© Иванов Н.Ф., 2025

© «Издательство «Вече», 2025

– Хочешь почитать Чехова?

Майор, увешанный оружием так, словно собирался воевать вечно, выставил на остаток кирпичной стены книгу «Три сестры».

– Самостоятельная, сама стоит, – не забыл похвалить автора за толщину написанных пьес.

Отошёл на десяток шагов и с разворота, практически не целясь, выстрелил из пистолета в книжную мишень. Сёстры, безмятежно гулявшие в белоснежных платьях по центру обложки, кувыркнулись припудренными носиками в пыль. Майор-артиллерист, словно за шиворот, поднял их двумя пальчиками, пролистал пробитые страницы. Отвесил щелбан пуле, застрявшей внутри книги, словно она оказалась виновной в плохом скорочтении стрелка:

– Вот так становятся двоечниками: всего 18 страниц. Попробуешь?

Протянул пистолет Артёму, сидевшему в роли зрителя на снарядном ящике в солдатской «Отдыхайке», невольно ставшей летним театром. Все его попытки поймать головой тень от обтрёпанного ветрами, выгоревшего на солнце украинского флага не приносили плодов. Впрочем, тому самому наверняка мечталось спрятаться в какую-нибудь тень, но вынужденно плескался на флагштоке в таком же выгоревшем, бледно-синем небесном озере, наполненном по краям пеной облаков. Когда же осень натянет погоду на дождик? Народ ждёт с середины лета…

По поводу оружия офицер явно шутил: кто доверит его незнакомому человеку, даже если это голодный безобидный пацан?

Но «макаров», пусть и с долей сомнения у хозяина, замедленно, перекочевал к Артёму. Правда, артиллерист тут же выудил себе увесистого «стечкина», по убойной силе и скорострельности способного трижды перестрелять «макара», – оружию, как болезням, дают имена их прародителей. С улыбкой наставил его на поднявшегося с ящика Артёма: не вздумай баловать, не подводи меня. Скорее всего, где-то в мирной жизни у него остался сын, по которому майор скучал, и общение с задержанным около позиций пареньком заглушало тоску по дому. Кто их поймёт, этих людей с оружием: скучая на войне по своим детям, легко убивают чужих…

– Мне бы жратвы бабуле раздобыть, – Артём сгладил напряжение, кивнув на выпотрошенные при обыске из рюкзака деревенские пожитки. А пистолет приятной тяжестью оттягивал руку, просился в дело. Если и впрямь испробовать его на артиллеристе, успеет тот нажать курок в ответ?

Отгоняя соблазны, втянул носом сытные запахи от костра, огненные языки которого шлифовали дно висевшего на треноге казана.

– Жратва у нациков, – майор кивнул на лесополосу, где на фоне пожухлой листвы болтался, даже не пытаясь отмыться в небесном озере, чёрный флаг с остроконечной свастикой. Воистину чёрного кобеля не отмоешь добела. Прибывший из Луганска, а по слухам, просто изгнанный из родных мест за мародёрство батальон «Азов» – только они могли позволить себе демонстрировать любовь к Гитлеру. – Это им не западло грабить местных, а у нас казённый сухпай. Но голодным не оставим, – повторяя Артёма, втянул запах куриного бульона. Подмигнул, выдавая доверительным шёпотом военную тайну: – Всё, что отошло от дома на сто метров, считается диким и подлежит уничтожению. Огонь!

Пуля Артёма пролетела над головами чеховских барышень, но те, напуганные первым выстрелом, сами от страха повторили предыдущий кувырок. Артём с сожалением вернул пистолет – не умею…

Майор по-детски счастливо улыбнулся своему превосходству, расправил плечи и, демонстрируя новые возможности, вытащил из чехла финку. Теперь уже тщательно нацелившись вытянутой рукой в щит из снарядного ящика, метнул в него нож. Остриё впилось в нарисованный углём круг, заставив бабочкой трепыхаться разноцветную инкрустированную рукоятку.

Опережая майора, Артём услужливо обошёл столик с разложенной на нём штабной картой, не без усилий вытащил из выщербленных досок нож. Повторяя какого-то героя из какого-то фильма, поцеловал лезвие: холодное оружие настоящим джигитом без нужды не вытаскивается, только для боя. Если его не случилось, то извинись перед сталью поцелуем и верни в ножны для следующего раза.

Артём принёс финку с уважением и к хозяину – рукояткой вперёд. Майор в благодарность окликнул повара, пританцовывающего от жара у костра:

– Петро. Нам би з гостем трошки перекусити. I туесок збери, нiж багатi. И побыстрее, топчешься як квочка.

Военные легко переходили с русского на украинский и обратно, хотя именно из-за требования Киева говорить всем только по-украински и началась война на Донбассе. Или язык всё же стал лишь предлогом проверить реакцию России? Причём в интересах американцев?

А суп оказался отменный. Артём не помнил даже в мирной жизни случая, чтобы бульон варился сразу из нескольких кур, а мясо к столу подавали не мелкими ощипками, а на отдельном подносе: бери сколько хочешь, хоть три ножки. Но он возьмёт две, чтобы потом, как будто в первый раз, взять ещё и кусочек белой грудки – мясо из ниточек, как говорила мама. Больше съест он – меньше останется врагу.

Объедались молча, пока не отвалились на спинки плетёных кресел. Салфеток не имелось, но облизать пахнущие мясом пальцы – только продлить удовольствие. А тут ещё и компот уже пощипывает за пятки пар, гоняя его, как белую воздушную лошадку по арене цирка, по краям кружки.

Для полного счастья оставалось выцыганить пистолет. А что, раз пошло такое везение, то почему не помечтать о подобном? Это майор думает, будто перед ним мазила-малолетка. На последних соревнованиях он, Артём Воевода, перестрелял по очкам даже командира блок-поста. Помог, конечно, крёстный, научив коптить спичкой слепящее глаз остриё мушки…

– Что, понравилась игрушка? – майор перехватил взгляд на кобуру, вытащил «макарова». Погладил костяную рукоятку с частым рубчиком против скольжения в потных ладонях стрелка. У оружия ничего нет случайного.

– У нас на улице у многих что-то имеется, один я как сирота шепетовский на одесском Привозе, – посетовал Артём на неустроенную жизнь без оружия во время войны. Даже намекнул доброму артиллеристу, как обойти закон: – Пацаны сбивают номера, чтобы никаких следов. Зато чужие не суются. Знают, что получат по мордасам.

– И это правильно, – неожиданно поддержал народную самооборону майор. – Само оружие, брат, ни в чём не виновато. За всё отвечает тот, кто стреляет из него.

Повертел «макарова» и, не вернув в кобуру, оставил лежать на столе. Стоявшие рядом автомат и гранатомёт словно подтверждали слова Артёма: если на улицах сёл и городов неучтённого оружия выше крыши, то что говорить про боевые позиции на фронте.

– Как супец? – поинтересовался майор, снова отвалившись на спинку театрального кресла. Наверняка на пути артиллерийского полка попался под разграбление театр. Так что командир в роли главного героя развернувшейся на Донбассе пьесы мог позволить себе сытно развалиться пусть и перед единственным, но зрителем.

– Первый раз за войну наелся, – почти не соврал Артём. Вычистил корочкой хлеба тарелку: – Вкусно – ум отъешь. Где помыть?

– У нас вон, рагуль есть для таких дел, – кивнул на повара с обидным прозвищем, прикрепившимся к выходцам из Западной Украины. Зря он так, у Артёма мамка тоже западенка, с Волыни. Он ездил туда к родственникам в гости до войны, нормальные люди. – А ты у меня в гостях, – так и не разрешил работать артиллерист, доставая сигарету.

Артём суфлёром вытащил спички – крёстный дядя Степан ещё до войны начал собирать их коллекцию. Чего только не нашлось: коробочки с ноготок всего на пару спичек, короба на две тысячи штук. А треугольные упаковки Артём вообще впервые у него увидел. Как и круглые, словно из-под девичьей пудры. Имелась в коллекции даже стеклянная упаковка в виде банки. Спички на пластинах, отламывающиеся поштучно. Каминные спички в два пальца толщиной. Повторяющиеся образцы крёстный дарил Артёму, что сейчас и пригодилось для демонстрации уважения пану майору, – поджечь сигарету горящей на любом ветру и даже под водой охотничьей спичкой. А в благодарность за обед можно поделиться с ним половиной коробка.

Майор охотно принял подарок, высыпал спички в сигаретную пачку. И, наконец, признался в понятном:

– Авось и моего сына кто-то покормит в случае чего.

Разбередил себя, прикрыл глаза, сладостно погружаясь в воспоминания. Артём в освободившуюся минуту спокойно оглядел наблюдательный пункт со стереотрубой, выпученным удавом осматривающей местность, столик с придавленной камешками картой. Пересчитал хоботы орудий с наброшенными на них кусками маскировочных сетей, штабеля снарядных ящиков. Отнёс повару грязные тарелки. Петро, перевязывая лейкопластырь на пальце, поинтересовался:

– Родителей и вправду нету?

– Отец пил, умер, – подсочинил немного Артём. Где бы батю ни носило, но если жив и за время войны ни разу не показал глаз, то и впрямь для него умер. – А мамку… Мамку убило. Недавно.

Повар замер над походным термосом, в который переливал суп для разноса бойцам в окопы. Уточнять не стал, от чьего обстрела погибла мать: стреляют нынче только они. Снаряды хоть и старосоветские, а летят, выходит, прицельно.

Артём уловил смущение бессловесного солдата, возрастом и повадками напомнившего крёстного. Осторожно обозначил место рождения матери:

– На похороны приезжали её родственники с Волыни.

– О, почти землячка. Я из Тернополя, – порадовался, насколько это было возможно в данной ситуации, Петро. Одновременно сумел и погоревать: – Война идёт на одном малом клочке, а собрала всю Украину.

Оба понимали, что углублялись в слишком больную, не зависящую от их мнения тему, которую требовалось прекращать. Кивнули, понимая и прощая друг друга. Вернувшийся к столу Артём поклонился открывшему глаза майору, с сожалением оторвавшемуся от воспоминаний:

– Спасибо, пан командир, – обозвал его на новый лад. Офицер удивился неожиданному для себя обращению, но промолчал. Значит, привыкает. Начинает нравиться быть паном… – Мне пора. Пока доберусь до дома, и комендантский час наступит.

Кашевар, которому по возрасту и впрямь заниматься внуками, уже наполнил супом трёхлитровую банку. Обмотал её от случайных ударов солдатским вафельным полотенцем, помог гостю уложить презент в рюкзак. Незаметно для командира запихнул ещё что-то наверняка вкусное на дно сидора, подмигнул. И впрямь соскучились мужики по семьям.

Майор заметил излишки, и хотя в шутку, но пнул повара ногой в зад. Петро безропотно вернулся к костру, хотел подбросить в огонь дровишки, но руки дрожали: кому приятно, когда тебя пинают, как собаку, при детях…

Пана майора переживания подчинённого не тронули, он их даже не заметил. Указал лишь Артёму в сторону чёрного флага:

– Туда нос не совать. Отмороженные на всю голову. Из-за таких не можем закончить эту канитель.

За политику на Украине карали тюрьмой не только поваров, но и командиров, поэтому майор вернулся к отцовскому наставлению:

– И не вздумай бросать учёбу. Иначе уши надеру.

– Ладно.

– Не ладняй горбатого к стенке, – присказки продолжали оставаться одни и те же по обе стороны фронта.

Майор неожиданно прижал к себе Артёма, поцеловал в макушку. Подтолкнул в рюкзак – иди, не сбивай с панталыку воспоминаниями и не мешай нести боевое дежурство.

Некоторое время грустно глядел вслед уходящему парню. Потом поднял книгу, перелистал пробитых «Трёх сестёр». Просмотрел остановившую пулю страничку – как смогла? Заглушая тоску по дому и сыну, попробовал читать. Действие постепенно увлекло, и майор, щелчком пальцев приказав повару сготовить чаю с вареньем, тоже «ушедшим» прямо в банках за сто метров от села, перенёс кресло под масксеть – и продувает, и не печёт голову. Тень от одноногого флага попробовала потянуться за ним, но командиру оказалось не до него, зовущего в бой за чистоту украинского языка: увлечённый чтением русского писателя, превратился из вояки в добродушного мужичка, улыбающегося уголками губ.

Артём же, едва скрывшись за кустами, сделал крюк к лесополосе, идущей вдоль линии электропередач – к флагу чёрному. «Азовцы» веровали в свою неприкасаемость, постов не выставляли, и Артём от акации к акации, от клёна к клёну, от кустов маслины снова к клёнам подполз к лагерю боевиков. Затих, вслушиваясь в голоса. «Нацики», если поймают, за обеденный стол не пригласят, скорее, поставят вместо мишени. Так что на случай задержания снова придётся прикинуться голодной овечкой, для чего банку с супом лучше выбросить. Он грибы собирает. Вон, стайка рядовок вылезла в ожидании дождика.

Сорвал несколько бледно-розовых шляпок, распахнул рюкзак. И обомлел: поверх укутанной полотенцем банки лежал пистолет. Майор? Всё же подарил?! А патроны? Оружие без них – кусок металла, которым лишь заколачивать гвозди.

Выдавил магазин из рукоятки. Золотоголовые крутолобые братья-близнецы подпирались снизу тугой пружиной, готовые нырнуть в ствол, подставиться под боёк и, воспламенев, умчаться на простор. И неважно, кто окажется на пути – «Три сестры» Чехова, «Идиот» Достоевского, «Война и мир» Толстого или даже сами авторы. Мечта любой пули – освободиться от металлической хватки затвора, вырваться из темноты, запаха подгоревшей смазки, расправить плечи, вдохнуть вольный встречный ветер. Что станется потом, после выстрела, – про то неведомо, ещё никто не возвращался из заствольной жизни обратно в магазин. Да и не для того они появились на свет, чтобы вечно жить взаперти! Много повидавшие в своей жизни солдаты тоже утверждают, что лучше сгореть, чем сгнить…

Самому Артёму требовалось без грохота и спецэффектов возвращаться на свой блок-пост, доложить командованию о высмотренных боевых позициях на карте командира. Майор-артиллерист, конечно, добрый для жизни, но глупый для войны. Война – время закрытых ушей, глаз, рта, сердца и души.

Хотя шёл в этот район Артём не ради карты артиллеристов. Она случайна и второстепенна. Он ищет миномёты, и не все подряд, а конкретно «Васильки». Орудиям придумано множество красивых букетно-цветочных названий – «Гиацинты», «Тюльпаны», «Гвоздики», «Акации», а ему бы отыскать позиции самого простенького синего полевого «цветка». Потому что уже несколько месяцев из этого района каждое воскресенье ровно в 6 часов вечера, словно отбивая время вслед за курантами Спасской башни Московского Кремля, прилетают шесть «васильковых» мин. В первое воскресенье мая, сразу после Пасхи, одна из мин-курантов разорвалась у них в огороде, где мамка поливала проклюнувшиеся на грядке огурцы…

Не стало мамки, засохли огурцы, прошло лето. Самого Артёма крёстный после некоторых раздумий приписал сыном полка на свой блок-пост, а какой-то маньяк продолжает упорно, придерживаясь расписания, извещать выстрелами о нулевом дне недели – воскресенье. Сегодня как раз оно. И потому Артём здесь. И скоро 6 часов вечера. И у него появляется возможность высмотреть, откуда и кто стреляет. Раз у артиллеристов миномётов нет, то стопудово, это нашёл себе забаву «Азов». Осталось увидеть, где позиция. Никто никогда из разведчиков так близко не приближался к фашистскому батальону, так что можно показать класс игры на патефоне!

– Микола, напиши «С пер-рльшим вер-рлесня». Нехай життя повчить, а не р-рлоссийску мову, – выделился в вялом гомоне лагеря властный командный голос, спотыкающийся о букву «р».

Кто там и кого хочет поздравить с первым сентября? Чем поучить жизни взамен русского языка?

Артём выбрал клён потолще, допрыгнул до веток, полез наверх. Рискуя сорваться с закачавшейся под весом верхушки, раздвинул ветви с резными листочками. За ними увиделись искажённые маревом жаркого дня фигуры солдат. Однако стоило вглядеться, и первым распознался боец-художник, сидящий с красками перед минами-крылатками. Так это они – подарок к первому сентября? Снаряды – вместо русского языка?

Командир окликнул несколько солдат, те взяли каждый по надписанной мине и направились к узкоколейке, тянувшейся от террикона. Шестеро! Четыре в кассете, две дополнительно. Неужели оно! Пока всё сходится.

Обдирая живот о кору и сучья, Артём соскользнул вниз. Выхватил припрятанный в траве вместе с банкой супа пистолет. С усилием сдвинул вниз флажок предохранителя, передёрнул затвор, загоняя старшего золотистого братца в ствол. Пока не представлялось, что делать дальше, следует ли вообще приближаться к нацикам, не хуже майора-артиллериста увешанным оружием. Эти ведь стреляют не по книгам, а сразу по людям. По его мамке точно. 57 осколков насчитали врачи! 57 из стандартных 400. Он изучил про «Василёк» всё!

Вид на узкоколейку перекрывала арка каменного мостка, под которой протекал ручей. Проскочив его застоявшуюся вонь, Артём сусликом высунул голову из ковыля, отыскивая «азовцев» с минами. Помог голос командира:

– Швыдка медична допомога.

Он не зря сравнил себя со скорой помощью: к отряду со стороны террикона, разгоняемая двумя бойцами, по рельсам катила вагонетка. А на ней… на ней стоял миномёт. Короткоствольный «Василёк», распознанный по полёту мин крёстным дядей Степаном. Изучая осколки от мин, вымеряя у воронок углы прилёта снарядов, после каждого воскресного обстрела убеждался всё больше и больше:

– Точно мой родной «Василёк». Два года наводчиком при нём состоял.

Сделал даже рисунок, припомнив практически все детали. И главный показатель – стрельба совпадала: от 800 метров до четырёх километров. Не только по прямой, но и с навесом, из-за террикона. А теперь Артёму стала понятна и причина, по которой не могли засечь огневую позицию «часовщиков»: мини-бронепоезд! Стрельба каждый раз с нового места! И через каких-то полчаса мины с поздравлениями к новому учебному году полетят, возможно, в сторону его родной школы! Учителя, небось, как раз развешивают в классах карты и плакаты. Им стопудово помогают рыжая Валька Почечуева, Костик Алимов, Славик Непейвода… Да он готов в алфавитном порядке перечислить весь класс. Правда, может, кто-то за лето и уехал от обстрелов в Россию, с мая не навещал класс. Даже не знает, поставили ли ему годовые оценки. Но беда в другом – он не знает, как спасти ребят, с одним пистолетом вагонетку на абордаж не взять. И даже если каким-то образом взорвать «Василёк» или просто вывести его из строя, «нацики» легко прикатят новый.

Миномётчики тем временем буднично загрузили на платформу боеприпасы. Оседлали её, как ишачка, со всех сторон, покатили вдоль электрических столбов выбирать огневую позицию. Бежать следом? Но высунуться из укрытия не даёт картавый командир, оставшийся сидеть рядом с насыпью на деревянном чурбачке. Вытащил из нагрудного кармана мобильную рацию, глянул на часы. Артём торопливо сверил циферблат на своих: до стрельбы пятнадцать минут. Если ровно в 18 часов прозвучит по рации команда, то на топчане – точно он, убийца его мамки. И это лучше, чем взрывать миномёт. Оружие, как сказал майор, не виновато в войне, за всё отвечает тот, кто стреляет!

И даже не он, а тот, кто даёт команду на открытие огня!

Командир с картавым «р»!

Оглохнув от собственного громового дыхания, Артём принялся ползти к картавому. До выстрелов – 7 минут. Часы у него «Командирские», с красной звёздочкой на тёмном фоне. Отцу подарил какой-то московский генерал. Батя гордился, что в Афганистане вытащил раненого командира взвода из-под огня. Тот остался жив, дослужился до генеральских погон, а батяня… Эх, папка, папка! Зачем нужна эта водка! Куда сгинул? Ни ты ничего не знаешь про мамку, ни она про тебя так ничего и не нашла. Стыдилась, а всё ходила, выпытывала у людей и милиции…

Миномётчик спокойно курил, сбивая пепел женским постукиванием пальца по отставленной в сторону сигарете. На чёрной майке по спине надпись огромными буквами «АЗОВ». Заглавная «А» напоминает мишень для метания ножей у майора-артиллериста и аккурат расположилась под левой лопаткой, где сердце. У него, Артёма Воеводы, финки нет, но на последних соревнованиях и впрямь перестрелял по очкам командира блок-поста, выбив две десятки из трёх. А сейчас у него в пистолете целая обойма близнецов.

Три минуты до стандартных шести выстрелов. Не война, а нервы и сплошная арифметика. Для первоклашек. Только вот школу сейчас разбомбят. Две минуты! А часы после смерти отца носила мама. Они ей нравились крупным циферблатом. Когда после взрыва Артём подбежал к ней, смотревшей прямо на солнце, то поначалу тормошил её, потом догадался приложить ухо к сердцу. Тиканье часов на оказавшейся рядом руке заглушило все остальные звуки…

Картавый поднял рацию, и Артём подставил под рукоятку пистолета левую ладонь. Так меньше отдача, а это важно, если придётся стрелять повторно. А он будет вести огонь до последнего патрона. За мамку. В эту ненавистную букву «А», охотно лёгшую в прорезь прицела.

И тут совсем не вовремя на мушку опустилось солнце, девочкой на шаре забалансировав на её отполированном острие. Закоптить бы прицел, как научил крёстный, но кто знал, что всё так удачно сложится и с пистолетом, и с картавым! На войне удача – птица залётная. Глаз заслезился, совсем некстати стал стекать по спине и со лба разъедающий тело пот. Выгораживает убийцу, спасает от мщения? И время остановилось. Ну же!

«Азовец» внял мольбе, поднёс к губам рацию.

Он!

Больше не раздумывая, опережая картавый приказ на открытие огня и вылет мины с белой школьной надписью, Артём нажал на курок.

Миномётчик, словно повторяя книгу Чехова, взмахнул руками-страницами и кувыркнулся с деревянной сидушки в железнодорожную гальку. Но Артём продолжал стрелять в неподвижное тело, пока пистолет желторотым птенцом не распахнул рот от недостатка пищи. Отбросив ставшее бесполезным оружие, Артём рванул назад. По ручью. Под аркой. Вдоль линии электропередач. В лесополосу. У кленового наблюдательного пункта подхватил рюкзак. Полотенце, словно сползшие белые чулочки, оголило крутые коленки суповой банки и, теряя секунды, но забрал и гостинец повара. Задирая ноги в высокой траве, бросился прочь от автоматных очередей, раздавшихся у железной дороги.

День окончательного окончания лета не радовал бойцов «Тэшки». Т-образный перекрёсток, у которого обустроился блок-пост ополченцев, просматривался на все три дороги, и ни на одной из них даже в бинокль не виделось ни своих, ни чужих.

Нет радости на войне, если не возвращается с задания разведка. К тому же ушедшая в тыл врага самовольно, без приказа. Да ещё в возрасте пятнадцати лет. Завтра школа, а он…

– Лично расстреляю, – ласково-ласково, безнадёжно-безнадёжно шептал грузный командир, прошаривая в бинокль четвёртую сторону – нейтральную полосу в триста метров, которой международные наблюдатели разъединили воюющие на Донбассе силы. Эдакая «серая зона», где словно пропало время.

Но именно туда и ускользнул под покровом утреннего тумана приписанный к блок-посту Артём Воевода. И вернуться может только с этой, вражьей стороны. Всё бы ничего, не впервой, но сегодня вместо традиционного шестичасового воскресного обстрела на той стороне началась внутренняя суматошная стрелковка из автоматов. И это наверняка связано с Артёмом.

– Ничего, Василь Матвеич, ничего, – на правах одногодка назвал командира по имени-отчеству грызущий спичку Степан Самойлов. Тут дрын перегрызёшь, потому что это он привёл крестника на блок-пост после смерти кумы Марии. Опекал всё лето, а перед самой школой, выходит, не усмотрел. – Он в лапти кого хочешь обует, – продолжал уговаривать скорее себя, чем начальника, в благополучном исходе дела. – Ты же знаешь, он и в мирной жизни ничего не боялся. Ни матери, ни ремня, ни крапивы, ни хворостины. Боец. Выживет, по жизни рак жаворонка не съест. Но по шее надаю.

Пока же отпихнул Шнурка, по собачьей настырности лезшего по ноге со дна траншеи, чтобы заглянуть в глаза и поинтересоваться, где пропал его хозяин.

Собачонку оттащил от греха подальше медбрат Ванечка, присланный из Донецка налаживать медицину на блок-посту. Росточком едва не со Шнурка, белобрысый, лицом не старше Артёма, он поначалу вызвал у «Матвея» такой прилив ярости, что тот, не стесняясь присутствия нового бойца, оборвал телефонную трубку:

– Я просил врача, а не санитара! И мужика, который может перетаскивать раненых… Я понимаю, что нехватка, но перевязывать раны мы сами наловчились… Мне как людей лечить, когда в аптечке один аспирин?

Бросил трубку, несколько мгновений молча ругался с ней, но окончившего медицинский колледж парня обратно не отправил. Не до жиру. Те, кто мог реально помочь с медициной, или валились с ног в операционных от перенагрузок, а потому охранялись как зеница ока в городах, или сбежали в Россию, Польшу, Венгрию и далее везде. Ванечка не сбежал и сам напросился на передовую. Толк от парня, несомненно, будет, лишняя порция макарошек с тушняком найдётся, но почему его врачебный опыт должен нарабатываться на шкурах его подчинённых? В то же время прибежал первым в готовности применить свои возможные навыки при возвращении разведчика.

О подзатыльниках Артёму мечтал и часовой, поверивший ему на слово в срочное задание командира и пропустивший через боевое охранение, а в итоге получивший от того же самого командира за ротозейство по первое число. А с каждым часом отсутствия разведчика – и по второе, и по третье…

Все собравшиеся в пулемётном гнезде торопили время, но ни через день, ни через час, ни даже через секунду в этом мире никто ещё не перепрыгнул. По сути, и настоящего-то в природе не существует, только прошлое и будущее. Это Шнурок может проспать сутки и спокойно после этого пойти по собачьим делам, не спросив ни час, ни день недели. А тут…

– Готовься, – вдруг приказал командир Степану. Тот с готовностью перебрал в руках автомат: да, надо собирать ударную группу. – Поедешь в Москву.

Самойлов недоумённо уставился на «Матвея»: какая Москва? Она отсюда, из окопов «Тэшки» по своей недосягаемости может соперничать хоть с Луной, хоть с Марсом.

Василий Матвеевич не стал интриговать:

– Помнишь, там в Генштабе Колькин афганский командир служит? Я ещё по весне просил его пристроить Артёма в суворовское училище. Зацепка-то весомая – родился в Москве. Во времена были. Золотые.

– Турпоездка от шахты, катер по Москве-реке… – вспомнил и Степан давнее, общее на троих время.

Собственно, потому он и стал кумом у Воевод, что носился по столице вместе с Колькой, ставшим раньше срока отцом, в поисках всего необходимого для роженицы и малыша. Как далеко ушло время! И самое поганое оказалось то, что запил, бросил семью, подался бродяжничать. И майдан в тех давних воспоминаниях ещё не случился, и война не разыгралась, и Мария жила, а не имела табличку на кресте. Не имелось, собственно, и разницы, кто где родился и на каком языке говорил. По крайней мере, у них на Донбассе…

Новая вспышка стрельбы за «серой зоной» вернула к реальности. Ванечка расстегнул медицинскую сумку. Один Самойлов попытался сделать вид, что стрельба не относится к крестнику. Продолжил беседу:

– Но ведь сбежит, стервец, на первой остановке.

– А ты зачем? Передашь с рук в руки.

Не отрывая взглядов от «серой зоны», строили планы и козни так, словно Артём сидел в столовой и ел кашу…

А он, путаясь в жёсткой траве, из последних сил бежал к террикону. Там в ямах-копанках, нарытых местными жителями в поисках угля и металла, в обильных зарослях белой акации, которую чуть ли не с первого класса они высаживали для укрепления породы, в непролазной полыни можно спрятаться. Только вот огонь автоматов приближался слишком быстро. И это не пустили ещё в погоню бронетранспортёры. Для артиллерии они как алюминиевые танки, но скорость-то по бездорожью непревзойдённая. Догонят за две копейки…

Нога подвернулась сразу на рубль, и он со всего размаха, не хуже расстрелянных чеховских сестёр вкупе с командиром миномётчиков, ткнулся носом в землю. Она щедро, словно Артём играл роль скаковой лошади и требовал подкормки, сунула ему в рот охапку ковыля. Отплёвываясь, порезав язык и губы острыми лезвиями стеблей, со страхом осознал, что далеко ему не убежать, не улететь на ковре-самолёте, не скрыться в тайных подземных ходах. Даже утреннего тумана нет, не говоря уже о дымовой завесе…

Встрепенувшись от озарения, захлопал по карманам. Спичечный коробок оказался на месте! Счастье, что пожадничал и не подарил его весь в порыве благодарности майору-артиллеристу.

Широким охватом наклонил звенящие от солнечного накала, иссушенные жарой стебли. Поднёс спичку к коричневым ковыльным метёлкам. Те охотно затрещали бенгальскими искрами, по-новогоднему щедро делясь пламенем с соседями. Ветерка вполне хватило для поддува, несколько огненных разгоревшихся языков даже бросились по-детски обниматься с хозяином, и услышавшему треск собственных подпалившихся бровей Артёму пришлось отмахиваться от всполохов, как от назойливых слепней. Зато изнывающей от жары степи в радость хоть что-то изменить в опостылевшей от однообразия жизни. И роли не играет, ливень обрушится сверху или пойдёт гулять по её просторам пожар.

Артём пробежал вперёд, поджигая всё новую и новую вымахавшую по пояс траву и придавая огню нужное направление. Пожар оказался верховым, нижняя трава, ещё сохраняющая зелень и островки белёсой полыни, только дымила, но это как раз и требовалось, чтобы под белёсой завесой добежать до террикона. Его срезанная верхушка манила защитой и подсказывала, что вокруг живут люди: пики уменьшают, чтобы не платить жителям за превышение экологических норм. Но там и надежда на спасение!

Однако беглец нашёл в себе силы отвернуть от горы и вновь податься к лесополосе. К самому её хвостику, где в редком ситечке деревьев его точно искать не станут. Полезут в заросли акации и в копанки, в гаражи, полынь и частный сектор, а он дождётся темноты и спокойно выйдет к своим. Вот Матвеич обрадуется добытым сведениям…

«Матвей» захлопнул наручники на запястьях Артёма, едва того с обгоревшими бровями, с красными от дыма и бессонницы глазами привели в штаб после полуночи.

– Запереть! Не спускать глаз! – взревел вместо «ура» и обнимашек командир.

– Я супчика принёс. Бульончик, – растерянно пролепетал Артём, но подарок ещё больше разъярил «Матвея».

– Какой к чёрту супчик! – грохнул он кулаком по столу. Неизвестно, по какой взаимосвязи качнулась на проводе и замигала лампочка, заставив присутствующих замереть. Даже прыгавший рядом от счастья Шнурок плюхнулся на поджатый хвост. – Нервы в ошмётку и язву желудка ты всем нам принёс, а не бульончик!

– Товарищ командир…

– Я командир для тех, кто исполняет мои приказы, а не самовольничает! Под арест!

Артём сжал губы. А вы, товарищи начальники, знаете, где он был, что видел и испытал! Его сто раз могли убить, но он сам отправил на тот свет воскресного картавого маньяка. Что же сами не сделали этого за всё лето? Ждали, когда он пойдёт в самоволку? Но теперь он точно ничего никому не расскажет. И про карту артиллериста тоже, потому что майор – нормальный мужик и предавать его западло, хоть он пан и враг. А утром, когда у «Матвея» кончатся психи, он уйдёт со Шнурком на другой блок-пост. Или перейдёт линию фронта и станет воевать в тылу врага один. Справится. И получше, чем под чьим-то присмотром…

Силы, мысли и обиды кончились, едва голова коснулась подушки, а Шнурок свернулся калачиком за спиной, прогревая её хозяину до живота. Не услышал и не почувствовал, как запанцирил по крыше долгожданный дождь, как сняли наручники и укрыли одеялом вместе со Шнурком. Мог, возможно, проспать целые сутки, но подъём на блок-посту – он общий и для арестантов.

Вошедший в землянку крёстный выпустил собаку, протянул Артёму миску с подогретым трофейным супом. Тот потянулся за ложкой, но в памяти всплыл холодный ночной приём, и он демонстративно задвинулся в угол нар. Он не станет ничего есть, пока… пока… Даже если командир, по большому счёту, и прав, но арестовывать как жулика или предателя…

– Ешь давай, – не принял обидчивого выражения лица дядя Степан. – Дорога дальняя.

– Какая дорога?

– Асфальтовая. Едем в Москву. Спички покупать. Вон, осень наступила, для костров потребуются…

Прозвучи известие в другой день, можно подпрыгнуть от радости до бревенчатого потолка. Но сейчас поездка таила подвох и никакие спички ситуацию не спасали. Поэтому никуда он не поедет. К тому же надо отследить, не заменит ли кто картавого в следующее воскресенье. Вдруг найдётся новый желающий продолжить традицию, а где и как разворачивают «Василёк», никому неведомо. А он, в случае необходимости, готов вновь добраться до узкоколейки и уничтожить любого отдающего команду на стрельбу.

– Я не поеду, – сообщил крёстному Артём. Под арестом вечно держать не станут, в конце концов, сделает подкоп. А кто хочет, пусть едет хоть в Москву, хоть в Киев. Он сам решит, чем заниматься.

Утвердиться в решении не дал вошедший командир. Опережая вернувшегося Шнурка, присел на нары, обнял Артёма и дружески похлопал по спине. А вот это лишнее. Спину всю ночь грел и прикрывал Шнурок. Он не предаст…

Словно подтверждая грустные выводы, «Матвей» после ласки снова захлопнул наручники на потерявшем бдительность подчинённом. И подтолкнул к двери: пора!

Солнце, растолкав локтями ночные тучи, вывалилось в бездонный небесный провал на окопы, пулемётные гнёзда, ходы сообщения. Рискуя получить по лбу обитой войлоком дверью, попыталось даже заглянуть в землянку: я здесь, меня рано списывать со счетов. Ещё почти лето, ещё можно смотреть на мир с улыбкой.

Выстроенный перед землянкой личный состав «Тэшки» смотрел на Артёма с сожалением.

– Товарищи, – не давая времени на разговоры, командир приобнял парня. Тот дёрнулся, освобождаясь от лживой командирской заботы, но «Матвей» пальцев не разжал. – Вспомним: сегодня первое сентября. Давайте поздравим Артёма с началом учебного года. Как-никак, а выпускной класс.

– А наручники при чём? – раздалось из строя. Ополчение – это не воинское подразделение, бойцы взяли в руки оружие по внутреннему убеждению, а не по призыву. И таким не прикрикнешь, чтобы отставили разговорчики в строю! Имеют право и спрашивать.

– Гав, – подтвердил недоумение с левого фланга и Шнурок.

– Артём сам попросил так сделать, – пальцы бывшего шахтёра впились в плечо арестанта так, что тот присел от боли и согласно закивал. – Знает, что по своему характеру может сбежать даже от крёстного. Но при этом он умный парень и прекрасно понимает, как важно учиться. Война когда-то закончится, и Республике потребуются грамотные офицеры, способные защищать её, когда мы с вами уйдём на «дембель». Вот Артём Воевода и попробует поступить в суворовское училище. Пожелаем ему удачи и возвращения с офицерскими погонами.

Степан Ильич показал строю синюю папку: всё истинно так, документы сопровождения готовы. Ополченцы захлопали, заставив взлететь с веток птиц и перемяться застывшими лапами собачку. Аплодисменты послужили сигналом и для уазика, завёлся с пол-оборота. Подошедшие сослуживцы выстроились в очередь обнять отъезжающего счастливчика, хотя и сжатого мёртвой хваткой командиром.

– Не обижайся, – впервые соучастно прошептал «Матвей» на ухо Артёму. Даже ослабил плечо. – Не подведи нас в России. Помни всегда: ты – боец Народной Республики! Пройди всё с достоинством. А мы… мы будем скучать за тобой.

За такие слова обнять бы Василия Матвеевича, но оковы на запястье не разжались, напоминая об унизительном положении. Неужели нельзя было по-человечески всё решить? Конечно, он бы всё равно сбежал, но чтобы так, как шелудивого кота, изгонять с войны!.. Хорошо, вывозите, но на границе он всё равно даст дёру. Даже без документов из синей папочки. Мало ли домов и бумаг сгорело у людей во время обстрелов. Выпишут новые.

Из происходящего ничего не понимал лишь Шнурок, заискивающе заглядывающий в глаза каждому. Так и не выросший по размерам во взрослую собаку пёс сердцем чувствовал тревогу хозяина. Перед посадкой в уазик прыгнул на грудь Артёма, принялся лизать лицо, заскулил. Командир с усилием оторвал дворняжку, прижал барабанившие в воздухе лапы. «Но ведь всё хорошо, всё в порядке?» – умоляли о подтверждении собачьи глаза.

– Всё хорошо, – подтвердил «Матвей».

Шнурок не поверил, вырвался и помчал, истошно лая, за машиной. Не давая Артёму оглядываться, Степан Ильич привалил его к себе, закрывая уши.

– Я вернусь. Ты жди, Шнурок, – прокричал прижатый к прикладу автомата Артём. Вырваться не получилось, он укусил волосатую руку крёстного, но тот перетерпел боль, не ослабил хватку. – Всё равно убегу, – пригрозил уже конвоиру.

Однако связи у «Матвея» оказались настолько высокие, что наручники крёстный не снял даже при пересечении границы. Пограничники что свои, что на российской стороне читали какую-то сопроводительную бумагу, улыбались и давали «зелёный коридор» конвойной парочке.

Ключик на «браслете» щёлкнул, разъединяя металлические кольца на запястьях, лишь в автобусе. Артём уткнулся лбом в стекло, не реагируя ни на слова крёстного, ни на предлагаемые им бутерброды. Хоть за Полярный круг вывезите, хоть в Гималаи, а он всё равно вернётся домой. При малейшей возможности.

Она представилась только в Москве на автовокзале. Уверовав, что крестнику отныне деваться некуда, Степан Ильич в ожидании открытия метро припал к киоску, высматривая за стеклом диковинные коробки спичек. Внутренне согласился на непредвиденную растрату, указал на коробок с тиснёной прессом этикеткой Кремля:

– Мне этот.

Клевавшая носом молоденькая продавщица попыталась дотянуться до спичек через стеклянные полочки, порушила витринную выкладку товаров и обессиленно опустила руки:

– Может, вам зажигалку дать?

Степан Ильич, опьянённый мирной Москвой, с улыбкой замотал головой:

– Нееет, девушка. Не могу. Меня попросили поджечь Московский Кремль именно спичками, а вы мне подсовываете зажигалку. Давайте уж достанем.

Достала. Но не успел любитель огня нарадоваться добычей, как ему на плечи легли сразу две руки:

– Гражданин. Пройдёмте!

Дёрнувшийся из рук полицейских Степан Ильич ещё больше усугубил своё положение, и на глазах у Артёма уже ему в одно мгновение захлопнули на запястьях наручники. Это выглядело забавно, потому что крёстный пошутил с поджогом. Но как всё быстро меняется в этой жизни! Одно неудачное слово и конвоир сам превращается в арестанта. А вот побудь, крёстный, в этой роли. Ощути, каково лишаться свободы…

Что объяснял задержанный полицейским, как умолял быстрее отпустить его, но долго и впрямь держать не стали, выпустив с настоятельным напутствием подобным образом в Москве больше не шутить.

Артёма ни в зале ожидания, ни у киоска, ни на перроне Самойлов не увидел. Помочь мог только закон потеряшек: возвращаться на то место, где виделись последний раз. Киоскёрша, узрев идущего к ней «поджигателя Кремля», начала опускаться под прилавок и судорожно искать глазами стражей порядка. Можно было напугать бдительную девочку ещё чем-нибудь, но… но Москва не только слезам не верит, но и шуток не понимает. Полез в карман за оставшейся с дороги конфеткой, но и этот жест нёс для девочки угрозу, и она гильотиной опустила стекло в амбразуре окошка.

Эх, девочка, людям надо верить!

Заранее смущаясь всеобщего внимания, Степан Ильич огляделся и громко спросил, сразу ко всем на станции обращаясь:

– Люди, кто-нибудь видел пацана в синей ветровке? Брюки цвета хаки. С Донбасса, – зачем-то уточнил адрес.

На слово «Донбасс» пассажиры среагировали, стали сонно переглядываться, но и это не помогло выйти на след исчезнувшего бойца Республики. Пацан сказал – пацан сделал, потому что Донбасс порожняк не гонит…

– Дурак, – прошептал Степан Ильич, и было непонятно, относилось это к крестнику или к нему самому.

Он откровенно не знал, что делать. Предупредить всех отъезжающих водителей о возможном пассажире? Или сначала добежать до метро, которое открывается через несколько минут? Но у Артёма нет денег и ехать ему некуда. Значит, будет прятаться и выжидать где-то рядом в кустах?

– А я думал, вы меня бросили, – раздалось за спиной, и Степан Ильич опустошённо прикрыл глаза. Нашёлся! Убить или обнять игрулю?

Не оборачиваясь, чтобы не выдавать слёзы, повторил полицейского:

– Больше так в Москве не шути!

Народ на станции начал разбираться с вещами: метро готово было развезти гостей столицы в любом направлении. Посланцев Донбасса интересовал Генеральный штаб на станции «Арбатская». Как будет здорово, если всё получится. Должно получиться, если идти по былям, то есть по правде жизни. Не с гулянок ведь приехали.

Здравствуй, Москва.

– Ну что, прощайся с Москвой!

Степан Ильич обнял Артёма. Тот, ещё вчера мечтавший улизнуть от него в любую мало-мальскую щель, вцепился в рукав: никуда он не хочет ехать. Ни в знаменитый город оружейников Тулу, ни в только что созданное там суворовское училище. И никакими алыми погонами его не заманишь. Он готов просить прощение у всей «Тэшки», но вернуться домой и беспрекословно слушаться «Матвея». Делая первый шаг к примирению, во время томительного ожидания у стен Генштаба рассказал крёстному про свой поход к нацикам, шахтёрскую вагонетку, как поджигал степь.

Крёстный то с недоверием, то с восхищением, а чаще с запоздалой тревогой смотрел на Артёма, сопоставляя своё и командира поведение на блок-посту по отношению к парню.

– Пора, – поторопил кружившийся вокруг них толстенький капитан, посланный начальством сопроводить нового суворовца к месту учёбы.

Трудно сказать, что и как решали в Генштабе, какие доводы приводил в своём письме по спасению сироты-разгильдяя «Матвей», но все документы оказались оформленными буквально за часы. И это при том, что зачисление в училище шло только с личного приказа министра обороны! Да ещё выделили Артёму в эскорт сопровождающего. Или опять надзирателя? Ему теперь вечно ходить под конвоем?

– Это не по блату, – успокаивал Степан Ильич, хотя Артём и не думал искать причины благосклонного к себе отношения. – По протекции ищут тёпленькие места, а ты у меня… Ух!

Капитан-колобок знал про «Ух!» всё, хотя в данный момент Самойлов имел в виду похождения крестника в тылу врага.

– Суворовцы звёзды с неба не хватают, они их на плацу подковами куют.

Степан Ильич представил строевой плац, по которому с утра до ночи маршируют пацаны, и сам поник. Может, и впрямь погорячился «Матвей», отправляя парня в суворовское? Закончил бы свои 11 классов в родной школе, а потом жизнь подскажет, в какую сторону шагать. И раз в Донецке вот-вот откроют кадетское училище, лучше было бы туда поступить. Пока же как-то не по-родственному, не по-соседски получается…

– Всё придёт в норму, – продолжал отслеживать настроение приезжих капитан. Похоже, не первого возил «ковать» звёзды. – Вот ты в любой момент можешь стать таким, как они, – указал Артёму на проходивших мимо ребят, – а вот они суворовцами – уже никогда. Зацени.

Заценил Самойлов. Чтобы не дать слабину, не дрогнуть и не забрать крестника обратно, вывинтил свою руку из мальчишеской хватки. Оставшийся без опоры Артём опустил плечи. Всё! Ему теперь всё до лампочки, что постоянно гаснет в штабной землянке у «Матвея». Скорее всего, просто неплотно вкручена. Но попросил о единственном, глядя мимо крёстного:

– Покормите Шнурка. Он яичницу любит. Горячую. Чтоб обжигаться. И выстрелов боится. Не выпускайте из землянки при обстрелах.

Отстранился от подавшегося к нему Степана Ильича: ни к чему показные сантименты. Поздно. Если отреклись, если с глаз долой и из сердца вон, то и нет больше разведчика Артёма Воеводы. Делайте что хотите сами. Воюйте сами. А он…

Пошёл к вагону электрички. Не обернулся, даже когда крёстный сунул ему на ходу в карман своё московское счастье – коробок спичек с этикеткой Кремля. И когда прильнул к окошку, оставив на пыльном стекле отпечаток ладони, и даже когда побежал за поездом, – не повернул головы. «Из сердца вон, из сердца вон, из сердца вон» – застучали с нарастающей скоростью колёса. Замелькала за стеклом долгая-долгая окраина Москвы, потом пригороды, лесополосы, валки соломы на золотистой стерне скошенных полей. Всё отрезало его от прежней жизни, от могилы мамки, «Тэшки», Республики. Разносившая чай проводница дважды протягивала ему стаканы, но он выставлял локоть, занимая всё пространство на столике, куда могли бы поставить угощение. «С глаз долой, с глаз долой, с глаз долой»…

Эта монотонность неожиданно сладко наложилась на бессонную дорожную ночь, голодную суматоху Москвы. Артёму даже не пришлось сопротивляться – голова сама свалилась на грудь, плечо ткнулось в отпечатанную ладонь крёстного на оконном стекле.

Разбудила ладонь капитана:

– Прибыли.

Поспать дал до последнего – пассажиры практически все уже вышли.

– Тулу ни француз не взял, ни немец. А мы покорим, да?

Из соседнего вагона выгружался какой-то гастролирующий оркестр, грохот от тележек носильщиков перекрыл остальные звуки, и капитан прокричал на ухо Артёму:

– Всего семь нот, а грохоту!

К ним самим от замершего на путях памятника-бронепоезда спешил майор в десантной форме, и хотя колобок имел звание ниже, туляк отдал ему честь и представился:

– Начальник учебного курса майор Кубышка.

Артёму не понравились ни фамилия, ни подобострастие офицера. Старшинство в армии определяют не звёздочки на погонах, а столичная прописка? А бронепоезд – мощь, особенно с артиллерийскими орудиями на платформах! Это не «азовская» доморощенная вагонетка с «Васильком». Россия – сила! Двинуть бы её на Донбасс, летели бы клочки по закоулочкам. Что зря простаивает! А на соседних путях красный пожарный поезд. Угнать бы довеском!

Проходя через здание вокзала, увидел ещё два поезда – построенный из деревянных чурбачков в детской игровой зоне и второй около кафе, сотворённый из пивного бочонка. Всё намекает о побеге. Значит, ему точно не суждено задержаться то ли в пряничной, то ли в оружейной, то ли в паровозной столице.

На привокзальной площади пришлось протискиваться к армейскому уазику, которого подскочившие к поезду бодливые такси затёрли к бордюру. Офицеры о чём-то переговорили, и в кабине Артём оказался без москвича, который лишь кивнул на прощание и покатил горошиной в машинном лабиринте обратно к поездам.

Внимание майора перенеслось на Артёма: если привезли нового суворовца после 1 сентября, да ещё в сопровождении генштабиста, то воробышек непростой и на всякий случай лучше выказать ему уважение. Ради этого даже предложил пассажиру:

– А не поехать ли нам сразу на стрельбище? У твоего взвода как раз полевой выход. Сразу в боевой обстановке и познакомишься со всеми. Идёт?

Какая боевая обстановка могла быть под боком у Москвы? «Пуф-паф» деревянными автоматами? Смешные люди. Побегали бы под реальными пулями среди терриконов…

Полигон с эмблемой парка «Патриот» встретил шлагбаумом, на котором дрожала гирлянда капель от начавшегося дождика. Охранник, укрывая поданный путёвой лист плащом, долго изучал подписи, потом растерянно пожал плечами:

– Пропуск на полигон вроде не такой, но дата сегодняшняя…

– По дате и работаем, – подбодрил майор охранника и властно махнул – открывай ворота. Путевой лист на выезд из училища и пропуск на полигон – документы и впрямь совершенно разные, но откуда знать такие детали людям, набранным в частное охранное предприятие с миру по нитке? Важному пассажиру подмигнул: – На обратном пути накажем за ротозейство. Вот только наших что-то не видать. Боятся раскиснуть?

Опровергая сомнения, из-за смотровой трибуны показался понурый строй. Впереди, стараясь не расползтись на мокрой дорожной глине, скорбно нёс на согнутой руке кепку долговязый суворовец. За ним брели четверо ребят, удерживая на плечах строительные носилки. Остатки взвода изображали похоронную процессию, бубнившую траурный марш.

При виде командирского уазика колонна остановилась. На ходу надевая каску, подбежал щупленький капитан. Гвоздиком замер для доклада:

– Товарищ майор, третий взвод шестой роты проводит занятие по тактической подготовке. Офицер-воспитатель капитан Гречин.

– Это, по-вашему, тактическая подготовка? – майор попытался рыком забить «гвоздик» в мокрую землю по самую каску.

– Это перерыв, товарищ майор, – предполагалось, что каска в ожидании очередного удара молотобойца вожмётся в плечи, но капитан, наоборот, расправил их. Вздёрнул голову, заставив стальной шлем отброситься на затылок в виде лихо заломленного десантного берета. – Кто-то во взводе закурил сигарету. Признаний не поступило. Производятся похороны окурка.

Майор кивнул Артёму – выходи. Вникай в происходящее и сам подобного никогда не делай.

– В таком случае я вам копача привёз на подмогу, – выставив попутчика вперёд, сообщил с хитрецой для всех. Суворовцы исподлобья оглядели сухого, холёного по сравнению с ними новичка: что за фрукт? А командир вдруг перешёл на шёпот, заставляя подчинённых вслушиваться в каждую букву. Тихий голос командира – он зловещ для провинившихся: – Кто курил, я всё равно узнаю. Так что лучше сделать это сейчас и добровольно. Потому что перед вами замена: одного вывожу из строя, другого ставлю. – И без перехода взревел: – Поднять головы!

Но даже при такой команде суворовцы не осмелились посмотреть на майора – упёрлись взглядами в новенького, за счёт которого они потеряют сейчас товарища. Вполне возможно, что могли пускать сигарету по кругу и тогда виноват каждый…

Артём увидел во взглядах сверстников презрение, а долговязый, благо стоял дальше всех, даже демонстративно сплюнул.

«Я никогда не буду с ними», – дал себе зарок Артём, сдерживаясь из последних сил, чтобы не опустить голову под множеством взглядов. Пусть презирают сколько угодно, а он уедет воевать за свой Донбасс. Так что останется каждому хрен да ни хрена.

Майор покачивался с носков на пятки, и все понимали, что чем больше командир промокнет, тем жёстче станет наказание.

– Старший вице-сержант Чумаков.

– Я! – шагнул из строя долговязый с тремя лычками на погонах. Звания и должности здесь тоже выдаются в зависимости и от роста?

– В армии за всё отвечает командир. Надоело носить лычки? Поможем снять. Суворовец Артём Воевода!

– Я, – подчиняясь общей субординации, выступил вперёд Артём. Хотя какой он суворовец…

– Ты один получаешься вне подозрения. Принимай командование.

Артём не знал, что в училище практиковались стажировки в роли командиров каждым суворовцем – таким образом вырабатывались лидерские качества. Макаренко и Сухомлинский, вместе взятые, против суворовской Республики ШКИД. Не зная таких тонкостей, понимал другое: неужели майор не ведает, что в стае нельзя кого-то одного делать сизым голубем? Остальные ведь обязательно сплотятся против!

– Суворовец безоговорочно должен делать три вещи, – Кубышка выставил перед собой руку и начал загибать пальцы: – Первое – самому стирать носки и трусы. Второе – ещё не придумали. Третье – отвечать за свои поступки. Поэтому в последний раз спрашиваю: кто брал в руки сигарету – шаг вперёд. Рекомендую не упорствовать!

Ещё ничего не осознавая до конца, Артём сам сделал шаг вперёд. Брезгуете мной, господа кадеты? Так он не то что командовать вами, а вообще не намерен находиться рядом. Курите хоть гусиный помёт, как они в детстве у себя в посёлке. Выкручивайтесь, как хотите, а он домой. Согласно приказу майора Кубышки.

Артём сделал и второй шаг, но не на место долговязого, как предписывал приказ, а к носилкам. Снял с их деревянного настила сиротливый, мокрый не хуже самих горе-носильщиков, окурок. Поднёс ко рту. Оберегая от расползания, мягко взял губами. И подарок, спичечный коробок крёстного с Московским Кремлём, кстати лежит в кармане. Всё в этой жизни имеет взаимосвязь!

Повторяя поджог донецкой степи, защищая огонёк от непогоды, Артём поднёс его оранжевый горб к сигарете. Спасая хозяина от наказания, огонь без особого рвения лизнул мокрые бока окурка и свернулся, захирел на своей деревянной ножке.

Не приняв благородства, Артём чиркнул новой спичкой, и уже та, не желая повторять судьбу выброшенной в грязь предшественницы, огненными щипцами обхватила с двух сторон бумагу. Та задымила, и, разогревая табак, Артём втянул в себя горький дым.

Он не видел лица растерявшегося майора, недоумённых взоров третьего взвода шестой роты во главе с блестящей от дождя беретом-каской капитана. Втягивал и втягивал в себя дым – но при этом легонько, чтобы не закашляться и не выдать, что не переносит запаха табака с времён, когда приходил домой с сигаретой в зубах пьяный отец. Чтобы не попасть под его горячую руку, Артём забивался под кровать. Темнота, теснота, боязнь мышей и тараканов заставляли сжиматься до размеров стучавшего сердца, но бушевавший, прокуренный отец был опаснее. Плакала и кричала мама…

А здесь разве страх? Только чувство облегчения, что его отправят обратно домой! На законном основании. А эти московские и тульские щёголи с погонами ТлСВУ пусть захлебнутся своим презрением. У него, Артёма Воеводы, под обстрелами осталась могила мамы. И голодный Шнурок…

Окурок обжёг губы. Всё же закашлявшись, Артём растёр остатки табака пальцами и поднял голову. Всё, вещественных доказательств нет. Оставайтесь с лычками и при погонах, снятые долговязики. А он домой!

Взвод ждал реакции майора. Если её не последует, то вылезший из машины однокурсник – воистину блатной, из семейства инвалидов: одна рука здесь, вторая в Москве. То, что он отбрил офицера-воспитателя – это круто, но вперёдсмотрящим во взводе негласно определён Чума. Старший вице-сержант Роман Чумаков. А коней на переправе, как известно, не меняют.

– Капитан Гречин, после занятий ко мне в кабинет вместе с… этим, – майор постарался сделать грозным своё растерянное выражение на лице. Но то, что не назвал имени провинившегося, не лишил вслед за Чумаковым погон и даже не указал на новенького, подтверждало: в вожаки предложен новичок. Только ведь такое по приказу не случается, они сами выходят вперёд в некую минуту…

Новенький как раз и вышел, приняв на себя гнев командира. Только вот делать это за спиной наверняка влиятельного папеньки – это не геройство, а наглость, которая втаптывает в полигонную грязь и их, стоящих в строю под дождём. Ты попробуй из промокшей шеренги выйти, а не из тёплого уазика!

Ждали окончательного решения майора – казнить или миловать? Артём понимал, что вместо покровителя нажил себе кровного врага, который не простит своей растерянности перед подчинёнными. Лучшим вариантом для всех станет, если прямо сейчас ротный отправит его до Москвы. В какой она стороне? Он готов идти пешком. Незамедлительно…

– К бою! – неожиданно скомандовал майор.

Уникальная армейская команда, отменяющая все предыдущие. Делающая ничтожным пустую браваду, никчёмным – стремление обойти на вираже командира. «К бою!» – значит, падай там, где застал приказ. В этот миг ты лишь мишень для врага. А задача солдата – выжить и победить противника.

Взвод пятнистой каракатицей плюхнулся в лужу. Следом растянулся на земле и Артём. Как учил «Матвей», дважды перекатился, покидая место, где тебя мог видеть враг и открыть прицельную стрельбу. Замер, усмехнувшись своей готовности исполнять приказы. К тому же суворовцы выставили перед собой пусть и учебные, с просверленными стволами, но всё же автоматы, а ему стрелять по противнику из пальца? Только что сам смеялся над игрой малолеток в вой– нушку…

– На рубеж наблюдательной вышки, ползком, вперёд!

Над головами раздались пусть и холостые, но выстрелы: капитан Гречин поливал автоматным огнём над теми, кто не особо тщательно утюжил пластилиновую глину на дороге или пытался огибать лужи.

Артём полз за всеми, понимая, что делает это в прямом и переносном смысле в противоположную от Москвы сторону.

Начальник Тульского суворовского военного училища полковник Карагодин Валерий Дмитриевич ехал с совещания в Генштабе сумрачный. Проблемы учёбы, поднятые там, по сложности и объёму тянули минимум на общевойсковую операцию, но спуску не давалось: расширить, углубить, выйти на рубежи, быстрота при наличии качества…

В конце своего доклада министр обороны утешил ещё больше:

– Мы должны воспитывать элиту страны. Повторяю: не только и не столько армии, но и страны! Даже если суворовцы не станут офицерами, но принесут пользу Отечеству в науке, спорте, музыке, то создание суворовских училищ будет оправданным.

Сами училища были распределены по видам и родам войск – кого приписали к сухопутчикам, кого к ракетчикам. Тулу и Ульяновск, с учётом близкого расположения десантных дивизий, подчинили штабу ВДВ. Уж этим-то войскам хватало реальных боевых и миротворческих задач по всему миру, и возиться ещё с детьми – всё равно что боксёру играть на пианино. Но кто поспорит с министром обороны? А тут ещё семь лет учить ребятишек, чтобы потом отдавать их чужому дяде! Что останется самой армии?

– Мировую историю пишут победители. В случае с суворовскими училищами мы должны писать биографию не только армии, но и страны, – не менял точку зрения министр.

Строевые офицеры грешным делом поначалу думали, что министр ничего не понимает в армейской службе: заканчивал гражданский политех, а если кем и командовал, то – спасателями. Только вот задача МЧС – ликвидировать последствия стихийных бедствий, а у армии она ровно обратная – создавать препятствия противнику.

Нового министра спасла от снисходительных улыбок первая же фраза, с которой он вошёл в зал коллегии Министерства обороны и дал команду вставшему навстречу генералитету:

– Товарищи офицеры!

Это так разительно отличалось от действий предыдущего министра с его гражданским «спасибо, присаживайтесь», что увешанные боевыми орденами генералы и офицеры мгновенно приняли нового руководителя. А когда был издан приказ, вернувший суворовцев и нахимовцев к участию в парадах на Красной площади, это окончательно сделало его любимцем армии, костяк которой как раз они и составляли.

Так что вниманием суворовские училища не то что не были обделены, от него порой хотелось даже спастись…

От мыслей отвлёк мобильный. Номер высвечивал приёмную командующего ВДВ, и Карагодин напрягся: что летит вдогонку, чем ещё озадачат?

Выслушал новость не без раздражения. Когда-то, давая согласие возглавить училище, выдвинул единственное условие: никаких приёмов по блату и по звонку! В противном случае оставляет за собой право написать рапорт на увольнение.

И вот – пришло время. А как ещё отнестись к указанию принять сразу в выпускной класс новичка? Никаких исключений и никаких новичков. Он предупреждал насчёт рапорта на увольнение…

– Это указание из Генштаба, приказ подписан министром, – порученец командующего, чтобы не выслушивать не принадлежащие ему слова, благоразумно отключился первым.

– Воевода… – чертыхнулся полковник прозвучавшей фамилии. – Да хоть купец первой гильдии!

Добавил скорость: наверное, более внятные объяснения по вынырнувшему как чёрт из табакерки Воеводе уже пришли в училище. Чей сынок-внучок? Мажор с Арбата, где сроду не видели земли под ногами? Папки-мамки спасают от тюрьмы, изолируя от разгульной жизни?

Ради Бога. Но не при нём. И если кто-то думает, что уход с достаточно престижной должности потребует усилий, то психологический барьер по снятию погон он преодолел ещё несколько лет назад, подав рапорт на увольнение с должности заместителя командира дивизии. Светила академия Генерального штаба и генеральские погоны. Но он не принял того унизительного положения, в котором оказались в девяностых годах офицеры. Чтобы прокормить семью, даже ему, полковнику, приходилось по ночам таксовать. Однажды два сосунка едва ли не ногой постучали с заднего сиденья по плечу:

– Шеф, берём тебя с машиной на ночь. Будешь пай-мальчиком, дадим двойную цену.

Вышвырнул как слепых котят в придорожную канаву, но утром на построении словно впервые оглядел подчинённых. Командир артиллерийского полка – такой же ночной бомбила, встретились однажды на заправке. Комбат–2 – ночная смена в кочегарке, зампотех – сторож в детсадике. А в вечерних новостях – выплывающий из костюма, как дрожжевое тесто из кадушки, министр обороны оправдывает перед журналистами свою подчинённую за миллионные хищения при строительстве военного госпиталя.

Это и стало последней точкой.

«Гражданка» вроде приняла с распростёртыми объятиями: бравых полковников привечали охотнее, чем седых генералов. Зажил вольготно, особо ни за что не отвечая, но… Но однажды, как и сейчас, раздался звонок из штаба ВДВ:

– Полковник запаса Карагодин?

– Полковник Карагодин, – не стал играть в узнавалки, хотя голос был отдалённо знаком. Но он ненавидел эти дурацкие приставки «в запасе», «в отставке». Полковник ВДВ пожизненно!

– А нет ли у полковника Карагодина желания прогуляться с десантниками в Арктику?.. Что молчишь? Не узнал, что ли?

Не узнал. В армии принято представляться, когда звонишь первым.

– Начальник разведки…

Позвони вот так с раннего утра зам по тылу, начпрод, начальник ГСМ – напрягся бы: значит, им что-то требуется. Но разведка напрягла ещё больше: точно что-то надо! Как же по-разному звучат интонации.

– Ищу безумных десантников.

Точно он, Старик Хоттабыч! Обладатель кустистых бровей, волоски из которых нещадно вырывал, заранее морщась от боли. Первое знакомство у них произошло, когда ещё капитан Хоттабыч прошёлся вдоль строя только что прибывших в дивизию выпускников-лейтенантов:

– Это не вы выбрали десант. С этого дня он сам станет выбирать вас. Но после меня.

Разведка всегда имела право первой отбирать из новичков себе офицеров.

Около Карагодина капитан тогда даже не замедлил шаг, отыскивая будущих разведзверей по одному ему понятным критериям. Кольнуло, конечно, что не пришёлся ко двору разведке, но на службу в целом жаловаться было грех. Но в честь чего спохватились спустя годы?

– Готовится массовое десантирование в Арктику. Впервые в истории. Реальный противник уже все ушки навострил. Нельзя обмануть их ожидания.

– И?

– А прыжки без мордобоя – что дама без кавалера. Желательно, чтобы кроме белых медведей бойцов встретил хотя бы условный противник.

– И?

– Вот и ищем его. Девять отставников уже согласились. Ты подходишь под командира.

Ох, Хоттабыч! Будто вновь шёл перед строем желторотых лейтенантов. И вот на этот раз остановился. Только поздно уже, дама овдовела, то есть парашют зачехлён. Хотя внутри защекотало…

Разведчик уловил это безошибочно:

– Вы перебрасываетесь до ближайшего аэродрома, оттуда на снегоходах идёте около двух суток до законсервированной метеостанции. Выгоняете белых медведей и ждёте голубчиков в голубых беретах.

Самое смешное – согласился ведь. Какой волосок вырвал из бровей Хоттабыч, что даже снегоход купил за собственные деньги? Зато с каким упоением вместе с такими же «безумными» под прицелами американских и прочих норвежских разведок погонял родных десантников среди белого безмолвия! И развернулась, распираемая от гордости, душа: есть ещё порох в пороховницах! И отыскалось, растолкав острыми локотками прошлый стыд за армейское убожество, чувство гордости за воспрянувшую армию: если уж белых медведей загнали за Можай, то любому желающему можно показать и кузькину мать. И с этим вынужденно соглашались все разведки мира, стянувшиеся в район показательного русского ледового шоу.

Только Хоттабыч имел в наличии две брови!

И пока одетые в «снег» десантники вместе с безумными отставниками-офицерами гоняли белых медведей и разведку реального противника среди торосов, совсем другие, очень «вежливые люди» уже в зелёном камуфляже вдруг нежданно-негаданно объявились в Крыму. Это потом станет ясно, что они опередили всего на несколько дней прибытие в Севастополь американской эскадры, готовившейся вместе с новой властью Украины указать на дверь русскому Черноморскому флоту и закупорить Россию на задворках Азовского моря-лужи. И сразу прощай великая морская держава Россия, отрезанная от южного выхода в океаны. С учётом, что Япония бьётся за Курильские острова, отрезающие проходы в океан Тихий на востоке, России готовилась участь рыбака с удочкой на внутренних реках и озёрах.

Отвлекающий помпезный манёвр с Арктикой сработал, и мировая история пошла совсем другим путём, где Крым – территория России…

– То есть мы – не мировая сенсация по массовому десантированию в Арктике, а всего лишь отвлекающий манёвр? – спросил Карагодин у Старика Хоттабыча, встречавшего в Москве переморозившихся «безумцев».

– Вы ещё начните обижаться, – с улыбкой ответил тот. – Не вам же рассказывать, что разведке не интересен спектакль на сцене и потому она никогда не покупает билеты в партер. Сюрпризы зрителю всегда готовятся за кулисами. Или что-то не так? Сильно поморозились? Я тоже думаю, что до новой встречи заживёт.

Он словно собирался и дальше использовать десантный дух отставников «втёмную». Только ведь каждого ждала основная работа, и благо, что не лето стояло на дворе, а против мартовских отпусков подчинённых начальство никогда особо не возражает. Да и арктический десант вскоре всеми забылся, зато Крым и Черноморский флот остались…

За воспоминаниями, ход которых женским голосом постоянно прерывал навигатор, предупреждая о превышении скорости, Карагодин домчал до родной Тулы. Хотя какая она родная? Первый раз появился здесь вместе с командующим ВДВ и экскаваторами, начавшими рыть котлован под будущее здание училища.

– 1 сентября перерезаем ленточку, – кивнул командующий на снующие по колено в болотной жиже машины.

– Какого года? – попросил уточнений Карагодин.

– У ВДВ когда-нибудь были длительные перспективы? – усмехнулся генерал. Скорее всего, он задавал такой же глупый вопрос министру. – Этого, 2016-го!

Карагодин, ещё не давший окончательного согласия на назначение, тоже мог позволить себе усмешку. Он прекрасно помнил, что живучесть десантной дивизии в тылу врага вообще исчисляется тремя днями. А здесь впереди целых полгода, гуляй – не хочу!

– Вот «штатка», – командующий подал папку с документами, ничуть не сомневаясь в его согласии на должность. – Здесь полный расклад по командирам, воспитателям, преподавателям. Первый набор суворовцев – 240 человек.

– И ни одного блатного по звонку! – именно тогда проложил красную линию Карагодин, не торопясь принимать бумаги.

– Ни одного. Первый пошёл?

Карагодин не без сомнений, но тем не менее шагнул в распахнувшийся под ним люк в неизвестность. За спиной вроде распахнулся купол парашюта в виде всемерной поддержки штаба ВДВ, но ведь в прыжке отделение от самолёта – это только начало. Непредсказуемы встречные потоки ветра, которые бросают в твои стропы других десантников, тебя самого относит на воду или торчащие пиками верхушки деревьев. Так что основное – как встретит земля-матушка? В Арктике он, кстати, отменил первую выброску, когда для выпрыгнувших на пристрелку двух парашютистов-инструкторов не совсем точно рассчитали силу ветра и те поломали кости при ударе о лёд…

Жизнь преподнесла ещё больший сюрприз, определив в губернаторы Тульской области генерала, командовавшего теми самыми «зелёными человечками» в Крыму, когда Карагодин отвлекал все разведки мира в белую Арктику. Неужели в огромнейшей России и впрямь воюют одни и те же офицеры?

Проблемы на первом этапе вырисовывались иного рода: как и где набирать будущую элиту страны, если ещё не уложен ни один кирпич в стены училища? Только и это легко разрешилось – Московское и Тверское СВУ принимали документы, Ульяновское проводило экзамены. И 1 сентября, как и требовал командующий, прозвенел первый звонок. А через неделю Президент России самолично вручил училищу Знамя.

И вот под него ставили какого-то блатного Воеводу…

Артём маялся в небольшой приёмной начальника училища. За плотно прикрытыми дверями решалась его дальнейшая судьба, и ему ничего не оставалось делать, как в сотый раз пересматривать картину на стене: лошадка тащится по размытой весенней распутицей дороге. Почему военное училище приобрело картину с телегой, а не танком? Это что, тайный знак всем входящим – выбирать, куда катит их телега судьбы? Так ведь истина известна: куда возница направит лошадку, туда и потащится воз с грузом проблем. А на «Тэшке» за это бесполезно проведённое время уже пять раз почистил бы автомат…

За окном погода тоже не баловала, стекло поливалось вечерним сумеречным дождиком, и в его разводах самым отчётливым силуэтом оказалось колесо обозрения за училищным забором. Наверное, вид из кабинок красивый сверху. У них в посёлке самой высшей точкой по праву является хотя и срезанная, но верхушка террикона. Если представится возможность, обязательно прокатится…

Дверь, наконец, распахнулась, и на пороге возник коренастый, заранее сердитый и грозный, полковник в синей десантной форме. Артём больше по привычке окопника блок-поста вытянулся в струнку.

– Сначала накормить, – приказал полковник Кубышке, оставшемуся за его спиной. – Затем парикмахерская, вещевой склад, учебный отдел, – определял очерёдность, даже не поинтересовавшись, нужно ли это самому воспитаннику. – Определить место в кубрике, внести в книгу поверки и во все учебные журналы.

– Есть, – протиснулся голос командира роты между дверьми и начальником училища.

Полковник сделал шаг к Артёму, но не для освобождения пространства, а чтобы самому убавить голос:

– Мечта в жизни есть?

Вопрос оказался настолько неожиданным, что Артём застыл. С ним играют в детство? Берут на понт? Но он пойдёт до конца:

– Так точно. Сбежать отсюда.

– Вполне нормальное желание. Только давай договоримся, что перед этим сначала поставишь меня в известность.

– Нет.

– Дерзим?

– Так точно.

– Так не пойдёт. Не по-мужски. Всё же давай дадим друг другу два месяца на принятие окончательного решения. 20 ноября встречаемся.

– Суббота, – успел посмотреть дату на настенном календаре Кубышка и осекся, по застывшим плечам полковника уловив недовольство. Воистину: ВДВ – это не только Войска Дяди Васи, это ещё и Выходные Дни Выбрось.

– До 21 ноября, – командир услышал подчинённого и спокойно перенёс дату на воскресенье.

Возможно, определил бы ещё и вечернее время, но дверь распахнулась, и в неё двое суворовцев внесли на доске макет памятника: на круге-постаменте укреплён автомат ППШ, на котором сидят несколько воробышков. И надпись – «Сынам полков».

Суворовцы никак не рассчитывали увидеть в приёмной начальника, застыли с ношей, но Карагодин указал на приставной журнальный столик. Постоял над будущим памятником, тронул одного из слепленных из пластилина воробьёв на прикладе, символизирующих детей войны:

– В таком же возрасте, как ты, защищали Родину.

То, что начальник училища соотнёс первых суворовцев из времён Великой Отечественной войны с ним, растопило сердце Артёма. Хорошо, он продержится два месяца. Умрёт в этой нарезанной ему борозде, но протянет свою лямку. Потому что всё же здесь не дохлая лошадка с телегой главные, а уважение к истории.

Начальник училища уже стоял с протянутой для заключения уговора рукой, и Артём хотя и не без сомнения, но пожал её. Ох, наверное, зря…

В парикмахерской не спрашивали про фасон желательной причёски – шуганули почти «под ноль». На вещевом складе их принял полный, в два раза тучнее «Матвея», службист. Прищурился, будто имел один глаз отвес, второй – уровень, безошибочно определил все размеры и параметры новичка. Скрылся за чёрной шторой – штабные офицеры не прячут так свои секретные карты от посторонних глаз, как тыловики имущество. Копошился долго, но вышел всего лишь с небольшим пакетиком:

– Рыльно-мыльное, – подал туалетные принадлежности и снова фокусником исчез за шторкой.

Зато во второй раз вернулся с охапкой вещей. Вывали столько добра на «Тэшке», половина блок-поста защеголяла бы в обновках.

Однако насчёт обновки Артём поторопился: форма хотя и была чистенькая, но явно снятая с чужого плеча. Скорее всего, перешла от кого-то из отчисленных учеников. Катузи по пузи, как говорит баба Клава про одежду, которая маловата. Привет, подстреленный воробей с будущего памятника.

В спальном помещении выбора тоже не предлагалось: капитан-гвоздик завёл в двухместный кубрик, кивнул на идеально заправленную кровать. Кубышка проверил порядок у второго жильца: распахнул шкаф с формой, заглянул в умывальник, подёргал ящички в прикроватной тумбочке. Но лишь приподняв подушку, довольно замер над спрятанными там двумя мандаринками.

– Опять? Агапов? – майор с милой улыбкой, не предвещающей ничего хорошего, посмотрел на капитана. В армии за всё отвечает тот, с кого можно спросить за обнаруженное нарушение.

Гречин удивлённо взял фрукты: да, выдавали на завтрак.

– Он что, хомяк? Здесь у нас голодное Поволжье? Может, ещё и подворовывает на столах у друзей?

– Не замечен, – отмёл капитан последний посыл.

– Так заставьте перед строем съесть! Коллектив сам должен воспитывать и самоочищаться от подобного.

Капитан недоверчиво посмотрел на ротного: а кто только что на полигоне метал громы и молнии по поводу коллективных похорон окурка? Но в армии барин определяется количеством звёзд на погонах, а не по родовой грамоте.

В кабинет к врачу вошли втроём, но высокая, сразу красивая для Артёма медсестра выставила офицеров за дверь. Ради того, чтобы приказать новичку раздеться до трусов? И почему у врачей, даже на первый вид красивых, такие холодные пальцы?

Не доверяя глазам, медсестра измерила-взвесила Артёма по приборам, поискала вшей в его стриженой голове, чем окончательно лишила себя симпатичности. Ясно, что выполняла свои обязанности, но неужели не понимает неловкости момента для тех, кто оголён и беспомощен? Нельзя было заполнить карточку со слов?

Возвращая в коридор офицерам своего пациента, кивнула: годен к строевой, принимайте и двигайте дальше.

В учебном корпусе поплутали, отыскивая взвод по аудиториям. Сначала поднялись на второй этаж по лестнице, отданной на растерзание химии: на каждой ступеньке красовались именно её формулы. В другом конце здания спустились по ступенькам уже математическим, с бесконечными уравнениями игреков и иксов. Остановились у класса географии, где на стене коридора висело 24 циферблата, по одному на каждый часовой пояс планеты. Невольно вспомнилось: а у них в школе при обстреле осколками перебило часовую стрелку и, скорее всего, их донецкое время безногим инвалидом продолжает стоять и сейчас…

– Взвод, встать! – подал команду Чумаченко, едва они вошли в класс. Значит, при появлении командира учитель в суворовском уходит на второй план? Включается армейская субординация? – Товарищ майор, 3 взвод 6 роты проводит занятия по географии. По списку – 23 человека, присутствует 22. Суворовец Латыпов отпущен на репетицию ансамбля «Фуражечка». Докладывает вице-сержант Чумаченко.

Кубышка мог прервать замкомвзвода с первых слов, но словно давал Артёму почувствовать жёсткость дисциплины, при которой ему предстояло жить. Два месяца пролетят ровно через два месяца, то есть мгновенно, а шаг вправо или влево – наряд вне очереди.

Одноклассники с интересом лицезрели новенького. Это на полигоне он вытворял, что хотел, но что сделаешь, когда на плечах уже погоны? Кишка тонка?

Свободное место нашлось на последней парте, рядом с худеньким лысым заморышем. А Артёму и в радость – меньше станут разглядывать.

– Продолжаем урок, – вернула себе главенствующую роль учительница, постучав указкой по ладони. Так поддерживает аплодисменты в зале своей палочкой дирижёр. И от него зависит, когда начинаться музыке. Значит, всё же учитель главная в школьном оркестре. Чёрт ногу сломит в этих порядках…

Но с этого момента время для Артёма растворилось, хотя шли постоянные, по десять раз на день, проверки присутствия суворовцев на планете Земля и по более конкретному адресу города Тулы и улицы Рязанской с домом номер 25.

Кроме того, что он не высыпался и постоянно хотел есть, испугался другого: училище поглощало его, подчиняло своему ритму, своим нормам и законам. Артём сопротивлялся: как медиумы вызывают духов, так и он в каждую свободную минуту вытаскивал воспоминания о родном Донбассе. Но они, как несколько раз пересмотренное кино, уже не вызывали острых эмоций. Училище становилось неизбежностью, лица новых знакомых, круглосуточно мелькавшие рядом, перекрывали собой школьных друзей, бойцов блок-поста, соседку бабу Клаву, оставшуюся присматривать за домом.

Это пугало, вменяло чувство вины и даже предательства, особенно перед «Тэшкой». Просыпанный там вокруг буржуйки уголь, от которого в носу «жили» чёрные козюли, был ближе и роднее выстроенных по ранжиру учебников на книжных полках в блестящих от лоска аудиториях СВУ. Полдники после двух часов самоподготовки были сказочны по вкусу, но разве они сравнятся с чаем, в который сквозь пар кипятка макаешь сухарь, пусть даже и без мака?

Непонятно, сколь долго предстояло ему жить с вывернутой в воспоминания шеей, но они не отпускали.

– Суворовец Воевода, где витаем? – интересовались преподаватели, хотя прекрасно знали, откуда появился новичок и где могло находиться его воображение. Элегантно вводили в новую жизнь?

Лишь где-то через неделю он словно вынырнул из стремительного бурного потока, несущегося по камням вместе с ним. И даже смог позволить себе впервые выйти в одиночку в личное время на спортгородок. Сразу же услышал:

– Товарищ суворовец, ко мне.

Заложив руки за спину, покачиваясь на носочках, на него смотрел незнакомый высокий вице-сержант. Судя по нашивкам на рукавах, на курс младше. Но ведь с лычками на погонах… А тот кивком головы подтвердил: ты и ко мне.

– Суворовец Воевода по вашему приказанию прибыл, – доложился Артём, ненавидя себя за податливость. Кто он такой, этот хлыщ? Да, выше званием, но бежать по первому зову…

– Почему руки в карманах держим?

– Привычка.

– От шпаковских привычек надо избавляться. – То, что гражданских в СВУ снисходительно обзывают «шпаками», уже уяснил. Что-то типа щебечущих скворцов… – Нитка с иголкой где?

Со времён Суворова они у солдата в отворотах головного убора. У него – в фуражке.

– За мной, – приказал вице-сержант, ничуть не сомневаясь, что провинившийся безропотно последует за ним. Всё же армия безупречна в своей исполнительности. Может, в том её и сила? А может, это вид у него, суворовца Артёма Воеводы, такой испуганный и податливый? Тогда хуже, станут шпынять кому не лень, как его соседа Славку Агапова. Но как разобраться, что можно или нельзя в этой долбаной Туле? И оно ему надо? Он хочет в Донецк! Там всё честнее и проще.

Остановились у горки с песком, предназначенным для какой-то стройки. Неужели мало уже возведённого? А у них в Республике стройматериалов не хватает. Он бы в карманах его возил домой, лишь бы восстановить разрушенное.

Новоявленный командир словно прочёл его мысли:

– Набирай карманы.

Артём замер, но вице-сержант посмотрел так, что Артём взял горсть песка, насыпал в карман.

– Ещё. Даю пока даром, ни копейки не требую… А теперь зашивай.

Пять-шесть стежков – и клад замурован. Осталось опять удивиться: почему он подчиняется этой дури? Дурь же. Не для Донецка ведь, а поиздеваться над новичком. Суворовская дедовщина?

– Что не доходит через голову, дойдёт через ноги и руки, – пояснил сержант всем известное и, довольный выполненной миссией воспитателя, продолжил свой путь к спортзалу. Борец? Гимнаст? Для приказа разницы нет, в нём должна присутствовать только разумность.

И вновь нахлынула тоска по прежней жизни, по вольному ветру в родных донбасских степях. Никаких условий и договорённостей с начальником училища он соблюдать не станет. Никакой ноябрьской воскресной отсечки. Отменяет всё. Уйдёт сразу, как только! А песок из карманов он прямо сейчас вывалит посреди плаца. А лучше рядом с памятником суворовцу у входа в здание. Тот идёт с чемоданом как бы в новую счастливую жизнь. Всё своё носим с собой. Но это не строительный песок.

Рядом с памятником рабочий в синей куртке прилаживал лесенку к стилизованному верстовому столбу, на котором висели указатели на города, из которых учились в СВУ ребята.

– Боец, – окликнул строитель Артёма. Опять? Хочет насыпать полные карманы гвоздей? Только ведь сначала надо освободиться от песка. А «боец» звучит роднее и привычнее, чем «суворовец»… – Подмогни-ка!

Рабочий подал дощечку с новой надписью. Удерживая равновесие, стал подниматься по стремянке. Отыскал среди нагромождения стрел свободное местечко.

– Давай укрепим на веки вечные, – протянул руку за новым указателем.

Только в этот момент Артём поинтересовался, указатель какого города он держит в руках. И замер: «Донецк – 692 км».

– Хочешь, чтобы я навернулся отсюда? – раздалось сверху, и Артём торопливо протянул название родного города рабочему. «На веки вечные»! А ведь это потому, что он, Артём Воевода, надел погоны тульского суворовца. Вон как жизнь поворачивается – и от него зависят указатели на этой земле. Класс! Да ради этого он проходит с зашитыми карманами хоть до вечера! И проучится, сколько надо.

Трёх ударов молотком хватило, чтобы стрелка укрепилась в нужном направлении. Артём последовал туда же взглядом. Оно перешагивало через главный корпус училища, но Артём остановился на окнах второго этажа: из своего кабинета на них смотрел начальник училища полковник Карагодин. Не зная почему, но Артём стал по стойке «смирно» и отдал ему честь.

И снова завертелась учебно-бытовая колесница, в которой Артём использовался в роли ступицы, не более.

– Суворовец Воевода, поздравляю вас с первой пятёркой.

Фигня на постном масле – сунуть электроды в раствор, включить ток и рассказать об электролизе. На третьей ступеньке химической лестницы весь процесс прописан, если кто не помнит. Но и занятия, конечно, смешные: на математике в условиях задач вместо коробок с яблоками обязательно присутствуют ящики с гранатами, а любое расстояние – это непременно дальность выстрела…

Что ещё удивляло Артёма – в училище не закрывалась ни одна дверь. Ни в классах, ни в спальне. Всё и все на виду – даже учителя, так что уроки можно спокойно слушать из коридора. Хорошо это или плохо, не мог понять, но факт удивлял, особенно в сравнении с учёбой дома: «Воевода, опять опаздываем? Заходи и плотно прикрой за собой дверь!»

– На стометровке не распахивайтесь сразу, первые метры рассекайте максимально согнувшись. Нестеров, спринт – это как в музыке: быстро, очень быстро, ещё быстрее…

Начальник физподготовки капитан Иван Иванович Иванов бежит дистанцию сам, демонстрируя положение корпуса, плеч, головы. Целая наука, однако…

– А теперь в зал. Первое отделение – на ринг, второе – на скалолазание, третье – расстилает татами. Латыпов, бокс для того и предназначен, чтобы не паниковать от удара. Не закрываем глаза!

Ударили по одной щеке, подставляй другую? Или между ударами нужно со зрячим зрением готовить свою атаку?

– Не давитесь, жуйте спокойно, никто не гонится. Агапов, куда опять прячешь сосиску? Чумаченко, лично проверять его карманы после каждого приёма пищи.

То, что на ужин досталась сосиска, – уже праздник. В «Чёрную неделю», когда взводу по графику выпадает заходить в столовую во вторую смену, их разметают как горячие пирожки первые счастливцы. И тогда взамен предлагается каша. Бррррр. Ложечка за маму, за папу, за ВДВ…

– В Турции, смотрю, не отдыхал, – отметил командир отделения Димка Нестеров, помогая Артёму разбираться с подносами и очередью на раздаче пищи.

– С чего ты взял? – не дал себя унизить Артём. Он, может, в Болгарии каждое лето мог бы загорать, не случись война…

– Кто привык к шведским столам на курортах, тех сразу видно. Бери в первую очередь то, чего мало. А обед ешь в обратном порядке: сначала то, чего нельзя унести при команде «Строиться!» – компот, затем первое, и под конец второе.

Разумно. Но, если честно, в целом еда не очень понравилась Артёму: ни хрена на столах, ни перца, ни кетчупа, ни майонеза. Из всех приправ в изобилии только соль. Как утверждают повара, согласно каким-то школьным нормам из прошлого века. А подогретую на костре перловку с ножа есть не пробовали, блюстители желудков?

– Товарищи суворовцы, взяли по табурету. Танцевальный девичий кружок сегодня не приглашён, так что представьте – это ваша дама. Делаем первое па…

У старшеклассников в приоритете – вальсы для бала, пятиклашки учат хип-хоп и всякую другую хлопающую ладошками ерунду. Хоть здесь не опустили ниже плинтуса.

– Вы как будущие десантники не должны любить лётчиков: они сначала поднимают нас в небо, а потом раскрывают рампы и вываливают всех, как картошку из мешка, вниз. Поэтому, чтобы не стать на земле загадкой для хирургов, учимся укладывать парашют. Школьную последовательность чисел и нумерацию забудьте. В ВДВ очерёдность идёт с двенадцатой и двадцать четвёртой стропы…

На воздушно-десантной подготовке более всего глянулся стропорез – нож с зазубринами со всех сторон, способными в случае перехлёста строп отрезать их и освободить купол. Классная, вне всякого сомнения, штучка.

– К лошади подходите только спереди! Сегодня осваиваем галоп и рысь. Агапов и Воевода – менеджеры по «яблокам».

Это значит брать совок, метлу и убирать то, что оставили лошади после себя на занятиях по выездке на городском ипподроме.

Роль гадких утят невольно сблизила Артёма с соседом по парте и кубрику. Каким образом Славка Агапов смог сначала поступить в училище, а затем не вылететь из него со своими более чем скромными физическими данными и стабильным частоколом троек по всем предметам, загадка для Шерлока Холмса. Хотя, как оказалось, не такая уж и сложная.

– Что бы ни совершил, из училища не имеют права выгонять без разрешения родителей, – Славка перед сном раскрыл секрет своего долгожительства и уязвимости самого училища: – Здесь даже не имеют права наказывать, потому что это морально ущемляет ученика, – словно из инструкции министра просвещения продолжил Славик. – Пугают только одним – постановкой на учёт в милицию.

Новость показалась забавной: получалось не суворовское училище, а пансион благородных девиц, где каждая особа – цаца!

– Тебя можно попросить? – перешёл на шёпот Славик, что означало при открытых дверях полную секретность.

– Попробуй.

– Завтра на обед дадут бананы, – он, похоже, прекрасно выучил распорядок кухни и нормы довольствия. – Поможешь мой вынести?

– Ты в самом деле складируешь еду на случай атомной войны?

– Не хочешь – не надо, – Агапов отвернулся к стене и затих. У хомячков своя затворническая жизнь, в норках которых всегда амбары еды.

Банан Артём, конечно, вынес. В правом рукаве. Из левого извлёк в подарок свой и по тому, как счастливо загорелись глаза соседа, утвердился: нет для хомяка ничего слаще, чем грызть вкусности в одиночку под одеялом. Странно, что при всей любви к заготовке припасов Славик не растолстел до первой дырки на ремне.

Вынужденная дружба с самым затюканным одногруппником сказалась и на отношении взвода к самому Артёму. Эффектность его появления на полигоне улетучилась, без нового эпатажа новичок превращался в стандартного середнячка, серую мышку, которой вольготно живётся под веником. А он просто расчертил на листочке ватмана календарик до 21 ноября и с наслаждением зачёркивал перед сном прожитый квадратик косой линейкой. Лев Толстой в окрестностях Тулы прожил полвека, а он два месяца выдержит уж точно. Подарком стало, когда забыл календарь в классе и с великим наслаждением вычеркнул на следующий вечер из затворнической жизни сразу два квадратика.

Светом в окошке стало увольнение в город. Пусть и коллективное, из числа тех, кого не пригласили к себе домой туляки или не забрали подъехавшие родители.

– Куда идём? – отдал маршрут на откуп увольняемым Гречин.

За годы учёбы город оказался досконально изученным, назывались самые экзотические места – от посещения могилы Льва Толстого в Ясной Поляне до экзотариума, у входа в который народ незлобливо потешался над памятником динозавру с прозвищем Тёща. Нацепить на него бальное платье, покрасить губы, набросить на шею бусы, всунуть в лапы букет цветов или бутылку пива – селфи на фоне городской любимицы стали так же популярны, как и с тульским самоваром.

Однако когда появилась возможность Артёму вставить свои пять копеек и он назвал колесо обозрения, все вдруг охотно согласились. Закон лени: всё, что рядом, отодвигается на задний план в надежде посмотреть попозже. «Завтра-послезавтра» в итоге превращаются в «никогда». А колесо уже год, как без устали катает за речушкой Упой любопытных.

Идти к нему пришлось по кружному мосту, пронизываемому холодным ветром. Скорее всего, все пожалели об уютных музеях самовара, пряников, оружия и прочей деревенской милоты, но Чума решительно вёл под присмотром Гречина взвод на прорыв. Его устремлённость стала понятна, когда навстречу их группе из торгового центра вышли две девчонки, которым Чума и замахал рукой.

– Ни одного деревца, поцеловаться негде, – картинно погоревал перед всеми. И непонятно было, себя имел в виду или медсестру Зиночку, которая тоже вышла с покупками из того же центра, и теперь уже Гречин поспешил ей навстречу.

В случайность их встречи мало кто поверил, но вот девчата оказались знакомы всем, кроме Артёма, и ажиотажа не вызвали. Чума благосклонно подвёл их к незнакомцу:

– Наш новый сослуживец Артём Воевода. Доборщик, – обозвал вроде и официальным, но не очень благозвучным словом. Про Донбасс промолчал, не пожелав акцентировать внимание к региону, который вызывал сострадание у каждого нормального человека. – А это красавицы из танцевального кружка, помогают нам, деревянным истуканам, осваивать пластику движений. Таня, Танечка, Танюша, – первой подтолкнул нарушить личное пространство Воеводы девушку с остреньким точёным подбородком, носиком с лёгкой горбинкой и при всей этой утончённости – с хулиганистой рваной чёлкой. И как разрешают парикмахерам так изгаляться над людьми? Или мода такая? Протёртые на коленях джинсы, наверняка дорогущие наушники на голове. Туго обтянутая на груди кожаная куртка. У второй девчонки вон ровная русая чёлка над большими очками, всё привычно и красиво. – И Светлана. Светка, а в обиходе – Ветка.

Разница в представлении ничуть не смутила вторую девушку – Ветка так Ветка. Одетая менее ярко, она выигрывала тем, что не старалась вылезти из кожи, чтобы перещеголять соседку. Удивляло другое – как они, совершенно разные, вообще оказались в подругах?

– Сестра. Двоюродная, – разъяснила Таня, скорее всего, не впервой прочитывая недоумение. – А мы сегодня покатаемся? Чур, мне синяя кабинка, с Кремлём.

Значит, не первый раз здесь.

Кабинки не только различались цветами, но и рекламировали местные достопримечательности – самовар, оружие, Ясную Поляну, пряник, какой-то музей, военные памятники, местный кремль. Гречин с Зиночкой уже стояли с билетами у входа на аттракцион: капитан подгонял подопечных, медсестра шутливо проверяла чистоту рук и длину ногтей. Чума, Таня, Ветка и Артём зашли в качнувшуюся под их весом облюбованную синюю кабинку, её захлопнули, и она плавно поплыла вверх. Внутри шёл обогрев, стены кабинки и даже столик и впрямь оказались стилизованы и оформлены видами Кремля, но Таня указала пальчиком с дешёвым колечком на номер кабинки – 13.

– Кто из нас несёт несчастье? – в шутку оглядела соседей, но все почему-то остановили взгляды на Артёме: мы друг друга знаем, дружба проверена временем, а вот почему достался именно этот номер – то вопросы, конечно же, к новенькому. Скорее всего, игрались, но Артём поднялся со скамейки:

– Мне выйти?

Чума прекрасно знал, что дверцы закрыты снаружи, и не без иронии ждал продолжения: парниша, если сказал «а», то делай и «ы». Или не открывай рот, когда старшие разговыривают.

Артём дёрнул дверцу, и тогда взмолились в один голос девчата:

– Неееет.

Ветка даже смахнула чёлку со лба, чтобы лучше видеть. Но и выдала свой секрет – на левом виске загораживалось прядкой родимое пятнышко. Сколько тайн прикрыто от сторонних глаз у каждого из людей!

Мольба спасала ситуацию и для Чумаченко, который напрягся от решительности соседа. Такие люди и впрямь готовы идти до гроба, но отвечать-то за случившееся тем, кто остаётся в живых! Хуже другое: девчонки смотрели на Воеводу с восторгом. Женская мечта – находиться рядом с такими решительными кавалерами…

Возвращая внимание, Чумаченко якобы от духоты прогреваемой кабинки распахнул куртку так, чтобы стал виден знак парашютиста. С его позиций оценил и подъём:

– На прыжках рабочая высота раз в десять выше. Дома как детские кубики. И ты к ним вниз головой…

Девочки посмотрели вниз – пока не страшно.

– Ты тоже прыгал? – не захотела Татьяна терять связь с Артёмом, уверенная, что уж такой парень наверняка перепрыгал Ромку с непонятной рабочей высоты. Умой его, хвастунишку. Это тоже женская мечта – расставить всё и всех по своим полочкам. Отбросила рваную чёлку – рассказывай.

Только вот своей просьбой наступила Артёму на больную мозоль. Если он и прыгал, то с печки на лавку. Но он не виноват, что надел погоны на пять лет позже других. Делом, между прочим, занимался, а не смаковал тульские пряники у тульского же самовара, чьи кабинки-символы как раз покачиваются снизу и сверху. А он свой первый парашютный прыжок совершит точно не головой вниз. Через несколько дней обещают при хорошей погоде отвезти желающих на прыжки. Свой он посвятит сидящей рядом Татьяне. Почему нет? Пусть всем и в СВУ станет известно, что Донбасс порожняк не гонит! Только вот никак не вспомнить, на кого из знаменитостей она похожа! Где-то видел фото с таким носиком…

Круг по небу длился не дольше десяти минут, и когда опустились, Артём, так и не присевший за столик, спохватился: а красоты на земле он так и не разглядел. Из-за долбаного Чумаченко даже вид на училище не зафиксировался в памяти. Значит, когда-нибудь он приедет сюда снова и один, спокойно, осмотрит окрестности. Или даже с Таней и Веткой. Они хоть фотографировали виды на мобильники. У Тани он оказался в чёрном чехле, совсем невпопад к ней самой, такой яркой и современной…

За остаток увольнения не проронил ни слова. Даже уезжающим домой девчатам просто кивнул.

– На «Тыры-пыры», – назвала Татьяна адрес брату, заехавшему на машине за сёстрами. Ясно, говорила не для него. Чтобы услышал Артём?

Тарабарщину снисходительно расшифровал Чума, дав понять: он настолько осведомлён о личной жизни дамы, что назубок знает место жительства. А потому попытки приблизиться к ней абсолютно бессмысленны:

– Это они так называют свою улицу Тульского рабочего полка. Грязненькая, но парк напротив хороший.

Ясно, деревьев и кустов для тайных поцелуев точно много. Пора домой. В норку.

Гречин, по-джентльменски вызвавший для Зиночки такси, попытался несколько раз вытащить у суворовцев впечатления, но все уткнулись в телефоны. Всем игрушкам игрушка, хотя после борьбы за пожарную безопасность в суворовском на втором месте стоит сопротивление гаджетам.

– Ну, товарищ майор…

– Запрещено.

– Да я за минуту найду в Интернете все ответы, на которые угроблю час.

– А нам пустопорожняя минута не требуется. Нам важен человек думающий, умеющий включать мозги. Знающий дорогу в библиотеку.

Поблажка давалась только в выходные, когда телефоном позволялось пользоваться целый день. И потому вместо того, чтобы высматривать себе невест или любоваться жизнью за училищным забором, все залипают к экранам и кнопкам. Ловушка изобилия, когда не нужно идти к роднику за глотком воды, – она в телефоне…

В кубрике с радостью перечеркнул прожитый день. Завтра уже ноябрь, а это значит, на пребывание остаётся всего двадцать дней. Он напишет рапорт на отчисление, сделает всё честь по чести. Вот только интересно, форму отберут? Жалко. Появиться в ней в посёлке было бы здорово. Наверное, мало кто поверит, что сам ушёл из училища, подумают о двойках. А он никому ничего не станет доказывать. Займёт свой стол с торчащим внизу шурупом и поднимет руку на первом же уроке – оценки в его отчислении из СВУ ни при чём. Просто кто-то убегает с Донбасса, а он вернулся. И думайте что хотите. А шуруп он закрутит. Отец весь инструмент пропил, но поищет отвёртку у бабы Клавы. Она всё собирает. Нужна крестообразная…

Агапов ушёл в увольнение на ночь, и имелась редкая возможность побыть одному, повспоминать дом. Несколько раз в спальню заглянул Гречин, но Артём тут же утыкался в учебники: он за уроками, догоняет взвод.

С учебником на груди и воспоминаниями о прошлом и уснул…

Чем хороши суворовские училища? Сначала все причастные строят их, а потом уже они сами начинают строить своих создателей.

Тульское не составило исключения, разве что оказалось самым молодым среди восьми собратьев. Это позволило строителям учесть опыт предшественников, а возводимые с нуля корпуса делать с учётом специфики заведения. Так хозяйка будущего дома сначала водит пальчиком по плану архитектора, высказывая пожелания по поводу окон и дверей, потом ходит среди первых венцов брёвен и уточняет, что и под какую руку пристраивать.

Но как только в училище возвели крышу, подали свет и тепло, когда личный состав впервые выстроили на плацу и прозвучал гимн России, тут-то ловушка для всех причастных и захлопнулась. С этого момента офицеры, служащие, сами суворовцы начинают подчиняться единой армейской библии – распорядку дня, в котором отдельными главами прописаны уставы строевой, боевой, караульной и всяких иных служб.

И не командиры – уставы и только они командуют, кому, куда и когда идти, что делать, в присутствии кого, за какое время. В одиночку или подразделением. Расписано до буквы, что делать перед сном и во время обеда. Как подойти к начальству и не менее важно – как отойти от него. Про выражение лиц, конечно, не пишут, но подразумевается бодрый вид и рвение, хотя по правде жизни честный солдат хочет спать, а не служить. Для этого в помощь армии приходят принуждение и командирская мудрость: «Чтобы ничего не делать, надо уметь делать всё».

Подчинённость предполагает насилие над личностью, но с какого-то момента именно она облегчает жизнь: делай, что требуется, и будет тебе благодарность да служебный рост. При этом та же армейская библия каждый параграф-раздел начинает с требования к человеку в погонах плясать в своих докладах от слов: «Я решил…»

Решил – выполни и ответь!

У Артёма после увольнения вызревало пока не решение, но уже желание – снова увидеть Таню. Никогда не пробовавший рисовать, он теперь на клочках бумаги, среди физических формул и математических таблиц начал тайно набрасывать её профиль. Но тайна рассыпалась буквально на следующий день, когда забыл набросок в кубрике рядом с учебниками. Агапов не пропустил женские контуры:

– Ахматова, что ль? – сам же и подарил соседу отмазку, благо портреты писателей висели по всему первому этажу, и не запомнить их лица и имена даже при желании не получится. Русичка Лидия Фоминична даже утверждает, что больше всего в России памятников именно писателям и воинам.

– Ага, – охотно согласился на поддавки Артём и даже демонстративно подписал в углу наброска «А. Ахматова». Вопросы сняты. – Хочу почитать.

– А я пойду кружок по стадиону сделаю, – Славка облачался в спортивный костюм, пряча что-то за пазухой. На ужин давали рыбу, неужели утащил, как кот, со стола и пойдёт глодать косточки в углу стадиона? Вот же ненасытный. Надо один раз застукать, чтобы подавился и перестал позорить себя. В армии единоличность в еде не прощается.

Выскользнул на улицу вслед за соседом. Фонарей на освещение территории не пожалели, но они давали и тень, в их перепадах Артём выдвинулся к стадиону. Когда воришка оглядывался, делал поклоны и приседания, благо желающих заниматься спортом даже в вечернюю стылость оказалось предостаточно.

Бег по кругу Агапов начал, поглядывая на часы. Ни о какой скорости речи не шло, а у футбольных ворот вообще сошёл с дистанции. Пооглядывался и, вытащив из-под спортивки свёрток, сделал рывок к училищному забору, где за металлическими прутьями мелькнула чья-то тень. Славка выбросил пакет в щель и не менее ретиво вернулся на гравийную дорожку.

Где и упёрся в Артёма.

– Ты тоже тут? – замер от растерянности. Оглянулся на забор. Тень исчезла, улик не осталось, и он даже предпринял попытку контрнаступления: – А я думал, ты весь вечер будешь рисовать свою Татьяну Ахматову.

О, не таким уж простачком оказался Славка. Всё, всё замечал и понимал. Перетягивать его на свою сторону общими тайнами или запугивать тем, что знает о передаче военных секретов неизвестным лицам?

– Да тут и другие сюжеты привлекательны, – глядя на забор, осторожно, чтобы сосед не сорвался с крючка, подтянул удочку Артём.

Теперь уже Славке пришлось думать над оправданием.

– Младшая сестра, – решил не ловчить Агапов. – Мы с ней у бабушки живём.

Посмотрел жалобно: заложишь начальству? Мимо пробежали Димка Нестеров и Валерка Шпагин, успели обоих хлопнуть по спинам – на круг, спортом надо заниматься, а не прикрываться им.

– Иногда подкармливаю, – сделал и второй шаг в признании Славка. Возможно, ему самому хотелось хоть перед кем-то приоткрыть завесу своей судьбы, чтобы не подтрунивали и не кололи глаза. – Я-то получаю всё, а им такие вкусности, какие дают нам, вовек не купить на пенсию.

Вот тебе и хомяк…

– Только не говори никому.

Артём хлопнул его по плечу и побежал вслед за вышедшими на второй круг Нестеровым и Шпагиным: он в самом деле не следил, шёл пробежаться перед сном. А любое слово, попавшее к нему, растворяется как копейка в серной кислоте. Или даже рубль. Ни следов, ни запаха.

А тайны и впрямь, оказывается, сближают людей крепче кровных уз: отношения между Артёмом и Агаповым перестали считаться просто соседскими. Они хитро улыбались друг другу, когда Чумаченко время от времени проверял Славку на выходе из столовой, потому что припрятанное выносил Артём. И даже несколько раз, запутывая следы возможной слежки, вместо друга носил передачки к забору.

В награду Славик совершил то, чего никогда не делал за время учёбы – пригласил Артёма к себе домой во время увольнения, что позволяло командирам отпустить Воеводу в город самостоятельно.

Маршрут до «Тыры-пыры» досконально изучился по городским картам – где придётся ехать, где можно идти пешком, экономя деньги. Никакой надежды на встречу с Таней не имелось, зато увидит дома, мимо которых она ходит каждый день. Погуляет в парке, раз он расположен напротив. Темнеет, конечно, рано, но зато и она может возвращаться домой не так уж и поздно.

Улица оправдала своё народное название. В самом её начале ещё высились современные многоэтажки, но дальше вдоль разбитого асфальта брели погрязшие в думы, нахлобучившие треуголки крыш подслеповатые частные домики. Однако это и облегчало задачу: наверняка сёстры жили в современных домах, рядом с которыми и стал прогуливаться Артём. Понимал, что позора не оберётся, если попадётся на глаза девчатам. Хотя он оказался в этом районе совершенно случайно, и уж ни о какой встрече тем более не мечтал. А вот попрощаться будет можно. До отъезда они вряд ли увидятся, хотя скоро начнётся подготовка к новогоднему балу. Ничего, он отметит Новый год дома. Выпросит у «Матвея» пару сигнальных ракет, отсалютует в небо. Хотя кто ж их даст, во время войны даже обыкновенная охота запрещена. На войне людям разрешено убивать только людей…

Чем гуще становились сумерки, тем явственнее понимал Артём глупость задуманного. Какая встреча? Красивые девушки холодными ноябрьскими вечерами сидят дома в тепле. Или в кафе, если есть ухажёр.

Воспоминания о еде напомнили об ужине, и чтобы не остаться на ночь с пустым желудком, следовало возвращаться в училище. Там и накормят, и уложат спать. Если оставаться честным перед собой, то жаль, что немного времени осталось кайфовать в этом благополучии. Но день в день с обещанием полковнику Карагодину он помашет училищным воротам ручкой. В крайнем случае, дотянет до Нового года, чтобы получить оценки за четверть. И, говорят, новогодний бал в училище славится на всю Тулу. Посмотреть бы. Наверняка и Татьяна придёт. Если Чума не пригласит, он готов отдать ей свой билет. А потом точно на Донецк…

Приняв решение возвращаться, в тот же миг увидел Ветку. Та степенно пересекала улицу со стороны парка, а достигнув тротуара, обернулась помахать рукой. Жениху-ухажёру? Но тот бы точно перевёл через улицу. Татьяне? Это она осталась в парке? Но не одна же в темноте!

Мысль заработала в одном направлении – она, конечно же, не одна. Её ухажёр не мог считаться соперником по причине того, что он сам, Артём Воевода, для неё никто. Всего лишь случайно оказавшийся рядом человек, да ещё с цифрой 13 едва ли не на лбу.

– Таня, Танечка, Танюша, – тем не менее захотелось произнести её имя вслух так, как услышал впервые. Он не был виноват, что в этом возрасте любая понравившаяся девушка кажется единственной и последней.

Снял шапку, потому что именно армейский головной убор более всего рисует силуэт и выдаёт человека. Перебежал дорогу. Что хочет увидеть или доказать? Сердце покалывали ноготки, но как ни странно, эта боль несла и сладость, потому что ощущалась ненужность этому миру, собственная никчёмность. Какая это, оказывается, обволакивающая сладкость – жалеть себя! В виновные записывались все, а значит, можно и дальше царапать душу. Главное, не столкнуться при этом лоб в лоб с парочкой, не услышать презрительное «Следим?». Он не следит. Он… он…

Что можно делать в парке осенью в темноте, вариантов не находилось, но это не останавливало Артёма. Хотелось сделать себе ещё больнее, потому что, как оказалось, боль оправдывает ещё и любые поступки. Теперь надо, чтобы оправдались предположения насчёт жениха-шпака. После этого он с чистой совестью уедет на Донбасс.

Выручила сама Таня, её смех выдал и местоположение, и настроение. А уж подойти по мягкой мокрой листве к прилипшей к стволу тополя парочке для человека военного труда не составило.

– Перестань…

– Не уговорила.

– Получишь.

– От твоих кадет, что ли?

– Нашёл моих…

– Ага, моих. Подумаешь, лампасы налепили. Ходят, как швейцары в ресторане.

– Ой-ой, ревнуешь. Да они мне самой нужны как помада памятнику Тёще. Просто когда ведут в училище на уроки танцев, из школы раньше отпускают. Чем не выгода?

Собеседник что-то шепнул в ответ, Таня снова рассмеялась. Артём не имел на неё никаких прав, их знакомство – одно из тысяч соприкосновений, которые случаются у неё в жизни. Мало ли что любовного взбрело ему в голову, какие планы начал строить. Охолонись, парень. Ты кто такой? Над суворовцами, а значит, и над тобой откровенно смеются, а ты…

Больше не опасаясь, что заметят, и даже желая, чтобы парочка испугалась свидетелей, с шумом пролез через кустарник к дороге. Не было никого из девчат, и искать нечего. Вон Валька Почечуева, небось, спит и видит себя в фате, ему остаётся только пальчиком поманить. А свидание Татьяны – это не по нему удар, а по Чумаченко. Это он навыставлялся, будто девчата висят на его погонах виноградными гроздьями. Ну-ну, винодел…

Встреча в парке словно повалила костяшки домино, выставленные друг за другом. Валится лёгким щелчком последняя, и уже не остановить падение всех.

– Суворовец Воевода, это же простейшая формула. Соберитесь. Больше на послабления не надейтесь.

А он их и не просил! Или любите такого, какой есть, или чао-какао. Как же вольготно жить никому ничем не обязанным!

– Товарищи суворовцы. Подведены предварительные итоги по успеваемости. Мы вновь скатились с первого места. Самые слабые показатели у третьего взвода.

Всем понятно, что ниже Агапова только Воевода. Зачем тогда зачисляли в училище? Чтобы было в кого тыкать пальцем?

Десять дней. За окном падает снег.

Куда бы деться от взвода? В бассейне на плавании поднырнули, дёрнули за ноги, увлекая на дно, – нахлебался хлорной воды. В тире пустили зеркальцем на мушку электрического зайчика – и у него, лучшего стрелка «Тэшки», пули позорно ушли за «молоком». Все эти шуточки, скорее всего, проделывались в той или иной степени с каждым, но Артём концентрировал их только на себя. Жизнь превратилась в сплошную чёрную полосу, и в какой-то момент он опустил руки, перестав выполнять даже домашние задания.

– Воевода. Здесь дисциплина, а не донецкая вольница!

А вот это вы зря, товарищ майор.

Добил, как ни странно, Олег Латыпов, каждый вечер исчезающий на репетицию ансамбля «Фуражечка». Несмотря на дурацкое название, пели в ансамбле хорошо, ребят постоянно приглашали выступать в городе, и Олежек предложил сердобольно:

– Слушай, может, к нам запишешься? Попоём песенки…

Вот именно – песенки! Ему, защищавшему герб, флаг и гимн Республики, петь «тра-ля-ля»? Как же надо пасть!

Получивший презрительный отпор Фуражечка пожал плечами, отошёл. И, скорее всего, переговорил с ребятами во взводе, потому что больше никто не стал с Артёмом не то что разговаривать, но и общаться. Игнор полный. Бойкот. Нет человека, нет Донбасса. Родных нет, друзей нет. Катись ты, боец Республики, колбаской по Большой Спасской. Но не покатится. У него осталось десять дней. Потерпите уж, господа хорошие. Скоро у вас всё станет хорошо, даже первое место в соревновании вернётся, если оно у вас главнее главного.

Сама того не ведая, добавила масла в огонь заведующая кабинетом психологической разгрузки Завьялова Ирина Васильевна. То ли в самом деле случайно, то ли всё же целенаправленно перехватила его около комнаты психологической разгрузки. Он шёл из библиотеки с томиком Ахматовой, книгу полистали, удовлетворённо кивнули. Пригласила сопроводить её в свои апартаменты. Мимоходом показывала-гордилась содержимым кабинетов:

– Здесь нет стульев, только пуфики. Но зато на них можно читать книжки хоть вниз головой. Даже Ахматову. Это хорошо, что стихи любишь.

Пятиклашки и без книг дурачились на кожаных подушках, не обращая внимания на вошедших. Та же отрешённая свобода и умиротворённость наблюдались в соседнем помещении, где дети кувыркались в сухом бассейне с шариками. Какой-то малец орал, приседая от натуги, на экран в стене, который от силы звука окрашивался различными цветами. К «окну» стояла очередь из желающих докричаться до звёзд, когда на экране реально вспыхивало звёздное небо. Или оно начинало искрить у кричащего в глазах. Воистину что-то с психикой делается у людей, попавших сюда и начинающих считать себя пациентами.

– Хочешь попробовать? – поинтересовалась Завьялова.

Артём напрягся. Она и впрямь думает, что он уже с ума тронулся? И ему надо выкричаться, чтобы стать нормальным человеком? А причина банальна, уважаемая Ирина Васильевна, и она на поверхности: раз он никому не нужен, то и ответ подобный. На Донбассе это называется «минусовочка» – когда артиллеристы открывают огонь на прилет снарядов от укров.

– Ирина Васильевна, у нас построение. Разрешите идти?

Восемь дней! И за окном настоящая метель.

Быстрее бы всё заканчивалось. А чтобы потом не упрекали, будто он кого-то объедал, можно перестать есть. Не ходить общим строем в столовку не получится, но Славке в два раза больше можно носить сестре с бабулей продуктов. Тем более он прятал телефон в кроссовках и в любое время мог вызвать сестру для передачки.

Семь!

Только вот понедельники не зря называют голгофой недели. После занятий по укладке парашютов Артём спохватился и побледнел: на руке не оказалось часов. Мамкиных!

Взвод уже построили в коридоре для перехода на другой урок, но он рванулся обратно в класс. Уложенный общими усилиями парашют на месте. На столах пусто, если не считать стропорезов и крючков с линейками, с помощью которых стропы засовываются в газыри. Чисто под столами, на стендах. Но нет же, нет! Так не должно случиться! Под парашютом, под столами, за стендами и шкафами. У себя в карманах. Пусто!

– Воевода! – послышался голос Чумаченко.

Что Воевода? Где часы? Позарились? Украли?

Старший вице-сержант зашёл вытащить его из класса, но Артём опередил:

– Часы пропали.

– За своими вещами нужно смотреть, – назидательно произнёс Чумаченко. Но прошёлся по закоулкам, которые дважды разве что не обнюхал Артём. Словно «азовцы» прошлись по магазинам – пустота. Но те хоть ставили для юмора на весы или засовывали в кассовый аппарат гранаты, а тут…

Звонок на урок заставил Чумаченко кивнуть головой на выход:

– После занятий поищешь.

Но надо отдать должное, спросил у взвода:

– Часы Воеводы никто не видел?

Никто.

«Проверь у каждого в карманах и сумках», – мысленно попросил Артём, но Чума не услышал и дал команду бежать на алгебру.

Артём всё рассчитал верно. С 4 до 6 часов утра, да ещё практически зимой – мёртвое время. Бдительных сморило, разоспавшихся из пушки не поднять. До общего подъёма час, хотя Славик утверждает: самое сладкое в училище – это проснуться за двадцать минут до подъёма, убедиться, что ещё рано, и снова провалиться в досыпание.

Пока же он сторожит носом подушку. Остаётся выждать, когда пройдёт с проверкой дежурный воспитатель. Поскольку двери в кубриках на ночь не закрываются, дежурным благодать – считай головы или ноги прямо из коридора и следуй дальше. На всё про всё по кругу у них 20 минут. Не подвёл бы воспитатель, начал свой обход вовремя. То, что камеры наблюдения на каждом углу – ерунда, охрана за мониторами – тоже люди, сутками никто в экран не пялится. А если что и увидят, то пока сообразят, он уже окажется за забором.

Дежурный не подвёл. Прошёл неслышно в тапочках дозором-счетоводом. Заказ такси. Извини, Славка, но два-три рублика с твоего счёта спишутся. Зато во благо общего дела: он – домой, остающимся – счастье не лицезреть больше донецких.

Теперь в предбанничек. В личном шкафчике всё выложено в очерёдность: сначала одевается красная толстовка, затем её яркий цвет прячется под такую же, но синюю одежку. Плащ, чтобы не шуршал, в руку. Погончики с него снимет в такси, шеврон с вечера надрезан, отрывается ноготком. На полуботинках долбаные шнурки дышат на ладан, истёрлись предыдущим хозяином до ниток, но послужить ещё придётся малёк. Дома заменит, на оставшихся от бати афганских берцах они капитальные и словно ждали своего часа. Хороша вязаная спортивная шапочка, половина людей ходит в подобных. Ну, а если всё же задержат охранники, то скажет о тренировке, шёл на стадион. На спортсменов, которые готовятся к большим соревнованиям, даже командование училища смотрит прикрытыми глазами, прекрасно понимая, что достойных результатов на обыкновенной зарядке и даже в секции не наработать. Так что для всех он спортсмен. По бегу с барьерами. А рюкзачок – для отягощений, положить в него кирпичи, создавая дополнительную нагрузку.

Хорошо, что их со Славкой кубрик – первый к запасному пожарному выходу. МЧС добилось, чтобы двери в них делались по системе «ниппель»: закрыты снаружи, но легко отворяются изнутри. До забора сто пятьдесят пять шагов. Высота ограды всего два с половиной метра. Для малолеток. Такси наверняка уже подъезжает. Плащ в рюкзак. С богом!

Как мог, сдерживал себя в ровном шаге: если охрана всё же глянет на экран, то среагирует в первую очередь именно на резкие движения. От уличного освещения в любом случае не скрыться, потому фигура на экране должна оставаться спокойной. Он движется в сторону стадиона. Мимо указателя на Донецк. Теперь снимут. Придёт рабочий с лестницей и одним ударом молотка собьёт указатель. Жалко, конечно, но… Теперь лёгкая разминка, пробежка. Ускорение.

Он не знал, какие участки забора находятся под видеонаблюдением, но скорее всего в мёртвую зону попало место, через которое Агапов передавал еду сестре. Иначе давно засекли бы.

Больше не таясь, бросился к ограде. Разбега по снегу особого не получилось, но его хватило, чтобы вспрыгнуть на кирпичную кладку, ухватиться за железные прутья. Спасибо Ивану Ивановичу Иванову с его рукоходом и скалолазанием – подтянулся по ним, перемахнул, даже не зацепившись за острые пики вверху. Приземлился в кусты шиповника с почерневшими от мороза ягодами, но благо за оградой снега оказалось больше, словно специально выбрасывали его с территории для мягкости прыжка.

Выдрав из колючек рюкзак, бросился к трассе, где около воздушного перехода уже стояло, мигая аварийкой, такси. А на ботинке порвался шнурок. Неужели не могли сделать липучки? Повоюешь в такой обувке, как же! Парадные войска!

– Са-мо-во-лоч-ка! – пропел залихватского вида молодой водитель вместо приветствия. Наверняка вспомнил свою недавнюю службу и подобные вылазки. – Куда? В комендатуру? В полицию? Обратно в училище через центральное КПП? Да не боись, главное, чтобы ядерный чемоданчик с президентской кнопкой не утащил. Или к девахе какой на свиданку с утра пораньше?

Сам того не сознавая, водитель подсказал самый правдоподобный вариант ответа на случай, если вдруг поднимется шум и беглеца задержат и допросят. Да, он едет на встречу. С Валькой Почечуевой. Других не знает. Она приедет на электричке из Москвы, и он её обещал встретить на станции. Ближайшая – Хомяково. Таня забыта. Она как порвавшийся шнурок, который легко перевязать.

– Если хочешь стать генералом, не женись на кухарке, – дал последний совет таксист, забыв при этом вернуть сдачу.

Таня не кухарка. Хотя что это он сразу о свадьбе? До неё, как до Донецка на велосипеде. Может, он вообще не женится. Для неё же таких Артёмов – целое училище. Или тех, кто может свободно гулять вечерами в парках. А при женитьбе он будет смотреть не в паспорт и диплом невесты, а в её глаза. И слушать своё сердце.

Железная дорога, в отличие от суворовского училища, вообще не спала. Большинство электричек, наполненных людьми, светом и теплом, проносились мимо укрывшейся соснами платформы в Хомяково без остановок, дав Артёму время освободиться от погон и эмблем.

Всё, теперь он гражданский человек, обыкновенный шпак, потому что именно погоны более всего говорят о принадлежности человека к армии. Хорошо, что в повседневной суворовской форме, на гражданский манер названной офисной, на брюках нет лампас, а то бы светил красными швейцарскими полосками, как определил принадлежность ухажёр Татьяны. А без военной атрибутики он легко смешается с толпой. Навсегда!

Денег после такси, билета до Москвы и не отданной сдачи остался с гулькин нос. На стакан чая с пирожком да медицинскую маску от коронавируса, которая и укроет лицо, и не даст полицейским возможности приставать за нарушение санитарного режима. Зато он на свободе, вне ненавистных царскосельских стен, где якобы готовят элиту страны. Воров в законе там готовят. Элита – это когда делятся последним. Как у них на «Тэшке».

Провёл ревизию рюкзака. Из СВУ особо ничего не унесёшь, воспитанник обеспечен вроде всем, и в то же время из личного – только зубная щётка. А ядерная кнопка, как пошутил таксист, она у президента. Точнее, в чемоданчике у морского офицера, который неотступно следует за ним. Учили на Рязанской, 25 и такие забавные мелочи…

На дне рюкзака ещё что-то бултыхалось тяжёленькое, и ещё даже не вытащив на свет находку, только ощупав её, Артём замер. Стропорез? Он! Зелёный пластмассовый чехол. Но почему в рюкзаке? Подбросили? Чтобы потом нашли и подумали, что своровал?

Подошла электричка, но Артём не тронулся с места, хотя через десять минут в суворовском прозвучит подъём, его хватятся и объявят в розыск. Просмотрят мониторы, догадаются о такси, прошерстят заказы, вычислят номер телефона, с которого звонили… Бедный Славик.

Но и это ерунда по сравнению с нежданной находкой. Стропорез – это хотя и холодное, но оружие. Оно закреплено за определённым человеком, который получит по полной за его утрату. Вернуться, подбросить к воротам училища? Но лишних денег на такси нет, да и попросту там схватят. Отдать полицейским? Это протокол и расспросы и без гарантии, что нож вернут по принадлежности, а не замылят.

Впрочем, с какой стати ему перед кем-то оправдываться? Захотят выяснить правду, пусть ищут его на войне. Кто смелый? А стропорез он оставит на память. Может, подарит «Матвею» или крёстному. Подкинутое – оно не сворованное, совесть чиста. И как же вовремя он сбежал из училища! Никто не знает, каких дохлых кошек навесили бы ему завтра.

В последнее мгновение впрыгнул в тамбур электрички. Половинки дверей стукнулись резиновыми лбами друг о друга, отрезая путь назад. А ему в прошлое и не надо. Ему домой. Прощай, Тула, хоть со своими пряниками, которых так и не успел попробовать, так и со своим Левшой, подковавшим блоху. А он не блоха, он боец Республики, как сказал «Матвей». И потому не подковывается.

Высмотрел местечко у окна, рядом со стариком, который отрицательно мотал головой на все вопросы сидевшей напротив спутницы. При наиболее резких ответах губы его болтались отдельно от головы, старик при этом непрерывно чесал ногтями щёку, зато сидела парочка у прохода, боясь сквозняка от окна. И уверенным шагом, словно ездил этим маршрутом и этим вагоном всю жизнь, Артём прошёл на облюбованное место.

– Вы все помрёте когда-нибудь, а мне отвечать, – шипела старуха мужу, и губы у того вновь замотались из стороны в сторону, не соглашаясь то ли с очерёдностью смерти, то ли с будущей ответственностью.

Новый попутчик поубавил обличительный пыл старухи, вместо почёсывания щетины дед принялся рассматривать свои ногти, и Артём, надвинув вязаную шапочку на самые глаза, прислонил голову к раме. От стекла в самом деле тянуло стылостью, но не до такой степени, чтобы искать новое место.

– Так что не сбивай меня с панталыку! – оставила за собой последнее слово старуха, топнув войлочным сапогом.

Наверное, самая великая тайна на земле – какими мы сами окажемся к старости. Но только бы не смешить людей.

Дед послушался жену, больше не перечил ей, и до Москвы Артём доехал в полудрёме, убаюканный снежными завихрениями вокруг мчащегося поезда. Пожалел, что ни разу не проверили билет контролёры: получалось, деньги выбросил на ветер.

Зато на московском перроне пассажиров электрички шерстил взглядами полицейский патруль в шеренгу из шести человек. Они создавали толчею, но стояли турникетами, сквозь которые не пройти безбилетнику. Засада. Ищут его? Тула успела передать приметы?

Артём попятился. Не на того поставили капкан. Он уйдёт по рельсам подальше от вокзала, перелезет через забор, и выставляйте хоть десять шеренг, как на параде на Красной площади.

– Не спи, – толкнули в спину.

Москва входила в рабочий ритм, в котором любое замедление ломало зубья в отлаженной шестерёнке. В противоход толпе пошли только Артём и отделившаяся от шеренги пара полицейских. Народу вокруг становилось всё меньше, и в какой-то момент Артём остался на перроне один. Патрульные ускорили шаг, и когда в стоявшей на соседнем пути электричке объявили о закрытии дверей, Артём впрыгнул туда. Куда идёт поезд, с какими остановками или опять до Тулы – разбираться было некогда. Лишь бы не сорвали стоп-кран.

Тронулись. С каждой минутой набирая скорость, состав уходил от Москвы, в которую Артём только что стремился. Предугадать действия оставшейся без улова полиции труда не составило: передадут сведения на первую же станцию, где остановится электропоезд. А дальше – дело техники.

Дремота, сморившая его перед Москвой, улетучилась. Раз преследователи увидели, что он забежал в середину состава, то по логике побега обязан идти в первый вагон, подальше от погони. А он пойдёт в последний. Или в предпоследний, чтобы оставить хоть какой-то люфт для разбега. Если остановка скоро, то никакой наряд ни по какому звонку не успеет оцепить всю платформу.

Не повезло. Электричка мчалась в какую-то слишком дальнюю точку, чтобы загрузиться в ней под завязку народом и привезти в столицу новую партию работяг. Каждый перестук колёс уменьшал шансы Артёма вырваться из западни. Остаётся лишь спрятаться под лавкой. Пока церберы проверят выходящих пассажиров, в вагон занимать места хлынут, сметая всё на пути, уже отъезжающие. А дальше – по ситуации…

Получилось ещё лучше. Не дождавшись остановки, в тамбур вышел покурить мужик. Упёршись спиной в стену, он ногой сдвинул дверь. Подмигнул Артёму: бычок оставить? Спасибо, накурился в первый день пребывания в училище. Но кто же тогда всё же достал сигарету? Теперь и не узнать. И не интересно.

Платформа с возможной охраной поплыла с противоположной стороны двери, и Артём примерился к открытой половине.

– Я без билета. Спрыгну сюда?

Мужик без слов переместил ногу повыше: пробуй.

Без проблем. Первый пошёл!

Высота оказалась достаточной, но не такой, чтобы поломать ноги. Вдали засвистел встречный поезд, и Артём юркнул под платформу. Задевая головой плиты, на карачках выбрался к площади с редкими такси. Не испытывая судьбу, перебежал дорогу, примыкающую к лесу. Что дальше?

Так и стояли друг против друга: Артём, не знающий ни одной секунды из своего будущего, и мрачный, уставший от столетней жизни, тяжёлого снега на плечах и беспросветного неба над головой хвойный лес. Не враги, но и совершенно безразличные один к другому.

Пауза затягивалась. Лезть в снег, наметённый под самый подол зелёных полушалков у подростков-сосен, желания не возникало, и Артём с надеждой оглянулся: вдруг на перроне всё спокойно, он сядет в электричку и поедет в обратную сторону. Пересидит на автовокзале ночь, а утром первым рейсом на Донбасс.

Но кто же с вечера запрыгивает сразу в утро: по платформе в его сторону шёл полицейский патруль! Он мог оказаться там случайно, по какой-то своей необходимости, но гадать на кофейной гуще могло дорого обойтись. Ведь ищут, по сути, не его, беглого суворовца, он вряд ли кому нужен в этой жизни. Наверняка идёт погоня за стропорезом! В самый раз сбросить в снег улику-приманку, да вот только кто найдёт по весне? Для чего использует? И как потом оправдаться за утерю? Хотя перед кем? Он в Тулу больше ни ногой…

Больше не раздумывая, Артём ступил на белый наст. Тот не выдержал веса, надломился торосами, словно лёд на реке. Снег мгновенно набился в полусапожки, предназначенные для занятий на плацу, но никак не походов в заснеженный лес. И, кажется, снова порвался связанный шнурок. «Стану министром обороны, первым делом заменю на липучки», – чертыхнулся в сердцах. Свисток с платформы заставил перейти на бег, и зайцем запетлял по лесу, пока бессильно не повалился в белое покрывало.

Нахватавшись жарким ртом снега, поднял голову. В просвете меж деревьев увидел строительный вагончик. Он одинаково мог как таить опасность, так и дать передышку, и Артём замер, наблюдая за ним. Не усмотрев в нём признаков жизни, пригибаясь, начал пробираться к жилищу. Распрямился и ускорил ход, когда увидел на двери огромный замок.

Подёргал засов. Замок откликнулся, постучав, словно по бестолковому лбу, по обитой цинком двери. Наскоком не взять. Решётки в узких оконцах тоже не давали никаких шансов проникнуть внутрь. Ясно, что не бомжатник, хотя за порчу государственного имущества можно ещё больше схлопотать по шее.

На задворках около хиленькой поленницы дров отыскал закоченевшую от мороза лопату. Почувствовав на себе взгляд, вскинул её и резко обернулся. Улыбнулся собственным страхам: с макушки выброшенного холодильника за ним наблюдал изогнутым клювом-носиком чернющий, словно вылезший из шахты, чайник с наметённым горбом белющего снега. По головешкам отыскал канавку с кострищем, вычистил её лопатой. Вытащил стропорез – вот и пригодился! Зубчатое остриё в охотку принялось лущить полешки на древесные стружки. На «Тэшке» только у него хватало выдержки подготовить для костра достаточное количество лучины, остальные вечно куда-то спешили и наваливали на спичечный огонёк всё, что имелось в запасе.

За работой вроде согрелся, хотя ноги продолжали стыть в мокрых носках. Оторвав от холодильника заднюю решётку, уложил над затеплившимся огоньком, поставил на рёбрышки-прутики чайник с утрамбованным снежным горбом. Отыскал на свалке скособоченный стул, уселся на него барином, сунув ноги в начинающую подтекать от огня канавку. Ощутил, как стали париться от близкого огня, обжигая ступни, полусапожки. Но это лучше, чем мороз. Посидит, погреется, попьёт кипяточку и станет пробираться на станцию. Благо слышно, в какой стороне гудят поезда. Всё образуется. И как сладко, тяжело и охотно слипаются веки. Нужно обнять рюкзак – и чтобы не украли, и теплее…

Его повалили в снег уколом в плечо. Лыжная палка, которую он в падении попробовал отбить, тут же упёрлась ему в грудь.

Над Артёмом возвышался лыжник в камуфляже, с большим рюкзаком за спиной. Вопросов не задавал, внимательно рассматривал явно не приспособленную для прогулок в лесу одежду, парящие полусапожки. Артём вновь почувствовал ступнями горячий пар внутри, но делать лишние движения не осмеливался.

Лыжник не выдержал первый:

– И чем здесь занимаемся?

– Греюсь, – глупо, но честно ответил.

Острие палки вдавилось в грудь: лыжник не желал играть в кошки-мышки, требуя более точного ответа. Шея вытянулась, словно хозяин боялся пропустить ответ.

– Заблудился. Замёрз.

– Отож. Не май месяц. Куда шёл?

– На электричку, – нарываясь на новый укол, односложно сообщил Артём.

Лыжник надавил на палку сильнее. Снизу в спину упёрся сук…

Но неожиданно укол ослаб. Лыжник отодвинул ногой полено, вытащил из-под него стропорез. Глянул на Артёма ещё более настороженно, ибо наверняка служил в армии и понимал, что такие вещи гулять на свободе не могут. Для гарантии отыскал выбитый на лезвии номер, посмотрел даже требовательнее, чем давил палкой: жду! Благо Чума любил поучать, когда кого-то вызывали к начальству на ковёр: «Говори правду, одну правду и ничего, кроме правды. Просто не всю!»

– Без него костёр бы не развёл, – продолжал держать статус наивного простачка Артём. Поднялся со снега, отряхнулся, потянул руки к притухшим углям. Он – паинька, случайно потерявшийся в лесу и не придающий значения боевому оружию. Да, чуть больше перочинного ножичка, но не тесак же!

Опережая новые расспросы, подвинул в угли прогоревшее полешко, пожалел себя, бедного:

– Эх, хотел согреться кипяточком.

Мужик смахнул с валенок широкие белые лыжи с надписью «Лесные. Деревянные». Пошёл к домику, на ходу выискивая в карманах ключ. Усмехнулся застрявшей в скобе ветке, с помощью которой Артём пытался войти внутрь.

Открыв дверь, пошарил вытянутой рукой в прихожке. Выудил оттуда веник, обмёл валенки и только после этого вошёл внутрь бытовки. Оставшийся без присмотра Артём торопливо огляделся. Бежать? Но есть ли смысл? Сколько он проспал?

Намерился посмотреть время, но вовремя остановился. Нету мамкиных часов. А других он носить не станет. Пусть хоть золотые упадут с небес. Летом специально приедет на выпуск их третьего взвода шестой роты. И посмотрит в глаза каждому однокашнику. И никого не простит…

– Официанта вызывали? – картинно возник на пороге хозяин домика, держа в руках поднос. Он оказался наполнен снедью, а красный термос в центре вообще красовался как кум королю и сват министру. Вокруг него ярко-жёлтыми цыплятками подобострастно катались мандаринки, пытались найти себе устойчивое пристанище варёные яйца.

По мере приближения скатерти-самобранки Артём различил также хлеб, ломтики сала, дольки чеснока, лука, щепотку соли. Не обед в суворовском, конечно, но и от такого застолья только полный идиот мог сбежать. А на блок-посту они сало насаживали на палочки и топили на костре, подставляя под стекающий жир корочки хлеба…

– Дочь собирала. Думала, отцу, а получилось, нежданному принцу.

Артём поднял опрокинувшийся при падении стул, подставил под поднос. Соучастие в сервировке стола лесничему понравилось, по крайней мере, вопросов больше не задавал, хотя и стропорез возвращать не торопился. Наколол им пластинку сала, протянул напарнику. Свернувшийся в завиток мёрзлый ломтик Артём снимать с лезвия не стал, взял нож за рукоятку. Лесничий замер, привыкая к повадкам гостя, но Артём уже сунул сало в огонь: я только подогреть. А на деле пусть лесник привыкает, что штык-нож – это просто походное средство выживания. Не более. И спокойно может передаваться из рук в руки…

– А вас как зовут? – не упускал инициативу Артём. – А то неудобно: вы ко мне с добром, а я и не знаю, как обращаться с ответным «спасибо». Я Артёмка.

– А я дядя Лёша. Местный лесничий. Так что ты сейчас в моих владениях. И я должен знать, кто ты и откуда, – хозяин леса налил в пластмассовый стаканчик чаю из термоса. Но протягивать не стал, ожидая начало доклада: баш на баш.

Артём вспомнил, как заинтересованно обернулись пассажиры на автовокзале, когда крёстный при поисках упомянул, что они приехали из Донецка. Постарался сообщить как можно нейтральнее:

– Я из Донецка, дядь Лёш. Не были у нас?

Лесничий с недоверием посмотрел на соседа, вранья не усмотрел и щедро долил в стакан чаю. Ура, Донбасс всё же рулит!

В ответ на чайную добавку Артём, уложив на хлеб поджарившееся с краев сало, протянул бутерброд хозяину. Последний раз вот так на равных за обедом он сидел с майором-артиллеристом. Как он там? Панствует? Занозой сидит лишь то, что не рассказал «Матвею» про карту. Но тот сам виноват: вместо того чтобы выслушать донесение, захлопнул наручники. Кому лучше сделал?

– А тут как оказался? – присел на чурбачок лесничий.

«…Просто не всю правду».

– Папка умер, мамка погибла под бомбёжкой. Привезли сюда. Учиться. А кому я тут нужен, дядь Лёш, если чужак?

«Такая у сирот доля горькая», – для сердобольности дополнил монолог долгим вздохом. И лесничему после этого оставалось снова плеснуть настоянного на травах, разбавленного клубничным вареньем и сдобренного долькой лимона чая.

Только ведь в лесу тоже не лохи работают, здесь носы и другие части тела морозят не только пай-мальчики, а и всякого рода бомжи с криминальным прошлым. Последним глотком чая поделиться можно, но и одному только честному взгляду довериться – себе дороже.

– Штуковина откуда? – кивнул на стропорез.

– У бомжа украл, – начал наговаривать на себя Артём. Оправдываются и выставляют себя пушистыми зайками как раз подозрительные люди. А он во всём сознаётся, даже в неблаговидном поступке. Тем более нож в самом деле как бы украден. Пусть и не у бомжа. И не им… – А что он, дядь Лёш? Валяется пьяный, нож рядом, бери кто хочешь. А если наркоман какой завладеет да бросится с ним на людей? Он же с двух сторон режет.

Останься в термосе чай, остатки точно ушли бы дончанину за бдительность. А так только дружеский хлопок по плечу да шоколадка «Алёнка» из кармана, вряд ли предназначавшаяся к общему столу. Не, Донбасс в России точно как палочка-выручалочка. А «Алёнку», небось, дочери припас. Отец ему из шахты тоже приносил вкусности «от зайчика»…

Чтобы отмести новые расспросы, пояснил главное:

– На платформе перерыв в расписании, вот я и пошёл сдуру посмотреть зимний лес. У нас, вы же знаете, степь да терриконы. А тут красотища! Только вот леший заплутал.

И с ходу сам в наступление:

– А чего это в лес привезли домик? Вор же может залезть.

То, что сам только что пытался вскрыть дверь – это не считается, это просто попытка согреться, не более. На подобные мелочи даже не стоит обращать внимания, замок-то не сорван.

Всё бы так, да только ведь неслучайно и он, лесничий Алексей Субботин, оказался в этом медвежьем углу с лыжами на босы валенки. Через месяц-полтора сюда придут лесорубы. А с ними не забалуешь, у них психология своя – рубить, а не сажать.

– После нового года будем рубить эти сосны. Домик для обогрева и пригодится.

– А зачем рубить? На дрова?

– Может, и на дрова пойдут.

– Жалко. Хорошие, крепкие.

– Это только на вид. В лесу нам не на красоту смотреть приходится, а на верхушки деревьев. Оттуда дерево начинает хиреть и сохнуть, куда соки перестают доходить. Так что тридцать четыре сосны на этом квадрате под корешок. Поштучно. Отож.

Лесничий вытащил из-за пазухи сложенную в квадратики карту, она привычно разложилась на лоскутное одеяло, где разноцветные заплатки наползали друг на друга. Не карта боевых позиций нациков, конечно, но из любопытства Артём успел отметить: осинник – в зелёных цветах, берёза – в синих, сосна – жёлтые пятна, ель – коричневые. В центре выделялась чёрная клякса, в которой и стояла названная цифра 34.

– Короед, сволочь, – постучал по кляксе указательным пальцем лесничий. – Если не провести санитарную рубку, через год-два уже весь квартал заразится. Это тебе не опята.

– А они что? – не понял Артём. – Грибы же.

– Это вам они грибы, а дереву – неизбежная гибель. Если грибница проникла в какую щель ствола – дерева не спасти. Здоровые сосны сами заливают повреждения смолой, а тут лесу больше ста лет. Старенький. Это в сибирской тайге сосна до двухсот лет может достоять, но тут Москва под боком смогом давит, спать дереву не даёт. Срок жизни и половинит. Отож. Вот под покровом зимы, темноты, морозов и выйдем, помашем, как санитары, топориками.

– А почему под покровом?

– Потому что набегут бдительные граждане, будущие депутаты, доморощенные экологи и поднимут вселенский вой, что мы губим природу. Наверняка на этом зарабатывая. Пока прокурорам всё разъясним, ещё два-три десятка стволов под нож. Тяжёлые времена пришли для спасения лесов, брат.

Тема оказалась больной, и лесничий махнул рукой: права качает каждый, а отвечать по делу – все сусликами в норах.

В благодарность, что его хотя бы выслушали, подмигнул:

– Ладно, пойдём, покажу кое-что. Только не в таком виде.

Вернулся в вагончик, вынес валенки. Суворовские полусапожки повертел, понюхал, на запах определяя влажность тоненького меха внутри. Палкой разбил остатки углей, чтобы те быстрее прогорели и не подпалили жаром подошвы. Поставил обувь на решётку вместо чайника. Остановил Артёма, попытавшегося во влажных носках нырнуть в валенки. Снова вернулся в домик и, как в ларце, отыскал в его закромах вязаные носки. Впрочем, на «Тэшке» тоже по мелочам всего и всякого полно…

Поразмышляв у дверей, дядя Лёша всё же не стал надеяться на благородство новых возможных посетителей и закрыл её на замок. Русское «авось пронесёт» оставил ботинкам над костром. Хотя кому они здесь потребуются?

В глубь леса вела узкая снежная тропка, и лесничий, несмотря на сто одёжек, залавировал в ней канатоходцем. Остановился лишь, показав Артёму на изъеденную кору на одном из стволов и труху под ним: привет от короеда.

– А если другие деревья сажать, не сосновые?

– Москве, брат, нужны лёгкие, а сосна даёт больше всего чистого воздуха, – дядя Лёша провёл ладонью по плечам низкорослых сосенок, стайкой выбежавших под руку хозяина. – Сосна тут как защитный пояс Богородицы для столицы. Отож! Ей ещё памятник поставят.

– Богородице?

– Сосне, бестолочь! – не обиделся лесничий. – Только и тут надо ловить момент, потому что после ста лет она сама начинает поглощать кислород. Не знал, что ли? – подмигнул бестолочи с чувством превосходства.

– Я вас тоже могу поспрашивать кое-что интересное про терриконы, – не принял совсем уж явного принижения Артём. – Приедете к нам на Донбасс, повожу по незнаемому.

– Приглашаешь?

– Как война закончится, так сразу.

Дядя Лёша остановился, снял шапку. Но не перед Донбассом: в просвете показался солдатский памятник, у подножия которого лежали припорошенные снегом венки. Рядом, несмотря на непогоду, пробовала сиять всеми цветами радуги расписанная скамейка, где каждая из дощечек указывала направление и расстояние до ближайших сёл. Почти как у них в суворовском. Жалко всё же, что донецкую дощечку собьют…

– Войны, брат, не закончатся никогда, – свёл воедино прошлое и настоящее лесничий и пошёл к памятнику.

Скорее всего, это было его детище, потому что ухаживать за могилой в глубине леса вряд ли бы кто сподобился, если только среди имён на плите нет родственников…

– Артиллеристы, – смёл иней с имён на плитке лесничий. – Вот на этой просеке на три дня остановили продвижение немцев на Москву. А делов-то оказалось – повалить перед танками деревья. Правда, и себе путь отрезали…

Привёл в порядок венки, разметал перед ними ногами снег. Вот ведь как история повернулась: фашисты обстреливали Москву, а через восемьдесят лет украинские артиллеристы – Донецк…

Дядь Лёша проверил и лавочку – вроде не сломана. Вандалов в лесу всегда меньше, чем в городе.

– Теперь туда, – указал на просеку, где красный квартальный столбик четырьмя обтёсанными щёчками не хуже компаса обозначал направления.

Тащиться дальше в огромных валенках Артёму уже не хотелось. Ну, увидит ещё один памятник, наверняка ещё одну лавочку, но ему надо выбираться в Москву. И не дай Бог ботинки сопрут. Надо думать, как вернуть и стропорез.

Только ведь в чужих валенках поневоле пойдёшь туда, куда шагает их хозяин. А он привёл к опушке, посреди которой величавой царицей стояла высоченная ель. Лесничий придирчиво осмотрел подступы к ней, удовлетворился отсутствию следов, похлопал по золотистой шелушащейся коре. Хитро глянул на попутчика:

– Хочешь государственную тайну? В Донецке не проболтаешься?

– Дядь Лёш…

Чуть было не ляпнул, что в разведке служил, где языком не мелят. Но подобное признание наверняка выглядело лишним в его положении.

– Даст Бог, в Кремль поедет, – негромко даже для болтливой сороки сообщил лесничий. Ему самому не терпелось поделиться с кем-то тайной, а тут под боком благодарный слушатель. Так что благое дело для Донбасса сделал, а то ведь через неделю к ёлке приедет федеральная служба охраны, комендант Кремля лично оценит лесную находку и при одобрении выставит круглосуточную охрану. После этого никто не подойдёт к поляне, будь ты хоть трижды донецким или даже дважды марсианином.

– Не верю, – чистосердечно признался и Артём. Чтобы вот так, ни с того ни с сего увидеть ёлку, которую будут показывать по телевизору на Новый год!? Пургу дядь Лёша гонит, вешает лапшу на уши. А он не из таких, чтобы носить её. – Не верю.

– И правильно делаешь, – охотно поддержал лесничий, спохватившись, что проболтался первому встречному о будущем государственном событии. Но ведь и тайна жгла…

– Их, правда, сразу три равных выискивают в разных уголках Подмосковья: вдруг при валке, погрузке, транспортировке что-то сломается. Но ведь красавица, – вновь стал убеждать скорее себя, чем напарника, что именно его находка победит в смотринах и по традиции лесничеству подарят всепроходный «шевроле». Артём не был комендантом Кремля, имевшим право решающего голоса, но лесничий продолжал нахваливать свой выбор лесной красавицы:

– Тут, брат, всё чин по чину: и возраст до ста лет, и высота за тридцать метров. Даже диаметр ровнёхонько 60 сантиметров, как по заказу. Да и стоит на опушке, ровный свет всю жизнь со всех сторон получала. Я её давно, родимую, приглядел. Лелеял лет пять, – постучал по стволу, в ответном звуке улавливая крепость ствола. Хотя убеждался в этом наверняка уже не раз.

– А почему тогда нельзя их просто выращивать где-то в поле? – откровенно не понимал Артём.

– Правильный вопрос. И уже заложили питомник, где ёлочки друг от друга почти на десять метров. Простор. Подкормка каждый день, как депутатам в Госдуме. Отож. Лет через тридцать-сорок, может, первую и возьмут оттуда. А пока… Пока в ход идут нашенские, полные естества. Только тссссс!

Артёмка провёл пальцем по горлу. Тайна впечатлила, но не настолько, чтобы забыть о возвращении в Москву. Ему важнее вспомнить для «Матвея» топографические знаки на карте пана майора, чем расположение опушки с секретной ёлкой.

Лесничий вытащил из-под куртки повешенную на шею буссоль на красном шнурке. Сверил координаты, словно ёлка перед рубкой могла сбежать в другой квартал или даже в соседнее лесничество. Вот тогда точно прощай «шевроле»! Но всё сошлось, и он кивнул напарнику – двигаем обратно.

Вернулись вовремя. Носки полусапожек подзагнулись вверх, демонстрируя хорошую просушку, и охотно переместились с решётчатого подиума на ноги хозяину. После этого Артём уже по-военному вытянулся, отдал честь. С губ едва не слетел доклад, что суворовец Артём Воевода готов к дальнейшим действиям. Встретились и разошлись, ничем не обременив друг друга. Самые желанные встречи…

– До электрички сам добежишь?

– Так точно, – продолжал машинально выдавать себя с потрохами армейскими замашками Артём. Засело, засело в нём суворовское, когда теперь отдерётся… Торопливо махнул по-граждански рукой: – Добегу, дядь Лёш. Не волнуйтесь.

Настал черёд обоим посмотреть на стропорез, вытащенный лесничим. По-хорошему, Артёму следовало от него избавляться. Даже если в Москве проскочит мимо патрулей, на границе прошмонают до каблуков и отсканируют до аппендикса. А тут какая-никакая, но надёжность в сохранности…

– Дядь Лёш, а можно стропорез у вас пока оставить? До лучших времён, – и вроде оставлял, но и не дарил окончательно нож Артём. – Авось когда-нибудь приеду в Москву, тогда и отдадите.

Лесничему не то что хотелось заиметь армейскую штуковину, но по жизни ведал: оружие притягивает к себе опасность, потому что за ним всегда идёт охота. И разговоры про бомжа – детские сказки.

Соглашаясь на сделку, лесничий полез в бездонные карманы за традиционной монеткой. Мелочи не отыскалось, пальцы ухватили в щепотку тысячную купюру. Чтобы не обидеть парня подачкой, перевёл тему в другую плоскость:

– А у тебя деньги-то есть на дорогу?

«Откуда», – откровенно усмехнулся Артём.

Две тысячи, заработанные за два месяца учёбы, ушли на такси и электричку. Поэтому было бы здорово, расщедрись лесничий на денежку. Не придётся ломать голову, как добираться попутками до границы, белым человеком доедет на автобусе.

– Как раз на проезд, – Артём не стал строить из себя гордого и даже заранее поклонился, отрезая лесничему пути к отступлению.

– Отож! – обрадовался и тот возможности ненавязчиво помочь парню. И уже на правах кореша, породнившегося оружием, протянул ещё купюру: – А это на еду. Молчи. Приедешь за ножом, тогда и отдашь. Договор?

Ударили по рукам, не оставив друг другу ни телефонов, ни адресов: слишком несбыточной представлялась новая встреча.

Границу Артём пересёк в ожидании подвохов, но в итоге вышло чин-чинарём. Пограничники даже честь отдали, когда изучили краснокожую книжку суворовца с золотым тиснением «Министерство обороны Российской Федерации» и профилем полководца. А там печати и подписи, подтверждающие его учёбу в Тульском СВУ.

Хотя погранцы, ясен пень, должны были к удостоверению затребовать отпускной билет: по каким таким делам шляются туда-сюда по границе суворовцы? С чьего разрешения, да ещё во время учёбы?

Но Артём и впрямь оказался, видимо, штучным экземпляром, и вместо дотошных расспросов что на российском посту, что на донецком ему только улыбались и подмигивали:

– Желаем удачи, суворовец Воевода!

А она наверняка могла потребоваться. Первым делом попасть в родной дом, освободиться от толстовок со звездой и надписью «Армия России». Ключ хранится у соседки бабы Клавы, пусть и дальней, но родственницы. Потом сходить на могилу к мамке и хоть на минуту, но забежать в школу, повидаться с ребятами. А вот после этого – снова на «передок». Только уже не в подчинение к «Матвею» с крёстным. Он помнит все блок-посты по линии соприкосновения, и найти местечко, где приютят, труда не составит. Кашу задарма есть не станет, отработает сполна.

Мороз особо не зашкаливал, но пока Артём шёл между пограничными постами по нейтральной полосе, а потом искал попутку до посёлка, родненький, никуда не исчезнувший даже на время войны ветер-калмык просквозил до последней косточки. Набивался в полусапожки тоже родненький, в крапинку, с угольной пылью, снег. Вспомнились валенки дяди Лёши, как бы они сейчас оказались к месту. Отож! Интересно, а ёлку уже приехали смотреть и сторожить из Кремля? В классе рассказать – и впрямь не поверят, как он сам поначалу: где Донецк, а где Кремль с главной ёлкой страны!

Стылость погнала к ларькам, оседлавшим обочины дороги рядом с КПП. Запахи кофе, шашлыка и хачапури раздражали нестерпимо, и Артём полез за тысячей, выделенной лесничим на еду. Сэкономилась, потому что ехал ночью, а в темноте есть вроде и не обязательно. И в туалет не посчитал зазорным бесплатно бегать за угол, а не идти за двадцать рублей к коммерсантам. А это, считай, ещё набежало сто рублей экономии.

Могло быть и больше, но не удержался на заправке под Воронежем, увидев в ларьке набор спичек с этикетками русских царей. Да, пусть получится именно так: крёстный его в наручники, а ему в ответ – подарок. Наука на будущее, как относиться к людям. До кучи отстегнул сотню за пакет сладких кукурузных палочек бабе Клаве. Как раз и по её зубам, и не так дорого, хотя пакет большой, воздушный. Таким макаром денег хватит отовариться и в поселковом магазине, чтобы явиться в свой класс не голодранцем. А живот к спине не прилипнет, дом уже скоро.

– Парень, стоишь? – подтолкнули сзади.

Из подъехавшего автобуса высыпал народ, и Артём уступил желающим доступ к амбразуре торгового оконца. Ничего, он перетерпит, дома мамкины прошлогодние закрутки должны остаться. А бабе Клаве можно и чипсы купить, тоже не ахти какие деньги потратятся, а пакет не менее пузатый.

Вытерпел. И голод, и холод, хотя вошёл во двор к бабе Клаве без сил. Постучал в обитую клеёнкой дверь и сразу попал в женские причитания.

– Артёмушка-а-а!!! – вцепилась соседка, прижав в пахнущий сразу всеми запахами кухни, припорошенный мукой фартук. Артём слизнул мучное пятнышко: вкусно. – А крёстный говорил, что ты в Москве, в генералы пошёл. Заходи, родной. Жалко, что не успел на похороны.

– Какие похороны? Чьи? – напрягся Артём, отстраняясь от сытных мучных присыпок. – Баб Клава, не пугай…

Похоже, испугал её сам, потому как она не рассчитывала становиться предвестницей какого-то горя. Предполагала, что гость должен был сам знать…

– Баб Клава! – встряхнул соседку Артём. А какой она, оказывается, стала маленькой за время его отсутствия…

Но зато и сам перевёл дух. После гибели мамки смерть кого бы то ни было на этом свете не может стать горше. Да и не осталось у него никого из близких и родных в посёлке. Из соседей кто умер? Одноклассников?

– Так… надысь и похоронили. Крёстного твоего, Степана Ильича, – баба Клава замахала руками, как ресницами.

– Зачем? – вылетел у Артёма, наверное, самый глупый, но и одновременно самый естественный вопрос. Зачем хоронить крёстного, если он воюет?

– Так убило твоего крёстного, Артёмушка, – баба Клава опустилась на табурет, потому что если силы и покидают русских женщин, то через ноги. И слёзы у них никогда выплаканными не бывают, не вычерпываются они за всю жизнь, как и вода из родника. И безошибочно найденный под фартуком платочек у них тоже в первую очередь для слёз.

Вслепую похлопала ладошкой по диванчику рядом: садись, милый. Всё уже свершилось, изменить ничего нельзя, остаётся только жить и поминать.

– Нету больше Степана. И-и, сколько же он мне помогал. Всему люду помогал в этой жизни. Вот, тоже его рукоделие, – кивнула на скалку, застывшую на раскатанном тесте. Сама же объяснила порядок на грешной земле: – Плохую лошадь вор не украдёт, так и на небо сначала лучших забирают. А что же ты не успел приехать? Мы ж телеграмму тебе отбили сразу, без задержки.

– А кто… его? – этот вопрос для Артёма стал важнее неполученной телеграммы.

– Осподи, кто-кто… Кто у нас посереди дня может безнаказанно убивать людей, кроме бандеровцев? Дуркуют в Киеве, а всему миру жизни нету. С этой войной и кладбище уже больше посёлка стало. И управы же не найдётся на этих обезумевших скакунов, и в ад никак не отправятся…

– Там просто все котлы заняты, баб Клава. Очередь, – прошептал Артём. Кто-то говорил эти слова на «Тэшке», может, сам крёстный. А как он бежал за поездом, словно чувствовал, что видятся в последний раз! Ладонь оставил на пыльном вагонном стекле. Может, сохранился отпечаток? Он бы срисовал его или сфотографировал. Или хотя бы просто приложился к нему. Только ведь дожди были, потом снега. Что не сделал вовремя, потом становится локтем, который не укусить… – А как всё случилось?

– Под обстрел попал.

– Это не в воскресенье, часом? – замер Артём. Неужели у «Айдара» нашлись новые картавые миномётчики? – Не в шесть вечера?

– Неее. Про те «Васильки» мы уже забыли, внучек. Как отрезало, – поняла, о чём допытывался родственник. – Это тяжёлыми снарядами, не минами, – проявила военные знания, словно училась минимум в 11 классе суворовского. – Там на блок-посту сначала двоих убило. Степан, говорят, мог остаться живой, да только за собачкой выбежал, за Шнурком твоим. Тот метался по окопам-траншеям, а сверху снаряды. Не всё, что с небес, в благость. А Степан, добрая божья душа, и прикрыл собачонку собой. Вот как бывает…

Всё сошлось для того, чтобы Артёму завалиться на диван и завыть. Руки отбрасывали все, что попадалось. И даже когда зазвенела разбитая чашка, баба Клава лишь удерживала ему плечи и успокаивала: «Ш-ш-ш-ш, ш-ш-ш-ш-ш-ш».

Не успокоился, просто иссякли силы надрываться.

– Мы сходим на его могилочку, прямо сейчас и сходим, – примиряла парня с действительностью. – Сначала перехватишь горяченького, как раз утром борща сварила. Городским нечем угостить. Вчерась в магазин сходила, да только с выдумок всё купила, без бумажки, то есть ничего толкового. А урожай гаденький был этой осенью, хорошо, военные навезли всяко-разного, я помогала Нинке накрывать столы. И-и, как она убивалась. Да все убивались, у каждого слово доброе нашлось по Степану. А нам вообще не чужой, в кумовьях был. Погодь, приберусь.

Сгребла со скатерти в ладошку муку, отодвинула тесто, освобождая место для тарелки и хлеба. Ногой задвинула под стол разбитую чашку – не до тебя. Кастрюлю с борщом поставила на газовую плиту – печь холодная, ещё не те морозы за трубой, чтобы тратить уголь. Ничего не изменилось за время отсутствия Артёма, если не считать гибели крёстного. И в его смерти нет других виноватых, кроме него. Он не сдал карту пана майора…

– Ты куда? – осадила его баба Клава. – Сядь.

– Домой. Дай ключ.

Соседка с подозрением оглядела его, но поверила своему чутью, а не чистым помыслам родственника.

– Успеешь, ешь сначала.

Всучила ложку, ломоть хлеба. Артём, не разбирая вкуса, упёрся в еду, пока на дне тарелки не показались забавные медвежата. Кажется, это была его детская миска, после гибели мамки Артём дозволил соседке взять из дома всё, не нужное ему. Баба Клава же чистый Плюшкин, никакой вещи не даёт пропасть без второй жизни. Крёстному бы её. И мамке, конечно…

Толчёная картошка не заметила своего земного пребывания в ещё меньшие сроки, чем борщ. Остановился перед компотом, вспомнив о собственных гостинцах. Протянул подарки родственнице. Та заплакала, уж не зная теперь, от бедняжьего голодного вида Артёма или его трогательного внимания к себе.

Согревшемуся, утолившему голод Артёму и хотелось, и страшилось остаться одному. Кто угодно может говорить о случайности гибели крёстного, только не он. «Тяжёлыми» стреляет артиллерия. А напротив «Тэшки» стоит лишь полк пана майора. Он, Артём Воевода, единственный знал о его точном расположении. И не доложил! Предотвратить обстрел, конечно, никто не в силах, но послать «ответку» по точным координатам могли практически мгновенно. А он хотел отделаться спичками с царями. Потому пойдёт на могилу крёстного, только когда отомстит. Пока не знает, как это сделать. Но точно доберётся до знакомых позиций, ещё раз уточнит их и… Дальше разберётся. Но ему прощения нет.

Родной дом обжёг стылостью, но даже она не могла перебить дух затхлости и плесени отсыревших вещей. Обойти каждый угол, потрогать каждый предмет, как мечталось в автобусе, – про это теперь даже не думалось.

Не раздеваясь, уселся на диван, потом повалился на него, заскулил. Жизнь, ещё вчера обустроенная в суворовском до последней минуты в распорядке дня, до последней килокалории в еде, до последнего стежка нитки в одежде, – оборвалась. Родные стены, за которыми надеялся укрыться, переждать житейскую непогоду, разрушены. Плакалось не только по крёстному – последнему наиболее родному и близкому человеку на белом свете. Плакал и по себе, совершенно одинокому в окоченевшем родительском доме. Он не знал, с чего начинать новую жизнь. Даже простое незримое присутствие дяди Степана подразумевало надёжную защиту при любых неприятностях. И неважно, поругались они или нет. Это было их личное дело.

– Пошли ко мне, внучек, – баба Клава неслышно сидела рядом. Когда вошла? – Тут стыло, хатку не успеем прогреть.

Никуда он не пойдёт! Уголь есть, мамка без запасов не жила. Печь протопит.

– Побудешь в тепле, а с утра и решим, что делать.

Он уже знает.

– Ещё никого оттуда слезами не вернули.

Он не возвращает, хотя плакал бы день и ночь, не переставая, всю жизнь, лишь бы подобное могло случиться. Но сделает всё, чтобы возгорела в прямом и переносном смысле земля под ногами тех, кто убивает. Банкой супа паны майоры теперь не отделаются. Табачок врозь. До конца войны! До победы!

– Я принесла похарчевничать, сам разогреешь, – баба Клава прекрасно знала характер соседа и, не рассчитывая на уговоры, принесла еду заранее, чтобы второй раз не ходить. Сняла покрывало с постели, проверила влажность одеял и подушек, неодобрительно покачала головой: – А может… Хорошо, внучек, хорошо. Если что, я дома. Зови или приходи. А сам закрывайся на крючок, времена такие.

Ночь для Артёма длилась бесконечно. И диван подтащил к печке, и раздеваться не стал, и подбрасывал железным совком в огонь всё новые и новые порции угля, а звёзды в запотевшем окне оставались будто навек пришитыми к ночи пуговицами.

Но никто ещё не мог перебороть человеческой усталости, и пытка бессонницей – это, наверное, и впрямь одно из самых страшных истязаний. И когда к утру стены худо-бедно, но прогрелись, настоялся и тёплый воздух, это сморило Артёма окончательно.

Спал бы, может, до обеда, да стук в окно заставил открыть глаза. Сложив ладошки домиком, с улицы из выстроенного шалашика всматривалась баба Клава. Уловив движение, пошла к крыльцу, к запертым по её же совету дверям.

– А я блинчиков испекла, – прижимала она к животу укрытую от холода рушником тарелку. – Горяченького надо обязательно поесть. О, и хатка натопилась, молодец. Ты у нас всегда молодец был…

Она говорила ещё что-то, накрывая стол, а Артём, не теряя времени, начал перебирать в шкафу оставшуюся от отца одежду. Выбирал поплоше, поразномастнее: чем более несуразным чучелом он станет выглядеть, тем лучше для дела.

– А ты куда собираешься, внучек? Если на кладбище, то подожди меня, я тоже соберусь. Курочкам сыпану зерна – и готова. И сама проведаю всех. Ох, Осподи, – привычно перекрестилась, даже не заметив, наверное, этого. – А пока садись кушать. Блинчики – они хоть на свадьбу, хоть на поминки. Хоть к завтраку, хоть на сон.

Сама села напротив, принялась кручиниться по своей доле: и таблетки в очередь стоят за ней, а врачам хоть корову дай – всё возьмут. И давно уже нет цельной ночи, просыпается часто. И раскорячилась с лета на две палки, ноги отказывают, потому далеко не ходит. И уже не владыка своим словам, забывать многое стала. И если другим убрать огород – это как слону дробинка, то ей уже всё равно, что бревно без Ленина поднять. Вот такая у старух нынче жизнь, вся в раздадыр. Но у Бога дней много, и он ещё уважает её, помогает шкондыбать по белу свету…

Она ещё и ещё жаловалась на жизнь, не давая Артёму думать о своей несчастной доле: у других тоже бывает намного горше всего и разного.

– Доедай, доедай остаточки, а то будут бегать за тобой до ночи. Вот и умница, – погладила, как маленького, по голове, едва не признавшись вслух: выдернул ты себе, внучек, как редиску, несчастную жизнь. А проживать её всё равно надо… – Пошла собираться.

Едва соседка сошла с крыльца, Артём сбросил с себя суворовскую одежду, меняя её на отцовские брюки, свитер, полушубок. Штанины демонстративно закатал, свитер подпоясал мамкиным платком – и спине теплее, и вид соответствующий для побирушки. Долго думал над обувью, сошёлся на том, что практичнее всего будут шитые мамкины бурки – и тепло, и мягко, и не так тяжелы, как валенки, если потребуется бежать. В промежутках глотал блины, не утратившие хруста корочек по краям. Билет суворовца положил в центр стола, где обычно мамка оставляла каравай хлеба.

«Черствеет же, Мария», – не уставал недоумевать отец, выгадывавший каждую копейку на выпивку.

«Хлеб на столе должен быть всегда. Так у моей мамки было, так и у нас пусть будет».

Из своего детства она перенесла и привычку покрывать зеркало вышитым рушником, и добавлять в раствор перед побелкой печи горсть синьки для придания голубоватого оттенка. Голубизна исчезала через месяц после топки углём, но мамка раз за разом возвращалась к побелке. Аккуратисткой слыла в посёлке. Она же заставила отца, когда ещё не так сильно пил, установить навесы по периметру хаты, как у них на Волыни: в жару дополнительная тень дому, осенью защита стен от лишней влаги.

Эх, мамка-мамка. Прости, но сегодня он не придёт к тебе на могилку. И дядя Степан тоже прости. Пока не отомстит сволочам, не хватит совести глаз поднять даже на кладбищенские портреты. Это у Бога дней много, но он постарается не затягивать с «ответкой»…

Повертел спичечный набор с портретами царей. Можно попробовать задобрить им майора, но вовремя спохватился: всё российское вызывает ныне у щирых, оголтелых украинцев лишь раздражение. В один карман сунул дешёвые домашние спички в бумажном коробке, в другой специально приготовленный пузырёк с керосином. Готов.

Всё же не забыл ночные автобусные думки, обошёл углы в избе. Потрогал металлические шары на спинках мамкиной кровати, под которой прятался в детстве от отца. Посидел на скрыне – длинном сундучке, приставленном к стене. Надо попросить бабу Клаву перебрать вещи в доме, они без дела и присмотра будут только гнить и мышей приманивать.

Стрелки в настенных часах понуро стояли, и, не зная точного времени, Артём просто окинул взором стены и торопливо покинул хату, опережая появление соседки. Она приберётся после его ночёвки и опять закроет дверь. А он… Он на «Тэшку». Точнее, мимо «Тэшки» в гости к увешанному автоматами пану майору. Покушать супчика…

Вместо бабы Клавы нос к носу столкнулся у школьного стадиона с рыжулей Валькой Почечуевой. В посёлке каждый знал, что сначала на свет родилась вредность и пока оглядывалась, к какой душе прилепиться, тут и Валька появилась, да ещё подала сдуру голос. Вредность к ней, самой громкой, и шмыгнула в палату…

– Артёёёём? – ей оказалось сложно соотнести появившегося из-за угла оборвыша с одноклассником, уехавшим в Москву в суворовское училище. – Ты чего такой? Откуда? Здравствуй.

Обняла и тут же оглянулась в поисках хоть какой-нибудь людыны, с кем можно было поделиться новостью. Но для любопытных и зевак рань ещё стояла несусветная, она и сама бежала в школу с ведром для угля: самовольные копанки изъели всю землю вокруг школы. Что поделать, если построили здание на антрацитовой жиле, а ходить копать уголёк за посёлок и далеко, и опасно. Сказали, после войны все норы засыплют, только когда эта война закончится? Школа быстрее рухнет… А тут – на тебе, новость несусветная.

– Рассказывай! Ты в школу? Смотри, ты ещё прибивал, – показала на баскетбольный щит, где вместо кольца висело сиденье от стула. – А у нас Первый Поп тоже уехал. С родителями в Ростов. Знал? – Рыжуле очень хотелось и самой хоть чем-то удивить одноклассника.

– Второй на месте? – В классе училось два Поповых, причём оба Василия, вот на первого-второго и делили…

– Как был лоботрясом, так и по жизни, видать, пойдёт. Остальные на месте. А знаешь, как мы боялись, что в школу будет прилёт чего-нибудь первого сентября! Им же за счастье испортить людям праздник. И грозились. Но Бог миловал, – торопилась и рассказать, и выпытать побольше сама, чтобы другим уже ничего не осталось на язык. – Только чего ты так одетый? Не зрозумлю…

– Своё постирал, пришлось набросить, что попалось под руку.

От одноклассницы требовалось избавляться, пока не налетели другие знакомые. Хотя узнать школьные новости сам мечтал. Но теперь чуть позже. Как вернётся. Может, даже расскажет, какой бог миловал школу от обстрела первого сентября. Не поверят, конечно, Второй Поп в первую очередь…

– О, забыл деньги, придётся вернуться, – не дал больше Вальке слова. – Привет всем нашим, я в магазин и потом забегу. Обязательно. Соскучился за всеми, – тут не соврал.

Но можно было не возвращаться: Валька, рыжей курицей взмахивая от нетерпения руками, помчалась к школе, неся в клювике хоть и малую, но уж точно самую невероятную пищу для разговора. Главное, чтобы больше никто не увидел Артёма до уроков, и тогда она – королева!

Сам король срочной новости дальше двигался с оглядкой, благо снега намело не как в подмосковном лесу и ничего не стоило прятаться за деревья, если кто-то показывался навстречу. Около проулка крёстного увидел под ногами сосновые веточки, подтвердившие его смерть: их оставляют по пути к кладбищу. На Донбассе каких только переселенцев и обычаев не переплелось. Сосновые веточки на похоронах – это привычка от приехавших с севера России. Никто толком объяснить смысл этого ёлочного обряда не мог, и лишь всезнающая рыжуля докопалась до языческих времён: ветки не просто бросают, а обязательно иголками в сторону кладбища, чтобы они мешали покойнику вернуться домой за кем-то из родных. Только вот позёмка перевернула их по своему хотению. Чур, не его!

На окраине посёлка у случайного водителя стареньких «жигулей» хватило сердобольности без лишних расспросов подбросить попутчика почти до «серой зоны». Война для жителей прифронтовой полосы стала привычной, она копошилась как крот в огороде – надоедливо, но и не вывести. Хотя мужики уверяли: если набросать в норы кусочки карбида и полить приправу водой, то от едкого запаха подземной реакции убежать могут. Но – к соседям.

Только вот где взять столько карбида на всю Украину, вдруг навалившуюся своими нациками на Донбасс? Конечно, кто-то не надел кастрюли на голову, не славит Бандеру. И мамкины родственники с Волыни на похоронах ругать в открытую нынешнюю киевскую власть не осмеливались, но глаз тоже ни разу не подняли на разрушенные снарядами дома в посёлке. Понимали, кто убил родную кровинушку. Похоронили, помолились и обратно уехали туда же, откуда выбранная ими власть продолжает убивать уже других сородичей. Самая странная из всех войн…

Ноги, словно в родной дом, вели Артёма на «Тэшку». Увидеть и обнять там сослуживцев. Почувствовать теплый шершавый язык Шнурка на своём лице. Извиниться перед командиром. Расспросить о произошедшем. Но и это откладывалось на потом.

Перепоясался платком, который незаметно стянул с пояса при Вальке, опустил уши в шапке-ушанке, заправил одну штанину в бурки, вторую оставил навыпуск. Ну, и где суворовец Тульского СВУ, где боец Республики, разведчик «Тэшки» Артём Воевода? Побирушка войны.

«Ну, и где ты, суворовец Воевода?»

Начальник училища подвинул личное дело пропавшего воспитанника, вгляделся в его фотографию, словно по ответному взгляду мог вычислить прибежище беглеца. Хотя утверждался всё больше и больше – тот подался на родину. Чтобы окончательно удостовериться в этом, оставалось дождаться ответа с пунктов перехода границы. Авось пограничники успеют перехватить…

Подошёл к окну. Строители выравнивали стенд «Родиться – так в России. Служить – так в ВДВ». За их работой с соседнего плаката вприщур смотрел первый командующий десантными войсками Василий Филиппович Маргелов: «Десантники – мужество первого класса, храбрость первой категории, готовность номер один».

Плац и спортгородок пусты – непогода загнала всех в помещения. Лишь у входа сиротливая скульп– тура суворовца с чемоданом в руках. Вдали – застывшее до весны городское колесо обозрения. Суворовцы всё чаще берут билеты на аттракцион, чтобы показать девочкам закрытую от сторонних глаз территорию городка. Где купить билет, чтобы подняться вот так и увидеть бегляшку Воеводу?

Стук в дверь прервал размышления.

– Разрешите, товарищ полковник?

Лёгок на помине – майор Кубышка. Увидев на столе личное дело Воеводы, вытянулся тоньше стоявшей у входа вешалки. Хотя для него не составляло секрета, по какому поводу срочный вызов к вернувшемуся из командировки полковнику. Не стал терять время и тот:

– Я считаю недостаточными попытки поиска Воеводы, которые вы предприняли в первые часы после его исчезновения.

– Товарищ полковник. Согласно инструкции были отправлены патрули на вокзалы, дана ориентировка с размноженной фотографией в отделение полиции…

– Закрывать нужно сначала самые дальние пути отхода, а потом сужать круг. Вы помнили, что он с Донбасса?

– Ну не рванёт же он туда! Говорят, у него девочка появилась, какая-то Таня. Сейчас пытаемся установить адрес.

– Такие пацаны побегут не к девочкам, а на вой– ну, – не согласился полковник.

Сказал и сам же усмехнулся, увидев в окно, как навстречу взводу восьмиклассников торопилась в медпункт медсестра Зиночка в наброшенной на плечи шубейке. Головы суворовцев, как подсолнухи за солнцем, повернулись за ней, кто-то в середине взвода наступил соседу на ногу, и в секунду воинский строй превратился в кучу-малу. Всё естественно: в этом возрасте ребята по матерям начинают скучать меньше, чем по невестам. Да и по сводкам из медсанчасти в день дежурства Зиночки процент обращений за помощью прыгает, как явка избирателей при голосовании за нужных депутатов. Так что насчёт категоричного мнения о побеге на войну вместо девочек он явно погорячился и отрабатывать женскую линию тоже необходимо.

А Кубышка, конечно же, не виноват. Что-то случилось внутри взвода, раз суворовец не дотерпел до 21 ноября всего трёх дней.

– Побеседуйте плотнее с ребятами. Не найдём и не устраним причину, по которой случился срыв, будем обречены на повторение подобного. Свободны.

Вышедший из кабинета командир роты вернулся практически мгновенно. Листок в руках говорил о новостях, и он молча прочёл телеграмму о гибели крёстного, опекавшего Артёма. Тем не менее остался при своём мнении.

– Если пришла только что, то не могла стать первопричиной побега. Пригласите ко мне Гречина.

Постарался не заметить, как поджались от ревности губы ротного. Карагодин не позволял себе выделять соратника по Арктике, если только не нагружал сильнее остальных. Здесь же предстояло выполнить не просто деликатное, а и сопряжённое с определённым риском и достаточно срочное поручение. А поскольку дело касалось суворовца, на обиды внимания обращать не приходилось.

Вновь взял личное дело беглеца и повторил мысленно вопрос: «Ну, и где ты можешь быть?»

…Вместо знакомого пана майора к часовому, задержавшему Артёма-попрошайку, пришёл новый командир – высокий, поджарый капитан с чёрной щетиной, почти ставшей бородой. Никаких пистолетов, пулемётов, ножей-финок, только чёрный котёнок на руках да «Ксюха» на плече – АКСУ, автомат Калашникова складной укороченный. Всё толково, без понтов. Это в бою пулемёт играет первую скрипку, а по траншее бегать именно с раскладухой «Ксюхой» самое то…

Но плохо, что командир новый. Потребуется больше объяснений. Скорее всего, это он дал команду на открытие огня по блок-посту, чтобы доказать начальству свою значимость. Хорошо, что майор ни при чём…

– Подь сюды, – капитан остановился посреди «отдыхайки» на расстеленном, словно коврик для вытирания обуви, флаге ДНР. Артём вынужден был ступить на распятое полотнище. Хорошо, что надел бурки, они мягкие, вроде и не топчет материю…

– Пан командир, я случайно к вам. Мамки-папки нету, одна бабуля, я и подрабатываю чем могу, – опережая вопросы, традиционно начал лепить из себя бедного ягнёнка Артём.

А сам косил глаз, отмечая изменения на позициях. Орудийные стволы покрыты новенькой белой масксетью. На три ствола вроде больше стало. Кончился украинский «каннибализм», когда техника пожирала друг друга, живя только за счёт запчастей от сородичей? На бруствере появилась «Дашка» – пулемёт Дегтярёва-Шпагина крупнокалиберный. Укрепляются на случай нападения? Так кто же в лоб пойдёт атаковать, хрен вам и ни хрена. В шахте, ребятки, не играют в прятки. И он свои глаза всегда с собой носит. Хотя в данный момент желательно делать ноги, с капитаном каши не сваришь.

– Если у вас надо что убраться, я готов за еду…

– Дать хлеба и гнать взашей, – не допустил постороннего ни на миллиметр к позициям и ни на йоту к своей душе капитан. Бравый. Точно майором станет. Зато можно сойти с флага Республики. – Петро!

Прибежавший повар заулыбался, узнавая Артёма. Однако эта откровенная радость насторожила командира.

– Погодь, погодь трошки. Так вiн що, нэ пэршый раз тут? – гладившая котёнка ладонь жёстко замерла, оставив несчастного котейку с задранным загривком и выпученными глазами.

– Та з паном майором разом супчик тут обiдалы… Зналысь…

– Та-ак, интересно, – артиллерист отшвырнул живность, подтянул из-за плеча «Ксюху». Сумрачный часовой, по-цыгански оскалившись верхним рядом золотых зубов, проделал то же самое. – И что это мы повадились на боевые позиции шастать, а, хлопчик? Ты чей будешь? – Офицер пальчиком поднял подбородок Артёма, заставляя смотреть в глаза. Потребовал у повара дополнительную информацию: – Когда появлялся здесь последний раз?

Перешли на русский язык, чтобы не тратить время на перевод.

– Где-то перед сентябрём. Да-да, перед школой. Пан майор ещё предупреждал, чтобы не бросал учиться. Сирота.

– А этот сиротинушка, как мы видим, не слушает старших. Шляется где ни попадя вместо уроков, – Артёму снова, но уже достаточно резко, вздёрнули подбородок. Как же ты не вовремя появился, повар Петро!

Артиллерист тем временем проворно, с умением прошёлся пальцами по одежде. Перед глазами Артёма мелькнул шеврон на рукаве капитана – оскалившийся барсук. Это был конец. «Барсуки» – самая жестокая часть из морской пехоты, которой даже «айдаровцы» не годятся в подмётки. А «Матвей» и не ведает о прибытии в его зону ответственности готовых без разбору стрелять направо-налево головорезов…

«Барсук» тем временем вытащил из кармана полушубка пузырёк с керосином, понюхал содержимое. Вкупе со спичками это выглядело угрожающе, и Артём поспешил объясниться:

– Когда холодно, у костра греюсь. Хотите спичек? Я могу принести охотничьи, в воде горят. Пану майору понравились…

Однако капитан, как листья с кочана капусты, уже срывал с Артёма одежду. Ощупывал каждый шов, пока подозреваемый не остался стоять на пронизывающем ветру в одних трусах и майке. Ничего предосудительного больше не нашлось, но морпех оголил пришельцу живот и… замер. Покрылся, несмотря на холодный ветер, липким потом и Артём. Да только оказалось поздно. Офицер сжал железными пальцами горло задержанному, в глазах Артёма потемнело, ноги подкосились.

– «МО РФ», – начал читать бирку на обороте майки артиллерист. – Отлично! Значит, Министерство обороны Российской Федерации? А вот и продолжение: «3 взвод 6 рота. Воевода А. Н.» Забавно. Ещё скажи, что купил майку на рынке или снял с убитого москаля. Москальско-моршанской орде уже некем воевать?

Со знанием дела, прекрасно зная, где и как маркируют в армии одежду, оттянул резинку на трусах. Всё повторилось – и штамп, и подпись. Да и как не повториться, если каждый суворовец обязан подписывать нестираемой пастой бельё перед его отправкой в стирку, чтобы потом отыскать в общей куче своё…

Больше капитан не церемонился. Взбесило, что его едва не провёл вокруг пальца вшивый пацан, и уже не как ребёнка, а врага и сепаратиста, резким ударом по лицу сбил с ног. Кровь изо рта Артёма долетела до флага быстрее, чем туда же воткнулся его нос. Не давая спрятаться от взгляда, офицер перевернул пленника ногой, наступил на грудь американским ботинком. Внутри чёрной бороды рождалась зловещая улыбка.

– Петро, а вспомни-ка, когда был убит командир миномётчиков в «Айдаре». Не в тот ли день, когда Воевода А.Н. из 3 взвода 6 роты МО РФ ел твой суп на позиции? А потом подожгли степь и наверняка этими самыми спичками, которые и пану майору дарились, и мне предлагались…

У повара от догадки выпала из рук буханка хлеба. Артём мгновенно почувствовал и холод, и мёрзлые комья земли под спиной. Что же он натворил! Всего-то поленился заменить майку с трусами. Да и не помнил он про этот штамп. И уж тем более не мог представить, что станут раздевать…

– Вроде… не помню… где-то в это время, – одновременно и кивал, и пожимал плечами повар, не понимая, что делать с выпавшим хлебом.

Не дав Артёму разрешения подниматься, капитан отошёл на несколько шагов, включил рацию. Говорил негромко, по-украински, но дело касалось жизни и смерти, и слух пленника обострился, выстраивая смысл беседы по отдельным словам. А он не сулил ничего хорошего: артиллерист вызывал сотрудника контрразведки, попросив захватить с собой журналистов, потому что российская армия стала посылать в качестве наёмников малолеток. Один у него в руках, и это будет красиво смотреться в телевизоре. А ещё желательно присутствие миномётчиков из «Азова».

Только как ни уговаривал, ни интриговал верзила контрразведчиков, тем поездка в ночь на передовую удовольствия не представляла. «Азовцы» откликнулись охотнее, но тут уже морской пехотинец пожадничал делиться с ними славой: удача должна находиться в одних руках, иметь одного хозяина.

Накаркал. Контрразведка перезвонила мгновенно, потребовав повторить фамилию пленника. Похихикали: ждите и вы сюрприз в лице «Афганца», который расколет вашего малолетку в две хвылыны.

Артём околевал на ветру, стараясь уместиться на флаге. Повар сделал попытку вместе с поднятой буханкой подвинуть хоть что-то из одежды, но гневного взгляда командира оказалось достаточно, чтобы замереть: ничего не вижу, ничего не слышу, себе дороже.

– В подвал его. До утра, – приказал «барсук» часовому.

Подземелье предполагало ещё большую стылость, и капитан сам приказал одеваться, чтобы не получить к приезду СБУ окоченевший труп. На этом забота закончилась: Артём успел лишь вдеть ноги в бурки, как его подтолкнули прикладом – вперёд и не оглядываться, в каземате сможешь прихорашиваться до рассвета.

Повар вцепился в буханку так, что пальцы продавили корку и легко вошли в мякиш. Сопоставлять прошлый приход пацана с убийством «айдаровца» не хотелось. Он реагировал лишь на сгорбленную, посиневшую фигурку уводимого под конвоем парня, отплёвывающего алую кровь на снег. Если бы не умер в младенчестве сынишка, то как раз был бы этого возраста. Передёрнулся, невольно представив его в подобном положении. Ещё страшнее было предположить, что может ждать пацана в настоящих застенках СБУ. Поломать пальцы, рёбра, отбить почки, выжечь звезду или свастику на теле – этого он насмотрелся в первые месяцы службы в комендатуре, куда его по блату устроил контрактником сват-военком. На зарплату в две тысячи долларов. С уговором, что тысячу станет отдавать обратно, потому что у военкома не жизнь, а одни нервы: принимать-ублажать начальство из Киева, чтобы самому не загреметь на войну.

Но даже оставшихся денег хватало бы на лечение жены, так и не поднявшейся после смерти сынишки. Только вот обещанную «зелёную» тысячу Петро не получил ни разу, сумма дербанилась где-то на дальних подступах: командиры-комендачи тоже отмазывались от отправки на фронт за счёт подчинённых. Заикнувшегося о несправедливости Петра посадили на сутки в карцер за неровно пришитый погон, лишили за провинность премиальных.

Проклиная свата, написал рапорт на фронт, где вроде не только не требовалось делиться кровно заработанным, а и обещали как ветерану боевых действий целых два гектара земли в собственность. Если получит и перепродаст, то опять же – на лечение жены. Если не суждено подняться, то чтобы хотя бы жила.

Однако на Донбассе вместо двух гектаров реальностью засветили два метра под могилу, а вместо долларов вообще выделяли шелуху от них, пару тысяч «гавриков». И это при том, что каждый второй командир скрывал потери, получая деньги за уже мёртвых бойцов. У каждого на войне был свой гешефт.

Невольно выручила болезнь жены, из-за чего научился стоять у плиты. Кулинарные способности новые начальники оценили, поставив разделываться с продуктами, а не с людьми, как в комендатуре.

До сегодняшнего дня. Зачем, зачем пацан появился здесь снова?

«Матвей» ждал представителя Министерства обороны подполковника Зазимко и гостя из Тулы. Чайник раз за разом принимался вскипать на незаменимой для окопной жизни буржуйке, но разливать кипяток пока было некому. Несколько раз за дверью взвизгнул, просясь в тепло, Шнурок, но милости командира не дождался и побрёл по траншее, вскидывая голову на каждый сторонний шум. Плохо быть маленькому солдату на войне, когда ничего не видишь из глубокой траншеи. Даже приближающейся опасности. А он хоть и собачий, но солдат, раз стоит на котловом довольствии блок-поста.

Жизнь у Шнурка – сплошная тельняшка. И ладно бы десантная, там хотя бы голубые линии. У него же она – морская, с чёрными полосами. Сначала исчезла из его жизни хозяйка, ни разу не прикрикнувшая на него даже мимоходом. Он помнит взрывы и запах её крови. Она, тёплая кровь, источает настолько специфичный запах, что стоит по нюху выше еды.

Уехал в неведомые дали молодой хозяин, с кем вместе пришли сюда, на войну. Где он сейчас? Его крови не видел и не чувствует, значит, просто отъехал и надо ждать машину, которая привезёт его обратно. А вот старый солдат, подкармливавший яичницей, несколько дней назад придавил его при обстреле так сильно, что едва не задохнулся. Хорошо, другие солдаты подоспели, сняли тяжёлое тело и унесли на стоянку машин на руках. Плохо уносили, потому что опять учуял падавшую на землю горячую кровь…

После этого он вроде и любимый, общий пёс, но конкретно – ничей. Потому и обрекаешься ходить неприкаянно, не ведая другой жизни, кроме окопной.

Издалека донёсся шум мотора – тонкий, не тащивший натужно на себе бронетехнику, а сам рвущийся вперёд. Звук был из другой, уже забываемой мирной жизни, и Шнурок начал набирать скорость, чтобы в родном пулемётном окопе старого солдата, вспрыгнув на сидушку, достичь бруствера. А там обзор – докуда глаз дотянется.

Гражданскую машину вышел встречать и командир. Ему, конечно, не потребовалось разгоняться по траншее – спокойно поднялся по ступенькам и поднял в приветствии руку для подъезжающих гостей.

Туляк оказался небольшого росточка, в камуфляже без знаков отличия и погон, чтобы даже случайные свидетели не зафиксировали очередного добровольца, приехавшего вместо шахтёров воевать с украинцами. Но представился первым, как и учат в военных училищах: при равенстве воинского звания танкисты, лётчики, моряки, пограничники в знак понимания значимости первыми отдают честь окопному офицеру:

– Капитан Гречин. Тульское суворовское военное училище.

– Чайком угостишь, Матвеич? – сопровождавший гостя Зазимко потёр руки в предвкушении горячего угощения после раннего выезда и долгой дороги.

Командир «Тэшки» знал о цели визита из предварительного телефонного разговора, и потому распахнул дверь в штабную землянку столь широко, что в неё просочились даже не приглашённые гости. Может, Шнурок и остался бы незамеченным, да туляк сбросил куртку на уже занятый им топчан. Собачонок недовольно и гавкнул, выдавая себя с головой. «Матвей» вместо поддержки цыкнул, а для более важных персон принёс кипяток. Гости обошли вниманием кофе со сливками, хранимые для самых дорогих посетителей, потянулись к духмяной заварке из трав.

– Ну что, всё-таки сбежал боец, – вроде бы и с сожалением, но и не без ноток гордости за бывшего подчинённого констатировал Василий Матвеевич. Донецкая порода – она такая, с нею нахрапом ничего не сделаешь. «Молодая гвардия» могла родиться только из таких парней, как Артём, и только на Донбассе – не в Киеве, не в Карпатах, не даже в Одессе или Харькове. Знайте и помните.

– Почему же сбежал, – не приняв упрёка, спокойно ответил туляк-оружейник, с присвистом снимая с чашки едва успевающий остывать тонкий слой кипятка. – Он у нас в законном отпуске.

В доказательство протянул сложенный вчетверо отпускной билет, согласно которому Артём Воевода убывал на десять дней в Донецк по семейным обстоятельствам. Печать, размашистая подпись начальника училища снизу вверх на пол страницы. И ответная усмешка гостя: «Молодой гвардии» в Туле, конечно, не было, но она не только не сдала себя немцу, но и не пустила его к Москве! Об этом тоже не мешало бы всем знать!

Оба понимали, что отпуск Артёма – это подтасовка фактов, но если в сговор вошёл сам начальник училища, то командиру блок-поста оставалось только согласно кивать. И радоваться, что в Туле не рубанули с плеча, отчислив парня за самоволку. Оставалась самая малость – разыскать самого виновника вселенского тарарама.

– Его здесь не было. И на похороны не приехал, – ответил за свой участок ответственности «Матвей».

– Он не знал про похороны, телеграмма пришла позже, – прокололся Гречин.

Ага, всё-таки сначала побег, потом, задним числом, прикрытие своей безалаберности. Что и требовалось доказать. А то отпуск, по семейным…

Зазимко полунамёки между офицерами показались малоинтересными, он переместился со своей чашкой к навострившей уши собачонке, потрепал холку: извини, брат, что люди придумали себе сладкие вкусности, которыми не поделиться с вами, братьями меньшими. Шнурку грех было жаловаться на голод, а вот внимание понравилось, завилял хвостом. Главное, чтобы приехавшие на пост незнакомцы не трогали здесь больше никого, не меняли порядки. Ему ведь надо дождаться кого-то из своих прежних хозяев…

– И где искать? Может, его и нет на Донбассе, – «Матвей» приподнял отпускной, оглядел присутствующих: кто берёт на себя смелость первым увидеть беглеца и вручить оправдательную бумажку? Не забыл, что главенство в споре осталось за туляком, не сдержался высказать претензии, оставляя последнее слово за собой: – Что ж так плохо смотрите за своими подчинёнными, если они от вашей сытой жизни снова в такие условия, – обвёл взглядом землянку. Обихожена, конечно, бардака нет, но под землёй ведь, а значит, не для людской жизни. – Или обидели чем? Он такой, несправедливости не потерпит.

Ответа не последовало, что подтверждало догадку: всё же кровно обидели чем-то парня. Молчание гостя предлагало установить статус-кво: что было – то прошло, теперь надо просто искать парня, а не обвинять друг друга.

«Матвей» как бы согласился, однако выразил недовольство до конца:

– Мы вам героя отдали, а вы… вы его в самовольщика превратили.

Понимал, что перебарщивает, что воспитатели, мотающиеся по Донбассу в поисках подопечных, ныне дорогого стоят и потому парень в надёжных руках. Да он и не обвинял представителя Тулы, а замаливал свой грех с наручниками. В таком случае вроде как не один он глупость совершил, не один виноват перед человеком…

Напряжение разрядил Зазимко:

– Прекращаем лить пустое в порожнее. Пограничники подтвердили, что Артём пересёк границу за пару часов до того, как им пришёл «Стоп-лист» о задержании.

Шнурок, едва услышав родное имя, вскочил гостю под руку, едва не опрокинув себе на холку чашку с кипятком. Не зря, не зря он рвался в землянку. Не подвело собачье чутьё, что приехавшие затронут и его судьбу.

Командир хлопнул по колену, приглашая собачонку пересесть к нему и не мешать высокому начальству.

– Я могу послать с вами бойца к нему домой. Авось соседи что видели. И в школу можно заглянуть, друзья же остались. Подождём и мы здесь. Ну не может человек на войне прожить, как Робинзон Крузо, в одиночку.

– Да, так и сделаем, – согласился Зазимко.

Встал, по привычке поправил форму. Хотя камуфляж как ни приглаживай, как ни заправляй в ремни, а после советской отутюженной, без единой складочки формы современные балахоны не смотрелись. Вроде тоже ни одной складочки, потому как не мнутся, но мешок на человеке – он и есть мешок, в какие цвета его ни раскрашивай. Погнались за дешевизной, в ответ получив не солдатский подтянутый строй, а пятнистое стадо…

– Товарищ подполковник, мне бы с вами ещё на минуту… поинтересоваться… – попросил аудиенции «Матвей».

Туляк деликатно вышел, оставляя донецких офицеров одних.

– Извините, я опять про Артёма. Месяц назад мы посылали на него наградной за уничтожение миномётчика…

– Присядь, – попросил подполковник, благо в чашках оставался чай. – В геройстве парня никто не сомневается. Бой имел место. Но по наградному вышла заминка. Надеюсь, временная, просто документы затребовали на проверку контрразведчики.

– А они с какого боку припёка?

– Да вот нашёлся он, этот бок. Всплыл ненароком. Когда и что ты слышал о его отце в последний раз?

– Сто лет в обед, – удивился вопросу «Матвей». – Ещё до войны запил, дурак. Как ни уговаривали, водка оказалась сильнее. Уволили с работы: от пьяницы и шахта пятится. Ушёл из дома и как в воду канул.

Посчитав ответ исчерпывающим, командир замолчал, но Зазимко ждал продолжения, и оно должно было касаться почему-то Артёма.

– Потом мать погибла. Воспитание на себя взял крёстный, Степан Ильич. Но его позавчера самого похоронили. Я не понимаю, товарищ подполковник…

– Если бы я всё до конца понимал, Василий Матвеевич, – Зазимко вместил остаток чая в один глоток. – А почему контрразведка… Самым страшным истязателем наших пленных в харьковской Службе безопасности Украины числится некий «Афганец». Контуженый. Пьяница. За стакан водки ломает всех без разбора. И фамилия этого «Афганца» нам сегодня известна – Николай Воевода.

«Матвей» так резко встал, что опрокинул табурет. Шнурок вспрыгнул на лежак, лампочка замигала.

– Колька Воевода? В СБУ? Он же афганец!

– Колька Воевода. Костолом в харьковском СБУ по кличке «Афганец». Отец вашего героя. Но достойное прошлое, к сожалению, не гарантируется на века.

– Лучше бы он умер, – стоял истуканом «Матвей». Но ноги не держали, и он опустился на табурет. – Я не хочу в это верить!

– Придётся.

– Но Артём при чём здесь? Сын за отца не отвечает.

– Знаем. Но проверить возможный контакт, возможную вербовку… Не возмущайся, я не параноик. Контрразведка делает своё дело и делает его, я считаю, правильно. Тем более парню после суворовского открывается дорога в Рязанское десантное. А там подготовка разведчиков, другой уровень секретности…

– Бред. Артём – шпион…

– Этого никто не утверждает. Но идёт война…

– Но мы-то должны оставаться людьми!

«Должны, – молча согласился Зазимко. – Но и должны подчистить всю ситуацию. Для блага самого Артёма, чтобы раз и навсегда закрыть вопрос и не возвращаться к нему».

Это понимал и «Матвей», но слишком неожиданными оказались известия. Колька Воевода, его друг по шахте, пытает пленных ополченцев, его сослуживцев…

– Ещё не случалось такого, чтобы гражданские войны не разделили семьи, – Зазимко был готов к разговору. Возможно, он повторял это по нескольку раз на день в разных местах. – Но в нашем случае мы можем спрогнозировать, кем станет гордиться подрастающее поколение: не отцом-садистом, а сыном-героем.

– Товарищ подполковник, я всё понимаю, – «Матвей» глянул на дверь, за которой мёрз гость из Тулы. – Но проверяйте быстрее. Я готов подписаться за него под любой бумагой. Только… только не говорите ничего Артёму.

– Его ещё надо отыскать. Надеюсь, не на ту сторону опять шмыгнул? А то будем воздух пинать по Донбассу. Давай сопровождающего, пора ехать.

Шнурок дёрнулся за гостями, но командир отбросил его в дальний угол, чтобы не успел добежать до двери, пока она не закроется. Вот как тут понять людей: то не пускают, то запирают. Заскулил тоненько…

Почти один в один повторяя Шнурка, тоненько скулил от безысходности и холода в своём подземелье и Артём.

Погреб оказался хранилищем для продуктов. Когда глаза привыкли к темноте, он обследовал все углы и понял: из подземных тюрем сбежать невозможно. Единственный выход – это дверь, но артиллеристы, похоже, продукты укрепляли надёжнее, чем боеприпасы: два замка и три засова за его спиной звякнули на пять нот, пока он летел после тычка по земляным ступенькам до пола.

– Сиди, думай и молись своей русне и Мааскве, – в охотку исковеркал город капитан.

Думать Артёму как раз и страшно. Лишь однажды через их «Тэшку» проводили обмен пленными. И если украинских военных не отдавали до тех пор, пока каждого не осмотрит доктор, то возвращавшиеся ополченцы волокли друг друга, бессильно падая в руки парламентёров. Один из вернувшихся сказал подбежавшей с микрофоном журналистке:

– Гестапо отдыхает.

Однако радовались, что остались живы и, хотя покалеченными, но вернулись домой. После увиденного бойцы блок-поста молились об одном: не попасть в плен, не оказаться в лапах СБУ или нациков. А как сладко и красиво они клялись на майдане:

«Украина, святая мать героев. Войди в моё сердце, оживи мою душу и освети своей славой. Ты, святейшая из святых, ты – моя жизнь и моё счастье».

«Святейшая» ломала рёбра, убивала матерей, называла фронтовиков «колорадами» и ненавидела тех, кто говорил на русском языке. Не говоря уже о брошенном под ноги, чтобы топтать ежечасно, флаге Республики. Хотя ненавистные «ватники» на Параде Победы в 45-м бросали даже фашистские знамёна не на землю, а на специальный помост. Идите в суворовское, поучите историю благородства…

Но сейчас Артёму вместо спора требовалось избавиться от улик – снять трусы с майкой или просто вырвать из них куски материи с маркировкой. Утром придут, а ничего нет…

Усмехнулся своей наивности, понимая, что лучше уж придумать легенду, как бельё оказалось на нём. Например, баба Клава купила его с рук, а подписал сам, потому что… потому что…

Он не встречал ни одного человека на гражданке, кто бы маркировал свою одежду. Не станут слушать его лепет и контрразведчики. Пальцы в дверь и…

Передёрнулся. Какой же он дурак. Учился бы себе дальше, живя в тепле и сытости. И мамкины часы легче было бы отыскать, находясь в училище, а не за тысячу километров от него. Может, даже уже подкинули в кубрик, как стропорез ему в рюкзак. И Таня не та проблема, чтобы совать голову в петлю. Скорее всего, она и не заметит его исчезновения. Да и мало кто заметит, потому он и взаправду станет «летучим голландцем» – пропавшим без вести на этой земле. Как же многое становится никчемно, когда оглядываешься назад. Хотя мамкины часы не могут считаться никчемностью. И даже Шнурок не позволяет себе вилять хвостом, если ему что-то не нравится. Так что прощание с суворовским – закономерно. Главное, что сейчас на «Тэшке». «Матвей», знай о захвате, наверняка бы что-то предпринял по освобождению. Да просто-напросто не пустил бы его в «серую зону»:

– Мы не должны на радость врагу одеваться в одежды мишеней! Шнурок, подтверди.

– Гав!

Но вот случилось, он – мишень в полный рост. И никто не пошлёт за ним горниста или барабанщика – именно их со времён Петра Первого никто не имел права задерживать, а тем более убивать во время переговоров. Да только украинцы этого не знают, они книг нынче не читают, историю не учат…

А в суворовском их рота сидит на самоподготовке, скоро поведут всех на ужин. Сегодня у них первая смена захода в столовую, сосиски достанутся всем. Агапов потащит добычу сестрёнке…

Напоминание о еде заставило проверить содержимое хранимых в подвале ящиков, мешков и пакетов. Всё самое вкусное оказалось закатано в банки, но есть бутылки с маслом, лавровый лист, горы сахара. Только вот если голод можно терпеть, то к холоду привыкнуть невозможно. Почему не подпоясался дома двумя платками?

Принялся разминаться. В училище на физзарядку с наступлением холодов надевается форма № 6, самая тёплая из возможных, толстовка. Начальник физподготовки капитан Иван Иванович Иванов примет доклад Чумаченко:

– 3 взвод 6 роты к зарядке готов. В строю 20 человек. Отсутствует по неуважительной причине суворовец Воевода.

Отсутствует, присутствует – жизнь в СВУ не остановится и последует неизменная команда:

– Приготовиться к бегу!

Команда словно прозвучала наяву, Артём согнул руки в локтях, но вовремя спохватился: пока силы есть, нужно сооружать ночлег, а не предаваться благостным воспоминаниям. Они остались в прошлой жизни. Неужели позёмка перевернула похоронные ветки от могилы крёстного в его сторону, и Степан Ильич пришёл с кладбища за ним? Нет же, нет, это наверняка просто языческий обычай, а он должен думать, что отвечать утром на допросе. И как не замёрзнуть!

Лежанкой определил мешки с сахаром. Вообще-то непонятно, почему их занесли в подвал, песок вбирает в себя влагу и со временем станет одним большим комом. Не знают или горе-вояки прячут сладкое друг от друга?

Вокруг мешков выстроил ряд картонных коробок с консервами: худо-бедно, но поддержат тепло. А укроется сеткой с луком. Он начинает подгнивать, но ему ли воротить нос от запахов. А гниёт потому, что осенью поленились обработать и высушить луковицы. Мама всегда брала его на огород, когда шла заготовка лука.

– Самый полезный для человека продукт, – радовалась она урожаю, тряпицей нежно вытирая золотистую кожицу от земли. – Съедобны и корешки, и вершки. Попробуй найти другой такой же овощ. Весь в деле, настоем из шелухи даже можно красить на Пасху яйца.

Пасха в этом году по календарю вышла поздняя, почти перед самой смертью мамы. И что ей сталось выйти в огород именно в момент обстрела? Просто солнце уже не так пекло к вечеру, а весна – она жадная. Осенью люди стонут, убирая огород, но весной семя пырнут в любой клочок земли…

– А чтобы лук дольше хранился, мы с тобой сейчас уберём с донца корешки, – легко срезала белые отростки. – А шейку от перьев кончиком ножа разлохматим. Так в два раза быстрее высохнет, не задержится в нём ни капельки влаги.

Подсохший на солнце лук они потом поднимали на сеновал под крышей дома, где он и доходил до нужной кондиции. Эх, мамка-мамка. Учила всему, даже мужским делам по хозяйству, а он не смог сберечь часы…

Но лук, конечно, ерунда. Это он заговаривает себя, чтобы не думать о будущем. Что заинтересует контрразведку? Куда повезут потом? В СБУ, наверное, всё равно лучше, чем у нациков. От тех живым ещё ни один человек не вернулся, попавших к ним людей как корова языком слизывает с земли.

Повернувшись, задел коробку. Упаковка упала на пол, из неё, как из брюха, вывалились банки с дешёвой килькой. В суворовском на ужин завтра тоже рыба. Они наизусть учили нормы довольствия, принятые в училище: мясо птицы – 80 грамм в сутки на человека, творог – 60, колбасы полукопчёные – 25, молоко коровье – 500 миллилитров и далее по списку – овощи свежие, в том числе лимон, соль, специи, какао-порошок, а последним тридцатым пунктом шло даже драже поливитамина – одна штука. Командиры не раз подчёркивали: вы обходитесь государству в десять раз дороже обыкновенного школьника. Цените.

Он заценил…

Стал биться лбом в мешок с сахаром. Мало было 80 грамм в сутки? Получай десять мешков на ночь. Всё твоё! Твоё! Твоё!

Остановился, когда начала гореть кожа на лбу и во рту вновь не появился солёный привкус от вновь закровоточившей разбитой щеки. Замер. В училище кроме норм довольствия они заучивали назубок и обязанности суворовца. В первую очередь то, что запрещалось:

«Нарушать установленный в училище распорядок дня. Появляться не по форме одетым. Играть в азартные игры, курить, употреблять спиртные напитки, наркотические, токсические, психотропные вещества, бранные выражения. Запрещены любые финансовые отношения между суворовцами. Нанесение татуировок, пирсинга и других форм самоповреждения».

На последней фразе прикрыл глаза, хотя в темноте это и не требовалось: СБУ и без этих правил нанесёт ему «самоповреждения». В остальном он почти ничего не нарушил. Кроме пункта, что не по форме одет…

Стало жалко себя до такой степени, что глаза наполнились слезами. По вздутой щеке проскочила тёплая бороздка. Почему в самый тяжёлый момент жизни тепло идёт лишь от слёз? Или это самообман, и он не греется, а медленно остывает? Успеет до утренней потехи костоломов из «барсучьего» племени? Он не хочет пыток, после которых если и останешься жить, то калекой. Зачем, зачем он пошёл через линию фронта? Кому и что доказал? Для кого создавались поговорки, что в одну реку дважды не ступают? Самое страшное, что никто никогда не узнает, как и где он сгинет. И уже без разницы, здесь замёрзнет или замучают в СБУ. А на суворовское ещё навесят ЧП по его исчезновению. Плохо. Всё же училище классное. Полковнику Карагодину впору после этого перестать верить людям на слово. Во взводе будут убеждены, что он, Артём Воевода, предатель и подставщик. Плюнул на всех и сбежал. Это так и… не так. Может, всё же обменяют? Хотя бы ради того, чтобы узнали правду. А почему нет? У него не имелось на руках оружия, никто не докажет про «айдаровца». А бирки на майке… Да, его отправляли учиться в Россию, но он сбежал. Всё по правде…

Мечтал, делал расклады, словно кто-то станет утром учитывать его желания. Баба Клава бы сказала: «Красива брехэнька, да коротенька». И холодно до самой малой косточки, и горячо от слёз, хоть руки на щеках грей, а не под мышками…

Несмазанной телегой с картины в приёмной Карагодина заскрипела дверь, склад дополнился слабым светом и новой порцией холода. В проёме обозначились две фигуры, вошедшие пытались подслеповато высмотреть пленника. Артём запоздало встрепенулся: какая возможность для побега! Почему не предусмотрел? Целая минута открытых дверей! Чем думал раньше?

– Эй, пацан, где ты? – подал голос Петро.

Приподнял миску, постучал по дну ложкой. Вот бы горячая каша! В училище от неё стонали, мечтая о чипсах, пельменях и газировке. Дураки! А что, если попросить принести ещё чего-нибудь попозже, а самому подготовиться к прорыву? Охранника можно ударить по голове бутылкой с подсолнечным маслом, потом бросить в глаза горсть соли, а отодранной от ящика доской с гвоздями со всего размаха по мордасам…

– Выходи на свет! – потребовал золотозубый часовой, бдительно не переступая порог подземелья.

Плохо. Если придут ночью, то уже с фонарём. Ослепят. Да и с чего им приходить, он не на курорте, чтобы кормили три раза на ночь. Какой момент упущен. Наверняка Петро, добрая душа, уговорил часового покормить сидельца. Повара гвоздём по лицу нельзя, рука не поднимется…

От поданной миски пахнуло гречневой кашей с мясной подливкой. Сверху ломоть хлеба. Повар, постаравшись добавить голосу грубость, сказал скорее для цыгана-часового:

– Миску потом вернёшь. На учёте.

А сам вдруг стал дергать подбородком в сторону дальнего угла, словно указывал направление, где пленнику стоило поискать счастье.

Часовой ударом приклада по двери прервал свидание. Заранее согнувшись под низкую дверь, повар заспешил наверх, где традиционно получил пинок под зад. Смолчал, памятуя о конце контракта после Нового года.

Едва захлопнулась дверь, Артём торопливо забросил в рот полную ложку обжигающей гречки.

– Мяу, – раздалось под ногами, и Артём от неожиданности едва не просыпал драгоценные крупинки. За ним снизу наблюдали зелёные изумрудные глаза котёнка.

– Тебе что здесь надо? – дотянулся до мягкого комочка. Если любопытной Варваре нос оторвали, то коту уготовано остаться без хвоста. – Дурак, теперь будешь сидеть всю ночь.

Отщипнул кусочек котлеты, макнул в гречку, подсунул под свет двух блуждающих светящихся маячков. Котёнок, пока слизывал еду, согрел ладонь мягким тёплым язычком, благодарно потёрся о руку.

– Сиди и не мяукай, – оставил собрата по подземелью вылизывать пустую миску, а сам стал пробиваться через нагромождения в указанный Петром угол. Не нервный же тик случился у повара. Может, здесь стена у погреба наиболее тонкая и если всю ночь делать подкоп, то возможно вырваться из заточения? Он готов копать нору руками…

Однако в углу его ждала гора картошки, своим объёмом подтверждающая, что воевать укры собираются, по крайней мере, до следующего урожая. Только теперь эти сведения мало кому интересны. И есть сырую картошку он пока тоже не собирается. А стена погреба – из толстенных брёвен, бобру не перегрызть, не то что ему с разбитыми губами. Мелькнувшая надежда так и не обрела очертания. Пленное утро неизбежно.

Откуда-то сверху послышавшийся шорох. Мышь? Ещё этих тварей не хватало. Бррр…

Артём шикнул на хвостатую тварь, но шорох усилился до крысиного. Бедный котейка, ещё и его придётся спасать от тварей. Мамка на зиму в погребе разливала по блюдцам уксус, запах которого ненавистен мышам – тем и спасали картошку от подгрызаний. А свёклу и морковь укладывали в старые вёдра и засыпали песком.

Милые хозяйские воспоминания из далёкого далека. А тут крысы.

Артём поднял к ним голову и в изумлении замер: с потолка в подземелье проникал узким лезвием свет, разжижая собой пыльную темноту. Но главное, у самого основания начал просматриваться контур вытяжки. Ну конечно! Конечно же, во всех погребах делают вытяжки, чтобы не зарождалась плесень. У них она ведь тоже есть, у бабы Клавы, – у всех! Что в погребе, что в фундаменте дома хоть в один кирпич, но делают отдушину. Как он забыл!

Свет густел, в его пределах начали видимо осыпаться вниз соломинки. И это тоже вселило радость, потому что да, да, да! – перед холодами отдушины затыкают пучком соломы, удерживающим воздушную пробку. Петро? Он пробивает ствол? А как часовой? Не заметит?

Артёма начало колотить, но при этом умолял спасителя: осторожнее, не торопись. Но и быстрее!

Свет провалился в яму вместе с пучком соломы. Дааа! И – тишина. Гробовая.

– Мяу.

– Тссс, – приказал Артём затаиться и Изумруду, словно он тоже мог привлечь часового. Не торопиться! Пока не стемнеет, вообще ничего нельзя предпринимать! Но насколько широк лаз, пролезет ли он в него?

Нетерпение пересилило, и он, скользя, залез на картофельную гору, заглянул снизу в квадрат начинающего сереть перед сумерками неба. Надеялся увидеть там лицо повара, но – пусто. Петро и так может расплатиться жизнью за сделанное, поэтому дальше Артём всё сделает сам.

– Брысь! – отпихнул котёнка, боясь наступить на него в темноте. – Погоди, брат. Не лезь.

Отдушина оказалась не трубой, как обычно, а деревянным желобом. Сработала леность артиллеристов: чтобы не носить картошку в мешках по ступенькам, они ссыпали её в закрома сверху именно по желобу, сделанному из снарядных ящиков. Дёшево и сердито. Но даже если снять всю одежду, всё равно в квадратное отверстие не протиснуться.

Присел, приказав себе успокоиться. Спасибо, дядя Петро. Авось когда-нибудь ещё увидятся, и он поблагодарит за всё лично. Может, вы и с мамкой где-то пересекались в толпе, Волынь и Тернополь рядышком, поезда и магазины одни и те же. Остались же на Украине нормальные люди! Даже западенцы, вроде бы рогули и селюки, как их обзывают в Киеве. Так что порой получается, что больше всего Россию ненавидят люди с русскими фамилиями и ругают на русском же языке. Словно и доказывают нацикам преданность, и оправдывают перед самими собой собственную трусость…

Прислушался к звукам за дверью. Тишина, даже шагов часового не слышно. Да и что бить ноги, коли на входе три запора, два замка. Можно даже палочкой подпереть и щеколду набросить…

Оборвал себя: у самого ещё ничего не получилось, а уже язвит противнику. Рубль – он имеет вес в собственном кармане, а не в кошельке у продавца. Будет лучше, пока имеется хоть какой-то свет, соорудить тумбу под лаз. И подумать, как расширить отверстие. Выкорчёвывать саму деревяшку, расшатать так, чтобы сама сползла в подвал? И успеть сделать всё до утра. Ему вовек не нужны «айдаровцы» и СБУ, которые обглодают его, как баранью косточку. А в аббревиатурах СБУ и СВУ разница, оказывается, всего в одной букве.

Принялся шатать жёлоб. Земля по бокам досок с шумом просыпалась, и это отрезвило, остановило его нервные попытки вырваться на волю сейчас и сразу. Небо вверху серело, ещё полчаса – и в подвале наступит сплошная темнота. Она хороша для побега, но не для подготовки к нему.

– Дядя Петро, ну что ты!

Тот услышал! Не шёпот, конечно, а мольбу. А скорее, просто сам думал, как завершить начатое дело. Небо закрылось, но лишь для того, чтобы прилетела какая-то доска, обмотанная в тряпьё. Чтобы не гремела? Повар оторвал упор, удерживавший на поверхности жёлоб? Наверху не оставил, чтобы создалось впечатление: пленник всё делал сам, в одиночку?

Артём затих, давая время помощнику уйти подальше. Даже переполз к двери. Если часовой начнёт шум, то и он его поднимет, отвлекая внимание на себя.

Но тишина. Да и смысл неотступно ходить у ямы, откуда и мышь не выскочит? А он не мышь, он боец Республики, он суворовец Тульского, которое готовит курсантов для элиты армии – ВДВ! «Десантники – гвардия мужества, ребята особого склада. Про их боевое содружество поэмы придумывать надо» – лозунги про десантные войска осели в каждой клеточке мозга. Даже то, что если при поступлении в другие военные училища суворовцам добавляется 4 балла к ЕГЭ, то в Рязанское десантное – 10. Сразу даёшь фору всем другим абитуриентам…

Снова переполз через консервные монбланы на картофельный Эверест. О каких же глупостях он думал на колесе обозрения. Выше любых вершин и хребтов – крыша продовольственного склада, ставшего тюрьмой. Покоришь, возьмёшь её – и получишь не удостоверение альпиниста, но пропуск в жизнь.

Тронул доски. Не шелохнулись. Без усилий и возможного шума не обойтись. Продлилась бы подлиннее ночь. И ветер бы выл посильнее, загоняя охранника в укрытие. А он начнёт сброшенной поваром доской выбирать землю вокруг желоба. На ширину своих плеч. Каким образом сможет подняться в тоннеле, об этом пока не думалось. Хорошо, что на краю доски остался гвоздь «сотка», он худо-бедно, но вгрызается в подмерзшую землю. На войне железо и сталь ценнее золота и серебра.

Сыпалась земля, колотилось сердце, дрожали от напряжения руки, метался-замирал под ногами тёмный клубок котёнка. Но мало-помалу доска продвигалась, жёлоб начал пружинить. Хотелось ещё хоть какой-то толики помощи от Петра, чтобы осознать, что не один в этом мире, а тем более в подземелье. Но нет и ещё раз категорически – нет! Наоборот, пусть крутится на виду у всех, чтобы утром на него не смогли подумать…

Мечтал, словно путь домой уже сложился, и оставалась самая малость – незаметно выползти и уйти. Кратчайшая прямая через родную «Тэшку». Она именно родная, он не хочет на неё наговаривать. Мало ли что случилось три месяца назад, он даже готов признать, что и «Матвей», и крёстный отправляли его в Тулу из лучших побуждений. Подумаешь, в наручниках. Он бы наверняка сам так же поступил с себе подобным. Не кисейная барышня.

Вспоминал прошлое, представлял будущее, а в настоящем скоблил, шкрябал, буравил землю вокруг лаза. Уставая от монотонности, по миллиметру расшатывал доски, по щепотке выбирал из-под них землю. Небо давно почернело, создавая впечатление, что никакого лаза на волю нет, что нора роется в бесконечность, которая если и приведёт куда, то только в очередное подземелье.

– Ничего, рак жаворонка не съест, – вспомнилось от крёстного. Поправил затупившийся о камешки гвоздь, норовивший увильнуть в сторону, уступить место стахановца-молотобойца чему-нибудь другому. Извини, брат, но замены нет.

Порадовался, когда под ноги потребовалось ставить новую коробку. Значит, и впрямь дело движется. И жёлоб уже явно пошатывается, как молочный зуб. Попадись под руки плоскогубцы, сам бы вырвал, да только тут надо работать хирургическим скальпелем.

И получилось! В какой-то момент деревяшка начала проседать под собственной тяжестью, потом и вовсе заскользила вниз, да так быстро, что Артём едва успел отпихнуть ногой Изумруда. Деревяшка имела приличный вес, и Артём едва удержал её. Вытер со лба пот. Кто там замерзал пару часов назад? Работать надо, а не сворачиваться калачиком.

Но радость не стала полной, потому что даже без деревянного макинтоша лаз оставался узким горлышком, в котором ничего не стоило застрять. И даже расширив его, сможет ли подняться по отвесным земляным стенам? В училище на физподготовке у них в обязательном порядке шло упражнение по руколазанию. Обожавший этот тренажёр физрук капитан Иванов поучал:

– Чтобы не бегать в этой жизни ногами, вы прежде думайте головой и действуйте руками. Запоминаем: ум в голове, сила в руках, страх в ногах. Подпрыгнули, – запускал он выстроенный в колонну взвод на перекладины, идущие в ряд вдоль стены спортзала. Суворовцы зависали сосисками, ожидая общей команды. Их натаскивали действовать в одной цепочке, единым боевым коллективом. – Пошли.

Подтягиваясь, бросали свои тела к следующим перекладинам, расположенным на разных уровнях. На первом занятии Артём одолел всего метров десять. Сорвавшись вниз, не без зависти смотрел на прыгающих, словно обезьяны по лианам, однокашников. Оправдательно усмехнулся: ноги – это не только страх, а ещё и возможность уйти от погони.

Но ничего в училище не делали впустую, сегодня как раз понадобится в первую очередь именно сила рук.

Переместился к упаковкам с луком: связанные меж собой сетки могут стать канатом. Останется лишь зацепить его за что-то сверху. Как бы сейчас мог помочь дядя Петро! Всего-то набросить конец на какой-нибудь крюк – и исчезнуть. И ветер, наконец-то вспомнив прежнюю просьбу, начал подвывать, подсвистывать в земляной трубе. Но теперь это плохо, потому что заглушает не только его шорохи, но и те, что рождаются наверху. Вдруг вместо повара у выхода уже покуривает часовой, чтобы ударом приклада по голове снова спустить вниз и уже навсегда?

А канат надо укрепить на перекладине. Привязать один конец сетки к доске, вытолкнуть её наверх, там устроить поперёк ямы.

Расшатал, вырвал боковины с жёлоба.

– Давай, давай же, ну, – то ли мысленно, то ли всё же шёпотом умолял Артём устроиться наверху перекладину. – Зараза, – пожаловался зелёным глазам, настороженно глядящим на его действия из темноты.

Руки немели, и лишь после десятикратных попыток перекладина осталась покоиться поперёк ямы. Потянул сетку, испытывая сооружение на прочность. А в небе появилась первая звезда. К ней и надо ползти.

Застрял в дыре ровно посредине. Руки пытались тянуть тело вверх, ноги тщетно искали опору на гладких откосах, и стало за счастье провалиться обратно в преисподнюю. Возвращению обрадовался только Изумруд. Эх, брат, тебе будут все двери открыты, так что извини, наверх не взять…

Переждав отчаяние, принялся снова счищать лишнюю землю в норе. Но оказалось поздно.

У двери завозились, залязгали засовами. Сбивая в темноте и спешке колени, Артём метнулся к ступеням: он на месте. Только бы не забирали отсюда. Обещали же до утра держать!

Как и предполагал, его осветили фонариком. Встал, демонстрируя себя: он в целости и сохранности, покорно ждёт утра, когда во всём разберутся. Не волнуйтесь. А Изумруд молодец, прошмыгнул на волю.

– Прыймай товару, – раздался голос часового.

Скорее всего, он сдавал смену новому охраннику, и тот желал убедиться, что пленник на месте и жив. Плохо. Первое время наверняка станет проявлять бдительность, делать обходы, прислушиваться. Придётся замереть, теряя драгоценное время. Какое счастье, что зимняя ночь долгая…

– Без меня не раждавайте, – попросил новый охранник вслед удаляющимся шагам.

– Ты ещё скажи – не разливайте, – отозвалось уже издалека.

Вновь вспыхнул фонарик, но на этот раз луч ощупывал не арестанта, а скользил по ящикам. Завальсировал вокруг рассыпанных консервных банок, обли– зал красные этикетки с килькой в томате.

– Эй, брось-ка шюда пяток, – приказал шепеляво охранник Артёму.

Да хоть ящик! Только побыстрее иди раздавать карты и закусывать. И что это у нациков все или картавят, или шепелявят? Вот собрали войско, да ещё мечтают до Москвы дойти. Перед ней дядя Лёша в лесу встретит на своих деревянных лыжах и бензопилой, полетят ошмёточки по закоулочкам…

Как заправский завскладом, в дополнение к консервам Артём выбросил на волю несколько банок тушёнки и сгущённого молока. Пожрать в тепле и на халяву – фирменный стиль украинской армии. Отож – двери запирались в два раза быстрее, чем скрипели на открытие: добытчику не терпелось припрятать свалившиеся пусть и не с неба, но всё равно подарки. А ещё говорили, что «барсуки» – единственные, кто за свою жестокость получают в переводе на российские почти сто тысяч рублей. Получать можно и двести, только жадность всё равно границ не имеет.

Несколько минут Артём выжидал, пока скрипучие от мороза шаги охранника не удалились. Вновь метнулся к лазу. Звезда в небе, до которой ему теперь предстояло дотянуться, разгорелась ещё ярче. Принялся долбить стены и с радостью отмечать, как много земли сыплется вниз. Снял полушубок, который тоже займёт пространство. И бурки тоже долой, всё равно бесполезно скользят по стенкам. Их можно повесить на шею, как связку бубликов. А полушубок тоже привязать к поясу и вытащить за собой, потому что на холоде без одежды не выжить. Под это дело пойдёт хоть и хиленькая, но бечёвка, перепоясавшая коробки с консервами. Платок на шею, потому что прошлый раз земля сыпалась за шиворот. А в зубы, как кинжал пирату, заострённая щепа от ящика.

Ну, Иван Иванович Иванов, запускаем рукоход?

Тащить за собой полушубок оказалось несподручно. Он не мешал, но вес имел и тянул вниз. Зато плечи хотя и с трудом, но протискивались в норе. В одном месте упёрлись в каменный выступ, и Артём, упёршись пальцами ног в шероховатости лаза, пиратским кинжалом в деревянном исполнении принялся в отчаянии долбить землю вокруг оказавшейся на пути преграды. Несколько раз отдыхал, и булыжник мало-помалу, но зашатался и заскользил вниз. Однако его удара по полушубку хватило, чтобы тот, и так державшийся на полусгнивших соплях, сорвался вслед за каменным ядром вниз.

Руке стало значительно легче, плечам свободнее, и Артём сделал рывок к звёздочке в небе, повис на доске. И ухо, острое ухо локатором вокруг.

Где-то вдали легонько, незлобиво, ради острастки постреливали – так гавкают из подворотни шавки, ничего не знача в происходящих на улице событиях. Тарахтел движок генератора, вырабатывая электричество, и Артём торопливо надел бурки. Свитер от холода не спасёт, но не идти же в землянку выпрашивать ватник. Да за одно это слово на ножи поднимут. «Ватник, москаль, колорад» – сколько новых значений дала война безобидным прежде словам.

Думал, а сам вертел головой, выбирая путь отхода. Он не сделал основного – не поджёг ящики со снарядами, но в данной ситуации требовалось хотя бы унести ноги. А на карту «Матвея» нанесёт, наконец, точное расположение позиций.

Оглянувшись на лаз, оставил всё как есть: ему никто не помогал, он выбрался из ямы сам. Спрашивайте с часовых, умыкнувших у своих же сослуживцев тушёнку со сгущёнкой. Не говоря уже о кильке в томате. А он – домой. На «Тэшку».

Как ни тянуло сразу выскользнуть через бруствер, но нашёл в себе силы вернуться в штабную «отдыхайку» морских пехотинцев. К брошенному ими под ноги флагу Республики, который пропитан уже и его кровью…

– Товарищ командир, товарищ командир, – пробивался сквозь сон к «Матвею» чей-то голос.

«Началось в колхозе утро», – мысленно чертыхнулся. Открыть глаза сил не хватало, да и откуда им взяться, если уснул перед самым рассветом: командование намекнуло, что пора передавать автомат более молодым. А профессионалов, мол, ждут открывающиеся шахты: забой – тот же фронт передовой!

«Когда потребовалось, то Матвеич вперёд, грудью на амбразуру. А укрепили обстановку – спасибо, больше в вас не нуждаемся», – сверлил червячок обиды.

Умом понимал, что кроме ведения войны Донбасс должен заниматься экономикой, а это – шахты. Не пойдёт на-гора уголёк, так до скончания века и придётся не только ему, но и внукам-правнукам бегать с автоматом. Он не обижен вниманием – орден «За заслуги перед Республикой» на груди, почёт и уважение что у подчинённых, что у начальства. И чувство собственной гордости, что не сдристнул, как некоторые, в Россию или Киев при первых выстрелах, а собрал друзей и закрыл отрядом «Тэшку».

Жена, ясное дело, обрадуется, да и ему самому, если совсем уж откровенно, пора прибиваться в своём возрасте если не к дивану с телевизором, то к проходной. Война воистину дело молодое, но когда столько сил и здоровья отдано ей, то начинает казаться: с твоим уходом где-то что-то обязательно проморгают. Война воспитывает в человеке незаменимость.

Вот и усни с такими мыслями…

Голос отстал, можно было снова провалиться в сон, но теперь его затеребили за плечо:

– Товарищ командир, смотрите.

Никогда не выключавшаяся лампочка освещала одного из бойцов, державшего на руках Шнурка, обвязанного белым балахоном.

– Товарищ командир, это от Артёма.

Прозвучавшее имя мгновенно лишило сна.

– Шнурок вернулся с ночной прогулки обмотанный мокрой майкой. Посмотрели, а на ней надпись, – боец выставил клеймение, и, как ни было тускло в землянке, фамилия и инициалы прочитались отчётливо.

– Где была, откуда вернулась? – вскочил «Матвей», требуя ответа то ли у собачонки, то ли у бойца.

Обоюдное молчание вернуло к способности действовать.

– Дежурную группу на выход! Дай, – затребовал к себе живность.

Развязал оттаявшую в тепле от льда майку, снова всмотрелся в маркировку: Шнурок каким-то образом обнаружил Артёма, и тот попытался дать о себе знать таким способом?

Пятеро бойцов в полной боевой экипировке уже стояли в траншее перед командирской землянкой.

– За Шнурком. Он должен привести к Артёму. Бегом, – отдал, возможно, самый короткий приказ подчинённым «Матвей». Подсунул собачке под нос майку, напоминая ей запах хозяина, и выпустил на бруствер. Та рванулась в сторону «серой зоны», поминутно оглядываясь и убеждаясь, что подмога хозяину следует за ней.

«Матвей» тоже готов был бежать следом. То, что Артём в опасности, не вызывало сомнений. Значит, требовалось привести в готовность к бою весь личный состав, если потребуется отбивать парня у укров. Поднять на уши и на ноги собственную медицину. Прогреть дежурный БТР, если потребуется эвакуация в Донецк. Всё же парень полез в пекло…

Суетился, заглядывая за бруствер, где скрылись подчинённые. Шум послышался с правого фланга, и он бросился туда, задевая боками траншейные изгибы. Созданные для безопасности, чтобы одним снарядом не положило всех укрывшихся от огня, сейчас они мешали бежать, удлиняли секунды, не позволяли заглянуть дальше десяти загнутых метров.

Артёма, закутанного во все имевшиеся у бойцов куртки, несли на руках. И раз торопились в землянку к медбрату, значит, был живой!

«Матвей», развернувшись, побежал в медпункт впереди процессии, распахнул дверь ударом ладони. Медбрат Ванечка, имевший диплом санитара и полугодовой опыт лечения любых болезней полусотни мужиков «Тэшки», кипятил на всякий случай воду.

Упаковку из бушлатов уложили на топчан, и подавшийся к бывшему подчинённому командир в недоумении отпрянул: свернувшийся эмбрионом Артём был обмотан флагом Республики.

– Обморожен, – доложил сразу и командиру, и врачу старший разведгруппы. – Через ручей бежал. Провалился в полынью.

– Что? – потребовал «Матвей» ответа и распоряжений уже от врача-санитара. Белые халаты – они такие, они могут командовать начальниками, даже если имеют полтора метра росточку и девятнадцать лет от роду.

– Лучше в больничку, – бросил Ванечка, колдуя со шприцами и пузырьками. – Воспаление лёгких обеспечено, теперь бы избежать осложнений. Все свободны.

Двух недель хватило, чтобы Артём уронил температуру, но встал на ноги. Дожидавшийся его выздоровления капитан Гречин при каждом посещении больницы пересказывал училищные новости так, словно вопрос возвращения в суворовское подразумевался сам собой.

– Сначала к бабе Клаве, потом в школу, потом на «Тэшку», – выстроил ему в ответ очерёдность первичных поездок Артём, благоразумно не назвав Тулу.

Он ещё сам не решил, возвращаться или остаться дома. В любом случае, он пропустил столько занятий, что догнать однокашников окажется невозможным. Плестись же в хвосте отметок, когда за тройки вычёркивают из списка увольняемых, а взвод и рота из-за него теряют призовые места в соревновании, он не намерен. Да и не это главное. Вновь оказаться в одном строю с ворами и подставщиками и делать вид, что ничего не произошло, – это перестать уважать себя.

Больше порадовал приехавший справиться о здоровье представитель Министерства обороны подполковник Зазимко. По секрету, оглядываясь по сторонам даже в пустой палате, сообщил: в Донецке открывается кадетский корпус. Не суворовское, конечно, но для Республики ого-го! Так что Артём, если захочет, будет зачислен в него первым.

Словно узнав о конкуренции, туляк засыпал сладостями и медицинский персонал, и самого Артёма. Перезвонил Зазимко со встречным предложением: он приедет в кадетский корпус с целой группой суворовцев на 23 февраля. Отпразднуют вместе праздник и завяжут кадетское побратимство между Тулой и Донецком. Пациент согласен приехать первым.

А пациент тайно ждал «Матвея». И извиниться, и помириться, и расспросить про крёстного, как всё случилось. Напроситься на дальнейшую службу. Даже заранее вычертил схему артиллерийской позиции укров на обороте одного из рецептов – вот, продолжаю исполнять обязанности.

«Матвей» тоже зашёл с целой пазухой гостинцев, но едва за санитаркой закрылась дверь, распахнул халат, и из-под него высунулся нос Шнурка. Собачонка дёрнулась к хозяину, но его не то что не выпустили, а и зажали на всякий случай морду: молчи, не выдавай, это тайное свидание.

Как ни готовился Артём к встрече, а говорили мало. Про крёстного вообще ни слова, потому что врач запретил волновать больного. Про продолжение службы никаких перспектив, потому что у «Матвея» заканчивался контракт и он возвращался на шахту, снова становясь Василием Матвеевичем. А вот рисунок на рецепте тот оценил. Прочёл заодно и рецепт со схемой лечения воспаления лёгких, медицинские сведения показались ему не менее важными, чем разведданные. Уложил врачебный листок в карман, под непосредственную охрану Шнурка: пригодится Ванечке, который при такой скоротечности событий скоро станет главврачом блок-поста.

Шнурку удалось всё же лизнуть хозяина перед тем, как снова упрятали под халат, командир по-взрослому пожал Артёму руку:

– Спасибо за службу. Сколько выпало нам на плечи, мы с тобой столько и вытащили. И стыдиться в этой жизни нам нечего, – подвёл он итоги их военных биографий. – А за прошлый раз прости. Я ругался, но так и должно быть. Мы просто боялись за тебя с крёстным. Давай, не прощаемся и не расстаёмся. Мы ведь с тобой побратимы.

Наклонился пониже, чтобы не для всех ушей донеслось:

– А на той стороне ты дал всем копоти. СБУ пытает капитана, тот часовых. Короче, полный «белый шум».

Шнурок не знал этой фразы, попытался потребовать объяснений, но был зажат грузным животом командира и благоразумно затих. Кому надо, тот знает, что «белый шум» – это когда разведчики создают путаницу в головах противника.

Чем ближе подходила выписка, тем настоятельнее требовалась определённость от Артёма. Тула отпадала, Артём не желал видеть никого, кто мог быть причастен к воровству часов. А это весь взвод. При этом вольно-невольно, но он как бы тоже своровал стропорез. Объясняться, что подкинули? А где тогда сам нож? У какого-то лесника, выращивающего ёлку для Кремля? Ещё та сказочка. И ведь ни телефона, ни адреса дядь Лёши не взял. Даже не предполагал, что когда-то вернётся. И ещё не прыгнул вместе со всеми с парашютной вышки, и его наверняка в роте держат за труса. Уже не говорит про Таню…

Более всех на возвращении настаивал Гречин, показывая печати на отпускных билетах с открытой датой – в любой момент можно трогать на Москву.

– Иван Иванович открыл новую секцию по метанию ножей, топориков, дротиков, – делился очередной новостью из училища, не ведая, что метание ножей Артём уже проходил в этой жизни с паном майором. Вот повидаться после войны с ним было бы интересно…

Неожиданным оказался визит одноклассников под водительством рыжули Почечуевой. На правах человека, первым встречавшим Артёма, она приняла на себя роль распорядителя встречи.

– Заходим по два-три человека. Не топчемся. Все успеем. Но по две минуты, не больше.

Впечатление от встречи осталось тягостное, очередь представлялась словно для последнего прощания. Да и отношение одноклассников выглядело отстранённым. Он чувствовал себя отрезанным ломтем, утратившим связь с происходящим в классе. Останься он на блок-посту, ходил бы в ранге героя. А раз уехал, пусть и в наручниках, к более сытой и безопасной жизни, то невольно потерял букву «м» в слове «мужики»: именно «ужики» уползали с Донбасса, оставляя родной край в опасности. Лишь растолстевший Второй Поп честно позавидовал и помечтал на случай, если вдруг Артём с какой-то стати заимеет право набирать людей на учёбу:

– Эх, я бы тоже там поучился…

В добавление ко всему появившийся не к месту Гречин принялся расписывать одноклассникам блага, которыми пользуется их друг в Туле. Не понимая, что друзья, остающиеся на войне, должны не завидовать, а жалеть его. Чтобы матери их плакали судьбе уехавшего одноклассника, радуясь остающимся под боком детям!

Получалось, что ни война, ни школа, ни в целом Донбасс уже не видели его в своих рядах. Через пень-колоду, но всё подводилось к тому, что он должен возвращаться в Тулу.

Радовалась его житейскому обустройству лишь баба Клава. Сил брать на себя обузу по воспитанию родственника не чувствовала, а что отправляют в дальние края против воли, так не ситцевый, не полиняет. Потом сам спасибо скажет, он не с холодным носом, во всём разберётся. Потому обихаживала домашней выпечкой и соленьями командира, оставшегося ночевать с Артёмом в его доме перед отъездом в Россию: лишь бы ничего не переменилось.

Капитан, укрывшись бушлатом, устроился на диване. Лежал тихо, и было непонятно, уснул или сторожил хозяина дома. Артём же ворочался, одолеваемый сомнениями. Перед самым сном спохватился, что остался бесхозным набор спичек. Придётся отдать бабе Клаве, пусть распорядится царями сама. А ехать, наверное, и впрямь лучше в Тулу, чтобы не стать здесь никому обузой. Чёт-нечет…

Предновогодняя Москва ослепила, заворожила Артёма. Электричек до Тулы шло несколько в день, но Гречин взял билеты на последнюю, предложив экскурсию по столице.

– Смотри, смотри, – показывал то на ЦУМ, как бы упакованный в коробку и обвязанный лентой с бантиком, то на царские врата из огоньков перед памятником Юрию Долгорукому на Тверской. – Мощь, да?

Артём безоговорочно соглашался, а подспудно желал такого же убранства и им в Донецк! Зато в Москве наверняка нет миллиона роз, которые высажены в столице его Республики!

Приметой времени стали медицинские маски на лицах прохожих: столица первой начала реагировать на какой-то вирус с короной, но даже это делала весело, с настроением. Позабавили маски у девчат с профилем Пушкина и надписью «Подруга дней моих суровых». Кто-то ради смеха ходил в противогазе, мелькали кошачьи и волчьи мордахи, но это не внушало тревоги, вызывало лишь улыбки.

– А можно глянуть Мавзолей Ленина? – вспомнив очередь из одноклассников к себе в палату, попросил Артём конвоира. Конечно, очередной охранник, а не офицер-воспитатель. Сколько его будут так возить по России?

Мавзолей оказался закрыт: на Красной площади сооружали гигантский каток. По брусчатке шли непрерывные экскурсии, и в какой-то момент Артём отметил в толпе сгорбленную, как под неизменным рюкзаком, спину окружённого детьми мужика – почти как у лесничего. Столкнуться с ним в многомиллионной столице – всё равно что увидеть Путина на площадке нулевого километра российских дорог, и Артём перевёл взгляд на часы Спасской башни, бившие куранты. Замер, потому что они напомнили об обстреле «Васильком» родного посёлка. Как всё перемешано в этом мире – эпидемия, Пушкин, война, кремлёвская ёлка, суворовское училище…

– Отож! – в наступившей после боя часов тишине услышал-распознал в общем гомоне знакомое словечко и на этот раз встрепенулся: всё-таки дядя Лёша?

Наседкой выглядывая с помощью своей длинной шеи окруживших школьников, он вёл их как раз мимо Артёма.

– Опаздываем, не задерживаемся!

– Дядь Лёша!

Для того встреча нос к носу с донбасским знакомцем оказалась не меньшей неожиданностью. Под полное удивление как своих сопровождающих, так и капитана, сграбастал Артёма в объятия.

– Ты откуда? Из Донецка, что ли?

– Отож! – с улыбкой отозвался Артём, и они вновь родственно обнялись.

– Та-а-ак, – лесничий вновь посмотрел на часы. – Мы горим. Билеты на кремлёвскую ёлку дали, наша с тобой победила, – он совсем по-молодёжному сложил из пальцев V, признавая Артёма соавтором победы. – Я и выпросил для ребят из лесничества билеты вместо «шевроле». Зачем нам третья машина, да? Вот так встреча. А ты куда? Здравствуйте, – наконец, уделил внимание и сопровождающему офицеру. – У вас есть минутка? Проводите нас до Кутафьей башни, вход там. И переговорим хоть немного. Алёнка! Доча.

К нему протиснулась сквозь малышню самая высокая из группы плотненькая девчушка. Привычно прильнула под руку отца.

– Моя младшая, истинная лесовичка. А это тот самый донецкий Артём, о котором я тебе рассказывал. Займите друг друга.

Сам с капитаном начал прокладывать путь через Александровский сад. Из-за дефицита времени говорили оживлённо, донецкие новости для лесничего оказались неожиданными, и тот несколько раз с удивлением оглянулся на Артёма.

– Папка о тебе и вправду рассказывал, – пробовала занять того разговорами Алёна. – Что ты поехал туда, где стреляют.

– Ага. Но сначала на границе съел тебя.

Девочка от неожиданности остановилась, и Артём довольно улыбнулся шутке:

– Шоколадку «Алёнка». Отец тебе, скорее всего, хотел принести из леса: маленьким девочкам всегда приносят гостинцы от зайчика. А тут я, голодный серый волк.

Про маленькую девочку Алёнке не понравилось, отец её взял с собой как раз в помощь, чтобы малышня не разбрелась по Москве…

– Я в одиннадцатом.

– О, как я. А по физике сейчас какой параграф проходите?

Алёна остановилась, не понимая, шутит спутник или в самом деле интересуется школьной программой. Но поскольку номера параграфа всё равно не помнила, решила не отвечать. А тут и отец обернулся, подозвал Артёма, обнял за плечи:

– А стропорез-то тебя ждёт. Знатная штука. В лесничестве обзавидовались, особенно бывшие десантники. Отож! Золотые горы обещали за него. Жаль, не знал, что встретимся, а то бы захватил. Срочно нужен?

– По чесноку – да.

– В самое ближайшее время доставим на своё место в Туле, – пообещал лесничий. Но посмотрел при этом на капитана, словно они уже договорились об этом, а обещанием Артёму просто закрепляли договор.

Распределение ролей Артёма волновало меньше всего. За все напасти, свалившиеся на него в последнее время, встреча на Красной площади выглядела подарком судьбы. А стропорез вообще снимает многие вопросы по возвращении. И он теперь знает, на что потратит декабрьскую зарплату. Не на розовый плюшевый чехольчик к мобильнику Татьяне, а купит хороший нож лесничему. С огромной шоколадкой «Алёнка». И на этот раз адрес и телефон запишет если не гвоздём на Кремлёвской стене, то в блокнот Гречина или даже себе на руку.

У Кутафьей башни кивнул Алёнке, прижавшей к груди руки в варежках с вышитыми красными ёлочками: шоколадка и впрямь за мной! Обнялся с лесничим.

Остался доволен встречей и Гречин. Расщедрился:

– Есть предложение посвятить оставшееся до поезда время воздушно-десантной подготовке. Серёга, мой товарищ по службе, приглашает. Как на это смотришь?

– Будем укладывать парашюты на Красной площади? – не без иронии поинтересовался Артём. Хотя в Москве всё возможно. – Только она уже занята фигуристами.

Капитан посмотрел на свои часы, хотя циферблат на Спасской башне выглядывал из-за стены. Какая же у людей сила привычки! Крёстный однажды забрал спички у желавших прикурить бойцов, подав жаждущему горящую веточку из костра…

– Укладка для тебя – пройденный этап. Взвод за время нашего отсутствия отпрыгал с парашютной вышки, а мы что, лыком шиты? Между прочим, цифра прыжков зафиксировалась на отметке 98. Покорим соточку?

Артём с недоверием посмотрел на сопровождающего. Это ему-то, имеющему сотни прыжков, зудит прыгнуть с 28 метров? Играет в доброго и мудрого воспитателя? Хочет, чтобы он вернулся в училище с прыжком? Это косвенно говорит о том, что во взводе и впрямь сложилось мнение: Артём сбежал из училища из-за страха перед высотой…

Сделал вид, что не распознал воспитательную многоходовку командира, подыграл равнодушным пожатием плеч: время до электрички убивать и впрямь надо, можно посмотреть и вышку. Только где ей разместиться в столице, если дома стоят выше неба? Может, с крыш и прыгают? Москва на чудиках и держится, нормальному человеку в ней не выжить. Впрочем, на десантной подготовке им тоже подмигивали:

– Нормальный человек из нормально летящего самолёта сам добровольно выпрыгивать не станет.

Гречину с его званием мастера спорта и всевозможным чемпионством по парашютному спорту никаких проблем не составило отыскать вышку в Тушино, где им навстречу вышел слегка подхрамывающий друг Серёга. Всё же тех, кто гуляет по небу на парашютах, не так много, и если не лично, то через одну-две фамилии все обо всех знают.

– Сегодня ветерок, правда, – кивнул он на верхнюю площадку вышки, к оградительному лееру которой тросом был привязан тренировочный купол.

– Пойдёт, – оценил уровень непогоды Гречин. А глаза уже горели, ноги готовы были взбегать по всем пяти пролётам. Пригласил к своей радости Артёма: – Пойдёт? Сиганём?

Парашют, пытавшийся оторваться от привязи и улететь в тёплые края, доверия не внушал. А уж сколько разговоров, что с вышки прыгать страшнее, чем из самолёта: и земля слишком близка, и нет уверенности, что в случае непредвиденной ситуации успеешь что-то предпринять. Говорят, скоро вышки вообще перестанут использовать, слишком травмоопасны. Наверное, в шахту спускаться надёжнее. Да и кто сказал, что он продолжит учёбу в Рязанском десантном? Уже приезжали вербовать на учёбу «покупатели» из службы охраны президента, спецсвязи, военного института иностранных языков…

Инструктор знал своё дело туго. Осмотрел обувь будущих «сигальщиков», заставил попрыгать с трамплинчиков разной высоты, разминая голеностопы. Требования что к другу – мастеру спорта, что к перворазнику-суворовцу различий не имели. Каждого самолично перепоясал лямками подвесной системы, за которую наверху прицепят парашют.

Первый пролёт Артём прошагал по трапу за инструктором достаточно бодро, ни дать ни взять Гагарин поднимается в ракету. Но только болезни даром не проходят. Уже на третьем пролёте стали неметь ноги, сбиваться дыхание. Одно дело, ты поднимаешься в небо в закрытой кабинке на колесе обозрения, пусть и под 13 номером, и совершенно другое – сам лезешь в него по сваренным из тонких прутьев ступенькам. Да и сама вышка, похоже, начала качаться от ветра и их веса. Неужели инструктор не видит этого?

Вниз смотреть становилось откровенно страшновато, четыре металлические опоры вышки, сужающиеся кверху, не внушали уверенность. Бегущие низкие облака создавали впечатление, что верхняя площадка заваливается и с неё можно соскользнуть, даже не успев прицепиться к парашюту. Кому и что они сейчас доказывают? При официальном прыжке наверняка выверили бы всё более тщательно, сопоставили все риски, а тут по дружбе, без контроля… К тому же у него реальная одышка и кружится голова. И колени не держат. Никогда дрожи в них не ощущал – ни когда валил миномётчика, а затем убегал по горящей степи, ни даже в заточении в погребе. Значит, от высоты. Может, хватит ума у Гречина отложить прыжок до лучших времён?

– Ещё немного, – подбодрил сверху инструктор. Уж он-то более других должен понимать опасность авантюры. Хромота откуда? Правильно, неудачно приземлился. Гречин говорил, что во время прыжка в Арктике. Сам тоже там поломался, почему и списали на гражданку. Тем не менее лезут вверх. Хуже детей… – Бит не битого везёт, – всё понимал и помнил Серёга.

Артём не верил уже не только дрожащим ногам на прутиках-ступеньках, но и рукам. Он не знал, как поднимались для прыжка ребята из взвода, может, у них погода была другая и вышка посовременнее, а тут чуть отклонишься и загремишь спиной вниз…

– Хорошо-то как! – подпевая другу, восторженно издевался снизу взводный.

Но почему лесенка не огорожена? Ведь и впрямь неудержимо тянет откинуться спиной, словно на ней находится тяжеленный рюкзак дядь Лёши. Когда вылезал через трубу из подвала, ощущал спиной и плечами опору, а здесь…

Дополз до верхней площадки без сил. Решётчатый пол давал хоть и дырчатую, но опору, при этом сил встать на ноги не нашлось, и он остался сидеть. Всё продувается, просматривается, даёт понять, что ты земле уже не принадлежишь. По периметру имелись ограждения в виде лееров, но чтобы вцепиться в них, требовалось встать и сделать несколько шагов в безвоздушном пространстве. Да и какая это опора? Те же самые прутики, из которых сделаны ступеньки, непонятно по каким законам зависшие в небе вместо того, чтобы рухнуть на землю.

Сзади подпирал капитан, и чтобы освободить место, Артём встал. Прошмурыгал, словно по палубе качающегося корабля, до лееров. Близко не подошёл, там под ногами сразу начинался ничем не ограниченный край. Тут с крыши собственного дома не спрыгнешь, а сейчас под ногами порядка пятнадцати этажей…

Пойманный за уздцы инструктором парашют упирался всеми 28-ю стропами, не желая подтягиваться к людям. Возжелали оседлать и съехать на нём к земле? А по пацанским понятиям, как поднялись ножками на «стрелку», так ими желательно спуститься и обратно!

Только не парашюту командовать, чем заниматься людям, поднявшимся на земной Эверест.

– Поддувает, – наконец, признал опасность прыжков инструктор.

Тут и ежу понятно, что ветер впечатает любителей острых ощущений в ребристый каркас вышки. Так что отмена…

– Четыре метра в секунду, – определил Гречин, подставив ветру потное лицо. – Ещё два в запасе есть.

Посмотрели на Артёма: ты готов? Им бы приехать на Донбасс. Попасть под обстрелы. Посмотрел бы он тогда на их лица. Только пусть знают: он прыгнет, даже если разобьётся. А станут и дальше мнить о своём превосходстве, он может шагнуть за барьерную цепочку и без парашюта. Но не потерпит усмешек над собой! Никогда. Он устал.

Капитан словно почувствовал отчаянную обречённость подчинённого, изменился в лице. Перегородил выход.

– Суворовец Воевода!

– Я, – не став даже принимать строевую стойку, просто по обязанности откликнулся Артём.

– Именно сейчас, перед твоим первым прыжком, под твоим первым куполом парашюта, на первой взятой высоте я хочу сообщить известие от командира твоего блок-поста.

Он улыбнулся и, в отличие от Артёма, вместе с хромым Серёгой принял стойку «смирно». Что за цирк? При чём здесь «Матвей»?

– За совершение воинского подвига ополченец Воевода Артём Николаевич командованием блок-поста «Т» представлен к государственной награде ДНР.

– Ура. Ура! Ураааа! – прокричал изображавший воинский строй инструктор, наверняка заранее знавший, что объявит его арктический друг. А тот протянул Артёму руку для поздравления.

Ради рукопожатия Артём смог разжать мёртво вцепившиеся в ограждение пальцы. Его – к награде? За миномётчика? А почему не сказал об этом сам «Матвей»? Или написать представление – это не значит, что его подпишут в Донецке? Может, и подполковник Зазимко приходил в больницу удостовериться, что он реально существует? Но неужели правда? Или Гречин придумал всё на ходу для поддержки боевого настроя? Так ведь он уже принял решение, что прыгнет без каких-либо условий, а тем более не из-за награды, к которой всего лишь только представили. Будет вам для училища 99-й прыжок, не волнуйтесь. За ним не заржавеет.

– Кто первый? – поинтересовался для проформы инструктор.

Гречин посмотрел на Артёма, отдавая ему право выбора. Только это не всегда хорошо – принимать решение. Лучше действовать по приказу. Правильнее было посмотреть за командиром: как отталкиваться, группироваться и приземляться. Но не хватало ещё, чтобы только что кричавшие ура в его честь десантники усомнились в его решимости. Только ведь если что…

– Я, – опережая подчинённого, вдруг сделал шаг к инструктору Гречин. Извинился перед оставшимся на вторых ролях воспитанником: – Сто лет не прыгал, не терпится. А ты смотри, как и что делать во время прыжка и приземления. Встречаю внизу.

Словно прочёл мысли Артёма. А может, и впрямь зудело на прыжок. Или капитан просто отдаёт ему славу сотого прыжка? Вот так запросто?

Инструктор привычно прицепил лямки парашюта к подвесной системе друга, проверил надёжность крепления и снял хиленькую цепочку с проёма-выхода, успев неодобрительно покачать головой. Похоже, он сомневался в необходимости прыжка для капитана, но тот сжал тонкие губы и, чтобы прекратить недомолвки, оттолкнулся от кованой бровки.

Купол принял вес, качнул раза два парашютиста и спокойно доставил на припорошенную снегом землю. Капитан не стал форсить и принимать удар о землю ногами, по приземлении сразу завалился на бок, как и требуют инструкции.

Ничего страшного и необычного Артём не отметил, да и площадка уже не уплывала вслед за небом, обрела устойчивость. Прогремел вниз груз-противовес, возвращая к мачте освобождённый купол.

– Давай, герой, – прицепил инструктор лямки к подвеске Артёма. И слово «герой» прозвучало без иронии. Только вот купол сразу потащил Артёма к проёму, и хорошо, что инструктор сдержал его, давая время сгруппироваться. – Первый пошёл!

Знаменитая десантная команда, сопровождаемая, как правило, тычком в спину. В транспортном самолёте десантники бегут к открытому люку хотя и в строгой очерёдности, но всё равно как стадо бизонов, и уж там остановиться практически невозможно. Затопчут и всё равно сметут вниз, в ВДВ движения назад нет. Хуже, когда прыжки одиночные и требуется личное мужество.

В самый последний момент Артём всё же закрыл глаза. Кажется, даже что-то прокричал. Осознал себя, лишь почувствовав рывок за плечи: ура, купол не отцепился.

Тут же его бросило на вышку, но длины строп не хватило припечататься к железному каркасу. Игоря Анатольевича тоже бросало, он видел. А вот уже и земля. Так быстро?

Приготовиться к встрече с ней не успел, его завалило на спину, но неба Артём не увидел из-за замершего над головой купола. Но – да! Есть прыжок! И ему понравилось! Он хочет снова в небо. Ещё один прыжок! Сто первый! Для Тани, он про неё совсем забыл.

Чтобы не томиться в ожидании Гречина и Воеводы в кабинете, Карагодин обходил училище. Заместители сидели в своих кабинетах, не позволяя себе уйти раньше начальника, и пришлось каждого выпроваживать домой. Команда выполнялась сколь охотно, столь и в недоумении: что за причина держит в стенах училища самого командира? Это отразится завтра на распорядке дня?

Отказывалась ехать домой лишь заведующая музеем боевой техники: утром перегоняли на вечную стоянку в училище «мясорубку», то есть «швейную машинку», она же «мельница» и к тому же «крокодил» – вертолёт Ми–8, основной трудяга всех последних войн. Вкупе с уже выстроенными по периметру училища образцами боевой техники он дополнит впечатление у суворовцев от идеально выверенного, безотказного, незаменимого в бою оружия. Но – железа.

Ему же предстояло соприкоснуться с душой парня, обожжённой войной.

Шёл по училищу, останавливая доклады остающихся на ночь дежурных офицеров-воспитателей. В который раз невольно сравнивал нынешние времена со своей давней учёбой в московской «кадетке». Что-то стало несомненно лучше, что-то он бы вернул из прежних времён.

Впрочем, послевоенные суворовцы, обучавшиеся семь лет, тоже наверняка находили изъяны сначала в трёхлетнем обучении ребят, потом в подготовке двухлеток. Но упор всегда делался всё же на военные дисциплины, аттестаты на руки выпускникам не выдавались вообще: их отсылали сразу в выбранные ими военные училища. Не допускалось даже мысли, что после суворовского ты не идёшь по военной стезе. Ныне же министр обороны, сам ратующий за укрепление армии, учит почти обратному:

«Элита страны – это профессионалы во всех профессиях, а не только военные».

Может, он и прав. Скорее всего, прав. Но только ведь родненькая тельняшка ближе к телу…

Остановился у стенда с фигурками оловянных солдатиков. Можно было приобрести набор у коллекционеров, но выставку собрали всем миром, бросив общий клич перед каникулами. Суворовцы, привозя игрушки из своих детских захоронок, вроде и с детством прощались, но и к общему делу приобщались. Пятиклашки до сих пор прибегают поздороваться со своими пулемётчиками, гренадёрами, матросами. В последнее время фигурки, правда, стали необъяснимо падать. Даже укрепили стенд, пока не поняли, что затеялась игра «Урони солдатика»: шлепками по стеклу требовалось повалить стоявшие под номерами фигурки, набрав наибольшее количество очков. Наиболее проворные стали приносить металлические линейки, просовывать между стеклами и валить нужное количество…

Второй этаж весь и во всём был посвящён сражениям, полководцам, героям. На каждую войну – свой стенд с наградами в натуральную величину, будь то русско-турецкие схватки, битвы со шведами или афганский поход.

Таким же планировали делать и первый этаж, но в какой-то момент, просматривая эскизы, Карагодин почувствовал, что атмосфера в училище перенасыщается войной.

– Так мы их за семь лет обучения перекормим армией, – Карагодин не стал смотреть на реакцию окруживших эскизы дизайнеров и своих заместителей. Остался верен своему командирскому мнению: – Первый этаж отдаём под искусство, делаем мини-Эрмитаж. Второй – да, баталии.

Искусство, как и положено, первым и подверглось атакам современности. Здесь высшим шиком среди детей считалось поменять буквы в цитатах, переиначивая слова. Наверняка и на сегодня где-то затесался «свежачок», но как ни всматривался в знакомые слова Карагодин, найти переиначку с ходу не смог. Надо вообще-то взять за практику: если в течение двух-трёх месяцев перестаёшь замечать стенд, значит, он приелся и перестал работать. А потому без сожаления его надо менять. Больше радовал конструкторский класс, где начали мастерить ракеты, яхты, паровозы. Министр обороны, кажется, прав: почувствовавшие вкус к изобретениям ребята могут пойти в конструкторские бюро на те же оборонные предприятия. Можно согласиться: они пока сами не понимают, кем хотят стать. В погоны и впрямь нет смысла загонять, обиженный на судьбу и весь мир офицер никогда не научит солдата защищать Отечество…

Подгадал время прибытия электрички и приезда донбасовцев минута в минуту. Гречин вошёл слегка боком, невольно прикрыл глаза от боли, когда Карагодин слишком эмоционально встряхнул его за плечи.

– Что? – спросил Карагодин напрямую.

– Да так… По мелочам.

– Что? – не давал отвести взгляд.

– Прыгнул с вышки, – сознался капитан и, понимая, что вызовет гнев начальства, перенёс разговор на другое: – Привет вам от Сергея Синицы, вспоминали…

– Что-о-о? – уточнение не принесло пользы, потому что Синица после увольнения из армии устроился работать инструктором по предпрыжковой подготовке в центральном клубе ДОСААФ. – Тебе же категорически запрещено это делать даже со второй ступеньки лестницы. Я тебя пригласил в училище не прыжками заниматься, а пацанов воспитывать!

– Так я и выполнял ваше поручение, товарищ полковник. Воспитывал. Воеводе желательно было вернуться в училище с прыжком, – кивнул на дверь приёмной, где ждал своей участи беглец.

– А ты при чём? – начал было старую песню полковник и сам осёкся.

Гречин всё сделал правильно. Но это если не считать травмы позвоночника, полученной им в Арктике. Как раз с Синицей выпрыгнули на пристрелочный прыжок перед десантированием всей группы. Это только в кино выглядит всё при десантировании красиво. А после Севера один оказался со сломанной лодыжкой, второй – со смещённым позвоночником: ветер на льдине гулял вне законов физики и метеорологии. Массовый прыжок перенесли на несколько часов, за которые Арктика, удовлетворившись травмами парашютистов-пристрелочников, смирилась с потерей недоступности и утихомирилась, позволив прыгнуть сотне десантников на свой ледяной панцирь. Карагодин отогревал и лелеял травмированных в своей одноместной палатке до прилёта врача…

– Отлежусь.

– Немедленно в госпиталь на осмотр. Я позвоню начальнику. Что поездка? – перешёл сразу к делу, чтобы не задерживать подчинённого.

Капитан достал из походной сумки наградную коробочку, подал начальнику. Карагодин не менее бережно извлёк из неё серебристый Георгиевский крест на колодочке с чёрно-оранжевой лентой – дым и пламя. Под знаком лежало удостоверение, и полковник не без любопытства прочел его.

– Вот это новость. Именинник знает?

– Об Указе – нет.

– Что делать будем?

– Объявлять. На торжестве каком-нибудь. Перед всем личным составом. Как и положено в подобных случаях.

– Молодец. Учишь.

Карагодин взвесил крест на ладони, ощущая приятную тяжесть. Сжал, пока острые края награды не впились в ладонь. Это нормально, боевые награды не гладкими горошинами катятся в походный ранец офицеру. А крест ляжет на грудь парню вольготно. Но и соглашаться с Гречиным не торопился.

– А не испортит ранняя награда парня, Игорь Анатольевич? Не зазнается?

Гречин выпрямился в кресле, выражая несогласие:

– Артём её реально заслужил, товарищ полковник. И сейчас из такой переделки вышел, что не дай Бог. По мне, так спасибо надо говорить вовремя.

– Это так, – Карагодин не спорил, но нотки сомнений не покидали его. – Ладно, будем думать. Приглашаем?

Первые дни после возвращения Артём ходил будто по тонкому льду. На занятиях его не поднимали, оценок не ставили, на самоподготовках поочерёдно уводили для дополнительных занятий.

В кабинете иностранных языков по стенам, как в гостиницах, были вывешены огромные часы с выставленным временем Нью-Йорка, Парижа, Токио и Лондона. В принципе, они могли висеть и в любой гражданской школе, только здесь же располагались плакаты допроса на всевозможных языках: кто ваш командир, назовите номер воинской части, какая техника стоит на вооружении…

– Английский – это язык не только Шекспира, но и доллара, язык войны, – наставлял преподаватель полковник Глузский. – И вы, люди в погонах, должны это учитывать в первую очередь.

Поговаривали, что он сам несколько лет проработал в нелегальной разведке, языки знал в совершенстве и в училище его пригласили преподавать одним из первых. Помимо чистой грамотности преподносил уроки нынешней зарубежной действительности:

– У американцев сила в деньгах и нахрапе. Японцы всего стараются добиться улыбкой. Немцы после войны от массовости перешли к гибкости. Но их и губит, как ни странно, дотошная пунктуальность, прокалываются на любой малейшей неточности, попадающейся им на пути. Ну, а высший пилотаж разведки – это войти в стан противника под чужим знаменем. Обосноваться в Англии, допустим, под видом бельгийца.

Чувствуя, что слишком увлекается деталями, подвигал к себе классный журнал:

– Суворовец Воевода, надеваем ларингофоны. Повторяем произношение…

Русичка Лидия Фоминична могла достать из сумочки жёлтый кленовый листок и предложить:

– Артём, смотри, какая красота сначала вмёрзла в лужу, а сегодня в обед вытаяла из ледяного плена. У нас с тобой есть десять минут, чтобы написать эссе на эту тему. Единственная просьба – использовать в тексте тире и двоеточие. Справимся?

– Мутатень. Запросто.

– Артё-ём! Когда же ты, наконец, начнёшь говорить нормальным литературным языком? Не позорь меня.

«Отож», – едва не сорвалось с языка. Хотя это тоже русское слово, раз его хозяин доставляет главную ёлку для страны…

Зато на воздушно-десантной подготовке офицеры изъяснялись менее изысканно, но более понятно:

– Это пехота с ЗИЛа, а десантник – он с ИЛа. Парашют – это 83 квадрата нейлонового шёлка над головой…

– В Тушино прыгал. С вышки центрального ДОСААФ.

– А вот это молоток! – авторитет названного адреса оценили поднятым вверх большим пальцем. – Только совет: держись подальше от голубых беретов, особенно 2 августа, когда дурь у них выползает во всей красе. Причём больше всего у тех, кто меньше прыгал. Закон жанра.

В стрелковом тире инструктор опустил все попытки физрука Иванова сделать из суворовцев Рэмбо:

– Лучше старенький ТТ, чем дзюдо и каратэ. Потому как пуля всё равно бегает быстрее…

Каждый кулик хвалил своё болото, благо, в слушателях находился один Артём.

– Суворовец Воевода, давайте попробуем вспомнить закон гармонических колебаний в природе и технике…

Толку пробовать, если он ничего не помнит. Как говорила мамка, дурь в ногах может выбить только ум в голове. А она пустая на точные науки…

Но более пробелов в учёбе тяготило отношение ребят: все делали вид, что такого суворовца, как Воевода, не существует в природе. Пропал и Гречин, ещё вчера выворачивавшийся наизнанку, лишь бы он вернулся. Скорее всего, за эту ретивость по доставке беглеца получил отпуск и выехал на какую-нибудь подлёдную рыбалку. Конечно, тарань зимняя самая вкусная, рыба за лето как раз нагуливает жир, чтобы легче перезимовать. Если не поймается…

А он точно зря вернулся. Непростительно дрогнул. Зазимко помог бы с зачислением в кадетский корпус в родном Донецке. А тут отгребай даже не столовой ложкой, а черпаком. Вон, опять зазывает в свой кабинет с тихой музыкой психолог задавать дурацкие вопросы, думая, что он с ума свихнулся. Смешные тут, в Туле, люди…

Не прощал самовольства с телефоном и Славик, хотя Артём в первый же вечер попросил прощения за его использование. Славка, хотя и вяло, пожал протянутую руку. Но, скорее всего, на всякий случай: что случилось, то уже произошло, а день завтрашний непонятно как может вывернуться. Вдруг с выгодой. А Воевода теперь по жизни виноватый перед всеми, а значит, всем и обязанный…

Сказать, что суворовцы с нетерпением ждали предновогоднюю дискотеку, это не сказать ничего. Полугодовые оценки, распределение призовых мест по учёбе и дисциплине, даже предстоящие зимние каникулы уходили на второй план. Песня про то, что первым делом самолёты, а девушки – потом, могла родиться только у женатых мужиков, но не у юношей бледных со взором горящим. Какие самолёты, танки, подводные лодки! Конечно же, сначала девушки!

Потому по десять раз на день уточнялись дата и время вечера, а новости про наступающий вирус «Ковид–19» слушались исключительно потому, что в стране начались ограничения при проведении массовых мероприятий.

– У нас же не Москва, – успокаивали все друг друга.

– И не Питер.

– И даже не похороны, – Славка Агапов смотрел новости пристальнее всех и поведал, что в Дагестане собравшиеся на похороны родственники перезаразили друг друга. Ситуация нагнеталась и ежедневными сводками заболевших и умерших.

Хотя и в игольное ушко, но училище проскочило с дискотекой до пандемии и полных ограничений. За сутки до обозначенной даты от взвода к взводу прошелестело стопроцентно гарантированное: новогодний бал состоится. А может, просто в это хотели верить, а потому убеждать в достоверности новости никого не потребовалось.

Убил всех Чумаченко. Он не мог не выделиться, и накануне ему через забор перебросили свёрток, в котором оказалась «шик-блеск, красота» – пошитая в городском ателье новенькая форма. Нельзя сказать, что у остальных она сидела как седло на корове, но сделанная на конвейере по общим лекалам она и выглядела шаблонно.

Чума выгладил новинку и только после этого предстал перед взводом. И вроде ничего не появилось дополнительно-петушиного в дизайне, за что могли бы запретить ношение. Материал точно такой же, форменный. Но в меру приталенный китель делал не то что шире плечи, но подчёркивал их. Брюки швея едва заметно, всего на сантиметр-полтора, расклешила внизу, что наряду со строгостью лампас придало их обладателю слегка залихватский ковбойский вид. Скорее всего, на миллиметр расширились и сами лампасы, став ярче.

– Кто хочет комиссарова тела? – репетировал Чума дискотеку фразой из «Оптимистической трагедии». Вполне резонно предполагая, что станет неотразим для дам.

Утром он обошёл кубрики с непонятно где приобретённым бритвенным станком – искал пену. Во взводе никто ещё не брился, а имеющийся пушок на верхней губе, наоборот, лелеяли в страхе, вдруг тот не вырастет снова.

Уроки пошли коту под хвост. Преподаватели, уже выставившие отметки, ослабили мёртвую хватку и могли себе позволить перейти на общую ноту предвкушения праздника.

Полковник Глузский в конце урока задумчиво, ни к кому конкретно не обращаясь, прочёл сначала на английском, потом немецком и французском эпиграмму Дениса Давыдова генералам, танцующим на балу во время его отъезда на войну:

И с демонстративно понурой седеющей головой покинул класс.

Лидия Фоминична, наоборот, в самом начале занятий приказала открыть тетради:

– Начинаем контрольную работу. Латыпов, что это у вас за удивление? Да-да, дополнительная полугодовая работа. Пишем: «Билайн», номер…

И продиктовала свой номер телефона с разрешением звонить прямо с дискотеки, если у кого возникнут проблемы с ударениями, спряжениями при разговоре с подругами. После этого у самых последних скептиков исчезли сомнения: балу быть. И хорошо, что не в том классическом понимании, как они организовывались для пятиклассников, – с пирожными, мамами, распорядителем вечера в форме гренадёра или капитана мушкетёров. Просто танцы-обниманцы. Шик-блеск, красота!

Дискотека началась с дуэта скрипки и пианино в исполнении выявленных в младших классах Паганини и Шопена. Это выглядело мило, но все ждали окончания экзотики. Те, кто имел возможность пригласить на вечер знакомых, уже стояли парами, для остальных наступало время обоюдных приглядок: командование старалось приглашать на вечера каждый раз новых девочек из разных школ и танцевальных коллективов.

Таню и Ветку пригласил, конечно же, Чумаченко. Артём отследил, как он вёл их сначала от КПП, затем помогал раздеться в гардеробе, заодно поправляя свою идеально сидевшую форму. А как ласкал слух звон медалей! Ничего, что парадно-общественные, не в бою полученные. Сейчас бал. Предновогодний. А какие и для кого конкретно прогремят баталии завтра, в том завтрашнему дню и разбираться.

Однако сразили всех не медали кавалера, а Таня, у которой в причёске небрежно шла ярко-зелёная прядка, мгновенно выделившая её из остальных приглашённых. Смело! Чувствуя внимание к себе, она задержалась для лучшего обзора, тронув пальчиками шары на ёлке у парадной лестницы. Всех отследила в их зеркальной поверхности, а сквозь ветки и мишуру подмигнула Артёму. Уличённый в слежке, он шмыгнул в зал, забился в угол. Зря взял в карман наброски её профиля, отсыреют от пота, жарко в училище. И Таня в длинном платье, а он помнит её коленки через рваные джинсы на колесе обозрения. И два солнца на куртке, туго обтянувшей грудь…

Пятиклашек, наконец, под деликатные аплодисменты убрали с подиума, собравшиеся ожили перед современными ритмами. Однако музыка всё не начиналась, заставив всех переглядываться. Когда пауза затянулась на непростительно долгое для армейской точности время, в центр зала неожиданно вышел начальник училища. В парадной форме и при наградах. Рядом с ним тут же выросли Кубышка и Гречин, тоже при полном официозе. Это напрягло: извинятся и отменят вечер, сославшись на пандемию в Москве?

Эх, товарищи командиры…

Зато для девочек любое проявление военной спе– цифики, исполнение строевых ритуалов, загадочных и недосягаемых для понимания, рождало нескрываемое любопытство: ой, а покажите ещё что-нибудь из своей жизни! Это так интересно!

– Суворовец Воевода! – потакая дамским капризам, объявил Карагодин.

Артём в своём углу едва расслышал фамилию, но всё равно не поверил, что вызывают именно его. С какой стати? Но начальник спокойно ждал: холостых вызовов у командиров не бывает, в армии заранее дают подтверждение о наличии подчинённых.

Артёму пришлось потолкаться, чтобы выйти из плотного оцепления. Да ещё помнить, что к командиру вразвалку не ходят, к нему даже если требуется бежать, то последние три шага всё равно нужно чеканить строевым.

Половину расстояния Артём под любопытными взглядами всех присутствующих преодолел ускоренным шагом, потом перешёл на строевой. Топот раздался не просто в акустическом зале, а у него в голове. Чего ж так позорить-то прилюдно вызвал?

– Товарищ полковник, суворовец Воевода по вашему приказанию прибыл.

Гречин сделал шаг в сторону, освобождая для Артёма место рядом с начальником. От напряжения Артём при повороте зацепился ногой за ногу, пошатнулся. Кто-то хихикнул, и лицо Артёма слилось по цвету с красными петлицами стоячего воротничка в кителе, не дающего к тому же опустить голову. Спасением могло стать, провались он под землю, в блудилище. Только что изучали по истории, как в Великом Новгороде знатные горожане рыли под своими домами тайные ходы на случай, если разбойники захотят спалить дом и перебить хозяев. По ним и уходили, погоня же без знания ходов могла блудить под землёй бесконечно. Так что терраса была, как у них сейчас танцпол – гульбищем, а ему бы истинно в блудилище…

Полковник словно дал время припомнить историю Древней Руси, после чего сделал шаг вперёд: внимание собравшихся должно сосредоточиваться только на командире.

– Товарищи суворовцы, дорогие гости, – элегантно склонил голову перед дамами, словно учился этому минимум в Царскосельском лицее вместе с Пушкиным. – Имею честь зачитать Указ Главы Донецкой Народной Республики.

Артём напрягся. Кубышка достал из красной папки листок, подал командиру.

– За совершение воинского подвига, проявленные в бою мужество и отвагу, нанесение существенного урона противнику и за сохранение государственного флага ДНР в тылу врага наградить: медалью «Георгиевский крест» IV степени Воеводу Артёма Николаевича.

Суворовцы онемели, и первыми наполнили зал аплодисментами девчата. Артём стоял ни жив ни мёртв. Всё происходило, конечно же, не с ним, хотя начальник училища прикреплял Георгиевский крест к его мундиру. Прямо по центру зала Таня и Ветка смотрят так, словно видят впервые. Чума согнул плечи, стараясь свернуть свои медальки. Зато Олежек Латыпов изобразил туш на воображаемой трубе. Комод Дима Нестеров смотрел с откровенной завистью и восхищением: эх, мне бы такое! Как же здорово службу начинать с государственной награды!

– Что надо ответить? – прошептал Гречин.

– Служу… – Артём замялся, потому что в России отвечают «Служу Отечеству». Но награда-то донецкая, за бои на территории ДНР полученная, и как положено отвечать там, он попросту не знал. Остановился на русском варианте: – …Отечеству!

На этот раз раздался уже всеобщий гул одобрения, но Карагодин возвысил голос над залом, прекратив гражданский разброд.

– Суворовцу Воеводе наше троекратное…

– Ура. Ура! Урааааа! – заорали суворовцы, за счёт Воеводы получая свою долю восхищения в глазах стоящих рядом дам: ах, какие вы! Вы готовы идти в бой и спасать знамёна!

– А теперь – белый танец! – не погнушался поработать диджеем Карагодин, освобождая танцпол и невольно оставляя в центре зала новоявленного орденоносца.

Вместо всеобщего поклонения Артёму грозило остаться без танца, потому что одно дело пригласить кавалера в общей толкотне, и совсем иное – идти к нему через весь зал под общими взглядами. Да ещё к герою. Подумают, что бросаются на шею ради медали…

Оставалось побыстрее забиться в угол, но неожиданно за спиной послышалось:

– Разрешите пригласить вас.

Ирина Васильевна! Заместитель начальника училища по какой-то там воспитательной работе. Как всё разрулила! Принимает удар на себя?

– Я… я плохо вальсирую, – признался шёпотом Артём, с которым провели всего пару-тройку занятий по танцам. Тем более ему и впрямь хочется остаться одному и насмотреться на медаль. Это всё «Матвей» сделал, конечно. – С табуреткой могу, а с вами…

– А мы начнём медленно, – улыбнулась Завьялова: цените поданную вам руку, сударь!

В отличие от табурета, Ирина Васильевна сама приноравливалась к рваным движениям кавалера. Пространство вокруг них заполнилось, танцующие увлеклись собой. Нет большей свободы, чем остаться человеком, не привлекающим лишнего внимания.

Но белый танец в суворовском таил опасность тем, что дамы имели право меняться партнёрами. Откуда воспитательница знала про его отношения с Таней, но едва та с Чумаченко пошла по касательной рядом, по-девчачьи хлопнула в ладоши и перехватила старшего вице-сержанта. Не то что имела на это неоспоримое право как начальница, но попробуй откажи.

Артём впервые оказался один на один с Таней. А мечтал ведь. Она не поднимала взгляд, и получалось, что смотрела на серебряный крест. Смотри. Не он сам себе его повесил, Родина оценила. И это не кругляши за пятёрки в четверти или прохождение на параде. Те – выдаются, как носки в каптёрке, крест же – вручается. По Указу Главы Республики.

– Здравствуй, – тем не менее благородно первым нарушил молчание. А по сути, сделал первый шаг к примирению, хотя когда ссорились? Похвалил: – Причёска интересная.

– Здравствуй. Попробовала что-то новенькое. А тебя поздравляю.

– Ерунда, – постарался за напускной бравадой скрыть довольную улыбку. Конечно, не ерунда. Не все птицы, имеющие крылья, летают. Не всякий солдат, носящий мундир, герой. Просто выпирать это неприлично.

– А ты уже хорошо двигаешься. Вот что значит поймать медаль на грудь…

Артём замер как вкопанный. Медаль здесь ни при чём. И если Таня не понимает, насколько неуместны её слова, то лучше закончить танец с кем-нибудь другим.

– Прости. Она, наверное, для тебя значима.

Тем не менее Артём намерился выйти из круга, но рядом снова возникла Ирина Васильевна! Хлопнула в ладоши, вернула даме её кавалера, сама закружила Артёма подальше от Тани и проблем.

– Современная девушка.

Артём усмехнулся: ему всё равно.

– Пусть этот день останется у тебя как один из самых светлых, – шепнула с последним аккордом Ирина Васильевна. – Пусть останется твоей звездой. Хотя вручили крест.

«Пусть», – согласился Артём, провожая начальницу на место.

Командиры, чтобы не смущать своим присутствием воспитанников, за время вальса исчезли, Ирина Васильевна тоже извинилась и вышла из зала. Из администрации училища, кроме дежурных воспитателей, осталась, похоже, одна медсестра Зиночка, поедаемая мальчишескими взглядами. Опять же, одно дело идти в медпункт якобы по недомоганию и другое – подойти в открытую и оказаться отвергнутым на глазах у всех. Плохо быть красивой, то есть ничьей!

И тут Артём решил пойти ва-банк! А не рискнуть ли тебе, орденоносец Воевода, и не пригласить ли на следующий танец королеву вечера? Терять нечего, а в случае успеха приобретаешь сразу всё! Вперёд?

Ещё не уверенный, что решится на подобное, начал перемещаться ближе к медсестре: он случайно, повинуясь методу броуновского движения. Зиночка улыбнулась навстречу приветливо, и у Артёма отлегло от сердца. Однако едва он заложил левую руку за спину и вознамерился с поклоном протянуть правую для приглашения, его заслонил Чума. Ладный, стройный, почти на голову выше Артёма, он тоже шёл в отрыв: награды за непонятные дела – это, конечно, эффект– но, но мы живём настоящим. А в нём он – старший вице-сержант Чумаченко. Пахнущий парфюмом после бритья. Прошу любить и жаловать! И приглашаю вас на танец. Шик-блеск, красоту для женщин никто не отменял.

Артём увидел, как растерялась Зиночка, как отразилась на её лице мучительная неизбежность выбора. Он, конечно, полностью проигрывал сопернику: худоба после болезни не прибавляла стати, а форма, с чужого плеча доставшаяся, топорщилась. Внешний вид не спасает даже Георгиевский крест.

«Мы несём едино бремя», – вспомнил Артём и отступил на шаг. Он не проигрывает, нет. Он жалеет и освобождает Зиночку от неловкости выбора. Ему этот танец – сбоку припёка, он сам хотел использовать медсестру втёмную, чтобы показать некоторым свою истинную значимость. Но воистину в этой жизни всё аукается.

Хотя и Чума, как и в случае с Таней, просто отодвигает его на обочину. И пока они волей судеб будут находиться рядом, будет преследовать, идти на полшага впереди. Это пунктик, бзик, от которого Чумаченко не отстанет.

А он зря пришёл на дискотеку. Мог прикинуться больным, ему бы поверили. И не следовало начальнику училища вручать награду. По крайней мере, прилюдно. Она донецкая, и Тула здесь ни при чём! Как же хочется домой, на Донбасс!

Пока же имелась возможность лишь снова забиться в угол. Плохо, что нельзя покидать зал: не танцуй, но присутствуй! А на деле загнали всех в сверкающую, наполненную музыкой, смехом, улыбками, но – клетку…

За происходящим наблюдал проходивший время от времени мимо зала ответственный за вечер майор Кубышка. Уже переодевшийся в повседневку Карагодин, перехвативший его на променаде, поинтересовался:

– Что наш герой?

– Жмётся к стеночке. Пока не боец. По крайней мере, в кругу дам.

– Своё танго начинается тогда, когда поймаешь цель в жизни.

– Да он, если откровенно, пока и по остальным дисциплинам не ахти…

Полковник не дал развить тему:

– Мы здесь не только образование даём, но и воспитываем характер. И прививаем нравственные качества. Стрелять научат в Рязани.

– Так точно, – мгновенно согласился Кубышка, хотя рота по всем показателям скатилась с первого на третье место именно из-за Воеводы. И спрашивается за этот провал с него, командира роты. Без скидок на форс-мажор.

– Я на совещание к губернатору. Чтобы был порядок.

Уж что-что, а порядок гарантируется, танцульки не в городском парке. Тем более поговаривают, что после Нового года освобождается должность заместителя начальника училища. Если Воевода так дорог всем и каждому, то почему бы не рассмотреть на выдвижение кандидатуру командира его роты? За учёбу не ручается, а порядок будет.

Артёма же занимали иные мысли. Наконец оставшись один, хотя и искоса, но насмотрелся на крест. Даже разделил его лучи на события. Верхний – это он проникает на позицию артиллеристов. Левый – вычисляет минометчиков. Нижний – уничтожает убийцу. Правый – поджигает степь и уходит от погони. На войне всё просто и понятно. Это вдали от неё появляются такие, как Чума.

Тот вырос словно джин из очередной танцевальной паузы. И не один. Рядом стояли со своими девчонками Димка, Славик, Фуражечка Олег, Шпагин. Возможно, все, кого замкомвзвода смог собрать на скорую руку.

– Ну что, будем бить? – задал он однокашникам неожиданный вопрос.

– Только не ногами, – предупредил командир отделения. – Никаких синяков. Иначе с меня спрос за дедовщину.

Олежек традиционно вскинул воображаемый горн и молча протрубил что-то бравурное.

– Что ж вы, товарищ подчинённый, не доложили о награде своим первым командирам и товарищам? – продолжал удерживать строгость момента Чумаченко, хотя становилось ясно, что ребята подошли поздравить. Или Чума даже этим подчёркивает своё снисходительное превосходство? Как же, оставил важные дела и сподобился похлопать по плечу. В таком случае поздравления может оставить при себе. Или поделиться ими с Таней. Нет, теперь уже с Зиночкой, рядом она…

– Что ты как ёжик, – понял его и обнял Димка Нестеров. Потормошил за плечи. – Поздравляем и гордимся. Потом всё расскажешь, идёт?

На Артёма навалились остальные, он почувствовал на плечах даже девичьи руки. Эх, а ему мечталось ощутить хотя бы пальчики Тани. В уединении…

Словно уловив желание, она дождалась освобождения Артёма из объятий и, словно боясь раздумать, отбросила зелёную прядь и поцеловала именинника в щёку.

– О! – оценил Чумаченко, но опять снисходительно, потому как дежурный поцелуй не значит в жизни ровным счётом ничего. Тем более и Ветка, поддерживая подругу, повторила то же самое со второй щекой конкурента.

– Ребята, нам здесь делать нечего, – продолжал улыбаться Чума, не упуская из-под контроля ситуацию, а у Зиночки – локоток. Бедная Таня. Ещё недавно она играла первую скрипку… – И у меня есть предложение: отныне и до конца службы на нашей груди могут висеть только боевые награды!

Решительно отстегнул свою колодку, отправил её в карман. Идеально подогнанный китель не предусматривал излишеств, карман затопорщился, но помарка в одежде стоила того. И как же понравилась эта решительность самому Чумаченко, на которого с восторгом посмотрела медсестра! Может, ради неё и делается этот широкий жест? А завтра его грудь вновь засияет, как у маршала Жукова?

За замкомвзвода последовали Фуражечка и Валера Шпагин, снявшие свои значки. Кроме синего парашютного треугольника. Это тоже награда. И она у всех, кроме Артёма.

Славик отвлёкся на чей-то голос, чтобы не слышать уговора. В плюсах оказался только Дима Нестеров, никогда не цеплявший юбилейных и общественных побрякушек: для него форма предназначалась исключительно для воинской службы, а не ношения блестяшек. Может, Чума саму идею у него и спёр, перевернув в личную выгоду? А значки парашютистов, освобождённые от соседства пустопорожних побрякушек, вдруг приобрели свою значимость, делая героями и их обладателей…

Зазвучало танго, и Чумаченко не был бы самим собой, не выкинь очередной фортель.

– Мадам, – подал он руку Ветке.

Та в недоумении оглянулась на растерявшуюся сестру, но отказать не осмелилась. В зале вместо ровного света от люстр принялись расчерчивать пространство лучи разноцветных прожекторов – ни на ком конкретно не задерживаясь, никому ничего не обещая. Своей выходкой Чума и Тане дал понять, что медсестричка в его жизни ноль целых ноль десятых, и самой Зиночке реверанс: вас намедни приглашал орденоносец на тур вальса, я благородно оставляю вас одних.

Но теперь Артёму предстояло делать выбор между двумя оставшимися дамами. Но Чума… Чума гениальный подлец. Как работает ум у этого человека?

– Наш герой нарасхват? – вышел из промелькнувшего фиолетового луча Гречин. Доставивший командира прожектор взметнулся ввысь, возвращаясь в космос. – Суворовец Воевода, вы не станете возражать, если я приглашу одну из ваших дам на танец?

Да здравствует капитан Гречин! Как же вовремя вернулся с рыбалки. Или охоты. А скорее всего, из госпиталя.

Тот поклонился, конечно же, медсестре, но счастьем и всеми цветами радуги от завертевшегося под потолком зеркального шара осветилось лицо Тани, избежавшей во второй раз отверженности. Долго же леший водил их по закуткам, прежде чем оставить одних. Но надо ли? Встреча – она Тане для удовлетворения самолюбия? Но он не желает никому подыгрывать, а тем более перед кем-то выламываться.

Понимал, что зря наговаривает на девушку, понятия не имеющую о его переживаниях. Сам себя обидел, сам и расплакался. Хотя хиханьки над «швейцарами» в парке – всё же реальность.

– Меня сегодня хоть кто-нибудь пригласит на танец? – глядя мимо Артёма, капризно надула губки Таня. Её зелёная прядь среди мельтешения разноцветных огней утратила оригинальность, сделав хозяйку стандартной участницей дискотеки. Или всё же разонравилась? Почему не стучит в груди, как в первый раз? Почему хочется боли и страданий, причём не Тане, а себе? Достать из кармана портреты, чтобы знала, как её любили?

Девушка ждала ответа, и Артём сделал удивлённое лицо:

– А что же Чумаченко?

– Ой, Чумаченко… Разве к нему можно относиться серьёзно?

– А ко мне?

Зря спросил. Танцевальные вечера проводят не для выяснения отношений. Да и про награду уже все забыли, восхищение ею закончилось, как заканчивался сам вечер, и суворовцы торопились определиться, кого из девчонок провожать до КПП и просить номер телефона.

Таню вопрос тоже напряг, но сделала вид, что из-за шума ничего не услышала. Протянула руку, словно уже получила приглашение на тур от замешкавшегося кавалера.

Поплёлся бычком на верёвочке. «Хто не був молодим, той не був дурним», – сказала бы баба Клава. Вот бы её сюда саму. И весь класс. Нет, не хвалиться! Просто показать красоту. Хоть на один глазок. Или лучше не стоит расстраивать? Это он здесь кайфует и прохлаждается, а они-то остались среди войны…

– Чего грустный? – вернула в действительность Таня. – На каникулах куда поедешь?

– Двоечники никуда не едут, – пожал плечами Артём.

От двоек, слава Богу, отбился, но две недели каникул – это как раз время, которое он проболел-прогулял. Из-за которого в дневнике – тройки, а взводу – последнее место по учёбе. Про каникулы ляпнул Тане под горячую руку, а может, и впрямь себя наказать и никуда не поехать? Донбасс – это одно расстройство, а так нагонит ребят по учёбе. Награды – они даются за уже прошедшие дела, так что крестом на груди дневник не прикроешь…

Натужно, вымученно, но танец закончился, и Артём отвёл Таню к подруге. Давай, Чума, теперь ты разбирайся с дамскими капризами. Благо, белый танец объявляют единожды за вечер и можно спокойно подпереть угол в ожидании заключительных аккордов. Небось, опять Паганини с Шопеном выйдут для экзотики.

Одиночеству помешали Гречин и Зиночка. Нет, капитан не привёл её дежурно к месту, откуда взял на танец. Медсестра была на взбитую причёску выше офицера, но Гречин столь гордо держал голову и выпирал грудь, что разница скрадывалась.

– Так что познакомьтесь поближе, – продолжая разговор наверняка об Артёме, капитан положил руку на плечо воспитаннику. – В Москве с одной вышки прыгали.

– Надеюсь, на этом мальчишество закончилось и ко мне на процедуры больше ни ногой?

– Я готов и… – выпер грудь капитан, но осёкся. Дальше могло идти запретное для чужих ушей. Благо, послышался приглушённый звонок мобильника, сообщению из которого капитан откровенно обрадовался. С улыбкой повернулся к Артёму:

– Суворовец Воевода, вам поручается охранять эту красивую женщину до моего возвращения.

Он явно торопился отпроситься со службы у дежурного по училищу и проводить после дискотеки медсестру. Пока числишься в армейском строю, хоть какие погоны имей на плечах, любое количество прыжков обозначай на значке парашютиста-инструктора, а изволь отпрашиваться у старшего. Детский сад по сравнению с СВУ – разгуляй-малина.

– Приказ ясен?

Безоговорочную готовность Воеводы остановила Зиночка:

– Если сама не уйду.

Но с удовольствием взяла под локоть Артёма, демонстрируя остальным: я занята. С каким недоумением смотрели из противоположного угла на них Чума и Таня. «А вот так, – улыбнулся им в ответ Артём. – Танки клопов не давят!»

Со стороны это выглядело, скорее всего, смешно и наивно, только кто же в юности размышляет по-стариковски? Да и вернувшийся через несколько минут взводный улыбался во все зубы. Радость оказалась понятной, когда буквально вытащил из-за спины пунцовую от смущения девчонку с русой чёлкой. Будь она в варежках с красными ёлками, Артём узнал бы её быстрее. Алёнка? Дочь дяди Лёши? Каким ветром?

– Здравствуйте, – прошептала она ботинкам Артёма и туфелькам медсестры. Сообщила отдельно ботинкам: – Папа просил передать, что груз доставлен и передан по назначению.

Стропорез! Его вернули! Значит, капитан не за себя ходил просить, а встречал московских гостей? Ясное дело, дядю Лёшу на территорию училища не пустили, а Алёнку провести на бал проблем не составило…

Вокруг закружили пары, и Алёнка опустила голову ещё ниже. Одетая явно скромнее девчат, заранее готовивших платья в пол к предстоящему вечеру, она осознавала это и откровенно жалела, что согласилась посмотреть училище и лично передать привет от отца донбассовцу.

– Осталось два-три танца, не стойте, – прикрывал их далеко не уходивший с партнёршей Гречин.

– Пойдём? – пригласил Артём, выручая готовую провалиться сквозь блестящий паркет девчонку. Наверняка ей в глухом лесу вольготнее, чем на балу. Ему тоже. Но она привезла стропорез!

– Я… я не очень танцую, – прошептала Алёна его же слова, сказанные в начале вечера Завьяловой, но руки на плечи положила. Пальчики вздрогнули от прикосновения к погонам, поспешили сползти с них.

– Нам ещё возвращаться домой, – на всякий случай прикрылась, как щитом, отсутствием лишнего времени. – И папка ждёт на улице.

– Привет ему большой. И спасибо за нож. Если бы я знал, что приедете, записался бы в увольнение и проводил вас.

– А мы утром ещё не собирались ехать. А потом папка говорит: до конца года надо выполнить все обещания. Еле дозвонился до твоего командира.

– Отож! – сделал приятное дочери лесничего его любимым словечком. – А у нас телефонов нет. Армия, – напустил тумана.

Сильно не соврал, только на какой-нибудь дешёвенький мобильник скопить деньжат всё же надо. И спрятать, как Агапов, в носках.

Рядом выросли, хоть и под присмотром капитана, сгорающие от любопытства Чумаченко с Татьяной.

– Познакомишь с незнакомкой? – интригующе подмигнув, поинтересовался Чума.

– Нет, – мгновенно вырвалось у Артёма, и это было правдой и единственным желанием.

– Жаль, – оставил за собой последнее слово вице-сержант. Ещё бы: всегда добивался своего, но тут уловил твёрдость в голосе Артёма и от греха подальше увёл не менее озадаченную всем сегодняшним вечером партнёршу.

Алёна не стала интересоваться причинами проявленного недружелюбия, тронула пальчиками Георгиевский крест.

– А его за что дают? Ведь не всем?

Медленное танго позволило Артёму достать из кармана орденскую книжку. Сначала взглянул сам на номер награды – ого, меньше трёх десятков. Можно гордиться – не всем и каждому!

Свет фонарей, настроенный на медленный ритм, дал возможность и лесовичке прочесть написанное, после чего впервые подняла на Артёма глаза, да с таким удивлением, что брови скрылись под чёлкой. Жалко, что она опоздала на награждение, а то бы совсем онемела.

– Последний танец, – громко объявил распорядитель.

Во все лампочки вспыхнули люстры. Присутствующие завертели головами: причём как суворовцы, так и девчата, отыскивая тех, кто приглянулся и с кем бы хотелось оказаться рядом напоследок. Столь явные смотрины смутили Алёну совсем, и она умоляюще попросила:

– Можно, я пойду? Папа ждёт.

Под взглядами одноклассников Артём провёл спутницу к двери. За ними потянулись и те, кому смотрины не требовались, но кто торопился побыстрее переодеться. Среди них оказались Зиночка и капитан, и к КПП подошли вчетвером.

Хотя нет, у самых ворот их догнали Чумаченко и нарочито громко смеющиеся Таня и Ветка. У Чумы имелась увольнительная, но, судя по всему, он не собирался выходить в город. Чтобы не провожать подруг? А они пожертвовали последним танцем, чтобы удостовериться, что Артём провожает незнакомку?

– Артёмчик, дорогой, пока-пока, – демонстративно пошевелила пальчиками в кружевных перчатках Таня, заставив соперницу торопливо спрятать своих красных оленей за спину. А Таня ещё взбила ярко-зелёную прядь, не вместившуюся под беретом: – Может, твою даму куда-нибудь подвезти? За мной брат на машине приедет.

Лесовичка совсем обмякла: здесь не её праздник жизни!

Однако Артём даже для приличия не кивнул бывшей подруге. Конечно, бывшей. Таким ласково-уничижительным тоном он даже Шнурка не звал, как она его – Артёмчик.

– Ты ещё приедешь? – с нотками просьбы спросил у Алёны. Имей возможность, он бы приехал в Москву сам…

– Не знаю. Как папа, – торопливо ответила лесовичка и толкнула вертушку на проходной.

Оставшийся за воротами Артём увидел, как ей помигали фарами из машины. Укрываясь от ветра, Алёна добежала до неё, скрылась в тепле. Возможно, дядь Лёша видел провожающего, потому что ещё раз посигналил фарами, прежде чем втиснуться в общий поток отъезжающих от КПП машин.

«Приедь ещё», – вдогонку красным подфарникам попросил Артём.

Его ослепили снова, но это уже давал знак брат Татьяны. Только не ему – сзади стоял Чумаченко. При всех медалях. Публика разошлась, игра закончилась? Впрочем, а разве его демонстративное ухаживание за Алёной – это не игра, не месть Татьяне? Красивой, грациозной, современной, притягательной! Хотя у Алёны тоже, например, чёлка красивая. И подбородочек с ямочкой. Не, она тоже симпатичная, если присмотреться и не сравнивать. И если приедет, он обрадуется. И где тут урна, в которую можно выбросить портреты Татьяны Ахматовой?

– Ну что, идём укреплять дисциплину в соседней роте? – положив руки на плечи подчинённым, предложил Гречин.

Каникулы для школьника что семечки – вкусно, завлекательно, но всегда мало. Отказавшись от отпуска, Артём втайне мечтал и отоспаться, что, собственно, в первый день и получилось: никто не строил, блеск ботинок и чистоту подворотничка не проверял. Учебники, выложенные для занятий, спокойно пережили безразличие к ним. В опустевших классах наконец-то закрыли двери, с полной нагрузкой работал лишь спортзал, и то в большей части для преподавателей и командиров, получивших свободный доступ на площадки и в бассейн.

Из суворовцев в столовую пришло человек пятнадцать, в большинстве своём из младших классов, то ли по причинам сиротства, то ли дальних расстояний не покинувших училище. Раздолье и счастье поварам, охотно накладывавшим всем двойные порции. Такая щедрость плакала по Агапову, и Артём выпросил у Гречина звонок по мобильному.

– Славка, сегодня в 20 часов подойди к своему месту, – прошептал скороговоркой и отключился без объяснения причин.

– Что замыслил? – вполне обоснованно поинтересовался командир взвода.

– Из Тулы ни ногой, – чистосердечно ограничил себя именно городом, а не училищем Артём, оставив тайну себе.

Капитан тонкостей не уловил, удовлетворённо кивнул подчинённому. А тот, начиная с завтрака, собрал с мальцов бананы, апельсины, мандаринки, киви, со вздохом поясняя:

– Тёщу из зоопарка в больницу кладут, нужны витамины.

Пацаны недоумевали: про тульскую достопримечательность ещё не знали, а представить суворовца, даже в одиннадцатом классе, в роли женатика ума не хватало.

– Можете не бояться, – успокоил их Артём. Вспомнив «Матвея» с его методами воспитания молодой смены ополченцев, повторил за него: – Вы никогда не сойдёте с ума, потому что его у вас нет.

После столь ласкового общения малышня готова была расстаться даже с компотом, но Артём снисходительно хлопал их по погонам – только овощи и фрукты.

Славик меньше радовался своим редким пятёркам, чем полученному пакету с едой. И предложил то, на что втайне надеялся Артём, – прийти к ним домой в увольнение.

– В субботу, – тут же застолбил Артём дату. Суббота нужна позарез. И когда на следующий день Агапов всучил записку бабушки на согласие пригласить его к себе в дом, Артём с чистой совестью вместе со своим рапортом-просьбой передал её листок командиру взвода.

– Попробуем решить, – пообещал тот.

Однако напоминание о себе дорого обошлось Артёму. Сразу после обеда его вместе с Кубышкой и Гречиным вызвали к начальнику училища. Карагодин поздоровался с офицерами за руку, не миновал вниманием и Воеводу. Присесть не пригласил, давая понять краткость разговора.

– Майор Кубышка, собрать всех суворовцев и разместить в расположении вашей роты. Держать под единым присмотром, а то с утра разбрелись, как цыплята по огороду.

– Есть!

– Мы продолжаем оставаться воинским подразделением даже в каникулы. Капитан Гречин, контроль за жёстким исполнением распорядка дня возлагается на вас.

– Есть!

– Суворовец Воевода, вы назначаетесь командиром отделения над оставшимися в училище воспитанниками.

Замер, пока не дождался от вновь испечённого командира удивлённого «Есть».

– Вот график дополнительных индивидуальных занятий, – полковник протянул листки сразу всем приглашённым, хотя подразумевался один Воевода. – Надеюсь, догоним остальных из-за вынужденного отсутствия на занятиях, – снова давал понять сразу всем: оценки учащихся – это забота в равной степени как ученика, так и командиров. Один за всех и все за одного.

Чтобы больше не смущать покрасневшего суворовца, перешёл на общие вопросы:

– Основные места обитания – спортзал, комната психологической разгрузки, библиотека. Обеспечить показ фильмов. Можно показать укладку парашюта. В городе ввели ограничения по ковиду, но один-два коллективных выхода в цирк ребятам не помешают. После каникул они должны войти в учебный процесс такими же отдохнувшими, как все остальные. Вопросы? Свободны.

Надо полагать, Гречин воспользовался указанием начальника училища насчёт отдыха, когда подал Артёму увольнительную записку на ближайшую субботу:

– У тебя всё будет нормально?

– Так точно!

– Но главное – учёба. Десять дней достаточно, чтобы нагнать взвод.

Не просил, не интересовался – утвердил. И Артём вгрызся в учебники. Каждая минута, свободная от свалившихся на голову подчинённых, посвящалась учебникам. Даже запуская малышню в хоккейную коробку, сам уходил в раздевалку решать задачки. Персональное разжёвывание учителями изучаемых тем и задач шло как урок за три.

– Молодец, Артём, – первой похвалила русичка, утверждая странность: если в точных науках по формулам надо пройти без малейшего отклонения в сторону, то в правилах русского языка допускалось сломать ногу самому чёрту. В первую очередь украинскому, потому что именно за русский язык киевские нацики начали убивать людей у них на Донбассе.

Не без волнения привёл своё разновозрастное войско на пробную укладку парашюта. Именно здесь, в классе воздушно-десантной подготовки, у него украли часы. Ни на что не надеясь, но пробежал взглядом по закоулкам. Чистота и порядок.

Младшеклассники обступили сдвинутые столы, на которые преподаватель водрузил «дуб» – самый массовый в ВДВ парашют серии Д–5. Начал раскладывать его. Стропы легко выходили из газырей, расположенных так же, как рёбра на грудной клетке человека. Всё, что создаётся в этом мире, получается совершенным, если в той или иной степени копирует самое совершенное творение на земле – самого человека.

– При прыжке не допускается никаких красивостей в небе. Ваше дело – свернуться поплотнее клубочком, чтобы выходящие стропы не зацепились за ваши уши или пятки. Остальное довершит сам парашют. Он прост и надёжен, как солдатская ложка. Требует только ухода.

Белая перкаль купола в охотку расправлялась из тугой скатки, высвобождаемой из ранца. Малыши принялись щупать материю, помогать ей расправляться, гордясь причастностью к таинству прыжка. Благоговейность нарушил удивлённый возглас:

– О, и часы прыгают!

Один из пятиклассников пытался освободить из плена зацепившийся за перкаль браслет, и Артём только что не перемахнул к добытчику через стол. «Командирские». Они. Мамкины! Выходит, никто их не воровал? И это надо было не поехать на каникулы, чтобы вновь обрести самую дорогую пропажу? И снять грех с души, потому что невольно подозревал в воровстве каждого во взводе.

Оставив будущих парашютистов в классе, отправился разыскивать Гречина. Часы держал зажатыми в ладонь, не желая расставаться с холодком браслета. А если бы не остался на каникулы? А если бы не перекладывали парашют? А если бы…

– Товарищ капитан! – после безуспешных поисков в учебном корпусе вычислил командира взвода на процедурах в медпункте. В нетерпении подгонял Зиночку, отмечавшую в медкнижке пройденные процедуры. – Можно вас на минутку?

– «Можно» на гражданке за ручку гражданки подержаться, а в армии – разрешите, – поучил подчинённого через порог. – Что случилось?

Артём протянул часы. Историю с ними не раздували, но Гречин ведал о ней всё. Грешным делом, под видом проверки порядка в кубриках заглянул в каждую тумбочку…

– Оказались в куполе уложенного парашюта, – пояснил Артём то ли с виноватостью, то ли с счастьем. – Сам виноват.

Гречин замахнулся отвесить подзатыльник и отвесил-таки, хотя это грозило начальственной карой. Видимо, просто тоже отпустило.

– Игорь Анатольевич! – с ужасом прошептала за спиной медсестра.

Артём же улыбался, совершенно не похожий на обидевшегося человека. Подтверждая это, переступил порог в кабинет и подставил шею Зиночке – можете тоже огреть по ней.

– Ох, мужики, – ничего не поняла та и приняла единственно верное решение: – Идите отсюда.

– Как скажете, Зинаида Николаевна.

– Но на пять минут. В 12 часов магниты.

Дождавшись, когда закроется белая дверь, Артём попросил:

– Товарищ капитан, я хочу извиниться перед взводом. Когда соберёмся.

– И это правильно. Сделаем. Тебе вперёд на занятия, мне назад на магниты.

Оба понимали, что спина капитана попала в руки медицины из-за московского прыжка, но, похоже, сам Гречин из-за этого не так уж сильно и расстраивался. Но, стоя перед закрытой дверью, Артём решил: свой первый прыжок он посвятит не Тане, а капитану Гречину. Так нужно для правды жизни…

Скорее всего, преподаватели ежедневно докладывали начальству об успехах Воеводы, потому что контроль за ним со стороны Кубышки и капитана заметно ослаб. Так что в увольнение вышел беспрепятственно, замерив на КПП температуру и выслушав пожелания пользоваться медицинской маской.

Только там, куда он направлялся, защита не предполагалась.

– Наверняка к девочкам, – высказал предположение Кубышка, проводив возбуждённого счастливчика взглядом из окна. Неопределённого пожимания плечами командира взвода не принял: первым при любом раскладе отвечаешь за подчинённого ты.

Напряжение, конечно же, не покидало и Гречина: не хотелось разувериться в парне. У таких слишком резки движения, остры реакции. Семь раз отмерить – не про них. Но это более честная позиция, чем у тихушников, готовых сначала уловить желание начальника, а только потом заявить свою позицию. Такие легко и перекрашиваются, и предают. То, что Воеводе потребовался выход в город для каких-то встреч, сомнений не вызывало: не та дружба у него с Агаповым, чтобы ходить друг к другу на блины.

День для взводного пропал. Чем бы ни занимался, искал любую возможность оказаться у окон, выходящих на КПП. Да только кто же досрочно променяет свободу увольнения на добровольное заточение в училище?

Воевода!

Сияя тульским выставочным самоваром, он появился в расположении роты сразу после обеда. Залихватски вскинул руку к шапке:

– Товарищ капитан, суворовец Воевода из увольнения прибыл. Замечаний не имел.

– А что раньше времени? – понадеялся получить хоть какое-то пояснение Гречин.

– А кто за меня будет готовиться к физике? – удивился в ответ Артём.

Гречин не трогался с места, и не отпуская подчинённого, и не задавая больше вопросов. То есть ждал объяснений, отчего сбежавшего из увольнения суворовца распирает радость. Бывали, конечно, случаи, когда они возвращались из города раньше обозначенного времени, – но это либо замерзали, либо элементарно хотели есть.

Воевода не стал томить. Распахнул куртку, и на груди мелькнул синий значок парашютиста, где на крохотной подвеске скромненько чернела цифра 1.

– Товарищ капитан, за время увольнения совершил парашютный прыжок из самолёта Ан–2. Ознакомительный, – протянул для подтверждения бордовую книжку учёта прыжков.

– Что? – и обрадовался, и запоздало испугался Гречин. Суворовское не имеет лицензии на то, чтобы организовывать прыжки учащихся, но именно во время каникул и увольнений старшеклассники практически все понюхали небо. Но почему не предупредил о предстоящем событии Артём? Не доверяет?

– Чтобы не сглазить, – угадал тот направление мыслей командира.

– Бегом в столовую. Авось что-то осталось в котлах.

– А мои оглоеды покушали? – поинтересовался в первую очередь подчинёнными. – А на вечер в бассейн просились.

– Увы. Меняют воду. Так что веди на борьбу и бокс.

– Я им чипсы купил. Можно раздам? В честь прыжка?

С этого дня Артём не то что не просился больше на волю, а даже не смотрел в сторону КПП. В противоположных окнах учебного корпуса одиноко стыло в мёрзлом небе колесо обозрения, возможно, даже с застывшей на самом верху синей кабинкой. Несколько раз попытался снова нарисовать греческий женский профиль, но отвлечься не давали очередные правила и формулы от ненасытных преподавателей.

Перед окончанием каникул Карагодин собрал мини-педсовет, как по общей готовности к новому полугодию, так и по уровню знаний отдельно взятого Воеводы. Докладами преподавателей остался доволен, но с ещё большим интересом выслушал попросившего разрешения выступить Гречина:

– Товарищ полковник, я бы отметил его командирские качества. За две недели малыши просто влюбились в него.

– Поблагодарим его отдельно.

– Нет, я готов ходатайствовать о присвоении ему звания вице-сержанта. Воеводу делает бойцом ответственность.

– Вы предлагаете ради этого снять кого-то с должности?

– Никак нет. У нас же есть в правительстве министры без портфеля.

Начальник училища сразу не отверг просьбу, и Гречин вдогонку напомнил о Донбассе:

– Товарищ полковник, и я ещё в Донецке обещал приехать к ним в кадетский корпус на 23 февраля. Как-никак, праздник общий. С двумя-тремя суворовцами. Может, затем какое-нибудь побратимство училищ организуется.

– Красивая идея. Проработайте все вопросы по маршруту и состав делегации.

– Я бы взял Воеводу и… Чумаченко.

Тут даже Кубышка вскинул голову вслед за Карагодиным, но поскольку и на это предложение не последовало отрицания, капитан вытянулся:

– Доклад закончен.

Доклад-то закончить можно, но в армии точку ставит командир. А её не имелось даже у Карагодина.

– А вы не забыли, что у Чумаченко отец погиб в Сирии? Подумали, чем станет его поездка на Донбасс для матери?

Капитан промолчал. Карагодин и сам понимал, что для старшего вице-сержанта, как ни странно, именно сейчас определяется дальнейшая судьба. Переборет надлом в душе, связанный с гибелью отца – и тогда вместо страха родится гордость. Для будущего офицера это основополагающее в службе. А матери он позвонит сам…

– Я – за такой состав делегации. Но переговорите с ним сначала вы и наедине. Он парень с гонором, не должен отказаться.

Никогда Артём не подгонял так время, как сейчас. Идея, предложенная командиром взвода после каникул, поначалу казалась настолько фантастической, что на неё и смотрелось, как на Млечный путь – куда-то ведёт, но не тебя. Пока поездка не обрела реальных контуров, Чумаченко расправлял грудь так, словно готовил её для второго ряда медалей. Но когда стали решаться практические вопросы – от формы одежды до выбора подарка кадетскому корпусу, приутих. Димка Нестеров, улавливая его настроение, сказал о своём желании поехать на Донбасс, Чума опять встрепенулся. Можно отказаться от увольнения в город, но уронить себя в глазах училища, притворившись больным…

И вот Тула далеко позади. Чем ближе становился погранпереход, тем нетерпеливее Артём поглядывал на свои «Командирские», ускорял шаг. Таксист тоже хорош, высадил у чёрта на куличках, побоялся, что не получится развернуться на узкой дороге.

Скорее всего, правильно сделал, потому что навстречу от границы нескончаемо шли колонны автобусов и легковых машин. Говорилось про эвакуацию чуть ли не всех жителей Республики, но это уже проходили, все восемь лет народ дёргали отъездами-возвращениями. Может, у нациков начинается весеннее психическое обострение? До марта всего неделя. Но зато они погоду из Тулы привезли на войну мировую: землю приморозило, грязь зачерствела, как забытая хлебная корочка, а солдату в поле что надо? Правильно, сухость под ногами.

Пограничник сверил фотографии со стоящими за стеклом отпускниками, традиционно поинтересовался целью приезда. Гречин протянул письмо-приглашение из кадетского корпуса, это возымело воздействие, и дальше Артём уже на правах хозяина повёл командира и Чуму по нейтральной полосе ко второму КПП с флагом Республики. Пожалел, что не взял свой, спасённый от нацистов. Вывесили бы над крыльцом в честь праздника. Баба Клава подстрахует, она поднимает копию красного Знамени Победы на все торжества. Даже на Пасху.

– День Победы как раз на пасхальные дни пришёлся, – объясняла всем удивлявшимся.

Она сама едва не застряла в двери, потому что распахнула руки для объятий ещё в сенцах:

– Осподи, такий худий! А вымахал, вымахал дылдой, выше батьки уже, небось. Не зря всех святых собрала в молитовку, чтоб дождаться, – она готова была обнять и остальных, рук бы хватило, но постеснялась. Зато сразу пожаловалась Гречину как начальнику: – А меня чуть силком в автобус не усадили, чтоб ехать в Россию от греха подальше. А какой грех около родной хаты? Проходите.

– Нет-нет, мы ко мне, – воспротивился Артём: мамка гостей привечала только у своего стола, пусть всё и остаётся по её привычкам.

– Так холодно, внучек.

– Мы закалённые, – Артём в подтверждение расстегнул куртку, но сделал это, скорее, для того, чтобы бабуля увидела медаль на груди.

Той главнее было приветить гостей, награду пропустила:

– Ключик от дома вот он, там всё в порядке, никто не хулиганил. Но обедать ко мне, не заставляй бабку таскать чугунки по улице. Да теперь вот с подругой, – показала на не выпускавшуюся из рук палку.

И вновь оправдалась перед командиром за свою настырность:

– У каждой живности своё место. Тараканам – за печкой, паукам в сарае, а внуку – при бабке. Только вот бегает от меня. Поругай.

– Поругаю. Сами-то как, баба Клава? Как обстановка?

Оглянулась, чтобы не испугать детей или чтобы оперативная сводка не коснулась чужих ушей:

– Тяжеляк летит, бронебоя куча. Пока всё над нами, вглубь Республики, а там кто их знает, нехристей, что захочется им у нас изобразить. У кого ум пошатнулся, тот уже бесам принадлежит, а не себе.

– Когда же наконец это всё закончится, – пожалел Гречин старушку, сам не ведая, как выйти Республике из сложившегося противостояния.

– А как станет хуже некуда, так и на лад всё пойдёт, – выдала та земной секрет сразу и для политиков. – Боженька никого ещё не раздавил. Потерпим. А вы отдыхайте, пока я на кухне повозюкаюсь.

Гречин по-хозяйски устроился на знакомом с прошлого раза диване, откинулся, давая отдых позвоночнику. Чуме хозяин дома указал на свою кушетку. Ромке роль бессловесного послушника не нравилась, он готов был доказать любому встречному-поперечному и собственную значимость, но бежать пока никуда не требовалось, советовать оказалось нечего. Только приглядываться и исполнять.

Самому Артёму не терпелось быстрее оказаться на «Тэшке», командир ещё на границе пообещал прислать транспорт. Там его нынешний дом. Не забыть попросить бабу Клаву нажарить яичницы для Шнурка!

Соседка пришла сама, но не с чугунком еды, как грозилась, а с ведёрком угля. Выставила его на прибитую перед печкой жестянку, предохраняющую пол от случайных искр. Хотела что-то посоветовать, но следом ввалился водитель бэтээра с блок-поста Иван Шелепуха. В друзьях по возрасту они с Артёмом не ходили, но тут приподнял хозяина дома в объятиях.

– Готовы ехать? Не готовы ехать. Бардак? Полный! Исправляем? Через пять минут все в «ласточке».

Разумнее было поберечь форму, переодеться, но Артёму захотелось появиться перед сослуживцами именно в ней. Это у «Барсука» доля выворачивать трусы и майки в поисках секретов, а сегодня перед своими он предстанет как на параде.

– Не дуркуйте там, прилётов за последнее время слишком много, – дала расклад обстановки на фронте баба Клава. Разгладила складочки на куртке внука, согласилась с его думками: надо показаться народу во всей красе. Даже упёрла руки в бока, откинулась, чтобы разглядеть парня в полном объёме, покачала довольно головой:

– Как же я рада-перерада. Мущщинка стал. Но если уж ехать, то давайте швыдко, – перекрестила рукой вместе с зажатым костылём.

И вновь Артём торопил время и километры, чтобы побыстрее увидеть блок-пост, командира, обнять Шнурка. Вдоль Большой Фугасной, как они прозвали из-за обстрелов дорогу к блок-посту, всё так же тянулись, как солдаты с боя, столбы линии электропередач. Порой самый нетерпеливый выглядывал из общего ряда, пытаясь увидеть привал у какой-нибудь трансформаторной будки. Но до ближайшего посёлка было далеко, ещё шагать им было и шагать, как одноногим солдатам с войны. У кого не хватало сил, те обмякали, повиснув на проводах. Но закон воинского братства предписывал идти строго по номерам, написанным чёрной краской на бетонных спинах, не обгоняя и не покидая строй.

Обстановка на фронте, видать, и впрямь напрягала, потому что Шелепуха не стал подгонять бэтээр к штабной землянке, а завёл его сразу в укрытие, подальше от летающих глаз – появившихся турецких беспилотников. К «Матвею» пришлось идти по осыпавшимся от времени ходам сообщения, оберегая форму от земляных стен траншеи.

– Лисья нора, – выступил Артём гидом-экскурсоводом, показывая гостям углубление в траншее. – При арте бесполезна, а вот если набрасывают мины или шмаляют из гранатомёта – самое то против осколков.

Потрогал накат из брёвен над головой. Присел на чурбачок – обстрелы пережидать на ногах пользы нет, а плюхаться на дно окопа в сырую погоду нет пользы уже для здоровья. В боковом углублении, как и в былые времена, торчали вдавленные в землю по кругу зенитные гильзы. Между ними разводится из щепочек костерок, на снарядные кругляши устраивается кружка, и кипятится чаёк, пока укры беснуются. Бревно в амбразуре подпирают дежурные три лимонки, само оно отполировано автоматными стволами. При обороне на позициях редко что меняется. Приди через год – и можешь сразу вступать в бой. Всё под рукой. Когда первый раз укрывался под бомбёжкой, удивился ювелирной точности осколков, попадавших в тончайшие веточки деревьев. Сейчас они отросли, значит, обстреливали блок-пост давно…

Чума из-за роста пригнул голову, но не для прохода, а потому что в сумрачном небе пронеслись к неведомым целям невидимые ракеты. И не остановить ведь, не предотвратить беду – для нацистов стариков и детей на войне нет.

От мощного гула с неба просыпался, словно стряхнутый с облаков, снежок. Артёму вдруг захотелось, чтобы одна мина или снаряд разорвались рядом. Чтобы туляки на себе почувствовали и рассказали другим, каково это – жить восемь лет под обстрелами. Но и времена изменились, теперь в ответ обязательно полетит «минусовочка». Игра такая у артиллеристов: кто присылает «плюс», в ответ получает «минус».

Пока же вместо разрывов послышался гомон бегущих из «серой» зоны бойцов. Разведка? Что-то шумят не по-детски. Отскочим и побормочем?

Увеличенные в размерах за счёт бронежилетов и разгрузок, бойцы не горохом, а полноценной фасолью посыпались в траншею прямо перед гостями.

– Мя-я-я, – истошный кошачий вопль заставил всех замереть, а в первую очередь Артёма. Но не из-за визга. Разведка притащила пленного, чьё лицо закрывала надвинутая вязаная шапочка, а из всей защиты – только чёрный котёнок на руках. Но тем не менее фигура кого-то отдалённо напоминала.

Опережая догадку, незнакомый, прибывший уже после отъезда Артёма командир разведчиков поднял пленнику вязаную шапчонку, и всё мгновенно прояснилось.

– Дядя Петро, – бросился к нему Артём.

Повар, только что защищавшийся, словно щитом, котёнком, обмяк. Обессиленно улыбнулся.

– Дядя Петро! Привет, Изумруд, – Артём принял котёнка, чмокнул его в лоб. – Это свои. Свои, – начал успокаивать ничего не понимающих разведчиков.

Выяснять отношения узкая траншея не позволяла, и всем скопом продолжили путь к штабу. Вышедший навстречу «Матвей» тоже замер в недоумении от цыганского табора, и Артём с котёнком протиснулся к нему сам. Обняться не дал Шнурок, прыгнул на грудь, требуя своей доли ласки. Узрев у хозяина котёнка, оскалился на конкурента, но радость от встречи оказалась сильнее, места на груди хватило тоже, и мир восстановился.

Уловив паузу, командир разведгруппы дружески подмигнул командиру и выдвинул вперёд повара:

– Задержан в «серой зоне». Утверждает, что шёл к нам.

– Это дядя Петро, – увешанный живностью Артём вновь принялся успокаивать сослуживцев. – Это он меня спас, он помог убежать от нациков.

– Ко мне, – приказал «Матвей», при этом непонятно к кому обращаясь.

На войне главенствует разведка, и командир с пленным скрылись за обитой линолеумом дверью.

– Сведения о противнике всё равно что мешок гречки в голодный год, – оправдался перед туляками Артём, немного раздосадованный, что он не вошёл в приоритетное число.

Оставшиеся разведчики рассосались по траншее: собираться на войне в кучу вредно для жизни. Поглядывали с интересом на разряженных гостей. Рядом с теми остался один Шелепуха: я вас взял живыми-здоровыми? Взял. Должен передать с рук в руки командиру? Должен. Но я не виноват, что он занят…

«Матвей» стоял над разложенной на столе картой, по которой повар водил пальцем. Лейкопластырь отклеился и постоянно закрывал собой обстановку, раздражая в первую очередь разведчика. Повар догадался отклеить повязку, освободив для взора занятый нацистами луганский город Счастье. Правильно, счастье не должно закрываться…

– Почему я должен тебе верить? – хмурился «Матвей». Через неделю должен сдавать блок-пост новому командиру, а тут готовится заваруха…

Повар пожал плечами: как хочешь.

– Жизни нема боле. Жинка померла, а войны нагляделся.

Хотел добавить, что родитель фронтовиком был, а нацисты звезду с его памятника на могилке сбили, свастику намалювали. С батькой, собственно, и прий– шов…

– Значит, наступление…

– Но сначала церковь! – торопливо напомнил Петро, возвращая внимание командиров к крестику на карте в центре села Новомихайловка.

Начал повторять: поводом для наступления украинской армии станет обстрел церкви во время вечерней службы. Якобы ополченцами. В это поверят все, потому что храм месяц назад отобрали у прихожан-москалей и отдали отколовшейся украинской церкви. Выпущенные по ней айдаровцами снаряды – это как бы месть русни, которую за это следует жестоко наказать. Главное, войти в донецкую зону, где один сплошной город и откуда уже украинские войска не выкурить. А там – до самого Севастополя. Американский флот с Чёрного моря поддержит.

– Я кормил командиров во время совещания, слышал. А потом проводника привезли, он показывал, где что нужно взорвать накануне, чтобы мужиков засыпало в шахте и никто не пришёл на подмогу блок-постам.

– Шахтёр, что ли? Проводник этот?

– Кликали Афганцем.

«Матвей» замер над столом.

– Я правду кажу, – испугался за себя Петро.

Хотел добавить, что не только с батькой покинул войну. Его не отпустили на похороны жены из-за будущего наступления, а её саму не дали отпеть в церкви, потому что её тоже отобрали у москалей. Ну, а довершилось всё тем, что капитану стали приводить молоденькую девчушку из соседнего села, как на грех похожую на его Софийку. А в эту ночь не привели – сказали, наложила на себя руки от позора и горя. Такие нынче порядки воцарились на его ридной батькивщине…

– Держать под наблюдением! – приказал «Матвей» разведчику, пересев к рации.

– Дёрнется – задвухсотим, – подмигнул разведчик скорее пленнику, чем командиру. В любой армии мира после Афганистана самыми понятными стали именно эти слова-числа: «двухсотые» – погибшие, «трёхсотые» – раненые.

Артёму, шагнувшему к открывшейся двери, разведчик решительно перегородил путь: вызовут, когда надо! Но не позволил пообщаться и с Петром: сначала проверка, поэтому никаких контактов.

– Я рад вас видеть, дядя Петро. Всё будет хорошо, – как мог, успокоил уходящего под конвоем повара. Тот благодарно кивнул себе под ноги.

Через пару минут в проёме двери показался, наконец, «Матвей». Шнурок с Изумрудом посчитали себя за единую с туляками команду и первыми прошмыгнули в тепло.

Вместо предполагаемого угощения на столе, придавив подол штабной карте, горбатилась рация. По ней держали связь с Донецком, значит, дядя Петро и впрямь сообщил важные сведения? Настроением командира можно было драить ржавчину, но он нашёл мгновение заключить в объятия бывшего подчинённого. Но не более, ограничив время приказом мнущемуся у порога Ивану Шелепухе:

– Собрать всех командиров. Срочно!

Не стал разводить в извинении руками перед посетителями, обратился к Артёму, хотя рядом стоял капитан:

– Срочно возвращаетесь в посёлок. И никуда нос не высовывать!

– Нам утром в Донецк.

– Донецк отменяется. Всё отменяется! Сидеть до особой команды.

Оглянулся на нары, вытряхнул подушку из наволочки. На глазах у изумлённых гостей разорвал её на полосы. Молча повязал Артёму полоски на правое предплечье и левую ногу ниже колена. Брючина оттопырилась новогодним фонариком, обрамлённым лампасом. Выглядело смешно, но командиру, похоже, было не до шуток: протянул оставшиеся повязки капитану и Чуме. Ничего не понимая, но улавливая опасность, те торопливо повторили манёвр.

– Товарищ командир!

– Без разговоров. Пока только выполнять приказ.

– А можно… можно, я тогда хоть Шнурка на время возьму? С Изумрудом. А повару можно верить, он честный.

– Верю. Потому и отправляю вас отсюда. Всё!

Собранные Шелепухой командиры радостно загудели, увидев Артёма, но только медбрат Ванечка успел до появления «Матвея» обнять сослуживца. Белые ленты, совершенно нелепо смотревшиеся на суворовской форме, вкупе со срочным вызовом озадачили и окопников, но на расспросы времени не осталось.

– Становись!

– Там что-то случилось? – с надеждой на обратное спросил Чума, едва спешились у дома и бронетранспортёр рванул обратно на передовую. Скосил глаз на белую повязку – её уже можно снимать, она больше не несёт тревогу? И зачем бронежилеты, которые вывалил им под ноги механик-водитель? Тем более два, на третьего не хватило, видать. Кто-то из них останется без защиты, но всё равно забота тронула. А вот они тульскими пряниками в суматохе никого не угостили…

Непонимание читалось и в глазах Шнурка, хотя и по другому поводу: он усиленно вспоминал родной двор. А вот Изумруд, вынужденный менять хозяев как перчатки, жался к ногам Артёма.

Вопросительно глядел на подчинённого и Гречин – тебе тут всё виднее и понятнее, давай-ка распоряжайся. Повязки и впрямь выглядели нелепо, и Артём развязал узлы: Россия признала республики, пусть теперь хоть кто-то попробует тронуть! Как говорил командир, Европа – это болото, которое может родить только мошкару и гнус. А поскольку Украину новые руководители объявили «цэ Европой», то над ридной нэнькой полётов орлов и соловьиных песен больше ждать не следует. Она сама виновата, что засосало её в эту тину, нахлебалась она жижи по самые мозги, потому и творит несусветное.

Гречин не слушал лекций «Матвея», потому достал телефон и отошёл звонить Зазимко. Чума замер с одной повязкой на рукаве, сделав вид, что не может справиться с узлом. Вроде и команду выполнил, и посмеялся над ней. Вон над крыльцом дома Артёма колышется красный флаг, вывешенный бабой Клавой ради праздника и приезда внука.

– На твоём доме он важнее, а я побуду на этот раз просто с Боженькой, – объяснила своё решение.

Гречин вернулся нарочито бодрый.

– Привет всем из Донецка. У нас цейтнот, то есть Возможны Двести Вариантов: машины на завтра все расписаны, вывозят жителей в Россию. Советуют и нам вернуться в училище и приехать в другой раз. Ваши предложения?

Взгляды опять сошлись на Артёме.

– Гав-гав, – первым сказал «нет-нет» Шнурок, будто его мнением кто-то интересовался.

Чума предугадал общий настрой и оседлал его:

– Давайте хотя бы завтра побудем здесь. Мы же в школу планировали зайти.

Предложение, на первый взгляд разухабистое, на самом деле строго ограничивало время, которое требовалось просто пережить. И впрямь, что случится за день? Зато не оставят бабу Клаву одну со Знаменем Победы. Не потеряют букву «м» и не сбегут, как ужики, спиной вперёд. Оставленные Шелепухой «броники» примерят для фотографий и вернут по старому адресу. На «Тэшку»-то обязательно надо будет заехать попрощаться…

Закрепляя решение, Изумруд попрыгал по ступенькам крыльца: что стоим на ветру, морозим лапы? Хозяин, открывай дверь!

Звякнуть щеколдой не успели: двор прошила в рыжем завихрении пуля. Чиркнула капитана и воткнулась в Артёма.

– А мне баба Клава доложилась, – Валька Почечуева едва не расцеловала одноклассника, но всё равно уделила ему ровно столько времени, сколько потребовали эти объяснения. Переключилась на высокого, ладного незнакомца. Это вам не друг детства, которого помнишь вытирающим рукавом сопли под носом. Представилась: – Валентина, – едва не сделала для Чумаченко реверанс с отставлением ножки в резиновом сапоге.

Чума в ответ едва не щёлкнул каблуками испачканных окопной глиной ботинок, подтверждая: что видится впервые, и впрямь слепит глаза. Но и Артём не остался в одиночестве: если уж и дальше следовать фронтовой терминологии, то в калитку вкатилась «лимонка» с пухлыми боками Второго Попа.

Охи-ахи прервала появившаяся с подругой-палочкой баба Клава:

– Рыжуля, весь цветник мне изведёшь. Не топчись.

В другой раз у Вальки не заржавело бы с ответом, но сейчас было не до этого. Парень незаметно вытащил из своей сумки тульский пряник и сунул ей, как дитю малому. А ей поверилось-помечталось – как тайной невесте.

– Неугомонные, дайте людям повечерять, голодные с Москвы, – захлопала ладошками, выдворяя одноклассников, словно чужих кур со двора. А на деле отсекла от своего стола непредвиденные рты: – Идите домой, завтра наговоритесь.

Наговориться оказалось не с кем: половина класса выехала в эвакуацию, остальные с удовольствием прогуливали уроки по домам. Появление гостей привнесло некоторое успокоение лишь учителям: раз из России люди не боятся ехать на Донбасс, то и обстановка не так страшна, как её преподносят агитаторы покинуть Республику.

На мирный лад ощупали форму бывшего ученика – кто поинтересовался качеством материала, кто пошивом. А вот крест на груди потрогали все, благо слава о геройстве Артёма дошла с помощью крёстного, осталось сделать лишь фото для стенда «Гордость школы».

– Приезжайте, когда мирно будет, – директриса Зинаида Васильевна, поставив кипятиться чай, вызвалась показать школу. Только что смотреть в стандартной двухэтажке, да ещё в сравнении с суворовским училищем? Жалко за обделённость и стыдно за достаток, кажущийся со стороны войны роскошью.

На центральном входе, никуда не девшись, висели бедненькие, всё с той же перебитой стрелкой, часы. Кровь из носа, но он, Артём Воевода, купит в подарок школе новые. Дяде Лёше пообещал – вот, лежит в кармане приятной тяжестью. Была надежда, что смогут пересечься с лесничим в Москве, но не срослось по времени. А к лету на карточке соберётся и на модные перчатки Лесовичке, и на школьные часы. Хорошо, что успел купить нож дяде Лёше.

В своём классе присел за бывшую парту, машинально провёл ладонью по низу, отыскал торчащий шуруп, всё время цеплявшийся за штанину. На месте. Точно завинтит.

– Никто не занял, ученики только убывают, – погоревала о наполняемости школы директор. – Надеялись, что после признания республик жизнь наладится, но пока получается наоборот – всех вывозят. Наверное, сведения какие-то нехорошие вверху получили. Завтра педсовет, должны будут хоть что-то сообщить.

В дверь заглянула Валька. Удостоверившись в наличии жениха, хозяйкой вошла в помещение. Хорошо ещё, что никаких замечаний директору не сделала. Протёрла чистую доску, повздыхала над цветами на подоконниках – горе горькое, так и засохнут без её присмотра. Чуме вдруг тоже захотелось посмотреть на виды из окон, переместился к ним. Гречин с директрисой сдержанно улыбнулись, вышли осматривать школу дальше.

– Здорово тут у вас, – непонятно что похвалил Ромка. Одноклассница Артёма была так себе, не Татьяна и даже не Ветка, но на безрыбье и треска – королева улова.

– А вы ещё приедете к нам? С Артёмом?

– Теперь точно, – пообещал Роман, хотя не видел ни одной из причин, по которой его может занести сюда снова.

– Приезжайте на выпускной, я такое платье воздушное купила, – пригласила Валентина, даже не прикусив язык. Платье висит недоступно по цене в центральном магазине, но ведь мечты сбудутся. За полгода до окончания школы она накопает и продаст столько угля, что и на французские духи хватит.

Не успевший выйти за директором Артём усмехнулся, но Валька сделала вид, что не услышала. Зато когда он вышел из класса, заторопилась:

– А правда, приезжай. Может, война закончится, и я покажу наши окрестности. Столько цветов в степи ты наверняка нигде не видел. Хочу и сама в Москву приехать, – брала быка за рога, полагая, что в России любой город расположен рядом с Москвой и оказаться в нём по первому зову – как ей самой добежать до школы. А она и впрямь мечтает оказаться в столице. Возьмёт и загадает желание родителям в честь окончания 11 класса…

Явные попытки Рыжули укрепить знакомство тешили самолюбие Романа, но и пугали – вдруг и впрямь сядет на шею, станет править вожжами. Нет уж, он человек свободный и девчат для знакомства выбирает сам. Так что пора выскальзывать вслед за Артёмом, пусть он сам разбирается со своими одноклассницами. В какую сторону двинулся? В суворовском на каждый предмет имеется отдельный класс, тут же всё наоборот: учителя приходят к сидящим в одном месте ученикам. Хотя чему удивляться, он тоже начинал учёбу подобным образом в военном городке в Забайкалье, пока отца как лучшего лётчика не перевели в Москву. Радовались, что служба станет поспокойнее. Да только аккурат подоспела Сирия. Для лётчиков же нет разницы, с какого аэродрома взлетать на войну.

В памяти навек отложилось: отец собирает в парашютную сумку вещи и довольно мурлычет: «А над Сирией небо синее…» Видно, что воодушевлён и рвётся в бой, не замечая напряжения жены и сына.

– Что привезти из Пальмиры?

– Себя.

– Куда я денусь!

– Ты-то как раз и будешь лезть, куда не надо.

– Когда Бог раздавал дисциплину на земле, лётчики были в небе, – оправдал свой неуёмный характер отец. – Ждать и верить.

Верили, но не дождались…

Кто мог ещё до Нового года сказать, что он тоже окажется в зоне боевых действий? Зря, конечно, матери сообщил, что поехал на Донбасс, теперь не выключит телевизор, пока не вернётся. Как при отце ловила всё о Сирии. Но если завтра получится выехать отсюда, то к ночи окажутся в Москве. Даже на сутки раньше, чем планировалось. Если над Сирией оставили небо синее, то над Новороссией оно точно станет синеочее. Надо «Фуражечке» идею для новой песни подарить. А сама война, похоже, страшна со стороны, он вот находится внутри событий – и ничего. Даже знакомится с рыжими и настырными девчатами.

– Авось увидимся, – дотронулся пальчиками до подавшейся навстречу Валентины.

А ей не понять: понравившийся суворовец то ли придержал её порыв, то ли коснулся, соглашаясь на будущую встречу. На платье потребуется накопать вёдер шестьдесят угля, летом он продаётся плохо. О, ещё про деньги на билеты забыла, ещё пяток вёдер набросить. Такими темпами работать – школа рухнет от множества копанок под фундаментом…

– Спасибо за пряник. Вкууусный. Сто лет не ела, – задерживая мгновения, обманула Романа, потому что не ела подобного вообще никогда.

Выручил заглянувший в класс Артём:

– Уходим.

Остаток дня посвятили кладбищу. Убрались на могилках матери Артёма и крёстного, оставили на холмиках сладостей, привезённых из России.

Легли рано. Умаявшиеся за день капитан и Чума уснули сразу, и лишь Артём не мог сомкнуть глаз. Вспоминал жизнь до войны, отца, мать. Затем накладывались думы о днях нынешних, и в них оказалось много места как для Тани, так и Лесовички. Будь светло, попробовал бы снова набросать на листочке профиль с горбинкой. Или зарисовать орнамент Алёнкиных варежек. Он боялся сравнивать двух девушек, чтобы даже в мыслях не обидеть одну из них. В памяти голые коленки через рваные джинсы у одной и поникшие веки на новогоднем балу у другой. А у Ветки локон на лбу, охраняющий тайну родимого пятнышка. Интересно, кто-то из них вспоминает его?

Прислушался к далёким выстрелам на передовой – ничего опасного, обмены любезностями с обеих сторон. Уснуть бы.

Забылся под утро и то на мгновение, потому что вой и грохот артиллерийских разрывов буквально подбросили его с кровати.

Боевое светопреставление стало полной неожиданностью для «Матвея». Выбежав из землянки, он завертел головой по сторонам, недоумённо пожимая плечами на вопрошающие взгляды таких же подхватившихся среди ночи подчинённых.

Но первое, что осознал и отметил, – проносившийся над головами смерч крушил позиции врага. Но откуда взялась такая огневая мощь и сила у Республики? Или Россия, наконец, пришла на помощь? Донецк вчера по рации намекал на возможное изменение обстановки, настоятельно порекомендовав обозначать себя белыми повязками на рукавах.

– Идти сдаваться, что ль? – ещё усмехнулся странному предложению: если уж обматываться, то ненавистными для фашистов гвардейскими ленточками! Хотя и урезонил себя быстро: в темноте они не видны, а в бою не до красивостей, важнее сохранить жизни бойцов. И они уже поднимут флаг – то ли белый капитуляции, то ли красный победы. Донецку же, кроме победного, никакой не к лицу.

А ураган продолжался. Ещё не доработала артиллерия, а уже брюхатой саранчой, прижимаясь к самой земле, над траншеями в сторону противника пошли вертолёты. Их оказалось столь много, что заслонили собой начинающее розоветь на востоке небо. Украинцам бы осознать каждому до седьмого колена, что на западе солнце никогда не всходило и не станет всходить! Только на востоке!

Когда в стане противника наверняка не осталось живого клочка земли, канонаду сменили рокот и гул надвигающейся из тыла бронетехники. Вернейшей приметой наземной операции стали взлетевшие в небо огненные хвосты знаменитых «Змеев Горынычей»: стометровые ленты, начинённые тротилом, при падении на землю взрывают всё в коридоре до 6 метров. Все многолетние труды сапёров, укладывавших минные поля что с одной, что с другой стороны, умножались на ноль.

В очищенные от мин проходы и влетели острогрудыми ласточками БМП, вёрткими каракатицами бронетранспортёры. Сосредоточенно, как шахтёры в забое, прошли танки. И на каждой броне, словно гроздья переспевшей ягоды, десантом располагались бойцы.

– Всем повязать ленты! – прокричал по сторонам «Матвей», увидев у десантников опознавательные белые ленты на руках и ногах. – Приготовиться к бою!

Похоже, он отдал самую нелепую за всю войну команду. Какой бой? Против кого? Русская лавина с непонятным, нарисованным белой краской знаком Z на каждой машине поглощала «серую зону», сносила препятствия, сминала выросшие за войну деревья-самосевки, нескончаемо наплывая и наплывая из предутреннего серопогодья.

– Я сказал – к бою! – заорал «Матвей» на подчинённых, очарованных проносящейся мимо них военной мощью.

Сам метнулся к рации. Ну, Донецк, ну, спасибо. Если нет доверия к командирам на передовой, если проигнорировали сообщением о наступлении, то он и впрямь рапорт на стол. Значит, не попал со своим блок-постом в масть при большой игре…

На этот раз Донецк вообще молчал, словно Z заглушила любую иную связь, кроме собственной. Да и что говорить с каким-то булавочным уколом на карте, когда жирную точку по всему фронту ставят обладатели непонятной латинской буквы. Наверняка она нарисовалась каким-нибудь штабным писарем как быстрый опознавательный знак, ручек-ножек у техники нет, чтобы повязать ленты. А жить ей тоже хочется, у неё свои паспорта и метрики с датой рождения, данными роста и веса. Ну, и ещё скорострельности. Ну, и походной скорости. Ну, и толщины брони и количества боезапаса. Но теперь Z, вступив в бой, несла некую сакральность, за ней скрывалась тайна наступления, смысл всей войсковой операции.

Откуда-то из подсознания у «Матвея» всплыл старославянский алфавит, в котором Z стоит в первом ряду и едва ли не на правом фланге, означая слово «Земля». Для него – донецкая. Да, идущие в атаку бойцы красивы, в своей экипировке похожи на инопланетян, но ведь и он с бойцами восемь лет здесь не лаптем щи хлебал. Так что наладить взаимодействие могли…

Оставив беспомощную рацию, вновь выскочил наверх. В «барсучьем» загоне полыхало, взрывалось, и более всего хотелось самому ворваться в траншеи врага, против которого стоял столько лет, удерживая свой т-образный перекрёсток. Завтра он исчезнет с карт, сотрётся из истории войны, забудется, а в книжках напишут только про этот рассветный победный удар. Ну и ладно. Ну и пусть. Лишь бы замуровать навек «барсуков» и иже с ними, кто столько лет походя убивал людей. И пусть наступит новый день без этой своры, ставшей фашистами.

Рассвет выглядывал на землю украдкой, притушив для скрытности звёзды. Посчитав это недостаточным, поскрёб по дальним северным сусекам да просеял через мелкое сито оставшийся после зимы хотя и дробненький, но снежок. Какая-никакая, а маскировка. Ведь словить осколок или пулю в суматохе, которая творилась на земле, – много ума не требовалось, это почти не зависело даже от боевого опыта. На войне слишком много пуль-дур, которым лень облетать ангелов над солдатами, гоняются за всеми без разбора.

Однако бой представляется суматохой только людям несведущим. Бронированные тараны, пробив оборону врага, расчленялись на стрелы, на острие которых в итоге оказывался солдат. Они и довершали начатое техникой.

Напряжение первых минут наступления спало, впервые за восемь лет можно было не опасаться нападений или провокаций. Там, где заседал враг, теперь властвовали свои, и если темп наступления сохранится, то март можно будет встречать пусть не в Киеве, то в Харькове точно.

– Капитан Бусыгин!

Тот, с недавних пор возглавляющий разведку, уже стоял рядом. И тоже не скрывал недовольства секретностью операции. Зачем тогда они утюжили «серую зону», добывали «языков», составляли пазлы из сведений об обороне противника? Конечно, в какой-то момент пришло осознание, насколько они были мелки на тактических картах, если в движение, судя по всему, пришла вся граница с Украиной. Но намекнуть, задействовать, включить в единую атаку могли же!

– Быть готовым к атаке.

– Есть!

Сколько же дури у военных, прекрасно понимающих, что атака – это непременно чья-то гибель. Может быть, даже твоя. Но ведь рвутся ненасытно в бой. Ненавидят тылы. Жаждут своими ножками, да ещё в первых рядах, ступить на освобождаемую территорию. Какие книжки читали? На чём воспитывались, если подобные чувства отметают страх смерти? Или мы воистину те, у кого в детстве сидели на коленях, чьи песни и сказки слушали? При этом получалось, что на самой Украине одни гордились молодогвардейцами, а другие – теми, кто их предавал, мучил и убивал. Тогда война являла собой неизбежность, иуды не живут без мести и без оправдания своего прошлого. Цель жизни у них маниакальна – взять реванш. Там, где на это смотрят сквозь пальцы, уже внуки начинают строить фашистские государства. На Украине красная разделительная линия прошла через Донбасс…

– Без нас, – с горечью произнёс Бусыгин, не понимая до конца действий высшего командования.

«Матвею» ничего не оставалось, как держать марку, хотя обидеться мог в два раза сильнее:

– Ничего, мы свою задачу выполнили. Не стыдно ни перед кем. Дождёмся новых указаний.

Считается, что в мире тяжелее всего двум профессиям: священнику постоянно быть добрым, полицейскому – всегда оставаться злым. У военных другая ипостась – жить в гордости за свои дела. Тут как в природе: чтобы породистая собака сохраняла стать и не гнулась, её никогда не кормят с пола.

– Будем приносить пользу самим себе, – подытожил капитан, не получив от «Матвея» конкретных указаний. Подмигнул далёкому Донецку – сами виноваты.

– Медицина, – позвал командир промелькнувшего медбрата Ванечку. – Будь наготове.

Не забывал: если где-то стреляют, то неизбежно появятся раненые. Ближайшего пункта сбора для них, чем «Тэшка», нет.

Что ещё можно и нужно было предпринять в сложившейся обстановке, «Матвей» не представлял. Но был уверен, что с наскока, даже при такой силе удара, строившиеся восемь лет бетонные укрепрайоны в одиночку не сокрушить. И насчёт обеда в Харькове, а ужина в Киеве он, конечно, погорячился. А лишних солдат на войне не бывает, и его блок-пост наверняка ещё повоюет.

К сожалению, он оказался прав.

Из огня и грохота в их относительно спокойный тыл вынырнул уазик с ранеными. Санитарные палатки наверняка уже были где-то развёрнуты. Война – это не только и не столько атака, сколько помощь раненым, подвоз боеприпасов, горючки, связь. Нет в мире более отлаженного взаимодействия, чем подчинённость всех видов и родов войск единому командованию.

Но помощь истекающим кровью бойцам требовалась сейчас, а не где-то в тылу, и Ванечка первым оказался среди «трёхсотых». Бросился разбираться, где у бойцов наскоро накрученные бинты, а где белые опознавательные полоски. Хотя что искать – где кровь, там и рана. А полевые госпитали пусть подтягиваются хотя бы на блок-пост – он стал относительно спокойным тылом.

А вот здесь «Матвей», тоже к сожалению, ошибся.

Вслед за уазиком, из огня и дыма, мелкого снежка и пронизывающего ветра вырвалась тройка разнокалиберной бронетехники. И ещё до того, как осознали, что на них вместо знака Z нанесены готовый к броску барсук и айдаровская свастика, огонь из их пулемётов разнёс новоявленную «санитарку» вместе с ранеными. Спасая их, навстречу прорвавшимся нацистам рванулся Ванечка с распахнутой санитарной сумкой. Но даже в него, такого худенького, что не грех промахнуться самому меткому стрелку, сразу впилось столько пуль, что медбрата просто отшвырнуло с дороги. Кто-то из ополчения открыл ответный огонь, но «барсуки» не завязывались на схватку, они выскальзывали из-под наковальни и реагировали только на тех, кто оказался на пути.

В том, что морпехи пошли на прорыв в противоположную от Украины сторону, тоже имелся свой смысл: отступать вместе со всеми – это попасть в огненную мясорубку наступающих российских войск. Поэтому лишившийся орудий после первого огневого артудара «Барсук» оставил геройски умирать соседей, а сам прыгнул в разведывательную машину и остатками отряда ударил по обнажившимся тылам наступающих. И оказался в выигрыше.

Выскочивший навстречу тщедушный ополченец с санитарной сумкой оказался хорошей мишенью, и чтобы поддержать боевую ярость подчинённых, показать решимость идти напролом, капитан направил боевую машину на прошитого насквозь солдатика. Добавил газ перед припорошенной снегом кочкой и с этого лёгкого трамплинчика прыгнул всеми колёсами на тело сражённого санитара. Вымещая злость, «Барсук» крутнул боевую машину, вдавливая труп в землю. Так и только так будет со всеми, кто попытается встать на его пути.

– А-а-а! – заорал от отчаяния «Матвей».

Несколько брошенных вслед гранат догнали уходящий последним бронетранспортёр, но когда дробинки пробивали кожу бизона или останавливали его? Может, кто-то внутри машины и оглох от взрывов-фейерверков вокруг брони, но в бою важнее видеть, чем слышать.

Дорога, по которой уходили из окружения украинские морпехи, упиралась в посёлок, и что было у них в задумках, как поведут себя среди мирных жителей, можно было только догадываться. В бою всё решается по обстановке. Лучшее разрешение ситуации – если проскочат и полетят, спасая свои никчёмные жизни, дальше, выискивая бреши для прорыва к своим силам. А если пойдут на захват заложников?

– Шелепуха!

Водитель дежурного БТРа уже нёсся на стоянку.

– Бусыгин!

Разведчики, неизменные как семеро из ларца, распластались по брустверу.

– Остальным – осмотреть раненых и держать оборону!

Понимал, что «трёхсотые», надеявшиеся на жизнь после вывоза с поля боя, после удара нацистов по войсковой терминологии уменьшились на сотню, до «двухсотых». Колька Афганец рассказывал, что такое обозначение и впрямь пошло с Афганистана, когда лётчики именно по товарной накладной, имевшей двухсотый порядковый номер, вывозили на Родину гробы с телами погибших…

Оседлать подлетевший БТР Шелепухи оказалось минутным делом, и «Матвей» ударом ноги по выпирающим из люка плечам механика-водителя отдал команду на погоню.

Февраль для Донбасса – уже зимний старец-калека, которому вовек не разбудить рассвет.

И хотя на украинской стороне громыхало, всполохи высвечивали низкие тучи в небе, но даже небывалых масштабов канонада не могла остановить жизнь в посёлке. За прошедшие годы привыкли к войне и реагировали на неё в зависимости от того, насколько далеко или близко стреляют. И из чего. Канонада удалялась, и учителя потянулись в школу на педсовет. Но раньше их, зазывно погремев угольным ведром около дома Воеводы, к школьным копанкам под покровом темноты прошла Рыжуля.

Ромка увидел её в окно, поторопился выйти на крыльцо, но Валентины и след простыл: гнала мечта о бальном выпускном платье. А может, и увлекала кавалера за собой: приходи, поможешь, пока не уехал.

Шнурок и Изумруд, промышлявшие всю ночь в новых для себя палестинах, просились в тепло, и Чума вернулся в дом в их сопровождении.

«Яичницу», – зарубил себе на носу Артём, так и не удосужившийся угостить друга любимым лакомством. Поделился оставшейся с вечера колбасой.

– Я так понимаю, кукуем дальше, – Гречин, всё утро пытавшийся дозвониться до Зазимко, потёр лоб бесполезным мобильником. Стрельба заставляла думать о безопасности подчинённых, но что предпримешь при полном неведении? Выбор не так уж и мал: оставаться на месте, выбираться в сторону границы или возвращаться под защиту блок-поста. – Повязать белые ленты!

У Чумаченко они оказались в карманах, капитану и Артёму пришлось искать свои по закоулкам. Хотя идея с нарукавниками и наколенниками – явная перестраховка, не в рукопашную же придётся сходиться с врагом, где в сутолоке не разобрать своих и чужих.

Чтобы не выглядеть смешными друг перед другом, Артёму пришлось ради поддержания шутливости усадить на колени Шнурка и Изумруда, повязать белые ленточки и им на разные лапы. Вот теперь и вы бойцы, которых можно ставить на котловое довольствие. Как насчёт «докторской» колбаски, не надоела ещё? И не сметь освобождаться от повязок. Или играться ими. Это приказ.

– Может, соседке чем-то поможем по хозяйству? – предложил подчинённым скоротать время капитан.

Не успели.

На улице послышался, с каждой подгазовкой усиливаясь, рокот боевой техники. С разных сторон посёлка. Вслушиваясь в гул, Гречин предположил, что они столкнутся аккурат рядом с домом бабы Клавы.

Он оказался близок к истине. А вот свои мчались или враг, определилось сразу: победители не врываются во двор, круша забор, сделанный хозяйкой по причине бедности из старого шифера. В него на всём ходу и влетела, положив сразу три пролёта, разведывательная машина с оскалившимся барсуком на броне. Смотревший в окно Гречин дёрнулся рукой к ремню, где у офицеров обычно висит кобура с пистолетом, но какое может быть оружие, не на войну же ехали!

Бабе Клаве, даром что жаловавшейся на ноги, оружия не потребовалось – выскочила со сковородкой, на которой по просьбе внука шкварчило сало с яичницей для собачонки. Если потребуется, и ею огреет хулигана.

Тому бы и впрямь бежать подальше от возмездия, но в открывшийся провал нырнули для подмоги ещё две бронированные машины, заутюжили остатки прошлогодних клумб в поисках удобного укрытия – осподи, а вчера несчастную Рыжулю чехвостили всего лишь за отпечаток сапожка на грядке крокусов.

Загнавший машину под защиту крыльца капитан с уже основательно подросшей бородкой спрыгнул на землю, цепко оглядел двор, примеряя его для обороны.

– Афганец!

Из люка, с усилием поднимая веки, показался подчинённый. Капитан полоснул его взглядом: ты привёл к родному дому, будь мужиком и хозяином, убери сумасшедшую старуху.

Афганец заулыбался охнувшей старухе беззубым ртом:

– Баба Клава, принимай дорогих гостей.

– Колюня? – недоверчиво к своему зрению прошептала та.

В это время на помощь хозяйке пусть и запоздало, но выскочил заливающийся лаем Шнурок. То ли двор свой вспомнил и посчитал его защиту своей обязанностью, то ли по крови предписано гнать чужака от тех, кто кормил и поил. А может, привлёк запах любимой яичницы на сале. Бросился, оскалившись, под ноги пришельцу, защищая сразу всё, на что посягнул пришелец.

Только зря он это сделал. Капитан, ни мгновения не раздумывая, вскинул автомат. Да ещё ощерился в радостном удовлетворении, увидев на лапах белые повязки, как у русских солдат. А для них у солдата украинского оружие не ставится на предохранитель, русню надо убивать столько раз, сколько увидел.

Короткой очереди хватило, чтобы Шнурка отбросило по воздуху назад впившимися в него пулями: слишком убойна в них сила. Только что санитар, попытавшийся встать на пути, был сметён в сторону, а тут всего лишь тявкающая дворняга. Сколько раз повторять, что так будет со всеми, кто встанет на пути морской пехоты ВСУ. И ты, чёрный кот, похожий на исчезнувшего с артиллерийских позиций накануне вместе с поваром, тоже не смеешь переходить дорогу. Да ещё в тех же белых ошмётках.

Изумруду с его весом оказалось бы достаточно и дробинки, а от выстрелов его не просто отбросило – перевернуло в воздухе, как акробата в цирке.

– Ирод! Фашист! – замахнувшись, пошла на стрелка с палкой хозяйка.

Капитан не допускал даже собачьего гавканья на себя, а уж тем более, чтобы кто-то смел замахиваться палкой. Красный флаг над крыльцом соседнего дома давал ему полное право с чистой совестью вновь вскинуть автомат. Игры кончились. Пощады никому. Тем более сепаратистам, которые не пожелали размувляти на его ридной украйнськой мове. Она и только она вкупе с оружием и поддержкой Запада главный язык в разговоре с Россией.

С улицы раздались пулемётные очереди, наверняка с бронетранспортёра, гнавшегося за колонной от блок-поста. Урчали подходившие с другой стороны, наверняка вызванные на подмогу, русские танки. Клещи. Значит, бой.

Больше не раздумывая, капитан нажал на спусковой крючок.

Но мгновением раньше сбоку вышатнулся и закрыл собой старуху костолом Афганец. На его лице мало что отразилось: он видел столько смертей, что наверняка примерял её и к себе. А может, даже и не сознавал реальности. Лишь промелькнуло какое-то просветление, что-то из прошлой жизни. Может, как сиживали с семьёй у бабы Клавы за столом, пока строил свой дом. А может, и Афганистан, где тоже, не раздумывая, заслонил собой командира взвода перед вырвавшимся из расщелины душманом. Своим шагом под автоматную очередь Колька Воеводин не уходил из жизни, а возвращался к своему прошлому. Светлому, как рушник, который подавала Мария после бани. Ко времени, когда достойно жил, когда и он любил, и его любили.

Он подставлял под пули свою ставшую никчемной жизнь, свои ночные видения пленных, которые с ужасом ожидали его приближения в камерах СБУ. А теперь ещё привёл войну в родной дом, который отстроил аккурат к рождению Артёмки и с которым первым на руках взошёл на крыльцо после роддома.

Очереди хватило даже меньшей, чем на щенка и котёнка. Рухнул на колени, словно прося у родного порога прощения за все прегрешения. И упала перед ним на колени баба Клава, потому что хотя и дальняя, но считалась у Кольки родная кровь. И ничего не стоило «барсуку» нажать ещё раз на спусковой крючок, да только выскочил на прямой выстрел БТР с наспех намалёванной буквой Z на острой морде. Выгоднейшая позиция для прямого выстрела по младшему бронированному собрату, да только на линии огня стояла на коленях, возведя руки к небу, старуха.

– Назад! – заорал «Матвей», хотя Шелепуха прекрасно его слышал через ларингофоны в шлеме. Да и сам бы никогда не выстрелил в мирных людей, на это у нормальной армии команд не существует. Не укры!

Дёрнул обратно БТР на улицу, под остаток укрытия из шифера, за соседний дом. При этом с горечью понимая, что второй раз такой выгодной позиции для поражения врага не отыграть вовек. У изготовившегося к стрельбе всегда четырёхкратное преимущество перед наступающими. Одна надежда на подходивший с другой стороны посёлка танк. Отстал от основной колонны им на удачу? И где там Артём с друзьями, которых вчера привёз по этому адресу?

Артём, вслед за командиром подбежав к окну распознать шум у соседки, отпрянул: один из трёх бронетранспортёров с айдаровской свастикой, сминая кусты смородины между домами, натужно пробивался к его дому занять позицию.

– Нацики! – хотел крикнуть уже всем понятое, но лишь сипло прошептал новость.

Чума, даже ничего ещё не увидев, подался от окна вглубь дома.

Первым из ступора вышел Артём, и то потому, что учили «Матвей» и крёстный: легче всего уложить противника одной очередью, одной гранатой именно в закрытом пространстве. Как их сейчас в доме. Крикнул:

– Уходим!

Бросился к дверям, но крыльцо зашаталось от удара корпусом брони. Следующий этап известен – нацики ворвутся в дом, чтобы занять окна для круговой обороны. А тут – здрасьте, мы из Тульского СВУ…

– Не стрелять! Там люди, – приказал «Матвей» и разведчикам, спрыгнувшим на землю и укрывшимся за бронёй.

Бусыгин в отчаянии стукнул кулаком по бэтээру: если сели на хвост врагу, надо терзать его, как Тузик грелку. Без передыху. Какими же лишними оказываются на войне мирные люди! Большинство боевых потерь из-за них. Но в то же время армии для того и существуют, чтобы защищать женщин, детей и стариков. Но попробуй повоевать при таком парадоксе. Тут и танк не поможет.

Он, выползший на улицу, угрожающе поворачивающий ствол в сторону засевшего врага, первый и получил ответную порцию из пулемёта. Но для него это будто крапивой обжёгся, не больше. Отдёрнулся и ещё злее стал. Счастье, что не из гранатомёта встретили…

А у врага раздались суматошные автоматные очереди, словно они кого-то преследовали. Собственно, так и было: забежавшие в дом айдаровцы увидели мелькнувшую в выбитом кухонном окне фигуру. На полу валялись чёрные бушлаты с алыми погонами, и именно эта принадлежность к армии заставила занявших дом новых хозяев разразиться вдогонку очередями. Пускаться в погоню не стали, отступающий противник не опасен.

– Все живы? – шёпотом потребовал доказательств Гречин, когда пули перестали роиться над головой.

Чумаченко и Воевода распластались впереди, среди пережившей зиму травы. Капитан вытолкал их в окно первых, успев набросить бронежилеты. Сам корчился от боли в пояснице – акробатические номера по преодолению препятствий оказались не для его спины. Зиночка опять начнёт ругаться. Хотя дожить бы до неё, до медсестрички…

– Ползком вперёд, – приказал суворовцам. Главное – уйти с линии огня. А сам уж как-нибудь…

Артём и Чума, не теряя друг друга из виду, поползли по-пластунски вперёд. А форме каюк. На выброс. Кубышка выпорет. Он как раз настоятельно советовал ехать в повседневке, что намного удобнее в дороге. Гречин же настоял на парадке. Где сам?

Артём вывернул шею. Капитана не увидел и замер. Не хуже, чем БМД на гусеницах, развернулся, стирая животом в пыль комья подмёрзшей земли.

– Капитана нет, – прокричал Чуме.

Тот повторил разворот, тоже безвозвратно угробив шитую под заказ «шик-блеск, красоту». Поползли назад.

Командир взвода лежал недвижимо, а на спине бурело на камуфляже кровяное пятно. Он уже и сам понял, что не позвоночник подвёл – догнала, достала-таки одна из пуль. Эх, был бы третий бронежилет…

У дома вновь раздалась ожесточённая пальба. Но стреляли явно не по ним, скорее всего, разведчики Бусыгина прощупывали оборону врага, но и Артём, и Чума укрыли своими бронежилетами капитана.

– Воды бы, – непонятно с чего решил Чума. Скорее всего, вспомнил наставления начальника училища: самый надёжный солдат тот, кому командир доверяет в походе нести последний глоток воды. Только где тот глоток отыскать посреди мёрзлого простреливаемого огорода?

– Я за врачом, – принял решение Артём. Почему-то представилось, что медбрат Ванечка обязательно находится среди наступающих.

– Только быстрее, – попросил Роман, вынужденно принимая под личную ответственность жизнь командира.

Артём ящерицей пополз с огорода в сторону стадиона, но словно споткнулся. Перекрутился в обратную сторону, на ходу вытаскивая из кармана нож дяди Лёши. Предупреждал и об этом Карагодин: самое страшное в бою – это отдавать свои боеприпасы соседу. Сам с чем останешься? Но делиться надо…

Ромка оттаскивал командира за ворот куртки и обрадовался возвращению сокурсника несказанно: нет у солдата большей тяжести на плечах, чем ответственность за жизнь командира.

– Держи! – протянул Артём нож лесничего: понимаю, что только для сбора грибов и самозащиты, в крайнем случае для рукопашной, но чем могу…

Тем не менее нож дал надежду Чумаченко: у воина в боевой обстановке должно быть в руках хоть какое-то оружие. Хоть рогатка. Так что охотничий нож – не худший вариант.

Капитан уже потерял сознание, из-под камуфляжа торчал край оторванной футболки, которой Ромка попробовал закрыть рану. Бронежилеты растерялись где-то по пути, но сейчас важнее был скорейший уход из зоны обстрела. Желанием Артёма было впрячься в постромки и тащить взводного вместе с другом, но тот отрицательно помотал головой: быстрее не будет. Лишь попросил:

– Ты, того… За прошлое не обижайся. Стропорез я подкинул. Дураком был.

– Да ладно… А кто курил на полигоне, когда меня привезли? – Артёму почему-то захотелось поставить точку и над первой суворовской тайной.

– Все. Трубка мира. Каждый по затяжке. Послевоенная традиция. С Отечественной, – уточнил войну. Посчитав тему исчерпанной, впервые за время поездки проявил инициативу и отдал собственную команду:

– За врачом!

Решительность замкомвзвода придала уверенность уже Воеводе. По собственному следу повторил пройденный накануне путь и вклинился в стену травяного сухостоя, вымахавшего за прошлогоднее лето в человеческий рост. Лилипут в стране Гулливеров. Зато легче будет ползти Ромке. И только бы продержался капитан!

Он помнил, в каком месте заканчивался вид из кухонного окна – аккурат около трансформаторной подстанции у стадиона. Теперь можно вскочить и крюком, под защитой разбитой будки, выскочить на гул танкового двигателя.

В Артёма, проломившегося через заросли перед футбольным полем, упёрлось сразу несколько стволов автоматов, и он торопливо поднял руки – свой, в руках ничего нет.

– Там командир ранен, – поторопился сообщить сразу всем. – Врача срочно.

Собирая автоматные очереди, к танку перебежал под прикрытием разведчиков «Матвей». Даже не удивился, увидев Артёма.

– Капитан ранен, – сообщил и ему Воевода, едва не потащив командира за собой. – Обезболивающее надо.

Вместо помощи раненому сами получили изрядную порцию огня: дом Артёма стоял на очень выгодной позиции, превратившись в неприятельскую огневую точку, откуда доставалось даже танкистам. Скорее всего, бронетранспортёр нациков снёс крыльцо, и теперь путь, по которому только что пробился к своим Артём, оказался как на ладони. Но ведь именно там капитан!

Вынырнувший из люка танкист распознал в «Матвее» старшего от пехоты, готов был выслушать его предложения, но это опять сжигало секунды, которые могли стоить жизни Гречину, и Артём указал на дом:

– Там БТР «айдаровцев». У крыльца.

Это знали и без него.

– Огонь! – торопил командиров Воевода.

Танкист глянул на «Матвея» – но там же дом. А приказ жесточайший – беречь мирное население.

– Это мой дом! Огонь.

Нацики экономили боеприпасы, и если стреляли, то наверняка. И когда очередь из пулемёта ушла в сторону разбитой подстанции, стало ясно: «айдаровцы» заметили Чуму и капитана.

– Огонь! Это мой дом. Там никого! – прокричал танкисту Артём.

Тот оглянулся на пехоту, «Матвей» подтвердил: его.

О, как же ловко ныряют в люк танкисты. И уже не многотонная махина, а осторожный кот на мягких лапках начал переминаться, подбираться для безошибочной атаки, вынюхивая носом-пушкой добычу.

– Быстрее же, – вслух торопил Артём, вырываясь из рук «Матвея», пытавшегося закрыть бывшему подчинённому глаза. – Огонь!

Танк присел от мощи, которая изверглась из жерла орудия! Окружающие схватились за головы, спасая уши, но снаряд уже вздыбил столб огня на месте дома с красным флагом и БТРом с почти фашистской свастикой. Вот уж сошлись через 75 лет после Победы. И снова бой против фашизма. И до победы опять шагать и шагать, судя по оголтелости врага.

Но что значит восьмилетний опыт пребывания на войне – именно под выстрел, когда каждый занимается личным спасением, «Матвей» движением руки послал к трансформаторной будке разведчиков. К раненому.

Правильнее было показывать дорогу Артёму, но он застыл, глядя на горящий дом. Горели не просто брёвна, лопались не просто стёкла и шифер. Он представлял, как огонь пожирал фотографии на стенах, иконку, подаренную бабой Клавой после первой бомбёжки. Сундук с так и не разобранным и не розданным людям мамкиным добром. И медаль, его Георгиевский крест, хранимый в рюкзаке, тоже. Единственное, что успел схватить со стола перед прыжком в окно – часы «Командирские». Только они и остались, похоже, в память о прошлом и родителях.

Огонь бликовал в его остановившихся зрачках до тех пор, пока рядом не раздалось:

– Мы здесь.

Ромка! Чумовой друг.

Они обнялись, словно не виделись целую жизнь, и «Матвею» пришлось отталкивать их под защиту танковой брони, где бинтовали спину лежавшему на плащ-палатке Гречину. Он приподнял голову, узнав подчинённых по форменным сапожкам, слабо улыбнулся синими губами и снова упал лбом на скрещенные руки. Но – живой, живой!

– Отошли, – потребовали разведчики, крутившиеся с перевязкой.

И вовремя, потому что из оставшихся двух машин националистов, из всего имевшегося у них оружия открылся огонь. Поняв бессмысленность обороны, идут на прорыв?

Однако не так оказался прост «барсук». Вся мощь стрельбы стала лишь отвлекающим манёвром. Морпехи нырнули в дым, клубящийся от горящего дома, и под его прикрытием на всей скорости рванули к стадиону, чтобы мимо школы уйти за терриконы, а дальше – как получится.

Выигранных секунд им хватило, чтобы уйти в отрыв, но едва разведчики Бусыгина кто бегом, как дикие кабаны по полю, кто десантом на БТР Шелепухи рванулись вдогонку, их вновь встретил пулемётный огонь: кто-то остался на прикрытие и, понимая свою обречённость, вымещал злобу в стрельбе. Заминка не оказалась долгой – куда пулемётчику против пушек, и когда путь к дому открылся, Артём рванулся к гудящему от мощи пожару первым. Он не надеялся ни затушить огонь, ни спасти какую-то вещь. Но посчитал нужным оказаться рядом, ощутить жар пламени лицом.

Рядом вновь оказался Ромка. Поднял автоматы убитых «айдаровцев», один бросил другу. Артём поймал его на лету – и впрямь нет ничего важнее в сражении, чем оружие в руках. Один из нацистов зашевелился, стоном умоляя о помощи, и справедливее всего было добить его, но рука не поднялась. Пересилив себя, Артём склонился над раненым, распахнул куртку и отпрянул: вся его грудь оказалась в татуировках свастики, а к самому телу лейкопластырями были прикреплены пучки долларов. Вот и вся война за идеалы Украины? И Артём, выносивший на себе флаг Республики, мог усмехнуться затравленно глядящему на него противнику…

Желание помогать улетучилось, и Артём с Ромкой тормознули бронетранспортёр, взлетели на броню. Им можно, они не пассажиры, они вооруженные бойцы Республики, добывшие оружие в бою. Вперёд!

Не ездил никогда Артём по своему огороду даже на лошади, не говоря уже о колёсах – только плугом, лопатой да косой обрабатывал доставшуюся от дедов землю. А тут мчались по ухабам не обрабатываемого второй год поля, шли в погоню за теми, кто носит на своём теле фашистские знаки и доллары. Кто убил его мамку, крёстного. Из-за кого он дал команду стрелять по родному дому.

– Держись, – вынырнувший из люка Бусыгин подмигнул нежданным пассажирам, предупреждая про ров перед футбольным полем. А скорее всего, не подмигивал, просто глаз дёргался от ранения или контузии.

Они догоняли уходящую «бронедвоечку», терявшую темп в поисках проезда, но быстрее всех машинных скоростей оказался танковый снаряд. Он вздыбил землю перед первой разведмашиной, и та, ослеплённая, упёрлась всеми четырьмя колёсами в землю, и прикрывавшая капитанскую «барсучью» жизнь БМП едва не влетела ей в зад. Остановившиеся мишени стали прекрасной тренировкой в стрельбе для танкистов, и второй снаряд лёг точно под башню БМП. Кажется, её оторвало от удара, но куда что полетело, в снопе искр и огня было не разобрать.

Оставалось держать оставшихся в живых морпехов под огнём. Но во всей строгости боя Артём вдруг отметил непонятное синее пятно, футбольным арбитром бегущее по кромке поля. Рыжуля? Скорее всего, желавшая безопасно обогнуть уличную стрельбу по огородам, она оказалась в эпицентре боя и теперь убегала с ведром обратно к школе. Что-то кричала от страха или звала на помощь, а за спиной занимался пламенем баскетбольный щит с кольцом – сиденьем от кресла.

Чума спрыгнул вслед за Артёмом с брони, и вдвоём, стреляя в сторону горящих вражеских машин, побежали к Валентине. Огонь и дым, вечные и вечные маскировщики боя, прикрыли вывалившегося из бокового люка, оглушённого взрывом бородатого капитана. С усилием удерживая равновесие, он встал на ноги, повёл мутным взглядом вокруг. Ему требовался тот, кто прервал сегодня ранним утром его сон, заставил зайцем петлять среди терриконов, кто вдруг не захотел подчиняться и выполнять его условия. Перед глазами мелькнуло синее пятно, оно не могло относиться к армии, но на территории Донбасса всё движущееся являлось врагом Великой Украины и потому не имело права на жизнь. Из последних сил поднял автомат и нажал на спусковой крючок.

С другой стороны огня и дыма швейной ровной стёжкой прошлась в ответ по его груди автоматная очередь. Увидев гибель пана командира, трое оставшихся морпехов тут же подняли руки. Постаравшись побыстрее явить своё желание сдаться в плен, вышли из дыма в центр футбольного поля побеждённой командой. Главным судьёй оказался пацан в чёрной форме с алыми погонами, он и поднял автомат – игра закончена.

Второй суворовец бежал к Рыжуле. Склонился, отбросил ведро с углём, упавшее ей на грудь. Осмотрел – где кровь? Руки раненых всегда тянутся к боли, здесь же Валя пыталась прикрыть перед парнем оголившиеся коленки. Но нет, именно ноги девушки лежали неестественно вывернуто.

– Почему меня? – прошептала Валентина.

– Наши здесь. Всё сделаем, – оглянувшийся Роман замахал Шелепухе, выбирающему, куда ехать – к пленным или раненым.

– А я так хотела понравиться тебе… На выпускном.

– Уже понравилась, – почти не соврал Ромка. Рыжуля и впрямь неожиданно интересна…

– Ты приедешь? – в глазах девушки мелькнула искорка жизни, однако её тут же погасила боль от неосторожного движения. И вновь страх: – Я буду жить?

– А кто же меня пригласит на белый танец?

Валя прикрыла глаза, но нашла силы протянуть руку – приглашаю. Не отпускай меня…

Артёма и Ромку доставили до границы, как королей, – на бронетранспортёре. Ни пробок тебе, ни проверок: на войне главной является та дорога, по которой едет танк. Или даже БТР. Хотя… Когда королей одевали чучелом в разнокалиберные бушлаты и вязаные шапчонки? А уж протёртые почти до дыр брюки с лампасами – вообще шик-блеск, красота! До первого московского патруля…

– Приказ доставить на границу выполнен? Выполнен! Получите и распишитесь.

Шелепуха тамадой-фокусником картинно распахнул руки. Взору открылся пограничный КПП, к которому выстраивались машины с белыми лентами на дверцах и надписями «Дети» на пыльных стеклах: из войны всегда вывозят самое ценное. Правда, одни детей, другие – награбленное и доллары…

– Спасибо, дядя Ваня. Мы теперь сами.

– Нееее. «Матвею» обязан доложить, что пересекли границу? Обязан. Пересекли на моих глазах? Не пересекли.

– Да я при вас дал ему слово, что уедем.

– Я взял неделю назад в мастерской у Леонтия ключ на сорок восемь? Взял. Обещал вернуть? Клялся. Вернул? Нет. Потому что нужен, чтобы «ласточка» бегала.

– «Ласточки» обычно летают, – поддержал друга Ромка.

Шелепуха недовольно смерил взглядом встрявшего в разговор суворовца. Где в армии место для умников? Правильно, вечный дежурный по туалетам.

– Разговорчики, ото-ларин-гологи, – с усилием блеснул познаниями в науке о птицах механик-водитель, перепутав при этом орнитологов с врачами по уху, горлу и носу. – Мне своих догонять надо? Надо. Вперёд! – и приказал, и попросил ребят.

Блок-пост накануне в полном составе влили в состав Народной милиции и, судя по идущим к «Матвею» указаниям, предстояло тому вместе с луганской армией освобождать город Счастье. Само словосочетание – «освобождать Счастье», выглядело столь красиво, что захотелось подарить его Лидии Фоминичне для будущего сочинения. Все наверняка напишут про любовь, а они с Ромкой сообщат истину, что там самая крупная на Донбассе теплоэлектростанция, которую нацики без боя вряд ли сдадут. А может, и сдадут, им собственная шкура дороже.

Впрочем, в Туле вообще, скорее всего, понятия не имеют, что и как происходит сейчас на Донбассе. Какая война разгорелась. И что капитан Гречин в госпитале, и что Рыжулю отправят в Москву, где врачи пообещали спасти ногу. Надо спасти. А то как танцевать на выпускном? А бальное платье можно купить ей в подарок. Вскладчину, всем взводом. Таня с Веткой помогут выбрать фасон, они классные девчонки…

Красно-белый шлагбаум поднялся, но не для королей-суворовцев, а пропустить новую колонну бронетехники и грузовиков из России. На этот раз она обозначалась не ставшим привычным за неделю знаком Z, а буквой V. Значит, подмога тем, кто принял первый бой. Значит, виктория. Победа.

– Ну что, идём? – предложил Ромка.

В отличие от Артёма, его на донбасской стороне мало что держало, это потом наверняка воспоминания станут возвращать к прошедшим событиям. А сейчас быстрее поймать на российской стороне границы сотовую связь и дозвониться до матери. Не думал, что после отца добавит ей седин…

Артём забросил за спину подаренный «Матвеем» солдатский рюкзак – пора, если пробовать добраться на проходящих автобусах хотя бы к ночи до Москвы.

Влились в вереницу безлошадных, пешком пересекающих границу людей. Артём и впрямь дал слово командиру, что вернётся в училище. Хотя бы потому, что в регулярные войска, начавшие бои за освобождение Республики, даже сынов полка не подпускали и близко. Ни за какие коврижки и прежние заслуги. Да и не докажешь их, раз медаль сгорела. Обещал Зазимко восстановить, а нет – так нет. Станет одним из безымянных воробышков на макете памятника в приёмной начальника училища. Главное, чтобы исчезли «айдаровцы» и прочая «барсучья» нечисть с родной земли.

Справки, подписанные всеми возможными командирами, позволили им без задержки пройти первый КПП и оказаться на нейтральной полосе. Преодолеть всего сто метров – и Россия. А вдруг случится чудо – и когда-нибудь Донбасс тоже станет Россией!

Они шли с Романом по узкому тротуарчику, по дороге в противоположных направлениях двигались легковые машины с детьми и военные грузовики. Идущий навстречу уазик вдруг помигал фарами и, приняв на обочину, остановился. Из него выпрыгнул офицер в камуфляже и неожиданно позвал:

– Товарищи суворовцы!

Что? Это же голос… Карагодин? Начальник училища? Здесь?

Чумаченко и Воевода вытянулись в струнку, и полковник подбежал к ним сам. Сгрёб в охапку.

– Живы! Живы, орёлики, фунтуклеи и ланцепупы.

Что означали эти определения, полковник, похоже, и сам не ведал, но именно так и на случай похвалы, и в наказание называют солдат со времён создания ВДВ.

– Товарищ полковник, – начал по старшинству доклад Чумаченко, но Карагодин остановил:

– Всё знаю. Гречин дозвонился.

– А вы к нему?

– Нет.

– Воевать?

– Нет.

Зачем ещё можно ехать на Донбасс начальнику училища? Фантазии не хватало, и Карагодин выручил сам:

– Принято решение о создании суворовских училищ в Луганске и Донецке.

– И вы… Товарищ полковник, возьмите с собой. Я готов остаться, – только что не упал на колени Артём. Судьба не могла быть немилостива к нему! Он запишется первым суворовцем Донбасса. И Второго Попа приведёт! Тот хотел…

– В приказе министра обороны только моя фамилия, – отшутился с улыбкой Карагодин.

Он искренне радовался нежданной встрече, но даже на нейтральной полосе время не останавливается, и водитель коротким гудком подтвердил это. Полковник оправдался перед учениками: это не водитель им командует, просто в машине ещё люди. Важные. Которые как раз и имеют право создавать военные училища на Донбассе.

Сам одевающийся с иголочки, напоследок критически оглядел подчинённых. Чумаченко оправдался:

– Сгорело всё. Но мы заплатим…

– Ох, дураки, – полковник снова обнял их, но на этот раз на прощание.

– Товарищ полковник, погодите. Нам армейские сухпайки на дорогу выдали, – Воевода сбросил с плеч рюкзак. Вытряхнул из него зелёную упаковку с красной звездой. Где-то ещё пакет с пирожками затесался, баба Клава успела пырнуть на дорожку. – Возьмите, а то где и когда вам придётся перекусить в такой неразберихе…

Как-то само собой получилось, что Артём в этот момент стал выглядеть едва ли не старше и опытнее полковника. Карагодин отвернулся, чтобы проморгаться. Деньги, которые он сам только что вытащил ученикам на дорогу, зажал в кулаке. Понял, что нельзя обижать ими ребят.

Чтобы не расчувствоваться до конца за проявленную заботу, отдал честь и скомандовал:

– Марш на занятия!

Колонны продолжили каждая своё движение. И только суворовцы продолжали недвижимо стоять на нейтральной полосе. Между войной и миром. Они прекрасно знали, что ждёт выезжающих в Россию людей, но ещё больше ведали, какие испытания могут выпасть на долю следующих в зону боевых действий бойцов. Кто бы ещё ответил, что ждёт их самих впереди. Сколько им, людям в погонах, придётся пройти войн ради мира?

Пока же впервые за прошедшие февральские дни в Республике прекратился снежок, и пробилось солнце, знаменуя окончательное наступление весны.