Серия «Шпионы. Дело №…»

Текст печатается по изданию:

Попков А. Тайна голубого стакана. Красноярск: Красноярское книжное издательство, 1955.

© Попков А.В., наследники, 2025

© Хлебников М.В., составление, предисловие, 2025

© ООО «Издательство «Вече», оформление, 2025

Говоря о судьбе отечественного шпионского романа, мы часто сетуем на то, что в период его расцвета официальная критика на него не реагировала. Он по умолчанию считался представителем низкого жанра, призванного в лучшем случае развлекать и воспитывать. Но есть нечастые примеры того, как автор шпионской книги все же попадал в поле зрения литературного сообщества. И нельзя сказать, что подобное внимание радовало писателя…

Алексей Васильевич Попков родился в 1910 году в Кургане. Он получает образование горного инженера и в середине 1930-х годов приезжает в Сибирь, где трудится на рудниках и приисках Енисейской тайги, на шахтах Черногорска в Хакасии. Грамотный, инициативный инженер обратил на себя внимание. Его приглашают на работу в партийный аппарат. Сегодня стало принято представлять партийных деятелей как людей, выкрикивающих лозунги на собраниях и митингах. Да, были и такие. Но подготовка к неизбежной войне требовала не только идеологической накачки. Необходимы были те, кто мог грамотно руководить промышленной, технологической гонкой, без выигрыша в которой победа в войне не представлялась возможной. 1941 год стал временем тяжких испытаний и потерь. Теперь уже фронту требовались командные кадры. Осенью 1942 года, когда во многом и решалась судьба противостояния с гитлеровской Германией, Попков отправляется на фронт. О том, что партийный работник не отсиживался в тылу, свидетельствуют строки наградных документов.

Из представления к ордену Красной Звезды:

«Майор Попков на фронте отечественной войны – с сентября 1942 года. Сначала на Калининском, а затем на Северо-Западном фронтах.

Будучи комиссаром, а затем зам. командира 45 отдельной лыжной бригады, принимал непосредственное участие в боях, лично руководил боевыми операциями.

До призыва в Действующую Армию работал секретарём Красноярского Обкома ВКП(б) по промышленности. С июня 1943 г., работая в Управлении контрразведки “СМЕРШ” фронта, провёл большую работу по разработке новых методов внедрения нашей агентуры в разведывательные и контрразведывательные органы противника. Лично осуществил две переброски через линию фронта…»

Не меньшее впечатление производит и представление ко второму ордену Красной Звезды:

«За время работы Начальником Отделения Контрразведки НКО “СМЕРШ” 15 Стрелковой Сивашской ордена Ленина дважды Краснознаменной дивизии… тов. ПОПКОВ проявил себя беспощадным в борьбе с врагами Родины, способным и умелым руководителем органа и организатором личного состава дивизии на борьбу с вражескими проявлениями.

За период 7.4.44 по 7.7.44 года под руководством тов. ПОПКОВА в частях дивизии разоблачено 4 изменника Родины и одна группа офицерского состава, готовившаяся совершить дезертирство и 7 дезертиров в одиночку».

А вот строки из наградного документа осени 1944 года:

«Тов. ПОПКОВ только за последнее время разоблачил большое количество преступного элемента. Все они были арестованы и осуждены Военным Трибуналом к разным срокам.

Тов. Попков во время подготовки к боевым операциям и в период боевых операций армии организовал проческу населённых пунктов и лесных массивов в местах размещения штаба и боевых порядков дивизии, тем самым предупредил возможность проникновения на территорию боевых порядков дивизии к/р шпионского, диверсионного и других элементов.

Тов. ПОПКОВ 19 октября 1944 года, выполняя специальное оперативное задание командования, в районе боевых порядков 15 стр. дивизии от разрыва вражеского снаряда тяжело ранен. Операцией ему ампутирована правая рука».

Победу майор Попков встретил с двумя орденами Красной Звезды и двумя орденами Красного Знамени. С такими наградами и послужным списком он мог смело рассчитывать на возобновление партийной карьеры. Но Попков делает другой выбор. Вернувшись в Сибирь, он обращается к практической работе. Диплом инженера в послевоенные годы открывал широкую дорогу для того, что мы сегодня называем профессиональной самореализацией. Горный инженер Попков с головой погружается в мирную, созидательную жизнь. Опыт руководящей работы и практические знания – не такое уж и частое соединение. В конце 1947 года Постановлением Совета Министров СССР образовано Управление Красноярского горного округа. Его руководителем назначили Попкова. Во главе организации он стоял четверть века. Одновременно Алексей Васильевич возвращается к литературным опытам, начатым ещё в конце 1930-х годов. Результат не заставил себя ждать. В 1950 году в Красноярске выходит его первая книга – роман «Счастливый путь».

С самого первого момента появления в литературе Попкова «полюбили» критики или те, кто добровольно взял на себя эту нелегкую работу. Так, на его дебютный роман с неестественной горячностью откликнулся московский прозаик Иван Арамилев. В первом номере журнала «Сибирские огни» за 1951 он выступил с развернутой рецензией с говорящим названием «Беллетризация темы». Арамилев, автор рассказов об охоте, жалуется читателям на чрезмерную перегруженность книги Попкова производственными деталями. Подобные упреки странно сочетаются с названием рецензии. Кроме того, Арамилева не устраивает образ директора шахты «Ударная» Иннокентия Налимова:

«Этот Иудушка Головлёв – член партии! Он упорно лезет вверх, делает блистательную карьеру. Обзаводится домом, коровой, телятами, становится начальником крупной шахты, женится на хорошей девушке. Все его низменные помыслы в одном: “набить карман и ходу!”. И он успешно набивает. Он враг новаторов, враг новой техники. Что там угольный струг или комбайн! Иннокентий Налимов даже врубовку не хочет допустить на свою шахту! Не признаёт! Он выезжает на обушке и мускульной силе шахтёров.

Чтобы получать премиальные, Налимов делает жульнические приписки к добыче угля. Пятьсот тонн “приплюсовал” за один месяц!

Перед нами законченный злодей, мерзкий в быту, в отношениях к родителям, очковтиратель на производстве, махровый бюрократ и консерватор. Можно ли поверить автору, что такой нравственный урод и кретин годами держится на ответственном посту и благоденствует?!»

Можно поверить, Иван Андреевич, можно… Арамилев учит сибирских издателей тому, как они обязаны были реагировать на рукопись Попкова:

«Как должно было поступить издательство, получив рукопись романа А. Попкова? Редакторы обязаны были сказать автору, что он представил не художественное произведение, а сырой материал к роману, фрагменты и заготовки; что над рукописью надо работать и работать!»

Критик не успокоился на достигнутом. Используя столичные связи, он перепечатывает сокращенный вариант текста не где-нибудь, а в «Литературной газете». В № 27 издания в том же 1951 году публикуется рецензия второй свежести под новым названием «О машинах и людях» с теми же самыми разгромными пассажами. Некоторые моменты были даже усилены. Если в журнальном варианте по поводу Налимова сказано: «Написав Иннокентия Петровича одной черной краской, автор начинает проявлять странное благодушие…», то в газетном тексте автор срывается в обыкновенное хамство, «намалевав Иннокентия Петровича одной черной краской…».

Конечно, никто не назовет первую книгу инженера Попкова шедевром. Но вот Иван Крутяков, выпускник Красноярского института цветных металлов 1964 года, вспоминает о том, что заставило его поступить в непростой для учебы вуз:

«К моменту выбора профессии попалась повесть Алексея Попкова… о горняках, их работе, переживаниях и испытаниях. Помню, был просто в восторге от прочитанного…»

Значит, что-то было в первой книге автора такое, что не укладывалось в рамки стандартного советского производственного романа. Но это знаем мы, а в начале своего писательского пути начинающий автор столкнулся с явным «непониманием» со стороны коллег по цеху. Подобный прием дебютной книги мог сломать любого новичка. Попкова «товарищеская критика» не остановила. В то время он уже работал над своей второй книгой – предметом нашего сегодняшнего разговора. О ней читатель узнал из редакторских заметок видного советского критика Николая Ивановича Замошкина. В апрельском выпуске журнала «Октябрь» за 1953 год вышли его «Заметки о редактировании». Разговор об еще не вышедшей книге начинается ровно и спокойно:

«Теперь о романе А. Попкова “Тайна голубого стакана”. Перед нами советский детектив, написанный как будто по всем положенным для этого жанра правилам».

Но практически сразу автор переходит к негативной стороне рукописи романа:

«В нем допущено столько натяжек, нагромождено столько разных “тайн”, что многое остается за рамками здравого смысла. Мыслимо ли, например, чтобы советские люди занимались розыском преступников в одиночку, целиком на свой страх и риск? Похоже ли на правду, чтобы советский геолог-патриот в полном одиночестве и в абсолютном секрете от всех окружающих работал над научным открытием? Роман А. Попкова перегружен случайностями настолько, что не всегда ясно, какую функцию выполняет тот или иной персонаж».

Вывод в отношении возможной литературной судьбы «Тайны голубого стакана» делается крайне неутешительный:

«Попадаются страницы настоящей пинкертоновщины. А. Попков поступил хорошо, взявшись за патриотическую тему, и очень жаль, что редактор не помог писателю совладать с большими трудностями, возникшими перед ним как автором детектива».

После такого разноса в центральном издании трудно было рассчитывать на то, что книга сможет дойти до читателя. Но Попков не сдавался. Конечно, определенную роль в издательском продвижении «Тайны голубого стакана» сыграло положение автора, его немалый авторитет среди земляков. А к тому времени Попков крепко осел на сибирской земле. 9 мая 1955 года книга была подписана в печать, а вскоре и появилась в продаже. Тридцатитысячный тираж «Красноярского книжного издательства» буквально растворился в воздухе. Теперь читатель сам мог убедиться, насколько обвинения столичного критика соответствуют действительности.

Действие в романе разворачивается стремительно. Уже в первой сцене молодой геолог Галина Ковригина получает таинственное послание, в котором содержится требование прекратить поиски такого-то минерала. В случае отказа автор записки обещает Галине нечто страшное:

«Не доводите дела до голубого стакана, иначе вас быстро найдёт Смерть!»

Галина быстро догадывается, что речь, скорее всего, идет о минерале Зет. Его залежи обнаружены на склонах горы Лысой неподалеку от поселка Первальный, в котором она живет и работает. Ковригина выезжает на место разработки минерала, где встречается с Борисом Подкорытовым. Когда-то он был влюблен в Галину, но теперь их дороги разошлись, тем более что Галина вышла замуж за Сергея Новикова – офицера Советской армии, который находится в госпитале после тяжелого фронтового ранения.

Параллельно поселковый участковый старший лейтенант Степан Гущин с помощью старого охотника Афанасия Спиридоновича Мошкова обнаруживает в тайге схрон диверсантов. Судя по обрывкам разговора, те задумали нечто страшное в отношении поселка и его обитателей. Старший лейтенант принимает решение не задерживать вражеских агентов, а, наблюдая за ними, выйти на их таинственного главаря.

В это же время майор Новиков, муж Галины Ковригиной, читает рукопись дневника неизвестного геолога. В нем рассказывается о событиях начала века, незадолго до залпов Первой мировой войны. Русский ученый в ходе одной из экспедиций обнаруживает таинственный минерал, обладающий поразительными свойствами. Своими действиями он может заживлять любые, даже самые страшные, ранения и болезни. В окружении геолога оказывается подозрительный субъект – некто Фёдор Маслов. В итоге выясняется, что улыбчивый и компанейский Фёдор – агент английской разведки. Попков недвусмысленно демонстрирует, что противостояние России с так называемым западным миром не ограничивается лишь годами советской власти. Замечу, что подобная деталь встречается не так часто в советских шпионских романах того времени. К геологу обращается представитель английской разведки с предложением продать сведения о целебном минерале. Русский ученый отказывается от сделки. Враг переходит к запасному варианту…

Нужно сказать, что роман Попкова отличается многолюдьем. Более того, читателя начинает кружить своего рода шпионская карусель. Главный враг чекистов обретает имя – Сандерс, потом ещё одно и ещё… Но новые имена только отодвигают его фигуру в тень, делая почти неуловимым. Персонажи, по поводу которых у читателя уже сложилось какое-то представление, неожиданно сбрасывают маски и оказываются совсем другими героями в буквальном смысле этого слова. У Галины Ковригиной обнаруживается сестра-близнец, что приводит к ещё одной сюжетной линии, знакомой нам по авантюрной литературе XIX века. Враги накапливают взрывчатку, используя старые шахтовые выработки. Там, в подземной полутьме, разыгрывается ещё один акт драмы. И хотя читатель знает, что всё должно закончиться хорошо, нагнетание атмосферы, безусловно, бьёт по нервам.

Не успел роман выйти, как появились первые отзывы на него. Очень живо откликнулся на публикацию «Тайны голубого стакана» выходивший в Красноярске альманах «Енисей». В № 16 за 1955 год мы находим целых два текста, посвященных разбору книги. В одном из них сравнивается роман Попкова со шпионской повестью «Красный рубин» другого сибирского писателя, Николая Шагурина. Показательно сравнение в пользу «Тайны голубого стакана»:

«Умением строить сюжет, создавать интригу А. Попков, несомненно, превосходит Н. Шагурина, в повести которого сюжет местами развивается вяло, прерывается пространными рассуждениями и отступлениями, которые без ущерба для повести можно было бы сократить. Сюжет у А. Попкова динамичнее». Приятное для автора книги замечание, учитывая жанровую специфику «Тайны…». Но вот вывод критика Бориса Беляева вводит в замешательство:

«Повесть А. Попкова во многом бы выиграла, если бы он, поработав над углублением характеров, оставив эпизоды борьбы с диверсантами, удалил бы из произведения “голубой стакан” и тому подобные наслоения, отдающие голой детективщиной».

В развернутой рецензии А. Каминского также встречаются замечательные советы автору:

«Капитан госбезопасности Подкорытов играет очень важную роль в деле поимки вражеской шайки. Для этой цели он носит личину карьериста и аморального человека. Носит удачно и вводит таким образом в заблуждение врагов. Но каков он на самом деле, каковы его чисто человеческие черты? Этого мы, к сожалению, так и не узнали».

Помимо этого критик даёт майору Смерша ряд «дельных» советов относительно техники слежки и высказывает несколько кровожадное недовольство по поводу малого количества смертей на страницах романа.

В № 11 журнала «Сибирские огни» за 1958 год новосибирский писатель Михаил Михеев в статье с хорошим названием «Больше внимания приключенческой литературе!» обрушивается на книгу:

«В повести В. Попкова “Тайна голубого стакана” (кстати говоря, самой слабой из всех прочитанных мною произведений) враги, чтобы, избавиться от неугодных людей, прибегают к услугам “голубого стакана”. Человек, напившийся из этого стакана, умирает. Конечно, голубой стакан выглядит куда эффектнее, чем скромная незаметная ампула с цианистым калием. Я согласен, что занимательность очень важная вещь, но, добиваясь ее, автор не должен забывать о логической житейской целесообразности…

Повесть В. Попкова очень непродуманна. В ней много лишних людей, много совершенно ненужных событий. Врагов в повести целая толпа, они открыто бродят по рудничному поселку, травят и шантажируют людей, а агенты госбезопасности придумывают сложные способы, чтобы их разоблачить и поймать».

Понятно, что после такого «теплого» приема судьба романа Попкова была предрешена. На долгие годы «Тайну голубого стакана» заносят в списки литературных курьезов, достойную лишь для снисходительного упоминания в качестве образца «кондового» шпионского романа.

В этом году исполняется семьдесят лет со дня первого издания романа Алексея Васильевича Попкова. Для нас очень важно, что роман возвращается к современному читателю в период, когда слова «тайная операция», «бдительность», «любовь к родине» обретают особое, живое значение. И звучат они со страниц книги, созданной советским инженером, разведчиком, писателем – человеком, знавшим то, о чем он пишет.

М.В. Хлебников, канд. философских наук

Над кругами, лесистыми холмами, золотя верхушки деревьев, только что взошло солнце. Раскинувшийся у подножия горы Лысой рудничный поселок Перевальный еще спал. Утопающие в зелени улицы были безлюдны.

Но геолог Галина Ковригина уже проснулась. Охваченная беспричинным беспокойством, она лежала в постели, не открывая глаз, и, в полусне, думала о том, что же ее так встревожило.

«Может быть, это от того, что долго нет писем от Сергея… Нет, не поэтому! Он выздоравливает, скоро выпишется из госпиталя, и недалек тот час, когда мы встретимся, чтобы больше уже не расставаться. Работа? Но с работой у меня все в порядке. За три года, проведенные на руднике, удалось сделать многое, хотя временами и казалось, что дни летят так быстро, что не успеваешь выполнить даже самое необходимое…»

Где-то далеко задорно пропел петух, ему звонко ответил другой, и снова стало тихо. Галина сообразила, что очень рано, и решила уснуть еще часок, как вдруг отчетливо услышала в соседней комнате странный шорох.

Она приподняла голову с подушки и прислушалась. Шорох повторился, казалось, кто-то пытается снаружи раскрыть окно.

Уронив на пол одеяло, Ковригина вскочила с постели, набросила халатик и быстро открыла дверь в смежную комнату, служившую столовой. Бросив взгляд на квадратные, без ставней, окна, она испуганно попятилась. Беззвучно распахнулась оконная створка, и из-под взвившейся занавески показалась загорелая мужская рука с большим перстнем на мизинце. На письменный стол упал голубой конверт, и рука мгновенно исчезла. Тут Галина не удержалась и громко вскрикнула. В дверь, ведущую в кухню, заглянула привлеченная шумом хозяйка квартиры Александра Ивановна Веселкова. Несмотря на ранний час, она была уже одета, отглаженная косынка покрывала ее голову.

По возрасту Александра Ивановна уже старушка. Но эта энергичная и подвижная, вечно чем-то занятая женщина не производила впечатления престарелого человека. И Ковригина порой поражалась, когда только она спит. У Веселковой было достаточно домашних хлопот, но она никак не соглашалась уйти на пенсию и продолжала работать уборщицей в рудоуправлении. Всю свою молодость Александра Ивановна, – Шура, как ее тогда звали, – прожила в прислугах, и работать ей приходилось почти круглые сутки. Труд стал для нее привычкой, впоследствии она не могла и минуты находиться без дела.

Веселкова испытала в жизни немало нужды и лишений и поэтому особенно отзывчиво и сердечно относилась к окружающим. Если кто-нибудь в трудную минуту обращался к ней, она всегда готова была помочь советом, ласковым словом, зачастую и деньгами. Поэтому старушку все искренне любили и ласково называли тетя Шура и даже тетя Шурочка.

Хозяйка квартиры привязалась к Галине с первого же дня их знакомства и относилась к ней, как к дочери.

Сейчас, увидев побледневшее от испуга лицо Ковригиной и голубой конверт, упавший на книги под раскрытым окном, она развела руками и покачала головой, не столько испуганно, сколько недоумевающе. Некоторое время Веселкова стояла молча, явно что-то обдумывая.

– Вот варнаки, ах и варнаки!.. – сердито повторяла она, качая головой. – Мало того что целыми ночами бродят по улице, так еще и окна вздумали открывать. Вот недогадливые, не могут иначе письмо девушке передать!..

Продолжая сердито ворчать вполголоса, тетя Шура подошла к квартирантке и ласково тронула ее за плечо.

– А ты, голубушка, не бойся! Может и хороший парень пишет. Лучше возьми-ка да прочитай, в чем он тебе объяснился…

– Откуда вы взяли, тетя Шура, что я боюсь? – шепотом ответила Ковригина, не отрывая взгляда от окна. – Мне даже ни капельки не страшно…

– Вот и я о том же говорю, – поддакнула старушка.

С пожарной каланчи донеслось пять гулких ударов. Галина обернулась к хозяйке квартиры, посмотрела на нее, как бы ища поддержки, и решительно подошла к столу. Разорвав конверт, она вынула сложенный вдвое листок толстой бумаги, заполненный прямыми печатными буквами, и прочитала вслух:

«Прекратите розыски минерала. Не тратьте напрасно времени и сил. А лучше всего будет, если вы как можно скорее покинете рудник. Не раздражайте Хозяина. Не доводите дела до голубого стакана, иначе вас быстро найдет Смерть!

Ваш друг».

Ковригина зябко повела плечами и невесело усмехнулась.

– Что за глупости! Каким-то стаканом вздумали пугать, – громко сказала она, как бы обращаясь к невидимому собеседнику, стоящему за раскрытым окном, и с деланым равнодушием бросила письмо на стол. Однако от Веселковой не ускользнуло, что лицо квартирантки резко изменилось. Густые, красиво изогнутые брови сдвинулись, на щеках вспыхнул румянец.

– Это какой же еще такой хозяин, кроме нашего народа, на руднике объявился, – возмутилась старушка. – Просто диву дивлюсь! Постой, постой… Стакан, говоришь…

И Александра Ивановна задумалась, как бы припоминая что-то.

– Это писал негодяй, да вдобавок еще и трус, – воскликнула Ковригина, и глаза ее гневно сверкнули. Она еще раз внимательно перечитала письмо. – Автор этой записки находится на руднике. Почерк его многие знают, поэтому он печатными буквами и написал. Угрожает, а сам боится. И кольцо на мизинце я где-то видела… Но у кого? Никак не могу припомнить!

– А ты знаешь, доченька, – строго прервала ее Веселкова, – дело-то ведь поворачивается на серьезное! Начинаю я кое-что припоминать. Вот, помнится мне, когда я была еще в девушках, лет тридцать тому назад, случилось такое же с моим хозяином… Его тоже пугали голубым стаканом… Но ты, голубушка моя, не бойся. Тогда власть была царская, продажная, честному человеку защиты искать было негде, а нынче совсем другое время. Этого дела так оставлять нельзя. Позвони-ка ты директору рудника или партийному секретарю… Звони сейчас же!

Невольно поддавшись настроению хозяйки, Ковригина быстро сняла телефонную трубку, но станция молчала. Девушка нервно стукнула по рычагу, индукции не было.

– Что, не отвечает? – взволнованно спрашивала старушка, вплотную прижавшись к плечу Галине. – Спят они там, что ли?

– Нет, тут что-то другое, – ответила Ковригина, – трубка не продувается. Аппарат испорчен или провода оборваны…

– Вот беда какая, – нахмурилась Веселкова. – Видно, не по нутру ты, дочка, кому-то пришлась. Что же делать-то, Галиночка?

– Сложа руки сидеть не буду. Действовать надо, тетя Шура, действовать! Пойду сейчас же в рудоуправление, сообщу пока дежурному, а дальше видно будет, как поступить…

Наскоро умывшись, Ковригина быстро оделась и выбежала из дому.

Улицы поселка были еще безлюдны. Лишь кое-где не спеша, по одному, по двое шли рабочие горного цеха. Подымая облако пыли, промчался табун рудничных лошадей, возвращающихся из ночного. Вдыхая полной грудью свежий воздух, насыщенный едва уловимым смолистым ароматом близкой тайги, запахами сосны и кипрея, Ковригина невольно замедлила шаг, чтобы поразмыслить над недавним происшествием.

«И чего это я так перепугалась, – думала она. – Ну что со мною смогут сделать, если я всегда на людях! Стоит ли сейчас поднимать тревогу. Еще смеяться будут, пожалуй. Скажут: из-за какого-то вздорного письма на весь рудник переполох подняла…»

Тут она увидела, что один из телефонных проводов оборван и лежит на земле. Галина вспомнила, что вчера поздно вечером, когда она возвращалась домой, ребятишки играли на этом месте в футбол. Яснее ясного, что они мячом и оборвали провод.

«Ох, какая же я трусиха! – посмеялась в душе над собою Ковригина. – Невесть что заподозрила… нет, не буду людей смешить, вернусь-ка я лучше домой, надену лыжные брюки, оседлаю лошадь и поеду по работам. О письме я директору и потом успею сказать…»

Солнце стояло уже высоко, когда Ковригина, осмотрев ближние канавные работы, решила проехать дальше, на левый склон горы Лысой. Густо испещренная закопушками, канавами и разведочными шурфами гора высилась, как лысая голова, над густым сосновым лесом, перемешанным с березняком и осинником. У подножия ее, петляя и пенясь, текла мелководная, но быстрая речка Безымянка.

Всякий раз, бывая в этих местах, Галина начинала осмотр работ с посещения старого, еще до революции заброшенного шурфа.

Вскоре после приезда на рудник Ковригина обнаружила здесь выходы ценного, но еще мало известного минерала. Несколько случаев дали Галине возможность убедиться в его удивительных свойствах… По настоянию Ковригиной главный инженер рудника после долгих споров согласился расчистить этот шурф и заново перекрепить. И теперь для Галины стало привычкой, бывая ежедневно на горных работах, обязательно хоть на несколько минут спуститься в шурф и поглядеть, что нового дала подземная разведка.

Напряженная трудовая жизнь на горных выработках вызвала у Ковригиной прилив бодрости. Галина совершенно забыла об утреннем происшествии и временами даже начинала негромко напевать что-то веселое.

Пробираясь по узкой тропинке в густых зарослях черемушника, она услышала сзади храп лошади. Тут же из-за кустов появился всадник в лихо сдвинутой на затылок соломенной шляпе. В его манере держаться в седле и во всей подтянутой фигуре чувствовалась военная выправка. Ковригина еще издали узнала в нем геолога Подкорытова, месяц тому назад прибывшего на рудник и назначенного ее заместителем. Галина невольно поморщилась. Еще в годы учебы в институте они были не только знакомы, но и дружны, а одно время Галина была даже слегка влюблена в Подкорытова. Потом их дороги разошлись, и Борис Подкорытов надолго куда-то исчез. Выйдя замуж за Сергея Новикова, окончившего тот же институт двумя годами раньше ее, Ковригина вычеркнула Подкорытова из памяти. Встретившись теперь с ним здесь, на руднике, она всем поведением дала понять Борису, что прошлое забыто и они не больше чем товарищи по работе. Подкорытов почувствовал это и держался с Ковригиной строго официально, как подчиненный с начальником. Но все же и теперь Ковригина нередко ловила на себе его пристальный, точно изучающий взгляд и всячески старалась не оставаться с Борисом наедине.

На вид Подкорытову можно было дать лет тридцать пять. Это был худощавый, выше среднего роста мужчина. Когда он увидел Ковригину, его загорелое несколько застенчивое лицо озарила радостная улыбка. Придержав лошадь и поздоровавшись, Галина подробно расспросила, на каких участках побывал Борис и как там идут работы. Когда деловой разговор иссяк, она умолкла, выискивая предлог, чтобы побыстрее разъехаться с Подкорытовым. Тот, очевидно, понял ее желание, но сделал вид, что не замечает этого, и оживленно спросил:

– Ну как, Сергей не собирается сюда приехать? Ему, горному инженеру, да еще и эксплуатационщику, было бы неплохо здесь побывать… Месторождение действительно очень интересное и перспективное, как вы мне не раз говорили.

– Трудно пока сказать, приедет ли Сергей. Все будет зависеть от его состояния. Но если и приедет, то едва ли будет здесь работать. Вы же знаете, что он чуть ногу не потерял, придется ему, видимо, возвращаться в институт на научную работу.

– Жаль, жаль, – протянул Подкорытов, но Галине показалось, что в его внешне сочувственных словах прозвучала нотка радости. И снова наступило молчание. Ковригина, склонив голову, то и дело отводила рукой ветки кустарника, обступившего едва заметную тропу, по которой они ехали.

– Скажите, Галина Васильевна, – неожиданно спросил Подкорытов, – неужели вы совсем забыли наши институтские встречи?

И, не дожидаясь ответа, взволнованно добавил:

– Юность, юность, как ты была хороша!

Его слова звучали так тепло и задушевно, что Галина, забыв свое намерение всегда держаться с Подкорытовым только строго официально, ответила также взволнованно:

– Да, вы правы, Борис Георгиевич. Студенческие годы – это самые лучшие годы.

Подкорытов уловил перелом в настроении Галины и с внезапной горечью сказал:

– Но в моей юности было мало радостных и светлых дней. И виновницей этого были вы…

– Я?.. – удивилась Ковригина.

– Да-да, именно вы, – горячо воскликнул Борис Георгиевич. – Знакомство с вами не принесло мне ничего, кроме горя. А я-то с первых наших встреч думал, что нашел в вас друга и спутника жизни…

Это было сказано с такой болью, что Ковригина с тревогой взглянула на собеседника. Голос его задрожал и оборвался. Но через мгновение он вновь заговорил:

– Вы понимаете, Галина Васильевна, я до сих пор не могу отдать себе отчета в том, что привлекло меня к вам. Не ваше матово-бледное лицо и не глаза, сияющие, а чаще всего так и искрящиеся смехом. Нет. Не внешность ваша произвела на меня впечатление с первых встреч. Поразил меня ваш жизнерадостный, энергичный характер, ваша целеустремленность, ваши творческие планы, порой казавшиеся фантастическими. Вы так увлекательно излагали их, что невольно заставляли собеседника соглашаться с вами, если даже до этого он и не верил вам.

– Вы едва ли помните, – Подкорытов слегка придержал коня, – что вскоре после нашего знакомства я пригласил вас в театр… И это я, юноша застенчивый и несмелый. Но я сумел преодолеть смущение. Вы долго отказывались, ссылаясь на то, что начинаются зачеты, времени и так нет, и все же вы согласились. Я даже не поверил сразу в ваше согласие и не помнил себя от радости при мысли, что целый вечер буду с вами! Но впоследствии я понял, что вас убедили не мои уговоры и уж, конечно, не чувство ко мне. В театр вы пошли только потому, что там шла «Анна Каренина», над судьбой которой вам лишний раз хотелось подумать и поплакать… А спутник – что? Он мог надоедать вам только в антрактах, а все остальное время вынужден был молчать и смотреть на сцену, если же ему было скучно, – мог отправиться в буфет!

– Этот вечер я помню, – в раздумье сказала Ковригина, рассеянно похлестывая лошадь прутиком, – вы были так молчаливы, что я подумала, не заняты ли ваши мысли чем-то другим, а потом решила, что вы вообще угрюмый и замкнутый человек. Я попыталась было заставить вас разговориться, но в конце концов оставила в покое…

– И я вам был очень благодарен за это, – прервал Подкорытов. – Я находился точно во сне, смотрел не на сцену, а на вас, никого и ничего не видел и не слышал, кроме вас одной. Именно в этот вечер я окончательно понял, что должен как можно чаще видеть вас, встречаться с вами. Я не знал еще, что это – любовь или только дружба. Я замечал, как все мое поведение, характер изменяются под влиянием этого чувства, но вы… – Подкорытов резко повернулся к Ковригиной, ехавшей вплотную возле него. – Вы остались такой же, какою я увидел вас впервые: веселой, неугомонной, переполненной все новыми и новыми смелыми планами. Я часами выслушивал ваши проекты… И как ни старался порою изменить тему наших разговоров – все было безуспешно. И в конце концов я увлекся вашими фантастическими идеями…

– Борис Георгиевич, – попыталась остановить его Ковригина, – зачем вспоминать об этом? Ведь все это ушло и уже никогда не вернется. – Она усмехнулась и продолжала: – К тому же, мне кажется, что вы идеализируете меня. На самом деле я не была таким увлекающимся романтиком, как вы рисуете.

– Нет, нет, – запротестовал Подкорытов, – если вы позволите, я вам напомню один эпизод! Все наши встречи неизгладимо врезались мне в память… – Он умолк и с горечью добавил: – Но эта помнится особенно ясно. Шли зимние каникулы. Погода стояла на редкость теплая, безветренная. Приготовив заранее две пары лыж, я еще до завтрака побежал в общежитие, чтобы пригласить вас на прогулку по лесу. Я постучал в дверь, мысленно подготовил фразу, с которой начну разговор, и боком пролез в комнату. И тут мною овладела непростительная робость, я готов был убежать, но ноги перестали слушаться меня. Я был, как в тумане, ничего не замечал перед собой, почти ничего не слышал…

«Вот видишь, – сказали вы кому-то, – я же говорила, что он придет!» Громко смеясь, вы схватили меня за руку и вытащили на середину комнаты. «Вот мой новый поклонник! Это в отместку тебе за то, что ты не обращал на меня никакого внимания, пока сдавал экзамены!..»

Немного оправившись от смущения, я увидел возле окна своего однокурсника Сергея Новикова. Он не сводил с вас влюбленных глаз, и тут… только тут я понял, что по-настоящему, глубоко люблю вас, но вы, вы любите другого. Сергей, не смущаясь моим присутствием, заключил вас в объятия и закружил. Я видел, что вам доставляет удовольствие его близость, и ушел. Ушел так, что вы даже не заметили моего исчезновения…

Подкорытов замолк и искоса взглянул на Ковригину. Лицо ее было одновременно и смущенным, и радостным, щеки порозовели. В уголках губ таилась едва заметная улыбка. Подкорытов хотел еще что-то сказать, но в это время тропа вывела их на обширную поляну, изрытую глубокими ямами и заваленную породой, извлеченной при проходке шурфа. Остановив лошадь возле навеса, Ковригина спрыгнула с седла. Сидевший неподалеку на пеньке горняк, увидев геолога, предупредил, что под землю спускаться нельзя: сейчас там начнутся взрывы.

Ковригина постояла, подумала и с улыбкой сказала подошедшему к ней Подкорытову:

– Хорошая у вас память, Борис Георгиевич, но кое-что вы и упустили…

По лицу ее было видно, что она с трудом сдерживается, чтобы не расхохотаться. Подкорытов с недоумением взглянул на нее. Лукаво глядя на него, Галина сказала:

– Вот вы все вспоминали о своей любви ко мне, а я в нее все-таки не верю! Если любишь человека, то как можно спутать его с другим?.. – И с лукавством добавила: – Вы не забыли, как Нине в любви объяснялись?!

Подкорытов заметно смутился.

– Ну, знаете, Галина Васильевна, тут я не виноват, – оправдывался он. – Такое поразительное сходство введет в заблуждение любого…

– Да, – подтвердила Ковригина, – я и сестра на редкость похожи друг на друга. Даже покойная мама, когда мы были еще детьми, чтобы не путать нас, заплетала нам в косички ленты разного цвета. Мы с Ниной близнецы, но даже и в этом случае такое сходство встречается очень редко. Разница между нами лишь в том, что Нина чуть выше меня и в плечах пошире…

Теперь и Подкорытов с улыбкой вспомнил, как он, встретив однажды Галину в парке, осмелел и разразился взволнованной речью. К его удивлению, девушка с недоумением взглянула на него, а когда он хотел взять ее за руку, неожиданно громко расхохоталась. Вскоре же выяснилось, что Борис разговаривал с Ниной Ковригиной, приняв ее за Галину. Сергей и Галина долго от души смеялись над ним, узнав об этом случае.

– А где сейчас ваша сестра? – спросил он.

– В Москве. Перед войной она окончила институт иностранных языков, потом была на фронте, а сейчас работает переводчицей. Кстати, а куда вы, Борис Георгиевич, так внезапно исчезли после окончания института?

Подкорытов нахмурился.

– Я был занят одной работой, о которой мне не хочется говорить.

Тон, которым были сказаны эти слова, вызвал у Ковригиной какое-то неясное чувство настороженности. Ей хотелось задать собеседнику еще один вопрос, но в это время из шурфа вылез горный мастер и, увидев Ковригину, радостно сказал:

– Ну, Галина Васильевна, вы оказались правы! Мы вышли на богатое рудное тело. Будете спускаться под землю?

– А как же, для этого я и приехала! Вы, Борис Георгиевич, поезжайте в управление, я тоже скоро там буду.

Кивнув головой, Галина направилась к шурфу, а ее заместитель, отведя лошадь в сторону, легко вскинул в седло свое тело и рысью взял с места.

Ковригина вернулась в рудоуправление заметно возбужденной и, видимо, довольной результатами осмотра шурфа.

В большой комнате, где размещалось геологическое бюро, она застала только Подкорытова. Склонившись над планшетом, он начисто отрабатывал чертеж геологического разреза. Услышав шаги, Подкорытов поднял голову.

– А-а, Галина Васильевна, надолго же вы задержались! Я уже хотел посылать за вами. Вас несколько раз спрашивал Геннадий Иванович и сказал, чтобы вы шли к нему, как только появитесь.

– Зачем я ему нужна? – спросила Ковригина, оправляя перед карманным зеркальцем, закрепленным рядом с карандашами и компасом в полевой сумке, волосы, рассыпавшиеся от быстрой езды.

– Не знаю, но он прямо-таки требовал вас немедленно к себе. Так и сказал: не-мед-лен-но!

Галина закрыла сумку и вышла. Проводив ее глазами, Подкорытов снова склонился над чертежом.

Когда Ковригина вошла в кабинет главного инженера рудника Комлева, она сразу почувствовала, что он чем-то серьезно озабочен. Молча указав ей на стул, главный инженер сказал:

– Мы получили директиву из главка увеличить добычу руды в четвертом квартале почти в полтора раза. Задание ответственное, требуется серьезная подготовка рудной базы. Вот по этому вопросу я и разыскивал вас сегодня с утра. Давайте будем разбираться. Какие у вас имеются графические материалы, где и откуда будем брать руду?

– Да, задание нелегкое, – согласилась Ковригина, – но полагаю, что мы с ним справимся. Я только что осмотрела тот старый шурф, на восстановлении и дальнейшей проходке которого неоднократно настаивала. Помните, вы долго не соглашались и средства дали совсем недавно. А результаты разведки поразительные! Мы сегодня вышли на богатую руду. Разрешите, я покажу на чертеже…

Ковригина взяла карандаш и подошла к висевшему на стене плану рудника. С лица Комлева постепенно исчезла озабоченность, чувствовалось, что он согласен с выводами старшего геолога и доволен ими.

– Много было различных мнений о том, как ускорить разведку, – сказала Ковригина, – но я твердо верила, что предложенная мною методика позволит быстрее дать заключение, есть ли здесь то, что ми ищем, и каковы запасы. Сейчас вы убедитесь, что мой принцип организации разведки оправдал себя. Взгляните еще раз на карту…

Этот шурф, заложенный еще до революции и заброшенный неизвестно почему, – оживленно говорила Ковригина, – помог разобраться во многом. О нем мне сообщили старые горняки. Сохранился он хорошо, так как крепление было сделано из лиственницы и поэтому почти не погнило. Потребовалось лишь незначительное восстановление, главным образом ходового отделения. Я успела осмотреть шурф, зарисовать обе стороны рудного тела и провести опробование. Результаты очень хорошие! Здесь, западнее шурфа, мы пробурим еще три стометровых скважины и после этого сможем приступить к эксплуатации.

Комлев молчал, не спуская глаз с кончика карандаша, которым Ковригина водила по изгибам предполагаемого контура рудного тела. Он знал на память нанесенные на ватман подземные выработки. Сознавая, какая сложная задача поставлена перед коллективом рудника, Геннадий Иванович, подумав немного, сказал:

– Что ж, вы доказали свою правоту, спорить не приходится. Но вы проделали, можно сказать, только незначительную частицу работы, главное – впереди. Добычу из нового месторождения теперь придется решать комплексно, и это меня изрядно беспокоит!

Ковригина пристально взглянула на главного инженера: она поняла, на что он намекает. Собираясь с мыслями, Галина присела, продолжая задумчиво рассматривать карту, и вдруг спросила:

– Скажите, вам не приходилось знакомиться с материалами геолога Дорогина, который задолго до революции занимался изучением нашего месторождения?

Комлев удивленно посмотрел на нее.

– Нет, не приходилось. Это не тот Дорогин, которого вы как-то называли первооткрывателем нашего рудника?

– Да, он самый. Труды Дорогина почти не издавались, многие дневники и записи утрачены. Сам Василий Степанович умер при весьма загадочных обстоятельствах… Так вот, он тоже рекомендовал изучать и отрабатывать здешнее месторождение комплексно, потому что в наших рудах имеются, помимо медных, и другие минералы, которым он придавал особое значение.

Главный инженер поднялся, внимательно посмотрел на Ковригину и сказал:

– Да, с этой точки зрения Дорогин прав. Практика подтверждает его выводы. Не знаю, как мы сумеем организовать извлечение этих минералов, но то, что они сопутствуют нашим рудам, – несомненно. Кстати, я вам покажу любопытный документ, найденный в геологическом архиве. Некоторые утверждают, что он составлен Дорогиным.

Комлев подошел к сейфу и вытащил папку.

– Вот, посмотрите!

Ковригина вгляделась в развёрнутый Комлевым подклеенный на истертых сгибах чертеж и уверенно сказала:

– Предположение вполне правильное, этот чертеж составлен Дорогиным. Я хорошо знаю его почерк. Смотрите, – внезапно воскликнула она, – да ведь это же разрез того самого шурфа, который мы только что восстановили!

– Ой, путаете вы что-то, Галина Васильевна, – недоверчиво произнес Комлев.

– Уверяю вас – нет! Вглядитесь хорошенько: размеры и глубина шурфа совпадают. Что же касается автора, то категорически утверждаю, что чертеж сделан Дорогиным. Это я вижу, прежде всего, по условным обозначениям. Мне ли не знать такого характерного, склоненного влево почерка! Ведь я в институте изучала материалы, которые остались после Василия Степановича. Я прочитала также курс его лекций, ещё при жизни Дорогина отпечатанных на гектографе очень небольшим тиражом.

– Искренне вам завидую, – сказал Комлев. – Я много слышал о Дорогине, но трудов его в руках держать никак не приходилось.

– Да, его труды являются большой редкостью, но я многое прочла, поэтому и знаю, что Василий Степанович является не только первооткрывателем нашего рудника, ему же принадлежит и честь открытия необыкновенных свойств неизвестного до него минерала Зет, – как он его назвал, – который почти повсеместно сопутствует нашим рудам. Правда, Василий Степанович не успел дать полный химический анализ найденного им минерала, не указал точно ни его местонахождения, ни приблизительных запасов. Меня очень заинтересовали, больше сказать, увлекли труды Дорогина… Вот почему я поехала сюда, работаю здесь уже три года и не уеду, ни за что не уеду отсюда до тех пор, пока не завершу то, что не успел сделать Дорогин!

Ковригина задумалась, глядя на выцветшие, местами полустертые линии чертежа, и, точно про себя, тихо проговорила:

– Война застала меня в институте. На фронт меня, как я ни просилась, не взяли. Даже мужчин-старшекурсников освободили от мобилизации и велели доучиваться, а о нас, женщинах, и говорить не приходилось. Я места себе не находила, и не попадись мне в то время материалы Василия Степановича, я, пожалуй, самовольно уехала бы на фронт. Но после того как столкнулась с лекциями Дорогина, я решила посвятить все силы исследованиям открытого Дорогиным минерала и целыми днями сидела в библиотеке, изучала его отчеты, делала выписки, испытывая удовлетворение от сознания, что буду полезна Родине, что вызову к жизни еще неразведанные богатства ее недр.

Ковригина взволнованно прошлась и продолжала также горячо:

– А когда мне стало вполне ясно, какое огромное практическое значение имеет минерал Зет непосредственно для укрепления обороны, я дала клятву посвятить себя этому делу. И сколько бы ни потребовалось трудов и времени, я не успокоюсь и не отступлю от цели, пока не узнаю всего об этом чудесном минерале! Уже тогда я переименовала минерал Зет в минерал Дорогина: Василий Степанович вполне заслужил эту честь…

– Это хорошо, что вы знаете так много, – одобрительно заметил Комлев. – Ну, а скажите, вы сами-то убедились в присутствии минерала Зет в наших рудах или только разделяете теоретические предположения Дорогина? Следы интересующих нас элементов действительно обнаружены, это и я могу подтвердить, но являются ли они доказательством присутствия минерала Зет?

– Являются, Геннадий Иванович, являются, – твердо сказала Ковригина. – Я в этом убеждена! Вы знаете, Геннадий Иванович, ведь я все время работы на руднике только тем и занята, что проверяю предположения Василия Степановича. Я делаю то же, что в свое время делал и он, только повторяю его опыты на более широкой основе.

– Понимаю, – кивнул головой Комлев, и его седина серебром сверкнула в лучах солнца. – Мне нравится ваша уверенность! Наши советские специалисты именно такими и должны быть в решении сложных вопросов – смелыми, дерзновенными, но… почему вы не поставили в известность о своих опытах меня, вашего непосредственного начальника, главного инженера? Я знаю, – заметил он поднятую в знак протеста руку Галины, – что вы предпочитаете все вопросы решать с директором рудника, а меня иной раз позволяете себе обходить. Но вы забываете, что, во-первых, я несу ответственность за всю техническую политику на руднике, а во-вторых, ведь я тоже мог вам во многом помочь! Почему вы не поговорили со мной?

– Вы, очевидно, забыли, Геннадий Иванович, что я обращалась к вам несколько раз, просила выделить людей…

– И всегда получали отказ, – подхватил Комлев, – не правда ли? А вы подумали о том, велика ли здесь моя вина? Вы решили про себя: вот чиновник, бюрократ, ему ни до чего дела нет! Не отрицайте, – сказал он, видя, что Ковригина хочет возразить, – вы могли так подумать… Может быть, даже плакали втихомолку, в уголке. Но не задумались над тем, что только год назад закончилась война, у главного инженера нет помощников, и он работает один, отдуваясь за всех? Но как только представилась возможность, я вам сразу же выделил людей и средства.

– Спасибо, но тогда зачем же вы упрекаете меня, – запальчиво сказала Ковригина, – выходит, мы не понимали друг друга. Я полагала, что вы считали мои требования глупой, никчемной затеей…

– Нет-нет, – возразил Комлев, – вы глубоко ошибаетесь. В существование минерала Зет или, как вы его называете, – минерала Дорогина, я тоже верю. А недостаточная моя помощь объяснялась, как я уже сказал, простой причиной: у меня не было и нет в запасе свободных геологов. Но сейчас я постараюсь наверстать потерянное время. Давайте не будем ссориться! Если вы согласны, можете привлечь к своим исследовательским работам вашего заместителя – Бориса Георгиевича Подкорытова… Ну как, не возражаете?

Ковригина задумалась. Комлев почувствовал ее колебания и не торопил с ответом. Конечно, кому как не ей, смело взявшейся за проверку правильности опытов ученого, умершего много лет назад, решать, кто будет ее помощником. И уж если эта женщина, такая хрупкая и боязливая на вид, убедилась в присутствии редкого компонента в рудах месторождения, то она не остановится на полпути и не успокоится до тех пор, пока не добьется своего. Значит, нужно дать ей возможность подумать, взвесить…

Комлев еще раз взглянул на Ковригину и отвел глаза. В открытое окно кабинета виднелось синее безоблачное небо.

Июнь был на исходе. Слепящее солнце заливало жгучими лучами изумрудные, словно застывшие в неподвижном воздухе, кроны кедровника, широкую, отражающую свет дорогу и густо заросшие цветами луга.

Думая о Подкорытове, Ковригина испытывала странное чувство. В первую минуту, когда она увидела его на руднике, ей захотелось поделиться с ним своими сокровенными мыслями, которые беспокоили и терзали ее, рассказать о трудностях, попросить помощи. Она даже собиралась предложить ему вместе работать над изучением свойств минерала Зет.

Она понимала, что Борис охотно помог бы ей. Но какое-то не совсем осознанное чувство настороженности удержало ее от такого шага. Пусть она знает Бориса по институту, пусть они вместе учились, дружили. Но где он был все это время, чем занимался? Ей неизвестно. Так имеет ли она право открывать секрет человеку, в жизни которого не все для нее ясно?

И вот теперь, еще раз обдумав этот вопрос, Ковригина без колебания ответила главному инженеру:

– По-моему, лучше, если мы не будем привлекать Подкорытова.

– Дело ваше, я не настаиваю, – сказал Комлев, – но он опытный специалист и, бесспорно, сумел бы оказать вам большую помощь.

– А я почему-то думаю наоборот, – возразила Ковригина, – мне временами кажется, что Подкорытов будет мешать, а не помогать. Лучше я подберу кого-нибудь из молодых, недавно окончивших институт…

– Делайте, как вам лучше, Галина Васильевна, – согласился Комлев после минутного раздумья, – у меня только одна цель – помочь вам. У меня в свою очередь есть к вам вопрос, – продолжал он. – Мне бы очень хотелось знать, что помогло вам установить наличие в наших рудах минерала Дорогина?

Лицо Ковригиной просветлело, в голосе звучали теплые нотки, когда она начала:

– Это случилось вскоре после того, как я приехала на рудник… Выкраивая время от основной работы, я сразу же начала разыскивать места, в которых проводил изыскания Василий Степанович. Где только я не побывала! Исходила по окрестным горам десятки километров… И как же интересно это случается в жизни… – невольно улыбнулась Галина, – установить наличие минерала Дорогина мне помог дождь. Да-да, самый обыкновенный дождь, – повторила она, заметив недоумение на лице Комлева. – Однажды рано утром я, как всегда, собралась в разведку. Захватив фотоаппарат и дюжину заряженных кассет, я решила обследовать южный склон горы возле речки Безымянной, где до этого не успела побывать.

День выдался тихий, погожий. К обеду я успела обойти интересовавшие меня места. Запас фотопластинок был почти исчерпан, и я пожалела, что у меня с собой мало кассет. Нужно было возвращаться домой, но тут неожиданно хлынул проливной дождь, а плащ я не захватила.

Быстро перебежав большую поляну, потом маленький перелесок, я почти скатилась по скользкому от дождя склону горы. У подножия ее журчал крохотный ручеек с удивительно прозрачной водой.

Я огляделась и вдруг заметила длинный узкий проем, похожий на пещеру. Так как ливень все усиливался, мне пришлось добежать до этой щели и укрыться в ней. Немного привыкнув к темноте, я разглядела, что щель уходит далеко вглубь горы, образуя высокий извилистый коридор. Пройдя по нему до поворота, я вынуждена была вернуться, потому что меня окружила кромешная мгла, а ни фонарика, ни спичек со мной не было.

Разочарованная вернулась я к выходу, размышляя о происхождении пещеры. Внезапно я вспомнила, что в пояснениях к чертежам Дорогина упоминалось о пещере. Мне хотелось верить, что я попала именно в нее. Переждав дождь, я вышла из укрытия и сфотографировала ручеек и отвесный склон горы.

К этому времени небо вновь прояснилось, засияло солнце, и я рассчитывала, что получу прекрасный снимок. Но…

– Почему же «но»? – спросил Комлев.

– Потому, что когда я вечером проявила мои негативы, все они оказались безнадежно испорченными. Да вот, взгляните…

Достав из сумки несколько фотографий, Ковригина протянула их главному инженеру.

– Да, действительно, – сказал он, разглядывая отпечатки и негативы, – ваши пластинки, Галина Васильевна, подверглись воздействию каких-то весьма активных химических сил!

Снимки, которые Комлев держал в руках, были испещрены множеством точек.

– Это минерал Дорогина бомбардировал пластинки элементами своего распада, – объяснила Ковригина. – Он расписался в своем присутствии!

Комлев молчал, вглядываясь в негативы.

– Вы все еще сомневаетесь, Геннадий Иванович? – нарушила тишину Ковригина.

– Нет, теперь уже не сомневаюсь, – взволнованно ответил Комлев, и лицо его стало почти торжественным. – Я поражен, вы, Галина Васильевна, сделали ценнейшее открытие и едва ли даже сами ясно представляете, какую важную задачу, и научную и практическую, вам удалось разрешить!

– Ну, что вы, Геннадий Иванович! Это же не мое открытие. Автором его является Дорогин! Моей заслуги здесь нет никакой.

Комлев помолчал и негромко спросил:

– Я надеюсь, вы тщательно проверили причину засвечивания снимков…

– Да, но на этот раз я не стала фотографировать. Взяв кассету с незанятой пластинкой, я обернула ее двойным слоем черной бумаги и ночью, в абсолютно темной комнате, подложила под образец породы, отбитой от стенки пещеры. Наутро я проявила пластинку, и что вы думаете? На негативе отпечатался контур положенного на нее рудного образца, а пластинка, кроме того, снова оказалась испещренной мелкими и мельчайшими черными точками. Да я сейчас принесу вам этот негатив, он хранится в моем сейфе…

Прервав свой рассказ, Ковригина, напевая вполголоса веселый мотив, быстро вышла из кабинета главного инженера.

Пройдя в геологоразведочное бюро, где по-прежнему в одиночестве, углубившись в чертеж, сидел ее заместитель, Галина отомкнула тяжелую дверцу несгораемого шкафа и протянула руку за негативом. Но тут же она резко наклонилась вперед и недоумевающе взглянула внутрь шкафа. Негатива и отпечатков с него в сейфе не оказалось. Ковригина вскрикнула и бессильно опустилась на стул, не сводя глаз с широко распахнутой дверцы сейфа.

Услышав слабый крик, Подкорытов вздрогнул и взглянул в сторону Ковригиной.

– Галина Васильевна, что с вами? – встревоженно вскрикнул он.

Увидев, что Ковригина сидит бледная и испуганная, Борис Георгиевич вскочил, налил в стакан воды из графина и подошел к Ковригиной. Почти тут же Галина потеряла равновесие и упала бы со стула, если бы крепкая рука не подхватила ее.

– Что случилось? – повторил Подкорытов. – Вам нехорошо? Выпейте воды…

Он приподнял голову Галины и хотел влить ей в рот хотя бы несколько капель воды. В это время в дверь комнаты раздался негромкий, но настойчивый стук, еще через минуту дверь с легким скрипом отворилась. Ковригина глубоко вздохнула и закрыла глаза, как бы утомленные резким светом. Внезапно она охватила руками шею Подкорытова. Стакан упал на пол и разлетелся вдребезги. Борис Георгиевич мгновение колебался, а потом, не обращая внимания на открывшуюся дверь, он, потеряв самообладание от близости любимой женщины, крепко обнял ее и начал покрывать лицо поцелуями, громко шепча:

– Галиночка, родная моя… Если бы только ты знала… Ведь я люблю тебя! Люблю давно… Не отталкивай меня!..

Некоторое время Ковригина сидела не двигаясь, не сопротивляясь, как бы ничего не слыша и не чувствуя. Потом, осознав, что происходит, она резко отняла руки и оттолкнула Подкорытова. Глаза ее вспыхнули, и она с гневом поднялась:

– Если раньше я уважала вас, как товарища, то сейчас вы противны мне! Вы низкий человечишка, с мелкой душонкой, вас можно только презирать! У меня такое несчастье, а вы подумали… Стыдитесь!

Ощутив неожиданный прилив сил, Ковригина замкнула сейф, стремительно повернулась и хотела выйти из комнаты, но столкнулась на пороге с человеком в одежде горняка. Он видел всю сцену и как бы в нерешительности замер у входа. Радуясь возможности прервать неприятный разговор, Ковригина сделала шаг навстречу вошедшему, но ее приковали к месту неестественно злые слова Подкорытова:

– Вам может дорого стоить сегодняшняя сцена!..

«Кто вымолвил эти слова? Неужели Борис? Нет, не может быть! Зачем ему меня запугивать, да еще при постороннем?»

Ковригина взглянула на Подкорытова и поразилась. Обычно застенчивое лицо его сейчас было искажено злобой. Перед нею стоял незнакомый человек. В этот миг он был буквально страшен.

Не помня себя от негодования, Ковригина опрометью выбежала из комнаты, прижав руки к груди, чтобы унять неистовое биение сердца.

Проводив ее взглядом, горняк нерешительно шагнул к Подкорытову:

– Я, товарищ инженер, только что из шахты вышел… заместителя директора жду… Просили передать, крепежник кончается, разведочный штрек вот-вот остановится…

Но вместо ответа Подкорытов в отчаянии опустил голову на руки.

Увидя это, человек в одежде горняка бесшумно вышел из комнаты, на его лице играла довольная улыбка.

Плотно укатанная гравийная дорога петлями поднималась к перевалу. Слева, сразу от полотна шоссе, спускался крутой стеной обрыв, густо заросший шиповником и боярышником. У подножия его кипела, перепрыгивая через камни, Безымянка, как бы стараясь обогнуть Лысую гору и вырваться на широкий простор полей.

В эти утренние часы дорога была пустынна. Только одинокий всадник, подстегивая плетью коня, рысцой поднимался в гору. Начальник рудничного отделения милиции старший лейтенант Гущин ехал в город с докладом о своей работе. Он мог бы добраться туда и автобусом, но предпочел выехать двумя часами раньше верхом, чтобы не торопясь достигнуть города и без помех еще раз продумать самое главное, что собирался сказать в своем докладе.

Гущин еще совсем молодой человек с приятным располагающим к себе лицом. Как и многие бывшие фронтовики, он был несколько вспыльчив, но отходчив, обладал пытливым умом.

Война не только многому научила Гущина, но и выковала его характер. В прошлом хороший физкультурник, он стал крепким и выносливым офицером, легко переносящим невзгоды и временные лишения. Командуя на фронте сначала взводом, а потом и ротой разведчиков, старший лейтенант в совершенстве овладел нелегким искусством бесшумно и скрытно проскальзывать между вражескими дозорами, устраивать в тылу противника засады, снимать часовых и добывать «языков». Зоркий все замечающий глаз, умение обобщать и анализировать факты пригодились Гущину и после демобилизации из армии, когда он пошел на службу в органы советской милиции. Гущин, как и на фронте, чувствовал себя разведчиком. Вскоре он стал одним из лучших начальников отделений.

Часто проезжал Гущин по этой дороге и всякий раз не мог не любоваться лесными красавцами деревьями и причудливыми, все время изменяющимися очертаниями окрестных гор. Внезапно он услышал отдаленный крик. Оглядевшись кругом, старший лейтенант увидел высоко на холме, позади себя, человека, быстро сбегающего по склону. Человек призывно размахивал кепкой и что-то кричал, явно обращаясь к Гущину. Тот придержал коня и стал ожидать. Бежавший, поняв, что замечен, убавил шаг и вытер вспотевшее лицо. Когда догонявший приблизился, Гущин узнал в нем старого лесника Мошкова…

Встречаются люди, которые, перевалив через средние годы, потом как бы перестают стариться, сохраняя моложавость и подтянутость до конца жизни. Таким моложавым и нестареющим человеком был и Афанасий Спиридонович Мошков.

Невысокого роста, худощавый, всегда опрятно одетый лесник, казалось, не знал устали. И хотя ему давно уже перевалило за шестьдесят, в его облике не замечалось и малейших признаков дряхлости. Каждый, кто хоть однажды встречал Мошкова, надолго запоминал его продолговатое без складок и морщин лицо, пушистые седые брови, густые свисающие вниз усы и редкую бороду. Во взгляде серых, все еще не утративших блеска глаз чувствовались природная сметка и неистощимая энергия.

Гущин подружился с дедом Афанасием еще в прошлом году, когда больше месяца бродили вместе по тайге, выслеживая коз.

Приблизившись, лесник поздоровался и молча пошел рядом с лошадью. Вынув из кармана кисет и трубку, он на ходу закурил и глубоко затянулся несколько раз подряд. Искоса поглядывая на него, Гущин сразу же определил, что старик чем-то взволнован.

– Уж не на медведя ли ты, Афанасий Спиридонович, нарвался? – улыбаясь, спросил он.

– А что мне медведь, я их на своем веку повидал немало… – Голос у старика был слегка с хрипотцой, как у всех заядлых курильщиков. – Нет, Степан Петрович, у меня к тебе дело поважнее! Находка мне попалась, а разобраться в ней придется тебе. Давай-ка пройдемся по лесу!

– Да что там такое? Расскажи!

– Рассказать-то я тебе дорогой кое-что расскажу, а остальное сам увидишь. Мне близко-то подойти не пришлось, поэтому я толком всего не знаю. Сворачивай вон на ту тропинку, товарищ старший лейтенант!

– Слушай, Афанасий Спиридонович, мне, конечно, не трудно прогуляться с тобой, было бы зачем. Меня в город вызвали, опаздывать не полагается, начальство ждать не любит: мигом замечание схватишь!

– От такой задержки с тобой худого не приключится. Как поглядишь на мою находку да разберешься, что к чему, так тебя не ругать, а хвалить будут! Да ты много времени и не потратишь, отсюда идти недалеко. Вот только коня придется ко мне на заимку завести – по тайге на нем не проехать, да и мешать он нам будет…

Старик говорил так настойчиво и убедительно, что старший лейтенант не смог больше возражать. За время совместных скитаний он хорошо изучил характер Мошкова: лесник не стал бы тревожить его по пустяковому делу. Беспокоила, правда, Гущина непредвиденная задержка в пути, но он тут же постарался успокоить себя: «Времени впереди еще много, успею к сроку до города добраться!»

Приняв такое решение, он спрыгнул с лошади и повел ее в поводу. Вскоре они свернули к шоссе на лесную тропу, и Мошков, идя рядом с Гущиным, начал вполголоса рассказывать о том, свидетелем чего он оказался в это утро. И чем дальше рассказывал старик, тем все с большим интересом слушал его старший лейтенант.

– В первый раз самолет прилетел тоже на рассвете, когда чуть забрезжило, – медленно, вспоминая все подробности, говорил дед. – Прилетел и давай кружить на одном месте. Я было встревожился – не горит ли где? Походил, походил по тайге – ни дыма нет, ни запаха не слышно. Зачем же, думаю, он прилетал?..

– Ну и что в этом особенного? Появился самолет и пролетел дальше, мало ли их тут летает! Почему он тебя так заинтересовал?

– А потому, Степан Петрович, – вразумительно сказал Мошков, – что было это не раз и не два. Он тут всю неделю летал и всегда в одно и то же время. Вот это меня и насторожило…

Гущин хотел было снова успокоить старика, но, взглянув на его хмурое лицо, промолчал.

– Сегодня я был недалеко от того места, где он всегда кружит, и стал следить за ним. Как услышал я гул, так и подбежал поближе. Только как ни спешил, а все равно опоздал: еще издали видно мне стало, как самолет покружился над поляной, сбросил что-то и полетел дальше. А я все бегу… Гляжу: два парашюта раскрылись, но только на них не люди, а груз какой-то привязан. Один упал у Веселого лога, где с тобой прошлой осенью кочевали, а другой зацепился за сучок на сосне возле Гнилого болота. Тут я и побежал на рудник, чтобы тебя известить…

Рассказывая, старик так быстро шел по тропе, что Гущин едва поспевал за ним. Наконец они приблизились к заимке Мошкова, обнесённой высоким частоколом. Высокая, крепкая изба весело глядела на поляну двумя окнами. В одном из них мелькнула и тут же скрылась вихрастая мальчишеская голова.

– Это что же, Николай у тебя гостит? – спросил Гущин, заводя коня в калитку.

– Он самый, на каникулы приехал! – Лицо старика озарилось счастливой улыбкой. – Мне возле него теперь повеселее стало, а только ему-то самому нерадостно: все один да один дома. Я ведь целыми днями по тайге брожу, а иногда и на ночь там остаюсь…

Гущин еще раньше слышал кое-что об этом смышленом пятнадцатилетнем пареньке. Отец Николая, сын деда Афанасия, погиб на фронте в первые дни Отечественной войны. Воспринял Мошков утрату сына тяжело, но переживал ее по-своему. Он не заохал, не заплакал, а только крепко стиснул зубы и ушел в тайгу, оставив раскрытыми настежь и дверь в избу, и калитку во двор. Больше недели пробыл он тогда в лесу и никому впоследствии словом не обмолвился, где был и что делал. Вернулся он еще более суровый и молчаливый, чем прежде, и вскоре начал уговаривать сноху отдать ему на воспитание внука, который напоминал старику погибшего сына. Но мать не согласилась: жила она в районном центре, Николай учился в школе и, как ни тяжело было воспитывать без мужа троих детей, ей все же не хотелось прерывать учение сына. Но Мошков настоял на том, чтобы Николая отпустила к нему на время каникул.

С этого времени каждый год, как только кончались занятия в школе, мальчик приезжал на таежную заимку и до самой осени жил в лесу.

– Не боится он один? – полюбопытствовал Гущин.

– А чего бояться? У нас тут тихо, зверь не заберется, лихих людей нет. Да и собака у меня такая, что не только человека, медведя сломает…

Оставив лошадь в конюшне, Мошков и Гущин торопливо зашагали дальше, напрямик по тайге. Лесник шел уверенно, руководствуясь лишь ему одному понятными приметами, и через полчаса вывел старшего лейтенанта к окраине обширного болота.

– Теперь гляди! – раздвинув кусты, дед показал на высокую, с разлапистыми ветвями сосну: на ней, слегка раздуваясь от ветра, висел зацепившийся стропами парашют.

Но не успел Гущин осмотреться, как Мошков быстро, но бесшумно отпустил ветки и присел на корточки. Резко дернув спутника за гимнастерку и приложив палец к губам, он тихо сказал:

– Тут кто-то есть, не иначе как за грузом пришли… Посидим немного, передохнем, а потом обойдем стороной. Там кусты погуще и тропка почти неприметная…

Такая осторожность показалась старшему лейтенанту вполне разумной, и он ей беспрекословно подчинился. Через несколько секунд лесник, подав ему знак следовать за ним, углубился в густые кусты малины и, слегка пригнувшись, стал стороной обходить топкое болото.

– Похоже, что никого здесь нет, кроме нас, – с досадой проговорил Гущин, отойдя на небольшое расстояние.

Но дед лишь строго взглянул на него. Только когда они прошли еще с полкилометра, он пропустил Гущина вперед, хлопнул по плечу и проговорил:

– А ты положись на меня! Сомневаться не приходится, тут есть посторонние люди. Для кого же иначе груз стали бы сбрасывать? Да вот тебе и доказательство!..

Мошков остановился и стал вглядываться в еле заметную тропинку. По лицу видно было, что он, как настоящий следопыт, анализирует обнаруженные им приметы.

– Все понятно, – уверенно сказал он после долгого молчания. – Два человека с рудника прошли. Оба в горном цехе работают…

Гущин вопросительно поглядел на него:

– Откуда ты это взял, Афанасий Спиридонович?

– А люди эти не коренные жители, недавно живут здесь, – как бы не слыша вопроса, продолжал рассуждать Мошков.

Пройдя несколько шагов к песчаной отмели Безымянки и стараясь ступать только по траве, он поманил к себе старшего лейтенанта.

Гущин подошел ближе и сразу заметил четкие отпечатки следов. Он наклонился и стал внимательно изучать их.

– Ну, что ты видишь? – спросил Мошков, испытующе поглядывая на него и поглаживая бороду.

– Здесь были действительно два человека… перешли реку с той стороны вброд, – сказал Гущин. – Обувь подбита железными гвоздями с выпуклыми, четырехгранными шляпками… Вот, пожалуй, и все, что я могу сказать!

– Глядеть ты вроде и умеешь, только не все знаешь, – едва заметно улыбнулся дед, – такими гвоздями подбивают обувь только в сапожной мастерской горного цеха, больше нигде!

– Может быть, может быть, – согласился Гущин, – хотя это пока ни о чем нам не говорит: мало ль в горном цехе народа работает, но во всяком случае зацепка у нас уже есть… А вот почему ты уверен, что эти люди здесь недавно живут? Это я, признаюсь, не понимаю!

– Ну, это штука простая, Степан Петрович, – назидательно сказал старик. – Видишь ли, дело-то какое… Коренные жители рудников, от малого до старого, знают, что Безымянка в этом месте и в летнее время глубину имеет, а после дождя вода здесь выше пояса поднимается. Старожилы поэтому переходят речку не здесь, а возле самой горы: там по камешкам пройдешь и подошвы не замочишь!

Гущин еще не знал этих подробностей и только подивился наблюдательности старика. Раскрыв висевший на груди миниатюрный фотоаппарат, он тщательно установил фокус и два раза подряд заснял наиболее четкие отпечатки следов, предварительно положив рядом с ними сантиметровую линейку. Когда он спрятал аппарат обратно в футляр, Мошков предложил:

– Ну, пошли дальше. Здесь нам делать больше нечего!

Теперь они продвигались вдоль реки, скрытые густым кустарником. Возле обрывистого склона горы дед повернул вправо и вскоре вывел Гущина на старую просеку, заросшую молодым сосняком вперемежку с кудрявыми березками. Отсюда опять стал виден висящий на сосне парашют.

– Как по компасу, куда надо было, туда и попали! – едва слышно пробормотал дед.

И заметив, что парашют раскачивается из стороны в сторону, взволнованно шепнул:

– Снимают! Гляди, Степан Петрович! Вот бы тут их и схватить!

– Не торопись, не торопись, Афанасий Спиридонович, – остановил его Гущин, защищая рукой глаза от перебегающих по листьям солнечных лучей.

Под раскидистой сосной, в ветвях которой запутался парашют, он увидел худощавого, среднего роста человека в брезентовой шахтерской куртке. С первого же взгляда Гущину показалось, что ему знакомо это энергичное, с чуть запавшими щеками, лицо. Он начал было всматриваться, но Мошков не позволил долго задерживаться на месте.

– Надо вон туда, к камню, пробраться, – настойчиво зашептал дед. – Там будет ближе и виднее, ведь здесь заметить могут… Да и слова разобрать трудно. А этого парня я видел, он на руднике работает…

Воспользовавшись моментом, когда сорвавшийся с дерева парашют шлепнулся на кусты, увлекая за собой обломанные сучья, они перебежали просеку и спрятались за высоким гранитным валуном.

Тут Гущин заметил и второго человека, который, не спеша, начал умело складывать парашют. Это был высокий, плечистый, очевидно, очень сильный мужчина, в зеленой майке, плотно обтянувшей его высокую, почти женскую грудь. Кривые почерневшие зубы, видневшиеся из-под приподнятой верхней губы, и приплюснутый нос делали неприятным его широкое, скуластое лицо. Он вырыл яму, положил туда парашют, забросал землей и сверху прикрыл мхом. Второго парашюта не было видно.

«Успели уже закопать», – подумал Гущин и в это время услышал негромкий голос незнакомца в брезентовой спецовке.

Странное дело: голос его тоже показался знакомым Гущину.

– Теперь-то, конечно, не время! Прикроем ветками – и хватит, – ответил мужчина с приплюснутым носом. – Ну, а как ты думаешь: самолет весь груз выбросил? Не помешал ему, случайно, кто-нибудь?

– По-моему, нет! Хозяин заказывал: «Сбросьте два парашюта!..» На самом деле так и есть: два!

– Хозяин?.. – рослый мужчина окинул недовольным взглядом своего собеседника. – Надо тебе с Хозяином пореже встречаться, а то заметить могут.

Человек в брезентовой куртке улыбнулся:

– Не умирай раньше срока, Силач, и поменьше за мной следи! Ты лучше на себя посмотри: зачем набрал столько аппаратов, что даже карманы оттопырились? Да еще и ампулы собираешься взять…

– Беру то, что необходимо… Эту девчонку, Ковригину, я угощу, как полагается… Не понимаю, почему ты с нею так долго церемонишься?.. У меня уж терпение лопнуло!

– Да перестань ты орать на весь лес!.. И еще по фамилии называет! Ты что, с ума сошел? Мы же условились называть ее Преградой! – оборвал мужчина в спецовке. – И потом… знаешь, Силач, все делается так, как нужно. Не суйся, куда тебя не просят, если не хочешь неприятность себе нажить! Кончай побыстрее свои дела, и пойдем, мы и так слишком долго задержались! Могут увидеть…

– Эх ты, заяц, а еще Смельчаком зовешься!.. Ну какой дурак полезет в такую непроходимую глушь…

– А Преграда?.. Ты же сам знаешь, какая она непоседа. Но еще хуже получится, если на лесника нарвемся…

– Потому и нужно поскорее с ней рассчитаться, – буркнул мужчина в майке, которого называли Силачом. – Я из-за нее даже сон потерял! А старика тоже давно надо было убрать… Сейчас им Магда занялась, она не такая белоручка, как ты… справится!

Гущин неотрывно наблюдал за собеседниками, стараясь запомнить каждое их слово… Больше всего волновала его угроза человека в майке уничтожить Ковригину. Ведь по роду своей работы Ковригина одна забиралась далеко в тайгу. Там преступникам нетрудно будет расправиться с ней.

«Надо будет предупредить Ковригину, чтобы остерегалась одна заезжать далеко, а то и наблюдение установить придется», – думал Гущин. Одного он только не понимал, чем так заинтересовала Ковригина этих людей, почему они так ненавидят ее?

Гущин знал, что Ковригина руководит разведкой южной части месторождения… Ну и что же в этом особенного? Северная или южная часть – не все ли равно? Мало ли на каждом руднике работает инженеров, которые изучают залегание полезных ископаемых? Это их основная работа, для того они и учатся…

«А, может быть, Ковригиной удалось сделать какое-либо важное открытие и, уничтожив ее, неизвестные надеются получить техническую документацию», – размышлял Гущин.

Тут старший лейтенант услышал, как незнакомец в зеленой майке вполголоса сказал:

– А все-таки, Смельчак, надо бы сходить за перевал… Вдруг и там с самолета что-нибудь сбросили? – Человек в брезентовой куртке махнул рукой:

– Мое дело маленькое… Спроси разрешения у Хозяина!

В голубых просторах неба медленно плыли легкие, пушистые облачка. Вокруг стояла ничем не нарушаемая тишина. Внезапно, совсем рядом, из кустов пулей вспорхнула крохотная птичка, резко захлопав крылышками. Поглощенный мыслями, Гущин даже вздрогнул от неожиданности и только тут почувствовал, что от разогретого солнцем валуна пышет жаром. Он слегка отодвинулся и бесшумно повернулся на бок, чтобы высвободить ремень фотоаппарата. Сделав точную наводку, старший лейтенант выждал удобный момент и как раз, когда Смельчак, волоча с собою охапку хвороста, повернулся боком, нажал на спуск.

Затвор щелкнул еле слышно, но человек в майке насторожился, сунул правую руку в карман брюк и огляделся. На секунду его взгляд задержался на глыбе, за которой лежали Гущин с Мошковым. Не заметив ничего подозрительного, он прикрыл ладонью глаза от солнца и отвернулся.

Дед Афанасий решил, что настала пора действовать.

Он придвинулся вплотную к Гущину и зашептал:

– Надо сцапать бандитов, а то уйдут!.. Ишь, собираться стали!..

Гущин отрицательно покачал головой.

Мошков решил, что Гущин не понял его. Но едва он снова зашептал, как старший лейтенант резко оборвал:

– Да не возись ты, Афанасий Спиридонович!.. Все дело можешь испортить…

Старик даже побагровел от обиды. Когда он вновь заговорил сдавленным шёпотом, голос его дрожал:

– Значит так понимать надо, Степан Петрович, что я тебе вроде как мешаю?..

Но Гущину было сейчас не до переживаний Мошкова. И когда Мошков вновь попытался подняться с травы, он с силой придавил его к земле и негромко, но твердо сказал:

– Лежи!.. Дай послушать!

Такая сила убеждения прозвучала в его тоне, что лесник послушался.

Только через несколько минут он приподнял голову, повернулся на бок и даже перестал смотреть в сторону неизвестных.

Когда Гущин и Мошков вышли из-за своего укрытия, расправляя онемевшие от долгого лежания ноги и руки, время уже перевалило за полдень.

– Зря только время потратили! – не глядя на старшего лейтенанта, проворчал старик после продолжительного молчания.

– Зря?.. Это почему же зря?

– Как почему? Он еще и спрашивает!.. Полдня провели, все как есть разузнали, а бандитов все равно не схватили!.. – негодующе воскликнул Мошков. – Теперь вот поищи да уличи их!.. Э, Степан Петрович! Похоже, что испугался ты! А еще начальник милиции, бывший фронтовик! Или оружия с собой не захватил, дома оставил?

– Э-эх, Афанасий Спиридонович! – в тон ему, насмешливо повторил Гущин. – Беспокойная твоя душа! И не испугался я, и оружие при мне, а все-таки по-иному решил поступить. Ты сам вот подумай, был ли смысл схватить второстепенных преступников? Мы бы этим все испортили, головка успела бы спрятаться! Нет, дедушка, в таком серьезном деле торопиться нельзя! Надо тянуть за ниточку умеючи, так, чтобы весь клубок сам собой размотался!..

– Так ты что же думаешь? – несколько даже опешил дед. – По-твоему, кроме этих бандитов на руднике и другие еще есть?

– Ты же сам слышал, они Хозяина поминали. Значит, есть у них не только помощники, но и главари! Если не на самом руднике, то где-то поблизости. Но вот – где? На этот вопрос найдут ответ более опытные люди…

– Так давай тогда, Степан Петрович, хоть эти коробки и пакеты перепрячем подальше, – кивнул Мошков на кучу хвороста, которым был завален груз. – Ведь эти проходимцы могут большой вред руднику причинить!

Но Гущин не согласился и с этим предложением.

– Этого тоже нельзя делать, чтобы раньше времени не спугнуть, Афанасий Спиридонович, – спокойно возразил он. – Когда нужно будет, их всегда сумеют задержать. Давай вот о чем договоримся… Я подумаю, что лучше сделать… Тебе же придется за грузом присмотреть. Но делай так: всех, кто бы сюда ни пришел, только запоминай, а не трогай. Да смотри, чтобы тебя самого не выследили! Сам слышал, Магда какая-то за тобой охотится.

Взглянув на помрачневшее лицо Мошкова, Гущин понял, что это предупреждение оскорбило старика до глубины души.

– Прости меня, Афанасий Спиридонович, – сказал он ласково, – нисколечко не хотел тебя я обидеть, но привычка на фронте выработалась: когда лишний раз бойца предупредишь, то и на сердце спокойнее становится! А я твою горячность знаю, потому и говорю: остерегайся!

– Ладно уж, Степан Петрович, – угрюмо ответил старик. – Обижаться я не стану, и дело сделаю… А остерегаться мне кого? Этих бандитов? Такой мрази? Да я их не только не боюсь, а плевать на них хотел!.. Мне, старику, не впервые в глаза беде глядеть…

– Мразь-то они мразь. Да мразь хитрая и ни перед чем не остановится. Так что будь начеку.

Но хотя Мошков и согласился охотно, обрадованный таким серьезным поручением, все-таки чувствовалось: он и сейчас недоволен, что не сумел убедить Гущина в необходимости перепрятать опасный груз…

Они отправились на заимку той же едва заметной тропинкой, по которой незадолго перед тем ушли Силач и Смельчак. Пройдя с километр по их следу, дед Афанасий внезапно увидел в густой траве, среди груды валунов, заросших мхом и брусничником, небольшую картонную коробочку.

– Ишь, до чего прытко бежали, – проговорил старик, остановившись и внимательно рассматривая следы. – Даже не заметили, как поклажу растеряли! Испугались они, что ли?.. Да нет, спокойно шли, друг за другом… – И, подумав немного, спросил: – А может, с целью бросили?

Гущин, внимательно осмотрев, поднял коробочку и открыл крышку. Мошков с любопытством потрогал пальцем находящуюся в ней металлическую вещь:

– Что бы это такое, Степан Петрович? Не запальная машинка, случаем?

– Нет, – задумчиво покачал головой тот, – не запальная и не адская…

– А что же?

– Не смогу ответить на твой вопрос, сам впервые вижу такую штуку. – И, спрятав коробочку в карман, Гущин добавил: – Знающие люди скажут, для чего предназначен этот аппарат!

– Пока твои умники будут думать да гадать, эти негодяи рудник на воздух подымут. А кого потом виновником назовут? Нас с тобой! И правильно назовут, потому что вовремя не задержали бандитов

– Перестань беспокоиться, Афанасий Спиридонович! Я уже объяснил тебе и сейчас повторяю: не уйдут от нас эти молодчики, слышишь, не уйдут! А этой машинкой рудник не взорвешь! Для какой цели она предназначена, пока не знаю, но в одном уверен твердо – она не для взрыва. Меня сейчас другое волнует… Придется все-таки тебе сходить за перевал и поглядеть там. Может, в самом деле самолет еще парашют бросил. Если и зря время потратишь, зато уверенность будет… Только поосторожнее.

– Правильно, правильно! – Лицо деда немного прояснилось. – Схожу и посмотрю…

Они некоторое время шли молча. Когда тропинка привела их к Безымянке, Гущин сказал:

– Ну что ж, здесь нам нужно разойтись: я зайду к тебе, возьму лошадь, а ты осмотри перевал.

Старик кивнул головой в знак согласия…

Перейдя вброд речку, старший лейтенант свернул на тропку, ведущую к заимке, а дед Афанасий постоял немного в раздумье, потом повернул вправо, к видневшимся вдали вершинам гор.

Ворота заимки Мошкова оказались запертыми, а через высокий забор Гущин не смог перебраться. Присев на завалинку, он решил ждать прихода деда, как вдруг оконная створка с треском распахнулась и показалась всклокоченная белокурая голова внука Мошкова, Николая.

– Степан Петрович, это вы? – радостно воскликнул он. – Сейчас открою. Это я запер ворота.

Когда Николай впустил его во двор, Гущин сказал:

– А я думал, что ты тоже ушел.

– Нет, я вас дожидался. Когда вы утром с дедом заходили, я встал было, дверь за вами закрючил, а сам опять прилег и уснул. Лежу и вдруг слышу стук и голос чужой… Вскочил, вышел в сени и вижу… – Глаза мальчика расширились и стали беспокойными. Его худенькое лицо еще больше побледнело. Он оглянулся по сторонам, словно опасаясь чего-то, и придвинулся ближе к Гущину.

– Ну и что же ты увидел? – понизив голос, спросил старший лейтенант, которому невольно передалось волнение мальчика.

– Вижу, стоит на крыльце женщина молодая, красивая. Кофточка на ней шелковая, зеленая-зеленая, а в руках желтая сумочка. – Николай перевел дыхание. – Стоит и все оглядывается по сторонам, как будто дожидает кого или что-то слушает…

– Что это, Коля, с тобой приключилось? – пошутил Гущин. – Ты даже не мужчины, а женщины испугался!

– Да нет, Степан Петрович, я тогда еще нисколечко не испугался, а только потом… Попросила она воды, зашла в дом и так внимательно оглядела кухню и комнату. Потом спросила, не заезжал ли сегодня к нам кто-нибудь с рудника? Я сказал, что у нас давно никого не было, а дедушка ушел в тайгу. Тогда она достала из сумочки две конфетки в цветных бумажках и дала мне. Вон они на столе лежат. «Это, – говорит, – вечером, как дед вернется, чай пить будете, одну сам съешь, а вторую дедушке дай, пусть и он попробует!» Улыбнулась и ушла, а мне что-то так страшно стало. Я скорее ворота на запор… А конфет ее я есть не стану… И дедушке не дам.

Гущин подошел к столу и, разглядывая конфеты, одобрительно сказал:

– Правильно сделал, что не стал есть. Ты ведь не знаешь, что это за женщина и зачем она заходила. Эти конфеты я возьму с собой, а тебе вместо них другие привезу. Ну как, согласен?

– Согласен. Мне ее конфет не надо!.. Сама улыбается, а глаза у нее злые-презлые, – быстро проговорил Николай и опять оглянулся на раскрытое окно. Придвинувшись совсем близко к Гущину, он полушёпотом добавил: – Я вам еще не все рассказал…

– Давай говори, да не спеши…

– Вон видите ту рябину, рядом с высокой елкой? Видите? – Он взял Гущина за руку и подвел к окну.

– Вижу.

– Ну, так вот… Когда она вышла со двора, то поглядела во все стороны, вынула из сумочки белый платок и начала им обмахиваться, будто мошку отгоняет… А мошки сегодня совсем не было. Пошла она по тропинке и все время платком машет… Тут из-за рябины вышло двое мужчин – один в брезентовой куртке и в кепке, а другой – повыше его ростом, в зеленой майке. Постояли немного и пошли за этой женщиной, только близко к ней не подходили. Так все трое и ушли…

– Вон какой ты наблюдательный, оказывается, – похвалил Гущин и еще раз взглянул на разросшийся куст рябины. – Молодец, Коля! Хороший охотник из тебя выйдет. Знаешь что, ты дедушке про этот случай не говори, не надо его тревожить! А я тебе одно задание дам, хочешь?

– Какое? – насторожился мальчуган.

– Если ты эту женщину встретишь еще раз, узнаешь её?

– Узнаю, Степан Петрович.

– А если она будет в другом наряде?

– Все равно узнаю!

– Сходи тогда сегодня вечером на рудник, в клуб. Кино посмотришь и, может быть, эту женщину встретишь. Но не вздумай заговорить с ней. Ты только издали погляди, что она будет делать.

– А потом что сделать, если увижу?

– Придешь ко мне и все расскажешь. Понял?

Николай утвердительно кивнул и гордо улыбнулся от сознания важности доверенного ему дела.

От заимки Гущин поехал не прямо на рудник, а через лес направился к Лысой горе, видневшейся вдали. Сделав большой круг, он спустился к шоссейной дороге почти у того места, где утром встретился с Мошковым. Отсюда повернул в сторону рудника, как будто возвращаясь из города. Он не спеша проехал рабочий поселок и направился к горному цеху. Остановившись возле каменного здания, Гущин спрыгнул с седла, привязал коня к изгороди и вошел в сапожную мастерскую.

– К вам за помощью, – сказал старший лейтенант, поздоровавшись. – Дня не проходил по городским мостовым, а уже все набойки посбивал. Вот посмотрите, что делается!

Пожилой сапожник Оконников, с которым до этого Гущин встречался несколько раз, мельком взглянул на его сапоги и сказал:

– Этому горю помочь легко, только за красоту не ручаюсь. – И кивнув на банку, наполненную короткими гвоздями с четырехгранными выпуклыми шляпками, добавил: – Если не будете возражать, вот этими гвоздями и подобьем вам набойки. За прочность могу поручиться, на целый год хватит!

Степан Петрович согласился, подумав: «Прав дед Мошков, ясно, что один из этих бандитов работает в горном цехе».

На отпечатке следа обуви, который он сфотографировал на берегу Безымянки, был виден ясный оттиск точно таких гвоздей. Теперь надо отыскать хозяина обуви, узнать, кто он такой, но это не так-то легко, хотя фотография и поможет опознать его!

Послав в город нарочного и получив по телефону приказ представить срочное донесение о событиях минувшего дня, Гущин немедленно занялся составлением докладной записки, но все это время его не покидала мысль о том, что он в прошлом не только встречал Смельчака, но и разговаривал с ним. Но где, когда, этого старший лейтенант никак не мог воскресить в памяти. Досадливо поморщившись, он закурил новую папиросу и стал прохаживаться по ковровой дорожке, устилавшей пол кабинета.

Уже стемнело. Росшие под окном деревья потеряли четкость очертаний и точно растворились в ночи. Яркие звезды загорелись в небе.

Гущин остановился возле окна и, глядя на полосы света, падающие из окон домов на широкую улицу, напряженно думал, восстанавливая все подробности насыщенного такими волнующими событиями дня.

Сколько времени простоял Гущин перед раскрытым окном, он не смог бы сказать. Но за это время старший лейтенант сумел все же привести в порядок воспоминания, связанные с человеком, которого сегодня сфотографировал в лесу. Гущин ясно вспомнил, где и когда раньше встречал он человека, на которого так похож Смельчак.

Радостным оказался этот день для майора Новикова. Госпитальный врач, Надежда Сергеевна Горбунова, осмотрев его во время утреннего обхода, весело сказала:

– Все идет хорошо, товарищ, майор! Хватит, пожалуй, вам лежать, пора привыкать к ходьбе. Не возражаете?

Новиков обрадовался. Лежать неделями без движения было для него тяжкой пыткой. К тому же и читать ему было запрещено, после ранения в голову врачи опасались осложнения. Радостно засмеявшись, майор ответил:

– Спасибо, Надежда Сергеевна! Я даже мечтать перестал о том дне, когда подымусь с койки!

– Рано еще благодарить! Давайте будем пробовать.

И Горбунова, взяв от соседней кровати костыли, подала их майору.

На бледных щеках Новикова появился едва заметный румянец. Когда он попытался встать на ноги, голова закружилась, усилилась боль в бедре, но Горбунова поддержала майора, и он, пересиливая боль, сделал вид, что нога больше не беспокоит его.

Пока майор с большим напряжением, медленно передвигался от койки к двери палаты, Надежда Сергеевна сидела на стуле и зорко наблюдала за ним, как за ребенком, делающим первые в своей жизни шаги. Новиков дошел до середины палаты и обернулся, словно ожидая, чтобы его похвалили. Горбунова улыбнулась.

– На сегодня хватит, – сказала она, вставая. – Нужно побольше верить в себя, и дело пойдет. Не ленитесь тренироваться в ходьбе каждый день. Ручаюсь, что через месяц танцевать будете!

Решив использовать хорошее настроение Горбуновой, Новиков быстро сказал, стараясь подбирать самые убедительные слова:

– А читать, Надежда Сергеевна, неужели и теперь не разрешите? Головные боли меня больше не мучают. Да за книгой я буду меньше и о болезни думать.

Взгляд майора сказал врачу, как мучительно переживает Новиков свою временную беспомощность.

– Хорошо, – сказала Надежда Сергеевна, подумав, – можете читать, но предупреждаю, слишком не увлекайтесь. Это может вызвать осложнение. Не забывайте, что у вас было ранение в голову.

Чувствуя, что долгожданное разрешение придало ему новые силы, Новиков еще раз, уже более решительно, прошелся по палате и остался доволен своими успехами. Но возникшая у него тут же мысль огорчила его: «Нечего! А ведь читать-то мне нечего!»

Библиотека госпиталя работает два раза в неделю и сегодня как раз закрыта, а товарищи вряд ли уступят ему книги, которые сами читают. И тут он вспомнил про тетрадь, случайно попавшую ему в руки на фронте, возле Беловежа.

Новиков с трудом наклонился и достал из тумбочки полевую сумку. Открыв ее, он увидел среди бумаг толстую, немного потрепанную общую тетрадь в черной клеенчатой обложке.

Расположившись поудобнее, майор взял тетрадь, но не сразу раскрыл ее. Воспоминания недавнего прошлого овладели им. Боевые друзья, товарищи по оружию, где вы сейчас?.. И ему живо вспомнился день, в который наступил для него конец войны, еще задолго до ее окончания.

…Было очень пасмурно. Серые, набухшие влагою тучи низко ползли по небу. Временами начинался дождь, мелкий, пронизывающий. Подхватываемые порывами холодного ветра капли больно ударяли в лицо. В утренней дымке едва виднелись очертания развалин города, находившегося за позициями немцев. Всюду, куда ни взгляни, видны разрушенные дома, остатки стен, выжженные огнем, изрешеченные осколками бомб, гранатами, пулями.

Новиков уже в течение нескольких часов изучал местность, стараясь найти наиболее скрытые подходы к обороне противника. В маскхалате, с биноклем в руке, он лежал на небольшой высоте среди бурых кустов орешника, как вдруг его окликнули из блиндажа.

С наблюдательного пункта сообщали: возле опушки леса, неподалеку от вражеских окопов, появился человек в штатской одежде, короткими перебежками он приближается к нашим траншеям. Взглянув в указанном направлении, майор сразу увидел этого человека возле срезанного снарядом дерева. Но странное дело! Он залег в укрытие не со стороны противника, а с нашей, как будто прячется от своих.

Помедлив немного, человек прыжками преодолел порядочное расстояние и упал возле другого, очевидно, заранее намеченного дерева. Там он долго лежал, не шевелясь, словно проверяя, заметили его или нет.

«Очевидно, перебежчик! – решил Новиков. – Это нам кстати, не нужно будет посылать разведчиков за “языком”».

Противник все еще не замечал бегущего, скрываемого деревьями и кустами. Но добравшись до широкой полосы сплошь вырубленного леса, человек долго не решался двинуться дальше по открытому месту, пристрелянному с обеих сторон.

«Да, здесь ему так легко не перебежать, – подумал майор. – Немцы заметят и сразу накроют его минами…»

Он приказал пулеметчикам приготовиться, чтобы в случае надобности незамедлительно открыть огонь, прикрывая бегущего.

Дальше произошло именно то, что предполагал Новиков. Дождь усилился, беглец показался из-за куста и по-пластунски пополз через просеку. Но не успел он сделать и десятка метров, как на поляну обрушился шквал металла. Немцы били из автоматов и пулеметов, бросали мины.

Новиков приказал ответить тем же. А беглец все полз, часто меняя направление, не обращая уже внимания на мины и пули, словно стрельба велась не по нему, а по кому-то другому. И вдруг на его пути оказалась огромная воронка от авиабомбы, наполовину залитая грязной водой.

В этот момент стрельба со стороны противника усилилась. Беглец внезапно поник головой и сполз по откосу в воронку.

«Ранен или убит?» – спросил себя Новиков и тут же приказал это выяснить, однако безрезультатно: немцы вели шквальный огонь, подобраться к воронке и думать было нечего! Поползшие туда бойцы вернулись ни с чем.

То же самое пытался сделать и противник. Как только наш огонь ослабевал, немцы начинали ползти к воронке. Несмотря на потери, они упорно повторяли свои попытки и прекратили их только тогда, когда советские части начали наступление на всем участке.

Не успели бойцы Новикова проникнуть в расположение обороны противника, как майор прополз к воронке, где находился перебежчик. Тот лежал без сознания. Никаких документов при нем не оказалось, только по отдельным вырывающимся у него в бреду словам можно было заключить, что он русский. Подоспевший санитар, осмотрев и перевязав раненого, обнаружил у него на груди, под поношенной суконной гимнастеркой, эту общую тетрадь в черном клеенчатом переплете.

Когда Новиков поинтересовался, в каком состоянии раненый, санитар уверенно ответил:

– Выживет, товарищ майор. Правда, крови потерял много, но он человек молодой и, видать, крепкий.

Раненого с первой же двуколкой отправили в медсанбат, а тетрадь Новиков спрятал в свою полевую сумку, решив после боя обязательно прочитать, но в этом же бою он и сам был тяжело ранен. И вот только сейчас, спустя почти два года, наступил момент, когда можно будет ознакомиться с находкой.

«Ну что же, не станем терять времени!» – сказал мысленно майор и откинул обложку.

С первой же страницы возникло затруднение. Прежде всего, оказалось невозможным разобрать фамилию автора. Хотя она и была написана крупными буквами, но некоторые из них были стерты, а остальные, густо залитые кровью перебежчика, были едва различимы.

Майор взял платок, смочил его одеколоном и осторожно попытался смыть с заглавного листа кровь и грязь. Это несколько помогло: буквы, составляющие фамилию автора, проступили более отчетливо, и Новиков, наконец, прочел:

«…рогин».

Первые буквы оставались неразличимыми, и как Новиков ни напрягал зрение, ему не удавалось их разобрать.

Эта неудача еще больше разожгла любопытство майора. Он достал из сумки лист бумаги и карандаш и принялся подставлять буквы в начало слова. Поупражнявшись таким образом около часа и перебрав множество фамилий, Новиков так и не пришел к определённому выводу.

– Итак, «Записки…рогина», – решил Новиков.

Не задерживаясь больше, он принялся за самый текст, но и тут его постигла неудача. Первые листы записок оказались настолько ветхими, а текст таким неразборчивым и перепачканным, что прочесть их оказалось совершенно невозможно. Раздосадованный Новиков вынужден был перелистать шесть страниц подряд, решив в будущем приобрести увеличительное стекло и разобрать пропущенное. Зато первые же разборчивые строки сразу захватили его. Он даже несколько раз повторял про себя шёпотом:

– Открытие гнилого болота…

«Очень трудно, а порой и невозможно изложить на бумаге все те думы и мысли, которые навязчиво преследуют тебя, особенно, когда находишься в одиночестве, вдали от семьи, от близких и друзей.

А сколько пришлось пережить, перечувствовать, как трудно было найти силы все время бороться с сомнениями, охватывающими тебя. Исправлять допущенные ошибки, в себе самом обретать уверенность в правильности избранного пути, не отступать от раз и навсегда поставленной цели!

Как я благодарен своим родителям, сумевшим с раннего детства приучить и приохотить меня к труду, к самостоятельности, научить не бояться лишений. По существу только упорство, терпение, желание служить своему народу, отчизне дали мне возможность сделать это открытие, которое с точки зрения некоторых людей, называющих себя учеными, считается даже неправдоподобным.

Теперь все это отчасти позади. Сейчас остается только суметь доказать. Ученый мир, надо полагать, – да еще у нас, в отсталой, полуфеодальной стране, – примет мое открытие недоброжелательно. Поэтому придется перенести немало лишений. Надо, прежде всего, суметь продержаться хотя бы год и найти необходимые средства к существованию для семьи и себя. Едва ли поддержит меня купец-промышленник, который приобрел за бесценок открытое мною месторождение медной руды».

«Значит, автор записок был горным инженером и писал их еще до революции», – подумал Новиков и с нарастающим интересом продолжал читать дальше.

«…Но не стоит себя огорчать и забегать вперед: время пока еще терпит. Главное сейчас в том, чтобы день и ночь, не теряя ни минуты, заниматься исследованием. Теперь я окончательно уверен, убежден, что минерал Зет сопутствует рудам открытого мною месторождения. И недалек час, когда этот минерал не только займет место в петрографических справочниках, но и будет по праву считаться самым ценным, самым необходимым веществом, без которого станет немыслимо существование человечества. Я уже сейчас вижу великое будущее нового минерала! Да, признаюсь: мое открытие и радует и очень волнует меня.

Еще очень многие свойства минерала непонятны, труднообъяснимы. Это как раз то, над чем немало придется потрудиться не только мне, геологу, но и главным образом химикам, физикам. Тем не менее, даже на заре юности этого еще не изученного как следует вещества, я уверенно заявляю – все ранее открытое по сравнению с ним – ничто!

Та страна, тот народ, который будет обладать этим минералом и не будет стремиться к насилиям, не станет преследовать корыстных целей, может осчастливить человечество. И непоправимое случится, если минерал Зет попадет в руки шайки людей бессовестных и жадных до наживы: тогда он может сделаться страшным оружием. Оно принесет неслыханные страдания всем народам».

Следующей по порядку странички в записках не оказалось, и Новиков даже не сообразил сначала, отчего содержание записок так резко изменилось. Вдобавок некоторые страницы записок оказались совершенно чистыми. При тщательном изучении их Новиков догадался, что здесь ранее были приклеенные автором фотоснимки или же геологические зарисовки открытого им месторождения.

Оторвавшись от тетради, майор взглянул на проходившего мимо соседа по палате старшего лейтенанта Коврова. Он хотел было рассказать ему об интересных записках, но тут же раздумал и снова углубился в чтение. Уловив напряженный взгляд майора, Ковров остановился, ожидая, что тот скажет. Поняв же, что Новиков поглощен чтением, он отвел глаза и молча вышел из палаты.

Новиков, минуя геологические детали, которые все равно без графического материала разобрать было очень трудно, читал страницу за страницей, стараясь как можно быстрей дойти до существа дела. Ведь не зря перебежчик, которого, может быть, давно уже нет в живых, с риском для жизни нес эту тетрадь через фронт.

«…Многие современные мне ученые утверждают, будто бы открытие чего-нибудь нового всегда является случайностью. Но со мною произошло не так. Еще в тот момент, когда я дочерчивал графические материалы по месторождению меди, которое было мною открыто и разведано, большой интерес вызывала у меня гора Лысая, особенно с точки зрения флоры. Уж слишком большие контрасты наблюдались на разных горизонтах.

Сама вершина горы совершенно лишена следов растительности, но чем ниже спускаетесь вы к подножию, тем все резче, буквально на глазах, меняется картина, – и вы попадаете в иной, цветущий мир. Трудно понять, почему здесь, среди гранитных обломков и кварцевых обнажений, возникло такое обилие высоких трав и ярких цветов, небывалой высоты кустов шиповника и рябины, черемухи и боярки, и даже могучего кедровника.

Эта буйная флора должна быть вызвана к жизни какими-то особыми источниками плодородия. Но какими? Над этим таинственным явлением я думал и днем и ночью.

Возвращаясь как-то в лагерь после осмотра наших разведочных работ на горе Лысой, я сбился с пути и вышел на широкое болото, прозванное местными жителями – Гнилым.

Действительно, от него исходил резкий гнилостный запах. Но меня поразила растительность, которую я здесь увидел. Отлогие берега болота казались заросшими пышными, в человеческий рост, причудливыми травами вперемешку с огромными, необычайно душистыми цветами.

Вначале, когда я был еще далеко от болота, спокойная поверхность его показалась мне мрачной. Густая на вид, насыщенная гниющими остатками растительности, вода была тёмно-коричневой, почти черной, и вызывала даже отвращение. Но в то время как я подходил ближе, пробивая и расчищая себе дорогу, с безжизненной поверхностью болота произошло на моих глазах что-то труднообъяснимое. Она внезапно всколыхнулась, заволновалась, словно от порыва ветра, хотя в воздухе не чувствовалось ни малейшего дуновения. Темная вода заблестела, заискрилась, как грань алмаза, через минуту она стала зеркально-прозрачной, потом голубой, как даль неба…

Впоследствии, по истечении года, я сумел дать правильное объяснение этим беспричинным с виду изменениям, происходящим на поверхности болота. Но не буду забегать вперед.

В тот вечер, вернувшись из тайги позже обычного, я, несмотря на усталость, решил, прежде всего проявить сделанные за день фотоснимки. Я быстро принялся за дело, но с огорчением убедился, что все они испорчены. Негативы были густо усыпаны черными точками и полосами.

У меня возникла мысль, что, может быть, пластинки были некачественными? Но я тут же отбросил это предположение. “Зачем обманывать себя, – подумал я, – искать несуществующие причины? Ведь я отлично знаю, что пластинки не могли быть засвеченными! К тому же и брак на моих негативах не походит на обычный. Надо теперь проверить, при каких обстоятельствах светочувствительная эмульсия подвергается таким изменениям”.

На другой день я зарядил два десятка кассет из разных коробок и сделал несколько снимков в разных местах, в том числе на горе Лысой. На обратном пути я вновь свернул к Гнилому болоту и с того же места, где производил фотографирование накануне, тоже сделал несколько снимков. Часть пластинок я не использовал, но проявил всю партию… И снова все без исключения негативы оказались в черных точках и полосах!

Тайна в какой-то степени была мною разгадана. Прошедшая ночь была для меня решающей и, как никогда, плодотворной. В эту ночь – вернее, уже утром – я понял, что в этих местах существует какой-то еще неизвестный учёным минерал. Это он, именно он, оказывает влияние на фотографические пластинки. Значит, надо искать его где-то здесь, поблизости от болота, а может быть, и на дне его.

Но я опять забегаю вперед…»

Трудно было удержаться, чтобы не заглянуть в последующие страницы записок. Уж слишком захватывающим оказалось содержание рукописи! Хотелось поскорее узнать, что будет дальше. И Новиков, испытывая жгучее нетерпение, пропустил несколько страничек, убеждая себя, что у него в будущем хватит времени, чтобы не только перечитать, но и изучить их, если они будут заслуживать этого. А пока он только бегло прочтет всю тетрадь и решит, являются ли эти записки научным документом или фантастической повестью.

Но, перелистав несколько страниц, майор опять принялся читать все подряд.

«…Я убедился, что вода и особенно грязь Гнилого болота обладают способностью быстро затягивать раны, восстанавливать силы. После этого открытия я несколько дней находился в приподнятом настроении.

Но опишу все по порядку…

Несколько дней тому назад возвратился из дальней поездки мой первый помощник и товарищ Семен Валерианович Крутов, тоже инженер-геолог. Он привез много неприятных новостей. Горный департамент Министерства торговли и промышленности отказал нам в средствах для окончания работ. Это очень всех нас огорчило, но мы решили: что бы с нами ни случилось, довести до конца начатое дело!

К этому времени нас осталось всего шестеро – я и пять самых смелых, решительных и преданных мне людей, остальных из-за недостатка средств пришлось рассчитать. Я не мог точно определить, сколько еще потребуется нам жить в тайге до окончания работ. Поэтому мы решили как можно экономнее расходовать оставшиеся продукты. Впереди – мы все это хорошо понимали – нас ожидает еще немало трудностей, горестных дней и мучительных страданий. И с этого дня мы решили поочередно заниматься охотой. Идти на охоту первому вышло на долю мне.

Уже чувствовалось наступление осени. Поблекли цветы, увяли травы. Поредели еще недавно такие густые заросли черемухи, пышно разросшейся у подножия горы Лысой…

Пробродил я по тайге полдня и никакой дичи не встретил. Тогда я решил убить сохатого. Я хорошо знал места, где они водились, но мы до этого не трогали их.

Я направился к горному перевалу. Здесь все мне было знакомо. Отсюда я впервые, еще десять лет тому назад, начал проводить поисковые работы. Очнувшись от мыслей о прошлом, я заметил, как с перевала, на который я только что решил подниматься, спускаются друг за другом коза и двое козлят, а позади, замыкая шествие, идет рослый козел.

У меня одновременно возникли два чувства: охотничий азарт и жалость, но в конце концов победила страсть охотника.

Пока я раздумывал, коза успела спуститься с перевала и по едва заметной тропинке пошла мимо места, где я скрывался, ведя за собой семейство. Решив убить козла, я пропустил самку с козлятами и, тщательно прицелившись, выстрелил два раза подряд. Моя жертва стремительным прыжком метнулась в сторону и исчезла в кустах.

По обильным кровавым следам я убедился, что козел получил серьезное ранение. И пошел за ним, не сомневаясь, что не дальше как через полверсты найду его мертвым. Но случилось иначе, чем я предполагал.

Сначала я шел не торопясь, ожидая с минуты на минуту увидеть мертвого козла. Потом ускорил шаг, не спуская взгляда со следов крови, которых становилось все меньше, и, наконец, почти побежал. Но как я ни спешил, мне не удавалось догнать раненого козла, а следы крови исчезли совсем.

Не понимая, что это могло значить, я вернулся на место, с которого стрелял, и оттуда прошел еще раз по следу. Но и повторная попытка не привела ни к каким результатам, подранок исчез бесследно! Отчаявшись найти козла, я в досаде махнул рукой и направился в лагерь, тропа к которому вела мимо Гнилого болота.

Не дойдя до болота, я опять увидел свежие следы нескольких коз и решил, что именно здесь пробежал недавно раненный мною козел. Но как я ни искал, мне не удавалось обнаружить мою добычу. Когда я вышел к берегу болота, то увидел, наконец, козла.

Животное, очевидно, чувствуя приближение последних минут жизни, прыгнуло в болото и на моих глазах медленно погружалось все глубже и глубже. Его большие, выразительные глаза зорко следили за каждым моим шагом. Я не стал его добивать, потому что лезть в трясину было рискованно. Пришлось возвратиться в лагерь не солоно хлебавши.

Прошло больше суток, когда я снова вспомнил о раненом козле. Желая узнать, что же с ним все-таки стало, я решил сходить на болото.

“Утонул, конечно”, – рассуждал я. И в самом деле, сколько еще могло бороться за жизнь тяжело раненное и вконец обессилевшее животное?

Сначала я шел, не соблюдая предосторожностей. Через некоторое время привычка охотника заставила меня непроизвольно укоротить шаг, а когда показалась слегка волнующаяся от ветерка поверхность болота, я стал еще осторожнее обходить тальниковые кусты и заросшие осокой кочки.

Неожиданно я увидел козла. Как это ни странно, он ухитрился вылезть из топи и лежал на берегу. Услышав шорох, вызванный моим приближением, он повернул голову, перестал жевать и насторожился. Невольно залюбовавшись им, я запнулся о кочку и едва успел схватиться за первую подвернувшуюся ветку. Но она почти мгновенно обломилась, и я грузно шлепнулся на пропитанную влагой землю.

Козел мгновенно вскочил и легкими длинными скачками скрылся в тайге.

До крайности изумленный, я долго стоял, не понимая, что произошло? Что вернуло силы уже умиравшему животному? Неужели моего подранка воскресило действие элементов минерала Зет, бесспорно находящихся в растворенном виде в болотной воде и, особенно, в осадках?»

Несмотря на то, что устали глаза, Новиков продолжал с увлечением читать. В палату вошла санитарка с подносом и поставила на тумбочку тарелку с аппетитно пахнущим борщом. С улыбкой взглянув на майора, она взяла у него из рук тетрадь и подчеркнуто строгим голосом проговорила:

– День большой, товарищ майор, успеете начитаться, покушайте сперва! – И не сказав больше ни слова, направилась дальше.

Новиков сначала хотел возразить, но, увидев через неплотно прикрытую дверь, что по коридору прошла Горбунова, вспомнил ее наказ: «Не увлекаться чрезмерно чтением!» Он сокрушенно вздохнул и взял ложку.

Старший лейтенант Гущин больше не сомневался. Нет, он был уверен! В тайге, возле парашюта, он видел Григория Воробьева, вместе с которым служил в армии и прошел долгий боевой путь. Да, это был он, Воробьев! Ни у кого другого не видел он такого открытого, ясного взгляда, свидетельствующего о такой же открытой и ясной душе, ни с чьей другой нельзя спутать эту подтянутую, худощавую, слабосильную на вид, но железную на деле фигуру!..

«Нет, не зря ломал я голову, – торжествуя, подумал Гущин. – Ну, дружок, теперь ты не уйдешь от меня! Придется тебе рассказать, какая причина заставила тебя появиться на руднике под чужой фамилией, почему тебя называют не по имени, а по кличке – Смельчак, что за груз ты воровски прячешь в тайге!..»

Но тут же у старшего лейтенанта вновь возникло сомнение.

«А если нет?.. Если это не Воробьев, а кто-то похожий на него? Ведь бывает же такое сходство? Да, бывает! Ну, конечно, это не Григорий… Ведь я знал его в течение нескольких лет, и каких лет! Мы были рядом в годы самых тяжких испытаний. Мы вместе лежали на земле, когда сверху сыпал мокрый снег, а снизу застывала жидкая грязь… Неужели это ты, Воробьев? Но ты ведь железнодорожник, до войны, по твоим рассказам, работал помощником машиниста в депо… С чего вдруг стал горняком?..»

Темная ночь уже давно спустилась над рудником, а старший лейтенант все еще стоял возле распахнутого окна. Он то без всяких оговорок признавал в Смельчаке своего бывшего друга, с которым на фронте укрывался одной шинелью, то начинал возражать себе, доказывать, что человек, замеченный в тайге возле парашюта, никак не может быть Воробьевым…

По укоренившейся фронтовой привычке друзья заставляли друг друга перед первым боем записывать адреса самых дорогих людей. Гущин тоже занес как-то в записную книжку адрес родителей Воробьева, живших где-то на Урале.

Припоминая, где может быть эта запись, Гущин достал из сейфа папку, в которой хранил свои документы, письма и фотографии друзей и знакомых. Разыскивать долго не пришлось, книжка лежала сверху. И как только старший лейтенант перебросил несколько листков, ему сразу бросился в глаза адрес родителей Григория…

И тут Гущин решил написать им, спросить, что стало с их сыном, вернулся ли с фронта, где сейчас работает?..

Надписывая на конверте адрес, старший лейтенант услышал в коридоре торопливые шаги. Почти тотчас распахнулась дверь, и на пороге остановился ослеплённый ярким светом Николай Мошков.

– Вот!.. – начал он и замолчал, не зная, с чего начать. Потом, не переводя дыхания, выпалил: – И в кино был, и новую картину посмотрел… И тетку видел, которая меня конфетами угощала. Только она была в белой блузке с большим красным цветком около левого плеча…

– А ты не обознался? – спросил Гущин.

– Нет-нет, что вы! Я ее сразу узнал. Когда картина кончилась, я пошел за ней и все смотрел… Она несколько раз вынимала из сумочки платочек и прикладывала к щеке… Наверное, у нее зуб заболел!

– А ты не заметил, какого цвета был у нее платок?

– Хорошо видел: желтенький!

Смутная догадка мелькнула в голове Гущина.

– Так, так, молодец, Коля! – одобрил он мальчугана. – Ну, а потом куда девалась эта женщина?

– Из клуба она дошла до автобуса и села в него. Когда машина уже тронулась, в него вскочил мужчина. Я его тоже узнал: это он прятался за нашей рябиной, когда женщина на заимке разговаривала со мной. Только на нем была не куртка, а вышитая рубашка.

Убедившись, что Николай рассказал все, что мог запомнить, Гущин поднялся и ласково потрепал его по голове.

– Ну, пора спать, Коля, – сказал он, закрывая сейф. – На заимку ты не пойдешь, поздно, ночуешь у меня. А дедушке я при встрече объясню, где ты был…

Мальчик с недоумением посмотрел на Гущина:

– Я из клуба всегда хожу домой один. Темноты я не боюсь, а в лесу каждый кустик знаю…

– Товарищ Мошков! – шутливо-строго сказал Гущин. – Ты сколько лет пионерский галстук носишь? Скоро комсомольцем будешь! Так как же ты можешь возражать старшим? Не возражать! – И тут же расхохотавшись, добавил: – Не ерепенься, молодой человек, все равно никуда тебя не отпущу. Придем сейчас ко мне, поужинаем и ляжем отдыхать. А утром ты мне снова понадобишься, хочу тебе еще одно серьезное дело поручить!

Это обещание и удержало Николая, который все-таки хотел убежать домой, чтобы не тревожить деда.

Они вышли на широкую, гладко укатанную дорогу. Поселок уже спал, лишь кое-где виднелись одинокие огоньки в окнах. Гущин, все еще перебирая в памяти события минувшего дня, машинально вел Николая за руку, как маленького или как пленника. Заметив это, он рассмеялся, отпустил руку спутника и проговорил:

– Видишь вон тот густой сад в переулке? Там я и живу, сейчас дома будем. Приготовит нам хозяйка что-нибудь вкусное, покушаем – и спать! Или ты все еще жалеешь, что на заимку не ушел?

– А что мне жалеть? – совсем по-взрослому откликнулся Николай. – Если бы я захотел, разве кто смог бы меня к себе увести? Да ни за что!

Гущин открыл калитку и легонько стукнул в маленькое, завешенное цветной шторкой, окно. Почти тут же над занавеской показалось женское лицо, и скрипнула дверь в сени. Квартирная хозяйка Гущина, женщина средних лет, не дав им переступить порог, затараторила:

– Ох, и натерпелась же я сегодня страхов, ох, и напугалась!.. – Старательно заперев за вошедшими дверь, она успела преградить им дорогу в комнату и продолжала скороговоркой: – Полкан-то всю ноченьку напролет лаял, готов был с цепи сорваться!.. А под окнами все кто-то ходил и ходил…

– Надо было выйти, посмотреть, – отозвался спокойно Гущин, пытаясь обойти хозяйку.

– Ох, что вы, Степан Петрович? – замахала руками женщина. – Выйти на двор? Да я из-за шторки выглянуть и то боялась!.. А перед тем, как вам прийти, почудилось мне, хочет кто-то раму в вашей комнате отворить. Ну, тут уж я не выдержала, подошла к вашей комнате, послушала: нет, никто не лезет! А Полкан пуще прежнего заливается, так на приступ и берет!.. Вот всю ночь и не ложилась, вас дожидалась да из комнаты в комнату ходила…

Гущин шутками постарался успокоить перепуганную женщину, хотя и у самого стало тревожно на сердце. Он попросил хозяйку покормить его и гостя, и, когда та метнулась в кухню, вместе с Николаем прошел к себе. Оглядев комнату и не обнаружив ничего подозрительного, он подмигнул мальчугану, кивнул головой в сторону коридора, где гремела посудой хозяйка. Подойдя затем к столу, он снял гимнастерку. Выложив из нагрудного кармана конфеты, взятые утром у Николая, потом вышел во двор и стал умываться возле колодца, громко фыркая от удовольствия.

Оставшись один, мальчик присел к столу и огляделся. В комнате было душно, а Николай к этому не привык. Отдернув занавеску, он распахнул окно и лег на подоконник, не заметив, что столкнул на пол лежащее на подоконнике письмо. Хотя рассвет еще не наступил, ночь уже поблекла. В темно-сером, холодном небе одна за другой гасли звезды.

На востоке обозначались невидимые до этого контуры покрытых лесом высоких гор. От деревьев, росших под самым окном, тянуло сыростью. Кругом стояла такая тишина, что мальчик отчетливо слышал шорох листвы, легкое попискивание бессонных птичек и звонкое журчание Безымянки, протекающей неподалеку.

«Как здесь хорошо! Словно в тайге», – подумал Николай. Вспомнив рассказ хозяйки квартиры о ночных событиях, он осмотрел двор и увидел цепного пса, лежавшего, свернувшись калачиком, возле своей будки.

– Полкан, Полкан, – тихонько позвал мальчик.

Собака мгновенно насторожилась, вскочила и взглянула на незнакомого человека злыми глазами.

Пареньку захотелось чем-нибудь угостить такого верного сторожа, напоминавшего ему дедушкиного Музгара. Он взял со стола одну из конфет, развернул ее и, размахнувшись, швырнул в сторону конуры. Нюхая воздух, Полкан медленно подошел к упавшей конфете, мгновенно проглотил ее и, облизнувшись, снова улегся…

Тем временем дед Афанасий торопливо шагал в сторону рудника, размышляя о постигшей его новой неприятности. И чем больше думал он, чем старательнее пытался разгадать тайну, тем больше терялся в догадках.

«Ну, куда и когда могли они запрятать груз? – в сотый раз спрашивал себя старик и даже зубами поскрипывал от злости. – Ишь, как ловко сумели обвести меня!..»

Выходило так, что за ним самим все время следили и воспользовались его кратковременным благодушием. Ну и ловкачи! А он-то, старый дурак, думал, что видит на аршин под землей.

Распрощавшись накануне с Гущиным у Безымянки, Мошков вскоре дошел до крутого перевала, с которого на много километров просматривалась тайга. Осмотрев местность, лесник не обнаружил ничего подозрительного. Он успокоился и решил сходить на заимку, подкрепиться немного, захватить ружье и вернуться к спрятанному злоумышленниками грузу.

Внука не оказалось дома. Из оставленной на столе записки Мошков узнал, что Николай ушел на рудник посмотреть новую кинокартину. Отсутствие мальчика не обеспокоило старика: в поселке у Николая много друзей, так что ему есть, где переночевать.

Утолив голод и захватав ружье, дед Афанасий спустил с цепи собаку, накрепко закрыл ворота и углубился обратно в тайгу. Он шел напрямик, без дороги, в обход болота, оставляя в стороне Лысую гору. Вскоре он вышел к тайнику и начал выбирать удобное для наблюдения место.

Он решил спрятаться подальше от тайника, который по-прежнему был прикрыт хворостом. Наблюдать издали было безопаснее, а слухом старик обладал очень чутким, да и на зрение пока не жаловался.

Но как лесник ни старался, а лучшего места, чем то, где они с Гущиным сидели днем, он так и не смог найти. Подосадовав на себя за то, что зря потратил время, дед примостился за знакомой уже гранитной глыбой, прислонился к камню и как бы слился с ним.

День выдался на редкость хлопотливый и утомительный, и сейчас Мошков наслаждался коротким отдыхом. Как только он присел, приятная истома охватила все его тело, и у него сами собой закрылись глаза. Но он не спал, не спал ни минуты, он слышал каждый шорох листвы.

Когда лесник открыл глаза, в лесу было уже сумрачно. Густые тени от ветвистых верхушек деревьев падали на землю, заросшую мхом. Из логов потянуло сыростью и запахом грибов.

«Если не придут сейчас, надо будет ждать на рассвете, – думал Мошков, внимательно оглядывая все вокруг. – В темноте они едва ли решатся переносить такой груз: опасно, да и с пути сбиться можно…»

Все замерло, как перед грозой, даже суетливые птицы и те перестали щебетать. Вскоре солнце совсем скрылось за горизонтом и стало прохладно. Афанасий придвинулся еще ближе к нагревшемуся за день камню и задумался. Мысли его незаметно переключились на внука.

Уже давно появилась у старика мечта увидеть Николая инженером. При мысли об этом с него всегда, как рукой, снимало всю усталость, все заботы, и словно свежие силы вливались в старика. Дед не решил окончательно только одного: что лучше выбрать для Николая? Специальность геолога, конечно, нужная и уважаемая, но и горным инженером быть неплохо. Одним словом, обе профессии одинаково нужны и почетны, а вот какая из них лучше подойдет внуку – трудно сказать!

«Пусть уж он сам выбирает, это от его способностей будет зависеть», – подумал Мошков, поглядывая на небо, покрывшееся светлячками звезд. По привычке отыскивая взглядом Большую Медведицу, дед старался представить тот радостный день, когда Николай станет инженером и позовет его, уже совсем дряхлого старика, доживать век на руднике.

Неожиданно чуткий слух Мошкова уловил легкий шорох, донесшийся оттуда, где был спрятан груз. Он стал прислушиваться. Звук повторился, но такой слабый, что нельзя было разобрать, чем он вызван. Мускулы старика напряглись, он крепче прижал к плечу ружье и пристально поглядел в сторону, откуда слышался шорох. Но все опять стихло.

Лесник решил, что эти звуки не порождены человеком. Могли ведь зашелестеть кусты от легкого порыва ветра, могла сова задеть крылом ветку…

Всматриваясь в темноту, Мошков разглядел деревья и ворох сучьев, под которыми хранился опасный груз. Возле них никого.

И тут старик сделал промах, которого позже никогда не мог себе простить. Поддавшись усталости, он задремал и открыл глаза, лишь ощутив предутренний холодок.

Было уже совсем светло. Туман легкой прозрачной дымкой стлался по траве и, словно прячась от наступающего рассвета, постепенно сползал в низину. Небо переливалось еле уловимыми для глаза оттенками. Когда же из-за кромки облаков появился оранжевый диск солнца, старику показалось, что с неба посыпались золотые искры. Хмурая до этого тайга мгновенно просветлела и наполнилась птичьим гамом и щебетанием.

«Неужели проспал?» – испуганно подумал Мошков и вскочил, крепко сжимая ружье. С соседней гранитной глыбы вспорхнула перепуганная синичка. Пискнув несколько раз жалобным голоском, она скрылась в зарослях.

Бросив взгляд на высокое место, где накануне был спрятан груз, дед сразу заметил перемену, а когда подошел ближе, то убедился, что картонные коробки со взрывчаткой исчезли. Чуть в стороне, в беспорядке, валялись увядшие ветки и мох, которыми они были прикрыты от постороннего глаза.

Больше Мошкову здесь нечего было делать. Единственное, что еще удерживало его в тайге, было желание определить, когда именно унесли груз: перед рассветом или еще днем, во время его отсутствия. Но нет, груз был унесен ночью, ведь с вечера, когда Мошков пришел на караул, ветки лежали не так, как сейчас… Да, в конце концов, это было и неважно, главное в том, что груз, несший неисчислимые бедствия руднику, пропал и виноват в этом один он – Мошков Афанасий Спиридонович. Такое позорное происшествие и заставило его немедленно идти к начальнику милиции Гущину, чтобы чистосердечно рассказать о случившейся беде.

«Не знаю, как я и оправдываться буду, – не переставал рассуждать старик, – да и в чем оправдываться? Груз-то исчез? Исчез! Что же еще говорить?.. Такое серьезное, прямо сказать, государственное дело мне доверили, а я?..»

Ему было очень обидно. Особенно задевало деда то, что его, старого лесника, знающего на память каждый уголок тайги, умеющего по слуху определить каждый шорох в лесу, смогли так хитро провести!..

– Ну, погодите вы у меня! – раздраженно проговорил дед Афанасий и даже погрозил кулаком в пространство…

Уже по выражению лица Мошкова Гущин понял, что случилось неладное. Позабыв поздороваться и даже не спросив, как оказался здесь Николай, дед грузно опустился на стул и несвойственным ему сконфуженным голосом сказал:

– Сам не знаю, как прозевал, только… груз унесли! – По взгляду, который был брошен на него Гущиным, Мошков понял, что тот поражен его ротозейством. Почувствовав с новой силой угрызения совести, Мошков со злобой проговорил: – Но я найду его… они у меня еще попляшут!.. – И тут же поняв, что его громкие слова звучат пустой похвальбой, добавил уже значительно тише: – Честное слово, Степан Петрович, найду! Я этого так не оставлю, а тогда пускай берегутся!..

Если бы даже эти слова были сказаны громко, старший лейтенант Гущин все равно не услышал бы их: его внимание привлек голубой конверт, валявшийся на полу возле окна.

Недоумевая, как попало сюда письмо, Гущин поднял его и извлек исписанный печатными буквами листок твердой белой бумаги. Изумленный, он прочитал вслух:

«Немедленно уезжайте с рудника, если дорожите жизнью. Если не уедете, у вас появится голубой стакан, который откроет вам дорогу в могилу.

Ваш друг».

Гущин машинально взглянул в окно, возле которого лежал поднятый им конверт. Он увидел, что по дороге, такой широкой для пешеходов, но узкой для громадной автомашины, только что прошел прибывший из города автобус, который через несколько минут отправится обратно. Гущин решил: «Сейчас же поеду в город! Сам отвезу донесение, там помогут…»

А вслух сказал:

– Николай пусть идет домой, а ты, Афанасий Спиридонович, подумай, что можно сделать. Я через пару часов вернусь… Думаю, что тебе надо тоже отправиться домой и выспаться… Отдохни, а вечером, если будет время, заходи чайку попить!

– Какой там отдых? – возмутился старик. – Я в беде, я и в ответе. Забегу по пути на заимку, перекушу чего-нибудь и опять в тайгу… А груз я все равно найду, спокою мне не найти, совесть замучит!..

– Хорошо, хорошо, – сказал Гущин, думая о чем-то своем, и вышел во двор.

Хозяйка дома стояла возле конуры. Увидев квартиранта, она вытерла концом платка покрасневшие от слез глаза и жалобно сказала:

– Беда, Степан Петрович, отравил кто-то моего Полкана!..

Больше она ничего не в силах была сказать. Крупные слезы катились по ее лицу. Гущин наклонился к собаке и убедился, что она действительно издохла.

За воротами на полпути к автобусной остановке его догнал Николай. Оглядевшись по сторонам, он тихо сказал:

– Может, это я отравил Полкана, Степан Петрович…

– Ты? Чем же ты мог его отравить?

– Конфеткой… Вы их положили на стол, а я одну развернул и бросил. Полкан понюхал и проглотил.

– Иди с дедушкой, Коля, и ни о чем не думай.

Николай быстро догнал деда, вышедшего из калитки и повернувшего в сторону заимки. Когда они стали сворачивать в переулок, мальчик обернулся: старшего лейтенанта Гущина не было возле автобусной остановки, он вернулся чтобы взять оставшуюся на столе конфетку.

Уже третий день майор Новиков читал записки геолога. Правда, заниматься ими приходилось урывками: во время обходов в палату то и дело заходила Горбунова, а майор помнил ее совет не утомлять глаз, много времени уходило на лечебные процедуры, обязательно было соблюдать мертвый час… К тому же и почерк автора дневника, очень мелкий, убористый, затруднял чтение.

Теперь Новиков уже мысленно представлял себе несгибаемый характер геолога, рисовал себе его рослую, широкоплечую фигуру, ругал в душе царскую власть, погубившую талантливейшего исследователя.

О своих личных переживаниях, о семье автор писал очень скупо. Но даже из этих кратких упоминаний майор понял, что в жизни геолога произошло в это время крупное событие, которое заставило его на некоторое время оставить любимое дело.

«…Прошло два мучительных года с того дня, как я вынужден был расстаться с тайгой и перебраться в город, к семье. Пробы ила и воды, взятые на различных глубинах болота, подтвердили ранее высказанные мною предположения. Минерал Зет существует в природе. В чистом виде мне уже удалось выделить его в количестве около ста миллиграммов.

На первый взгляд, содержащиеся в этом минерале элементы походят на редкоземельные, но в то же время многим от них и отличаются. Помимо ранее открытых мною свойств, один из компонентов минерала обладает еще одной важной способностью: он взрывается со страшной силой, если его довести до химической чистоты и связать в определенной пропорции с органическим наполнителем. Но это свойство мною пока еще далеко не изучено, так что тут могут быть допущены ошибки.

Сейчас меня интересует другое. В течение последних лет, занимаясь получением концентрата минерала и изучением его свойств, я был вынужден попутно заниматься чтением публичных лекций по вопросам геологии. Это дало мне возможность не только сводить концы с концами, но даже делать кой-какие сбережения. Иного выхода не было и помощи ожидать было неоткуда. Знаю, будет, возможно, и еще тяжелее, но что же делать? Правительство, несмотря на неоднократные мои просьбы, отказало в помощи, хотя значение открытого мною минерала признано весьма важным для страны.

…Приближалась весна 1912 года. Надо было торопиться с подготовкой экспедиции. На этот раз я поставил небольшие задачи. Было бы вполне достаточно, если бы за летний сезон удалось выяснить, где находится основное, коренное месторождение, в наличии которого не сомневаюсь. Я даже полагаю, что его надо искать чуть западнее горы Лысой или около горного перевала, откуда в основном и поступают отложения минерала, раствор которых сосредоточен в исследованном мною болоте.

Если останется время, попытаюсь также провести опыты по установлению взрывчатой силы минерала. В тайге, вдали от населенных мест, я ничем не рискую.

На этот раз жена категорически отказалась остаться в Петербурге, высказав твердое намерение если не ехать в тайгу, то во всяком случае поселиться где-либо поблизости от меня. Отказать ей у меня не хватило сил, тем более что она во многом права в своих опасениях.

Наша группа будет состоять из четырех человек: меня, добровольного неутомимого помощника и друга Семена Крутова, рабочего Федора Маслова, присланного по рекомендации моего товарища по институту, и проводника-коновода из местных жителей.

Маслов – еще юноша, ему не больше восемнадцати – двадцати лет, весьма общительный малый. Он быстро очаровал всех нас. Мать Маслова англичанка, хотя всю свою жизнь прожила в России, где служила гувернанткой и умерла в нищете, но образование сыну сумела дать. Отца он не помнит и не знает, сам родился и вырос в России, потому считает себя русским. Федор в совершенстве владеет иностранными языками, увлекается графикой, хорошо исполняет и копирует чертежи и мечтает стать геологом. Он следил в прошлом за лекциями, которые я читал, на многих побывал, а некоторые знает почти наизусть.

Маслов оказался для нас весьма полезным человеком.

Работоспособность его просто поразительна. Он готов трудиться буквально круглые сутки, без отдыха. Когда же ему становится действительно невмоготу, и то он не отказывается от работы, а начинает нервно подергивать рукою мочку левого уха, где у него от рождения имеется уродливый нарост. Этого жеста для нас вполне достаточно, мы без слов понимаем состояние Федора и немедленно предоставляем ему отдых.

Давать такую подробную характеристику Маслову меня заставляют некоторые важные обстоятельства, речь о которых пойдет дальше.

Этот летний сезон оказался весьма плодотворным для нашей небольшой группы: уже за первые два месяца удалось сделать много полезного. Прежде всего, мы, обследовав северный скалистый берег речки Безымянки, обнаружили пещеру, названную нами Мамонтовой. Когда проникли внутрь пещеры и тщательно обследовали ее, то пришли к единодушному заключению, что она находится как раз в толще коренного месторождения минерала.

Мы возвратились на стоянку нагруженные отбитыми от стен пещеры образцами и целую неделю занимались анализами. Надежды наши оправдались: во всех образцах подтвердилось наличие минерала Зет, причем в весьма высокой концентрации. Когда до окончания работ осталось немногим меньше месяца, Крутов уговорил меня произвести опытный взрыв подготовленной им небольшой дозы концентрата. Я дал согласие на этот эксперимент. Двое суток готовились мы к опыту. Капсюль с концентратом был заложен на самой высокой точке южного склона горы, названной мною впоследствии Надеждой. В качестве наполнителя мы применили древесный уголь.

Перед началом опыта мы с Крутовым договорились: что бы с нами ни делали, как бы нам ни угрожали, какие бы ни сулили денежные награды, – не выдавать способа и результатов взрыва!

Он должен был произойти через полчаса после того, как я соединил капсюль с возбудителем. И вдруг, в этот и без того напряжённый момент, Семен увидел возле места, где был заложен заряд, неожиданно появившуюся рослую фигуру Маслова. Мне показалось, что он держит в руке фотоаппарат и хочет заснять место, подготовленное к взрыву.

Мы не могли понять, как Маслов очутился на месте взрыва, ведь все готовилось в строжайшем секрете. И у меня – не скрою! – появилось в эту минуту подозрение: “Является ли Маслов тем, за кого себя выдает? Не подослан ли он к нам с целью выведать все то, что пока является секретом для всех, кроме меня и Крутова?”

До момента взрыва оставались считаные секунды, когда Федор понял грозящую ему опасность. Сообразив, наконец, в чем дело, он кинулся бежать, но не к нам, а неизвестно почему – в противоположную сторону…

Результат взрыва превзошел все наши ожидания. Вершина горы на наших глазах наполовину сползла к самому подножию, засыпав огромную площадь серыми, как чугун, глыбами. Но хотя наш опыт и удался как нельзя лучше, нас это не обрадовало. Мы видели, что наш товарищ не успел укрыться в безопасном месте. Да практически это и невозможно было сделать в такой близости от места взрыва, только чудо могло его спасти!

Тщательно осмотрев территорию вокруг, мы не обнаружили даже и трупа Маслова. Понурив головы, мы возвращались в лагерь, избегая глядеть друг на друга и чувствуя себя преступниками, потому что не предупредили Федора о готовящемся нами опыте и тем самым невольно сгубили человека.

Не знаю, спал ли в эту ночь Крутов, но я забылся только на рассвете. Внезапно меня разбудил громкий веселый голос Крутова. Вспомнив вчерашнее событие, я мгновенно вскочил и, не веря своим глазам, попятился: в палатке, за спиной Семена, стоял Маслов, живой и здоровый. Ему повезло, пострадала слегка лишь правая нога.

– От ушиба, когда я неудачно прыгнул в кусты, – смущенно объяснил он и стал усиленно просить, чтобы мы отпустили его в город для лечения, обещая возвратиться не позднее, чем через неделю. Я охотно дал ему разрешение, но…

После этого я совершенно потерял Маслова из виду. Несмотря на последующие наши розыски, обнаружить его не удалось. Он как в воду канул…»

Взглянув случайно на стенные часы, Новиков увидел, что стрелка приближается к десяти и, значит, скоро выключат свет. Поэтому он перелистал несколько страниц и обнаружил в тексте два слова, написанные по-английски.

«Голубой стакан» – перевел он и принялся торопливо читать дальше.

«…В последние дни меня не оставляли странные, тревожные мысли. Отделаться от беспокойства или хотя бы ослабить его не было никакой возможности. И эта тревога оказалась не беспричинной.

Мне стало совершенно очевидно, что кто-то весьма основательно заинтересовался моим открытием. Правда, прямых улик против кого-либо у меня нет, но и считать многие события простым стечением случайных обстоятельств тоже едва ли можно.

Случилось это накануне мировой войны. После недавней экспедиции, оказавшись окончательно без средств, я со своим семейством вынужден был поселиться в небольшом сибирском городе Н., что мне позволило периодически совершать непродолжительные поездки к месторождению. В это время я разрабатывал схему получения минерала Зет из руд для промышленных целей и стремился как можно быстрее окончить последние анализы. После этого я намеревался надолго покинуть тайгу, чтобы вплотную заняться изучением геологических условий, влияющих на происхождение полезного ископаемого, в состав которого входит минерал. Я не мог дождаться дня, когда смогу приступить к обобщению материала, накопленного за двадцать лет упорного труда.

Крутова в этот момент возле меня не было. Он уехал в Петербург, в институт, для получения контрольного анализа отобранных нами проб.

Именно в это время я почувствовал, что кто-то желает воспользоваться моими материалами. Тревога моя усилилась после того, как наша прислуга Шура Веселкова, девушка с наивным и открытым характером, сообщила, что прошлой ночью в моем кабинете два раза подряд вспыхивало яркое пламя. Она испугалась, не пожар ли возник, и намеревалась войти в кабинет, но потом подумала, что там нахожусь я, и не решилась войти, зная, что я не люблю, когда меня тревожат во время работы.

Чтобы успокоить жену, пришлось сказать при ней Шуре, что я действительно был в это время в кабинете, хотя на самом деле я уже больше недели не заглядывал туда, а все время проводил в химической лаборатории.

Я мысленно обругал себя за беспечное отношение к своему открытию, которое до сих пор не было мною запатентовано, а месторождение не заявлено. Следовательно, и то и другое могло быть с успехом кем угодно присвоено. Мною тут же была послана заявка на закрепление за мною месторождения и приняты меры предосторожности в отношении материалов. Все документы, касающиеся моих исследований, я положил в сейф, который пришлось купить, несмотря на денежные затруднения, и поставил его в спальню. Не успокоившись на этом, я стал часто вставать по ночам и, не зажигая огня, обходил комнаты, проверяя целость запоров и окон, которые, к сожалению, не имели ставней.

Но следившие за мною люди оказались очень настойчивыми. В этом я убеждался изо дня в день. До меня часто – особенно, когда ночи стали темными и дождливыми – доносились подозрительные шорохи под окном, осторожные шаги и едва уловимые голоса. Выходя утром в сад, куда были обращены окна кабинета, я нередко обнаруживал окурки папирос там, где обычно не курил…

Был на исходе май, когда местные любители естественных наук пригласили меня прочесть лекцию о строении Земли и методике обнаружения полезных ископаемых. Несмотря на занятость, я согласился.

Зал женской гимназии, где должна была состояться лекция, был переполнен, слушателей собралось много. Лекция затянулась дольше, чем предполагалось, и было довольно поздно, когда мне удалось наконец освободиться.

Я уже хотел покинуть здание, как ко мне подошел элегантно одетый пожилой человек, с малоприметными чертами лица, если не считать густых, рыжеватых бровей, нависших над серыми пронизывающими глазами. Своими вкрадчивыми манерами он напоминал отставного судейского чиновника. Подойдя почти вплотную, он низко поклонился и едва слышно проговорил:

– Простите!.. Я бы хотел с вами побеседовать, господин профессор…

Он осмотрелся по сторонам и уже более громко добавил:

– По весьма важному, личному вопросу! Но только здесь не совсем подходящие для этого условия. Может быть, мы с вами зайдем по пути в ресторан?..

– До профессора мне еще далеко, – ответил я сухо, – что же касается ресторана, то не имею привычки туда ходить. Рестораны мне не по средствам, да, кроме того, и не испытываю потребности в посещении таких мест…

– Простите, простите! – изогнулся он в поклоне. – Но ваше необычное открытие сделало бы честь и профессору! В ресторан же я вас пригласил, полагая, что вы не откажетесь уделить мне десять – пятнадцать минут для разговора с глазу на глаз… Я вас очень прошу! Это так необходимо для меня и еще более для вас.

Мне оставалось только согласиться. Впрочем, заходить в ресторан я вновь наотрез отказался и нехотя пригласил его к себе домой.

Войдя в квартиру, незнакомец осмотрелся и, убедившись, что мы одни, осмелел. Он сел в кресло, закинув ногу на ногу, закурил, не спросив разрешения, сигару и, окутавшись облаком дыма, не спеша начал так:

– По роду занятий я, скорее всего, коммерсант, но безгранично люблю геологию. Я не пропустил ни одного из ваших докладов, а уж, если выражаться точнее, то должен признаться, что все ваши лекции мною тщательно записаны… Я преклоняюсь перед вашими знаниями, восхищен вашей настойчивостью…

Такое вступление меня даже слегка покоробило, но я решил терпеливо выслушать своего, довольно странного собеседника.

– Ваши неутомимость и беспредельная энергия приводят меня в восторг. – Он внимательно поглядел на меня, словно изучая. – Неужели только любовь к профессии и моральное удовлетворение открытия вознаграждают вас за лишения и тот аскетический образ жизни, который вы ведете?

– Мне непонятны ваши намеки, – сказал я, и это было сущей правдой.

– Ах, извините! – снисходительно улыбнулся незнакомец. – Постараюсь выражаться яснее. Считаю своим долгом довести до вашего сведения, что владелец месторождения меди, которое открыли вы, выгодно перепродал его, даже не приступив к разработке, и нажил на этом огромное состояние. Вам это, наверное, неизвестно?

– Нет, известно…

– И вы говорите так спокойно! Какую же лично вы извлекли из этого пользу! Насколько я осведомлен, вы сейчас совершенно без средств к существованию. Хотя бы во имя науки вам следовало потребовать у этого купца… Перышкина… Так, кажется, его фамилия?

– Перов, – поправил я.

– Да-да, вот именно у Перова… потребовали бы принять вас в пай. Для отказа у него не было бы никаких оснований. Ведь вы, дав Перову колоссальное состояние, сами по-прежнему остались буквально нищим, не так ли?

– Да, в этом есть доля истины, – согласился я.

– Вот видите, вот видите, – еще любезнее заулыбался посетитель. – Я вас отлично понимаю. Насколько вы могучи и смелы в науке, настолько же слабы, а порой и беспомощны в решении практических вопросов, касающихся лично вас. Мне, профессор, от души жаль вас. И я только ради науки, не поймите меня по-другому, мог бы оказать вам существенную помощь, если вы дадите согласие на мое предложение.

– Я слушаю вас!

– Открытый вами новый минерал… минерал Зет, как вы его назвали, меня давно и очень заинтересовал!

– Откуда вам это стало известно, сударь? – спросил я, удивляясь его осведомленности.

На лице незнакомца появилась некоторая растерянность. Помолчав долгое время, словно что-то обдумывая, он, наконец, медленно заговорил:

– Вы меня можете не опасаться, профессор. Я пришел не с целью выпытать ваши секреты, нет, нет! Наоборот, еще раз повторяю, меня волнуют интересы науки… Представьте, что станет с вашим открытием, если у вас не окажется средств для продолжения опытов! Ведь правительство вам отказало в помощи, не так ли?

– Вы даже и это знаете? – невольно вырвалось у меня, но незнакомец не счел нужным ответить. Он, как бы не слыша меня, продолжал:

– Не имея средств, вы не сможете существовать, трудиться, выезжать в экспедиции для отбора необходимого материала. Ну, и вы уже не молоды. Годы идут, с каждым днем незаметно приближается старость… Я об этом не хочу даже думать, – он протестующе поднял руки, как бы обороняясь от чего-то невидимого, – но ведь может, не дай бог, случиться, что ваша жизнь оборвется, когда открытый вами минерал не будет еще достаточно всесторонне изучен. На свете же помимо вас есть много ученых, которые пока не занимаются повторением и развитием ваших опытов только потому, что не имеют никаких данных об этом минерале…

Я хотел спросить моего собеседника, что же все-таки он хочет мне предложить, но незнакомец протестующе замахал руками и не дал и слова вымолвить.

– Имея крупные денежные средства, вы не только быстрее овладеете секретами минерала, но и получите возможность широко применять на практике его целебные свойства. Вас будут благословлять, когда вы начнете облегчать страдания больных, излечивать их от тягчайших болезней, спасать от смерти! Ваше имя станет известно всему миру! Вы станете властелином жизни и смерти!.. Открытое вами месторождение будет разрабатываться в таких масштабах, какие вам покажутся нужными…

На некоторое время моя настороженность казалась несколько ослабленной беспрерывным словесным потоком, льющимся из уст незнакомца. Надо отдать справедливость: он умел убеждать!

Стенные часы пробили два. По дощатым тротуарам все реже раздавались шаги запоздалых пешеходов, но мой посетитель даже и не собирался уходить.

– С некоторыми из высказанных вами положений можно согласиться, – ответил я после продолжительного молчания, – но тем не менее не могу понять, чего же вы от меня хотите и почему так заинтересовало вас мое открытие?

Глаза незнакомца сверкнули. Он, видимо, ждал этого вопроса.

– Могу сообщить вам, что я являюсь представителем одной весьма влиятельной компании, обладающей почти неограниченными капиталами. Точнее сказать, одной… фирмы. Меня официально уполномочили переговорить с вами, выяснить, как бы вы отнеслись к предложению некоторой… денежной поддержки? Владельцы нашей фирмы ценят ваше открытие и готовы всемерно помочь вам…

– Благодарю вас на добром слове… Но чем я буду за это обязан?

– О, это сущие пустяки, не стоит об этом и беспокоиться! Прежде всего, потребуется, чтобы вы полностью изучили лечебные свойства минерала Зет и возможности его практического применения в медицине. Результаты своих работ вы передадите нам на правах монополии для массового изготовления препаратов. Само собой разумеется, что это будет очень хорошо оплачено, кроме той единовременной помощи, которую мы вам окажем сейчас для завершения опытов. Деньги вы можете получить немедленно. Назовите сами сумму и пишите расписку…

С этими словами он достал чековую книжку, по надписи на шагреневой обложке которой я увидел, что незнакомец является владельцем текущего счета в Лионском кредите.

– Кроме всего, мы принимаем вас пайщиком, – продолжал незнакомец, – и одна треть акций, выпущенных для эксплуатации вашего открытия, будет безвозмездно передана вам. Таких выгодных условий за всю мою многолетнюю деятельность не приходилось предлагать никому.

И считая, очевидно, вопрос решенным и мое согласие обеспеченным, закончил:

– Недалеко время, когда вы станете обладателем не только сотен тысяч, но и миллионов… Однако я должен предупредить, что с работой следует поторопиться. Сообщу по секрету: сейчас в мире создалось такое напряженное положение, что можно с часу на час ожидать войны… И если она разразится, это будет выгодно и для вас, и для нас: вам не придется больше испытывать недостатка в подопытном материале, мы же получим колоссальные прибыли! В самом деле, разве мало будет… м-м-м… пострадавших, цепляющихся за жизнь и готовых заплатить сколько угодно за свое спасение? Ваш лечебный препарат получит всемирную известность и признание, станет расцениваться на вес золота, и даже еще дороже!

Такого цинизма я не мог выдержать. Терпению моему пришел конец. Не в состоянии более владеть собой, я подскочил к наглецу, схватил его за ворот и вытолкал на улицу. Затем я в изнеможении рухнул на диван, закрыв руками лицо, и опомнился лишь после того как услышал через открытое окно злобный голос незнакомца.

– Этот день, милостивый государь, вы еще вспомните не раз! И не раз пожалеете, что так варварски отнеслись к нашему деловому предложению!..»

«…Вскоре действительно разразилась война. Понимая, какую важность приобрели теперь врачебные свойства минерала Зет, я не считался со временем и не покидал лабораторию, добиваясь скорейшего получения первой опытной партии концентрата для излечения раненых. В этой напряженной обстановке я вскоре совсем забыл об угрозах зловещего гостя. Впоследствии я убедился, что такая беззаботность была крупной ошибкой…

Однажды, возвратившись из лаборатории почти перед самым восходом солнца, чтобы не беспокоить жену, я прилег на диване в столовой. Но сон не шел ко мне. Мысли мои были заняты новой серией опытов, которыми я занимался в эти дни. Не забыв случая, когда раненный мною козел исцелился после суточного пребывания в болотной грязи под воздействием раствора минерала Зет, я искал наиболее простого и эффективного способа изготовления лекарства для заживления ран.

За несколько дней до этого я проделал опыт на собаке и кролике. Нанеся им ланцетом глубокие и опасные для жизни ранения, я посадил истекающих кровью животных в ванну с пульпой из концентрата, аналогичной его естественному содержанию в болотной жиже. Результаты получились поразительные: раны, нанесенные животным, почти тотчас же перестали кровоточить, через двадцать часов затянулись, а через двое суток заросли новой тканью, оставив едва заметные рубцы. У кролика же, кроме того, появилась резвость и усилился аппетит, что также есть основания приписать воздействию минерала.

Неожиданно до меня долетел подозрительней шорох: кто-то пытался из сада открыть окно в кабинет. Выхватив из-под подушки револьвер, я тихонечко вошел туда.

В кабинете никого не оказалось, но на моем письменном столе появился голубой конверт, неизвестно каким путем оказавшийся здесь. На аккуратно вырезанном листке плотной бумаги было написано ровным печатным шрифтом:

“Милостивый государь! Немедленно прекратите дальнейшие опыты над минералом Зет, в противном случае произойдет непоправимое. Не доводите дело до голубого стакана.

Ваш друг”.

Я посмеялся про себя над этой угрозой и, бросив письмо обратно на стол, возвратился в столовую, не раздеваясь, лег на диван и мгновенно уснул.

Проснулся я поздно, когда в доме все уже встали. Одевшись и приведя себя в порядок, я вернулся в столовую и здесь увидел Крутова, только что возвратившегося из продолжительной поездки. Против обыкновения, лицо его было хмурым. Я подумал, уж не заболел ли он. Но, увидев в его руках знакомый мне конверт, понял причину подавленности Семена.

– Не нравится мне это письмо, – проговорил Крутов, задумчиво вертя конверт. – Расскажите, что здесь без меня произошло?

– Пустяки! – ответил я как можно спокойнее. – Не стоит об этом и думать. Все это не более как неуклюжая мистификация!

Но Крутов придерживался иного мнения, а надо признать, что в решении жизненных вопросов он всегда оказывался куда дальновиднее меня. По его настоянию я изложил содержание моей беседы с незнакомцем, не скрыв и трагикомического финала ее. Внимательно выслушав меня, Крутов сказал:

– К такой угрозе, мой друг, нельзя относиться легкомысленно. Я не собираюсь вас пугать, но считаю, что нужно быть готовым ко всяким неприятностям. Необходимо немедленно обезопасить вас от них, поэтому я настаиваю на том, чтобы вы сейчас же переоделись в мой костюм, сбрили усы и бороду и впредь выходили из дому лишь под покровом ночи и только под видом Семена Крутова. Я же, наоборот, отращу усы и бороду и постараюсь всей своей наружностью походить на вас. Если со мной что-нибудь случится, не так уже велика будет потеря… Другое дело – вы!

Я запротестовал против такого маскарада и наотрез отказался изобразить из себя другого человека. В заключение я вдоволь посмеялся над чрезмерной, по-моему, мнительностью Семена. Но последующие события показали, что он был прав.

Прошло больше месяца, опыты наши успешно продвигались вперед, но для экспериментов нам с каждым днем требовалось все большее количество проб, то есть отложений со дна болота.

В это время с нами уже работал очень знающий, хотя и молодой, врач Кашин, энергичный человек, страстью которого была токсикология – наука о ядах. Он установил, что препараты, приготовленные нами из рудного материала, способствуют заживлению открытых ран не так интенсивно, как препараты, полученные из донных отложений болота. Сам я тоже считал, что минерал Зет, извлекаемый нами из рудного материала, содержит какой-то тормозящий компонент, отсутствующий в болотной жиже. Вопрос этот, таким образом, требовал более детального изучения. Одному из нас необходимо было отправиться в тайгу, в район Гнилого болота, чтобы привезти оттуда возможно больше проб, во избежание прекращения наших экспериментов в момент, когда они уже подходили к концу.

Выполнить эту задачу взялся Крутов. В обстановке напряженной работы я и не заметил, что он уже успел отрастить себе усы и бороду и подстриг их так, как это делал я. Но когда он перед самым отъездом надел мое пальто и шляпу, я был ошеломлен его перевоплощением, увидев в нем как бы свое отражение.

– Вот мы и проверим на деле, – сказал на прощание Крутов, – угрожает нам опасность или нет!

Крепко обняв Семена, я попросил его быть осторожным и постараться быстрее вернуться.

Прошло два месяца, Крутову уже давно следовало возвратиться, по крайней мере так мы договорились. Я терялся в догадках о причинах, которые могли задержать его, наконец, когда никакие предположения уже не могли объяснить столь длительного отсутствия, пришел к выводу, что с Семеном случилось несчастье, и решил немедленно выехать на поиски.

Но на другое утро Крутов вернулся с парой тяжело нагруженных вьючных лошадей. Кожаные сумки оказались до отказа заполненными долгожданными пробами.

Даже беглого взгляда на улыбающегося Семена было вполне достаточно, чтобы понять: задание выполнено успешно. Но необыкновенная желтизна лица, провалившиеся щеки и заострившийся нос говорили о том, что поездка была нелегкой.

Убрав привезенный ценный груз в лабораторию, Крутов запер дверь на ключ и снял пиджак и рубашку.

– Вот посмотрите, – сказал он, ткнув себя пальцем в левое плечо. – Что это, по-вашему, такое?

– Пулевое ранение, – взволнованно сказал я, – и очень опасное! Будь оно чуть пониже, было бы пробито сердце. – Приглядевшись внимательней к зарубцевавшейся ране, я увидел, что рубец свежий, и сразу понял, в чем дело.

– Вас в тайге хотели убить?

Семен молча кивнул головой и поведал о своих злоключениях. До Гнилого болота он добрался без особых приключений, потратив на это двенадцать дней. Рабочий Холмогоров, нанятый им для помощи и ухода за лошадьми, оказался расторопным и смышленым пареньком. Он сразу предложил Крутову ни при каких обстоятельствах не расставаться с оружием, а ночью дежурить и отдыхать поочередно.

Когда они добрались до обычного места наших стоянок возле болота, Крутову бросился в глаза еще теплый, словно всего несколько минут назад торопливо залитый водой большой костер. А вокруг ясно виднелись следы только что снятого лагеря. Обойдя болото кругом, он убедился, что берега во многих местах изрыты. Ему стало ясно, что здесь совсем недавно и довольно неумело занимались поисками минерала Зет. Неожиданный приезд Крутова и Холмогорова спугнул этих людей и заставил поспешно убраться.

Семен посмеялся в душе над тем, что несколько человек – это видно было по оставшимся следам – побоялись встретиться с двумя, и успокоился: трусы редко бывают опасными!

Первые пять дней они работали, не уходя далеко друг от друга. Крутов занимался отбором проб, а Холмогоров, находясь поблизости, охранял лошадей, готовил пищу. Потом такие меры предосторожности показались Семену излишними. Чтобы ускорить набор проб, они стали работать вместе, а ночью отдыхали поочередно. Вскоре Крутов уже начал готовиться к отъезду, радуясь, что все сошло так благополучно. Нередко он уже посмеивался над своей излишней подозрительностью, но… Как оказалось вскоре же, за ними неустанно следили, выжидая лишь удобного момента для нападения.

Как-то в полдень Крутов оставил Холмогорова в лагере, а сам, захватив склянки и карабин, в последний раз направился к болоту.

Сталкивая в воду плот, с которого собирался набирать пробы, Крутов услышал легкий хруст валежника. Кто-то быстро и вместе с тем осторожно приближался к болоту. Схватив карабин, Крутов бросился в сторону в поисках укрытия, но опоздал. Сразу один за другим раздались два выстрела. Крутов упал.

Не успел еще рассеяться дым от выстрелов, как из-за огромного камня показалась человеческая фигура. Стрелявший, видимо, был убежден в своей меткости и, считая свою жертву убитой или смертельно раненной, даже не пытался принять мер предосторожности. Но обливающийся кровью Крутов нашел в себе силы, поднялся на одно колено, прицелился и нажал спуск. Незнакомец выпустил из рук ружье и медленно опустился на землю.

Подползши к этому человеку, Крутов буквально остолбенел…

– Кто же это был? – спросил я у Семена.

– Федор Маслов!

– Маслов? Вот где он оказался! Значит, вы убили его?

– Нет, тяжело ранил в грудь. Эта история и задержала меня в тайге.

Сделав Маслову и себе перевязку, Крутов подтащил его к воде и почти по горло погрузил в болото. Маслов, думая, что его хотят утопить, начал отчаянно сопротивляться и немного успокоился лишь тогда, когда Семен, оставив его в воде, сам тоже залез в грязь неподалеку. Принимая Крутова за меня, Маслов стал умолять не бросать его, беспомощного, в тайге на растерзание зверям. Крутов пообещал вылечить его и не отдавать в руки правосудия, если он расскажет, кто подослал его. Федор стал униженно благодарить и посоветовал поскорее запатентовать препарат минерала Зет и бояться… голубого стакана.

Тут же Маслов признался, что он не русский, а кровный англичанин и заслан в Россию с заданием добыть секрет минерала Зет. Этому открытию за границей, по его словам, придают огромное значение. Маслов упорствовал лишь в одном: наотрез отказался назвать фамилию того, кто поручил ему убить меня.

Тогда Крутов потребовал, чтобы Маслов объяснил, что такое голубой стакан и чем он опасен.

– Это сильнейший яд, открытый одним английским химиком, – сказал Маслов, – он не имеет ни запаха, ни вкуса. Установить его присутствие можно только по тому, что на предмете, покрытом слоем этого яда, появляется голубой налет, светящийся даже в темноте…

После пяти длительных грязевых ванн Крутов обнаружил, что рана его затянулась, Маслов же окончательно вылечился только после пятнадцати ванн.

– Но где же Маслов? Я что-то не вижу его с вами…

Тут Крутов потупился и развел руками:

– Что поделаешь, такими уж мы с вами родились, – проговорил он нехотя, – простодушие и доверчивость когда-нибудь погубят нас! По мере того как к Федору возвращались силы, он становился все более молчаливым и угрюмым, а в ночь перед отъездом скрылся из лагеря, прихватив с собой один из наших карабинов и почти весь запас патронов…»

Коротка летняя точь, но майору Новикову она показалась бесконечной. С нетерпением дождавшись, когда палату осветил первый луч зари, он вытащил из-под подушки записки геолога и задумался.

Вначале он читал их как захватывающую фантастическую повесть и с трудом верил, что так могло быть в жизни. Но постепенно майор убеждался, что автор писал правду и его записки имеют большое государственное значение.

До сих пор Новикову, по специальности горному инженеру, не приходилось ни слышать, ни читать о существовании минерала Зет. Не значился он в петрографическом словаре, не было разговоров о нем и на международных геологических конгрессах. Но все это не давало права отнестись с предубеждением или недоверием к утверждениям автора записок.

В конце концов, Новиков решил, что записки следует передать в горный институт, в котором он в свое время учился. А может быть, лучше в Академию наук. Где-где, но уж там наверняка знают про этот минерал!

«Да, передать записки в Академию наук, бесспорно, лучше, но сам-то я не смогу доставить их туда, – подумал майор. – Значит, придется кому-нибудь поручить… Нет, этого делать нельзя! Записки представляют слишком большую ценность. Лучше буду хранить их у себя до выздоровления и за это время еще глубже ознакомлюсь с ними…»

Приняв такое решение и вспомнив одновременно, что на сегодня врач Горбунова пригласила на консультацию профессора Комарова, а до утреннего обхода осталось уже немного времени, Новиков решил воспользоваться оставшимися часами тишины и снова погрузился в чтение.

«…После возвращения Крутова жить и работать с каждым днем становилось все труднее. Все мы чувствовали, что опасность угрожает нам буквально на каждом шагу. Когда наши враги узнали, что предназначенная для меня пуля не достигла цели и я остался жив, за нашим домом установилась форменная слежка. Даже наши телефонные разговоры подслушивались.

Несмотря на все меры предосторожности, принятые нами, несмотря на установленное нами круглосуточное дежурство, никто из нас не чувствовал себя спокойно.

В ночь на воскресенье по дому дежурил врач Кашин. Когда я проснулся и хотел до завтрака просмотреть результаты последних опытов над животными, он зашел ко мне и жестом пригласил последовать за ним. Его осунувшееся лицо без слов сказало мне, что ночью совершилось важное событие.

Когда мы вошли в кабинет, Кашин подвел меня к письменному столу и указал на стакан, из которого я часто пил воду (меня в последнее время сильно беспокоила изжога). Многозначительно посмотрев на меня, Кашин угрюмо проговорил:

– Полюбуйтесь, угроза не осталась пустым звуком: на вашем столе появился голубой стакан. Хотел бы я знать, как это вышло, когда ночь напролёт просидел вот на этом самом кресле…

И взглянув на меня красными от бессонницы глазами, добавил:

– Враг, очевидно, притаился где-то среди нас. Может быть, он даже и живет в нашем доме!

Я подошел к столу и внимательно осмотрел стакан. От его тонких, совершенно прозрачных стенок, искрясь и переливаясь на солнце, исходили едва уловимые голубые лучи. Заметив мое намерение взять стакан в руки, Кашин стремительно подскочил ко мне:

– Не трогайте! Это очень опасно!

Вынув из кармана резиновые перчатки, он надел их и взял стакан. Затем мы прошли в лабораторию. Там Кашин с той же осторожностью взял кисточкой мазок с внутренней стенки, опустил кисточку в мензурку с дистиллированной водой. Потом набрал этого раствора в шприц и вспрыснул в вену кролика, на котором мы до этого проверяли действие минерала Зет. Другому кролику этот же раствор был дан в пищу.

– Не будь я токсикологом, если через две – три минуты оба кролика не свалятся замертво, – проговорил он, впуская животных обратно в клетку.

Прошло две, три, десять, минут, наконец, полчаса. Того, что предполагал Кашин, с кроликами не случилось. Они по-прежнему грызли веточки и даже не проявляли никаких признаков отравления.

– Не понимаю! Решительно ничего не понимаю, – пожимал плечами Кашин. – Я больше чем уверен, что состав, нанесённый на стенки стакана и окрасивший его в голубой цвет, является сильнейшим ядом. Но почему он не подействовал на кроликов, это для меня необъяснимая загадка!

Не желая преждевременно высказывать мелькнувшей у меня догадки, не проверив ее предварительно, я попросил Кашина испытать раствор на животных, которых мы еще не подвергали воздействию препаратов минерала Зет. Кашин вопросительно посмотрел на меня. Догадавшись сразу же, чего я хочу от этого контрольного опыта, он оживился и приступил к делу.

Мое предположение оправдалось. Первое подопытное животное, которому яд был введен в кровеносную систему, почти мгновенно закатило глаза, упало на бок, затрепетало и тут же издохло. На второго зверька, которому яд был дан в пищу, он подействовал минут через пять, тоже со смертельным исходом.

– Теперь я понял! – радостно воскликнул Кашин. – Можно сделать вывод, что минерал Зет помимо уже известных нам целебных свойств создает в организме и иммунитет против этого таинственного токсина!

– Очевидно, это так, – подтвердил я.

Но высказать до конца свои соображения мне не удалось, потому что в лабораторию ворвался Крутов со стаканом в руке и взволнованно сказал:

– Смотрите, или меня обманывают глаза? Стакан – голубой!..

– Где вы его взяли? – быстро спросил Кашин.

– В передней. Когда я налил из графина воды и стал пить, мне показалось, что стакан излучает едва заметное сияние… А потом я подумал: не выпил ли я яд? Тот голубой яд, которым нас пугали в письме! Но пока что я чувствую себя не хуже, чем раньше…

– Как вы неосторожны, Семен Валерьянович! – взволнованно воскликнул Кашин. Немедленно растворив в воде препарат минерала Зет, приготовленный им для какого-то очередного опыта, он заставил Крутова выпить.

Прождав мучительные полчаса, мы убедились, что Семену ничто не угрожает, и я подробно сообщил об опытах, проделанных нами буквально за минуту до его прихода. Теперь я уже уверенно высказал предположение, что в организме живого существа, соприкасавшегося в прошлом с минералом Зет в его естественном виде или с приготовленными из минерала препаратами, создается надежная защита против действия некоторых ядовитых веществ, в том числе и против таинственного токсина.

– По-вашему, выходит, что меня еще раз выручил ваш минерал? – весело сказал Крутов, лицо которого все это время было хотя и бледным, но спокойным. И, не дождавшись ответа, добавил: – Вот это да! Значит, не зря я неделю после ранения пачкался в болотной грязи!

Я кивнул головой в знак согласия. Происшествия этого дня вызвали у меня ряд новых идей…»

Ровно в полдень Надежда Сергеевна Горбунова остановилась возле дверей палаты.

– Попрошу вас сюда, профессор. Больной Новиков находится здесь. Разрешите вкратце изложить историю его болезни…

И все находившиеся в палате услышали, как она негромко рассказывает, что майора Новикова больше года тому назад доставили после длительного предварительного лечения во фронтовом госпитале в очень тяжелом состоянии. Он получил в последнем бою семь ранений, два из них с раздроблением костей бедра, и тяжелое ранение в голову. Ногу с трудом удалось спасти от ампутации, и теперь дело идет к выздоровлению, но врачей беспокоит состояние лица майора.

Трудно сказать, от чего – от удара ли воздушной волны или от удара о землю, – правая сторона лица оказалась сведенной, очевидно, поврежден нерв. Правда, физиотерапия несколько улучшила состояние больного, но далеко не достаточно.

Горбунова еще не закончила своего доклада, как дверь распахнулась и на пороге остановился широкоплечий человек, выше среднего роста. Ему можно было дать лет пятьдесят, хотя он, очевидно, был старше. Хирург слегка сутулился, стараясь, впрочем, сохранять военную выправку. Молча кивнув головою больным, он обвел их внимательным взглядом. Когда Горбунова показала ему на Новикова, профессор машинально потянулся рукою к щеке, но задержал руку и прошел вглубь комнаты.

Горбунова с интересом наблюдала за ним. Профессор Владимир Степанович Комаров консультировал в этом госпитале впервые. До этого Надежда Сергеевна видела его всего раз и то в операционной, когда его лицо до глаз было закрыто марлевой повязкой. Сейчас от ее внимательного взгляда не укрылся мясистый нарост на мочке левого уха профессора.

«Как уродует его эта опухоль, – невольно подумала Горбунова. – Неужели он не решается на пустяковую операцию, чтобы удалить ее? Впрочем, многие большие ученые отличаются странностями…»

Как только Комаров с Надеждой Сергеевной вошли, Новиков отложил в сторону тетрадь и с любопытством взглянул на профессора. За время пребывания в госпитале майору пришлось услышать от больных много удивительных историй про Комарова – действительных и сочиненных.

– А вот чтением вы зря занимаетесь, да еще и лежа! – ворчливо заговорил хирург, увидев на подушке майора раскрытую тетрадь.

– Скучно лежать, профессор, – ответил Новиков. И невольно подумал: «Какой у него неприятный голос!»

– А тем не менее читать я вам категорически запрещаю! – В голосе Комарова почувствовалось легкое раздражение. – Месяца два-три придется еще потерпеть. Особенно вредны для вашего зрения рукописи, да еще написанные вот так мелко и неразборчиво. Это раздражает зрительный нерв… А что это вы читаете?

– О, этой рукописи нет цены!

– Любопытно, что же это такое? – спросил профессор, беря в руки тетрадь.

– Записки одного геолога…

Майору показалось, что глаза Комарова блеснули, но голос его был все так же безразличен, когда он равнодушно положил тетрадь обратно на подушку:

– Вот чего не могу терпеть, так это мемуаров, а чтение документов, не предназначенных для опубликования, считаю чем-то вроде воровства… Расскажите-ка мне, на что вы, батенька, жалуетесь?

– Да особых жалоб у меня нет… Полечили хорошо, и, пожалуй, надолго! Вот только лицо как-то стягивает, особенно когда волнуюсь…

– Посмотрим, посмотрим, – нараспев протянул Комаров. – Встаньте, подойдите поближе, вот так, к свету… Хорошо!

Минут пять профессор вертел и тщательно ощупывал больного, внимательно вглядываясь в его лицо, закрывая ладонью то один, то другой глаз майора. В его руках с тонкими нервными пальцами Новиков ощутил большую физическую силу.

Потом Комаров металлической рукояткой резинового молоточка провел несколько волнообразных линий на широкой груди Новикова и долго смотрел на них. Вторично осмотрел глаза, поочередно загибая веки. И только после этого тоном, по которому нельзя было сделать никакого вывода, пробормотал:

– Так… так… Понятно!..

Наконец, профессор закончил осмотр и повернулся к Горбуновой. Рука его непроизвольно опять потянулась к уху с мясистой мочкой, но он снова задержал ее на полпути и отрывисто, точно обрубая фразы, сказал:

– Никаких осложнений не нахожу! Моего вмешательства не требуется. Продолжайте применять гальванизацию. Можно дополнительно, через день, делать легкий массаж лица, но не слишком этим увлекайтесь. Чаще заставляйте больного делать прогулки и дышать свежим воздухом. Требуйте, чтобы он соблюдал абсолютный покой… Чтение надо прекратить, особенно лежа. Дней через пять заеду специально с тем, чтобы еще раз посмотреть больного. Ну, а пока запишу вам для памяти мои рекомендации…

Комаров присел на табуретку, вынул из портфеля черную, в клеенчатой обложке тетрадь и, положив ее на тумбочку, стал быстро писать.

– А эти записки, – проговорил он, подняв с тумбочки тетрадь, которую до его прихода читал Новиков, – сейчас же убрать с глаз долой!

Открыв тумбочку, Комаров сунул туда тетрадь и захлопнул дверку. Потом он не спеша уложил в маленький чемоданчик свои инструменты, спрятал туда же тетрадь, в которой писал, и поднялся. Улыбнувшись впервые за все время, он пожелал майору скорейшего выздоровления и вышел. Через плотно прикрытую дверь раненые услышали, как Горбунова уговаривала его осмотреть еще одного больного, но профессор категорически отказался: он и так опаздывает на операцию. Впрочем, он твердо обещал зайти через день-два…

Некоторое время больные лежали молча, прислушиваясь к удалявшимся тяжелым шагам профессора. Потом все заговорили почти разом.

– Вот это специалист!.. Видать, мастер своего дела.

– Да, от одного его вида боль как рукой снимает!..

– И что это он отказался поглядеть второго больного? Устал, что ли?

– Эх ты, непонятливый какой! Не слышал: на операцию торопится… Значит, там важнее!

Старший лейтенант Ковров, мускулистый и ширококостный, взмахивая в воздухе руками и подавшись вперед грудью, спрыгнул со своей койки. Стараясь не ступать на больную ногу, он прыжком перевалился на койку Новикова и грузно опустился на нее.

– Легче, ты! – шикнул майор. – Кровать сломаешь, в тебе ведь центнера два, не меньше!..

Ковров не обратил внимания на это шутливое замечание и быстро проговорил:

– Вы не знаете, товарищ майор, это не тот самый Комаров, который срастил перебитый нерв в ноге у полковника Крамарева?

– Кто его знает! Я в первый раз его вижу. Говорил тут кто-то, что именно он оперировал полковника…

– Вот бы мне с ним потолковать! У меня тоже нерв в ноге порван, а хромать всю жизнь желания не имею!

– Не понравился мне этот профессор, – заметил Новиков, – сухой он какой-то…

– Ну, уж это вы напрасно, товарищ майор, – с жаром запротестовал Ковров, – у него только вид такой сердитый, а характер, говорят, добрый, как у ребенка… Устает ведь за день… старик уж!

– Ты лучше сначала обратись к Горбуновой. Вот она действительно чуткий человек! Жизни своей не пожалеет, чтобы только нашего брата спасти.

– Пожалуй, так и сделаю, – согласился Ковров и, снова ловко балансируя руками, перешел на свою койку.

В палату вошла дежурная сестра и пригласила ходячих больных в столовую. Новиков на этот раз отказался обедать в палате. Взяв костыли, он осторожно пошел по коридору.

После обеда, почувствовав ноющую боль в ноге, Новиков вернулся к себе с намерением прилечь.

Палата была пустынна. Все, кто мог двигаться, ушли до мертвого часа в госпитальный парк. На месте находился только Ковров. Увидев майора, он весело подмигнул ему и, высоко подняв письмо, сказал:

– А вам не хочется поплясать, товарищ майор?

– Письмо! Мне? – обрадовался Новиков.

– Да, письмецо это адресовано вам! Почерк на конверте женский… И от конверта духами попахивает!

Новиков шагнул к Коврову и протянул руку:

– Ну, давай, не томи душу!

– Даром не отдам: спляшите или песню спойте!

– А если не буду?

– Письма не получите, – ответил Ковров категорически, но тут же смягчился: – Ладно уж, отдаю! Истосковались, по лицу видно…

Новиков выхватил письмо и сразу же узнал почерк жены. Поставив возле тумбочки костыли, он извлек из конверта два листка бумаги, исписанных мелким почерком, и медленно, чтобы продлить удовольствие, начал читать.

Первые же строки вызвали у Новикова тревогу. Таких писем от Галины он ни разу еще не получал. И чем дальше читал, тем все большее волнение охватывало его. В коридоре слышались голоса, постукивали костыли, в палату один за другим возвращались больные, но майор не замечал ничего и читал, не отрываясь.

«…Работы мои идут успешно. Конкретно сообщать, над чем сейчас работаю, в письме неудобно. Поэтому прошу тебя, Сережа, не обижаться. Несмотря на некоторые достижения, на пути моем еще очень много препятствий и трудностей.

Сережа, дорогой мой, ты хорошо знаешь меня: я не из трусливых, но в последнее время на меня находит такой страх, что если бы не обещание, которое я дала себе, о чем ты знаешь, – я немедленно уехала бы с рудника…»

Устраиваясь отдыхать, Ковров случайно взглянул на майора и поразился резкой тревоге, написанной на его лице.

«Неприятность, видно, случилась», – подумал Ковров. Чтобы не смущать майора, он отвернулся к стене и сделал вид, что заснул.

«…На днях я вынуждена была сообщить секретарю партийной организации и в соответствующие органы, что получила угрожающее предупреждение: если не перестану заниматься своей работой, то ко мне применят какой-то “Голубой стакан” и со мною случится то же самое, что и с первооткрывателем исследуемого мною месторождения геологом Дорогиным. Ты, Сережа, может быть, помнишь эту фамилию: об этом чудесном человеке я как– то писала тебе…»

Новиков на минуту оторвался от письма и перевел дыхание. Да, произошло, очевидно, что-то очень серьезное. Галина не из пугливых, она волевая, смелая женщина, не поддается пустым страхам… И он еще медленнее, еще внимательнее стал дочитывать:

«Не знаю почему, но в последнее время очень беспокоюсь о тебе. Поэтому прошу, Сережа, будь осторожен, война, хотя и окончилась, но это была открытая война, а втайне от народов продолжается скрытая, она разгорается все сильнее. Нас вновь пугают и пулей, и ядом, и взрывчаткой. На мое письмо ответь коротко, что получил и понял. Не исключена возможность, что твой ответ могут перехватить.

Вот, пожалуй, и все! Желаю тебе скорейшего выздоравливания и приезда ко мне на рудник. Природа здесь богатая. Уверена, что тебе у нас понравится. И мне с тобой куда спокойнее будет. Еще раз, будь осторожен, береги себя, а за меня будь спокоен. Я свое слово сдержу и, несмотря ни на какие опасности, доведу дело до конца.

Целую крепко. Твоя Галина».

Сложив письмо, Новиков задумался. Как все это необычайно странно, почти неправдоподобно!

Подняв глаза, он остолбенел и протер глаза, соображая, не жертвой ли галлюцинации является.

Перед ним стояла… его Галина! Да, живая Галина, несколько, правда, похудевшая, в офицерском кителе, выглядывающем из-под белоснежного больничного халата.

Переполненный впечатлениями только что прочтенного письма, майор не сразу понял, что снова впал в ошибку, в которую в прошлом, еще до войны, впадал уже не раз: перед ним стояла не Галина Ковригина, а ее сестра Нина, похожая на нее, как две капли воды… Много смешных недоразумений произошло у них на этой почве в студенческие годы!

Они поцеловались. Нарушая госпитальные правила, Нина присела на кровать. Отогнув воротник ее халата, Новиков увидел погоны капитана.

– Ого! Быстро шагаешь! Да ты где служишь-то?

– В одном учреждении, – сдержанно ответила Нина.

– Какое счастливое совпадение, – воскликнул майор. – Я только что получил письмо от Галины… На вот, прочти!

По мере того, как Нина читала, выражение ее лица становилось все более хмурым. Дочитав, она быстро встала.

– Ну, Сережа, поправляйся, а я побегу, мне некогда!..

И она направилась к двери.

– Да постой, куда ты? И минуты ведь не посидела, – сокрушенно крикнул вслед ей Новиков. – Нина!.. Письмо-то отдай, зачем ты его взяла?

Но Нины уже и след простыл. Она ушла, оставив на тумбочке сверток с гостинцами. Майор, опешив, смотрел ей вслед.

И вдруг он чуть не подскочил на койке. Внезапно возникшая мысль заставила неудержимо забиться его сердце.

«Ну как я не сообразил? Ведь это же в дневнике геолога написано про “Голубой стакан”! Значит, я читал записки этого самого Дорогина!»

Преодолевая боль в ноге, майор открыл тумбочку и достал тетрадь. Вот он, этот ценнейший документ! Может быть, он даст возможность хоть чем-нибудь помочь его Галине. Но тут же Новиков опустился на подушку, чувствуя, что кровать под ним куда-то уплывает…

Не веря своим глазам, он лихорадочно перелистал тетрадь и убедился, что вместо записок геолога Дорогина в его тумбочке лежала таких же размеров и цвета, такая же слегка потрепанная, тетрадь в клеенчатом переплете. Но ее разлинованные страницы были совершенно чисты. Записки Дорогина исчезли!..

Полковник Якорев крепко пожал руку вошедшему.

– Прошу, прошу!.. Садитесь и рассказывайте! – И, досадливо поморщившись, снял трубку резко задребезжавшего телефона: – Да, да… Попрошу через час… Впрочем, нет, я позвоню вам сам.

Молодой человек с погонами капитана во время этого разговора мельком оглядел кабинет. Все было, как прежде, скромно и просто. Больше всего места занимал огромный полированный стол с тёмно-серым мраморным прибором на нем. Затянутые белыми чехлами полумягкие стулья выстроились вдоль стен, а посредине комнаты, прислоненный к письменному столу, стоял второй стол, покрытый суконной вишневого цвета скатертью со спускающимися почти до пола тяжелыми кистями. В отдалении, возле окна, завешенного белыми, с оборками, шторами, стоял небольшой круглый столик с графином.

Затем взгляд капитана перешел на полковника. Широкоплечий, коренастый мужчина, с густыми черными волосами, особенно сильно тронутыми сединою на висках, мог показаться сухим и черствым человеком. Его тёмно-карие глаза тоже казались холодными и точно пронизывали собеседника. Но такое впечатление было обманчивым. Таким Якорев представлялся только перед теми, кто чувствовал за собою вину.

– Никак не дают поговорить, – с досадой положив трубку, сказал он капитану. И шутливо-угрожающе поглядев на прислоненную к письменному столу круглую тумбочку, заставленную телефонными аппаратами, добавил: – Вот скажу, чтобы завтра же все их сняли к… чертовой бабушке! Только мешают работать!..

Посетитель рассмеялся. Он знал Якорева уже несколько лет. Подчиненные привыкли видеть в своем начальнике не только человека, отдающего приказы и распоряжения, зачастую казавшиеся невыполнимыми. Они видели в нем, прежде всего, требовательного и сурового, но в то же время заботливого и чуткого учителя, опытного и дальновидного товарища. Капитан взглянул на висевший прямо против письменного стола портрет Дзержинского и невольно подумал: «Железный Феликс, гроза контрреволюции, но сколько сердечности и товарищеской заботы проявлял он о воспитании первых чекистов молодой советской республики! Как много переняли от него те, кто работал рядом с ним, такие, например, как наш полковник!..»

– Сведения, которые вы, капитан, собираетесь сообщить, – говорил Якорев, – мне чрезвычайно необходимы.

Он встал с места, неторопливо прошелся по кабинету, видимо собираясь с мыслями. Капитан терпеливо ожидал, когда Якорев заговорит. Между тем полковник остановился перед большой картой области и неожиданно спросил:

– Товарищ капитан, вы хорошо знаете нашу область?..

– Думаю, что да. Во всяком случае, достаточно, – с легким оттенком удивления отозвался капитан.

– Вот и я до сегодняшнего дня думал о себе примерно то же, – усмехнулся Якорев. – А сегодня меня пригласили на заседание бюро областного комитета партии. Знаете, о чем там шла речь?

Капитан в недоумении чуть приподнял плечи. Якорев, выдержав паузу, продолжал:

– Бюро обкома обсуждало вопрос о строительстве новых промышленных предприятий. И, слушая выступления товарищей, я понял, что все же очень недостаточно знаю область, точнее ее возможности. Вы знаете – я люблю мечтать. Но никогда, даже в самых смелых мечтах, не мог я предвидеть тех сказочных перспектив, которые открываются перед областью по воле партии.

Якорев еще раз взглянул на карту, вынул из кармана кителя авторучку, не открывая пера, провел ею по листу.

– Посмотрите на карту, капитан. – И полковник назвал несколько пунктов. – Вот здесь вырастут новые рудники и металлургические комбинаты, здесь возникнут машиностроительные заводы. Через тайгу пройдут новые железные и шоссейные дороги. Изменится и ваш рудник. Он станет сырьевой базой крупного полиметаллического комбината. На все это потребуются годы, но все это будет сделано, – уверенно закончил полковник.

Его собеседник слушал, не перебивая. Он понимал, что весь этот разговор начат не случайно.

Якорев вернулся к столу, сел в кресло и негромко сказал:

– После заседания секретарь обкома попросил меня остаться. Секретарь обкома сказал мне: «Товарищ Якорев, вы прекрасно понимаете, что столь крупные и многочисленные стройки могут привлечь к себе внимание иностранных разведок. Поэтому вы и ваши люди должны быть постоянно готовы к встрече этих непрошеных гостей». Провожая меня, секретарь обкома напомнил: «Мы одержали великую победу в навязанной нам гитлеровцами войне. Но тайная война империалистов против нашей страны продолжается. Враг готовит новую войну и хочет ослабить нас перед нею. Проиграв в открытом бою, враг усиливает борьбу оружием шпионажа и диверсий. Поэтому мы должны быть сейчас особенно бдительны. Партия и народ создали советские органы государственной безопасности для защиты нашей страны от происков вражеской агентуры. Партия и народ верят, что работники органов госбезопасности с честью выполнят свою трудную и почетную задачу». – Так сказал мне секретарь обкома, – взволнованно закончил Якорев. – А я ответил ему, что под водительством партии советские чекисты всегда готовы выполнить свой почетный долг перед партией и народом.

– Я бы ответил точно так же! – воскликнул капитан, поднимаясь перед полковником.

– Не сомневаюсь в этом, товарищ капитан. Так ответит партии любой советский разведчик. – Якорев помолчал и добавил тише: – А теперь вернемся к делу, по которому я вас вызвал. Секретарь обкома особенно интересовался положением на вашем руднике. Обо всем, что там произошло, областному комитету партии известно. Секретарь обкома требует от нас быстрой и полной ликвидации всей вражеской группы. Теперь вы видите, какое значение придают порученному вам делу не только у нас, но и в областном комитете партии. А воля партии священна для нас. Поэтому временем я вас не ограничиваю, потратим на беседу столько времени, сколько потребуется. Рассказывайте все, до мелочей! Не торопитесь и ничего не упускайте… Но давайте договоримся заранее: сначала выясним все по вопросу, по которому я вас вызвал, а затем будем разговаривать по любой волнующей вас теме… Ясно?

Капитан, встав с жесткого стула, молча склонив голову в знак согласия, попросил разрешения курить и снова сел.

– Очень хорошо, – сказал полковник, – тогда начинайте…

Разминая в пальцах папиросу, капитан сказал в раздумье:

– Мне кажется, товарищ полковник, что я столкнулся с преемственностью…

– Не совсем понимаю вас! Какая преемственность, в чем?

– И в фактах и… в людях!

– Это любопытно. Где же вы ее нашли?

– Разрешите мне начать с событий, имеющих некоторую давность… Я имею в виду наблюдения за Неизвестным.

– Пожалуйста! Именно эти события меня и интересуют.

– На протяжении почти полугода до того, как вы приказали мне выехать в отдаленную местность, этот человек был под моим наблюдением. Вы знаете хорошо, товарищ полковник, что мне по долгу службы часто приходилось бывать в госпиталях. И вот несколько раз я встречал его то в одном, то в другом госпитале… Причем каждый раз в новом обличье.

– По каким же внешним признакам вы узнавали Неизвестного, если он маскировался и, надо полагать, так удачно, что не вызывал ни у кого подозрения?

– Этот человек, – продолжал капитан, – с невероятным упорством разыскивал какого-то офицера, которого сам знает, по всей вероятности, только по фотографии и некоторым приметам. Например, незадолго до моего отъезда побывав в госпитале, размещенном в Некрасовской школе, он обошел палаты выздоравливающих офицеров. На сей раз он проник туда под видом лоточника, продавца папирос. Ему, видимо, также хорошо известно, что разыскиваемый им человек находится на постельном режиме. К такому выводу я пришел потому, что Неизвестный обслуживает, прежде всего, офицеров «лежачих», и лишь потом, для отвода глаз, обходит остальных. Он превосходно владеет русским языком, а все же он не русский. Его манера держаться дает основание полагать, что он, видимо, военный… Несколько раз я устанавливал, что он приходил в госпиталь под видом продавца газет, журналов и конвертов…

– Ну, хорошо, хорошо, – проговорил Якорев, когда капитан на секунду умолк, собираясь с мыслями. – Но я жду ответа на основной вопрос: кто же он, что ищет, на кого работает? Нет ли у него особых примет, только ему одному свойственных манер или жестов?

– Есть, товарищ полковник! Я не забыл, как вы еще на первых своих лекциях разъясняли нам, какую важную роль в процессе наблюдения имеют особые приметы, привычки, походка, которые резко отличают одного человека от другого…

– Совершенно правильно, я останавливался на этом очень подробно. Чувствую, что вы хорошо усвоили теорию… Расскажите, как вы применили ее на практике?

– Однажды, – продолжал капитан, – Неизвестному, видимо, изменило обычное самообладание. Очевидно, он потерял душевное равновесие от досады, что бесполезно потратил так много времени на поиски нужного ему человека. Выйдя как-то из госпиталя, он вдруг остановился, напряженно думая, потом поднял руку и подергал себя за ухо. Тут же я обратил внимание, что на мочке левого уха Неизвестного имеется уродливый нарост довольно значительных размеров. Впоследствии я убедился, что он после очередного безрезультатного обхода какого-нибудь госпиталя, оставшись один, всегда нервно подергивает себя за ухо с наростом…

– Нарост?.. На левом ухе? – с интересом переспросил полковник. – Вы твердо это установили?

Капитан заметил, что лицо Якорева озарилось радостью, как будто ему приятно узнать о такой мелочи.

– Так точно, – подтвердил капитан. – Это и стало для меня основным признаком, по которому я безошибочно узнавал Неизвестного, в какую бы одежду он ни переодевался и как бы ни старался изменить свою внешность.

– А сколько, по-вашему, лет Неизвестному, как вы его окрестили?

– Он уже пожилой человек. Думаю, что не ошибусь, если дам ему лет пятьдесят – пятьдесят пять…

– Правильно, капитан, вы почти не ошиблись. – Полковник с довольным видом пригладил свои густые, с проседью, волосы.

– Так вы знаете этого человека?

Якорев утвердительно кивнул головой.

– Вот как!.. – разочарованно протянул капитан. – А я-то думал, что честь открытия принадлежит мне!

С улыбкой взглянув на капитана, полковник ответил:

– Вы его, так сказать, открыли вновь. Прежнее имя этого авантюриста, вернее, одно из последних известных нам имен, Сандерс. Ему поручают выполнение наиболее сложных заданий. Он опытный шпион и диверсант, не брезгует никакими средствами для достижения цели… Вы были правы, что так внимательно следили за его поведением. Эту личность нельзя ни на минуту выпускать из поля зрения…

Якорев слегка тронул кнопку звонка, положил в переполненную пепельницу недокуренную папиросу и взял другую. Когда в кабинет вошел лейтенант, он, щелкнув зажигалкой, сказал:

– Принесите из архива дело номер 315.

Ждать пришлось недолго. Полковник достал из объемистой папки небольшую фотокарточку и протянул ее капитану.

– Это Сандерс? – вглядевшись, с сомнением спросил капитан. – Но это же совсем молодой человек, почти юноша…

– Нет ничего удивительного, – ответил полковник, придвигая к себе карточку. – Ведь снимку больше тридцати лет. Тогда Сандерс занимался шпионской деятельностью в пользу англичан, подрабатывая одновременно и на службе царскому правительству. Проще сказать, был шпионом-двойником. Ему должно быть сейчас, по моим подсчетам, пятьдесят семь лет. Матёрый волк! За то длительное время, которое прошло с момента моей последней встречи с ним, Сандерс, надо полагать, очень изменился, и все же я бы его сразу узнал. Так и стоит у меня перед глазами эта, к слову сказать, довольно противная физиономия!..

Капитан что-то вспомнил.

– Кстати, товарищ полковник, – сказал он смущенно, – и я могу кое-чем похвастать!

Он раскрыл полевую сумку и достал из нее две фотокарточки.

– Вот это и есть Неизвестный. Хотя снимок и не из хороших, но можно ясно разглядеть лицо и характерное ухо. По вашему приказанию мне пришлось так поспешно вылететь в тайгу, что я тогда не успел показать вам этот снимок.

– Вы меня радуете, – проговорил Якорев, внимательно рассматривая карточку. – Никому из нас в последнее время не удавалось сфотографировать его.

– Приятно получить от вас похвалу, но не могу принять ее на свой счет, потому что это – не моя работа…

– При каких же обстоятельствах удалось получить вам этот снимок? – спросил полковник, продолжая изучать карточку.

– Примерно два месяца тому назад, в госпитале, находящемся в Марьиной Роще, я неожиданно встретился с лейтенантом Уваровым, моим другом детства. Я увидел у него фотоаппарат, заинтересовался и пересмотрел все его снимки. Вы же знаете, фотография – это моя слабость. Тут я и обнаружил те самые фотографии, что вы держите сейчас. На мой вопрос, кто тут запечатлен, Уваров ответил: «Да тут старичок один к нам ходит, продавец мороженого…» – «Он часто бывает у вас?» – спросил я как можно равнодушнее. «Да как сказать… Он появляется всякий раз, как к нам поступают новые раненые, сына своего разыскивает… А сфотографировал я его случайно, из окна палаты. Когда он снова к нам пришел, я показал ему одну, самую лучшую, карточку, но не обрадовал его этим, а скорее огорчил». – «Почему?» – «Да, видишь ли, – объяснил Уваров, – этот старичок никогда в жизни не фотографировался, потому что боится дурного глаза… Впрочем, предложенную мною карточку он взял, поблагодарил меня и тщательно спрятал во внутренний карман пиджака. Чтобы успокоить его, я солгал, что кроме снимка, который я ему подарил, у меня больше нет: это, мол, единственный, специально для него сделанный. А негатив я тоже уничтожил, потому что негде хранить… Старичок еще раз поблагодарил и простился. С той поры я его больше не встречал…»

– Вот видите, какой он осторожный человек, – сказал Якорев. – А как он похож на этом снимке! Даже мало изменился, подлец, за эти годы, и старость его, черт возьми, не берет!

– Я думаю, – досказал капитан, – это фотографирование спугнуло Неизвестного. Долго потом старался я разыскать его, но напрасно, хотя я и чаще, чем до этого, стал бывать там, где обычно встречал его.

– Да, мне это тоже не нравится, – помолчав, сказал полковник. – Но беспокоиться надо не о том, что Сандерс перестал разыскивать нужного ему человека. И вовсе не фотографирование могло его спугнуть. Я боюсь, что могло случиться худшее: эта хитрая лисица исчезла с вашего горизонта после того, как успела достигнуть намеченной цели…

– Вы так предполагаете? – спросил капитан, задумавшись.

– Не предполагаю, а уверен! Вы еще недостаточно знаете Сандерса. Я вас ознакомлю с некоторыми материалами о нем, тогда у вас окончательно откроются глаза.

– Но куда же он мог деваться?

– На мой взгляд, его надо искать на руднике, – ответил полковник, откинувшись на спинку стула.

– Я вас не понимаю. Почему на руднике?

– Мне подсказывают опыт и общая обстановка, что Сандерс обязательно должен появиться там и возглавить группу. Я хочу еще вот что спросить у вас: вам не приходилось встречать где-нибудь человека, называющего себя Федором Масловым?

– Федор Маслов? – в раздумье проговорил капитан. – Нет, встречать не приходилось…

– Так вот, выслеженный вами Неизвестный, то есть Сандерс, появился в России еще до революции, называл себя русским подданным. По заданию английской разведки он был заслан в качестве рабочего в одну геологическую экспедицию…

– Дорогина! – невольно воскликнул капитан.

– Да, действительно, Дорогина, а что?..

– Так ведь именно в записках Дорогина я и прочел ту фамилию. Значит, Маслов и Сандерс – это одно лицо?

– Совершенно верно! Вот и преемственность, о которой, вероятно, вы хотели мне рассказать. Но это только часть ребуса, который мы с вами должны разгадать и как можно скорее!

– Чем же я должен сейчас заниматься?

– Как чем? Продолжать выполнять задание. Оно как нельзя лучше подходит к вашим специфическим качествам… Вы ведь по образованию геолог?

– Так точно! Но я не понимаю, чем мне может помочь моя бывшая специальность? Прошу также учесть, что у меня в работе по профессии значительный перерыв, кое-что забылось…

– Ничего, ничего… Скромность хороша лишь в известных пределах. Мы знаем ваши способности и знания. Ну, а теперь ознакомьтесь вот с этим… только что расшифровали… – Полковник протянул капитану бланк радиограммы. Тот внимательно прочел, и некоторое время раздумывал над ее содержанием. Наконец, он спросил:

– Что же, выходит, у автора этой радиограммы и своя рация есть?

– Да нет, он пользуется чужой, – усмехнулся полковник, – только без ведома и разрешения ее владельцев…

Капитан продолжал обдумывать все, что стало известным ему за последние минуты.

– А этот «Гранит» справится с таким сложным порученцем?

– Справится ли? Ого, это – огонь парень! Орел! Да, орел парень! – повторил Якорев. – Вот он, незаметный, невидный для постороннего глаза повседневный героизм советского разведчика. В логове врага, среди врагов, ежеминутно рискуя жизнью, служит разведчик Родине. Любая оплошность, первое опрометчивое слово – и неминуемая смерть и, что хуже смерти, срыв, невыполнение задания. Но «Гранит» умеет владеть собой. И он выйдет победителем из этой трудной борьбы.

– Вот бы пожать ему руку, – восторженно отозвался капитан..

– Настанет день, пожмете, – улыбнулся Якорев.

– Значит, я должен…

– Немедленно возвращаться на рудник. На рудник – за Сандерсом! Я с минуты на минуту ожидаю подтверждения своих догадок. Но это еще не все. Должен вас предупредить, Вы отвечаете за жизнь геолога Ковригиной.

– Ковригиной? Так это ее имеет в виду «Гранит», когда сообщает об угрозе, нависшей над «Преградой»?

– Точно! Как вам удалось сработаться с нею?

– Все в порядке! Отношения более чем неприязненные.

– Очень хорошо! – рассмеялся полковник. – Вы молодец, капитан! А теперь попрошу, не торопясь, самым подробным образом доложить мне все, что было вами сделано по розыску записок Дорогина. Ваша краткая записка по этому вопросу меня не удовлетворила.

Капитан помолчал немного и начал:

– Это дело мне было поручено еще во время войны. Я должен был разыскать все материалы, связанные с открытием геологом Дорогиным нового минерала, и решил начать свою работу с розыска оставшихся в живых родственников Дорогина и с изучения тех немногих данных о его жизни и работе, какие сохранились в архивах научных учреждений.

Прошло не больше месяца с момента получения задания, как мне стало ясно, что Дорогин был незаурядным учёным не только для своего времени. По своим убеждениям и характеру это был подлинно русский человек, горячий патриот своей Родины. Не встречая поддержки и помощи со стороны правительства, он на свои скудные средства вел разведку и изучение открытого им минерала. Отказывая себе и семье буквально во всем, Дорогин все же добился своего: выявил ряд ценнейших свойств минерала.

С помощью врача-микробиолога Дорогин нашел способ получения препарата, способствующего быстрому заживлению ран. При этом почти все опыты он и двое его помощников проводили на себе. Из сохранившихся немногих материалов видно, что результаты были достигнуты поразительные, но в этот момент и Дорогин и его друзья погибли один за другим при очень загадочных обстоятельствах. Первым погиб врач, потом второй помощник, по образованию – геолог. Позже всех скончался Дорогин, организм которого, очевидно, оказался крепче. Его жена после смерти мужа распродала имущество и уехала в Москву.

Умерла вдова Дорогина вскоре после Октябрьской революции. Что стало с их единственной дочерью – неизвестно. Установлено лишь, что еще при жизни отца она вышла замуж за инженера и что у них была дочь…

Полковник внимательно слушал, изредка делая пометки в настольном блокноте.

– Не найдя никого из родственников Дорогина, я принялся за изучение дореволюционных библиотечных каталогов и просмотр геологических фондов в институтах, трестах и музеях, в первую очередь тех городов, где бывал Дорогин. В городе, где жил он продолжительное время, я тщательно ознакомился с фондами библиотек, не пропустив ни одного местного издания прежних лет. Не обнаружив ничего интересного, я решил посетить местный музей, который славился редкостными геологическими экспонатами. В создании этого музея и сборе материалов для него принимал, как мне рассказывали, живейшее участие Дорогин.

Обойдя все залы и не увидев ничего, что напоминало бы о Дорогине, я собирался уже покинуть музей и лишь на всякий случай спросил у пожилой женщины-наблюдателя, не приходилось ли ей слышать что-либо о жизни и работе геолога Дорогина, жившего в этом городе до революции. Она постепенно разговорилась и сообщила, что записки самого Дорогина хранятся в сейфе директора.

– Загляните завтра утром, когда придет директор, – сказала женщина. – Кое-кому она разрешает читать эту тетрадь здесь, в здании музея. Может быть, посчастливится и вам.

На следующее утро я направился в музей и пошел прямо к директору. Я застал ее в страшном волнении. Оказалось, что ночью кем-то был взломан сейф и из него исчезли ценнейшие документы, в их числе были и записки Дорогина.

Следствие, проведенное в то время, не дало, к сожалению, положительных результатов. Преступники остались для нас неизвестными.

Потратив неделю на изучение этого происшествия, я установил кое-какие факты, но довести дело до конца не удалось. Пришла телеграмма о моем немедленном выезде.

Якорев снова сделал запись в блокноте. Затем он вопросительно взглянул на капитана:

– Ну-с, это – первый этап операции, так сказать, этап неудачный, но что же было дальше? Из вашей докладной мне известно, что вы в конце концов разыскали записки, а потом снова потеряли их. Расскажите подробно, меня интересует все, даже малозначащие на первый взгляд детали!

– Как и для чего я оказался на оккупированной польской территории и попал к партизанам, – возобновил свой рассказ капитан, – вам известно. Это произошло незадолго до окончания Великой Отечественной войны. Перед решающим наступлением Советской Армии отряд получил приказ ударить в тыл немцам и разгромить стоящий в городе гарнизон.

Стремительным ударом партизаны выполнили эту боевую задачу. Я, тоже выполнив к этому времени свое задание, задержался на некоторое время в городе, заинтересовавшись оставленным немцами большим архивом. Но ничего интересного я в нем не нашел и, устав рыться в бумагах, хотел покинуть помещение, как вдруг заметил стоящий в углу небольшой несгораемый ящик. Вскрыв его, на самом дне я обнаружил толстую, в клеенчатом черном переплете, тетрадь. Раскрыв заглавный лист, я прочел: «Записки Дорогина». Это был тот самый документ, который у меня из-под носа выкрали из музея.

В течение нескольких дней, пока мне подготовляли переход через линию фронта, я читал эти записки. Многие места неизгладимо врезались в мою память. Тогда я понял, насколько важен этот документ…

Через несколько дней я предпринял попытку перейти фронт и без особых затруднений проскользнул через немецкую оборону. Местность была лесистая, а проводник, которого дал мне командир партизанского отряда, оказался смышленым человеком, знающим этот участок.

Все шло хорошо, пока я не достиг специально проделанной немцами просеки, параллельной линии их обороны. Не успел я выбраться из нее, как попал под сильный минометный обстрел. К счастью, я увидел неподалеку воронку, образовавшуюся от взрыва авиабомбы, и пополз к ней. Но когда я оказался уже у цели, был тяжело ранен, потерял сознание и очнулся в госпитале десять дней спустя. Мне рассказали, что я пролежал в воронке больше суток. Выручил меня командир какого-то войскового подразделения, но фамилии его никто не знал.

Когда я не нашел при себе записок Дорогина, отчаянью моему не было предела. Их взял, очевидно, кто-то из людей, спасших мне жизнь. Вот и все!..

Резкий телефонный звонок прервал беседу. Полковник не спеша взял трубку. Капитан, немного утомленный своим затянувшимся докладом, перевел дух, наблюдая за Якоревым. Хотя тот прекрасно владел собой, однако капитан прочел на его лице сначала удовлетворение, а потом досаду. Наконец Якорев перебил невидимого собеседника:

– Так я и предполагал, черт подери! Ну, ладно, давайте его сюда!.. Да и сами заходите вместе с ним!

Повесив трубку, полковник крепко потер лоб, думая, очевидно, о только что закончившемся разговоре. Капитан, решив, что его присутствие становится необязательным, тем более что он и без того отнял много времени у своего начальника, кашлянул, чтобы привлечь внимание. Но полковник молчал. Тогда капитан поднялся:

– Разрешите идти? На сегодня наша беседа, видимо, кончена.

Это обращение вывело Якорева из задумчивости. Обернувшись к капитану, он переспросил:

– Кончена? Как бы не так! Только еще начинается… Ваше присутствие совершенно необходимо. Возьмите дело Сандерса и сядьте вон там, за столик возле окна. Читайте и слушайте. Когда понадобитесь, я вам скажу.

Едва капитан опустился в кресло, как дверь, окрашенная под темный дуб, распахнулась, и в кабинет быстро вошел майор. В левой руке он держал сверток. За ним, опираясь на костыли, шел, слегка прихрамывая, высокий, широкоплечий человек, тоже в погонах майора. Пропустив его вперед и плотно прикрыв дверь кабинета, майор приложил руку к козырьку фуражки и громко представился:

– Товарищ полковник, майор Аненков по вашему приказанию прибыл. Задание выполнил, майор Сергей Новиков доставлен!

Якорев приветливо улыбнулся и вышел из-за стола. Поздоровавшись сначала с Новиковым, потом с Аненковым и жестом руки пригласив их садиться, он с любопытством посмотрел на Сергея. Не отводя взгляда от его лица, полковник предложил пришедшим коробку с папиросами и, когда они закурили, проговорил:

– Я вас слушаю, товарищ майор! С вами что-то случилось? Рассказывайте, не стесняйтесь. Прошу изложить все с самого начала, с того, как попали к вам записки этого… геолога…

– Дорогина! – уточнил Новиков.

Сидевший возле окна капитан, услышав эту фамилию, перестал читать и с любопытством взглянул на майора, сначала мельком, а потом стал пристально вглядываться. Да ведь он же знает этого человека, в этом нет никакого сомнения! Встретившись с предупреждающим взглядом полковника, капитан вновь склонился над бумагами, но видно было, что с этой минуты интерес к делу Сандерса у него на время пропал. Хотя он и делал вид, что по-прежнему внимательно читает, но все время прислушивался к разговору, стараясь не упустить ни одного сказанного Новиковым слова.

– По специальности я горный инженер, – начал Новиков. – После окончания института меня оставили при кафедре для научной работы, но когда началась война, я ушел добровольцем на фронт. Записки Дорогина попались мне случайно, в 1944 году, когда мы освобождали от немцев территорию Польши…

Тут Новиков подробно рассказал, при каких обстоятельствах в его руки попал дневник геолога. На вопрос полковника, что же стало с перебежчиком, он ответил:

– Кто был этот смельчак, мне установить не удалось. Остался ли он жив, не знаю…

Капитан, не выдержав, поднялся со стула, но тут же снова сел, не проронив ни слова.

– После этого вы сразу ознакомились с записками Дорогина? – продолжал расспрашивать Якорев.

– Нет!

– Почему?

– Не успел. В этом же бою меня тяжело ранили, и я лишь недавно получил возможность читать.

– Значит, вы и не предполагали, что содержится в этой тетради?

– Да, не предполагал.

– Так-так… Выходит, хранили, не зная что? – Полковник помолчал минуту и попросил:

– Расскажите поподробнее, что же произошло дальше.

По хмурому лицу Новикова прошла как бы теплая волна.

– Я должен сделать небольшое отступление… Совсем недавно я вспомнил, что о Дорогине мне в начале войны написала как-то в своем письме моя жена, Галина Ковригина, учившаяся тогда в горном институте. Кстати, на днях я получил от нее странное письмо, но, к сожалению, не имею его при себе, так как…

– Вы говорите об этом письме? – улыбаясь, перебил его полковник, достав из ящика стола густо исписанный листок бумаги.

– Так точно, о нем, – подтвердил, вглядевшись, майор, с трудом скрывая изумление. – Значит, вам уже известно содержание? Тогда не буду задерживать вас изложением его.

При упоминании фамилии Ковригиной капитан снова заволновался, но сдержал себя.

– Чем глубже я вникал в содержание записок, – снова зазвучал голос Новикова, – тем все больше увлекался ими. Для меня, как для горного инженера, стало понятно, какое блестящее будущее принадлежит открытому Дорогиным минералу. Но, к несчастью, прочитать дневник до конца мне не пришлось…

– Почему? – поинтересовался полковник.

– У меня его украли!

– Кто же и как ухитрился сделать это?

– Украсть, умеючи, не хитро. На моих глазах кража и совершена, – голос майора задрожал от гнева, – подвела меня неуместная доверчивость. Но… и любой на моем месте едва ли смог бы усомниться в личности хирурга Комарова и допустить хоть на минуту, что вместо него на консультацию в госпиталь могло явиться другое лицо!

И Новиков рассказал, в какой обстановке его осматривал Комаров или вернее человек, которого все, в том числе и он, приняли за известного хирурга. Когда майор закончил рассказ, Аненков развернул принесенный сверток и протянул Якореву тетрадь в клеенчатом переплете. Быстро перелистав ее и убедившись, что страницы совершенно чисты, полковник спросил:

– Что же вы сделали после обнаружения подмены? Почему сразу не прибегли к нашей помощи? И как установили, что под именем Комарова в госпиталь проникло другое лицо?

– У меня не было оснований подозревать профессора Комарова, – ответил Новиков. – Отсюда совершенно естественным был мой первоначальный вывод, что он по рассеянности мог случайно перепутать тетради, которые лежали на тумбочке одна на другой. Я особенно не беспокоился еще и потому, что в ближайшие дни предстояла повторная консультация, и можно было выяснить это недоразумение. Через три дня профессор опять приехал к нам. Остановив его в коридоре, где было довольно темно, я протянул тетрадь, которая лежит сейчас у вас на столе, и шутливо указал на его рассеянность. Выслушав меня, Комаров спросил:

– Вас случайно не лихорадит, товарищ больной?

Я ответил, что нет. Тогда профессор слегка прикоснулся рукою к моему лбу и подтвердил:

– Да, температура у вас действительно нормальная, но тем не менее вы, по-моему, бредите. К вашему сведению, я до сегодняшнего дня еще ни разу не бывал в вашем госпитале, а всю последнюю неделю лежал в постели. Я и сегодня-то приехал только потому, что еще на прошлой неделе обещал начальнику госпиталя проконсультировать больного, майора Новикова.

Профессор действительно был бледным, осунувшимся. Когда же я вгляделся в черты его лица, убедился, что предо мною стоит совсем не тот человек, который осматривал меня три дня тому назад. Теряясь в догадках, я смущенно пробормотал, что я и есть майор Новиков и что мои слова о посещении меня профессором Комаровым может подтвердить лечащий меня врач Горбунова.

– Ну что же, – сказал профессор, – пройдемте к ней и выясним, кто из нас бредит!

Надежду Сергеевну мы застали в ее кабинете. Она подтвердила правильность моих слов и даже добавила, что видела, как профессор Комаров спрятал в портфель черную клеенчатую тетрадь.

Комаров был явно озадачен. Немного подумав, он спросил:

– Доктор Горбунова, я вижу вас впервые, так же, очевидно, как и вы меня. Скажите, вы убеждены, что три дня назад майора Новикова осматривал именно я?

Надежда Сергеевна, внимательно глядевшая на профессора, не задумываясь, ответила:

– Нет, это были не вы! Тот человек часто механически тянулся рукою к наросту на левом ухе. Такого нароста я у вас не вижу, да и этого характерного жеста у вас нет!

После такого заявления Горбуновой мне стало понятно, что записки Дорогина похитил кто-то, стремящийся завладеть тайной минерала Зет. И вот поэтому я пришел сюда!

– Ясно! – сказал Якорев, вставая. Затем он как бы спохватился: – Товарищ капитан, прошу поближе! Вы так увлекли меня своим рассказом, товарищ майор, что я вас даже не познакомил. Разрешите, хотя и с некоторым запозданием, исправить эту оплошность. Познакомьтесь! Майор Новиков… Капитан… Э-э, да вы, оказывается, уже знакомы!..

Майор и капитан крепко сжимали друг друга в объятиях, не слыша слов Якорева. Затем Новиков несколько отстранился, оглядел капитана с ног до головы и сказал:

– Да, дружище, изменила война твою внешность! Извините нас, товарищ полковник, но мы ведь старые знакомые: в одном институте учились… Ты, что же, здесь сейчас служишь? – снова обратился он к капитану.

Тот замялся, но его выручил полковник:

– Он в прошлом с вами в одном институте учился, а теперь со мной!

– Полковник скромничает, – возразил капитан. – Я-то, конечно, еще учусь, ну, а он в этом институте состоит уже не студентом, а преподавателем, заведует кафедрой!

Все рассмеялись. Потом полковник, снова став серьезным, спросил Новикова, протягивая ему фотокарточку:

– Вам не приходилось встречать этого человека?

Майор с недоумением посмотрел на Якорева и начал вглядываться в фотографию. Полковник, несколько раз пройдясь по кабинету, остановился возле него. Наконец Новиков положил фотографию на стол и отрицательно покачал головой:

– Могу сказать совершенно определенно, этого человека я вижу впервые в жизни!

– Так-так, – отозвался Якорев. Взяв другую карточку, он подал ее майору. – Тогда, быть может, вам знаком этот человек?

– Мне кажется, товарищ полковник, – почти сразу же отозвался Новиков, – что на этой фотографии запечатлен человек, приходивший ко мне под видом профессора Комарова и похитивший тетрадь. Смотрите, здесь ясно виден нарост на левом ухе, о котором говорила доктор Горбунова.

– Вот как дело обернулось! – Полковник был явно удовлетворен, – но, между прочим, если вы еще раз внимательно посмотрите на первую фотографию, то увидите, что и у этого человека левое ухо не без изъяна.

– Совершенно верно! – подтвердил майор, вглядевшись. Внезапно какая-то мысль мелькнула в его голове. Он резко повернулся к отошедшему от него Якореву и, уронив один из костылей, взволнованно сказал: – Знаете что, товарищ полковник! Припоминая отдельные места из записок Дорогина, я прихожу к убеждению, что это – тот же негодяй Федор Маслов, который в свое время пытался убить Дорогина!

– Вы догадались правильно, – подтвердил Якорев, – и являетесь третьим по счету человеком, высказавшим одну и ту же точку зрения! – Протянув Новикову руку, полковник закончил: – Благодарю вас за информацию, товарищ майор! Возможно, что придется вас еще при случае побеспокоить… Вы оказали нам большую услугу. Правда, было бы еще лучше, если бы вы не потеряли этих трех дней и поставили нас в известность тотчас же, как только пропали записки.

Новиков хотел возразить, но полковник дружески положил ему на плечо руку:

– Не оправдывайтесь, я вас понимаю! Представители науки нашей страны так самоотверженно трудятся на благо народа, что вам, естественно, и в голову не пришло заподозрить видного советского ученого в злом умысле, негодяй именно на это и рассчитывал! Да он и не был бы в ином случае тем, кем является, если бы его легко было распознать! Еще раз благодарю вас, майор, поправляйтесь! Вас сейчас проводят…

Когда Новиков скрылся за дверью, полковник повернулся к оставшимся в кабинете подчиненным. Они, подтянувшись, ожидали его распоряжений.

– Майор Аненков!

– Я вас слушаю, товарищ полковник!

– Вы назначаетесь начальником нашего отделения туда, в тайгу. – И, заметив недоумение на лице майора, добавил:

– Конечно, только на время этой операции. Я не собираюсь надолго расставаться с вами. Да и в процессе работы мы, возможно, с вами еще встретимся. Вы, капитан, тоже немедленно возвращайтесь на рудник на ту же должность. Само собой разумеется, вы с Аненковым полетите на разных самолетах…

– Разрешите вопрос, товарищ полковник? – спросил Аненков. – А еще народу вы нам не подбросите?

– Там будет еще одна очень толковая девушка… А народу? Там он, народ, на руднике… Чудесный народ, на него и опирайтесь в своей работе! Запомните: мы с вами в нашей работе без народа, без его поддержки – нуль! А с народом мы – сильны, непобедимы! Никогда об этом не забывайте!

Выслушав Якорева, капитан обратился к нему:

– У меня тоже есть к вам вопрос, товарищ полковник. Разрешите?

– Пожалуйста.

– Сандерс еще с дореволюционных лет работает на английскую разведку. Откуда он мог знать, что после моего ранения записки Дорогина попали именно к Новикову?

Полковник прошелся по кабинету и, остановившись против капитана, сказал:

– Вы ведь отлично знаете, что за открытием Дорогина охотились не только английские разведчики. Этим интересовались и их немецкие коллеги, и некоторые другие. Вы знаете также, что после окончания войны часть уцелевшей гестаповской агентуры перешла на службу к новым хозяевам. Возможно, что сведения о Новикове и его фотографии и были первым вещественным вкладом осиротевших немецких разведчиков своим новым шефам.

Полковник помолчал и добавил:

– Уверен, что и в дальнейшем там, в тайге, вы встретите не только бандитов Сандерса. На заманчивое открытие пожалуют и иные гости.

Потом, подойдя к столу, Якорев пригласил:

– А теперь товарищи, садитесь и выслушайте подробный план операции…

Секретарь начальника городского отдела милиции Валя Семенова, миловидная, стройная девушка, разбиравшая на столе полученные письма, как только Гущин и директор рудника Рощин вошли в приемную, приветливо сказала:

– Вот хорошо, что вы приехали! Майор Аненков уже два раза справлялся о вас, а я никак не могла дозвониться до вашего рудника: все занято да занято…

– Аненков? – удивленно спросил Гущин. – Не знаю такого… Мне нужен наш начальник, капитан Орлов. По очень срочному делу! Он у себя?

– У себя. Там же и Аненков, наш новый начальник, его только что назначили!

И девушка, убрав в стол корреспонденцию, направилась к дверям кабинета со словами:

– Сейчас доложу о вас…

Почти тотчас же Валя вернулась и пригласила прибывших к начальнику.

В кабинете, кроме хорошо известного Гущину капитана Орлова, приземистого, широкоплечего человека, находился незнакомый ему офицер. Они оживленно беседовали.

Аненков с первого взгляда понравился Гущину. Его мужественное лицо, спокойные серые глаза говорили о сильном характере. Представившись и пожав руки обоим, Гущин и Рощин сели. Достав из планшетки заранее подготовленную докладную записку о своих новых наблюдениях, Гущин попросил выслушать его. Но тут же он замялся и покосился на директора рудника. Заметив этот взгляд, Аненков сказал:

– Не стесняйтесь, говорите все, что хотели сказать! Мы специально пригласили вместе с вами товарища Рощина, чтобы ввести и его в курс некоторых важных событий. Ведь товарищ Рощин только что из отпуска и о последних происшествиях не знает. Это будет ему полезно, а нам даст возможность получить в случае необходимости и помощь от руководства рудника…

– Как я раньше уже докладывал, на руднике обнаружено несколько диверсантов, – начал Гущин. – Хотя мне пока удалось установить очень немногое, но уже можно сказать определенно, что в их задачу помимо крупной диверсии входит физическое уничтожение некоторых лиц при помощи яда…

– Кого же именно они собираются устранить? – спросил майор, лицо которого оставалось совершенно спокойным и не выразило никакого удивления, в то время как Рощин изумленно раскрыл глаза и даже привстал с кресла.

– В первую очередь геолога Ковригину! – сообщил Гущин.

– Как же вы это установили?

– Сам слышал. Это может подтвердить лесник Мошков, он был со мной в тайге…

И Гущин подробно рассказал о том, как Мошков встретил его на дороге, повел в тайгу и как они наблюдали за злоумышленниками, прятавшими в лесу взрывчатое вещество.

– Они для конспирации называют друг друга, конечно, не по имени, а кличкой. Один из них – худощавый, который очень похож на знакомого мне Григория Воробьева, именуется Смельчаком, второй – более высокий и грузный, с приплюснутым носом – Силачом…

– Это очень интересно, – одобрил Аненков. И, повернувшись к Орлову, сказал: – Как видите, предположения полковника уже оправдываются. Несомненно, они спешат. Как говорил мой начальник, эта группа должна приступить к выполнению задания в самое ближайшее время, в течение десяти – пятнадцати дней, и одновременно попытается осуществить и другие, не менее опасные для рудника действия. Поэтому нам нужно быть очень зоркими и бдительными. Враг, с которым придется иметь дело, очень хитер и коварен. Он не остановится ни перед чем…

– Товарищ майор, – взволнованно встал с места Рощин, – как же вы можете быть спокойны, если все, что говорит товарищ Гущин, соответствует действительности! Ведь нужно же принимать меры! Если вы разрешите, я немедленно же вернусь на рудник, организуем усиленную охрану объектов… Если надо будет провести облаву, мы поднимем весь народ!..

– Спокойно, спокойно, товарищ директор, – поднял руку Аненков. – Для паники нет никаких оснований. Я же сказал, что будем рассчитывать на вашу помощь, но пока в этом нет необходимости!

– Но надо же немедленно принимать меры, раз руднику угрожает такая опасность!

– Еще раз прошу вас успокоиться и присесть! Продолжайте, товарищ Гущин.

– Я полагаю, – продолжал тот, – что негодяи, обнаруженные Мошковым и мною, являются только исполнителями, рядовыми членами группы. Из их слов явствует, что ими кто-то руководит, вот этих-то лиц и надо сейчас выявить, но сделать это, конечно, нелегко…

– Безусловно, – согласился с ним Аненков. – Любую болезнь можно распознать и излечить только тогда, когда известен ее возбудитель. В нашем деле особенно необходимо выявить, прежде всего, руководителя.

– Я чуть было, – сконфуженно сказал Гущин, – не поддался нетерпению Мошкова. Хотя он человек и в годах, но вспыльчив и неудержим, как и товарищ Рощин. Он меня даже трусом назвал, когда я запретил ему схватить этих молодчиков. Не скрою: и у меня вначале появилось такое желание – момент-то был уж очень удобный!

– Ну и испортили бы все дело, – улыбнулся Орлов. – Не ожидал я от вас такой горячности, Степан Петрович. А ведь сколько раз я с вами беседовал…

– Да ведь я, товарищ капитан, откровенно рассказываю, какое желание у меня родилось. Я же его не осуществил!

– И правильно сделали, – одобрительно сказал Аненков. – В операции, которую придется выполнять всем нам, самое главное не терять рассудка, не считать противников простаками. Мы должны все предусмотреть и взвесить, составить четкий и подробный план. Надо помнить, что малейший промах может сорвать всю подготовку!

– Значит, вам уже многое известно об этой группе, раз вы говорите про заранее разработанный план? – не удержался Гущин. – Так не можете ли рассказать о нем поподробнее? Это облегчило бы нам его выполнение.

– План это не мой, а знаю я немногим больше вас, – сухо ответил Аненков. – Рассказывать же о своих личных предположениях и взглядах на создавшуюся обстановку не имею права. Это может привести к непоправимым ошибкам. Те сведения, которые вы имеете, уже характеризуют эту шайку. Я могу добавить лишь одно: основная цель, которую она преследует, – не дать геологу Ковригиной приступить к разработке содержащегося в рудах вашего месторождения очень ценного минерала. Попутно члены вражеской группы попытаются запугать или скомпрометировать лиц, работающих вместе с Ковригиной, и вызвать недоверие к ним со стороны руководства. Вот, пожалуй, и все, что могу сообщить вам!

– Ну, этой провокации мы не допустим, – авторитетно заявил директор рудника, – тем более теперь, когда нам многое стало известно!

– Не торопитесь с такими заверениями, – остановил его Аненков, – враги способны на самые разнообразные мерзости! И вы, бывалый и в годах человек, можете попасть в расставленную ими ловушку!

Майор обвел взглядом собеседников, которые слушали его с напряженным вниманием, и закончил:

– Ну и в конце концов, когда эта банда попытается осуществить взрыв рудника, она, надо полагать, постарается выполнить и второе задание: в возникшей суматохе уничтожить кое-кого из руководителей работ и похитить документы, связанные с открытием и изучением свойств минерала, о котором я вам сказал…

Теперь Гущину стало ясно, как важно распутать до конца клубок, ниточки от которого попали и к нему в руки. Оказывается, готовящаяся диверсия имеет отнюдь не местное значение. Отсюда следует, что ликвидация бандитской шайки спасет не только рудник, но и важнейшее научное открытие, принадлежащее нашей стране.

Уверенность, с какой говорил майор, все больше нравилась директору рудника. С одним лишь не был он согласен, – чрезвычайная, по его мнению, медлительность, с которой собирается действовать Аненков, казалась ему опасной. Он тут же еще раз высказал вслух свое мнение.

– Еще раз говорю, товарищ директор, что ваше мнение ошибочно, – улыбнулся Аненков. – Здесь зверь крупный! Поэтому торопиться и действовать наобум ни в коем случае нельзя. Но, конечно, вредна и медлительность, поэтому нужно найти золотую середину: не опоздать и не проявить необдуманной поспешности. В этом и состоит искусство раскрытия и предупреждения преступлений. Сейчас, следовательно, все зависит от нашего умения выследить и вовремя обезвредить врага!

Гущин кивнул головой в знак полного согласия и хотел что-то сказать, но Аненков прервал его на полуслове.

– Вы не пытались установить, когда эти… Смельчак и Силач появились на руднике? Фамилии их вы уже узнали?

Гущин тут же ответил:

– А как же! Они работают в горном цехе, на проходке разведочного квершлага. Если, предположительно, считать день приема их на работу за день появления здесь, тогда они находятся на руднике уже три месяца. Но ведь они могли появиться и еще раньше…

– Понятно! За такой долгий срок эти молодчики могли хорошо изучить местность, завести круг знакомых… Кстати, адреса их вам тоже известны?

– Так точно! Могу даже дать подробную характеристику хозяев, на квартирах которых они проживают.

– Это неплохо. Такими данными в ближайшее время обязательно придется воспользоваться. Теперь этих людей нужно все время держать под неослабным наблюдением. Вы, наверное, так и поступили, товарищ старший лейтенант, не правда ли?

– Да как вам сказать, – замялся Гущин, – я побоялся вызвать у них подозрения, настороженность и потому решил, пусть лучше они считают, что никому они не интересны и никто ими не занимается. Это придаст им смелости, и в конце концов бандиты начнут действовать, не соблюдая и элементарной осторожности… Но, конечно, наблюдение за ними я установил… чрезвычайно тонкое, – поспешно добавил он.

– Не будем вдаваться в подробности, – остановил его Аненков.

– Об этом мы поговорим чуть позже, а сейчас меня интересует другое… Скажите, в последние дни на руднике не замечалось появления новых людей? Припомните-ка!

– Долго думать не приходится, – ответил Гущин. – Правда, рудный поселок большой, народу в нем живет много, и вновь появившийся человек едва ли бросится в глаза, если не выделяется чем-нибудь особенным. Но на этот раз…

– Что на этот раз? – нетерпеливо перебил Аненков.

– Один человек замечен, – весело отозвался Гущин. – Я ведь вам не досказал всего…

– Расскажите, кто он, где и когда появился? Если сможете, опишите приметы!

Гущин обстоятельно, стараясь вспомнить все подробности, стал рассказывать о молодой женщине в зеленой блузке, приходившей в избушку деда Афанасия. Вспомнив тут же о конфетах, которыми она угостила Николая, а также о гибели собаки, он раскрыл планшетку, вынул оставшуюся конфету и объяснил, как она попала к нему.

– Вот мерзавцы! – возмущенно воскликнул Рощин, хлопнув ладонью по столу. – Отравить человека для них все равно что убить кролика!

Гущин закончил свое сообщение выводом, что возглавляет группу диверсантов не женщина в зеленой блузке. Она – лицо промежуточное, не основное, хотя, надо полагать, и имеет некоторые полномочия. По его мнению, у женщины есть какие-то самостоятельные задания, которые она выполняет попутно с заданием всей группы. Возможно, приезд на рудник этой женщины должен поднять активность диверсантов…

– Но зачем же ей нужна была смерть старика, мальчугана? – задумчиво проговорил Аненков.

– А мне, товарищ, майор, понятно, почему они решили убрать с дороги в первую очередь Мошкова и его внука, – сказал Орлов.

– Почему?

– Очень просто. Диверсанты, ожидая прибытия самолета с грузом, очень опасались Мошкова. Работник он добросовестный, не домосед, целыми днями бродит по лесу и может увидеть, как сбросят и будут прятать груз. Вот и возникла необходимость от него избавиться. А яд – наиболее простой и излюбленный шпионами и диверсантами способ.

– Пожалуй, вы правы, – отозвался Аненков.

– Да, но при чем здесь ребенок? – возбужденно сказал директор рудника. – Ведь он по тайге не шатается, а конфета попала, прежде всего, к нему. Он мог ее съесть и погибнуть, а Мошков остался бы жив…

– Так и в этом случае диверсанты все же частично достигли бы цели, – заметил Орлов, – мы все знаем, что Мошков любит внука, как родного сына. Погиб мальчик, – ведь старик сошел бы с ума от горя и уж во всяком случае на время вышел бы из строя. А преступникам и требовалось всего день-два на то, чтобы встретить самолет и спрятать следы…

– Но это еще не все, товарищ капитан, – вмешался Гущин. – Вчера, а точнее сегодня, так как было уже утро, я обнаружил у себя в комнате вот этот конверт. Меня пугают каким-то голубым стаканом и предлагают немедленно уехать с рудника. Глупцы, нашли, чем пугать, – презрительно усмехнулся он. – Я на фронте смерти не раз глядел в глаза!

При упоминании о голубом стакане Аненков порывисто встал. Выйдя из-за стола, он взял конверт и отошел с ним к окну, ближе к свету. На его лице появилось удовлетворение, словно он нашел то, что давно и усиленно искал.

– Враг допустил непоправимую ошибку, – несколько торжественным голосом сказал, наконец, Аненков, – голубым конвертом он сам себя выдал!

– Выдал? Чем? Этим конвертом? – недоверчиво произнес Рощин.

– Да! Именно этим конвертом. Видите ли… Мы уже давно разыскиваем одного человека, – если можно таким именем назвать зверя, приемы и привычки в работе которого хорошо изучены. Он опытен, осторожен, хитер, умело меняет внешность. Но вот голубой конверт выдал его. Дело в том, что таким приемом запугивания он пользовался в прошлом не раз. Теперь мы знаем, кто находится здесь: он, очевидно, и является руководителем шайки диверсантов.

Аненков прошелся по комнате, раздумывая о чем-то. Остановившись затем перед Орловым, он сказал, обращаясь к нему:

– Как видите, полковник был совершенно прав. И шаблон в приемах этого матерого хищника навел нас на его след…

Гущин, не понимая, о чем говорит майор, воспользовался наступившей паузой, встал и налил себе из графина воды. Держа в руке стакан, он озабоченно спросил:

– С каким же заданием я должен возвратиться на рудник?

Как бы не слыша его, Аненков шагнул к открытому сейфу и вынул две ампулы с прозрачной жидкостью. Протянув одну из них Гущину, он сказал:

– Выпейте!

– Зачем? – изумился Гущин.

– Это – сильное противоядие, оно обезопасит вас от всяких случайностей!

– Но я ведь вам уже говорил, что за себя не беспокоюсь, – упрямо возразил Гущин. И шутливо добавил: – С детства терпеть не могу лекарств!

– Пейте! – В голосе Аненкова послышались металлические нотки. – Воспоминания о вашем детстве я послушаю потом, вечерком, на досуге, а сейчас речь идет о нашем совместном труде для Родины! Вы не имеете права подвергать себя риску. Не представляйте врага наивным дураком, не думайте, что полученное вами безграмотное, с нашей точки зрения, письмо – только пустая угроза, только брошенные на ветер слова. А вот эту, вторую, ампулу передайте Ковригиной… Но проследите, чтобы она выпила содержимое ее на ваших глазах! – Орлов и Рощин с любопытством наблюдали за этой сценой.

– Ну, раз вы так настаиваете, придется выпить, – вздохнул Гущин.

– Не настаиваю, а приказываю, товарищ старший лейтенант, – еще спокойнее и тише сказал Аненков, и Гущин, почти машинально подчиняясь этому властному, спокойному тону, отломил кончик ампулы и вылил находящуюся в ней жидкость в стакан с водой. Взболтнув помутневшую воду, он залпом выпил и невольно поморщился. Почти тут же Гущин ойкнул, почувствовав жжение в желудке.

– Ничего, ничего, это пройдёт! – успокоил его Аненков, протягивая второй стакан с чистой водой.

Все с любопытством смотрели на Гущина, словно ожидали чего-то необычного. Но ничего не произошло, только лицо старшего лейтенанта слегка побледнело, очевидно, не столько от действия препарата, сколько от волнения. Смущенный общим вниманием, Гущин улыбнулся. Аненков прервал воцарившееся молчание.

– Для пользы дела, – он чуть помедлил и внимательно посмотрел на директора рудника, – я должен ознакомить вас всех с наметками плана наших общих действий на ближайшие дни. Если с вашей стороны последуют замечания и возражения, мы тут же обсудим их, а вечером я свяжусь с полковником. Если он утвердит наш план, мы сразу же начнем действовать. Нужно ли говорить о том, – он обвел взглядом присутствующих, – что все сказанное здесь должно остаться в этих стенах?.. А когда вы вернетесь на рудник, пусть каждый по вашему лицу определит: все идет нормально, все у нас спокойно, директор ездил в город за премиями!.. Не так ли?

И он еще раз взглянул на Рощина. Тот кивнул головой в знак того, что понял.

– Ну, вот и хорошо. А теперь выслушайте меня… – Вопреки ожиданию Аненкова, никаких дополнительных предложений не последовало.

– Ну, раз замечаний с вашей стороны нет, – сказал Аненков, вставая, – будем считать план в основном принятым. А вы, товарищ директор, простите, что оторвали от работы. Не сомневаюсь, что вы окажете нам содействие. Не буду вас больше задерживать!..

Он проводил Рощина до двери и на прощанье крепко пожал ему руку.

Выйдя в приемную, Рощин почти до глаз натянул кепку и направился к выходу. Но, поравнявшись с диваном возле стола секретаря, он внезапно остановился, с изумлением развел руками:

– Галина Васильевна, а вы зачем здесь?.. Простите, я не то хотел сказать. Вас тоже пригласили сюда? Тогда я дождусь, вместе вернемся на рудник.

Сидевшая на диване молодая женщина в военной форме улыбнулась уголками губ и слегка поклонилась, как бы прощая собеседника за неуместную шутку:

– Простите, но вы ошиблись! Мое имя не Галина… И вообще мы с вами никогда не встречались… Неужели я напомнила вам кого-либо из ваших знакомых?..

– Какое там – напомнили! – озадаченно воскликнул Рощин, сдвинув кепку на затылок. – Перестаньте шутить, Галина Васильевна! Почему вы в военной форме?..

– Я повторяю, – все так же, но уже более холодно улыбаясь, продолжала женщина, – что мы с вами никак не можем быть знакомы. Я здесь впервые!

– Товарищ Ковригина! – почти умоляющим тоном сказал Рощин. – Да что с вами? Или меня обманывают глаза?..

– Очевидно, обманывают, – несколько ласковее сказала незнакомка, и взгляд ее, как показалось Рощину, чуть-чуть потеплел. – Бывает в жизни и так! До свидания!

И она отвернулась. Рощину показалось, что женщина повернула голову в сторону только потому, что ей необходимо было спрятать улыбку, осветившую все ее лицо. Окончательно огорошенный, директор вышел на крыльцо, и только тут сообразил, что он, пожалуй, обознался, обманутый удивительным сходством…

Рощин не видел, что почти сразу же за его спиной Валя Семенова предупредительно распахнула дверь в кабинет начальника и вежливо пригласила:

– Прошу вас, товарищ капитан!..

Аненков встал навстречу вошедшей и радостно произнес.

– Товарищи… Прошу познакомиться! Прошу любить и жаловать! Это прибыла в помощь нам капитан Юрьева. Товарищ капитан, если вы не возражаете, я закончу разговор со старшим лейтенантом Гущиным, отпущу его, и тогда – целиком к вашим услугам!..

Вошедшая поклонилась и приветливо мягким, грудным голосом сказала:

– Пожалуйста, пожалуйста… Я не тороплюсь! Я посижу, послушаю.

Она прошла в угол кабинета и села возле окна, сразу же заинтересовавшись журналом «Советская женщина».

– Садитесь, товарищи, – пригласил Аненков. – Итак, уточняю еще раз свой вопрос. Старший лейтенант Гущин…

Но Гущин не слышал майора. Все его внимание было поглощено женщиной-капитаном. «Почему Ковригина здесь да еще в военной форме?» – недоумевал он. Но старший лейтенант решил ни о чем не спрашивать и, стряхнув с себя изумление, сказал:

– Я вас слушаю.

– Вы не выяснили способы сигнализации, с помощью которой переговариваются диверсанты?

Гущин, все еще не оправившийся от замешательства, глядел на Аненкова. Видно было, что этот вопрос, заданный еще до прихода Юрьевой, был для него совершенно неожиданным.

– Это требует тщательной проверки, – нерешительно сказал старший лейтенант, невольно кося глазами в сторону, где сидела только что пришедшая женщина. – Но вообще-то у них, по-моему, существует определенная система… Есть какой-то код…

– Что касается проверки, – сухо произнес Аненков, – то она поручена другому лицу. Самое главное в том, чтобы нам разгадать секрет их сигнализации, найти первоначальный узелок. Если мы узнаем переговорный код противника, это значит, что мы будем в дальнейшем в курсе всех его замыслов и действий.

– Предполагаю, – медленно начал Гущин, – что связь преступников с людьми, находящимися за пределами рудника, осуществляется с помощью радиопередатчика… очевидно, очень маленького, удобного, портативного. Что же касается сигнализации внутри поселка во избежание личного общения и разговоров, то… Вам, товарищ майор, известно значение того или иного цвета в обыденной жизни?

– Ну, конечно! Зелёный цвет означает на транспорте, например, благополучие, спокойствие. Желтый требует осторожности, хотя и все в порядке, красный – опасность, немедленную остановку, прекращение действий и движения… – И Аненков взглянул на собеседника, словно проверяя, правильно ли он понял Гущина. – Вы об этом меня спрашиваете?

– Да! А вот у этой группы, по-моему, все наоборот. Зеленый цвет обозначает опасность, желтый – все хорошо, опасности нет…

– Вот как? Не слишком ли быстро вы пришли к заключению?

– Я думаю, – сказал Орлов, – что старший лейтенант Гущин сам еще как следует не разобрался в этом, значит, не стоит строить предположений…

Гущин протестующе поднял руку.

– Факты упрямая вещь, их никуда не денешь. На основе их я и сделал свое заключение. Когда на заимке Мошкова появилась женщина в зеленой блузке, это могло означать, что она идет ликвидировать опасность. Она достала белый платок, когда убедилась, что деда Афанасия дома нет. Видимо, сочетание белого с зеленым обозначало, что надо быть осторожным.

– А как вы думаете, – спросил явно неудовлетворенный таким объяснением Аненков, – почему диверсанты, придя в тайгу за грузом, были по-разному одеты: один в зеленой майке, другой в желтой брезентовой куртке? Или это случайность?

– Нет, по-моему, не случайность, – задумчиво ответил Гущин, – жёлтый и зелёный цвет вместе могут означать – никакой опасности не предвидится. Стоит только опасности возникнуть, как диверсант в желтой майке скрывается, а в зеленой остается на виду. Когда же опасность миновала, обладатель желтой майки снова обнаруживает себя. По-моему, так!

– Неубедительно, – заметил старший лейтенант.

– Почему?

– Очень просто! Вероятнее всего, что диверсанты одеваются в зеленое не для сигнализации, а для маскировки. В платье какого цвета легче всего укрыться человеку в лесу? Конечно, в платье под цвет зелени. Не зря и Силач вырядился в зеленую майку, когда отправлялся в тайгу.

– Но ведь Смельчак был в брезентовой куртке? – возразил Гущин.

– Он, может быть, не успел переодеться, сразу с работы пошел в тайгу.

– Простите, товарищ майор, что перебиваю, – сказал Орлов, – я с вами согласен. Это более убедительное толкование.

По лицу Гущина видно было, что мнение Орлова обескуражило его, но он все-таки не сдавался.

– Ну а как расценивать, если диверсант показывает одновременно три цвета?

Аненков насторожился.

– Вы сами это наблюдали?

– В том-то и дело, что нет, – отрицательно качнул головой Гущин, – внук деда Мошкова, Николай, это обнаружил.

– А он не напутал? – усомнился Аненков.

– Думаю, что нет. Зрительная память у парнишки редкая!

– Этого мальчика надо будет повидать, и вы, Степан Петрович, окажите мне в этом содействие.

– Ну, и что же мальчик увидел особенного?

– Женщина, которая являлась днем на заимку, вечером пришла в кино. На ней была белая блузка с приколотой возле левого плеча красной розой. В руках она держала желтый платочек и часто им обмахивалась.

– Да, кинотеатр мог явиться местом передачи сообщений, – сказал Аненков, – туда удобно прийти и другим участникам группы.

– Я тоже так думаю. Сочетание цветов в костюме этой женщины могло явиться условным сигналом. Три цвета – белый, желтый и красный могут означать: у меня все в порядке. Впрочем, все это только предположения, надо еще и еще проверить!

– Я лично, – сказал Орлов, – ничего пока не понимаю…

– В нашем деле нередко бывает, – с улыбкой отозвался Аненков, – все кажется непонятным, а потом сразу объясняется. Тут надо брать упорством, выдержкой и не опускать рук. Но мы разберемся скоро, на это поставлен бывалый человек. Главное, что ниточки есть, вот мы за них и потянем!

– А теперь разрешите приступить к выполнению задания? – спросил Гущин, как только Аненков умолк.

– Какого задания? – рассмеялся Аненков. – Я вам его еще и не давал, ишь какой вы быстрый!

Подойдя к столу, он заговорил вполголоса…

Лесник Афанасий Мошков вернулся на заимку, когда солнце уже садилось. Он был голоден, с трудом передвигал ноги, но лицо его освещала довольная улыбка.

Как ни томило Николая любопытство, как ни хотелось ему узнать, где пропадал два дня дед, он все же пересилил себя и не стал приставать с расспросами.

Посидев на крылечке, Мошков прошел в избу и неторопливо снял ичиги с натруженных ног. Налив в таз холодной воды, он обмыл ноги, обулся в войлочники-шлепанцы, освежил под умывальником лицо и сел ужинать.

Старик совсем подобрел, когда увидел на столе крынку кислого молока, принесенную внуком из погреба, холодец, обильно политый сметаной, и полбулки серого, слегка зачерствевшего хлеба.

– Ну, внучек, – сказал старик, когда немного закусил, – оправдался твой дед! Хоть и сплоховал было сначала, зато потом выправился!..

– След нашел? – взволнованно воскликнул Николай, и глаза его радостно заблестели.

– Можно сказать, да! – отозвался Мошков, снова принимаясь за еду.

Выжидательно поглядев на деда, Николай не утерпел и возбужденно спросил:

– Да хоть скажи, дедушка, где ты их отыскал? Ведь я же никому не проболтаюсь. Ни в жизнь!

– Ох, до чего ты у меня беспокойный, внучек! – ласково ответил Мошков. – Ну, так и быть, скажу: возле песчаной отмели…

– Это где ручей впадает в Безымянку?

– Вот-вот! Там! – И, погрозив пальцем, дед Афанасий строго добавил: – И ни слова больше!

– Понятно! – рассмеялся Николай, убирая со стола посуду. – Я хорошо помню это место. Сейчас хоть буду знать, где тебя искать! А так, не зная, куда ты ушел, разве тебя найдешь?

– Это верно, тайга – она, как море, ни края у нее… ни конца, – подтвердил Мошков, – и найти человека в ней так же трудно, как песчинку на дне моря… Ну, хватит разговаривать, внучек, давай лучше спать! Уходился я, а завтра вставать чуть свет!

– Спать так спать, мне ведь в эти дни тоже почти не пришлось: тебя все ожидал да за Дозором ухаживал. В ноге-то у него заноза оказалась, от этого он и хромал!

– Вынул ее?

– А как же! – ответил Николай. – Вынул да подорожника на ранку привязал, опухоль и спала. Только дня два еще придется его со двора не выпускать, быстрее заживет!

– Вот это плохо. Рассчитывал я взять Дозора с собою… – пробормотал Мошков, укладываясь на топчане, и уснул, не договорив начатой фразы…

Утром дед Афанасий проснулся бодрым. Вчерашней усталости и в помине не было.

Ночью прошел дождь, и сейчас на листьях и траве блестели, переливаясь на солнце, прозрачные капельки. Казалось, что кто-то рассыпал связку хрустальных бус.

Спрятав за голенище ичига охотничий нож и захватив ружье, старик подошел к Николаю. Тот сладко спал, прижавшись к подушке порозовевшей щекой. Поглядев на него любящими глазами, Афанасий поправил одеяло и, выйдя на крыльцо, осторожно прикрыл за собою дверь. Во дворе он спустил с цепи рослую овчарку, вышел за ворота, запер на засов калитку и широко зашагал к видневшейся вдали высокой горе, из-за которой, делая крутой поворот, вытекала Безымянка. В эту минуту он ясно сознавал, что идет на опасное дело, что от его успеха зависит будущность всего рудника.

Дойдя до отлогого берега, старик ловко, даже не замочив ног, перебрался по камням на другую сторону речки и скрылся в зарослях черемухи.

Любуясь видневшейся вдали скалой, напоминающей величественную арку, Мошков мысленно не переставал ругать себя за то, что раньше не додумался побывать в пещере, к которой сейчас направлялся.

– Дурень я, дурень! – негодовал он. – В пещере надо искать груз и нигде больше!

Внезапно с противоположного склона донесся женский голос. Вначале Мошков решил, что это ему послышалось, но за поворотом Безымянки, где дед Афанасий снова собирался перейти через речку, из-за кустов неожиданно появилась Ковригина. По ее лицу видно было, что геолог чем-то сильно напугана.

– Ах, как я рада, что встретила вас! – взволнованно заговорила она. – По тайге бродят какие-то подозрительные люди… Мне кажется, что они забрели сюда со злым умыслом.

– А вам не померещилось? – сухо спросил Мошков, недовольный встречей. – Кому сейчас в тайге быть, да и зачем? – Но тут же лесник мысленно обругал себя. Конечно, присутствие здесь Ковригиной или другого человека мешает осуществлению его плана, но Галина-то ведь не виновата в этом. Чтобы сгладить свою резкость, Мошков добродушно спросил:

– Ну, что замолчала, Галина Васильевна? Не собирался я тебя обижать! Расскажи, где и кого видела? Кто испугал тебя?

– На наши разведочные работы я всегда хожу этой дорогой, – объяснила Ковригина, – здесь обычно никого не бывает, но сегодня я услышала неподалеку тихий говор и увидела четырех человек, среди них была женщина.

Я пошла навстречу, чтобы выяснить, кто эти люди и как они очутились в запретной зоне. Услышав мои шаги, они моментально скрылись в кустах. Лиц их я не разглядела…

– Выходит, они сами испугались, – сказал Мошков шутливо, – тогда и тебе нечего бояться!

– Откуда вы взяли, что я боюсь. Я за производство тревожусь, а не за себя!

– Ох, и горячая же ты, Галинушка! – покачал головой Мошков. – Всякие пустяки тебя волнуют, каждая мелочь тревожит… А в каком направлении люди-то эти скрылись?

– Шли они со стороны рудника, – медленно начала Ковригина. – А направились в сторону болота!

– Ну, так это не иначе рабочие с соседнего рудника. Они в роще покос расчищают, вот и ходят напрямик, им так ближе!

Ковригина сделала вид, что поверила словам Мошкова. Известив лесника о появлении в тайге посторонних да к тому же еще и подозрительных людей, она несколько успокоилась, попрощалась и направилась к горе, на которой велись разведочные работы.

«Что же мне теперь делать? – подумал старик, когда Ковригина скрылась в лесу. – Переждать или, наоборот, опередить этих людей и до их прихода осмотреть пещеру?»

Раздумье его длилось недолго.

«Пойду побыстрее и осмотрю! – решил он. – Если груз спрятан в пещере, они туда сейчас не заявятся: Ковригина спугнула их. А пока будут выжидать, я успею осмотреться».

Лесник дошел до Безымянки и перебрался через нее вброд.

Миновав низкорослый ельник, Мошков вплотную приблизился к отвесной скале, заросшей до самой макушки мелким кустарником. Убавив шаг, он пошел вдоль скалы, разглядывая сквозь кустарник все ее извилины и углубления.

И тут он почувствовал под ногами легкий толчок.

«Даже и отпалка сюда под землей доходит, – сообразил старик, – выходит, Лысая-то гора вся из руды, скоро и до этих мест доберутся».

Он тщательно осмотрел северную часть скалы и, не обнаружив никаких следов, направился дальше по берегу ручья, пробиваясь сквозь непролазную чащобу кустарника, обходя, словно отлитые из чугуна, кварцевые валуны и гранитные глыбы…

Внезапно Мошков увидел в отвесной стене щель. Вверху она была едва заметна, но чем ниже к подножию, тем явственней выступала на фоне скалы. Возле земли она снова исчезала в густых зарослях черемухи, боярышника и шиповника. Из расщелины, тихо журча, вытекал ручей с прозрачной, как стекло, водой.

Вот она, пещера. Кусты, густо разросшиеся у подножия скалы, скрывали вход в нее от посторонних взоров…

Мошков огляделся и проворно скользнул в щель. Почти тотчас же он почувствовал приятный запах, напоминающий бодрящий смолистый аромат соснового бора после грозы. Под каменным сводом дышалось легко и свободно, не чувствовалось сырости, на стенах не было заметно и следов плесени.

Передняя часть пещеры, напоминавшая небольшой грот, была тускло освещена. Старик прошел в глубину и увидел узкий извилистый коридор.

В нем было темно, дневной свет сюда не проникал. Лесник достал карманный электрический фонарик, подаренный ему Гущиным во время скитаний по тайге, нажал кнопку и остановился, как вкопанный, пораженный открывшейся ему картиной.

Коридор в глубине расширялся, образуя второй обширный грот, увенчанный куполообразным сводом. Электрический свет выхватил из темноты спускающиеся с потолка огромные, причудливой формы известковые сосульки – сталактиты; навстречу им поднимались с пола пещеры сталагмиты. Эти окаменевшие нагромождения сейчас расцвели яркими красками самых причудливых оттенков. Откуда-то сверху внезапно брызнул ослепительный поток золотистых лучей, лучи медленно двигались, оставляя за собой фосфоресцирующие желтые полосы на своде и стенах.

Сноп света ударился о поверхность сталагмита и разлетелся во все стороны голубыми искрами. А на вершине свода опять возник и заиграл позолотой второй луч и еще, и еще… Переливаясь всеми цветами радуги, они, один за другим, скользили вниз, превращались в искрометную пыль, исчезали и нарождались вновь.

«Да это же вода каплет! – догадался Мошков. – А я-то подумал, что на меня самоцветы сыплются!»

Пройдя немного дальше, старик увидел возле неровной стенки пирамиду картонных коробок. Изгиб расселины маскировал их.

Живя среди горняков и работая в молодости на подземных работах, дед Афанасий научился обращаться со взрывчатыми веществами.

«Лучше всего, – решил он, – разыскать капсюли-детонаторы и забрать их. Тогда им взрывать будет нечем!»

Заметив справа возле стены небольшой оцинкованный ящик, Мошков осветил его и убедился, что нашел то, что искал: капсюли-детонаторы. Крышка ящика была уже вскрыта, а коробки с капсюлями наполовину опорожнены.

Рядом с капсюлями лежал тоже вскрытый деревянный ящик. Заглянув в него, Мошков увидел бухту детонирующего шнура. Подумав немного, он решил, как это ни тяжело, забрать в один прием оба ящика. Но ему помешали.

Едва Мошков взял подмышку коробку с капсюлями, от устья пещеры донеслись шорох шагов и тихий говор. Выключив фонарик и притаившись, Мошков сообразил, что уйти ему некуда, он попал в ловушку. Постояв некоторое время неподвижно, он решил пробраться поближе к входу и послушать, о чем будут разговаривать непрошеные гости.

Нащупав в темноте неровную поверхность стенки и опираясь на нее рукой, старик стал осторожно продвигаться вперед. Добравшись до конца коридора, в полумраке он с трудом различил тех же людей, которые прятали груз на поляне. Прислонившись к стене пещеры, дед Афанасий затаил дыхание и стал слушать.

Первым заговорил Силач.

– Это ты во всем виноват, – зло проговорил он. – Сколько раз тебе приказывали убрать «Преграду». Почему ты это до сих пор не выполнил? Боишься? Или жалеешь? Смотри, как бы тебе не пришлось поплатиться за это! Вот и сегодня какой круг из-за нее пришлось сделать… Как ты думаешь, знает она про эту пещеру?

– По-моему, нет…

– Это было бы хорошо, – уже более спокойно сказал Силач, – ты мне все же по-честному признайся, почему не хочешь ее ликвидировать?

Смельчак усмехнулся:

– Считаю это преждевременным: к чему заранее шум поднимать! Начнутся поиски, розыски, облавы…

– Ну и что же? Пока будут расследовать да устанавливать, пройдут дни и недели… Это отвлечет внимание от нас. А мы свое дело сделаем и успеем благополучно смыться!

Увидев так близко от себя врагов, лесник мгновенно забыл все наставления Гущина. Жажда мести пересилила в нем все другие желания и помыслы.

Мошков рывком снял висевшее за плечами ружье и, подавшись всем телом вперед, приготовился: надо было выбрать удачный момент, чтобы захватить диверсантов врасплох! Но в это время ему показалось, что в пещеру вошел еще кто-то. Силач вскочил, вглядываясь в темноту, и тут же почтительно вытянулся.

Теперь и Мошков увидел женщину средних лет. Одета она была просто, как одевалось большинство женщин на руднике: в цветную юбку и легкий жакет. В руках ее были сумка и зеленый платочек.

– А, это вы, Магда, – подобострастно протянул Силач.

Магда была чем-то, видимо, рассержена и с первых же слов начала бранить своих собеседников, временами повышая голос чуть не до крика.

«Кто это такая? – рассуждал дед, всматриваясь в ее лицо. – Ишь, как они перед нею робеют! Выходит, она для них старшая, вроде начальника!»

– Вы понимаете, что наделали? – почти крикнула она. – Понимаете или нет? Кто вам дал право не выполнять распоряжений? – Она обращалась теперь непосредственно к Смельчаку: – Почему вы до сих пор не расправились с «Преградой»? Хотите погубить всех нас!

– Поспешишь – людей насмешишь, – перебил ее Смельчак. – Она от нас никуда не уйдет…

– Может быть, вы хотите попасть в голубой список? – В голосе женщины послышалась угроза. Смельчак угрюмо потупился и пробормотал:

– Да мне что? Я ведь для пользы дела…

По его лицу видно было, что он покорился. Женщина осталась довольна этим ответом, но еще раз бросила на него угрожающий взгляд.

«Ах, черт возьми! – подумал дед Афанасий. – Вот баба так баба! Будь у нее в руках нож, она не задумается пустить его в ход! Право слово, не задумается!..»

– Сейчас наступает решающий момент, – продолжала женщина уже более мирным тоном. – Выполним все, что нам предписано, а после этого можно будет спокойно и долго отдыхать.

– Знаем мы этот отдых! – пробурчал Смельчак.

Женщина не обратила внимания на его слова, словно не расслышала их, и после короткого молчания вновь заговорила:

– Мне удалось установить, что сейчас усиленным темпом гонят штрек под нашу пещеру…

– Неужели? – испуганно прошептал Силач.

– Да-да! И вот доказательство! – Его собеседница, вынув из сумки бумагу, развернула ее.

Силач пригнулся и принялся рассматривать смятый лист. Смельчак остался на месте, как бы подчеркивая полное свое безразличие.

– Вот глядите! Это разрез рудника. С пятого штрека проводится вертикальная выработка. Она соединит главный горизонт рудника с пещерой. Где, на каком расстоянии и с каких горизонтов проходят остальные выработки, мне неизвестно. Бесспорно одно: не позже как дней через двадцать, ну, от силы, через месяц, рудник соединится с пещерой, и нам уже нельзя будет здесь собираться и хранить материалы. Да и вообще нам после этого нечего здесь делать!

Она нервным жестом поправила прядь выбившихся из-под косынки волос и твердо выговорила:

– Чтобы задержать работу, надо в течение двух-трех дней убрать «Преграду». Это поручается тебе, Силач.

– Почему мне? Это непорядок, Магда. Кто начинал, тот пусть и доделывает!

– Я с ним согласен, – откликнулся Смельчак, – а то опять станете говорить, что я увиливаю!

– Хорошо, – быстро согласилась Магда, как будто заранее ожидая такой ответ. – Сделаете вы. Но предупреждаю: если снова подведете, будете иметь дело с самим Хозяином. Он, вы сами знаете, большой шутник… – добавила она, зловеще усмехнувшись.

– Что же, благодарю и за это, – ответил Смельчак дерзко.

Магда бросила на него недобрый взгляд.

– Смотрите и запоминайте. – Она энергичным жестом снова расправила карту. – Минерал Зет, найденный Дорогиным, находится здесь, в этой пещере!

– Неужели? – недоверчиво протянул Силач.

– Сомневаться не приходится: вся пещера от свода и до почвы, – Магда показала рукой вдоль неровной стены, возле которой сидел Смельчак, – сложена из руд, которые содержат минерал… И как только пещера соединится с подземными разработками, здесь тотчас же начнется добыча…

– Как бы не так, – криво усмехнулся Смельчак, – не успеют!

– В том-то и заключается наша задача, – подхватила женщина, и глаза ее злобно блеснули. – Поэтому нам и приказано не допустить, чтобы Советское государство овладело тайной этого минерала раньше нас!

– А какое же государство наше? – простодушно спросил Смельчак. – Я что-то за последнее время все флаги перепутал.

Но тут Силач перебил своего разговорчивого товарища:

– А достаточно ли у нас сил и возможностей?

– Достаточно, – уверенно ответила Магда, – конечно, операция, которую мы сейчас готовим, не сделает навсегда невозможной дальнейшую разработку месторождения. Но если нам удастся взорвать пещеру и убрать людей, которые открыли секрет минерала Зет и работают над использованием его в промышленных масштабах, мы тем самым не дадим Советскому государству освоить этот минерал еще год-два…

– А этого будет достаточно? – не унимался Силач.

– Вполне! Секрет, которым наше государство стремилось завладеть на протяжении сорока лет, в наших руках. Сейчас осталось только найти аналогичное месторождение в нашей стране, что уже не так трудно… А остальное – дело геологов и химиков.

Тут уж Мошков не выдержал. Кровь застучала у него в висках. Взведя курки своей испытанной двустволки, он твердым шагом двинулся по коридору.

Возникнув из тьмы, как привидение, дед Афанасий прицелился в женщину.

– Эй вы! – хрипло проговорил он. – Ложись! Убью!

Появление старика было настолько неожиданным, что его противники на мгновение растерялись. Воспользовавшись замешательством, он мог бы их перестрелять по одному, но даже и не помышлял об этом: он знал, что врагов нужно взять живьем. Обуреваемый священным гневом, Мошков один чувствовал себя сильнее троих этих ничтожных проходимцев. Он, Афанасий Мошков, был хозяином здесь – и в этой пещере, и на всей советской земле.

Оправившись от растерянности, Магда отпрянула в темноту и выхватила из кармана жакета маленький пистолет. Почти не целясь, она нажала курок и выпустила всю обойму в направлении грозного голоса.

Мошков тоже нажал одновременно на оба спуска. Звука выстрела он уже не слышал: в глаза ударил ослепительный свет, ноги подкосились. Чтобы не упасть, он оперся рукой о стену пещеры, но не удержался.

Выронив ружье, он полетел во тьму…

Старший лейтенант Гущин вернулся из города под вечер. Сойдя с автобуса, он прошел в рудоуправление.

В приемной директора было пусто. Постучав в дверь, обитую черной клеенкой, Гущин остановился.

– Пожалуйста, входите, – донеслось из-за двери. Кроме директора рудника, Тимофея Трифоновича Рощина, в кабинете в это время находилась старший геолог Ковригина.

«Вот кстати», – подумал Гущин и, поздоровавшись, сказал:

– У меня к вам серьезный разговор, Тимофей Трифонович… по вчерашнему делу, времени отниму немного.

– По вчерашнему? – переспросил Рощин, припоминая. – А-а, в отношении прибора? Сейчас потолкуем, я уже разобрался в нем…

Но, взглянув на расстроенное лицо Ковригиной, он тут же добавил:

– Если вас не смущает присутствие Галины Васильевны…

– Ничуть, – быстро отозвался Гущин. – Все, о чем мы будем говорить, касается в первую очередь ее…

– Тем лучше!

Увидев в руке геолога плотный голубой конверт, старший лейтенант понял, о чем шел разговор до него, и пристально посмотрел на Ковригину. Она быстро спрятала конверт в карман жакета и отвернулась, чтобы скрыть навернувшиеся на глаза слезы. Гущин ласково тронул ее за плечо.

– Понимаю вас, понимаю, – участливо сказал он, – вы встревожены голубым конвертом?

– Ничуть! – упрямо тряхнула головой Ковригина. – Я об этом серьезно и думать не хочу!

– Напрасно. Опасность действительно существует, – возразил Гущин.

– Вам, конечно, предлагают немедленно оставить работу и уехать с рудника, угрожают голубым стаканом, не так ли?

Ковригина утвердительно кивнула головой, недоумевающе глядя на него: откуда он может об этом знать?

– Вот по этому поводу я и хотел с вами поговорить. Мне поручили передать вам, что вы можете спокойно продолжать работу. Этим вопросом уже занимаются соответствующие организации.

Старший лейтенант вытащил из кармана кителя маленькую коробочку и достал из нее стеклянную ампулу:

– Это послали вам. Прошу вас выпить это в моем присутствии!

– Мне выпить? Зачем? – Ковригина отрицательно качнула головой. – Вы же сами сказали, что мне нечего опасаться…

– Одно дело – опасаться, – вмешался в разговор директор рудника, – а другое дело – оградить себя от всяких случайностей. Это никогда не бывает лишним. Нужно выпить, Галина Васильевна! Сначала вы почувствуете сильное жжение, но это быстро пройдет.

– Но что же в этой ампуле? – спросила Галина.

– Противоядие, – ответил Гущин. – Вылейте содержимое в стакан с водой и примите.

– Хорошо, – согласилась Ковригина, – но только не сейчас. Я сделаю это позже.

Старший лейтенант не стал настаивать, только предупредил еще раз геолога, чтобы она не забыла принять противоядие.

– Ну, а сейчас, – поднялся из-за стола Рощин, – я покажу вам действие одной интересной вещички, которую Степан Петрович передал мне вчера для исследования.

С этими словами он достал из письменного стола маленький металлический прибор.

– На вид вещичка простая, напоминает игрушку, но разобраться в ней было довольно трудно. Хорошо, что я не забыл старую профессию: в прошлом я слесарь-ремонтник электрических машин.

– Ну, так для чего же эта штука предназначена? – спросил старший лейтенант. – Не зря же держат ее в своем арсенале диверсанты?

– С помощью этого сложного электрического инструмента, – медленно проговорил директор рудника, вертя в руках прибор, – можно открыть любой сейф, если даже он снабжен самым сложным замком. Основан прибор на действии магнитных колебаний и сконструирован очень остроумно. Одним словом, это универсальная магнитно-вибрационная отмычка!

– Так, значит, с помощью этого прибора и был открыт, а потом снова замкнут мой сейф? – высказала догадку Ковригина.

– Очевидно!

– Но ведь это означает, что заинтересованные лица могут беспрепятственно рыться в наших шкафах.

– Выходит, что могут, – спокойно отозвался Рощин. – С помощью этого прибора они ознакомились с документами в вашем, – да, может быть, и не только в вашем, сейфе. Все, что оказалось для них важным, они могли сфотографировать и скопировать, а потом положить обратно, не вызывая никаких подозрений.

– Но ведь надо же немедленно принимать какие-то меры. Как можно дальше терпеть такое положение! – не на шутку встревожилась Ковригина.

– А мне, Тимофей Трифонович, что-то не верится, – недоверчиво заметил Гущин.

– Почему?

– Да, знаете, такой уж у меня характер: пока сам не увижу, не поверю. Нельзя ли вас попросить продемонстрировать, как эта штучка действует?

– Отчего же нельзя? Сейчас я вам покажу, глядите!

Директор рудника достал из кармана массивный ключ с замысловатыми вырезами на бородке и подошел к своему сейфу.

– Вот смотрите, Фома-неверующий!

Он отомкнул замок и распахнул тяжелую дверь, затем опять замкнул сейф, подергал ручку, чтобы показать, что замок сработал, и положил ключ на стол возле Степана Петровича.

– Если хотите, можете проверить…

– Да мы и так видим, Тимофей Трифонович, что сейф замкнут, – невольно улыбнулась Ковригина, – вы действуете, как фокусник!

Рощин вынул из стола кусок электрического шнура, соединил его с прибором и подключил к штепсельной розетке. Сразу же раздался тонкий, временами поющий, металлический звук. Когда же Рощин с прибором в руке подошел к сейфу, комната наполнилась едва уловимым жужжанием.

– А вот что будет дальше, – сказал Рощин, – прошу внимания! – Он поднес аппарат к стенке сейфа, взялся рукой за скобу дверки и дернул ее несколько раз, одновременно отводя аппарат в сторону. Послышался резкий щелчок, словно в замке повернулся ключ, и дверца шкафа открылась.

Ковригина невольно ахнула. Гущин сосредоточенно молчал.

– Теперь вы убеждены, Степан Петрович? – спросил Рощин, выключив аппарат. – Или вам продемонстрировать еще, как нужно закрывать сейф с помощью этого приборчика?

– Нет, не нужно, – сказал Гущин, – для меня достаточно и этого опыта. Совершенно необходимо срочно найти способ, как обезопасить себя от такого прибора, время не терпит!

– Правильно, Гущин. Я уже подумал об этом, и у меня возникла одна идея.

– Слушаем вас, Тимофей Трифонович, – отозвался тот.

– Мы выяснили, что действие аппарата основано на создании сильного магнитного поля, а простейшим способом защиты от действия любого магнитного поля является, как известно, создание встречного магнитного потока.

– Верно! – воскликнула Ковригина.

– Значит, нам нужно намагнитить предметы, которые мы собираемся защитить, тогда этот прибор окажется бессильным! Но только надо сохранить это в строжайшем секрете, преступники не должны знать, что их тайна открыта!

– Если вы согласны со мной, – продолжал Рощин, – я сегодня же переговорю с главным электриком. Подумаем, как осуществить эту защиту.

– В первую очередь придется заняться предохранением моего сейфа, в котором хранятся документы о новом месторождении, – озабоченно заметила Ковригина.

– Учтем, учтем, Галина Васильевна!

Она уже поднялась, чтобы идти, но в нерешительности остановилась.

– Вы что-то хотите сказать, Галина Васильевна? – заметил Рощин ее колебания.

– Видите ли… – замялась Ковригина, – вам может показаться смешным мое подозрение…

– Мы готовы выслушать вас, – ободрил ее Гущин, – обстановка на руднике настолько сложна, что мы не имеем права пренебрегать ни одной мелочью. То, что в иное время могло показаться просто забавным, сейчас может стать для нас очень важным. Поэтому расскажите без стеснения обо всем, что вас смущает!

– Мне что-то не нравится поведение конюха, которого приняли недавно на место рудничного водовоза, Никифор Иванович, – так, кажется, его зовут? Он какой-то слащавый, любопытный, назойливый, лезет туда, куда ему совсем не надо…

Встретив вопросительный взгляд Рощина, она пояснила:

– Когда воду возил наш старший водовоз Петр Афиногенович, дядя Петя, как его обычно называют, он не проявлял никакого интереса к моему огороду. Бывало, привезет бочку воды, поздоровается, выльет воду в кадку и молчком уедет. А новый конюх обо всем расспрашивает, набивается со своими услугами, хотя его об этом и не просят…

Гущин недоумевающе поглядел на собеседников. Он заметил, что упоминание об огороде насторожило директора рудника.

– Вы какими-то загадками разговариваете, – сказал старший лейтенант, – или я ослышался? Вы сказали, Галина Васильевна, что новый конюх интересуется вашим огородом, а что необычного в вашем огороде?

Ковригина и Рощин обменялись взглядами. Потом старший геолог сказала:

– Расскажите, Тимофей Трифонович, все. Нужно, чтобы Степан Петрович был в курсе событий.

– Дело в том, Степан Петрович, – начал Рощин, – что Галина Васильевна, после того как обнаружила, что присутствующий в наших рудах минерал Дорогина обладает свойством резко ускорять рост растений, превратила свой огород в своеобразное опытное поле.

– Вы ведь знаете Лысую гору, – невольно перебила директора Галина Васильевна, – там интенсивный рост растений, вызванный близостью минерала Дорогина, можно наблюдать в натуре… Вот мы и решили попробовать воспроизвести этот процесс искусственно, на опытном участке!

– Это интересно, – с любопытством проговорил Гущин, – теперь и я начинаю кое-что понимать. Продолжайте, пожалуйста, Галина Васильевна. Может быть, я и сумею оказать вам посильную помощь. Какие же у вас имеются подозрения?

– Вначале я стала замечать, что кто-то по ночам бывает в моем огороде. Выходя утром в палисадник, я несколько раз находила на дорожках следы мужских сапог. Потом моя хозяйка сказала как-то, что новый конюх расспрашивал ее, какие диковинные овощи растут в нашем огороде. А на днях я сама была свидетелем интересной сцены.

Обычно на работу я ухожу очень рано, но тут задержалась в своей комнате и услышала, что конюх привез воду. Вместо того чтобы, как обычно, вылить воду в кадку возле крыльца, он начал таскать воду ведрами в огород. Я уже хотела крикнуть, чтобы он не вздумал поливать грядки, потому что солнце сожжет мокрые растения, но, взглянув в окно, промолчала, настолько странным показалось мне поведение водовоза.

Он поставил ведра на дорожку, огляделся, быстро схватил горсть земля с одной грядки и высыпал ее в карман пиджака. Потом подбежал к другой грядке, взял землю оттуда и высыпал в другой карман. Видели бы вы в этот момент его глаза! Они буквально горели, словно у хищной птицы. Этот человек назвал себя однажды крестьянином по происхождению, но в этот момент он действовал как преступник, довольно неуклюжий, впрочем. Он тайком запасался пробами земли, может быть, для того, чтобы в дальнейшем определить, какие она содержит примеси. И я теперь думаю, что этот конюх не просто крестьянин. Это или любитель огородник, который заинтересовался моими опытами, либо он действует по чьей-то инструкции…

– Да, это действительно может навести на подозрение, – в раздумье сказал Гущин, – но скажите, что же, на огороде у вас растут действительно диковинные растения?

– Вы бы только взглянули, Степан Петрович, что делается на грядах! – с воодушевлением воскликнула Ковригина. – Глазам своим не поверите: ведь только июнь, наши рабочие совсем недавно управились с посадкой картофеля, а у меня уже клубни величиной с кулак! Ботва моркови выросла чуть не по пояс! Огуречные листы напоминают размерами листья тыквы, а сами огурчики растут буквально на глазах!

Гущин поглядывал то на Ковригину, то на Рощина.

– Степан Петрович не верит, – рассмеялся Тимофей Трифонович, – придется привести его на место происшествия! Желаете, чтобы и это вам продемонстрировали?

– Да нет, не в этом дело, – отмахнулся старший лейтенант, – не верить у меня нет оснований. Я только не понимаю, неужели минерал Дорогина, как вы его называете, способен так воздействовать на развитие растений?

– Да, я вношу в почву незначительное количество его мельчайшего порошка и уже с первых лет работы прихожу к убеждению, что он может ускорять рост и увеличивать урожайность растений, то есть служить, выражаясь языком агротехники, – интенсификатором! Но тут, конечно, еще непочатый край работы. Успешное развитие растений зависит от того, каким способом подкармливать их, как удобрить землю. Особенно много пришлось нам потрудиться над определением объемных отношений. Достаточно увеличить на один грамм дозу минерала, и можно погубить весь урожай…

Ковригина говорила горячо. Видно было, что эти агротехнические опыты дороги ей так же, как и разработка самого месторождения.

– Я, например, сначала не могла добиться, чтобы минерал влиял на рост и ускорял созревание картофеля. Лишь после многих опытов мы установили, что для подкормки кустов нужно не подмешивать порошок в землю, не растворять в воде, а опылять ботву сухим порошком. При этих условиях вегетационный период сократился для картофеля вдвое, а урожай увеличился в шесть раз. Это позволит снимать не только два, но даже и три урожая картофеля в лето!

– Трудно поверить, но все эти опыты вы ведете в одиночку? – спросил Гущин. – Есть ли смысл заниматься кустарничеством? Не лучше ли было сообщить о своих предположениях и о первых результатах какому-нибудь научно-исследовательскому институту?

– Нет, я работаю не одна. Для этого у меня не хватит ни времени, ни знаний, – пояснила Ковригина, – и правда, в позапрошлом году я, еще не твердо веря в успех, действительно начала свои опыты в одиночестве и поэтому почти ничего не добилась. Но мне вовремя помог мой научный руководитель, профессор Рябов, под руководством которого я работаю над диссертацией. Когда при встрече с ним мы разговорились о моих опытах, он поморщился и сказал: «Вы допускаете огромную ошибку, дорогая моя ученица! Вы слишком замкнулись в себе, не опираетесь на коллектив. Так работать нельзя. В любом своем начинании нужно опираться на тех, кто работает рядом с вами и не меньше вас заинтересован в достижении хороших результатов. Только коллективное творчество может ускорить разрешение намеченных вами научных вопросов. Вернувшись на рудник, поговорите с директором, с другими инженерами, не скрывайте своих научных замыслов. Только в этом случае успех будет обеспечен!» И я сразу же сделала так, как советовал профессор Рябов. Привлекла к своей работе группу инженеров и геологов. А когда Тимофей Трифонович узнал о моих опытах с растениями, он списался с институтом овощеводства, и оттуда приехал агроном. Поэтому-то я и не говорю «Я сделала», «Мои опыты!».

– Счастливые мы с тобой люди, Степан Петрович, – не удержался директор рудника, – мы являемся свидетелями и до некоторой степени участниками величайшего открытия, чрезвычайно важного для народного хозяйства! Поэтому мы должны беречь Галину Васильевну, хранить ее, как зеницу ока!

– Совершенно правильно! – подхватил Гущин, – И поэтому мы должны немедленно отправить Галину Васильевну… спать! Взгляните, Тимофей Трифонович, ведь у нее же глаза слипаются от усталости. А мы с вами задержимся еще немного, я должен рассказать вам дополнительно кое-что из того, что слышал сегодня в городе…

Старший лейтенант ушел от директора рудника часа через два. Подметавшая коридор старушка Веселкова поздоровалась и сказала:

– Ох, и жара нынче стоит! Ночь глухая, а духота, как днем. Небось, пить хочется? Как раз свежую воду привезли, холодная! Открывайте скорее ваш кабинет, я вам графинчик налью.

Александра Ивановна принесла воды, оправила занавеску на окне и нерешительно присела на диван напротив Гущина.

– Хочу посоветоваться с вами, Степан Петрович. Как нам Галину Васильевну уберечь? Ведь она и так извелась от работы, а тут ее еще голубым стаканом пугают!

– Тревога уместная, Александра Ивановна, но меры предосторожности нами уже приняты.

– Уж вы постарайтесь, голубчик Степан Петрович! – горячо воскликнула старушка. – Я шестой десяток доживаю, понимаю, что к чему! Читала мне Галинушка, как ее грозят убить, если не бросит опытов и не уедет с рудника. А может она это сделать? Нет, не может, и я ее понимаю: должна она свое дело до конца довести. Да только боюсь я за нее, мало ли что эти изверги могут натворить?

– А вам до этих пор не приходилось слышать про этот голубой стакан?

– То-то и оно, что привелось. Давно еще, до революции.

– Как же это было?

– Жила я в прислугах у геолога Дорогина, Василия Степановича, – степенно сказала тетя Шура, – у того, который нашему руднику начало положил. До чего же хороший был человек! Вот его тоже пугали голубым стаканом, и чуть было не отравили!

– Вот оно что, – сказал Гущин, рассматривая Веселкову так, словно впервые видел ее, – об этом мы с вами еще потолкуем. И долго вы прожили у Дорогина?

– Да, почитай, до самой революции!

– И что же случилось с ним?

– Этого я не знаю, – грустно вздохнула старушка, – я как замуж вышла, вскорости с мужем и уехала. Когда муж у меня помер, стала разыскивать семью Василия Степановича, да уж не нашла.

– Скажите, тетя Шура, а у вас случайно не сохранилось фотографий Дорогина, документов каких-нибудь или записок? Они, может, нам кое-чем помогли бы.

– Посмотреть надо, поискать, Степан Петрович. Фотографии есть, были и бумаги какие-то. Поискать надо.

– Поищите, обязательно поищите, тетя Шура. А потом возьмите все, что найдете, и отвезите в город майору Аненкову. Не забудете фамилию? Он работает на улице Гоголя, номер десять, в зеленом доме, рядом с гастрономом…

– Запомню. А учреждение это я знаю… до революции этот дом принадлежал купцу Мещерякову… Мне и самой надо в городе побывать, вот по пути и зайду. А если не пустят меня туда? Скажут: зачем пришла, старая?

– Не беспокойтесь, пустят. Скажите, что я послал!

Гущин поднялся, налил в стакан воды, отошел к окну и медленными глотками стал пить ледяную воду. Тетя Шура собралась уже уходить, но тут взгляд ее остановился на стакане, из которого пил Гущин. Старушке показалось, что граненое стекло отливает серебристо-голубым светом, как бирюзовая даль неба в солнечный день. Она пронзительно вскрикнула и выхватила стакан из рук Гущина.

– Степан Петрович, стакан, вот же он, проклятий стакан! Смотрите, стенки-то голубые!

Не договорив, она разжала пальцы, уронила стакан и мгновенно скрылась, решив сообщить обо всем Рощину.

Гущин почувствовал, что у него кружится голова. Он присел на ближайший стул, с трудом поднял с пола обломки стакана и положил их на подоконник. Стекло действительно искрилось и отбрасывало голубые лучи.

Когда приехал врач, вызванный Веселковой, Гущин лежал на диване, а рядом с ним стоял директор рудника. Он не согласился с намерением врача положить старшего лейтенанта в рудничную больницу и, как только пришла машина скорой помощи, сам, не доверяя никому, отвез заболевшего в городской госпиталь…

Возвратившись после разговора с директором рудника и Гущиным в помещение геологического бюро, Галина Васильевна все время думала о том, как ей надежнее обезопасить свой сейф от дальнейших посягательств злоумышленников. Хотя она и почувствовала некоторую усталость, но пойти домой и отдохнуть Ковригина не решилась; чтобы не тратить зря времени, она собралась тут же набросать примерную схему встречного магнитного поля, парализующего действия магнитно-вибрационного аппарата, и уже взяла было лист бумаги. Но в этот момент раздался резкий телефонный звонок.

Всецело поглощенная мыслями о только что закончившемся разговоре, Ковригина сначала никак не могла понять, кто и о чем с ней говорит.

– Какая лекция? – спросила она, думая в то же время о другом.

– Да ваша же! О происхождении Земли… Вы меня не узнали, Галина Васильевна? Это говорит Крутенкова, заведующая библиотекой. Народу собралось, ни одного свободного места нет! Уже половина десятого, пора начинать.

Только сейчас старший геолог вспомнила, что заведующая библиотекой еще накануне предупреждала ее об этой лекции.

«Ах, как нехорошо получилось! – подумала Ковригина – Меня ждут уже целый час сотни людей! Как можно было забыть об этом?»

– Сейчас еду, – виновато ответила она.

Быстро уложив в сейф вынутые из него бумаги, она поспешно собрала материалы, нужные для иллюстрации лекции, и вышла.

Только через два часа Ковригина вернулась в бюро, чтобы положить на место использованные материалы. Она чувствовала себя до предела усталой и голодной, но в то же время какой-то освеженной от общения с внимательными слушателями. Убрав записи, она вышла в коридор, чтобы пойти домой, и в дверях столкнулась со своей хозяйкой тетей Шурой. Глаза Александры Ивановны были припухшие, заплаканные.

– Что случилось? – встревоженно спросила Ковригина, обнимая старушку. – Может, я помогу вашему горю?

Тут Веселкова заплакала навзрыд:

– Не поможешь, Галинушка, да и никто, наверное, не поможет, – наконец с трудом выговорила она, – такое несчастье случилось!

– Ну что, что, с кем? – в свою очередь встревожилась Ковригина.

– Степана Петровича в больницу увезли! Отравили-таки его изверги!

– Гущина? Не может быть! Я же совсем недавно его видела, – ошеломленно повторяла она. – Но как же это получилось? Он так беспокоился за меня, а сам пострадал.

– Пострадал, милая, пострадал! Весь черный стал… Ох, как у меня теперь сердце за тебя болит!..

Захлебываясь слезами, Веселкова с трудом рассказала, что произошло. Теперь старший геолог почувствовала, как ею вновь постепенно овладевает страх. Ей показалось, как будто холодная рука сжимает сердце.

– Иди домой, Галинушка, – обняла ее старушка. – Мне работы еще часа на два хватит, ты уж сама там все приготовь. Ужин стоит в духовке.

– Да какой тут ужин, – с горечью воскликнула Галина, – у меня сейчас и кусок в горло не пойдет. Подумать только, – отравить человека буквально у всех на главах. Когда же будет конец этому?

– Нет, нет, иди домой, покушай и успокойся, – настойчиво повторяла Веселкова.

Ковригина невольно подчинилась ее совету, высказанному властным и вместе с тем бесконечно заботливым тоном. Придя домой, она с трудом заставила себя поесть и легла спать, охваченная самими мрачными мыслями.

«А противоядие-то я так и не приняла, – вспомнила Галина, – ампула до сих пор лежит у меня в сейфе!»

Но тут тяжелый сон, почти оцепенение, внезапно охватил ее, и она даже не услышала, как пришла хозяйка, открывшая своим ключом наружную дверь.

В крайне угнетенном состоянии старший геолог провела весь следующий день. Она все время была на горных выработках, инстинктивно стараясь держаться поближе к людям, таким суровым и неразговорчивым с виду, но таким сердечным и отзывчивым на деле.

Только в конце рабочего дня Ковригина приехала в рудоуправление. Вскоре позвонил директор рудника и попросил задержаться, потому что скоро к ней зайдет электротехник.

Чтобы скоротать время, Ковригина взялась за составление отчета о своих опытах, с высылкой которого запоздала; недавно ее руководитель профессор Рябов, обычно очень сдержанный человек, довольно резко упрекнул ее в неаккуратности. Незаметно Галину захватила работа, и она оторвалась от нее, лишь когда почувствовала, что в комнате стало темно.

– Ого, как я заработалась, – громко проговорила Ковригина, повернув выключатель настольной лампы. – А что же не идет техник?

Только сейчас она вспомнила, что так и не продумала до конца схему защиты от действия вражеского прибора.

Подойдя к сейфу и внимательно осмотрев его, Ковригина убедилась, что он очень громоздок, поэтому кустарным способом в нем едва ли удастся создать достаточно сильное магнитное поле.

«Как же быть? – начала раздумывать она. – Ведь это требуется специальная подводка, потому что от осветительной сети напряжения не хватит. А как укрыть подводку? Она же сразу бросится в глаза. Но что же тогда делать?»

Взор ее случайно остановился на привинченной к полу металлической коробке, изготовленной в свое время в рудничных мастерских. В ней Ковригина по приезде на рудник держала документы до получения несгораемого шкафа, а потом использовала для хранения второстепенных бумаг, не составляющих государственной тайны. В голове Галины мелькнула неожиданная мысль.

«Принято считать, – начала рассуждать она, – что чем ценнее документ, тем надежнее его прячут: в самый крепкий сейф, с хитрым замком… А что, если я сделаю наоборот?..»

Она достала из полевой сумки ключ и открыла ящичек, осмотрела замок и решила, что выход найден очень удачный.

«Да, так будет просто и в то же время – хитро! Пусть техник возьмет замок в цех и намагнитит. Мне не нужно создавать поле во всем ящике, достаточно нейтрализовать только сам замок. Документы же на это время переложу в сейф».

Обернувшись на стук двери, она увидела входившего электротехника. Подойдя к нему, Ковригина вполголоса начала рассказывать, что, по ее мнению, нужно сделать с замком.

– Но об этом никто не должен знать, – предупредила она, – и работу надо сделать в течение нескольких часов.

– Мне Тимофей Трифонович уже говорил об этом, – отозвался техник. – Я коммунист, понимаю, в чем дело.

Осмотрев ящик, он задумался и, наконец, сказал:

– Ваше предложение вполне приемлемо. Придется только приспособить либо магнитный пускатель, либо магнитный сепаратор с конвейера. Сработает на славу, не сомневайтесь!

Когда техник вынул замок и сложил инструменты в брезентовую сумку, Ковригина спросила:

– А через сколько времени вас ожидать? Я домой не пойду, буду все время здесь.

– Да принесу часа через два, – подумав, ответил тот.

Оставшись одна, Ковригина присела на стул и закрыла лицо руками, стараясь отвлечься от подступивших опять мрачных дум, но мысль о Гущине никак не покидала ее. И тут она снова вспомнила о полученной от него ампуле, спрятанной в сейфе.

«Я обязана принять противоядие, – подумала она, открывая тяжелую дверь шкафа. – Я не имею права рисковать собой, пока не закончу всю программу исследований!»

Дальше она сделала точно так, как рекомендовал старший лейтенант. Вылила содержимое ампулы в стакан, предварительно сполоснув его чистой водой, разбавила водой из графина и выпила в два приема.

Прошло полчаса, но никакой реакции она не почувствовала и начала даже сомневаться в действенности полученного ею средства.

«Может быть, Степан Петрович дал мне его только для того, чтобы вселить уверенность?» – подумала Ковригина.

Закрыв глаза и сжавшись в уголке широкого дивана, Галина стала перебирать в уме, что ей предстоит сделать завтра, но мысли начали путаться. Она почувствовала, что ноги и руки словно налились свинцом и больше не повинуются. Голова настолько отяжелела, что когда Ковригина захотела взглянуть на часы, ей удалось лишь слегка повести глазами.

«А не подменили ли мне ампулу? – возникла у нее мысль. – Какая я неосторожная! Ну, почему я не выпила сразу, когда Гущин требовал этого? Может быть, теперь я, наоборот, отравилась!»

Уже рассвело, когда Ковригина, наконец, очнулась и открыла глаза. Она боялась повернуть голову, думая, что по-прежнему не в состоянии будет шевельнуться, но тут же почувствовала, что от прежней слабости не осталось и следа.

– Значит, я просто переутомилась и уснула, – вслух, на всю комнату проговорила она, бодро поднимаясь с дивана. Было уже пять часов утра. Ковригина взволновалась и стала перебирать причины, которые могли бы задержать техника. Она уже решила позвонить ему, но тут же увидела его в окно.

Войдя в комнату, техник уверенно принялся за дело и в то же время рассказал, какие ему пришлось преодолеть трудности, чтобы создать магнитное поле в замке.

– Три раза где-то замыкало, – жаловался он, – но теперь будет надежно. Можете мне поверить! Сейчас берегите мелкие металлические предметы: не ровен час они так приклеятся к замку, что и не оторвете.

Он попрощался и ушел обратно в цех.

Довольная тем, что обезопасить замок удалось за одну ночь и без лишних свидетелей, Ковригина задумалась о том, что делать дальше. Взглянув еще раз на часы, она решила, что вполне успеет разобрать документы в сейфе и самые важные переложить в ящик, который теперь не поддастся магнитной отмычке.

Чтобы убедиться, что она действительно одна, и проверить, не подсматривает ли кто-нибудь за ней, Галина выглянула в коридор, а потом через окно на улицу и лишь после этого принялась просматривать и сортировать документы.

«А ведь не годится класть чертежи прямо на железо, – подумала она, – нужно подстелить лист бумаги».

Но шкаф, в котором хранились рулоны чистого ватмана, был замкнут. Раздумывая, как же ей быть, Ковригина остановилась возле стола, за которым днем работал Подкорытов. Взглянув на стол Подкорытова, Галина невольно поморщилась. После памятной для нее сцены Борис, несмотря на резкий отпор со стороны Ковригиной, пытался еще несколько раз объясниться ей в любви. Особенно возмущало Галину то, что Подкорытов изливал свои чувства, даже не стесняясь присутствия посторонних.

Естественно, что об их отношениях по поселку поползли нехорошие слухи. И вконец разгневанная Галина пообещала Подкорытову сообщить о его поведении в партийную организацию. В ответ Борис только неопределенно ухмыльнулся.

Еще раз взглянув на письменный стол, она увидела, что из его верхнего ящика торчит ключ.

«Каким рассеянным стал Борис Георгиевич. Не тем, видно, голова занята, – с досадой подумала Ковригина. – Нужно будет самым решительным образом предупредить его!»

Желая посмотреть, какие же чертежи или документы лежат в столе, Ковригина выдвинула ящик и увидела сверху лист ватманской бумаги.

«Вот это как раз то, что мне нужно», – обрадовалась Галина.

Взяв бумагу, Галина вернулась к своему ящику. Но лист оказался значительно большим, чем ей требовалось. Намереваясь обрезать лишнее, Ковригина достала лезвие безопасной бритвы и стала загибать кромку. Вдруг взгляд ее остановился на нижнем правом углу листа.

«Нет, нет, не может быть, – потрясенная неожиданной мыслью, подумала она, – это какое-то совпадение. Мне просто показалось! Только от страха у меня возникают такие нелепые подозрения!»

И она взяла бритву, чтобы сделать разрез. Но ей не удалось освободиться от тревожных мыслей.

«Ну, а если это даже не так, как я предполагаю, разве не обязана я проверить возникшие подозрения? – стала рассуждать Ковригина. – Да, обязана! Проверка либо рассеет подозрения, либо, наоборот, подтвердит их».

Она достала из полевой сумки голубой конверт, который недавно ей был подброшен. Вытащив письмо, Ковригина приложила его к листу бумаги, взятому из стола Подкорытова. Да! Бумага была такого же сорта, а письмо, напоминающее своими размерами большую визитную карточку, в точности вошло в вырез.

Ковригина стояла, нахмурив брови, все еще не решаясь сделать окончательный вывод, который настойчиво напрашивался. Но сомнений не могло быть: любой человек с первого взгляда уверенно сказал бы, что кусок бумаги, подброшенный в голубом конверте, вырезан из этого листа ватмана!

Лицо Галины стало суровым и решительным. Она взглянула в ящик стола Подкорытова и обнаружила в уголке небольшую стопку голубых конвертов и рядом флакончик черной туши. Взяв перо, она провела черную линию на письме. Цвет туши совпал с цветом текста анонимного письма.

– А вот и еще доказательство! – с дрожью в голосе проговорила Ковригина, увидев в ящике маленький аппарат, точно такой же, каким Рощин накануне без ключа открывал сейф. Но это уже не удивило Ковригину, ей и без того стало ясно, что Подкорытов нечестен.

Она хотела убрать бумагу и тушь обратно, как вдруг ее взгляд упал на маленький предмет, лежащий между стенкой ящика и корешком толстого справочника.

«Кольцо? – подумала она, сдвигая книгу в сторону. – Нет, мужской золотой перстень! Да ведь я же совсем недавно видела такое кольцо… Но где? Надо вспомнить, надо обязательно вспомнить…»

В этот момент скрипнула наружная дверь и в коридоре послышались шаги и разговор двух человек. Ковригина узнала голос Подкорытова, в эту ночь дежурившего в шахте.

– Волынка какая-то тянется! – с досадой произнес второй человек. – Вы посылаете к горному мастеру, а он говорит: «Иди к старшему геологу…»

– Мастер говорит неправильно. За смену отвечает он, а не я и не старший геолог.

– Да мне-то какое дело до того, кто за что отвечает! Мне утром надо в город обязательно попасть.

– Ну ладно, – заговорил опять Подкорытов, – зайдем ко мне, я напишу записку мастеру, чтобы он отпустил тебя…

И тут же Борис появился в дверях комнаты. Ворот его рубашки был расстегнут, волосы мокрые. Видимо, он только что принял душ. Вместе с Подкорытовым вошел худощавый человек в брезентовой куртке и резиновых сапогах. В его руке была шахтерская карбидная лампочка.

– Ба, да вы здесь, Галина Васильевна! Так поздно… вернее сказать, так рано! Что это вам не спится? Позвольте, позвольте, а что это вы делаете? – изумился Подкорытов, и лицо его расплылось в улыбке. – Я полагал, что старший геолог в ночной тиши изучает образцы минералов, раскрывает тайны недр, а он, видите ли, кольцо примеряет! Да ведь вы же замужем, Галина Васильевна.

Он хотел еще что-то сказать, но осекся, увидев свой стол открытым.

– Что это значит? – оказал он уже иным тоном после короткого молчания. – Какое вы имели право вскрывать мой стол? Это похоже на обыск…

– Вы смеете упрекать меня? – Голос Ковригиной задрожал от гнева. – Вы, грязный человек! Стола вашего я не вскрывала, он был не заперт, ключ и сейчас торчит в замке. А вот объясните мне, что это за вещи? И не отпирайтесь, вы попались с поличным. Теперь-то уж вы никуда не денетесь, придется ответить за свои подлые дела!

– Ну, знаете, вы слишком много на себя берете, – негромко ответил Подкорытов. По его спокойному тону нельзя было определить, сдерживает ли он себя огромным усилием воли или же его действительно не задевают оскорбительные слова Ковригиной. – Смотрите, Галина Васильевна, как бы не пришлось в этом раскаиваться!

– Мне раскаиваться? Не угрожайте, я не из пугливых! – с негодованием воскликнула Ковригина. – Товарищ шахтер, подойдите и взгляните!

Человек в одежде горняка нерешительно приблизился к столу, не понимая, чего хочет от него старший геолог.

– Скажите, не кажется ли вам, что этот кусок бумаги вырезан именно из этого листа?

Горняк поглядел, прищурившись, потом осторожно помял бумагу. Взяв затем письмо, он приложил его к вырезанному уголку.

– Да тут и казаться нечему, – сказал он, наконец, – ясное дело, от этого листа бумажка отстрижена…

Ковригина сделала резкое движение и достала из ящика стола аппарат.

– А эта вещичка как у вас оказалась, Борис Георгиевич? Вы умеете пользоваться ею?

Подкорытов стоял неподвижно, только взгляд его перебегал со стола на лицо Ковригиной и опять, словно притягивался к столу, но испуга на лице Бориса не было. Ковригина сорвала с пальца перстень и швырнула его в ящик.

– Этот перстень я тоже нашла у вас. Я только сейчас вспомнила, что видела его у человека, который подбросил мне угрожающее письмо. Выходит, это были вы, гражданин Подкорытов! Давно ли вы стали заниматься таким ремеслом?

Подкорытов усмехнулся, лицо его исказила гримаса. Теряя самообладание, он крикнул:

– Вы сами подбросили эти вещи мне в стол! Вы хотите опорочить меня!

Горняк хмуро взглянул на него:

– Я, конечно, ничего тут не понимаю, но только вижу, что дело выходит серьезное. Надо вам, Галина Васильевна, заявить куда следует, а меня свидетелем поставить. Что я видел, обо всем расскажу, а уж там пускай разбираются!

Ковригина отошла к своему столу, сняла телефонную трубку и попросила телефонистку вызвать квартиру директора рудника. Ей ответили быстро.

– Тимофей Трифонович, это Ковригина вас беспокоит. Прошу извинить! У нас в рудоуправлении… – голос ее прервался от волнения, – одним словом, я прошу вас немедленно прийти… Сейчас же. Да, я буду вас ждать и все расскажу…

Бросив трубку, она сжала руки в кулаки и, чтобы не разрыдаться, бросилась к двери. Борис Георгиевич хотел последовать за ней, но человек в одежде шахтера решительно преградил ему дорогу и угрожающе поднял свою тяжелую лампочку:

– Спокойно, спокойно, гражданин! Сейчас директор придет, разбираться будем!

– Галина Васильевна, – предостерегающе воскликнул Подкорытов, – не поднимайте шума! Слышите? Остановитесь! Для себя же хуже сделаете!

Едва за Ковригиной захлопнулась дверь, как лицо человека в одежде шахтера мгновенно изменилось. Злоба и гнев в его глазах погасли, он опустил угрожающе поднятую карбидную лампу и шагнул к Подкорытову, глядя на него строго испытующе.

Подкорытов спокойно выдержал его взгляд. Еще раз осмотрев геолога с головы до ног, шахтер вплотную подошел к Борису Георгиевичу и, положив ему на плечо тяжелую руку, негромко сказал:

– Так. С поличным, выходит, попались, гражданин Подкорытов. Не миновать вам теперь скамьи подсудимых.

Подкорытов сделал протестующее движение, видимо, пытаясь возразить, но шахтер, все сильнее стискивая его плечо, продолжал так же строго:

– Я-то уж хорошо знаю, чем такие дела кончаются. А ей-богу, жаль мне вас. Совсем еще молодой. – Он помолчал, как бы давая Подкорытову возможность лучше осознать смысл происходящего, и закончил более мягко: – Жаль мне вас, да и помочь вам еще можно.

– Каким образом? – встрепенулся Подкорытов.

– А ведь все от моих показаний зависеть будет. Ковригиной-то одной не поверят, скажут, что по злобе, из-за вашей назойливости наклеветала на вас. А она даже фамилии моей не спросила. Отпущу вас, сам уйду и ищи ветра в поле, мало ли народу на руднике. Придет сюда Рощин, Ковригина перед ним в дураках и окажется. Только за мою услугу и вы мне услугу оказать должны.

– Какую услугу, – возмутился Подкорытов. – Я же ни в чем не виноват, а дрянь эту не знаю, кто мне подбросил. – И он показал на все еще раскрытый ящик стола.

– Не прикидывайтесь мальчишкой! – резко перебил шахтер. – Пока проверят да поверят – много воды утечет. Всякое может случиться. А я вам предлагаю свободу, и концы в воду. Соглашайтесь, а то сейчас Рощин нагрянет. Тогда поздно будет.

Подкорытов молчал и, наконец, видимо решившись, хрипло спросил:

– Чего вы от меня хотите? Какую услугу?

– Вот это дельно, – ухмыльнулся шахтер. – Пока никакой услуги. А потом получите вы письмо. Вот и приходите по адресу, который будет в письме указан. Там с вами и поговорим. Придете, все так тайной и останется, не придете – сам куда следует пойду и дам показания. Значит, придете?

– Приду, – еле выдавил из себя Подкорытов.

– Так-то лучше, – одобрил шахтер, забирая из ящика стола Подкорытова ватман, тушь, конверты, перстень и магнитный аппарат. Рассовав все это по карманам, он вновь обернулся к Подкорытову: – А записку-то все-таки мастеру напишите, чтобы в город отпустили меня.

– Ладно, – согласился Борис Георгиевич. – Только фамилии вашей я не знаю.

– Шаронов.

Принимая из рук Подкорытова записку, Шаронов вновь многозначительно напомнил:

– Значит, услуга за услугу. Получите письмецо, сразу идите, куда позовут.

– Приду, – глухо проговорил Подкорытов и стремительно опустил голову, чтобы скрыть мелькнувшую на губах довольную усмешку.

Выбежав на крыльцо, Ковригина жадно, как если бы вырвалась из душного помещения, вдохнула воздух. Проведя рукою по глазам, она прислонилась к резному столбику и взглянула в ту сторону, откуда должен был появиться Рощин. Но улица была пустынна.

Постояв так несколько минут, Галина медленно сошла с крыльца и пошла вдоль улицы. Голова ее горела, мысли неслись, перебивая одна другую. И вдруг ее окликнул знакомый голос. Думая, что ослышалась, Ковригина быстро обернулась.

За высокой деревянной изгородью, в густом палисаднике, стояла женщина и рукой манила ее к себе. Галина замерла на месте, словно не веря своим глазам, потом стремительно кинулась к ней, не заметив, что из-за угла показался директор рудника.

– Ой, милая моя! – радостно воскликнула она. – Ты не представляешь, как ты мне нужна!

Женщина обняла Ковригину, нежно поцеловала в щеку и тихо сказала:

– Успокойся, Галинка, все будет хорошо! Ты же знаешь, что в трудную минуту тебе всегда придут на помощь. Ты мне сейчас тоже очень и очень нужна. Зайдем на минутку в этот дом!

Рощин спешил. Он хорошо знал характер старшего геолога: уж кто-кто, а она не стала бы вызывать его без важных причин. Издали увидев Ковригину, идущую навстречу, он ускорил шаг, но тут ему показалось, что Галина Васильевна почему-то свернула в сторону и скрылась в садике возле маленького особнячка. Поравнявшись с этой усадьбой, он взглянул поверх изгороди, но никого не обнаружил.

В недоумении пожав плечами, Рощин постоял немного, закурил, а затем продолжал свой путь к зданию рудоуправления. Но и там Ковригиной не было, а геологическое бюро оказалось замкнутым.

Дремавший в своей комнате ответственный дежурный сказал, что к нему никто не заходил, от него не звонили. В шахтах все идет нормально.

Пройдя в свой кабинет, Рощин поочередно вызвал по телефону участки, всюду работа шла полным ходом. На эти разговоры ушло с полчаса, но Ковригиной все не было. Тогда директор рудника решил идти домой, не понимая, зачем же его вызвали и куда девался старший геолог.

Выйдя на крыльцо, он тут же увидел удалявшуюся фигуру Ковригиной.

– Галина Васильевна, – крикнул он, – куда вы? Я же вас жду. Пойдемте вместе.

Ковригина обернулась и призывно махнула рукой:

– Иду домой, Тимофей Трифонович.

Рощин спустился с крыльца, уже начиная раздражаться. Подойдя к ожидавшей его Ковригиной, он вопросительно взглянул на нее. Галина Васильевна спокойно встретила его взгляд. Это еще более взорвало его. Рощин, уже не сдерживая гнева, спросил:

– Зачем же вы меня подняли с постели? Вы ведь хотели, как будто, сообщить мне что-то очень важное?

Ковригина смущенно улыбнулась:

– Простите, Тимофей Трифонович, но мне теперь кажется, что я немного поспешила с выводами. Я расскажу вам очень многое, но только не сейчас. Я должна еще раз все обдумать, взвесить. Разрешите мне сначала отдохнуть, ведь я этой ночью глаз не сомкнула.

Рощин растоптал окурок папиросы, поправил фуражку и сердито ответил:

– Вам виднее, но вам следовало сначала обдумать все хорошенько, а потом уже будить меня!

– Ну, не сердитесь, Тимофей Трифонович! Я очень виновата, но так получилось…

– Ладно уж, – проворчал отходчивый директор, – я вас провожу, а потом спущусь в шахту. Все равно сон пропал!

Ковригина молча кивнула головой и пошла по тротуару впереди Рощина, словно не желая, чтобы он видел ее лицо.

На полпути к дому они услышали легкое поскрипывание телеги и увидели выезжавшего из переулка водовоза. Он двигался в сторону рудоуправления. Поравнявшись, он приветливо приподнял шапку и крикнул:

– Доброго утречка, товарищ директор, здравствуйте, Галина Васильевна! Я вам уже водицы привез и огород полил…

– А кто вас просил об этом? – резко спросила Ковригина. Водовоз опешил и от удивления чуть не выронил трубку изо рта.

– Да никто не просил, я сам подумал… Женщина вы хоть и не слабосильная, да и без того устаете изрядно, вот я и хотел сделать вам приятное. Я ведь раньше сам огородником был, знаю, что грядки нужно ко времени полить… Ну, а коли не угодил, так прощения прошу!

– Слушайте, Никифор Иванович, и запомните раз и навсегда, – сухо отчеканила Ковригина, – если вы еще хоть раз заглянете без разрешения в мой огород, я вообще откажусь от ваших услуг. Поняли?

И она, не простившись с Рощиным, быстро пошла дальше.

– Чего тут не понял, понял! – уныло сказал водовоз, смущенно откашливаясь. – Вот уж правду говорят, что не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Хотел угодить, а тут на тебе, вместо «спасибо» скандал получился. Все бабы, видать, одинаковые, как моя старуха. Той тоже все неладно!

Рощин подошел вплотную к телеге.

– Я вам запрещаю возить воду на квартиру Ковригиной, – сказал он, нахмурив брови, – поняли вы меня?

– А мне-то и легче! – равнодушно отозвался водовоз.

Когда Рощин, повернув обратно, быстро направился к зданию рудоуправления, Никифор Иванович скосил глаза, словно наблюдая, не слышал ли кто-нибудь их разговора, потом почесал левое ухо и дернул вожжи. Затянув под нос монотонную без начала и конца песенку и помахивая изредка ременным кнутом, больше по привычке, чем от намерения торопить коня, Никифор Иванович продолжал свой путь.

Увидев входившую квартирантку, старушка Веселкова укоризненно покачала головой и сердито передвинула кипевшую на плите кастрюлю.

– Только этого и недоставало, – проворчала она вполголоса, но так, чтобы квартирантка услышала ее, – ночевать не приходить! Чахотку, что ли, нажить захотелось? Да на что это, в самом деле, похоже? Нет, я к самому Рощину пойду, не постесняюсь и главному инженеру доложить!

– Не сердитесь, тетечка Шурочка! – выкрикнула Ковригина, переодеваясь в своей комнате. – Я больше так делать не бу-у-ду! – И тут же, входя в кухню, она сзади обхватила голову хозяйки и шутливо-плаксивым тоном пропела: – Только не ставьте меня в уго-о-л!

Чмокнув тетю Шуру в морщинистую щеку, она отошла к умывальнику и запела вполголоса что-то веселое. Старушка, продолжая ворчать, взглянула на нее и сердито всплеснула руками:

– А это еще чего? Почему платье не сняла, почему в одних чулках ходишь?

– Да я не знаю, где халат и туфли, – повернула к ней Галина намыленное лицо.

– Здравствуйте вам! – поклонилась ей Веселкова. – Да там же, где и всегда, – за шифоньером! Ты, мать моя, уж и память растеряла! Еще ночки две-три погуляешь, так и меня узнавать не будешь!

– Не буду, не буду, не буду узнавать!.. – дурашливо пропела квартирантка на мотив из «Сильвы». Подбежав к старушке, она прижалась к ее лицу мокрой щекой. – Вот, вот вам за ваше ворчание! Всю измочу!

– Да перестань ты, сумасшедшая! – слабо отбивалась Александра Ивановна, и на лице ее появилась улыбка, которую она напрасно пыталась скрыть. – Иди-ка, накрывай на стол. Ведь голодная, поди, как волк?

– Очень хочу есть, тетечка Шурочка. Я сейчас за двоих съем. Давайте на стол все, что у вас есть!

И она вприпрыжку выбежала из кухни. Спустя несколько секунд из столовой послышалось позвякивание посуды, а затем веселый возглас:

– Все готово, тетя Шура.

Веселкова, взяв салатницу, вошла в маленькую столовую и удивленно развела руками:

– Да ты что, уж и стол разучилась накрывать? Где же твоя любимая тарелка? И прибор не на месте стоит.

– А я сегодня решила по-новому сделать. Что, в самом деле, каждый день одно и то же… Так, по-моему, лучше будет!

Старушка безнадежно махнула рукой. Она буквально не узнавала свою квартирантку. И что только с нею случилось?

– Чем же вы меня кормить будете? – спросила Галина Васильевна. – Я ужасно хочу кушать!

– На первое я приготовила яичницу, на второе пирожки с мясом, а на сладкое… Ну, тут ты сама отгадывай! Да нет, хоть месяц думай, все равно не угадаешь!

– Ну, скажите, тетя Шурочка, не мучайте меня! – ласкалась к ней Ковригина. – Яблоки, да?

– И совсем даже не яблоки! – Но тут же старушка не вытерпела и выдала свой секрет: – Арбуз! Настоящий алма-атинский… И до того красный, запашистый, язык проглотишь!

– Да где же вы его взяли? В наших местах в начале июля вдруг – арбуз!

– В подарок тебе привезли из Средней Азии.

– В подарок? Мне? От кого же?

– Да с полчаса назад зашел какой-то человек, поздоровался, спросил, здесь ли ты живешь, и говорит: «Вот передайте Галине Васильевне подарок от начальника шахты Колосова».

– А что же он сам не принес?

– Я тоже спрашивала об этом. Он говорит: «Колосов только из отпуска, дел непочатый край. Вот и послал со мной, мне как раз по пути было». Да ты, милая, не сомневайся, Колосов наш человек – я его хорошо знаю. – И старушка поставила на стол большое блюдо с ломтями арбуза. Алые, как кровь, они истекали соком и сверкали черными, как смоль, семечками.

– Какая прелесть! – не удержалась Ковригина. – Можно мне попробовать?

– Да ты поешь сначала, – возразила Веселкова.

– Не могу, не могу! – пропела Галина и отрезала крохотный кусочек. Зажмурив глаза, она положила его в рот и с наслаждением проглотила. – Ой, как вкусно! Я попробую еще немножечко?

– Да уж ешь, лакомка, – ласково улыбнулась Александра Ивановна. – Кушай на здоровье. Разве мне арбуза жалко? Ты для меня дороже дочери!

Ковригина засмеялась и придвинула к себе блюдо.

В тот вечер, когда старший геолог Ковригина составляла отчет о своей научной работе, по лесу, по направлению к руднику, медленно шел Николай Мошков.

Мальчик вконец извелся, и было от чего: уже третьи сутки дед Афанасий не возвращается домой. Ушел он налегке, не взяв с собой ни плаща на случай дождя, ни даже куска хлеба. Не находя себе места, Николай тоскливо бродил по комнате, а когда становилось совсем невмоготу, выходил за ворота и, сев на завалинку, часами смотрел на дорогу.

Наконец он не выдержал, неизвестность и одиночество замучили его. «Добегу до рудника, – решил он, – зайду к Гущину или к водовозу Петру Афиногеновичу. Они друзья с дедушкой, пусть посоветуют мне, что дальше делать!»

Николай крепко запер изнутри ворота, перебрался через забор и пошел к поселку. Вначале он намеревался посетить водовоза.

«Гущин сильно занят, – рассуждал он, – а дядя Петя уже закончил развозку воды и отдыхает на конном дворе. Ну, а если его там не застану, тогда зайду к Степану Петровичу. Он-то уж обязательно поможет разыскать дедушку!»

Но когда с высокой сопки открылась панорама рудничного поселка, Николай вспомнил, что дяди Пети он не найдет: еще месяц назад водовоз уехал в отпуск, в колхоз к брату, с которым не виделся больше пяти лет. А воду должен возить вместо него конюх, незадолго перед этим принятый на работу. Прощаясь с дедушкой перед отъездом в отпуск, дядя Петя не очень лестно отозвался о новичке.

– Чудной какой-то! – сказал он тогда. – Говорит, что из деревенских, а лошадь запрягать стал – все перепутал. Дугу начал вставлять в гуж с правой оглобли, да еще и огрызается: «Я, дескать, к этому сызмальства приучен!» Ну, а с лошадьми обращаться умеет, слов нет!.. И к повозке бережно относится. Оглобли никогда на землю не бросит. Всегда поднимет осторожно и стянет веревкой потуже.

«А все-таки я зайду, проверю. Может, дядя Петя и вернулся, тогда пройду к Гущину!»

Спускаясь с горы, мальчик увидел внизу знакомый конный двор. Он был пустынен: лошадей угнали в ночное. Все телеги были убраны под навес, посередине двора стояла только телега с бочкой, а возле нее виднелась человеческая фигура. Сердце мальчика радостно затрепетало, на лице появилась улыбка, ему показалось, что это Петр Афиногенович, но, вглядевшись, он понял, что обознался: у бочки орудовал новый конюх, которого дядя Петя называл Никифором Ивановичем.

Николай уже решил пройти мимо двора, к рудоуправлению, где и сейчас, поздно вечером, можно было застать Гущина, но неожиданное событие заставило его изменить намерения. Мальчик увидел, что по дороге, направляясь к конному двору, идет человек, тоже показавшийся ему знакомым.

«Да ведь это же тот человек, – вспомнил Николай, – который вышел из-за кустов, когда к нам приходила женщина в зеленой блузке и угощала меня конфетами! Зачем это он идет сюда?»

Это действительно был Смельчак. По его одежде было видно, что он только из шахты. Брезентовая куртка, такие же брюки и шахтерский желтый шлем были мокры и испачканы глиной. Подойдя к воротам конного двора, он оглянулся через плечо, будто хотел убедиться, не следят ли за ним, и только убедившись в этом, прошел в ограду.

– Никифор Иванович, ты здесь? – негромко окликнул он.

Конюх, наклонившийся возле бочки, поднял голову и молча поглядел на него.

– Это разве порядок, Никифор Иванович, – произнес пришедший. – Вышел я из шахты, пришел домой, хотел умыться, а воды-то и нет. Хозяйка говорит: «Новый водовоз не привез, забыл, видно!»

– Помоги-ка мне телегу под навес закатить, – сказал вместо ответа конюх, – надо правую оглоблю сменить, в двух местах лопнула…

Заинтересовавшись, хоть и не отдавая себе отчета, чем именно, Николай Мошков прокрался к забору и побежал вдоль него к находившемуся в углу двора навесу с высоким сеновалом над ним. Поравнявшись с постройкой, он цепко схватился за концы бревен и вскарабкался под крышу. Этим путем он не раз пробирался на конный двор со своими сверстниками, чтобы поваляться на душистом сене, хотя дядя Петя и ругал их за то, что они мнут корм, а потом лошади не едят его.

Сеновал был почти пуст, только возле маленького окошечка, прорезанного под самой крышей навеса, возвышалась большая куча свежего сена. Мальчугану, чтобы видеть и слышать, что происходит во дворе, не оставалось ничего другого, как взобраться на эту кучу, рискуя сильным шорохом сена привлечь внимание находящихся под навесом людей. И Николай, затаив дыхание, стараясь ступать осторожно, чтобы не шевельнулась ни одна травинка, стал пробираться к окошечку. Ему показалось, что он крался бесконечно долго, но в конце концов он все же подобрался к окошечку и выглянул вниз. Сейчас, когда конюх находился от него всего в нескольких метрах, мальчику вновь показалось, что он видит друга своего дедушки-водовоза Петра Афиногеновича.

Присмотревшись, Николай понял, почему он вторично впал в ошибку. На конюхе были такие же, как и у дяди Пети, серая кепка с измятым козырьком, пожелтевшая от солнца гимнастерка и подтянутые ремешком под колено высокие охотничьи сапоги.

Вот почему Николаю и показалось, что перед ним сам дядя Петя. Но стоило конюху повернуться лицом, как сходство сразу же исчезало.

Сейчас конюх был занят тем, что, положив на столярный верстак новую оглоблю, старательно вытаскивал что-то на ее конце. Это «что-то» оказалось деревянной пробкой, плотно пригнанной в высверленное в торце оглобли глубокое отверстие.

– Давайте ваш аппарат, Смельчак, – сказал водовоз пришедшему.

Тот, оглядевшись по сторонам, достал из кармана брюк маленький, но, очевидно, довольно тяжелый металлический цилиндрик.

– Это батарея, – предупредил он.

Потом, бережно вытащив из внутренних карманов тужурки еще один, меньший, цилиндрик и третий, такой же небольшой, только обвитый спиралью блестящей проволоки, добавил:

– Приемник и передатчик!

Он подал эти предметы Никифору Ивановичу. Тот осторожно опустил их в отверстие в оглобле и снова тщательно задвинул деревянную пробку.

– Хитро придумано! – одобрительно сказал Смельчак. – Но работать здесь мне будет тяжело. В последнее время и без того приходилось тратить на связь по полдня!

– Что же сделаешь, раз обстановка так обострилась! Придется ловчиться!

– Это я понимаю, Хозяин, но мне кажется, не надо прежде времени преувеличивать опасность: она еще не так велика, а вся эта паника привела к тому, что мы уже сутки не имеем связи.

– А где бы вы держали передатчик? – хмуро спросил конюх.

– Там же, где он и был: у меня на квартире!

– Ну, знаете, это сейчас очень рискованно!

– Ничуть, – усмехнулся Смельчак. – Я воспользовался бы вашим способом. Приемник с передатчиком спрятал бы в одну ножку стола, а аккумуляторы – в другую…

– Нет, пусть лучше аппаратура будет здесь, – решительно сказал Никифор Иванович, – так будет спокойнее!

Смельчак молча пожал плечами.

– Мы должны быть готовы ко всему, поэтому я и решил перепрятать радиоустановку. Знать о ее местонахождении будут только два человека – вы и я. Работать на связи вам теперь придется ночами. Код меняем, переходим на второй шифр. А чтобы на конный двор никто не приходил вечерами и не мешал вам, буду с сегодняшнего дня возить воду по ночам. Для этого есть хороший предлог: от жары в колодце не хватает воды, не успевает натекать.

– Хорошо, – с полным безразличием в голосе согласился Смельчак, – вам виднее, Хозяин. Я могу идти?

– Нет, погодите. Что вами сделано по моему последнему поручению?

– Это в отношении Подкорытова? Все в порядке! Сегодня ночью он будет дежурить в шахте и по выходе на поверхность получит сюрприз. Все подарки уже лежат там, где им надлежит быть!

– А вы хорошо продумали, как изобличить Подкорытова в преступлении? Ведь ни в коем случае нельзя допустить, чтобы подозрительные предметы обнаружил кто-либо из его сослуживцев! Если бы это произошло, Подкорытов был бы скомпрометирован, а может быть, и арестован, чего ни в коем случае нельзя допускать! Какая нам будет польза от того, что поднимется шум? Он нам нужен лишь скомпрометированным в собственных глазах, запуганным и деморализованным, но не запятнанным в глазах окружающих!

– Я это предусмотрел, – ответил Смельчак, – и мой план таков. Сегодня я спущусь в шахту и буду держать Подкорытова под наблюдением. Потом поднимусь вместе с ним и под каким-нибудь предлогом зайду к нему в комнату. Как только он откроет стол и обомлеет от неожиданности, я начну на него нажимать и добьюсь согласия прийти по вашему вызову в назначенное место. В случае отказа пригрожу немедленно сообщить следственным органам о хранящихся у него подозрительных предметах… Только одно мне не ясно, Хозяин.

– Да, – насторожился Никифор Иванович.

– А зачем нам, собственно, нужен Подкорытов? Тем более что дело идет к концу?

Водовоз усмехнулся:

– Мне-то он и действительно ни к чему. Но на него возлагает какие-то надежды мой добрый старый коллега мистер Икс. – Последние слова Никифор Иванович произнес с такой нескрываемой ненавистью, что даже Николаю на сеновале сделалось жутко.

А водовоз, чуть успокоившись, продолжал:

– Эта старая лиса, Икс, хочет, по-моему, оставить Подкорытова здесь своим резидентом после нашей, так сказать, эвакуации. Ссориться с Иксом сейчас не время. Подброшу ему Подкорытова – пусть подавится.

– А разве Икс здесь?.. – удивленно воскликнул Смельчак.

Видимо, спохватившись, что сболтнул лишнее, Никифор Иванович резко изменил тему разговора и тоном приказа продолжил:

– Действуйте грубее и проще, рыбка клюнет наверняка! И не упускайте случая настраивать Подкорытова против Ковригиной, то есть «Преграды». В прошлом вы очень хорошо уловили возникшие между ними трения из-за бесконечных объяснений Подкорытова в любви. Эту линию надо продолжать и надо внушить Подкорытову мысль о том, что если что-либо случится с Ковригиной, то виновником этого будут считать только его.

– Понятно, – кивнул головой Смельчак. – Больше не будет никаких указаний, Хозяин? Тогда я пойду отдыхать.

– Идите и в полночь спускайтесь в шахту, а работу на передатчике начнете завтра.

Смельчак выглянул из-под навеса, но тут же отступил вглубь его и предупреждающе прижал палец к губам. Никифор Иванович торопливо вышел наружу.

К навесу приближалась уборщица рудоуправления Веселкова. Еще издали увидев конюха, она негодующе всплеснула руками и ворчливо сказала:

– Ты что же это делаешь, Никифор Иванович, не белены ли объелся? Времени-то знаешь сколько?

– А мне что до времени? – вопросом на вопрос ответил тот.

– Да ведь уже десять часов, а ты в контору все еще воды не привез. Чем же я буду мыть пол? Нет, батенька, так работать негоже! Петр Афиногенович чуть не двадцать лет подряд возил воду к шести часам вечера, а ты за неделю уже который раз опаздываешь! Скорее бы Петра Афиногеновича дождаться, при нем опять порядок будет!

– Днем в колодце воды не было, бабушка, – все так же спокойно ответил конюх, закуривая трубку и окутываясь зеленоватым облаком едкого дыма. – Сама видишь, какая жарища стоит. Ну, не ругайся, сейчас запрягу и привезу!

Он не спеша направился к водовозке. Старушка, все еще ворча, вышла за ворота, а Смельчак вышел из своего укрытия и укоризненно сказал:

– Ну, как вы могли забыть, Хозяин, что в рудоуправлении всегда должен быть запас воды! Эта Веселкова – старуха дотошная, въедливая. Не задержись я здесь, мы встретились бы с нею в воротах. Вот и начались бы опросы да расспросы – к кому да зачем приходил?

– Это все чепуха, – сказал конюх, – меня другое беспокоит. Я сегодня случайно услышал, будто водовоз собирается раньше срока вернуться из отпуска. Да ведь он тогда спутает нам все карты, будет день и ночь торчать здесь. Полетят ко всем чертям и мои встречи с людьми, и ваша связь!

– Так вы бы узнали поточнее, что вам стоит зайти в отдел кадров? Вы же заинтересованный человек! Можете сказать, что вам одному тяжело управляться с обязанностями и конюха, и водовоза одновременно.

– Я все же немного успокоился, когда услышал, что водовоз хотя и возвращается раньше времени, но к работе не приступит, а уйдет до конца отпуска в тайгу к какому-то своему приятелю и займется сбором ягод и грибов на зиму.

– А вам случайно не назвали фамилию этого приятеля? – быстро спросил Смельчак.

– Нет, не называли… Лесником он работает, что ли.

– Лесник тут один: Мошков! Тогда дело дрянь. Надо проявлять особую осторожность, – возбужденно воскликнул Смельчак.

– Почему? – удивленно взглянул на него Никифор Иванович.

– Да ведь этот самый Мошков и подстрелил нашу Магду в пещере.

– О, тогда это действительно серьезное дело. Если водовоз узнает, что Мошков неизвестно куда исчез, он перешарит всю тайгу, а труп старика все равно найдет!

Николай слушал, бледнея от ужаса. Так, значит, его дедушки уже нет в живых! Что же с ним случилось? И как спокойно эти люди разговаривают о смерти человека! Вон Смельчак даже усмехается. Он что-то говорит? Мальчик напряг слух, но слова Смельчака донеслись до него так глухо, как если бы уши были заткнуты ватой.

– Найти-то он, положим, его не найдет! Магда так удачно разрядила свой пистолет, что старик вскоре скончался, не успев и слова вымолвить. А труп его я упрятал в такое место, где никому не удастся его разыскать!

– Это хорошо, – задумчиво проговорил конюх, – но ведь внезапное исчезновение Мошкова обязательно вызовет подозрения?

– Это и меня немного беспокоит, – продолжал Смельчак, – хотя пока для беспокойства нет оснований. Старик жил далеко от рудника, часто отлучался в тайгу и подолгу там пропадал. Десятидневное или даже двухнедельное отсутствие не вызовет тревоги. Но, конечно, если в это дело вмешается ваш водовоз, тут можно ожидать любых неприятностей. Он да внук Мошкова Николай могут крепко напортить нам. Николай Мошков – очень беспокойный мальчишка!

– Да, – снова нахмурился конюх, – тут уж я виноват, что не сумел значительно раньше убрать с дороги и Мошкова и его внука. Единственная попытка оказалась неудачной…

– А кому вы поручили это дело? – без особого любопытства спросил Смельчак.

– Магде, кому же больше. Но ампул, чтобы бросить в кадку с водой, у нас тогда еще не было, и она угостила мальчишку шоколадными конфетами с соответствующей начинкой. Не знаю, как получилось, но и дед и внук остались невредимыми.

– А вы уверены, что Магда выполнила ваше задание?

– Конечно, уверен! Я же всегда и всех перепроверяю… Кроме вас, – тут конюх искоса взглянул на собеседника.

– Благодарю за особое доверие, – равнодушно отозвался тот, – постараюсь и дальше оправдать его!

– Так какой же выход вы предложите на тот случай, если водовоз на днях появится здесь?

– А что ж тут долго думать! Вы же сами говорите, что наше дело идет к концу. Значит, стесняться не приходится. И водовоза надо убрать. Стоит не пожалеть еще ампулу, и одной, пусть вероятной, опасностью меньше будет…

Это было сказано так хладнокровно, что Николай Мошков почувствовал, как по телу его пробежала дрожь, хотя на сеновале, прокаленном за день солнцем, было душно и жарко.

С обычным своим хмурим выражением лица конюх, прикоснувшись рукою к мочке уха, негромко сказал:

– Предложение хорошее, принимаю его, а выполнить поручаю вам.

– Не согласен!

– Почему? – напустив на себя еще более суровый вид, спросил конюх. Но у него не хватило терпения ждать ответа и, наблюдая искоса за Смельчаком, он добавил: – Сейчас, когда нам угрожает опасность, – это самое ответственное задание. И поручить его я могу только опытному человеку с решительным характером… Главное, медлить нельзя! Водовоза надо убрать с пути, лишь только он вернется сюда!

– Поэтому я и отказываюсь, что дело ответственное и серьезное, – в голосе Смельчака прозвучала решимость. – Когда именно вернется водовоз на рудник, мы не знаем, а мне следить за его квартирой и домом лесника невозможно. Если настаивает Хозяин, я возьмусь за это дело и выполню его, но тогда за все остальное, что вы мне до этого поручали, ответственность с себя я снимаю.

– Что же вы предлагаете?

– Поручить это задание специальному человеку, освободив его от всех остальных обязанностей. Причем не дожидаясь возвращения водовоза на рудник, не тратя зря времени, – надо поехать в колхоз, где он сейчас живет, и там, в деревне, покончить с ним. Это и для нас удобнее!

Словно не зная, на что решиться, конюх ничего не отвечал, хотя по лицу его было видно, что он сразу оценил преимущества плана, предложенного Смельчаком.

– Ладно, подумаю, – угрюмо заявил конюх, которому, очевидно, не по душе пришелся отказ подчиненного, – а сейчас помогите запрячь лошадь!

– Хорошо, – послушно ответил тот, – ведите лошадь, а я приготовлю сбрую.

Все последующее Николай Мошков видел, как во сне. Он так был ошеломлен словами Смельчака, что дед Афанасий убит, да еще собираются и дядю Петю прикончить, что даже заплакать не мог. Не спуская глаз с преступников, которые суетились около бочки, он напряженно думал: «Ну, где эта пещера? И зачем только дедушка пошел туда? Вот теперь его и убили насмерть!»

Машинально следя за тем, как конюх запрягает лошадь, мальчик в свою очередь заметил, что дядя Петя был прав: этот сердитый старик действительно не совсем уверенно обращается с упряжью. Зачем же он взялся не за свое дело?

– Да не так, не так, – приговаривал Смельчак, помогая своему сообщнику управиться, – уж что-что, а запрягать лошадь надо было научиться заранее! Вы держитесь, как актер-любитель, который впервые в жизни вышел на сцену!

– Я ведь никак не предполагал, что мне придется заняться такой нелепой профессией, – оправдывался тот, – признаюсь откровенно, мне все не удается овладеть этим дурацким искусством! А ну-ка, проверьте еще раз, все ли в порядке? Не распряглась бы эта проклятая кляча посреди улицы!

Осмотрев упряжку и не найдя ничего такого, на чем мог бы задержать внимание опытный взгляд, Смельчак даже похвалил своего начальника за успехи. Тот вполголоса сказал ему несколько слов, которые Николаю не удалось расслышать, после чего Смельчак, подтянувшись по военному, громко ответил:

– Понятно! Сегодня будет выполнено и доложено! – И быстро покинул конный двор.

Теперь Николай мог уйти, не опасаясь, что шорох сена привлечет внимание конюха. У него была сейчас единственная цель: немедленно разыскать Гущина и все-все рассказать ему. Он тихо отполз к щели между крышей и потолком конюшни, спустился по стене на улицу и стремглав помчался к рудоуправлению…

Прежде чем подняться на крыльцо рудоуправления, Николай оглянулся.

Прямая широкая улица была безлюдна. Только со стороны конного двора, покачиваясь на козлах, с сонным выражением лица медленно ехал водовоз. Мальчик исподтишка показал ему кулак и в два прыжка вбежал на лестницу.

Очутившись возле двери, на которой висела табличка «Начальник рудничного отделения милиции», он на мгновение задержался, потом с силой потянул за никелированную ручку и вошел в кабинет.

Решив, что перепутал комнаты и попал не туда, куда ему нужно, Николай попросил извинения у незнакомого мужчины, сидевшего за столом, и хотел было выйти. Но незнакомец, взглянув на встревоженное лицо мальчика, тепло улыбнулся:

– Вы ко мне, молодой человек?

– Нет-нет, – торопливо ответил Николай. – Это я по ошибке сюда попал. Мне нужно к Степану Петровичу.

– Ну, значит, сюда!

– Да нет же, мне нужно старшего лейтенанта Гущина! – звонко воскликнул мальчуган.

– Вот я и говорю, что вы пришли, куда надо, – повторил мужчина. – Вы, молодой человек, не внук ли Афанасия Спиридоновича Мошкова?

Почувствовав с первой же минуты необъяснимое доверие к этому седоватому человеку и ощутив при упоминании имени дедушки новый приступ тоски, Николай потупил голову и заплакал. Незнакомец подошел, обнял его и, ласково гладя по голове, медленно сказал:

– Плакать не надо, все будет хорошо! Вместо Степана Петровича теперь я. Он мне про тебя рассказывал. Ты, наверное, в последние дни не был на руднике?

Мальчик утвердительно кивнул головой.

– Ну вот, а у нас здесь произошло небольшое несчастье: Степан Петрович внезапно заболел, и его отвезли в больницу. Расскажи без стеснения, что тебя заставило сюда прийти. Можешь мне верить, постараюсь быть для тебя тем же, кем был Степан Петрович. Садись, дружок!

Николай вытер слезы измятой кепкой и присел на стул. Некоторое время оба молчали. Николай, искоса разглядывая собеседника, немного осмелел и сказал:

– Может, вы скажете сначала, как вас звать, а потом я вам все расскажу по порядку!

– Отчего же не сказать, в этом секрета нет, – ответил новый знакомый, – зовут меня Валентин Романович, фамилия – Кустов, запомнишь?

Николай кивнул головой.

– Вот и хорошо, ну а теперь расскажи, Коля, что тебя так сильно беспокоит?

Мальчик, всхлипывая, стал рассказывать. Постепенно он успокоился, и рассказ его получился довольно связным. Отвечая на вопросы, которые задавал ему Кустов, Николай стал постепенно догадываться, что тот уже знает во всех подробностях разговор между Никифором Ивановичем и Смельчаком, как будто он сам присутствовал при нем. Между тем Николай готов был поклясться, что, кроме него, ни на сеновале, ни на конном дворе никого не было… Да и где бы мог спрятаться такой большой дядя! Когда мальчик кончил, Кустов спросил:

– Все? Ну, а про женщину, что в пещере ранили, ты почему же ничего не сказал? Или позабыл? Эх ты, разведчик! Надо все помнить!

Николай сконфузился, но ободряющий тон собеседника успокоил его. Он рассказал и о женщине… Дослушав до конца, Кустов сказал:

– Ну, вот что, Коля! Дедушку мы найдем, я не верю, что он погиб. Мы этим сразу же займемся, а ты должен нам помочь. Садись сейчас на автобус и поезжай в город. Там найдешь улицу Тимирязева и на ней дом номер семнадцать. На двери парадного крыльца висит ящик для писем. Брось в него вот это письмо. И все! А со следующим автобусом возвращайся на рудник и сразу заходи ко мне.

С этими словами Валентин Романович достал из ящика стола голубой конверт и протянул его Николаю. Мальчуган стремглав кинулся выполнять поручение.

Если бы он мог сквозь конверт видеть текст письма, то прочел бы следующее:

«Вы делаете одну глупость за другой, Хозяин потерял терпение. Немедленно покидайте город и заметайте за собою следы. Если задержитесь, к вам будет применен голубой стакан.

Ваш друг».

…Солнце уже поднималось над тайгой, когда Николай Мошков ехал обратно из города. Из открытого окна тянуло холодком. Мотор с натугой гудел, как бы сердясь на затянувшийся подъем. Сквозь шуршание вылетающих из-под колес мелких камешков временами слышны были мелодичные трели беспокойных пичужек, порхающих по придорожным кустам.

Но мальчик не воспринимал красоту просыпавшейся тайги, не слышал ни гудения мотора, ни разговора соседей. Его поглотили мысли о дедушке. Он заново вспоминал вчерашний разговор с Валентином Романовичем и его уговоры, с которыми и сейчас еще никак не мог согласиться.

– Не тебе и не в твои годы ходить по тайге по следам деда, – вспомнил Николай слова Кустова. – Не верю я, чтобы такой опытный человек, как Афанасий Спиридонович, мог попасть впросак!

Но, увидев недовольное, упрямое выражение лица мальчика, Кустов сдался:

– Ну, хорошо, хорошо! Вижу, что тебя никак не убедишь, поэтому давай условимся так. Хотя у меня и нет свободного времени, но обещаю: будешь ходить со мною, но при одном условии, что без моего ведома и разрешения не вздумаешь предпринимать никаких поисков! Дело очень серьезное, и по своей неопытности ты можешь наделать много глупостей.

– А как же вы-то сами будете принимать участие в розысках? – возразил Николай. – Надо знать тайгу, а вы здесь человек новый…

– Это так, – немного подумав, согласился Кустов, – местности вашей я, конечно, не знаю, но хорошими помощниками мне будут местные жители, карта и компас…

Мимо окон автобуса замелькали дома рудничного поселка. Николай поднялся с сиденья и подошел к выходу. Одним из первых выскочил он из распахнувшейся двери и остановился в нерешительности – что же делать дальше? Как и у кого узнать, о какой пещере мог идти разговор на конном дворе? А если сходить к Галине Васильевне Ковригиной, у нее в руках все карты окрестностей, да она и без карт знает всю тайгу. Не зря дедушка одобрительно отзывался о ней и называл ее настоящим таежником!

Да, к ней нужно зайти, но сначала Николай решил осуществить свое намерение, появившееся у него еще вчера, – отомстить рудничному конюху за смерть дедушки.

И мальчик направился на конный двор.

Зная из подслушанного разговора, что конюх всю ночь должен развозить воду и теперь, конечно, ушел отдыхать, Николай был твердо уверен, что на конном дворе никого нет. Впрочем, чтобы не попасть впросак, он предварительно прильнул лицом к забору и через щель посмотрел, стоит ли на месте телега с бочкой.

– Иначе и не могло быть, – шёпотом сказал он себе, когда увидел телегу возле навеса. Он нахмурился и угрожающе потряс кулаком в сторону невидимого врага: – Я тебе устрою шутку! Будешь долго помнить внука Афанасия Мошкова!

Ловко перемахнув через высокий забор, мальчик присел в высокой полыни и притаил дыхание. Но кругом было тихо.

«А если передатчика в оглобле уж нет? – мелькнула у него тревожная мысль, но он тут же упрямо решил: – Ну и что же! Тогда прибегу завтра, послезавтра, еще пять раз, а все равно сделаю свое дело!»

Низко пригнувшись, мальчик несколькими прыжками перебежал двор и юркнул под навес.

Водовозка стояла на том же месте, что и вчера, со связанными и поднятыми вверх оглоблями. Николай подтянулся на дощечках и еле достал до перетяги. Ослабив бег, он на минуту задумался: что же делать дальше?

Чтобы узнать, не перенес ли конюх ночью рацию в другое место, он тихонько постучал палкой по концу оглобли и убедился, что высверленная часть чем-то заполнена, потому что звук получился глухой. Тогда он обеими руками поднял оглоблю выше головы и, что было силы, бросил ее о землю.

Послышался еле уловимый звон металла, и мальчуган довольно улыбнулся: значит, аппарат был на месте и теперь, конечно, безнадежно испорчен!

Ударив для верности еще несколько раз, Николай наклонился и встряхнул оглоблю. Потом опять стянул оглобли перетягой, поднял их на прежнюю высоту и туго завязал узел.

Но у него не хватило силенки сделать все так, как сделал бы взрослый и высокий человек. Поэтому, как только он отошел на несколько шагов от телеги, послышался глухой стук: оглобли снова упали на землю. От сильного удара из торца левой оглобли выдвинулась деревянная пробка, которой Николай до этого не видел.

Не сразу поняв, что произошло, мальчик испуганно отбежал в сторону, но тут же пришел в себя и подошел к упавшим оглоблям. Расшатав рукой пробку, он почувствовал, что она легко поддается его усилиям, и вытащил ее совсем. Заглянув в отверстие, он увидел, что там лежат какие-то бумаги и фотокарточки.

Он быстро оглянулся, вытащил сверток и сунул за пазуху. Потом забил пробку на прежнее место, вторично связал оглобли, но не стал поднимать их вверх, а оставил лежать на земле.

Николай вновь перебрался через забор и тут же вплотную прильнул к нему.

К воротам конного двора неторопливо шагал высокий, слегка сутулый человек, в котором мальчик сразу же узнал Никифора Ивановича.

Дождавшись, когда он войдет во двор, Николай, поправив кепку, направился к квартире Ковригиной, заботливо придерживая рукой спрятанный под рубашкой сверток. Он шел не торопясь, нарочито медленным шагом, хотя сердце у него бешено билось и его так и подмывало пуститься бегом.

Мальчик раздумывал над новой заботой, свалившейся на него: кому передать обнаруженные в оглобле бумаги? Наверное, в них есть что-то очень важное, иначе их не стали бы так необычно прятать.

По поселку разнеслись призывные звуки гудка.

«Семь часов, – машинально подумал Николай, – скоро шахтеры пойдут на работу… Но кому же, кому отдать бумаги?»

И тут он вспомнил про нового начальника отделения милиции – Кустова.

«Что же я раздумываю? Конечно же, бумаги нужно отдать ему! Забегу сейчас к Галине Васильевне, спрошу у нее про пещеру, потом занесу Валентину Романовичу бумаги – и к себе на заимку! Вдруг дедушка уже вернулся!»

Не сдерживая больше шага, мальчик быстро достиг дома, в котором жила Ковригина, и вошел в калитку.

Еще вдалеке он услышал через широко распахнутое окно, что тетя Шура со слезами в голосе кричит в телефонную трубку:

– Да скорее, скорее доктора! С Галиной Васильевной несчастье приключилось! Помирает она!..

Николай мигом вскочил на широкую завалинку и, просунув голову в окно, увидел, что старший геолог Галина Васильевна Ковригина лежит на полу без движения.

Слабый, еле уловимый свет просачивался в пещеру сквозь отдаленную узкую щель.

С трудом подняв тяжелые веки, лесник Мошков взглянул перед собой и никак не мог понять, где он и что с ним произошло.

«Заболел я, что ли? – было его первой мыслью. – Где же я, почему так темно и холодно? Почему возле меня никого нет?»

Ощутив тупую боль возле ключицы, он беспомощно опустил на холодный каменный пол неимоверно тяжелую, словно чужую, голову и опять провалился в черный мрак.

Когда Мошков снова очнулся, он, хотя и с большим трудом, приподнялся, выпрямил подогнутую онемевшую ногу и, опираясь о стену, огляделся вокруг.

Прислонив голову к стене, старик уловил металлический скрежет, доносившийся откуда-то снизу. Это заставило его насторожиться и постараться определить, что это за звуки. В таком напряженном состоянии дед Афанасий просидел довольно долго. Когда до его слуха донеслось еле слышное жужжание металлического бура и он ощутил сотрясения каменного пола, на котором полулежал, в голове лесника возникла догадка, от которой он сразу же приободрился. Только продолжающаяся боль в плече и слабость во всем теле удержали его от попытки встать на ноги и ощупью пойти на воздух, к солнцу, к людям. В памяти его начали постепенно восстанавливаться недавние события.

«Да как же это я сразу не сообразил? – подумал старик. – Где-то совсем рядом работают бурильщики. Значит, я в пещере! Ну, теперь только набраться сил, а уж выйти отсюда я сумею!»

Но вспышка радости тут же погасла.

«А что, если за это время, пока я буду набираться сил, сюда вернутся бандиты? Пощады от них не будет!»

Мысль об опасности придала старику новые силы, и он, стараясь поудобнее опереться о стену, начал вспоминать, куда могло деваться его ружье, так необходимое ему сейчас.

Тщательно осмотрев все неровности стен и пола, которые попадали в полосу тусклого света, Мошков медленно повернулся в другую сторону, но и там не нашел ничего, что могло бы служить хотя бы подобием оружия.

Взглянув еще раз на матовую полосу света, который просачивался в узкий коридор, лесник закрыл глаза, чувствуя, что к нему постепенно возвращается обычное хладнокровие. И он снова принялся перебирать в памяти все, что приключилось с ним не то день, не то неделю тому назад…

Взвесив последние события, старик, наконец, – хоть и не хотелось ему в этом сознаваться, – пришел к выводу, что своей горячностью вновь совершил большую и, может быть, уже непоправимую ошибку.

В самом деле, к чему он один на один решил схватиться с диверсантами? Ведь предупреждал же его Гущин, что этого ни в коем случае не следует делать. Куда правильнее было только выследить их!

– Все моя поспешность, – пробормотал Мошков, – а теперь вот и кусай локоть! Ведь сейчас они наверняка скрылись, если только я кого-нибудь из них не подстрелил…

Но стыд за допущенную им ошибку и вызванное ею поражение остывал, когда дед, довольно усмехаясь, вспоминал перекошенные от ужаса лица Магды и Силача.

Этот момент Мошков хорошо запомнил. Он стоял вон в той, самой тесной части каменного коридора, когда услышал разговор. Бандиты расположились к нему спиной. Это был удобный момент, но он упустил его: вместо того, чтобы сразу же выстрелить, он зачем-то предупредил их окриком. Магда так быстро выстрелила, что он не успел даже заметить, откуда у нее взялось оружие. В этот же момент выстрелил и он сам, а Магда упала.

Дальше? Что же было дальше?..

Дальше Мошков ничего не помнил: от острой боли в плече и от удара головой при падении сознание его померкло. У старика было такое ощущение, будто он еще что-то видел и чувствовал. Но эти воспоминания были настолько туманны, что он никак не мог поверить в их реальность.

Легкий шум, возникший в глубине пещеры, отвлек лесника от размышлений. Но звук не повторился, дед мало-помалу успокоился и почувствовал сильную жажду. Преодолевая боль, он поднялся на ноги и решил добраться до ручья, который протекал у подножия скалы.

Чем ближе подходил Мошков к выходу из пещеры, уже почти не опираясь руками о стенку, тем все ясней и отчетливей вырисовывались предметы, попадавшиеся по пути. Ящики со взрывчаткой, припрятанные в углу первого грота, продолжали лежать там, только часть их была теперь распечатана.

«Значит, продолжают готовиться к взрыву», – мелькнула у него тревожная мысль. В этот момент Мошков заметил на полу свой охотничий нож, неизвестно как здесь очутившийся.

– Ну, теперь я живым в руки не дамся! – проговорил он вслух, стараясь как можно крепче держаться на ногах. – Пусть только сунутся!

Засунув нож за голенище сапога, Мошков вышел из пещеры и сразу же не только зажмурился от яркого солнца, но и прикрыл глаза рукой. Он опустился на колени и низко наклонился над ручьем. В прозрачной воде старик различил свое осунувшееся, настолько похудевшее лицо, что сначала даже не узнал себя.

Мошков принялся жадно пить, черпая воду полными пригоршнями. Крупные капли, стекая по бороде, звучно падали в ручей.

Утолив жажду, он расстегнул косоворотку и принялся смачивать присохшую к телу нижнюю рубашку. Понемногу она стала отделяться от раны. Боль постепенно утихла. И Мошков смог промыть кожу, неизвестно почему покрытую ссохшейся грязью. С величайшим изумлением он увидел, что рана почти совсем зарубцевалась.

После того как он промыл рану, старик почувствовал заметное облегчение, окончательно успокоился и пришел к заключению, что пуля, видимо, не задела жизненных органов и крови было потеряно не так много, как он предполагал раньше.

«Неужели я потерял сознание только от удара головой о камень, когда упал?» – размышлял дед, принимаясь ощупывать лоб и затылок.

Боли нигде не чувствовалось.

– Видно, так оно и было! – решил он и стал обливать голову водой.

Давным-давно дед Афанасий слышал от стариков, что воды этого родника и болота обладают целебными свойствами, но задумываться над причиной этого ему и в мыслях не приходило. Мало ли в природе непонятных вещей! Но в прошлом он на себе проверил, что если этой водой промыть рану, то заживет она буквально в несколько дней.

Сам он года два тому назад сильно стер ступню правой ноги. Двигаться дальше стало невозможно. Пришлось разуться и дать отдохнуть ногам. Спешить было некуда, и он некоторое время лежал неподвижно, наслаждаясь отдыхом. Но бездействие скоро надоело ему, и он, вспомнив рассказы стариков, решил обмыть поврежденную ногу болотной водой.

Болото, в которое впадал этот ручей, находилось почти рядом с тем местом, где он расположился, и Мошков ползком добрался до него. Берег оказался вязким от осевшего на нем ила, поэтому Афанасий Спиридонович, не подползая к воде, погрузил ногу в теплую болотную жижу. Он сразу же почувствовал легкое, приятное щекотание, боль в натертых местах начала стихать.

Продержал он ногу в воде часа три: за это время Мошков успел выкурить не одну трубку. Вытащив затем ногу из грязи и обсушив ее, он с удивлением заметил, что стертое место затянулось. Не ощущая уже боли, дед обулся и легко дошел до своей заимки.

Только сейчас вспомнив про целебные свойства этого источника, Мошков снова присел и, поеживаясь от холода, почти до самой шеи погрузил голову в воду, плотно зажмурив глаза.

После того как старик трижды так окунулся, он услышал легкие шаги и треск валежника. Дед из предосторожности замер на месте.

«Нет, видно мне почудилось!» – решил он, встряхивая мокрые волосы.

Но установившаяся было тишина длилась недолго. Не успел Мошков встать на ноги, как вновь послышался шум. Сомневаться больше не приходилось – к пещере кто-то двигался. Неопытный человек мог подумать, что это крадется таежный зверь, но деда нелегко было провести: он знал, что зверь ходит не так. Сюда пробирались люди, пробирались неумело – несмотря на предпринимаемые ими меры предосторожности, под ногами у них время от времени трещали сухие ветки, а порой слышалась приглушенная ругань.

«Уйти не сумею, – подумал Мошков. – Придется снова возвращаться в пещеру, только укроюсь теперь поближе к выходу».

Пятясь ко входу в пещеру, дед Афанасий не спускал глаз с тропы, откуда с каждой минутой все явственнее доносился шум шагов. Прячась в густом кустарнике, он возвратился к устью пещеры и, прислонившись к стенке, стал ожидать.

Вскоре на полянку, отделявшую опушку тайги от ручья и скалы, быстро вышли Смельчак и Силач, оба чем-то заметно раздосадованные.

– Почему ты мне не доверяешь, почему? – раздраженно спрашивал Силач, вплотную подступая к спутнику. – Моя преданность Хозяину давно доказана, зато твоё поведение действительно вызывает сомнения!..

Смельчак презрительно взглянул на него.

– Я знаю, – сказал он, – с какой целью ты увязался со мной в пещеру: хочешь проверить, что стало с дедом Мошковым?

Силач злобно выплюнул недокуренную папиросу, даже не затоптав ее, и с угрозой в голосе процедил сквозь зубы:

– А ты что, боишься? Да, я решил проверить, действительно ли ты прихлопнул этого живучего старикашку. – И после короткой паузы добавил: – Вся беда в том, что Хозяин не умеет разбираться в людях. Другой на его месте, когда я доложил, что ты не позволил мне добить лесника, принял бы самые строгие меры. А он – вспомнить противно – не только не поверил мне, но еще и отругал, как мальчишку!

– И правильно сделал: не суйся, куда тебя не просят. Знай только то, что тебе положено знать. Но не будем тратить времени на бесполезные разговоры, его у нас и так не хватает!

Силач тяжело вздохнул и уже менее уверенно пробормотал:

– А как ты думаешь, мне Хозяин верит или нет?

– А вот об этом ты его спроси! Думаю, что не особенно доверяет.

– Но почему? – вырвалось у Силача, и он настойчиво старался заглянуть в глаза Смельчака, словно в них мог прочитать ответ на свои сомнения.

– Да по многим причинам, – еще тверже сказал Смельчак, – особенно после того, как ты перепутал цвет ракет. Помнишь?

– Так это же в спешке, а не нарочно! – крикнул Силач, выругавшись.

– Да я-то так и понял, но попробуй убедить в этом Хозяина! И действительно, подумай сам… Самолет должен сбросить груз, до зарезу нужный нам, полет исключительно сложный и опасный. Серия красных огней означала: «Все благополучно, бросайте!», а ты дал, наоборот, серию зеленых ракет: «Нас обнаружили, груз сбрасывать нельзя!» И самолет улетел обратно. Да если бы Хозяин был в это время вместе с нами в тайге, ты уже не вернулся бы оттуда!

Силач зябко повел плечами и втянул голову, словно почувствовал приставленное к затылку холодное дуло пистолета.

Прислушиваясь к этому разговору, Мошков с радостью убедился, что не зря зашел в пещеру.

Положение, в котором он очутился, показалось ему даже выгодным. Он стал убеждать себя, что непосредственная опасность ему не угрожает: вряд ли диверсанты в пылу такого спора будут осматривать пещеру и разыскивать его. А он постарается запомнить все, что они будут говорить, и впоследствии поможет ликвидации этой банды.

Поведение Смельчака казалось старику все более непонятным, но сейчас некогда было раздумывать об этом. Нужно было решать, куда спрятаться, чтобы враги не обнаружили его, если все же начнут обшаривать пещеру.

Он бесшумно пробрался вглубь пещеры, решив на этот раз спрятаться не в коридоре, а в небольшом гроте, в который сталактиты и сталагмиты образовали несколько входов: здесь ему будет обеспечено укрытие лучшее, чем в любом другом уголке. К тому же, рассуждал он, поскольку взрывчатка и все остальное имущество диверсантов сложены рядом с гротом, где он решил спрятаться, то у врагов вряд ли возникнет подозрение, что он укрывается в такой опасной близости от них.

Свет электрического фонаря упал ярким бликом на неровности гранитных стенок. Пререкания между Силачом и Смельчаком прекратились. Слышались только их тяжелая поступь и неровное дыхание.

Мошков присел на корточки за огромный сталагмит, следя взглядом за двигающимися по коридору диверсантами.

Осмотрев наиболее темные углы пещеры, Силач немного отстал и недовольно пробормотал:

– Неужели Смельчак действительно спровадил старика в болото?

Он сунул руку в оттопыренный карман брюк и пытливо взглянул на спутника, словно хотел прочесть на его лице, что тот думает и намерен делать.

«Ох, знаю я тебя, – как будто говорил тусклый взгляд Силача, – попробуй хоть на секунду забыть об осторожности, – мигом ухлопаешь!..»

Видимо, из этих соображений Силач отстал еще немного, увеличив почти до двух метров расстояние между собой и шедшим впереди Смельчаком. Но тот разгадал мысли коварного спутника. Он остановился, широко расставив ноги, повернулся вполоборота и спросил усмехаясь:

– Ты что же отстаешь, или устал? А ну, иди рядом.

И увидев, что Силач держит фонарь в левой руке, оставляя правую свободной, нахмурился: «Приготовился на всякий случай? И правую руку высвободил, чтобы успеть прежде меня всадить мне пулю в спину?»

Силач прижал к груди руку с фонарем, стараясь как можно спокойнее глядеть на Смельчака. От нервного напряжения его лоб покрылся капельками пота, что тоже не укрылось от взгляда его единомышленника.

– Поспешишь – людей насмешишь! – сказал он, осветив лицо Силача своим фонарем. – Смотри, как бы я не успокоил тебя по-своему!..

– Да ты что… очумел? – поспешно сказал Силач и отвел глаза в сторону. – У меня же нога до крови стерта, разве не видишь, что я хромаю?

– Вижу, не слепой, но все же рекомендую: возьми фонарь опять в правую руку и не отставай. Ты с левой руки стрелять не умеешь, чего нельзя сказать обо мне!

Переложив фонарь в правую руку, как требовал Смельчак, Силач зашагал дальше, припадая на одну ногу. Пройдя еще немного уже нарочито спокойной походкой и заметив узкий коридор, в котором Мошков скрывался до ранения, он замедлил шаг и, осветив фонарем покрытые влагой стены, сказал:

– Не про это ли место ты говорил?

– Да! Первую партию взрывчатки мы уложили именно здесь. Это место будет самым подходящим: коридор узкий, глухой, закупорить его не потребуется больших трудов.

Силач остановился и с видом знатока стал осматривать выбранное место.

– А можно определить, где сейчас проходят подземные работы, – спросил он, – здесь или дальше?

– В этом месте подземных работ нет, – Смельчак направил луч фонаря на пол пещеры, – за исключением вертикальной выработки, которая проходит чуть западнее. Зато здесь, под нашими ногами, сосредоточены: электрическая подстанция, водоотливная камера со всем оборудованием, электровозное депо и раскомандировочная. По моим соображениям, лучше всего произвести взрыв перед началом второй смены: в этот момент в раскомандировочной собирается больше народа…

– А взрывчатки хватит? – спросил Силач. – Ведь толщина от пола пещеры до выработок порядочная, грунт твердый. Взрыв произведем, а эффекта не получим. Вот и пропадут даром все наши труды!

– Взрывчатки не хватит, – полушёпотом проговорил Смельчак и опасливо взглянул в сторону входа, – после моего доклада Хозяин чуть не взбесился, сам взялся за проверку расчетов и убедился в моей правоте. Поразмыслив как следует, он пришел к убеждению, что вывести рудник из строя на несколько лет, как этого требуют заморские хозяева, все равно не удастся: любую аварию за полгода ликвидируют. Что же нам остается? Произвести наибольший моральный эффект и хоть на несколько месяцев задержать разработку месторождения!

– А где же мы возьмем еще взрывчатки? Надо, наверное, не меньше полутонны.

– Многое из того, что тебе и знать-то не полагалось, я уже сказал, а второстепенное тем более не собираюсь скрывать, – многозначительно произнес Смельчак, – но смотри: если проговоришься, то и меня подведешь, и сам голову потеряешь! На днях прилетит еще самолет, опять на то же место, и выбросит на парашютах одну, а может быть и две тонны взрывчатки. Точное время и сигналы мне пока неизвестны. Хозяин-то, конечно, знает, да разве эта старая лиса скажет! Ни за что! Однако довольно болтать впустую! Раз уж ты пришел сюда, так помоги мне готовить грот для взрыва. Перетаскаем хоть часть взрывчатки…

– А скажи по-приятельски, – внезапно спросил Силач, – куда все-таки ты упрятал труп старика? Ты так ловко это проделал, что даже признаков схватки нигде не сохранилось.

– Я же говорю, в болото бросил! Там его даже водолазы не разыщут: местные жители говорят, что болото – бездонное!..

В голове Мошкова все окончательно запуталось. Его бросили в болото?! Как же он, раненый, выбрался оттуда? Почему его одежда не выпачкана в грязи?..

Сидя за глыбой, поднимающейся причудливой белоснежной башней чуть не к самому потолку пещеры, старик чувствовал, что ноги ломит от холода. Вскоре его охватил такой озноб, словно он долго стоял на трескучем морозе.

Диверсанты уже давно находились поблизости от него, и он не мог даже переступать с ноги на ногу, боясь малейшим шорохом выдать себя.

В это время Силач и Смельчак остановились прямо против Мошкова. Они долго рассматривали сложенное имущество, обсуждая, с чего начать: перетаскивать ли сперва взрывчатку или же сразу готовить основной заряд для взрыва. Смельчак на минуту задержал взгляд на углублении. Словно что-то подозревая, он посмотрел туда, где, затаившись, сидел Мошков, и чуть улыбнулся, как будто правильно решил сложную задачу. Потом он подхватил две коробки, легко выпрямился и широким шагом понес груз.

Силачу ничего иного не оставалось, как тоже приняться за перетаскивание коробок. Устав от спора, Силач, таская коробки со взрывчаткой в узкий коридор грота, все время молчал и уж который раз мысленно проверял план, давно созревший у него.

Он знал, что с Хозяином шутить нельзя, да и со Смельчаком требовалась крайняя осторожность. Прежде чем решиться, необходимо было все предусмотреть, даже мелочи и те учесть, ничего не упустить. Только тогда его хитрый и ловкий замысел сможет осуществиться. А обстановка сейчас создалась как раз самая благоприятная.

Гибель Ковригиной вынуждает руководство рудника, чтобы не приостановить исследовательские работы по изучению месторождения минерала, немедленно вызвать из главного управления или в конце концов из треста нового опытного геолога. Рудничным геологам Рощин едва ли поручит это дело. Ведь у геологов на руднике и без того много хлопот. Можно лишь допустить, что Тимофей Трифонович назначит кого-нибудь на должность Ковригиной временно.

Силачу еще раньше было известно, что сложную комбинацию похищения технических документов о получении концентратов минерала Зет, над чем так упорно работала Ковригина, разрабатывал сам Хозяин.

Замысел его был прост. На должность ожидаемого старшего геолога Хозяин направит верного человека, который должен явиться на рудник, предъявить подложный приказ о назначении его начальником геологоразведочного отдела вместо Ковригиной. Затем это подставное лицо проникнет в лабораторию, захватив все необходимые документы, и, выбрав удобный момент, незаметно скроется.

По мнению Силача, Смельчак не был посвящен в эту тайну по той простой причине, что у него создались ненормальные отношения с Магдой. Хозяин это знал хорошо. Между тем было очевидно, что на должность старшего геолога рудника Хозяин предполагает послать именно Магду.

Сердце Силача учащенно забилось, когда он вспомнил, как Смельчак несколько раз пытался доказать Хозяину, что не следует спешить с ликвидацией Ковригиной из-за слишком сложной обстановки, создавшейся на руднике. Кроме того, Галина Васильевна, по его сведениям, не разработала еще окончательной схемы получения концентратов минерала Зет из руд. Вот это обстоятельство и решил Силач ловко использовать для своих целей. Ему только необходимо немедленно найти повод встретиться с Магдой, рассказать подробно о предательском поведении Смельчака, суметь убедить Магду, доказать ей, что цель Смельчака – самостоятельно захватить секретные документы, поэтому он и предлагал не спешить с устранением Ковригиной, преувеличивая опасность провала диверсионной группы.

Когда Магда поверит ему, Силач предложит ей сделку: пока Смельчак будет производить взрыв пещеры, она выкрадет документы. Он, Силач, покончит с Хозяином и Смельчаком, и тогда Силач и Магда вместе смогут бежать за границу. А там такие ценнейшие документы любая фирма купит.

Силач не сомневался, что Магда не устоит против такого соблазна. Его беспокоило только одно: как бы выздоровление Магды после ранения не затянулось, тогда все так долго вынашиваемые планы рухнут, как карточный домик…

Боясь, чтобы его слишком продолжительное молчание не было истолковано Смельчаком по-своему, Силач попытался заговорить сам. Но Смельчак не ответил.

Молча они проработали около часа, и груз заметно поубавился. Встретившись в проходе с Силачом, Смельчак, наконец, небрежно заметил:

– Надоело? Ну, можешь кончать и идти.

– Почему? – удивленно поглядел на него Силач. – А когда же мы будем заделывать нишу? Это работа сложная: для того, чтобы замуровать проход, придется подтащить десятка два мешков балласта…

– Обойдусь и без тебя, – холодно ответил Смельчак, – все равно я на тебя не рассчитывал. Мне надо задержаться, чтобы передать радиограмму, а тебе Хозяин велел дать другое поручение…

– Почему же ты раньше не сказал об этом? – возмутился Силач.

– Да ведь все равно ты не отстал бы от меня, а к тому же и пригодился, килограммов двести взрывчатки перенес! Помощью, даже небольшой, и сейчас пренебрегать не приходится!

– Что же я должен сделать?

– Поедешь в город, встретишься там с Магдой и скажешь, чтобы она задержалась. Случай с Ковригиной не наделал, к счастью для нас, особого шума, за что я, откровенно говоря, побаивался. Мне казалось, что два внезапных отравления, одно за другим, должны будут заинтересовать кое-кого. Но это их молчание и, по-моему, только кажущаяся бездеятельность невольно вызывают подозрение, поэтому будь особенно осторожен…

– За это задание я возьмусь, – удовлетворенно проговорил Силач, – но я не знаю адреса…

– Первый дом от цирка с левой стороны по ходу с рудника…

– Ставни окрашены в желтый цвет? – перебил Силач.

– Не знаю… впрочем, правильно! Но откуда это тебе известно? – удивленно приподнял брови Смельчак.

– Да просто случайно запомнил этот дом, – уклончиво ответил Силач.

– Так вот, Магда в этом доме не живет, здесь только ее явка. Приходить по этому адресу она будет два раза в неделю – в четверг и понедельник, – но в разные часы. По четным числам ее можно застать в семь утра и в три часа дня. Если число нечетное, ожидай в двенадцать часов дня или в десять вечера.

– К чему такая сложность, так же легко перепутать!

– Ну, уж это не от меня зависит. Чтобы узнать, дома ли Магда, надо посмотреть на балкон второго этажа. Если там стоит герань, значит, опасности нет. Если же цветка нет, заходить в квартиру незачем: Магды или нет, или встречаться с нею нельзя. Ясно?

– Ясно! – проворчал Силач и быстро пошел к выходу. Проводив его глазами, Смельчак присел на коробку и задумался.

Он никак не мог решить одну задачу: кто наделал это?

Зайдя сегодня утром на конный двор, Смельчак застал Никифора Ивановича в таком бешенстве, в каком никогда до сих пор его не видел. Оказалось, что радиоаппаратура безнадежно испорчена.

– Это же черт знает что, – заикаясь от волнения, твердил Хозяин. – Лишиться связи в такое время!.. Неужели нас обнаружили? Я места себе не могу найти!..

Осмотрев телегу, Смельчак убедился, что веревка, стягивающая оглобли, завязана не так, как это делал Никифор Иванович. Кроме того, концы оглоблей испачканы землей, а влажная почва возле телеги сохранила довольно отчетливый отпечаток нескольких ударов. Смельчак уже не сомневался, что аппаратура разбита умышленно: оглобли несколько раз поднимали и с силой бросали наземь.

Но конюх и без того слишком напуган. Поэтому, стараясь не обнаружить своих тайных мыслей, Смельчак улыбнулся и, не спеша, высказал свою «точку зрения». Никифор Иванович, внимательно выслушав его, постепенно оправился от волнения.

Смельчак утверждал, что если бы даже их открыли и обнаружили передатчик, то портить его не стали бы. Наоборот, их постарались бы захватить на месте преступления, во время приема или передачи. По всей вероятности, кто-то случайно задел оглобли, и они упали. Может быть, здесь играли ребятишки: разве они не ухитряются то и дело проникать на конный двор и носиться там?

В конце концов ему удалось внушить Никифору Ивановичу, что дело было именно так, но себя-то он не мог убедить. Он почему-то заподозрил в этой проделке Силача, но, с другой стороны, непонятно, откуда тот мог узнать, что радиоустановка скрыта в оглобле.

Особенно встревожило Смельчака сообщение Никифора Ивановича о том, что из тайника, который оборудовал он в оглобле, кем-то похищена тетрадь с записками Дорогина.

– Нелегко досталась мне эта тетрадь, – злобно говорил Хозяин. – Много лет я за ней гонялся и так глупо потерял вновь. Но я все равно найду ее. А тому, кто будет хранить записки, на свете не жить.

И вот сегодня Никифор Иванович впервые разрешил осмотреть и проверить запасную радиоустановку, запрятанную в пещере. Это и надо сделать сейчас.

– Ну, погоди, Силач, – угрожающе пробормотал Смельчак, шагнув в ту сторону, где притаился Мошков, – если это только твои проделки, тогда берегись: дорого они тебе обойдутся!

Подойдя к углублению, где сидел лесник, но не освещая фонарем затемненной части грота, Смельчак нагнулся, взял квадратный ящичек и возвратился на прежнее место. Там удобно устроился возле аппарата, раскинул и настроил передатчик. Вынув из кармана блокнот, застучал ключом:

«Требуем еще тонну взрывчатки точка Самолет ожидаем через три дня запятая опознавательные сигналы прежние точка Магда покинула город запятая Хозяин ждет приезда Альфы точка “Гранит”».

Пока Смельчак работал, Мошков, неотрывно наблюдавший за ним, воспользовался гудением передатчика и треском ключа, чтобы хоть немного согреться, переступая с ноги на ногу.

Закончив передачу и выслушав ответную инструкцию, Смельчак разобрал и упаковал радиоустановку, после чего спокойно направился в сторону Мошкова, чтобы спрятать ящичек туда же, где он лежал раньше.

Старик затаил дыхание.

Приблизившись к деду, Смельчак не заметил в темноте обвалившегося с потолка небольшого камня, запнулся и потерял равновесие. Нажав кнопку фонаря, он увидел за выступом скалы притаившегося человека с поднятым ножом. Он мгновенно потушил фонарь и вполголоса произнес:

– Кого караулишь? Я – свой!

Не слушая его, Мошков выскочил из-за укрытия, сбил Смельчака с ног и навалился на него. Пистолет диверсанта выпал из кармана и отлетел далеко в сторону, но лесник не заметил этого. Касаясь горла Смельчака концом ножа, дед угрожающе шептал.

– Не думай сопротивляться, а то сразу из тебя покойника сотворю!

Смельчак не ответил и даже не шевельнулся. Очевидно, толчок, которым свалил его старик, оказался неожиданно сильным…

Ожидая встретить ожесточенное сопротивление, Мошков угрожающе повторил:

– Сдавай оружие, а то, как зверя, прикончу!

Смельчак молчал. Только через несколько минут он слегка шевельнулся и приподнял правую руку, откинутую в сторону. Мошков усмотрел в этом движении попытку освободиться и повторил:

– Не шевелись! Сдавай оружие! Не поверю, чтобы ты пришел с пустыми руками!

Смельчак медленно дотянулся рукой до затылка и застонал. Мошков придвинул левой рукой лежащий рядом фонарь и осветил лицо своего противника. Он увидел, что рука Смельчака измазана в крови и тонкая красная струйка медленно вытекает у него из-под головы. Почувствовав, что противник не сопротивляется, старик обыскал его и, не найдя оружия, уже спокойно спросил:

– Что, голову расшиб? Ну, ничего, заживет! Я вот старик, да и то не умер, хотя и был тяжело ранен. Ты говоришь, меня в болоте топил, а я и оттуда выбрался.

– Да не дави мне грудь, не дави, – с трудом выговорил Смельчак. – Видишь ведь, я не сопротивляюсь, чего же тебе еще надо? А оружия у меня нет, ты же сам обыскивал. Я и голыми руками мог бы с тобой совладать, да вот не собираюсь: не тот я человек, за кого ты меня признаешь!

Мошков приподнялся. Он мысленно согласился с тем, что хотя Смельчак и ослабел, ударившись о камень, но все же, пожалуй, смог бы разделаться с ним, стариком, даже без оружия. Но все же дед решил держаться начеку, допуская, что спокойное поведение врага может быть только хитрой уловкой.

Смельчак, лежа на каменном полу и вглядываясь в разгоревшееся от борьбы лицо старика, неторопливо заговорил. Он стал доказывать, что именно он, Смельчак, после того как Магда ранила Мошкова, ежедневно, подвергая себя риску, приходил сюда, кормил и лечил лесника.

Надежд на спасение Мошкова в первое время у него было мало. Жизнь и силы вернулись к старику лишь после того, как Смельчак однажды вечером два часа продержал его в болоте, обмазав все его тело толстым слоем липкой грязи.

Увидев, что Мошков недоверчиво покачивает головой, Смельчак приподнялся на локтях и принялся его упрекать:

– Эх, дед, дед, да ведь сегодня уже пятый день, как ты находишься в этой пещере! Разве ты остался бы жив, если бы тебя не кормили и не ходили за тобой, как за малым ребенком?

Не дожидаясь ответа, он облизал пересохшие губы и добавил:

– Ну, а если ты не веришь моим словам, то посмотри на свое тело, на рану: она до сих пор испачкана илом, которым я покрыл ее после того, как Магда выстрелила в тебя.

Старик все еще недоверчиво слушал, но вспомнил, как отмывал сегодня засохшую грязь, и в памяти его все более отчетливо восстанавливались картины, которые до того он считал бредом…

Когда после выстрела Магды Мошков упал, Силач, громко выругавшись, одним скачком приблизился к старику и выхватил пистолет. На таком близком расстоянии даже в темноте он, конечно, изрешетил бы раненого пулями, но Смельчак не допустил этого. Ударом кулака он вышиб пистолет из руки Силача и крикнул:

– Да вы что, с ума сошли? Стрельбу затеяли! Услышат, что тогда будет? Вы все дело провалите!

Силач в порыве гнева ничего не соображал. Он несколько мгновений стоял с искаженным злобой лицом.

Потом, стремительно наклонившись, схватив упавший пистолет, замахнулся на Смельчака.

Казалось, что он с одного взмаха размозжит голову противнику, но получилось не так. Смельчак ловко отскочил и пинком ноги в живот уложил его.

– Ты еще ответишь за свое безрассудное поведение, – почти спокойным голосом, но с явной угрозой проговорил Смельчак, поднимая брошенный Силачом пистолет. – Я сегодня же доложу Хозяину! Он или пустит тебе пулю в лоб, или заставит тебя при нем сделать это!

– А не жив ли старик? – спросил, опомнившись, Силач, с трудом поднимаясь с пола.

– Его я беру на себя. Неси Магду на рудник, а я здесь покончу без шума…

И Смельчак достал из кармана большой складной нож…

– Говоришь-то ты складно, – сказал лесник после длительного молчания, – да так ли оно, хоть и похоже, что все это я видел и слышал на самом деле. Только мне все же непонятно, для чего, с какой целью ты спас мне жизнь? Ты же враг мне, враг своему народу, отечеству нашему!

Смельчак потупился и помрачнел. Мошков встал, спрятал нож за голенище и презрительно произнес:

– Я тебя и за человека не считаю! А ведь ты мне чуть не во внуки годишься, наверное, при советской власти родился и воспитался, а против нее идешь. И сдохнешь ты, как собака, никто и не вспомнит, что ты жил на свете. Честные люди проклинать тебя станут, при одном воспоминании о твоем имени плеваться будут!

Смельчак поднял руку, как бы защищаясь от удара, но старик окинул его колючим взглядом и с еще большей горячностью продолжал:

– Я теперь понимаю, зачем ты решил меня вылечить! – Густые брови лесника заходили от возмущения. – Ты, наверное, хотел воспользоваться моей беспомощностью и на измену толкнуть, а если я не согласился бы – пристрелить или прирезать и в болото столкнуть! Но не на таковского напал!

– Да не мучь ты меня, дед, не мучь! – с болью в голосе проговорил Смельчак. – Как был я честным советским человеком, так им и остался, таким и буду до конца своей жизни. А все твои подозрения преждевременны.

Это было сказано настолько искренне, с таким неподдельным душевным порывом, что лесник на минуту поверил. Но когда Смельчак умолк и наступила тишина, сомнения опять одолели деда Афанасия.

– Нет, не верю я тебе, хитришь ты! – сказал он, окидывая собеседника пытливым взглядом. – И молчать я не стану: сейчас же представлю тебя, куда следует! Степану Петровичу Гущину заявлю!

При упоминании фамилии Гущина по лицу Смельчака скользнула болезненная улыбка:

– Гущина нет в живых, его загубили!

– Врешь! – крикнул старик. – Это новая твоя хитрость!

Смельчак впал в уныние. Что же ему теперь сделать, как убедить лесника? Нельзя допустить, чтобы он, выйдя из пещеры, пошел на рудник и там сообщил первому встречному о существовании диверсионной группы. Поднимется шумиха, которая сорвет весь так хорошо разработанный и близкий к завершению план действий.

Потерпеть поражение у самой цели после стольких месяцев упорного труда и постоянной игры со смертью! Нет, это невозможно, но как быть? Накинуться на Мошкова, повалить и связать его? Но ведь старик и так едва оправился, для чего же он выхаживал его? А теперь, в новой схватке, он может нанести ему серьезные, даже смертельные ранения.

После продолжительного раздумья Смельчак нашел выход из положения.

– Хорошо, – медленно проговорил он, – я расскажу тебе все, но при одном условии: ты не должен пока сообщать никому о том, что услышишь, не должен показываться никому на глаза, пока я тебе не разрешу. А когда настанет время, я сам приду к тебе!

– Ну уж нет, – пробурчал старик, – вы за это время шахту взорвете или электростанцию на воздух поднимете, а я буду сидеть и молчать? Дожидаться, когда твоя милость разрешит мне слово сказать? Да какими же глазами буду я после этого глядеть на людей! Нет, такого обещания я не дам, совесть не позволяет!

– Взрыва шахты никто не допустит, – проговорил Смельчак, еле сдерживая раздражение, понимая, что надо говорить как можно спокойнее и не сердить старика, – а преждевременное разоблачение только спугнет диверсантов. Они исчезнут отсюда, а через некоторое время снова возьмутся за свое гнусное дело в другом месте, уже более осмотрительно. Ловить их тогда станет еще труднее. Нет, их надо накрыть здесь!

– Не пойму я что-то тебя, – пораздумав, сказал Мошков. – Сам ты взрыв готовишь, взрывчатку перетаскиваешь, тайные радиопередачи ведешь. А дружков своих бандитами называешь. А ты и сам такой же бандит и диверсант, как они, если не похуже. – Увидев, что Смельчак сделал протестующее движение, как бы готовясь возразить, старик заговорил громче:

– Нет, ты меня не перебивай. Скажи мне всю правду. Поверю тебе – может, и помолчу до времени. А соврешь, тогда на себя пеняй…

– Вот и спасибо, что выслушать меня хочешь, – облегченно вздохнул Смельчак. Он поднялся, сел на ящик, закурил и умолк, напряженно думая. – Настоящая моя фамилия – Воробьев, Григорий Никитич, – начал он, – но здесь, на руднике, по документам, которые у меня имеются, меня знают как Шаронова Михаила Ильича. Я бывший боец Советской Армии…

– Вот тебе на, – покачал головой Мошков, – значит, ты измену совершил, на сторону врага метнулся и против своей Родины действуешь! Как же тебя пуля на фронте не настигла?

Смельчак молча выжидал, пока старик полностью изольет негодование: ему было ясно, что тот не может думать о нем иначе как с презрением и ненавистью. На месте Мошкова любой советский человек думал бы точно так же.

– Случилось это во время войны, в разведку меня послали… – Смельчак рассказывал медленно, низким, глухим голосом: трудно давался ему этот рассказ.

…По приказу командира сержант Воробьев с десятью бойцами перед самым рассветом, когда немцы, как правило, прекращали массированный огонь, заняли исходное положение. Его группе было приказано нанести удар по противнику и вести отвлекающий огонь, пока вторая группа захватит языка и отойдет в свое расположение.

Воробьев выбрал удобное место с круговым обстрелом и тщательно замаскировался со своим ручным пулеметом.

Все произошло так, как было намечено командиром части. Разгромили командный блиндаж, захватили пленного, а когда противник опомнился и открыл огонь, Воробьев открыл ответный.

Сколько времени сдерживал он противника, давая возможность второй группе отойти, он не знает. Увидев, что боеприпасы кончились, Воробьев пополз к своим. На полпути к нашим окопам Воробьев внезапно почувствовал обжигающую боль в спине и голове. В это время возле кустов, куда ему удалось спрятаться, показалась группа немцев-автоматчиков…

– Очнулся я в блиндаже у немцев, – устало закончил Смельчак. – Так вот и попал в плен.

– Живым? – гневно переспросил Мошков.

Смельчак вздохнул, как от удара, с трудом сохраняя внешнее спокойствие.

– Я же ранен был, без сознания, – пробормотал он, – разве бы я сдался здоровым!

– Ну, а дальше что же было? Неужели не попытался бежать, к партизанам уйти?

– Два раза пытался, да неудачно. Избивали до полусмерти, а потом отправляли еще дальше, вглубь Германии.

Тот день, когда лагерь военнопленных был захвачен американскими войсками, Воробьев, по его словам, запомнил на всю жизнь. Он, как и многие, плакал от радости, мечтая о быстром возвращении домой. Но вскоре пришло разочарование, радость освобождения сменилась тоской и бессильем, а за колючей изгородью немецких часовых сменили американские. Режим в лагере остался прежний, единственная разница заключалась лишь в том, что вонючую бурду из мерзлых картофельных очисток и полусгнившей свеклы заменили супом из нескольких менее вонючих мясных консервов и дополнительно стали давать по ломтю кукурузного хлеба, выпеченного из затхлой муки.

А еще через три дня всех военнопленных ночью посадили на машины и увезли в другое, безлюдное место, застроенное бараками. Старый дощатый забор обнесли дополнительно глубоким рвом и тремя рядами колючей проволоки, в которую включили электрический ток. Пленных стали вызывать по одному в какую-то комиссию, которая предлагала каждому заявить о своем нежелании возвращаться в Советский Союз.

– Что только они с нами не делали! – вспоминал Воробьев. – Морили голодом и жаждой, избивали и сутками держали в мокром карцере, а то вдруг начинали угощать самыми изысканными блюдами и винами, показывать кинофильмы. Так тянулись месяц за месяцем… В достижении своей цели американские офицеры были беспощадны и упорны. Они хотели только одного, чтобы каждый русский, попавший к ним в руки, стал врагом своей Родины. Но со мною они ничего не смогли сделать, хотя для виду я и согласился выполнить все их требования…

– Для виду? – переспросил Мошков. – Выходит, ты согласился стать изменником?

– Да… – с трудом, после долгой паузы, сказал Воробьев, – но у меня не было другого пути скорее попасть на Родину.

В конце концов, по словам Воробьева, его командировали в распоряжение крупного руководителя американской разведки. Тот вручил ему документ убитого на фронте солдата Советской Армии Михаила Шаронова. Ему было строго приказано именоваться впредь только этой новой фамилией и выполнять все поручения американского разведывательного центра. И вот он попал сюда, имея определенное задание…

Мошков выругался и скрипнул зубами:

– Хватит! Не желаю я больше слышать такой мерзости, – резко сказал он, – пойдем!

Выйдя из пещеры, лесник опередил Смельчака. Жадно вдыхая влажный лесной воздух, осматривая, как бы здороваясь с ними, лесистые склоны гор и купол неба, покрытый легкими облачками, он, не оборачиваясь, спросил:

– Почему же ты с первых дней не заявил, кому следует, что ты за человек и зачем тебя сюда прислали?

– Заявить мало. – Смельчак резко махнул рукой и в упор хмуро посмотрел на деда. – Когда я дал согласие работать на американцев, это было не только средством скорее возвратиться на Родину. Здоровье у меня было еще крепкое, воля не сломлена, все пленные в лагере про это хорошо знали. Вот и настояли они, чтобы я воспользовался предложением американцев и согласился поехать в Советский Союз.

С возвращением на Родину я должен был немедленно рассказать всем, как томятся наши люди за колючей проволокой, как их мучают, истязают и грозятся забить до смерти, если они не откажутся от своей Отчизны и не согласятся поехать в Америку…

Дед Мошков, словно чем-то недовольный, все время поводил плечами и часто хмурил лоб. Наконец, он не утерпел и, перебивая Смельчака, сказал:

– Говори короче, что же ты сделал, когда возвратился на Родину? – В голосе его уже не чувствовалось прежней суровости.

– Перед уходом из американского лагеря для военнопленных я клятву дал, что крепко отомщу… Всех врагов до единого выловлю, которые скрываются и на руднике, и в городе… Могу и тебе такую клятву дать. И недолго придется этого радостного дня ждать, поверь мне, дед Афанасий, недолго!

– Что же мне все-таки с тобой делать? – задумчиво сказал старик. – Путаный ты парень! Ну, что делать с тобой, скажи?

– Могу повторить только, – ответил Воробьев как можно тверже и убедительнее, – что не во мне одном дело! Я всегда могу прийти с повинной. Главное и основное – всю эту шайку захватить на месте преступления!

– Ну ладно, попробую поверить тебе и помолчу до времени, – произнес Мошков.

И, не простившись, он медленно зашагал к своей заимке.

Каждый, кто оказался бы на месте Подкорытова в это раннее летнее утро, был бы до глубины души потрясен и встревожен.

Чувства гнева и справедливого возмущения все больше овладевали геологом. «Как мне, честному, ничем не скомпрометированному в прошлом человеку, какой-то негодяй подложил в стол подозрительные предметы? – с негодованием думал он. – И теперь не известный мне шахтер шантажирует меня, пугает арестом, обещает свою помощь за какую-то услугу в будущем».

Но у Бориса Подкорытова было одно правило, которому неуклонно следовал он всю свою жизнь: как бы ни было сильно и каким бы справедливым ему самому ни казалось первое чувство – никогда не поддаваться ему, а трезво взвесить и оценить все обстоятельства и уже только после этого начинать действовать. Этому правилу не изменил Подкорытов и теперь, хотя в таком трудном положении он еще, пожалуй, никогда не был. И чем больше размышлял Борис обо всем, что произошло с ним, тем сильнее нарастало в его душе чувство удовлетворения и даже радости.

«Значит, все мое поведение, весь план, задуманный еще в первый день приезда на рудник, оказались совершенно правильными, – думал Подкорытов. – Правда, самое трудное впереди, но теперь все уже будет зависеть от моего поведения. Главное – не погорячиться».

Постепенно мысли Подкорытова переключились на Ковригину: «А не был ли я действительно слишком назойливым и упорным в своих объяснениях?» Но он тут же успокоил себя: «Ничего, когда Галина Васильевна узнает всю правду, она поймет и простит меня».

Но как ни успокаивал себя Подкорытов, тревога все же не покидала его: «А что, если Ковригина уже сообщила Рощину. Тогда весь план может рухнуть. Не будет ли лучше самому сейчас же пойти и все рассказать Тимофею Трифоновичу, пусть создадут комиссию и проверят!»

Подкорытов понимал, лучше этого решения едва ли что можно придумать, но усталость брала свое, сказывалось ночное дежурство в шахте, и как он ни старался пересилить себя, а встать с постели все-таки не мог.

«Нет, к Рощину идти еще рано, – наконец, решил он. – Подожду известий от Шаронова. Может быть, он сдержит свое слово?»

Вспомнив странное поведение Шаронова, Борис даже вскочил с кушетки.

Не хватало воздуху, в комнате, как показалось ему, стало вдруг душно, и Подкорытов, поспешно распахнув окно, часто и глубоко дыша, посмотрел вдаль. С гор веяло приятной свежестью, но день обещал быть по-вчерашнему душным и знойным.

Тревога не проходила, и Борис решил еще раз детально вспомнить все обстоятельства встречи со странным шахтером…

Вышел Подкорытов из шахты раньше обычного, до спуска новой смены хотелось проверить наличие крепежного леса. Борис был немного рассеян, внезапное отравление Гущина его очень обеспокоило, а узнал он об этом случайно, позже всех. Возвратясь из тайги, куда он ушел рано утром, чтобы осмотреть проходку разведочного шурфа, и, намереваясь достать блокнот из стола в кабинете, Борис ненадолго задержался возле крыльца рудоуправления, размышляя: пойти в столовую пообедать или же сразу отправиться домой и хорошенько выспаться перед ночным дежурством?

Вот тут, у крыльца, Подкорытов и услышал, как секретарь Рощина, Валя Смирнова, широко раскрыв глаза и наморщив лоб, рассказывала своей подружке Тосе Курагиной, работающей в бухгалтерии счетоводом:

– Ведь надо же такому случиться! – Смирнова совсем закатила глаза. – Выпил стакан обыкновенной воды и отравился!

– Ну да, водой! Вот уж никак не верится! Этого не может быть, Степан Петрович очень крепкий человек. – Курагина даже замахала протестующе руками, и ее круглые щеки покрылись румянцем. – Мне с ним несколько раз приходилось в волейбол играть. Такие трудные мячи брал, что мы все просто дивились его силе и ловкости.

– Не знаю, не знаю, только не спорь, пожалуйста, – тоже горячась, настаивала Валя, – отравлена там была вода или нет, я тебе точно сказать не могу, но факт остается фактом: выпил Степан Петрович воду и упал! Его сам Рощин в госпиталь увез…

Продолжая думать об этом загадочном происшествии, Борис сперва даже не заметил Шаронова, который стоял возле копра шахты.

Когда его окликнули, Подкорытов обернулся, он уловил нетерпеливый взгляд шахтера, который, догнав геолога, некоторое время шел рядом с ним, словно обдумывая то, о чем собирался ему сказать.

Уже возле самого рудоуправления Шаронов стал просить Бориса отпустить его в город по весьма срочному делу. Подкорытову хотелось побыть одному, но спутник никак не отставал от него. А главное, что геолог только сейчас припомнил: странный горняк, называющий себя Шароновым, уже не в первый раз встречался ему. Ведь это именно он, Шаронов, без предупреждения вошел в комнату геологического бюро в памятный день первого объяснения с Ковригиной. После этого Подкорытов несколько раз сталкивался с Шароновым в коридорах рудоуправления и всякий раз ловил на себе его пристальный, словно изучающий, взгляд. И теперь назойливый спутник под разными предлогами старался зайти вместе с ним в рудоуправление. Значит, у него было определенное намерение, какая-то заранее обдуманная цель?

«Может быть, Шаронов сам и подбросил мне эти все вещи», – неожиданно пришло в голову Борису.

Но кто же он такой? Во всяком случае, не горняк! Горняцкое обличье скорее всего только маскировка, с помощью которой легко и удобно можно спрятаться от правосудия. А как он уверенно держал себя и какая в голосе его чувствовалась твердость, когда он обещал помочь, если Борис будет делать все, что ему прикажут. Может быть, в смерти Гущина этот Шаронов тоже замешан. Теперь Подкорытов был совершенно уверен, что Шаронов – хитрый и умный враг.

«Что же, тем заманчивее потягаться с ним силой».

После продолжительного раздумья Борис пришел к выводу, что решение ждать Шаронова будет единственно правильным. Успокоившись, он закурил папиросу, прилег на кушетку и не заметил, как задремал.

Стрелки часов показывали десять часов утра, когда Подкорытов проснулся.

– Проспал! – с тревогой проговорил он вслух, приподнимаясь с кушетки. – Так, чего доброго, я и Шаронова пропущу, и Тимофея Трифоновича в кабинете не застану!

Потом, сообразив, что до конца дня еще далеко, Борис успокоился и снова лег.

Увидев свежую газету и вспомнив, что он ее еще не читал, Борис протянул за ней руку. Неожиданно вместе с газетой со стола упал на пол голубой конверт. «Началось», – с радостью и с тревогой подумал Борис. Он с нетерпением схватил его и, быстро разорвав, прочел текст неизвестно кем подброшенной записки.

«Гражданин Подкорытов! Вам необходимо сегодня же явиться в город к 2 часам дня по адресу – Пушкинская, 40. Вас встретит пожилой человек. К нему не подходите, он сам увидит вас и поведет туда, где вам быть нужно. Опасаться вам пока нечего. Но в случае неявки за последствия мы уже не отвечаем. Если пожилого человека на месте не окажется, разыщите Цирковую улицу и по возрастающим четным номерам дойдите до двухэтажного домика с балконом. Зайдите во двор и постучите в дверь квартиры номер 2.

Если на ваш стук не откроют, вернитесь на улицу и посмотрите на балкон: там должен стоять цветок герани. Это означает: приходите завтра, сегодня опасно.

Не вздумайте показать кому-либо это письмо: за вами следят. Не спешите умереть!

Ваш друг».

«Вот и началось, – вновь мысленно повторил Подкорытов и, вспомнив про письменный стол и его таинственную начинку, решил: – Значит, я поступил совершенно правильно, позволив Шаронову забрать найденные Ковригиной вещи и согласившись прийти по вызову».

Теперь Подкорытов был совершенно спокоен. Его лицо преобразилось, глаза светились решимостью, лоб прорезала глубокая складка.

Закурив папиросу, Борис глубоко задумался.

Теперь было совершенно ясно, что подброшенные вещи являются ловушкой, расставленной для поимки его в чьи-то сети. Сперва скомпрометируют и запугают, а потом постепенно толкнут на преступление. Провокация является традиционным приемом заграничных диверсантов. Что же, если так, значит, все идет, как надо!

Стоя возле окна, которое еще с вечера было открыто, Борис старался продумать, как ему лучше вести себя, чтобы не вызвать у врагов никаких подозрений.

Проще всего было бы немедленно отправиться по указанному адресу, узнать, что за люди вызывают его. Кто они? Какое дадут задание? А потом, когда точно выяснится, где они проживают и чего от него хотят, сразу же сообщить куда следует.

«А им я, видимо, очень нужен, – мелькнула у него новая мысль, – раз за мною так тщательно следят! Надо только суметь этим как следует воспользоваться».

Спрятав полученное письмо в карман пиджака, Борис тщательно умылся и оделся. В это время в дверь постучали, и в комнату вошел Кустов. Его сопровождал милиционер.

Визит Кустова, хотя и не был неожиданностью для Подкорытова, все же встревожил его. «Неужели Ковригина все-таки сообщила Рощину? Это осложнит положение». Он исподлобья взглянул на гостя, но по лицу Кустова трудно было понять, что за причина заставила его прийти к Подкорытову.

Ростом Кустов был высок, уже не молод, но еще и не стар. Лицо у него матовое, чуть загорелое, на висках проглядывает седина, задумчивые серые глаза смотрят проницательно. Как хорошо Подкорытову было знакомо это лицо. «Но почему он здесь, на руднике?» – быстро мелькнуло в мозгу Подкорытова, и он сделал вид, что не узнал своего гостя.

Несколько секунд они стояли молча, сосредоточенно рассматривая друг друга, словно перед решительной, опасной схваткой, взаимно оценивая силу и ловкость.

Видимо, Кустов остался доволен Подкорытовым, лицо его посветлело.

– Ну что ж, будем знакомиться, – сказал он, протягивая сильную руку, – я новый начальник отделения милиции Кустов, назначенный вместо заболевшего Гущина.

– Как это у вас быстро делается, – проговорил Борис, пожимая руку и стараясь ничем не выдать нарастающего в душе волнения, – только что человека в больницу увезли, а на его место уже успели нового назначить!

– Чему же тут удивляться, ничего особенного в этом нет, обстоятельства иногда заставляют спешить…

Беседа не клеилась, Подкорытов угрюмо молчал, проявляя понятную сдержанность. Кустов тоже не спешил объяснять причину визита. Подкорытов первым прервал тягостное молчание.

– Чего вы от меня хотите? – внезапно спросил он и двинулся навстречу Кустову. – Какова цель вашего прихода?

Кустов помедлил с ответом, видимо, думая над причиной внезапной горячности Подкорытова. Потом сказал:

– Я пришел по очень серьезному делу! Вы еще не получили обещанное письмо?

Борис стоял не шелохнувшись, лицо его немного порозовело, брови были сдвинуты, губы плотно сжаты.

– Да, получил, – медленно произнес Подкорытов, поглядывая на милиционера и все еще как бы сомневаясь в искренности Кустова.

По лицу Кустова скользнула довольная улыбка. Неторопливо усевшись на стул, он внезапно спросил:

– Деда Мошкова, здешнего лесника, вы знаете?

– Знаю, – коротко ответил Борис и в подтверждение своих слов кивнул головой.

– Тем лучше… Мошков куда-то исчез, больше пяти дней не является домой. Его внук, Николай, предполагает, что деда Афанасия убили.

– Не может этого быть!

– Мне тоже не хочется верить. Но печальный вывод, к сожалению, сам напрашивается: в том, что рассказал мне мальчик, какая-то доля правды есть. Если Мошков и не убит, то он, бесспорно, попал в беду, ему наверняка требуется наша неотложная помощь.

– Вы намерены просить меня помочь Николаю, внуку Мошкова, разыскать деда?

– Да, намерен. – Кустов встал. – Местную тайгу вы знаете лучше меня, а это очень важно. Одним словом, я прошу вас организовать розыск Мошкова. И срок даю небольшой: три, пять дней, время не терпит…

– А как на мое отсутствие посмотрит директор рудника?

– Я с ним говорил. Он не возражает…

Прервав фразу на полуслове и пытливо заглянув в глаза Подкорытову, Кустов нагнулся к нему и, понизив голос, спросил:

– А вы про пещеру слышали, что расположена вблизи Гнилого болота?

– Слышал, хотя сам в ней ни разу не был. – Кустов прошелся несколько раз по комнате.

– Это немного хуже для нас, но делать нечего…

И тут же, наклонившись вплотную к уху Подкорытова, торопливо зашептал ему…

– Это задание, по всей вероятности, совпадает с заданием, которое вы получите в городе. Но будьте внимательны ко всему окружающему, а главное, осторожны. Не исключена возможность, что за вами будут следить и даже охотиться. И не спешите. Больше терпения: терпение – залог успеха.

– Понимаю, хорошо понимаю, – ответил, выслушав его, Борис, – меня это вполне устраивает, хотя сейчас очень занят, но помощь окажу, и ваше задание постараюсь выполнить.

– Ну, вот и прекрасно, – чуть заметно улыбнувшись, сказал Кустов, – а теперь пожелаю вам успеха. Мне пора уходить. Запомните: от вашего поведения многое зависит.

После этого Кустов молча поклонился и вышел из комнаты. Милиционер, равнодушно прислушивавшийся к разговору известного ему геолога с новым начальником, молча последовал за ним…

После ухода Кустова и его спутника Борис взглянул на часы и заторопился: надо было спешить в город на таинственное свидание…

Торопливо шагая, чтобы успеть попасть к следующему автобусу, и все еще находясь под впечатлением разговора с Кустовым, Подкорытов невольно признался себе, что до сих пор никогда еще не испытывал такого волнения.

Ему было непонятно, куда мог деваться дед Афанасий, хотя он и не сомневался, что внук Мошкова не обманул Кустова и рассказал ему правду. Почему он сам ни разу не побывал в этой таинственной пещере? Теперь Борис простить себе этого не мог!

Ему вспомнилось, как однажды – это было еще в начале лета – Ковригина, пробыв очень долго на геологических работах, зашла в комнату, где он занимался, хотя и заметно утомленная, но довольная, с улыбкой на лице. Такой радостной она бывала до сих пор, лишь когда получала очередное письмо от мужа.

– Ух, какая удача сегодня привалила мне! – Ковригина присела на стул и глубоко вздохнула, глаза ее так и светились в этот момент молодым, жизнерадостным блеском. – Я разгадала тайну, снова нашла утерянный минерал Дорогина!

После этих слов улыбка исчезла с ее лица, брови нахмурились. Поняв, что, увлекшись, она проговорилась, Галина торопливо встала и выбежала из комнаты. Все это Подкорытов помнил хорошо и перепутать не мог. Может быть, находка была как раз и связана с этой самой пещерой, но расспрашивать Ковригину он не имел права…

В городе все произошло именно так, как было написано в записке. На Пушкинской улице его никто не встретил. Как Борис предполагал, первоначальный адрес был дан ему лишь с целью проследить за ним и проверить, придет ли он один или приведет кого-нибудь с собою.

Хотя в уличной суматохе, казалось, и трудно было это заметить, но Борис почувствовал, – и в этом он не мог ошибиться, – что за ним следят, особенно возле кино, где Подкорытов на минуту задержался, рассматривая рекламу новой картины.

Поймав на себе чей-то пристальный взгляд, он оглянулся. Человек средних лет, уткнув подбородок в шарф и надвинув на брови шляпу, мгновенно скрылся в толпе.

Борис еще больше насторожился, хотя и виду не подал, что обнаружил за собою слежку.

Разыскав дом с балконом и зайдя в ограду, Подкорытов постучал в дверь, на которой была обозначена цифра «2». На стук никто не отозвался. Борис постучал еще раз. Ответа снова не последовало. Тогда он вышел на улицу и, выполняя инструкцию, изложенную в письме, взглянул на балкон.

Да, действительно, там стоял пышный цветок герани, которого до этого не было.

Борис собрался уже уходить, как вдруг увидел, что из калитки соседской усадьбы вышел высокий человек и, поманив его рукой, исчез за этой же калиткой. Подкорытов осмотрел дом, куда его приглашали зайти, и направился к воротам, в которых исчез незнакомец.

Не прибавляя шага, с безразличным лицом, он вошел во двор и на ходу закурил.

Калитка сразу же плотно закрылась за ним, и откуда-то сбоку – Борис не заметил, откуда именно, – неожиданно вынырнул рослый мужчина лет тридцати. Взяв Подкорытова под руку, он повел его вглубь ограды. Борис молча повиновался.

Маленький домик, в который его привели, находился в глубине сада. Окна оказались закрыты ставнями и занавешены плотной материей. В комнате было полутемно, за квадратным столом сидело двое мужчин. Подкорытов умел распознавать людей с первого взгляда. Но полумрак не давал ему возможности сразу разглядеть присутствующих и сделать о них определенные выводы.

– Прежде всего, я хотел бы знать, что вам от меня нужно? – вызывающе спросил Подкорытов.

Люди, сидящие в комнате, не шелохнулись, как будто вопрос был обращен не к ним.

Не скрывая беспокойства, Борис, не дождавшись ответа, нахмурился, махнул рукой и, сделав вид, что собирается уходить, повернулся к двери.

– Какой вы, однако, нетерпеливый! – насмешливо проговорил один из присутствующих и незаметно кивнул головой. В тот же момент за плечами Бориса снова появилась молчаливая фигура рослого мужчины, его недавнего провожатого.

«Охраняют, боятся, что убегу!» – мелькнула у геолога мысль. Вслух же он заявил:

– Только прошу без насилия, сопротивляться я еще смогу, силенки хватит…

Один из сидящих за столом поднялся, шагнул ему навстречу и, вежливо усадив на приготовленный стул, заговорил. Хотя и на чистом русском языке, но с заметным иностранным акцентом.

Из его слов Борис прежде всего уловил, что ему угрожает арест. Потом незнакомец обвинил его в шпионаже в пользу иностранного государства. Фактов, чтобы изобличить и привлечь Подкорытова к ответственности, было, на его взгляд, совершенно достаточно: вещественные доказательства, найденные у него в письменном столе, находятся у них, найдутся и свидетели.

Пока незнакомец говорил, Борис внимательно вглядывался в его лицо. С этим человеком Подкорытов ни разу не встречался. Высокий, с тонким с горбинкой носом на продолговатом лице, он хотя и был в летах, но сохранился хорошо. Говорить старался он не спеша, убедительно, в его жестах, мимике чувствовалась осторожность, словно он чего-то опасался.

– Я никогда не был шпионом! – твердо ответил Борис. Как он и предполагал, эти люди задумали его запугать, а потом воспользоваться смятением и заставить делать все, что они пожелают.

– Не отпирайтесь, это для вас все равно бесполезно, – гневно сдвигая брови, проговорил иностранец. – Вы еще не понимаете, какая вам угрожает опасность. Берегитесь! Если вы не дадите согласия помочь нам, мы приведем свою угрозу в действие!

– Это ложь, я не шпион! – негодуя, повторил Борис.

– Так вот, имейте в виду: на руднике с нетерпением дожидаются только вашего возвращения, чтобы немедленно вас арестовать!

– Меня, арестовать? – невольно вырвалось у Подкорытова. – За что?

– За то, что вы отравили геолога Ковригину! После того как, объяснившись ей в любви, получили отказ, вы угрожали отомстить ей и выполнили свое намерение!

– Нет, это не так, вы что-то путаете! Я впервые слышу от вас, что Ковригину отравили, – сказал Борис, заметно волнуясь.

– Это вас не оправдывает, – все так же неторопливо проговорил иностранец, – следователь, бесспорно, сделает вывод, что отравление Ковригиной совершено вами из ревности. А в город вы уехали с целью запутать следы.

Борис решил терпеливо выждать, какие еще сюрпризы ему преподнесут.

– Но это не все, – продолжал незнакомец, не спуская с него пристального взгляда, – в письменном столе, за которым вы работаете, обнаружен магнитно-вибрационный аппарат, с помощью которого вскрываются сейфы и похищаются документы. А на руднике, как вам известно, случаи исчезновения документов за последнее время участились. Кроме того, там же найдены конверты, тушь и ватманская бумага того же сорта, что и бумага, на которой писались сотрудникам рудоуправления анонимные угрожающие письма. В этом же ящике найдено золотое кольцо с маркой иностранного ювелира…

В пустой полутемной комнате в томительной тишине монотонная речь незнакомца звучала как заклинание.

– Сейчас мне стало понятно, для чего подбросили в мой письменный стол эти вещи! – прервал это заклинание Подкорытов и через силу усмехнулся. Затем, постепенно повышая тон, он добавил: – Мне обманывать некого, а отравлять Ковригину я не собирался. Я не шпион! Единственная моя вина, что люблю Галину еще со студенческих лет. А скрывать свои чувства я не находил нужным…

– Что ж, вполне достаточно и этого, – злорадно сказал иностранец, – не так давно вы объяснились Ковригиной в любви, а когда она не ответила вам взаимностью, вы стали ей угрожать. Вспомните, не спешите с ответом!

– Мне нечего долго думать, такой случай действительно был, – в голосе Подкорытова послышалось негодование, но, чуть смягчив его, он добавил: – Но кому и какое до этого дело?

– Ясно! – незнакомец негромко рассмеялся. – Теперь вам все равно угрожает арест!

– Не думаю, – возразил Борис, все так же решительно, – советский суд сумеет разобраться…

Иностранец в сомнении покачал головой:

– Не стану спорить. Может быть в конце концов вас и выпустят, – он ободряюще похлопал Подкорытова по плечу, – но нервы-то потреплют основательно! Вы невиновны, а вас вдруг посадили! Скандал! Авторитет ваш все равно к черту полетит! А может быть и так, – после небольшой паузы продолжал он, – что вас не арестуют, это – в нашей власти! Но только при условии, что вы дадите нам кой-какие сведения. О, не беспокойтесь, самые пустяковые и для вас совершенно безобидные…

– Какие сведения? Я ничего не знаю, отстаньте от меня, – в сердцах крикнул Подкорытов, рывком поднимаясь со стула, – в тюрьму вы меня загнать хотите, в тюрьму!

Глаза у Подкорытова потемнели, лицо от негодования перекосилось, а кисти рук судорожно сжались в кулаки. Он, нагнувшись, шагнул к выходу.

Внезапно перед ним возник тот же рослый, молчаливый человек, что привел его сюда, жестом он требовал от Подкорытова, чтобы Борис сел на прежнее место.

Это окончательно вывело геолога из равновесия и, не страшась последствий, он, подавшись вперед всем корпусом, с огромной силой нанес удар кулаком в подбородок человеку, преграждающему ему дорогу.

Результат своего излюбленного удара Подкорытов знал; по его расчету противник должен был немедленно упасть, потеряв сознание. Но на этот раз дело обернулось иначе: геолог тут же получил ответный ошеломляющий удар в скулу. И хорошо, что Борис успел вовремя отшатнуться, это движение спасло его, но все же он едва устоял на ногах. Чтобы не упасть, Борис вынужден был ухватиться рукою за подоконник.

Уловив удобный момент, молчаливый человек стремительно подскочил к Подкорытову и, скрипнув зубами от злости, принялся наносить ему удары, куда попало. Наконец, изловчившись, он схватил Бориса за шею и с силой бросил его на пол.

Они долго катались, стараясь подмять друг друга, но силы у обоих были, видимо, равные. Когда же наконец Подкорытов оказался наверху и сжал своему противнику горло, готовый вот-вот задушить его, незнакомец, все время внимательно, но молча наблюдавший за схваткой, повелительно крикнул:

– Перестаньте возиться и встаньте, иначе я разряжу свой пистолет в ваши головы!

Эта угроза и спасла противника Подкорытова: он уже не сопротивлялся и начинал хрипеть.

Борис подчинился приказу и, разжав оцепеневшие пальцы, встал.

Дышал Подкорытов тяжело, глаза, налитые кровью, еще сверкали азартом борьбы. Чтобы успокоиться, он сел на прежнее место, поправляя рубашку и приглаживая волосы.

– Давно бы так, – сказал незнакомец, не спуская с Подкорытова пытливого взгляда и улыбаясь краями губ, – а силенки у вас действительно хватает! Мне еще ни разу не приходилось видеть, чтобы кто-нибудь нашего привратника так ловко отделал.

– Ну, вставай и убирайся вон! – обращаясь ко все еще лежавшему на полу человеку, крикнул незнакомец.

А когда тот ушел, он вновь вернулся к прерванному дракой разговору:

– Задание наше будет самое незначительное…

– Нет, нет! Я отказываюсь, – не слушая, отвечал Борис, отмахиваясь обеими руками, но уже не так решительно, как прежде. – Вы меня на преступление толкаете!

– Прекратите истерику. Теперь уже поздно, – резко сказал второй незнакомец, до этого момента молчавший, – выбирайте одно из двух: или арест и нравственные мучения, или свобода и деньги, а, следовательно, и хорошая жизнь… Если вы откажетесь, вините только себя! Мы имеем возможность так же легко ускорить ваш арест, как и ликвидировать нависшую над вами угрозу…

Борис долго молчал. Потом он, не поднимая головы, почти шепотом пробормотал:

– Хорошо, я согласен!

При этих словах сидевшие за столом люди обменялись между собою какими-то условными знаками. Это Борис успел уловить, хотя и сделал вид, что ничего не заметил.

Иностранец, который вел беседу с Подкорытовым, достал из папки листок бумаги и, положив его перед Борисом, вкрадчивым голосом предложил:

– Ну, а теперь осталось совершить одну пустую формальность – подписать вот этот документ.

В руках иностранца появилась автоматическая ручка.

– На слово не верите? – полюбопытствовал Подкорытов.

– Не в этом дело, – иностранец беспокойно заморгал глазами, – документ с вашей подписью необходим для денежного отчета. Поймите, нас ведь тоже проверяют.

– Ну, тогда что поделаешь? – Подкорытов больше не противился и, внимательно прочитав документ, не спеша, размашисто подписал его и поставил крупными цифрами дату.

У иностранца вырвался откровенный вздох облегчения. Схватив подписанное обязательство, он спрятал его в папку и, не глядя на Бориса, достал из портфеля пачку денег, пересчитал их, положил на стол и уже повелительно сказал:

– Это вам аванс: здесь пять тысяч рублей. Берите и помните: теперь вы в наших руках и никуда не денетесь! А за услугу, даже пустяковую, мы платим очень щедро и денег не жалеем.

Борису ничего другого не оставалось, как спрятать деньги в карман, что он и проделал, ожидая дальнейших указаний.

Иностранец развалился на стуле, закурил, забросил ногу на ногу и, выпуская дым кольцами, удовлетворенно улыбаясь, произнес официальным тоном:

– Представьте себе, гражданин Подкорытов, – он небрежно стряхнул пепел с папиросы, – мы будем откровенны, как коллеги по работе, я заранее знал, что вы дадите согласие сотрудничать с нами. А ваш отказ и разыгранная драка – это только прием! – Заметив, что Борис собирается возражать, иностранец жестом руки остановил его: – Не беспокойтесь, мы это расцениваем только с положительной стороны. Наши люди должны всегда действовать осмотрительно, разумно – в этом уже залог успеха…

– Но все-таки я хотел бы услышать более конкретный ответ: что вам от меня нужно? – Подкорытов смело взглянул в глаза иностранцу.

– Пожалуйста; прежде всего наблюдательность и умение делать выводы на основе логического рассуждения. Раз вы к нам явились по вызову, значит, сами проявили заинтересованность. А когда долго отказывались и не сразу соглашались, – изучали обстановку…

– Не стану возражать. – Подкорытов встал. – Время на исходе, мне пора возвращаться на рудник, я жду задание.

Иностранец тоже поднялся с места:

– В самое ближайшее время вы обязаны выяснить, куда девался дед Мошков, и поставить нас об этом в известность. Кроме того, следить за квартирой водовоза, Петра Афиногеновича. Если он появится на руднике или же на заимке деда Мошкова, также немедленно сообщить нам: в крайнем случае придется прибегнуть к радикальному средству и уничтожить его. Препарат для этого вы найдете у себя дома на столе. Больше я вас не задерживаю, можете возвращаться на рудник…

Выйдя на улицу, Подкорытов невольно усмехнулся: «Проверяют, не иначе, раз такое пустяковое задание дали, – подумал он. – Сразу предложить ответственное дело не решились, боятся. Ну что же, задания почти совпадают. А это уже хорошо».

Подкорытов, направляясь к автобусной остановке, упорно раздумывал, с чего и как начать выполнение полученных заданий.

Постепенно он забыл о недавних переживаниях, глаза его оживились, ему стало почти весело.

Эти задания его очень устраивали не только потому, что они совпадали с поручением Кустова. Главное, что ему теперь были известны планы людей, работающих на этого иностранца. Теперь он, не навлекая подозрений врага, может осмотреть все самые отдаленные уголки тайги.

Нужно только постоянно помнить предостережение Кустова и держаться начеку.

Не спеша, перейдя с одной стороны улицы на другую, выяснив, таким образом, что за ним не следят, Борис, не доходя до автобусной остановки, свернул в парк и, найдя тенистую беседку, устало опустился на скамью.

Решив не возвращаться сегодня домой, Подкорытов принялся, прежде всего, обдумывать план розысков Мошкова.

На рудник он приедет пораньше. С утра надо успеть сходить в тайгу и осмотреть шурф, канавные работы, а потом постараться встретиться с Николаем и подробно расспросить мальчика, когда и куда ушел дед. Ведь прошло уже дней шесть, если не больше, с тех пор, как исчез Мошков, время немалое. А по сообщению Кустова, ушел старик налегке, без продуктов…

«Может быть, нарвался на медведя и стал жертвой несчастного случая, – подумал Борис, но тут же отверг это предположение, – нет, такой оплошности с дедом произойти не может, здесь, надо думать, что-то совсем другое».

Прежде всего, придется осмотреть территорию, прилегающую к руднику, начиная от Лысой горы и кончая шурфом Дорогина, за которым особенно тщательно наблюдала Ковригина в последние дни, может быть, встретятся хоть какие-нибудь следы деда, а это значительно облегчит его поиски.

Придется побывать и на медвежьем увале, куда иногда и в летнюю пору любил старик заглядывать. Гнилое болото тоже пропустить нельзя, хотя искать там тяжело, местность топкая, дед хотя и бывалый человек, но и он ошибиться может: провалился, переправляясь, вот и погиб бесследно. Ну, а последняя надежда на пещеру. Здесь без риска уже не обойтись, в крайнем случае придется путешествовать без мальчика…

Отдыхая в беседке, Подкорытов до мелочей восстанавливал в памяти цепь таинственных событий, которые произошли за этот короткий срок на руднике. При загадочных обстоятельствах отравилась неизвестно откуда появившимся арбузом, как только что сообщил незнакомец, Ковригина, так же как и Гущин водой. Нет сомнений и в том, что исчезновение лесника является звеном той же цепи событий.

Бесспорно, все это связано с открытием Галины Васильевны. Бесспорно, враг разузнал о ее последних работах, хотя хранились они в строжайшем секрете, даже ему она не сочла возможным и необходимым сообщать какие-либо подробности…

Как это ни сложно, но и ему, Борису Подкорытову, видимо, тоже предстоит сыграть немаловажную роль в раскрытии всех этих загадок…

Вспомнив о вещах, найденных у него в столе, и отравлении Ковригиной, которое иностранец считает делом его рук, Подкорытов иронически улыбнулся.

«Ничего, потерпим до наших дней, а время придет, – проговорил Борис мысленно, – оно не за горами, тогда узнаем, кто из нас лучше умеет “проницательно наблюдать и логически мыслить”».

Геолог ночевал в городе у знакомого, а на рудник вернулся с первым автобусом только утром.

Не успел Подкорытов подойти к двери геологического бюро, как встретился лицом к лицу с Николаем Мошковым. Лицо мальчика было заплакано.

– Борис Георгиевич! Почему вы так долго не приходили? – сказал мальчик, трогательно вытирая кулаком бегущие из глаз слезы. – Меня к вам послал Кустов. Я несколько раз был у вас на квартире, на шурф бегал… Дедушки все еще нет… Значит, его на самом деле убили?

Пропустив перед собой Николая в комнату, Подкорытов усадил его на стул и, стараясь успокоить, принялся подробно расспрашивать.

Николай рассказал, как он нечаянно подслушал разговор на конном дворе, который происходил между неизвестным шахтером и новым водовозом, Никифором Ивановичем.

Сообщение внука лесника о странном поведении конюха и о том, что в разговоре со Смельчаком Никифор Иванович несколько раз упомянул фамилию Подкорытова, явилось для Бориса полной неожиданностью, и он решил все это учесть, чтобы потом тщательно проверить…

Подкорытов даже переспросил:

– А ты, парень, часом не путаешь?

– Нет, не путаю, – сказал Николай, вытирая снова навернувшуюся слезу, – я же на сеновале сидел, все видел и слышал!

Рассказ мальчика о радиоустановке, спрятанной в оглобле, вызвал у Подкорытова прилив раздражения.

«Слишком наивно работаете, господа иностранцы, – подумал он, – как бы вам не поскользнуться!»

Вслух же он сказал совсем другое:

– Ничего, успокойся! Придет время, и до них доберемся!

Заметив, что лицо Николая все еще в слезах, Борис догадался, что паренек не все высказал, и тихо, ласково спросил:

– Ну, а зачем плакать? Или тебя кто обидел?

Николай низко склонил голову.

– Никто не обидел, деда жалко. – И, вытирая распухший нос подкладкой потрепанной кепки, добавил: – Шахтер, который стоял рядом с конюхом, ну, которого конюх Смельчаком называл, сказал ему, что какая-то Магда в пещере деда из пистолета убила… Это я точно слышал…

– Магда? Странно… А фамилию этого шахтера ты не знаешь?

– Видел я его несколько раз. Он и на заимке у нас был – сильный, здоровый. Если я его встречу, то узнаю. А вот фамилия его мне неизвестна… Да он же в шахте работает, у вас, на разведке!

Задумавшись над этим и стараясь угадать, кто из шахтеров может быть так близко связан с новым конюхом, Подкорытов от души пожалел, почему не он, а этот парнишка прятался в ту пору на сеновале.

Стараясь запечатлеть в памяти все, что рассказал внук лесника, Борис не сразу заметил, как Николай снова неудержимо заплакал.

– Мне деда жалко, он такой хороший, – всхлипывая, приговаривал мальчик, – как вспомню, совладать с собою не могу, слезы сами бегут из глаз… Вы эту тетрадь возьмите себе, а за это помогите разыскать деда… Я хотел ее передать тете Ковригиной, да опоздал: она сильно заболела.

Тут Николай достал из-за пазухи какой-то сверток и доверчиво протянул его Подкорытову, рассказав, при каких обстоятельствах он ему достался.

Как только Подкорытов взял в руки и развернул сверток, сердце у него сильно забилось: этого он уж никак не ожидал!

Для того чтобы окончательно убедиться, Борис разложил на столе разрозненные листочки, исписанные мелким почерком, корочек у тетради не оказалось. Сомнений не оставалось: в руках у него находились записки Дорогина, от этой мысли у него на миг даже перехватило дыхание…

Теперь Подкорытов окончательно убедился, что внук лесника ничего не выдумывал, а рассказывал сущую правду. Полностью раскрылся теперь для Подкорытова смысл предупреждения Кустова. Ведь если враги узнают, что записки Дорогина попали к нему, за ним в тайге обязательно будут охотиться. «Надо во что бы то ни стало сохранить записки. Отнесу их Рощину, – решил Подкорытов. – Если погибну в тайге сам, записки будут в надежных руках».

Геолог снова вернулся к мыслям о том, куда ему, прежде всего, направиться с Николаем, какой маршрут избрать для розысков деда. Надежда найти старого лесника еще не исчезла у него окончательно, но уже возникло сомнение, удастся ли застать его в живых, хотя от этих горестных предположений Борис всячески пытался отделаться.

Быстро прикинув несколько вариантов поисков, Подкорытов окончательно решил, что сегодня он весь свой опыт и знание тайги применит для отыскания таинственной пещеры, которая, вернее всего, находится за вторым склоном горы Лысой. А Гнилое болото они сумеют обследовать потом, на обратном пути, хотя не менее заманчиво начать поиски именно отсюда, поскольку Николай неоднократно рассказывал, что дед частенько там охотился.

У Подкорытова зародилось сомнение: стоит ли брать с собой в тайгу этого паренька? Неужели он сам не отыщет пещеры? Общее представление о том, где она должна находиться, геолог имел, но все же лучше искать вдвоем, чем одному…

Очень кстати Подкорытов вспомнил тут, как еще в институте, на лекциях полевой геологии, профессор поучал студентов:

– Никогда не пренебрегайте на маршруте услугами местных жителей, стариков и ребят в особенности, этим проводникам – цены нет! Старикам – из-за их опыта, ребятам – по свежести их восприятия, все ребята – прирожденные следопыты!

Первая же практика, которую Подкорытов провел в поле, подтвердила правоту старого профессора…

Сборы продолжались недолго. Отнеся записки Дорогина Рощину, Подкорытов вернулся к себе на квартиру, взял двуствольное ружье с патронами, рюкзак с провизией, брезентовый плащ, позвал сгорающего от нетерпения внука лесника и вместе с ним двинулся в сторону Безымянного ключа.

До заимки Мошкова было далеко, и Подкорытов, энергично шагая за Николаем, который буквально бежал, стараясь наверстать упущенное время, рассеянно поглядывал на просветы неба, проступающие сложными узорами сквозь кроны вековых сосен и елей, и невольно отдался воспоминаниям…

«Вот попробуй тут не удивляться, – думал Борис, озираясь во все стороны, пока тропинка пролегала в непроходимом кустарнике, – кто бы мог поверить, что когда-нибудь найдутся эти записки! Почти пять лет прошло с тех пор, как они исчезли из музея; сколько усилий, средств, времени, даже жизней было потрачено на их розыски! А они, оказывается, на руднике нашлись… Ну и дела!»

Если ему разрешат, он немедленно примется за изучение ценнейших сведений, собранных этим геологом-самородком.

Мысли Подкорытова прервались, когда он услышал предостерегающий шёпот Николая:

– Сюда люди идут, давайте спрячемся, – испуганно говорил внук лесника и тянул Бориса за рукав к огромному кусту черемухи, – зачем зря на глаза попадаться, еще беду наживешь!

Подкорытов безмолвно повиновался мальчику, невольно удивляясь его предусмотрительности. Сойдя с тропинки, они укрылись в густых зарослях.

И тотчас же на этой узенькой тропинке появилось двое мужчин. Шли они торопливо, говорили быстро, и смысл их слов уловить не удалось.

Немного погодя Николай осторожно взглянул из-за листьев куста, глядя прохожим в спину, шёпотом сообщил:

– Вот тот, – он показал рукою, – который идет впереди, рассказал конюху, что деда убила какая-то Магда!

Подкорытов, забыв о предосторожности, стремительно подался вперед и успел рассмотреть пешеходов.

– Это же Шаронов! На проходке разведочного квершлага работает… Тогда мне все понятно! Вот, можно сказать, и узелок нашли, сейчас осталось умело потянуть его, чтобы и весь клубок размотать!

– Значит, вы этого человека знаете? – удивленно спросил Николай, глядя на Бориса широко открытыми глазами.

Подкорытов уклончиво пожал плечами:

– Как рабочего знаю, а кто он такой в действительности, понятия не имею. Можно сделать лишь одно заключение: не наш он человек, вот и все…

Дойдя до заимки, Николай быстро влез на забор, перебрался через него, открыл калитку, которая была замкнута, и пригласил Подкорытова в дом, обещая угостить его холодным квасом.

Увидев на столе записку, Николай, не прикасаясь к ней, вопросительно посмотрел на Подкорытова.

– Любопытно, – проговорил Борис, подходя к столу и развертывая листочек бумаги, – придется прочитать тебе вслух. Слушай внимательно и не перебивай:

«Дед Мошков жив и завтра, не позднее второй половины дня, вернется домой. Для его здоровья необходимо, чтобы он никуда не отлучался из дома в течение пяти – семи дней. Сделайте так, чтобы о его возвращении не знал ни один человек.

Друг».

– Не верю я этому! Не верю! – заметно волнуясь, воскликнул Николай. – Это бандиты подбросили, чтобы мы перестали дедушку разыскивать.

Взглянув на стенные часы, которые показывали уже первый час, внук лесника еще больше заволновался и, чуть не плача, упрашивал Бориса:

– Пошли скорее, Борис Георгиевич, разыскивать деда. Пошли, а то времени, смотрите, уж как много!

– А может быть, в самом деле подождем до завтра? – не совсем уверенно предложил Подкорытов.

– Нет, нет! Ни за что не соглашусь, – громко запротестовал Николай, – тогда вы оставайтесь, а я пойду один.

– Ну что ж, раз так, зови собаку, закрывай избу покрепче, и пойдем, – согласился Подкорытов, вставая. – По правде говоря, я тоже этой записке не особенно верю. Но смотри, после не плакать и не проситься домой, если нам придется в тайге заночевать…

Выпущенная Николаем за ограду рослая, темно-серая с белым пятном на груди дедова собака Дозор, почувствовав свободу, с радостным визгом торопливо забегала по кустам, потом подошла к Подкорытову, деловито обнюхала его и, вильнув хвостом, помчалась вперед, по наезженной дороге.

Николай собрался налегке: на нем были брезентовая куртка, сапоги-ичиги, солдатский вещевой мешок за плечами да чуть сдвинутая на затылок старая помятая кепка.

По хорошей дороге они дошли до кедровника, здесь началась глухая тайга, дорога сузилась, и свернуть в сторону было нельзя.

Дозор все время бежал впереди, иногда останавливался и, следя умными глазами за мальчиком, вилял хвостом и снова порывисто бежал в тайгу.

Перейдя журчащий ручей с холодной прозрачной водой и маленькую полянку, заросшую цветами, Николай, то и дело поторапливая Подкорытова, первым поднялся на небольшую сопку и с возвышенности принялся внимательно осматривать открывающуюся перед ним местность.

Вокруг до самых дальних хребтов простиралась бескрайняя зеленая тайга.

Николай, машинально поглаживая то и дело подбегавшую собаку, долго осматривал долину, зажатую двумя отвесными горами. Задержавшись взглядом на обрывистой горе, вершина которой действительно напоминала лысую человеческую голову, Николай решительно произнес:

– Вот так напрямик и пойдем. – И он указал рукою в сторону горы Лысой.

«Трудно будет отыскать в этом таежном море человека», – подумал Борис, тяжело вздохнув. И тут же спокойно ответил мальчику:

– Напрямик идти лучше, это ты правильно решил, я согласен. Время сэкономим, силу сохраним! Только саму Лысую гору обойдем у подножия, подниматься на нее нет смысла.

– Почему? – удивился Николай.

– Спуск по ту сторону слишком крут и очень опасен, не стоит рисковать!

Николай не вполне согласился с Подкорытовым: он не раз вместе с дедом поднимался и спускался по ту сторону горы. А в прошлом году они еще там, у подножия, медведя выследили и тоже напрямик ходили; чего бояться, он не понимал. Но возражать Борису мальчик не стал.

Уточнив маршрут, Подкорытов и Николай стали спускаться по крутому склону, с трудом пробираясь сквозь заросли молодого сосняка и осинника, обходя огромные валуны и полусгнившие стволы лиственниц.

Сильно припекало полуденное солнце, а когда они достигли болотистой низины, не стало покоя от мошки, которая липла к рукам, лицу и особенно шее. Пришлось остановиться и надеть сетки.

Заболоченную низину обошли быстро. Молодой лес, выросший на гари, кончился и сменился настоящей тайгой. А когда спустились с горного перевала, тайга стала еще гуще…

Услышав в ближних кустах шорох, Николай насторожился, глаза его засверкали охотничьим азартом. Он быстро наклонился, раздвинул ветви, схватил нераскрывшуюся сосновую шишку и швырнул ее в вершину густой ели.

Послышался резкий свист, и очень подвижный зверек с полосатой спинкой и пушистым, как у белки, хвостом поспешно скрылся в дупле.

– А тебе не приходилось слышать про пещеру от самого деда? – спросил Борис, когда они поднялись на очередную крутую сопку и на минутку задержались, чтобы осмотреться.

– Нет, не слышал. Я даже о ней и не знал, а то обязательно бы побывал.

– Вот и я такую же ошибку допустил в свое время, – шагая чуть позади Николая, с сожалением признался Борис, – знал, что пещера есть, где-то возле Гнилого болота. А где именно, не поинтересовался.

Спустя часа три, когда едва заметная тропинка, петлявшая между кустами, привела их к ручейку, Подкорытов решил сделать небольшой привал и, закурив папиросу, присел на огромный сухой ствол поваленной ветром лиственницы.

– Отдохнем немного, а если хочешь, то и покушаем, а потом примемся осматривать тайгу. Сюда, как мне известно, твой дедушка наведывался частенько.

Внук покачал головой и поспешно заговорил:

– Бывал, но редко, а этим летом и совсем сюда не забирался. Давайте лучше начнем искать с медвежьего увала!

Солнце уже клонилось к западу, когда немного отдохнувшие Подкорытов и Николай тронулись в путь. Косые тени в лесу стали длиннее, жара заметно спала, шагать стало легче.

Потянулись кусты голубики, малины. Николай повеселел, сразу набросился на спелые ягоды малины, не пропуская и голубики. Набирая полные пригоршни, мальчик, чуть не давясь, набивал себе ягодами рот и радушно приглашал Подкорытова тоже полакомиться; Николай снова стал ребенком.

Вдали залаял Дозор, перемежая лай жалобным подвыванием, словно звал к себе на помощь.

Николай прислушался, лицо его стало строгим. Бросив недоеденные ягоды на заросшую мхом землю, он дернул за рукав Подкорытова:

– Вы слышите, дядя Боря?

– Ну, слышу. А что?

– Это Дозор какого-то крупного зверя нашел, может даже и медведя. Я это по его вою слышу: на помощь нас зовет! – Не дождавшись ответа геолога, Николай стремглав помчался к месту, откуда все время доносились лай и завывание, все чаще и чаще переходившие в злобное ворчание.

Сомнений не оставалось, Дозор действительно напал на крупного зверя, но в том, что это медведь, Подкорытов пока еще был не вполне уверен.

Сняв с плеча ружье, Борис взвел курки, но не успел сделать и шага, как отчетливо увидел мелькнувшую в зарослях человеческую фигуру.

«Неужели здесь, кроме нас, еще кто-нибудь находится? – с недоумением подумал он, настороженно осматриваясь по сторонам. – А может быть, за нами следят? Тогда надо быть очень осторожным!»

Опасаясь, что его могут застать врасплох, геолог решил поскорей оставить мелкорослые кусты и укрыться на время за толстым стволом ближайшей лиственницы.

Но еще не успел он выполнить этого замысла, как из-за стоящей торчком огромной глыбы гранита показалась рука с пистолетом, и тут же раздался выстрел.

Подкорытов инстинктивно присел, но с его головы все же слетела фуражка. А когда он поднял и осмотрел ее, в околышке оказалась дырка. Вторая пуля с жалобным писком прошла значительно выше головы геолога.

Не желая упускать времени, Подкорытов, прикрываясь кустами, ползком, держа ружье на изготовке, добрался до ближайшей гранитной глыбы и поднялся во весь рост, незнакомый человек стоял к нему боком и трясущимися руками перезаряжал пистолет.

Человек внезапно повернул к нему искаженное страхом лицо и раньше, чем геолог успел прицелиться, вскрикнув, попятился, после чего с невероятной быстротой бросился бежать, оставив возле глыбы, на примятой траве, рюкзак и разостланный плащ.

Понимая, что с двустволкой вступать в поединок с преступником, вооруженным пистолетом, не имеет смысла, Подкорытов за ним гнаться не стал, а поспешил на выручку к Николаю.

Торопливо шагая, геолог соображал:

«Может быть, диверсанты успели проследить, как Николай передал мне записки Дорогина? Да еще рассчитывают, что эти записки при мне? Иначе, какую же другую цель преследовали они, охотясь за мною, как за зверем? Что же, они предполагают, что я так просто расстанусь с этими записками? Как бы не так, держи карман шире!»

Кусты поредели, и Подкорытов вышел на широкую поляну. Оглядев ее, геолог на время буквально остолбенел от изумления и любопытства…

Посаженный Дозором рассвирепевший медведь не спускал маленьких черных, как уголь, глаз с собаки, то и дело открывал розовую пасть с острыми зубами и испускал злобное рычание.

Пес неустанно вертелся возле него и, как только зверь поднимался, намереваясь скрыться в кустах, стремительно кидался вперед и цепко хватал за задние ляжки, заросшие жидковатой шерстью, заставляя медведя снова сесть.

Медведь с поразительной для такой громадины ловкостью вертелся во все стороны, стараясь ударить назойливую собаку могучей лапой с длинными острыми когтями, но каждый раз опаздывал.

Дозор, избегая ударов, рывками хватал зад зверя, с невероятным проворством делал огромные прыжки в сторону на безопасное расстояние и на секунду замирал в стойке, когда медведь снова садился на землю.

– Стреляйте!.. Стреляйте!.. – кричал Николай, прячась за ствол толстой сосны. – Это Дозор нарочно медведя посадил, чтобы удобней было целиться… Дозор – медвежатник. Его дедушка так выучил…

Мгновенно оценив обстановку, Подкорытов чуть подался в сторону, выбрал удобное положение и выстрелил…

Медведь оглушительно рявкнул, тяжело осел, а спустя секунду рухнул на бок и распластался, широко раскинув огромные когтистые лапы.

Умная собака и тут не унялась: увидев, что медведь свалился, Дозор в два прыжка очутился подле него и на всякий случай вцепился острыми зубами в медвежье горло, рванул, из врожденного чувства предосторожности отскочил в сторону, потом снова прыгнул, опять рванул и отскочил.

Когда медведь перестал шевелиться, собака подошла к распластавшейся на земле туше, начисто облизала кровь с горла и тут же спокойно улеглась, вытянув вперед лапы, положив на них голову, не спуская умных глаз с поверженного зверя.

Нервно закурив, Подкорытов почти бегом приблизился к медведю и с любопытством уставился на его массивную тушу.

– Стоит ли снимать шкуру, – сказал немного погодя Подкорытов, – все равно плохая, да и не успеем. Скоро вечер!

Кивнув головой, Николай, не теряя зря времени, достал из-за голенища сапога острый нож дедовской работы, умело распорол медведю живот, вынул сердце, почки, наконец, отрезал огромный кусок мякоти, из которой больше половины отдал Дозору. Завернув мясо в предусмотрительно припасенную тряпку, мальчик уложил его к себе в мешок.

– Это на ужин и дальше на дорогу, – сказал он деловито, – а тушу свежевать не будем. Правильно сказали, сегодня все равно не успеем, уже темнеет. А медведя на всякий случай валежником закроем. – И, помолчав немного, с горделивой улыбкой добавил: – Видели нашего Дозора, как он ловко медведя задержал? Не каждая собака так сумеет!

– Собака хорошая, цены ей нет! Первый раз в жизни пришлось увидеть такую охоту!

– Конечно, интересно, да не очень, – отозвался авторитетно Николай. – Медведь молодой, глупый еще, года полтора ему, не больше, первое лето без матери по тайге гуляет. Вот если бы мы на старую медведицу-муровятницу нарвались, тогда дело другое, и Дозору нелегко бы пришлось с ней. А это – медведь бурый, они не шибко злые… А кто стрелял-то давеча? – вдруг вспомнил парнишка. – Вы, что ли?

«Слышал-таки выстрелы, – с досадой подумал Борис, – до чего же наблюдательный мальчишка». И ответил самым безразличным тоном:

– Я стрелял по бурундуку, да промахнулся…

Пока Николай собирал валежник и закрывал им медвежью тушу, Подкорытов, нетерпеливо переступая с ноги на ногу, озабоченно думал, как им лучше укрыться в тайге от преследователей.

Солнце уже совсем опустилось за потемневшие горы. В тайге вдруг сделалось мрачно, тени сгущались все больше и больше, низкорослые кусты словно растворились в темноте и стали незаметными, хотя в просветах между кронами деревьев еще виднелось прозрачное небо, уже побледневшее и казавшееся очень высоким.

Бориса очень взволновал этот наглый налет бандитов, ведь он стал теперь «своим», в чем же дело?

Поразмыслив, он решил, что о походе в тайгу, видимо, кто-то был предупрежден, поскольку их заранее ожидали здесь. Бандитов было двое, это он хорошо успел разглядеть. Один находился в засаде, а другой все время за ними следил. Теперь положение изменилось к лучшему. Внезапность, на которую больше всего рассчитывали злоумышленники, ими потеряна. Они сами себя обнаружили, и Подкорытов, хотя и старался перед Николаем казаться спокойным, все же то и дело оглядывался по сторонам и не спускал глаз с тех уголков тайги, которые почему-то вызывали у него беспокойство.

Геолог надеялся, что, пока светло и местность хорошо просматривается, опасаться им нечего. С наступлением же темноты можно ожидать всего, и бандиты, выбрав наиболее удобный момент, попытаются снова напасть.

Решив все-таки заночевать в тайге, хотя еще не зная, в каком месте лучше расположиться, Подкорытов прислушался, уже который раз поглядывая в сторону, откуда в него стреляли. Подозрительного он ничего не услышал. В узкой долине стало совсем темно. Кругом ни звука, словно все замерло. И только едва слышалось мягкое журчание струившегося по дну долины маленького ручейка.

Закрыв убитого медведя валежником, Николай вытер тыльной стороной ладони выступивший на лбу пот, посмотрел на глубоко задумавшегося Подкорытова и тоже умолк, сокрушаясь при мысли, что вот они полдня провели в тайге, а о дедушке так ничего и не узнали.

– Завтра поднимемся с рассветом, до восхода солнца, – говорил внук лесника, – и примемся искать дедушку, а то опять сколько времени придется зря потратить на хождение!

– А ночлег удобнее всего устроить возле ручья, – предложил Борис, – костер разведем и ужин сварим, Дозор сторожить будет.

– Зачем у ручья? – не согласился Николай. – Никакого смысла. Куда толковее будет переночевать в дедушкиной избушке, до нее с час ходьбы, там и печь есть, и нары, родник с холодной водой бьет и опасаться там некого!

Подкорытову оставалось только принять предложение Николая о месте ночлега. Поправив за спиною рюкзак и держа на всякий случай ружье в правой руке, он сказал Николаю:

– Пусти Дозора вперед.

– Да он и так уж к жилью тянется, пошли! Показывай дорогу, Дозор! А то совсем стемнеет.

Двигаться по тайге в наступившей темноте стало трудно. Шли медленно, собака часто убегала вперед, но вела себя спокойно. Видимо, ничего подозрительного не обнаруживала. До охотничьей избушки деда Мошкова добрались за полночь. Открыв дверь и найдя в темноте огарок свечи, Николай засветил его, поставил на стол и сбросил с себя вещевой мешок.

Подкорытов огляделся. В избушке было чисто, грубый пол, выложенный очень аккуратно из отесанного соснового накатника, выметен. Небольшая, выбеленная известью кирпичная печь с чугунной плитой для приготовления пищи занимала немного места. Дверь, сколоченная из толстых плах, закрывалась на два крючка фабричной поковки. Узенькое окно, прорубленное в стене, едва пропускало свет. В углу лежали сухие, тонко наколотые дрова и драная береста. Широкие нары, устланные сухою травой, были расположены возле самой печи.

Николай принялся хозяйничать. Сняв ведро, висевшее на деревянном штыре, прибитом к стенке, он направился к выходу.

– Куда? – спросил Подкорытов.

– По воду, надо ужин готовить!

– Далеко?

– Нет, я же вам рассказывал: подземный родник рядом бежит, метров десять отсюда.

– Ладно, иди, да только не задерживайся!

Мальчик посмотрел на Бориса недоумевающим взглядом, не понимая, к чему эти предосторожности, дед его никогда не останавливал, наоборот, даже ругал, если он трусил. Но вслух Николай ничего не сказал и вышел из избы. Дозор последовал за ним.

Подкорытов, попадая в затруднительное положение, всегда ставил себя на место противника и размышлял, что бы он сделал в подобном случае. Такой метод всегда указывал правильный путь и помогал своевременно принять верное решение.

Так он поступил и на этот раз. Борис нахмурился: почему-то сегодня у него ничего не получалось, хотя он несколько раз ставил себя мысленно на место бандитов.

«И в самом деле, – думал он, – что могли сейчас сделать диверсанты? Преимущество внезапности они потеряли, темнотой своевременно не воспользовались. Или же они почему-то не решились, или не смогли выследить, иначе такого удобного момента ни за что бы не пропустили! На избушку тоже напасть трудно. Может быть, злоумышленники надеются на рассвете с нами расправиться? Если они на это рассчитывают, то просчитаются! Неосторожности или оплошности мы не допустим, хотя бы нам с Николаем пришлось потратить на поиски деда целую неделю».

Николай действительно возвратился скоро, с полным ведром прозрачной ключевой воды, холодной и вкусной.

Подкорытов предложил ужина не готовить, печь не топить, костра не разводить. На ужин у них есть сало, вареное мясо, рыбные консервы. Да и горячего чаю не особенно хотелось, сказывалась еще дневная жара, лучше утолить жажду родниковой водой.

Наскоро закусив, сразу легли спать, тщательно закрыв двери.

Зарядив ружье крупной картечью, Подкорытов положил его рядом с собою.

Дозор растянулся у самого порога.

Беспокойство собака стала проявлять только перед самым рассветом. Дозор часто открывал глаза, настораживал уши. В глазах у него загорался злобный огонек.

Когда проснулись первые птицы и тайга оживилась, Дозор вскочил на ноги, ткнул морду в дверь и сердито заворчал.

Подкорытов тотчас проснулся и прислушался. Сначала он различил какой-то шелест, треск сухого валежника, словно кто-то, крадучись, осторожно обходил избушку или осматривал ее.

Потом отчетливо послышались шаги. Подкорытов вскочил, натянул сапоги и схватил ружье. Николай тоже проснулся, встал сбоку окна, из-за укрытия выглядывая в него.

– Я уж давно не сплю, страшно мне, – признался Николай. – Кто-то ходит возле избушки. Один раз мне даже показалось, что человек в окно заглянул.

Борис приблизился к мальчику, и сразу раздался выстрел. Через окно, разбив на мелкие осколки стекло, влетела пуля и вонзилась в дверь.

Понимая, что рискует жизнью, Борис открыл дверь и стремглав бросился к кустам, откуда, по его мнению, стреляли диверсанты.

Целясь по кустам, он два раза выстрелил на ходу, перезарядил ружье и снова выстрелил.

Как тщательно Подкорытов ни осматривал кусты, ему ничего обнаружить не удалось, хотя он слышал, что после второго выстрела кто-то громко крикнул, похоже, что от боли.

– Что же это ты, зверя нашел, что ли, стреляешь не переставая? – услышал Подкорытов чужой насмешливый голос и обернулся.

У избушки стоял дед Мошков, живой и невредимый, с ружьем на плече. Возле него, виляя хвостом, кружился Дозор.

– Дед Афанасий, – всплеснул руками Подкорытов, все еще не веря своим глазам, – откуда?

– Известно откуда, – хриплым от волнения голосом ответил он, – тайгу осматривал. Она, матушка, немаленькая, чтобы осмотреть наш участок, почитай, и в месяц не уложишься.

Услышав знакомый голос, из дверей выбежал Николай и кинулся к деду, раскрыв объятия.

– Дедушка!.. Ты жив, жив! А мы тебя мертвым считаем!..

– Ну, уж и мертвым, – широко улыбаясь, сказал дед Афанасий, лаская внука, – деда Мошкова не так-то легко прикончить. Но только об этом молчи, ни слова никому! – добавил Мошков, с трудом сдерживая волнение. – Вот так будет правильно: был в тайге и все! А если кто спросит, зачем, ответ один: для того и лесник существует, чтобы тайгу беречь. – Обнимая внука, Мошков снова повторил свой вопрос: – Нет, вы мне скажите, не скрывайте, в кого же вы все-таки стреляли?

– Да тут в одних, – Подкорытов улыбнулся, – за нами все следят, зачем только, не знаем… Вот я их и попугал немного… А теперь давайте завтрак готовить, есть хочется. У нас и мясо свежее приготовлено. Вчера мне первый раз в жизни медведя удалось убить!

– Я не возражаю свежатинкой полакомиться. – Дед прошел в избу и принялся щипать на растопку лучину.

За ним двинулись и Николай с Подкорытовым.

– А медведя я вашего видел, – добродушно говорил дед. – Большой, но молодой, поэтому так легко и дал себя убить! Он меня и навел на ваш след… А шкуру-то зря бросили, пропадет она!

– Не до шкуры было, вас разыскивали, – весело отозвался Подкорытов.

Радость встречи с внуком у деда Мошкова была, однако, чем-то омрачена, он был явно озабочен.

«Чудаки, – думал старик, – не за ними, а за мной это охотились!»

– Надул, видать, Смельчак! – проговорил дед вслух и тут же прикусил язык.

– Кто? Как ты сказал? – встрепенулся Подкорытов.

– Да так, говорю, смельчак ты, парень, раз по тайге с дитем бродить не боишься! – спохватился хитрый старик…

Наталья Семеновна Зеленцова приехала на рудник ранним утром.

Молодой шофер такси молчал всю дорогу и, лишь когда показались первые улицы еще не проснувшегося поселка, спросил:

– Вас куда?

Сидя с раскрытой книгой в руках, Зеленцова не расслышала вопроса. Книгу она не читала, а лишь машинально перелистывала страницы, глядя по сторонам и о чем-то напряженно думая.

Очнулась от своих мыслей Зеленцова лишь после того, как шофер, не зная куда ехать, убавил скорость и повторил свой вопрос, но уже более настойчиво.

Принявшись снова перелистывать страницы и, видимо, немного теряясь, хотя внешне лицо ее оставалось совершенно спокойным, Зеленцова небрежно сказала:

– Я еще и сама не знаю куда. На этот рудник я приезжаю впервые. Где мне приготовили квартиру, неизвестно…

Оглядевшись по сторонам и подумав немного, она решила:

– Давайте поедем к рудоуправлению, а там уж я разберусь!

Водитель сразу прибавил скорость, направил машину на главную улицу, а Зеленцова снова задумалась. Больше всего Наталью Семеновну беспокоило то, что она слишком долго задержалась в пути. С тех пор как она выехала на рудник, прошло две недели.

Причин для задержки было много. Сперва Зеленцова не хотела ехать на этот отдаленный рудник и упорно отказывалась от задания.

Но больше всего она боялась совсем другого. С Ковригиной Зеленцова никогда не была знакома, но по отзывам знала, что Галина Васильевна очень способный геолог, сделала много интересных научных открытий, пользовалась авторитетом, и с ее мнением считались даже старые опытные инженеры.

Сумеет ли она заменить Галину Васильевну? Эта мысль больше всего беспокоила Зеленцову.

В это утро новый водовоз встал раньше обычного и принялся усердно возить воду. Причин для этого было немало. Вскоре же после того, как Магда была ранена в пещере дедом Мошковым, водовоз, страшно негодуя, боясь, что план, так тщательно им разработанный, по этой причине внезапно провалится, решил немедленно вызвать для подкрепления группы Альфу.

Никифор Иванович был в душе даже немного доволен, узнав, что Магда вышла из игры: пусть отдохнет, она в последнее время что-то допускала промах за промахом.

Зная все качества международной авантюристки Альфы, которая ради денег способна пойти на любое дело, как бы оно ни было рискованно, он считал, что она сможет послужить достойной заменой Магде. У конюха даже глаза повеселели от этих мыслей, он только не мог себе простить, почему не догадался раньше привлечь Альфу.

Помимо многих других данных, с точки зрения Никифора Ивановича, Альфа была вдобавок прирожденной актрисой. Роль геолога вряд ли кто-либо сумеет сыграть лучше, чем она, тем более что когда-то она уже занималась подобным делом, кое-что прочитала.

Беспокоило его лишь одно: сможет ли Альфа в установленный срок прибыть на рудник? Явись она хоть на один день позже, чем предполагается завершить операцию, – будет полный провал.

Альфа должна была приехать под видом инженера-геолога, направленного главком взамен Ковригиной. Предполагалось, что на руднике она задержится не дольше пяти дней, похитит необходимые документы и скроется.

Но водовоза все время не покидала тревога, что за длительный период, пока Альфа приступит к выполнению задания, из Москвы может приехать настоящий инженер-геолог. Размышляя над создавшимся положением, Никифор Иванович нашел удачный выход, чтобы избавиться хоть от этой заботы. Он поручил специальному человеку следить, начиная с города, за появлением настоящего геолога из главка, и в случае приезда инженера убрать его любым способом, не допустив появления в поселке.

Теперь же произошла какая-то путаница, и разобраться в ней Никифору Ивановичу пока не удавалось. Получив ночью извещение, что утром на рудник приезжает новый геолог, назначенный вместо Ковригиной, водовоз сначала обрадовался, а потом снова забеспокоился: в шифровке ничего не было сказано, кто этот человек, настоящий инженер из Москвы или же Альфа? И подпись была какая-то непонятная…

Чтобы выяснить достоверно, кто же в конце концов прибудет на рудник, Никифор Иванович решил сам не пропустить момента, когда такси подойдет к зданию рудоуправления.

Правда, он не видел Альфу несколько лет, не знает, как она будет одета, но черты ее лица, надо полагать, не особенно изменились, да и ее манера держать себя ему известна. В крайнем случае он даст условный сигнал, в значение которого она наверняка посвящена.

Вообще вся эта неделя у конюха выдалась необычайно хлопотливой. Неожиданное появление мистера Икса в городе, недалеко от рудника, где он принял участие в вербовке Подкорытова, заставило водовоза насторожиться. Цель своего приезда мистер Икс так и не объяснил. И особых полномочий пока не предъявил, но вел он себя как старший над всей группой.

Думать над этим Никифору Ивановичу приходилось немало.

Либо разгневанное начальство прислало из-за границы мистера Икса по причине задержки с выполнением задания. Тогда этот авантюрист войдет в дело в последний момент, к шапочному разбору, и припишет себе впоследствии все заслуги Никифора Ивановича и его группы.

Либо…

Либо мистер Икс действует по собственной инициативе, следовательно, все ему стало каким-то образом известно, и он не столько будет помогать их группе выполнять задание, сколько всячески мешать.

Оба эти варианта были в одинаковой степени неприятны. С большим трудом взяв себя в руки, Никифор Иванович решил приблизить день операции, а в своих поступках проявлять еще больше, чем до этого, осторожности.

И еще одно обстоятельство тревожило конюха. Вчера, слегка понукая неторопливого коня и распевая вполголоса свою бесконечную песню без слов, он, по обыкновению, окинул равнодушным взглядом витрину фотографа, где в целях рекламы выставлялись наиболее удачные снимки.

Унылая песня Никифора Ивановича внезапно оборвалась. Хорошо, что поблизости никого не было и никто не видел, как он побледнел: в самом центре витрины были вывешены четыре цветных портрета…

Это был условный сигнал. Но почему портретов оказалось четыре, когда их не могло быть больше трех?

По договоренности, необходимо было произвести взрыв пещеры и электростанции спустя столько дней, сколько портретов будет вывешено в окне рудничной фотографии.

Никифор Иванович с трудом оторвал взгляд от снимков. Прислонившись спиной к бочке, он повторял про себя слова, сказанные его сообщником при последней встрече:

«Запомните, если цветных портретов будет четыре, – это означает, что вам угрожает опасность. Выполняйте задание не позже как в суточный срок и немедленно исчезайте!

Если портретов будет пять, – значит, нас выследили, получился провал, бросайте все и скрывайтесь!..»

Никифор Иванович с трудом подавив в себе чувство страха, тронул лошадь и замурлыкал свою любимую песню.

Это произошло вчера. А сегодня Никифор Иванович начал с рассветом развозить воду, чтобы пораньше проехать мимо фотографии и посмотреть, что скажет витрина. Портретов было по-прежнему четыре. Это у него вызвало еще большую тревогу. Значит, надо было немедленно действовать!

«Успеем, все сделаем, не будь я Никифором Ивановичем! Не задержалась бы только с приездом Альфа… В крайнем случае и без нее обойдемся», – успокаивал он себя, дрожащей рукой подгоняя нерасторопную лошадь…

До начала занятий в рудоуправлении оставалось еще больше часа, когда Никифор Иванович, проезжая мимо, увидел новую легковую машину, из которой с двумя чемоданами в руках вышла приезжая.

На секунду Никифор Иванович придержал лошадь, пытаясь получше рассмотреть приехавшую женщину, и крепко выругался про себя. Ему на первых порах так и не удалось установить, кто она такая: своя или чужая? Глаза водовоза, очень близко посаженные к ястребиному носу, гневно сверкнули и тотчас же погасли. Никифор Иванович вовремя сумел сдержать свой порыв.

Заметив водовоза, Зеленцова словно случайно бросила на него взгляд и отвернулась, поджав губы. А водовоз вытащил из кармана брюк зеленый носовой платок и стал усердно вытирать им лоб и шею. По цвету платка и по нервному поведению его владельца Альфа должна была сразу догадаться, что им сегодня же при любых обстоятельствах надо встретиться…

Приезжая женщина и на этот сигнал никак не реагировала.

На Зеленцовой был легкий плащ, высокая ростом, с белокурыми, рассыпающимися по плечам волосами, миловидным, не тронутым загаром лицом, голубыми, задумчивыми глазами, она, выйдя из машины, слегка поежилась от утренней прохлады, отпустила такси и направилась в здание.

Возле широкого крыльца в галошах на босую ногу стояла уборщица тетя Шура.

Дойдя до нее, Зеленцова, поправив на голове простенькую шляпку, хорошо гармонирующую с ее костюмом, о чем, видимо, знала и сама хозяйка, как можно более ласково проговорила:

– Скажите, бабушка, рудоуправление здесь помещается?

Уборщица выжала тряпку, встряхнула ее и только тогда посмотрела на приезжую.

– А вы кто такая будете? – спросила она вместо ответа и бросила тряпку себе под ноги: приезжая ей почему-то сразу же не понравилась.

– Инженер-геолог, на работу приехала, – охотно представилась Наталья Семеновна. – Где бы мне устроиться? Я так за дорогу устала, так измучилась, что едва на ногах стою!

– Верю, милая моя, – равнодушно проговорила тетя Шура. – Эта самая и есть контора! Но занятия у нас начинаются в восемь, а сейчас еще семь, только что гудок прогудел.

– А могу я пройти в контору? – с располагающей улыбкой спросила Зеленцова. – Я ведь будущий ваш сотрудник, из Москвы послана на работу!

– Верю, верю, милая, вижу, что своя и что устала, – у нас дежурный имеется по рудоуправлению, дойду до него и скажу про вас. А фамилия-то ваша, милочка, как будет?..

– Наталья Семеновна Зеленцова.

Тетя Шура по-прежнему недоверчиво еще раз оглядела нового геолога. И только поднявшись на крыльцо, перед самыми дверями, она повернулась вполоборота и холодно предложила:

– Обратитесь лучше, милая моя, сами к дежурному, для этого он и поставлен, вдруг я еще что-нибудь, по старости своей, напутаю. А я только скажу ему, что приехала, мол, такая– то…

«Она, однако, странная», – подумала Зеленцова, и сквозь слой пудры на ее лице заметно проступил яркий румянец от неприятного чувства, вызванного разговором с уборщицей.

«Все зависит от первой встречи, какое я произведу впечатление, – решила Наталья Семеновна. – Мне здесь, после Ковригиной, будет нелегко, ее все уважали, даже сторожиха и та недовольна моим приездом! Эта старуха встретила меня явно неприветливо. Может быть здесь, на руднике, в этой глуши, всех вновь прибывших так встречают? Ну и пусть как угодно меня принимают! Это еще лучше: чем меньше знакомых и друзей, тем больше времени останется для выполнения задания. Придется просмотреть все анализы, над которыми сидела в последнее время Ковригина, изучить ее отчеты. Нет-нет, это меня не пугает, очень скоро, может быть, обо мне весь рудник заговорит!»

Пока уборщица ходила к дежурному, Зеленцова старалась хотя бы в общих чертах рассмотреть рудник. Гору, где добывали медную руду, она сразу узнала. Прямые, чистые улицы, опрятные дома поселка ей понравились. Тайга, залитая ярким утренним солнцем, еще больше украшала рудничный поселок, расположившийся у подножия высокой сопки.

Потом Наталья Семеновна стала гадать: где может быть расположен ее будущий кабинет, химическая лаборатория и кто ею заведует. Если мужчина, это лучше, с женщиной ей труднее будет ужиться.

Возвратившись от дежурного по рудоуправлению, тетя Шура сообщила приезжей, что ей приготовлен номер в гостинице. Главный инженер сможет принять ее только во второй половине дня. Управляющего рудником тоже нет, он уехал в город.

В глазах приезжей после всех этих сообщений тетя Шура уловила мелькнувшее недовольство. Это ее удивило, но она не решилась проявить любопытство и, после минутной паузы, стараясь быть приветливой, добавила:

– Если желаете, провожу вас до кабинета дежурного. А вещи можно оставить здесь, они никуда не денутся!

Зеленцова ласково сощурилась и, почти совсем закрыв длинными ресницами выразительные глаза, вкрадчивым голосом проговорила:

– До чего вы хорошая, услужливая… А скажите, тетечка, гостиница далеко находится от рудоуправления? Мне ведь здесь больше всего бывать придется. Просто терпения нет. Все о новом месте узнать хочется. А потом еще скажите, что случилось со старшим геологом, который работал до меня?

– Гостиница близко, а Галина Васильевна внезапно тяжело заболела, и ее увезли в больницу. Что с нею – не знаю, милочка, не знаю, – не оборачиваясь, отозвалась тетя Шура, на глазах у нее навернулись слезы, – разве мне до этого! С вечера начну и едва к утру успеваю чистоту навести в помещении. Устаю, года сказываются. А директор у нас строгий, беспорядка и грязи не любит.

Многое повидала тетя Шура на своем веку, глаз у нее был наметанный. Она безошибочно чувствовала, хороший перед ней человек или плохой. Вот Галина Ковригина ей сразу понравилась… А эта? Смазливенькая она, ничего не скажешь, да только глаза у нее какие-то хитрые, все по сторонам смотрят…

Проводив приезжую до кабинета дежурного, тетя Шура снова принялась за работу, но ей не давало покоя какое-то тягостное чувство.

К разговору, который происходил между приезжей женщиной и дежурным инженером по рудоуправлению, тетя Шура не прислушивалась, он ее не интересовал. Поняв только, что приезжая должна будет заменить Галину Васильевну Ковригину, старуха сразу вспомнила свою квартирантку, так нелепо пострадавшую, и совсем расстроилась.

Подняв голову, тетя Шура смахнула рукой невольно накатившиеся на глаза слезинки и в этот момент ясно расслышала, как приезжая многозначительно сообщала дежурному:

– Я внучка известного геолога Дорогина, слыхали, должно быть, о нем?

Дежурный по рудоуправлению, молодой инженер Игнатов, растерялся при виде Зеленцовой: он словно завороженный в упор смотрел на ее миловидное лицо, не зная, что сказать и как ответить.

Это Наталья Семеновна сразу почувствовала.

– На руднике я нахожусь недавно, с месяц, не больше, – облизывая языком пересохшие от волнения губы, смущенно сказал Игнатов, – про Дорогина еще ни разу не слышал. – Краснея, он добавил: – Я по специальности горняк, а не геолог…

Тетя Шура недоумевала. На ее лице отразилась растерянность. Постояв перед дверями кабинета дежурного, она, не слыша больше голоса приезжей, принялась домывать пол.

«Внучка известного геолога Дорогина, – повторила она про себя слова приезжей и тут же составила о ней твердое мнение: хвастунья или просто обманщица, у Василия Степановича была другая внучка, меня провести трудно».

Закончив уборку, тетя Шура нехотя перетащила с улицы в помещение конторы тяжелые чемоданы приезжей и вышла из рудоуправления.

Продолжая думать о странной гостье, она невольно ускорила шаг, хотя до дома было недалеко и торопиться было незачем. Время от времени старуха косо посматривала по сторонам, словно остерегаясь какой-то опасности. Почувствовав колючий холод, пробежавший по спине, тетя Шура почти бегом дошла до квартиры. Положив на стол сумку, она, вопреки обыкновению, вместо того, чтобы сразу же начать готовить завтрак, сперва подняла крышку сундука, обитого наискось узкими полосками желтой жести. Квадратный альбом с голубыми плюшевыми корочками лежал на самом дне, бережно завернутый в чистое холщовое полотенце.

Достав из альбома небольшую фотографию, тетя Шура внимательно поглядела на нее и грустно улыбнулась, потом положила альбом на место, а карточку оставила у себя. Затем она вынула из-под покосившегося от времени стола изношенную, без ручки, корзинку, где хранился лавровый лист, и, порывшись в ней, извлекла сверток пожелтевших от времени исписанных мелким почерком бумаг.

Некоторое время она стояла в глубокой задумчивости… Эти бумаги и, в особенности, фотографии навеяли ей дорогие для каждого человека воспоминания о годах юности, о ставшей для нее родной семье Дорогиных. Медленно текли минуты. Наконец тетя Шура решительно встала, смахнула невольно набежавшие слезы, торопливо завязала в головной платок бумаги и карточки и вышла на улицу, закрыв квартиру на небольшой висячий замок.

Если бы только знала Ковригина, что в одном доме с нею, совсем рядом находятся неизвестные ей документы Дорогина! Но Галина тщательно оберегала государственную тайну и даже с тетей Шурой ни разу не поделилась тем, насколько интересует ее все, относящееся к Дорогину. А старуха в свою очередь имела смутное представление о занятиях квартирантки и не подозревала, что хранит часть тайны, раскрытию которой отдавала Ковригина все силы…

Бережно прижимая к себе сверток, тетя Шура быстро шагала по городскому тротуару, продолжая размышлять. Для нее эта приехавшая утром женщина могла быть кем угодно, даже и инженером-геологом, но только никак не внучкой Дорогина.

С этой мыслью тетя Шура и вошла в указанный ей Гущиным дом.

– Майор Аненков занят, – сказала Веселковой сидящая за письменным столом белокурая девушка, – к нему недавно зашел товарищ Кустов с рудника.

– Вот и кстати, милая, – оживляясь, проговорила тетя Шура, – мне и надо как раз того и другого. Скажите, что меня послал Степан Петрович Гущин!

– Гущин? – удивленно спросила девушка. – Как он мог вас послать, когда его и в городе нет?

– А уж это я не объясню. Ты только скажи, что пришла тетя Шура от Гущина.

О многом из того, что говорил Кустов, сидя перед письменным столом в кабинете, Аненков и сам смутно догадывался, но кое-что в его словах было ново и неожиданно для майора.

Кустов был, по обыкновению, спокоен. Аненков же заметно волновался. Он думал с тревогой: «А вдруг наши не успеют, не учтут, упустят какую-нибудь пустяковую на первый взгляд мелочь, тогда враги добьются своего: взорвут и пещеру и электростанцию! Страшно представить, к чему это может привести! Ведь если рудник выведут из строя даже на полгода, то прекратится изучение и уже начатая, хотя и в небольшом объеме, добыча минерала Дорогина. А главное, при взрыве могут погибнуть сотни ни в чем не повинных людей. Нет, при ликвидации этой банды должны быть учтены все обстоятельства», – мысленно повторил Аненков и спросил:

– А как вы, Валентин Романович, расцениваете появление близ рудника мистера Икса? Или это объясняется важностью задания или же недоверием к коллеге Икса Никифору Ивановичу? Как я вас понял, они – агенты одной разведки?

– Это не совсем так, – негромко отозвался Кустов. – Нам известно, что непосредственно Иксу поручено взорвать электростанцию. Он послан как бы в помощь Никифору Ивановичу, на самом же деле у него совершенно иные цели… Вообще говоря, на минерал Дорогина, как мухи на мед, слетелись разведчики многих стран. Не сомневаюсь, что, кроме военных агентов, здесь орудуют и доверенные лица крупных монополий. А что касается Икса, как его называют… Что ж, Икс – давний агент одной иностранной разведки… Я уже не впервые сталкиваюсь с ним. – Кустов умолк и после продолжительной паузы задумчиво сказал: – Да, сколько раз мне уже приходилось в прошлом встречаться с мистером Иксом и с Никифором Ивановичем. И вот, имея все возможности их задержать, я в последний момент по известным причинам не брал, а оставлял их до более удобного случая.

– А на этот раз так не может произойти? – спросил тревожно Аненков.

– Думаю, что нет! – ответил Кустов, продолжая развивать свою мысль. – Удобный случай, который я так долго ждал, наконец, наступил.

– Это хорошо. – Аненков оживился, в его глазах засверкал огонек, плечи выпрямились. – Но кто же такой в действительности этот новый конюх, Никифор Иванович? Бывать на руднике вы мне запретили. И это понятно. Здесь же, в городе, он появлялся только один раз. И хотя я находился далеко от Никифора Ивановича, внешние приметы его я уловил… Они мне напоминают того человека…

Кустов с любопытством взглянул на собеседника и, нахмурившись, промолчал.

– Или еще вот такой факт, – продолжал Аненков, – который подтверждает правильность моих предположений: появление мистера Икса…

– А что вам известно о нем? – заинтересовался Кустов.

Аненков смутился, видимо, не ожидая такого прямого вопроса.

– Да что же, – ответил он смущенно, – знаю точно, что Икс – негодяй отъявленный, а кому он служит, пока не знаю.

Кустов рассмеялся.

– Негодяй-то он негодяй, – начал он, снова став серьезным, – но не простой, а особенный – убежденный. Вкратце вот вам его биография: в Первую мировую войну служил по ведомству пропаганды, болтался в России, вынюхивал, что возможно, в пользу чьей-то разведки. Шнырял главным образом по горным районам…

– Ну, а теперь? – не терпелось Аненкову.

– Теперь? Позже он снова объявился под крылышком ведомства пропаганды, когда оно по совместительству стало заниматься и разведкой… Ну, а сейчас он связан с мощным химическим концерном и одновременно имеет полномочия от военной разведки… С интересующим вас человеком Икс, по моим сведениям, уже встретился, здесь, на руднике, так сказать, принял от него рапорт.

– Вот как?! – воскликнул Аненков.

– Какой же вы из этого факта делаете вывод? – Кустов покосился на Аненкова.

– Откровенно говоря, это вывод из вашего сообщения. Раз появился мистер Икс, значит, Никифор Иванович и есть именно тот самый человек. Они, несомненно, следят друг за другом!

– И не только следят, – прервал его Кустов, – но все время страшатся, как бы один не обманул другого, а документы, за более высокую плату, конечно, за место в военной разведке, не попали бы прямехонько в сейф к какому-нибудь заинтересованному в этом капиталисту.

– Значит, Никифор Иванович – это…

– Да-да, правильно! Он самый, – не дав ему закончить фразу, быстро проговорил Кустов.

– Следовательно, мы их накроем обоих вместе! – помолчав немного, заметил Аненков, вопросительно глядя на Кустова. – Ну, а нет опасности, что они нас опередят?

– Такая опасность в нашей работе существует всегда, – спокойно отозвался Кустов, – задача советского чекиста в том и заключается, чтобы предусмотреть и предотвратить любую опасность. Ни один участник группы не должен скрыться!

– Кстати, – спросил Аненков с усмешкой, – когда будем брать Подкорытова? Мы намечали – сегодня.

– Сейчас Подкорытова снимать рано, – возразил Кустов, – он нам еще пригодится!

Кустов курил и с наслаждением пускал к потолку кольца дыма. Красивое лицо Валентина Романовича было сурово и сосредоточенно. Аненков терпеливо ждал, что собеседник скажет дальше.

– Ведь вот как интересно получилось, – продолжал Кустов с легкой улыбкой, – никогда не ожидал, чтобы эти типы стали действовать сразу и старыми и новыми методами… Ну, как я и предполагал, они попались на нашу приманку: так и идут все время у нас на поводу… Они думают: наглость, нахальство – самый совершенный способ разведывательной работы.

– А в чем их новый прием? – спросил Аненков.

– Приемы очень несложные, – ответил Кустов, – так сказать, большой джентльменский набор: шантаж, запугивание, обещание денег… и одновременно компрометация – взять и подбросить Подкорытову всякую дрянь в письменный стол… При этом рассуждают они так: не станем же мы сразу Подкорытова арестовывать. А за это время он успеет сделать кое-что для них.

– Да, наивно, – согласился Аненков. – А ведь это же опытные бандиты, со стажем!

– И с немалым стажем. Но они всегда попадаются на одном и том же. И голубой этот яд придумали, чертовщиной думают нас испугать, и магнитный аппарат неплохо сконструировали… А нашей психологии, характера простого советского человека не понимают и не поймут никогда! Вот вам пример… Приходит ко мне работница из коммунального отдела и заявляет: «Водовоз Никифор Иванович не наш человек». Начинаю расспрашивать, и что же оказывается? Водовоз не в меру всем интересуется, даже тем, чем ему не положено, и с упряжью справиться не может. Этот Никифор Иванович несколько раз пытался проникнуть в огород, где Ковригина с агрономом опыты производили, однажды даже силу пытался применить, да тетя Шура оказалась не из робких…

Кустов иронически покачал головой.

– Не завидую Никифору Ивановичу, – улыбнулся он, – русского, советского человека не так-то легко обмануть… А они все еще считают, что чем проще человек, тем легче его привлечь на свою сторону. Не те времена! Россия нынче не та, что была раньше, неузнаваемой она стала, а люди тем более! Водовоз и его друзья этого не понимают, на этом и голову ломают…

Собеседники некоторое время помолчали. Потом Аненков спросил:

– Ну, а как «Гранит», действует?

– А как же, – отозвался Кустов, – «Гранит» – молодец! Только связь с ним в последнее время по некоторым причинам была очень затруднена… – Он рассмеялся. – Тут непредвиденный случай произошел… Внук лесника Николай взял да и встряхнул их рацию! А по ней Никифор Иванович давно уже не со своими, а с нами работал… А шифр мы от «Гранита» имели, он ведь у них основной радист…

– Да, и рация свое дело сделала?

– Основное сделала… Вызвал Никифор Иванович по этой рации свой самолет…

– Да?

– Иностранный самолет груз в тайгу сбросил, только не туда, куда Никифор Иванович просил: ему помешали! Ну, а вместо ожидаемого ими самолета мы свой послали! Необходимо было не вызывать у них тревоги.

– Но взрывчатку-то все же сбросили?

– Да, сбросили! – Кустов многозначительно подмигнул собеседнику.

– Понимаю, понимаю, вот это здорово! – усмехнулся Аненков. – Теперь мне почти все понятно. Ну, а фотограф тоже из ихней группы? Его здесь не один десяток лет знают, помнят, как он в шахте работал, как ногу изувечил. Вот с тех пор и занялся фотографией…

Набежал ветерок, оконная шторка вздулась, как парус в непогоду, и, поднявшись чуть не до самого потолка, медленно опустилась. В кабинете повеяло ароматами близкой тайги.

– Нет, фотограф не с ними, – сказал Кустов после короткой паузы, – он человек честный, на нас работает!

– Спасибо, обрадовали, а я-то уж думал, и его затянули, – с облегчением откликнулся Аненков.

– Нет, нет, он тут ни при чем, – подтвердил Кустов, – это я виноват. Мы установили, что сигналом для совершения диверсии послужат выставленные в витрине цветные портреты, я этим и воспользовался.

– А фотограф об этом знает?

– Нет. Пришел я к Илье Рогову вечером, попросил вывесить цветные карточки, и все… Он даже и не поинтересовался зачем. Их фотограф не доехал…

– Мне докладывали, в витрине висят четыре портрета, – усмехнулся Аненков.

– Четыре… Уж два дня подряд. Полагаю, что Никифор Иванович совершенно сбит с толку!

Взглянув на часы, Кустов устало потянулся и сказал:

– Я так подробно вас проинформировал потому, что дело близится к развязке. Вот только нового геолога поджидаю… – Тут он рассмеялся. – Мы оба – Никифор Иванович и я – ждем ее с одинаковым нетерпением. Ну, а у вас все готово?

– Все. Пришлось включить в группу еще директора рудника Рощина. Без него мы не обойдемся. Вы не возражаете?

– Нет-нет. Если вы это считаете необходимым, пожалуйста.

Кустов еще хотел что-то добавить, но тихо скрипнула дверь, и в кабинет вошла тетя Шура с плотно сжатыми губами. Шагнув вперед, она остановилась, застеснявшись. Волнение не дало ей возможности сразу заговорить, она озабоченно переводила взгляд с Кустова на Аненкова и обратно.

Кустов не стал нарушать молчания тети Шуры. Уже немного изучив ее характер, он знал, что если она раздумывает, то значит, это неспроста.

«Успокоится и сама расскажет, с какой целью явилась!» – подумал он, делая вид, что не замечает ее состояния и внимательно рассматривает что-то сквозь открытое настежь окно кабинета.

Солнце уже высоко поднялось над зелеными кронами леса. По высохшему после ночного дождя шоссе прошла груженая автомашина, оставляя позади себя клубы пыли и запах отработанного бензина.

Тетя Шура подняла руку и положила на стол легкий сверток, из которого выпала фотографическая карточка.

– Не может она быть внучкой Дорогина! – с негодованием проговорила тетя Шура, показывая рукою на фотографию.

– Непонятно! Присядьте, успокойтесь и не спеша расскажите, при чем здесь внучка Дорогина? – настороженно переспросил Кустов.

Тетя Шура присела, помолчала и уже более спокойным тоном проговорила:

– Сегодня утром к нам приехала молодая женщина, инженер-геолог. Я как раз домывала пол. Фамилия ее Зеленцова. Она называет себя внучкой Дорогина.

Кустов встрепенулся, глаза его блеснули.

«Неужели это она, – подумал он с беспокойством. – А может быть, послали из Москвы настоящего геолога? Надо сегодня же разобраться».

А тетя Шура, уже успокоившись, подробно рассказывала.

Уж ей ли не знать Василия Степановича и его семью, она всю свою юность провела с ними! Жена Дорогина ее читать и писать научила.

– У них было две дочери, – тетя Шура, в подтверждение своих слов, показала на принесенную фотокарточку. – Любочка – старшая и Ниночка – младшая, которая умерла неизвестно от чего. Она даже не болела, Василий Степанович говорил, ее отравили. Любочка, став взрослой, многим напоминала отца. Вышла замуж она перед самой революцией за инженера-химика, его звали тоже Василием, что особенно нравилось Дорогину. Фамилии его она не помнит.

Сама тетя Шура после замужества больше уж не встречалась с Дорогиным и даже переписки с ними не поддерживала. Этого она до сих пор не может себе простить… Но кое-что она знала о них понаслышке. Муж Любови Васильевны ушел в Красную Армию добровольцем и погиб в бою. Дочь, которая осталась после него еще грудным ребенком, назвали Зинаидой. Где она, что стало с нею, – тете Шуре неизвестно. Значительно позже до нее случайно дошли слухи, что Зинаида выдалась в деда, окончила горный институт, стала инженером-геологом. Но правда это или нет, она определенно сказать не может.

Слушая с неослабным вниманием этот бесхитростный рассказ, Кустов одновременно изучал фотокарточку. Василий Степанович Дорогин сидел на стуле, чуть откинувшись назад, с маленькой девочкой на руках (Ниночкой – как объяснила тетя Шура). Его жена, с красивыми, близорукими глазами и старомодной пышной прической, прижалась к мужу и, видимо, старалась удерживать старшую дочку в той позе, которую подсказывал фотограф, от этого улыбка на ее лице казалась немного неестественной. А позади них стояла молодая девушка с задумчивым взором, в простом, но со вкусом сшитом платье.

– Это вы, тетя Шура? – спросил Кустов. Она кивнула головой, не прерывая рассказа.

– Значит, вы думаете, что приехавшая женщина выдает себя не за того, кем она является на самом деле?

– Инженер она или нет, спорить не могу, – тетя Шура развела руками, подчеркивая свою беспристрастность, – но что она не внучка Дорогина, в этом я уверена!

Высказав это, она еще раз взглянула на фотокарточку, потом на Кустова, следя за тем, какое на него произведет впечатление ее предположение, и озабоченно добавила:

– Я дома мало бываю, чаще на народе или в рудоуправлении и вижу: что-то неладное у нас происходит!

Кустов снова насторожился.

– Я вам и сказывала про нового водовоза, который за дядю Петю остался, но… – Она слегка смутилась. Кустов подбодрил ее, и тетя Шура быстро оправилась: – В баню не ходит! Белье в стирку не отдает. Лошадь запрягать не умеет. Едет по дороге, телега скрипит, даже мне за него стыдно. И все сидит и сидит – не дома, так на конном дворе. А ухо все дергает и дергает, словно оно у него чешется. Одним словом, подозрительный он человек!

– Вот, слышите? – кивнул Кустов Аненкову. – А что я вам говорил? Вот вам и второй пример из той же области!

– Может быть, вы мне не верите, – в голосе старушки прозвучала обида, – но я ошибиться не могу: наш водовоз – не водовоз, он кто-то другой, но кто, я не знаю… – Тут она совсем сконфузилась, умолкла и торопливо засобиралась. – Вы уж простите меня, старуху, если что лишнего наговорила. – Она махнула рукой и совсем уж хотела уйти, но вспомнила что-то и добавила: – Совсем память стала никудышной! Вот какие-то документы от Василия Степановича Дорогина остались. Очень боялась я, чтобы их не украли. Не один десяток лет в старой корзине я их хранила! А теперь вам отдам, может, чем пригодятся.

– А мы знали о том, что документы Дорогина у вас находятся, – улыбнулся Кустов, – но верили, что сами принесете. Потому и не торопили.

Кустов, закрыв за тетей Шурой дверь и присев на край письменного стола, разглядывал дышащую зноем безоблачную синеву неба и безбрежную даль тайги. Глядя на эту картину, он видел сейчас как бы весь наш Союз, необъятные его просторы…

– Вот еще что, – проговорил он медленно и тихо, как бы про себя, – эти господа, ведя с нами войну – холодную войну, как они называют ее на своем зверином диалекте, – забывают подчас, что они воюют на чужой территории, а мы обороняемся на своей… И что поэтому народ – с нами! Народ наш хочет мира, а они несут с собой войну. Уж по одному этому они ненавистны любому советскому человеку! – Кустов встал и, вынимая из кармана блокнот, добавил: – Возьмите вот эту тетю Шуру… Да узнай она, кто такой новый водовоз, так эта простая женщина сразу же утопила бы его в своем помойном ведре, а уж потом пришла бы сюда и рассказала… Трудно этим господам заниматься разведкой у нас: весь наш народ помогает разоблачать их!

Кустов раскрыл блокнот. Мечтательность с него как рукой сняло, он сразу стал сухим, подтянутым и деловитым.

– Ну, а теперь, – обратился он к Аненкову, – давайте приступим к делу. Операция близится к развязке! Слушайте внимательно и запоминайте!

…Наступал рассвет, тайга только что проснулась и почти сразу наполнилась разноголосым птичьим гамом и щебетом.

Дойдя до Гнилого болота, Смельчак остановился и с минуту внимательно глядел по сторонам, сдерживая дыхание. Легкий шорох впереди, за густым кустарником, встревожил его. Но, не обнаружив ничего подозрительного, он успокоился и устало посмотрел вдаль.

«Скорей бы конец! – думал он. – Ведь вот какая напоследок каша заварилась! Вчера за Подкорытовым охотились, а ведь предупредили, что он теперь – свой: не иначе как этот новый агент орудует, как его, Икс, что ли… И Силач на его сторону переметнулся, думает, там дороже заплатят… Свой своих не признает! А глупо… И совсем зря могли человека погубить! Думают, так и будет Подкорытов эти документы с собой таскать… Не такой уж он простак!»

Небо на востоке чуть-чуть порозовело.

«Успеют ли? – подумал Смельчак, но сразу же погасил сомнение. – Успеют! Сегодня должно все завершиться!»

В эту напряженную минуту он жил и действовал на пределе сил. Стараясь избавиться от назойливых мыслей, которые нахлынули на него сейчас, когда дело близилось к развязке, он напряг всю свою волю. И тут же услышал строгий окрик Никифора Ивановича:

– Шагать быстрей! Не задерживаться!

Нового геолога Натальи Семеновны Зеленцовой в группе не было, почему так распорядились, Смельчак не знал. Если эта Альфа – подставное лицо вместо погибшей Ковригиной, о чем в свое время ставил его в известность Никифор Иванович, то ей поручено похитить документы и концентраты минерала Зет и исчезнуть с рудника в момент взрыва, а сейчас она должна быть здесь! Кто же тогда Зеленцова? Настоящая, что ли?

В отношении Хозяина к Смельчаку за это время никаких изменений не произошло, и Никифор Иванович по-прежнему ему доверял. Больше того, два дня тому назад, при очередной встрече, водовоз предупредил его:

– Готовься, скоро будем уходить с рудника. Пойдем тайгою до установленного пункта, – при этом Никифор Иванович хитро улыбнулся и пристально посмотрел на Смельчака, – а уж от этого пункта полетим самолетом! Хватит ноги трепать.

Смельчак понял: значит, не всех хочет забрать Никифор Иванович с собой, кое-кому придется остаться навсегда в тайге и умереть там медленной голодной смертью, если их до этого не настигнет погоня. А может быть, и свои их прикончат! Смельчак снова зашагал по едва заметной тропинке, ощущая все время за спиною тяжелое дыхание Никифора Ивановича, потом быстро оглянулся, пытаясь поймать взгляд Силача. Но этого ему сделать не удалось. По угрюмому и даже злому выражению лица сообщника он заключил, что Силач не простит ему своей напрасной поездки в город на поиски Магды.

Смельчак заметил приставших в тайге к их группе, шагающих сейчас между Силачом и Никифором Ивановичем, знакомых ему рослых ребят, молчаливых, осмотрительных и внимательных. Кроме общих заданий, эти люди, все – с уголовным прошлым, действовали и как личная охрана Никифора Ивановича, не зря же Смельчак так часто ловил на себе их взгляды. Они были насторожены, зная, что идут на очень опасное дело.

Это Смельчака очень беспокоило. От этих молчаливых телохранителей Никифора Ивановича всего можно было ожидать, даже выстрела в затылок. Если Силач действительно задумал сам похитить документы, то Смельчака он постарается убить в первую очередь, чтобы уничтожить лишнего свидетеля. Это была вполне реальная опасность…

Так шли они гуськом друг за другом не меньше часа, пока не показались заросшие лесом скалистые горы. Пройдя между двух тонких берез, Смельчак обошел стороною ручей и вскоре вывел группу к самой пещере. Сказав, чтобы зажгли электрические фонарики, он пропустил всех вперед, а сам чуть отстал, дожидаясь подхода Силача.

– Не отставай! – громко сказал он, ожидая, что скажет тот в ответ.

– И не думаю, – буркнул Силач и смутился, – просто проверяю, не следят ли за нами!

– Ну и как?

А сам подумал: «Удрать захотел, ему ведь здесь делать нечего, проверить надо, у кого же сейчас документы…»

– Подозрительного ничего не обнаружил, все пока спокойно! – пробурчал Силач.

Никифор Иванович приказал всем взять необходимое количество продуктов из числа хранившихся там, а также фляги с водою, а сам, отозвав в сторону Смельчака и показав ему на взрывную машинку с часовым механизмом, велел забрать ее и следовать за собой.

– А если взрыва не произойдет? – проговорил Смельчак и насторожился.

Но этот вопрос не вызвал раздражения Никифора Ивановича.

– Еще вчера вывели наружу аварийные проводники за километр с лишним, осталось присоединить их к подрывной машинке! – Он остановился, словно что-то вспоминая. И добавил: – Взрывник подобран… в случае отказа адской машины он подорвет пещеру через проводники!

Дойдя до грота, где была уложена взрывчатка, Никифор Иванович завел часовой механизм. Поставив стрелку на двадцать, он осторожно пролез в узкий проход и поставил аппарат на предназначенное ему место, после чего с помощью своих телохранителей завалил мешками с песком узкий коридор.

Обратно они возвращались молча.

Силач и еще двое диверсантов находились возле аварийной радиоустановки и жадно курили. Смельчак заметил, что Силач часто и подолгу останавливал взгляд на выходе из пещеры и заметно нервничал.

По-прежнему спокойный Никифор Иванович, присев для удобства на колени, включил передатчик и приказал Смельчаку шифром запросить самолет на заранее подготовленную площадку. Ответ последовал незамедлительно.

– Радиоустановку возьмем с собою, она нам еще в пути пригодится, – сказал водовоз и вдруг услышал шум у входа в пещеру. Никифор Иванович насторожился, вынул из кармана пистолет и, слегка побледнев, спросил: – Вы слышите?

Все смолкли.

– Приготовить оружие!

Первой проскочила в пещеру Зеленцова. В левой руке она держала портфель, в правой пистолет. За нею молча пролез мистер Икс, веки его припухших глаз заметно дрожали.

Глаза у Смельчака сузились, он сразу же подался вперед и даже чуть не вскрикнул от радости, когда увидел геолога Наталью Семеновну.

– Немедленно скрывайтесь! – с трудом выговорила Зеленцова. – Мы обнаружены!.. За нами по пятам гонятся Мошков и рудничный водовоз – дядя Петя. Хорошо, что мистер Икс убил собаку, иначе мы не смогли бы уйти! Поэтому и в город уехать не успели. Они караулят там, у входа!

– Замолчать! – крикнул Никифор Иванович и погрозил пистолетом. – Сейчас паника опасней смерти! Мошков и водовоз по моему указанию уничтожены и давно гниют в земле! Вам со страха померещилось!

– Точно! – В подтверждение этого Смельчак кивнул.

– Выходить из пещеры попарно! – продолжал командовать Никифор Иванович. – Направление держать по аварийному расписанию номер пять. Явка – в квадрате семь, у трех кедров.

Уже перед самым выходом, взглянув на Икса, Никифор Иванович спросил:

– Электростанцию подготовили?

– Да, через три часа она взлетит на воздух.

– Никифор Иванович, минуточку, – вмешалась Зеленцова, – а записки Дорогина у вас?

– Украли! – лаконично бросил Никифор Иванович. Окинув взглядом всех находившихся в пещере, он коротко скомандовал:

– Теперь все! Пошли!

– Нет, не все! Стоять на месте! – раздался повелительный голос, и во всех углах пещеры вспыхнул яркий свет. Из глубины ее, с пистолетом в руке, вышел Кустов. За ним, тоже вооруженные, шли Гущин, Ковригина, Подкорытов и директор рудника Рощин.

Пещера мгновенно оказалась наводненной вооруженными людьми. Ни одного выстрела не последовало. Только слышно было, как гремит о пол пещеры оружие. Бандиты были разоружены и связаны буквально в несколько секунд.

Наступившую вслед за короткой схваткой тишину нарушил Кустов.

– Какая встреча, мистер Сандерс! – с улыбкой проговорил он, обращаясь к Никифору Ивановичу. – Сколько лет, сколько зим! Да и Альфа здесь, простите, что вас не узнал сразу. Вначале вы хорошо играли роль Зеленцовой, а после испортили все сами: поторопились подобраться к документам, это вас и выдало!

Альфа отвернулась, кусая губы. Тут Сандерс не выдержал.

– Полковник Якорев! – еле выговорил он, совершенно потрясенный, и нелепо добавил: – Как вы сюда попали?

– Тем же путем, что и вы!.. – пошутил Кустов. – Сознайтесь, ведь вы предполагали, что мы с вами больше уже никогда не встретимся?

Сандерс не ответил. Якорев не выдержал и громко рассмеялся. Сандерс несколько секунд растерянно молчал, а потом с перекошенным злобой лицом рванулся к Подкорытову.

– Предатель, – хрипло вырвалось у него. Якорев удержал его и с насмешкой спросил:

– Не нравится вам? Ну, что же поделаешь! Это – недавно завербованный вами агент, которому вы предварительно подбросили всякого хлама в письменный стол. Только нюх у вас плохой: метили в геолога, а попали в капитана госбезопасности! В Москве вы от него вывернулись, а тут сами пригласили к себе, да еще и работу предложили: первый такой случай в моей практике!

– Да еще и не поделили несчастного геолога: мистер Икс вербовал, а мистер Сандерс собрался ухлопать! Так сказать, вор у вора дубинку украл!..

– Да-а, немало у меня хлопот было с Подкорытовым! После вашей наивной провокации, мистер Сандерс, товарищ Рощин настаивал на аресте геолога, уличенного в шпионаже… Едва я отстоял его: уговорил, что нужно за ним последить, а взять – всегда успеем. Пришлось Бориса для отвода глаз одному из милиционеров своих показать: наблюдай, мол, за ним, это – опасный преступник! А вот это – капитан Нина Юрьева, – показав рукою на стоящую рядом Ковригину, продолжал Якорев, – тоже наша сотрудница… Здорово похожа на Галину Васильевну, – не правда ли? Ну, тут уж не наша заслуга, а, так сказать, игра природы: они с Ковригиной родные сестры, близнецы…

Хорошо, что вы Нину поспешили отравить: а то бедняге Подкорытову пришлось бы для отвода глаз и второй сестре в любви объясняться!

Сандерс снова не выдержал. Профессиональное любопытство взяло верх над всеми прочими обуревавшими его чувствами. Посиневшие губы его дрогнули.

– А как же… голубой яд? – спросил он, заикаясь.

– Это вы насчет воскресших покойников – Гущина и Ковригиной? Могу вас дополнительно огорчить: на всякий яд существует противоядие. В данном конкретном случае надежную защиту против вашего голубого яда открыл еще покойный Дорогин… Только вы этого не знали, как и многое другое не знали, впрочем… Что же касается противоядия против вашего магнитного аппарата, то его изготовил рядовой советский слесарь! Часа за три…

– А вы как поживаете, мистер Икс? – продолжал Якорев. – Представьте себе, я вас сразу узнал! Вы почти не изменились. А время-то как идет, лет двадцать прошло с тех пор!..

На минутку замолкнув, Якорев продолжал:

– Представьте себе, мистер Икс, поволноваться вы меня заставили изрядно!

Заметив движение Икса, полковник ему не дал говорить.

– Нет, нет, не думайте, что я и на этот раз боялся вас упустить! Вовсе не это вызвало у меня тревогу. Вы, мистер Икс, и Сандерс как будто представители одного и того же государства и заинтересовались одним и тем же открытием… Ну а в борьбе за секрет минерала Дорогина вы способны были уничтожить друг друга, в чем я совершенно не заинтересован. И вот этого-то я, откровенно говоря, очень боялся!

Якорев заметил, как Сандерс, еще до того, как ему связали руки, выбросил из кармана себе под ноги маленькую ручную гранату. Теперь он стоял молча, вслушиваясь в саркастические реплики Якорева, и почти безумная улыбка блуждала на его сразу осунувшемся лице.

Вдруг он мгновенно нагнулся, схватил связанными руками гранату, рванул кольцо и бешено крикнул:

– Хорошо! Пусть я умру, но и вы все погибнете вместе с нами. – Взмахнув руками, он швырнул гранату в глубину грота, туда, где лежал приготовленный для взрыва заряд.

Граната гулко разорвалась в глубине пещеры, все замерли.

Наступила глубокая тишина. Слышалось только тяжелое дыхание людей да мерный стук падающих капель. Бесконечно долгой показалась всем эта минута… Но последующей детонации взрывчатки не произошло…

Арестованных попарно выводили из пещеры. В последней паре шел Смельчак. Лицо его, еще недавно бодрое и полное сил, сейчас выражало бесконечную усталость. Шествие замыкали Сандерс, Якорев и Рощин.

Когда преступников повели по узкой тропе, к Сандерсу снова вернулось профессиональное любопытство. Он тихо, чтобы не услышали его сообщники, спросил Якорева:

– Ну, хорошо, вы переиграли меня, потому что ваша комбинация оказалась проще моей… Но две вещи мне не ясны до сих пор: куда девалась Ковригина и почему сейчас не произошло взрыва?

Якорев несколько помедлил, раздумывая, потом проговорил:

– Что же, и на эти вопросы могу вам ответить. Взрыва не произошло не только в пещере, но не взорвется и электростанция…

Тут мистер Икс вздрогнул и вопросительно взглянул на полковника.

– А почему? – продолжал Якорев, словно не замечая его смятения. – По очень простой причине: ваша взрывчатка…как бы вам это сказать?.. Это, конечно, настоящая взрывчатка… но только она не может взорваться! Я попросил пропитать ее специальным веществом. Словом, она годится только как минеральное удобрение… Отдадим в совхоз! Возьмут – хорошо, не возьмут – выбросим! Она себя уже и так оправдала…

Сандерс остолбенел.

– Позвольте, как же так? Ведь… – начал он, но полковник весело перебил его:

– Дайте же досказать, какой вы, однако, нетерпеливый! Как же так? А очень просто: это – моя взрывчатка, а не та, которую заказывали вы. Эту заказал я!

– Как же так, как же так? – бормотал Сандерс, как во сне. Он хотел потянуться к уху, но этот привычный жест был ему сейчас недоступен.

– Как же так? – повторил Якорев его вопрос. – А очень просто! Я должен вас огорчить: последние три недели ваша рация работала только со мной, а не с вашими… друзьями!

– А шифр?..

– Мои люди повозились и разгадали!

– Хорошо, – продолжал настаивать Сандерс, – но если это так, если я работал с вами, зачем же вы на днях приказали кому-то вдребезги разбить мою рацию?

Тут полковник нахмурился. Но если бы шедший впереди него Сандерс взглянул ему в глаза, он увидел бы, как в них сверкнули веселые искры.

– Почему мы разбили вашу рацию?.. Гм… На этот вопрос позвольте вам сейчас не ответить: пусть это пока останется для вас тайной!

Некоторое время они шли молча. Потом Якорев усмехнулся:

– Да, вы спрашивали еще, куда девалась настоящая Ковригина? Мы решили не рисковать ее жизнью и отправили ее в один исследовательский институт, подменив на время родной сестрой… нашим работником, с которой я вас только что познакомил! Замена произошла сразу же после того, как настоящая Ковригина обнаружила в ящике стола Подкорытова ваши сюрпризы и Борису, по ее горячности, угрожал арест…

– К тому же, – продолжал Якорев, – к ней из госпиталя вернулся ее муж, горный инженер Сергей Новиков, тоже, если не ошибаюсь, ваш знакомый: это у него выкрали вы записки Дорогина! Записки эти теперь в надежных руках, все три составные их части: то, что обнаружила Ковригина, то, что вы похитили у Новикова, и то, что… хранилось у уборщицы рудоуправления тети Шуры. Вы, мистер Сандерс, говорят, едва не подрались с этой старухой за право покопаться на ее огороде? Лучше бы вы в ее сундуке пошарили! Там целый клад вас ожидал! Только вы ключи к нему не сумели подобрать!

…Через полчаса в кабинете Кустова капитан Подкорытов и майор Аненков записывали свидетельские показания Мошкова. Старший лейтенант Гущин молча прохаживался по комнате. Полковник, прислушиваясь к рассказу лесника, одновременно беседовал с Гущиным.

Начальнику отделения милиции еще не все было ясно.

– А как же все-таки с Подкорытовым будет? – спросил он вполголоса после некоторого раздумья. – Пропадет он без Ковригиной, уж очень сильно, говорят, парень влюблен!

Полковник рассмеялся.

– Обойдется с Подкорытовым, – заметил он добродушно, – влюблен-то он по нашему заданию был… Сейчас – разлюбит!

Тут Гущин вспомнил о деле.

– Обыск у этих типов на квартире произвели, – доложил он Якореву, – только ничего подозрительного не обнаружили. Видимо, у них где-то еще тайник есть…

– А что же вы собирались там обнаружить? – удивился полковник.

– Как же, ведь документы из сейфа они таскали? – Полковник пренебрежительно махнул рукой.

– Таскать-то таскали, да потом на место подбрасывали… Что же касается фотокопий, то они все равно к нам попадали.

Он рассмеялся своим мыслям.

– Так что тайник этот у нас, не ищите его.

Гущин остановился, как вкопанный, посреди комнаты.

– Так что же, – спросил он, – выходит, наш человек у них в шайке находился?

Полковник не успел ему ответить.

В дверь постучали. Вошел Смельчак. Приложив руку к козырьку кепки, он вытянулся и отрапортовал:

– Товарищ, полковник! Капитан Воробьев явился из длительной командировки!

Якорев, широко раскинув руки, пошел ему навстречу.

– Дай же я тебя обниму, «Гранит» дорогой, – сказал он растроганно и заключил Воробьева в объятия. Аненков тоже кинулся к нему.

Только Подкорытов остался на месте и, глядя на Воробьева, проговорил, обращаясь к Якореву:

– Так вот кто такой, оказывается, горняк Шаронов, который ходил за мной по пятам и даже указал дорожку в диверсионную группу. А я его матерым зверем считал.

Воробьев, протягивая Подкорытову руку, весело отозвался:

– А я тебя сразу узнал, только виду не подал. Как приехал ты на рудник, думаю, прибыло нашего полку. А шахтер я такой же, как и ты – геолог. Оба мы – советские разведчики.

Когда прошло оживление первых приветствий, Якорев снова стал серьезным.

– Только в одном ты, брат, ошибся: не капитан Воробьев, а майор Вюробьев… Разреши поздравить тебя с новым званием! И, кроме того…

Тут полковник подошел к своему столу и вынул из него красную коробочку.

В наступившей тишине отчетливо прозвучал голос полковника:

– По поручению правительства вручаю вам орден Ленина!

С этими словами Якорев прикрепил к выцветшей майке Воробьева орден.

Подкорытов и Аненков стояли на своих местах, вытянувшись, руки по швам.

Крепко пожав Воробьеву руку, полковник проговорил:

– До последнего момента не знал, придется ли мне к твоей груди вот так орден Ленина прикрепить, или… кто-нибудь его на подушечке перед твоим гробом понесет… Всякое могло случиться! Ведь в логове зверя, с глазу на глаз с врагом. Вот и Афанасий Спиридонович тебя чуть-чуть не прихлопнул…

Про Мошкова в этот момент позабыли. Но он сам напомнил о своем присутствии.

– Постойте, товарищи! – крикнул он громовым голосом. – Не тот это человек! А ну-ка, повтори, Смельчак, что ты мне про себя рассказывал, когда я на тебе верхом сидел? А ну-ка, повтори при товарище полковнике!

Якорев, Подкорытов и Аненков покатились со смеху. А Воробьев смутился.

– Ты уж прости меня, дедушка, – сказал он, – соврал я тебе, но иначе я поступить не мог. Настоящей жизни своей за эти годы я тебе рассказать не имел права, пришла на память чужая жизнь, вот я тебе ее и рассказал тогда…

Но дед все еще не был убежден.

– Постой, постой! – продолжал он недоверчиво.

Воробьев вопросительно взглянул на полковника, тот в ответ утвердительно кивнул головой.

– Наш он человек, наш! – громко сказал Якорев. – Уж мне-то ты поверь!

Лесник с размаху хлопнул себя по бедрам и сокрушенно пробормотал:

– Эх, обмишурился дед Афанасий на старости лет, кругом обмишурился! Такой человек, а я голову ему расшиб и чуть было не приколол!

Тут к Воробьеву подошел Гущин и в свою очередь заключил героя в объятия.

– Воробьев? – спросил он.

– Воробьев!

– Я тебя сразу же признал, когда обнаружил в банде Сандерса. Не верилось, что ты способен был так переродиться. Родителям твоим еще собирался написать для проверки, адрес-то у меня сохранился…

– А я не позволил писать старикам! – вмешался Якорев. – Зачем было их тревожить? Им было известно, что сын – в длительной командировке и все. А теперь и сам к ним заявишься…

А Сандерс в это время в своей одиночке грыз ногти, подергивая себя за ухо, и думал. Он думал не о своей родине, которая направила его сюда, в русскую тайгу, с пылающим факелом холодной войны. О родине он не думал потому, что не было у него фактически никакой родины…

Он думал не о великой России, которой он столько лет наносил удары из-за угла и которая в итоге раздавила его, как ядовитую гусеницу. И не о семье, не о любимой женщине думал он, не было у него ни семьи, ни любимой женщины.

Сожалел ли он о чем-нибудь? Да, сожалел: два года тому назад он мог выйти в отставку и удалиться на покой. Так нет же, решил еще подработать, и вот чем теперь все кончилось!

Он лежал на койке и подсчитывал в уме, где, в каких банках у него лежат деньги, доллары, фунты, марки. Набралась кругленькая сумма, которая теперь достанется не ему.

Сандерс заскрежетал зубами и глухо застонал.

Прошло два дня. Знойным июльским утром, мягко прошуршав по гравию шоссе, у крыльца рудоуправления бесшумно становилась сверкающая свежим лаком светло-шоколадная автомашина. За рулем сидела высокая молодая женщина. Встряхнув пышными, покрытыми легкой косынкой волосами, она, сияя глубокими лучистыми глазами, обернулась к своему спутнику:

– Прибыли, товарищ майор в отставке.

Женщина легко выпрыгнула из машины н, гостеприимно распахнув дверь, повторила:

– Прибыли, товарищ майор.

Тяжело опираясь на костыли, ее спутник, худощавый, но широкий в плечах и, видимо, физически очень сильный человек, бережно удерживая на весу больную ногу, осторожно шагнул на землю. Женщине, должно быть, наскучил шутливо-официальный тон разговора, и она, подойдя к майору, на миг приникла к нему, а потом, широким жестом указывая на заросшие золотистым в солнечных лучах лесом холмы, восторженно воскликнула:

– Посмотри, Сережа, какая красота кругом! Какое раздолье! Тайга, горы, река! Какие сказочные богатства в недрах! Вот он, наш Перевальный – рудник будущего. Здесь нам с тобою долго жить и много трудиться, Сереженька!

Майор, любуясь ее помолодевшим, разрумянившимся от волнения лицом, бережно обнял женщину за плечи и чуть слышно произнес:

– Галинушка, умница ты моя. Хозяйка здешних гор.

– Ну, еще не хозяйка, – улыбнулась Галина, – пока только разведчица, последовательница Дорогина. А вот ты, Сережа, действительно скоро станешь хозяином гор. Ведь ты теперь начальник вновь организуемой шахты по добыче минерала Дорогина. Воевать с вами придется, товарищ начальник шахты.

– Придется, товарищ старший геолог рудника, – согласился Сергей. – Ведь тебе, Галинушка, нужно обеспечивать меня запасами сырья. Так что надоедать буду…

Сергей не успел закончить фразу, скрипнула дверь, и на крыльце появился стройный подтянутый офицер в погонах капитана.

Увидев его, Галина, словно не веря своим глазам, даже попятилась назад и удивленно произнесла:

– Борис Георгиевич?! Подкорытов! Вы капитан! А как же стол, перстень, магнитный аппарат?

Сергей недоумевающе глядел на жену. Подкорытов, широко улыбаясь, сошел с крыльца и крепко пожал руку Галине:

– Здравствуйте, Галина Васильевна, с приездом вас, с благополучным возвращением на рудник. – Видя, что Ковригина все еще недоумевает, Борис пояснил: – Да, я действительно капитан, всегда был и до конца дней своих останусь советским человеком. А что касается стола – это довольно неуклюжая попытка врага использовать меня в своих целях. Впрочем, эта попытка успехом не увенчалась, как и все их другие попытки.

Отойдя от Ковригиной, Подкорытов крепко обнял Сергея. Они поцеловались.

– Здравствуй, дружище, – говорил Борис. – Рад видеть тебя на руднике.

– Я тоже рад, Борис, – отозвался Сергей. – Поднялся я на ноги. Возвращаюсь к труду. Врачи говорят, скоро костыли брошу. Через месяц бегать буду.

– Рад, – повторил Подкорытов и, обращаясь к Галине, сообщил: – Я ведь до самого последнего времени не знал, что Сережа спас мне на фронте жизнь.

– Он спас вам жизнь, – со вздохом вырвалось у Ковригиной, – а вы…

Она не закончила и отвернулась, чтобы скрыть набежавшие на глаза слезы.

Подкорытов понял, что Галина намекает на его назойливые объяснения в любви, и смущенно сказал Сергею:

– Виноват я перед тобой, Сережа, пришлось за твоей женой поухаживать и даже в любви объясниться. Безуспешно, правда, – закончил он шутливо.

Сергей слушал, строго нахмурясь. Понимая его состояние, Борис мягко пояснил:

– Не хмурься, Сережа. Еще со студенческих лет знал я о вашей любви. И хотя, честно говоря, завидовал тебе, но никогда и в мыслях не имел разрушать твою семью, оскорблять и грязнить ваши отношения с Галиной Васильевной. Но здесь, на руднике, обстоятельства сложились так, что для спасения жизни Галины Васильевны, для спасения ее открытия от вражеских рук мне нужно было подробнее узнать планы врага, а для этого следовало заручиться доверием диверсантов. Ты сам понимаешь, Сережа, что наши враги больше огня боятся честного советского человека. Они делают ставку только на подлецов, на моральных уродов. Вот и пришлось, в интересах дела, прикинуться подлецом, вконец морально разложившимся человеком. Потому-то я и выставлял так настойчиво напоказ свою мнимую любовь к Галине Васильевне. Чужие взоры к себе надо было привлечь. – Подкорытов умолк и закончил еще мягче: – Я, правда, доставил Галине Васильевне много неприятных минут. Но вы простите меня. Ведь все это делалось во имя вашей жизни, вашего открытия, во имя нашей Родины, наконец. Простите меня, Галина Васильевна, и поймите, что иначе поступить было нельзя. Мой план увенчался успехом, а враги еще раз оказались биты.

– Да я уж и не сержусь, Борис Георгиевич, – улыбнулась Ковригина. – Теперь мне все ясно. Я благодарна вашим друзьям и вам лично за все, что вы сделали для спасения рудника от этой банды.

– Что же мы здесь стоим, – забеспокоился Сергей. – Галинушка, вези нас на квартиру. – Указывая Подкорытову на новенькую машину, Сергей говорил: – Вот лошадку себе купили. Пока Галя за шофера поездит, а через месяц-другой я ее катать буду. Так поехали к нам. По словам Галины, ее хозяйка, тетя Шура, отлично готовит, а я как раз прихватил с собой из города доброго коньячку. Выпьем за встречу, вспомним студенческие годы.

– Охотно поддержу компанию, – улыбнулся Борис. – Завтра я уезжаю, а сегодня выпьем, только, чур, первый тост предлагаю я.

– А за что ты будешь пить?

– За твое возвращение к труду, Сережа. За выдающееся открытие Галины Васильевны.

– А я подниму тост, – отозвалась Ковригина, – за людей, раскрывших тайну голубого стакана, за мужество и бесстрашие простого советского человека.

1951–1955 гг.