мальчик переступил порог секции.

И вот уже Слава разминается с грушей, бьёт её со всей силы. А через несколько тренировок тренер Иван Иванович поставил Славу боксировать уже с настоящим соперником, тот был старше Славки на один год. И со второго удара Славки соперник упал.

Прошло несколько лет. Вячеслав Горшенин победил на областных соревнованиях по боксу, и даже бывалые боксёры говорили, что у парня стальной удар. С той девчонкой у них как-то не сложилось, она обижалась на Славку за постоянные тренировки и за то, что в остальное время мало уделял ей внимания, помогая родителям по хозяйству. Но Слава был благодарен, что из-за неё его тогда поколотили и он пошёл в бокс. После восьмого класса Слава стал учиться в ГПТУ, причина была – в школе учился на тройки. Соревнования, сплошные соревнования, и за высокие показатели в спорте Славе спускались постоянные пропуски занятий. Страна жила невиданными темпами, шло развитие, и спорту уделялось немало внимания.

Мастером в училище работал Борис Сергеевич Клюев, был он маленького роста, простой такой мужичок, ребята посмеивались над ним, когда он пробовал поругивать их. И было за что! Были и драки, и пьянки, но в целом система работала хорошо. Выдали им тогда в «фазанке» в честь праздника Октябрьской революции по три рубля. Поселковые старшаки здание ГПТУ окружили, стали отбирать деньги у младших на выпивку. Славу не трогали, накануне он сразу пятерым таким ухарям крепко врезал. Но, видя беспредел, сейчас он кинулся защищать слабых, и досталось ему в этой драке. Бой был неравным. После этого случая такое уже не повторялось.

В общем-то, жили дружно и весело. Запомнилось Славке, как директор ГПТУ, который собирал всех в актовом зале, говорил им: «Мы вас разным профессиям учим, и те разряды, которые мы вам присваиваем, никто не имеет права у вас отнять». Директор ругал одну из учениц: «Ну ты же девочка, чего ты так с парнями откровенно себя ведёшь? Они потом про тебя плетут плохое, сама же знаешь». И когда девушка заплакала, директор гладил её по голове, многие смеялись, а Славке было её жалко. Думал: «Ну почему же она такая наивная и доступная?»

Слава стремился, когда не был на соревнованиях, постигать профессию сварщика. На всю жизнь запомнил слова отца: «Спорт – это хорошо, но, сын, нужна профессия, на сварщика иди, хлебная и достойная профессия».

Семья Горшениных жила в небольшом бревенчатом доме, дом этот перевёз дед отца из деревни, а родная деревня после пуска ГЭС была теперь под водой. Дед Василий с бабушкой Фёклой вскоре умерли, и Славка их почти не помнил. Запомнилось только, когда хоронили деда, было много народа, мужчины много курили и разговаривали вроде бы на русском языке, но с какими-то иногда непонятными словами. Так говорили веками его земляки – на диалекте…

Те, кто живут в частных домах, помогают родителям по хозяйству. Славка возил на санках в алюминиевых флягах воду, помогал матери с отцом выращивать свиней. Родители гордились сыном, мама, Надежда Степановна, думала: «Сколько грамот у сына, наград, а он скромен. Ни разу не слышала, чтобы хвастался. Принесёт, поставит скромно в сервант, а если не спросишь, то и не скажет». И слова тренера Ивана Ивановича часто вспоминала: «Другие после победы кто выпьет лишнего, кто что, а ваш сын не такой, он не замкнутый, со всеми общается нормально, но заметил, что больше в родительский дом его тянет. Однажды спросил: «Чего торопишься?» А он просто: «Надо маме с отцом помочь». Надежда Степановна часто думала, что в деда Василия её сын. Много было схожего в делах и поступках. Был он у них единственный сын, не получались больше дети, и Надежда Степановна часто грустила на этот счёт…

Шёл 1989 год. Собирался Слава осенью в армию, было ему девятнадцать лет, пошёл бы в восемнадцать, да тренер Иван Иванович упросил военкомат дать отсрочку, были важные соревнования, и Слава там снова победил. Тогда были громкие проводины призывников по всему городу, не только из магнитофонов лилась музыка, было слышно и гармонь с баяном. Россия жила той ещё, советской, жизнью, где люди крепко дружили.

Славка шёл домой с проводин друга Сашки. Выпил всего два фужера шампанского, и сколько его ни уговаривали, больше не стал. Повернул во двор пятиэтажек, так дворами было быстрее дойти до дома, и услышал крик: «Помогите, люди!» Кричала девушка. Быстро, по-спортивному, подбежав к месту крика, Слава увидел, как двое парней силком затаскивают девушку в «жигули». Громко сказал: «Оставьте её в покое»! Один из парней отстранился от девушки и попытался нанести удар, но Вячеслав опередил соперника. Ударил несильно, но это был удар боксёра, и тот сразу сник. Второй, бросив девушку, быстро сел в «жигули», где сидел водитель, и машина с визгом уехала. Девушка пришла в себя, нападавший парень лежал. Слава подложил под голову поверженного соперника свою зимнюю кроличью шапку. Пощупал пульс, пульс был, и было слышно, как парень дышит пьяным перегаром. Вызвали скорую и милицию.

Вскоре состоялся суд. Вячеславу Горшенину дали пять лет лишения свободы. Оказалось, те двое, уехавшие на «жигулях», узнали чемпиона и дали нужные для них показания. У нападавшего было сотрясение мозга, сломан нос, выбито два зуба. Он был сыном заведующего большим магазином. Побегал тренер Славы Иван Иванович по инстанциям, чуть ли не на коленях стоял, ничего не помогло. Девушку, которую хотели изнасиловать, запугали, и она дала показания не в Славину пользу.

Сидя в тюрьме, Слава никого не трогал, наученный горьким опытом, но тронули его. Напали ночью и задушили бы, если бы не навыки бокса. Троим уголовникам он уже врезал, не жалея их, один скончался, у двоих было тяжёлое состояние, но остались живы.

Новый, уже большой срок.

Мама Надежда Степановна с отцом Виктором Васильевичем не перенесли такое испытание, друг за дружкой улеглись в холодную сибирскую землю. За домом приглядывала соседка – тётя Маша.

Срок был большой, но и он заканчивается. Когда посадили Славу, ещё работали заводы, фабрики, рабочие получали зарплату и не ведали, что совсем скоро всё изменится до неузнаваемости, что погосты во всех городах России станут увеличиваться от алкогольного суррогата, наркотиков, нищеты и безнадёги, от войны на Кавказе и много чего ещё…

Освобождён из заключения Вячеслав Васильевич Горшенин был в 2003 году. Вернулся в свой дом, тётя Маша, слава богу, дожила до его возвращения. Увидела человека, стоящего возле дома Горшениных, подошла и ахнула:

– Слава! Ты это! Ох, изменился! Пойдём, милый, ко мне, я пирогов как раз настряпала. Потом всё обскажу.

Зарослей травы на огороде не было, и Вячеслав первым делом спросил:

– Тётя Маша! Выкашивали траву?

– А как же! Я поначалу сама косой, а потом внуки купили сенокосилку, ей быстро косить. Я всё боялась, не залез бы кто в дом, а когда трава скошена, значит, есть хозяин, да и внуки мои приглядывали, им спасибо скажешь потом. А поначалу я сажала на твоём огороде картошку, но теперь силы не те.

Они прошли в дом тёти Маши.

– Ешь пироги, я баню сейчас затоплю. Родители твои, Слава, были очень хорошие люди, мне помогали, в своём дому без помощи тяжело. Мой сын Валерка всё бизнесом занимался, ему некогда было помочь матери. Бывало, отец твой машину чурок за день колуном поколет, а я и рада. Но он не пил, чем отблагодарить, денег не берёт, не пьёт, на сердце жаловался, за тебя, Слава, они шибко переживали, а уж когда мои внуки подросли, легче стало…

Знал Вячеслав Васильевич, что по устройству похорон родителей без бабушки этой золотой не обошлось, и тихо сказал: «Я вам, баб Маш, всю жизнь в ножки кланяться буду». Бабушка вытерла фартуком слёзы, но ничего не ответила, не смогла. Вячеслав съел сразу пять пирожков с капустой и два с картошкой, выпил две кружки крепкого чая. Баба Маша истопила баню, и вот впервые за долгие годы заключения Горшенин хлестал себя по спине берёзовым веником, то и дело лил кипяток на камни, и такая вроде бы простая процедура на какое-то время отогнала тоску русского, прошедшего ад тюрьмы человека.

Баба Маша занесла в предбанник нательное бельё. Пока Вячеслав парился в бане, сходила в дом Горшениных, нашла в шифоньере вещи отца, их и притащила в предбанник, переживая, подойдут ли. Вещи оказались впору, лишь самую малость были великоваты. Одевшись, Вячеслав заторопился в свой дом, но баба Маша усадила его поесть борща. От выпивки Вячеслав отказался, и баба Маша сказала:

– Весь в отца ты, Слава! Молодец!

– Спасибо вам, баб Маша, за домом столько лет смотрели, спасибо.

Баба Маша, вытирая слёзы фартуком, ответила:

– Ну ладно тебе, иди с Богом домой, я всё понимаю.

И вот Слава сидит на диване в родном дому. Сервант с многочисленными наградами, старый телевизор, стол, за которым отмечали праздники. Всё на своём месте, только нет родителей и уже не будет никогда.

Колонка была недалеко от дома. Бывший арестант натаскал воды, стал мыть полы, вытирать пыль и понял, что старая соседка и здесь успевала наводить порядок – грязи и пыли было не так много.

В дверях появилась баба Маша.

– Баб Маша! Только о тебе подумал, и ты тут как тут. Пыли и грязи нет совсем, это я так, для порядка, мою и вытираю.

Сказал он эти слова, чтобы бабушка вдруг не обиделась. Баба Маша принесла ведро, полное крупной картошки, в другом ведре были мясные и рыбные консервы. Она тихо сказала:

– Ты, Слава, не отказывайся, мне пенсию платят, у меня еды хватает, свой огород, а тебе сейчас надо. На днях мой Валера приедет, поговорю с ним, может, работу тебе найдёт. Он с внуками моими сейчас оградки выковывают, кресты, памятники на заказ делают. Народу-то много помират, и эту работу кому-то надобно делать.

Бросив мокрую тряпку в ведро, Вячеслав ответил:

– Да, бабушка, думал я об этом, трудно будет, наверно, найти работу. Но ничего, скоро лето, картошки на семена у тебя буду просить, а картошка будет – будет и жизнь.

Бабушка сказала:

– За семена картошки, капусты, моркови, свеклы не переживай, всё дам. Только если к тебе женщина одна придёт, не тревожься сильно. Это та, которая против тебя показания дала, та, за которую ты заступ принял. Я поначалу не поняла, долго она стояла у дома твоего, потом вышла к ней, поговорила. Терзается она, понимает, что из-за неё невинный человек кару принял. А Бог, он всё видит. Она потом много раз за эти годы ко мне приходила, мужик у неё поначалу хороший был, а потом пить начал, бить, словом, есть такое в нашей сторонушке. Ушла от него к матери, там и живут с дочкой. Запугали её тогда сильно, даже смертью грозили, и вот, поди разбери, баба вроде неплохая, но под угрозами, кто знает, как поведёт себя человек. Ладно, Слава, пойду, а то тебе отдохнуть надобно.

Вячеслав сел снова на диван. В родном дому теперь было чисто и совсем не пахло пылью. И много чего повидавший в жизни человек вдруг заплакал. Слёзы были скупые, мужские.

Конечно, не виновата та девушка, там, за колючкой, по-другому на мир глядишь. Запугали её…

«Ох, родители, надо на могилки сходить завтра. Отняла тюрьма силушку, но ещё не совсем, хожу, шевелюсь, значит, живой». Готовить в этот уже вечер Горшенин ничего не стал, хорошо покормила баба Маша… На следующий день Вячеслав с Марией Алексеевной навестили могилки родителей. Было видно, что и здесь без рук соседки не обошлось. Баба Маша вначале прочитала молитвы, крестилась, рядом с ней крестился и Вячеслав. Он был крещён ещё в детстве, родители возили его на малую родину матери, там работала старинная церковь. Запомнил тогда мальчик Слава и медную купель, и священника с бородою, и как красиво были расписаны стены, купол храма. И, увидев на самом верху храма изображённого с бородою красивого человека, Славка тогда спросил у родителей: «Мам! Пап! Это Боженька там, да?» Родители улыбались, кивали головами. Запомнил и то, что родители говорили, эту церковь никогда не закрывали, даже во времена гонений… Прибрались на могилках, сели, выпили по три рюмки. Горшенин и не думал выпивать, но вот в такой важный для него день душа захотела.

А баба Маша говорила:

– Выпей, Слава! Ты ещё ничего, держишься. Там, говорят, в тюрьме, от туберкулёза много умирают. Надо выпить иногда, чтобы душа от тоски не лопнула. Попробуй молиться, у родителей иконы есть. Я, когда тяжело на душе, думаю: во время войны наши в окопах зимою, в мороз, как тяжко им было бить врага! И, веришь, легше становится. Мы-то не на войне, а стонем порою, ну, видно, таково нутро человека. У нас в церкви есть одна баушка, старая, и, точно знаем, что в тюрьме у неё никто не сидит. А она наделает закруток разных с огорода и по тюрьмам отправляет, договорилась как-то, чтобы принимали. Сколько ни расспрашивали, ничего не говорит. Только недавно сказала: «Им тяжельше, чем нам, Бог мне велит так делать». Удивительный наш народ, Слава, удивительный и добрый, ну, ясное дело, и дерьма хватает, но я в общем толкую…

Вячеслав Горшенин взглянул окрест. На месте тех могилок, которые он видел до срока, вырос лес. Сколько тут человеческих судеб схоронено! Вот если умер, то уже всё, чего исправить хотел, не получится, а подумать, сколько людей заблудившихся в жизни?! Хотели исправить ошибки, а тут: раз – и смерть настигла. Идя на могилки мамы и отца, Вячеслав встречал немало знакомых фото на памятниках. Девяностые прошли такой кровавой полосой, словно эпидемия.

«В той медной купели, в которой меня крестили, сколько младенцев побывало… Так подумать, все мы из одной купели, но почему потом так всё разно в жизни?»

Таков человек: глядя на погост, о многом задумаешься… Баба Маша немного запьянела, а говорок у неё просто чудо чудное:

– Я, Слава, придём домой, куртку тебе дам Валеркину. Ты не старик, негоже ходить в отцовском. Она новая, он, паразит, не носил совсем, у него много одёжи, бизнесмен, что поделашь. Только ты от куртки не отказывайся, встанешь на ноги, тогда всё по-другому будет. Я, когда твоих родителей похоронила, приметила одну маленькую сосёнку, а тут, хошь не хошь, наблюдение образовалось. За эти годы деревце метров восемь стало, ну, стволом ещё будет долго крепнуть, медленно растёт сосна. И ты, Славка, крепни, не раскисай. Чё толку от кислятины, многие нюни поразвесили, а это дело разве? Сидят на жизнь обижаются, все виноваты, одне они невиновные. А много кто даже картошку не садят, а у нас столько земли. Я одного старика знала, Лисичкин фамилия, раскопал он огород на заброшенных полях, картошку посадил, так в конце июля непути давай воровать у него картошку. Он стал жить прямо в поле, шалаш себе построил и двадцатого августа вырыл свою картошку. Пенсию получает человек и картошкой запасся, молодец. Эх! Жалко мне его было, продукты закончатся, бежит в квартиру, да пенсию надо получить, всё за картошку переживал. А добрый был, всегда улыбался, даже когда худо было. А зимою пошёл на рынок, пенсию получил, со всеми торгашами подолгу разговаривал, от одиночества это, наверно, про картошку свою рассказывал, торгашки-то даже купили у него несколько вёдер. Он тогда мяса купил, рыбы, пошёл домой, напали на него, отобрали пенсию, продукты. Лежал, избитый, на снегу, старый, сил подняться нет, никто не подошёл, а он всё-таки поднялся, дома отлежался. Потом мне рассказывал, что дома одной картошкой питался, я плакала, дала ему и сала, и рыбы, и тушёнки. А он отказываться стал, молотит мне, де, я уж отлежался, пенсию принесли, насилу уговорила взять от меня продукты. На следующий год он уж не посадил картошку, помер, жалко мне до смерти Лисичкина. Бывало, придёт на базар, всем настроение поднимет, такой вот человек. Парень мне один про Лисичкина рассказывал. Огород у парня был большой, а в огороде целый лес стоял, не весь участок был разработан, лес не трогали, но всё было загорожено. А Лисичкин тогда с женою там дачу имели. Дак он к этому парню подошёл и попросил, чтобы они с женою в этом лесочке посидели, праздник, Троицу, отметили. Удивился тот парень, жалко ему разве, конечно, разрешил. Мы с тем парнем однажды на базаре встретились, в рюмочную зашли и помянули деда Лисичкина. Дед потом один остался, жена болела, дети поразъехались. К чему это тебе, Слава, говорю: до последнего не раскисал дед Лисичкин. Я, Слава, когда на деда напали, про тебя вспомнила, ох, ты бы им дал по мордам их бесстыжим.

Вячеслав слушал бабушку Машу, о чём-то думал.

– За деда бы точно врезал. Нелюди они, те, что стариков обижают. А про себя думают, что умные, только это всё от глупой гордыни.

Настало время посадки картошки. Баба Маша дала Вячеславу семена и сказала ещё, что даст досок, чтобы сделать парник под огурцы. Горшенин копал огород лопатой, был это уже целяк, копалось трудно, но спортивное прошлое помогло выжить в тюрьме, а тут, на свободе, никто не торопил, передохнув, снова принимался копать. Ещё до копки он перебрал полы в старой бане и теперь с немалым удовольствием парился. Берёзовые веники принесла баба Маша.

И вот огород уже посажен, а Вячеслав думал, где найти хоть какую-нибудь работу, и от таких дум было погано на душе. Баба Маша всё подкармливала его, а Вячеслав, немало походив по городу, пока не нашёл ничего. Правда, в двух местах вроде бы уже брали, но потом отказали.

Баба Маша обратилась к сыну Валере, тот отмахнулся.

– Мам! Ну как взять его на работу, он же сидел, чего ожидать от него?

Мать ответствовала так: – Оно, понятно, сидел, только я, сынок, за восемьдесят лет, знашь, сколь людей повидала? Я Славу на погосте у родителей его силком только выпить заставила. Да и работает он, знашь как? Я видела. И летний водопровод вон как умело сделал, вам некогда матери помочь, а он и мне всё наладил. Любо-дорого поглядеть, сам видишь, не слепой, чай.

Валера с детства плохо знал Славу, тот всё по соревнованиям, местная знаменитость. А теперь что делать? Решил: «Мать моя умная. Попробую…» Стал Вячеслав работать у Валерия, помогли навыки сварщика, невольно вспомнилось, что учился в ГПТУ, а учиться-то толком некогда было, одни соревнования. В один из дней попросил своего мастера, Бориса Сергеевича Клюева, научить: как сваривать металл. К тому же, пока они учились, их посылали на производственную практику, а там с мужиками наравне работали. Половину денег за работу забирало училище, половину платили ученикам. На первую получку, сто двадцать рублей, Слава купил себе большой транзисторный приёмник «Океан». За деньгами заработанными они ходили в училище с мамой – такие были порядки.

Да и в заключении профессия пригодилась. Прорвало большую трубу отопления, и Горшенин помог ликвидировать аварию, за это ему дали несколько пачек чая. Прошлую, молодую, жизнь не выкинешь из башки, она с тобою будет, пока не помрёшь. Какая хорошая была прошлая жизнь, словно в сказке, теперь не верится, но ведь было, было…

Не сразу и не вдруг Горшенин научился выковывать оградки, и Валерий вскоре сказал матери:

– Знаешь, мама, я не жалею, что взял к себе в работники Горшенина. Не пьёт, работает. Все бы так. И, главное, зарплату, как другие, никогда не требует. Дам – так дам, не дам, молчит и работает. Я теперь ему нормально плачу, проверку прошёл.

Услышав такие слова, Мария Алексеевна поторопилась накормить родного сыночка горячими пирогами и предложила ему своей рябиновой настойки. Знала, что откажется, на машине Валера, а сама просто захотела выпить на радостях. И ахнула два раза по полстакана.

Валерий отреагировал:

– Ну, мать, даёшь! В возрасте же!

У Марии Алексеевны подрумянились щёки, и она ответствовала сыну так:

– Вы, бизнесмены, с чужими людьми пьёте, вам матеря не указ. Тебе, сын, спасибо, послушал мать.

– Ты, мать, не робкого десятка, я, наверно, в тебя пошёл.

На эти слова ничего не ответила мать, пошла полоть траву на огороде. Была суббота, середина лета, на работе кончился металл, и потому дали всем выходные.

Валерий сидел на крыльце, любовался, как растёт картошка и всё другое. Баба Маша научила его, как вкусно делать оладьи из кабачков. И, хорошо покушав, Горшенин сидел на крыльце и отдыхал. Вдруг возле его калитки остановилась женщина, заборчик и калитка были невысокими, а женщина обратилась к Вячеславу:

– Подойдите, пожалуйста.

Вячеслав подошёл к калитке. И успел за короткое мгновение, пока не начался разговор, разглядеть женщину. Нет, она не была красива, но была приятна, и почему-то хотелось на неё смотреть. Он догадался, кто перед ним, но как себя вести? Как?

– Вячеслав Васильевич! Это я во всём виновата. Пугали смертью, я вам всю жизнь испортила и нет мне прощения.

Женщина заплакала, стала доставать платок из сумочки, но сумка упала, она неуклюже подняла сумку, вытащила платочек и стала вытирать слёзы, тушь на ресницах, губная помада, всё размазалось по лицу, но, удивительно, на женщину всё равно было приятно смотреть.

– Вы, Валентина, перестаньте плакать. Жизнь мою вы погубили, и родители мои умерли, не перенесли горя, это моя трагедия. Я в тюрьме много чего повидал. Вас запугали до смерти, я это понимаю.

И вдруг, неожиданно для Валентины, Вячеслав с немалым волнением в голосе произнёс:

– Вы, знаете что, проходите, чаю попьём, у меня сегодня выходной. Не отказывайтесь. Я вас давно простил.

Женщина замешкалась, было видно, что она сильно удивлена.

Они прошли в дом. Вячеслав вскипятил чайник, разлил по чашкам душистый чай, поставил на стол вазу с конфетами и вазу с баранками.

Неловким было их молчание в доме. Это молчание пугало Валентину. Тогда Вячеслав начал разговор:

– Вы, я знаю, много раз приходили сюда, мне Мария Алексеевна об этом говорила. Знаю о том, что жизнь у вас семейная не сложилась, и думаете, что Бог вас наказал. Поверьте, Бог тут точно не виноват, мы, люди, сами повинны в своих поступках. Пьянство наших мужиков – явление известное. Хорошо, что я в спорт пошёл, это спасло. А там, в тюрьме, когда трое напали, думал, всё, конец. Во сне хотели задушить. Потом стал думать, что лучше бы, может, задушили. Но с годами, не сразу, и вас простил, и стал даже мечтать вернуться домой. Насмотрелся на судьбы людей. Из советской эпохи люди элементарные понятия имеют о человечности, а молодая поросль – часто отморозки, но, опять же, не все, сложно всё, всё сложно. Думаю, в любые времена есть негодяи, есть хорошие люди, всё сложно…

Валентина отпила глоточек чая, чтобы хоть как-то скрыть неловкость своего положения, но и это было заметно Вячеславу.

– Я думала, вы меня никогда не простите. Будь я на вашем месте, не простила бы.

Женщина после этих слов стала ещё бледнее. И Вячеслав, видя это, быстро сказал:

– Знаете что, мне не хватало ещё, чтобы вы в обморок здесь упали. Ничего не изменить, ну хоть лоб разбей, ничего, это понятно. Я нам в чай мяты добавил, для успокоения, да, видно, не помогает. Не будет никогда такой таблетки, чтобы от жизненной надсады спасала. Самому надо выживать, трудно, трудно, понимаю. Это мне, мужику, а женщине? У вас дочь.

Валентина немного оживилась:

– А знаете, чай и вправду вкусный. Мне, наверно, уже никогда не успокоиться.

– Понимаешь, Валентина! Много отсидевших сроки возвращаются домой, а как и что их встречает? У многих и жилья нет, по разным причинам, про семью вообще не говорю. Без войны гибнет от безысходности много народу, а вы, я слышал, с мамой живёте, дочка у вас, работаете где-то, возьмите себя в руки. Не скрою, мне приятно, что вы покаялись передо мною. Но хватит, ей-богу, хватит, вам надо жить, воспитывать дочь, хотя она, наверно, у вас большая.

– Да, ей скоро четырнадцать лет. Девочка у меня хорошая, мама и я рады, это для нас отрада. А работаю я поваром в детском саду.

Женщина вдруг встала на колени перед ним и проникновенно произнесла:

– Спасибо вам, Вячеслав Васильевич! Вы сняли с моей души груз. Я, конечно, буду всё равно переживать, но, наверно, уже не так.

Вячеслав бросился поднимать Валентину с колен, усадил её на стул, но эти короткие прикосновения к женщине показались ему приятными, доселе не испытанными. Что это?

– Всё! Правда! Всё! Хватит! Я вас простил! Вы понимаете, Валентина! Мне самому от этого легче. Я, как отсидел, в церковь сходил, исповедался, причастился, батюшка Андрей сказал, что хорошо, что на людей не злюсь. Это, сказал он, главное. Хороший у нас священник, по тюрьмам ездит. Я рано в церковь пришёл, а он крестил людей, дети, родители их, много людей, я около ста насчитал только крестившихся. Трудно ему одному, а он, словно богатырь из сказки, берёт в свои руки ребёнка, окунает в купель. Люди вокруг улыбаются, словно ближе к Богу все, кто в храме в эти минуты. Потом в трапезную с батюшкой сходили, он сам меня позвал да всё следил за мной, как за маленьким, ухаживал, чтобы я наелся. Сам накладывал мне в тарелку самые лакомые кусочки жареной красной рыбы. Говорил, что я для него словно ребёнок. И, веришь, Валентина, мне батюшкины эти ухаживания за мною, слова его праведные, помогли душе. Я в тюрьме ад прошёл, а тут такой человек, подумал я тогда, что надо продолжать жить. А потом в церкви сварщик понадобился, и я там помог, а батюшка всё старался меня накормить повкуснее и одежду хорошую дал. Сказал, что будет молиться обо мне, многогрешном… Валентина засобиралась домой, Вячеслав проводил её до остановки. По дороге они в основном молчали, лишь изредка перекидываясь короткими фразами, но было ещё что-то в их душах, то, чего они сами не могли понять, и это что-то было хорошим, и они оба мечтали, чтобы это ощущение не кончалось. Дальше жизнь пошла своим чередом, но через неделю Вячеслав Васильевич Горшенин, узнав адрес у бабы Маши, неуверенно, как мальчишка, пошёл к Валентине. А когда купил букет цветов, то и вовсе растерялся. Даже женщина, продавшая ему цветы, как-то почувствовала это:

– Вы как на первое свидание идёте!

Выйдя из магазина, Вячеслав ощутил, что майка его мокрая от пота, и эта мокрота перешла на рубашку. Вот так жених! Надо было костюм батин надеть, а теперь следует обсохнуть. Он сел на лавочку, дул довольно сильный, тёплый сибирский ветер, и всё нательное подсохло.

Дверь квартиры открыла мама Валентины, Анастасия Игнатьевна. Увидев мужика с цветами, сказала:

– Вы, наверно, квартирой ошиблись?

Не чуя ног, Вячеслав ответил:

– Мне бы Валентину повидать. – И, чуть замешкавшись, попросил: – Пожалуйста, позовите.

Немало удивлённая, Анастасия Игнатьевна позвала дочь. Валентина, увидев Вячеслава и цветы, сильно покраснела: Горшенин протянул цветы Валентине:

– Возьмите, пожалуйста.

Валентина приняла букет. Потом было совместное с мамой чаепитие, знакомство с дочерью Тоней. И первая в их жизни прогулка по вечернему городу. Кругом шло множество разных людей, и у всех были разные судьбы, но эта пара шла медленно в отличие от других, и эти другие даже оборачивались, глядя на странную пару, а затем снова куда-то спешили. Вячеслав с Валентиной тихо шли и вели беседу:

– Валентина Михайловна! Там, в тюрьме, многие читают Евангелие. Я ведь убил человека, не хотел, но была угроза моей жизни. Но ведь убил же! Словом, таким, как я, нужно знать, как на это смотрит Великое учение Христа, наша православная церковь. Когда Христа распяли, рядом с ним был распят разбойник, и Христос его простил, этого я понять не мог, да и многие не понимают. Только подумалось из прочитанного, Христос он не праведников пришёл спасать, а грешников, вот где чудо. Это надежда человека на спасение души. Я, наверно, не то говорю, и вам, Валентина, со мною неинтересно.

Валентина остановилась:

– Вячеслав! Давай на ты! Всё, о чём ты говоришь, действительно написано в Евангелии… А мне каково? Такого человека загубила! Знаешь, сейчас, спустя годы, я не испугалась бы тех угроз, многое переосмысливаешь с годами. Я, когда с мужем развелась, стала ходить в нашу церковь, и отец Андрей мне тоже, как и тебе, помог. Мне стало легче дышать на земле. Не будь батюшки Андрея, мир для нас был бы другим.

Вячеслав отвечал:

– Помню, батюшка Андрей мне сказал, что надо продолжать жить, и что родители за мной на небесах наблюдают, и чтобы я не огорчал их. И, главное, говорит, возненавидь свой грех, молись о том, кого убил, не сразу, но станет легче. Но ведь, действительно, мудрые и простые слова, а как они мне были тогда нужны! Ты, Валя, не представляешь, как нужны.

Вячеслав впервые назвал её Валей, спутница смутилась и покраснела, и это смущение заметил Вячеслав:

– Знаешь, Валя, я до тюрьмы всё по соревнованиям ездил, были победы, популярность. Дружил с девочкой Галей, но она меня бросила – я постоянно был занят спортом. Потом долгая тюрьма. Мне с тобою легко как-то, Валя, я могу говорить с тобою по душам, а ведь это так важно для человека!

Вячеслав пригласил Валентину к себе в дом.

Рано утром, когда ещё не один петух не пропел свой гимн, проснулся Вячеслав, да он и не спал почти, если только на час забылся. Рядышком лежала Валя. «Боже! Какая она красивая! И она лежит рядом со мною, с арестантом… Боже!» Вячеслав вышел на крыльцо, осторожно сел, боялся разбудить Валентину, Валю, Валечку. «Вот оно, счастье. Есть оно, оказывается. Если бы в тюрьме, поначалу, когда посадили, спросили бы меня: «Есть ли счастье?» Нет, ответил бы. Его нет и быть его не может. Боже! Как хорошо, оказывается, любить женщину! Это не объяснишь словами, только бы тихонечко прикоснуться к этому пониманию. А я и прикоснулся. Захочет ли Валя жить со мною? Платят мне сейчас хорошо, но ведь не в этом дело. У неё мама, дочь, они могут быть против, и тогда – всё. Ничего не сделаешь, насильно мил не будешь».

На крыльцо осторожно вышла Валентина, ноги её были босые, села рядышком с Вячеславом, он тут же укрыл её своей курткой и надел на её ноги свои тапочки.

– Я проснулась, а тебя нет. Мне страшно, не покидай меня без предупреждения.

Вячеслав улыбнулся:

– Я, Валечка, сижу и думаю, со мною ли происходит это, чем заслужил такое счастье. Валентина, улыбаясь, произнесла:

– С тобою, Слава! С тобою! Только что скажут мои?

– Вот и я думаю об этом. В тюрьме есть такие, которые вообще в любовь не верят. И мне их жалко, сложно всё, всё сложно.

– Слава! Я тебя люблю!

«Проходят века, но эти слова: «Я тебя люблю» – они святые, наверно», – подумал в этот миг Вячеслав и взволнованно заговорил:

– Валя! Валечка! Милая! Мог ли я подумать…

Валентина зажала рот рукою любимому человеку, потом осторожно убрала руку, и они поцеловались… И вот петухи пропели свои гимны.

Был воскресный день, Вячеслав накопал августовской картошки, полюбовался на возделанное им полотно русской земли, отварил радующую глаз молоденькой кожурой картошечку, и с малосольными огурчиками они с Валентиной ели такое простое, и вкусное ёдово прямо на крыльце.

Вышла соседка баба Маша:

– Ну вот и гоже! Ну вот и слава те, Господи!

Постояла, подумала:

– Ну, молилась я Пресвятой Богородице! Молилась! Ух! За вас молилась! Чё сказать? Молодцы! Ироды окаянные! Это я так, от радости ругаюсь. Ну вот и парник сгодился, Слава, не зря я тебе доски на него дала.

– Да ты не только доски, ты кормила меня, баба Маша, пока я работать не стал. И работу ты мне нашла.

Вячеслав поднялся и сделал земной поклон:

– Спасибо тебе! Спасибо от души!

Бабушка как-то вдруг изменилась в лице, но это её изменение заметил Вячеслав. Он живо представил, как долгие годы она время от времени мыла полы и протирала пыль в доме у родителей. И, конечно, молилась. Боже! Вот они, настоящие русские люди! Это твердь такая, что никакой враг во веки веков не страшен.

А бабушка сказала:

– Ну и слава те, Господи! Ты, Слава, жизнью своей заслужил счастье.

Старуха замолчала, и было видно, что она плачет, но речь свою, хоть это и давалось ей с трудом, продолжила:

– Понимаешь, Слава! Заслужил!

…В нашей России, в одном из сибирских городов, жили соседями баба Маша и Вячеслав, и были они в это короткое мгновение счастливы, счастлива вместе с ними была и Валентина, жизнь, она разная, страшная и счастливая, буйная и тихая, солнечная и пасмурная, ранимая и радостная, но эти минуточки жизни эти сибирские люди будут помнить всю жизнь, до самой смерти, потому как смерть – это тоже часть жизни человека…

Анастасия Игнатьевна поволновалась, конечно, особенно в начале такой вот любви дочери к бывшему зэку. Но потом, видя, как они любят друг дружку, стала успокаиваться.

Не было такой любви у самой Анастасии Игнатьевны, муж уехал и не вернулся, женился на ком-то, пробовала устроить личную жизнь ещё один раз, и снова неудачно, а тут дочка вся сияет, и что уж совсем растрогало, однажды подошла к матери и сказала:

– Мам! Я и не ведала, что так бывает. Я, мама, гляжу теперь на людей и хочу, чтобы у всех такое счастье было. На работе одна женщина заметила, что я всё время улыбаюсь, и сказала: «Дура ты! С заключённым счастлива! Дура! Он тобой попользуется и бросит». Я, мама, ничего ей не ответила. Да разве докажешь таким что-то. Я её понимаю, трудно в счастье поверить, трудно… С дочкой Тоней было сложнее. Но выручил случай. Вячеслав шёл к Валентине и вдруг увидел Тоню. К ней приставали двое парней – весьма грубовато. Вячеслав решил вмешаться:

– Здравствуй, Тоня!

Тоня промолчала.

– А вы, ребята, не позорьте мужиков, так с девушками не стоит разговаривать.

Один из парней дёрнулся в сторону Горшенина, другой схватил его за рукав и сказал:

– Вы, случайно, не Вячеслав Горшенин?

– Да! А что?

– Ваше фото висит у нас, где мы боксом занимаемся. Вас наш знаменитый тренер Иван Иванович тренировал, теперь он на пенсии, стареньким стал. Мы знаем, вас ни за что посадили, о вас вообще легенды ходят.

Тоня, услышав это, посмотрела на Вячеслава Васильевича другими глазами. Вячеслав спросил:

– Как меня узнал? Столько лет прошло!

Парень улыбнулся:

– Вот, узнал! А за Тоню больше не тревожьтесь, мой друг погорячился.

Вскоре Вячеслав навестил своего тренера Ивана Ивановича Смирнова. Тренер от радости, что увидел лучшего своего ученика, тут же достал из холодильника бутылку горячительного и колбасу. Пошли разговоры:

– Нет! Лучше тебя у меня не было бойца. Были, конечно, способные, но чтобы как ты, у тебя ведь только всего один проигрыш был, и то незаконный. Знаю об этом, зашёл тогда к вам тоже мой ученик Васильев, меня в тот момент не было, он был вас старше на три года, и стал до всех докапываться, наверно, выпивши был, а ты за всех и вступился. Рассказывали, что хоть тебя он и побил, но ты тоже ему крепко врезал, в крови ушёл от вас этот козёл Васильев.

– Я, дорогой Иван Иванович, встретил этого Васильева, когда мне уже было семнадцать лет, гляжу, он к парням пристаёт, денег требует. Подошёл и с одного удара уложил его. Вот ведь, понимал, что те сдачи не дадут.

– Молодец! Славка ты мой, Славка! И об этом мне ведомо, знаешь, как мы все гордились тобою от мала до велика, маленькие ребятишки, да чего греха таить, и постарше, и совсем взрослые, специально приходили посмотреть на твои тренировки и поединки, а сколько мальцы восхищались после, ох, шуму было от их молодых голосов. Васильев тогда от твоего удара в больницу угодил и после больше никого не трогал, многие тебе за это благодарны. Я его выгнал, а он мстил, без ошибок, Слава, не бывает. А посадили тебя ни за что, я всем кому надо говорил, но толку не было, до гражданского общества нам ещё далеко. А чего так долго не заходил ко мне, ты ведь уже давно освободился?

Вячеслав улыбнулся:

– Да знаю тебя, Иваныч. Стал бы мне работу искать, а я про твои года вспомнил, не хотел тревожить.

– Нет, в этом вопросе ты дурак, не обижайся, я бы тебе мигом работу нашёл. Детей будешь тренировать? Я всё устрою. Ты пойми, ты их не только боксу учить будешь, чтобы людьми стали, я на это всю жизнь положил.

– Дорогой мой Иван Иванович! Спасибо тебе огромное и низкий поклон за то, что фото моё с пьедестала почёта не снял.

Иван Иванович прищурил брови, вмиг постарел ещё больше, чем казалось Вячеславу, и грустно сказал:

– Приходили начальствующие, ругали, сними, мол, не позорь бокс, а я им кукиш показал, прямо фигу из трёх пальцев, такую же фигу Иосиф Сталин показал Рузвельту и Черчиллю в своё время. Так меня чуть не сняли с работы, военкомат на защиту мою встал, награды мои боевые помогли. Но снять твоё фото всё же заставили, ох, не хотел я этого, даже после выпил крепко. Пришёл утром ребятишек тренировать, а от меня перегаром прёт, дети забеспокоились, а мне их жалко до смерти, ты ведь знаешь, я редко употребляю, и с тех пор больше почти не пил. Ну, только на поминках, когда друзей хоронил. А когда вскорости девяностые бандитские пришли годы, я снова повесил фото твоё, и уже никто меня не ругал, а если бы нашёлся такой, я бы ему ответил: «Не замай, заслужил этот парень награды, в бою заслужил».

– Иваныч! Ты вот слово сказал «не замай», это «не трогай» означает, да?

– Ишь ты! Ну, Славка! Ты мой Славка! Это слово древнее, русское, нам бы не на заграницу глядеть, а своё исконное хранить. У нас завсегда умный народ был. С одного топора избу рубили, ну кто там, на Западе, так сможет – никто. Без всякого инструмента дом построить, один топор в руках, и, главное дело, крыша, высший сорт, без единого гвоздя. Это только один пример… Ты вот весь город и область своими победами прославил, и что? Случилась беда, никто не помог. Понятное дело, среди начальников высоких редко хорошие бывают. А, казалось бы, и в детский сад, потом в школу вместе ходили, и вдруг начальником человек становится, и сразу его не узнать. Степана Разина все любили, он с народом был, не зазнавался, примеров у нас таких в России хватает. Ты, держись Славка, не сдавайся, если сдашься, руки тебе не подам, нет, не сдашься ты, ты боец.

Ну, давай ещё по одной дерябнем, не каждый день так радуюсь. Это, Слава, жизнь моя заканчивается, я знаю, не перебивай. Но люди будут помнить меня, послужил нашей милой Отчизне, теперь ты, Славка, служи, теперь твоя очередь…

Хорошая была встреча. Иван Иванович был рад, часто обнимал своего лучшего ученика, плакал – словом, всё, как у русских людей бывает. Вскоре его не стало. На похоронах многие молодые боксёры и кто постарше подходили к Вячеславу Васильевичу, уважительно здоровались.

А через некоторое время после похорон Ивана Ивановича была свадьба в дому у Горшениных, баба Маша на ней присутствовала почётной гостьей.

Вскоре у Вячеслава с Валентиной родился сын, назвали Василием в честь отца Горшенина. Тоня всё подходила к маленькому существу, дрыгающему в кроватке ножонками, и говорила:

– Нет! Ну ни за что бы не поверила, что у меня будет братик, мам?

Валентина отвечала дочери:

– Да и я ни за какие коврижки бы не поверила, что так всё будет…

…Прошли годы. Анастасия Игнатьевна умерла в пандемию, баба Маша от глубокой старости тоже ушла в мир иной, отпевали её в храме. Валентина воспитала двух дочерей и была счастлива с мужем, не нравилось ей только, что муж по вахтам работает, но так было у многих. Сын их Василий вырос и поступил в университет на инженера-строителя. В один из летних дней Вячеслав с Валентиной решили навестить могилку батюшки Андрея. Могилка была в лесу, возле храма. Они шли, не торопясь, дорога к храму была заасфальтирована. На всём пути стояли скамейки и кормушки для птиц, щебетание птиц было чудесным. Невольно думалось Вячеславу, как хорошо, что храм в лесу, вдали от городской суеты. Они шли и любовались лесом, говорили о батюшке Андрее. Это были муж и жена, всего два сибирских человека…

Работал дядя Паша машинистом, росли у него две дочурки – Дуня и Настя. И вот однажды на конечной станции, далеко в Сибири, дядя Паша, выйдя на перрон, увидел несколько рабочих вокзала, громко обсуждающих что-то. Оказалось диво дивное, в одном из вагонов обнаружили маленького ослика. Как он туда попал? Кто его оставил? Вызвали милиционера дядю Гришу. Рядили-судили, что же в конце концов делать? Да так ни к чему и не пришли. Всем было жалко маленького ослика, и это было немудрено. Лежало маленькое животное на старой, выцветшей давным-давно подстилке, глазёнки у ослёнка были грустные-прегрустные. И тогда дядя Паша достал из своей сумки остатки недопитого молока и напоил прямо из бумажной коробки ослика. Обступившие удивительное действо сибиряки улыбались, женщины же, напротив, глубоко вздыхая, наблюдали картину жадного поглощения пищи. Часть молока от неудобства, конечно же, проливалась мимо, но ослик-подросток распробовал вкусный напиток. Полпакета недопитого молока было осушено им меньше чем за минуту. Осмелев и, видимо, пополнив свои силы, он встал на ноги, которые ещё вздрагивали, но взгляд у него был заметно повеселее. Особенно было страшно людям, как же это восточное животное выживет в Сибири, где даже человеку жить очень непросто? И вот дядя Паша решился, предложил, что если никто не против, то он заберёт ослика к себе домой. Милиционер дядя Гриша не возражал, у него, хоть он и был милиционером, тоже сжалилось сердце.

Дядя Паша жил как раз в этом небольшом сибирском городишке в своём доме. Держали они в тёплом сарае курочек с петухом по кличке Дементий. Неся по заснеженному городку ослёнка на руках, бережно закутанного в одеяло, которое любезно предоставили женщины, что трудились на вокзале и сострадали детёнышу, дядя Паша всю дорогу думал, чем же он будет кормить ослёнка. Он, конечно, догадывался, что надо поить ослёнка молоком, и переживал, будет ли ослёнок есть сено, которое он летом накосил для подстилки курам.

Когда отец занёс ослёнка в дом, вся семья ещё спала. Подстелив ослёнку старую шубу и налив ему в железную миску молока, дядя Паша надеялся, что ослёнок будет лежать на тёплой подстилке. Но ослёнок, попив молока и отогревшись, сразу встал на ножки. Затем, допив молочко, всё-таки улёгся на подстилку.

Шибко обрадовался этому машинист, устал он в дальней дороге, глаза сами закрывались от усталости, не спрашивая дяди-Пашиного на то разрешения. Но, укладываясь на кровать, Павел, зевнув, улыбаясь, сказал:

– Ничего, гвардеец, молоко пьёшь – значит, дело пойдёт.

И уставший машинист, засыпая, всё же успел подумать о своих доченьках, о том, что они, наверно, удивятся ослёнку.

И вот настало утро, вернулась после ночного дежурства жена дяди Паши, Александра Егоровна. Увидев лежащего на шубе ослика, ахнула так громко, что едва не разбудила спящих дочек и мужа. Те немного поворочались, но, слава богу, продолжали спать, ведь был выходной, для многих людей день под чудным и очень добрым названием «воскресенье». Александра Егоровна даже немного расстроилась оттого, что так громко ахнула, и сказала:

– Вот ведь растерялась, людей на скорой помощи спасаю, а тут словно маленькая.

Поженились дядя Паша и Александра Егоровна, будучи уже тридцатилетними. Любили же друг друга со школы. Павел выучился на машиниста, но так сложилось, что и в Афганистане повоевать ему пришлось. Вернулся раненый, отчаялся. Александра долго его выхаживала, очень любила. И ведь выходила до того, что Павел стал работать машинистом. Жили вместе, но детишек у них не было. Когда в их городишке построили православный храм, обвенчались и свершилось чудо – одна за другой появились на божий свет дочурки.

– Ох, Паша, Паша, сердобольный ты мой. Где ж ты огоревал этакую животину восточную, на которой Спаситель в город въезжал?..

Сняв пальто, которое было подарено мужем и которое она так любила, потому как сама его выбирала, Александра улыбнулась, вспоминая о том, что однажды посетовала, что другие мужья жёнам подарки ходят выбирают, а он у неё принесёт денег и скажет, чтобы сама купила. Егоровна затопила печь и стала варить борщ, который так любил её Паша, но не очень любили дочки. Потому для них она натёрла на тёрке кабачок, добавила туда муки с яичками. Словом, всё приготовила для оладьев. Дивилась потихоньку вслух русская женщина:

– Ну надо же, у нас, в Сибири, кабачки стали расти, раньше ведь сроду не ведали об том. А нынче, гляди-ко, под кроватью храню – и ничего.

Говорила же Александра Егоровна по-деревенски, от души. На работе она, конечно, разговаривала со всеми по-городскому. Но дома – только по-деревенски. Дядя Паша не раз выговаривал жене – зачем-де это? Но Александра продолжала разговаривать дома именно тем языком, которым разговаривала её бабушка Параскева Даниловна. Почему-то веровала Александра, что, разговаривая бабушкиными словами, она оберегает свой дом от напастей.

Дочки проснулись одна за другой от вкуснющего-превкуснющего духа готовящихся оладушек. Увидев спящего отца, они поднимались тихо-тихо, так их учила мамочка. Сладко потянувшись, позевав маленько, враз обе вскрикнули, потому как в комнату через занавеску просунулась голова ослика.

От этого проснулся и отец. Громко рассмеявшись, он весело заговорил:

– Ну, чего, мои птахи, напугались? Ничего, гвардейцы, прорвёмся! Принимайте нового жителя восточного. Я в Афганистане повидал такого добра.

Девчушки, спрыгнув с кровати, принялись быстро одеваться. Дом ещё не был хорошо натоплен, поэтому Дуня и Настя торопливо натягивали овечьи носки, связанные ещё их прабабушкой. Они, как чайки на рыбу, набросились на ослика, гладили его, придумывая имя подростку. А Александра, глядя на ножки дочурок, на которых были надеты с красивым рисунком бабушкины носки, вспомнила, как Параскева Даниловна их вязала. И о том, как в деревне бабулька стригла овец, пряла пряжу. От этих мыслей Александре стало немного грустно и тревожно, завсегда так у русских людей. Подойдя к образам, Егоровна перекрестилась.

Отец сходил в сарай, принёс охапку сена, положил возле ослика, тот, долго не раздумывая, начал смешно его жевать. В огороде рос старый куст смородины, и Павел давно, ещё по осени, хотел его убрать. Теперь, отломив несколько веточек, счастливый отец наблюдал, как восточный житель жуёт и их.

В понедельник поглядеть на ослика пришёл весь второй класс вместе с учительницей. Во вторник пришёл весь третий Настин класс. Дети несли ослику печенье, конфеты и даже лимонад, но лимонад ослик пить не захотел. Словом, весть быстро разлетелась по городку, и об этом написали в местной газете. Долго решалось, как назвать ослика. Настя предлагала назвать Щеночком. Александра удивлённо спросила:

– Дочка, почему Щеночком?

Настя, сидя на кровати и обняв свои коленки, сказала:

– Ну, мамочка, ну просто хочу Щеночком назвать, и всё.

Дуня предлагала назвать Байкалом, мама – Найдёнышем. Отец, весело оглядев домочадцев, весело заговорил:

– Знаете, мои хорошие, нужно уважать обычаи тех народов, откуда прибыл к нам ослик, потому давайте назовём его Дервишем.

– Ой, папочка! А что это такое?

Это спросила Дуня. Тут же об этом спросили мама и Настя. Павел снова улыбнулся:

– Ну, это у них странствующие бродяги, нищие – словом, от бога люди.

Так ослик стал зваться Дервишем, и имя ему полюбилось, это было видно сразу, потому что ослик, как только его окликали, быстро поднимал свою вислоухую головку и шёл к позвавшему его.

Быстро прошла зимушка-зима. Всё это время ослик жил прямо в дому, а не в сарайке и за зиму и весну сильно подрос. Летом Дервишу нравилось ходить с девочками по зелёненькой травке. Они путешествовали с ним, словно он собачонка, а ослик и вправду был словно собачка. У дяди Паши имелся свой уазик, потому летом семья брала Дервиша на рыбалку, по грибы и ягоды.

Прошёл ещё один год, и на Девятое мая дядя Паша, надев форму десантника с боевыми наградами, задумал взять с собой Дервиша на праздник. Накинул на него флаг России и вместе с дочками пошёл на парад. После парада на Дервише катали маленьких детей сибирского городка, всем хотелось покататься, пофотографироваться. Дядю Пашу друзья-десантники звали в кафе выпить боевые сто грамм и отведать традиционной гречки с тушёнкой. Но дядя Паша не смог отказать в удовольствии покататься на Дервише детям родного сибирского городка. Тогда братья-десантники принесли сто грамм с кашей дяде Паше прямо на бульвар. Не забыли они и про Дервиша, угощая трудягу солдатской кашей. Такая вот наша Сибирь-матушка, таковы её жители – СИБИРЯКИ…

В одном сибирском кооперативе под названием «Сибиряк» была куплена дача. Новые хозяева (а это папа Михаил, жена его Зоя, сыновья Иван и Сергей) потихоньку обживали эту дачу. От прежних хозяев на чердаке остались старые вещи, и Сергей тут же предложил:

– Мы этими вещами новогоднюю ёлку будем наряжать. Вся семья рассмеялась. По осени, когда был собран урожай, хозяева ночевали последнюю ночь на даче. Папа Михаил лежал на диване, и вдруг на его нос села огромная муха. Он смахнул её рукой и вспомнил слова одной песни, услышанной им ещё до армии: «Летает муха, летает муха, и раздражает жужжаньем ухо. Села муха мне на нос, глаза пошли наперекос, и со всей ударив силы, оставить нос в покое попросил я».

«Удивительна память у человека», – подумал Михаил, а наутро обнаружил эту же самую муху, лениво бродившую по подоконнику…

Наступила зима! А за ней и долгожданная весна. И когда хозяева вновь приехали на дачу, глава семейства, зайдя в домик, тут же обратил внимание на подоконник, потому что среди зимы однажды вспомнил про муху и подумал: «Как там она? Наверное, замёрзла». К немалому удивлению Михаила, муха лениво ползала по подоконнику. Он, конечно же, знал, что мухи зимуют, им рассказывал об этом ещё в школе учитель биологии, но так устроен человек: становится теплее на душе, когда он сам видит живой мир. Затопив печку-буржуйку, Михаил увидел, что огромная эта муха полетела и вскоре вылетела на белый свет – там, на природе, ей, наверное, показалось интереснее. Глядя на буржуйку и слушая треск горящих дров, Михаил Иванович вспомнил и буржуечку на даче, которая располагалась в посёлке Гидростроитель на улице Бетонной, где теперь они садили только картошку. Участок этот достался от Зоиных родителей, росли там очень вкусная малина и хорошо прижившаяся в Северных регионах ирга. Быстро на этой самой буржуечке поспевал кипяточек, а листья лесной смородины делали напиток божественным. Малиновое варенье с Бетонного было таким вкусным, что Зоя не раз говаривала: «Надо же, без всяких химических добавок вкуснятина какая! Ни загустителей, ни подсластителей не надо, всё природное да сахарок». Вспомнилось Ивановичу, что недалеко от этой самой Бетонной улицы стоял завод ЖБИ–2. Будучи шестнадцатилетним парнем, Михаил осваивал там профессию сварщика. Была на том заводе рабочая столовая, кормили очень вкусно, всегда стояла огромная очередь, но повара работали быстро. Обед обходился примерно в восемьдесят копеек. Теперь завода давно не было, и от этого было грустно. Не забыть вовек тех мужиков, которые учили тогда ещё просто Мишу сварочному мастерству. Теперь почти все они, сердешные, лежали на погосте…

Нынешней весною две тысячи двадцатого года тружеников на даче было двое: Михаил и Зоя. Старший сын Иван трудился в качестве ведущего инженера на Севере, младший, Сергей, служил в армии. Эпидемия коронавируса окутала весь мир, рекомендовалось сидеть дома. В Братске, слава богу, этой эпидемии пока было мало, но информация, что из больших городов эпидемия неминуемо пойдёт в малые, всерьёз пугала. Сын Иван, отсидев на карантине, теперь работал и сообщал, что у многих вахтового обнаружили эту нынешнюю заразу. Голос в трубке был печален…

Девятое мая. День Великой Победы. В этот поистине великий для нашей многонациональной страны праздник почти все сидели дома у телевизоров. Михаил и Зоя с волнением смотрели, как президент Владимир Владимирович Путин возлагает цветы к Вечному огню, думали о детях, смотрели военные фильмы. Это были по праву великие фильмы о Великой Отечественной войне, такие близкие душе, что Михаил Иванович написал в этот день стихотворение. Желание писать стихи появилось у него не так давно, просто для себя, и он доподлинно ведал, что таких, как он, по стране много, но строки приходили в голову сами, не спрашивая на то разрешения хозяина этой самой головы:

У печи русской ножки грея, мальчонка худенький стоял. Мечтал о супе пожирнее, совсем, сердешный, отощал. Маманя слёзно упросила соседку ей грибочков дать. Тихонько в чугунок их опустила, и стали они с сыном ждать, когда сухие те грибочки готовы будут на воде, она берёзовые почки добавит к скромной той еде. Затем сыночка позовёт: «Иди, отведаем похлёбки». Слезами снова изойдёт. Унылый вечер был и робкий. Как часто после вспоминал сынок погибшего отца и маму, комочек к горлу подступал. По жизни несть мне эту драму. Война, детдом и долгая Победа. Остался жив мальчонка на земле. Погост и с мамочкой беседа. Голодная страна во мгле. Прошли года, и он стал дедом. И внуки выросли давно. Судьбины путь людской неведом. Что будет – то и суждено. У печи русской ножки грея, Мальчонка худенький стоял. Мечтал о супе пожирнее. Совсем, сердешный, отощал.

Вспомнился Михаилу Ивановичу в этот Великий день художественный фильм: «Две зимы и три лета», до самой глубины души тронуло произведение Фёдора Абрамова, по которому был снят фильм, именно потому и написалось такое стихотворение. А когда показывали многосерийный фильм по телевизору, Михаил удивлялся, ибо хорошо запомнил книгу «Братья и сестры». Была какая-то высшая справедливость, что сняли фильм по этой великой книге. Иванович глубоко уважал писателя Фёдора Абрамова, и по случаю Девятого мая, написанного стихотворения и просмотренных любимых фильмов выпил граммов двести водки, закусив это дело солениями с дачи.

После Девятого мая Михаила с Зоей встречали их соседи по даче, пенсионеры Татьяна с Володей. У них был тёплый дом, и они уже довольно давно жили на даче. Видимо, стосковавшись по общению с людьми, они очень обрадовались приезду соседей. Татьяна, увидев, что Михаил взял лопату, чтобы вскопать землю под грядки, тут же предложила ручной плуг. Не успел Иванович толком разобраться, что к чему, а к нему на дачу уже пришёл с плугом сосед Володя и уже пропахивал первую борозду, показывая, как правильно пахать. Приятное человеческому нутру общение так порадовало тружеников дачи, что через десять минут Михаил Иванович Анюшкин уже пропахал землю под грядки. Жена стала садить лук, морковь, Михаил принялся таскать дрова и складывать их в поленницу. Вновь вышла с разговором Татьяна: забор между дачами низкий, словно располагающий к беседе. Раньше больших заборов не строили, люди жили проще и в общении, и в быту, и опять же, отдушина для сердца людского всё это… Оказалось, что Володя целых три месяца отлежал в больнице с сердцем, была даже жидкость в лёгких. «Обкололи всего», – сетовал на больницу Владимир. Врачи рекомендовали ему гулять на свежем воздухе. Чего-чего, а свежего воздуха в этом сибирском кооперативе хватало – все заводы были расположены за десятки километров, а разделяли расстояние от цивилизации лес да ручьи. Местами лес выгорел от людской халатности, и как же горестно было смотреть на это из окна рейсового автобуса!

Слушая Татьяну, Иванович вспомнил своего друга – священника Андрея Огородникова. Прошлой осенью он умер, и у него тоже была жидкость в лёгких. По ранней весне он добирался до храма Всех Святых в земле Российской просиявших, молился возле могилки друга. Затем было отпевание и похороны мамы друга – Юры Розовского. А вечером, вернувшись в посёлок Гидростроитель, Михаил Иванович Анюшкин много думал о жизни, о сыне Сергее, проходившем службу на границе с Китаем, о старшем сыне Иване, о тёте Дуне, жившей в деревне в полном одиночестве, и о многом другом.

Человек брёл по зимнему лесу. Ветер с города вмиг поутих. В голове он прокручивал пьесу своей жизни написанный стих. И семья, и друзья – всё там было. «Ох, быстра наша жизнь», – думал он. Поговорка: «Что было, то сплыло». Не несёт мне письмо почтальон. А метель разыгралась свирепо. Лес, и тот уж, казалось, завыл. А в унынии всё так нелепо. Человек на могилку спешил. У креста прочитавши молитвы, возвратился домой вечерком. Зло, добро – а они поле битвы. Я сегодня к добру шёл пешком. На другой день письмо принесли от сыночка, что служит солдатом. «Ох, кровинушка мой! Ты вдали!» – потревожили мысли набатом. Слава богу! Живой мой родной. Мысли грустные вмиг отлетели. Друг! Священник! В могилке святой. Мы с тобою печаль одолели.

Подумать только, соседка Татьяна рассказывала о муже Володе, а тут столько сразу в памяти всплыло, и с этим надо жить!

Работы на даче всегда много, потому варили ту еду, которая готовится быстро, а именно – тушёнку с макаронами. Ели с аппетитом. Тушёнка была красноярская, в банке одно мясо, отечественный производитель радовал не только качеством, но и ценой. Утром проснулись от пения птиц. Что может быть прекраснее чистого воздуха?! Пока таскал дрова и складывал их в поленницу, вдруг подумал Михаил о той мухе: сколько всего такого ожившего по весне в природе, вовек не сочтёшь. В деревенском детстве под камнями у речки лягушек много находили, играли и не ведали, что эти самые лягушки зимой спят, а весною просыпаются. Медведь тоже, конечно, спать ложится, но у всех это всё равно по-разному происходит. Чудно всё на белом свете, божием свете… Пьют Зоя с мужем утрешний чай и вспоминают вчерашний день, как наработались до ломоты в костях, как соседка Татьяна говорила им, что утром будет всё болеть, что они-то с мужем тут живут и делают работу постепенно.

Одним словом, жалела соседка Татьяна Зою с Михаилом – слишком резко накинулись на работу. Сколько такого похожего происходит по всей нашей стране – дела житейские, вечно суетливые. Вечером дали воду, набрали почти все бочки, натаскали воды в баню, а вот силы топить её, чтоб попариться и помыться, уже не осталось. И это почему-то радовало. Радовало и то, что работа отвлекла от тревоги о сыновьях, завсегда думы о детях переполняют всё на свете, но это всё круговерть жизни, от которой, пока жив человек, не уйти. Много раз размышлял Иванович, глядя на лес и рядышком стоящий свой домик, называемый в народе дачей: «Даже святые старцы, удаляясь от людей в лес для молитв, потом возвращались в народ и спасали людей, что уж говорить о нас, многогрешных, нам без дачи и леса туго бы совсем пришлось. В девяностые есть совсем нечего было. Низкий поклон от всего русского народа земле-то нашей». И думы такие лечили душу.

Быстро пролетели два дня. Вернувшись в посёлок и намывшись в ванной, готовить ничего не захотели, чтобы поесть побыстрее и отдохнуть. Анюшкин, глядя на батон и молоко, вспомнил, как в деревенском детстве ели тюрю. Покрошив батон в тарелку, залил молоком – блюдо готово. Вот и наелись, тем самым вспомнив знатное хлёбово. А нутру было ещё хорошо и оттого, что это была еда сказочного детства. Деревенская память особенная: хоть и вырос Михаил в городе, но мама каждый год возила его в деревню, и это были счастливые годы для подавляющего большинства людей Советского Союза.

Неделя, она что? Пять рабочих дней. Жена Зоя работала в больнице. В связи с эпидемией ученики не учились в школе, были закрыты детские сады, многие не работали или потеряли работу. Всем без исключения людям было тревожно на душе.

В этот раз добраться до дачи помог друг сына Ивана, Михаил. Он взвалил на себя тяжелейшую ношу, стал председателем кооператива. Анюшкину было искренне жаль тёзку Михаила: старый, весь в дырах водопровод, сгнившие столбы, несущие ток, а меж тем люди требуют, чтобы были и вода, и электричество. Михаил по дороге на дачу рассказывал:

– А чё, дядя Миша, сам свариваю трубопровод, в этом году больше ста больших дыр на трубе заварил, трубы-то – труха сплошная. Если сварщика нанимать, то очень дорого обойдётся. Я ведь самоучка. Сколько всего нового узнал, пока занимался электродвигателем. С Ангары надо людям воду дать, сотни дачных домиков должны быть с водой, шибко хлопотно, порой поесть некогда. Дел – невпроворот, люди требуют, совсем не понимая, что всё давно устарело, надо всё менять.

У Михаила высшее образование, вместе с сыном Анюшкина, Иваном, они учились на инженеров-строителей. Досталось им за пять лет, пока строили мосты и дороги по всей Иркутской области: кругом бардак, воровство, а дороги меж тем строить надобно. Не один раз слышал Иванович от молодых инженеров, что повезло тем, кто жил при Советском Союзе. А им теперь приходится жить при сплошном бардаке. Они старались честно выполнять свою работу, за что и поплатились, не нужны были ныне стране честные. И Анюшкин по-отцовски успокаивал Мишу:

– Миша! Ну и что, что ты самоучка по сварке, по сути, все мы самоучки, даже те, кто и учился на сварщика. А твоё инженерное образование тебе тоже пригодится, да ты ведь чуешь это кажинный божий день.

У Михаила были действительно золотые руки, много раз видя, как он работает, думалось Ивановичу, что мало такой работы, которую тот бы не смог сделать. Настоящий мастер. По дороге увидели часть выгоревшего леса, Михаил объяснил:

– Водитель вёз на бортовой машине мусор, а он загорелся. Ему бы прямо на дороге вывалить мусор, тогда бы мусор сгорел, и всё, а он свернул в лес, вот лес и полыхнул. Говорят, оштрафовали водителя на большую сумму.

Во вторник Иванович поехал на дачу один, надо было допахать огород ручным плугом. На остановке были всё знакомые лица, узнал он жену Володи Щербакова, Марию. Они были давно на пенсии, работал с ними на отопительном заводе. Мария рассказывала:

– Провод на даче отвалился, старое же всё. Мой взял лестницу, полез, а лестница тоже старая, упал. Сделал новую, полез снова, наладил электричество.

Живо представив Володю, Михаил вспомнил: по специальности он фрезеровщик, у него, что и у друга сына Ивана, золотые руки. Эх, стареют не только люди, но и дачи их с лестницами.

Люди в автобусе ехали кто с маской на лице, кто нет. Эпидемия коронавируса во всём мире не отступала, люди умирали, но, слава богу, и выздоравливали, переболев этим тяжким недугом. По телевизору день и ночь говорили, сколько вновь заболевших, сколько умерших, сколько выздоровевших. Старенькая мама Михаила говорила сыну: «Всё тростят и тростят». Слово «тростят», в мамином понимании, значило «говорят», у неё было много таких слов в жизненном запасе. Автобус доехал до «Сибиряка», Михаил шёл с соседкой по даче Любой в гору, её встретил муж Олег, поцеловал скромно в щёчку, и на это было приятно посмотреть. Анюшкин немного рассмешил Олега с Любой, сказав, что здесь хороший воздух.

Допахивая огород, Михаил почувствовал, что батарейка организма на исходе, пошёл в домик передохнуть. Дело осложнялось тем, что было просто море травы, прополка отнимала много времени. На улице становилось жарко, в глазах темнело. Иванович снова шёл в домик, думал, что надобно обождать, когда жара спадёт. Вскоре подул прохладный ветерок, и наконец-то анюшкинская вспашка окончилась. Сняв с головы кепку, Михаил стал смотреть на соседский огород, Татьяна с Володей работали. Володя приколачивал гвоздь, Татьяна рядышком командовала. И Михаил, не удержавшись, заговорил с дорогими соседями:

– А я гляжу, вы вместе любую работу делаете, приятно посмотреть.

Татьяна в ответ:

– А как же. Если он не по-моему сделает, переделывать надо.

Иванович поднял плуг и перевалил его через низкий забор:

– Спасибо, соседи, за плуг!

Татьяна с Володей улыбнулись, и этого с лихвой хватило Михаилу, чтобы забыть тут же об усталости, наоборот, неожиданно подумалось: «Интересно, где сейчас та муха, которая однажды облюбовала анюшкинский нос?»

В следующие выходные Михаил с женою Зоей поехали на дачу вдвоём. Кота Ваську оставили у мамы Ивановича, чтобы ему не было скучно без хозяев.

Дружно посадили картошку, и на душе стало легче. Много значит для русского человека картошка… Жизнь, слава богу, продолжалась. Очень было жаль всех, кто умер от коронавируса. А Михаилу и Зое, и их соседям Татьяне с Володей, всем людям на земле думалось: «Помоги, Господи, чтобы врачи создали лекарство от этой заразы, помоги, Господи…»

– Вспомнишь удмурта ещё…

Были и мы когда-то рысаками, не зря Степан Разин в войско своё удмуртов брал, по духу-то мы русские, и это дело самое главное. А раньше наш народ вотяками называли, нынче, ежели кого назовут, обидеться могут. А по мне так чего обижаться, слово «вотяк» звучит неплохо, родное оно какое-то, ей-богу родное.

Да чего греха таить, и водочку без меры пьём. Тут как ни крути, виноваты, прежде всего перед родителями. Мама моя шибко убивалась, отец в гнев входил. А я – спортсмен, лыжник. Здоровье было такое, что распирало на всю катушку, ляжешь на снег после пробежки, и, веришь, снег под спиной тает, во как!.. А после соревнований – водка.

Однажды пьяный к утру домой пришёл, достал из печи еду, поел, вроде холодец по вкусу. А утром маманя ругается, де, свиньям готовила маленьким, а кто-то сожрал. А и сразу догадывается, кто, да по спине ухватом, да нет, не со всей силушки, так, чтобы жар выпустить. Когда свиньи маленькие растут, их стараются повкуснее кормить, а еда деревенская, она ж настоящая, вкусная, да и водка, язви её, шальную, аппетит прибавляет.

Бывало, выдрыхнуться-то ни за что отец не даст, в поле пахать надобно. Маманя маленькая у меня, а батя – здоровенный был, вот в войну и сразу после войны, нарожали нас: пять братьев и трёх девок.

Он грозный был у меня, а вот лошадей шибко любил, до самой смертушки держал и разговор вёл с ними. И, главное, непростые лошади были у него, а породы тяжеловес, эх, и мощнецкие кони это, страх. Все боялись, кроме меня.

В войну отец после ранения вернулся, колхоз возглавил, лобное место сам себе устроил, никому спуску не давал, и себе в первую очередь. А понимаешь ли ты, зять, что такое в те года председателем быть?! Это самая трудная аномалия жизни. Жилы рвали в колхозе, будь здоров, здоровье выручало. Сейчас бы не смог так ломить, враз бы издох.

Все дивились, как это я отца не боюсь, а чего взять, беспутный и есть беспутный. Хорошо хоть в Сибири жить остался после армии, с женою, дочками повезло, а мне боле ничего и не надобно. Помню, иду за Шурой-то своей, на улице мороз под сорок, а я в одной гимнастёрке бегу за ней так, что и про шинель позабыл, прошу, чтобы, значит, замуж за меня вышла. У неё дочка маленькая Танюшка уж была. А я молодой, она меня постарше, словом, не соглашалась, не хотела мне жизнь портить, де, с дитём.

Нет, любовь на земле есть! Вот ведь выпивал я всю жизнь, лебёдчиком за одну смену бутылка водки потом выходила, а Шура всё одно любила меня, и за эту её любовь я лучше становился, ей-богу. Бывало, и воровали у меня, пьяного, получку, большие деньги по тем временам. И ведь ни слова упрёка! Шибко теперь мне стыдно, да так, что спасу нет.

А всё же любовь меж нами была, такая простая, житейская. Прожили мы уж года три вместе, времянка загорелась, Шура детей схватила и выскочила, деньги в чулок тогда складывали, в Сибири много платили, сгорели деньги, одежда новая, и, веришь, не горевали по ним, главное, детей спасли. Проводка замкнула, сколько из-за этой окаянной проводки людей гибнет, страх сказать.

Хотели из Братска уезжать, жить-то негде стало, начальник больницы дал Шурочке моей комнату в бараке. Она в детском отделении нянечкой работала, дети её шибко любили, прямо талант у неё на доброту был. Так и остались, а как картошку садить, так девки наши вперёд нас бегут, радуются, конфетки, печеньки тогда в избытке были. У Шуры ничего не пропадало, даже зелёные помидоры солила. Другие, бывает, смотришь из-за денег ругаются, мы – никогда. Александра-то моя из Ивановской области, мама её, погибла, когда она маленькой была, её тётя Тая воспитала, золотой человек. Эх, и любили мы её, сердешную. Она такого облику необыкновенного была, я перед ней даже выпивать не решался, уважал шибко.

А теперь маюсь без Шуры, эх, вот ежели оба враз, гоже бы тогда было. Все, кто любит, хотят, чтобы в один день с любимой помереть, и великая несправедливость жизни, что это не так. О, Господи! Прости…

Говорил такие простые житейские слова Михаил Семёнович своему зятю Петру Анатольевичу, при этом скупо улыбаясь. Зять, тогда ещё молодой, думал: ну надо же, о грустном говорит, а улыбается, непонятно как-то.

Копали они картошку. На обед Семёныч сварил на буржуйке молодой картошки, добавив туда два кубика химического, якобы куриного, бульона. Такими кубиками питалась, почитай, вся страна. Михаил позвал зятя к обеду, разлил суп по тарелкам. Бедное ёдово не радовало душу. Сколотил Семёныч недалеко от того места, где сгорела его времянка, небольшую сарайку из толстенного горбыля, поставил туда железную кровать, стол и маленькую буржуйку, жена старым ковром с изображёнными на нём оленями с оленятами украсила жилище, словом, было где от непогодины укрыться, а когда была жива жена Александра, так они частенько в этом домике-сараюшке и ночевали. «Ах, горбыль, горбыль, сродни ты человеку, всю жизнь люди горбатятся на работе», – не раз думал Михаил Семёныч…

Поели супа, попили кипятка с лесной смородиной, эту смородину Семёныч привёз из тайги, ягодок на ней было всегда мало, а вот аромат – чудо всамделишное. Принялись снова выкапывать картошку. Вдруг соседка по даче Татьяна окликнула Семёныча, тот подошёл к забору, и она дала Михаилу килограмма два огурцов и перцев. Оставшийся без работы Михаил сильно обрадовался этому и, еле заметно улыбнувшись, поблагодарил соседку.

Зять с дочкой помогали отцу, чем могли. В основном продуктами, и это саднило душу Михаила – он привык всю жизнь работать. Но леспромхоз их развалился, и работы нигде больше не было. До пенсии оставалось два года, Михаил всё искал работу лебёдчика, но не находил. Раза два ходил он к нерусским ворам леса, те отказывали, криво усмехаясь ему вослед. Если бы в глаза усмехались, он бы в драку влез, таков был характер, но Господь уберёг. Он бережно принял от соседки зелёный дар. Подумалось, как принесёт эти огурцы с перцами дочери Ирине, и это немного обрадовало его…

Прошло много лет. В один из дней Пётр пошёл на погост покрасить серебрянкой оградку. Ограда, сделанная его другом Эдуардом, получилась большая, арматуры на железобетонном заводе было полно, вот друг и расстарался. Народу на погосте было много, мысли о бренности этого мира тревожили душу Петра. Он всё водил кисточкой по железным прутьям и тихо разговаривал с усопшими родителями жены.

В этот день он ничего не ел, болело нутро, и ещё и от этого давила тоска. Двадцать лет уж лежали на погосте Михаил Семёнович с женою Александрой. Только ненамного и пережил Михаил свою любезную Шуру.

Пётр с Ириной жили потихоньку на белом свете, растили троих детей, двух сыновей и дочку.

Туалет был на даче старый, попробовал было Пётр вырыть там яму, но плитняк было ничем не взять. Словом, надо было строить новый туалет в другом месте. Невыносимо было глядеть на жену, которая от этого житейского дела испытывала немалые неудобства. Вот тогда-то, спустя двадцать с лишком лет, и вспомнил зять тестя. Михаил Семёныч на своём огороде сделал хороший запас досок-пятидесятки и бруса. Так и пролежали они эти годы. Пётр думал, что погнили, но Семёныч сделал добротные прокладки между строительным материалом, сгнили лишь две-три доски.

Пётр пилил старой ножовкой брус и доски, невольно вспоминал соседа по гаражу, ныне покойного деда Тимофея – ножовка была заточена отменно. «Эх, лежишь ты погосте, дед, а я вот твоё мастерство вспоминаю». Было это давно: Пётр пилил доски в гараже, увидел Тимофей, как тяжело идёт дело, и отобрал у Петра ножовку, заточил, и, к немалому удивлению Анатольевича, инструмент стал работать так, словно ножом масло резал, а не доски пилил.

Теперь же здоровье не позволяло взять разгон, три раза Анатольевич ходил на заготовку ценного материала. Особенно трудно далась ему распилка бруса. Люди вокруг уже давно пользовались импортными современными бензопилами, но у Петра не было возможности купить такую нужную вещь. И, глядя на соседей по огороду, он явно читал в их взглядах: де, что ты мучаешься, купил бы давно бензопилу, денег, что ли, жалко.

«Не объяснишь сроду жизнь, – много раз думал Пётр, – невдомёк людям, что ежели бы были эти окаянные деньги, то разве бы не купил?!» Детишек поднимать надо было в девяностые, да и какой у простого человека доход? Заплатить за квартиру, купить скромные продуктишки, а в штанах да куртке, можно, слава богу, ходить долго. Наконец, с заготовкой дело закончилось, позвонил перевозчику и узнал, что тот больше трёх метров в длину доски не возьмёт, таков был кузов машины, пришлось многие укорачивать. Узнал Пётр у другого калымщика, сколько тот возьмёт денег за доставку, оказалось – полторы тысячи. И невольно обрадовался, что прежний перевозчик обещал довезти за семьсот рублей. Эта новость утешала Петра, всё же экономия получалась немалая.

Досок и бруса было заготовлено не только для туалета, но и для других дел. Перевозчик Иван приехал вовремя, старший сын был на вахте на Севере, младший сын Петра был в армии. Анатольевич попросил друга сына Данилу помочь побыстрее перетаскать материал, получилась в итоге целая машина стройматериала.

Чего, казалось бы, проще: построить новый туалет, но у всех это дело по-разному выходит. Вот и началось с Божией помощью строительство. Пётр думал о жене Ирине: каким апостолам надо было молиться, что послали они ему такую жену! Ну, вот почему люди расходятся?! Бог посылает жену-то, это – ангел в жизни каждого человека. За каждый шаг, каждое слово, просто добрый взгляд жены Пётр постоянно молился Богу – за такое чудо в его жизни. Мечтал, чтобы у всех было так, и, понимая, что не у всех такой лад, всегда жалел несчастных в семье людей.

Яма под туалет получилась большая и довольно глубокая, не поддающийся плитняк на месте старого туалета добавил злости. Добрые соседи спрашивали, улыбаясь, не на два ли места сразу строишь? Отвечал хозяин так: де, опыту в строительстве мало, а так как яма большая получилась, то и сам туалет будет немаленьким, места в Сибири много. Часто вспоминал Пётр девяностый год. Поженились они с Ириной и отправились по деревням. Сначала в Горьковской области, у бабушки и тёти Петра, погостили, потом в Ижевск поехали пожить у Ириных бабушки с дедушкой, и тоже в деревне. Хорошо запомнилось, как водила их купаться двоюродная сестра Ирины, Лена. На возвышенности перед огромным водоёмом стоял памятник, который был построен в честь четырёхсотлетия дружбы удмуртского и русского народов. В народе же этот памятник ещё зовут «Лыжи Кулаковой», видимо, оттого, что памятник действительно похож на лыжи. Да и знаменитая чемпионка к этому прозвищу относится хорошо.

Пётр Анатольевич жил, работа была в радость, таскал тяжеленые брусья, пилил доску-пятидесятку, даже гвозди, отличного советского качества разного размера тоже были заготовлены Михаилом Семёновичем.

«Вспомнишь удмурта»… Пётр улыбнулся. «Да я и не забывал никогда, шибко памятно всё на белом свете».

В дачном кооперативе «Чесноковка» люди держали курочек, коров, свиней, коз, известное дело, человеку надобно кормиться. Жили да жили себе дачники, а ведь в человеке потребность обмениваться новостями имеется. В один из июньских дней сын Афанасия, Виктор, привёз с рыбалки двух полукилограммовых живых карасей.

На даче имеласьогромная ёмкость под воду, туда и запустили карасей. На следующий день соседка по даче Татьяна Ивановна заметила, как Афанасий несёт к ёмкости с водой полбулки чёрствого хлеба. Затем соседка увидела, как Афанасий разламывает на кусочки хлеб и бросает их в действительно огромную ёмкость. Любопытство победило, и Татьяна спросила:

– Ты кого там, Афанасий, хлебом кормишь?

Афанасий Владимирович тихо поведал соседке, что, де, кормит карасей, которых привёз с рыбалки сын. К вечеру весь дачный кооператив знал, кого кормит Афанасий. Смеху, пересудов было с явным избытком. Не успел Афанасий зайти в магазин, как его знакомая дачница Тамара Ивановна сказала:

– Здравствуй, Афанасий! Ну, я понимаю, я козу держу, молоко внуки пьют, здоровья набираются. Зачем ты хлеб на карасей переводишь? Да к тому же к осени заморозки пойдут, ёмкость сливать надо. Зажаришь их поди после. Вот и весь твой доход. Я вот яички по десятку каждый день собираю, продаю, осенью забью курочек, всю зиму буду есть. Ну, чудак ты, и есть чудак.

Афанасий уже видел, что несколько человек с нетерпением ждут, что ответит он Тамаре, и он ответил:

– А как осень придёт, я попрошу сына к реке Ангаре меня отвезти, выпущу на волю, мне их теперь жалко на жарёху пускать.

Стоящий рядом дед Архип, от которого распространялся на весь магазин винный перегар, улыбаясь, сказал:

– А я ночью подкрадусь, выловлю сачком твоих карасей и зажарю, раз сам не хочешь жарёхи, так хоть людям дай полакомиться.

Афанасий, ни сколько не смутившись, ответил:

– Хочу я, Архип, жарёхи, но вот понравилось мне, как они красиво плавают, и теперь жалко их есть. А украсть ты не украдёшь, мы друг друга с тобой давно знаем, ведомо мне, что хоть ты и выпиваешь немало, но совесть не пропил.

От таких слов у деда Архипа покатились с глаз слёзы, и он, выходя из магазина, успел сказать:

– Вот ведь язви, припечатал.

Дети – они во все века дети. Рано утром в калитку Афанасия постучали. Владимирович отворил калитку, разглядел своими подслеповатыми глазами двух девчушек, та, которая была повыше подружки, сказала:

– Меня Машей звать, а мою подружку Лизой. Можно мы, дядя Афанасий, будем карасиков ваших тоже кормить?

Лиза вдруг сердито добавила:

– Я сама могу сказать, что меня Лизой зовут!

Афанасий пропустил девочек к ёмкости, подставил им лесенку. А уже к полудню он замаялся открывать калитку, детишки всё шли и шли. Тогда Афанасий распахнул настежь калитку, и делегации маленьких дачников до вечера навещали и подкармливали карасиков. Приносили в основном хлеба и крупы. Владимирович велел детям давать рыбкам понемножку, потому что они уже сытые. Смастерил он ящики, в которые детишки складывали всё принесённое. Да так много скопилось хлеба и круп, что Афанасий отнёс засохший хлеб соседке Татьяне, которая держала свиней. Продолжалось это действо до осени, пока детишки не пошли в школу. Калитку всё лето Афанасий запирал только на ночь из-за многочисленных детских делегаций.

В Сибири заморозки бывают в начале сентября, а ежели река рядом, то и в конце августа. Слил Афанасий ёмкость, опустил в ведро карасей, отвёз с сыном к реке да и выпустил. На будущий год в Афанасиевой ёмкости жил только один совсем небольшой карасик, и все дачники знали его дальнейшую судьбу.

Перед самым праздником Крещения Господня Емельян Иванович Суслов ходил на речку, делал прорубь. А когда наступал сам праздник, перекрестившись, окунал своё поизношенное жизнью тело в прорубь. Пёс Аввакум сидел рядышком с хозяином. Глубина в том месте была в аккурат с Емельянов рост, он так специально и выбирал. Когда хозяин выскакивал на лёд и торопливо надевал на себя тёплые вещи, пёс, как всегда, преданно смотрел на Емельяна.

Так продолжалось уже лет десять, и однажды пёс после хозяина сам искупался в проруби, Емельян ахнул:

– Это ты сам, паря, по собственному желанию, стало быть. Ну, чё, сказать. Умён, едрёна корень.

Емельян с собакой тут же поспешили ближе к дому, а дом меж тем стоял в километре от речки. Вырос Емельян в деревне, и традицию эту купаться на Крещение в проруби унаследовал ещё в далёком детстве. Бывало, мужики купаются в проруби, а мальчишки рты от удивления пооткрывают, а потом подросли и сами купались. Звали тогда все его Емелькой, а мужики, так и вовсе Емелькой Пугачёвым.

Огрызался втихомолку Емельян:

– Не Пугачёв я, а Суслов.

Почему втихомолку? Всё просто, таков уклад жизни был на деревне, никому и в голову не приходило перечить старшим. Потом в школе узнал, кто таков был Емельян Пугачёв. И однажды на Крещение, когда мужики уже все повылазили из проруби, кто-то из мальчишек толкнул его в ледяную воду. Парнишке тогда показалось, что дыхание его остановилось, но сильно колотившееся сердце говорило разуму, что он жив. Живо выскочив из проруби, испуганно глядя на мужиков и мальчишек, оробел. В этот момент, деревенские мужики живо скинули с него одёжу, растёрли тело полотенцем и надели на него шубу. По телу пошло такое тепло, что Емельке стало жарко и вместе с тем необыкновенно хорошо. Кто-то из мужиков хотел налить самогону парнишке, но его отговорили. Отвезли на санях домой и велели родителям напоить горячим чаем с сушёной малиной. Уже на другой год Емелька сам окунался в прорубь. Потому как весь прошлый год после бани окунался холодной водой. И если раньше, бывало, простывал, то прошлый год не болел вовсе. Его сотоварищам ничего не оставалось, как присоединиться к другу, а он их ещё подбадривал, называя хлюпиками тех, кто боялся окунаться в прорубь.

Когда Емельяну было семнадцать лет, родители переехали в город, армия, женитьба, завод, всё, как и у большинства людей в то уже далёкое время. Вырастили с женою Анной трёх сыновей, только шибко быстро разлетелись они кто куда, словом, жили далеко, письма писал только средний сын Алексей, старший, Михаил, и младший, Андрей, и вовсе не писали. Жена Анна, когда Емельян начинал ругать сыновей, говорила:

– Да ведь им некогда, жизнь.

Настали девяностые годы. Завод закрыли. До пенсии Емельяну оставалось пять лет, работал он на заводе слесарем пятого разряда. Надо было выживать, пошёл с мужиками в грузчики, через два месяца отказала спина. Месяц пролежал дома. Жену Анну, работающую на заводе лаборантом, тоже уволили. За квартиру платить стало нечем, Анна варила суп с голых костей. Отлежавшись, Емельян узнал от заводчан, что один предприниматель нанимает мужиков для работы, пошёл к нему. Тот расспросил Ивановича, где он живёт, с кем. А вечером в двухкомнатную квартиру Емельяна ввалились трое, двое похожих на бандитов, один интеллигентного вида в очках. Приставили нож к горлу жены и велели подписать какие-то бумаги. Емельян подписал. Затем отобрали документы и посадили их с женою в машину. Выехали из города, проехали не один десяток километров, эти трое прямо при Емельяне с Анной стали делить деньги, которые намеревались выручить от продажи квартиры. И дошло у них до того, что, остановив машину, вышли бандиты из машины и двое стали драться, а третий принялся их разнимать. Емельян с Анной были несвязаны. Емельян, взяв Анну за руку, сказал:

– Анна! Побегли в лес, они нас убьют.

Жену трясло, но Емельян быстро открыл дверь, и они побежали. Лес был совсем рядом с трассой. Лист на деревьях взял полную силу, это, по-видимому, и спасло их. Через мгновение Емельян с Анной услышали выстрелы. Емельян старался бежать то вправо, то в лево. Впереди была железная дорога, и приближался поезд. Муж с женою успели перебежать дорогу, и через секунды поезд отрезал путь бандитам. Снова бежали по лесу, но сил уже почти не оставалось, впереди была речка, а на берегу, к их полной неожиданности, оказался кем-то забытый плот. Течение у речки было быстрое. Плот с двумя несчастными людьми плыл по речке споро, спасли их ещё и многочисленные труднопроходимые кустарники. Бандиты, постреляв им вослед, пожалели, что вдоль речки нет дороги, а всё буйно заросло деревьями. Емельян отчаянно думал, ведь они всё одно будут продолжать их преследовать, выберут место, где можно подъехать на машине, и будут ждать, нет, надо подчаливать к берегу, затаиться.

Было самое начало июля. Четыре дня Емельян с Анной бродили по лесу, но от речки старались далеко не отходить. И на пятый день обнаружили давно заброшенную деревню. Домов осталось только два. Один был весь перекошен, другой был с виду более или менее нормальным. Емельян прежде всего обратил внимание на деревенскую дорогу. Она была сплошь усеяна уже довольно большим лесом.

Вошли в дом. Не трудно было догадаться, что дом использовали рыбаки, когда приезжали сюда, но, видно, давно их не было. На печи лежали спички, в подполе Емельян обнаружил две трёхлитровые банки варенья, одно было малиновым, другое смородиновым. Видно было, что стояли банки тут давно, но, к немалой радости Емельяна, когда он попробовал варенье, оно оказалось вполне съедобным. Для них, выбившихся из сил, это было спасением. Емельян затопил печь, она тут же задымила всю избу. Печному делу он был обучен, живя ещё в деревне. Обстучав печку, выбил два кирпича, Анна поднесла два старых худых ведра. Набрав в них выгоревшее, вновь попробовал затопить печь. Стало вытягивать дым наружу. Емельян вышел на улицу, поглядел, как из трубы идёт дымок, снова торопливо вошёл в дом. Поглядел на жену и едва сдержал слёзы, как же жалко было глядеть на Анну! За что нам всё это? Тихо сказал:

– Анна! Будем пока тут пережидать. Но поступим вот как. На ночь спать здесь, в дому, будем, а днём возле дома засаду устроим. Вдруг эти нелюди сюда всё же доберутся? А мы наготове. Так есть шанс спастись. Засаду продержали целый месяц. В дому оказались старые сети. В чулане – старые валенки, шуба, рубахи, портки. К немалой радости Емельяна, в первую же ночь в сеть стала попадаться рыбёшка. Ставил сеть он так. Привязывал на берегу верёвку, а сам плыл, разматывая потихоньку сетку, а доплыв до середины речки, бросал груз. В подполе оказалась сильно проросшая картошка, вся скрюченная, видно, оставшаяся от рыбаков. Отыскал старую лопату, починил и засадил такими вот семенами огородик, думал, хоть и начало июля уже, а может, вырастет хоть маленькая картоха, не нам с женою, так хоть рыбакам достанется. В голове были тревожные мысли, ежели нагрянут бандиты, сразу поймут по огороду, что мы тут. Но как выживать-то? В город без документов не сунешься, с милицией бандиты наверняка в доле. По прикидкам Емельяна, от города они больше ста пятидесяти километров. Но на машине можно всё обшарить без труда. Ох, и боялся Емельян этого. Через два месяца, осмелев, решил исследовать местность подальше, строго-настрого наказав жене, чтобы ночевала в дому только ночью, а с утра уходила в засаду, прислушивалась к звукам. Сам он придумал для них особый знак.

Не было Емельяна две недели. Боже! Натерпелась за это время Анна Николаевна Суслова. Каждый день она выполняла наказ мужа, ела варёную и солёную рыбу. Слава богу, в дому было две пачки соли, оставшиеся от рыбаков. А что, если рыбаки нагрянут, выгонят её, да ладно, если рыбаки, а если бандиты? Мечтала женщина о том, чтобы отведать кусок хлеба, хоть бы самый крошечный на свете кусочек, ух бы, она его подержала во рту, долго-долго бы не проглатывала. И от таких мыслей плакала. Не давало покою не только беспокойство за мужа, а что, если кто из сыновей в гости приедет, бандиты-то убьют их. Но сама себя успокаивала, не должны вроде. Ведь даже, когда всё было хорошо, всё одно не приезжали, подкаблучниками все трое оказались, ну да ладно, Бог с ними. А ей с Емелюшкой, видно, погибать здесь придётся.

Оказалось, недалече от этой давно заброшенной деревни была ещё одна деревня. Жили там в основном старики, и было их всего человек тридцать. Емельяну повезло, его умение класть и чистить печи пригодилось, но не это спасло. Починил он одному старожилу, деду Архипу, уазик, чем страшно обрадовал старика. Надавали за работу Емельяну местные жители продуктов. Напринимал он ещё заказы, но надо было идти к Анне. Осторожно выведал, не искали ли тут кого. Дед Архип серьёзно ответствовал:

– Да ты что, Христовенький, к нам и внуки-то, не всегда летом приезжат, да и то не ко всем.

На отремонтированном уазике дед Архип подвёз Емельяна до развилки, договорившись с ним, что через неделю за ним приедет. Дальше Емельян шёл пешком, дороги для машины здесь не было, вот почему бандиты бы сюда не проехали. Хотя речка в километре, бандиты и на катере, если что, доберутся и перестреляют не только их, но и деревенских. Думалось тревожно: как же там Анна? И ведь не идти было нельзя, хотя бы хлеба надо было добыть…

Подходя к деревне, подал знак и вскоре увидел бегущую ему навстречу жену. Обнялись. Емельян живо развязал мешок. Достал хлеба, сгущёнки, тушёнки, быстро открыл банки. Жена ела жадно, слёзы катились на еду, а она, сердешная, совсем не верила глазам, что ест хлебушко.

Прошло уже три месяца как они тут жили, было начало октября. «Дров ещё от рыбаков немало осталось, да и сам я не без рук, слава богу», – думал Емельян. И вдруг поглядел на огород, где он посадил дряблую, давно проросшую картошку. Всё было выкопано. Подошла жена, он поглядел на неё, самую любимую на свете женщину, и наконец увидел долгожданную улыбку. Анна повела мужа в дом, открыла подпол, Емельян спустился и увидел свежевыкопанную молодую картошку величиной с куриное яицо. Было её немного, ведра четыре, но боже, как же велика была радость этих двух людей в этот миг! Они обнялись, и Емельян сказал:

– Я, Аннушка, с дедом Архипом, что меня подвёз, договорился, в ихней деревне надо в двух домах печи отремонтировать или новые класть, там в работе посмотрим, и ещё у одной бабушки мотоцикл ИЖ есть, попробую его сделать. Её внук летом кататься будет, а мне еды дадут.

На этот раз Емельян ушёл на три недели, наказав жене быть уже в дому, дав ей обрез, который вручил ему дед Архип, и научил жену пользоваться оружием, наказывая, чтобы стреляла при крайней необходимости: патронов мало.

Вот тогда-то со второго заходу и принёс с собой Емельян маленького щенка, сказав:

– Знаешь, Анна, я решил его Аввакумом назвать. Известный молитвенник был, страдалец, и мы с тобою страдальцы.

Рыбаки в ту же осень всё же приехали на катере, ничего, вместились, пожили неделю все вместе, дружно. Рвбаки поделилиь привезенными продуктами. Правда, Емельян с Анной переживали, как бы потом не болтали они там, в городе, лишнего. И Емельян, когда рыбаки уезжали, слово с них взял, чтобы не говорили они о речных отшельниках никому. А еще сказал им: приезжайте в любое время.

Прошло с той поры больше десяти лет, Емельян с Анной так и жили в дому. За это время завели козу, курочек. Та бабушка, которой он когда-то чинил мотоцикл, давно отдала его Емельяну. Дед Архип научил Суслова, как добывать налимов в речке по старому способу. Были, были разговоры о сыновьях, но как сунуться в город без документов, даже если те бандиты уже не живы, а если живы? Нет, сколько бы ни прошло лет, но старикам было всё одно страшно. Так и решили помирать здесь, в этой старой деревне. Емельян говорил жене:

– Ежели я первый загнусь, ты, Анна, иди в деревню, там меня уважают, в каком-нибудь брошенном дому приживёшься. А про тебя разговора не должно быть, я без тебя и часа не проживу. Я ведь, когда возвращаюсь с калыма к тебе, знаешь, о чём кумекаю? А думку я веду такую, что я что ни на есть счастливый человек на земле. Потому что ты у меня, дорогая моя, есть. Помнишь, песнь артист Сличенко пел. «И нисколько мы с тобой не постарели». Только в песне этой надежда, понятное дело, на самом-то деле, ясное дело, постарели.

Тяготит Емельяна и Анну, что не узнают их сыновья, где они будут похоронены, и тут, видно, ничего не поделаешь, жизнь сложна.

Каждый год наступает Крещение Господне. Каждый год Емельян Иванович Суслов окунается в проруби, затем осеняет себя летучим крестом, затем следом за ним окунается его пёс Аввакум, по собственному желанию. Надевает хозяин тёплую одёжу и живо бежит с собакой до дому, а до дома километр пути. Прибегает Емельян с собакой после такого крещенского купания – и сразу в баню. Маленькая она у него, но жаркая. Выпьет после в честь праздника самогонки и говорит жене:

– А знаешь, Анна, мы для нашего государства есть польза. По возрасту нам пенсия давно положена, сколько денег наших сыкономлено. Нам не в жизнь в город не сунуться без документов. Но ничего, судьба наша с тобою такая. А знаешь, пока мы тут мыкались, Интернет всюду в городах появился. И в деревне мне люди рассказали, что якобы благодаря ему люди находят друг дружку.

Емельян в следующий свой калым на деревне узнал поподробнее об Интернете у приехавшего внука одной бабушки – Артёма. Тот рассказал, что люди уже давно находятся по Интернету. Но Емельян Иванович, услышав об этом, снова испугался, и решил, что будут доживать свой век по-старому – по-прежнему боялся бандитов. Да и не хотелось ему тревожить сыновей, у них своя жизнь, и вряд ли они со старухой им нужны.

Что же происходило в городе? Когда пропали родители, средний сын Алексей написав три раза им письмо и не получив ответа, поехал к ним и обнаружил, что в их квартире живут посторонние люди. Сообщил об этом братьям Михаилу и Андрею. Те, побросав свои дела, живо примчались. Милиции удалось разыскать бандитов, точнее, одного, потому как двое уже были убиты в очередной разборке. Живым оказался тот самый с виду интеллигентный, по профессии юрист. Его арестовали. Квартиру сыновьям вернули, но родителей сыновья так и не нашли. Не раз они выставляли семейные фотографии на специальных сайтах, которые занимаются розыском, но всё было тщетно.

…Емельян после того, как с собакой окунулся в проруби и попарился в баньке, сидел за столом, глядел на недопитую бутылку самогона:

– А чего её допивать, я уж хмельной. Завтра поднимусь да подлечусь.

Залаял Аввакум, Емельян поднялся с табуретки, собака была в дому, иначе она бы не за что не подпустила нежданных гостей. В избу постучали. Емельян, взяв Аввакума за поводок, подумал, наверно, приехали рыбаки, сказал:

– Ну, входите, люди добрые.

В избу вошло четыре человека. Встали и молчат.

Емельян спросил:

– Чё, заплутали? Сейчас оденусь, выведу на дорогу. А ежели чего, ночевать оставайтесь.

Один из вошедших тихо сказал:

– Ты не пугайся, ради бога, отец.

Емельян ответил:

– Да нет, паря, я, видно, своё отбоялся.

Говоривший подошёл поближе:

– Ради бога, прошу, не пугайся, отец. Мы сыновья твои, я – Алексей. Мы наконец нашли тебя.

Только тогда Емельян стал присматриваться к вошедшим, и слёзы брызнули из его глаз. Задрожавшим голосом произнёс:

– Тише, мать-то в соседней комнате отдыхат, не напужать бы.

Отец уже чётко разглядел сильно изменившихся своих трёх сыновей. С ними пришёл Артём, внук знакомой бабушки. Это он-то, оказавшись упёртым малым, нашёл в Сети фото Емельяна с Анной и, узнав, что их разыскивают сыновья, связался с ними.

Все трое сыновей обняли отца. Емельян, захлёбываясь слезами, сказал:

– Хорошо, что выпил, иначе сердце бы лопнуло, ну, пойдём к матери.

Зашли в комнату и увидели сидящую на кровати и плачущую Анну, все трое сыновей кинулись к матери, все трое говорили и шептали вслух одни и те же слова:

– Мама, мамочка, родненькая ты наша, мамулечка…

Все трое сыновей стояли на коленях перед матерью, она гладила их родные головы, еле слышно говорила:

– Экие вы стали седые, мальчики мои.

Этот вечер оказался самым счастливым в семье Сусловых, им всем показалось, что иконка Богородицы в углу замироточила. Все при этом молились и плакали. Плакал даже внук той бабушки, Артём. Ему почему-то вспомнился фильм «Вечный зов», как раз тот момент, когда жена разыскала мужа Кирьяна. И он сказал:

– Дураки мы, молодые, старые советские фильмы мало смотрим. В них жизнь.

Спать улеглись только к утру. Утром Анна накормила всех жареными налимами, солёными и жареными рыжиками с картошкой, тихо говоря сыновьям:

– Я всегда молилась Богородице, и вот услышала она меня. Дай бог, чтобы земля наша была жива и люди на ней продолжали растить детей и жить на белом свете, божием свете…

Деревня Коновалово. Сколько их таких по матушке Руси! Да поди – много, и никогда не угадаешь, что приключится на родимой-то сторонушке. Образ этого рассказа, как зачастую бывает в жизни, будет собирательным, но ведь, в сущности, все мы, пока живём, собираем: это и само рождение на белый свет, младенчество, юность, служба в армии, свадьба, дети, внуки, наконец, смерть. Но и она, в сущности, собирательна… В точности какие-то факты будут действительными, какие-то придуманы автором, ведь, живя в деревне, видишь всё по-другому.

Меня могут упрекнуть, что, де, в городе что ли не так? Отвечаю, что по-разному везде и повсюду, но деревенские жители – это совершенно особый склад характера, и он, этот самый характер, чистый, а сам труд на земле действительно облагораживает человека. Опять нарываюсь на упрёк в банальности, но эту истину повторять не зазорно, ибо это правда. Пишу же о деревенских жителях потому, что сам жил в деревне и очень её люблю.

Итак, жил в сибирской деревне Коновалово кузнец Леонид Прокопьевич Клепиков. С мальчишеских лет уж примерился он, сердешный, к молоту и наковальне, а человек раз появился на божий свет, так, стало быть, непрерывно в рост идёт, пока не повзрослеет. Взрослел, мужал и Леонид, вот уж и женихаться приспела пора, а он всё в кузне, мастерство у деда Игната перенимает. Девки деревенские, знамо дело, смеялись над ним, мол, какой-то не такой он вроде, а парни уважали за удаль молодецкую. Ежели бороться ребята примеривались промеж собою, то с Леонидом даже те, кто был и постарше, справиться не могли. А он совестливым, как-то с младых пор, сильно совестливым был, понимал, что старшим неловко в схватке с ним проигрывать, потому-то и избегал он этих соревновательных встреч, а пропадал напропалую в кузне.

Деду Игнату приспела пора помирать. Перед смертью он радовался, что передал дело Леониду. За сына его почитал. Пока несли гроб на погост, Леонид, на ту пору здоровенный парень, шёл и весь слезами обливался. Схоронили, помянули по-русски. А что делать? Колхозные дела ждать не будут, повалили со всех окрестных сёл да деревень к Леониду. Стучал молот от зари и до темна. Мужики с бабами в поле до ломоты в костях пашут, а Леонид Прокопьевич вдруг бросит кузню, соберёт ребят, которые возле него всегда были, да с бредешком на речку. И уж вскоре на бережку щуки, караси, плотва вовсю расшевеливаются. Стоит Леонид весь мокрый, улыбается, после жаркой кузни его уставший организм вместе с ним радуется. И главное дело, так подгадывал момент, когда земляки с поля пойдут. Голодное, страшенное время было. Идут измученные до смерти бабёнки, а дума-то на сердце извечная: чем детей накормить. А тут радость семейная: их дети с рыбой дома встречают.

Знал о таких чудачествах председатель колхоза Расторгуев Семён Панкратович, но, несмотря на приказы сверху и всяческие разнарядки, никогда не ругал кузнеца за то, что тот порой от работы отрывается, а наоборот – в душе очень благодарен ему был. Ведь даже грибов – и то некогда было собирать сельским труженикам. Но и тут не зевал Леонид: опять же с ребятами кто постарше и добывал для деревни грибочков. В Великую Отечественную войну из мужиков в деревне только он да председатель остался. Вся колхозная надёжа только на баб была да на подросших ребятишек.

Ещё родителями Леонида Прокопьевича были посажены несколько яблонь. В один из годов у всей деревни эти яблони повымерзли, а вот у Леонида – нет. Дивились все этому, а он опять чудил: все яблоки ребятишкам раздавал, они матерям несли, а те молили тайно Бога за здоровье Леонида Прокопьевича. И хоть из всех окрестных сёл и деревень везли и несли к нему для починки множество железа, Прокопьевич всё одно не только дело своё отлично делал, но и почитай всю войну подкармливал деревню рыбёшкой, даже зимой.

Жил кузнец один, так уж сложилось, не привлекал его местный женский пол по известной части. Но никогда во всей деревне его никто не осуждал, а наоборот – шибко за то жалели. Из всего большого их села на войну ушло шестьдесят два мужика, вернулись же только пятеро, двое из которых – инвалиды. Те пятеро все в пояс кланялись Леониду за то, что спасал их семьи от голода. Так до старости и работал Леонид Прокопьевич кузнецом в колхозе.

Позвали его однажды соседи в баню. Бабка Анисья, зная, как Прокопьевич любит париться, натопила баню, как говорят, до упаду. Сидит Леонид Прокопьевич на полке, мужики рядом вениками хлещутся да поддают всё парку. Глядят: дед сидит – хоть бы что, ещё поддают, парятся, неохота им показывать, что они слабее деда, но да и у них дыху не хватило – повыскакивали все в предбанник. Сидят, дивятся выдержке деда. На второй круг пошли. Дед сидит как ни в чём не бывало, покрякивает. На второй раз напарились мужики, глядят на Прокопьевича, а тот вроде уж и не дышит… Стащили его с полка да бережно в холодный предбанник отнесли, положили на лавку, увидели, что дышит, и успокоились. А тот, открыв глаза, молвит им: «А чё Анисья, дров, что ли, пожалела?» Этим самым говоря мужикам своим особым языком, что-де не надо было вытаскивать, что я, дескать, меру свою чую. Бабка Анисья тут же возле бани, выпалывая грядки с морквой, кричит деду: «Не жалела я дров, Прокопьевич, там после тебя ишо хоть полдеревни мойся». Выйдет тогда из бани Леонид Прокопьевич в белых кальсонах да в белой рубахе и скажет Анисье: «Не серчай на меня, многогрешного, я ить меру-то знаю, а оне, робяты, меня ране времени выташыли». Спохватится Анисья да давай деда в дом приглашать. Самогону Прокопьевич сроду не любил, а вот чаю, бывало, выпивал по целому самовару, говоря при этом, что его тятя и по два огоревал. А бабка Анисья, памятуя, что дед один в старой избе живёт, уж чугун щей из печи достаёт. Похлебает Прокопьевич супу да домой направится. А бабка Анисья, глядя на удаляющегося деда в новенькой телогрейке, непременно скажет: «Храни тебя, Господи!» Леонид Прокопьевич, хоть и перевалило ему за семьдесят, всё работал в кузне.

И однажды мужики, зайдя туда по делу, обнаружили бездыханного деда. Вынесли его на свежий воздух, положили аккуратно на зелёную травушку, сняли кепки со словами – де, отмаялся дед, погрузили его на бортовую машину да повезли. Привозят в район, подъезжают к моргу. Заходят внутрь здания, говорят, мол, деда нашего почётного привезли. Им велели занести тело. Вышли они на улицу, а Прокопьевич глядит на них из кузова и слабеньким, хриплым голосом говорит: «Везите меня, окаянные, в деревню».

Вечером вся деревня обсуждала эту новость, решив, что, видать, растрясло деда в машине, вот и опамятовал.

Хоть война уже давно закончилась, наш народ, а особенно те, кто её пережил, хорошо помнили голод. Зарплаты в деревне у людей известно были какие. И поэтому, когда в сельпо привозили конфеты-подушечки, народ специально ждал, чтобы от летней жары они начали таять. И тогда продавщица скидывала на них цену, а деревенские жители, вёдрами их скупая, несли в свои подполья. После кто, отламывая сладкие слипшиеся подушечки, пил их с чаем, а кто на них и брагу ставил. Брал таких подушечек и наш кузнец и по старой своей привычке раздавал их детям. И мальчишки, знамо дело, не отказывались от дедова угощения. А Прокопьевич учил их, как ловить бредешком рыбу. И когда, расположившись на бережку, ватага ребятни варила в ведре уху, дед там был самым почётным гостем.

Стали замечать жители, что в деревню стали попадать какие-то мудрёные словечки. Приехали из города к одним старикам их взрослые дети, ну, конечно, стол праздничный накрыли, дух вкусный пошёл. Зашла в гости и бабка Анисья. Поглядев на необычное блюдо, спросила: «Эт вы чего сготовили?» В ответ: «Манты». Поела бабка и побрела по деревне. Навстречу Леонид Прокопьевич. «Слушай, дед, – говорит бабка, – была я у Осиповых, они там какую-то манду сготовили…» «Прости меня, Анисья, я не понимаю, о чём ты говоришь». И сколько бы Анисья ни принималась объяснять, дед её не понимал. Повезли раз в город на машине с высокими бортами живых коров, чтобы сдать их на мясокомбинат. Только выехали – дорогу перегородило стадо. Пока проходили коровы, одна из машины возьми да и выскочи. А как разобрать, которая выскочила? В стаде триста голов, и все серого цвета, которая из них, поди разбери. Поругали тогда водителя Володю, и он всё жаловался Прокопьевичу на то, что это не его вина. Леонид Прокопьевич подытожил так: «Стало быть, жить захотела корова». И, странное дело, Володя успокоился.

Помер Леонид Прокопьевич Клепиков тихо, никого не беспокоя. Просто заметили деревенские жители, что дед на улице не появляется. Заявились в избу, а он лежит на кровати и руки сложил, а рядышком на старой табуретке образок с ликом Николы Чудотворца стоит.

Хоронила его вся деревня от мала до велика. Сколько таких вот дедов по матушке России было? Конечно, много, и несли они свой крест терпеливо, не жалуясь. Придёт время, и те мальцы, которым Леонид Прокопьевич показывал, как бредешком рыбу удить, тоже состарятся и будут похожими на него и в делах, и в помыслах, ибо успел он им передать наше родное правило жизни…

Вижу маленького мальчика. Одет он в монашеское одеяние и бежит вниз к неглубокой каменистой речке. А на горе стоит белокаменный храм. Догадываюсь, что мальчонка этот там и живёт. Почему? Почему? Почему? Видя это, конечно же, задаю себе сей неизбежный вопрос. Да это и немудрено вовсе: покуда жив человек, он, сердешный, и мается догадками. А разнообразие их, этих самых догадок, воистину огромно.

Мальчик этот, лишь едва привидевшись, растеребил мои мысли, а они уж разбег взяли, о жизни людской немного потолковать решил…

Старики да старухи наши сердобольные из века в век сколько пересказов вели о былом, пережитом… Потому как трёхжильный он, хребет-то, у нашего народа. Бывало, соберутся малые дети и слушают. Опять же кого? Да их, зачастую согбенных, верящих в Бога старух. И тут ухмылки злые не пройдут, ежели кто ненароком вздумает, что это неправда… Разговорятся старухи, вспомянут много чего и до царя Гороха дойдут. Тут уж не зевай, только уши распускай да внемли. Чуяли дети деревенские, а кто постарше и подавно, мне знакомые, и все они: их отцы, матери, старухи, старики и, конечно же, избы с русской печью – навеки любимые.

От зари и до заката работали деревенские родители. Сколько солёного пота с их рубах унесла родимая речка! Полощут бабы в реке мужнины рубахи да портки – таков уж уклад жизни сельской, хоть сенокос, хоть другая работа, которой тьма-тьмущая, вовек, кажется, её не переделаешь. Уж затемно придут домой родители, поедят из глиняного горшка молока с краюхой хлеба и от устали неминучей повалятся всего на три-четыре часа поспать. В деревне страда извечная, потому-то старухи да старики и растили мальцов. Да самое что ни на есть главное, к жизни приучали именно к таковой, какая она есть. Дед, хоть и немощным станет, а не преминет показать внукам, как умело править косу, насаживать черенки на разную деревенскую утварь. Как коня оседлать, телегу починить али новую сделать – всё покажет дед, оставив напоследок самое приятное для молодого племени – как рыбу удить, а ежели охотник, то и к лесу потихоньку приучать. Бабушка девчушек обучать примется. И как кашу варить научит, одёжу штопать, о пользительных травах поведает… Много надобно знать и уметь деревенской поросли. Пока зерно с полей не соберётся, шибко в беспокойстве живут и трудятся на деревне люди. И совсем не случайно, а очень выстраданно великий русский писатель Виктор Петрович Астафьев говорил: «У хлебороба особое разрешение имеется – с Богом на ты разговаривать».

И вот, слава богу, зерно убрано, но передыху на деревне ни в жизнь не бывает. Надобно картошку рыть, определить, какую скотину в зиму пустить, какую заколоть. И тут старики со старухами, хоть и речь их от старости одышкой да хворью разной отдаёт, всё одно посоветуют своим детям, как им лучше поступить. Бывает и взбрыкнут их дети, чего, мол, без вас не знаем, как быть? Да тут же и успокоятся, ибо понимают нутром, что и в обиду могут войти их Богом данные родители. Засовестятся уж сами давно ставшие родителями их дети, а старики это всё чуют и, знамо дело, никакого зла на своих детей не держат. Понимают, что не без срыву нервного жизнь человека на земле деется.

Раньше на Руси нашей родимой все в одном дому жили: и старики, и дети их, и внуки, и правнуки. Кто-то, кто побогаче был, разъезжались, строили свои дома, но всё же зачастую жили все вместе. Когда подходило время, помолившись на образа, усядется вся такая большая семья, нередко доходившая до пятнадцати, а то и двадцати человек, за стол и хлебают они деревянными ложками хлёбово да кашу из большого чугуна, и главное дело – никто не брезговал, тем самым, как писали писатели-деревенщики, доверяли сродники друг другу. Ведь даже, на первый взгляд из такой мелочи, образовывалась дружная семья, а ежели глубже копнуть, то из таких составляющих складывался скреп нашего славянского народа.

Во время обеда дети да внуки, глядя на своих стариков, очень зримо замечали их немощь, как они постарели. Определить это было несложно: и хлебают меньше, чем другие, и руки их, жизнью натруженные, трясутся. И кашу есть раньше всех перестают. Но каждый раз, не уставая простые слова произнесть, выросшие их дети твердили старикам: «Ну что же вы, тятя, маманя, так мало ели?» А те в ответ: «Ешьте, чё на нас глядеть, вы же в поле работали, вам нужнее».

Рядом на пригорке виднеется деревенский погост. Могильные кресты стоят и напоминают людям об ушедших от них сродников. И это всё есть человеческая жизнь, данная нам Богом. А в ней и радости и горести хватает. Деревенские свадьбы, рождение детей, еды большое разнообразие, общение людей, и, конечно же, церковные службы – напитывайся, человек, замечательным мирозданием…

Снова и снова вижу маленького мальчика. Одет он в монашеское одеяние, бежит к неглубокой каменистой речке. Его босые ножонки накалываются о прошлогоднюю траву, но он терпеливо сносит боль, смотря своими мечтательными глазёнками на едва ещё только пробивающуюся из земли зелёную травку, знаменующую начало лета.

«Простил брата! Да как ты смог-то? Вот дурак и есть дурак, и ничего-то умного в тебе нет!» – ругая своего мужа, Андрея Старыгина, Нина Андреевна, как это зачастую бывает, жалела его по-бабьи. Уж, почитай, двадцать лет грелись они, сердешные, друг о дружку. В своей теперешней думе Нине казалось, что и душа-то её не вынесет, оборвётся внутри струнка жизни. Но как тогда Андрей без неё? Как сейчас помнила она этот промозглый енний вечер. Как недобро скрипнула калитка, затем – грузные шаги по коридору. И вот они уж сидят на стльях – старший брат Никодим и средняя сестра Варвара. До сего случая дороги в родительский дом они не знали. Да и на поминках сквозь зубы разговаривали. Теперь, после похорон, враз один за одним умерших родителей, заявились и, не скрывая своей злобы, требовали, чтобы Андрей освободил дом. Родители семьи Старыгиных, Иван Севастьянович и Пелагея Никандровна, правили свою жизнь, как и все на селе. Иван после свадьбы срубил крепкий пятистенок. Один за одним народилось у них трое детей. Жили дружно, и, когда пришло время, старший брат Никодим, отслужив срочную, тут же и обженился. Дружно, всем селом, поставили ему новый дом. Да и Варвара не засиделась в девках. Село их – Поляна – большим считалось, более тысячи людей проживало. Выбирала, выбирала да и выскочила за Алексея. Тот возил председателя, и Варвара ещё до свадьбы поставила условие будущему мужу, что, дескать, выйдет за него за муж, когда тот дом новый построит. Правдами и неправдами дом Алексей поставил, а Варвара после этого очень гордилась, что она у него такая умная. У Никодима и Варвары вскоре и дети пошли, и обстановку не хуже, чем в городе, приобрели. Вот только с Андреем было всё не так… После службы в армии закатился он с друзьями на севера́. Мотался по экспедициям, больших денег за это время не нажил. Да и как наживёшь с таким характером… Правда, родителям часть денег всё же отправлял. Когда заканчивался очередной сезон, то денежный расчёт был сразу за четыре, а то и пять месяцев. В семидесятые годы на руки молодым парням выдавали кому три тысячи, кому пять, а кому и больше – в зависимости от работы. И перед отъездом по домам начиналась барачная пирушка. Водка и вино выпивались неисчислимыми ящиками. И объяснить это поведение было и просто, и сложно. В экспедициях труд адский. Где и намёрзнешься, где и поголодаешь. Однажды даже собаку-проводника пришлось съесть, чтобы выжить. А тут конец сезона: деньги, еда повкуснее… Перепьются молодые парни – и давай из тозовок по барачным стенам лупить. А стреляли меж тем по тараканам, которых было очень много.

Андрей на еду денег не жалел, да и другим занимал частенько. Один такой ухарь у всех, как потом выяснилось, занимал: у кого пятьсот рублей, а у кого и тысячу. Ребята все молодые, многие после армии, были выпивши и все заняли, занял и Андрей, отдав пятьсот рублей. Все дружно после этого ухаря костерили, а его уже давно и след простыл.

Страсть как надоела Андрею такая жизнь, но не сразу, а через семь лет вернулся он в село. Никодим с Варварой тут же к родителям пожаловали. Как же: брат родной приехал! Андрей, простая душа, на радостях встречи с родителями выпил хорошенько. Да и родители, Иван Севастьянович с Пелагеей Никандровной, пригубили винца. Стал Андрей рассказывать, как трудно в экспедициях работалось, рассказал и про то, как деньги занимал. Когда выяснилось, что Андрей возвратился домой почти без денег, Никодим с Варварой и возненавидели брата. Но родители – они и есть родители, стал Андрей жить в родном дому, кажинному кустику радовался, любуясь родной вотчиной. Знамо дело, понимал, что брат с сестрой злятся на него, и это тяготило душу, но время лечило, да и сознание пришло в голову, что не отнимает же он у них, в конце-то концов, кусок хлеба… Вечерами, после его шофёрской работы, маманя Пелагея Никандровна кормила сына супом, потому как Андрей другой еды не признавал. Съест младший сын большую железную тарелку супа и усядется у окна покурить. В один из таких вот вечеров Иван Севастьянович и сказал сыну: «Вижу, печа лишься, сынок, что брат с сестрой отвернулись… Брось. Ты вот подумай, каково нам с матерью глядеть на это. Хоть я и не в твоём нутре, только скажу тебе, так: нам, сынок, намного тяжельше. И словами этого даже не вышептать, как тяжело». Медленно набив трубку самосадом и чуя, что сыну разговор этот жизненно необходим, отец продолжал: «Сейчас ведь чуть что – сразу собрание, и наш председатель углядел в городе такую моду. Там на бригаду, работающую в цеху, дают один талон, ну, скажем – на приобретение мебели. И стал на одном собрании Емельян Егорович такие талоны по брига дам раздавать. Ложит в шапку такой талон, кто-нибудь из бригады вертит, и все по одному вытаскивают, чтобы никому не обидно было. И вытаскивает честной народ бумажки эти злые: кому на телевизор, кому на мебель или на стиральную машинку. И вот посреди этого дела Варвара накричала на свою же подружку Валю, что, дескать, ей должна была мебель достаться. А Никодим из-за телевизора на Кольку Сарапулова обиделся. Я ведь, Андрей, глядя на всё это дело, жить не хотел, веришь…» Отец заплакал, но неожиданно быстро справился с порывом слёз и снова продолжал: «Есть люди, сынок, разные, твои брат и сестра из корысти своей глотку перегрызут любому – это ясно. Поэтому говорю тебе, что после нашей смерти не обижайся на них, дом попросят – отдай. Я знаю, сынок, ты не такой, и если мы ещё и живы с матерью на белом свете, то благодаря тебе». Давно был тот разговор… Андрей женился на Нине, старший сын Севастьян служил десантником, младшая, Пелагея, училась в восьмом классе. Андрей уже принял решение отдать дом Никодиму с Варварой, он до сердечной боли жалел жену и уже расспрашивал у сельчан, куда можно перебраться… Через дом от родительского крова Старыгиных жила Валентина, одна жила. Вот уж она крутилась нынче перед новым хахалем, вот уж преподносила себя! Само собой, скатёрка на столе новенькая, пахнущая этой самой красильной новизной, ложки, вилки блестят, курица в духовке. И Валя всё выбегала на крыльцо, то и дело смотрела в окна, ожидая уже третьего прихода к ней хоть и кой-какого, но всё же так называемого любовника. И уж когда совсем терпежу не осталось, выскочила Валентина Александровна Коростелёва прямо на улицу. В деревне ли, на селе ли, в городе жизнь людей на виду обозначена, и человек, если кто им интересуется, просто чует это своим нутром.

После Старыгиных и её дома следующий был Иванов дом. Отслужив всю жизнь по разным гарнизонам и, дослужившись до майора, вернулся Иван в родное село, как пенсия подошла. Это часто так, в особенности у военных, бывает: не выдержала жена мытарств, убежала с сыном Васей к родителям. А он уж больше не женился, а вернувшись, так и жил с матерью, пока та не померла.

Иван Валентиной интересовался, да всё робел, и теперь, выбежав на улицу, она увидела сидящего на лавочке Ивана. По-бабьи всё сразу поняла, что сосед об её госте догадывается. И поэтому без предисловия, подойдя поближе, резанула воздух: «Не лезь, тут мой выбор – понял?» И, вопросительно взглянув на соседа, стала смотреть на дорогу. Тут до этого всё робевший Иван не утерпел и выказал свой норов:

– Ты, Валя, зря на меня напраслину-то наводишь. Личная житуха тебя только касаема. Но я в армии тридцать лет служил, где только меня ни мотало, и кобелиный дух чую, понятно тебе?!

Затем, прервав свою речь, над собой же и подивился: «И чего это я осмелился вмешаться?» Валентина медленно перевела взгляд с дороги на Ивана и уже не сумела скрыть своего удивления: «Да ты что? Тебе что надо?» А на дороге тем временем появился желанный городской, и Валентина тут же убежала домой. Чужеземный для повидавшего виды солдата человек прошёл мимо, не поздоровавшись. С виду ничего особенного: не первой свежести пиджачишко, мятые брюки, шёл озираясь, словно боясь, что вот-вот заарестуют.

Долго сидел в этот вечер Иван на родимой уличной лавочке да курил самосад. Знал, чуял, что задружат залётный с Валентиной в эту ночь… Но, странное дело, не ревновал Валентину, нет. Кто она ему? Землячка, соседка лет на десять младше него, ну, холостая… Да на селе таких десятки отыщется, но вот почему-то жалел он её. Вспомнилось, когда приезжал к мамане в отпуск молодым офицером, знамо дело, видел Валенину девчушкой. Её нарядное, но уже где-то испачканное платьице врезалось в память. А теперь что? Попользуется этот чужак, ещё как попользуется… С такими думами и пошёл в дом. И сценарий событий был им угадан верно. Иван Сергеевич Брагин, по нынешнему своему положению военный пенсионер, и опомниться не успел, как через неделю всего встретилась ему снова Валентина. Проходя мимо него, заплаканная, наспех поздоровавшись, поспешила скорее до дому. Уже не помнил точно, откуда что взялось, только взял за плечи Иван Валентину да вдруг и обнял. Она, как осиновый листок, дрожала и плакала, и объяснения тут не требовались.

И случилось так, что цельных несколько дней не выходили они из дому и были счастливы. В один из вечеров, возвращаясь с работы, Андрей Севастьянович присел на лавочку с Иваном Сергеевичем, закурили. К этому времени на селе почитай все не одобряли поведения Никодима, ему не так давно прямо в глаза высказал своё мнение его же друг детства Егор Новиков. Когда они вместе ремонтировали комбайн, то Егор подал Никодиму неподходящие гаечные ключи. Тот и вспылил вдруг на товарища. Лицо доброго мужика, сроду не любившего вообще ругаться, налилось краской:

– Ты, Никодим, из-за каких-то ключей орёшь. Только я не брат твой, который тебе всё прощает, я с тобой с этого дня в паре работать не желаю!

Никодим же на это зло смолчал. В этот же день Егору дали другую работу. И сколько потом Никодим ни просил себе помощника, председатель на это только и говорил:

– С тобой, Никодимушка, никто работать не хочет, так что справляйся сам.

И однажды старший брат Старыгиных взъярился и на председателя – Емельяна Егоровича Теплова:

– Что вы всё лезете?! Это наше семейное дело, а вы за этого северянина без денег заступаетесь!

Емельян Егорович опешил и тяжело задышал:

– Он у тебя кусок хлеба не просит, и хоть ты и в передовиках числишься, скажу тебе: оставьте вы Андрея, ведь действительно зазря тираните брата.

Но Варвара перещеголяла мужа. Не прошло ещё и девяти дней со дня похорон старых Старыгиных, прямо в магазине, средь бела дня, когда, как водится на селе, все старухи пришли за хлебом, да за разговорами обычно застревали в сельпо, Варвара накинулась на Нину:

– Что родительский дом не освобождаете, уж свой давно пора иметь!

Но тут никто из старух отчего-то не вступился за Нину, и она, так и не купив хлеба, выбежала и, запнувшись о высокие приступки магазинского крыльца, до крови ободрав коленки, поплелась домой. Ещё десять минут назад у неё были планы на день, теперь же она, сердешная, думала об одном: как бы доплестись до дому. По-бабьи стала рыдать в подушку, а придя в себя, вышла на кухню и, увидев на столе четыре булки чёрного хлеба, который так любил Андрей, обомлела: кто же принёс-то? А немного погодя, когда Нина, ожидая Андрея к ужину, штопала ему носки, в дверь ввалилась – именно не вошла, а ввалилась – соседка Валентина.

Счастливая и радостная, подлетела она к Нине и, обняв её, стала плясать посреди избы:

– Нина, я знаю, про меня бабы всякое несут, а я ведь замуж выхожу, понимаешь – замуж! Иван посватал! – И, остановившись плясать, уже поостынув, продолжила: – Он серьёзно полюбил меня, а я не сразу поняла это, да Господь, видать, наблюдал за мной и за все мои слёзы счастье мне послал.

Сев на широченную, сделанную отцом Андрея лавку, Валентина, кажется, только сейчас заметила, что вид у Нины Андреевны был далеко не радостным, но эта женщина всё же из потаённых уголков своей доброй души нашла где-то силы улыбнуться. Валентина только и вымолвила:

– Вот дура, я и есть дура, да прости ты меня, Нина, счастливая я. Теперь о вас с Андреем: перебирайтесь ко мне в дом и не разговаривайте, что он будет стоять, выхолаживаться. Наши-то мужики на лавочке сейчас сидят, мой Иван твоему Андрею сейчас об этом же толкует…

Совсем вскорости старый дом Старыгиных стал пустым. Никодим с Варварой, переругавшись до предела, почему-то оставили свою прежнюю затею делить его. Но раз в неделю из трубы старыгинского дома шёл дым – какой-то добрый человек его подтапливал, одтапливал, чтобы не было в нём запаха нежити. Словно по-прежнему жили в дому старики Старыгины…

Николай Алексеевич Некрасов знал, что говорить, а тем более писать. Но вот с той поры как будто ничего не изменилось на родимой сторонушке.

Втемяшилось в голову Сергею Лопатину церкву восстановить. Мужики отговаривали: «Ты чего удумал, у нас тут и попа-то нету!» А он в ответ: «А помните, старики сказывали: когда церковь-то рушили, ангелы среди ночи, словно белые свечи, на небушко уходили? Помните аль нет?»

Мужики – кто кивал согласно, кто отрицательно мотал головой. Но, по слухам, действительно кто-то и видел. А Серёга продолжал: «Вот, если церкву восстановим, ангелы к нам вернутся, и простит Бог грехи-то людские».

– Да где ты столько материалов возьмешь? Одумайся, дуралей! – кричал подвыпивший Семён Борода.

Лопатин, присев на корточки, рассудительно молвил: «Если с толком подходить, ясно будет, что корпус сложен на века, фундамент нигде не просел. Секрет, говорят, знали раньше. Кирпич к кирпичу ровно лежит, хоть линейку бери. В замес-то яйца куриные добавляли – старухи говорили. Так… Купол, значит, подлатать, внутри стены – где побелить, где подштукатурить, подкрасить… Рамы вставить, да крыльцо, да двери, само собой…»

Долго ещё толковали мужики на свежем воздухе. Заодно о жизни своей, деревенской. Как ни уничтожало начальство село, оно трудно, но выживало. И было в нем триста три жителя. Конечно, старики в основном. В школе всего десять учеников. Нет-нет, да и вспомнится старожилам их счастливое босоногое детство и школьный многоголосый гомон. А нынче?

Старенькая учительница занимается с единственным учеником. В первом классе Ванюша Тузов один учится.

Сергей жил с женой Клавдией и тремя сыновьями – мал мала меньше, но старшенькому было уже семь лет, что несказанно радовало отца и мать, ибо в деревенской жизни, ежели на особицу вдуматься, в семье есть настоящий помощник. От Семёна Клавдия уже знала про вечерний разговор:

– Ты чего там, Сергуня, насчёт церкви-то нёс, людей смешишь, эх ты! – лукаво упрекнула мужа.

– Пускай смеются, ихнее дело, только церкву восстановлю!

В глазах родного человека Клава увидела не грусть даже, а такую тоску, отчего и ей горестно стало. А Лопатин с какой-то глубокой убеждённостью продолжал говорить:

– Вот послушай, Клава, ведь какой колхоз у нас раньше был! Сколь народу трудилось, да ты сама знаешь, как было. А потом бизнес проклятый окутал страну. Эти предприниматели над совестью людской смеются. Помнишь, приезжали такие к нам, машину водки привезли. Понятное дело, народ деревенский – доверчивый. И полдеревни ведь тогда от этой водки поумирало. У меня бабёнок наших крики в душе стоят! – Сергей с силой ударил себя в грудь. Переведя дух, хлебнул квасу и продолжал:

– Я вот думаю, это наказание Божье на нас. Не ходим в храм. Ну ничего, ещё маленько – и всё поправится.

Клава с нежностью посмотрела на мужа. Работягой знатным, тружеником он всегда был. Мясо в город возил, хозяйство у них немалое: три коровы, свиньи. И молока, и сметаны всегда хватало. Знала Клава и то, что муж слов на ветер не бросает. Перечить ему – бесполезное дело.

Ближе к зиме работы по хозяйству поубавилось. Мужики собирались, звали Лопатина попробовать «первачку». У Сергея же – как отрезало: нет интереса к выпивке, хоть и собирались мужики возле его дома. С немалым удивлением поглядывали они, как тот орудует рубанком.

И в одно прекрасное утро детишки протрубили на всю улицу, что в церкви появились новенькие застеклённые рамы. «И когда успел?» – судачили женщины. А Семён Борода не унимался: «Был мужик Серёга, да весь вышел. Не пьёт. Крышу, видать, сорвало».

А чуть наступила весна, все увидали, как Сергей работает на куполе церкви. Вдруг, неловко повернувшись, полетел вниз.

– Папка убился, папка убился! – кричали дети. Клава издали увидела, что Сергей сидит на земле, держась за ногу. Как только ногу загипсовали, Лопатин приладил себе костыли. Немного времени спустя сельчане увидели его, ковыляющего на костылях к храму. За собой он тащил тележку с мешком цемента, и было видно, как непросто это ему давалось. Проезжавший мимо Вадька Сыромятин аж остановился, и прошибло его такой вселенской силой, что не высказать и не вышептать.

И всё село – от мала до велика – вышло на возрождение храма Пресвятой Богородицы. Церковь преображалась на глазах. Семён Борода забросил выпивку, глядя на мученические страдания Сергея, даже слезу уронил. Местный парнишка, Петруша Горбунов, разрисовал стены храма библейскими сюжетами. Да так здорово, что лики Иисуса Христа и Николы Чудотворца смотрели со стен, как живые. Совсем нелегко было Лопатину отыскать для ожившего храма священника. И ведь отыскал! Привёз батюшку Андрея с матушкой и тремя ребятишками. А домов опустевших в деревне было немало.

Так и случилось: затопилась славная русская печь в покинутой пятистенной избе. В городе батюшка скитался по общежитиям. А теперь…

Весело потрескивают дрова, детский гомон, как музыка на сердце. И думается под эту музыку батюшке легко и свободно. Какой всё-таки неожиданный и удивительный этот человек – сельский житель Сергей Лопатин. По собственному велению и своими силами восстановил Божий храм…

…Теплым июньским днём свершилось это чудо: освящение церкви. Сказочно красивым запомнился жителям деревни этот день. Народ приоделся, как на праздник. Вся округа собралась – аж за тридцать пять километров отсюда до деревушки Лосихи. Но люди прибыли кто пешком, кто на машине. Один дед дюжину сударушек доставил на телеге. Батюшка говорил проповедь спокойно, душевно, а люди благодарно смотрели в сторону Сергея и даже кланялись ему. Он смущался и отнекивался: «Да чего вы все, батюшку слушайте!»

Каждую субботу и воскресенье собирался теперь в церкви народ. Никто не звал – люди сами шли, точно вели их ноги. А более – душа. Даже Семён Борода в эти дни забывал о своих вредных привычках. Постепенно затравленные, встревоженные сердца сельчан обретали покой доброты…

Серёга Лопатин, намаявшись за день, полюбил взгорок неподалёку от церкви. Здесь он сидел подолгу и смотрел на храм. А кругом безгранично радовала травушка, предвкушая хороший сенокос. Ветерок доносил запах родной реченьки.

Вот из церкви вышел батюшка Андрей и, завидев Сергея, подошёл и присел рядом.

– А что, батюшка, возвернутся ли ангелы в нашу церковь?

Отец Андрей улыбнулся:

– Обязательно вернутся, Сергей.

За рулём своего нового автомобиля «жигули» ехал Евгений Курочкин. Его привычная трасса до города Сарова почти везде была прямая. Ям на пути не было, и это было уже довольно сносно для наших российских дорог. И кто знает, может, и от этого настроение у Евгения было какое-то окрылённое. Жена Клава слегка недоумевала: «Чего это ты сегодня весёлый такой?» Но он на расспросы любимого человека только чему-то улыбался.

Город Саров считается кладезью русской науки – и поэтому был закрытым городом. Зарплаты научным людям, по российским меркам, платили немалые. Недалеко от города, вдоль дороги, образовался рынок. В сам же Саров, в силу его секретности, не пускали, – и люди со всех окрестных сёл и деревень везли на этот рынок сельхозпродукцию. И были благодарны судьбе за то, что городской саровский люд всё скупал. Вот на этот рынок и возил Евгений мясо, в основном свинину, которую тоже, как и многие, ездил и скупал по деревням. Потом с женой, стоя за прилавком, бойко и умело всё распродавали. С помощью такого прибыльного дела жили хорошо. Да и детей материально обеспечивали. Купили дочери квартиру в городе Арзамасе. Но дочь Наташа с сыном Игорьком почти всегда жили на селе с родителями. Потому как муж, работая на военном заводе, часто был в командировках. А ей было скучно в городе одной с сыном. Да и не могла её душа привыкнуть к равнодушно-многолюдному городу. Сын же у Курочкиных проходил срочную службу и служил неподалёку. И его по возвращении из армии тоже ждала квартира. Дочь с сыном не могли нарадоваться на своих тружеников-родителей.

Вот уже который год, проезжая по святым дивеевским местам, Женя невольно любовался золочёными, а в его воображении – прямо-таки живыми куполами, которые были видны издалека. Несколько по-настоящему величественных, восстановленных старорусских храмов радовали глаз приезжающих сюда отовсюду православных людей. Вся эта местность со времён жития Серафима Саровского считалась святыми местами. Даже после 1917 года храмы каким-то чудом уцелели. Службы в них несколько десятилетий не велись. И православному люду немало пришлось потрудиться, чтобы восстановить всё это убранство. Пожилые люди из поколения в поколение передавали внукам и правнукам житиё святого Серафима Саровского. Вот и сейчас, ведя машину, Евгений Иванович с удовольствием вспоминал, как бабушка Татьяна, накормив его молочной лапшой из чугунка и отправив замерзшего на улице внучонка греться на русскую печь, ласково и очень доходчиво рассказывала ему о том, как святой Серафим исцелял немощных людей… Как пришли к нему из Ардатова бандиты, думающие, что миряне платят Серафиму за исцеление, и решившие отобрать эти подаяния у свято-блаженного старца. Но, не найдя, кроме хлеба и воды, ничего, сильно избили старца. Маленький Женька, жалеющий святого Серафима, спрашивал: «Баба, ну, зачем они били его, он же помогал всем?» И бабушка Татьяна Ивановна, глубоко вздохнув, продолжала свой рассказ: «Может быть, от того и избили, что помогал всем. Люди-то, Женька, злые бывают и не все понимали, что Серафим излечивал немощных бесплатно».

Потом верующие люди отыскали этих бандитов. Но святой отец Серафим сказал, что прощает им прегрешения: ибо они не ведали, что творили. А когда у разбойников погорели дома и жизнь их стала невыносимой, они сами кинулись молить святого о пощаде, поведав о постигших их превратностях судьбы. На что Серафим умиротворённо им отвечал: «Я и не сердился на вас… А то, что вы раскаялись, даёт вам путь к спасению». И когда бандиты в слезах уходили от него, старец заверил, что всё у них будет хорошо.

Бабушка, видя и удивляясь тому, как внук с интересом слушает её, продолжала напевно рассказывать: «А вот, внучок, был еще и такой случай. Однажды к святому принесли на руках неходячего мальчика. Серафим спросил его: «Веруешь ли ты в Бога?» Мальчик ответил, что верует. И святой произнёс пророческие слова: «Вставай и иди!» И мальчик пошёл, а потом даже побежал. А верующие православные люди воистину радовались и за мальчонку, получившего исцеление, и за его родителей, которые стояли и плакали от счастья… Вот так и жил на Нижегородской земле святой старец Серафим, исцеляя людей от разных недугов и хворей.

Под эти слова бабушки и засыпал на теплых кирпичах русской печи деревенский мальчонка Женя Курочкин. И по всей этой местности детвора впитывала в себя пока ещё до конца не осознанную вековую тайну о старых святых русских людях.

Но так уж устроен мир, что люди на земле все разные И, конечно, многие не верили старым людям. Потому как внешне это походило на сказку… А другие, наоборот, обретали веру в воистину Святодавнишнюю Русь. Ибо, как сказывали старики: «И жива, и сильна наша многославная, и многострадальная Отчизна тем, что денно и нощно молятся истинно русские люди о её спасении».

А когда снова наступал вечер, Женька уже в который раз не переставал удивляться бабушкиной памяти. В этот раз он узнал о том, что Серафим молился за Русь и православных людей в уединении в дремучем лесу. К святому человеку прибегали хищные звери: медведи, волки. И они вели себя в присутствии Серафима, словно малые дети. А Серафиму приходилось часто объяснять обращающимся к нему за врачеванием и благословением прихожанам, что хищники их не тронут, что они тоже Божии создания, и им, как и всем земным существам, нужна ласка и исцеление. А когда прихожане убеждались, что это воистину так, то это удивляло даже тех, кто ни во что не верил.

До рынка оставалось совсем немного пути. Но так вот зачастую бывает, что настроение у человека быстро меняется.

Почему так происходит? Поди, угадай! Только пока человек жив, мысли в его голове меняются постоянно. И взгляд Евгения невольно изменился. Ещё несколько минут назад память и вся сущность этого деревенского мужика всецело радовались таким всегда необычайно светлым, воспоминаниям о бабушке. Теперь же взгляд Евгения Ивановича таил в себе великую грусть русского человека о родной земле. Мелькавшие поодаль дороги, закончившие свою жизнь брошенные деревни и полупустые сёла наполняли душу горечью и неминуемой тоской по прошлым временам. Ещё во времена существования Советского Союза работавшего тогда в колхозе шофёром Евгения посылали в разные районы Горьковской области помогать вывозить зерно с полей. А деревень в тех местах было не счесть!.. Он и сейчас, сквозь года, слышал звонкие голоса деревенских жителей. И от того, что всё это ушло, саднило в груди с такой силой, что порой хотелось остановить машину и отдышаться. Его опытный взгляд приметил наполовину заросший сочной травой деревенский мостик. Вода под мостом была только по весне. И по едва угадывающимся сейчас приметам Евгений вспомнил, что и из этих благодатных мест приходилось ему когда-то вывозить зерно. Речка не пересыхала тогда и в жару. А её величество святая русская деревня, с непорушенным в те годы историческим укладом бытия, находилась совсем неподалёку. Теперь же от некогда весёлой деревни, ничего, кроме этого мостика, не осталось.

На этот раз они везли на базар две туши свинины и, по словам Клавы, к обеду должны были всё распродать. Евгений ещё издали приметил на дороге что-то необычное и по мере приближения, всё больше удивляясь и не веря своим глазам, уже чётко различал, что по обочине дороги на коленях передвигается человек. От неожиданности увиденного, как мальчишка, вскрикнул и удивлённо обратился к жене: «Смотри, Клава, это чево?!» Обогнав странного путника и притормозив машину на обочине дороги, они с Клавой решили расспросить показавшегося им интересным человека. Странник, отрешённый от общепринятого человеческого бытия, не обращая никакого внимания на скрежет тормозов, продолжал свой путь. И только, когда мужчина и женщина подошли к нему совсем близко, он остановился. Супруги были потрясены увиденным. К ногам блаженного были привязаны дощечки, чем-то отдалённо напоминая колодки. Одежда на нём была самая обыкновенная, состоящая из потёртого джинсового костюма. На вид же ему было лет пятьдесят. Этот кажущийся блаженным человек хоть и остановился перед незнакомыми людьми, но, не переставая, вслух читал молитву «Отче наш». Но особенно потрясли удивили и даже испугали Евгения глаза этого человека. Их отрешённый от мирской суеты намоленный свет был устремлён в небо. Супруги, перекрестившись, осознали в этот миг что-то такое неизмеримо важное, чего с ними никогда не случалось ранее. Это было воистину каким-то невиданным да и неслыханным ощущением.

Евгению не терпелось начать разговор, и, поздоровавшись, с путешественником, он с немалым интересом и внешне выдававшим его волнение голосом спросил:

– Ты это откуда такой, мил человек, идёшь-то?

Путник с голубыми глазами словно уже давно знал, о чём его спросят, и устало, но вместе с тем как-то очень проникновенно, заговорил:

– Иду ко святым местам, к гробнице Серафима Саровского прикоснуться.

Евгений невольно, смущаясь своего вопроса, полюбопытствовал:

– И сколько же ты идёшь-то вот эдак?

Человек, перекрестившись, ответил:

– Да вот почитай три месяца иду. – И немного погодя, добавил: – С Ивановской области я.

Евгений, немало удивившись, продолжал расспрашивать бедолагу:

– А как же, если дождь? Да ведь и есть чего-то надо?!

И задавая эти вопросы, припомнил рассказы местных шоферов, им уже доводилось встречать таких людей, которых раньше на Руси звали каликами перехожими. Но он почему-то тогда совсем не обратил на рассказы водителей никакого внимания. И вот теперь, когда самому довелось свидеться, Евгению Ивановичу стало многое понятно. Мужик, стоящий на дощечках с закреплёнными внизу подшипниками вместо колёс, пояснял:

– Да ведь как придётся. Бывает, ночью иду, если днём жарко. А когда дождь, то в рюкзаке у меня кусок брезента есть, им и накрываюсь. Добросердечные водители, как ты, останавливаются – предлагают воды, поесть чего дают.

И опять что-то изменилось в душе у Евгения. Он вдруг живо представил в непогоду мокнущего на обочине дороги, под брезентом, человека. «Ну, для чего так страдать и мучиться? Миллионы людей живут в своих тёплых благоустроенных квартирах, и никому даже в голову не взбредёт вот так-то самого себя изнурять». И вдруг, прервав свои мысли, он обратился к жене:

– Клава, дай чего-нибудь горемыке пожевать да и попить не забудь.

И, говоря эти слова, он продолжал находиться в каком-то необычайном оцепенении. Клава, сама очень долго болевшая и понимавшая всем сердцем людское страдание, тоже, как и муж, была немало удивлена увиденным. Она сходила к машине и принесла двухлитровую бутылку молока, кусок солёного сала, полбулки хлеба и несколько варёных яиц и отдала всё несчастному страннику. В женском её сознании были затронуты вечные мысли человека о сытости и голоде. Она вдруг подумала, что человек этот, может быть, уже много дней не ел, и сказала:

– Вот, поешьте, что Бог послал! Нас не стесняйтесь!

И за этой, казалось бы, обыденной фразой, меж тем прослеживалась многовековая материнская забота о ближних.

Путник открыл бутылку молока и сделал несколько глотков. По тому, как он жадно поглощал молоко, Клава без труда догадалась, что не пил он давно, и была внутренне довольна собой. Раньше, когда они с Женей были помоложе, она ни о чём таком и подумать не могла. Много позднее, когда врачи поставили ей диагноз: «Злокачественная опухоль груди», лёжа в больнице, о чём только, такая беспомощная, исстрадавшаяся она душою своею ни передумала. И Евгению на тот роковой момент, приходилось выполнять перед детьми не только свои отцовские обязанности, но и роль мамы. Клавдия много поняла в те тяжёлые болезненные месяцы. И знала, что на селе все родственники и знакомые за неё неустанно молились. И так иногда, к счастью, случается в жизни: болезнь Клавы отступила. Но после пережитого многое в мире ей виделось по-другому. И преображение Клавино Евгений Иванович ценил всем своим душевным нутром. Они и так дружно и хорошо жили, а после Клавиной болезни вообще стали относиться к жизни, как к волшебному чуду, и молились, и радовались каждому дню. Они всем в округе поднимали настроение и, не осознавая того, сами учили других ценить жизнь.

Попив молока, путник потеплевшим голосом произнёс:

– Спаси вас Христос, добрые люди!

За всё это время по какому-то странному стечению обстоятельств они даже не спросили, как кого зовут. И теперь человек этот сам поинтересовался об их имени. Евгений, не переставая думать о том, что они, наверное, по возрасту со странником ровесники, а как всё же по-разному живут на земле, смущённо ответил:

– Меня Евгений Иванович зовут

Услышав это, странный человек дальше продолжал рассказывать о своих мытарствах. Муж и жена, словно под гипнозом, стояли и слушали:

– Я много грешил в жизни, вот и дал самому себе обет, что на коленях дойду до святых Саровских мест. Поклонюсь мощам святых и буду молить о спасении своей души. Я ведь – не инвалид какой, я ходячий! Не понимал я раньше многого. Думал, что от жизни надо брать всё, вот и брал! Нет, Евгений, не это главное.

И вдруг он замолчал.

И в это короткое затишье Женя спросил:

– Коленям-то, наверное, больно? Я на тебя гляжу, а внутри страх берёт.

– Да! Поначалу и правда боль чувствовалась, а потом привык. Святые люди за нас, грешников, молились, а мы, дураки, этого не понимали. А святые знали, что мы рано или поздно прозреем. Им это ведомо было… Ты езжай, Евгений! Вот и жена твоя небось заждалась?! Дай бог тебе и семье твоей здоровья.

И вдруг, посмотрев на небо, совсем не как повидавший жизнь мужик, а словно ребёнок, заговорил:

– Только, Женя, простит ли меня отец Серафим за грехи мои, не знаю! Но если не помру, то дойду. Мне ведь не смерть страшна, мне покаяться надо. Может быть, я вас, шоферов, от греха уберегу, кто знает. – И, уже плача, прошептал: – Вот посмотрел на меня, Евгений, и поезжай с Богом!

На том и попрощались.

Женя, заводя машину, ещё успел заметить в боковом зеркале автомобиля, как этот странный путник складывал в рюкзак продукты. Всю оставшуюся дорогу до рынка они разговаривали о повстречавшемся на их пути человеке. А Евгений Иванович всё сокрушался, что в спешке так и не узнал имени чудного странника.

В этот день Курочкины уже к обеду, как и предполагали, распродали всё мясо. Купили тут же, на рынке, большой арбуз и поехали домой. Евгению бередила душу нехорошая мысль, и как он её ни гнал от себя, она его не отпускала. Он сам себя стал ненавидеть, но поделать уже ничего с собой не мог. И Евгений Иванович стал вслух делиться своими мыслями с женой: «А что, если они, эти люди, так зарабатывают? Ведь идти-то ему до храма осталось день или того меньше? Может, обманул он нас с тобой, Клава, да и других вот так же облапошивает?» Жена же принялась разубеждать мужа:

– Вот те на, ещё недавно про святых людей вспоминал, а теперь что же? – Потом, глубоко вздохнув, Клавдия продолжила: – Я не знаю, но я верю ему, ведь если такой человек обманывает, то весь мир тогда ни к чему!

Жена замолчала, и по лицу её текли слёзы. Евгений жадно вглядывался в дорогу и наконец увидел его. Грешник по-прежнему передвигался на коленях в сторону святых мест. И по висевшему сзади его рюкзаку Женя догадался, что еды ему, кроме них, по всей видимости, больше никто не давал. Рюкзак, как и прежде, был наполнен меньше чем наполовину. Хоть они и не стали второй раз останавливаться, жена, увидев странника, была понастоящему рада, все грустные мысли её куда-то улетучились.

Евгений же так и возвратился домой с чувством полного сомнения и душевного терзания. Вечером зашёл друг детства Сергей Хлебников с просьбой отвезти завтра утром внука покрестить. Когда друзья немного выпили, Евгений рассказал о случившемся в дороге. И, делясь своими сомнениями, спросил:

– А ты как, Серёга, думаешь?

Тот, пожав широкими плечами, откашлявшись, с хрипотцой в голосе, ответил:

– Да кто его разберёт? Нынче всяких прохвостов хватает.

Всю ночь Евгению Ивановичу не спалось, думы одолевали одна за другой. Да, в его большом новом доме в углу висели старинные бабушкины иконы. И он верил в Бога, но лоб себе не расшибал. Просто как-то спокойно веровал. Да это так, наверное, и должно быть: веровать скромно, совестливо. Только слова эти каждый человек воспринимает по-разному. Почему же так-то? Ведь совесть одна? Человек же каждый самолюбив. К примеру, сделает что-нибудь хорошее и уже думает, что его совесть чиста, ан нет, дорогой! В совести – многовековые нравственные понятия заложены, и чтобы к этому приблизиться хоть немного, надо именно скромно веровать. Евгений мысли свои подытожил так: «Если не встречу завтра в храме этого коленопреклоненного, стало быть, обманул он меня».

И через полчаса, как пропел петух, провалился в такой короткий, но непробудный сон.

Вот она, привычная трасса. Мелькающие сёла, деревушки уже не привлекали в этот день его внимания. Он только ждал того момента, когда до храмов останется два или три километра, где предполагал снова встретить этого странного человека… Золочёные купола предстали перед друзьями-верующими всем своим древневековым величием, словно приглашая к таинству православия.

Находясь в храме, Евгений смотрел, как батюшка бережно опускает в купель внука его друга Сергея. Его взор вновь и вновь был обращён на старинные расписные стены храма.

– Это ж надо так разрисовать! Диво, ей-богу, диво! – словно подтверждая его мысли, говорил один из рядом стоящих мирян. Затем они все поклонились гробу, где покоился святой Серафим Саровский. И это было великим ощущением истинного приобщения к таинству святого старца Выйдя из храма, Сергей пошёл покупать внуку икону с образом святого, чтобы был подарок от деда. Евгений же, предупредив друга о своих планах, обошёл все стоящие вокруг храмы и далее отправился по «святому мостику», проходившему вокруг всей местности, где стояли церкви. Люди нескончаемым потоком шли по нему очень медленно и непрестанно молились.

По преданию, канавки, которые были хорошо видны с моста, рыли святые люди. И этот поход по «святому мостику» считался священным. Глаза Евгения Ивановича искали только одного на всей планете человека, и с каждым проходящим мгновением надежда эта рушилась, словно и не было этого путника никогда. Евгений, уже изрядно измученный поисками, остановился и взглянул на небо. Облака быстро неслись по голубому простору, и их, казалось, совсем не беспокоили земные дела.

– Да, видать, там высоко ветер большой, а тут, на земле, едва заметный. Вот они, вечные чудеса природы! – размышлял вслух. И, подумав о том, что Сергей со своим семейством, наверное, уже давно его ждёт, быстро направился к выходу. Вдруг (и на это обратили внимание сразу несколько человек), Евгений Иванович резко остановился, как вкопанный. На входе в ворота храма стоял на коленях, не дававший спокойно жить уже два невыносимо долгих дня, истерзавший всю душу, тот самый богомольный странник. Не чуя от волнения своих ног, Евгений Иванович подошёл к нему. Закрыв глаза, бедолага стоял на своих давно посиневших и разбитых в кровь коленях, молился и плакал, и твердил одни и те же слова: «Слава богу!.. Дошёл!.. Дошёл ведь я, Господи!»

Евгений не стал донимать его расспросами, понимая, что не до этого ему сейчас. Он лишь, без конца смахивая с глаз слёзы, медленно шёл к своей машине. По дороге домой Сергей всё допытывался: «А не тот ли мужик там стоял на коленях?» Евгений Иванович молчал, но это молчание было ощущением чего-то настоящего, ещё до конца неосознанного. Евгению Ивановичу вспоминались бабушкины рассказы. А вся сущность его естества, точно становясь одной душою, всё больше и больше проникалась в Святодавнишнюю Русь.

Любил дед Ермолай шибко сухари сушить. Внучата всё спрашивали у деда, почему, мол, он их так любит – ведь уж и зубов почти от старости не осталось. Дед же разложит аккуратно нарезанный ломтиками чёрствый хлеб и на железном листе поставит в печь. Когда сухарики станут готовы, он достаёт их. Внучки Алёнка, Настя, Вера и внук Сергей, накиднувшись, хватают горстями эти самые сухарики, хруст от всего этого стоит по всей избе.

Ермолай закурит свою махорку и улыбается, бабушка, жена его верная Пульхерия Александровна, в такие вот минуты обычно всплеснёт руками, но непременно улыбнётся. И получается интересная картина: ведь, всплеснув руками – это вроде как поругивает деда своего, а улыбается – вроде одобряет. А меж тем это русские характеры тренировку для мозга устраивают, никак без таких вот житейских моментов не обойтись деревенскому человеку. Похрустят, похрустят любимые детки сухариками, снова просят деда рассказать историю о сухарях. Дивится дедушка, памятуя о том, сколько раз уж рассказывал историю эту внучатам, засомневается. Тут и вступает в действо жизненного спектакля любезная Пульхерия Александровна:

– Ты, дед, не ерепенься, а расскажи историю свою.

А тут и соседские дети в избу зашли, хотели позвать погулять. Да на улице мороз лютовал. Не отпустила бабушка никого в эдакую непогодину, сунув каждому в руки тёплый пирог из рыбы, стала глядеть на мужа. Загорелись глаза у Ермолая, но всё одно молчит, ждёт, когда верная его жена слово скажет. А Александровна и не замедлит с этим делом:

– Ну, чего молчишь, вишь, детки собрались. У нас ведь телевизора нет, сказывай им свою историю, а оне повырастут и помнить будут, на то мы с тобой и старики, чтобы детям об жизни баять.

Громко крякнув, Ермолай с раскачкой начал:

– Да чего особо рассказывать-то. Пошёл на рыбалку весной, окуньки уж больно хорошо клевали, полный горбовик наловил, да крупные попались, еле леска держала, когда вытаскивал. Гляжу, а льдину, на которой стою, и оторвало, и несёт меня. Страшно стало – жуть, ну, думаю, утопну и не порадую свою старуху окунями. Уж далеко меня отнесло, а в одном месте сужение берегов было. Стою, думаю – прыгать надобно, а горбовик окаянный с рыбой выбрасывать жалко. Изо всей силы бросаю его на берег и сам прыгнул. По горло ухнул в ледяную-то воду, но выкарабкался и горбовик вытащил на берег. Ну, думаю, не в воде, так на земле погибель меня, грешного, ждёт: вся одёжа махом ледяной коркой стала. Одеваю горбовик на спину и бегом бегу, а куда бегу, и сам не ведаю. Пробежался, вроде согрелся немного, да кабы силы бесконечны были, так бы и бежал, и спасся. А оне ведь кончаются, силы мои. Бреду пешком и думаю: «Вот загибну совсем, жалко старуху Пульрхерию, жили мы с ней дружно, детей жалко». Слёзы полились с глаз, да таки крупны, что удержу-то им нет никакого. Бросил я свой горбовик с окунями, иду дальше, километра четыре, наверно, прошёл, совсем продрог. Вижу, как бы в заливчик река уходит, а там, на берегу, избушка стоит. Добрёл, гляжу – зимовьё охотничье али рыбацкое. Дрова в печке уж сложены, спички сухие на полке лежат. Разгорелась печка с сухими-то дровами враз, тепло стало. Разложил одёжу, сушу, чую, озноб меня бьёт, и не ведаю, останусь жить али помру, до того негоже мне было. Оглядел избушку, и в тумбочке нашёл мешок сухарей, бутылку спирта. Махнул я полстакашка, заел сухарями. Ох, и вкусные мне тогда показались эти самые сухарики. Выпил ещё полстакана и уснул. Наутро отыскал в тумбочке и заварки с сахаром, скипятил чайку крепенького. И вроде стал чувствовать себя лучше. Сходил и нашёл горбовик с рыбой. И весь день шёл до дому, как стемнело, вошёл в свою избу. Вот уж отхлестала меня ваша бабушка по морде, бьёт, а сама плачет. Я-то чего, понимал её, думаю, надобно время выждать, пусть в себя придёт, лебёдушка моя. Меня уж вся деревня искала – не нашли, а коли река тронулась, думали, погиб я. А я тем временем по себе самом за здравие спирт с сухариками принимал в нутро.

Пульхерия Александровна, утирая слёзы фартуком, только и вымолвила:

– Господь его спас, окаянного.

Дети, открывши рты, слушали дедушкину историю. Ермолай, покряхтев, поднялся с лавки, подошёл к печи, погрел сначала руки, затем, повернувшись, прижался к русской печи спиной, саднила спина деда после такого купания в ледяной реке уже несколько лет кряду. Видя, как ребятишки с интересом глядят на него, он и продолжал:

– Я после сходил туда в зимовьё и спирта принёс новую бутылку, и спичек, и сухарей, сала солёного, а чего ему будет – в избушке холодно, ежели не истопишь буржуйку-то. Ведь так как я попал, немудрено и ещё кому-то попасть. Так и не ведаю, кого это зимовьё, только низкий тем людям поклон мой за спасение, стало быть. Вот с тех пор и сушу сухари, люблю их, а зубов-то нет. Правда, в нашем народе бают, когда говоришь, что-де суши сухари, это к ненастью, либо в тюрьму человеку, либо в дальнюю дорогу. А в моей истории сухари вроде как спасительными оказались, ну и спирт, конечно. Всё, одним словом, спасением оказалось.

Немного о чём-то подумав, Ермолай добавил:

– Да и на войне с фашистами сухари любил, там их все солдаты любили шибко. Старуха моя говорит, Господь меня спас, а я и не возражаю ей, люблю я свою Александровну, шибко люблю…

– А не злюсь я вовсе на людей, зликалка, вишь, укорот дала.

Мужики, строившие дом, сели передохнуть и жадно тянули в своё нутро махорку. И теперь, глядя на деда Панкрата в старой, дыроватой наскрозь засаленной телогрейке, как-то враз незаметно подошедшего глянуть на строительство дома, подначивали старого:

– Как это не злишься ни на кого, святой ты, что ль, дед, не верится, старче.

– Что, и со старухой своей не ругаешься? – интересовался молодой плотник Игнатий Черемшов.

Дед не спеша подошёл к Игнатию, быстро глянув в глаза, тут же опустился на бревно. Выглядел Панкрат Семёнович и вправду как старик, был весь в морщинах, сухой и костляв, а меж тем было ему пятьдесят семь лет:

– Ты, ежели хошь знать, думаешь, легко мне такое говорить?

– А ты раз такой правильный, в церкву иди, к батюшке.

Пантелей тихо отвечал:

– Я в храм хожу, молюсь. Тюрьма, война, я ить тоже злился на людей, ишо как злился. На Колыме помахал кайлом, как выжил – по сю пору дивлюсь.

Молодой плотник, закончив перекур, быстро закончил разговор:

– Да это ты от старости своей всех простил, ясно.

И плотники рьяно принялись за работу: заказов на строительство было полно. После самой страшенной войны прошло двадцать семь лет. Вдовы с неминуемой надсадой повырастили своих детей, и среди старых деревенских изб то тут, то там стали строиться новые дома, шло такое явление по всей России, отходили же от войны деревенские жители в самую последнюю очередь. В городах уж давно шло полным ходом строительство, да и построено было великое множество всего, что надобно человеку. В селе и на деревне шло развитие намного медленнее, быть по-другому и не могло, ибо за счет деревни кормились все города. И вот теперь приспела заслуженная пора и деревенскому жителю новые дома ставить. В деревне, где жил Панкрат, было пятьдесят четыре избы. И вот среди старых домов, которые и домами-то можно было назвать с большой натяжкой, стали появляться новые. И уже одиннадцать новёхоньких красовалось в их деревне. Радовало плотников и то, что, покуда они строили новый дом, к ним уж шла новая хозяйка договариваться о строительстве.

Дед по-прежнему сидел на брёвнышке и глядел на работу плотников. Всю войну прошагал он рядовым солдатом, имел пять ранений, три медали, до ордена не дослужился, но вовсе не жалел об этом – война все лишние и нелишние мысли повыскоблила, осталась одна сплошная прореха жизни. Вернулся в свою старую избу, обнял жену, дочку и сына, и в колхозную жизнь впрягся. Да вот недолго пришлось поработать, прибежала жена Галина в гараж, где он трактор старый латал, и громко заголосила:

– Панкратушка, соседку нашу арестовывают, говорят, за колоски, в кармане нашли, ироды окаянные.

С соседкой Галина всю войну перемогла, спасали друг дружку всяко-разно. Бывало, нисколечко у Галины не осталось из еды, бежит к соседке Любе, а та грибов сушёных насыплет, картошки даст. А тут её подружку-спасительницу заарестовывают! Ну и кинулась к мужу. Панкрат подоспел, когда Люба сидела у себя в дому на лавке и странное дело – не плакала, плакали два сынишки, обвив свою мамку.

– Не плачьте, сыночки, я-то вот слёзы свои все по мужу-фронтовику погибшему, тяте вашему, ещё в сорок первом выплакала. Вон, бегите к тёте Гале, она вас поддержит.

К Любе быстрым шагом подошёл человек в новенькой милицейской форме:

– Хватит тут разводить антимонию, собирайся живее, а то свяжу сейчас – и в телегу.

Вот эти слова и застал рядовой солдат, вбежав в дом соседки. Не раздумывая, взял за грудки милиционера, но одумался, бить не стал, для срока и малого его жеста было достаточно.

Посадили и Любу, и Панкрата, Галине пришлось кормить вместо двух четверых. Выручили, как всегда, грибы, ягоды, рыба, ибо картошки никогда не хватало при эдакой жизни. Колыма, Колыма! Сколько жизней тут пропало – не сочтёт ни одна электронная машинка. Помахал Панкрат кайлом тут досыта и ослабел. Человек, пока живёт, надеется, так уж устроен, только у побитого не раз блатарями и надзирателями и вконец обессилевшего от голода Панкрата зародилась в душе новая странная надежда. Думал он так: когда поведут на работы, он выйдет из общего строя в сторону, и конвоир обязательно его застрелит, это была его надежда на избавление. Над ним, прошедшим всю эту адовую войну, вовсю издеваются блатари и надзиратели, которые даже близко не знают, что такое война. «Им больше не унизить меня, солдата, скорей дожить до рассвета, только бы побыстрее, когда поведут, вырваться из общего строя, силы чтобы не подвели, а там уж – верная пуля-спасительница».

Настало утро, повели на работы, и Панкрат рванул что было силы из строя, но сзади за шиворот его схватил фронтовик Семён Деревягин, и Панкрат остался жить в этот день. Потом холодная, как смерть, больница, и вот тут пришло везение: врачом в больнице был фронтовик. Панкрата оставили при больнице санитаром…

Поднявшись с брёвнышка, Панкрат потихоньку пошёл до дому, вослед ему молодой плотник Игнатий кричал:

– Ну, ты чё, дед, не обижайся, не злишься ни на кого, и не злись. Я, может, доживу до тебя, так тоже злиться не буду.

Помолчав немного, Игнатий добавил:

– Хотя я, наверное, буду злиться, характер у меня не тот, и зликалка, как у тебя, дед, у меня не закончена.

Прожил Панкрат, на удивление, долго, дожил и до девяностых годов. Кто-то подкинул ему книгу Варлама Шаламова. Незадолго до смерти дед Панкрат говорил так своим внукам:

– Я особо-то ведь книги никогда не любил читать, неколи было: работа, родителев ваших ростили со старухой. Но вот писатель Варлам Шаламов тронул крепко душу мою, написал то, что я видел своими глазами и пережил. Истинную правду написал этот писатель. Немного помолчав, собравшись своим старческим духом, Панкрат продолжил речь:

– Великий он писатель, я так думаю, отец у него священником был, и вот помог Господь пережить этот кромешный ад Варламу. Сейчас многие на жизнь обижаются, такие они люди и есть. Очень многие просто зажрались, чего тут скрывать. Вот ежели бы они прочли книги Варлама Шаламова, может, изменилось бы у них нутро.

И снова у старика появилась надежда, но не на пулю, как на Колыме, на что-то другое…

«Зимой, знамо дело, позёмка метёт, особливо по вечерам глянешь в окошко, у кого и настрой жизненный от этого потускнет, а кто и с гармошкой с девками по селу, лепота, одним словом, лепота…»

Вот с такими мыслями и сидела Евдокия Андреевна в своём старом деревенском дому. А мысли – они что, их только тихонько подтолкни, а они уж разбег взяли, и Евдокия продолжала думать: «Ну, грустные думки – это отчего бывало? Да потому, что, кто старый стал, всё-то у того болит, мается сердешный али сердешная. А тут позёмка метёт, от энтого дела спина саднит, индо спасу нет, да коли бы одна спина, ноги болят, вот где оказия настоящая, как без ног-то в жизни. Вот и ложатся старики на печь русскую кости греть, легше тады им деется. Недаром в народе столь сказок про печь русскую сложено, пользительная она во всех смыслах. И хлёбово с кашей вкусное, и пойло корове натомится, и одёжу мокрую высушишь, ну, чудо ведь и есть чудо. Ну а молодым, бывало, чего грустить – позёмка не позёмка, ничегошеньки не мешат. Жарко душе в любую стужу у молодого, любовь организм греет, и ведь на морозе целуются – всё нипочём. Девки-то, бывало, какие все румяны, парни на коленки их глядят – с ума сходют, и ну, опять целоваться, а песни какие, ныне таких не поют. Дух захватывали песни – вот это и есть песня…»

Евдокия Андреевна жила теперь одна в деревне, воспоминания, что давеча явились в её голову, были настолько дальними, что всерьёз казались несбыточной сказкой. Свет у неё был, потому как поблизости ещё две деревни стояло, там народу было побольше. Было ей уже за восемьдесят, дивилась про себя, как до тех пор дожила. Ведь болезни крутили, и желчный был давно удалён – словом, два старых посылочных ящика таблеток – вот какая была её жизнь.

Ведала, что и в городах люди старые, как и она, маются, только они на людях, а она одна. Когда наступало лето, становилось Евдокии полегче, за зиму она сплела два десятка корзин, да и старый запас корзин из прошлых лет имелся. Вот и продавала она их потихоньку на базаре. Автобус в соседнюю деревню ещё ходил, что было великой радостью для стариков. Растила Андреевна на своих грядах чеснок, лук и немного картошки. Она бы и больше по крестьянской своей привычке картошки сажала, да вот никудышная стала совсем, ибо на работу сила надобна. Ох, была у неё силушка, ох была: часа три поспит – и снова весь день до ночи в работе, да не просто в работе, а в крестьянской именно работе. Сколь раз надсаживалась – и не упомнит, а отудбив, снова впрягалась в тягло жизни, и не то чтобы это была какая-то крайняя необходимость, уже давно люди на селе жили намного лучше, чем раньше, но вот привычка работать – это тоже привычка.

Говорили люди: «Ну куда, мол, тебе одной, ни мужа у тебя, ни детей». Все к ней шли денег занять, и никому никогда не отказала. Теперь же варила себе тыквенной каши с пшеном, суп без мяса варила. Твердила, что ничего жирного нутро не принимат. Но вот на диво чеснок, лук и картошка вырастали всегда у неё очень хорошие. Так как ничего острого ей было нельзя, то чеснок она продавала, лук продавала, не весь, всё же оставляла для супу.

Была уже осень, настроение у Евдокии было понурым, спасали молитвы, час она молилась утром, и час – вечером, любила читать божественные книги. Прослышала Андреевна, что в районном посёлке у дальней родни детки заболели, шибко кашляли, а врачи, конечно, пичкали таблетками. Евдокия была против этих таблеток, считала, что ежели экстренно, то, конечно, таблетками, а вот долечиваться надобно обязательно травами. Набрала в новенькую белую корзиночку луковиц со своего огорода и, пока ехала на автобусе до посёлка, вспоминала, кем ей приходятся родственники, рассуждала так: «Ну, брат двоюродный Сергей был, помер, сын Валерка, стало быть, живёт там, в посёлке, у Валерки дочки две большие замуж вышли, вот у одной из них детки-то и захворали». Быстро нашла дом Валериной дочери Елены, та приняла хорошо, все друг друга знают. Евдокия Андреевна быстро говорила:

– Девка, кипяти молоко в большой кружке, туда луковицу мелко порежь и брось, пусть маненько покипит. Остудишь, дашь испить робятам, утром им должно полегше стать. Денька три попои обязательно, послушай старуху.

Попила чаю и снова в свою деревню засобиралась, боясь опоздать на автобус. Елена встрепенулась:

– Тётя Дуня! Да зачем же целую корзинку-то лука принесла, да и тебе надо корзину отдать, погоди только.

Евдокия схватила за потянувшуюся было руку Елены к корзине:

– Не трог, девка, корзину я тебе дарю, моих рук это работа, в посёлке, кроме меня, никто боле не плетёт, а лук мой самый лучший, не сумлевайся, Лена.

Елена смущённо только и вымолвила:

– Все знают вокруг, что ваши корзины самые качественные. Мы тогда с Валерой в деревню приедем и поможем вам ивняка заготовить на корзины.

Евдокия, помолчав с полминуты, да и то взяв такой короткий роздых для какой-то заплутавшей мысли, тихо сказала:

– Эх, девка, да я уж за лето-то запасла на зиму. Ты, главное, робят лечи, я не шучу, я сурьёзно тебе баю, что энто средство помогает от кашля шибко.

К вечеру Андреевна была в своей избе, поела пирога с творогом, и за день умаявшись, после молитвы быстро заснула. Утром, поднявшись, подивилась, что крепко спала, редки для неё стали такие ночи. А через два дня позвонил ей на её простенький сотовый телефон Валера и громко кричал в трубку:

– Ну, тёть Дунь, спасибо тебе, ведь мои-то внуки вовсе перестали кашлять.

Сварив в печи тыквенную кашу, Евдокия Андреевна потихоньку ела и думала: «Дров у меня много заготовлено, годами копились, может, Валерка приедет, розетку починит, вроде обещал…»

Стояла в далёкой-предалёкой сибирской деревеньке махонькая церквушка. Кажинную субботу, коли наступал вечер, крестьяне собирались там на церковную службу и, знамо дело, на исповедь. В воскресный день все деревенские жители, нарядно одевшись, шли на воскресную службу. В страду ходили в любимую церквушку меньше – надобно было урожай собирать, и батюшка Андрей это понимал и вовсе не сердился на прихожан, когда те, грустно вздыхая, говорили, что сродникам де неколи на службы ходить, день, мол, год кормит. Батюшка в такие моменты отвечал сердобольным бабушкам:

– Да что вы, христовенькие, неужто я не понимаю. Я, наоборот, молюсь, чтобы Господь дал хороший урожай, тогда веселее будет нашему крестьянину на нутре.

Но случилась на святой Руси революция, оглупили народ враги её. И даже с махонькой их церквушки, находящейся за дальними сибирскими далями, был сброшен железный крест, который, по преданию, местный кузнец Данила ковал. Лежит крест и плачет, вспоминает, как гоже ему было с высоты глядеть на православный люд, как он молится, как трудится. Так пролежал он цельный день под дождём. Возле церковки стояла вооружённая охрана, и никого не подпускали. А ночью тихо подобралась одна из прихожанок махонькой церквушки, бабушка Татьяна, и тайком утащила крест к себе в избу, глубоко запрятав. И как чуяла бабушка, что искать будут, ибо утром злые вооружённые люди по всем домам устроили обыск. Ох, и тряслась от страха Татьяна, да молитвы её, сердешную, спасли. Ведала прихожанка, что с молитвой только и надобно на белом свете жить, и Господь уберёг её от смерти. Ещё бы чуть-чуть, и нашли бы спрятанный крест, но в этот момент вооружённых злых людей начальство к себе вызвало.

Арестовали батюшку Андрея и увели, по слухам, говорили, что расстреляли его. Шибко жалели его жители деревеньки, время было страшенное…

Лежал себе крест, спрятанный в коровнике под настилом в Татьянином дому и печалился, а как не огорчаться – ведь теперь он даже света белого не видел.

Прошло время, и приспело время помирать бабушке Татьяне, лежит, молитвы читает про себя. А внучок ейный Васятка рядышком сидит на маленьком стульчике и плачет, жалко ему бабулечку свою. Ежели помрёт бабушка, кто ему, заплатанному сироте, хлеба духмяного напечёт? Открыла Татьяна глаза, глядит на внучонка, а сердце вроде бы и останавливается совсем от надсады нутряной. Сына её за то, что заступ за церквушку принял, арестовали, и жену его молодую не пожалели, всех заступников вместе с батюшкой Андреем в телеге увезли неведомо куда. Но случилось так, что бабушка Татьяна оправилась после болезни, а отудбив окончательно, успела вырастить внука Васю до семнадцати годов, и все эти лета, что растила дитя, наказывала ему, чтобы берёг крест. Обычно речь она вела такую:

– Васенька, дитятко! Верю я, что приспеет время, станут церкви по Руси поднимать. Ты не смейся над баушкой, а сохрани крест-то. Я кажинный раз, когда корову дою, слышу, как плачет он, крест-то. Вишь, как забавно выходит, Господь наш в хлеву родился, среди овечек. И крест наш в хлеву под настилом мается, бедненький. Но ведь воскрес Христос, а стало быть, и крест наш воскреснет.

Померла Татьяна, и долго проплакал над её маленькой могилкой внук её Василий. Только теперь в жизнь вступать ему было не боязно, ибо всей крестьянской работе обучен был. Когда Василий доил корову, то и ему стало чудиться, что крест под настилом плачет, в такие моменты он разговаривал с бабушкой, словно та стояла рядышком, на душе его становилось и тоскливо, и радостно, вот такое создание человек.

Трудная, как и у всех, выпала доля внуку Татьяны. Воевал с фашистом, был тяжело ранен, вернулся в деревню, детей четверых с женой подняли, знамо дело, внуки да внучки пошли. И вот вышедший по старости на пенсию дед Василий стал с внуками и правнуками маленькую церквушку строить. Почему махонькую? Да откуда у честного человека деньги возьмутся на большую? Когда всем скопом топориками тесали брёвнышки, дед Василий баял внукам и правнукам своим:

– Долго лежал наш крест в хлеву, пришла пора ему белый свет увидеть…

Сибирский пронизывающий до мозга и костей ветер, разъярившись и властвуя, гулял по окрестностям села Александровка. Накинув на себя дыроватую телогрейку и выскочивиз избы, баба Таня довольно проворно для её лет набрала сосновых полешек.

И спустя час её остывший за ночь дом начал нагреваться.

Сварив себе постного супа из кислой капусты, есть его почему-то не спешила. Уж и кастрюлька с заваренными в ней шиповником и мятой стала тёплой, а она по-прежнему ни к чему не притрагивалась. Зимний короткий день уж правил путь свой к полдню, и только тогда, налив себе черпачок супу, Татьяна Игнатьевна Огородникова отведала своей нехитрой похлёбки. Именно в эту ночь ей вдруг приснился брат Иван…

За колоски зерна был посажен в тюрьму её любимый брат Ваня. А тут вскорости и страшная война с фашистом случилась. Сколько беде ни длиться – и она слабину даёт. Закончилась, слава богу, и эта война, стали возвращаться домой выжившие мужики. С того момента, как брата забрали в тюрьму, от него не было ни одного письма. Отец Игнат Захарович, мама Мария Семёновна и Татьяна, погоревав о сыне и брате, думали, что его уж и в живых-то нет. По той жизни других мыслей в головах у них не имелось.

А Иван Игнатьевич Огородников вернулся к родным солдатом с орденом Красной Звезды и двумя медалями за Отвагу. Оказалось, из тюрьмы в штрафную роту угодил, был трижды ранен, да вот жив остался. На второй год после войны, в День Победы, Иван Игнатьевич, выпив горькой, в сердцах сжёг свои награды в печке. Схватилась Мария Семёновна, да уж поздно было, запричитала, что, мол, ты наделал, сынок. Иван со слезами на глазах отвечал матери:

– Мама, я ведь чудом жив остался, а мужики полегли. Нам перед атакой спирт давали, знали отцы-командиры, что смертушка нас всех ожидает.

Ощерившись, рукавом вытер попадающие на язык солёные слёзы, глянув на мать, на ее ношеную-переношеную одёжу, смягчился:

– Вот ведь, мам, войну какую выиграли, а мы тебе самое что ни на есть простое руно не можем справить, – в их деревне слово «руно» означало одежда. – Ну-ко, сядь на лавку-то со мною, и ты, сестрёнка, присядь.

Обнял родных людей – и отлегло вроде немного от сердца у Ивана. Этого «немного» была всего лишь полушка, но и её хватило, чтобы перевести дух, и он уже заметно отошедшим от окалины голосом тихо говорил:

– Ничего, маманя, встанем потихоньку, ежели через такое горнило прошли…

Татьяна Игнатьевна Огородникова доживала свой век в родном стареньком дому. Родители после войны прожили недолго, убрались друг за дружкой. Колхозная надсада сделала своё дело. Вышла замуж за местного парня, хорошим был её Василий, любил её шибко. И вот ведь и не пил, как остальные, а выпивши, перевернулся на тракторе, и нет мужика. Только одного сына Игоря и успели народить на божий свет. Сын давно жил в городе, уж и его дети переженились. К матери приезжал очень редко, внука и внучку бабушка Таня видела всего несколько раз, не по нраву жене сына, Наталье, была деревенская жизнь. Словом, выйдя на пенсию и потеряв остатки здоровья, как это у нас зачастую бывает, жила Татьчна Игнатьевна одинокою жизнью. Так водится, что, покуда жив человек, он думает о родных. Воспоминания эти приходят, пока трепыхается сердчишко, и без душевной надсады тут не обойтись, ежели, конечно, совесть имеется в тебе. И хоть день этот завершал свой путь-дорогу, Татьяна Игнатьевна уж чуяла нутром, что не заснуть ей нынче, может быть, и вовсе. Ярко отобразился в памяти один из послевоенных летошних дней. Сели за стол обедать. Брат Иван привёз с войны несколько банок тушёнки, и поэтому дух в дому был аппетитным. Мама, налив большущую чашку супа, поставила её на стол, и все, потихоньку дуя в деревянные ложки, хлебали огненное хлёбово. В это мгновение и ввалилась в их дом соседка Клавдия Никандровна Петрова, опустившись на лавку, заплаканным голосом заголосила:

– Марьюшка, матерь родная, выручай, всё мои оглоеды поели. Дай, Христа, ради сколь ни то муки.

Мария Семёновна тут же пригласила соседку к столу, но та наотрез отказалась. Тогда мать насыпала ей с полведра ржаной муки и собрала кой-чего ещё. С этого момента и переменился Иван, работал в колхозе от зари до темна, как и все. Но мучило его что-то, а вскоре и высказался родным:

– Батя, маманя, сестра, я в тюрьме лучше питался, чем наши деревенские в колхозе.

Смахивали слёзы с глаз Игнат Захарович с Марией Семёновной после таких слов сына, Татьяна дивилась про себя, да как же это возможно такое? На селе жила вдова Кутергина Прасковья, жила, как все, растила троих своих ребят, грузили колхозницы машину с тяжеленными кулями картошки. От натуги этой сильно схватило живот Прасковьин да и не отпустило. Стала враз чахнуть, и за две недели убралась к Господу Богу. Отнесли землячку на погост, сели поминать, да, кроме солёных огурцов, картошки, браги, больше ничего на столе и не было. Брага была настолько слабой, что почти и не ударяла в голову.

Иван Игнатьевич, выйдя на крыльцо, закурил махорку, вслед за ним вышел его ровня Владимир Шульгин. Иван, не удержавшись, начал разговор первым:

– Володя, в тюрьме кормили лучше, чем в колхозе. Ну, на фронте, понятное дело, поели нормальную жратву. Только война уж как год назад кончилась, а мы всё на одной картошке перебиваемся.

Владимир прошёл всю войну, был дважды ранен, вернулся с двумя орденами и тремя медалями в звании сержанта. Был от природы неразговорчив, но тут встрепенулся:

– Иван! Ты что предлагаешь – перетаскивать из пустого в порожнее? Сколько уж с мужиками об этом баяли.

Иван не унимался и в запальчивости продолжал:

– Володька! Был я намедни в городе, колхоз посылал, знаешь. Так там легче жизнь, тебе, конешным делом, об энтом ведомо. Как вот сейчас Прасковьины сыновья выживать будут? Да и не в этом только беда. Слушай, что нас всё этими уполномоченными да проверяющими пугают? Мы с тобой сколько раз смерти в глаза смотрели?

Затем, подойдя к Володе и обняв его рукой, заговорил тихо:

– Володя! Я вот чего думаю…

Уж какими путями фронтовики это дело устроили – толком никто не знал. Имеются только отдельные слухи и сведения. Уговорили они деда Андрея Устяжного в лесу в потайном их месте возле небольшой речушки за свиньями ухаживать. Сделали загон под крышей и за весну, лето, осень, как уж снег пошёл, вырастили они двадцать среднего веса свиней. Но самым трудным было придумать, как раздать мясо деревенским, вконец оголодавшим землякам. Деревенского своего клеветника и доносителя Прошку Фролова тоже было трудно обвести на мякине. Загоревали не на шутку фронтовики. Дед Андрей и присоветовал: раздать мясо по самым бедным ночью. Председателем колхоза в их Александровке был Ефим Сергеевич Пухов, нормальный мужик. Бабы деревенские любили его за то, что, видя их голодную жизнь, разрешал им среди дня набирать грибов. И от этого тоже тужили Иван с Володей и думали, как бы не подвести ничего не знающего об их деле председателя. И ведь развезли мясо по голодным своим землякам, настрого заказав, чтобы молчали, именно каждому говорили, что смерть видели на фронте и не могут глядеть на то, как в мирной жизни их земляки так живут, и о том, что в тюрьме лучше кормили…

Татьяна Игнатьевна затеплила лампадку, и после вечерних молитв, глядя на образ Пресвятой Богородицы, осенив себя летучим крестом, едва слышно сказала:

– Упокой, Господи, душу раба Божьего Ивана, чистый он был, оттого и хлебнул в жизни лиха.

Затем, присев на свою старенькую кровать и для укрепа духа почитав молитвы, легла прямо в одежде, укрыв себя толстым ватным одеялом, купленным так давно, что после её смерти вряд ли кто себе его и заберёт, и об этом тоже думала сестра фронтовика. В чулане, в сундуке, оставшемся ещё от прадедов, были аккуратно сложены мамины и тятины старые, но чистые пожитки. На гвозде висел тулуп отца, он хоть и был латаный-перелатанный, продолжал бережно нести память о главе их рода. Мысли – они ж не спрашивают на то разрешения у человека, они порой такие окаянные, ждёшь-пождёшь просвета сердешного от них, и только молитвы ко Господу и спасают православные души… Сон не шёл, и об этом заранее было ведомо Татьяне Игнатьевне, и она снова думала об Иване. Каким-то чудом удалось Ивану, Володе и деду Андрею два года кряду перед зимой подкармливать бедные семьи. Но случилось то, что, конечно, рано или поздно должно было случиться. Прошка Фролов своим нюхом чуял, что на деревне какая-то утайка завелась, и заглянул в дом к Клавдии Петровой, да так это сделал, чтобы застать большущую семью за обедом. Бедная Клавдия, завидев Фролова, онемела. За столом сидели дети Клавы и хлебали с большого чугунка суп. Духом свинины был объят весь их дыроватый дом. Прошка, хитровато улыбнувшись, не спрашивая разрешения у хозяйки, сел на лавку, стал делать самокрутку и, покурив, совсем неожиданно для Клавдии ничего не спросив, ушёл. Расчёт стукача был донельзя прост. Подкараулив одного из сыновей Клавдии, Валерку, знавши, что тот не в меру болтлив, он угостил мальчишку конфетой, доселе невиданным чудом, тот, знамо дело, рот и раззявил. Прошка, уж явно чуя поживу, спрашивал:

– Валерочка! Миленькай! Поведай мне, старому, откуда это у вас мясцо-то взялось?

– Как откуда? А вы, дед Проша, разве не знаете? Нам его дядя Иван и дядя Владимир дают.

Тут пришло время раззявить свою гнилую пасть Фролову, и он, угостив Валерку ещё одной конфетой, специально взятой на тот случай, если мальчик будет упираться, пошёл просить у председателя лошадь. Ничего не подозревающий Ефим Сергеевич, отдав подводу деду, только и спросил:

– Зачем тебе в район-то? Вишь, у нас тут запарка вечная, помог бы – грабли, черенки шибко надобны. – И с великой надёжей глянув в глаза Прохора, добавил: – Ты ведь плотник хороший.

Прохор Ананьевич Фролов очень «хорошо» отличился во время раскулачивания и коллективизации. В это великое горе для крестьянства он прямо-таки пировал, не забыв и себя обогатить на беде людской. Именно по его вине были посажены в тюрьмы настоящие хлеборобы, многие так и не вернувшиеся в родное село, сгинув навечно в лагерях. Но для таких, как Прохор, у Советской власти всегда имелась работёнка. Закончилось раскулачивание с коллективизацией, стали за колоски сажать. Так он однажды и подкараулил Ивана Игнатьевича. Всё село его ненавидело лютой ненавистью и боялось.

К вечеру приехали милиционеры с Фроловым, и горестная весть об аресте Ивана с Владимиром мигом разлетелась по селу. Люди, побросавшие в поле работу, спешили увидеть, может быть, в последний раз своих дорогих земляков-фронтовиков. На горестные проводы сошлось всё село Александровки. На лицах милиционеров ясно читалось удивление, но на их возгласы, чтобы расходились, народ не реагировал. И когда уже Иван с Владимиром сели на телегу, потерявший на фронте руку Сергей Куприянов не выдержал и вышел вперёд:

– Чего делаете, власти? Они робята наши-фронтовики, за Родину, стало быть, сражались, и награды – тому свидетель немалый. У нас бедноты, почитай, всё село, жрать нечего, всё подчистую государству сдаём. Так они ж не себе этих свиней ростили, они, сердешные, всем поровну делили.

При этих словах голос у Сергея дрогнул, но он смело добавил:

– Нелюди вы после этого.

Бабы, спохватившись, затолкали смелого земляка в толпу. Подвода двинулась, скрип колёс давил на нервы всем провожающим. Деревенские дети, как Прошка на них ни кидался с палкой, всё одно долго бежали за телегой. Редко кто не плакал среди взрослого населения села в этот момент, но даже если у кого и не текли слёзы, это было только снаружи, нутро же саднило у каждого…

Дивилось после районное руководство поступком фронтовиков, ибо выяснилось, что воровства не было, но тюрьма для деревенских друзей оказалась неминуемой. Владимир, отсидев срок, вернулся домой, и все жители села, ещё издали завидев его, всегда почтительно здоровались с ним, детям своим наказывая делать то же. Иван Игнатьевич Огородников был зарезан в тюрьме, не смог, как потом выяснилось, видеть, как издевались над кем-то, принял заступ. С Татьяной Игнатьевной и с родителями, пока те были живы, люди села были так же почтительны, как и с Владимиром. И хоть прошло с той тревожной поры много лет, земляки ничего не забыли…

Утром, как это водится на селе, пропел петух. Татьяна Игнатьевна, так и не уснув в эту ночь, тяжело поднялась. Помолившись перед образами, стала искать спички, чтобы затопить печь. В это утро она напекла пирогов с картошкой и грибами, хоть рыжики и были прошлогодние, хранящиеся в банке в подполе. Теперь эти самые грибочки издавали такой дух, что хозяйка съела один пирог с давно невиданным аппетитом, подивилась про себя этому.

Тяжеленная дверь избы заскрипела, и на пороге появился не бывший у матери несколько лет сын Игорь. Татьяна Игнатьевна, обняв сына, заплакала, подумав, что, видно, её брат Иван упросил Боженьку, чтобы сын навестил маму. Немного отойдя от радостной встречи, накормив сына горячими пирогами, снова подумала: «Чистый наш Ванечка, чистый…»

Случилось это в те времена, когда ещё великий русский писатель, выдающийся мыслитель Фёдор Михайлович Достоевский вовсю создавал свои признанные всем миром произведения. И совершенно точно, что начать эту историю можно было, не касаясь великого писателя. Но время выдалось в аккурат об эту пору, а это самое быстро летящее времечко надобно как-то обозначить. Ежели годами, то обыденно как-то, а знаменитого писателя упомянул, глядишь, как-то и события пристолбились…

В одной из деревень, коих много по Волге-то реке, отец Спиридон со старшими сынами Фёдором и Степаном по дрова собрались. Да рано-ранёхонько, как заведено, и уехали, благо что две крепкие лошади в хозяйстве были. Далеко не у каждого крестьянина такое было. Потому шибко радовалось этому делу семейство Сорокиных. Уехали да уехали, когда ещё крестьянину дрова припасать, как не в зимнюю пору. Проснулись утром младшие братья Карп и Сергей, а тяти-то с братьями и нету. Мама Мария Ивановна, завидев, что мальчишки уж заелозили ножонками под старыми шубами, скомандовала:

– Поднимайтесь, мужички.

Радовалась в душе Мария, что четверых мужиков они со Спиридоном народили на божий свет, было бы и вовсе восемь мужиков, если б остальные четверо не померли во младенчестве. Мечтала Ивановна, конечно же, о доченьке-помощнице, но Бог пока посылал только мужиков. Когда помирал сыночек, делал Спиридон маленький гробик, отпоёт священник – и на погост. Шибко трагична эта дорога на погост. Несёт отец гробик на руках, потому как махонький этот самый гробик, деревенские, завидев, крестятся, знамо дело, у всех дети помирали. После несколько дней молчит Спиридон, а потом слово одно скажет, на следующий день-два – и пошла дальше нелёгкая крестьянская жизнь. Завсегда тяжеленная работа лечила его душевные раны. И не однажды вусмерть уставший Марьин муж перед тем, как уснуть, всё ж успевал подумать о том, что именно она, работа, спасает от тяжких дум нутро, видно, на то и есть Божия воля. От надсады умерли родители Спиридона, Захар Силантьевич и Степанида Михайловна, хорошие, тихие были старики. Средний брат Спиридона, Силантий, служил на государевой службе. Младший, Емеля, ушёл на заработки да так и пропал, но надеялись всегда, что подаст весточку о себе, не теряли веру, что жив родная кровиночка, молились. И вот получалась редкая по тем временам картина, что в дому жила одна семья.

Маманя вынула из печи чугунок с кашей, сверху лежали упревшие яйца. Радостно было глядеть, как и всякой другой матери, как дети её с аппетитом уплетали еду, неумело ещё дуя на деревянные ложки, остужая кашу. Кусочки каши от такого действа падали прямо на стол, а какие на пол попадали, кошки тут же слизывали вкусное ёдово.

Детям весело глядеть на кошкины забавы, маманя же зачастую побранит кошек, что под ногами мешаются, и привычно вражинами окаянными назовёт мышеловок своих. И вот уже съедена каша, яички, выпит кисель. И мальчишки побежали на улицу, успев услышать маманин наказ, чтобы к обеду вернулись.

Карпу было девять лет, Сергею семь. И взбрела старшему брату бредовая мысль в младую его голову:

– Слушай, Сергей, пойдём в лес, наберём веток, принесём домой. Вернутся тятя с братьями, поглядят на дело наше, порадуются.

Взяли на дворе санки и поплелись в лес тайно от матери. Настало время обеда, детей нет. Встревоженная Марья оббежала деревню, люди всполошились. А ещё через два часа после того, как мать потеряла сыновей, пропажа враз и обнаружилась. Нашёл их дед Панкрат совсем недалеко в лесу и погнал домой, громко говоря:

– Вот вас сейчас мать-то огреет дрыном, и по делу.

Отчаянные, сопливые лесозаготовители набрали полные санки сухих веток, обвязали их верёвкой и пришли, подгоняемые дедом, к родному дому. Мать Мария Ивановна ругала сыновей за то, что без спросу ушли в лес. Младший, Серёжка, опустил голову, шмыгал соплями, но не плакал, еле сдерживаясь. Карп же вовсе не робел и говорил мамане:

– Ну чего ты, мама, ругаешься, я наш лес знаю, хворосту вон большие санки привезли, в хозяйстве сгодятся.

Мария же, уже немного успокоившись, только и сказала:

– Помощники Христовенькие.

Всё это, слава богу, недолгое время, как пропали дети, она, стоя на коленях, молилась на образа. Немногословна жизнь крестьянки, надобно много успеть по хозяйству, а работы этой покуда жива, нет конца и края. Вечером вернулись муж со старшими сыновьями, привезли много дров, поужинали да спать улеглись. Утром вышел отец во двор, глядит на санки, а на них хворост лежит, неумело увязанный. Всё понял опытный отец. И что жена его не хотела расстраивать о похождении сыновей за дровами, но не только это. Помянул и себя в их возрасте и невольно улыбнулся, сказав:

– Всё повторяется в жизни, дивно, однако, всё энто дело.

Нет в этой истории никакого загадочного сюжета, просто мать всегда во все времена волнуется за сыновей, отец понимает, что у него растут будущие мужики… Жизнь, как водится, шла своим чередом, а человеку что? Живи, покуда теплишь духом нутро своё.

Летом со старшими братьями Карп был на рыбалке, и вот нежданно поднялась буря, их лодку перевернуло, Карп пропал в водной пучине, братья еле доплыли до берега. На этот раз Спиридону не пришлось нести гробик на погост, не нашли его сыночка Карпа. Да и не нёс бы он гроб, Карп-то большенький уж был, десять годов парню. Запряг бы лошадь, на телеге бы и повёз на погост.

Младший, Сергей, долго плакал по брату, убегая от людей в лес. Опасалась мать за Серёжку, как бы чего с головой не стряслось, уж больно сильно тиранился сынок. Мария враз осунулась, постарела. Румяная баба была, говорили на деревне люди, и что сталось, совсем высохла, сердешная.

И снова извечная надсадная работа спасала Спиридоново семейство от горя.

Прошло с того горестного дня недели три. Течёт огромная русская река Волга веками, кормит народ рыбой, поит водой. Лежит на огромной разлапистой коряжине сын Спиридона, уж много раз открывались его глаза и снова закрывались. Как спасся? Одному Богу известно. Отнесло его от того места, где они с братьями перевернулись, далеко. Эта разлапистая коряжина и спасла Карпа. Уцепившись за неё, проболтался он на воде, покуда не улеглась буря, а как к берегу прибился, обессилел молодой рыбак совсем и потерял сознание. Пошёл дед Иван утром на реку, увидал коряжину, человека на ней. Потрогал голову, а та вся жаром пышет. Ещё два дня был Карп в беспамятстве, две недели отпаивали Карпа травами. А на четвёртую неделю, как немного окреп Карп, отвёз дед Иван спасённого в родную деревню.

Глядит Марья, возле её дома подвода чужая стоит, вышла, увидала Карпа да на землю повалилась. Спиридон два дня не отпускал деда Ивана домой, пили крепкую брагу. Дед во хмелю просил:

– Ну, Спиридонушка, ну отпусти ты меня Христа ради, старуха моя там ведь вся изводится.

Провожая спасителя сына, Спиридон подарил деду Ивану уже большенького жеребёнка. Дед долго отказывался, но Спиридон сказал ему:

– Ты сына моего спас, ты же понимаешь, золотой ты мой человек, что ты для нас сделал. Да было бы два жеребчика, я бы тебе два отдал.

Вышла проводить деда и Мария Ивановна, обняла и расплакалась. Спиридон проводил деда Ивана, вернулся в дом, сел на лавку и разрыдался.

…И снова шли годы. Забрали старшего сына Степана на государеву службу. Только проводили родную кровинушку в армию, от всех этих расстройств, совсем неожиданно для себя, поняла Мария, что беременна. Вскоре на божий свет появилась долгожданная дочка Настя. Ох, и любили её все, и через несколько лет у Марии появилась в доме долгожданная помощница. Теперь уже не одна семья жила в доме Сорокиных, женился старший сын, Фёдор.

Приходит летняя пора. Выйдет семья Сорокиных на покос, вся деревня ими любуется, и в каждой деревне нашей Отчизны были такие семьи, в каждой…

Вёз в зимнюю пору ямщик Емельян барина Доримедонта Суслова по делам его. Ему, ямщику, чего встревать в дела их барские? Главное дело – платит, да и шут с ним. А тут позёмка к вечеру приспела, а вскорости в метель огромную преобразилась. Да так, что враз Емельян покой потерял, ибо дорогу перемело подчистую. Кони у ямщика умные, бывалые. Не видно ни зги, вот и встали. Барин взялся орать на Емельяна: «Езжай, окаянный, я тебя за что деньжищами одариваю?! Ступай, сполняй волю мою!» Ямщик Емельян Сергеевич Каргин был мужик кряжистый, суровости в нём особой не было, но ежели приспеет дума в голове, упрямство, что ни на есть настоящее, мог спокойно так проявить. Слез он с места своего насиженного, принялся накрывать лошадей рогожею, после дал им овса, припасённого на такие вот случаи.

Видя это, Доримедонт Евграфович снова взъярился:

– Ты что же это, ямщицкая твоя рожа, не слышишь меня?! Поезжай говорю!

Не по нутру пришлась барская речь Емельяну, ответствовал он ему так:

– Ты, барин, что в моих делах понимаешь? Сгинуть захотел – вишь какое светопреставление творится! К утру бы, дай-то бог, поутихло. По моим думкам, ближняя деревенька вёрст за десять отсюда будет. Так что будем ночевать, барин, не серчай, индо загибнем.

Барин присмирел, всю ночь ворочался, но так и не заснул. Емельян то и дело подходил к лошадям и о чём-то с ними говорил.

Доримедонт Евграфович, от сна отрывясь и идя этакое, думал, не сошёл ли с ума ямщик, и ежели это так, то как он будет добираться до ближайшего постоялого двора? Так и перемогли путники ночь. Наутро метель улеглась, и Емельян, оглядев окрест, понял, что деревня ближняя ещё далее, чем он думал. Достал припасённый хворост, развёл огонь да ледышки в чугун положил. В ледышках тех хлёбово, припасённое заботливой женой, находилось. И вскорости они с барином отведали горячего жирного мясного супа. После этого смягчился Доримедонт Евграфович.

Ближе к послеобедни и доехали они до постоялого двора.

Сколько их было в пути – этих самых русских дворов. Из-за ямщицкой жизни четверых друзей потерял Емельян: загибли, сердешные, в стужу. Потому-то без всякой такой рабской боязни разговаривал он с богатыми, ежели выпадала напасть на пути. Божьей помощью, самой жизнью, русским духом обручена была вся его жизнь…

Прошло поболе века с той поры, и на такси из города в город вёз Сергей Каргин одного бизнесмена. Ошалело закружила вьюга, да вдобавок пробило колесо. Сергей, поблагодарив Бога, что в этом месте ехал не быстро, уже успел выслушать ругательную тираду Эдуарда Соломоновича. Под шквальным ветром и больно бьющим по лицу крупным снегом Сергей менял запаску и чуял, что бизнесмен, сидя в тёплой машине, костерит его почём зря. Наконец, довольно быстро сделав привычное дело и успевший продрогнуть, заскочил в машину. Как он и думал, Эдуард Соломонович продолжал ругать его за такую езду и обещал ничего не заплатить.

Сергей достал термос, не спеша отхлебнул несколько глотков крепкого индийского чая, налитого в термос заботливой женой, и, задумавшись на мгновение, тихо сказал:

– Можешь и не платить… Только если бы я ехал в этом месте с большой скоростью, нас сейчас не было бы в живых.

Бизнесмен притих, потом вдруг взял из рук Сергея термос и отпил чаю…

На улице короткое, но жаркое июльское сибирское лето. Родители с раннего утра уехали на служебных автобусах на завод КБЖБ (Комбинат железобетонных изделий). И сколько ни спи, а к девяти часам утра мальчишки уже думают, чем занять себя в этот день. А и думать-то долго не надо, купили две булки белого хлеба – и на острова. А там, в одном любимом заливчике, и давай купаться, в догоняшки играть, в воде плавать, бултыхаться вволю. И вот вроде увернулся, нырнул в воду, а чуешь, что рука тебя коснулась. Стало быть, тебе водить. Накупаешься так, что падаешь на зелёную травку, а сердце колотится, кажется, выпрыгнет наружу, и чего тогда делать? Если помрёшь, то мамку жалко, плакать будет. Полежишь, полежишь, да и успокоится твоё сердчишко. И вот в такие моменты Олег Бутылкин или Вадик Костенко, или ещё кто другой, вспомнят о хлебе. Разломленный жадными руками хлебушек съедается мгновенно. Челюсти работают так, что будь здоров. И кажется всем без исключения в такие вот моменты жизни, что нет и не будет ничего на белом свете вкуснее этого белого хлеба, купленного в магазине за двадцать две копейки. И вот хлеб доеден или дожёван, и чего дальше? Да тут и гадать не надобно: «Ату, робя», и снова в догоняшки играть, и вновь до одури набегавшись, отдыхают барачные дети на травке. Рядом, прямо за дорогой заводские поля, сплошь засажены картошкой. Только в июле эта самая картошка в Сибири махонькая совсем. Но Олег Бутылкин приказывает:

– Всем на поле, копать картошку.

Сам же Олег прыгает на велосипед, и в посёлок за хлебом. У кого в кармане какие копейки завалялись, вмиг кочуют эти копейки в Олежкин карман. Картошки мальчишки набрали быстро, с куриное яйцо размером она, а какая и меньше. А Олега всё нет, посёлок далековато. Дров вокруг полно, Сибирь она и есть Сибирь. И вот уже полыхает костерок, но до углей ещё далеко, а значит, и до печёной картошки. А слюнки от голода уж давно у всех потекли, замучились сглатывать эти слюнки. И вот радость. Приехал Олег, привёз три булки хлеба, заскочил домой, взял соли и полведра солёного хариуса, рыбу наловили на Берёзовом ручье два дня назад. Ух, и покусали же всех комары, но радовал клёв. Взрослым хорошо, они хоть табаком комаров отгоняли, а мальчишки бедные ох и покорчились в своих тонких рубашонках от укусов.

Хариус в тех местах ловился крупный. Ведро было полным и стояло в погребе, семья у Бутылкиных большая, а малосольный хариус вкусен, но вот и нет половины ведра. По дороге был подобран старый ржавый чайник. Прямо в чайнике и сварили картошку. И вот теперь, сидя у костра, мальчишки едят солёный хариус с картошкой и хлебом, аппетит у всех отменный. Кажется, сколько ни привези еды, всё одно досыта не накормишь ребят. Олег уже чешет голову: неужели снова в посёлок ехать за едой? На углях уже почти готово второе блюдо, ещё совсем немного – и печёная картошка пошла в дело, готовилась она недолго, ведь была мелкой. Все едят её с кожурой, становятся чумазыми. А вода-то рядом, долго ли помыться. Но на этот раз купаться никто не торопится, все наелись. Если сосчитать всех мальчишек, то было их немало, четыре брата Бутылкиных: Олег, Вовка, Серёга, Генка, – потом Вадик, Эдик, Толик, Сергей, Андрей, Виталик, Мишка, а может, и ещё кто был. Так вот, вся эта мальчишеская барачная армия лежит на травке и греется на сибирском солнышке. Проходит, наверно, с час времени, и все снова в воде. День промелькнул быстро. Когда солнце пошло к закату, Олег скомандовал всем собираться домой. Дружная команда под весёлые воспоминания о прошедшем дне возвращалась в любимые дружные бараки. Но по мере того, как мальчишки подходили к дому, разговор их весёлый заметно умолкал. Зрение у всех было хорошим. И все вмиг увидели, что на дорогу вышли их родители, у отцов в руках были ремни, у мам тапки. Только Олег Бутылкин не унывал, а весело говорил:

– А нас папка с мамкой не будут ругать. Мамка сейчас полы в милиции моет, а папка в лесу на работе.

Другим так не повезло. Оказалось, что, вернувшись с работы на служебных автобусах, родители не застали ни одного своего мальчишки дома. А девочки быстро рассказали, что они ушли купаться. Если бы мальчишки пришли хотя бы в шесть часов вечера, то им бы ничего не было. Но пришли они в десять часов, и потому каждому влетело, кроме Бутылкиных, конечно, по известной всем причине. На другой день была пасмурная погода, лил холодный дождь, и мальчишки глядя в барачные окна однокомнатных квартир, вспоминали, как вчера было хорошо. Но печаль их была недолгой, по чёрно-белому телевизору показывали фильм про индейцев. К полудню дождь закончился. Олег Бутылкин, собрав всех, скомандовал:

– Будем делать луки и стрелы, надо освобождать угнетённых индейцев. Чтобы освободить индейцев, понадобилось какое-то время, а делать луки и стрелы оказалось непросто, но индейцы в конце концов были освобождены.

В эти дни шёл фильм: «Четыре танкиста и собака», и вскоре мальчишки начали строить танки из горбыля, хоть и поотбивали каждый себе молотком пальцы и насажали на руки заноз, но два танка были построены, а вместо овчарки у них была всеми любимая барачная собака Стрелка. Когда ребята посмотрели фильм: «Орлёнок», то вся барачная армия вооружилась самодельными автоматами и мстила фашистам. Были и дни культуры, когда ребята собирали пустые бутылки под названием «чебурашки», сдавали их в пункты стеклотары, получали за это немалые по тем временам деньги. Затем отправлялись в детский кинотеатр «Октябрь», денег хватало не только на билеты, но и на лимонад с булочкой. Фильм «Руслан и Людмила» барачные дети посмотрели раз десять. А когда прошло года два или три, а может, и пять, то эти же уже заметно повзрослевшие мальчишки стали изготавливать шпаги, чтобы побить гвардейцев кардинала. А если заглянуть ещё дальше, то все эти мальчишки потом служили в армии…

Утром забежал Серёжка Бутылкин и прямо сказал:

– Толик! Дай мне яблоко, вон у тебя целая сетка их висит на вешалке.

В семье у Бутылкиных было четверо братьев. Был, правда, и ещё один, взрослый, но он приезжал наездами. А Толик жил один с мамой. И так получалось, что у Толика всегда было больше вкусненького, чем у Бутылкиных. Толик протянул яблоко Серёжке. Был он младше Толика на два года. Серёжка убежал, но тут же явился Олег Бутылкин. Он среди братьев был старшим и старше Толика аж на целых два года. Ребята вышли на улицу и стали обозревать свой барачный двор. Олег посмотрел на брата Серёжку, сидящего на крыльце барака и евшего с аппетитом яблоко. Он подошёл к нему и дал чувствительную оплеуху:

– Ты опять попрошайничаешь? Ещё раз увижу, домой загоню!

Серёжка испуганно заморгал глазёнками.

Недалеко от бараков развернулась громаднейшая стройка. Все барачные дети об этом знали и знали о том, что это строятся большие панельные многоэтажные дома для заводских рабочих. Олег, почесав голову, сказал:

– Раз сегодня все куда-то разбрелись, тогда пойдём с тобой, Толик, на стройку глядеть. Строились здесь одновременно несколько пятиэтажных и девятиэтажных домов. Строителей и техники было настолько много, что мальчишки подрастерялись от всего увиденного. Вот мимо них пронеслась большая красная машина, а на машине стоял большой кран с написанными на нём иностранными буквами словами. Вдруг Олег увидел большие трубы и предложил Толику:

– Гляди, Толик, какие большие трубы! Давай внутрь залезем и полежим там. И строители нас не будут за это ругать.

На ребят действительно вскоре обратил внимание один толстый дядька, сказал им:

– Так, ну-ка, быстро отсюда, шантрапа, а то с ружья солью в заднее место сейчас садану!

Мальчишки знали, что такое патроны с солью, им об этом рассказывал Мишка, и потому быстро отошли на всякий случай подальше. Но когда толстый дядька куда-то ушёл, сразу же юркнули ребята в трубы и затаились. Олег шептал в трубе Толику, и шёпот этот в трубе был страшноватым:

– Давай сидеть тихо, а то Мишка говорит, что солёные патроны и очень болючие.

Вдруг пошёл сильный дождь, а ещё немного погодя он и вовсе превратился в сплошной ливень. Дождевые пузыри на глинистой земле почему-то совсем не радовали. Радовали они лишь тогда, когда ребята, стоя на крыльце барака под укрытием, выбегали на минутку под дождь ради забавы. А вот теперь, в трубе, эти самые пузыри были такие близкие, но от них почему-то стало грустно. Олег увидел, что к тому же вода начала затекать в трубу, и скомандовал:

– Поползли на другой край, может, там вода в трубу не затекает.

Но когда они подползли к другому краю, то увидели, что и с этой стороны вода затекает в трубу. Дождь шёл и шёл, ребята промокли и замерзли. Толик стал дрожать. Олег тоже задрожал, и сказал уже не шёпотом: «А я теперь знаю, почему тот толстый дядька ушёл. Он просто дождя испугался и сидит теперь, наверно, в той вон будке, пирожки ест, да чаем запивает. А мы вот тут мокнем.

Ещё с полчаса пролежали в ставшей холодной трубе барачные дети. Замёрзли окончательно. Тогда Олег сказал:

– А чё нам теперь терять?! Давай вылазить! – И побежали домой в бараки!

Вечером мама Толика выспросила сына, где же это он так умудрился испачкаться. Но Толик хранил мальчишескую тайну и пил чай с малиновым вареньем. И вдруг подумал, что у Бутылкиных, наверно, нет малинового варенья, и спросил маму:

– Мама! А можно я отнесу малинового варенья Бутылкиным, у них, наверно, нет, и они же тоже замёрзли от дождя.

Мама Настя, улыбнувшись, разрешила отнести варенье. Толик радостно побежал в барачную комнату, где жило большое семейство Бутылкиных. Пол-литровая банка малинового варенья стала вмиг опустошаться. Все четверо мальчишек намазывали на хлеб варенье и пили чай. Ложки, которыми они залазили в банку, были разного размера. У Генки – маленькая, у Вовки и Серёжки ложки были большие, поэтому на выходе из банки они обязательно застревали, и возникала потасовка. Потасовку на корню тушил старший брат Олег, врезая каждому по оплеухе. Отец их, дядя Гена, мужичок маленького роста, посмеиваясь, говорил:

– Что, архаровцы, проголодались? Ты сам, Толька, чаю-то с вареньем попил?

Толик, сев на табуретку в тесной комнате, ответил:

– В комнатке был маленький чёрно-белый телевизор. Он показывал плохо, совсем не резко, но зрение у мальчишек было хорошим, потому всё, что происходило на экране, было понятным. На этом маленьком экране плакала тётя в чёрном платке.

Напившись чаю с вареньем, мальчишки заметно повеселели и разбаловались, и тогда старший брат Олег скомандовал:

– Ну-ка, притихли!

Олега боялись, и стало тихо.

На следующий день ни с того ни с сего Вовка Бутылкин и Толик передрались. Выскочили на крыльцо все мальчишки, чтобы посмотреть на эту драку. На крыльцо другого барака, что стоял напротив, тоже вышли мальчишки и девчонки. Кто-то начал подзадоривать Вовку, и схватка началась. Вовка успел ударить Толика раза два или три. Олег Бутылкин быстро разнял дерущихся, сказав Вовке, чтобы он быстро шёл домой. А Толику объяснил, что он совсем не умеет драться.

Вскоре Толик попал в больницу, и ему даже ночью ставили уколы. Это было больно и страшно. После больницы было скучно, но мама не отпускала сына погулять. Только большой, откормленный мясом кот Барсик скрашивал барачное заточение Толика, мурлыкая у него на груди. И вот – радость! Приехал из деревни друг Толика, Эдик. Деревня его бабушки и дедушки была где-то на Брянщине. И мама Толика отпустила, наконец, на улицу сына.

За Эдиком в этот вечер ходила вся барачная мальчишеская армия. Он угощал детей яблоками, грушами да сухофруктами. Поначалу Эдик не заметил Толика, но когда он неожиданно повернулся и увидел лучшего друга, то оба они вмиг заулыбались, и Эдик протянул другу сухофруктину.

Настала суббота, а вечером стала слышна музыка. Это на танцплощадке играл вокально-инструментальный ансамбль. Эдик с Толиком отпросились у родителей на танцы. Сходили, поглядели, оказалось, что там были одни взрослые, и мальчишки довольно быстро вернулись обратно. Родители, глядя на сыновей, долго смеялись.

Каждое утро короткого сибирского лета было прекрасным. Толику, Эдику, и Вадику родители перед уходом на работу оставляли по рублю, чтобы, проснувшись, их дети сходили в столовую. И вот однажды Вадик с Толиком ушли вдвоём в тридцать третью столовую, такой номер она имела. Получилось так, что Эдик проспал. Постучавшись к нему в дверь и, не дождавшись ответа, друзья ушли.

И вот когда Вадик с Толиком ели очень вкусно приготовленную поварами еду, они увидели Эдика. Их друг, набрав целый поднос, прошёл мимо них и сел подальше. Было видно, что он злился, и даже, пока шёл к столику, споткнулся и чуть не упал. Вышли друзья из столовой и ждут друга. Когда вышел Эдик, у него было злое лицо. А Вадик, улыбнувшись, предложил сделать рогатки. Сами рогатины они быстро сделали из веток, а вот где было раздобыть резину – вопрос. Помог им в этом Олег Бутылкин. Но, когда все рогатки были готовы, ребятам стало жаль птичек, по которым вначале хотели стрелять, тем более что на их глазах Вовка по кличке «драчун» уже подранил одну птичку. И за это Олег Бутылкин ударил его по щеке. Но выскочили Вовкины родители и стали ругать Олега. Тот был бесстрашным и даже не убежал.

На другой день мальчишки стали играть в войнушку, и один мальчишка, которого все звали Виталист, попал камнем в голову Толику. Мама Толика была на работе, а мама Эдика, тётя Нина, поругав Виталиста, стала оказывать помощь пострадавшему. Из головы Толика капала кровь.

Тётя Нина, обработав рану зелёнкой, перебинтовала голову. И теперь мальчишки называли Толю «раненым бойцом».

И вот однажды дядя Валера, который был родным братом отца Эдика, дяди Володи, взял на рыбалку Эдика, Толика и своего сынишку Славку, который был на два года младше Эдика, а Толика аж на целых три. Накачав новую резиновую лодку, дядя Валера усадил мальчишек, и они уплыли на остров. Там впервые в жизни Толику и Эдику довелось устанавливать палатку. Палатка была новенькой, красивой. Вонзать в землю алюминиевые колья было интересно. Вскоре с помощью дяди Валерыё палатку установили на зелёном полотне земли. Налетело полчище комаров, и мальчишки спрятались от них в палатку. Как же там было хорошо, но главное, не было комаров! Потом Толик услыхал, что маленький Славка хнычет. Оказалось, его заедали комары. Толик с Эдиком быстро затащили его в палатку, но Славка всё плакал. Дядя Валера тем временем ставил сети. И ночью в них попались огромные сороги. На следующий день уставшие рыбаки вернусь. И потом Толик сделал вывод, что после рыбалки всегда сильно устаёшь.

Однажды в маленьком магазинчике «Берёзка» Эдик с Толиком нашли целых пять рублей. Купили две трёхлитровые банки сока, много разного печения и ходили по барачному двору, всех угощая. Когда всё было съедено, дружная барачная армия ещё раз атаковала павильон «Берёзка». Целью нападения были уже пряники, соки. Когда все наелись, Олег Бутылкин предложил сходить в кино, а перед фильмом в детском кинотеатре «Октябрь» мальчишки напились лимонада, который продавался в буфете. В этом детском кинотеатре были такие добрые работники, что если у кого-нибудь денег не хватало на билет, который стоил десять копеек, то старший брат мог посадить себе на коленки младшего брата, или друг мог посадить на коленки друга. Некоторые самые смелые мальчишки залазили по лестнице на крышу кинотеатра и потом рассказывали, что смотрели фильм бесплатно сверху, через вентиляцию. Было это правдой или нет, Толик не знал. Но всегда, когда находился в зале, он глядел на потолок и на большие круги вентиляции с её красивым рисунком и дырочками. Наверно, в эти дырочки и смотрят бесплатно фильмы смелые ребята, думали многие мальчишки, которым тоже хотелось попробовать такой способ. Но тех из них, кто это делать пытался, ловил хитрый киномеханик, и отводил за руку к директору кинотеатра.

Наступила зима, и дети катались с большой природной горки, что была прямо возле соседних бараков. Играли в хоккей, и пока Олег Бутылкин не сломает свою клюшку, и не думали заканчивать игру. Но, когда наконец Олег ломал свою клюшку, все, еле живые расходились по своим баракам, мечтая об отдыхе и еде. Зимою бабушка с дедушкой Эдика присылали из далёкой брянской деревни посылки с домашней колбасой. Дядя Володя с тётей Ниной, родители Эдика, всегда угощали маму Настю и Толика этой колбасой, и казалось Толе, что ничего на свете он вкуснее не ел.

А на следующее лето Олег Бутылкин снова предложил залезть в большие трубы, ведь стройка вовсю продолжалась. Во многие пяти– и девятиэтажные панельные дома уже заселились люди. И всё шло к тому, что скоро бараки их любимые снесут. На этот раз ребят собралось больше, были: Олег Бутылкин, Вадик Костенко, Сергей Никитин, Толик, Эдик и Виталист. И когда все залезли в трубу, снова полил дождь. Олег, чтобы не замараться, как в прошлый раз, тут же скомандовал вылезать из трубы, сказав при этом:

– Это из-за тебя, Толька, дождь пошёл, невезучий ты, видать!

Вскоре, и в самом деле из бараков людей стали переселять в новенькие дома. Но переселяли постепенно. Эдик теперь жил на втором этаже девятиэтажного дома, и Толик ходил к нему в гости. На первом этаже этого же дома дали большую квартиру семье Бутылкиных.

Барак вмиг опустел, остались там только Толик с мамой Настей и ещё несколько семей. Толик ходил по полупустому бараку, и ему было скучно жить на белом свете. Но в бараке оставался ещё Вадик Костенко, и он взял Толика в поход на дачу. До дачи Вадик, его одноклассники и Толик доехали на больших машинах КрАЗах – хлыстовозах. Добрались до дачи, развели костёр, разогрели консервов и поели, потом вскипятили чай. Толик зазевался, и когда попробовал чай, то ничего не понял. Этот чай был очень солёным и сладким одновременно. Одноклассники Вадика хохотали, Толик же такой чай пить не захотел.

Вечером вернулись домой в бараки. Это была последняя барачная ночь. Было грустно. На следующий день мама Настя и Толик переехали в новенькую девятиэтажку на шестой этаж. Не надо было колоть дров, таскать воды из колонки. Можно было мыться в ванне хоть целый день. Но барачная армия, хоть и жила ныне в разных домах, связи не теряла.

Прошло много лет, но связь наша барачная не потеряна и по сей день…

Сотовых телефонов в те далёкие годы не было, но жили на свете мальчик Петя и девочка Наташа, были они одноклассниками и крепко дружили. Но был и грипп, который разлетелся по всей нашей огромной, многонациональной России. И многим малым и взрослым людям этот самый грипп делал хворобу.

Заболели и Петя с Наташей. Пятиэтажки их стояли напротив друг друга. Эти самые пятиэтажечки были новенькие. Петин папа, дядя Игорь, работающий на отопительном заводе инженером, рассказывал сыну, что проект этих домов разрабатывался в Ленинграде, специально для Сибири. И поэтому совершенно неслучайно в таких домах устанавливались тройные оконные рамы.

Летом Петя прибивал маленькие гвоздики, натягивал ниточки, солнышко наше радостно светило, и через тройные рамы отлично сушилась сорожка, которую они с отцом ловили только на удочку.

Но в тот далёкий уже год на плотине Братской ГЭС открыли шлюзы, многие острова и дороги подтопило. И Петя с друзьями, Сергеем и Андреем, неводом наловили целых два больших мешка рыбы. Все окна трёхкомнатной квартиры были сплошь завешаны сорожкой, и Петя щедро раздавал рыбку друзьям и, конечно же, не забывал угостить и Наташу.

Теперь же была осень, ноябрь месяц, а в Сибири это самая настоящая зима. У Пети была температура тридцать девять, мама Лена вызывала врача. Но днём дома никого не было. А Пете так захотелось поговорить с Наташей. И вот он уже протыкает иголкой спичечный коробок, пронизывает нитку, и бежит к соседней пятиэтажке, стучит в окно, а Наташа жила на первом этаже, и говорит ей:

– Слушай, Наташа, это тебе пустой коробок спичек. К нему я привязал ниточку, осторожно, не порви её. Закрывай скорей окно, а то холодно. Теперь жди, я скоро тебе позвоню.

Наташа тоже температурила, но, увидев друга, сильно удивилась этому спичечному коробку с продёрнутой ниткой. И чего это Петька придумал?

Петя жил на третьем этаже, и вот уже нитка натянута. Наташа не верила собственным ушам – в спичечной коробке разговаривал Петя! Наташа позвала родителей в свою комнату, но подул сильный ветер, нитка порвалась, прервав связь.

Заметив неполадки, Петя под сильным ветром, выбрав для этого более прочную нить, связь восстановил. Но его сильно продуло. Да так сильно, что он даже не мог разговаривать по коробково-нитковому «телефону» два дня.

Девочка же терпеливо рассказывала Пете разные истории, надеясь, что он её слышит. От Наташиного голоса мальчику становилось легче, и он уже мечтал поделиться секретом связи с друзьями.

Через два дня она услышала

– Наташа! Наташа! Как слышишь? Приём!

Наташа закричала в пустую спичечную коробку:

– Петя! Ура! Я тебя слышу.

Не верящие в эту связь родители Наташи обрадовались такому чуду.

А вскоре, ведь у детей всё случается быстро, по такой связи разговаривал весь сибирский посёлок. Ниток страна производила много, спичек тоже, всё было дешёвое, спички стоили копейку. Потому затраты на связь были очень маленькие.

Каждое утро всходило сибирское солнышко, глядя на взрослых, спешащих на завод. Чтобы дойти до огромного завода, надо было подняться на большую гору, это была физзарядка для всех.

Спешили на завод и люди старшего возраста. Дед Степан прошёл Великую Отечественную войну на Брянщине, был партизаном. Работал же на заводе слесарем, выполняя тяжёлую и сложную работу. Так вот, этот дед говорил сотоварищу, идущему с ним рядышком, поднимаясь в гору на завод:

– Дети связь на спичечных коробках и нитках придумали! Я вот ныне думаю: такая связь и на войне бы помогла, сколько бы солдат уберегли от погибели.

Дети заводчан с утра разговаривали по ниточной связи. Спрашивая друг у дружки: сколько будет уроков, решали задачи… Много надобно было обсудить дел младому племени сибиряков…

Вадику купили велосипед «Школьник». И он, посадив на рамку Серёжку, тронулся с места. Было страшновато: сам едва научился ездить, а тут ещё и друга везёт!

Путь их лежал до детского кинотеатра «Октябрь». До этого они сходили в 33-ю столовую, поели там манной каши, где в тарелке посерединке было красиво расплавлено сливочное масло. Оно казалось Серёжке маленьким солнышком.

А ещё выпили вкусное-превкусное какао.

Родители их работали на огромном железобетонном заводе на левом берегу Ангары, где располагался красивый посёлок Энергетик. Друзья жили в бараке на правом берегу Ангары в посёлке Гидростроитель, и весь день у них был свободным.

По дороге их догнала милицейская машина с громкоговорителем. Из машины грозно приказали: «Велосипедист, прижмись к обочине». Вадик напугался, остановил велик. Лицо его при этом стало красным, как помидор.

По обочине дороги были сделаны деревянные тротуары из досок. У Вадика было плохое зрение, он носил очки с большими линзами. И, когда они ехали по этой деревянной дорожке, одна доска оказалась сломанной. Переднее колесо угодило в яму, и велосипедисты перевернулись.

У Вадика разбились очки, у Серёжки выросла шишка на лбу. Рядышком была колонка для набора воды. Но в одиночку открыть воду не получалось. Вдвоём друзья поднажали на рычаг, и полилась ледяная вода. Сережка, держась двумя руками и подогнув ноги, остался висеть на рычаге. От нагрузки, от неудобного железного рычага его ручонки быстро заболели, он терпел из последних сил. А Вадик попробовал отмыть грязные ободранные коленки. Но как только он прикоснулся к ним, лицо его сморщилось от боли.

Потом Вадик висел на рычаге, а Серёжка смачивал холодной ангарской водою свою шишку. И вскоре друзья снова ехали на велосипеде в кинотеатр «Октябрь». В карманах у них набиралось всего десять копеек.

Но билеты на детский киносеанс были уже все проданы! Кроме одного. Добрая кассирша взяла под охрану велосипед и продала им за десять копеек последний билет, сказав, чтобы Серёжка во время фильма посидел на коленках у друга. После кино они и забыли о том, что перевернулись.

Настала зима. Мама Настя работала в три смены и, чтобы сынишке было не так скучно, принесла домой маленького разноцветного котёнка с голубыми глазами.

Голубоглазик лакал молоко из блюдечка. Мамочка выделила новому жильцу посуду из своего чайного сервиза. Молоко было вкусное, в красивых бумажных треугольных пакетах.

Однажды котенок отказался от молока. И Серёжка вдруг подумал, что голубоглазик заболел. Сидя на уроке в школе, он поднял руку. Когда учительница разрешила ему встать и сказать, то что он хочет, Сережа выпалил:

– У меня заболел котёнок! Можно мне идти домой его спасать?

В классе дружно засмеялись. Серёжка Бышев выкрикнул:

– А у меня дома крокодил больной! Правда, игрушечный. Мне тоже нужно домой.

Глядя на грустного Серёжку, учительница сказала:

– Через пять минут будет конец урока. И ты пойдёшь спасать своего котёнка.

Домой Серёжка бежал бегом. Так торопился, что его чуть не сбила машина. Водитель успел машину остановить, вылез из кабины, догнал Серёжу и сильно его ругал. Но первоклассник думал только о котёнке!

Вскоре он кормил голубоглазика домашней копчёной колбасой. Её прислали в посылке с далёкой Брянщины семье его маленького товарища Эдика. Котёнок ел колбасу, лакал молоко, а три друга – Вадик, Эдик и Серёжка – весело носились вокруг родного барака.

В бараке в каждой комнате жильцов был подпол, и мама Серёжи ставила туда на полку разные консервы. Мальчику полюбились болгарские голубцы, куриный суп с лапшой в красивых пачках, а ещё были консервы, сделанные из китов. И Серёжка грустно говорил мамочке:

– В Ангаре столько щук, окуней, сороги! А они китов убивают. Они же красивые вон какие, большие и добрые.

И вот однажды, когда мама полезла в подпол, Серёжка лёг на холодный пол и стал глядеть в темноту подпола, да так сильно выдвинулся, что не заметил, как упал. Подпол был неглубоким, мама быстро вытащила сына. Сильно напугавшись, плача, стала молиться. А Серёжа, открыв глаза, сказал маме:

– Ты чего, мам? Я же защитник Родины, не плачь.

По черно-белому телевизору «Берёзка», который от барачной холодной температуры часто ломался, Серёжа недавно посмотрел передачу про солдат, и там какой-то дядя красиво пел: «Дорогая моя, поцелуй ты крепче сынишку. Знай, что вас от беды я всегда сберегу». Серёжке сильно понравилась песня. Мальчик рос без отца, потому, наверно, и сказал такие слова мамочке.

Но мамочка, улыбнувшись, снова заплакала. Тогда Серёжка скомандовал:

– Мама! Готовь вкусные пельмени! Ты туда картошки с луком добавляешь, так никто в бараке не делает, ты одна такая умная.

Мама Настя, перестав плакать, спросила:

– Защитник мой! А ты откуда знаешь, что никто?

Серёжка весело ответил:

– Я у Вадика кисель прямо с пачек ел, у Эдика – картошку варёную с солёными огурцами. Ты лучше всех готовишь.

Но, чтобы не обижать родителей Вадика и Эдика, Серёжа добавил:

– Хотя и они тоже вкусно готовят. Всем хватает.

…Маленький Серёжка стал давно взрослым, седым человеком, но нет-нет да и вспоминает своё детство.

Все взрослые вспоминают детство…

Сибирские первоклашки правого берега реки Ангары города Братска. Пятнадцатая школа. Детям дали задание принести домашние машинки. Серёжке совсем недавно подарили машинку с квадратными батарейками. Вот уж она ездила! Врезаясь то в железные ножки кровати, то в новенькое кресло.

Внизу кресла был мягкий поролон, и Серёжа старательно начал его выдёргивать.

Машина забуксовала и шумела, радуя мальчугана. Мама, увидев сынишку под креслом и кусочки поролона, его заругала:

– А ну, вылезай! Я новое кресло купила не для того. – Мамочка замолчала на секунду, потом всплеснула руками и грустным голосом тихо сказала: – Что же ты наделал, Сергей? Не смей больше выдирать ничего. Бери веник, совок, убери за собой.

Серёжка, сметая веником поролон в совок, думал: «Он же такой мягкий! Как приятно было его выдирать!»

Кресло в те далёкие годы было на довольно высоких ножках, под него маленький мальчик мог вполне залезть.

И вот Сергей принёс в школу свою машинку на квадратных батарейках. Конкурс состоял в том, что мальчишки изо всей силы толкают свои машинки. У кого приедет первой, тому и приз.

После старта все машины быстро уехали, дети громко кричали. Серёжка включил свою машинку, а она – давай ездить вокруг!

Он говорил ей:

– Ну что же ты! Давай, едь прямо, мы же проиграем.

Серёжка, видя, что машина кружит у его ног, так разволновался, что лицо его раскраснелось. Одноклассница Света сказала:

– Посмотрите, девочки! Это же синьор-помидор из сказки про Чиполино.

Учительница Екатерина Адамовна, увидев не на шутку разволновавшегося Серёжу, подарила ему игрушку – Конька-Горбунка, и её ученик начал потихоньку успокаиваться. Призы были вручены вообще всем участникам конкурса. До соревнования Серёжка хранил свою машинку в портфеле, никому не показывая, и теперь все мальчишки класса окружили его, рассматривая жёлтого цвета машинку.

Володька Воложин громко говорил:

– Глядите, она гоночная, а нашим проиграла!

А Игорь Плеханов тоже во весь голос кричал:

– А наши самосвалы на больших колёсах! Чё у этой маленькой не выиграть.

В те далёкие годы, а шёл меж тем 1973 год, такие игрушки, как у Серёжи, были редкостью. Жили они с мамочкой в холодном бараке, всё время топили печку, но мама мальчика работала на огромном железобетонном заводе, хорошо зарабатывала, потому и порадовала сына такой диковиной. Вскоре батарейки у машинки сели, мама купила новые. Серёжа вынес машинку, чтобы поиграть с друзьями. В бараке было шестнадцать комнат, и в каждой комнате жили дети.

Вскоре машинку сломали. Первоклассник загрустил, но на следующий день его и вообще всех первоклашек приняли в октябрята. И он шагал с гордостью к своему бараку, поглаживая пальчиками красивую новенькую звёздочку на груди.

Мальчику Серёжке сейчас пятьдесят пять лет. И он, вспомнив машинку и Конька-Горбунка, пишет этот рассказ. Удивительна человеческая память, и все в ней – живы…

Серёжка убегал, а в спину ему летели камни. Один камень попал в спину, и мальчик, любивший фильмы про войну, подумал: «Вот так, наверно, и пуля когда попадает, то болит стразу всё». Камни кидал Юрка Арбузов, его все боялись в их барачном дворе, говорили, что он на учёте в милиции…

…Недалеко от барака, где жил Серёжка с друзьями Вадиком и Эдиком, стоял ещё один барак, где жил Валерка. Он был одноклассником Вадика. Шло строительство Братска, и барак Валерки сносили, вскоре ему предстояло переехать в центральный Братск.

Однажды Валерка увидел на столе у Вадика пластинку Муслима Магомаева и радостно сказал:

– Вот это певец! У меня дома все его слушают.

Серёжка, хоть учился уже в третьем классе, ничего не знал про Магомаева, но знал группу «Синяя птица». Ему очень нравилась песня в их исполнении «Мамина пластинка» и другие тоже.

Юрка Арбузов был хулиган из хулиганов. И вот, заметив Вадика, Валерку и Серёжку, он стал обкидывать их камнями.

Когда камень угодил в спину, то от жгучей боли у Серёжки потемнело в глазах. Он стал оседать на корточки, а после и вовсе завалился в траву. Юрка, Мишка, Колька, Олег и другие догоняющие мальчишки, лишь поглядев на лежащего и стонущего Серёжку, побежали дальше. Вадик целый день прятался где-то с Валеркой. Когда боль утихла, Сергей потихоньку пошёл домой. Его догнал Юрка:

– Если мамке расскажешь – убью. Понял, щенок?

Хулиган был старше Серёжки на четыре года. И вдруг Юрка сказал:

– Ладно. Хочешь, рогатку тебе сделаю, ни у кого такой не будет? Но ты мне яблок вынесешь, я видал, твоя мамка купила.

Серёжка очень хотел рогатку и согласился. Но всё время переживал, как там Вадька с Валеркой.

Юрка вскоре стал бить Вовку из соседнего барака. Ни за что, просто бил, и всё. Вовка громко плакал. Выскочила Вовкина мать, стала ругать Юрку, а тот огрызался и при этом ехидно улыбался, осторожно, словно волк, отступая к своему бараку.

Вскоре он сделал Серёжке рогатку, и тот вынес Юрке целую сетку яблок. Когда мама Настя, вернувшись с работы, спросила, где яблоки, Серёжа соврал, что съел их. Мама, к радости мальчугана, совсем не ругала его. А когда пришла соседка Люба и рассказала, что все барачные дети едят яблоки, громко рассмеялась.

Серёжка так ни разу и не стрельнул из рогатки – ему было жаль птичек, и совсем скоро рогатку у него украли.

В кинотеатре «Октябрь» показывали фильм про индейцев, и вскоре все барачные дети обсуждали и пересказывали друг другу «Оцеолу», «Виниту», «Чингачгука Большого змея». По сотне раз повторялись имена отважных индейцев! Олег Бутылкин даже пробовал драться, как индейцы, и у него получалось.

Перед тем как Валерке уехать в центральный Братск, Вадик с Серёжкой в последний раз побывали в его бараке. Они залезли под барак и поползли. В каждой барачной комнате была сделана крышка в подпол, но подпола не было, а было пустое пространство, по которому теперь ползли друзья. Валерка открывал ту или иную крышку, здоровался с жильцами, ему кричали: «Здорово, Валерка», – четвероклассник улыбался, и они передвигались дальше, пока не доползали до Валеркиной комнаты.

На следующий день Вадик с Серёжкой глядели, как плотники начали разбирать барак, в котором ещё вчера жил Валерка. А ещё через несколько дней бульдозер всё разравнял, как будто и не было на белом свете этого барака. А Серёжка всё думал о пластинке с певцом Магомаевым.

В то время у многих были проигрыватели. И друзья стали слушать Магомаева.

Вскоре мальчишки подросли. Бараки снесли, все переехали в новенькие пятиэтажки и девятиэтажки. У Вадика мама стала сильно выпивать, и бабушка с Украины позвала его жить к себе. Надо было ехать в дальнюю дорогу в приличной одежде, и Вадик занял денег у мамы Сережки, тёти Насти. Все три друга – Вадик, Эдик и Сергей – купили себе одинаковые пиджаки.

Вадик уехал на Украину, и вскоре маме Насте прислали деньги за пиджак. Она только всплеснула руками:

– Вот ведь Вадик! Какой честный мальчишка. Ничего бы страшного не было, если бы и не прислал. Чай, не обеднели бы.

Слово «чай» в Настиной деревне использовали и как слово «чай», и как слово «наверно». Об этом Серёжка знал – потому как уже владел двумя языками – деревенским и городским.

А Юрка Арбузов всю оставшуюся жизнь сидел по тюрьмам.

Эдик, как и его мама, работал на железобетонном заводе, теперь он охраняет Братскую ГЭС. Они с другом Сергеем – люди предпенсионного возраста, и, если бы не злосчастная пенсионная реформа, были бы уже на пенсии.

Сергей, вспоминая холодный барак и пластинку Магомаева, пишет этот рассказ. А вдруг его кто-то прочтёт? Ведь это не только история Братска, но и летопись страны в судьбах отдельно взятых мальчишек.

В сибирском городе Братске стоял месяц сентябрь. Знамо дело, он по всей земле стоял, только это же о детишках рассказик, так, стало быть, надобно немножечко загадочно писать. И может такое случиться, что от этой самой загадочности человечкам малым и большим интереснее будет читать…

Было это уже в далёком-предалёком тысяча девятьсот семьдесят втором году. В один из дней Света принесла в детский садик подаренный ей родным дядей Колей компас. Дядя её был капитаном дальнего плавания. Рассказывал он Свете, что ходит по всему бескрайнему Северу на большом корабле, видел больших китов, косаток, белых медведей, моржей, пингвинов. Светка тут же попросила дядю Колю, чтобы он взял её с собой, рассказала любимому дяде, что очень хочет погладить косаточку по голове, накормить конфетками и напоить чаем с брусничным вареньем, которое она любит. Ведь мама его делает ягодка к ягодке, с сиропом. Девочка смело говорила, что возьмёт большую деревенскую деревянную ложку и будет кормить косаточку.

Капитан долго смеялся, слёзы прямо-таки ручьём лились с его глаз, и наконец сказал:

– Света, племяшка моя золотая! Рассмешила ты меня крепко. Косатки – они же большие, плавают в ледяной воде, их точно никак не погладишь.

Расстроилась девочка, и капитан дальнего плавания вдруг и подарил, увидев детскую печаль, племяннице компас. Светка от неожиданности перестала расстраиваться, открыла рот от удивления, затем подержала маленько в ручонках своих компас, поглядела на красивые стрелки и протянула руки обратно, тихо говоря при этом дяде:

– Как же ты, дядя Коля, без компаса будешь по Северу ходить, заблудишься, а мы тут будем за тебя переживать. Ты вот когда долго писем не пишешь, мамочка моя знаешь, как плачет! Говорит, не случилось ли чего с братом.

Рассмеялся капитан, а просмеявшись, ответил:

– У меня на корабле большой компас есть, а этот маленький, я тебе на добрую память привёз. Вы с мамой, когда от меня долго писем нет, старайтесь не переживать. С корабля ведь письмо не отправишь. И когда сильно загрустите, поглядите на компас, и вам непременно станет полегче. А в этот самый момент я, может быть, буду есть борщ или макароны по-флотски с котлетой, пить компот и тепло думать о вас. О том, что в далёком Братске живёт моя сестрёнка Лена с племяшкой Светой и что в следующий мой приезд я постараюсь привезти тебе, Светка, настоящую подзорную трубу.

Вмиг перестала от таких дядиных слов переживать девочка, но всё же сказала:

– Ты, дядя Коля, береги себя там. Мне кажется, косаточки – они добрые, но только ты не прыгай в ледяную воду, чтобы покупаться с ними, а то простудишься.

Снова громко хохотал капитан дальнего плавания, а когда уезжал на Север, взяв на руки свою дорогую племяшку, поднял её выше своей головы, потом расцеловал своё маленькое дорогое сокровище.

И вот Света, принеся компас в садик, сразу показала его своим друзьям Сашке и Игорю, Света почему-то дружила только с мальчиками и была у них за старшего. Светка рассказала мальчишкам о дяде, о далёких косаточках и предложила по компасу идти на Север к дяде и косаткам, строго сказав при этом:

– Одевайтесь потеплее в телогрейки и еды побольше берите, консервы, печенье, котлеты если кто возьмёт, то их надо будет съесть в первый день, а то испортятся.

Но их план похода на Север почему-то стал быстро известен их родителям. Когда Игорь пришёл домой и стал из холодильника класть в рюкзак консервы, мама Рита спросила его, куда это он собирается. Но Игорёк не рассказал маме ничего, лишь сильно нахмурился. Тогда папа Игоря, Сергей, взял в руки ремень, и мальчик, испугавшись, тихо-претихо рассказал родителям о походе на Север, где плавают красивые-прекрасивые большие-пребольшие косатки, и что Светка хочет накормить их вареньем из большой деревянной ложки. А они с Сашкой хотят поглядеть ещё и на пингвинов, покормить их печеньками, ведь они голодные там, на Севере, и там, наверно, нет столовых с вкусной едой.

А Сашка попался на котлетах, когда мама Маша нажарила полную сковороду котлет, но, увидев, что в доме нет хлеба, ушла в магазин. Саша достал рюкзак, и горячие котлеты полетели в рюкзак. Мама вернулась из магазина, а сковорода пуста. Глядит на сыночка, а тот телогрейку надевает. В это время приехал на обед муж Степан. Узнав о северном походе, родители Сашины долго смеялись, но маме Маше всё же жаль было обеда, ведь рюкзак оказался грязным, есть теперь котлеты было нельзя.

Только Светке удалось остаться незамеченной. Она положила в сумку пачку печенья и бутылку лимонада, приготовила и зимнее пальтишко. Но утром о северном походе детей стало известно всему детскому саду. Светка, разозлившись на мальчишек, целых полдня даже не разговаривала с ними, но потом неожиданно простила их, потому что ни у кого из детей не было компаса, и все, даже взрослые воспитательницы, дружно разглядывали красивые стрелки на компасе, но на северный поход почему-то больше никто не отважился. Об одном жалела Светка, что не поплавала с дядей на большом корабле, она верила, что когда дошли бы они до Северного полюса, то дядя Коля сразу бы посадил их на свой большой корабль и накормил бы дорогих путников макаронами по-флотски, напоил бы компотом. Но пуще всего переживала Светка, что не погладила косаточек…

Семья Яшкиных жила в сибирском посёлке. Много, слава богу, на Руси таких посёлков. И вот родители Пётр и Анна стали замечать, что дочка их Лиза, которая училась у них уже в пятом классе, стала скучать. Училась Лиза на отлично, и было вроде бы всё хорошо, имелись у неё и весёлые говорливые подружки. Но случилась эпидемия, школы закрыли, уроки теперь делали через компьютер.

Лизе всегда было интересно в школе, а вот подруги иногда мечтали, чтобы постоянно были каникулы. Странное создание человек. Когда стали сидеть дома, те же самые подружки снова захотели в школу.

Видя, как дочка грустит, отец и принёс однажды в дом маленького чёрненького щеночка. Хотели назвать Угольком, но семья Яшкиных очень любила фрукты, и им захотелось назвать щенка каким-нибудь фруктом. По телевизору во время эпидемии стали часто говорить о пользе лимона.

Лиза предложила назвать собаку Лимон.

Гуляя теперь по двору, девочка стала чаще улыбаться, словно мир вокруг стал волшебнее. Раньше она ловила себе снежинки в рот и ловила, теперь казалось, что каждая снежинка живая, и Лиза просила прощения у этих самых снежинок за то, что съедает их, удивляясь, что они залетают сами прямо ей в рот. А подружки, гуляющие с ней, все были в защитных масках. Одна из девчушек по имени Настя как-то спросила:

– Ну, надо же, Лиза! Лимоном назвали, а собака-то вся чёрненькая.

В этот момент щенок резко побежал вперёд, а поводок за ним. Лиза, выпустившая поводок, растерялась, а Лимон, добежал до открытого колодца, в котором не было воды, колодец служил другим целям, но был глубоким. Щенок попытался притормозить своими маленькими лапками, но это ему не помогло – он всё равно в колодец провалился. Девочки, обступившие отверстие, стали громко звать щеночка, а Лимон в ответ только плакал по-собачьи.

Мимо проходил одноклассник девочек Игорь, в классе его не любили за то, что Игорь, занимаясь в секции бокса, бывало, бил мальчишек и говорил плохие слова девочкам. Увидевшие Игоря одноклассницы совсем не обрадовались.

Лиза уже сняла с себя осеннее пальтишко и поставила ножку на железную лестницу, ведущую в глубину колодца. В этот момент Игорь подбежал к девочкам, отстранил Лизу и полез в колодец. Прошло минуты две, и, весь чумазый, мальчишка вытащил щенка на белый свет.

Девочки бросились радостно обнимать Игоря. Он явно этого не ожидал и растерялся.

– Не прижимайтеcь, – говорил одноклаасcницам он смущенно, – а то запачкаетесь. Но девочки, заметив на своих пальтишках грязные пятна, только смеялись.

Мальчик бережно передал Лимона Лизе.

Что-то изменилось с тех пор в Игоре, он сам это чувствовал. Он больше никого не обижал, точно щенок Лимон сделал его другим человеком.

…Мальчик с девочкой шли по посёлку, а рядышком бежал Лимон, и никто на свете не знал, что будет дальше.

Так, разговаривая, дети приближались к тому самому колодцу, из которого сейчас, кряхтя и тяжело вздыхая, вылезал человек.

– Лиза, когда я спустился в колодец, – сказал Игорь, – включил фонарик на сотовом, сразу понял, что в колодце кто-то живёт. Рядом с трубами стояла железная кровать, хлеб с водою.

Оказалось, жилец – старенький дедушка с седой бородой.

Игорь подошёл к нему и сказал:

– Здравствуйте! Я недавно в колодец спускался… – И, помолчав немного, добавил: «Видел, у вас там из еды только хлеб и вода. Вы подождите здесь, я сбегаю домой и принесу вам поесть.

Дед посмотрел на мальчика и хриплым, скрипучим голосом произнёс:

– Благодарствую, сынок!

Игорь, оставив Лизу с Лимоном, быстро побежал домой. Принёс в контейнере ещё тёплых котлет, кусок домашнего торта и большую бутылку лимонада. Дед дрожащими руками принял еду и сказал:

– Спасибо, Христовенький!

Игорь удивился:

– А почему Христовенький?

Дед, тяжело прокашлявшись, ответил:

– Вишь, брат, какая жизнь. Мы все в этом мире Христовенькие. Когда вырастешь, поймёшь.

Вдруг пожилой человек достал одну котлетку и, отломив от неё кусочек, дал Лимону. Щенок тут же её слопал.

Игорь с Лизой в один голос закричали:

– Вы что, дедушка, это же вам!

– Не серчайте, детишки, захотелось вот, – тихо ответил дедушка, – пойду подремлю.

Видно было, что он уже устал, хочет спать. Так они и стали дружить. Игорь с Лизой приносили дедушке домашнюю еду. Он им поведал, что злые люди выгнали его из квартиры, и поэтому теперь ему приходится жить в колодце.

Дети очень жалели этого горемыку. Подойдут к колодцу и позовут:

– Дед, мы тебе покушать принесли.

И, когда дедушка вылезал из колодца, весь такой заброшенный, несчастный, дети в этот момент всегда чуть не плакали. А Лимон, виляя хвостиком, облизывал дедушкины руки. Видя такую картину, Игорю с Лизой становилось радостнее.

Прошло с тех пор два месяца, и отец Игоря устроил несчастного деда сторожем на лодочную станцию.

Наступило лето.

Вместе с дедом раз в неделю ночевали возле реки. Ловили рыбу, варили уху. Игорь, отведав дедовой ухи, говорил старенькому сторожу лодочной станции: «Никогда в жизни такой вкусной не ел! Научи, дедушка!» И тот учил детей готовить тройную уху по своему особому рецепту. Были пойманы окунишки, сорога, ёрш. Заметно подросший к этому времени Лимон тоже полюбил тройную дедушкину уху и по-прежнему в благодарность вылизывал натруженные руки старика.

Наступила осень. Дети снова пошли в школу, но эпидемия не отступала, и учеников вновь отправили по домам. Лизиным подружкам это уже совсем не нравилось. Всем-всем-всем хотелось в школу. Учить уроки по компьютеру надоело, хотелось слушать живого учителя, все вдруг поняли, как это прекрасно и умиротворительно.

Игорь с Лизой, гуляя по посёлку и проходя мимо памятного колодца, радовались, что дедушка теперь живёт в сторожевом домике, где есть большая печка, баня, да и картошки их друг успел за лето вырастить.

Игорь с Лизой раз в неделю приезжали к дедушке, которого теперь все вокруг звали Степаном Ивановичем, а фамилия у него была тоже удивительная – Доброхотов. Иваныч, как только приезжали дети, тут же затапливал баню и учил Игоря правильно париться. Оказалось, всё не так-то просто, даже запаривать берёзовый веник нужно было особым способом. За сибирское короткое лето запасли они берёзовых веников вдоволь.

А пока они собирали берёзовые веточки, Лиза ходила по полю и собирала цветы. Затем сплела четыре веночка и надела себе, Игорю, деду и Лимону на головы. Собака, когда на неё надели венок, стала сильно крутить головою, пытаясь скинуть такой необычный ошейник, но Лиза строго приказала Лимону успокоиться. Тогда он стал радостно лаять на своих друзей.

Игорь глядел на Лизу и удивлялся тому, что стал совсем другим человеком. Лимон, гуляя с детьми и дедом, тоже о чём-то думал. Уж не о том ли, чтобы в благодарность за тройную уху ещё раз полизать дедушкины руки?..

Глухонемыми были родители моего друга Саши. Воспитывали они троих детей: Сашку, старшего его брата, Славу, и младшую сестрёнку Настеньку. Дети прекрасно разговаривали, были физически сильны и всесторонне развиты. Мама Саши, Светлана Владимировна, работала портнихой в ателье, отец Сергей Платонович был плотником на большом заводе. Были они до того добрыми, что при встрече с ними всегда поднималось настроение, невольно думалось, чего я унываю?! Они помашут руками, что-то рассказывая, всегда с добродушной улыбкой. Я, конечно, ничего из их жестов не понимал, стоял с «вопросительным» лицом. Родители Сашки, видя это, друг дружке улыбались, хлопали меня по плечу и шли дальше.

Однажды у меня покраснел нос, я сильно чихал, простудился. И тогда же встретил Сергея Платоновича. Он рукою показал на свой нос, потом щелбанул пальцами по горлу, намекая, что нос у меня красный от алкоголя. Как умел, показал я ему, что не выпивал, а простыл. Смеёмся, и нет уже и в помине тоски на душе.

На ту пору, такую далёкую, но памятную, легендарный отопительный завод строил новые дома, 45-й квартал, сносились бараки, люди массово получали квартиры. Вот и семье Пономарёвых дали четырёхкомнатную. Друзей у нас было немало, наша дружная компания общалась с другими парнями нашего огромного квартала, играли постоянно в футбол. Жизнь была по-хорошему насыщенной, уныние она приносила редко. Да, это была молодость! Но, когда ты видел, как вокруг тебя строятся красивые пяти– и девятиэтажки, детские сады, школы, как тысячи людей поднимаются на большую гору, где стоит родной отопительный завод, и ты к этому причастен, потому как живёшь в легендарном Братске, на правом берегу Ангары в посёлке Гидростроитель, то это не могло не радовать.

Когда случалось драться – в основном один на один – если проигрывал в поединке, даже это не печалило, забывалось легко, не заметишь как. Да и синяки быстро проходили.

Каждый раз, когда приближался праздник, хотелось где-то его отметить. Саша, зная, что мои родители против посиделок, предлагал праздновать у них дома. Помню, мы сначала робели, не понимая, как это будет выглядеть. Ведь мы с шестнадцати лет уже баловались винишком, правда, и работали на производстве с шестнадцати. Я учился в ГПТУ, тут всё понятно, объяснять, что за учёба не надо, а друзья летом вкалывали на заводе. Радость, которую мы испытали, заработав на первые транзисторные приёмники, не забыть мне вовек. «Агдам» стоил два рубля пятьдесят копеек, это у нас, в Сибири. Надо признать, напиток был хорошего качества, сейчас такого не сыщешь. И с восторгом на транзисторах мы ловили и слушали радиохулиганов!

Саша разговаривал с родителями с помощью жестов. Я спросил у друга, как родители отнесутся, если мы вот так, огромной толпой, за большим столом отпразднуем у них. Саша ответил так быстро, что я был ошеломлён:

– Мама говорит, что всё равно мы где-нибудь выпьем вина, и потом будут нас ругать жители очередного подъезда. Лучше выпивайте здесь, и родителям твоих друзей спокойней.

Сколько буду жить, не забуду этих слов.

А стол меж тем был простым и душевным. Стояли большие тарелки с винегретом, жареным минтаем, солёное сало, картофельное пюре, тушёное мясо, холодец, солёные огурцы, помидоры, килька солёная и в томатном соусе. Мы были несказанно рады, ели и пили с огромадным аппетитом, какой бывает только в молодости.

Как-то летом мы с Сашей сели у него перекусить, он наливает окрошки, я пробую и чувствую, что не ел такой ещё. Моя мама всегда готовила из домашнего либо бочкового кваса. А Саша рассказывал, что его мама приготовила из обычной воды с добавлением уксуса. Вода наша ангарская вкусная, уплели за милую душу.

Однажды я снова был у Саши. Пришла из школы младшая его сестра, Настенька, и спрашивает:

– Кто всю кашу съел?

Старший брат Саши, Слава, сознался, что он. Их родители тогда ещё не вернулись с работы. И Настенька грустно сказала:

– А я чего буду есть?

Но такое было редкостью. Светлана Владимировна готовила очень вкусно, так жарить минтай у меня никогда не получалось, у неё он был потрясающим, и мне не забыть этого, покуда буду живой, так уж мы устроены – люди советской эпохи…

Я уже был на пенсии, когда мне сообщили, что Светлана Владимировна умерла. Несколько лет назад не стало и отца Саши. Я позвонил другу, выразил соболезнование.

Саша спросил:

– Ты будешь на похоронах?

– Конечно, буду с женою.

За поминальным столом один добрый мужик, у которого родители тоже были глухонемыми, рассказал мне, почему дети глухонемых разговаривают. Оказывается, если кто с рождения глухонемой, то дело с его детьми обстоит хуже, могут и дети тоже не разговаривать или плохо говорить, а вот у тех, кто перенёс инфекции или осложнение после гриппа и оттого потерял речь, рождаются дети, которые говорят… Такими были родители моего друга, воспитавшие троих прекрасных, добрых детей, а нам – друзей.

Жизнь есть жизнь.… Почти все мы уже перехоронили своих родителей, моя мама ушла от ковида, а сколько силы в ней было! На вид маленькая, худенькая, а я не успевал за ней картошку подкапывать. Мама работала бетонщицей, крановщицей, такою же сильной была и Светлана Владимировна. Саша за поминальным столом так и сказал:

– Мама наша была сильной, всё работала и работала, как раб, и всё – ради нас.

А после заплакал. Саша и сам очень сильный, а тут стоял и плакал. Плакали Слава и Настенька, многие плакали, вспоминая своих родителей. Святое это всё, святое… Я закончу рассказ своим стихотворением, и оно, с точки зрения поэзии, может, ничего не стоит, но писал я от души, потому и привожу:

Барачные мальчишки Серёжка и Эдик несли свои лыжи за дядей Володей. В валеночках было так хорошо и тепло их молоденьким ногам, что мальчишки чего-то щебетали, дядя Володя поглядывал на мальчишек и о чём-то, по-доброму ухмыляясь, думал.

Мороз в Братске давил за двадцать, и для ноября считалось это тепло. «И почему в выходной отцу дома не сидится? Ел бы борщ из своей любимой железной солдатской тарелки, смотрел телевизор. Как теперь на такую огромадную сопку заползти?» – думал Эдик.

У Серёжки отца не было, точнее, был, конечно, но уехал жить в Бурятию. Сереже тоже не очень-то хотелось лезть на такую огромную, заваленную снегом сопку, но, к счастью для мальчишек, в их маленьких организмах было довольно много силы. Об этом они не задумывались, но думал об этом дядя Володя: «Надобно детей тренировать, иначе хлюпиками вырастут, а Сибирь таких не любит, таких никто не любит».

Немного подумав, дядя Володя добавил к своим размышлениям: «Да нет, и таких любят, у нас в России всех любят».

Еле-еле добрались до половины сопки, отдыхали по дороге два раза. Издалека, где они жили в своих бараках, сопка казалась большущей и высокой, но теперь вроде бы уменьшилась. Мальчуганы радовались этому, но не понимали, почему всё же так происходит.

– Пап! А мы думали, сопка намного больше, а когда пришли сюда, то она не такая уж и большая, почему так получается?

Отец хитро улыбнулся:

– Мы сопку видели из бараков, а местность тут такая, что постепенно от самой Ангары в гору идёт. Потому и кажется, что очень высокая сопка. Теперь не так страшно, прорвёмся, гвардейцы!

Эдик размышлял: «Ага! Лучше бы борщ мамкин ел. Батя мой, блин, спортивный такой».

Пока шли по ровному месту, мальчишечьим телам в их пальтишках было, несмотря на мороз, жарковато. Они заметно устали, теперь было впору расстегнуться, и Эдик стал расстёгиваться, но отец строго окрикнул:

– Ну-ка, застегнись, мигом прохватит!

Эдик нехотя снова застегнул пальтишко. Серёжка же и не хотел расстёгиваться. Он часто болел, и пуще всего ему не хотелось расстраивать маму: снова на больничном с ним будет сидеть, а она так любит на заводе управлять краном.

Мама часто брала сына с собою на работу, жалела, – Серёжке приходилось часто спать в их барачной комнате одному. В бараке было шестнадцать комнат, и всех, кто там жил, мальчик хорошо знал. Сережке очень хотелось братика или сестрёнку, чтобы не спать одному. Мамочка работала в три смены, и когда Сережка спал в кабине крана, ему это нравилось, несмотря на цеховой производственный шум.

Однажды, когда он долго болел, мамочка вдруг дала ему солёный огурец, и Сережка быстро съел его. Мама тут же убежала в магазин и купила целую банку с огурцами. Серёжка, к маминой радости, съел тогда целых четыре огурца и две картошины в мундире.

Дядя Володя – здоровый, спортивный мужик, приехавший на стройку Братска с далёкой Брянщины. Каждый год дядю Володю забирали на военную переподготовку. Хитро улыбаясь, он глянул на мальчишек:

– Ну, чего приуныли, гвардейцы? Нам ещё больше половины подыматься, снег глубокий, но потом в сочинениях в школе будет о чём писать.

Вслух сказать отцу, что сочинение он и без этого похода написал бы, Эдик не решился, знал строгий его норов.

Три путника с лыжами потихоньку поднимались на гору. Мальчишки думали: какая же она высотой эта Осиновская сопка? Да, они видели в посёлке Энергетик, который стоит на левом берегу Ангары, пятиэтажные дома, а тут, сколько же надо пятиэтажек, чтобы до самого верха сопки выстроить?

Эдик спросил отца:

– Папка! А сколько надо пятиэтажек друг на дружку поставить, чтобы до самого верха сопки достать?

Дядя Володя почесал рукавицей вспотевший затылок:

– Ну ты придумал вопрос… До самого, до самого прям?

А сам подумал, что Серёжка, хоть и старше Эдика на год, какой-то блаженный по натуре. Надо бы его сначала спросить. И, заранее зная, что будет смешно, спросил:

– Ну, Серган! Как думаешь, сколько?

Дядя Володя Серёжку называл Серганом, а жившего в их бараке Толика – Тольяном.

Серёжка поглядел вниз, посёлки Осиновка и Гидростроитель были морозно-красивы с высоты. То-то ещё будет, когда они на самый верх сопки поднимутся! Зрение у него было отменным, и он даже разглядел вдалеке их родные бараки, где теперь в восьмой комнате мама, наверно, чего-то вкусное сготовила. И ему так захотелось винегрета с котлеткой, пюрешечкой, в которую мамочка добавляла молочко, и компотик ещё… «Ох, а я вот тут», – подумалось грустно. Но тут же он вспомнивл, как дядя Володя однажды заступился за его мамочку и спас её от пьяного соседа. С благодарностью поглядел на дядю Володю, на Эдика, поправил зимнюю шапку, которая всё время налезала на глаза и щекотала лицо. Подумал маленько и ответил на вопрос:

– Много.

Дядя Володя рассмеялся:

– Да мы без тебя знаем, что много, а всё же, сколько пятиэтажек надо, если друг на дружку поставить, я вот, например, не знаю, сколько.

Серёжка осмелел:

– Сам не знает, а нас спрашивает. Ну, дядя Володя, даёшь. Вы же взрослый, а значит, умнее нас.

Шмыгнув носом, он уверенным голосом сказал:

– Если даже десять пятиэтажных домов поставить друг на дружку, то и их не хватит.

Дядя Володя снова зачесал рукавицей затылок:

– Ну, Серган! Вот ты умный такой. У меня меньше получилось, а теперь, думаю, ты прав – больше десяти. А знаете, мои хорошие, сопка эта в царское время пользу нашему государству приносила, здесь руду добывали. Она и сейчас пользы немало приносит: проходят мимо на БАМ поезда, любуются люди на красоту её природную, а за сопкой Братское море, и не будь этой сопки, наш правый берег бы затопило, я так думаю.

Наконец сибирские путники поднялись на самый верх Осиновской сопки, стали отдыхать, пить из термоса чай, а дядя Володя не унимался, словно дитё в него вселилось:

– Вот, поднялись, аж ноги дрожат, а сил нет с сопки съехать, снег помешает, лыжни-то нет.

Сидели на вековой поваленной сосне, окрест стояло огромное царство ёлок, сосен, листвяка. Было хорошо видно их родные посёлки, стояла такая тишина, что казалось даже дяде Володе, что они стали глухими.

Отдохнули, пытались съехать на лыжах вниз. Где немного получалось, радовались этому чуду, где-то совсем не получалось. Дядя Володя ругал себя, что не рассчитал со снегом. Но, видя, как мальчишки задорно смеются, съезжая на лыжах в сугроб, стал и сам радоваться жизни.

В городскую баню мальчишки шли веселее, чем на Осиновскую сопку. После бани в буфете им нальют самый вкусный на свете братский лимонад с пузырьками…

Железные горки в 45-м квартале моего родного посёлка Гидростроитель были построены примерно в тысяча девятьсот семьдесят пятом году, в пору моего уже далёкого, воистину сказочного детства.

Это был первый двор строящегося квартала. Всё, как положено: четыре пятиэтажки стояли коробкой, а внутри – довольно большие горки. Ребятни тогда было много, так много, что теперь не верится. Количество детей и подростков было просто громадным. А эти самые горки пока только в одном дворе. Так как горки были железные, зимой дети не только с удовольствием катались с них, но и устраивали соревнования, у кого быстрее прилипнет язык к железу. Прилипал-то у всех, и родители переживали из-за этого. Словом, была построена современная по тем временам большая детская площадка. Дети со всего посёлка ринулись в этот двор, потому как такого дива ещё не видывали. Очень многие ребятишки ещё жили в бараках и понятия не имели, что может быть вообще на белом свете детская площадка. Барачные дети катались с природной горки, прыгали с сараек, играли в войнушку, купались на островах, а тут диво-дивное для детей построили. Огромную железную звезду, бывало, облепят так, что уже не было понятно, что это звезда. А на турниках шли сражения подростков, кто больше сделает подъёмов с переворотом. Ну и качели – для всех удовольствие большое. В этом же дворе была построена агитплощадка. Именно на этой агитплощадке многие впервые в жизни увидели великий художественный фильм «Белое солнце пустыни».

Наш отопительный завод тогда гремел на всю страну. Славился он радиаторами и котельными установками. Однажды дирекция завода пригласила артистов из Москвы. Глазам не верилось: перед рабочими завода и их детьми выступали артисты из знаменитой на всю страну радиопередачи под названием «Радионяня». В первые годы строительства 45-го квартала именно в этом дворе ставилась новогодняя ёлка. Это было такое волшебное время, когда для рабочего человека и его детей руководство завода делало так много хорошего, что теперь, как только подумаешь об этом, то и всплакнёшь, ибо есть о чём не только взгрустнуть, но и всплакнуть. Если коротко охарактеризовать то время, то можно сказать так: «Жили дружно, как в сказке». Именно в этом дворе жил мой друг Андрей Орлов. Пройдут годы, и он геройски погибнет в Афганистане. Каждый раз, проходя мимо дома друга, я останавливаюсь, гляжу на чугунные строчки, где написано, что Андрей был награждён орденом Красной Звезды посмертно. Гляжу и молюсь…

Прошло с того сказочного времени больше сорока лет, и вот в две тысячи восемнадцатом году, летом, именно в этом старом дворе решили снести старую детскую площадку и построить новую. Горки, хоть и простояли столько лет, были в полном порядке, но вот снесли их и отвезли, наверное, на металлолом. Вскоре была построена новая детская площадка. Но горка на ней была уже только одна, размером значительно меньше, чем прежние, и было сразу видно, что она не прослужит детям столько, сколько те дорогие для нашего детства железные горки. Много места оттяпали под стоянку автомобилей, значительно сократив детскую площадку. Для автолюбителей хорошо, для моей детской памяти – нет, нет и нет!

Годы жизни идут быстро. Проходя по родному 45-му кварталу, вглядываешься в каждый панельный дом, ведь в каждом таком доме ты был у кого-нибудь в гостях.

Этой зимой удалось покататься с деревянной горки, построенной на месте бывшего рынка. Двоюродная моя сестра Лена и её подруга Оксана уговорили меня и жену Ирину покататься, кости поразмять. Спасибо им огромное! Вместо санок у нас были теперь надувные круги, современные такие санки. Катаюсь да вспоминаю старый рынок. Удивительна человеческая память: вспомнилось, как гоняли милиционеры бабушек, торговавших семечками, что по тем временам считалось спекуляцией, как купил на рынке рыболовную сеть-сороковку, подарил её на день рождения двоюродному брату Володе. Он обрадовался, но вскоре эту сеть отобрал рыбнадзор.

Продавали на этом рынке петушков на палочке, серу. Эх и любили мы всё это дело! В павильоне за три копейки пили газированную воду. Повернёт продавщица вертушок, нальёт немного сиропу, а дальше добавляет газировки – вкуснятина! Всё натуральное. В магазине продавали пломбир, вкуснее, чем нынешний. Запомнился старик, просивший деньги у магазина, и ему давали. Однажды мы с братом Володей поднялись в четыре утра, поехали на острова, и брат на спиннинг поймал щуку на семь килограммов. Приехали с рыбалки, а его мама Зинаида Александровна решила продать эту щуку. Пришли мы с ней на рынок, там щуку сразу купили. Вспомнилось, что и бичи были, но их было мало, а работы кругом – много.

Катаясь с горки и глядя на высотные дома, думал ещё и о том, что, может, кто, выглянув в окно, подумает, не сошёл ли с ума мужик – с горки катается. Ну, да ладно…

Покатались досыта. Пришли к нам домой, и мы угостили наших гостей пельменями. Пельмени были необычными: мы с женой накрутили фарш из красной рыбы с добавлением сала и обычных специй. Гостям с морозу понравилось кушанье. Когда дело доходит до пенсии или ожидаешь, что она вот-вот настанет, всё чаще думаешь, как избавиться от тоски. Посмотришь на молодых, а ведь и они (не все, конечно) тоскуют. Жизнь сложна. А вот такие моменты запоминаются: смотришь на радостных гостей, отведавших необычных пельменей, и невольно думаешь, что в эти часы ты обманул тоску. Очень это важно для твоего духа и здоровья. Наступает новый день, и ты после катания с горки и радости твоих друзей вроде как пободрее себя чувствуешь.

А старые железные горки 45-го квартала живут в твоей памяти, живут…

Засолили капусту. Это целый обряд, традиция – воистину народное дело. С самого утра работают на кухне мама и жена.

Мамочка моя Анастасия Андреевна уже успела сходить в церковь, службы нынче маленькие в связи с саднящим душу коронавирусом. Я долго болел, в церковь теперь не ходил, слабость не давала. Мама называет меня чахлым.

За это время умер от коронавируса дядя Ваня. Грустно вздыхая, думал и вспоминал, как мы беседовали с ним о жизни, идя после церковной службы. Блашинков Иван Павлович войну страшенную пережил, Братскую ГЭС построил. Да в каких тяжелейших, казалось, немыслимых условиях: ведь сорок, пятьдесят и поболее зимой бывало, а они, сердешные, в такие морозы строили плотину. Настоящие герои, славные строители – наши родные.

Двоих сыновей вырастил дорогой мой Иван Павлович, восемьдесят шесть лет смерти фигу показывал. Помню, даёт мне чекушку коньяка и говорит:

– Бери, Анатолий! Выпьешь, когда захочешь. Не удивляйся, что так просто захотел тебя угостить. Мне уже нельзя, а вам ещё можно. Дядя твой, Сергей, весёлый человек был.

…И вот уже вилок, другой покрошен, добавлена морковочка, а мама при этом обязательно рюмочку крепенькой ахнет. Работают быстро, слаженно, жена Ирина удивляется маминой жизненной закалке.

Вспоминаю один из рассказов Виктора Петровича Астафьева. В их деревне, когда начинался засол капусты, деревенские женщины во время работы обязательно пригубят браги или ещё чего самогонного. И ведь на каждую семью по несколько бочек солили и, по словам великого писателя-сибиряка, за зиму съедали. И, что характерно, все зубы были здоровы. Стало быть, польза от капусты большая для человека. Да разве только для человека? Животинка тоже любит капусточку-то.

Взяв трёхлитровую банку с капустой, несу её старшему сыну, пусть попробует нынешний посол: разным всегда он получается, но неизменно чудесным, тонизирует так, что будь здоров.

Иду по родному посёлку Гидростроитель. После операции велели гулять, так наши врачи завсегда советуют. Иду и гляжу на девятиэтажки, пятиэтажки и думаю вот о чём. Ведь в каждом девятиэтажном подъезде тридцать шесть квартир, это ж целая деревня получается! Но вот, ежели бы этих нынешних жильцов любого такого подъезда собрать всех вместе. И взять, к примеру, ту деревню, которую я знал у бабушки и где домов было немногим за тридцать. Деревня-то по количеству народа победила бы втройне, а то и более.

Ныне в квартире может проживать один человек, это зачастую так. В деревне же почти в каждой избе, и я это застал, проживало восемь – десять человек. Арифметика простая: вымираем, едрёна корень.

Снежинки-грустиночки медленно опускаются на мою шапку. Захожу в подъезд, стучу в дверь, бужу сына, отдаю капусту – и снова гулять.

На площади посёлка, сорок пятого квартала, поставили ёлку. Ёлка стоит и в центральном районе Братска, и в Энергетике, но для каждого района своя ёлка непременно самая лучшая.

В этом году сделали арку стеклянную, перед ней два оленя с ёлочками, а в самой арке маленький лосёнок, и на выходе тоже встречают тебя два оленя или лося с ёлочками. Говорят, что, когда стемнеет, очень красиво они светятся. Но и про Деда Мороза со Снегурочкой не забыли.

Стоят ледяные, большущие такие, сказочные, детишек да взрослых радуют. Ну и, конечно, ёлка – высокая, красивая. С игрушками – дети в школах своими руками их мастерили.

На площади возвышается корабль деревянными мачтами, забава для ребятишек немалая. И вдруг я слышу, как один мальчик со словами «За ВДВ!» прыгает с довольно высокого этого корабля.

Политики всё спорят, а мальчишки наши растут и по-прежнему защищают родное Отечество. Бывало, да и сейчас такое случается, завидит бабушка мальчика и, обращаясь к нему, скажет примерно следующее: «Сынок, надень варежки-то, руки озябнут, застудишься, окаянный, потом матери лечи тебя». Меня всегда потрясало то, что именно любая бабушка называла мальчишек «сынками». Господи! Как же это всё глубоко!

Бывало, приедешь в деревню, идёшь по улице, а бабушки спрашивают: «Сынок! Ты чей?» Называешь свою бабушку, покивают головами и скажут: «Иди, сынок, с Богом».

И спустя много лет я, почти пятидесятипятилетний мужик, вроде как охранную грамоту получил от таких вот воспоминаний. Почему охранную? Так мне показалось, что дана она мне за воспоминания, за то, что храню память о стариках.

Полюбовавшись на площади на новогоднее убранство, иду потихоньку в сберкассу. Подсунули пятисотку, а она порванная почти, жена сказала, что в сберкассе должны обменять. Я, наивный дурак, сунулся было в магазин с такой купюрой, продавщица, удивлённо на меня посмотрев, сказала: «Да вы что, я такую не приму».

Иду и слышу громкие голоса. Ловлю себя на мысли, что так громко уже многие разучились разговаривать на улице. Мне раньше казалось, что если человек громко разговаривает, то ему нечего скрывать от людей. Иду дальше, и узнаю в этих голосах своих друзей, двух братьев Пономарёвых.

Подхожу, обнимаемся по-сибирски душевно и радостно. С этими братьями хоть сейчас в разведку, и боле объяснять ничего не надобно. Мама их с отцом глухонемые, отец не так давно умер, а они, дети их, хорошо разговаривают, даже вот как громко. Они с родителями руками разговаривали, и при этом сами всегда громко слова произносили, вот отчего это. Дали им тогда в новом доме четырёхкомнатную квартиру, всем давали, такое было время.

Помню, когда у них собирались, тётя Валя готовила очень вкусно, вроде обычный минтай, но как он пожарен с морковочкой и луком!.. Всегда было на столе солёное сало, нарезали его мелко и с аппетитом ели. Окрошка всегда была у них на воде и уксусе, но, ничего, и такую хлебали.

Старший брат Олег приехал в посёлок навестить маму, брата и сестру. Олег спрашивает меня:

– Ты, Толян, наверно, на пенсии? Сварщиком работал.

– Нет, Олег. В январе бы пошёл, пятьдесят пять, но три года добавили реформаторы. Пожили бы в Сибири. Олег улыбнулся:

– Я тоже полтора года жду, в сентябре, если доживу, получу пенсию.

Олег говорит, а я с улыбкой вспоминаю, как он в своём посёлке Кежме почту на КрАЗе развозил, а когда я его спросил, почему на КрАЗе, то он ответил: «Других машин нет».

Гляжу на жигулёнок, спрашиваю:

– Сколько от Кежмы до нас едешь?

– Час-полтора.

Младший брат Володя стоит с большими валенками, которые привёз ему Олег, и, догадываясь, о чём хочу спросить, говорит:

– Другая обувь скользит, мешает работать.

Володя грузит вагоны лесом много лет, стаж работы у него не идёт, частник жесток, он об этом знает. Говорит мне:

– А я, Толик, если доживу до пенсии, минималку буду получать.

Гляжу на друзей, рядом пятиподъездная девятиэтажка. После бараков мы с мамочкой там жили в малометражке. У подъезда стояла лавочка. Прошлое перед глазами – мы в поношенных шубах, стареньких шапках. Всё за братьями донашивали…

Эх, молодость весёлая, ушла ты, в душе оставив тепло жизни.

Поговорили, и на душе стало легче. Храни вас Господь, дорогие мои друзья! Как много с вами пережито, как же всё это дорого.

Прихожу в сберкассу, обменял пятисотку. Зашёл по пути к маме, поел супа из консервированной сайры. Полюбился такой суп в нашем сердобольном народе, социальный он, суп-то этот. Спрашиваю маманю: «Не закончились ли окунишки?» Так у нас повелось: старший сын ловит и привозит к нам, у нас морозильная камера. А я потом мамане несу рыбу.

Мама весело отвечает:

– Да ты что, сынок. Нынче ведь не лето, зима, я на балкон выброшу окуней, да и лежат они себе, когда надобно, возьму.

Иду по родному посёлку Гидростроитель, эх, если бы не было окаянной пандемии, ходил бы в народный хор «Русское поле», да в школы и детские сады, читал бы детям сказки, дарил книжки! У всех изменилась жизнь в это сложное время.

Прихожу домой. Жена Ирина купила новую небольшую ёлочку, сказав, что старенькой уже тридцать лет пользуемся, захотелось обновить. Жена наряжает ёлку, я, как в детстве, любуюсь старыми советскими игрушками. Сохранились они от Ириных родителей.

Включили телевизор, хоть не включай его вовсе. Страшно. Болезнь косит людей, уходят близкие, родные. Сколько уже мы потеряли. У меня лично ушёл из жизни друг Сергей Козлов. Старше он меня года на два, но намного здоровей меня был.

Смешные его деревенские прибаутки и поговорки мне не забыть, покуда сам жив буду. А какой у него был кондовый русский язык! Трудно писать об этом, каждый знает, как дорого нам всё родное.

Лежит снег на крышах наших сибирских домов, по улице ходят люди в масках, бегают дети…

Родной, сибирский посёлок Гидростроитель! Уже, и это именно «уже», скоро новый, 2023 год. Я уже на пенсии, мне пятьдесят шесть лет. Хорошо, что не знаешь, когда помрёшь, ей-богу, хорошо. Жена Ирина отправила меня в ЖЭК, чтобы узнать, как оформлять документы, чтобы меньше денег брали за отопление квартиры. Не знаю, как в других городах, у нас, в Братске, пенсионеры сначала платят полностью за квартиру, а потом им часть денег за отопление возвращают. Словом, походил по кабинетам, съездил в МФЦ, оказалось, надо собирать документы, взял список. Иду по снежному посёлку. Вижу, здесь стояли раньше двухэтажные деревянные дома, теперь их нет, потому как снесли, и люди теперь живут в новеньких домах, а кто-то и сам в другую квартиру переехал, более комфортную. В Братске довольно неплохо работала государственная программа по переселению из ветхого жилья, но теперь военный конфликт на Украине, наверно, всё приостановится, помоги, Господь, сохранить жизни солдат, там и братчане наши теперь воюют. Прихожанка нашего храма Тамара рассказала мне: «Племяннику всего двадцать лет, вернулся с Украины, говорит, шестерых товарищей наповал, а он один в живых остался, был ранен в живот, сначала госпиталь, потом восстановление, и теперь снова поедет туда, за друзей боевых мстить». Известно, жизнь – одно переживание, проблеску бы жизни дождаться. Иду не торопясь по Гидростроителю, рано нынче вышел, куда торопиться, один глаз видит на минус четырнадцать, другой – и того хуже, линзы в очках толстенные, но у нас, чтобы по инвалидности выйти на пенсию, надо сначала помереть. Словом, кормила меня жена Иринка года три, куда с таким зрением устроишься? Дальше закон заработал, что, если тебе два года не хватает до выхода на пенсию, то могут отправить раньше, если стаж позволяет. А стаж у меня сорок лет: работал с шестнадцати лет на железобетонном, потом на отопительном заводах, работал сварщиком, слесарем, стропальщиком, сторожем, регион наш относится к северным… Но пенсия маленькая, я не жалуюсь, на хлеб теперь есть, и, главное, жена рада…

И хоть посёлок наш большой, всё же во многих домах пришлось мне побывать. В советские времена, известно, люди общались намного больше, чем сейчас, общались вживую, ныне – большинство по телефону. Боже! Как же это уступает именно живому общению! Вот сидит перед тобою внук и с тобой разговаривает, но он – на экране компьютера, нет, нет и нет, не то это, ей-богу! Хочется обнять, пощупать худенькие плечики, поговорить, увидеть живой взгляд, чтобы звенел голос внука в деда с бабушкой квартире, словно колокольчик, причём как можно чаще звенел…

Остановился возле двухэтажного деревянного дома, крыши нет совсем, горел этот дом летом, окна выбиты. Иду дальше, но сердце велит остановиться возле окон квартиры, тоже с выбитыми теперь стёклами оконных рам. Там жил мой знакомый дед Тимофей. В памяти оживает его рассказ: «Толик! Помню, с парнями на коней – и невест своих уворовали, а они и не против были, ну, шутили так, конечно, дальше свадьбы, всё чин по чину. Жили в деревне, тут не так далеко, несколько сотен километров отсюда. Всё умели делать, куда деваться, а я трактористом был. Мужиков война проклятущая повыбила. Вдовы звали, просили мужскую работу сделать, а какая она мужская? Всё наши женщины умели. Так вот, поможешь, к примеру дров наколоть, сам же их до этого привёз на тракторе в санях, или крышу подлатать. Смотришь, хозяйка тащит выпивку, я только стакан выпивал бражки или самогонки, мутная самогонка была, несильно крепкая, с картошки мёрзлой гнали, сахар жалели, жизнь небогатая, водка редкость тогда была, да и жалели её тоже, только если большие праздники или большое событие какое, тогда только хозяйки водку выставляли. Ну, к примеру, сын из армии вернулся, как не отметить? Я всегда хорошо закусывал, неважно чем, хлеб – так хлеб, капуста квашеная, сало солёное, ел хорошо, аппетит был будь здоров. И, главное дело, больше не хотелось выпивать, хоть и предлагали, знал, что дома работы невпроворот. Эх! А вот многие парни к спиртному пристрастились, много погибло от выпивки, кто на тракторе перевернулся, кто замёрз, у кого сердце отказало, беда в том, лишнее выпивают, вот и погибель наступает, у всякого разное время, но погибель, бывает, и семейная, всё идёт в разлад, мне жалко парней, а потом мужиков таких было, больные они на разум становились. Эх! Поползаешь под трактором, ремонт техники, интересно всё, да своими руками, смотришь, мать честная, а телогрейка уж дыроватая, да не в одном месте, придёшь домой, упадёшь от устали, а утром, глянь, все дыры заштопала маманя, ну, матеря наши, они все святые. Потом женился, трёх дочерей мне моя жена родила, ради них и жил, все ведь так, ради детей, живут, потом строил Братск. Я теперь, Толик, редко в гараж хожу, лет много, однажды иду из гаража и упал, лежу, силы подняться нет, зима, мороз, ну всё думаю, Тимофей, загибну ныне. А чё удивляться, намного меньше народу стало в Братске, кто от катанки помер, от наркотиков, но ведь и уехали многие в девяностые, а про деревню даже говорить страшно, сердце замирает, ну, останавливается прямо, как подумаю, эх, и поработали мы на славу, так и было. Так вот лежу, замерзаю, и ни один человек мимо не прошёл, вечер уже был. Помню, снежинки падают, искрятся, там недалеко фонарь горел, вот и отражались снежинки, опять же думаю, не зря Братскую ГЭС строил, вон фонари кругом горят для людей, а помирать неохота, а куда деваться. Ну, Бог спас, еле-еле отудбил, поднялся, пришёл домой, долго, видать, провалялся. Жена в слёзы, ну, думаю, теперь я не ходок в гараж, теперь внуки за картохой ездят. Нынче новое поколение избаловалось, компьютеры, сотовые телефоны, часто думаю, если бы их в нашу жизнь перебросить, загибли бы, мы посноровистее были, редко кто болел, а ныне слабаки. У нас одна работа была, и конца ей не было, дрова, сено, трактора, коровы, это чтоб осилить, адский труд надобен. Ну, правда, брось их в нашу тогдашнюю жизнь, всё конец им, а нам болеть неколи было, надсада, вот наша жизнь, но и девок любили. Интересно Господь сотворил всё на белом свете, вот, к примеру, парня и девушку взять, а меж ними любовь, и такой интерес к жизни возникат, а там когда детишки к примеру пойдут, тоже интересно. Вот сейчас по телевизору показывают людей, те говорят, скучно жить, депресия, мне никогда не было скучно жить, гляну на жену, а по сути-то мы кто, дед да бабка, а я наглядеться на неё досыта до сих пор не могу, а они – депрессия, чё-то они не поняли о жизни. А вообще в колхоз да на трактор всех тех, кто скучает, на комбайн – и излечат тоску. Когда своими руками зерно вырастят, когда их жёны хлеба из этих самых зёрен напекут, поели ба, вот и радость всамделишная, вкуснее такого хлеба не отведать. Ныне у молодёжи запросы большие, но кто она, молодёжь? Это наши внуки, правнуки, надо всем нам думать о том, чтобы хорошими людьми они выросли, вот задача всех задач… А так-то народ у нас хороший, добрый, а ежели сволочь какая где завелась, так она по штатному расписанию положена, ну, чтобы мы шибко не расслаблялись, чтобы понятие имели, где добро, где зло, ох, и раскалякался я с тобою, Толька».

Умер Тимофей спокойно, не мучаясь.

Когда Тимофей был ещё более-менее в порядке, книгу я ему подарил свою, где есть рассказ о нём. И рад я тому. Во время войны, в 1943 году, четырнадцатилетнему Тимофею как труженику тыла за высокие показатели в труде была вручена медаль и живая овца. Пришёл он с медалью домой, привёл овцу, дед его заплакал.

Писал в газете «Сибирский характер» о Тимофее и мой друг-журналист Сергей Маслаков. Так дочери Тимофея чего учудили: принесли две бутылки коньяка, говорят мне: одну другу твоему, одну тебе, наш отец заслужил, чтобы о нём в газете написали, но до вас никто не писал, я было отказался от коньяка, но крепко настояли.

Я специально подбирал для Сергея людей-братчан, о которых никто не писал, не любил и до сих пор не люблю, когда хвалят одних и тех же. Тираж газеты в 2014 году составлял сорок пять тысяч экземпляров. Дед Тимофей, как только я приходил в гараж, тут же быстро подходил ко мне, брал мою пилу-ножовку и точил. Я тогда обустраивал свой гараж, и, после того как Тимофей затачивал ножовку, доски пилились, словно ножом масло режешь. К нему приходили люди с разными поломками, один раз пришёл мужик, говорит, вот кастрюля алюминиевая, я всё в ней суп варил, а теперь дырочка внизу. Когда Тимофей быстро залудил дырочку, тот мужик, а дело было при мне, чуть не расцеловал Тимофея от радости. Тимофей строго сказал ему: «Я что, баба, чтобы меня целовать?» Все картошку мешками спускали в подвал сами, но не Тимофей, он сделал спуск специальный для картошки, сидит наверху, а картошина катится по желобку, и прямо туда, куда надо, попадает. Тимофей улыбается, говорит, давно так придумал, мешки таскать силы нет уже. Стою возле дома Тимофея, вспоминаю его, я всё время просил у Боженьки, чтобы посылал мне побольше хороших людей на моём грешном пути, и Господь посылал, и слава богу, посылает.

Иду дальше, впереди большой пустырь, ну, вот как описать его, дорогой читатель? Словом, на все четыре стороны метров на двести вообще ничего нет, стоит одинокий железный, выкрашенный в красный цвет гараж. Раньше вокруг него стояло много сараек, люди выкапывали там погреба, хранили картошку, банки, теперь сарайки давно сгорели, а гараж уцелел, и один-одинёшенек стоит. И я во всей округе теперь, наверно, единственный свидетель жизни этого гаража, никто к нему даже не подходит уже несколько лет. Сарайка моего двоюродного брата Володи была от него совсем рядом. В то время в гараже стоял старый «запорожец». А у брата в сарайке стоял мотоцикл «Восход». Много рыбы привозили мы на этом «Восходе» к сараю, потом делили эту рыбу с друзьями брата. У многих были мотоциклы, мопеды. Да и «запорожец» выручил однажды брата, когда тот опаздывал в аэропорт, чтобы улететь к бабушке в деревню. Больше шестидесяти старый «запорожец» скорость развить не мог, уговорили знакомого – хозяина машины выручить нас, и ведь успели посадить брата на самолёт в последнюю минуту!

Смотрю на двухэтажный дом, где жил мой дядя Серёжа с тётей Зиной, теперь этот восьмиквартирный дом почти пустой, по-моему, одна всего квартира осталась, где люди живут, дом попал под переселение. А дяди Серёжи и тёти Зины нет уже в живых…

Удивительна человеческая память, она спасает, лечит, словно доктор, огорчает и вновь воскрешает. Вот везёт меня, маленького, на санках мамочка, укутала в пуховый платок, словно девочка я, а я и не обижаюсь, тепло же, это самое главное. Мама везёт меня в наш всегда холодный барак, это ничего, затопится печка – выживем.

Я живу и сейчас в двухэтажном восьмиквартирном старом доме. В детстве думал, что, когда вырасту, люди станут умнее, не будут драться. Но не так давно в двенадцать ночи постучали, зашла босая, а дело было зимою, молодая соседка Саша с тремя детьми, один ещё грудничок, говорит: «Дядя Толя, тётя Ира, муж буянит». Я тут же пошёл, поговорил с дебоширом. Соседка успела вызвать милицию, теперь вроде у них всё улеглось, не ведаю, надолго ли. Делаю вывод, нет, не изменилось человечество с моего далёкого барачного детства. Хорошо помню, что думал мальчишкой: когда стану взрослым, папы не будут бить мам, – может, мечтал от того, что и самому пришлось пережить такое. Мой отец бил маму, я был маленьким, но помню. С тех далёких уже пор и по сей день мечтаю, чтобы папы не били мам, понимаю, наивен…

Иду по родному посёлку Гидростроитель и понимаю, что многих бы сейчас непременно встретил знакомых людей, но ковид, действительно унёс очень много моих знакомых и незнакомых, дорогих сердцу земляков, унёс и мамочку мою…

При мысли о маме достаю из кармана таблетки, разжёвываю их, а запить нечем, ну и так, даст Бог, сойдёт.

В такие минуты читаю про себя своё ни на что не претендующее, из души идущее стихотворение, вспоминая родной, такой холодный шестнадцатикомнатный барак, как стоял мальчонкой возле заиндевелых разрисованных дедушкой Морозом окон. Почему-то это стихотворение меня успокаивает:

Иду и всё же встречаю знакомого Володю, сказал ему, что иду в аптеку, и Володя тут же подсказал аптеку, где цены подешевле и есть все лекарства. Володя хорошо разбирался в моторах, много ремонтов сделано его руками, теперь на пенсии.

Иду по родному посёлку Гидростроитель. Забыл написать в начале рассказа, что путешествие моё началось после выступления моего в школе № 19, были два пятых класса, всё прошло хорошо, подарил школе свои новые книги для детей. Рассказал детям о поэте Юрии Черных, который работал на нашем правобережном заводе отопительного оборудования. Ни имени, ни фамилии дети не знали, но когда сказал, что он автор знаменитого на всю нашу многонациональную страну стихотворения «На лугу пасутся ко», дети сразу воскликнули, что видели мультфильм, где звучит это стихотворение. Ещё поведал детям о знаменитых писателях-братчанах: Геннадии Павловиче Михасенко, писателе-фронтовике Иннокентии Захаровиче Черемных…

В одном месте посёлка остановился и почему-то долго стоял, отчего это, почему стою? Почему не иду? И есть уже охота, и суп любимый с фрикадельками дома наварил в шесть утра, почему стою? Нет, всё неспроста в жизни, за довольно большим зданием магазина раньше была одноэтажная деревянная музыкальная школа, жива ли она сейчас? Эх, и прождал я тогда одну девочку, Галю, на сильном морозе много лет назад возле этой школы, окоченел до соплей. Был влюблён, ничего у нас не получилось, но я благодарен судьбе за эту мальчишескую любовь, да, просто благодарен, и всё. Какая красивая Галя была! А я был радиохулиганом, всё крутил для неё и всех братчан песни по эфиру. Любимым ансамблем по сей день остаётся для меня «Синяя птица». Ладно, пусть у той далёкой уже Гали всё будет хорошо.

Обхожу здание магазина и вижу ту самую, в стареньком деревянном здании, музыкальную школу, захожу, спрашиваю у вахтёрши, учат ли играть на баяне, отвечает, что нет. Вижу родителей, детей, они копошатся, работает музыкальная школа, и слава богу.

Иду дальше. Стоят три двухэтажных деревянных дома, раньше там жил друг Женя, помню, здесь же гуляли его свадьбу с Ириной, потом народились у них мальчик и девочка. Хорошо погуляли. Весело. Эх! Были молодыми, здоровыми, работали на отопительном заводе, была по-настоящему счастливая молодость, разумеется, была и смерть близких, это жизнь. Памятники сам лично делал, работал сварщиком, и непременно с красною звездою, редко тогда хоронили с крестом, но такое было время.

Эх! Вечная наша нынешняя мечта, чтобы вновь работали заводы, чтобы не было наркомании, повального пьянства… До гражданского общества нам ещё далеко, кто знает, что будет дальше? Но наша многонациональная Россия, слава богу, жива и будет жить, свято в это верю… Лекарства, хлеб, усольскую колбасу купил, вот и вечер, наш тихий поселковый вечер любимого Гидростроителя. Завтра наступит новый день, надо будет идти на репетицию народного хора «Русское поле».

15 ноября, этого, двадцать второго года, весь день и вечер провёл с народным артистом Александром Яковлевичем Михайловым. Глаза видят плохо, потому прошу дорогого читателя подождать, даст Бог, скоро о нём напишу. Знаю, что этого Человека любит вся наша страна, и он был у нас в Братске 15 ноября с концертом. Помню, уже немало лет назад написал я песню о нашем посёлке, и мой любимый хор «Русское поле» эту песню исполнял. Тогда было ещё много ветеранов Великой Отечественной войны, и я дружил с ними, с восхищением писал о них, вот уж воистину старые, но крепкие духом люди.

Теперь их почти не осталось, много кого нет в живых и из участников нашего правобережного хора, но память снова и снова возвращает мне эти строки, хотя там многое было не в рифму и не по правилам стихосложения, но всё равно мы пели, и, главное, песня была тепло принята земляками:

Уже стемнело, быстро заканчивается ноябрьский день в родной моей Сибири. Пришёл домой, поел супа, телевизор включил и почти сразу выключил, очень больно видеть то, что происходит в мире. После вечерней молитвы долго не могу заснуть, теперь такое со мною часто, но надо постараться вести себя тихо, жене завтра на работу…

Что надобно для рассказа? Да, поди, много али мало. Кто-то всю жизнь проживёт и после книгу напишет, а кто-то пишет с молодых лет.

Писать я начал, когда мне было за тридцать. Думаю, повлияло на это происходящее вокруг, развал и разграбление родного до боли завода отопительного оборудования. Саднило душу, ох, как саднило! Жили на одной картошке и капусте. Сложно видеть, как растут твои дети и как рос ты, где было советское, хоть и барачное, но воистину счастливое детство. Ныне мне пятьдесят пять. Поутру выглянул в окно. И увидел, как техника сгребает в кучу снег со двора.

Куча получилась большущая и состояла из огромных снежных комьев. Снежные пласты эти чем-то напоминали брикеты с рыбой, только вот рыбы там не было, а был слипшийся, спрессовавшийся снег.

Почему же мне вспомнились именно брикеты с рыбой? Когда наш завод разваливался, мы обменяли котельные установки на рыбу. Прилетел на наш Братский аэродром огромный самолёт «Руслан». Загоняем внутрь две грузовые машины КамАЗ, и они там, как два спичечных коробка в трёхлитровой банке, – вот такая махина! Таскаем мы рыбу в брикетах, тяжеленная, брать неудобно, к тому же холодная рыба – мороженая.

Сначала из самолёта выгрузили, потом на заводе мотыжились, в родном радиаторном цеху. Словом, поели мы тогда красненькой рыбки! И это в то время, в страшенные девяностые, когда есть было нечего, кроме картошки, которую сами и выращивали. А начальство за разгрузку трёхлитровую банку спирта поставило. Голова после от него, окаянного, шибко болела.

Пусть теперь греют котельные установки наш Север, они у нас качественные, не пожалеете, добрые люди. Рассказывали наши мужики, что привезли как-то на Север американские котельные, и когда шибануло за шестьдесят, они не выдержали, наши же привычно работали.

В Сибири оно как, а точнее, у нас, в Братске: зима, почитай, с октября начинается. И вот с того времени старые иномарки, которых нынче набрал простой люд в кредит, утюжили этот самый пласт снежный, сколько было им угодно. Техника сгребла снег да и уехала. И вот стоит гора снежная. Вижу в окошко, что уже к этой горе мужик подвёл маленького ребёнка. Стоят, глядят, ребятёнок, жестикулируя ручонками, о чём-то рассказывает отцу. Смотреть на такую картину жизни умиротворительно. На сердце наступает покой, которого порою ждешь – не дождёшься.

Не успел я и чаю попить, а на этой горе уже двое мальчишек сидят. Ох, зайчатки! Забрались вы на гору-то и не ведаете, что душу мне омолаживаете.

Невольно вспомнилось, как мы с другом барачного детства Эдиком забрались на гору. Была она, правда, не снежная, а состояла из мелко обрезанных досок, кто-то на дрова привёз. Так мы на самом верху шалаш наспех соорудили, сидим, словно в танке. Я пошевелился, и сооружение наше развалилось. Эдик тут же меня пузырём назвал.

Бывает, не видимся с Эдуардом Владимировичем по полгода и больше. Иду к нему на день рождения, а он уж подъезд пятиэтажного дома стережёт, дверь нараспашку. И самогонишки домашней хватанём, друзей ушедших помянем. Бывает, что в июле картошка у меня дачная заканчивается, звоню другу, тут же два ведра с горкой, холодной, только что поднятой с гаражного подвала привезёт – на старом отцовском жигулёнке. Всё это греет душу, ведь, ежели глубже копнуть, это и есть наша Отчизна…

Сходил в магазин «Ёлочка». Раньше это был детский магазин, и люди из трёх посёлков ехали сюда за игрушками. Хорошие были наши советские игрушки, больно было потом видеть, как заводы, производящие их, в девяностые развалились. Большим потоком прибыли китайские аллергенные игрушки. Но прошли годы, и слава богу, появились снова и наши игрушки. Катит по улице железный БелАЗ мальчик, другие мальчишки просят поиграть, и давай его нещадно гонять, разбивать, а машина ничего, не сдаётся, хоть и «морда» стала помятой.

Магазин давно стал продовольственным, но название «Ёлочка» осталось. Покупаю хлеб, перловку, иду домой. Жена, нынче уходя на работу, наказала мне сварить перловой каши и пожарить куриные котлеты. Дело моё нынче такое, что после сложной операции и наклоняться нельзя.

Но человек ко всему привыкает. Стою, кухарю на кухоньке. Дома наши деревянные, двухэтажные, восьмиквартирные, в начале строительства Братска построенные, и жаловаться на их старость я не буду, им уже за шестьдесят лет, дюжат ещё, брус заготавливали, когда тайга была экологически чистой, высушивали много.

Посёлок наш давно состоит из разных домов, но деревянная его часть сохранилась, это улицы Радищева, Лермонтова, Чехова, Некрасова, Грибоедова, Пушкина, Лескова, Тургенева, Горького, Маяковского, Островского – литературный посёлок получается. Живёт в нём простой наш сибирский народ, поприезжавший сюда на Всесоюзную стройку со всего Советского Союза, и стали волею жизни все прибывшие сибиряками.

Но, знамо дело, жили тут с далёких времен и местные жители. Кого царь-батюшка в кандалах пригнал, кто по государевой службе, но главным кормильцем был наш пашенный крестьянин (читайте: Шерстобоев В.Н. «Илимская пашня»). А ежели поглубже копнуть, то жили тут раньше буряты.

Низкий поклон первостроителям Братска за такие названия улиц, за приобщение к литературе нашей классической. Город Братск был городом романтиков, комсомольцев, но и без заключённых строительство не обошлось…

Снова тянет в окно поглядеть, а там уж целая ватага мальчишек вокруг снежной горы носится, а крику-то! Гляжу, и девочки среди детворы есть. Те двое, что пришли первыми на горку, сидят наверху, другие пытаются взять неприступную крепость. Началась война, снежки, словно гранаты, летают по всему периметру горки. Водитель техники, который давно уехал, поди, и не ведает, какую радость ребятишечкам принёс. А восседавшие на вершине горки два молодых бойца не пускают остальных наверх.

Началась баталия, а сколько озорного, задорного, из детской души идущего, словно весенний развесёлый ручеёк, и крику-то! Как это душу радует! Сколько бы бед ни предвещали умные аналитики, идеологи, политики, но растёт младое племя нашей России, а эти самые умные дяди всё спорят о том о сём, де, молодёжь уже не та.

А я вам, умнейшие, скажу. Именно эта молодёжь ныне вас защищает на границе, в МЧС, молодые ребята каждую секунду спасают людей, молодые врачи и фельдшера лечат нас, молодые учителя учат наших детей. Хватит по телевизору жути нагонять, надо просто каждому сделать что-то доброе, тогда и жизнь улучшится. Наивные слова пишу, но они от души.

Когда я понял, что силы уже далеко не те, что были в молодости, и когда всё чаще приходило в голову понимание того, что в любую секунду можешь помереть, стал я ходить по школам, детским садам, дарить свои детские книги. В типографии цены огромные, но я по пятьдесят книжек закажу, раздам – и на душе легче.

Дети с интересом слушают о писателях нашего города, таких, как фронтовик Иннокентий Захарович Черемных. Он адъютанта фельдмаршала Паулюса в плен брал, всю войну в разведке провоевал и книгу написал знаменитую «Разведчики». Она выходила в советское время и была читаема. Интереснейшая книга, ибо писал её сам разведчик, наш сибиряк-бурундук, проползший на брюхе всю войну. А после адской войны возглавлял он коммунальное хозяйство молодого города Братска.

Начальник Братскгесстроя, знаменитый Иван Иванович Наймушин, когда Иннокентий Захарович немного оробел от такой должности, ибо это было самое натуральное лобное место, сказал разведчику-фронтовику: «Только такой, как ты, и выдержит». Город строился семимильными шагами, квартиры распределяли более-менее справедливо, но это было, ох, как нелегко, вот тут-то и понадобилась выдержка фронтовика.

Надобно только от души рассказывать детям в школах об этом. А если не рассказывать, то не будут ничего знать. Например, на мой вопрос, кто такой фельдмаршал, шестиклассники не ответили. Рассказываю детям про известного всей стране братчанина, детского писателя Геннадия Павловича Михасенко. По его произведениям были сняты художественные фильмы «Пятая четверть», «Милый Эп». Рассказываю, как геройски погиб в Афганистане мой друг Андрей Орлов, и ведь слушают с интересом!

Ходят наши дети по бульвару Орлова и не ведают, кто он был. Беда это!

Так всё создано в жизни, что каждый может делать добро. Например, плотник может сделать табурет и подарить его нуждающимся или друзьям. Помню, когда работал сварщиком, то делал для друзей печки для бань или просто буржуйки, сотнями делал и раздаривал: металлу в стране было много.

Каждый год отправляли в колхоз, каждый год я сваривал по сорок буржуек, а после колхоза деревенские их с удовольствием забирали себе. Нынешнее волонтёрское движение – по-настоящему хорошее дело. Помоги, Господь, нашим молодым ребятам и девчатам! При любой профессии можно помочь людям, и совсем не зря нашу Русь называли сердобольной. Как-то женщина-дворник нашла зарплатную карту девушки моего сына и отдала мне. Даже от таких простых поступков, верю, наша страна становится крепче духом. Дарю той женщине свою детскую книгу «Трепыхашка» и хорошо от этого.

Вот так снежная горка! Сковырнула в моей башке много чего.

Гляжу на снежную горку, на резвящихся детей, и знамо дело, детство своё вспоминаю, барачное. Ух, и покатались мы с крыш сараек зимою, и горка была недалеко от нас большая, сколько раз носы разбивали, но ведь и закалялись тем самым, крепчали. Всеобщую любимицу двора собаку Стрелку хоронила вся барачная армия мальчишек, плакали, разве забудешь такое?..

На наших глазах всё так стремительно, космически развивалось, ломались бараки, возводились многоэтажные дома. Стою я, щупленький, часто болеющий мальчонка, гляжу, как неподалёку от нас барак мужики разбирают, слаженно работают люди, прямо богатыри. А я убегаю в свой барак и думаю: скоро, наверно, и до нас очередь дойдёт. И грустно разглядываю снежные узоры на окошке…

…Снова подхожу к окну в комнате, поливаю домашние лимоны, которые радуют глаз проходящих людей – живу на первом этаже, всё на виду. Через дорогу пустырь, раньше там стоял такой же, как и у нас, деревянный дом, но его снесли, людей переселили в новые дома. А вот на пустыре остался железный гараж.

Господи! Чудна память человеческая, воистину, чудна! В этом гараже много лет назад стоял старый «запорожец», двоюродный брат Володя опаздывал на самолёт, и мы на этом «запорожце» едем, но ехать эта машина быстро не может, хозяин машины жмёт на полный газ, кажется, что сейчас взлетим или взорвёмся.

Но взлетел самолёт, и брат улетел в деревню к бабушке, поправлять забор, пить парное молоко, есть пироги из русской печи. Отведать бы нынче такое ёдово, но билета в детство нет, а может, и есть, ведь пишу же я этот рассказ.

Рядом с гаражом стояли сарайки. Мы с братом ночевали в сарайке перед рыбалкой, это чтобы не проспать. Под утро прохладно, прохлада и будила нас. Поймал брат тогда щуку килограммов на семь. Тётя Зина стесняется идти на базар продавать, я говорю ей: «Пойдём со мною». Так мы даже на прилавок не успели наш товар поместить, сразу рыбину купили. Брат учился в институте, а денег, как всегда, не хватало, вот и продали щуку.

Мотоцикл «Восход» находился в сарайке, дверь из тонких досок, нехитрый замок навесной, у многих так мотоциклы стояли, воровства почти не было…

И опять нахлынули воспоминания…

…Поел винегрета с котлетой, которые мамочка заботливо приготовила для меня и уехала на служебном автобусе на железобетонный завод, снова иду глядеть, как разбирают барак. А в нашем бараке спокойствие, только из комнаты многодетной семьи Бутылкиных раздаётся громкая музыка, знаменитая группа «Синяя птица», исполняет песню «Мамина пластинка». Пластинку эту крутят они целыми днями.

Рядом стоит огромных размеров сосновый пень. Таких огромадных пней я больше не встречал в жизни никогда. В соседнем бараке две семьи частенько пьянствовали, потом дрались. Помню, это были Кузевановы и Горловы, а для нас, мальчишек, это был бесплатный спектакль.

У Горловых была дочка Света, болела рахитом. Помню, моя двоюродная сестра Галя, работавшая медсестрой, рассказывала: «Спасали Светку, кислородные баллоны тяжеленные волокли, торопились, но Света умерла».

И вот через многие годы приходит понимание, что дрались Кузевановы и Горловы как-то беззлобно.

Недалеко построили трансформаторную будку, забегаем туда с мальчишками, а там шкуры собак ободранные, убегаем, и кто-то из многочисленных Бутылкиных уже говорит, что это «химики» собак едят. Химиками у нас называли людей, которые отбывали свой срок на поселении. Становилось страшновато.

Мамочка моя работает во вторую смену, снова ночевать одному с котом Барсиком. Как же хорошо тем, у кого есть братики и сестрёнки! Но к вечеру родители моего друга Эдика отпускают его ночевать ко мне, вот так нежданная радость. И чёрно-белый телевизор «Берёзка» транслирует нам, как наши лучшие в мире хоккеисты показывают такую игру, от которой не оторваться. Смотрели и поесть забывали.

Приподнятое настроение было у тёти Нины и дяди Володи, родителей Эдика. Из деревни, что на Брянщине, им прислали посылку старые родители, а там – домашняя колбаса. И дядя Володя говорил:

– Хорошо в нашу Сибирь посылки посылать, у нас морозище, всё сохраняется, а лето жаркое, но короткое, а летом колбасу не делают в деревне. Скот по осени забивают. Родители наши, поди, всем троим моим братьям послали вкуснятинки. Ой, а ведь я старший. Надо и нам тоже что-то им послать, Нина! Придумай что-нибудь.

…Я стою и снова гляжу на снежную горку. Интересна человеческая память, взяла и вмиг в детство меня возвратила. Дорогой дядя Володя ныне сильно болеет, рак почки, врачи сказали, если делать операцию, то не перенесёт. Встретил недавно тётю Нину, она, сердешная, и поведала об этом. О боже! Как же я благодарен Создателю, что все эти воспоминания есть в моей жизни, стоим, разговариваем о жизни с дорогой тётей Ниной, переживает за мужа, говорит, что дело плохо, что в таком состоянии он, а всё равно курит. Спрашивает о маме, говорю, бегает ещё, восемьдесят два года мамочке моей. Тётя Нина в ответ:

– Молодец! Шустрая! Так и надо.

Нынче в нашем посёлке Гидростроитель все ходят в магазин под названием «Советский Союз», хозяин там армянин. С толком подошёл к делу, и большие фото советских лет по всему магазину размещены с дорогим Леонидом Ильичом Брежневым, и строительство легендарного, воистину героического Братска изображено, но, главное, продукты там всегда свежие. А бурятская, абаканская и красноярская тушёнка, рыбные дальневосточные консервы, в особенности сайра, иваси, шпроты, фрикадельки и килька под названием «За Родину» пользуются особым спросом. Скоро лето, и все братчане запасаются к народному дачному сезону.

Заходим с тётей Ниной в этот магазин и теряемся. Она напоследок громко говорит:

– Своим всем привет передавай.

Я кричу, чтобы дяде Володе от меня поклон передала. Помню, дядя Володя, когда первый раз пенсию получил, говорил мне:

– Хоть теперь у жены не буду на табак просить.

Были окаянные девяностые годы, на заводе не платили совсем, а тут пенсию принесли, и настроение дяди-Володино понять было можно, ибо шибко выстрадано всё это.

Дорогой дядя Володя! Как же дружно мы жили в бараке! Шутили: «Дядя Зиновий с тётей Русей, пан Величинский с тётей Дусей». Паном Величинским мама моя называла дядю Володю, родом он был из Днепропетровска. Помню, наготовит свиньям в огромной кастрюле и несёт в сарайку в одной тельняшке, а на улице меж тем все сорок градусов. Сильны были люди!

Мамочка моя часто мирила соседку Дусю с дядей Володей, сложны характеры людские. А после рассказывала мне: «Зайдём в наш барак с паном Величинским, мы только что со второй смены с ним приехали, вместе на железобетонном работали. Ночь, я печку скорее затапливаю, гляжу, ты под тремя одеялами лежишь, спишь, ресницы у тебя, сынок, инеем покрылись, быстро наша печка остывала, сколько ни топи, барак есть барак. Сама от усталости валюсь на железну кровать, маленько засну, вскочу, а в комнатушке нашей уж тепло. А пан Виличинский всё сидит на табуретке, грустит, рассказывает мне о том, что с Дусей поругались, а мне неудобно, ведь уснула, а как не уснуть – в три смены работали…»

Чудна человеческая память! Встречаю недавно Геннадия Бутылкина, говорю ему, что он всех больше на своего отца похож, обнимаемся, чуть не плачем, вот и Гене уже полтинник стукнул по маковке. Он всё босоногим мальчонкой бегал по бараку, ой, да что же я, все мы были босоногие, и занозы не беда, любой иголкой или булавкой без обработки вытаскивали, и никакой инфекции, ну если только зелёнкой иногда помажут, вот уж воистину целебное на все случаи жизни лекарство.

Вспомнился вдруг Витя Головин, учились с ним в тридцать восьмой школе. Сидели за одной партой. Однажды его на какое-то время посадили наши правоохранительные органы. Потом отпустили. Заходит в класс, и снова мы за одной партой.

Хороший парень был. После армии работал у нас на заводе сварщиком, радиохулиганили с ним, потом поехал в Бодайбо добывать золото. Там он за кого-то заступился, словом, убили его. Справедливый он был и сильный духом человек. Встретил его маму, поклонился, она обрадовалась, что помнят ее Витю.

…Жена моя, Ирина, уже пришла с работы и громко говорит мне:

– Ты что к окну– то присох?

И я нехотя очнулся от своих воспоминаний. Перловка с котлетами готовы, чай с шиповником, который в конце августа собирали в нашем сибирском волшебно-красочном лесу, запарен. На горке дети по-прежнему весело трезвонят. Играйте, кричите, трепыхайтесь, и веселитесь, наши хорошие…

– На моё здоровье радиация чернобыльская повлияла, только у других в худшую, а у меня в лучшую сторону.

То ли шутил, то ли вправду говорил дядя Коля. Поверить в такое было невозможно. У нас, в сибирском посёлке Гидростроителе, отопительный завод, в советское время гремевший на всю страну, выделил для чернобыльцев девятиэтажный панельный дом. Людям за ликвидацию страшной аварии давали новенькие квартиры. Низкий поклон директору завода Самусенко Петру Николаевичу за это и вечная память от нашего поселкового народа. Сколько людей после облучения поумирало, сколько мучилось от болезней, получая пенсию по инвалидности!

А тут Николай говорит: наоборот, помогло! Балабол, сколько их по Руси – не сочтёшь. А дядя Коля меж тем продолжал:

– Я у самого реактора был. В спецодежде, конечно. И с тех пор ничем не болел вообще. Даже бацилла никакая не берёт. Когда законсервировали реактор, я всю оставшуюся жизнь шофёром проработал. Да и там шоферил. Пять раз был женат, когда уходил, ничего себе не оставлял. От каждой жены – по одному, по два ребёнка, сынишки, дочурки. Теперь вот с шестою живу, и тоже дочка родилась, я её с сыном взял.

Николай после этих слов поводил рукою возле сердца, и лицо его стало грустным. Я глядел на дядю Колю, и мне хотелось побольше расспросить о жизни его. У реактора был – и ничего, выжил, да ещё и здоров, как бык. Ладно, врёт, так врёт, главное, сын говорит: на рыбалке Коля отлично себя показывает.

Старший мой сын Виктор ругает меня: де, какой это тебе дядя Коля? Он старше тебя лет на десять, а может, и того меньше. На одной из рыбалок я был поражён, как Николай не жалеет машину, свою старенькую «Ниву». Оно бы понятно, если бы богатым был, нет. Богатый бы, наоборот, жалел машину.

Приехали мы тогда на один из заливов Братского моря. Что значит Братское море? Это мы, братчане, его так называем.

На самом деле это Братское – самое крупное в мире искусственное водохранилище. Пишу об этом для тех, кто не знает, чтобы лучше поняли рассказ. Приведу небольшую справку.

Братское водохранилище в Сибири, на реке Ангара (Иркутская область). Самое большое по полному объёму (169,3 км³) долинное водохранилище мира. Образовано плотиной одноимённой ГЭС. Подпор уровня воды у плотины 106 м. Полезный объём 48,2 км³, пл. 5470 км². Заполнено в 1961–1967 гг. Состоит из двух основных плёсов – по р. Ангара (длина – 500 км, наибольшая ширина 33 км) и по р. Ока (длина 370 км). В подпоре находится большое количество притоков, по которым образовались длинные, извилистые заливы. Осуществляет многолетнее регулирование стока; колебания уровня до 10 м. Имеет большое значение для энергетики, судоходства, лесосплава, водоснабжения и рыбного хозяйства. Порт – г. Братск.

Николай на «Ниву» цепи надевает, и вот ведь жизнь, уезжали из посёлка, меньше двадцати градусов было мороза, а тут на берегу нашего сибирского моря за тридцатник жмёт. Утро. Морозец обжигает лицо, подмерзают ноги, начинает всходить наше сибирское солнышко. Сосны стоят плотной стеной на берегу нескончаемых заливов. Дядя Коля улыбается, цепи надеты на колёса русского внедорожника. Дороги накатанной вовсе нет, переметает дорогу на льду. Впереди летящий снег от работы колёс, полностью перекрыл видимость на лобовом стекле. Глубина снега до льда в этом году не такая большая, не больше полуметра.

Мы с сыном переглядываемся, а дядя Коля притопил педаль газа, мотор рычит, и кажется, что в любую секунду будет взрыв, а мы едем, но не видим, куда. Николай улыбается, о чём-то говорит сыну. Я расслышал только:

– Зверь мотор! Повезло, это я тебе точно говорю. Другой бы сдох давно, а этот, гляди, дюжит. Я шофёром всю жизнь, понимаю.

Наконец остановились. Вышли из машины.

Оказалось, за нами ехала другая «Нива», но та была без цепей. Я спросил у мужиков, как, мол, едется. Ответили, что после вас хорошо. Были это два пенсионера, и, знамо дело, жизненная закалка их чувствовалась на лету, ибо далеко не каждый сюда попрётся. Потом оказалось, что рыбаки, которые ехали за нами, недалеко от сына живут. Знакомит людей рыбалка, крепко знакомит.

Когда приехали на место, откуда-то появились вороны. Сын Виктор говорит:

– Они всегда, где бы ни рыбачили, появляются. Я когда маленьких окуньков поймаю, им оставляю. И вот, бывает, едем мы помногу часов, а вороны всё видят, и за нами, получается, летят, приучили мы их. Эх и умные они!

Слушая сына, вспоминаю свой рассказ для детей «Якутские вороны». Там эти умнейшие пернатые на дорогу в клювах кедровые шишки накладывали. Поедет машина, раздавит шишки, а они после выклёвывают пользительное крошево. Ядро у шишки достаточно твёрдое, и, видимо, им неловко клевать, а тут вот до чего додумались. Историю эту мне поведал наш заводчанин по радиаторному цеху. Эх! Родной до боли радиаторный цех, снабжавший всю страну стальными отопительными радиаторами. Стоишь ты теперь одинокий и давно неработающий. Сотни километров по тебе мои ноженьки исходили за многие годы, ибо цех наш огромадных размеров. Сколько уж мужиков и женщин поумирало с тех пор, с которыми я, тогда молодой, работал. Об этом написана повесть «Правобережные», дай бог опубликовать.

Когда приехали на место, сын достал бутылку самогона, жареную курицу, сало и, видя мой недовольный взгляд, сказал:

– Отец! На северах по вахтам так намаешься!.. И об этом моменте знаешь, как мечтаешь?! Погляди, красота кругом какая, я много где в России был, а у нас, в Сибири, всех красивее, нет нигде таких масштабов, нет. Это же не степи, это лес и вода.

Старшему моему, Виктору, двадцать девять, мужик богатырского телосложения с большою рыжею бородою. Работает инженером, испытывал бетоны на прочность, строил мосты по нашей необъятной Сибири. И повидал, и пережил много действительно тяжелейших испытаний. Помню, вернулись сын с другом Михаилом с вахты, расстроенные сильно. Оказалось, что их заставляли вышестоящие подписать документы о приёмке моста в эксплуатацию. Не забыть вовек мне слова Михаила:

– Дядя Толя! Мы сами сколько мостов построили, потом стали проверяющими. Увидели брак. А если бы подписали, потом, возможно, люди бы погибли, и как после этого жить?! Вам, дядя Толя с тётей Ирой, повезло, вы жили и работали в советское время, сейчас кругом беспредел. Всё сделано против честного человека. Мы с завистью на вас смотрим. И, ремонтируя старые мосты, понимаем, какого наисильнейшего уровня были раньше специалисты. Дай им бог здоровья в старости, кто ещё жив.

За неподчинение вышестоящим их уволили, при этом прямо в глаза говоря молодым инженерам, что они шибко честные и дураки. А работники этого строительного предприятия все в один голос говорили, что таких инженеров поискать. И даже когда ребят уволили, работники всё время звонили и спрашивали, как делать то или это, оказалось, так грамотно и профессионально составлять документацию другие работники не могли, и Виктор с Мишей охотно помогали сотоварищам, хотя уже и не работали на предприятии. Все их жалели, но такова суровая правда жизни, не нужны ныне нашей стране честные…

А нам с женою переживания…

В ту рыбалку мы поймали мало, много сил ушло на вытаскивание застрявшей машины. Хорошо, друзья сына тоже ехали по этому же бездорожью. Быстро и слаженно работая, помогли вытащить нашу «Ниву». Глядеть на это было мне шибко приятно и выстраданно, сам когда-то был таким, и вот теперь сын с друзьями повыросли. Тяжело вас было поднимать, родненькие, в девяностые – спасу нет, как тяжело.

Вспомнился погибший друг Виктора, Валерка Войтов. Авария на дороге. Вечная память парню этому, добрый был. Помню, несём на спинах тяжеленные горбовики, набитые бычками. Хорошо тогда бычок шёл на нерест, выручал нас, котлеты из него вполне съедобные. Мальчишки идут, и, видно, тяжело им, но выживать надо. Эти бычки хорошо брали на базаре, но и милиция за незаконную продажу гоняла, как хочешь, так и выживай.

Я глядел, как работают молодые сибиряки, вытаскивая машину, и в душе гордился ребятами. Сколько ныне по телевизору показывают, де, молодёжь, плохая, а где же нормальные? Они есть, их, хороших молодых людей, большинство у нас. Условия жизни стали жестокими, и тут не только молодым, большинству туго приходится. Кто уже и жениться успел, кто развестись, канительна история жизни человеческой. В советское время работай только – и зарплата, и квартира, не сразу, но будет. Теперь зачастую страшное выживание, и я не ругал сына за самогонку: настрадался парень на северах будь здоров.

Николай вдруг заявил, что обратно нас мой сын Виктор повезёт, де, выпивши, устал. Витя привычно сказал:

– Батя! Давай обутками поменяемся, я тебе свои отдал, чтобы тебе легче было ходить.

Я бухнулся на снег, снял современную обувь для строителей, хорошо в ней, тепло и уютно, наблюдал, как сын докуривает сигарету и глубоко вздыхает. Предстоит привычный, но всё одно тяжёлый путь по льду Братского водохранилища.

Всё рулевое было раздолбано до предела, но сын рулил по сложной весенней дороге. Окуньков тридцать на двоих, огоревали с сынишкой, и то ладно, слава богу. Бензину бак сожгли.

Прошло немного времени. И снова рыбалка. Думал: расспрошу наконец о жизни Колю, но и в этот раз не пришлось. Долго мы мотались по Братскому морю, поймали нормально, но, когда собрались обратно, «Нива» провалилась на полметра под лёд, не помогли и цепи на колёсах. Но лёд был толстым, больше метра. Весна, кое-где подтаяло, вот и результат. Промаялись, вытаскивая русский внедорожник с час.

Вспомнилось отчего-то: видел в тайге кресты, прямо в лесу старинный погост, и теперь в голове зазвучала песня «Монастырь», которую исполнял на концерте в Братске народный артист Александр Яковлевич Михайлов. Слова песни будоражат душу. «Средь бескрайних степей и дремучих лесов похоронен великий народ».

Говорю Николаю, пошли, мол, в лес, костёр будем разжигать, ночевать. Он в ответ:

– Ты, Анатолий, оптимист. Мне завтра на работу. Кто кредиты будет за меня платить? Они, эти суки, только и названивают.

Сходили в лес, принесли побольше веток и наконец вытащили «Ниву». В общем и целом наша «Нива» на цепях идёт неплохо по сибирскому бездорожью, многие иномарки-джипы ей уступают, а сам Николай на эти самые цепи не нарадуется.

Взял он шестую свою жену со взрослым уже сыном. Тот два кредита взял. И теперь Николай работал, чтобы расплатиться, но получалось плохо. Помогал гасить, и жена была ему очень благодарна за это. Николай получал неплохую, по нашим меркам, пенсию (ликвидатор аварии на Чернобыльской АЭС), по сей день работал шофёром и частенько рассуждал так:

– Кредиты эти замучили. Хорошо, рыба выручает, натуральным образом кормит нас.

Весна двадцатого года. Останется в истории мира тяжелейшим испытанием. Многие тысячи людей умерли, тяжело болели. Коронавирус…

Настало лето. Сын купил старенький «Сурф», машина проходимая, но чтобы купить даже старенькую японскую машину, сыну пришлось погибать на северных вахтах пять лет. Машине двадцать лет, мотор рассчитан на огромный пробег – словом, качественная и проходимая по бездорожью машина.

В начале, когда ещё сын только поступил в институт, мы купили ему старенькую «Ниву». Но, после того как вытаскивали его из тайги трактором «Беларусь» несколько раз, я понял одно: надо было покупать сыну трактор. Но он намного дороже, потому было не осилить. Когда ехали в очередной раз вытаскивать «Ниву» из трясины, очень хотелось иметь именно трактор-танк.

На «Сурфе», дяди-Колиной «Ниве» и старом, военном уазике, которым управлял друг Виктора, Михаил, мы отправились на летнюю рыбалку. Дорога, как всегда, наисложнейшая, мой сын другой не признаёт. По Интернету общается с такими же, как и он, отчаянными ребятами.

Николай, с которым ехал я, всё же застрял в одной из глубоких луж, не помогли и цепи. Михаил подцепил его верёвкой и довольно быстро выволок на своём уазике. И хоть дорога была неблизкая, но когда перед тобой открывается огромный залив с первозданной тайгой, то настроение тут же идёт в гору.

Ставим сети, кидаем спиннинги, по вечерам немножко пьём домашний самогон. Сейчас много кто гонит самогон, и правильно делают, ибо в магазине водка плохая, да и не водка это вовсе.

Когда выставляли сети с Николаем, поднялся сильный ветер. И Николай вдруг стал материть меня, что это не так делаю или то. Я за вёслами с детства, понимал, что всё делаю правильно, но терпеливо молчу и работаю на вёслах. Знал я и то, что ежели послал бы его на три буквы, он бы вмиг успокоился, но не делал этого. Думал, будет ли конец его психическим атакам.

Наконец сети выставили, подплываем к берегу, вытаскиваю лодку, подхожу к костру. Дядя Коля идёт за мной, подходит тоже к костру. Наливаем чая, едим домашние пироги. Николай ест жадно, я только два огоревал, он же, наверное, с десяток. И вдруг тихо говорит:

– Ты писатель, а я тебя вон как костерил! Нервы. Ты всё правильно делал, а я, понимаешь, в азарт вошёл. Вот и вышло так, прости меня, пожалуйста.

На душе стало легче, не зря получается, сдержался. Николай же стал рассказывать о различных сибирских насекомых, названия которых я не слышал никогда. Согревшись крепким чаем, я какое-то время слушал, а потом мысли унесли меня к речке Шаманке.

Помню, на заводе сгорело сено, и надо было срочно спасать заводских коров от голода. Время было зимнее. В бригаду спасателей попал и я. Недалеко от речки Шаманки были расположены заводские поля, сено стояло в громадных скирдах. Все, конечно, видели мультфильм «Ну погоди!». Там есть момент: едет комбайн по полю, выбрасывает квадратные брикеты. Нам выделили точно такую же машину. И мы эти сенные брикеты вилами закидывали в кузов машины. Коровы были спасены, сена, слава богу, было заготовлено на полях немало. На речке Шаманке, пока ждали машин, ловили налимов мордами, дедовским способом.

Теперь к Шаманке не проехать, перекрыли путь простому народу. В данном случае местные богатеи, но такого по стране, к великому сожалению, много.

Николай окликнул меня:

– Э! Да ты не слушаешь меня, писатель, едрёна корень. Я тут ему стараюсь рассказываю, насекомый мир преподаю.

И мы, глядя друг на друга, смеёмся.

На вторую ночь Николай выпил лишнего и захотел поплавать. Ширина в этом месте до берега была с полкилометра, вода в Братском водохранилище плюс четыре градуса. Позднее мы узнаем из карт, что именно в этом месте протекала речка, стало быть, речка эта теперь под водой течёт. Вода студёная. А Николай, раздевшись до семейных трусов, нырнул и поплыл, уговаривать бесполезно, упрямый шибко. Я на лодку – и за ним и не могу на резиновой лодке угнаться за дядей Колей. На берегу мои сыновья Виктор и Сергей помирают от смеха, аж валятся на землю, это я говорю в прямом смысле. «Эх, и силища у Николая!» – думаю. А тот орёт мне:

– Чё ты за мной поплыл? Я ещё тебя на лодке спасу.

После этих слов я слегка обиделся. Забросил спиннинг, и клюнула огромная щука. Подвёл я её к лодке, голову свою огромную показала и оторвала маленькую блёсенку. Спиннинг был Колин, а он всегда рыбачит на тонкую леску и маленькие блёсенки, по его разумению, он, таким образом, всех перелавливает.

Щука ушла. Я по-прежнему плыву за Николаем, но так и не могу его догнать. Проплыв полкилометра по ледяной воде, пловец, не отдыхая, повернул обратно, при этом время от времени о чём-то говоря. Приплыл к месту нашей стоянки.

После, выпив литр самогона и хорошо при этом поев, лёг спать. Всю ночь из его палатки храп стоял наисильнейший. А в пять утра Николай поднялся и пошёл кидать спиннинг, никаких следов похмелья в нём не было, хотя самогон был больше пятидесяти градусов.

Николаю шестьдесят пять лет, и мы с сыном удивлённо смотрели на бодрого и сильного человека.

Лодочный мотор не заводился. Николай перебрал его раз, наверное, пять, дёрнул, выматерился слегка, пошёл, достал другой мотор, и они с сыном уехали снимать сети. Можно, конечно, было попасться рыбнадзору, но нам повезло, да и знаем, где безопаснее рыбачить, водные масштабы позволяют.

Сколько наши братские заводы отравляют воды и воздуха, а им ничего. А тут ежели поймают, то долго потом рыбачить не захочешь, хотя таких, как мой сын и Николай, не остановить.

Но эти несколько вёдер рыбы достаются действительно тяжелейшим трудом. Лещ, карась, окунь, сорога ныне главенствуют в наших ангарских водах, щуки стало намного меньше, таймень, хариус, сиг, елец – редкость.

Лето закончилось, сын Виктор на Севере заболел коронавирусом, позвонил мне, сказал, чтобы берегли Серёгу, младшего брата, не так давно пришедшего из армии. Витя вроде как прощался со мною по телефону. Трудно это всё было пережить, ох, как трудно.

Прошёл месяц, из-под Мирного, где работал сын, людей из-за инфекции отправили сначала в Красноярск на изоляцию, а затем по домам. Прибыл и наш Виктор. Мы с женою и моей мамой были несказанно рады, что живой. Не надо никаких денег, лишь бы кровинушка был живой.

Сколько по стране таких вот родительских мыслей бродило в головах, сроду не сочтёшь. Сын рассказывал, что таблеток им не давали, их просто не было, сильно тяжёлых увозили в первую очередь на самолётах, потом увезли и их. В эту осень заболел и я. Две недели стояла высокая температура. До этого никогда так сильно не болел, были мысли о смерти.

После Нового года Виктор с дядей Колей поехали на рыбалку на «Сурфе». По Усть-Кутской трассе в одном месте была страшная гололедица, и на обратном пути рыбаки наши вылетели с трассы и, перевернувшись, врезались в деревья. Жена моя Ирина сердцем почуяла это, послала меня к Колиной жене.

Иду, а желудок от волнения к рвоте тянет, так уж устроен мой организм. Сильно я всегда всё переживаю. Помню, в институте сынок учился и не вернулся с рыбалки. В милиции меня опросили, спрашивали, во что был одет. Когда шёл обратно домой, упал на колени, молился Богу, а был очень глубокий снег, я и не заметил, как облепил снег колени, и дома не отряхнул, такое навалилось полное бессилие от волнения. Весь пол потом был мокрый от таянья.

Через какое-то время позвонил сын, сообщил, что живы. Вернувшись, рассказал, что застряли, шли по льду, от усталости падали прямо на лёд. Выходит, вместе мы с ним тогда падали: он на лёд, я на снег. Приехали из МЧС, помогли им вытащить машину на трассу

Пока мы сейчас ждали помощи, Николай развёл большой костёр, сын горевал, вот и северные вахты мои пропали даром. Приехали и милиционеры (не могу я их полицейскими называть). Один, заглянув в машину, увидел множество пустых бутылок из-под водки. Задал вопрос Виктору и был сильно удивлён объяснением: сын очищал лёд от такого вот мусора.

Покупали «Сурф» за восемьсот тысяч, продали побитый за четыреста. Я отговаривал сына продавать, может, восстановим потихоньку, уж больно проходимая, хорошая машина. Но сын сказал:

– Батя! Нам надо на что-то жить, восстанавливать после такой аварии всегда очень тяжело.

Но, главное, сын и Коля живы.

Скоро у Виктора новая вахта, говорит, что после перенесённого коронавируса чувствует себя намного хуже, чем до болезни. Об этом и по телевизору каждый день твердят. Больно всё это видеть и слышать.

Так и не удалось мне ничего узнать о личной жизни Николая. Думаю, что в пяти его разводах сыграл роль его упрямый характер. Хотя с таким человеком я бы в разведку пошёл.

Вчера, а это двадцать четвёртое марта, рыбаки наши вновь уехали на рыбалку на дяди-Колиной «Ниве». Поймали только на жарёху, но довольны и этим.

Пока дописал рассказ, сын уехал в Якутию на вахту.

Есть на белом свете легендарный сибирский город Братск, живёт в нём простой мужик дядя Коля…

На крошечном полотне земли наряду с травой росли полевые цветы. Живу я на белом свете пятьдесят пять лет, а всё чему-то удивляюсь. Хорошо это, ей-богу хорошо.

А всё одно, сколь ни живи, всё одно ничего не поймёшь. Сократ говорил: «Я знаю то, что ничего не знаю, но многие не знают и этого» – удивительно верные слова. Участок этой земли давно заброшен, но граничит с моей дачей. Невольно наблюдал, как растут трава и цветы на этом участке, где люди уже давно не садили картошку. В мае росли одуванчики, в июне – другие растения, и так – до осени. И насчитал я этих разных трав и цветов больше шестидесяти. А это ведь всего шесть соток земли!

Из этих шестидесяти наименований я знал только несколько: полынь, колокольчик, жарок – вот и все мои познания. А наши предки помнили по именам многие растения, моя незабвенная бабушка Татьяна Ивановна Куванова без всякого образования прекрасно знала все травы. Да разве только травы?! Она, сердешная, как и все деревенские люди, ведала полный уклад деревенской жизни, а это без всякого преувеличения – великие познания выживания на земле. Отключи тепло, свет, воду в городе – это станет настоящей катастрофой! В деревне же не почувствуешь эту самую катастрофу. Пишу эти строки и думаю о сибирском писателе Анатолии Григорьевиче Байбородине, да я и приведу выдержку из его выступления у нас в Братске:

«Раньше была добрая традиция домашнего чтения. Читались не только стихи, но и проза. Это объединяло людей. Я родился в крестьянской семье. Были в нашей деревне охотники, скотоводы, рыбаки, ведь природа-то состояла из лесостепей – спасали рыбой наш народ многочисленные озёра (их было тридцать), добывалось в них рыбы, как с половины Байкала. Понятие крестьянский мир – это целая цивилизация, мир очень сложный, непостижимый. Наши великие русские писатели В. Белов, В. Распутин лишь прикоснулись к этой крестьянской цивилизации – и уже стали Великими. Непостижимо трудно об этом говорить. Если какой-нибудь гениальный, выдающийся художник напишет замечательную картину, на которой будет изображён ангарский закат или рассвет, то именно закат и рассвет будут намного гениальнее его картины. Это русская многовековая природа, она непостижима. Вдумайтесь: девяносто процентов живущих в России – раньше были крестьянами. Когда раньше говорили о народе, всегда имели в виду именно крестьянина. В советское время во многом чурались этого слова, крестьяне назывались колхозниками. Бабушка моя, когда расписывалась в ведомости, ставила крестик, была безграмотной, и мне, маленькому, казалось, что фамилия у неё – Крест. Но у неё в сознании были отзвуки вселенского крестьянского знания, она знала небосвод, звёзды. По звёздам она знала множество примет, ведала всякую травинку, былинку. Это академику надо было много и долго учиться всему этому, а бабушка моя всё это природное знала, была мудрее академика, хоть и не ведала книжной грамоты. В те времена крестьяне боялись книжной грамотности. Душа – она как чистый лист: или туда впишутся Божьи глаголы, или суетные порочные письмена… Я был тогда маленьким, а родные мои, хоть и были неграмотные, всегда с огромным вниманием слушали по радио спектакли. Радио было в виде тарелки, старенькое, вещали, например, «Тихий Дон» М.А. Шолохова, так казалось, все жители села в это время у приёмника – живое слово шло. В девятнадцатом веке было искусство дворянское, двадцатый всё же – искусство народное».

Вспомнив дорогого душе земляка, гляжу на удивительное разнотравье в который раз, невольно дивлюсь: окрест, в нескольких шагах от дачи, красавец сибирский лес, в нём полно разных птиц. У жены хорошее зрение, и она то и дело говорит мне, как выглядит та или иная птичка: «Ой! Гляди, Толик! Вон с красным гребешком, ой, а эта – с красной грудкой, ой, а у этой оперение и красное, и голубое, и синее с сереньким». Глядел на жену в очках с огромными линзами, и было просто хорошо… Но для себя отметил, что почему-то среди множества разных птиц главенствуют вороны…

В лесу кто-то издаёт звуки, похожие на мяуканье. Жена говорит: «Может, кошка?» Я отвечаю: «Может, и кошка, а может, рысь». Смеёмся, но в лес идти не решаемся: уйма клещей, да и на даче, как и во все времена, полно работы.

Пять утра. Слышим с женою: кто-то ходит по крыше. Прямо в трусах и майке выхожу на улицу, а кого стесняться – катастрофически мало наша Сибирь населена людьми, да после окаянных девяностых тут и объяснять ничего не надобно.

Утро. Июньское солнышко всходит за лесом, его не видно, но оно вскоре осветит всё вокруг: и грядки, и картоху с капустой, и кабачки с тыквой, и смородину, сливу, яблоньки, щавель, клубничку. Все ждут тебя, ненаглядное сибирское солнышко, ты уж всходи, а мы не позволим крокодилу из сказки тебя проглотить. Нам ныне без дачи туго выжить, потому – грей нас. Клубничку ранним утром взялись кушать птички, но сын заказал какой-то сорт, и мы посадили гряду в другом месте. Выросла крупная, красивая, словно в сказке, клубника, и вот на этом новом месте не трогают птички клубнику, а на старом – клюют. Клюйте, родимые, надобно делиться с живым миром, божиим миром. На огороде всё полито и ждёт, родимое свет солнышко, твоего тепла.

Но чтобы всё было полито, шибко туго пришлось другу моего старшего сына Виктора, Михаилу Зелепухину. Прямо из Ангары качает старый двигатель воду в наш кооператив, берег крут и высок, состоит берег не только из земли, но и из камня под названием «диабаз», который используется в строительстве дорог, но и не только, плотина наша в этот камень врезана. Убеждал, убеждал Миша людей, что надо давно переслужившие свой срок ржавые трубы менять, но народ наш трудно стронуть с места. А он, сердешный, уж третий год, в прямом смысле слова, сотни сварочных швов наваривает на эти самые ржавые трубы. Тяжкий это труд и бессмысленный, потому как, если в одном месте заварил, тут же лопается в другом – труха, а не трубы. Тыкнешь по трубе электродом – вот те и дырка новая. Беда! Сам сварщиком работал, ведаю, о чём говорю.

Вот Михаил и рискнул – купил пластиковые трубы и проложил по двум улицам кооператива. Поглядели люди, как радуются те, у кого новые трубы, и наконец стали сдавать деньги. Миша по образованию инженер-строитель. Немало они с моим сыном построили мостов и дорог, а потому как честные, то богатыми не стали. Мой так и мотается по северам, а Михаил пошёл работать в МЧС и возглавил наш кооператив. До него была председательша, жутко и совершенно открыто воровала, всё сделала для того, чтобы закрыли единственный магазин в кооперативе. Не получилось: люди хотят есть, и правда, как ни странно, победила – словом, избрали Мишу.

На собрании он обратился к сибирякам: «Я по образованию инженер, работаю в МЧС, вы меня выбрали, мы пережили страшные девяностые, многие люди не в состоянии были платить в те годы за дачу. Кооператив выжил за счёт тех, кто платил, низкий поклон дорогим нашим пенсионерам, но теперь за долгие годы у таких неплательщиков накопился огромный долг. Сейчас обстановка другая, все мы люди, давайте простим долг неплательщикам. Пусть платят текущие платежи, считаю, что размер платежа нужно оставить прежним. Когда нет воровства, то выясняется, что пусть не на всё, но на многое хватает наших взносов».

От такой речи я всерьёз забеспокоился за Мишу, думал, сейчас накинутся с матами. Но все одобрили Мишино предложение: сердоболен наш народ, ведь неплательщикам у нас никогда не отключали электричество и воду. Теперь Миша прилагает неимоверные усилия, чтобы сделать лучше напряжение тока. Достаётся Михаилу крепко, зарплата председателя шесть тысяч, но он старается, помоги ему, Господи.

Мишины слова напомнили снова девяностые, когда мне, сварщику с четвёртым разрядом, было не на что купить хлеб. Восемь тысяч рабочих нашего завода выгнали на улицу, а дома меня ждали жена и двое маленьких сыновей. Были предновогодние дни, по телевизору Андрей Макаревич советовал: «Если вы всё ещё думаете, что приготовить на Новый год, то приготовьте молочного поросёнка».

В юности я любил песни этого музыканта, но после этой передачи что-то надломилось в душе – сытому голодного не понять, во все века, видно, так будет, только зря смеялись над Брежневым. В годы его правления подавляющее большинство нашего сердобольного народа имели работу, бесплатную медицину, путёвки в санатории и многое другое, но главное – уверенность в завтрашнем дне. Теперь многие миллионы людей так думают…

Но вернёмся к тому, что кто-то ходит по крыше. Обхожу домик, а надо сказать, что баня у меня прикреплена к дому. Вижу, как с крыши вороны сталкивают воронят – учат их летать, от этого и был шум, который нас разбудил. Эх, шельмы! Не дали ещё часок-другой поспать. Мы ведь работали на земле, устали, а им разве дано это понять?..

Сибирское утро. Это какая-то необъяснимая вселенская радость на душе. Тишина. Да непременно такая, что всякий раз диву даёшься, как много всего дано человеку Создателем. Великий Фёдор Михайлович Достоевский говорил примерно следующее: «Много дано человеку, надо бы убавить». Дорогой Фёдор Михайлович! Вы, скорее всего, имели в виду плохие качества характера человека. Но, глядя на это утро, на встающее из-за леса солнышко, слушая песни разных птах, которых такое огромное разнообразие, пожалуй, не меньше, чем трав и цветов, которые я попытался хотя бы сосчитать, прошу Создателя ничего не убавлять.

Понятие, что мир лежит во зле, имеет тому массу подтверждений. Вспомнилось, как в девяностые шибко выручала дорогая сердцу дача: ели картошку, капусту, грибы, рыбу, спасибо Ангаре – выручила, не голодали, потому как работали на земле, почти все так выживали. Но отчаяние порою душу сдавливало так, что и продыху не оставляло, и вот в такие секунды думал: всё, отмотыжился. На хлеб денег часто не было, страшное время. А мы с Ириной растили двоих сыновей, тогда государство не давало денег за рождение детей, как нынче. Удивительно, но, перемогая безвременье, всё же, хоть и далеко нечасто, находили время с женою порадоваться: слава богу, растут сыночки.

Старший сын Виктор теперь работает по северам ведущим инженером, построил и строит множество мостов и дорог в наисложнейших сибирских и северных условиях. Он, словно солдат в горячей точке, много чего повидал, много кому помог и в свои тридцать лет имеет много болезней, но по-прежнему рвётся в бой – строить дороги и мосты. Летает на вахты на старых советских самолётах, и мы с Ирой, глядя, как тут и там разбиваются эти самые самолёты, горестно вздыхаем и осеняем себя летучим крестом.

Младший, Сергей, отслужив в армии, тоже учится на инженера-строителя. Сначала он отучился на программиста четыре года, потом год в институте, но по нашим законам не положено два образования, пока не отслужишь в армии. Сын вернулся из армии, но учится уже не в своей группе. Известно, что жизнь сложна и многообразна, и мы по-прежнему живём, переживая сердцем за родных и близких, знакомых и незнакомых людей. Простите меня, многогрешного, за мои размышления, Фёдор Михайлович, но то, о чём пишу, выстрадано, а стало быть, по моему разумению, имеет право быть.

Наш дачный кооператив расположен в двадцати километрах от посёлка, лес вокруг страшно вырубается, огромадные сопки стоят голые, но наш кооператив кругом окружает лес, и я молюсь, чтобы до него не добрались нынешние воры. Понимаю, конечно, что это всё одно случится, от этого наступает в душе тоска…

От того, что воруют лес, народ наш не стал жить лучше, это до боли сложная тема. Но пока на этот зелёный островок надежды слетелись все редкие насекомые, птички Сибири. Живите, родненькие…

Порою думаешь, когда поедет техника сюда вырубать лес, то возьму двустволку и буду стрелять – не в людей, они не виноваты, а по технике, пули от двенадцатого калибра кого хошь остановят… Но нет у меня двустволки, а об её убойной силе знаю. Господи! Сохрани нашу Сибирь!..

Не ведаю, научили ли вороны летать своих воронят, а вот нас разбудили окончательно. Жена срезает кабачок, который посадил я в старой бочке. Эх, и мощнецкими лопухами радует кабачок, говорю ему: «Да не лопух ты! А кабачок! А листья-то твои лопуху не уступают, ничего, брат, расти, радовай, именно радовай нас, мало подчас радости-то». Ирина готовит оладушки, но раньше она добавляла больше муки, теперь больше кабачков, а муки совсем немного. Вкусно поели кабачковые оладьи с клубничным вареньем, попили чай из листа смородины.

Не успел я и глазом моргнуть, а жена уж разговаривает через небольшой забор с соседкой Татьяной. Хорошо, что забор невысокий, рейчатый. Ныне ставят такие высоченные заборы, что не поговоришь с соседом-то. Я наблюдал одну картину: у двух соседей огромные заборы, и каждый забирается на второй этаж, и так они разговаривают друг с другом. Приходится им громко говорить, грустно от этого, а ведь раньше люди были ближе друг к другу. Иной раз хочется крикнуть на весь мир: «Ну все же помрём, так давайте, пока живы, соблюдать традиции наших стариков!»

Но у нас с соседями, слава богу, забор маленький, а стало быть, дружим и общаемся. Соседка бает Ирине: «У меня ныне капуста не завязывается в вилки, Сергеевна посоветовала ложку подсолнечного масла сверху на вилок вылить – и ведь стали завязываться». Я же говорю Татьяне, что на остановке от одной женщины услыхал, что она в картофельную лунку добавляет комбикорм, твердит, что ботва от этого мощная. Татьяна улыбается.

Как-то пошёл на дачную автобусную остановку: сидит бабушка и рассуждает: «У меня пенсия двадцать пять тысяч, мне не хватает». Я говорю ей, что моя жена получает десять. Та, ещё совсем нестарая бабушка, заявила: «Как это так? Я получаю двадцать пять, а ваша – десять, такого не может быть». После таких слов не хотелось разговаривать с этим человеком, но выручил дед-белорус, ответив ей за меня: «Ты когда выходила на пенсию, чё сравнивашь? Те, кто сейчас выходит, мало получают, знать надо».

Смотрел я на бабушку, которой не хватает двадцати пяти тысяч, и думал: «Милая моя Ирина, кормишь меня на свою десятитысячную пенсию, спасибо тебе, родная». Не ведал я, что, отработав с шестнадцати лет в северном регионе до пятидесяти пяти, останусь без пенсии. На бирже сказали потерпеть ещё три года, мол, пенсионная реформа, а так, ежели по-старому, то с января этого, двадцать первого года получал бы пенсию. А после сложной операции на глаза вижу плохо и нельзя работать – запретили врачи. Инвалидность не дают, говорят, такие законы. Спасибо, дорогая моя Иринушка, что не бросаешь меня…

Но мужик есть мужик. Потихоньку удобно обустроил поливочные шланги, по утрам открывал, вечером закрывал теплицу. Дров напилил, пока был здоров, и теперь топил баню. Дровишки ношу по одной, две штуке – тяжёлое поднимать нельзя, иначе, врач сказал, глаз снова может ослепнуть. Ходил в лес, заготовлял берёзовые веники, а по мелочам сколько всего наберётся.

Словом, был я хоть и никудышным, но всё же помощником у жены. Хотя из-за плохого зрения побил немало посуды – стал часто спотыкаться, сильно падать. Огромная линза на глазу спасает, но глаз быстро устаёт. Ирина, побыв выходные на даче, уезжала, а я оставался. Известно, когда живёшь на даче, то и лучше всё растёт. В прошлом году посадили яблоньку, старший сын заказал в питомнике, называется «президент», и действительно, похожа она на нашего президента: небольшого роста, но коренастая, живчик такой, поливаю, разговариваю с «президентом»:

– Президент, президент! Хоть и кинул ты нас с пенсией-то, а вот я, горемыка, тебя поливаю, чтобы не засох. Я, слава богу, не один живу, а ежели кто одинокий, да ситуация, как у меня?

Вот о чём надобно подумать. Только ведь тогда подыхай.

Деревце это без веток. Сын говорит, что прямо на стволе яблоки должны быть через сколько-то лет. Одно слово – Сибирь…

Утром поливаю капусту, вдруг слышу встревоженный голос соседки Татьяны:

– Толик! Толик! Иди скорей, Володе плохо.

Володя сидит на крыльце, но заваливается, смотрит отрешёнными глазами. Мы спрашиваем, что с ним, но он ничего не отвечает, лишь мычит. Я держу его, Татьяна измеряет давление, оно оказалось страшно высоким. Жена даёт мужу таблетку от давления, но он выплёвывает, тогда она пихает её вновь ему под язык. Выносит подушку, и мы потихоньку кладём Володю, заносить в дом побоялись. Скорую Татьяна вызвала сразу, позвонила сыновьям, и вскоре один из сыновей приехал с другом. Погрузили в машину соседа и увезли. Потом узнали, что по пути встретили скорую, пересадили Володю туда. Дорогой мой сосед Володя! Всегда участливый, совестливый: давал мне плуг, сам показывал, как удобнее пахать, попросишь инструмент какой, тут же бежит и приносит. Всю жизнь отработал токарем, и лишь когда стали сильно болеть ноги, бросил работать. Татьяна ходила по даче потерянной, словно мать ребёнка потеряла. Едва уговорил её выпить таблетку феназепама, которая у меня имелась в запасе. Татьяна через какое-то время немного успокоилась, я же, понимая, что в такие сложные часы жизни крайне необходимо быть рядом с человеком, слушаю слова соседки:

– Сколько раз говорила: пойдём в больницу. А он, мол, я умру, как отец, и годы жизни отца называет. Я ему: что ты такое говоришь?! Вот дочка на отдыхе с семьёй, не знаю, сообщать ли.

Я посоветовал пока не сообщать. Ведь она с маленькими дочками, как бы не напугать детей, они всё чуют по матери-то. Несколько дней реанимации, и нет Володи на белом свете. Всё вокруг по-прежнему: так же шумит листва на деревьях, а человека, который много лет слушал этот замечательный шум листвы, нет. Любил кормить курочек, радовался, что у него такая дружная семья, даже курить бросил. Всё вспоминал, как лихо они играли в футбол, выступая в заводской команде. В прошлом году Володя долго лежал в больнице, и его врачи подлатали, теперь, глядя на Татьяну, невольно думал: «Хорошо, что у них два сына и дочка, и живут меж собой дружно». Господи! Как же это во все времена, сколько бы ни жило человечество на земле, ВАЖНО.

И вот уже две внучки щебечут у Татьяны на даче, и веселее нам от этакого действа на душе: молодая поросль бегает своими махонькими ножонками по земле, и уж, смотришь, друзьями обзавелись, стало быть, жизнь продолжается. Вышла у меня новая детская книжка «Спасилушка», и я уж скорее везу её на дачу, чтобы подарить Татьяниным внучкам. И вскоре слышу, как Татьяна говорит мне:

– Внучка спрашивает, почему дядя Толя пишет о себе, а имена меняет, мы же знаем, что кота их зовут Васькой. А я им отвечаю, что до этого был Бонифаций, отец этого Васьки.

Дети, услышав, что у меня вышло шесть детских книг, просят почитать. Вот где приходится расстраиваться, ведь раздал всё детям, но будем жить надеждой, во все века веселее так-то. В Первопрестольной живёт писательница Светлана Замлелова, она иногда публикует мои рассказы, и раза два в год присылает мне за это по пять тысяч. Низкий ей поклон! Вот на эти десять тысяч и издал я пятьдесят экземпляров «Спасилушки». В типографии «Полиграф» работает замечательный человек Марина Хомченко, берёт за издание с меня мало, говоря при этом: «Другие продают, а ты, знаю, всё раздашь детям». Низкий поклон тебе, Марина! Низкий поклон и художнику Лене Фабричниковой, которая не берёт с меня денег, рисунки же её воистину волшебны и сказочно прекрасны.

Низкий поклон замечательному писателю и редактору Лидии Сычёвой за то, что публикует мои работы на популярном сайте «Молоко», всем редакторам нашей милой сердцу Отчизны, которые меня публиковали и публикуют, огромное спасибо и низкий поклон, скромно от души! В памяти Василий Ирзабеков, известный телеведущий православных телеканалов «Спас», «Радость моя», он сейчас болеет, но, когда был здоров, всегда меня поддерживал и публиковал мои работы на своём сайте «Живое слово». Дай бог здоровья этому праведному человеку. Ирина моя обо всём этом знает, низкий ей поклон! За то, что терпит меня, дурака. Невольно вспомнилось, как однажды, увидев мою детскую книгу, моя знакомая спросила: «А какой у тебя выхлоп?» Я поначалу не понял, о чём это она, потом догадался, что она имеет в виду, сколько я получаю выручки от продажи книг. Я ответил ей, что дарю книги. Женщина удивлённо сказала: «Если бы я была твоей женою, я бы тебя убила».

Совсем рядом дача участницы нашего народного хора «Русское поле» Натальи. Бедная, сердешная женщина, потеряла от коронавируса мужа и сына. Пошёл в магазин, разговорились:

– Знаешь, Толик, муж-то в больнице инфекцию эту подхватил, он с печенью лежал, а сын быстро сгорел. Страшная эта болезнь, страшная.

Глядя, как ловко управляется Наташа на даче, подумал: «Может, даст бог, легче ей горе перемогать будет, работая», а Наталья, словно услышав мои мысли, говорит:

– Работаю вот, и легче, домой приезжаю – вою и снова на дачу, тут всегда работа, она спасает, да дочка с внучкой и зятем. Я тебе свёклы давала, взошла?

– Взошла. Спасибо.

Иду в магазин да вспоминаю, как сын мой старший на Севере в Мирном болел коронавирусом. А он, хоть самому было очень плохо, делился с болеющими людьми медикаментами, которые брал всегда с большим запасом. С медикаментами в Мирном было плохо, точнее, их не было вообще. Сын мой уж с жизнью прощался. За год до коронавируса, а может, и больше, среди моих знакомых стали умирать люди, внешне диагноз – воспаление лёгких. И умирали молодые, теперь думаю, может, и раньше эта страшная инфекция к нам пришла, а пока распознавали, люди погибали и продолжают гибнуть. Всех очень жаль, именно всех… Боже! Спаси нашу забедованную Отчизну!

Снова наступило утро у нас в Сибири. Большая у нас милая сердцу Отчизна. Сколь писателей и поэтов о тебе, родна сторонушка, написали, сколь песен люди спели да напели! Мы, помню, в хоре «Русское поле» пели песню, которая была написана в 1840 году, чудно это всё. Где-то люди спят, потому как ночь, а где-то вовсю уж солнышко красно глаз людской радоват. Огромна Русь, и никогда на территории России не заходит солнышко: ежели где-то погасло, значит, где-то взошло. Нет, это в самом деле удивительно, ведь во время Великой Отечественной войны в нашей стране строились гидроэлектростанции. Нет, я об этом знал, но всё одно удивительно же: шла самая страшная война в истории человечества, гибли тысячи городов, миллионы деревень, сёл… Прочитал биографию нашего легендарного начальника легендарного Братскгэсстроя Ивана Ивановича Наймушина, тут тоже есть чему удивляться, ежели внимательно читать и думать. Нет, не удержусь, приведу выдержку из биографии:

«Родился 25 марта 1905 года (по другим данным – 15 июня 1904 года) в Котельниче (ныне Кировская область). Рано остался сиротой. С 1920 года – в батраках, также работал крепильщиком на шахтах Кузбасса, затем работал в Грузии. Самостоятельно выучил грамоту и решил учиться. Поступил в МГИ и окончил его в 1937 году. Как один из лучших выпускников был направлен в НКТП СССР. В 1939–1941 годах работал в Главгидроэнергострое и занимался проектированием и строительством гидроэлектростанций. Был женат. Жена Анна. Дети: сын Анатолий и дочь Марина. В начале Великой Отечественной войны Наймушин руководил строительством оборонительных рубежей вокруг Москвы. Затем был назначен начальником строительства ГЭС на реке Кокшага близ Йошкар-Олы (Марийская АССР), проработал там до 1943 года. После окончания строительства этой станции был направлен на реконструкцию Брянской ГРЭС, взорванной фашистскими оккупантами. После восстановления Брянской ГРЭС руководил строительством каскада Нивских ГЭС в Мурманской области. В 1950 году Наймушина назначают начальником строительства Камской ГЭС в Молотовской области.

В 1954 году Наймушин был направлен на строительство Братской ГЭС в селе Братск Иркутской области РСФСР. Иван Иванович Наймушин возглавлял Братскгэсстрой с 1954 по 1973 год. У невиданной по масштабам Братской ГЭС было много противников: у страны не хватало ресурсов одновременно на космическую, ядерную, авиационную гонку и испытания, которым Советский Союз подвергла холодная война. Гидроэнергетики убеждали правительство в том, что использование Ангары и Енисея помогло бы ликвидировать хронический дефицит электроэнергии в Сибири, до этого времени жившей на угле. Кроме этого, в Братске планировалось строительство крупнейшего в стране алюминиевого завода, которому требовалось много энергии. А алюминий нужен для авиации, космоса.

Первоначально перекрытие Ангары для плотины ГЭС предполагалось делать традиционно, летом. Решение о ледовом перекрытии ради сокращения сроков строительства приняли Иван Иванович Наймушин и главный инженер Арон Маркович Гиндин. Это революционное решение решило судьбу Братской ГЭС: Наймушин и Гиндин были уверены, что если «влезут в реку», то Москва будет вынуждена продолжить строительство. А побудило к этому то, что зимой 1956–1957 года стояли морозы до минус 45, и толщина льда на Ангаре в Падунском сужении достигла 2,5 метра. Поэтому пришла мысль, что рубить на таком толстом льду можно ряжи прямо над местом посадки на дно. Для этого было разработано специальное инженерное решение.

За проектирование взялась группа учёных и инженеров во главе с Роальдом Годассом. Проектированием руководил лауреат Сталинской премии Г.К. Костюченко.

30 марта 1957 года впервые в мировой гидроэнергетике со льда была перекрыта правобережная часть Ангары. За 9 часов 30 минут эту операцию провели 8 экскаваторов и 220 автосамосвалов.

Под руководством Наймушина на севере Иркутской области были построены такие предприятия-гиганты, как Братская ГЭС, Коршуновский ГОК, Братский алюминиевый завод, Братский ЛПК, Усть-Илимская ГЭС, а также города Братск, Усть-Илимск и Железногорск-Илимский.

«Простоватый с виду человек, он был великолепным психологом с удивительной способностью безошибочно разбираться в людях. Так что Братскгэсстрою повезло на руководителя, – сказал о нем А.Н. Марчук. – Наймушин выстраивал иерархию, назначал людей, которым он абсолютно доверял, и они это доверие оправдывали. А сейчас это какая-то невнятная горизонталь. Договора, тендеры, весь производственный процесс разбит на куски, разные фирмы выигрывают тендеры, и свести их в единый ансамбль, работающий слаженно, как симфонический оркестр, не получается. Все понимают пороки этой системы, и она будет совершенствоваться. Но ценой огромных потерь. Братская ГЭС стоила 760 миллионов рублей, мы ввели её с 300 миллионами экономии. Было много рацпредложений».

Сметная стоимость Братской ГЭС составляла 1 020,8 млн рублей, и при строительстве, благодаря новаторским инженерным решениям и рационализаторским предложениям, окончательные затраты составила 736, 8 млн рублей, при этом мощность Братской ГЭС увеличилась с 3,6 млн квт до 4,1 млн кВт. Правительственная комиссия при приёмке Братской ГЭС поставила ей общую итоговую оценку «отлично».

Ну кто после этого скажет, что наш воистину многострадальный народ не Великий… Он самый Великий и есть и к тому же очень скромный и гостеприимный…

Как-то года три назад сын повёз на берег Братского моря искупаться. Вижу: по песчаному берегу идёт большой верблюд. Мне, родившемуся в 1966 году в холодных, насквозь продуваемых и промерзающих бараках (а морозы тогда всю зиму давили за сорок градусов), было удивительно вдруг спустя много лет увидеть живого верблюда, который идёт и смотрит на просторы Сибири. Верблюда, как потом я выяснил, звали Маргоша. В этот день я был совершенно трезв, в доброй памяти, но спросил сына:

– Витя! Это правда верблюд, или я с ума сошёл?

– Правда, отец!

Подошёл к хозяину верблюда, а тот говорит:

– Плати триста рублей – и прокатишься.

«Эх, торгаши, торгаши, – думаю, – всё у них на деньги переводится…»

Но надобно возвращаться к рассказу…

Выкапываю куст картошки – ныне картошка плохая. Земля у нас песчаная в этом месте, а лето засушливое, хоть и старался поливать, но разве с дождиком сравнишь? После дождя всё прёт, как на дрожжах. Выкопал морковину с луковицей, срезал кабачок. Кормит дача человека, то бишь земля-матушка. На втором этаже висели всю зиму сушёные грибы на нитке, гляжу на грибы, баушку родимую поминаю (писатель Виктор Петрович Астафьев именно слово «баушка» баял). Вот и я эдак говорю, дивно… Вот и супишко спроворю, а на второе – тушёные кабачки, много ли мне одному надобно? Есть в православном языке слово «окормление», а у меня получается «кормление» самого себя. Жена приедет только на выходные.

Вдруг погас свет, соседка Татьяна с тревогой обзванивает знакомых, оказывается, у них свет есть. Обхожу свою улицу, вижу, что после сильного ветра перехлестнулись провода, звоню Мише, пообещал приехать. Странное создание – человек, как переменчиво в нём настроение. Вроде бы опыт жизненный немалый, сердце говорит: будь спокоен, ну и что – света нет, можно на мангале приготовить еду, но есть расхотелось. Хожу по обесточенной улице, люди переживают, и мне тревожно на душе, ведь на других улицах свет был, а людям только повод дай, кто-то и председателя уж костерит; разный он у всех, этот самый нравственный уровень-то.

Приехал Миша с товарищем, с помощью специальных когтей быстро залез на столб, передёрнул провода, подтянул, да как ловко у него получается. Вспомнил свою тётю Дуню из деревни Леметь. Когда к ней в гости приехали мой Виктор с Мишей, она нарадоваться не могла. Известно, в деревенской жизни – одна работа, и тётя моя только успевала всплескивать своими натруженными руками, восклицая: «От рукастый парень! От рукастый»! За свою жизнь мне довелось видеть много мастеровых людей, но Мишу, пожалуй, на первое место бы поставил, заслуженно это, и пусть другие не держат обиды – всем работы хватит, робяты. И вот уж Михаил слез со столба, объявив мне благодарность:

– Спасибо, дядя Толя! Место указали, а то бы искать пришлось, кооператив большой, и получается, где-то есть свет, а где-то нет, а замыкание – штука серьёзная.

Вскоре свет появился. Соседка Татьяна о чём-то радостно разговаривает с внучками. Ладно, думаю, потушу кабачки, суп грибной завтра сварю. Вот уж и вечер, день прошёл быстро. Сын мой ставит брагу на ягоде ирге, потом гонит самогон, прогоняет два раза. Получается хороший, ни с чем несравнимый напиток, и когда на душе бывает тоскливо, я иногда выпиваю. Пишу и невольно думаю, сколь людей по России так же живут, а чё, мы на своей земле живём, можно иногда и пригубить. Рюмки у меня старинные – сразу деревню вспоминаю, как пили из таких мужики да всё ругались на эти рюмки, не признавая их, а хозяйкам говорили, чтобы тащили стаканы гранёные.

Ахнул рюмку иргинского, поел кабачков с лучком, на сковородке жаренных, вкусно: «Хоришь – моришь – хо-хо-хо» – так, бывало, говорил один рыбак, а я запомнил да после детский рассказик с таковым названием написал. Дети в школах говорят словеса эти да смеются, а мне радость от этого, нечаянная радость… Топлю баню, ныне у меня ещё и стирка белья.

Вороны по утрам не будят, видно, научили молодёжь свою летать. Младший мой, Сергей, когда я ему говорю, как было раньше, твердит: «Батя! Как раньше, как раньше… Нам, молодым, думаешь, не охота, как раньше? Но ведь видишь: ты вон слепой почти, и тебе ничего, хотя ты всю жизнь работал, с шестнадцати лет на заводе – сварщиком, и тебя государство бросило. Я хочу, чтобы было движение вперёд, чтобы наш Братск и страна развивались. У меня в группе учится шесть инженеров-строителей, в группе Вити было двадцать, а я на пять лет младше брата, и видишь, куда идём».

Я теперь уже не говорю сыну о том, как было раньше, до боли в сердце и душе жаль нашу молодёжь, до нестерпимой боли в груди жаль. Раньше, когда умирал близкий или знакомый тебе человек, было не по себе, болела душа. Ныне из-за коронавируса у меня лично умерло немало близких и знакомых людей. Пишу рассказ этот в конце октября, написала знакомая женщина Людмила сообщение в «Одноклассниках», что умерла Ольга Шлыкова, работала охранником в большом магазине, приболела, думала – отлежится, и вот нет Ольги. Терпеливый, воистину терпеливый наш многострадальный народ! Завсегда вот так думаем, что отлежимся, скорую вызываем в последнюю очередь, когда совсем плохо. Ольга работала в литейном цехе, одна растила сына, муж в девяностые пропал без вести, она думала, что убили. Я видел сам, как она ходила, открывала железные люки колодцев, искала мужа, страшно это всё, страшно… Ольга! Вечная тебе память! Переболев в ноябре прошлого года ковидом, недавно поставил прививку от этой заразы. Когда болел, думал – подохну, никогда так не болел. Ныне много кто против прививок этих, но я сделал, и будь что будет…

Переключаю мысли на кота Ваську. Ему на даче вольготно. Много значит для человека кот, вроде не один живу, умные они, коты-то. Сядет рядышком, мурлыкает, только вот мышей нынче не таскает, а взялся птичек приносить. Ругаю его, окаянного, а что толку – инстинкты, язви их! Посердишься маненько, и всё, снова дружим. Соседская собачка Милка каждое утро стоит возле моей калитки, ждёт угощения, Татьяна кормит свою собачонку хорошо, а она всё одно ко мне ныряет. Невольно вспомнил, что в детстве одно время был у меня плохой аппетит, и тётя Нина обменивалась тарелками с супом с моей мамой, я ем суп тёти Нины, друг Эдик – суп моей мамы, и ведь съедали…

Каждый год наши родители возили нас из Сибири на запад, в деревни. Многие тысячи людей, уже давно ставшие взрослыми, об этом будут вспоминать всю оставшуюся жизнь. Это свято, ведь там, уже в далёкой памяти, бабушка, молоко коровушки, курочки, да и первый стакан вина, чего уж греха таить. Сколько раз замечал, как радовались, нас встречая, в основном старухи на деревне, стариков было мало – война покосила их. Великая и мудрая это радость – память детства. Вспомнились строчки из моего стихотворения:

Вот и ночь приспела, звёзды. О боже! Сколь ни живи человек, а чистое тёмное небо, Большая Медведица, Лунушка будут всегда сказочно удивлять человека. Стою, дышу. На выходные приедет моя Ирина, и мир станет светлее, ведь ежели мало ныне радости, то надобно её выдумать в душе, вот выдумать – и всё…

Настали выходные у моей Ирины, она трудится в теплице, я помогаю, чем могу. Зашли в гости соседи Кротовы. Олега знаю давно, наши родители трудились на железобетонном заводе. Помню, когда хоронили его маму, он нёс её большое фото и плакал – такое не забудешь. Ведь наши родители строили овеянный заслуженной славой легендарный Братск, и мы, их сыновья, успели в этом поучаствовать. Олег с Любой вырастили и воспитали троих сыновей. В девяностые, когда дети были маленькие, сделать это было величайшим подвигом. Всё чаще думаю: именно им, нашим выросшим детям, продолжать Россию, бывает, и всплакнёшь ненароком – старею, как ни крути. Оказалось, Олег с Любой накоптили куриных крылышек и вот теперь зовут к себе. Курица ныне недорогая, ей-богу, народная еда. Едим крылышки, пьём самогонишку, говорим о жизни. Олег работал бригадиром на отопительном заводе, серьёзный и ответственный мужик, побольше бы таких…

Теперь, в начале ноября, гляжу в окно на снег, вспоминаю слова песни легендарного певца и музыканта Сергея Дроздова:

Эх, и покрутил я песни в твоём неповторимом исполнении, дорогой Сергей. Был радиохулиганом. Нынешним певцам и музыкантам не помешало бы поучиться у тебя простой человеческой скромности. А ведь тебе подпевала вся наша страна: «Там, где клён шумит // Над речной волной, // Говорили мы, // О любви с тобой». Всматриваюсь в коротенькие интервью с тобой, Сергей, невольно до глубины души был поражён, оказалось, ты сильно заикаешься, но твой неповторимый голос в прекрасных песнях семидесятых-восьмидесятых годов будет с нами, покуда мы живы. А ещё ты начинал в молодости с инструмента под названием балалайка, и у тебя хорошо получалось.

Невольно вспомнил своего музыкального учителя Александра Васильевича Корсанова, который тоже обучал меня игре на балалайке. Удивительно греющий душу древний инструмент. Я рискнул и показал твои песни младшему сыну Сергею. Он неплохо играет на гитаре русский рок, и несмотря на то что это совершенно разные направления, слушал мой сын «Синюю птицу» с уважением, немножко завидовал нам, горестно вздыхая о настоящем. Легендарный коллектив «Синяя птица» оставил большую, мало с чем сравнимую душевную радость. Вечная тебе память, дорогой Сергей! Вечная память!..

Соседний с моей дачей участок – тоже поле. И как в песне – с проседью. Мало ещё снега, но знаю наверняка, что придёт время, и укроет белое покрывало все эти шестьдесят с лишним видов трав, и перезимуют они нашу суровую сибирскую зиму. Травы не болеют коронавирусом… Не вышептать, не высказать, не выкричать, как жаль людей, умерших от этой заразы. Господи! Пресвятая Богородица! Святые угодники! Спасите нас, многогрешных! Дорогой мой друг, батюшка Андрей, помолись о нас там, на небесах. На прощание с тобой пришли тысячи братчан, приехало немало священников со всей страны. Скольких ты спас от бед, скольким помог! Ты – праведник! У твоей могилки получают исцеление люди. Дорогой мой друг, помолись о нас, я знаю, твоя молитва дойдёт до Бога…

Сентябрь и октябрь ели мелкую картошку, теперь в ноябре сыновья привезли из гаража крупную. Жена Ирина говорит, де, не знаю теперь, сколько на суп чистить надо, мелкую-то всё чистишь и чистишь, и, кажется, всё мало, а тут – пять картошин, и на суп хватает, непривычно после двух месяцев. В этом году собрали хорошую капусту, мама моя очень вкусно солит капусту, нашенское это ёдово. Слава богу, неголодные, это действительно во все времена важно.

Набираю чеплышку посоленной мамочкой капусты, пробую, балдею от вкуснотищи, варю свекольник. Проходит два дня, достаю из холодильника солёные огурцы. Ох, мои хорошие! Пупырчатые! Завсегда вы глазоньки радоваете. Цельно лето поливал вас, родимые, на даче, теперь вы окажите любезность, покормите. Ныне надумал рассольник спроворить. Стою, варю, перловочка кипит в кастрюле, разбухает, опять же радоват мой полуслепой глаз – с помощью толстенной линзы варю ёдово. А в глазах стоит снег и поле с проседью, где кажинный год растёт более шестидесяти разных трав, милое душе сибирское поле с проседью…

После ухода мамы дыху не хватает жить на белом свете. Люди умирают, а белый свет – по-прежнему именно белый. Словно всё мироздание твердит человечеству: живи, пока живётся, радуйся каждому дню. Мама – это святое, это страна материнства, это зыбка детства, это доля судьбы, это молитва, жизни оконце, лучистое солнце на всю жизнь, мамочка…

Умерла мамочка десятого декабря, двадцать первый год шёл к концу, родилась же на Рождество Христово в далёком уже тридцать девятом. Сколько вязанок сена, мамочка, ты перетаскала! Сколько всегда долгожданных писем ты землякам доставила! Сколько домов в Братске, Усть-Илимске, Железногорске построено из железобетонных панелей, и это именно и твой труд. А как растила меня долгие годы в холодном бараке! И вот лежишь теперь на погосте, под железным православным крестом.

На фото в платочке улыбаешься. С женою Ирочкой такую фотографию на памятник выбрали. Хотели поначалу взять, когда мама была молодой, но потом решили, что мамочку знали очень многие жители посёлка, и далеко не все знали молодой, потому выбрали недавнюю. И вот улыбается мамочка моя: де, не печалься шибко сынок, значит, так надо. Так говорила мама, и слова её всегда помогали: от любой хвори, сглаза, от всего.

Двоюродная сестра Лена пережила инфаркт, коронавирус. Долго не могла прийти в себя после смерти моей мамочки. Позвонила ей тётя Дуня из ставшей теперь глухой деревни Леметь, что в Нижегородской области, бывшей Горьковской. Старенькая, плачет, жалеет сестру Настю. А так как человек она глубоко набожный, то приснился ей сон, что Настя, её любимая сестра, ушла.

И вот Лена с моей женою Ириной решили съездить к тёте Дуне, и время-то выбрали – март, вроде ни к селу, ни к городу время. А как, ежели душа саднит?!

В тревожное время мы живём, мягко говоря, а Лена с Ирой в деревню наладились. Решили лететь самолётом, отпуска у них махонькие, выбор невелик.

Братский аэропорт. Мы с Олегом, мужем сестры, провожаем жён в дальнюю дорогу. Ныне сотовые телефоны есть у всех, потому постоянно на связи. Долгая, изматывающая дорога, и вот – звонок. Оказалось, из-за плохой дороги таксисты отказывались везти в деревню, но Лена взмолилась, и один из таксистов, что был помоложе других, согласился. Попали сначала в другую деревню, потом сообразили, что ошиблись. Дороги были расчищены трактором, потому доехали к тёте Дуне нормально.

Постучали. Шаги, скрип половиц, дверь отворилась, и привычные, такие родные слова:

– Жду, жду! Девки, заходите, ну, не околела, слава те, Господи, привелось увидать вас.

Лена тут же обняла родного человека, и вот я уже любуюсь их фото по телефону. В доме зябко, начали топить печь, готовить супишко. А восьмидесятишестилетняя Евдокия сидит на старенькой табуреточке и с дребезжинкой в голосе бает:

– Вы, девки, чаво это плохо одеты приехали? Цай, потепле надо одёжу носить, холодно ишшо. Я вам руно справлю, цай, пенсию полуцаю, а мне одной цаво надо.

Дуня идёт в амбар и притаскивает девкам тёплую одёжу в виде новых телогреек, при этом слегка мотает головой, давая понять, что удивлена:

– И цего в слюде приехали? Цай, околеть можно в вашей одёже, ну-ка, одевайтесь, негодно руно на вас об эту пору.

Оглядев девок, которые были одеты теперь в новые телогрейки советского ещё времени, уже более спокойным голосом, в котором уже не было дребезжинки, сказала:

– Ну вот и гоже, в пору будет теперя. Заболети, я потом цаго скажу? Насти-то уж нет, теперя перед Толиком держать ответ. – При этих словах Евдокия снова присела на табуретку и каким-то совсем другим, отдающим нежитью голосом прошептала:

– Ох, бёда девки. Приснилась мне намедни Настя, а я уж поняла: нет в живых сестрёнки. Николи не пужалась роботы, ух, какой усад с прирезком, а огород? Тонны картошки накапывали, и хоть бы раз пожаловалась. Но после, как допрём до дому к вецеру, гляико, Матушка-Заступница! Наська уж в подпол нырят, запотелу бутылоцку вытянет, ахнет хлебок-другой и боле не станет. Баит, де, с устатку. Похлебам тюрю и валимся спать, помолившись. Чуть захвораю, Настя тут же с Братска едет, пять тысяц километров, а я жалею её до смерти, де, вот сызнова канитель.

Девки слушают. Для Дуняши они девки и есть. Лена уже сама бабушка, мы с Ириной нет – ни дед, ни бабка. Не хотят сыновья жениться, у многих по нынешней жизни такое дело.

Поели втроём супишко, ахнули по глоточку самогонишки, поговорили о жизни. За полдня и ночь поняли девки, что, сколько ни топи печку в избе, всё одно холодно. Лена взяла телефон у того молодого таксиста и теперь позвонила ему, снова взмолясь, чтобы отвёз их в посёлок.

Такси приехало быстро, и девки, доехав до посёлка, что был в пяти километрах, первым делом купили Дуне электрический обогреватель-воздуходув. Когда приехали, включили, сразу выбило пробки. Снова выручил молодой таксист, убавил мощность обогревателя наполовину.

И вот – чудо. Евдокеюшка стоит возле воздуходува, греет руки и твердит:

– О как гоже!

Многие годы звали сёстры Дуню жить в Братск, но Данилины упрямого роду-племени. Дуня говорила: де, помирать буду в родной деревне, и баять на эту тему не хотела.

На следующий день в Дунином дому началась генеральная уборка. Девки подготовились к ней основательно, купив всё необходимое в посёлке. Ира моет специальной современной шваброй потолок в избе, Лена снимает её на телефон и тут же отсылает нам.

Терять матерей всегда трагедия, и эти телефонные фото из родной деревни лечили душу.

Дня три прибирали дом, и вот подустали девки. Евдокия с Леной лежат на тёплой русской печи. Лена почувствовала боль в спине, и Дуня тут же велела ей полежать на печи и сама с ней улеглась. Лежат два родных человека, Дуняша рассказывает племяннице о былой жизни деревни.

Ира же моя строчит на машинке, у неё от тёти задание, что-то там пошить.

Вот и тогда, много лет назад, как только поженились мы с Ирой, приехали в деревню, и Ира моя сшила Дуне платье.

…Каждое утро Лена с Ириной, взяв вёдра и коромысло, шли к колодцу, натаскивали воды. Лене очень хотелось пройтись именно с коромыслом. В колодце – чистейшая проточная водица, и ведомо мне, что раньше люди специально приезжали набрать этой водицы, считали её святой.

Лена, к радости Дуняши, не расхворалась, и тётя радостно баяла:

– Кирпицики-то лецат, я эдак и делаю, коли в спину вступит. Бёда, каки мы несильны, ране люди сильны были, ух, и сильны!..

Вместо чайника у Дуни была литровая железная кружка, кипятильником в ней Дуня кипятила воду. Но кружка эта от старости пришла в негодность, девки купили Дуне в посёлке новую кружку, заведомо зная, что от чайника она откажется.

Дуня, увидав, что кружка новая, стала искать старую. Не нашла.

И говорила девкам:

– Вот, охальницы, упрятали мою кружецку, нову справили, да знаю я, стара она шибко, сгнила топеря уж, а всё жалко её, сколь с ней пережито!.. Бывало, бухнусь от давления на диван. Пройдёт сколь времени, глянь, Господи, жива, стало быть, раз глаза видят избу. Пошоркашь к столешнице, заварку я не люблю, подолгу цай у меня стоит в пацках, всё траву завариваю, много её в округе. Без травы-то повалилась бы давно да гнила на погосте. Вот всё в этой железной кружецке заваривала, а топеря к новой привыкай…

Лена, улыбаясь, говорит:

– Дуня! Кипяти теперь в новой кружке, вспоминай нас.

Тётя в ответ:

– Да цаво же с вами сделашь топеря? Я за вас молюсь. Токо бы, хошь, маненько помене болеть, схватит, индо спасу нет. Спасибо, девки, приехали, буду топеря вспоминать.

Дуня ведёт девок в амбар. Всё ты помнишь, амбарушко, как спали на твоём полу молодожёны дядя Серёжа с тётей Зиной, как ругались молодожёны, как бабушка Татьяна мирила молодых… Стоят в амбаре два сундука, старинные, по словам тёти, лет триста им. Сундуки уже полупустые, раздарила своё нехитрое богатство Евдокеюшка по родне и близким.

Увидела моя Ирина женские резиновые ботинки на каблуке, а по виду настоящие калоши, примерила, сидели на ноге хорошо, тут же подумала жена, что будет работать в них на даче: удобно и утренняя роса ногу не замочит.

Дуня обрадовалась, что Ира забирает обутки в далёкий Братск.

– Ой, как давно я их купила, оне как калоши, а в те года всё за коровой ухаживали, а эти на каблуке мне жалко было, я в них телевизор к Сергею Носову гляеть ходила. Чудно было, телевизор не у всех, соберётся полна изба у которых был, гляят, семечки у кого зубы есть, лузгают, а старухи так гляят. Мама погляит телевизор, да бывало только и скажет: «Цудаки».

Купила себе телевизор Дуня, наверно, позже всех на деревне, деньги у неё были. В большом их селе все, у кого дети женились, шли занимать денег у Дуни. Всем давала, а за жизнь даже холодильник не купила, всё по старинке погребом пользуется. Сделан он из камня и очень глубок. Камень этот, по всей видимости, таскали из реки, так что погреб со знаком качества и на века.

После девяностых, когда по телевизору стало одно распутство, отнесла Евдокеюшка телевизор в чулан. А потом в Дунином дому появилось радио, которое ловило православные передачи. Так и слушает она его по сей день, и молится.

Живёт на деревне наша дорогая тётя Дуня, перемогая хвори, живёт и молится о всех нас. У мамы моей всегда сердце сжималось, как подумает о Дуне, а мысли одни: как там она одна, сердешная?! Убивать деревню начали давно, но в девяностые, когда рушилась вся страна, особенно яростно рушилось сельское хозяйство. Это лихолетье нам не забыть никогда.

Лена с Ирой сходили к старинному храму – радостно, что началось его восстановление. Именно здесь ступали ноженьки молодого тогда Прохора Мошнина, будущего Великого святого земли русской Серафима Саровского.

Стараемся чаще звонить тёте Дуне и слышим из сотового телефона кондовую, неизбывную, русскую, диалектную Дунину речь.

В такие моменты жизни по-особому понимаешь нашу русскую твердь, нашу Россию, нашу любовь ко всему живому.