Это случилось 28 июня 1942 года на одной из военных дорог западнее Воронежа.

Ранним утром от серенькой, неприглядной хатки, затененной пыльными ветлами, отъехала грузовая машина. Только немногие знали: в этом приземистом трехоконном домике размещалась полевая касса Госбанка. Обычно она находилась рядом со штабом дивизии. Но несколько дней назад, по указанию командования, ее в числе других тыловых учреждений переместили дальше от линии фронта. В кузове машины под серым брезентом стоял большой железный сундук, наглухо запертый и запечатанный. Много, видно, потрудился когда-то над этим сундуком хитроумный мастер. Для прочности он оковал его железными полосами, а для красоты сверху донизу усыпал узорчатыми бляхами и бесчисленным количеством медных заклепок тонкой работы и самой разнообразной формы, теперь уже потемневших от времени. Никакой пожар не способен расплавить толстые стенки сундука, а не посвященному в его сложное устройство не открыть замка, даже если он провозится очень долго.

Надо сказать правду: сундуку этому гораздо более пристало бы стоять в каком-нибудь укромном уголке помещичьей усадьбы, купеческого дома или даже попросту комиссионного магазина, где его, может быть, приметил бы пристрастный взгляд завзятого любителя старины.

В походной канцелярии управления дивизии он был не очень-то на месте. Но случилось так, что прежний денежный ящик, многие годы стоявший в штабе дивизии и служивший верой и правдой, месяца три тому назад вдруг ни с того ни с сего отказался открываться, и его пришлось сломать.

С его стороны это была совершенно неожиданная, можно сказать – неуместная причуда. Однако начфин управления дивизии капитан интендантской службы Соколов был не из тех, кого легко озадачить такими пустяками.

Он наведался к начальнику тыла своей дивизии, побывал у соседей, и через два дня на месте старого – такого обычного на вид – денежного ящика уже стоял этот узорчатый кованый сундук с диковинным замком хитроумного устройства и таким толстым дном, что ему мог бы позавидовать самый солидный из современных несгораемых шкафов.

Так как новый сундук был очень тяжел, то его редко снимали с машины. В последние недели штаб часто менял свое местоположение, и капитан Соколов во избежание лишних хлопот предпочитал всю свою походную бухгалтерию держать на колесах.

Под брезентовым верхом его полуторки кочевали по размолотому гусеницами асфальту и горбатым колеям проселков перевязанные крест-накрест грубой тесьмой толстые папки с ведомостями и денежными документами, походный складной стол и такие же стулья с тонкими фанерными спинками – предмет особой гордости Соколова. «Вот полюбуйтесь, – говорил он, – сложишь – и хоть в портфеле носи!»

Личные вещи начфина хранились в черном, слегка потертом, но весьма вместительном чемодане.

В пути все это хозяйство охраняли два автоматчика, и, надо отдать Соколову справедливость, охрана у него была отличная.

Автоматчики одинаково ревниво берегли и денежный ящик, и папки с документами, и, кажется, даже складной стул, на котором обычно сидел их начальник, когда выдавал зарплату военнослужащим.

Быть может, Соколов немножко больше, чем надо, любил похвалиться образцовым порядком своего, как он говорил, «боевого подразделения», но все же было приятно встретить где-нибудь на дороге эту небольшую, аккуратную машину и ее хозяина, туго опоясанного, в шинели, казавшейся чуть тесноватой на его плотной, с прямыми плечами фигуре. Он сидел всегда рядом с шофером, слегка откинувшись на спинку сиденья и выставив вперед густую каштановую бороду (товарищи называли ее «партизанской», и, кажется, это было приятно Соколову). В кузове, выглядывая из-под тента, покуривали автоматчики…

Утром 28 июня полуторка Соколова, как всегда – в полном боевом порядке, выехала в свой очередной рейс. Соколову надо было получить в полевой кассе Госбанка триста с небольшим тысяч, которые следовало раздать офицерам штаба и всем, кто входил в состав управления дивизии.

Через час деньги были получены. Соколов вывел в ведомости золотым перышком авторучки свою изящную, четкую подпись с небольшим кудрявым росчерком и опять уселся в кабине плечом к плечу с шофером.

Машина выехала из деревни, но к месту назначения – в штаб дивизии – так и не прибыла.

Дивизия в то время оказалась на главном направлении вражеского удара. На нее наступали два танковых корпуса. Двести «юнкерсов» и «мессершмиттов» непрерывно бомбили ее боевые порядки и тылы… С боями дивизия стала отходить к Воронежу.

На войне такие дни не редкость: утро как будто начинается тихо, мирно. Большое воинское хозяйство живет своей деловой будничной жизнью, походным, простым и в то же время сложным бытом. И вдруг – где он, этот быт? Прощай, недолгий уют чужого жилья, короткая радость отдыха, крепкого сна, неторопливой еды! Опять дрожит земля и гудит воздух!

Так было и в тот памятный июньский день.

…На одной из дорог солдаты вступили в бой с прорвавшимися в тыл немецкими броневиками. Один из них был подбит, а другой успел уйти. В километре от места боя на дороге догорала разбитая снарядом штабная автомашина. Знакомая, видавшая виды полуторка! Походная бухгалтерия капитана Соколова… Любой солдат в дивизии сразу узнал бы ее. Около машины валялись трупы одного из автоматчиков и шофера. Начальник финансовой части Соколов и другой автоматчик исчезли. Исчез также и кованый сундук со всеми деньгами и документами. Но солдаты приметили и подобрали в канаве чудом сохранившийся, совершенно целехонький складной стул – из тех, которыми так гордился капитан Соколов, да его большой, плоский, сделанный по особому заказу портсигар из плексиглаза с мудреным вензелем на крышке…

Солдата и шофера похоронили в придорожной роще, рядом с убитыми в том же бою, а капитана Соколова, второго автоматчика и денежный сундук искать не стали. Дивизия могла оказаться в окружении, и нужно было по приказу командования, совершив стремительный марш, занять оборону в районе Воронежа.

Вскоре в штаб дивизии был назначен другой начфин, совсем не похожий на прежнего, – очень худой, высокий и сутулый человек в двойных очках, с редкой фамилией: Барабаш, а капитана Соколова, внесенного в списки без вести пропавших, понемногу стали забывать…

Впрочем, Соколова вспоминали, пожалуй, дольше, чем многих других. Нет, не то чтоб его особенно любили, но хвалили все – и начальство, и товарищи.

Он был, что называется, аккуратист. Никогда ничего не забывал, никогда не ошибался и не обсчитывался.

Когда он, слегка приподняв жесткие рыжеватые брови, принимал из рук офицера заявление с просьбой направить семье денежный аттестат, а потом бережно укладывал сложенный вчетверо помятый листок из блокнота в свой новенький желтый планшет, можно было считать, что дело уже сделано. Заявление нигде не залежится, и зарплата лейтенанта Фирсова или там майора Сидоренко вскоре будет исправно выплачиваться где-нибудь в Бугульме или в Молотовской области.

Если его благодарили, он отмахивался: «А как же, голуба? Это ведь вам деньги, а не щепки!..» Но маленькую заметку под названием «Чуткость к человеку», напечатанную в дивизионной газете, заметку, где, между прочим, положительно упоминался и начфин штаба такой-то дивизии, капитан Соколов тщательно вырезал и спрятал в нагрудный карман. Видно было, что он польщен и обрадован.

В компании Соколов был приятен и увлекательно рассказывал разные случаи из своей рыболовной и охотничьей практики. Охоту и рыбную ловлю он любил до страсти и, вздыхая, говорил, что прежде, в мирное время, свой отпуск проводил в лесу или на реке.

Он был из тех людей, которые, как говорится, нигде не пропадут. Всюду у него были приятели – среди интендантов, в военторге, в сапожной мастерской штаба армии и даже в парикмахерской.

Всеми этими, многочисленными связями он редко пользовался для себя лично, но охотно выручал товарищей. Можно было подумать, что это даже доставляет ему какое-то особое удовольствие.

Одним словом, парень был компанейский, приятный и удобный в общежитии.

Однако же при огромном количестве приятелей настоящих и близких друзей у Соколова не было.

– Черт тебя знает, – говорил ему майор Медынский, начальник дивизионного госпиталя, человек умный, живой, но несколько грубоватый и склонный, когда надо и не надо, резать правду в глаза. – Со всеми-то ты знаком, со всеми на «ты», без тебя бы я бекеши нипочем не справил, а все-таки ты какой-то не такой…

Соколов не обижался. Его как будто даже немного забавляло, что в нем видят нечто особенное.

– Что ж, – говорил он, самодовольно расправляя свою партизанскую бороду, – так и быть должно. Не очень-то станешь ходить нараспашку, когда отвечаешь за сотни тысяч. Попробовал бы ты на моем месте посидеть…

Возражать на это было трудно, и разговор сам собой прекращался.

…И вот этот-то человек, так хорошо умевший приспосабливаться к жизни, славный товарищ и аккуратный, добросовестный служака, пропал без вести.

Со времени июльских боев прошло восемь месяцев. После небольшого отдыха дивизию передали другой – соседней армии и перевели на новый участок по среднему течению Дона. Дивизия заняла позиции вдоль берега реки, напротив совершенно разрушенного гитлеровцами небольшого городка.

Полковник Ястребов, опытный боевой командир, уже не раз получавший сложные задания, готовил свои части к наступлению. Командующий армией вызвал его к себе и поставил перед дивизией боевую задачу: выбить гитлеровцев из городка, а затем повернуть на юг и освободить старинный русский город О. Это было важно для успеха всего фронта.

Предстоял бой, во время которого дивизия должна была форсировать Дон и захватить противоположный берег реки. Задача была нелегкой. Крутой склон, почти отвесно спадающий к воде, враги превратили в настоящую крепость. Прорыли в нем множество ячеек, соединили их внутренними ходами, установили пулеметы, пушки, минометы…

Вечером, накануне наступления, около блиндажа, в котором размещался командный пункт дивизии, остановился вездеход. На примятый, притоптанный снег вышли два человека в одинаковых гражданских черных пальто с серыми барашковыми воротниками.

И все-таки люди эти совсем не походили друг на друга. Один, видимо старший по возрасту, лет пятидесяти, а может и побольше, был сухощав, легок и ловок в движениях и как-то даже по-юношески стремителен. Его смуглое лицо было освещено глубоко посаженными черными, необыкновенно живыми и любопытными глазами. Воротник пальто у него был расстегнут, шапка слегка сдвинута на затылок. Из-под нее выбивалась, спускаясь на самую бровь, прядь прямых черных волос.

Из машины он выскочил стремительно и, дожидаясь штабного офицера, который пошел доложить о гостях командиру дивизии, сразу стал похаживать по узенькой, вытоптанной в снегу тропинке, постукивая каблуком о каблук, чтобы скорее согреться.

Его спутник, не торопясь, осторожно и медленно вылезал из машины. Сначала он высунул одну ногу, надежно утвердился на ней и уж тогда, немного подумав, поставил на землю вторую. После этого он слегка похлопал ладонями в теплых вязаных варежках и поглубже надвинул на уши шапку с аккуратно завязанными тесемочками.

Его густо порозовевшее на морозе лицо с прозрачно-голубыми глазами было необыкновенно серьезно. Он посмотрел сперва направо, потом налево и сказал, солидно откашлявшись: «Ну, вот и приехали!»

Как раз в этот момент дверь блиндажа распахнулась, и на пороге появился сам командир дивизии полковник Ястребов – маленький, суховатый человек, которому удивительно подходила его фамилия. У него был резкий, даже острый профиль, нос клювом и почти вертикальные брови над круглыми карими глазами, веселыми и сердитыми одновременно.

Солдаты в дивизии называли его «наш ястребок». Они и не знали, что с этим прозвищем он окончил школу, военное училище и даже академию и что так же, как они, называет его и командующий армией, в которую входит их дивизия.

Завидя гостей, Ястребов сделал приветственное движение рукой и крикнул звонким на морозе голосом:

– Прошу, товарищи!

Худощавый круто повернулся и быстро пошел к нему навстречу широким легким шагом.

За ним, чуть вразвалку, оставляя на снегу отчетливые следы, зашагал его неторопливый спутник.

– Здравствуйте, товарищи, – приветливо сказал командир дивизии, сильно пожимая гостям руки своей маленькой крепкой рукой. – Будем знакомы. Полковник Ястребов. Ждал вас!.. Веселее воевать будет, зная, что вместе с нами в город войдет советская власть. Вы, если не ошибаюсь, секретарь горкома партии Громов? Илья Данилович?

– Он самый! – ответил худощавый человек. – А это – Иванов Сергей Петрович, председатель горсовета.

Иванов слегка поклонился, сохраняя строгое, чрезвычайно серьезное выражение лица, минутку помолчал, подумал о чем-то, а потом спросил деловито и требовательно, так, словно ехал в поезде и случайно задержался в пути:

– Когда будем на месте?

– Точно по расписанию, – с улыбкой ответил Ястребов, – хотя возможны и некоторые непредвиденные задержки…

Громов засмеялся, а Иванов вопросительно посмотрел на него, потом на Ястребова и слегка пожал плечами.

– Вот, всегда так с военными, – вздохнул он, садясь перед столиком, на котором лежала карта, – без оговорок не могут. А нам, товарищ полковник, во как надо, чтобы дивизия овладела городом поскорей и, главное, как можно внезапней!..

– Почему? – спросил Ястребов и, пододвинув Громову скамейку, сел напротив председателя горсовета, но тут же спохватился: – Раздевайтесь, товарищи!.. Ужинать хотите? Впрочем, я и спрашивать вас не буду!.. Сергушкин! Слетай к повару, передай, чтобы сюда принесли ужин, – приказал он своему ординарцу. – Побыстрее… на троих… нет, на четырех человек!.. И начальнику штаба…

Сергушкин побежал выполнять приказание. У дверей он посторонился и пропустил в блиндаж высокого командира. В белом овчинном полушубке, опоясанный широким ремнем с портупеей, с большим планшетом на боку, он казался огромным и занял собой всю ширину двери.

Должно быть, он хотел что-то сказать Ястребову, но, увидев посторонних гражданских людей, молча козырнул им, вопросительно поглядев на командира дивизии.

– А вот и наш начальник штаба. Подполковник Стремянной. Легок на помине! – сказал Ястребов. – Ну, теперь, Егор Иванович, уж нам с тобой надо держаться. Живой рукой надо брать город. Сам понимаешь: с нами идет партийное и советское руководство!..

– Ах вот как! Ну, значит, надо постараться, – чуть усмехнувшись, сказал Стремянной.

Он сбросил свою курчавую белую ушанку, снял толстый полушубок и от этого сразу чуть ли не вдвое уменьшился в объеме. Теперь стало видно, что это человек лет двадцати семи-восьми, очень худой, но, должно быть, сильный и выносливый. В поясе он был тонок, а в плечах широк. В каждом движении его чувствовалась какая-то особая уверенная четкость. «Наверное, он на лыжах хорош, – невольно думалось, глядя на него… – А, может, футболист? Что-нибудь такое, во всяком случае…»

Бледное узкое лицо Стремянного трудно было даже представить себе раскрасневшимся от мороза. Наверно, оно при всех обстоятельствах сохраняло этот ровный, белый цвет.

У Стремянного были белокурые, пшеничные волосы. Такие же, с золотинкой, небольшие усы вились над углами рта.

Когда Стремянной вошел в блиндаж, Громов заметил, что командир дивизии и начальник штаба обменялись привычно-понимающим взглядом, и подумал, что им, должно быть, хорошо работается вместе.

И в самом деле, за те нелегкие месяцы, которые Ястребов и Стремянной провели в боях (Стремянного назначили начальником штаба дивизии всего за неделю до памятного июньского сражения), они научились с одного слова понимать друг друга.

Каждый оценил в другом его способности, мужество, уменье в трудной обстановке находить верное решение.

Здороваясь с гостями, Стремянной несколько задержал руку председателя горсовета и сказал, лукаво прищуря один глаз:

– Вы, я вижу, товарищ Иванов, меня совсем не узнаете… А вот я вас сразу узнал.

– Да вы разве знакомы? – удивился Громов.

– Нет, – коротко ответил Иванов.

– Ну, это как сказать! – Стремянной засмеялся. – У вас, наверно, таких знакомых было много, а вот вы у нас один…

В глазах у Иванова появилось нечто похожее на беспокойство.

– Что-то не припомню… – сказал он. – Где же мы с вами встречались?

– Да нигде, кроме как у вас в приемной. Неужто совсем забыли? А ведь я там порядком пошумел.

– Зачем же было шуметь? – наставительно, с упреком в голосе сказал Иванов. – И без шума бы все сделалось.

– Ни с шумом, ни без шума не сделалось. – Стремянной вздохнул. – Ходил я к вам ходил, просил-просил, ругался-ругался, а вы крышу в домике моих стариков так и не починили. Разве что теперь заявление примете? Севастьяновский переулок, два…

– Он ведь здешний уроженец, – указывая на Стремянного движением бровей, сказал Ястребов, обратившись к Громову. – Не куда-нибудь идет… Домой!

– Да, верно, домой, – повторил Стремянной, и лицо его как-то сразу помрачнело. – Тут я и родился, и школу окончил, и работать начал на электростанции. Монтером… А потом, после института, сюда же вернулся – сменным инженером. Да недолго проработал – около двух лет всего. Больше не дал немец.

– А в городе кто-нибудь из ваших остался? – осторожно спросил Громов.

Стремянной покачал головой:

– Город остался… Родных-то своих я, к счастью, вывез. Но ведь мне здесь каждый камень свой. Я уж не говорю про людей. Я всех знал, и меня все знали. – Он невесело усмехнулся. – Я же, ко всему прочему, футболист. В городской сборной играл.

– Батюшки! – вдруг закричал Иванов и даже привстал с места. – Правый край! Ну, как же, как же!.. Можно сказать, краса и гордость всего города. Так какой, ты говоришь, адрес у тебя? Севастьяновский, два? Перекроем тебе крышу, обязательно перекроем! Дай только в город войти. А тогда, конечно, недосмотр был… Уж ты извини, брат, недосмотр.

Громов хлопнул себя по коленям ладонями:

– Ай да Сергей Петрович! Сразу видать: болельщик. Как разошелся! Да ты бы сперва поглядел, цел ли дом-то. Может, и крышу ставить не на что…

Иванов поднял на него свои светло-голубые глаза.

– А ведь это верно, – сказал он задумчиво, – ну что ж, сперва посмотрим, стоит ли дом. Если цел, крышей его накроем.

Он достал из кармана маленькую записную книжечку и что-то написал в ней бисерно-мелким, но четким почерком. Громов заглянул ему через плечо и прочел вполголоса:

– «Севастьяновский, два. Подполковник Стремянной, в скобках – правый край. Если цел – покрыть железом». Побойся бога, Сергей Петрович! Да разве можно так писать?

Он громко расхохотался. Ястребов и Стремянной невольно вторили ему.

Иванов слегка пожал плечами. Лицо его было совершенно невозмутимо.

– А что такое? Коротко и ясно. Даже не понимаю, что здесь смешного.

– Это потому, что у тебя чувства юмора нет.

– Нет, – спокойно согласился Иванов. – Вот и жена мне постоянно говорит: «Скучный ты человек, Сережа, юмора у тебя ни на грош». А что я ни скажу – смеется.

Все вокруг опять засмеялись.

Иванов махнул рукой:

– Смейтесь, смейтесь, я привык!

Дверь снова отворилась, и в блиндаж вошел повар – молодой парень в белом халате, надетом поверх шинели. В больших, красных от мороза руках он осторожно нес котелок, несколько алюминиевых мисок, ножи и вилки. В блиндаже сразу вкусно запахло жареным мясом, перцем и лавровым листом.

Ястребов сам разложил жаркое по мискам и налил гостям по стопке водки.

– Ну, товарищи, – сказал Громов, – за то, чтобы по второй выпить уже в городе!

– Правильный тост, – поддержал Ястребов и приподнял свою стопку. – Но объясните мне сперва, что у вас за особое дело в городе?.. Мы ведь и сами медлить не собираемся!

– Это, конечно, ясно. – Громов налег грудью на край стола и придвинулся поближе к Ястребову. – Нам, видите ли, достоверно известно, что гитлеровцы собираются вывезти из города все, что можно поставить на колеса, и угнать всех, кто способен работать. Хорошо бы этому помешать, а? Как вы думаете?..

– Да так же, как и вы, – усмехаясь, ответил Ястребов. – Должен сознаться, что и у нас с товарищем Стремянным есть кое-какие сведения об этом… Ну и свои соображения, естественно…

– Естественно! – подхватил Громов. – Вы уж меня извините, товарищ Ястребов, мы с Сергеем Петровичем люди не военные, гражданские, а по дороге сюда тоже различные оперативные задачи решали… Вот, думаем, если бы удалось быстро обойти город и перерезать дорогу на запад, то они бы оказались словно в мешке. Впору было бы думать, как головы унести, а не то, что добро наше вывозить.

– Придумано неплохо, – сказал Ястребов, переглянувшись со Стремянным, – если бы только предстоящая нам задача исчерпывалась взятием города. Но, к сожалению, это только первая ее часть. Главные трудности нас поджидают впереди – и как раз за городом.

– Вон как!.. А мы было думали… – протянул Громов, озабоченно глядя на Иванова.

Ястребов слегка развел руками:

– И мы тоже сначала думали. А выходит иначе. Выяснилось, что западнее – так, километрах в пятидесяти от города – гитлеровцы построили укрепрайон. – Он встретил вопросительный взгляд Громова и кивнул головой. – Сейчас объясню. – Его маленькая, суховатая, крепкая рука привычным движением взялась за карандаш. – Расчет противника таков: в случае нашего прорыва на Белгород – остановить наступление вот здесь, в районе Нового Оскола. По имеющимся данным, укрепления построены довольно солидно – доты, надолбы, противотанковые рвы, минные поля, колючая проволока… Словом, все, что полагается. Проселочные дороги и шоссе простреливаются многослойным огнем… Как видите, повозиться там придется основательно. – Ястребов озабоченно постучал карандашом по столу. – Заметьте, что расположение района выбрано неслучайно… Гитлеровское командование стремится перекрыть весь узел дорог и заставить нас идти прямо по занесенным снегом полям. А поля в этом районе, как вы знаете, густо изрезаны балками, овражками, на холмах раскинуты рощи. Местность очень удобная для обороны… – Ястребов помолчал. – Так что нам есть о чем подумать…

– Да, действительно, дело серьезное, – сказал Громов. – Но если вы знаете, что существует укрепрайон, то, очевидно, у вас есть и данные о нем.

– Конечно, кое-что мы знаем, – согласился Ястребов, – но надо бы знать побольше… Представляете, сколько мы сил, а главное, жизней сбережем, если будем брать укрепрайон не вслепую…

Иванов досадливо махнул рукой.

– Да, уж мы и тактики, – пробурчал он. – Своих забот, вижу, у вас по горло… А все-таки хочется мне рассказать вам об одном важном, так сказать, обстоятельстве, которое нас с Ильей Даниловичем тревожит. Конечно, по сравнению с тем, что нам предстоит сделать, оно не такое уж значительное… – Он повернулся к Громову. – Не знаю даже, говорить или нет. Илья Данилович, как твое мнение?

Громов смущенно пожал плечами:

– Начал, так говори…

– Конечно, – поддержал Ястребов, – говорите. Все, что касается города, нам знать интересно и важно.

– Ну ладно, скажу прямо, – наконец, решился Иванов. – Проворонили мы при отходе из города одно важное дело. Поручили вывезти городской музей круглому дураку. А он мало того, что дурак, еще и трус оказался. Себя вывез, а музей бросил… А вы знаете, какой у нас музей? Вот пускай товарищ Стремянной вам расскажет. Крамской, Суриков, Репин, Айвазовский. Есть чем гордиться!..

– Да, – поддержал его Громов. – Если уж случилась такая беда, что мы нашу картинную галерею вовремя вывезти не успели, так теперь надо бы сделать все, чтобы и немцы ее не вывезли. Пока нам известно, что картины еще в городе. И, надо полагать, если продвижение наших войск будет стремительным, вряд ли в панике немцы о них вспомнят.

Ястребов взглянул на часы, сморщил лоб и поднялся.

– Так, так… Могу вам сказать, товарищи, только одно: сделаем все, что в наших силах, и даже свыше сил. Дивизия будет действовать по плану командования… Естественно, что и в наших интересах освободить город как можно скорее… Так что будем надеяться… А сейчас отдыхайте. Боюсь только, что ночь будет несколько шумной…

Громов и Иванов поднялись с места. Сергушкин проводил их в соседний блиндаж.

Едва они вышли, как дверь снова хлопнула и по ступенькам вниз быстро сошел начальник особого отдела дивизии майор Воронцов. Его круглое, румяное от мороза лицо казалось взволнованным. Он остановился посредине блиндажа и несколько мгновений глядел куда-то в угол, щуря глаза от яркого света. Руки его были глубоко засунуты в карманы полушубка. На ремне висел пистолет в новой светло-желтой кобуре.

Стремянной подвинул табуретку:

– Садись, товарищ Воронцов!

Воронцов досадливо махнул рукой, снял шапку и сел.

– Вот что, товарищи, – сказал он, смотря то на Ястребова, то на Стремянного, – час назад линию фронта перешел один наш подпольщик, Никифоров. Когда он приближался к нашим позициям, немцы его обстреляли и смертельно ранили… Он умер, но я успел с ним поговорить. Он сообщил, что вчера ночью гестапо арестовало в городе пятерых товарищей. Видно, какая-то сволочь их предала.

Ястребов хмуро смотрел на Воронцова из-под своих кустистых бровей.

– И никаких подробностей? Никаких подозрений? – быстро спросил он.

– Никаких… Кто предал, так и не установлено.

Стремянной порывисто встал:

– Но хоть какие-нибудь данные у Никифорова были?

Воронцов развел руками:

– Нет. Он не мог сказать ничего определенного, но считает, что провал наших людей – это результат чьей-то чрезмерной доверчивости…

– Значит, предатель проник извне? – спросил Ястребов.

– Думаю, что так, – согласился Воронцов. – Кто-то был подослан… Очевидно, опытный шпион. Сумел втереться в доверие.

Все трое помолчали.

Стремянной мотнул головой и сжал кулаки:

– Эх, погибли ребята!.. А ведь всего несколько дней им осталось продержаться!.. Всего три-четыре дня!..

– Да, еще бы дня три, – согласился Воронцов. – Но пять человек – это еще не все. Основная организация сохранилась… – Он встал. – Впрочем, придем в город, разберемся. Обязательно разберемся!..

Он засунул руку за борт полушубка и вынул из него небольшой помятый конверт.

– А вот это Никифоров просил передать Громову или Иванову. Здесь сообщения от подпольщиков. Много полезного. Но Никифоров пробирался к нам дней десять – кое-что могло устареть…

Ястребов взял конверт и, поднеся его ближе к лампочке, стал внимательно рассматривать. Потом вызвал Сергушкина и приказал ему отнести пакет Громову.

Воронцов встал, надел шапку и быстро вышел.

Когда командир дивизии и начальник штаба остались наедине, Ястребов вновь разложил карту на столе и стал отдавать последние распоряжения…

Времени оставалось немного. Из штаба армии уже был получен боевой приказ ровно в 6.00 начать артподготовку и в 6.40 перейти в наступление.

В блиндаже то и дело гудели телефоны. Ястребов говорил с командирами полков, называя номера квадратов, на которые надо обратить внимание артиллеристам, кого-то ругал, кого-то хвалил, кому-то делал строгие внушения…

Так прошла вся ночь. Ровно в шесть ноль-ноль ударил первый залп из десятков орудий.

События развивались стремительнее, чем ожидал сам Ястребов. Хорошо пристрелянная артиллерия в первые же минуты подавила огневые точки врага, разрушила блиндажи и укрытия, в которых прятались минометчики, нарушила всю систему связи между отдельными подразделениями. Гитлеровцы, застигнутые врасплох, пытались отстреливаться, но интенсивный огонь дивизионной, армейской и фронтовой артиллерии не давал им поднять головы. А когда «катюши», скрытые в кустах тальника, подали свой голос, передний край обороны противника замолчал окончательно.

Минеры быстро сделали свое дело, и первые танки, с хода ломая гусеницами лед, ворвались на правый берег и поползли вверх, взметая снежные вихри и оставляя за собой широкую колею, по которой сразу же двинулась пехота.

Через полчаса солдаты уже вели бой в глубине обороны противника. Они теснили его все дальше от берега, и гитлеровцы стали беспорядочно отступать по шоссе в сторону города О., где находился их штаб и где они надеялись укрепиться.

Но в это время один из танковых батальонов, совершив обходный маневр, проник в тыл отступающих немецких частей. Увидев опасность полного окружения, немцы изменили направление и, не дойдя двадцати километров до города О., резко повернули на запад, стремясь избегнуть дальнейшего преследования…

Гитлеровцы отступали прямо по снежной целине, бросив все, что не может унести с собой человек. На шоссе стояли подбитые автобусы, орудия, минометы, грудами валялись снаряды в футлярах, плетенных из рисовой соломы.

Во вражеских штабах, расположенных в городе О., началась паника. Чемоданы летели в машины, хозяева их почти на ходу вскакивали вслед за ними и на полном газу устремлялись вперед по шоссе, пока по дороге еще можно было проехать. Части, оставленные для прикрытия отступающих войск, быстро занимали позиции вдоль северо-восточной окраины города. Но солдаты уже были деморализованы сообщениями о прорыве фронта и думали не столько об обороне, сколько о спасении собственной жизни.

В десять часов утра на подступах к городу показались первые советские танки, и начался стремительный бой на коротких дистанциях.

Полковник Ястребов установил свой командный пункт среди густого кустарника, на склоне холма, откуда хорошо проглядывались и поле боя, и окраинные улицы города.

Рядом с ним на командном пункте находились Иванов и Громов. Вооружась биноклями, они смотрели, как танки, разрывая гусеницами проволочные заграждения, утюжили вражеские окопы, как пехота под прикрытием танков подбиралась все ближе и ближе к городу.

За последние несколько часов Ястребов увидел в председателе горсовета нечто новое. Ему понравилось, что Иванов и здесь, под артиллерийским огнем, остается таким же невозмутимо спокойным, каким был в жарко натопленном блиндаже под тремя накатами толстых бревен.

А в это время Иванов, не отрываясь от бинокля, пристально рассматривал далекие дома, башни, остатку взорванного железнодорожного моста. Приближался час, когда они с Громовым войдут в город, где им предстоит много и трудно поработать. Он думал о том, как накормить, одеть, снабдить дровами всех этих людей, которые ждут их и которые столько вытерпели за это время. Ведь что там ни говори, дивизия Ястребова сделает свое дело и двинется дальше. А они останутся…

Ровно в два часа дня, или, говоря языком военной сводки, в четырнадцать ноль-ноль, город был полностью освобожден от противника. На окраине утихли последние выстрелы, и полковник Ястребов, расположившись в небольшом, сравнительно хорошо сохранившемся особняке на центральной улице, докладывал по телефону командующему армией, что приказ дивизией выполнен. Город освобожден.

Довольно было самого беглого взгляда, чтобы увидеть, какой огромный урон нанесли гитлеровцы городу. Самые лучшие дома они уничтожили – взорвали или сожгли. Белое здание городского театра, когда-то ярко освещенное по вечерам, чернело впадинами окон, за которыми виднелись груды обгорелого кирпича и причудливо изогнувшихся ржавых балок; большой, в два пролета, железнодорожный мост, подорванный в центре взрывчаткой, опрокинулся в реку, и издали казалось, что два огромных животных с круглыми слоновыми спинами, упершись в каменные устои задними ногами, опустили передние в воду – пьют, пьют и никак не могут напиться. На холме, возвышаясь над городом, темнел огромный разрушенный элеватор, похожий на старинную крепость после жестокого штурма. Взорвано было и старое здание вокзала, и напоминающая каменную туру красная кирпичная водокачка, и городская электростанция. Тяжелой потерей для города было также исчезновение лучших картин из городского музея. Когда Иванов узнал, что до вчерашнего вечера картины еще были в городе, он крякнул от досады и даже как-то потемнел лицом.

– Нет, подумать только! Перед самым носом увезли, мерзавцы!.. – пробурчал он и после этого добрый час только хмурил свои белесые брови да сердито молчал.

Громов в эти трудные минуты сохранил свою живость, подвижность, общительность.

С тех пор как они очутились с Ивановым на улицах города, их непрестанно окружали люди – всем хотелось узнать, что делается в Москве, в стране, на фронтах… Громов не успевал отвечать на вопросы, пожимать руки, утешать, успокаивать и, в свою очередь, расспрашивать без конца. Ему хотелось знать обо всем, что касалось города, – о том, как здесь жили люди, что разрушили гитлеровцы и что не успели разрушить; сохранились ли самые крупные предприятия города – завод сельскохозяйственных машин, текстильная фабрика и вагоноремонтные мастерские. И хотя все было уже известно и на душе было невесело, ему хотелось скорее сесть в машину, чтобы своими глазами увидеть, представить себе величину разрушений, понять, с чего надо начать восстановление.

Было решено, что они осмотрят город вместе со Стремянным, а он все не появлялся. Ему надо было разместить свое штабное хозяйство, установить связь с командованием армии, с соседями и своими полками, дать указания об охране города, назначить коменданта…

Наконец, когда Иванов уже предложил было войти в дом и погреться, Стремянной вышел на улицу, запахивая на ходу полушубок.

– Поехали, товарищи, – громко сказал он, движением руки подзывая шофера. – Посмотрим как и что…

Стремянной сидел рядом с шофером, тяжело облокотившись локтями о колени, и, подавшись вперед, внимательно вглядывался прищуренными глазами в знакомые с детства дома, в деревянные заборы, в деревья городского сквера, виднеющиеся за низкой чугунной оградой с пиками, похожими на гарпуны, и тяжелым орнаментом из лавровых листьев. Как гласила старинная легенда, эта ограда была отлита еще при Екатерине на уральских демидовских заводах.

Позади Стремянного сидели Иванов и Громов. Они негромко и озабоченно переговаривались, но Стремянной их не слышал. Так странно было ему видеть в этом городе, где прошло его детство, следы недавнего боя, следы тяжелого, почти годичного плена…

На углу двух улиц – Спартаковской и Карла Маркса – стоял немецкий штабной автобус с выбитыми стеклами и сорванными от сильного взрыва дверями. Автобус был выкрашен в серый цвет, а на его кузове черный дракон вытянул в разные стороны три маленькие безобразные головы, увенчанные рогатыми коронами. Этот воинственный знак принадлежал части, еще недавно хозяйничавшей в городе. Сейчас «черные драконы» находились уже в доброй полусотне километров отсюда.

Иванов перегнулся через борт машины, стараясь разглядеть, есть ли что-нибудь внутри автобуса, но вездеход уже завернул за угол и поравнялся с небольшим двухэтажным каменным домом, – штукатурка на нем облупилась, отпала, и в разных местах виднелись потемневшие, изгрызанные временем, дождями и ветрами кирпичи.

Как много было связано у Стремянного с этим домом!.. Вот здесь, где зияет черная впадина вырванной взрывом двери, он когда-то, еще мальчиком, долго рассматривал комсомольский билет, который ему только что вручил секретарь горкома; а вон там, чуть дальше, у тополя со срезанной снарядом верхушкой, он стоял с Катей Парамоновой – лил сильный дождь, а они стояли под густым навесом, и им было весело…

Машина выехала на площадь.

Вот на углу высокое красное здание. Школа!.. Где-то сейчас Иван Степанович, старый учитель, который заставил лентяя Гошку Стремянного полюбить математику? Сутулый, в своем черном длинном пальто, Иван Степанович неторопливо выходил из дверей с пачкой тетрадей подмышкой, чтобы дома, пообедав и немного отдохнув, вооружиться карандашом, с одной стороны красным, а с другой синим, и начать проверку письменных работ. Синим карандашом он безжалостно ставил двойки и тройки, с таким сердитым нажимом, что часто ломал его, и от этого двойки кончались длинным лучистым хвостом – вот как бывает у кометы. Четверки и пятерки всегда были просто, но любовно выписаны…

Шофер немного притормозил, и сидевшие в машине почувствовали острый запах, исходивший, казалось, от стен этого здания – запах немецкого постоялого двора. Окна нижнего этажа были пересечены тяжелыми железными решетками, а над входом еще висела небольшая черная вывеска, на которой белой краской острыми готическими буквами было по-немецки написано «Комендатура».

– Вот, дьяволы, испортили здание, – сказал Громов. – Прямо будто тюрьма!

Иванов вздохнул и ничего не сказал. Обогнув площадь, вездеход въехал в боковую улицу – раньше она называлась Орловской. По обеим сторонам ее стояли небольшие домики, окруженные фруктовыми садами; не раз Стремянной вместе с другими мальчишками делал набеги на здешние яблони и вишни, не раз ему попадало от хозяев, которые его считали грозой своих садов, и это ему очень льстило…

Вдруг его сердце сжалось, и он невольно, до боли прикусил нижнюю губу. Что же это такое? Где улица? Теперь здесь не было ни садов, ни заборов, ни домов – огромный пустырь расстилался вокруг, деревья вырублены, дома разрушены… Остались лишь каменные фундаменты да груды старого кирпича.

– На дрова разобрали, – сказал Иванов, – все пожгли…

Отсюда совсем недалеко до Севастьяновского переулка. Надо только миновать этот длинный пустырь, где словно похоронено его детство, повернуть за сохранившуюся каменную трансформаторную будку – и тут, направо, второй дом от угла…

На трансформаторной будке нарисованы череп и две скрещенные черные молнии. Когда Стремянному было девять лет, он боялся прикоснулся к этой будке – думал, что его тут же убьет.

– Притормозите, – сказал он шоферу. Это было первое слово, которое он произнес с той минуты, как они сели в машину.

Машина остановилась, и Стремянной, круто повернувшись всем корпусом направо, стал пристально разглядывать ничем не приметный одноэтажный деревянный домик, боковым фасадом выходящий на улицу. По обеим сторонам невысокого крылечка в три покосившиеся ступеньки угрюмо стояли старые дуплистые ветлы. Ветра не было, но, повинуясь какому-то неуловимому движению воздуха, ветки их по временам покачивались и роняли на затоптанные ступени клочки легкого, удивительно чистого снега. Стремянной глядел на эти ветлы и молчал, но по тому, как сжались его челюсти, каким напряженным стал его взгляд, оба его спутника сразу поняли, что это и есть тот самый дом, о котором он шутя говорил им в землянке на берегу Дона…

Так прошла, должно быть, целая минута.

– Может, сойдешь, товарищ Стремянной, посмотришь все-таки? – легонько дотрагиваясь до его плеча, негромко спросил Громов.

Стремянной, не оборачиваясь, помотал головой:

– Да нет, не стоит… Там пусто.

– Разве? А смотри-ка, между рамами кринка стоит, и окошко свежей бумагой заклеено. Нет, там, видно, живут…

– Ну, пусть живут… Поворачивай к вокзалу, Варламов.

Машина, подпрыгивая на ухабах и объезжая воронки, выбралась к железнодорожному переезду, пересекла его, с трудом пробралась мимо развалин вокзала и водокачки и очутилась на маленькой привокзальной площади, где до войны посреди круглого сквера стоял памятник Ленину, а сейчас высился лишь один гранитный постамент. Шофер вдруг резко затормозил.

Стремянной, а за ним Иванов и Громов быстро соскочили на землю и сняли шапки. Перед ними на покатой, занесенной снежком клумбе лежали трупы расстрелянных пленных бойцов. Их было человек двадцать – одни в потрепанных солдатских шинелях, другие в ватниках. В тот миг, когда их застала смерть, каждый падал по-своему, но было какое-то страшное однообразие смерти в этих распростертых телах.

Никто из стоявших над убитыми не заметил, как из-за угла ближайшего дома появился мальчик лет, должно быть, девяти-десяти. Он был одет в коротенькую курточку шинельного сукна, в которой ему было холодно. Он зябко жался. На его ногах были старые, латаные-перелатанные валенки, а на голове рваная солдатская шапка. Мальчик медленно подошел к ограде сквера, сосредоточенно разглядывая приезжих большими серыми глазами. Маленькое, сморщенное в кулачок лицо казалось серьезным, даже строгим.

С минуту он стоял, как будто ожидая, чтобы его о чем-нибудь спросили. Но его не заметили, и он, не дождавшись вопроса, сказал сам:

– Утром расстреляли… Уже часов в девять. Они не хотели уходить.

Громов оглянулся:

– Не хотели, говоришь?

– Ага…

– А где их держали? – спросил Стремянной.

– В лагере.

– А лагерь где?

– Вон там! Все прямо, прямо, до конца улицы, а потом налево, – и мальчик рукой показал, куда надо ехать.

– Ну что ж, товарищи, едем, – сказал Громов.

– Погодите!.. Варламов, есть у тебя что-нибудь с собой?

– Есть, товарищ подполковник! Банка консервов.

– Давай ее сюда! А ну-ка, малыш, подойди поближе!

Мальчик нерешительно подошел.

– Вот возьми. – Стремянной протянул ему белую жестяную банку. – Бери, бери! Дома поешь…

Мальчик взял консервы, личико его осталось серьезным и чуть испуганным, и, не поблагодарив, крепко прижимая банку к груди, он исчез где-то за домами.

– Товарищ подполковник! Товарищ подполковник!..

Стремянной обернулся. К нему бежал командир трофейной команды капитан Соловьев. Он почти задохнулся от сильного бега – после тяжелого ранения в грудь его перевели на нестроевую должность. До сих пор в трофейной команде было не очень-то много работы, но сегодня команда тоже вошла в дело, и Соловьев метался из одного конца города в другой.

– Что такое, – строго спросил Стремянной, – чего вы бегаете? Что случилось?..

– Товарищ подполковник, – сразу осекшись, доложил капитан, – уже обнаружено пять крупных складов с продовольствием и обмундированием!.. Вон видите церковь? – Он показал на большую старинную церковь с высокой колокольней. – Она почти до самого верха набита ящиками с консервами, маслом, винами… Не только нашей дивизии, всей армии на месяц продовольствия хватит!..

– Поставьте охрану! – сказал Стремянной. – Противник еще недалеко, всякие неожиданности могут быть. Без моего разрешения никому ни капли!

– Слушаюсь! Ни капли! – Соловьев козырнул, быстро повернулся и побежал назад.

А Громов, Иванов и Стремянной зашагали к своей машине.

– Куда же теперь? – спросил Иванов. – В лагерь, что ли?

– Дело! Поехали.

Едва успели они занять места в машине, как на площадь из боковой улицы вышли несколько солдат с автоматами. Они вели двух пленных гитлеровцев. Немцы, в одних куцых мундирах с поднятыми воротниками, брели, поеживаясь от холода.

Стремянной невольно остановил глаза на одном из пленных. Это был уже немолодой человек, плотный, в темных очках. Должно быть, почувствовав на себе чужой внимательный взгляд, эсэсовец поднял плечи и отвернулся. В эту минуту шофер включил скорость, и машина тронулась, оставив далеко позади и пленных, и конвой.

Вдруг рука Иванова в толстой теплой варежке легонько коснулась плеча Стремянного.

Стремянной обернулся.

– Музей тут, на углу!.. – сказал Иванов. – Давай остановимся на минутку.

Они подъехали к двухэтажному каменному зданию, облицованному белыми керамическими плитками. Через весь фасад тянулась темная мозаичная надпись: «Городской музей».

Высокая дубовая дверь, открытая настежь, висела на одной петле.

Пологая лестница с полированными резными перилами была засыпана кусками штукатурки, затоптана грязными ногами.

Стремянной, Иванов и Громов поднялись по широким ступеням и вошли в первый зал.

Он был пуст. Из грязно-серой штукатурки торчали темные крюки – с них свисали узловатые обрывки шнуров. Кое-где поблескивали золоченым багетом рамы, обрамлявшие не картины, а квадраты и овалы пыльных, испачканных стен. На полу валялись обломки досок, куски мешковины, рассыпанные гвозди…

– Н-да, – тихо сказал Громов и, невольно стараясь приглушить звук шагов, гулко раздающихся в пустом здании, осторожно двинулся вперед.

Все трое пересекли зал, вошли в следующую комнату и невольно остановились на пороге.

В углу, склонившись над большим дощатым ящиком, стоял, согнув сутулые плечи, маленький старичок в меховой потертой куртке и что-то озабоченно перебирал длинными худыми пальцами. Старик был совершенно плешив, но лицо его обросло давно не стриженной седой бородой, которая острым клинышком загибалась кверху.

Услышав за спиной шаги, он как-то по-птичьи, одним глазом, поглядел на вошедших и вдруг, круто повернувшись, в радостном изумлении развел руками, не выпуская из них двух маленьких, окантованных черным картинок.

– Сергей Петрович!.. Товарищ Громов!.. – с трудом выговорил он задрожавшим от волнения голосом. – Вернулись!.. Вот это хорошо! Вот это отлично!..

– Это что! – сказал Иванов, и Стремянной едва узнал его голос, так много послышалось в нем радости и простого человеческого тепла. – Отлично, что вы целы и невредимы, Григорий Фомич. Только одного не пойму, что вы тут в этой разрухе делаете?

– Как это «что»? – Старик с удивлением посмотрел на Иванова сквозь очки, косо насаженные на тонкий, чуть кривой нос. – Как это что? На службу пришел. Ведь с сегодняшнего дня в городе – советская власть, если не ошибаюсь…

– Замечательный вы человек, Григорий Фомич, – сказал Громов, подходя к ящику. – И замечательно, что вы остались живы…

– Жив! – Старик горестно покачал головой. – Я-то жив, да вот музей умер. Опоздали вы, товарищи!.. На один день опоздали… А ведь я обо всем подробно в письме сообщал.

– Да, да, мы его получили, – мрачно сказал Иванов, – но с опозданием. Связного, когда он переходил линию фронта, тяжело ранили… Значит, все лучшее они увезли?..

– Положим, не все! – запальчиво сказал старик. – Кое-что сохранить мне удалось. – Он повернулся и показал на несколько акварелей, которые уже успел разложить под стеклом витрины, стоявшей под окном. – Смотрите сами, вот… Больше никак невозможно было…

Все трое склонились над витриной. Так странно было видеть в пустоте этих грязных, запущенных зал нежную голубизну акварельного моря, тонкий профиль женщины в пестрой шали, солнечные пятна, играющие на сочной зелени молодой рощи…

– Акварели эти я по одной выносил, – словно извиняясь, сказал старик и ласково положил на край витрины свою сухую руку – под тонкой пергаментной кожей синели набухшие склеротические вены, – вынимал из витрины и сюда, на грудь, под рубашку… – Он показал, как это делал; быстро оглянувшись, распахнул и сейчас же опять запахнул куртку, и в этом его движении было столько трогательного и вместе с тем печального, что Стремянной невольно вздохнул и отвел глаза, словно это он был виноват в том, что не поспел вовремя и дал возможность гитлеровцам ограбить музей.

Он прошелся по залу среди беспорядочно нагроможденных, наскоро сколоченных ящиков и остановился возле того большого, над которым трудился Григорий Фомич, когда они только что вошли сюда.

– А тут у вас что? – спросил он. – Похоже, что картины.

– Да, картины, – вздохнув, сказал старик. – Очень порядочные, добросовестные копии… Конечно, хорошо, что хоть это осталось. Но, сказать по совести, я бы их все отдал за те десять драгоценных полотен, что они увезли…

– А из современного что-нибудь уцелело? – спросил Громов.

– Ничего, – ответил Григорий Фомич. – Это они сразу уничтожили. Уж лучше и не напоминайте.

– Ну, а что же у вас в других ящиках? – поинтересовался Иванов.

– Да то, что было в верхнем этаже, – ответил старик. – Старинная утварь, оружие пугачевцев, рукописные книги… Ну и всякое прочее… Как видите, собирались забрать все до нитки. А когда туго пришлось, схватили самый лакомый кусок – и давай бог ноги. Это уж осталось. Времени, видно, не хватило…

– Все-таки хотел бы я знать, кто здесь орудовал, – сказал сквозь зубы Стремянной. – Может, еще доведется встретиться…

Громов с усмешкой поглядел на него:

– Не позавидовал бы я ему в таком случае… А как вы считаете, Григорий Фомич, чья эта работа?

Старик пожал плечами:

– Да скорее всего бургомистра Блинова, он тут у нас главным ценителем искусства был. Ведь у меня, помните, все было подготовлено к эвакуации, свернуто, упаковано. А он, разбойник, обратно развесить заставил… Ценитель искусства!.. И верно, ценитель. С оценщиками сюда приходил. Для каждой картины цены установил в марках… А впрочем, не поручусь, что именно он вывез. Охотников до нашего добра здесь перебывало много!..

– А в народе не приметили, кем и в каком направлении вывезены картины? – опять спросил Громов. – Люди ведь все замечают. Вы не расспрашивали?

– Расспрашивал, – грустно ответил старик. – Но ведь это ночью было, а нам ночью выходить на улицу – верная смерть. Сами знаете. Однако подглядел кое-кто, как этот мерзавец Блинов грузился. Запихивали к нему в машину какие-то тюки. А что там было – картины или шубы каракулевые – это уж он один знает… А вот я знаю, что нет у нас больше самых лучших картин. И все… – Он отвернулся и громко высморкался.

Все минуту молчали.

Иванов озабоченно потер темя.

– Так, так… Ну что ж, Григорий Фомич, приходите завтра ко мне этак часам к двенадцати. Поговорим, подумаем…

– Куда прийти-то? – спросил старик.

– Известно куда, в горсовет. Он ведь уцелел.

– На старое место? Это приятно. Приду. Непременно приду.

Пожав худую холодную руку старика, все трое двинулись к выходу. А он, склонив голову набок, долго смотрел им вслед. И на лице у него было какое-то странное выражение – радостное и грустное одновременно.

– В лагерь! – коротко приказал Стремянной, когда все снова сели в машину.

Но в эту минуту из-за угла опять появился капитан Соловьев. Чтобы не сердить начальника штаба, он старался не бежать и шагал какими-то особенно длинными, чуть ли не полутораметровыми шагами.

– Товарищ подполковник! – возбужденно начал он, подойдя к машине и положив руку на ее борт. – Мы обнаружили местное казначейство…

– Казначейство? – с интересом переспросил Иванов и с непривычной для него живостью стал вылезать из машины. – Где же оно? А ну-ка, проводите меня туда!..

– Да что там, в этом казначействе? – Стремянной с досадой пожал плечами. – Какие-нибудь гитлеровские кредитки, вероятно… – Ему не хотелось отказываться от решения ехать в лагерь.

– Нет, там и наши советские деньги есть, огромная сумма, – их сейчас считают. Но, главное, знаете, что мы нашли? – Соловьев вытянул шею и сказал таинственным полушепотом: – Наш несгораемый сундук! Помните, который под Воронежем при отходе пропал?..

– Да почему вы думаете, что это тот самый?

– Ну как же!.. Разве я один его узнал? Все наши говорят, что это сундук начфина Соколова.

Стремянной недоверчиво покачал головой:

– Сомневаюсь. А где он стоит, этот ваш знаменитый соколовский сундук? В казначействе, говорите?

– Никак нет. Он тут, рядом.

– Рядом? Как же он сюда попал?

– Очень просто, товарищ подполковник. Немцы его вывезти хотели. Погрузили уже… Вы, может, заметили – там, на углу, автобус стоит с драконами. Так вот, в этом самом автобусе… Ох, и махина! Едва вытащили…

– Интересно, – сказал Стремянной. – Неужели и вправду тот самый сундук? Не верится…

– Тот самый, товарищ подполковник. – Соловьев для убедительности даже приложил руку к сердцу. – Все признают. Да вы сами поглядите! Или сначала прикажете в казначейство?

Стремянной, словно советуясь, посмотрел на Громова и вышел из машины.

– Хорошо… Посмотрим, пожалуй, сначала на казначейство, а потом и на сундук, – сказал он. – Только побыстрее. Надо успеть еще до темноты осмотреть концлагерь.

Казначейство гитлеровцы устроили в том же трехэтажном каменном доме, где до войны располагалось городское отделение Государственного банка.

Когда Стремянной и Громов вошли в операционный зал, первым, что они увидели, был большой письменный стол, заваленный целиком грудами денег. Рядом стоял часовой, а вокруг – за соседними столами – штабные писари считали ассигнации и тут же заносили подсчитанные суммы в ведомости.

Над кассой висело еще не сорванное объявление бургомистра:

«Господа налогоплательщики! Помните, ваш долг вносить налоги в установленные городским управлением сроки. Уклоняющиеся будут рассматриваться немецким командованием как саботажники, подлежащие отдаче под суд».

Соловьев бодро, слегка выпятив грудь, шагал впереди Стремянного. Он был очень доволен, что тот отозвался на его приглашение осмотреть казначейство. Что ни говори, а приятно показать начальству, как четко организовано у тебя дело и в каком безупречном порядке происходит учет трофеев.

– Деньжищ-то, деньжищ! – высоко подняв светлые брови и оглядев столы, сказал Иванов. – Сколько же их тут примерно? – спросил он у старого усатого писаря, очевидно из счетных работников. Старик ловко управлялся с делом – ассигнации так и мелькали у него в руках, – и стопка туго перевязанных шпагатом пачек росла прямо на глазах.

– Да уж миллион семьсот тысяч, – усмехнулся писарь, обвязывая веревкой очередную пачку сотенных бумажек. – А вообще-то не очень много – всего миллионов пять-шесть будет.

– Нечего сказать – мало! – удивился Иванов. – Да это же целый бюджет!

Громов обошел вокруг стола, взял сотенную бумажку в руки и стал ее пристально рассматривать.

– А не кажется ли вам подозрительным, – обратился он к Стремянному, – что здесь так много совершенно новых, даже неизмятых денег?

– Что ты хочешь сказать, Илья Данилыч? – спросил Иванов и тоже взял одну из новеньких ассигнаций. – Думаешь, деньги фальшивые?

– Возможно.

– Думаешь, нарочно их сюда подбросили?

– Это надо проверить, – ответил Громов.

– Гм… – Иванов взял в руки несколько ассигнаций и, склонив голову набок, будто любуясь, стал их рассматривать.

– Что ж, устроим экспертизу, – предложил Стремянной. – Разумеется, так пускать их в обращение не следует.

– Никакой экспертизы не надо, – сказал Иванов. – И так ясно – деньги фальшивые.

– Почему ты так уверен, Сергей Петрович? – повернулся к нему Громов.

– Да уж уверен… Ну-ка, посмотри еще разок, да повнимательнее, и ты сейчас уверишься.

Громов, вытащил из пачки одну ассигнацию и стал пристально ее разглядывать. Он вертел ее и так и этак, смотрел на свет, пробовал плотность бумаги пальцами. По его примеру Стремянной тоже взял одну сотенную, вытащил из кармана другую и стал тщательно сличать обе ассигнации. Так прошло несколько минут.

– Нет, – наконец сказал Громов. – Ничего не вижу. Деньги как деньги!..

– Ну а ты, Стремянной, что скажешь?

– Да что сказать? Выдай мне этими деньгами зарплату – возьму без всяких сомнений.

– Эх вы, эксперты!.. Давайте-ка сюда! – Иванов отобрал у них ассигнации и сложил вместе. – Смотрите!.. Видите?.. Номера и серии на них одинаковые!.. На этой бумажке серия ВС 718223 и на другой тоже. Я просмотрел целую пачку новых денег – и все с одним номером…

– Ай да Сергей Петрович! – воскликнул Громов. – Смотри, как просто, а?.. И ведь не догадаешься…

– Что же нам с этими деньгами делать? – озабоченно спросил Стремянной.

– Сжечь, понятно, – сказал Громов, – а несколько кредиток пошлем в Москву для изучения…

– Правильно!.. Капитан! – Стремянной подозвал к себе капитана Соловьева, который в эту минуту складывал плотно увязанные пачки денег в брезентовый мешок. – Проверьте деньги как можно тщательнее. Если есть настоящие, отделите их.

– А у нас это уже сделано, товарищ подполковник, – доложил Соловьев. – Начфин Барабаш с самого начала распорядился новые бумажки пересчитать отдельно. А как прикажете поступить с настоящими деньгами?

– Сколько их, кстати?

– Сто пятьдесят шесть тысяч.

– Сдайте их в нашу финансовую часть, товарищ Соловьев! Майору Барабашу.

– Слушаюсь, товарищ подполковник! Будет сделано.

– Ну а теперь давайте поглядим на сундук, – сказал Стремянной и направился к двери, подав знак Соловьеву следовать за ним.

На этот раз им не пришлось ехать на машине.

Соловьев провел их какими-то проулками, дворами и огородами на соседнюю улицу. Через несколько минут они шли мимо недавнего пожарища, среди обожженных, почерневших от пламени лип и берез. Перед ними беспорядочно громоздились обглоданные огнем балки, груды битого кирпича и совсем неузнаваемой, искореженной, потерявшей всякий облик утвари…

– Постойте, товарищи! – сказал Стремянной оглядываясь. – Куда это вы нас ведете? Ведь это, если не ошибаюсь, было здание сельскохозяйственного техникума? А теперь и не догадаешься сразу! Какой тут сад был до войны – красота!..

– А гитлеровцы что здесь устроили? – спросил Громов.

– Городское гестапо, – ответил Соловьев. – Место, понимаете сами, укромное, и участок большой…

Громов молча кивнул головой.

– Ну а где же сундук? – спросил Стремянной.

– А мы его вон в ту проходную будку внесли, где охрана гестапо была. Я около него человека оставил.

– Ладно. Посмотрим, посмотрим…

Они пересекли сад и вошли в небольшой деревянный домик у самых ворот, выходящих на улицу.

Узенький коридорчик, фанерная перегородка с окошком, наглухо закрытым деревянным щитом, а за перегородкой – небольшая комната. В одном углу – железная печка, в другом – грубо сбитый, измазанный лиловыми чернилами стол.

Посередине комнаты стоял сундук. Присев на его край, боец в дубленом полушубке неторопливо скручивал козью ножку. При появлении Стремянного он встал.

– Ну-ка, ну-ка, покажите мне этот сундук, – весело сказал Стремянной. – А ведь в самом деле наш!.. Вот это находка! Никак не ожидал, что еще придется его увидеть.

Он наклонился, провел рукой по крышке, ощупывая железные полосы с частыми бугорками заклепок и целую россыпь затейливых рельефных бляшек, изображающих то звездочку, то ромашку, то морскую раковину.

А в это время Иванов деловито осматривал сундук. Не видя никаких признаков замка и замочной скважины, он только по затекам сургуча на стенках установил, в каком месте крышка отделяется от ящика.

– Не понимаю все-таки, как этот сундучище открывается? – спросил он.

– А вот сейчас увидите, – ответил Стремянной, продолжая ощупывать крышку и что-то на ней разыскивая. – Ага!.. Вот ковш… А вот и ручка… Большая Медведица…

– Какая еще медведица? – удивился Громов.

– Минуточку терпения!..

Стремянной нажал несколько заклепок, повернул какую-то ромашку налево, какую-то раковину направо и свободно поднял тяжелую крышку сундука.

– Наш! – сказал он торжествующе. – Но содержимое не наше.

Все заглянули в сундук. Он был доверху полон разнообразными вещами, в лихорадке последних сборов кое-как засунутыми в него. Соловьев нагнулся и вытащил меховую муфту.

– Так! – сказал Громов.

После муфты на свет появился старинный серебряный кофейник, целая связка подстаканников, большая наволочка, набитая столовым серебром – ложками; ножами, кольцами для салфеток, сахарными щипцами и лопатками для пирожного. Затем был извлечен газетный сверток, в котором оказалось двенадцать пар золотых часов, ручных и карманных, и еще много самых разнообразных предметов; объединяло их между собой только одно качество – их ценность.

– Ничего себе, нахапал, собака! – сказал Иванов. – А ты, Стремянной, еще говоришь: «Содержимое не наше». Как это – не наше? Все наше! У нас наворовал. А что, больше там ничего нет?

– Есть, – ответил Соловьев и вытащил из сундука несколько папок с документами.

– Все больше по-немецки, – сказал Громов, раскрыв одну из папок и просмотрев несколько документов. – А вот это интересно! Смотрите-ка, смотрите, тут есть один любопытный документик – предписание направлять народ на постройку военных укреплений. Забирай, товарищ Стремянной. Пускай сначала у вас в дивизии посмотрят, а потом нам вернут…

Стремянной быстро взял протянутый Громовым документ и торопливо пробежал его глазами. Но первые же строки напечатанного на машинке текста разочаровали его. Это был русский перевод приказа генерала Шварцкопфа, начальника штаба эсэсовской дивизии, бургомистру города Блинову. В приказе предлагалось усилить подвоз рабочей силы в район строительства укреплений. Документ был уже двухмесячной давности, и если представлял некоторую ценность, то лишь как свидетельство того, что противник не приостанавливал работ даже в самые лютые декабрьские морозы. Следовательно, гитлеровское командование возлагало на эти укрепления большие надежды. Ничего более существенного в двадцати строках приказа найти было нельзя.

Стремянной внимательно пересмотрел все остальные документы, лежавшие в папке, но ни одного, касавшегося укрепленного района, среди них не было.

Он засунул документы в полевую сумку и повернулся к Соловьеву:

– Ну, капитан, составляйте опись вещей, да смотрите, чтобы ничего не пропало. Потом по описи надо будет передать в горсовет. Может, и хозяева еще найдутся, если только живы, – и он захлопнул крышку опустевшего сундука. – Идем, товарищи.

– Постой, постой, – сказал Иванов, – объясни сперва, как он открывается.

– Это довольно-таки мудреное дело. Надо немножко знать астрономию. Ну, представляете вы себе Большую Медведицу?

– Нет, серьезно! – сказал Иванов. – Без магии, пожалуйста!

– Да я без магии. Просто замок здесь устроен довольно своеобразно. Для того чтобы открыть сундук, надо нажать несколько заклепок. Их тут множество, и почти все заклепки как заклепки. А семь штук фальшивые. Это, по существу говоря, кнопки, а не заклепки. Они поддаются нажиму. Но и нажимать их надо в определенном порядке: сперва третью кнопку в первом ряду – вот здесь, в центре железной полосы, потом шестую – во втором, пятую – в третьем; потом вот эту, эту, эту, – как видите, все кнопки расположены по контуру Большой Медведицы. И никакой магии. Теперь, для того чтобы окончательно открыть замок, мы поворачиваем эту ромашку и эту раковину… Вот и все – сундук открыт.

– Чудеса! – сказал Иванов. – И какой мудрец это выдумал! Ну, скажи ты мне, зачем вы эту редкость в части держали? Не проще ли было завести обыкновенный сейф?

– Проще-то проще, да начфин у нас, говорят, романтиком был. Я-то вместе с ним совсем немного проработал. А сундук этот к нам от испанцев как будто попал, когда наша дивизия прошлой весной на Ленинградском фронте действовала. Разбили одну их часть, а штаб захватили, вместе с казначеем и его сундуком. Вот мы и получили этот сундук в качестве трофея…

– Бывает… – Громов поглядел на сундук. – У вещей тоже есть своя судьба, как у людей. Интересно, как он сюда попал, в оккупированный город? Кому напоследок служил?..

– Да я и сам хотел бы знать. Странная эта история, товарищи, – ответил Стремянной. И он вкратце рассказал Иванову и Громову о событиях под Воронежем и о той обстановке, в которой пропал сундук.

– Действительно, странно, – согласился Громов. – И вы о Соколове никогда больше не слышали?

– Нет.

– Погиб, вероятно…

Стремянной покачал головой:

– Может быть, может быть… Одного только я не могу взять в толк. Сундук-то ведь цел. Стало быть, гитлеровцы узнали его секрет. Не стали же они испанцев запрашивать!

Они двинулись по тропинке обратно к машине. Вдруг между двумя обугленными деревьями проглянула стена соседнего дома. Стремянной невольно остановился. Таким странным ему показался этот кусочек свежевыкрашенной зеленой стены рядом с унылой чернотой обгорелых развалин.

– Это еще что такое? – спросил он. – Кто тут жил?

– А бургомистр здешний, – ответил всезнающий Соловьев. – Прежде тут, говорят, ясли были, а потом он свою резиденцию устроил.

– Резиденцию, говорите? – усмехнулся Громов. – Интересно, где-то у него теперь резиденция! Наверно, в овраге каком-нибудь!..

– Да и то ненадолго, – бросил через плечо Стремянной и быстрее зашагал вперед.

К воротам концлагеря Стремянной подъехал один. Времени было мало, забот – много, и, выбравшись на улицу из полуобгорелого сада, окружавшего развалины гестапо, Иванов и Громов простились со своим спутником.

Громов поехал в железнодорожные мастерские. Иванов зашагал к себе в горсовет, с фасада которого уже была сорвана вывеска «Городская Управа».

Разыскать лагерь было не так-то просто.

Сначала Стремянной уверенно указывал шоферу путь, но оказалось, что там, где прежде была проезжая дорога, теперь машину чуть ли не на каждом повороте задерживали то противотанковые надолбы, то густые ряды колючей проволоки, протянутой с угла на угол, то глубокие воронки от бомб…

В конце концов Стремянной махнул рукой и предоставил шоферу добираться до места как знает – на свое усмотрение и на свой страх. Шофер попросил у начальника папиросу, поговорил на ближайшем углу со стайкой мальчишек, вынырнувших из какого-то тупичка, а потом тихонько, ворча себе под нос и браня рытвины и ухабы, принялся петлять среди пустырей, улочек и проулков, руководствуясь не столько полученными указаниями, сколько безошибочным инстинктом опытного водителя, привыкшего в любых обстоятельствах, белым днем и темной ночью, доставлять начальство куда приказано.

Наконец, он свернул в последний раз, нырнул в какой-то ухаб и опять вынырнул из него…

– Приехали, товарищ подполковник.

Так вот оно – это проклятое место!

Широкие ворота раскрыты настежь. Рядом с ними к столбу прибит деревянный щит с немецкой надписью «ОСТ–24».

Под концлагерь немцы отвели две окраинных улицы и обнесли их высокой изгородью из колючей проволоки.

Машина медленно въехала в ворота. Стремянной соскочил на землю и остановился, оглядываясь по сторонам. Год тому назад эти улицы были такие же, как соседние. Ничего в них не было особенного. Те же домишки, палисадники, дворы, летом заросшие травой, а зимой заваленные снегом… А теперь? Теперь все здесь стало совсем другим. Просто невозможно представить себе, что он, Егор Стремянной, когда-нибудь уже ступал по этой земле. А ведь это было – и сколько раз было!..

Помнится, как-то осенью, перед войной, он возвращался по этой самой улице домой с охоты. Был вечер. На лавочках у ворот сидели старушки. Мальчишки, обозначив положенными на землю куртками ворота, гоняли футбольный мяч. Его собака вдруг, ни с того, ни с сего, кинулась навстречу мячу. Мяч ударился об нее и отлетел в сторону. Все засмеялись, закричали: «Вот это – футболист!» А он шел враскачку, приятно усталый и что-то насвистывал… Нет, не может быть! Как он мог свистеть на этой улице? Да ведь тут и слова сказать не посмеешь…

Стремянной медленно обвел глазами серую шеренгу домиков с грязно-мутными, давно не мытыми окошками.

Домики казались вымершими. Ни одного человека не было видно на пустынной дороге, ни один дымок не поднимался над крышами.

Ему захотелось поскорее уехать отсюда, поскорее опять окунуться с головой в горячую и тревожную суматоху оставленной за воротами жизни. Но он сделал над собой усилие, снял руку с борта машины, пересек дорогу и, поднявшись по щелястым ступеням, вошел в ближайший к воротам домик.

Его сразу же, как туман, охватил мутный сумрак и тяжелый дух холодной затхлости. В домике пахло потом, прелой одеждой, гнилой соломой. Большую часть единственной комнаты занимали двойные нары. В углу валялась куча какого-то грязного тряпья, закопченные консервные банки – в них, видно, варили пищу.

Стремянной с минуту постоял на пороге, осматривая все углы, – нет ли человека.

– Есть тут кто-нибудь? – спросил он, чтобы окончательно удостовериться, что осмотр его не обманул.

Ему никто не ответил. Он стал переходить из одного домика в другой. Всюду было одно и то же. Грязное тряпье, консервные банки, прелая солома на нарах… Иногда Стремянной замечал забытые в спешке вещи – солдатский котелок, зазубренный перочинный нож, оставленный на подоконнике огарок оплывшей свечи. Все это выдавало торопливые ночные сборы. Кто знает, чей это был нож, чей котелок, кому в последний вечер светила эта стеариновая оплывшая свеча?..

Входя в очередной домик, Стремянной всякий раз повторял громко: «Есть тут кто-нибудь?» И всякий раз вопрос его оставался без ответа. Он уже перестал думать, что кто-нибудь отзовется.

И вдруг в одном из домиков – не то в пятом, не то в шестом – с верхних нар послышался слабый, тихий голос:

– Я здесь!..

Стремянной подошел к нарам, заглянул на них, но в полутьме ничего не увидел.

– Кто там?

– Я…

– Да кто вы? Идите сюда!..

– Не могу, – так же тихо ответил человек.

– Почему не можете?

– Ноги поморожены…

В глубине на нарах зашевелилась, зашуршала солома и показалась чья-то всклокоченная голова, потом плечо в старой, порванной военной гимнастерке, и человек со стоном подполз к самому краю нар.

– Подожди, я тебе помогу, – сказал Стремянной, встал на нижние нары, одной рукой ухватился за столб, на котором они держались, а другой обнял плечи человека и потянул его на себя.

Человек застонал.

Тогда Стремянной правой рукой обхватил плечи человека, левую подсунул ему под колени и снял его с нар. Человек почти ничего не весил – так он был изнурен и худ. Он сидел на нижних нарах, прислонившись спиной к стене, и тяжело дышал. В надвигавшихся сумерках Стремянной не мог ясно разглядеть его лицо, обросшее давно не бритой бородой. Натруженные, в ссадинах руки бессильно лежали на коленях. Ноги в черных сапогах торчали, как неживые.

– Вы кто такой? – спросил Стремянной.

– Пленный я… На Тиме в плен попал, – сквозь стон ответил солдат. А руки его все время гладили колени, остро выступавшие из-под рваных брюк.

– Ну а с ногами-то у вас что? Сильно поморозили?

– Огнем горят… Ломят… Терпенья нет. – Человек минуту помолчал, а потом, пересилив боль, сказал сквозь зубы: – Мы на строительстве укрепрайона были. Нас сюда цельные сутки по морозу пешком гнали. А обувь у нас какая? Никакой…

– Послушайте, послушайте-ка, – сказал Стремянной, – какой это укрепрайон? Тот, что западнее города?

– Да, как по шоссе идти…

– Далеко это отсюда?

– Километров сорок будет… У села Малиновка…

– Что же вы там делали?

– Да что… доты строили… рвы копали… Ох, товарищ начальник, сил у меня больше нет…

– Сейчас отвезу вас в госпиталь, – сказал Стремянной, – там вам помогут… А сумеете вы на карте показать, где эти доты?

– Надо быть, сумею…

– А как же вы здесь оказались?

– А нас сюда назад пригнали.

– Когда?

– Да уж четверо суток скоро будет.

«Четверо суток! – прикинул про себя Стремянной. – Значит, это было еще до наступления».

– Где же остальные?

– Увели. Ночью… А куда, не знаю… Ой, ноги, ноги-то как болят! – Он крепко обхватил свои ноги и замер, чуть покачиваясь из стороны в сторону.

Стремянной вынул из кармана фонарик и осветил ноги солдата. Ему стало не по себе. То, что он принял за сапоги, на самом деле были босые ноги, почерневшие, объятые гангреной…

– Вот несчастье!.. Держись-ка, друг, за мои плечи. – Стремянной поднял солдата и вынес его на крыльцо.

Он посадил его на заднее сиденье машины, укрыл одеялом, которое всегда возил с собой, а сам сел рядом. Машина тронулась.

– Ты из какой дивизии? – спросил Стремянной солдата, с щемящей жалостью рассматривая его всклокоченную рыжую бороду и лицо, изрезанное глубокими морщинами.

Что-то похожее на улыбку промелькнуло по лицу солдата.

– Да из нашей, из сто двадцать четвертой, – тихо ответил он.

– А в какой части служил?

– В охране штаба…

Стремянной пристально взглянул на солдата.

– Еременко! – невольно вскрикнул он, и голос у него дрогнул. В сидящем перед ним старом, изможденном человеке почти невозможно было узнать того Еременко, который всего год назад мог руками разогнуть подкову.

– Я самый, товарищ начальник, – с трудом выдохнул солдат.

– А меня признаешь?

– Ну как же!.. Сразу признал…

Тут машина вздрогнула на выбоине дороги, Еременко ударился ногами о спинку переднего сиденья и тяжело застонал.

– Осторожнее ведите машину! – строго сказал Стремянной шоферу.

Машина замедлила бег. Теперь шофер старательно объезжал все бугры и колдобины. Еременко сидел, завалившись на сиденье, с закрытыми глазами, откинув голову назад.

Так вот оно что! Теперь Стремянной вспомнил все. Еременко и был тем вторым автоматчиком, который исчез одновременно с начфином. По всей вероятности, он знает, куда делся Соколов.

Стремянной осторожно положил руку на плечо солдата.

– Товарищ Еременко… А товарищ Еременко… Не знаете ли вы, что с Соколовым? Где он?

Солдат молчал.

Стремянной дотронулся до его руки. Она была холодна. И только по легкому облачку пара, вырывавшегося изо рта, можно было догадаться, что он еще жив.

Через четверть часа Еременко был доставлен в полевой госпиталь, занявший все три этажа каменного здания школы. Еще через полчаса его положили на операционный стол, и хирург ампутировал ему обе ноги до колен…

Над городом сгущались сумерки. Издалека ветер доносил едва слышный рокот артиллерийской канонады. Это соседняя армия выбивала противника из укрепленного района. На площади стучали кирки, врезаясь в мерзлую землю, – взвод саперов копал братскую могилу для расстрелянных гитлеровцами солдат. Назавтра Ястребов назначил торжественные похороны.

По опустевшим улицам ходили патрули. Изредка проезжали машины с синими фарами. Разведка донесла Ястребову, что гитлеровцы, отступив к Новому Осколу, окапываются и подвозят резервы. Возможно, что они в ближайшие дни попытаются перейти в наступление.

Ястребов попросил командующего армией разрешить ему продолжать преследование противника. Однако в штабе армии были какие-то свои планы. Ястребову приказали организовать крепкую оборону города и ждать дальнейших указаний.

Стремянной, сидя за своим рабочим столом, разговаривал по телефону с командирами полков, когда с радиостанции ему принесли телеграмму из штаба армии. По тому, как улыбался сухопарый лейтенант, подавая ему листок с уже расшифрованным текстом, он понял, что его ждет какое-то приятное и значительное известие.

И действительно, телеграмма была очень приятная. Стремянной быстро пробежал ее глазами, невольно сказал: «Ого!» – и вышел в соседнюю комнату, где полковник Ястребов беседовал со своим заместителем по политической части – полковником Корнеевым, невысоким, коренастым, медлительным и спокойным человеком, любителем хорошего табака и хорошей шутки.

Они сидели за столом, на котором лежали оперативные сводки и карты, впрочем, тщательно сейчас прикрытые, так как в комнате находился посторонний человек в штатском. Ему было, вероятно, лет под пятьдесят (а может быть, и меньше – месяцы, прожитые в оккупации, стоили многих лет жизни). Его темные, когда-то пышные волосы были так редки, что сквозь них просвечивала кожа, щеки покрывала седая щетина. Одет он был в старое черное пальто, из-под которого виднелись обтрепанные серые летние брюки. На носу у него кое-как держались скрепленные на переносице черными нитками, сломанные надвое очки с треснувшим левым стеклышком. Разговаривая с командирами, человек время от времени поглядывал на телефониста, который, сидя в углу, ел из котелка суп.

В стороне, у окна, стоял начальник особого отдела дивизии майор Воронцов. Он был одного возраста со Стремянным, но выглядел значительно старше – может быть, оттого, что имел некоторое расположение к полноте. Слегка прищурив свои небольшие карие глаза, он спокойно курил папиросу, внимательно и с интересом слушая то, что рассказывал человек в пальто. В руках он держал несколько фотографий, уже, очевидно, им просмотренных, выжидая, пока Ястребов и Корнеев просмотрят другие и обменяются с ним.

Мельком взглянув на постороннего, Стремянной подошел к Ястребову и, сдерживая улыбку, громко произнес:

– Товарищ генерал-майор, разрешите обратиться!..

Ястребов удивленно и строго посмотрел на него.

– Бросьте эти шутки, Стремянной!.. У нас тут дело поважнее… Познакомьтесь. Это – местный фотограф. Он принес нам весьма интересные снимки… Их можно будет кое-кому предъявить, – и Ястребов протянул Стремянному пачку фотокарточек.

Стремянной взял у него из рук десяток свежих, еще не совсем высохших фотографий, отпечатанных на матовой немецкой бумаге с волнистой линией обреза. На этих фотографиях были сняты эсэсовцы так, как они любили обыкновенно сниматься. На одной – во время игры в мяч, без мундиров, в подтяжках, с засученными до локтей рукавами рубашек. На другой – они сидели вокруг стола в мундирах при всех регалиях и дружно протягивали к объективу аппарата стаканы с вином. Среди них было несколько женщин. На третьей – гитлеровцы были сняты в машине; каски и фуражки низко надвинуты на глаза, на коленях – автоматы. Не забыли они сняться и у подножия виселицы в самый момент казни, на кладбище – среди уходящих вдаль одинаковых березовых крестов…

На этих же фотографиях – то сбоку, то на заднем плане – виднелись какие-то штатские. Они, видимо, тоже участвовали в происходящем, но чувствовалось, что это люди подчиненные, зависимые, и между ними и их хозяевами – огромная дистанция.

– Да, эти фото нам будут очень полезны, товарищ генерал, – согласился Стремянной и, отступив на шаг, незаметно для Ястребова передал за его спиной телеграмму замполиту.

– Опять – генерал! – уже рассердился Ястребов.

– А что, собственно, вы, товарищ генерал, придираетесь к начальнику штаба? – сказал, улыбаясь, Корнеев. – По-моему, он совершенно прав, вы и есть генерал… Вот, смотрите! – И он протянул Ястребову телеграмму. – За освобождение города вам присвоено звание генерал-майора и вы награждены орденом Красного Знамени…

– А дивизия?.. – спросил Ястребов.

– Никого не забыли, Михал Михалыч. А дивизии объявлена благодарность. Приказано наградить всех отличившихся, – сказал Стремянной, уже не сдерживая своей радости.

Ястребов читал телеграмму долго-долго и почему-то сердито сдвинув брови. Наконец, прочел и отложил в сторону.

– Прямо невероятно, – сказал он вполголоса, – четыре события, и все в один день!

– Три я знаю, товарищ генерал. – Стремянному ново и даже как-то весело было называть генералом Ястребова, который всего несколько месяцев тому назад был подполковником, а в начале войны – майором. – Первое событие – освобождение города! Второе – присвоение вам звания генерала… Третье – орден… А четвертое?..

– Ну, это – самое незначительное! – смущенно сказал Ястребов. – Мне сегодня исполнилось сорок пять лет!..

– Поздравляю, Михал Михалыч! – сказал Корнеев, крепко пожимая ему руку. – Отметить это надо!.. Такие дни бывают раз в жизни!..

– И я вас поздравляю, товарищ полк… – Стремянной вдруг сбился, махнул рукой и обнял Ястребова, – дорогой мой товарищ генерал!..

Ястребов с трудом высвободился из его могучих объятий.

– Ладно, – шутливо сказал он. – Поздравления принимаю только с цветами… Давайте покончим с делом. Спасибо вам, товарищ Якушкин, – обратился он к фотографу, который все это время безмолвно стоял в стороне, однако всем своим видом участвуя в том, что происходило в комнате. – Вы поступили совершенно правильно, передав в руки командования эти фотографии. Благодарю вас за это! Я вижу, трудно вам тут было… Вот вам записка, – Ястребов нагнулся над столом и, взяв листок бумаги, написал на нем несколько слов. – Идите к начальнику продовольственного снабжения – он выдаст вам паек…

– Спасибо, спасибо, товарищ генерал, – Якушкин широко улыбнулся, обнажив длинные желтые зубы, пожал всем по очереди руки и направился к дверям.

– Ну, Воронцов, – обратился к майору Ястребов, когда дверь за Якушкиным закрылась, – ведь важный материал он нам доставил?! А? И человек, по-моему, занятный…

– Да, несомненно, – согласился Воронцов, собирая фотографии в пачку. – Я заберу все фото, не возражаете?

– Забирай, забирай, – кивнул Ястребов и протянул ему карточки, которые были у него в руках. – Это для твоего семейного альбома, а мне ни к чему… Изучи, как следует. Это такие документы, от которых не открутишься…

– Еще минуточку, товарищ Воронцов, – сказал Стремянной, заметив его выжидательный взгляд, – я только досмотрю эти несколько штук…

Он взял в руки последние три фотографии. На одной из них внимание его почему-то привлекла фигура уже немолодого немецкого офицера, плотного, с высоко поднятыми плечами… Офицер смотрел куда-то в сторону, и фигура его была несколько заслонена широким кожаным регланом эсэсовского генерала, обращавшегося с речью к толпе, понуро стоящей перед зданием городской управы. Что-то в облике этого офицера показалось Стремянному знакомым. Где он его видел?.. И вдруг в памяти у него возникли те двое пленных, которых он заметил сегодня утром на улице города. Тот, постарше, с поднятым воротником и в темных очках!..

Стремянной быстро вышел из комнаты, спрыгнул с высокого крыльца и нагнал Якушкина в ту минуту, когда фотограф расспрашивал часового у ворот, как пройти к продовольственному складу.

– Товарищ Якушкин! А товарищ Якушкин! – окликнул Стремянной. – Скажите-ка мне, кто это такой? Вы не знаете? Да нет, не этот. Вон тот, позади…

Якушкин поправил очки и взял из рук Стремянного фотографию.

– А!.. Я думал – вы спрашиваете про этого оратора в реглане. Это – Курт Мейер, начальник гестапо, а тот, позади, – бургомистр Блинов. Знаменитость, в своем роде…

– Бургомистр?.. Почему же он в немецкой форме?

– А гитлеровцы ему разрешили. В последнее время он только и ходил во всем офицерском.

– Спасибо! – Стремянной быстро возвратился к себе и вызвал по телефону военную комендатуру города.

– У телефона комендант майор Теплухин!

– Товарищ майор! – быстро сказал Стремянной. – Часа три назад к вам должны были привести двух пленных офицеров… Одного? Нет, двоих… Один из них такой коренастый, в темных очках… Где он?.. Нет, не хромой, а другой… Сбежал?.. Как же это вы допустили, черт вас совсем возьми!.. Да вы знаете, кто от вас сбежал?.. Бургомистр! Предатель!.. Найти во что бы то ни стало… Слышите?.. Повторите приказание.

Майор Теплухин повторил в трубку приказание. Стремянной сейчас же распорядился, чтобы в городе тщательно проверялись пропуска и чтобы количество патрулей было увеличено. Потом он рассказал о происшествии Воронцову, отдал ему фото и, когда Воронцов ушел к себе, снова принялся за работу. Но ему не работалось. «Странное дело, как он врезался в память, этот сегодняшний эсэсовец, – думал он, раздраженно шагая из угла в угол. – Вижу в первый раз, а вот поди ж ты!..»

В этот вечер вся энергия движка, который обычно освещал штаб дивизии, была отдана госпиталю и типографии, где печатался первый номер газеты освобожденного города.

…За большим столом, покрытым за неимением скатерти простыней и уставленным бутылками, банками консервов, тарелками с колбасой, шпигом и дымящейся вареной картошкой, сидел виновник торжества – генерал Ястребов, правда, еще со знаками различия полковника, потому что военторг никак не мог предусмотреть, что производство полковника Ястребова в генералы состоится так быстро. Вокруг стола на табуретках, стульях и опрокинутых ящиках сидели замполит Корнеев, Стремянной, которого то и дело вызывали к телефону, Громов и Иванов, оба усталые, полные впечатлений от большого дня, – они сегодня осмотрели весь город, говорили с десятками людей, и только теперь перед ними стало понемногу вырисовываться все то, что предстоит им сделать в этом разрушенном врагом городе.

Комната, в которой они сидели, освещалась неверным желтоватым светом нескольких стеариновых свечей, расставленных на столе между бутылками и банками.

За стеной штаб дивизии жил своей обычной напряженной и деловой жизнью. Слышались голоса телефонистов: «Волга слушает!», «Днепр, Днепр, отвечайте пятьдесят шестому». То и дело хлопала дверь. Стучали каблуки. Оранжевые язычки пламени на свечах метались, чадили, и тени голов расплывались по стенам.

Когда наполнили стаканы, Ястребов встал. Встали и все, кто был за столом.

Ястребов сказал:

– Мне хочется вас приветствовать в городе, который освободила наша дивизия. Долго стояли мы на восточном берегу Дона, долго ждали приказа… И вот наконец мы идем на запад. Тяжело видеть нам города наши в развалинах, людей наших замученными… И мне хочется прежде всего почтить память тех, кто погиб за Родину!.. – Комдив замолчал и склонил голову. Все помолчали. – И все же радостный у меня сегодня день, товарищи, – продолжал он. – Не потому, что я получил звание генерала, и не потому, что меня наградили орденом… Хотя это и большая радость. Но главное – я верю, я убежден, что нанесенный нами удар приближает полный разгром врага. Выпьем же, друзья, за победу, за то, чтобы город этот стал еще красивее, чем был, чтобы скорее забылась в нем война и чтобы дивизия наша дошла до Берлина.

Зазвенели стаканы. Все были взволнованы и даже растроганы. Стремянной чуть пригубил свой стакан. Каждую минуту ему приходилось выходить из-за стола – читать донесения и самые важные из них тут же показывать Ястребову, который тоже несколько раз выходил в соседнюю комнату докладывать по телефону командующему армией.

Из штаба армии запрашивали, сколько и каких боеприпасов нужно доставить; нет ли новых данных об укрепрайоне; когда прислать машины за ранеными; как идет учет трофеев; сколько взято в плен вражеских солдат и офицеров; в каком состоянии город; из обкома партии интересовались, можно ли быстро пустить в ход электростанцию и другие предприятия, просили по возможности обеспечить население продовольствием и топливом…

За столом делились впечатлениями утреннего боя, вспоминали недавние встречи. Громов рассказал об одном больном старике-железнодорожнике, старом члене партии, который в своей сторожке устроил явку для партизан, передавал сведения о движении вражеских воинских эшелонов. Старик сохранил свой партийный билет, и одним из первых его вопросов к Громову было: «Кому, товарищ секретарь, платить теперь членские взносы?»

– А вы знаете, – сказал Ястребов, – мне доложили, что на окраине города обнаружена разбитая авиабомбой машина местного начальника гестапо…

– А его-то самого хлопнули? – спросил Иванов.

– Нет, его не нашли. Наверно, сбежал.

Вдалеке, где-то на окраине города, раздалось несколько сильных взрывов – это минеры обезвреживали минные поля. Низко над крышами пронеслось звено бомбардировщиков…

В эту минуту дверь медленно приоткрылась, и на пороге появился начальник госпиталя, майор медицинской службы Медынский. Небольшого роста, толстый, он был одет в белый халат, поверх которого, вероятно, в сильной спешке накинул шинель, не успев надеть ее в рукава. По его взволнованному лицу Стремянной понял, что в госпитале что-то произошло.

Увидев в комнате столько людей, Медынский смущенно отступил за порог, но Стремянной тотчас же вышел в соседнюю комнату.

– Что случилось, товарищ Медынский?

Врач отвел Стремянного в сторону и так, чтобы никто не слышал, тихо сказал:

– Удивительная новость, товарищ подполковник! Капитан Соколов объявился.

– Соколов?! Да что вы говорите! Бывший начфин?

– Он самый!..

– Где же он?

– У нас в госпитале.

– А как он к вам попал?

– Бежал с дороги из колонны военнопленных. Гитлеровцы вывели их из концлагеря и погнали на запад. Ну, он как-то сумел от них уйти. Охранники ему вслед стреляли, ранили в правую руку. Посмотрели бы вы, во что он превратился! Какая шинелишка, какие сапоги! Весь оборванный! Чудом от смерти спасся…

– В каком он состоянии?

– Слаб, но бодр… шутит даже… сказал, чтобы я вам передал от него привет. Он говорит, что хотел бы увидеться с вами.

Стремянной на минуту задумался.

– Хорошо. Я сейчас приду… – Он шагнул к двери, за которой висел его полушубок, и обернулся. – А как здоровье того солдата Еременко, которому сегодня ноги ампутировали? Знаете, того – из концлагеря?

– Еременко?.. Еременко полчаса назад умер. Так и не пришел в сознание, бедняга. Операция была слишком тяжелая, а сил у него – никаких. Сами понимаете…

Стремянной невольно остановился на пороге.

– Умер, говорите… Так, так… Ну что ж, я сейчас приду.

Он быстро накинул полушубок и, отдав дежурному необходимые распоряжения, вышел из штаба…

Когда Стремянной вошел во двор госпиталя, двое санитаров выносили из дверей носилки. По тяжелой неподвижности плоского, как будто прилипшего к холсту тела сразу было видно, что на носилках лежит мертвый. Еременко!.. Стремянной взглянул в темное лицо с глубоко запавшими закрытыми глазами. «Ах, будь они прокляты, сколько вытерпел этот человек! И вот – все…»

Стремянной снял шапку и, пропустив мимо себя санитаров, смотрел им вслед, пока они не скрылись за углом дома. Потом он рывком открыл тяжелую, обмерзшую снизу дверь и вошел в госпиталь.

В лицо ему ударил знакомый теплый госпитальный запах только что вымытых полов, эфира, сулемы. Неярко горели редкие электрические лампы. В дальнем углу коридора громоздились одна на другой школьные парты. Двери классов, превращенных в палаты, были широко открыты. Там тесно, чуть ли не вплотную друг к дружке, стояли койки. Койки стояли и в коридоре. Только одна дверь была плотно закрыта. «Уж не тут ли кабинет Медынского?» – подумал Стремянной и приоткрыл дверь.

Он увидел стены и шкафы, завешенные белыми простынями, никелированные столики для инструментария и на них – в ярком свете подвешенной к потолку прожекторной лампы – флаконы, чашки, щипцы, разной формы ножи и пилки.

Середину комнаты занимал операционный стол на высоких ножках, на нем лежал раненый, по грудь покрытый простыней. Женщина в белом халате и маске, чуть подавшись вперед, быстрыми и точными движениями зашивала рану.

Услышав скрип двери, она повернула закрытое до самых глаз лицо и вопросительно посмотрела на Стремянного.

Он смущенно улыбнулся, махнул рукой и поскорей прикрыл дверь.

Где же все-таки Медынский? Куда он запропастился?

Как раз в эту самую минуту начальник госпиталя появился на верхней площадке лестницы.

– Соколов не здесь, товарищ подполковник, он наверху – в палате для легко раненных, – говорил он, перегибаясь через перила. Медынский был уже без шинели, в выглаженном халате с тесемочками, аккуратно завязанными сзади на шее и у кистей рук. Это придавало его облику какую-то спокойную деловитость. – Я ему сказал, что вы сейчас придете.

– И что же он?

– Он даже весь загорелся от радости. Вы не можете себе представить, как измучен этот человек.

Медынский повел Стремянного на второй этаж. Они прошли мимо перевязочной, из которой сквозь плотно закрытые двери доносились стоны раненого и молодой женский голос: «Ну, миленький, хороший мой, потерпи! Ну, минуточку еще потерпи, мой дорогой».

– Это что, Анна Петровна перевязывает? – спросил Стремянной прислушиваясь.

– Да, она. А что, сразу узнали?

Стремянной кивнул головой:

– Как не узнать! Много она со мной повозилась…

Они прошли в конец длинного, широкого коридора, в который выходили двери из пяти классов. У самой последней Медынский остановился:

– Здесь… Я вам нужен?

– Нет, не беспокойтесь, занимайтесь своими делами, товарищ Медынский. Если будет надо, я попрошу вас зайти или сам зайду.

– Слушаю!

Медынский ушел, но Стремянной не сразу открыл дверь. Он постоял немного, держась за железную ручку. Ему с необыкновенной ясностью вспомнилась вдруг всклокоченная голова Еременко в глубине темных нар, а потом – провалившиеся мертвые глаза с почти черными веками… Каким-то он увидит Соколова?!

Стремянной толкнул дверь и вошел в палату.

Соколова он увидел сразу. Тот лежал на крайней койке у окна. В палате громко разговаривали и смеялись. Увидев Стремянного, все разом затихли. С ближайшей койки на него смотрели большие серые глаза лейтенанта Федюнина, накануне попавшего под бомбежку. Ему посчастливилось: он остался жив – взрывная волна прошла стороной, – но он получил три осколочных ранения в ноги. Стремянной хорошо знал Федюнина и жалел его.

– Здорово, Федюнин! – сказал он проходя. – Надеюсь, недолго залежишься?

– Зачем долго? Через две недели вернусь, – ответил Федюнин и широко улыбнулся.

Остальных, кроме Соколова, Стремянной не знал – это были солдаты из разных частей, но они его встретили как старого знакомого.

– Здравствуйте, товарищ подполковник! Проведать нас пришли? – сказал усатый немолодой солдат с перевязанным плечом.

– Проведать, проведать…

– В палате номер девять все в порядке, товарищ начальник! Все налицо. Никого в самовольной отлучке нет, – шутливо отрапортовал солдат.

Стремянной улыбнулся:

– Вижу, настроение здесь боевое.

– Самое боевое, – подал из другого угла голос артиллерист с широкой повязкой вокруг головы. – Тут у нас полное взаимодействие всех родов войск – от артиллерий до походной кухни. Хоть сейчас наступай!..

– Вот и хорошо, – отозвался Стремянной, с удовольствием поглядев на его широкое, чуть рябоватое лицо со смелыми, очень черными под белой повязкой глазами. – Подремонтируетесь тут, подвинтите гайки и айда – пошли!..

Он миновал койку артиллериста и остановился у занавешенного окна, в том углу, где лежал бывший начфин.

– Здравствуйте, товарищ Соколов!

Соколов с усилием приподнялся с подушек.

Его забинтованная правая рука была тесно прижата к груди. Он подал Стремянному левую руку и крепко сжал его ладонь.

– Я так рад, так рад… – сказал он, слегка задыхаясь от волнения и не выпуская руки Стремянного из своей. – Ведь я уже потерял всякую надежду когда-нибудь вас всех увидеть… Потерял всякую надежду остаться в живых…

По его бледным, небритым щекам катились слезы радости. С тех пор как Стремянной видел его в последний раз, Соколов, конечно, сильно переменился. Но никак нельзя было понять, в чем же эта перемена. Постарел, похудел? Да, конечно… Но не в этом дело. Бороды нет?.. Это, разумеется, очень меняет человека, но опять-таки не в этом дело… Стремянной напряженно вглядывался в какое-то отяжелевшее, как будто отекшее лицо Соколова. А тот улыбался дрожащими губами и, усаживая Стремянного у себя в ногах – в комнате, тесно заставленной койками, не оставалось места даже для табуретки, – все говорил и говорил, торопливо, обрадованно и взволнованно, словно опасаясь, что, если он замолчит, гость его встанет и уйдет.

– Нет, какая радость, какая радость, что я вас вижу!.. – Он прикоснулся дрогнувшими пальцами к локтю Стремянного. – Вы уже подполковник, а, помнится, когда вас назначили к нам, вы еще майором были. Это каких-нибудь восемь месяцев тому назад… Каких-нибудь семь месяцев… – Он откинулся на подушку и прикрыл глаза рукой. – А сколько за эти месяцы пережито… Боже ты мой… Сколько пережито…

– Вы только не волнуйтесь, товарищ Соколов, – сказал Стремянной, стараясь самым звуком голоса успокоить его. – Не надо вам сейчас все это вспоминать.

– Да не могу я не вспоминать! – почти закричал Соколов, и в горле у него как-то задрожало и хлипнуло. – Я сейчас, немедленно, хочу рассказать вам, как я попал в плен. Вы можете меня выслушать?

– Ну ладно, ладно, рассказывайте, – ответил Стремянной, – только спокойнее. Прошу вас. Товарищи вам не помешают?

– Нет, нет, – горячо сказал Соколов, – пусть слышат все. Какие у меня секреты!.. Вы помните, товарищ подполковник, при каких обстоятельствах я попал в плен? – Стремянной кивнул. – Ну, так вот, – продолжал Соколов, – кроме шофера, со мной в машине ехали два автоматчика – Березин и Еременко. Когда мы уже были на полпути к Семеновке, – вы помните, там должен был расположиться штаб нашей дивизии, – из-за облаков выскочило звено «юнкерсов». Они стали бомбить дорогу… Мы остановили машину и бросились в канаву… Тут невдалеке хлопнулась стокилограммовая фугаска. Осколки так хватили нашу машину, что уже ехать на ней никуда нельзя было. Разве что на себе тащить… Что тут было делать?

– Ясное дело – брать машину на буксир и тянуть, – сказал сосед Соколова, шофер Гераскин, у которого от взрыва бака с бензином было обожжено все лицо. Сейчас оно уже подживало и почти сплошь было покрыто густой зеленой мазью; от этого он казался загримированным под лешего.

– Легко сказать, – отозвался Соколов, быстро оборачиваясь к Гераскину. – Мы, наверно, сто раз пробовали остановить проезжавшие машины. Куда там! Никто не остановился, как мы ни кричали…

– Бывает, – как-то виновато согласился Гераскин.

– Что же мне было делать, товарищ Стремянной? – Соколов схватил Стремянного за руку. – Ну скажите хоть вы! На машине у меня сундук с деньгами. Я отвечаю за них головой…

– Дело сурьезное, – сказал усатый солдат.

– То-то и есть. – Соколов на лету поймал сочувственный взгляд и ответил на него кивком головы. – Очень серьезное… Тогда я решил послать одного из автоматчиков – Еременко – пешком в штаб дивизии за помощью, а сам с другим автоматчиком и шофером остался охранять денежный ящик.

– Правильное решение, – поддержал Федюнин.

– Ну вот, – продолжал Соколов, подбодренный общим дружелюбным вниманием, – тут и началось… Проходит час, два… Еременко не возвращается. Помощи нет. И вдруг – снова бомбежка… Мы опять залегли в канаву… – Соколов помолчал. – А дальше я ничего не помню… Контузило меня… Очнулся в плену… в каком-то бараке… лежал целый день на охапке гнилой соломы. Пить даже не давали…

– Сволочи! – послышалось из другого конца палаты.

– Но хуже всего стало потом, – угрюмо сказал Соколов, – когда они по документам выяснили, что я начфин. Тут уж такое началось… – Он провел ладонью здоровой руки по лбу и на секунду зажмурился.

– Ну а знаете ли вы что-нибудь о судьбе тех, кто был с вами? – спросил Стремянной. Ему хотелось хоть ненадолго отвлечь Соколова от особенно мучительных воспоминаний.

Соколов поднял припухшие веки и посмотрел на Стремянного.

– Только об одном, – медленно ответил он и опять прикрыл глаза.

– О ком же?

– Об одном из автоматчиков – Еременко. Переводчик мне говорил, что он был в концлагере, но как будто погиб.

– А где же были вы?

– Я? – Соколов криво усмехнулся. – Я почти все время сидел в гестапо, в подвале. Меня то допрашивали три раза в день, то забывали на целые недели…

Стремянной придвинулся поближе:

– А на строительстве укрепрайона вы не были?

– Был, – сказал Соколов, – как же!.. Там такие укрепления! Такие укрепления!.. – Он сжал зубы, и от этого на скулах у него заходили желваки. – Можно всю дивизию положить и не взять!..

– Это вы уж слишком, товарищ Соколов! Напугали вас!.. Не так все страшно, как вам кажется, – ответил Стремянной. – Однако это хорошо, что вы там побывали… Как видите, не было бы счастья, да несчастье помогло… Попозже я к вам зайду с картой, и мы подробно поговорим. А пока припомните, как в укрепрайоне организована система огня…

– Конечно, обо всем укрепрайоне я не могу сказать, – произнес Соколов, подумав, – ведь я только несколько укреплений и видел…

– Где?..

– Да вот доты в районе Малиновки… Там их штук пять… О них я могу рассказать подробно.

– Что ж… О чем знаете, о том и расскажете.

Наступило короткое молчание.

– А знаете, товарищ Соколов, – сказал Стремянной, чтобы прервать тишину. – Еременко-то ведь мы нашли!.. Я сам привез его в госпиталь. У него были обморожены обе ноги…

Он не успел договорить. Соколов изменился в лице. Челюсти его сжались. Глаза расширились.

– Вы нашли Еременко?.. Это очень хорошо!.. Теперь будет кого расстрелять!.. Я хотел бы об этом сказать дальше. Это ведь он привел те немецкие бронемашины, на одну из которых был переложен сундук с деньгами. Он!.. Негодяй!.. Из-за него меня в плен взяли… Из-за него погибли шофер и Березин!..

– Откуда вы знаете? – спросил Стремянной.

– Узнал во время допросов в гестапо… У нас была с ним даже очная ставка… Где он?.. Скажите мне, где он – я уничтожу этого труса и подлеца! Задушу собственными руками!

Соколов вскочил с койки, лицо у него горело. В исступлении он ударил больной рукой по железной спинке кровати и тяжело застонал.

– Да успокойся, успокойся, товарищ Соколов! – закричали с других коек.

Стремянной взял его за плечи и посадил на одеяло.

– Ложитесь, ложитесь, без разговоров!.. Еременко нет. Он умер. Не выдержал операции.

Соколов обессиленно откинулся на подушку. Его лицо и грудь покрылись потом. Несколько минут он лежал с закрытыми глазами.

Стремянной с тревогой смотрел на это тяжелое, чуть одутловатое лицо. И вдруг он склонился еще ниже: что-то по-новому знакомое мелькнуло в складке губ, в повороте головы…

В ту же секунду, словно почувствовав его взгляд, Соколов открыл глаза и прямо в упор посмотрел на Стремянного.

– Так умер, говорите? – сказал он тихо. – Что ж, туда мерзавцу и дорога. Он и в лагере был предателем. Сколько народу из-за него погибло!..

– Собака! – с ненавистью произнес усатый солдат. – Повесить такого мало… Жаль, что сам помер.

Стремянной искоса поглядел на усатого солдата и вдруг поднялся с места.

– Куда вы, товарищ Стремянной? – с тревогой в голосе сказал Соколов. И добавил просительно: – Побудьте еще хоть немного!

– Да я сейчас вернусь, – уже на ходу, оглядываясь через плечо, ответил Стремянной. – Гостинец я для вас захватил, да забыл – внизу в полушубке оставил. Сейчас принесу. А вы пока отдохните немного. Вредно вам так много говорить.

Стремянной быстро вышел из палаты, спустился вниз, достал из кармана полушубка плитку шоколада и, шагая через две ступеньки, опять побежал наверх. По пути он зашел в кабинет к Медынскому, дал ему кое-какие распоряжения и снова вернулся в палату.

Соколов ждал его, приподнявшись на локте и беспокойно глядя на дверь.

– Что же было дальше? – спросил Стремянной, подавая ему шоколад и, как прежде, усаживаясь в ногах. – Рассказывайте!

– Дальше? – Соколов махнул рукой. – Что ж дальше… Они все время требовали, чтобы я открыл им сундук. Им казалось, что в нем спрятаны какие-то важные документы… Я-то знал, что, кроме денег, там нет ничего. Но открывать сундук мне не хотелось. Хотите верьте, хотите нет, просто честь не позволяла. Так тянулось больше трех месяцев. А потом…

Все в палате затихли, ожидая, что скажет Соколов. Лейтенант Федюнин, приподнявшись на подушках и вытянув шею, в упор, не мигая, смотрел на него. Старый солдат нетерпеливо крутил свой темный ус. Гераскин схватил себя за подбородок, не замечая, что измазал руку зеленкой. Стремянной сидел неподвижно, положив на колени руки, и внимательно слушал.

– А потом, – смущенно, чуть запинаясь, продолжал Соколов, – однажды ночью меня вывели во двор, поставили у стены сарая, навели на меня автомат и сказали: или ты сейчас умрешь, или открой сундук. – Соколов повернулся в сторону Стремянного. – Ну, я и подумал, товарищ подполковник, – черт с ними, с деньгами!.. Все равно они им пользы не принесут… а меня убьют ни за что.

– И вы им открыли? – спросил Стремянной.

– Да, открыл. А вы откуда знаете? – Соколов с удивлением взглянул на него.

– Во-первых, потому, что вы живы, – ответил Стремянной под общий смех. – А во-вторых, я этот сундук сегодня видел своими глазами. Я и подумал: если он цел, может быть, и вы живы…

Соколов пожал плечами.

– Судите меня как хотите, товарищ подполковник… – покорно склонив голову, сказал он, – я, конечно, виноват… Но, посудите сами, я бы погиб, зарыли бы они меня, ведь все равно сундук-то взорвали бы…

Раненые молча переглядывались. Каждый по-своему расценивал поступок Соколова.

– И верно, – сказал кто-то вполголоса, – если бы там секретные документы были!.. А то деньги… Не погибать же из-за них человеку…

Соколов с благодарностью посмотрел в тот угол, где прозвучали эти слова.

– А потом они меня отправили в тюрьму, – сказал он, опять поворачиваясь к Стремянному. – Тут вот – на окраине города. Пробыл я там до самых последних дней. Сегодня ночью нас вдруг внезапно подняли, построили и погнали по дороге в сторону Нового Оскола. Я понял, что, очевидно, наши начали наступление. Решил бежать… Когда проходили через мост, прыгнул вниз… Заметили… Стали стрелять… Ранили… Но мне удалось скрыться в кустах. А затем я вернулся! Вот и все.

– Все, значит? – задумчиво переспросил Стремянной.

– Все.

В палате на минуту сделалось совсем тихо.

Дверь слегка приоткрылась, и в щель просунулась лысая голова Медынского:

– Товарищ подполковник, вас спрашивают!

– Сейчас приду, – сказал Стремянной и вышел из палаты.

Он пробыл за дверью не больше минуты и вернулся назад как будто чем-то озабоченный.

Соколов это заметил сразу.

– Что случилось? – спросил он.

– Неприятная история, – ответил Стремянной, прохаживаясь между койками. – Ну, да это потом. Так на чем мы остановились?

– Ни на чем. Я все рассказал. Больше прибавить нечего. – Соколов поглядел на Стремянного спокойным, доверчивым взглядом. Только левая рука его то судорожно сжималась, то разжималась, теребя складки одеяла и выдавая скрытую тревогу.

Вдруг погас свет. Палата погрузилась в полную темноту.

– Движок испортился, – сказал голос усатого солдата.

– Моторист, наверно, заснул, – насмешливо процедил Гераскин.

– Горючего не хватило!

Раненые засмеялись.

Стремянной вышел в коридор, такой же темный, как палата, и крикнул:

– Почему нет света?

Чей-то голос ему ответил:

– Сейчас узнаем!..

– Принесите сюда керосиновую лампу!

– Есть!.. Сейчас!..

За дверью послышались чьи-то быстрые шаги. Кто-то, стуча каблуками, спускался по лестнице, кто-то поднимался. Мелькнула полоска света и тут же исчезла.

– Сюда, сюда, – сказал Стремянной какому-то человеку, который шел по коридору, – что у вас в руках? Лампа?.. Зажгите же ее! Спичек нет? У меня – тоже… – Он вернулся в палату. Человек с лампой остался стоять в дверях. – Товарищ Соколов, у вас есть спички?

– Нет, – ответил Соколов. – Я некурящий.

– У кого есть спички?

– Возьмите, товарищ подполковник, – сказал Гераскин и в темноте протянул коробку Стремянному.

Стремянной взял спички, но тут же уронил их на пол.

– Вот неприятность! – рассердился он. – Где-то около вас, Соколов, спички упали?

– Нет, – ответил Соколов, – кажется, они упали около соседней койки.

– Вы слышите? – обратился Стремянной к человеку, который стоял в дверях.

– Слышу, – ответил тот.

– Что вы слышите?

За дверью молчали.

– Что вы слышите? – повторил Стремянной настойчивей и громче.

Человек, стоящий в дверях, кашлянул и ответил медленно и сипло:

– Слышу голос бургомистра города – Блинова…

– Свет! – крикнул во всю силу легких Стремянной.

– Свет! – закричал в коридоре Медынский. Но в то же мгновенье Соколов вскочил с койки и бросился к окну. Он уже успел вышибить раму, когда Стремянной схватил его и повалил на койку, прижав всем своим большим телом.

Вспыхнувший свет осветил двух борющихся людей. Раненые повскакивали с коек, чтобы прийти на помощь Стремянному, но этого уже не требовалось. Соколов лежал, крепко спеленутый простыней, завязанной на его спине узлом.

На пороге комнаты появился новый человек – фотограф Якушкин с фонарем «летучая мышь». Он медленно, в напряженном молчании подошел к Соколову и нагнулся над ним.

– Узнаете меня, господин Блинов? – негромко спросил он. – Я – фотограф Якушкин. Вы у меня фотографировались…

– Это ложь, ложь! – прохрипел Соколов, стараясь вырваться из стягивающей его простыни.

В дверях показался Воронцов. Он неторопливо прошел между койками, вынул из кармана фотографию и показал ее Соколову.

– Посмотрите, господин бургомистр… Вы, несомненно, узнаете себя.

Раненые, вскочив со своих коек, уже больше не ложились. Усатого солдата трясло, как в сильном ознобе. Он стоял около койки Соколова и требовал, чтобы ему дали автомат застрелить предателя. Лейтенант скрипел зубами – он не мог себе простить того, что поверил рассказу Соколова и даже сочувствовал ему. Гераскин вдруг вырвался вперед, навалился на Соколова и занес кулак…

Воронцов схватил его за руку:

– Не трогайте! Это дело разберет трибунал!..

Через несколько минут Соколова заставили одеться, и конвой повел его по темным, безлюдным улицам на допрос в особый отдел.

– Товарищ генерал, пришел вас ознакомить с некоторыми показаниями, которые на допросе дал Соколов… виноват, Зоммерфельд.

– То есть как это – Зоммерфельд? – сказал Ястребов. – Разве он немец?

– Да, немецкий шпион. И не просто рядовой, товарищ генерал, а матерый… Заслан в Россию задолго до войны. Перешел границу на севере и с тех пор жил под фамилией Соколова…

– Так… Так…

Майор Воронцов вынул из большого желтого портфеля протокол допроса и положил его перед Ястребовым на стол. Стол был завален сводками и картами. По левую руку от генерала стоял телефон в желтом кожаном кожухе, по правую – открытый жестяной пенал с карандашами.

Ястребов склонился над листом бумаги, поглаживая рукой лоб и медленно, слово за словом, читая строки допроса.

– А как же, товарищ Воронцов, выяснилось, что Соколов на самом деле немец? Зоммерфельд или как там его? Неужели такой матерый волк сам признался?

– Да, товарищ генерал, – сказал Воронцов, – он в этом признался.

– Странно!

– Не так уж странно, товарищ генерал. Неопровержимые улики.

– Какие?

– Мы нашли среди документов, которые он хотел вывезти в сундуке, его автобиографию… Вот она… – Воронцов вновь раскрыл свой объемистый портфель и вынул из него несколько листков бумаги, исписанных синими чернилами, тонким острым почерком. – Как видите, документ написан собственноручно. В конце – личная подпись. Видимо, эту автобиографию он собирался переслать в Германию.

Ястребов взял протянутые ему Воронцовым листки и так же внимательно и не спеша прочитал их от начала до конца.

– Удивительное дело, – сказал он, слегка пожимая плечами. – И как он не уничтожил такой документ? Как не предусмотрел?

– А шпионы, товарищ генерал, потому и проваливаются, что они когда-то чего-то не предусмотрят… – усмехаясь, ответил Воронцов.

– И потом… есть еще одна странность, – сказал Ястребов, – почему такого опытного шпиона гитлеровцы вдруг назначают бургомистром? Они могли заслать его обратно… Устроили бы ему побег из концлагеря… Или еще что-нибудь в этом роде.

– Ничего тут странного нет, – возразил Воронцов. – Мы специально интересовались этим вопросом. Дело в том, что гитлеровцы считали город своим крайне важным опорным пунктом. Они изо всех сил стремились уничтожить наших подпольщиков. А подходящего опытного человека для этого найти не могли. Вот тогда ими и было решено использовать Зоммерфельда… Все в городе считали его русским. Он же распустил слух, что гитлеровцы сделали его бургомистром насильно, а он, мол, человек честный. Он даже давал кое-кому поблажки, помог нескольким людям получить освобождение от посылки в Германию… А тем временем всякими путями искал связи с подпольщиками…

– И что же, сумел он эту связь установить? – спросил Ястребов.

– Он ее нащупывал. Подпольщики ему не доверяли.

– А гибель пятерых – это на его совести?

– И на его, и на чьей-то еще… Впрочем, пока он свою агентуру не выдает… Отмалчивается. Но это – глупое запирательство. Скоро оно кончится, и он начнет говорить… Все расскажет. Я в этом уверен.

– Вы правы. Улики неопровержимые. – Ястребов протянул Воронцову протоколы допроса. – Однако самого главного я не вижу. Что он сообщил об укрепрайоне?

– Вот за этим-то делом я и пришел, товарищ генерал. Надо будет, чтобы начальник штаба или начальник разведки присутствовали сегодня на допросе. Поставили интересующие их вопросы.

– Это правильно, – согласился Ястребов. – Когда они должны к вам явиться?

– Минут так через сорок.

Ястребов быстро встал, подошел к двери и, приоткрыв ее, крикнул:

– Товарищ Стремянной, зайдите ко мне!

За дверью послышались голоса: «Начальника штаба к генералу», «Подполковника Стремянного к генералу!». Почти тотчас же хлопнула наружная дверь и в комнату, принеся с собой запах мороза, вошел Стремянной. Он был в полушубке и с планшетом через плечо.

– Из машины вытащили, товарищ генерал! По вашему приказу отправлялся принимать боеприпасы…

– Да тут одно важное дело, – сказал Ястребов. – Вам сейчас обязательно надо будет присутствовать на допросе… как его… – он посмотрел на Воронцова, – ну, не Соколова, а этого…

– Зоммерфельда, – подсказал Воронцов; поймав удивленный взгляд Стремянного, он объяснил: – Это настоящая фамилия вашего старого сослуживца Соколова… Некоторые подробности допроса я уже генералу сообщил, а вас проинформирую о них отдельно… По дороге…

– А как же быть с боеприпасами, товарищ генерал? – спросил Стремянной.

– Пусть едет начальник боепитания. Ничего, ничего… справится!.. А вы с начальником разведки должны присутствовать на допросе.

– Слушаю… Но вот как быть с начальником разведки? Я послал его в один из полков…

– Тем более надо быть самому… А вызывать его назад не стоит.

– Слушаю, – повторил Стремянной.

Ястребов встал из-за стола и с озабоченным видом прошелся по комнате.

– Постарайтесь получить самую подробную информацию об укрепрайоне. Самую подробную… – повторил он, останавливаясь перед Стремянным. – Я убежден, что Зоммерфельд знает многое… И это нам будет весьма, весьма полезно… Между прочим… – обратился он к Воронцову, – мне непонятно еще одно обстоятельство. Почему все-таки Зоммерфельд вовремя не скрылся из города? Что ему помешало?

– Меня это тоже интересовало, товарищ генерал, – сказал Воронцов. – При первом же допросе я спросил его об этом. Он утверждает… что у него, видите ли, с бывшим начальником гестапо Куртом Мейером были крайне обостренные отношения. В подробности Зоммерфельд не вдавался. Насколько я понимаю, они поссорились, потому что не поделили чего-то. А главное, он не может простить Мейеру, что тот помешал ему выехать из города. Кто-то из людей Мейера подложил под колеса его грузовика противопехотную мину. В результате взрыва Зоммерфельд был оглушен, потерял сознание и остался… Между прочим, пока он приходил в себя, у него из автобуса успели унести картины.

– Картины? – удивленно переспросил Ястребов.

– Да, картины, – повторил Воронцов.

В эту минуту где-то вдалеке раздался одинокий выстрел, затем прострочила автоматная очередь.

Командиры прислушались.

– Наверно, проверяют оружие, – решил Стремянной и обратился к Воронцову: – Что же дальше?

– А дальше он утверждает, что эту злую штуку с ним сыграл один из самых доверенных людей Курта Мейера – агент под номером Т-А–87. Как видите, в отместку своему бывшему соратнику он готов провалить разведчика, на которого тот делает самую большую ставку.

– А кто скрывается под этим номером?

– Неизвестно.

– Странно… Почему он знает только номер, а не человека?

– Я задал ему и этот вопрос. Зоммерфельд говорит, что номер ему назвал однажды сам Мейер, когда в одном из разговоров хотел показать, как он силен и какая у него тайная сеть. Это было еще до того, как их отношения испортились. Мейер говорил о Т-А–87 как об одном из самых ловких и опытных агентов, которому поручается выполнять важнейшие задания гестапо. Но в лицо Зоммерфельд его не знает. Не знает также, мужчина это или женщина.

– Ну хорошо, – сказал Стремянной, – а какое значение эти показания имеют для нас? Очевидно, сделав свое дело, Т-А–87 ушел из города вместе с гитлеровцами.

– В том-то и дело, что не ушел, – возразил Воронцов. – Зоммерфельд утверждает, что Т-А–87 оставлен для диверсионной работы. Немцы убеждены, что скоро они возьмут город назад… Поэтому им крайне важно иметь здесь свою агентуру.

Ястребов задумчиво покачал головой.

– Из этого надо сделать все выводы. Сегодня же поговорю с Корнеевым. А ты, Стремянной, действуй по своей линии – обеспечь надежную охрану города и всех военных объектов.

– Слушаю, – сказал Стремянной и встал.

Встал и Воронцов. Складывая документы в портфель, он обратился к Стремянному, который, готовясь идти, застегивал полушубок:

– А знаете, Егор Иванович, по моему разумению, картины все-таки где-то здесь, в городе!

– Почему? У вас есть данные? – живо спросил Стремянной.

– Нет, данных пока нет никаких. Но давай рассуждать… Т-А–87 похитил картины по поручению Курта Мейера в самый последний момент. Значит, картины вместе с прочим награбленным добром должны были находиться в машине у Мейера. Машину эту мы обнаружили. Не так ли? И, действительно, как вы знаете, мы нашли в ней два тяжелых чемодана с ценностями. А картин нет…

– Но ведь и самого Мейера нет, – сказал Стремянной. – Картины – дороже всего, что он упрятал в свои чемоданы. И, кроме того, гораздо легче… Нести на руках десяток рулонов не представляет никакого труда.

Воронцов пожал плечами:

– Возможно. Дело это еще во многом неясно.

– Это верно, – сказал Стремянной, поразмыслив, – но и в ваших словах тоже есть своя логика. Я думаю, Иванов и Громов хорошо сделают, если на всякий случай поищут картины в городе. Поговорить с ними об этом?

– Поговорите!

В этот момент за стеной хлопнула дверь, кто-то быстро вошел в соседнюю комнату и громко спросил, нет ли здесь майора Воронцова.

Воронцов вскочил и распахнул дверь:

– Что случилось, товарищ Анищенко? Заходите сюда.

Он пропустил мимо себя в комнату старшего сержанта, невысокого, худощавого, совсем молодого. Его безусое, поросшее светлым пушком лицо было ярко-пунцовое, должно быть, от смятения и быстрого бега. Он стоял перед командирами растерянный, весь взъерошенный, без шапки.

– Где ваша шапка? – спросил Воронцов, чувствуя, что приключилось что-то скверное.

Сержант, словно не понимая вопроса, поглядел на него.

– Бургомистра застрелили! – выдохнул он.

– Что-о? – крикнул Ястребов и в то же мгновенье оказался между Воронцовым и сержантом. – Кто посмел?..

– При попытке к бегству, – сказал сержант, невольно отступая к дверям. – Его на допрос вели… А он, собака, решил проходными дворами в каменные карьеры уйти… Сбил с ног конвоиров – и бежать!..

– Так неужели же нельзя было его взять живьем? – спросил Стремянной. Его худощавое лицо от волнения покрылось красными пятнами. – Черт побери! Хуже нельзя и придумать!.. Так глупо упустить…

– Никак нельзя было, товарищ подполковник, – виновато сказал сержант. – Сами видите, стемнело совсем. Да и туман. А он уже за черту города выходил. Думаем, заберется в карьеры – и поминай как звали! Каких-нибудь сто метров оставалось… А мы изо всех сил живьем его хотели взять!

Воронцов, все это время стоявший молча, с бледным лицом, схватил портфель и устремился к двери:

– Анищенко, за мной!.. Покажите, где все это произошло!

– Есть!

Оба быстро вышли.

А командир дивизии и начальник штаба остались одни. Несколько мгновений они молча смотрели в окно, за которым лежал город. Уже курились над домами трубы; белый в темном небе поднимался к облакам дымок. Женщины с кошелками спешили к первому открывшемуся магазину, в котором продавали хлеб. В город возвращалась мирная жизнь… А им предстоит еще длинный путь… Пройдет день, другой, и рассвет встретит их где-нибудь на окраине села, в маленькой глинобитной хатке. Останется позади этот город, с которым у Стремянного связаны самые дорогие воспоминания детства. Когда-то он увидит его вновь?..

– Что ж, Стремянной, – сказал Ястребов, гася папиросу, – поезжай, пожалуй, за боеприпасами. Я дождусь твоего возвращения, а потом отправлюсь в полки.

Стремянной ушел. Через минуту его вездеход проехал мимо окна. Но Ястребов уже ничего не слышал. Он сосредоточенно склонился над картой, намечая, как лучше подготовить части дивизии к тому моменту, когда будет получен боевой приказ о дальнейшем наступлении…

Весь день Стремянной был очень занят. Множество дел возникало каждую минуту и требовало немедленного разрешения. На артсклад доставили боеприпасы. Прибыло пополнение, его надо было распределить по частям. Самолеты нарушили связь с одним из полков. Необходимо помочь начальнику связи как можно быстрее восстановить линию. По поручению командира дивизии нужно побеседовать с только что прибывшими корреспондентами, которых интересуют подробности боев за город.

Одним словом, много хлопот у начальника штаба дивизии!.. Но среди всех этих неотложных дел Стремянной нет-нет да и возвращался в мыслях к событиям последних дней. Бой на подступах к городу, знакомые улицы со следами пожаров и бомбежек, распахнутые ворота концлагеря. А потом – всклокоченная голова Еременко и его неестественно короткое тело на носилках во дворе госпиталя. Одно воспоминание сменялось другим. Палата во втором этаже и актерское одутловатое лицо этого жалкого предателя – Соколова… нет, бургомистра Блинова, то есть шпиона Зоммерфельда.

Стремянной сам не мог понять, в какую именно минуту он узнал в лежащем на койке человеке того эсэсовского офицера, который прошел мимо него, пряча подбородок в воротник, а глаза – в темную тень очков. Когда он перестал верить рассказу начфина Соколова, такому, казалось бы, простодушному и похожему на правду? И зачем, собственно, понадобилась ему, начальнику штаба дивизии, подполковнику Стремянному, эта рискованная, можно сказать, детская выдумка – потушить в палате свет?.. В сущности довольно-таки нелепая затея… Разве нельзя было бы опознать в Соколове бургомистра Блинова при свете, просто с помощью фотографий и свидетельских показаний? Недаром Воронцов потом так был недоволен. И как только в голову пришло?! Откуда? Наверно, из глубины каких-нибудь мальчишеских воспоминаний, из романтической дали прочитанных когда-то приключенческих книг… Впрочем, если говорить правду, все получилось не так уж плохо. Если бы ему, Стремянному, не взбрело на ум погасить свет, Соколов не вздумал бы пуститься наутек, а ведь именно эта попытка к бегству разоблачила его окончательно. Одним словом, выходит, что он недаром увлекался когда-то романтическими историями, за которые ему нередко попадало от старших. Да, надо сознаться, он любил эти перебывавшие в руках у множества мальчиков, зачитанные до дыр книжки о необычайных приключениях путешественников, мужественных, суровых и благородных, о пустынных островах и пещерах, где спрятаны сокровища, о клочках пергамента с зашифрованными надписями.

Кстати, о зарытых сокровищах – хотел бы он знать, куда все-таки гитлеровцы девали картины? Воронцов, пожалуй, прав, они где-нибудь здесь – в черте города или, во всяком случае, не так уж далеко. Ведь подумать только! Может, они запрятаны совсем близко – под полом соседнего сарая, например. Сгниют там или крысы их сгрызут, и никто даже знать не будет…

Нет, надо все-таки заехать к Иванову, узнать, как у них там дела, не нашлось ли человека, бывшего на работах в укрепрайоне, да заодно спросить, не слышно ли чего о картинах. Он как будто собирался организовать поиски.

На другое утро, возвращаясь из поездки в полк, он заехал в горсовет и застал Иванова принимающим посетителей. Десятки людей терпеливо ждали своей очереди в приемной и в коридоре. Уже прибыли двое заместителей председателя – они тоже принимали народ, стараясь ответить на многочисленные вопросы, помочь, чем можно.

Стремянной поднялся по широкой, еще не отмытой лестнице и прошел по длинному коридору, в котором, тесно прижавшись друг к другу, стояли люди.

Иванов сидел в холодном кабинете, с усталым, отекшим лицом. Перед ним стояла пожилая женщина в черном вязаном платке и старом, защитного цвета ватнике с аккуратными синими заплатами на локтях.

– Я все понимаю, – тихо говорил Иванов, – мне все ясно, Клавдия Федоровна!

– Нет, не понимаете, – почти кричала женщина, перегибаясь к нему через стол.

– Уверяю вас, понимаю!

– У меня двадцать детей… Двадцать! Вы слышите?.. От пяти до четырнадцати лет!.. И ни одного полена дров. Это вы понимаете?

– Но у меня еще нет своего транспорта. Город всего три дня как освобожден. Подождите немного. Обеспечу вас в первую очередь… Ну, разберите забор, сожгите его. Построим новый.

– Забор! – усмехнулась женщина. – Какой забор! Я уже не только свой забор сожгла, но и пять заборов в окружности…

– Привет, товарищ Иванов! – сказал Стремянной, подходя к столу. – Как работается?

– И не говори! – Иванов с надеждой поднял к нему глаза в припухших веках. – Вот, Клавдия Федоровна, пришла сама военная власть. – Он рукой указал на Стремянного. – Обратимся к ней. Авось поможет.

Женщина поднялась и быстрым, порывистым движением протянула Стремянному руку:

– Шухова, Клавдия Федоровна, – сказала она. – Будем знакомы. Вот рассудите нас, товарищ командир!..

Стремянной остановился у края стола между спорящими сторонами, с невольным уважением глядя на эту пожилую женщину, сразу завоевавшую его симпатию.

– Товарищ Шухова – заведующая детским домом, – пояснил Иванов. – Сохранила ребят. В самых трудных условиях сберегла… А теперь требует от нас всего, что положено.

– Правильно, – сказал Стремянной. – Правильно требует.

– Не возражаю, – развел руками Иванов, – но транспорта еще нет. Подвоз еще не организован. Надо подождать, перебиться как-нибудь…

Шухова посмотрела на него с нескрываемой злостью.

– Я-то могу ждать, товарищ Иванов, – повысила она голос. – Я-то сколько угодно могу ждать, но дети ждать не могут! И этого вы никак не хотите понять!..

– А что вам нужно? – спросил Стремянной.

– Да не бог весть что, – сказал Иванов, – всего две машины дров.

Стремянной вынул из планшета записную книжку и карандаш.

– Будут вам дрова, Клавдия Федоровна, давайте адрес.

– Будут!.. – повторила Шухова, тяжело опустилась на стул и громко заплакала, закрыв лицо руками.

Иванов вскочил и подбежал к ней:

– Клавдия Федоровна, что с вами?

Стремянной молчал, понимая, что сейчас никакими словами успокоить ее нельзя.

– Так трудно!.. Так трудно!.. – стараясь подавить рыдания, говорила Клавдия Федоровна. – Силы уже кончаются… Ведь что здесь было!..

– Все скоро войдет в свою колею, товарищ Шухова, – говорил Иванов, неловко придерживая ее за плечи. – Я рад, что вы живы. Большое вы дело сделали. Продовольствием мы ребят уже обеспечили, а дрова сегодня привезут. Ну, вот и хорошо… А дней через десять приходите, – у нас уже все городское хозяйство будет на ходу. Увидите!..

Шухова понемногу успокоилась, вытерла слезы и встала.

– Спасибо, большое вам спасибо, – сказала она, обращаясь к Стремянному, – груз с сердца сняли… Адрес вот здесь – на заявлении. – Она показала на бумагу, лежащую перед Ивановым.

– Не беспокойтесь, найдем, – улыбнулся Стремянной. – Вы очень торопитесь, Клавдия Федоровна?.. А то я сейчас тоже еду – могу подвезти вас.

Шухова кивнула головой и вновь опустилась на стул, украдкой вытирая глаза краешком платка.

Не вмешиваясь в разговор, она глядела в окно и, видно, думала о чем-то своем. Но когда разговор зашел о картинах, она как-то оживилась и стала прислушиваться к беседе.

– Нет, я все-таки думаю, что поискать их стоит, – сказал Иванов. – Уж если в спешке отступления они не успели их вывезти, то спрятать как следует и подавно не успехи. Сунули на ходу в какой-нибудь заброшенный сарай или на чердак… Там они и лежат. А только мы не знаем…

– Не думаете ли вы, – вдруг сказала Шухова, – что в этом деле могут немного помочь мои старшие ребята? У меня есть два подходящих паренька, смышленые, толковые мальчики. И в городе каждый уголок знают…

– А ведь верно, – улыбнулся Стремянной. – Ребята для этого – самый подходящий народ. Да будь мне тринадцать – четырнадцать лет, я бы за счастье считал, если бы мне доверили участвовать в таком деле…

Иванов кивнул:

– Еще бы! Всякому парнишке это лестно, а только лучше таких поручений им не давать. Напорются где-нибудь на мину!

– Что вы! – сказала Клавдия Федоровна. – Разве можно ребятам одним доверять такое дело. Я еще с ума не сошла. Пускай с людьми поговорят, разузнают, – и хватит с них…

– Разве что так, – согласился Иванов. – А я вот что надумал, товарищ Стремянной, – не объявить ли нам, что горсовет просит всякого, кто может сообщить что-либо о местонахождении картин, немедленно сигнализировать. И вообще, поскольку картины в городе, помочь, насколько возможно, в поисках.

Стремянной на секунду задумался.

– Это дело! Я убежден – люди отзовутся… – Он обернулся к учительнице: – А как по-вашему, Клавдия Федоровна?..

– Конечно, каждый сделает все, что в его силах, – сказала она. – Ну, однако, пора. – Она встала с места. – Ехать так ехать… Товарищ подполковник, а когда вы думаете прислать нам дрова?

– Сегодня же, – ответил Стремянной.

– Только не очень поздно, если можно. Ведь мы с ребятами сами убирать будем.

– Слушаю, товарищ начальник, – прислать не слишком поздно, – улыбаясь, ответил Стремянной и протянул руку Иванову, – до свидания, Сергей Петрович. А вы еще не собираетесь маленький перерыв сделать? А то поедем в штаб, пообедаем?

Иванов решительно потряс головой:

– Нет, видно, нынче не пообедать. Видели, сколько там народу ожидает.

– Так ведь этак вы до ночи здесь сидеть будете.

– Что ж, и посижу. – Иванов вздохнул. – Время военное. Оперативность нужна.

– Вишь, какой стал! – Стремянной усмехнулся.

Иванов тоже усмехнулся:

– Ладно, ладно, без намеков, товарищ подполковник. Ступай себе, обедай и не искушай меня… А вот найти человека, знающего об укрепрайоне, не теряю надежды… Каждого спрашиваю. Но пока, – он развел руками, – никого нет. Прямо беда…

Шухова и Стремянной вышли из кабинета. А их место заняла очередная посетительница – высокая седая женщина, которая в коридоре рассказывала о своем пропавшем сыне.

Клавдия Федоровна принадлежала к числу тех людей, которые выдерживают удары судьбы так же стойко, как крепкое дерево – удары урагана. Ей уже перевалило за пятьдесят, уже волосы у нее поседели, лицо покрылось морщинами, а глаза оставались молодыми. И главное – молодым оставался характер. В ней жила такая энергия, которой могли бы позавидовать многие и помоложе, и покрепче ее. «Упасть легко, – говорила она, – а подняться трудно». И в самые тяжелые времена она твердо стояла на ногах, даже в те страшные для нее дни, когда, эвакуировав детский дом, она сама попала в беду из-за одной маленькой больной девочки. Эту девочку надо было отправлять на санитарной машине. Но случилось так, что шофер в спешке перепутал адрес – ждал на другой улице… Пока Шухова металась по городу в поисках транспорта, вражеские танки вышли к Дону.

Началась тяжелая жизнь в оккупированном городе. Но, несмотря ни на что, Клавдия Федоровна продолжала чувствовать себя директором детского дома, хотя и дома-то самого уже не было – его разрушила бомба.

В первые же дни оккупации гитлеровцы выбросили девочку из больницы. Шухова взяла ее к себе и стала ухаживать, как за дочерью. А потом умерла соседка – остался мальчик Коля Охотников. Порывистый, горячий, не по годам развитой, он тяжело переживал потерю матери. Клавдия Федоровна взяла к себе и мальчика… Она во всем себе отказывала, продавала вещи, вязала платки. Нужно было жить, чтобы спасти детей…

Больше двух ребят Клавдия Федоровна прокормить не могла, но, когда она узнавала, что какой-нибудь ребенок в городе оставался без родителей, она старалась пристроить осиротевших мальчика или девочку в семью. И Клавдию Федоровну слушали – в глазах людей она продолжала оставаться директором детского дома, которому, по долгу службы, положено думать о судьбе одиноких детей. Впрочем, все понимали, что ею руководит нечто большее, чем долг службы, – долг сердца…

Постепенно у нее на учете оказалось свыше двадцати подростков, родители которых погибли, были угнаны в Германию или пропали без вести. Она считала этих ребят зачисленными в детский дом. И, действительно, в первый же день освобождения города она занялась восстановлением своего разрушенного хозяйства. Договорилась с Ивановым, что временно заберет дом, в котором жил бургомистр Блинов, – двухэтажный, хорошо сохранившийся особняк, недавно капитально отремонтированный. Господин бургомистр, очевидно, предполагал обосноваться в нем надолго и не жалел затрат.

Располагая машинами, бургомистр, к сожалению, не позаботился о том, чтобы у него всегда был большой запас дров, и этим очень подвел Клавдию Федоровну. Он как будто нарочно сжег последнюю охапку дров накануне своего неудачного бегства из города. Говоря Иванову о том, что она уничтожила пять заборов в окружности, Клавдия Федоровна несколько преувеличивала. Все заборы, кроме того, который окружал дом бургомистра, были сожжены их владельцами еще в самом начале зимы. Что касается забора, который имел в виду председатель горсовета, то при всем желании сжечь его в обычной печке было невозможно – он был отлит из чугуна лет сто тому назад.

В глубине души Клавдия Федоровна понимала, что, может быть, несколько поторопилась с организацией детского дома. Но она так долго ждала, что ждать дольше просто не могла.

Одна из самых главных забот ею уже была устранена – в погребе и сарае лежало столько трофейных продуктов, что ребятам вполне хватит до тех пор, пока наладится снабжение города.

В тот момент, когда автоматная очередь оборвала жизнь бургомистра, в его доме уже звучали голоса детей. На белой кафельной плите варились щи с мясом, в комнатах переставляли мебель – мальчики должны были жить на нижнем этаже, а девочки – на верхнем. Клавдия Федоровна расположилась в небольшой комнате под лестницей, которая одновременно должна была стать и канцелярией детского дома.

Вернувшись из городского совета, Клавдия Федоровна скинула платок, ватник и прошла к себе в комнату. Она была очень озабочена. Надо было раздобыть топоры, пилы, сообразить, кого из ребят можно назначить на уборку дров. Размышлять долго было некогда. Она окликнула первую попавшуюся ей девочку – Майю Шубину, худенькую, большеглазую и большеротую, с двумя торчащими, туго заплетенными косичками, и велела поскорей позвать к себе Колю Охотникова. Майя тотчас же побежала искать Колю, пропадала где-то минут десять, а потом вернулась запыхавшаяся, с растрепанными косами и глазами, полными слез.

– Что с тобой, Майя? – спросила Клавдия Федоровна.

Майя отвернулась и сказала сквозь зубы, чуть дрогнувшим голосом:

– Потому что дурак!..

– За что он тебя? – спросила Клавдия Федоровна, сразу же понявшая ход мыслей Майи. – Ты ему сказала, что это я его зову?

– Сказала.

– А он что?

– А он меня стукнул за то, что я кролика выпустила.

– Какого кролика? – удивилась Клавдия Федоровна.

– Не знаю… черного…

– Откуда у него кролик?

– Не знаю…

– Ну ладно, Майя, иди наверх к девочкам. Я сама его позову.

Майя убежала, а Клавдия Федоровна накинула на голову платок и вышла на крыльцо.

– Коля! Охотников! – крикнула она громко.

Никто не откликнулся.

– Охотников! Коля! – повторила Клавдия Федоровна.

Коля не отзывался. Он, наверно, боялся показаться Клавдии Федоровне на глаза. Она начала сердиться.

– Коля, немедленно ко мне!..

Вдруг она увидела его на соседнем дворе. Одетый в серую кацавейку, он крался между сараями, как-то странно пригибаясь, то приседая, то быстро перебегая от одной стены к другой… Шапку он почему-то держал в руках, иногда быстро взмахивая ею сверху вниз. Что это с ним? Ах да, кролика ловит… Что за кролик такой?!

В эту минуту черный комочек выкатился откуда-то из-за стены сарая и исчез между двумя сугробами. Коля кинулся вслед за ним. Он упал на грудь, вытянул вперед руки с шапкой. Сухой снег двумя фонтанами взлетел в разные стороны. Через мгновение Коля весь белый, с волосами, полными снега, бежал назад, крепко прижимая что-то к груди. Лицо у него было такое счастливое, что у Клавдии Федоровны не хватило духа его выбранить.

– Покажи кролика, – сказала она, когда он подбежал к крыльцу.

Коля раскрыл на груди свою кацавейку, и оттуда высунулось длинное черное ухо с белым пятнышком на самом кончике, а затем и вся кроличья мордочка.

– Откуда он у тебя?

– Один боец подарил.

– А боец где взял?

– Во дворе, где начальник гестапо жил. Он говорит, там еще две клетки кроликов. Давайте возьмем их, Клавдия Федоровна! Я сам за ними ухаживать буду!..

– Посмотрим. Может быть. Если раздобудем корм. А пока посади его куда-нибудь и зайди ко мне, Коля. Мне надо с тобой серьезно поговорить.

Коля насупился и опустил голову.

– А я, Клавдия Федоровна, вовсе и не виноват. Я же говорил: не лезь ко мне в сарай – у меня кролик. А она полезла… И выпустила.

– Драться все равно не надо, – сказала Клавдия Федоровна. – Неумно и некрасиво… Ну, быстро. Прячь своего кролика, собери всех мальчиков и приходите ко мне. Есть важное дело.

Почувствовав, что гроза миновала, Коля со всех ног побежал к сараю.

Через несколько минут он и еще несколько ребят сидели в комнатке Клавдии Федоровны вокруг стола. Лица у них были серьезные и озабоченные.

– Так мы пойдем, Клавдия Федоровна, – сказал Витя Нестеренко, высокий белокурый мальчик в очках. Он был очень близорук, и, если хоть на минуту снимал очки, лицо у него сразу становилось растерянным и даже испуганным. – Так мы пойдем, попросим у соседей топоры и пилы. Я думаю, дадут.

– Дадут, конечно. Скажите, что это я прошу и что завтра мы все вернем в целости и сохранности.

Мальчики встали и гурьбой двинулись к двери.

– А ты погоди, Коля, – остановила Охотникова Клавдия Федоровна. – С тобой у меня еще особый разговор.

Коля тоскливо поглядел вслед уходящим товарищам и покорно опустился на стул в ожидании взбучки.

Но разговор вышел совсем не такой, как он предполагал.

Витя Нестеренко едва успел вернуться в дом с большой двухручной пилой – он не без труда раздобыл ее у хозяев соседнего дома, – как навстречу ему кинулся Коля Охотников.

– Брось ты свою пилу! – крикнул он и, выхватив ее из Витиных рук, кинул в угол. – Есть дела поважней.

– Что такое? – испуганно спросил Витя. Очки у него запотели, и он беспомощно моргал глазами. – Случилось что-нибудь?

Коля оттащил его к окну и стал рассказывать громким шепотом, поминутно оглядываясь и захлебываясь от волнения.

Витя слушал, протирая очки, и глубокомысленно молчал.

– Ничего не понимаю, – наконец, сказал он.

– Да чего тут не понимать? – удивился Коля. – Говорят тебе: картины где-то в городе… Бургомистр хотел их вывезти, но не успел… Давай будем искать!

– А где?

– Ну и бестолочь! – Коля от досады ударил по колену кулаком. – Если бы знали где, так пошли бы и взяли.

– Да я не о том, – смутился Витя.

– А о чем же?

– Да где их искать?

Коля развел руками:

– Ну, этого пока еще никто не знает. Клавдия Федоровна велит людей расспрашивать. Но я думаю, что же, только расспрашивать? Можно и поискать. Неужто мы глупее других?

Витя с сомнением покачал головой. Это совершенно вывело из себя Колю.

– Ты просто сдрейфил, – с презрением сказал он. – Вот уж не думал, что ты такая размазня! А еще в геологи собираешься!

– И совсем я не сдрейфил, – стал оправдываться Витя. – А только как же искать, если неизвестно где. Город-то ведь большой!..

– Ну и что ж с того! Я ж тебе говорю, что Клавдия Федоровна велела походить по дворам, поговорить с жителями. Ты что, и этого не хочешь?

– Да нет, хочу, – неохотно согласился Витя. – Походить по дворам, конечно, можно. А когда пойдем? Завтра, что ли?

– Зачем завтра? Сегодня пойдем. Вот справимся с дровами – и пошли.

– Хорошо. Только ты сам спрашивай.

– Ладно, сам буду. Не думал я, что ты такой тюфяк… Только вот что я тебе скажу: никакой из тебя геолог не выйдет! Иди лучше в аптекари.

Они шли гуськом по узкой тропинке, протоптанной в снегу вдоль стен и заборов. Впереди – Коля Охотников в стеганом ватнике и в брезентовых рабочих рукавицах. Он нес на плече две тяжелые лопаты. Позади, сохраняя дистанцию в два шага, покорно брел Витя Нестеренко в старом осеннем пальто, когда-то черном, а теперь неопределенного серого цвета, с короткими, обтрепанными по краю рукавами. Свои большие красные руки без перчаток он чуть ли не по локоть засунул в карманы, но теплее от этого ему не становилось.

Так они дошли до ближайшего перекрестка.

У покосившегося телеграфного столба Коля Охотников остановился:

– Ну, Витька, в какую сторону пойдем? Направо или налево?

– Не знаю. По-моему, домой. До каких же пор нам по улицам шляться?

Коля яростно вонзил в снег обе лопаты.

– И чего ты такой вялый? – спросил он с негодованием. – Согнулся, как старик, носом землю пашешь! – Последние слова Коля произнес не без удовольствия. Он слышал их от старшины, распекавшего медлительного и нерасторопного солдата, когда час тому назад к ним во двор въехала машина с дровами.

– А тебе чего от меня надо? – рассердился Витя. – Дело говори. А то «пашешь, пашешь»!..

– Ну, если дело, так идем вот в эти ворота.

– Так ведь опять там ничего нет. Только обругают…

– Подумаешь, нежный какой! Обругать нельзя…

И Коля направился к невысокому деревянному дому, окруженному сараями, старыми конюшнями, превращенными в склады, и еще какими-то пристройками. Он смело вошел во двор, поставил у крыльца лопаты и направился к сараю с высоким кирпичным фундаментом. Этот сарай показался ему очень подходящим местом для того, чтобы спрятать картины. На дверях сарая висел большой ржавый замок. Едва Коля притронулся к нему, как замок легко открылся. Оказалось, что он не был заперт. Вынуть его из колец было мгновенным делом. Дверь со скрипом отворилась… И из темноты с радостным визгом выскочил поросенок.

В ту же секунду в домике распахнулась дверь и на крыльцо выскочила какая-то древняя старуха в больших валенках и в ситцевом переднике.

– Жулики! Что делают! – закричала она. – От Гитлера порося уберегла – так они его стащить хотят… Сейчас людей позову, шерамыжники вы этакие… Вон со двора, чтобы духу вашего тут не было!

Витя растерялся, попятился и метнулся к воротам. Но Коля не побежал. Он смело пошел навстречу старухе. Остановился перед ней и сказал с достоинством:

– И как вам, бабушка, не стыдно так ругаться!.. Не нужен нам ваш поросенок… Если хотите, мы вам его поймаем…

– Вот именно, что не хочу, – сердито сказала старуха. – Поймаете, да не нам… Иди, иди, пока цел. А не то я тебя так ремнем отделаю!..

Поросенок, радостно хрюкая и взрывая пятачком снег, бегал по тропинке между домом и сараем. Коля нагнулся к нему, схватил, ловко втолкнул в сарай и прикрыл дверь. Увидев это, старуха несколько приутихла.

– Ну ладно, иди, иди, – уже миролюбиво сказала она. – Нечего по чужим дворам шататься.

– А мы, бабушка, не шатаемся, – сказал Коля, вновь подходя к крыльцу. – Мы картины ищем.

– Какие такие картины?

– Из музея. Которые пропали. Гитлеровцы их увезти из города хотели, да не успели и спрятали… А где – неизвестно. Вот мы их и разыскиваем.

– У нас во дворе никаких этих картин нет, – сказала старуха, – и на соседнем тоже, и на всей улице нет. А о картинах нам уже из горсовета объявляли… Кабы они были, так я сама бы их снесла… Вас не дожидалась…

Взвалив на плечи лопаты, Коля направился к воротам.

Витя, ожидая его, приплясывал на снегу.

– Плохо дело, – сказал Коля. – Нет у нее картин и вообще на этой улице их нет.

– А она откуда знает?

– Знает, раз говорит. И всем уже известно, что надо искать картины. Горсовет объявил.

– Зачем же нам тогда искать? – сказал Витя. – Все обыщут свои дворы, и кто-нибудь найдет… Говорю тебе – пойдем домой!..

– Не пойду, – упрямо ответил Коля. – Если хочешь – иди, а я не пойду. Я буду искать.

И он пошел дальше. Витя постоял, постоял и опять потащился вслед за ним. На всякий случай они зашли еще в несколько дворов, но уже не хозяйничали сами, а терпеливо расспрашивали жильцов. Все знали, что из музея пропали картины, все гадали, где они могут быть, высказывали свои предположения, но все уверяли, что как раз у них во дворе нигде ничего не спрятано.

– Нет, так мы, конечно, ничего не найдем, – сказал Коля, когда они через час остановились на другом конце улицы. – Вот что я тебе скажу – искать надо там, где никто не ищет и где нет хозяев.

– То есть где же это? – с интересом спросил Витя.

– Ну, в развалинах, в подвале старой церкви, в склепах на кладбище!.. Пойдем, а?

Витя поежился, поморгал сквозь очки и покорно сказал:

– Пойдем.

– Куда раньше?

– Куда хочешь.

– Тогда сначала пойдем в развалины, – решительно сказал Коля.

Развалинами они называли стены большого элеватора, разрушенного немецкими самолетами во время первых же бомбежек. Элеватор стоял на холме, невдалеке от железнодорожной станции. Чтобы попасть к нему, надо было пересечь весь город.

Мальчики зашагали в ту сторону.

Вдруг из-за угла полуразрушенного, обгорелого дома прямо им навстречу выскочила Майя Шубина. На ней было не по росту короткое пальто и большие валенки. От этого она казалась еще меньше.

– Вы куда это? – крикнула она. – Клавдия Федоровна позволила ходить только по соседним улицам…

Мальчики остановились.

– А ты откуда знаешь?

– Да уж знаю.

– Подслушивала, наверно, – с презрением сказал Коля Охотников. – И всегда-то ей нужно всюду свой нос совать…

– А вот и не подслушивала!.. Мне сама Клавдия Федоровна сказала.

– Ну и радуйся. Только к нам не приставай. Идем, Виктор!

Мальчики решительно пошли дальше.

Майя побежала следом:

– Нет, куда же вы все-таки идете?

– Вот пристала! Туда, где лежат картины, – Коля подмигнул Вите: «Молчи!»

– Вы знаете? – задохнувшись, почти шепотом спросила Майя.

– Знаем.

В глазах у Майи засветилась мольба.

– Возьмите и меня, – попросила она. – Мальчики, милые! Ну что вам стоит?

– Вот еще! – усмехнулся Коля. – А потом ты будешь говорить, что это ты нашла.

– Нет, честное слово, не буду говорить.

– Нет, нет. Ты и не проси. Не возьмем, – сказал Витя. – Мы в такие места идем, где тебе будет страшно.

– А я не боюсь.

– Ладно, довольно болтать. Пошли, Витька! – и Коля потянул приятеля за рукав.

Они прибавили шагу, но услышали, что за ними кто-то бежит. Коля оглянулся и даже охнул от досады. Эта девчонка, наверно, забыла, что у него крепкие кулаки.

– Ты куда? Назад! – крикнул он и загородил ей дорогу.

– Не пойду назад, – твердо сказала она.

– Мы же тебе русским языком говорим – мы идем в развалины. А это – не женское дело.

– Вы идете, и я пойду…

– Объясни ей, Витька, наконец, ты, раз она русского языка не понимает, – досадливо махнул рукой Коля и отошел в сторону.

– Видишь ли, Майечка, – ласково сказал Витя. – Тебе с нами лучше не ходить. Мы идем на опасное дело, понимаешь? А ты еще маленькая, тебе всего двенадцать лет…

– Подумаешь, а тебе – четырнадцать.

Она решительно не хотела сдаваться. Наконец, исчерпав все возможности уговорить ее, мальчики пошли вперед. Майя, всхлипывая, брела за ними следом.

Так, втроем, вышли они на окраину города. Время приближалось к пяти часам. Уже начинало смеркаться. Разрушенный элеватор бесформенной громадой поднимался на холме. Снизу он казался особенно темным и страшным. Справа от дороги стоял столб, на котором был прибит фанерный щит с короткой и выразительной надписью: «Мины!» Тут Коля в первый раз вспомнил о Майе.

– Смотри, с дороги не сворачивай, – бросил он ей через плечо, – а то подорвешься.

Она молча кивнула.

– А ведь нам не успеть сегодня под церковь и на кладбище, – сказал Витя.

– Пойдем завтра. Важно начать…

Мальчики стали быстро подниматься на холм. Не отставая от них ни на шаг, за ними шла Майя. Она сильно замерзла и устала. Чтобы как-нибудь согреть руки, она в варежках сжимала их в кулаки. Косички давно уже выбились из-под косынки и болтались вдоль щек двумя тонкими жгутиками. Ох уж эти мальчишки! Нарочно идут и не оглядываются…

Дорога круто повернула направо, огибая холм. До элеватора оставалось метров пятьдесят. Сюда давно уже никто не ходил, и дорогу совсем занесло снегом. Надо было идти по целине. Коля в нерешительности остановился.

– Ну, что ж ты стал? – спросил Витя.

– Да, может быть, тут мины… – Коля пожал плечами.

– Не везде же мины… Видишь, знака нет!.. Значит, и мин нет!

– А может быть, их тут еще не искали?

Витя вдруг рассердился:

– Так о чем же ты раньше думал? Вел меня сюда, вел, а теперь назад возвращаться?..

Коле стало неловко.

– Нет, – сказал он, – зачем же возвращаться? Давай искать тропинку.

– Да какая же тут может быть тропинка, когда наверх никто не ходит. Сам видишь, сколько снега кругом…

Они внимательно осмотрели пространство, которое отделяло их от элеватора. Всюду лежал нетронутый глубокий снег, синевший в быстро надвигающихся сумерках.

– Ребята, – вдруг крикнула Майя, стоявшая в стороне, – смотрите-ка, что здесь такое!..

Мальчики подбежали к ней.

– Где? – быстро спросил Коля. – Что ты нашла?..

Майя варежкой показала на снег:

– А вот, видите… Следы на снегу!.. Кто-то шел к элеватору!

– Верно, следы, – сказал Коля.

– Ну, вот видишь!.. – Витя осторожно поставил ногу в большой и глубокий след. – Кто-то туда шел.

– А раз он шел и прошел, значит, и мы пройдем. – Теперь Коля смело шагнул вперед. – Только давайте идти след в след, чтобы не сбиваться… Тогда не опасно.

– Стой, Коля! – вдруг сказала Майя.

Коля обернулся:

– Ну, что еще?

– А вдруг он там!..

– Кто это он?

– Да человек, который шел.

– А что ему там делать в такой мороз? Посмотрел, наверно, и вылез где-нибудь обратно. Может, с тех пор неделя прошла. А ты не ходи, оставайся… Витя, за мной!

Витя двинулся вслед за Колей. Но тут Майя как-то ухитрилась и, обогнав Витю, оказалась между мальчиками. Увязая по колено в снегу, они молча добрались до самых стен элеватора и остановились у большого темного пролома. Здесь вдруг следы потерялись, словно растаяли.

– Тут уже неопасно, – сказал Коля. – В развалинах мины не ставят. Теперь давайте действовать… Ты, Майя, останешься и здесь будешь нас ждать, слышишь? – прикрикнул он на всякий случай, чтобы отрезать всякую возможность спора.

– Хорошо, – покорно согласилась девочка.

– А мы с Витей пойдем внутрь и все осмотрим. Если ты понадобишься, мы крикнем. А так – жди нас!..

– Хорошо, – повторила она.

Мальчики нырнули в пролом, перебрались через несколько гребней осевших на землю развалин и очутились под сводом, который образовался оттого, что две стены навалились друг на дружку, но не упали. Здесь почти совсем не было снега. Под ногами валялись груды битого камня, цемента, железных обломков. Мальчики с трудом прошли десяток шагов и вдруг увидели в стене дверь.

Она была приоткрыта, но за ней было темно, так темно, что у обоих не хватило духа войти туда, куда она вела. Они стояли перед черным проемом и слушали. В развалинах свистел ветер. Где-то вдалеке несколько раз ударила зенитка. В небе, за тучами, пророкотал самолет.

Таинственная дверь пугала мальчиков, и в то же время им очень хотелось в нее войти. Коля осторожно протянул руку и чуть-чуть толкнул ее – она заскрипела и раскрылась еще больше.

Мальчики, вытянув шеи, заглянули внутрь и в полумраке разглядели лестницу, которая вела вниз.

Что это? Почудилось или нет? Откуда-то из глубины до них донесся хриплый стон. Мальчики вылетели из-под свода, словно их вынесло ветром, и остановились только тогда, когда оказались за стенами элеватора.

– Ты слышал? – спросил Коля.

– Слышал, – ответил Витя.

Оба помолчали, прислушиваясь к ветру.

– Что это может быть? – спросил Коля.

– А как по-твоему?

– Там кто-то сидит.

– Кто?

– Человек! Совы зимой не водятся… Что же теперь делать?

– Не знаю.

Оба нерешительно потоптались на месте.

– Ребята! Ребята! – вдруг услышали они из-за камней горячий шепот Майи. – Вы чего так быстро вернулись? Нашли что-нибудь?

Она перелезла через выступ стены и спустилась к ним.

– Нашли, – угрюмо ответил Коля.

– Что, что такое?

– Не что, а кого. Человека.

– Какого человека?

– Да, наверно, того самого, чьи следы… Он там внизу лежит, стонет…

Майя всплеснула руками.

– Чего же вы стоите? – сказала она. – Человек, может быть, умирает!..

Мальчики не двигались с места.

– Ну, что же вы?..

– А вдруг он нас просто пугает? – сказал Коля.

Все трое помолчали.

– Знаете что, ребята? – сказала Майя. – Я к нему пойду…

– С ума сошла! – крикнул Коля.

– Никуда ты не пойдешь, – твердо заявил Витя. – Мы тебя не пустим.

– Нет, пойду! Я – девочка, и он мне ничего не сделает…

– Так он в темноте и разберется – девочка ты или мальчик. Как всадит тебе нож между лопатками!..

Коля сказал это так выразительно, что Майя невольно передернула плечами. Но напугать Майю было не так-то просто.

– Тогда вот что, ребята! – решительно сказала она. – Давайте пойдем все вместе… Сразу все!.. Один он с тремя не справится.

Мальчики посмотрели себе под ноги, потом друг на друга и согласились. Майя говорила так твердо и спокойно, что они даже не подумали спорить, когда она пошла впереди. Нет, это не было трусостью. Они не оставили бы ее одну, и каждый готов был, если понадобится, ее защитить. Но просто бывают в жизни такие случаи, когда впереди становится тот, у кого сильнее воля.

И вот все трое стоят у двери и прислушиваются. Все тихо. И вдруг опять снизу раздался стон, но теперь он был как будто слабее и глуше. Мальчики не успели и слова сказать, как Майя скользнула в дверь и пропала в темноте. Оба, не сговариваясь, сразу шагнули вслед за ней. На лестнице Коля обогнал Витю и придвинулся вплотную к Майе, крепко сжимая в руках лопату на случай внезапного нападения.

Так они спускались в полной темноте, медленно оставляя за собой ступеньку за ступенькой. А стон был все ближе и ближе… Человек стонал тяжело, надсадно… Временами он что-то выкрикивал, но так, что нельзя было разобрать ни одного слова.

Майя что-то задела ногой, и по ступенькам загрохотал металлический, судя по звуку, предмет. Дети вздрогнули и замерли. Так они постояли несколько минут, крепко держась друг за друга. Потом Коля нагнулся и стал руками обшаривать лестницу.

– Это электрический фонарь, – прошептал он на ухо Майе.

Майя шепнула Вите:

– Фонарь!

Они ощупывали его в темноте. Все думали об одном и том же: зажигать или нет? Наконец Майя чуть сжала Колин локоть, и он понял, чего она хочет. Зажигать!.. Острый, яркий луч фонарика прорезал тьму. Он скользнул по черным сырым стенам подземелья, где когда-то проходили трубы отопления, и уткнулся в человека, который лежал на спине у нижней ступеньки лестницы. Он был в беспамятстве. Рядом с ним валялись несколько пустых консервных банок и раскрытый заплечный мешок, из которого торчали какие-то вещи.

С первого же взгляда ребята поняли, что перед ними – немец. И не просто немец, а, судя по шинели, офицер.

Коля прощупал лучом фонарика окружавшую их темноту. В подвале больше никого не было. Гитлеровский офицер лежал совершенно один.

Ребята окружили его. Витя, на всякий случай, осмотрел его карманы, вытащил пистолет и сунул его себе за пояс.

– Давай посмотрим его лицо, – предложила Майя.

Луч уперся в закрытые глаза, осветил короткий тупой нос, широкий подбородок…

– Он! Видите? – прошептала Майя.

– Что? Что?.. – тоже шепотом спросил Коля.

Майя вдруг отшатнулась.

Офицер открыл воспаленные глаза, протянул вперед руки и крикнул:

– Zu mir! Zu mir![1]

Они так и замерли на месте. Теперь все трое узнали этого человека. Одно его имя еще недавно внушало ужас не только им, но и всему городу.

Да, ребята не ошиблись. Перед ними действительно лежал начальник городского гестапо Курт Мейер, тот самый Курт Мейер, который в упор расстреливал военнопленных и хозяйничал в городе, как ему вздумается. Он лежал здесь уже несколько суток. Взрывом бомбы перевернуло его машину. Шофер был убит, а он отделался тяжелым ранением в левую ногу. Это случилось недалеко отсюда, на повороте дороги. Несмотря на страшную боль, у него хватило сил добраться сюда, притащить с собой запас продовольствия и две химические грелки, которые могли греть довольно долго, если их держать за пазухой. Но тяжелое ранение – не простая штука. Счастье изменило Курту Мейеру. Он мечтал о богатстве, об орденах, а смерть наступала на него в каком-то грязном подвале, куда чудом забрели трое смелых ребят.

– Что же нам с ним делать? – спросил Коля. – Нам втроем его отсюда не вытащить, он слишком тяжелый…

– А какой он был важный, когда ходил по городу, – сказала Майя. – Наверно, он скоро умрет!..

– Надо позвать кого-нибудь, – сказал Витя.

– Ах! – Майя схватила Колю за руку. – Он смотрит!

Коля навел луч фонарика на лицо Курта Мейера. Сквозь узкую щель приподнятых век на ребят смотрели два темных блестящих глаза. Курт Мейер перестал стонать, словно придя в себя и оценивая создавшуюся обстановку. Он молчал и только слабо шевелил губами.

Дети невольно взялись за руки и отступили назад, так страшно было это лицо – отекшее, обросшее щетиной. Им казалось, что Курт Мейер вот-вот вскочит и затопает на них ногами.

Но в это время в больном мозгу Курта Мейера роились такие мысли, о которых ребята и не догадывались. Если бы только знали они, что он сделает через пять минут, они обыскали бы его еще раз.

А Курт Мейер опять закрыл глаза и уже больше не стонал…

Ребята решили пойти за помощью.

Когда они вышли из подвала, захватив с собой заплечный мешок Курта Мейера, было уже темно. Не решаясь засветить фонарик, они в темноте, помогая друг другу, перелезли через все кручи, счастливо пробежали пространство до дороги и остановились, тяжело дыша. Вокруг было пустынно и безлюдно – ни одной проезжей машины, ни одного человека.

И вдруг со стороны развалин до них донесся приглушенный звук револьверного выстрела. Это Курт Мейер, поняв, что больше надеяться не на что, выстрелил в последний раз.

Но об этом ребята узнали позднее. Выстрел испугал их, и они бросились бежать по дороге изо всех сил. Только сейчас, когда опасность миновала, им вдруг стало по-настоящему страшно. Скорей, скорей назад в город! Они бежали молча, задыхаясь от бега и от ветра, который бил им в лицо. И вот, наконец, впереди замерещились очертания окраинных построек. Ребята увидели человека, фигура которого смутно вырисовывалась сквозь белесую морозную дымку. Человек шел им навстречу. Ребята побежали еще быстрее, стараясь не отставать друг от друга.

Когда они приблизились к человеку, он вдруг остановился и окликнул их:

– Ребята! Вы что тут делаете? Куда бежите? – Голос его звучал добродушно. Ребята сразу узнали фотографа с базарной площади.

– Домой торопимся! – крикнул Витя.

Но, встретив знакомого взрослого человека, ребята убавили шагу, успокоились, словно переступили через какую-то невидимую черту, за которой остался жуткий подвал со страшным Куртом Мейером. Они почувствовали себя в безопасности и разом начали говорить, перебивая друг друга и захлебываясь от избытка только что пережитых волнений.

– Вы знаете, откуда мы идем?.. – крикнул Коля, подбегая к Якушкину и невольно хватая его за рукав. – Оттуда! Из развалин!

– Что? Что? – не понял Якушкин. – Откуда?

– Ну, из элеватора… Сверху!.. – показал в темноту Виктор. – Вы не знаете, кого мы там нашли…

– Курта Мейера!.. Начальника гестапо, – перебила его Майя.

Якушкин от удивления словно прирос к месту.

– Да что вы, ребята, – шутите, что ли? Курта Мейера?.. Откуда он там взялся!..

– Не знаем, – мотнул головой Коля, – а только мы его видели… Он там в подвале лежит!

– И совсем один, раненый, – сказала Майя.

– И банки вокруг него из-под консервов валяются, – добавил Виктор.

– Да не может этого быть! – Якушкин только руками развел. – Все это вам, наверно, померещилось, ребята… Какой подвал? Какие банки?.. Да и зачем вас туда понесло!..

– А мы картины искали!.. – сказал Виктор. – Ну, знаете, те, что из музея украдены… Вы нам что, не верите?..

– И никто не поверит.

– Ах так? А вот посмотрите-ка, что у меня за спиной, – сказал Коля. – Ну, посмотрите! Что это?

Якушкин посмотрел.

– Вещевой мешок! Немецкий как будто! – сказал он удивленно и немного смягчая тон.

– Вот мы его у Мейера и забрали!.. – победоносно заявил Виктор. – И мы вовсе не обманщики какие-нибудь…

Якушкин начал ощупывать мешок.

– Смотрите-ка! Смотрите!.. И верно!.. А нет ли в нем консервов, ребятки?.. Очень уж я изголодался, сказать по правде… Так вы, говорите, самого Курта Мейера видели? – спросил он уже серьезно.

– Видели!.. – подтвердили ребята хором. – Не верите, посмотрите сами!.. Ну, нам домой пора!

– Идите! Идите, ребятки, – сказал ласково Якушкин. – А я вот тут недалеко живу, поискать снарядных ящиков на дорогу вышел – топить нечем… Ну, бегите, бегите…

Ребята, уже совсем успокоившиеся, пошли к городу, а Якушкин, кашляя, поплелся своим путем, высматривая, не темнеет ли где-нибудь на обочине дороги брошенный отступавшими гитлеровцами пустой снарядный ящик…

Ребята не ожидали благодарности за совершенную ими разведывательную операцию. Правда, операция эта дала вполне ощутимые результаты. Они нашли самого Курта Мейера. Они притащили с собой его вещевой мешок и «вальтер»… Но все-таки они хорошо знали, что нарушили дисциплину, ослушались Клавдию Федоровну, которая хотя и разрешила им походить по ближайшим улицам и порасспросить соседей, но строго запретила искать картины самим, шарить по всяким углам и закоулкам, а главное – выходить за черту города.

И, однако же, они даже не могли представить себе, какая над ними разразится гроза.

– Я не затем больше полугода, как могла, старалась спасти вас от смерти, чтобы вы подорвались на первой попавшейся мине, – тихо сказала Клавдия Федоровна, когда они, разгоряченные, взволнованные, усталые, перебивая друг друга, рассказали ей обо всем, что с ними случилось. – И кроме того, я надеялась, что на ваше слово можно положиться. Оказывается, оно не стоит гроша ломаного. Мне казалось, что вы почти взрослые, а вы – маленькие и еще очень глупые дети, которых надо водить за руку…

Все трое молчали. Витя потупился. Майя быстро расплетала и заплетала кончик косы и тоже не смотрела на Клавдию Федоровну. Только Коля Охотников глядел на нее в упор. Лицо у него покрылось красными пятнами, а руки сжались в кулаки.

– Это несправедливо, Клавдия Федоровна, – сказал он, как будто что-то глотая. – Мы же все-таки нашли Курта Мейера… И мешок его принесли.

– Вот то-то и плохо, что вы полезли в подвал к Мейеру! – безжалостно сказала Клавдия Федоровна. – Я уже не говорю о том, что вы без разрешения ходили к элеватору, – ведь вы могли туда и не дойти, – но будь вы немного умнее, вы бы, услышав стоны, сразу вернулись и позвали первый встречный патруль. А теперь неизвестно, что произошло в элеваторе и что это был за выстрел, который вы слышали. Так вот что: с этой минуты я запрещаю вам выходить из дому дальше двора, пока я сама не отменю этого распоряжения. И если я узнаю, что мое приказание нарушено… – она немного помедлила, – я просто с вами расстанусь. Вас переведут в другой детский дом. Ступайте.

Ребята ушли совершенно подавленные. А она села возле стола не менее взволнованная и потрясенная, чем они, и задумалась. Правильно ли она поступила, так жестоко развенчав их подвиг? Ведь, что ни говори, а это было смело! И потом, они же не знали, кто стонет в подвале. Они просто услышали стон и бросились на помощь. За что же она их так отругала, да еще наказала?! Нет, нет, это все-таки было правильно. То, что сейчас обошлось благополучно, в другой раз может и не сойти с рук. В эти суровые дни, когда в городе и вокруг него еще столько необезвреженных мин, она в первую очередь должна думать о безопасности ребят…

Клавдия Федоровна подняла с пола вещевой мешок Курта Мейера, откинула верхний клапан и заглянула внутрь. Среди консервов, плиток шоколада и пачек с сигаретами темнела довольно толстая записная книжка в черном кожаном переплете. Она сунула в мешок «вальтер», затянула покрепче пряжку клапана, оделась и, взяв мешок, пошла в комендатуру.

Часа через два к ней в детский дом пришел Воронцов и попросил разрешения поговорить с ребятами. Он побеседовал с ними минут сорок, а затем, крепко пожав каждому из них руку и поблагодарив, ушел. Это, конечно, с его стороны было не совсем педагогично. Но майор Воронцов, к сожалению, не знал о тревогах Клавдии Федоровны. У него были свои заботы…

Стремянной сидел у себя за столом, просматривая только что полученные из полков донесения, когда, слегка приоткрыв дверь, в комнату к нему заглянул штабной переводчик.

– Товарищ подполковник, разрешите войти?

– Заходите. Что там у вас? Спешное что-нибудь? – не поднимая головы, спросил Стремянной.

– Да вот перевел несколько немецких документов, товарищ подполковник. Пришел вам доложить.

– Есть важные?

– Нет. Разве что – документ об укреплениях под Новым Осколом. Да и тот носит слишком общий характер; он касается главным образом распределения рабочей силы. Все остальное – в том же роде. Есть, правда, еще один занятный документ, но он интересен скорее с точки зрения психологической, чем с военной.

– Это что за документ?

– Записная книжка начальника гестапо Курта Мейера. Та, что заведующая детским домом принесла… К сожалению, записей в ней мало и все они, так сказать, личного порядка…

Стремянной оторвал глаза от лиловых строчек донесения и посмотрел на переводчика:

– Что же, в таком случае, вы нашли в них интересного?

– Характер, товарищ подполковник. Ход мышления. Это, я бы сказал, типичный гитлеровец из молодых. Но в двух словах это объяснить трудно. Вы лучше сами на досуге поглядите.

– На досуге?.. – Стремянной усмехнулся. – Ладно, оставьте. Авось будет у меня когда-нибудь досуг…

И, взяв у переводчика, он положил на пачку бумаг еще несколько листков, перепечатанных на машинке.

Переводчик ушел, а Стремянной дочитал последний рапорт и, надев полушубок, вышел из жарко натопленного штабного помещения на утренний мороз. Со вчерашнего дня он собирался осмотреть трофейные автомашины. Они были спешно подремонтированы, и командир автобата уже успел посадить на них своих шоферов.

Машины были выстроены на площади перед горсоветом.

Стремянной оставил на углу свой вездеход, принял доклад командира автобата и вместе с ним обошел вытянувшиеся двумя рядами машины. Этот получасовой осмотр доставил ему какой-то своеобразный отдых. Он любил машины давней, еще в детстве зародившейся любовью, знал в них толк и втайне гордился своим умением быстро осваивать любое управление незнакомой марки. Ему было приятно по стуку двигателя сразу определить степень его изношенности, верно оценить его силу и поймать на себе одобрительный взгляд опытного водителя.

Не торопясь, по-хозяйски он осмотрел каждую машину в отдельности. Тут были три штабных автобуса вроде того, который стоял против дома гестапо. Стремянной приказал прикомандировать их к санбату для перевозки раненых, несколько больших «круппов» с высокими бортами – они годились для боеприпасов и другого снаряжения – и больше десятка легковых машин. Оставив для нужд дивизии две из них, Стремянной распорядился направить остальные в штаб армии.

Окончив осмотр, он пошел обратно к своему вездеходу и вдруг увидел у подъезда горсовета того самого мальчугана, которому дал банку консервов на привокзальной площади. Мальчик топтался у дверей, пряча руки в рукава кацавейки и постукивая ногой об ногу. По всему видно было, что он собирался войти в дом, но робел.

– Ты что тут делаешь? – спросил Стремянной.

Мальчик посмотрел на него снизу вверх.

– Жду, – сказал он серьезно. – Тут дяденька один должен прийти.

– А зачем он тебе?

– А меня дедушка к нему послал.

– Зачем?

– Он говорит, что о картинах сказать хочет…

Стремянной с удивлением посмотрел на мальчика.

– Это твой дедушка так сказал? – переспросил он.

– Мой, – подтвердил мальчик.

– А кто такой твой дедушка?

– Мельник.

– А родители твои где? Отец? Мать?

Мальчик отвел глаза в сторону.

– Умерли, – тихо сказал он.

– Где же вы с дедушкой живете?

– Недалеко, – мальчик как-то неопределенно мотнул головой, – в сторожке у кладбища.

– Странно! – Стремянной невольно пожал плечами. – Мельник, а живет у кладбища. Что же твой дедушка делает?

– Ведра чинит.

– Так какой же он мельник, если ведра чинит? Ничего не пойму, – с досадой сказал Стремянной. – А ну-ка, пойдем к твоему дедушке. Садись в машину.

Мальчик недоверчиво, но в то же время радостно поглядел на Стремянного и пошел вслед за ним к вездеходу.

Через пять минут машина остановилась возле небольшого домика, стоявшего сразу за кладбищенскими воротами. Мальчик постучал в окно, и почти сейчас же на крыльцо вышел бодрый, румяный старик в длинной шубе. Он приветливо улыбнулся Стремянному:

– Здорово, начальник!

– Здорово! – сказал Стремянной, с любопытством оглядывая этого мельника, который чинит ведра в кладбищенской сторожке. – Вы знаете, где спрятаны картины?

– Думается, знаю.

– Интересно, – сказал Стремянной. – Где же они?

– Да тут, неподалеку.

– Вы хотите показать место?

– Отчего не показать? Показать – покажу, – сказал старик.

– Вы что же, дедушка, мельник? – спросил Стремянной, когда они двинулись по тропинке в глубину кладбища.

– Мельник, – ответил старик.

– Почему в кладбищенской сторожке живете? И кто вы вообще такой?

– Я сторожем здесь, – сказал старик, – а мельником был еще до войны – в колхозе. И кузнецом был в свою пору, в молодые годы то есть. А вот сейчас обратно собираюсь на село. У меня там детей, внуков, племяшей – полная деревня.

Стремянной невольно улыбнулся.

– А как вы здесь-то оказались, дедушка, на кладбище? – спросил он. – Как вы сторожем тут стали?

– Сторожем? – переспросил старик. – Обыкновенно. Приехал я брата навестить – пятый брат у меня, царствие ему небесное, тут двадцать с лишком лет сторожем состоял. Ну, значит, приехал я, а он возьми да и помри. Только я его похоронил, тут – немцы! Из управы приказ: никуда мне не отлучаться – работы много будет. – Последние слова старик произнес угрюмо, без улыбки в глазах.

– Тяжело было, дедушка? – спросил Стремянной.

– Ох, тяжело, ох, тяжело, начальник. Мне восемьдесят лет, а на сердце у меня сто шестьдесят будет.

Они шли мимо занесенных снегом могил. Шли долго. Очевидно, старый сторож хорошо знал все тропинки, все приметы, потому что ни разу нигде не останавливался и не оглядывался. Наконец, они подошли к тяжелому, разукрашенному завитушками склепу, в который вела толстая, покрытая ржавчиной дверь.

– Пришли, – сказал старик и стукнул о дверь палкой.

Стремянной вошел внутрь, спустился по узким ступенькам вниз и оказался как бы в каменном мешке. Слабый свет пробивался только из полуоткрытой двери. Склеп был завален всяким мусором – обломками гранита от памятников, кусками старой железной ограды, венками, облезлыми, поломанными, с жестяными скрученными листьями и стеблями, торчащими во все стороны, точно колючки на проволочных заграждениях.

– Да ведь там, дедушка, ничего, кроме хлама, нет, – сердито сказал Стремянной, вылезая из склепа. Ему начинало казаться, что старик просто разыгрывает его, неизвестно с какой целью.

– Нет, есть, – спокойно ответил старик. – Хлам этот нарочно туда набросан. А под ним пол, а под полом-то все и замуровано!

– Кто замуровал? – отрывисто спросил Стремянной. Он не заметил в склепе никаких признаков недавней работы.

– А вот, когда мы сюда шли, – видел большую свежую могилу?

– Видел, – сказал Стремянной.

– Ну вот, там они и лежат, те, кто в этом склепе работал.

Стремянной внимательно посмотрел на старика:

– Расскажи-ка подробнее, дедушка!

– Слушай, начальник. Было это третьего дня ночью… Только я уснул, вдруг слышу – подъезжают две машины. Вышли около ворот… Кричат по-немецкому, ругаются. Ну, думаю: опять расстреливать привезли… И уж не до сна мне. Дрожь бьет. «Ах, – думаю, нет на вас погибели!..» И вдруг заходят ко мне два немца – офицер и ундер, – приставили к груди револьверы и грозят: сиди, старик, не выходи, не смотри, а то капут будет!.. Посидели, посидели они, поговорили о чем-то по-своему, потом вышли, а меня заперли… А не знают того, что у меня ход на чердак есть. Забрался я туда – не смотри, что я старый, сил у меня много, глаз вострый, – вижу: люди какие-то тюки таскают и все сюда вот, сюда – на этот край. Огоньки между деревьев так и прыгают… То вспыхнут, то погаснут… То вспыхнут, то погаснут… Потом, слышу, кончили таскать – возня началась какая-то, копают, стучат, дерево рубят. И так часа три… Что, думаю, такое? Обыкновенно приедут, постреляют, а утром закапывают… А тут работа идет, что-то прячут… Ну, конечно, я поприметил это место… А к утру слышу – совсем близко стрельба… Выхожу на рассвете, когда уже все уехали, – лежат на земле семеро наших. Все убитые. Солдаты пленные, и руки у них в глине… Ну, по следам, по свежим, я и пришел сюда. А что за тюки были – догадывайся сам…

Старик замолчал.

– Вижу, намучился ты тут, дедушка, – сказал Стремянной, помолчав.

– Намучился, сынок, – ответил старик просто. – Не знаю уж, как и прожил эти месяцы. Был бы моложе – сам воевать бы пошел. В гражданской-то я еще участвовал… Под Каховкой в грудь ранен был… Ну, присылай людей копать дотемна, а то завтра утром я отсюда уйду.

Он проводил Стремянного до ограды и повернул к себе в домик.

Через час команда солдат, вооруженных лопатами, кирками и топорами, подошла к склепу. Минеры обследовали его, но мин не обнаружили. Тогда солдаты приступили к делу. На этот раз командовал ими майор Воронцов. Известие о том, что делалось на кладбище в ночь отхода гитлеровцев, заинтересовало Воронцова. Он решил немедленно отправиться туда с командой и произвести самые тщательные раскопки.

– Что бы они там ни закопали, надо раскопать, – сказал он Стремянному, застегивая шинель. – В такую ночь они бы не стали терять время по пустякам… Посмотрим, посмотрим…

Воронцов с нетерпением ждал, чем кончатся поиски. Он готов был сам рыться в склепе, принадлежавшем, как гласила почти стершаяся надпись, купцу 1-й гильдии Косолапову, с миром почившему в 1867 году. Руки у него так и тянулись к кирке, но, чтоб не нарушать порядка, он отказывал себе в этом удовольствии, не мешал солдатам работать и только изредка давал указания. Старик стоял рядом с ним, спокойно опершись на палку. В бороде у него таяли редкие снежинки.

У входа в склеп с каждой минутой вырастала все выше куча ржавого железа и камней, выброшенных солдатами. Наконец, застучали кирки.

– Ну что там? – не выдержал Воронцов. – Есть что-нибудь?

Из склепа вылез сержант, весь перепачканный глиной, и доложил:

– Ничего нет, товарищ майор. Простая земля. Могила, как говорится.

– Слышишь, хозяин, ничего нет, – ответил Воронцов, искоса взглянув на старика.

– Нет, есть, – твердо ответил дед. – Пусть роют дальше.

Воронцов сам спустился вниз. Здесь все уже было перерыто – груда черной земли лежала по сторонам глубокой ямы. Двое солдат орудовали в ней лопатами.

– Ну как? – с надеждой спросил он. – Заметно что-нибудь?

– Как есть – ничего, товарищ майор, – ответил солдат со дна ямы.

Воронцов вышел из склепа и опять подошел к старику.

– Вы твердо уверены, что копать надо именно здесь? – спросил он. – Там ничего нет, я сам видел. Вырыли яму почти в человеческий рост. Земля и земля!

– Пусть еще копают, – тихо сказал дед. – На землю-то посмотрите. Видите – рыхлая…

Дунул острый влажный ветер. Снег пошел сильнее. Заложив руки за спину, Воронцов мерно шагал между могилами, прислушиваясь к приглушенным голосам солдат и скрежету камней.

И вдруг из склепа донесся чей-то взволнованный голос:

– Товарищ майор! Есть! Нашли!

Из дверей выбежал сержант, неся в руках какой-то тяжелый, плотно увязанный тюк.

– Метра на три закопали, дьяволы!.. – крикнул он. – Вот и найди – все терпение лопнет…

По размерам тюка Воронцов сразу понял, что в нем не могут быть спрятаны картины. Он слишком узок и высок. Очевидно, в нем были какие-то книги. Воронцов вытащил из кармана складной нож, быстро разрезал веревки, распорол толстый, просмоленный брезент и с жадным любопытством заглянул внутрь. Это были какие-то документы в разноцветных папках.

Он взял розовую папку, лежавшую сверху, перелистал и ахнул. Нет, в склепе не было картин, похищенных из музея. Но здесь было спрятано тоже нечто крайне важное…

Один за другим солдаты вынесли и положили на снег пять тяжелых тюков.

– Что же мы это такое нашли, товарищ начальник? – спросил сержант, заглядывая в раскрытый тюк. – Кажись, бумажки? А мы-то старались!..

– Недаром старались, Ковальчук, недаром, – утешил его Воронцов, – находка полезная, может пригодиться.

Старик-сторож покачал головой и концом палки поковырял в мешке.

– А картин, значит, нету… – сказал он разочарованно.

Воронцов, усмехаясь, поглядел на него:

– Нету, дедушка, нету…

Воронцов положил розовую папку обратно в тюк, перевязал веревкой и приказал погрузить все, что было найдено, на машину.

– Ну, если не секрет, скажи ты мне, начальник, – поинтересовался старик. – Что в этих бумажках такое, а?..

– А вот это, дедушка, секрет, – сказал Воронцов. Он сел в машину рядом с шофером. В кузове на тюках сидели солдаты и беседовали о том, что такое они везут и почему майор так доволен, что нашел эту прорву бумаги, хотя искал как будто совсем другое…

И только один Воронцов знал, что он везет в машине.

В пяти тюках находился архив городского гестапо.

Гитлеровцы, видимо, надеялись, что скоро вернутся, и решили, что вернее будет его надежно спрятать, чем таскать с собой.

Дивизия получила боевую задачу – двигаться к Новому Осколу, освободить его и продолжать движение в направлении Белгорода. Ястребов ранним утром собрал командиров полков и, в свою очередь, поставил перед ними боевую задачу, которую должен решать каждый полк на своем участке.

До выступления оставалось немногим более суток.

Когда командиры частей разошлись и в комнате остались Корнеев да Стремянной, Ястребов закурил и, усмехаясь, поглядел на своего начальника штаба.

– Ну, как дела, новоявленный Шерлок Холмс? – спросил он. – Что еще хорошенького разыскал? – Он повернулся к своему замполиту. – Слышал, Корнеев, какой следопыт у нас в дивизии объявился?

– Как не слышать! – улыбаясь, ответил Корнеев. – Совершенно неожиданный талант!..

– Да я-то тут при чем? – сказал Стремянной. – Это Воронцов нашел.

– Ладно, ладно, нечего скромничать, – сказал Ястребов. – Главное, что дело сделали большое. Нашли архив как раз тогда, когда надо. Воронцов мне уже звонил. На основании обнаруженных материалов арестована сотрудница гестапо Мария Кузьмина. Есть подозрение, что она-то и является агентом Т-А–87. Если бы не ваша находка, она бы, пожалуй, ускользнула от нас. У нее все фальшивые документы на руках были. Сейчас как раз допрос идет. У нас, товарищ Стремянной, кажется, было что-то о постройке укрепрайона западней города. Помните, в бумагах бургомистра нашли? Так вот, эта особа, говорят, в курсе. Зайдите туда, постарайтесь выяснить все, что можно, о характере и месторасположении укреплений. Это было бы важно…

– Слушаюсь! – Стремянной раскрыл папку и вытащил из нее нужный документ. – Так я пошел, товарищ генерал…

Особый отдел дивизии находился неподалеку, в маленьком одноэтажном домике. Около него ходил часовой, а в глубине двора стояла легковая машина.

Стремянной поднялся по лестнице и вошел в комнату, где происходил допрос.

Он увидел у стола майора Воронцова. Низко склонив седую голову, Воронцов записывал показания арестованной. Женщина сидела перед ним, спокойно облокотившись о стол. Ее соломенно-желтые, видимо, крашеные волосы еще сохраняли следы обдуманной и сложной прически. Тонкие – в ниточку – высокие брови были приподняты удивленно и наивно. Лицо нежное, кукольное – маленький, чуть вздернутый нос и блестящие выпуклые глаза. Воронцов оторвался от протокола и взглядом приветствовал вошедшего.

– А, товарищ Стремянной! Садитесь, послушайте. Мы только начинаем.

Женщина краешком глаза посмотрела на Стремянного и осторожно, как будто украдкой, поправила волосы.

Он сел позади нее и чуть в стороне, чтобы не мешать допросу.

– Итак, я записал ваш ответ, – сказал Воронцов, пододвигая к ней протокол. – Вы утверждаете, что не имели никакого отношения к Курту Мейеру.

– Никакого, – безмятежно сказала женщина.

– Подпишите.

Она обмакнула перо, поставила на листе бумаги свою подпись и поднялась с места.

– Теперь мне можно идти? – спросила она и опять сбоку поглядела на Стремянного.

– Нет, подождите, – сказал майор, – у меня к вам есть еще один вопрос… Как вы можете объяснить то обстоятельство, что фотографировались с Куртом Мейером?

– Это недоразумение. Я никогда с ним не снималась, – удивленно сказала она, но ресницы ее дрогнули.

– Значит, никогда? – переспросил майор, прищурив глаза и посмотрев на нее в упор.

– Конечно! Каким же образом? – растерянно развела она руками. – Ведь я почти не знала его.

– Посмотрите! – Майор открыл ящик и положил на стол фотографию.

Увидев ее, женщина вздрогнула и закусила губу.

Стремянной приподнялся и посмотрел на фотографию. Он видел ее в первый раз. Якушкин такой не приносил. Но снимок был так выразителен, что спорить против него было просто немыслимо. Уютно пристроившись на диване, сидели рядом Курт Мейер и эта самая женщина, Мария Кузьмина. Курт Мейер – картинно выпятив грудь и слегка откинув назад голову, а она – не менее картинно улыбаясь, положив одну руку к нему на плечо, а другой прижимая к себе маленькую мохнатую собачку.

– Что же вы молчите? – спросил майор.

Мария Кузьмина с ужасом смотрела на фотографию.

– Откуда вы ее взяли? Ведь я ее сожгла!..

– Вы сожгли свою. А эту мы нашли в личной папке Курта Мейера, которая среди прочих дел лежала в архиве гестапо.

– Вы нашли архив гестапо? – воскликнула предательница.

– А вы знаете, что он был спрятан? – поймал ее майор на слове.

– Нет!.. Нет!.. Я ничего не знаю! – отмахиваясь обеими руками, закричала она.

– Вы много знаете, – спокойно наблюдая за ней, сказал майор, – но вы, вероятно, еще не знаете о судьбе Курта Мейера.

– Что с ним?

– Он в наших руках!

Она ничего не ответила, только закрыла лицо руками. Майор переглянулся со Стремянным и стал перебирать бумаги на столе.

– Почему вы не пытались уйти с Куртом Мейером? – выждав минуту, спросил он.

– Он… он… меня не взял!..

– Не взял или… оставил? Оставил со шпионским поручением… Обещал скоро вернуться и вас наградить. Отвечайте! – строго сказал он. – Да или нет?

Она молчала.

– Хорошо. Можете не отвечать. И так все ясно.

Стремянной поднялся с места.

– Товарищ майор, разрешите и мне задать вопрос.

– Пожалуйста.

Стремянной вытащил из планшета документ и положил его перед собой на стол.

– Вы работали переводчицей в гестапо?

– Да.

– А имели ли вы какое-нибудь отношение к городской управе?

– Они меня часто приглашали переводить приказы командования с немецкого языка на русский.

– Так. – Стремянной помолчал, обдумывая, как ему вести допрос дальше. – Это вы переводили приказ об отправке населения на постройку укрепленного района?

– Не помню. Может быть.

– Значит, вы знаете, где строились укрепления?

– Приблизительно, – осторожно ответила Кузьмина.

– Нет, не приблизительно, а совершенно точно, – вдруг уверенно сказал Воронцов. – Вы же ездили туда. Ну, говорите, ездили?

– Меня посылали, – виновато сказала Кузьмина. – Я не могла отказаться. Это была моя служба.

– Ну, так вот, – сказал Стремянной, раскладывая на столе план. – Покажите, где построены укрепления. Как они расположены?

И он положил поверх плана красный карандаш.

Кузьмина нагнулась над столом и, водя кончиками пальцев по плану, стала его разглядывать.

– Очень хороший план, – сказала она как-то по-новому, деловито и сухо. – Я отмечу на нем все укрепления, но скажите, за это мне сохранят жизнь? Меня не расстреляют?

– Ничего не могу обещать, – сказал майор Воронцов. – Но сообщу прокурору, что вы нам дали важные показания. Только говорите правду!

– Да, да, правду!.. Одну только правду!.. Вот смотрите: здесь, на юго-запад от города, – роща. На ее северной опушке построены четыре дота.

Маленькая, холеная рука Кузьминой уверенно взялась за карандаш и нанесла на план четыре условных значка – четыре дота.

– Почему доты построены именно здесь? – спросил Воронцов.

– Это понятно, – ответил за Кузьмину Стремянной. – Они держат под обстрелом шоссе и мешают танкам пройти в обход рощи… Дальше!

Кузьмина обвела границы минных полей, показала, где должны стоять артиллерийские батареи, где проходят линии проволочных заграждений…

Все это было сделано умело, точно, можно сказать – профессионально.

Воронцов и Стремянной невольно переглянулись. Видна птица по полету!

– Чисто работаете! – заметил Воронцов. – Где же это вы научились?

– Практика, – ответила она лаконично.

Стремянной сложил план.

– Хорошо, – сказал он. – Это мы все еще проверим. Больше вы ничего не можете добавить?

– Ведь я рассказываю по памяти, – словно извиняясь, сказала Кузьмина. – Разумеется, если бы передо мной лежал план вроде того, какой я видела у бургомистра Блинова, когда однажды сопровождала его на постройку укрепленного района, я бы могла сообщить больше подробностей…

– А у него был такой план? – спросил Стремянной. – Откуда? Ведь бургомистр ведает только городскими делами.

Кузьмина насмешливо улыбнулась.

– Бургомистр считал себя крупным военным специалистом, – сказала она. – Он не только посылал на постройку рабочую силу, но и желал руководить работами. Он был связан с Тодтом[2]. Естественно, что он располагал и некоторыми нужными данными.

– Где же он хранил такие материалы?

Она слегка пожала плечами:

– Как у многих пожилых людей, у него были свои причуды. Он всегда держал у себя в кабинете старый кованый сундук. Вот в этом сундуке они, очевидно, и лежали. Но сундук этот надежно охранялся, и, должно быть, его успели вывезти…

– Нет, не успели, – сказал Воронцов. – Он в наших руках.

– Так поищите в нем. Они, наверное, там.

– Там было много чего, но только не то, о чем вы говорите, – сказал Стремянной.

– А вы весь сундук осмотрели? – спросила женщина.

– Разумеется, весь! До самого дна.

Она многозначительно приподняла брови и сказала, обращаясь к Воронцову:

– Господин майор!..

– Забудьте вы свои гестаповские привычки! – резко оборвал ее Воронцов. – Я не господин. Для вас я – гражданин следователь.

– Гражданин следователь, – поправилась она. – Очень прошу вас и об этом моем добровольном признании сообщить прокурору.

– К чему такое многозначительное предисловие? – сказал Воронцов. – Я наперед знаю, о чем вы хотите сообщить. В сундуке имеется второе дно, не правда ли?

– Да. А вы откуда знаете? – удивилась Кузьмина.

Воронцов слегка улыбнулся:

– Во-первых, вы это почти сказали. А во-вторых, это же элементарно – осмотреть сундук, который, кстати, уже стоит здесь, за стеной… Второе дно довольно трудно спрятать… Но возникает другой вопрос: вам-то как стало известно устройство сундука?

Она секунду помолчала, как бы обдумывая ответ.

– Мейер постоянно говорил, когда бывал недоволен бургомистром, что он человек с таким же двойным дном, как и его сундук.

– Они были не в ладах?

– Да, у них были неважные отношения. Бургомистр Блинов очень жадный и хитрый человек…

– Зато Курт Мейер – сама честность, – насмешливо сказал Стремянной. – Бургомистр ограбил картинную галерею, а его, в свою очередь, – начальник гестапо!

– Да еще не своими руками, а подослал к нему одного своего агента, Т-А–87! – добавил Воронцов.

Кузьмина вздрогнула.

– Т-А–87? – повторила она. – Вы его знаете?

– Может быть, – сказал Воронцов.

Взгляд Кузьминой отяжелел.

– Вот что… Я буду говорить начистоту, – сказала она, как бы преодолев какое-то колебание. – Меня действительно оставили здесь с заданием – я должна была проникнуть в штаб вашей армии… Подробности потом… Курт Мейер предупредил меня, что агент Т-А–87 будет за мной все время следить, и, если я не выполню задания, он меня уничтожит. – Она помолчала и добавила тихо: – Но я знаю также и другое. Они уничтожили бы меня и в том случае, если бы я выполнила задание. Гестапо не любит людей, которые много о нем знают…

– Значит, Т-А–87 в городе? – спросил Воронцов.

– Несомненно.

– Вы знаете, кто это? Могли бы опознать его?

Кузьмина покачала головой:

– Что вы! Вообще о его существовании я знаю совершенно случайно.

– Как же вы о нем узнали?

– Однажды я совсем случайно видела записку, посланную на имя Курта Мейера. Она была подписана этим шифром.

– А почерк вы могли бы узнать?

– Нет. Я ведь эту записку видела только мельком в руках самого Мейера. Заметив, что я гляжу, он быстро спрятал ее в стол.

– А что вам еще известно о Т-А–87?

– Больше ничего. Этот агент очень хорошо замаскирован…

– Размаскируем! – сказал Воронцов и, пожав руку Стремянному, проводил его до порога комнаты.

Стремянной шагал по снежной улице обратно к штабу и думал: «А ведь она права. В ящике должно быть второе дно… Но как проникнуть в это потайное нижнее отделение?..»

Теперь он точно вспомнил один давний, казалось бы, совсем незначительный разговор с Соколовым. Он, Стремянной, предложил заменить громоздкий кованый сундук обычной несгораемой шкатулкой. Соколов решительно отказался.

– Зачем это? – сказал он. – Все у нас в финчасти привыкли к этому сундуку. Вы только посмотрите, какая работа. Искусство, можно сказать! А насчет прочности, уж я за него ручаюсь! Из любого огня цел выйдет. Обратите внимание, какой толщины у него дно. Шлак, товарищ начальник, и отличное железо, чуть ли не в палец толщиной!

В самом деле, дно было какое-то необыкновенно толстое. В нем вполне могло поместиться секретное отделение.

Теперь понятно, почему Соколов так не хотел заменить этот трофейный сундук обыкновенным денежным ящиком… Может быть, он нарочно испортил старый ящик, когда узнал, что захвачен сундук, в котором есть секретное устройство.

Да, но все-таки, как же его открыть?! Может, просто подорвать? Но тогда, само собой, пропадут все материалы…

Он вернулся к себе в штаб и первым делом зашел к Ястребову.

Ястребов, не перебивая, выслушал его.

– Вот что, Стремянной, – сказал он, – надо во что бы то ни стало открыть сундук. Поговори с нашими инженерами. Подумайте, посоветуйтесь. Авось, сладите как-нибудь. Не такие крепости брали.

Зеленый дом, который еще недавно принадлежал бургомистру, был виден издалека. Двухэтажный деревянный, но оштукатуренный снаружи, он казался каменным. Высокие, закругленные наверху окна, массивная дубовая дверь, балкон, лепной карниз… Словом, дом был просторный и даже богатый. От калитки в высоком железном заборе вглубь большого сада вела дорожка. Бургомистр любил прогуливаться по ней, вернувшись вечерком из городской управы. Он любил также стоять на верхней ступеньке крыльца, заложив руки за спину. Затем он неторопливо открывал тяжелую дверь, входил в дом, и дверь наглухо закрывалась. Всего в доме было десять комнат – шесть внизу и четыре наверху, не считая кухонь, которых было две, и других подсобных помещений.

Бывший бургомистр свез к себе со всего города все, что только нашлось ценного и что не успел взять Мейер. Поэтому дом несколько напоминал мебельный магазин. В некоторых комнатах стояло по два громоздких кожаных дивана, в других – по нескольку столов красного дерева. Столы были расставлены по углам, скорее для симметрии, чем для удобства. Очевидно, рано или поздно, все это предполагалось перевезти в Германию.

Конечно, когда в доме поселились ребята, многое пришлось перестроить, переделать, переставить. Музейные вещи отправили в музей, несколько письменных столов и диванов увезли в горсовет и другие учреждения, в которых пока не было ничего, кроме стен. Зато в доме появилось много кроватей, шкафиков, тумбочек, которых прежде здесь не было, – одни были перенесены из тех домов, где ребята жили прежде, другие удалось разыскать в покинутых квартирах и в разрушенных домах.

Часть мебели, собранной бургомистром, Клавдия Федоровна решила оставить в детском доме. Ее разместили в столовой, в комнате отдыха, в библиотеке. Получилось очень хорошо, уютно, красиво.

Однако устроиться как следует было не так-то легко.

Прошло уже несколько дней с тех пор, как Клавдия Федоровна с ребятами расположилась в доме бургомистра, а работе не видно было конца-края.

Но это была веселая и приятная работа. С шумом, со смехом, со спорами перетаскивали ребята с места на место столы, шкафы и диваны, перебирали посуду на полках, развешивали занавески.

Каждому хотелось придумать что-нибудь такое, чтобы другие удивились и похвалили.

И только двое ребят почти не принимали участия в общей работе. Это были Коля Охотников и Витя Нестеренко.

В это утро Коля и Витя поднялись еще затемно. Тихо ступая, чтобы никого не разбудить, прошли в столовую и сели за стол. Они старались спорить негромко, но оба все больше и больше горячились.

– Нет, – говорил Витя, слегка заикаясь от волнения. – Н-нет, н-никуда я б больше не пойду. Достаточно позавчерашней истории… Ты что, в самом деле, хочешь, чтобы нас выгнали?

– Никто нас не выгонит, – сердито отвечал Коля. – Это она просто так говорит. Не за что нас выгонять. Ничего мы такого не сделали.

В глубине же души Коля сам считал себя виноватым. Ребята уже знали, что Курт Мейер успел застрелиться. И больше всего Колю мучило то, что он не догадался кликнуть патруль. Подумать только – если бы ему пришло в голову послать Витьку вниз, в город, – они бы взяли Курта Мейера живьем. Он не успел бы застрелиться, другими словами – не ушел бы от расплаты и не унес с собой ценные сведения, какие от него можно было получить.

Всю ночь Коля ворочался с боку на бок, мысленно споря с Клавдией Федоровной, представляя себе, как бы они принесли в комендатуру раненого Курта Мейера, если бы все было сделано как надо и он бы не застрелился. К утру в голове у него созрел новый план. Они с Витькой в полной тайне будут продолжать поиски и докажут… Что докажут – он не договаривал даже себе. Но, кажется, больше всего ему хотелось доказать, что они вовсе не дети, могут довести начатое до конца и при этом поступать продуманно, толково, по-мужски. В городе еще немало закоулков. Даже здесь, рядом…

Конечно, все это рискованно. Но если они найдут картины, то никто не скажет им ни слова. Больше того – и вчерашнее забудется…

Предстоящий поход он решил назвать «операция КВ». Название это получилось от соединения начальных букв двух имен «Коля – Виктор». Правда, правильнее было бы сказать «НВ», но в спешке Коля как-то упустил из виду, что по-настоящему его зовут Николай.

После того как операция получила собственное название, ему стало даже весело, вчерашнее показалось пустяками и ужасно захотелось поскорее все начать. Улизнуть незаметно из дома и – айда!..

И вдруг все планы рушатся… Да еще из-за чего? Из-за рассудительного, скучного, благоразумного Витьки! Из-за его лени и трусости!

Коля просто задыхался от злости. Он бранился, спорил, убеждал, уговаривал, но все было напрасно. Витька упрямо стоял на своем:

– Сказал, что не пойду, и не пойду!

Кончилось тем, что Коля крикнул:

– Ну и оставайся! – накинул на плечи ватник и, хлопнув дверью, выбежал во двор.

Витя минут десять молча сидел за столом. Пока они с Колей спорили, за окном уже совсем рассвело. Ночной сумрак понемногу растворился в солнечном морозном сиянии.

А дом между тем просыпался. За стеной смеялись девочки. В сенях плескалась вода. Кто-то, топоча ногами, пробежал по коридору.

«До завтрака еще добрых полчаса, а то и час, – подумал Витя. – Пойти, что ли, посмотреть – может, он не ушел? Все-таки одному идти на такое дело страшно…»

Он надел свое пальтишко и вышел на крыльцо.

Утро было тихое, безветренное. На перилах крыльца лежала полоска снега, такого нежного, пушистого, легкого, что хотелось его потрогать и было жалко.

Витя медленно спустился по заснеженным ступеням. Под ногами похрустывало. Дышалось как-то удивительно глубоко и спокойно.

Пройдя несколько шагов, Витя остановился, близоруко оглядываясь. Где же Колька? Неужели все-таки ушел? Он успел заметить, как в приоткрытую дверь высунулась голова Майи и тут же исчезла.

И вдруг он услышал откуда-то из-за погреба голос товарища:

– Витька, а Витька!.. Иди-ка сюда!..

Голос был не сердитый, в нем слышались только нетерпение и озабоченность.

Почти счастливый от того, что Коля здесь, во дворе, и никуда не ушел, Витя безропотно пересек двор.

Он нашел своего друга в укромном углу, между погребом и сараем, на гребне высокого сугроба.

Коля стоял, держась за остроконечные пики забора, и смотрел в соседний сад, туда, где совсем еще недавно среди старых лип и густых кустарников прятался страшный дом гестапо.

– Вот что, Виктор, – сказал он деловито, – необходимо осмотреть пожарище.

– Чего же там осматривать? – робко спросил Витя. – Все же сгорело.

– А может, не все?

– Все равно нельзя. Говорю тебе – я не пойду со двора.

Коля пожал плечами:

– Так ведь это же и есть двор!

Витя помотал головой:

– Не наш.

– Нет, наш. Тут теперь пустырь. Никто не живет. Мы даже можем попросить, чтобы забор сняли… Ну что – идешь?..

«Надо ему хоть в чем-нибудь уступить, – подумал Витя. – Он же все-таки не ушел со двора, а ведь ему так хотелось!»

Он вздохнул и сказал нехотя:

– Ну ладно, пойдем, пожалуй.

– Кругом, что ли, или прямо через забор?

– Прямо.

Они быстро перелезли через забор и, спрыгнув, увязли по колено в глубоком снегу. Вблизи пожарище казалось еще страшнее и непригляднее, чем издали. От дома сохранился только каменный фундамент. На нем беспорядочной грудой лежали обгорелые балки, куски штукатурки, лопнувшие от жара кирпичи. Мальчики обошли фундамент кругом и остановились. Перед ними были заваленные кирпичом ступеньки, ведущие в подвал, и низкая, обитая железом дверь с толстым незадвинутым засовом.

Дверь была приоткрыта.

– Войдем? – спросил Коля.

– Лучше не надо, – нерешительно ответил Витя, – сам понимаешь…

Коля вдруг рассердился.

– Что я понимаю? Ну, что я понимаю? – закричал он. – Вот что я тебе скажу, Виктор: если бы эта несчастная Майка не увязалась вчера за нами, все было бы по-другому. Ведь это она первая полезла вниз, а я бы сообразил, что надо позвать патруль…

– Как же! Сообразил бы ты!..

– Говорю тебе – сообразил бы… И ты бы сообразил, только у нас не было времени думать. Она полезла, и нам пришлось лезть. Не оставлять же было ее одну… Ух, попадись она мне теперь, я ей так дам!..

– Ну, ладно, ладно, пойдем лучше посмотрим, что там есть, пока Клавдия Федоровна из дому не вышла.

Они потянули к себе тяжелую дверь, она медленно, но плавно отворилась, и мальчики оказались в узком каменном коридоре. Должно быть, он разрезал подвал на две части по всей длине дома, но сейчас им удалось пройти по этому коридору всего пять или шесть шагов. Дальше коридор был завален битым кирпичом, железом, осыпью штукатурки. Только одна дверь налево – ближайшая к входу – уцелела, хоть никакой надобности в ней уже не было. Рядом зиял пролом, вдвое более широкий, чем эта тюремная, низкая, обитая железом, страшная дверь. Мальчики молча осмотрели ее, пощупали, заглянули в окошечко. Им обоим было не по себе.

– Уж если попадешься за такую дверь, так не выбраться, – тихо сказал Витя.

– Бывает, и выбираются, – ответил Коля.

Они пролезли в пролом и теперь стояли посреди камеры с серыми бетонными стенами и полом из больших каменных плит. Два узких, закрытых решеткой окошка почти не подымались над уровнем земли. Но в камере было совершенно светло. Бело-голубой зимний свет щедро лился сквозь разрушенный потолок.

– Как ты думаешь, здесь расстреливали? – шепотом спросил Витя.

– Нет, наверно. Уводили куда-нибудь, – так же тихо ответил Коля. – Представляешь себе: ночь, люди спят вот на этих нарах. Вдруг открывается дверь, кричат «выходи» и ведут убивать. Ой, смотри, что это?

– Где? Где? Ничего не вижу…

– Да вот, на стене! Над самыми нарами… Смотри, написано…

– Верно.

Мальчики взобрались на нары и стали внимательно разглядывать неровные, выцарапанные каким-нибудь гвоздем или осколком стекла неуклюжие буквы.

«Федя, молчи!» – приказывал кто-то кому-то.

«Валечка, меня убили 27 окт. Вырасти детей» – и подпись. Только никак нельзя ее разобрать…

– Знаешь что, Витька, – сказал Коля, – надо позвать Клавдию Федоровну, может она прочтет. Это надо передать.

– Угу, – сказал Витя. – А вон там, выше, смотри, какая длинная надпись. Давай-ка прочитаем.

И мальчики, привстав на цыпочки, принялись читать.

Прошло добрых десять минут, пока они разобрались в этих неверных линиях, царапинах, щербинах, покрывающих бетон.

«Товарищи, мы умираем, – было выведено на стене. – Осталось жить три часа. Боритесь, работайте, живите. Мы держались до конца». И пять фамилий: «Шубин, Фомичев, Коробов, Самохин, Кондратенко».

– Слушай-ка, – сказал вдруг Витя, – а ведь Шубин – это, наверно, отец нашей Майи. Помнишь, он был арестован, да так и пропал…

Коля, ничего не отвечая, повернул к Вите голову. Он смотрел на него большими потемневшими глазами. Ему вдруг представился отец Майи, еще молодой, худощавый человек в железнодорожной форме. Наверно, это он и писал. Потому и подпись его стоит первой. Да и написано очень высоко, а он как раз высокий был…

Разыскивая новые надписи, Коля присел на корточки и с трудом стал разбирать почти скрытое тенью от нар слово, смысл которого полностью никак не мог до него дойти, а когда, наконец, дошел, Коля даже вздрогнул и невольно схватился за Витино плечо:

– Витя, смотри, что здесь написано!..

– Что? Что?

– Написано – опасайтесь!.. Видишь?

Виктор взглянул через его плечо, но так ничего и не увидел, кроме каких-то царапин на штукатурке.

– Не вижу, – сказал он, поправляя очки. – Хоть убей, не вижу.

– Да ты посмотри внимательнее… Ну, куда ты смотришь? Вот, внизу, у самых нар: «О-па-сай-тесь». Последние буквы совсем вправо, под нары ушли. И дальше что-то написано. Наверно, имя того, кого опасаться надо. Только там темно. Не видать ничего… Где бы нам спички достать?..

– Мальчики, вы тут? – вдруг услышали они сверху голос Майи.

Подняв головы, они увидели в просвете между двумя балками ее раскрасневшееся на морозе лицо.

– Как вы туда забрались – по лестнице или через потолок? Я сейчас тоже к вам спущусь.

– Нет! – не сговариваясь, крикнули Коля и Витя. И, соскочив с нар, стремглав выбежали во двор.

– Куда же вы? – подозрительно спросила Майя. – Нашли небось что-нибудь и прячете…

– Просто там ничего хорошего нет, Майя, – как-то по-новому, мягко и дружески, сказал Коля. – Пойдем лучше отсюда. В других местах поищем. – И он соскочил на землю с кучи битого кирпича.

– Ага! Вот тут кто! – вдруг послышался откуда-то из-за трубы знакомый голос. – И всюду-то они бегают, всюду бегают…

Ребята оглянулись. В нескольких шагах от них, на обгорелой балке, стоял Якушкин, зябко поеживаясь в своем стареньком пальто. В руках он держал неизменную металлическую треногу от фотоаппарата, а сам фотоаппарат в потертом кожаном футляре висел у него на ремне через плечо. Темные выпуклые глаза его смотрели сквозь треснувшие очки удивленно, встревоженно и как будто недовольно.

– Что это вы в подвалах делаете? – ворчливо сказал он, подходя к ним поближе. – Так и хочется вам, видно, на мине подорваться.

– А мы только так – вошли, посмотрели – и сразу назад, – виновато сказал Виктор.

– Назад!.. – усмехнулся Якушкин. – Уж когда мина взорвется, назад не вылезешь!..

– А вы знаете, что мы там видели? – сказал Коля.

– Ну что? Что? – не то покашливая, не то посмеиваясь спросил Якушкин и поправил сбившиеся на бок очки. – Цепи какие-нибудь страшные?

– И вовсе не цепи, – сказал Виктор, – а стенку с надписями… Там осужденные на смерть свои имена оставили…

Коля оттеснил Витю и взволнованно заговорил:

– И еще там о каком-то предателе написано… На стене, под самыми нарами… Сказано – опасайтесь, а кого опасаться – я не разобрал!.. Там темно. Спички у вас есть?.. Давайте посмотрим!

Майя даже руками всплеснула.

– Ну, не стыдно вам самим все видеть, а мне неправду говорить! – И она бегом бросилась к заваленной кирпичом лесенке.

– Майя!.. Майя!.. Не ходи, – закричал Коля, но девочка уже исчезла за дверью.

– Вот баловники, – покачал головой Якушкин. – Вот баловники! И ничего-то они не боятся!.. Ну ладно, пойду уж и я посмотрю, что там за надписи такие…

Мелкими шажками, чтобы не зацепиться за какой-нибудь камень, он вслед за Майей, кряхтя, стал спускаться в подвал.

Мальчики посмотрели друг на друга и медленно пошли вслед за ним.

Они увидели Майю на нарах. Она стояла, вытянув шею, и читала выцарапанные на бетоне надписи. Ее косынка сбилась на затылок и косички болтались из стороны в сторону, когда она быстро поворачивала голову, выискивая все новые и новые надписи. Лицо у нее было серьезное, а глаза почти не мигали. Она боялась пропустить хотя бы одно слово, которое могла разобрать на этой скорбной стене. «Хорошо, если бы не увидела», – подумал Коля, замирая от жалости и сочувствия. Но Майя уже все увидела, все прочитала и все поняла. Она вдруг схватилась своими худенькими руками за стену, как раз в том месте, где виднелось глубоко и четко выцарапанное в цементе родное ей имя.

– Папа!.. Папа!.. – закричала она, и слезы ручьем потекли по ее лицу.

Мальчики, побледнев, стояли рядом и не знали, что им делать, как утешить ее.

– Ах, дети, дети, – сказал Якушкин, – вот горе-то, вот горе…

Он подошел к Майе, легонько приподнял и, сняв с нар, поставил на пол.

– Ну, девочка, не плачь, – он погладил ее по голове своей жесткой рукой с длинными узловатыми пальцами, коричневыми от табака, – слезами не поможешь… А я вот сейчас сфотографирую эту стенку и подарю тебе карточку… Ну, успокойся, успокойся! Мальчики, – обратился он к растерянно стоявшим в стороне Коле и Вите, – отведите-ка вы ее домой. Не нужно ей тут находиться.

– Пошли, Майя, – сказал Коля и взял девочку за руку.

Всхлипывая, Майя послушно пошла между Колей и Витей, а Якушкин, расставив треножник, стал приспосабливать аппарат, чтобы навсегда запечатлеть для истории эти последние слова погибших за Родину людей.

Когда ребята подходили к пролому в заборе, они не заметили, что за ними, стоя на пороге проходной будки, наблюдает какой-то солдат. Постояв немного и оглядев пожарище, солдат скрылся в будке и захлопнул за собой дверь.

Дети вернулись домой и обо всем рассказали Клавдии Федоровне. Она посадила рыдавшую Майю рядом с собой и долго ласково утешала девочку.

А часа через полтора верный своему слову Якушкин принес Клавдии Федоровне большую, еще влажную фотографию. На снимке все надписи на стене были видны отчетливо и казались высеченными на граните.

Клавдия Федоровна горячо поблагодарила Якушкина, хотела ему заплатить, но Якушкин от этого наотрез отказался и поспешил уйти, сказав, что он только выполнил свой долг перед маленькой девочкой.

– Пусть у нее останется память об отце, – он погиб как герой…

Подумав, Клавдия Федоровна решила пока не отдавать карточку Майе. Потрясение было слишком сильным, пусть пройдет время.

Раздобыв спички, Коля и Витя перед ужином, ни слова не сказав Майе, снова отправились в подвал гестапо. Было уже темно, но мальчики шли по протоптанной тропинке и быстро оказались в камере. Они стали на колени перед нарами, и Коля чиркнул спичку.

Неровный желтый свет выхватил из темноты край черных нар, запрыгал по серой шершавой стене.

– Теперь видишь? – спросил Коля.

Витя смотрел туда, где Коля водил спичкой.

– Ничего не вижу, – ответил он, – дай-ка я сам.

Коля передал ему коробок, и Витя зажег вторую спичку. Теперь, водя ею у самой стены, он с трудом разобрал выцарапанное на ней слово: «Опасайтесь…»

– Вижу, вижу, – взволнованно сказал он.

– А теперь давай свети под самые нары. Что там?

Тут спичка догорела и обожгла Витины пальцы. Но, не чувствуя боли, он взял из коробка сразу три спички, сложил их вместе и разом чиркнул. Спички с треском вспыхнули. Витя прикрыл их ладонью и нырнул под нары.

– Ну, что там? Что там? – нетерпеливо спрашивал его Коля.

Витя долго молчал, пыхтел, затем, когда огонь совсем сник и в камере опять стало темно, вылез обратно.

– Ничего там не разобрать, – сказал он. – Имя, может, и было, да там штукатурка осыпалась. Ничего не разберешь.

– Ври! – Коля сам забрался под нары, исчиркал чуть ли не целую коробку спичек, но так ничего и не разглядел.

Белая осыпь штукатурки грядкой лежала на бетонном полу, и от окончания надписи на стене почти ничего не осталось. Ребята вернулись домой, и хотя им было трудно признаться Клавдии Федоровне в том, что они нарушили ее строгое приказание, все-таки они рассказали ей обо всем, что видели.

Клавдия Федоровна выслушала их молча, а потом сказала, что они поступили хорошо, ничего не утаив от нее. Ребята, довольные, пошли в свою комнату.

Так окончилась операция «КВ».

«И не такие крепости брали», – сказал Ястребов.

Это-то верно! Брали и не такие, а эту – маленькую, окованную железными полосами и усыпанную узорчатыми бляшками, – взять пока не удавалось.

В распоряжении Стремянного были орудия, снаряды, мины, гранаты… Огромное количество взрывчатых веществ. Но среди них не было такого, которое могло бы помочь ему взломать проклятый сундук, не уничтожив содержимого. Даже танком его нельзя было раздавить! Танк просто-напросто сплющит его, и тогда уже совсем ничего не достанешь – пиши пропало.

Стремянной собрал вокруг сундука небольшой, но весьма авторитетный совет. Он позвал старшего инженера, начальника артиллерии дивизии и командира саперного батальона. Все трое долго рассматривали сундук, измеряя толщину стенок, прикидывали так и эдак, как бы его взломать.

Начальник артиллерии покашлял, покачал головой, но мнения своего так и не высказал. Инженер предложил взрезать сундук автогеном, но тут же решил, что высокая температура может повредить бумаги. Только опытный в подрывных делах сапер, обстукав сундук со всех сторон и прикинув его габариты, заявил, что он берется взорвать сундук толом и ручается, что содержимое уцелеет.

Стремянной приказал подготовить все для взрыва и доложил об этом командиру дивизии.

– Хорошо, – сказал Ястребов. – Взрывайте. Только смотрите – рассчитайте точно. Как бы не уничтожить бумаги вместе с сундуком.

Да, Стремянной понимал это со всей ясностью и поэтому, несмотря на то, что решение было уже принято, он все еще продолжал думать, нельзя ли открыть сундук каким-нибудь менее опасным для документов способом.

А думать уже было некогда. Время было горячее. Командующий армией прислал дополнительные указания. Штаб дивизии начал свертываться, чтобы вскоре покинуть город. Конечно, об укрепленном районе было собрано уже много данных, – их доставляли разведка, войска с переднего края, сведения о нем сообщали из штаба армии и даже из Москвы, – но все же план – это важный документ, и нужно сделать все, чтобы его получить.

Собирая со стола бумаги, Стремянной наткнулся на перевод записок Курта Мейера, которые он так и не успел прочесть. Он мельком, стоя у стола, проглядел несколько зажатых скрепкой страниц, и вдруг что-то привлекло его внимание. Так ли уж они невинны – эти личные записи Курта Мейера? Нет ли в них чего-нибудь относящегося к делу?

Стремянной сел на стул и, положив перед собой листки, принялся перечитывать их сначала.

Что ж, надо отдать справедливость этому Курту Мейеру – каждая его запись была черточкой, из которой постепенно складывался довольно выразительный портрет.

Стремянной вспомнил фотографии, которые показал ему фотограф Якушкин, и другие, найденные в архивах гестапо. Белокурый, плотный и плечистый человек. Крупная голова, широкий подбородок, короткий, чуть вздернутый нос… Лицо самодовольное, уверенное, грубое… Красноречивые снимки! И, однако же, убористые строчки записной книжки говорят еще больше, чем они.

Вот совсем лаконичные записи: «11 сентября 1942 года расстреляно 150 человек», «25 сентября – 176 человек. Двое сопротивлялись. Убиты на месте».

Далее Курт Мейер подробно описывал октябрьское наступление. Восхищался необычайной живописностью боевого зрелища, но тут же отмечал, что русские летчики его скоро испортили, и ругал какого-то капитана Фрея, который пришел к нему с письмом от умирающей жены и попросил отпуск. Он пообещал Фрею послать его вместо Мюнхена на передовую. «Слабость не для немецкого солдата. Умрет жена – будет другая. В Германии теперь много вдов».

Но несколько записей привлекли внимание Стремянного.

«4 ноября. Бургомистр начинает раздражать меня. Слишком много самомнения. Он уверен, что один на свете знает, как надо обращаться с русскими. Интриган! Однако в Берлине у него связи. Его признают одним из лучших специалистов по русскому вопросу и хотят, чтобы в России его продолжали считать русским. Я не возражаю. Пускай он здесь останется до смерти и даже после смерти со всеми своими столами, мехами и диванами… Но надо отдать справедливость – у него удивительный нюх. Я не предполагал, что в таком маленьком городе можно так много набрать».

«15 декабря. Эта свинья – бургомистр! Поручил ему организовать на базаре облаву, а он и этого не сумел. Идиот!.. А еще уверяет, что расправится со всеми подпольщиками и партизанами и что будто бы скоро добьется их полного доверия.

Сегодня был в местном музее. На мой взгляд – ничего интересного, но Митци сказала, что некоторые картины имеют большую ценность».

Дойдя до этого места, Стремянной невольно остановился. Вот как! Значит, Курт Мейер еще два месяца назад приметил добычу. Интересно!..

Стремянной внимательно проглядел дневник до конца, выискивая записи, касающиеся военной обстановки. Нет, об этом ничего не было сказано. Зато все чаще и чаще попадались заметки о бургомистре. Очевидно, отношения этих двух гестаповцев портились с каждым днем.

«Этому карьеристу решительно нельзя доверять! – писал Мейер. – Уверен, что он каждый день пишет на меня доносы. Но мы еще посмотрим, “кто кого”».

«На самом деле это просто дурак, – писал он в другом месте. – Провинциал! Напускает на себя таинственность, говорит загадками. Обыкновенный шпион, от которого отрекаются, когда он больше не нужен. Разгадать его так же легко, как открыть сундук, которым он так гордится. Я один раз видел, как он его открывал – и с меня довольно. Большая Медведица! Малая Медведица!»

Стремянной вдруг поднял голову. Внезапная догадка заставила его встать с места и раза два пройти из угла в угол.

Все это, конечно, может быть простой шуткой. Ирония, так сказать. Но ведь «Большая Медведица» – не выдумка. Кнопки на сундуке расположены именно в этом порядке. А что если «Малая Медведица» – ключ к потайному отделению? Следовало бы попробовать! Только надо поточнее узнать, как выглядит эта «Малая Медведица». Придется спросить метеоролога. Вызвать его, что ли? Нет, лучше самому сходить. А потом сразу к Воронцову – сундук-то ведь теперь у него стоит. Что, если в самом деле?..

Стремянной сунул в карман листки дневника и вышел, на ходу натягивая полушубок.

Когда Стремянной вошел в особый отдел, Воронцов молча поднялся с места, бросил папиросу и, ни о чем не спрашивая, провел его в соседнюю маленькую комнатку.

Там, придвинутый к стене, стоял на полу знаменитый кованый сундук.

– А я думал, что вы уже решили взорвать его, – сказал Воронцов.

– Решил, – ответил Стремянной, – но тут, видите ли, такое обстоятельство… Наткнулся случайно на несколько строчек в дневнике Курта Мейера и вздумалось попробовать еще раз. Да вот прочтите сами!.. – И он протянул Воронцову листок, на котором синим карандашом были подчеркнуты слова: «Большая Медведица»… «Малая Медведица»…

Воронцов медленно и сосредоточенно прочел покрытый частыми размашистыми строчками листок.

– Н-да, может быть, может быть… – сказал он. – Ну что ж, колдуйте. Не буду вам мешать.

Он присел на подоконник, закурил и, щуря от дыма один глаз, принялся издали наблюдать за Стремянным.

Стремянной склонился над сундуком.

Он открыл сундук обычным, знакомым ему способом. Третья кнопка в первом ряду, шестая – во втором, пятая – в третьем… Поворот ромашки, раковины – и все готово. Крышка легко поднимается.

Он заглянул внутрь. Ничто не изменилось. Гладкое полированное дно блестит, как зеркало. И в голову не придет, что его можно поднять. Он снова опустил крышку и, сверяясь со схемой созвездия, нарисованного метеорологом на листке бумаги, принялся осторожно, неторопливо подбирать кнопки так, как расположены звезды Малой Медведицы.

Первые две кнопки нашлись сразу, и это были не те кнопки, какие надо было нажать, чтобы поднять верхнюю крышку.

– Так, – с удовольствием сказал Стремянной. Очевидно, он находился на верном пути.

Над поисками третьей кнопки ему пришлось порядком повозиться. Но это его уже не смущало. Курт Мейер все-таки навел его на правильный след. Просто интервалы между отдельными точками мастер соблюдал не совсем точно по звездному чертежу.

Вот и четвертая кнопка, и пятая…

Все найдены и нажаты, а сундук все равно не открывается. Железное дно не сдвинулось и на миллиметр. От досады и сознания своей беспомощности Стремянной изо всех сил ударил кулаком по крышке. Каких-нибудь несколько сантиметров железа отделяли его от планов. Теперь-то он был совершенно убежден, что они там.

Воронцов, до сих пор внимательно наблюдавший со своего места, как Стремянной, словно слепец, читающий на ощупь, касался кончиками пальцев разных кнопок, – вдруг, словно потеряв терпение, встал и подошел к сундуку.

– Есть одна странность в том, что вы делаете, – сказал он.

Стремянной обернулся:

– Какая же?

– А вот сейчас объясню! Когда вы открывали верхнюю часть сундука, то сначала нажали семь кнопок, расположенных по контуру Большой Медведицы, а потом повернули раковину и ромашку. Так или не так?

– Точно, – согласился Стремянной.

– А сейчас вы почему-то отказались от этого принципа. Это сознательно?

Стремянной взглянул на сосредоточенное лицо Воронцова и отрицательно тряхнул головой:

– Нет. Просто мне почему-то показалось, что тут не может быть повторения.

– А вы попробуйте, повторите.

– Сейчас.

Он опустился на колени, снова нажал все кнопки по порядку, а затем повернул раковину и ромашку. Но на этот раз, по какому-то наитию, он повернул их в другую сторону.

И вдруг в глубине сундука что-то щелкнуло.

Не помня себя от радости, он открыл крышку и увидел, что полированное, блестящее дно поднялось кверху. Он запустил в сундук руку, сначала по локоть, потом по плечо, затем нагнулся еще ниже и стал шарить обеими руками. Воронцов со сдержанной улыбкой наблюдал за его стремительными движениями.

Наконец, Стремянной в полной растерянности поднялся на ноги.

– Черт знает, что такое! Ничего не понимаю! – сказал он.

– Сундучок-то, оказывается, пуст! – спокойно произнес Воронцов, только теперь заглядывая внутрь. – В тайнике-то ничего и нет…

– Ничего! – сказал Стремянной. Он с шумом захлопнул верхнюю крышку и тяжело опустился на нее. – Ведь я был совсем уверен!

Воронцов поглубже затянулся дымом и снова отошел к окну.

– А вот я, по правде сказать, так и думал, что мы здесь ничего не найдем, – сказал он. – Дело ведь гораздо сложнее, чем кажется…

– Что вы хотите сказать?

Воронцов показал папиросой в сторону сундука.

– Обнаружить второе дно и даже открыть его – вот в этой трофейной рухляди – не так уж, в конце концов, сложно, товарищ Стремянной. Гораздо сложнее бывает найти и открыть второе дно у человека. Тем более что есть люди не только с двойным, но даже с тройным дном и гораздо хитрее замаскированным, чем у нашего сундука.

Стремянной встал.

– Теоретически вы правы, майор, но, к сожалению, от этого не легче. Планов-то ведь нет! Мы их не нашли…

– Потерпите еще немного, – сказал Воронцов. – Может быть, и найдем. У меня есть еще кое-какие надежды.

Стремянной снова опустился на сундук.

– Позвольте!.. Позвольте!.. Я что-то не понимаю…

Воронцов кивнул.

– Это потому, что вы еще всего не знаете.

– Чего же это я не знаю?

Воронцов не успел ответить. В комнату постучали, и на пороге появился сержант Анищенко. Лицо его радостно улыбалось, и, казалось, всего его так и распирало рассказать о чем-то крайне важном.

– Разрешите доложить, товарищ майор!

– Ну что? Что? – спросил Воронцов, и глаза его блеснули.

– Все в порядке, товарищ майор!

– Где же все в порядке, когда он ко мне не звонит?

– Сейчас позвонит, товарищ майор… Как вы приказали, он пошлет его к вам за наградой…

– Ну, а карандаш затачивали?

– Затачивали, товарищ майор.

– Ну и что?

– Да все в порядке, товарищ майор. Как вы предполагали. – Анищенко потоптался на месте. – Можно мне вам сказать два слова по секрету?

Воронцов вышел вместе с ним за дверь и через минуту вернулся гораздо более оживленным, почти веселым, открыл стол и положил в него какой-то маленький сверточек, не больше чем со спичечную коробку.

– Я очень прошу вас, товарищ Стремянной, – сказал он, – побудьте здесь. Мне на минутку нужно сходить к Кузьминой. А вы послушайте, пожалуйста, телефон.

– Хорошо, – сказал Стремянной.

Он чувствовал, что готовится что-то важное и неожиданное, и с интересом ждал развязки.

Воронцов накинул шинель и ушел. А Стремянной несколько минут сидел в полной тишине.

Вдруг на столе зазвонил телефон.

– Слушаю, – сказал Стремянной в трубку.

Он услышал знакомый тенорок председателя городского совета:

– Товарищ Воронцов?!

– Нет, не Воронцов, а Стремянной… Слушаю вас, Сергей Петрович.

– Что это, телефонист ошибся? Я же не к тебе звонил.

– Нет, нет, правильно. Воронцов вышел, а я его, так сказать, заменяю.

– Ну хорошо… К тебе я хотел звонить попозже, – голос Иванова звучал как-то особенно радостно. – Поздравляю тебя, товарищ Стремянной!

– С чем, Сергей Петрович?

– Картины найдены!.. Они у меня в кабинете!.. Все десять штук.

– Кто же их нашел? – спросил Стремянной; туман начал проясняться – так вот чего ожидал Воронцов!..

– Фотограф Якушкин! Я его сейчас к Воронцову послал за наградой.

– Почему к Воронцову? Разве он у нас наградами ведает?

– Не знаю. Так Воронцов распорядился. Это уж ты его спроси!.. Ну, прощай! Будь здрав!.. Заходи поглядеть на картины!..

Стремянной положил трубку. В комнату уже входил Воронцов, раскрасневшийся от быстрой ходьбы. Он обернулся на пороге и кому-то приказал:

– Кузьмину проводите в крайнюю комнату, а Якушкина – сразу ко мне!

– Ты что это, товарищ Воронцов, начальником наградного отдела стал? – улыбнувшись, спросил Стремянной.

– А что, Иванов звонил?

– Звонил.

Воронцов снял шинель и сел за стол.

– Конечно, тут есть некоторая неловкость, – улыбнулся он. – Но сейчас, как ты увидишь, это уже не имеет значения.

– А вот я ничего не понимаю, – сказал Стремянной. – Какое отношение к нашему делу имеет Якушкин?

– Думаю, что прямое…

– Ах вот как!.. Но если Якушкин в чем-то замешан, то ведь лучше всего было бы разоблачить его внезапно…

Воронцов покачал головой:

– Это не всегда правильно. Сейчас, когда он сюда идет, он предполагает, что я что-то знаю. Но что именно, вот этого он пока понять не может. Он даже убежден, что если я что-нибудь и знаю, то очень немногое.

– А вдруг он попытается убежать?

– Не побежит, – твердо сказал Воронцов. – Во-первых, его сопровождают, а во-вторых, попытка побега его окончательно разоблачит.

– А если он покончит жизнь самоубийством? – предположил Стремянной.

После всех постигших его неудач он боялся, что и эта вдруг возникшая возможность овладеть секретом укрепрайона может еще раз в самый последний момент обмануть его ожидания.

– Нет, этого не случится, хотя бы по той простой причине, что у него связаны руки.

Стремянной рассердился:

– Товарищ Воронцов, прошу вас объяснить толком, что здесь, наконец, происходит…

– Пожалуйста.

Но тут за стеной послышались голоса, дверь раскрылась, и в комнату вошел Анищенко, а за ним Якушкин со связанными за спиной руками; двое солдат с автоматами остановились на пороге, ожидая приказаний.

– Ну, Якушкин, вот вы и пришли за наградой!.. – сказал Воронцов. – Анищенко, развяжите-ка ему руки… Садитесь, Якушкин!.. Давайте разговаривать.

Анищенко положил на стол фотоаппарат, треногу, пакет с вещами, отобранными у Якушкина при личном обыске, быстро развязал ему руки и вышел из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь. Несмотря на приглашение сесть, Якушкин продолжал стоять, растирая затекшие ладони. Во всем его облике была такая растерянность и пришибленность, что Стремянной невольно подумал: не ошибся ли Воронцов? Ничего страшного не было в этом узкоплечем, бледном человеке.

– Что же это такое, товарищ Воронцов? – жалобно спросил Якушкин. – Хватают у выхода из горсовета! Вяжут руки!.. И все это за то, что я преданно разыскивал картины? И разыскал их… Не так ли? И не я ли помог разоблачению предателей? – Он повернулся к Стремянному. – А вот вы, товарищ начальник, вы же видели, как я бургомистра опознал? Так за что?.. За что?..

Якушкин закрыл лицо руками и так стоял несколько секунд, словно стремясь справиться с охватившим его отчаянием.

– Садитесь!.. Садитесь, Якушкин!.. – сказал Воронцов. – Сейчас мы во всем разберемся – допущена ошибка или нет…

Якушкин покорно подсел к столу, положив руки на колени и всем своим видом показывая, что готов помочь разобраться в этом горестном недоразумении.

– Вот что, Якушкин, от вас зависит очень многое… Во-первых, ваша собственная судьба. Поэтому отвечайте на вопросы правдиво, – сказал Воронцов, придвигая к себе поближе пакет с отобранными у него вещами. – Где вас обыскивали?

– В комнате при выходе.

– Вы все отдали?

– Все.

– Ну, так посмотрим, что у вас…

Майор развернул газету, и Стремянной увидел смятый носовой платок, связку ключей, очевидно от дома, где жил Якушкин, сломанный перочинный нож, монеты, несколько десятирублевых кредиток. Тут же были какие-то сильно истрепанные удостоверения, паспорт… В общем как будто ничего интересного. Воронцов развернул платок, осмотрел его, отложил в сторону, затем пересчитал монеты – одну из них он задержал в руках, поболтал в воздухе связкой ключей – не выпадет ли что-нибудь из горловинок, мельком взглянул на удостоверения и паспорт.

Якушкин спокойно наблюдал за тем, как Воронцов перебирает немудреное содержимое его карманов.

– И не стыдно вашим людям так старого человека обижать! – сказал он, когда осмотр закончился и, по всей видимости, не дал Воронцову ничего существенного. – Ну, зачем вам все это? Неужели уж я не могу иметь в кармане носовой платок и ключи от квартиры?

– Конечно, можете, – согласился Воронцов.

– Так верните мне все это.

– Подождите, подождите, не сейчас… – Воронцов отодвинул вещи на край стола. – Скажите, Якушкин, – неожиданно спросил он, – где вы жили до войны?

Якушкин несколько растерялся:

– Я?.. До сорокового года я жил в Западной Белоруссии, в городе Лида.

– Так… А потом? Как вы оказались в этом городе?

Якушкин подался вперед и горячо заговорил:

– Видите ли… при Пилсудском я очень нуждался. Много лет голодал. Когда стало возможно вернуться в Россию, я, одинокий старый человек, решил поехать в один из маленьких степных городков, где много вишен, приволье, покой, и дожить здесь свои последние дни…

– Хорошо, – сказал Воронцов. – Складно у вас получилось, даже как-то поэтично… – Он оперся локтями о стол и подался грудью вперед. – А вот скажите, Якушкин, как к вам попали картины?.. Где вы их нашли?

Якушкин удивленно пожал плечами:

– Все искали, и я искал… Только, очевидно, я искал более удачливо, чем другие… А нашел я их в подвале гестапо – под нарами… Меня туда ребята из детского дома затащили показать стену с надписями погибших. Вот я случайно и обнаружил…

Воронцов взглянул на Стремянного и усмехнулся краешком губ, как бы призывая внимательно следить за ходом допроса. Стремянной все это время внимательно наблюдал за Якушкиным и невольно заметил, что за его внешним спокойствием кроется настороженность.

– Значит, все искали, и вы искали, – сказал Воронцов. – Хорошо. – Он вдруг встал и, обойдя вокруг стола, сел напротив Якушкина. – А если я вам скажу, что картины вы взяли не в подвале гестапо, а в элеваторе?.. В тот самый вечер, когда там были ребята из детского дома, вы тоже побывали там и забрали оттуда картины, которые из машины перетащил туда Курт Мейер. Это было самое ценное из того, что он, раненый, мог унести с собой… Что бы вы на это ответили?

Якушкин пожал плечами:

– Это уж вы совсем зря! Ни в каком элеваторе я не был… Правда, я встретил на дороге детей, они мне рассказали о своем походе, но я не был… И зачем мне туда идти?..

– Мы не дети, – строго сказал Воронцов. – В ту же ночь вы перенесли картины в одно укромное место, а затем решили их найти… Сделать подарок советской власти!.. И могу вам сказать точно: до последнего дня их не было в подвале гестапо…

– Н, а где они были раньше – мне неизвестно, – сказал Якушкин. – Где я их нашел, там и нашел.

Воронцов опять подался вперед:

– Хорошо. А зачем вы, Якушкин, соскребли под нарами имя предателя? Помните, там написано – «остерегайтесь»… Это слово вы оставили, а вот имя стерли…

– Я ничего не стирал… Ничего не знаю… Какая надпись?.. Какое имя?..

Воронцов придвинул к себе газету с вещами и вытащил из нее нож со сломанным лезвием.

– Где вы сломали этот нож, Якушкин?

– Уже не помню, – наморщил лоб фотограф. – Как-то однажды неудачно открывал консервную банку…

Воронцов встал, вернулся на свое место, вытащил из ящика стола маленький сверточек и развернул его. Якушкин, вытянув шею, следил за тем, что делает майор, заглядывая в развернутый пакетик, но, должно быть, ничего не видел. Стремянной встал и подошел поближе. На бумаге лежал какой-то блестящий кусочек железа.

– Смотрите сюда, Якушкин! – Воронцов приложил сломанное лезвие к кусочку металла: сразу стало ясно, что кусочек металла был кончиком лезвия. – Вы очень торопились и сломали нож. И вот вам недостающая часть… Она была найдена под нарами. Что вы на это скажете?

Якушкин нервно потер ладонями колени.

– Ничего не скажу, – резко бросил он и вдруг глубоко закашлялся. – Дайте… дайте мой платок.

– Возьмите. – Воронцов вынул из кармана свой и протянул Якушкину. – Он совершенно чистый, только что из чемодана.

Но Якушкин уже перестал кашлять и с замкнутым лицом, исподлобья наблюдал за Воронцовым.

– Товарищ Стремянной, подойдите-ка поближе, – сказал Воронцов, снова разглядывавший в это время вещи фотографа. – Вот интересное открытие… Смотрите.

Воронцов разостлал перед собой старый платок Якушкина и кончиком лезвия безопасной бритвы, которое он хранил между листками своей записной книжки, осторожно отрезал один из уголков платка… Тотчас же из полой части широкого рубчика на стол выпала маленькая черная пилюля.

– Яд, – сказал Воронцов. – Стоит раздавить сквозь платок зубами пилюлю – мгновенная смерть! – Он закатал пилюлю в кусочек бумаги и спрятал в спичечную коробку. – Ну, Якушкин, теперь вы будете разговаривать?

Якушкин, не поворачивая головы, краем глаза посмотрел на Воронцова. Он как-то сгорбился и еще больше постарел, голова глубоко ушла в плечи.

– Говорите же. Я слушаю, – спокойно сказал Воронцов.

– Да, действительно, я был связан с гестапо, – глухо проговорил Якушкин. – Но только как фотограф… Они не давали мне покоя… Когда я отказывался снимать расстрелы советских людей, они грозили мне смертью. Из-за этого в городе стали считать меня предателем… Я мучительно переживал это, но не мог вырваться из-под власти гестапо… Но вот пришли вы, и я решил, что этот кошмар окончен навсегда. Я старался доказать, что я не предатель. Поэтому так активно стал вам помогать… Да, я старался завоевать доверие, мне казалось, что разоблачением врагов я, хоть в малой степени, этого добьюсь… Да, я стер имя предателя под нарами… Это было мое имя…

– Это все, что вы имеете сказать? – спросил Воронцов.

– Все, – ответил Якушкин.

– Все до конца? – переспросил Воронцов, акцентируя на последнем слове.

– Все до конца… Да вот, что касается яда. Мне его подарил Курт Мейер из жалости на случай, если партизаны схватят меня как предателя и я не смогу доказать свою невиновность.

– И пять минут назад вам показалось, что вы этого не сможете сделать?

Якушкин испуганно поднял руку:

– Нет, нет, что вы!

– Однако вы просили у меня платок… Ну хорошо, хорошо, – словно поверив ему, сказал Воронцов. – Объяснения, которые вы мне дали, логичны…

Якушкин с облегчением откинулся на спинку стула. Тыльной стороной ладони он отер со лба пот.

Стремянной с любопытством смотрел на этого человека.

«Вот и открылось второе дно», – подумал он и невольно взглянул на Воронцова.

Воронцов смотрел на Якушкина. Он перегнулся через стол, и во взгляде его было что-то такое пристальное, напряженное, острое, что Стремянной, поймав этот взгляд, спросил про себя: «Почему он так смотрит? Неужели тут есть и третье дно?»

В эту минуту Воронцов поднялся со своего места и коротким движением руки бросил перед Якушкиным какую-то монету, вернее, неправильно обрубленный кусок медной пятикопеечной монеты, вынутой из свертка.

Увидев монету, Якушкин отшатнулся. Кровь отлила от его раскрасневшегося, потного лица.

– Ну что ж, Якушкин, кончайте свою игру, – негромко сказал Воронцов, – Кузьмина в соседней комнате – у нее другая половина монеты. Очную ставку хотите?

– Нет, не надо. – Якушкин обнажил свои желтые зубы. Можно было подумать, что он готов вцепиться в горло Воронцову.

– Товарищ Стремянной, – сказал Воронцов, – разрешите вам представить. Перед вами агент гестапо Т-А–87!

Якушкин рванулся с места и тут же бессильно привалился к краю стола. «Вот и третье дно открыто», – подумал Стремянной.

А Воронцов между тем поднялся с места и, заложив руки в карманы, остановился перед Якушкиным.

– А теперь скажите мне, куда вы дели планшет, который сняли с бургомистра, пока он лежал без сознания? Ну, знаете, там, в автобусе, который вы подорвали противопехотной миной? В этом планшете был план укрепленного района.

Какой-то живой, хитрый огонек мелькнул в потускневших глазах Якушкина. Он пожал плечами.

– Зачем мне было хранить этот план? Разумеется, я его уничтожил.

– Нет, – сказал Воронцов. – Вы его не уничтожили.

– Почему вы так думаете?

– Вы слишком расчетливы для этого. Вы знаете цену фотографиям, картинам. Знаете, чего стоят и военные планы, особенно если они нужны для предстоящих операций.

– Дорого стоят, – вдруг сказал Якушкин и весь как-то подобрался, словно готовился к прыжку. – Вы правы, я действительно знаю им цену и дешево не отдам.

– Какова же ваша цена? – усмехнулся Воронцов.

– Жизнь.

– Этого я вам обещать не могу. Это не от меня зависит. Хотите рискнуть – рискуйте.

Якушкин минуту помедлил. Потом, прищурившись, посмотрел куда-то в угол, поверх головы Воронцова.

– Что ж, рискнем, пожалуй.

Он протянул руку к лежащему на столе штативу фотоаппарата.

– Разрешите?

– Подождите, – сказал Воронцов.

Он придвинул штатив к себе и рознял ножку на две части. Потом осторожно вынул из полой части трубки свернутую фотопленку.

– Это? – спросил он.

– Да, – ответил Якушкин, тяжело оперевшись о стол. – На ней все отлично видно. Фотографировал сам. По квадратам. Посмотрите на свет. Подлинник уничтожен. Хранить его было неудобно и опасно.

Стремянной быстро поднялся с места и через плечо Воронцова взглянул на негатив. Воронцов передал ему пленку, и он долго и внимательно рассматривал ее.

Да, это был тот самый план, который они так искали.

Через полчаса в штабе дивизии по этим пленкам были отпечатаны увеличенные фотографии всех квадратов плана. По нему можно было составить самое полное представление об укрепленном районе.

С этого памятного дня прошло больше недели. Дивизия успешно выполнила поставленную перед ней боевую задачу. Разгромив противника, она овладела укрепленным районом и теперь стремительно двигалась к Белгороду.

Среди многих дел Стремянному никак не удавалось поговорить с Воронцовым, чтобы выяснить некоторые интересовавшие его подробности разоблачения Т-А–87. Любопытно было ему узнать и то, каким же путем добрался Воронцов до картин. Почему он так долго тянул с арестом Якушкина, если ему уже было известно, что тот является гитлеровским шпионом? Не в последнюю же минуту все это выяснилось!

Где-то в глубине души Стремянной переживал некоторую досаду от того, что не он разыскал картины и план укреплений. Но все-таки хорошо, что картины уже найдены и возвращены городскому музею, а план сослужил свою службу. В конце концов не все ли равно, кто это сделал: он или Воронцов!..

В еще большей степени Стремянного интересовало другое. Каким образом Воронцов открыл, что Якушкин и агент Т-А–87 – одно и то же лицо?

Случай поговорить с Воронцовым по душам представился ему уже за Белгородом. Как-то они ехали в одной машине, направляясь в полк, и беседовали о положении на фронте и о той небольшой передышке, которую после напряженных боев получила дивизия.

Вдруг Стремянной сказал:

– Вот, товарищ Воронцов, много времени собираюсь спросить вас, да все как-то некогда: каким образом вы разоблачили Т-А–87?

Воронцов задумчиво посмотрел на пробегавшие мимо поля.

– Началось все как будто с мелочи, – начал он свой рассказ. – Помните, когда Якушкин в штаб фотографии принес?.. Тогда я обратил внимание на два момента. Во-первых, как вы, наверно, тоже заметили, фотографии Якушкина были отпечатаны на хорошей немецкой бумаге. Правда, он мог купить эту бумагу у какого-нибудь офицера. Важнее второй момент, который меня насторожил, – это его приход в штаб. Как он узнал, где находится штаб? Ведь в городе никому не было известно, где мы расположились. Значит, у этого человека были кое-какие навыки разведчика… Но это были, так сказать, первоначальные впечатления, которые сами по себе значили еще очень мало. Но вот когда вы позвонили мне из госпиталя и попросили прийти, захватив с собой Якушкина, чтобы взглянуть на человека, похожего на бургомистра, у меня появились уже новые, более серьезные данные. Я пошел к Якушкину и попросил его пойти со мной для этого дела, а он в первую минуту категорически отказался, прикинулся больным. Только при большой настойчивости мне удалось его заставить пойти со мной. А по дороге он, вдруг что-то сообразив, решительно изменился. Стал прямо-таки лучиться ненавистью, гореть ею, пылать… Опять-таки это заставило меня о многом задуматься. А потом, когда я поговорил с ребятами из детского дома и они мне рассказали, что встретили Якушкина на дороге к элеватору, я решил проверить, не был ли он там. Дело в том, что Якушкин сказал ребятам, будто он ищет на пустынной дороге ящики из-под снарядов. Это же смешно! Ящики валялись почти на всех улицах в черте города. И, кроме того, Якушкин жил в противоположной стороне. Ему совсем не нужно было так далеко ходить за ящиками. На рассвете, не теряя времени, захватив с собой сержанта и двух бойцов, я отправился на элеватор. Осмотрели мы его довольно подробно. И что же обнаружили? Ну, труп Курта Мейера, это само по себе. Он выстрелил себе в висок. Но, кроме всего прочего, мы обнаружили свежие следы взрослого человека, который заходил в элеватор, а затем вернулся обратно. И вот очень важным обстоятельством явилось то, что около трупа Мейера не оказалось револьвера, из которого он застрелился.

Ну так вот, после этого мои подозрения против Якушкина еще более укрепились. Я установил за ним наблюдение. И вот оказалось, что он посетил развалины бывшего здания гестапо, лазил в подвал и что-то там делал, удалив оттуда ребят. Мой наблюдатель уже тогда сообщил, что он вел себя странно, нервничал. Почти одновременно мы получили сообщение от заведующей детским домом о надписи «опасайтесь» и о том, что имя предателя уничтожено. Тут я должен сказать вот о чем. Подвал мы осмотрели еще в день прихода в город. Нам нужно было установить судьбу пятерых подпольщиков, о которых в свое время сообщил Никифоров, перешедший линию фронта. И надписи эти мы видели, гестаповцам уже некогда было их уничтожить. И слово «опасайтесь» прочли. А вот имя предателя было выцарапано крайне неясно. Очевидно, гвоздь или какой-то другой острый предмет к этому моменту уже иступился. Тем не менее, когда мы во второй раз обследовали стену, то обнаружили, что кто-то стремился уничтожить все следы надписи, а под нарами в штукатурке был обнаружен кончик сломанного ножа. Решили проверить, не Якушкина ли это нож. Вот тогда Анищенко и попросил его одолжить ножичек, чтобы отточить карандаш. Ну, сразу все окончательно и стало ясно… Якушкин – сволочь, шпион… Такой же, как и Зоммерфельд, только еще более хитрый и опытный. На немцев еще в 1914 году работал. Однако с арестом я не торопился, решил еще понаблюдать. А Якушкин все больше набирал пары. Очень ему хотелось втереться к нам в доверие. Важным шагом в этом направлении он считал находку картин. Долго он ломал голову, где бы ему их «найти». Утащив картины из элеватора, он припрятал их в каменоломне, в одном из старых шурфов… И вот он, наконец, решил «найти» их в подвале гестапо. Курт Мейер был хозяином этого здания, и могло показаться вероятным, что у него был здесь свой тайник.

Воронцов достал папиросу, спички; прикрыв ладонями коробок от ветра, зажег спичку и закурил.

– А когда же вы все-таки поняли, что Якушкин и Т-А–87 – одно и то же лицо? – спросил Стремянной.

– Представьте себе, подозревал, но до самого последнего момента не имел доказательств. А вот когда в хламе, извлеченном из карманов Якушкина, я увидел половину разрубленной монеты, сразу стало окончательно ясно, с кем мы имеем дело. Как раз накануне этого дня Кузьмина дала показания, что у Т-А–87 находится вторая половина той монеты, которую ей вручил Курт Мейер. После произнесения известного им обоим пароля каждый из них должен был предъявить свою часть монеты, а затем сложить обе половинки вместе… Якушкин не ожидал столь быстрого ареста. Не предполагал, что кто-нибудь придаст значение маленькому кусочку металла… Он многое знал, но не знал решающего для себя обстоятельства, что мы разоблачили и арестовали Кузьмину…

Воронцов замолчал.

Машина завернула в лесок и остановилась у землянки, в которой расположился штаб полка.

1954–1955 гг.

Если бы кто-нибудь посмотрел со стороны на трех мальчишек, медленно двигающихся по большой поляне, он наверняка принял бы их за грибников или собирателей земляники. Впрочем, настоящим грибником или собирателем ягод выглядел один – коренастый мальчишка в туго перепоясанной, вылинявшей командирской гимнастерке. На его узком загорелом лице застыло сосредоточенное выражение, а в быстрых точных движениях чувствовался сдерживаемый азарт охотника, идущего по следу. Глаза его быстро шарили по поляне, но он не бросался из стороны в сторону, а легко перебегал или переходил к заинтересовавшему его месту, наклонялся и внимательно рассматривал что-то на земле.

Двое других делали вид, что тоже ищут. Возможно, они и вправду искали, но даже со стороны можно было заметить: делают они это скорее по обязанности.

Маленький розовощекий крепыш суетливо метался по полянке изо всех сил, стараясь показать свое усердие, второй же, напротив, всем своим видом показывал, что он только выполняет приказ. Наконец он не выдержал.

– Зря только время теряем! – будто ни к кому не обращаясь, но так, чтоб его услышали товарищи, сказал он.

Мальчишка в гимнастерке резко выпрямился.

– Что ж ты предлагаешь? – спросил он. И, не дождавшись ответа, продолжал: – То, что он прошел здесь, несомненно. Сейчас главное – установить направление, куда он двинулся дальше. Ведь он отсюда мог пойти и прямо, и направо, и налево. Понял, Тимка?

– Понял, – буркнул Тимка, – только как мы узнаем, даже если и найдем след?

– Следы бывают разные, – терпеливо начал мальчишка в гимнастерке, – мы можем узнать направление и по примятой траве и по каким-то предметам, случайно оброненным…

– Послушай, Артем, – перебил говорившего крепыш, – но зачем же он пойдет по траве и будет оставлять следы, если можно пойти по тропинке?

– Верно, Пашка, может и по тропинке, – согласился Артем, – но посмотри, как она петляет. А вон у той сосны, видишь – на краю поляны, она поворачивает и идет почти назад! Так что, идя по тропинке, он теряет время. Понял?

Артем говорил горячо, но чувствовал, что ребята не очень верят ему: ведь следов-то нет! Значит… Или следов нет вовсе, а этого быть не может, или Артем просто не находит их. Но этого тоже не может быть – так по крайней мере думал Артем.

И он снова принялся осматривать поляну, стараясь найти хоть несколько примятых травинок, увидеть хоть маленькую сломанную веточку.

А Пашка тем временем выбрался на тропинку и медленно пошел по ней.

– Артем!

От неожиданности Артем вздрогнул.

– Артем! Скорее! – Пашка стоял у сосны и что есть силы махал руками. – Смотри, что я нашел! – снова крикнул он, указывая вверх.

Через несколько секунд Артем держал в руках небольшой черный лоскут, который Пашка заметил на сломанном нижнем суку дерева. Ребята внимательно осмотрели дерево, но среди ветвей никого не было.

– Ясно, что он лез на дерево, – задумчиво сказал Артем. – Но зачем?

– И куда он потом делся? – добавил Пашка.

– А что если он прополз вон по тому суку? – не то сам себя, не то товарищей спросил Артем.

– Куда? – удивился Пашка.

– А ну-ка посмотрите лучше вон на тот сук. – Что-нибудь видите?

– Сук как сук, – пробормотал все время молчавший Тимка.

– А то, что он почти касается соседнего дерева? – снова спросил Артем и, не дождавшись ответа, метнулся к ели. Нагнувшись, он сразу увидел то, что так долго искал: на мягком мху ясно отпечатались следы. И шли они прямо к лесу.

– Ну и хитер! Шел по тропинке, а когда она свернула – залез на сосну, с нее на ель перебрался, а с ели хотел вон на то дерево – и в лес. Да сучок подвел. – И Артем указал на безжизненно болтающуюся еловую лапу.

Теперь было ясно, куда двигался человек.

Очевидно, он знает, что справа за лесом поселок, в который заходить опасно, левее – поле, где его сразу заметят; поэтому выбрал путь через лес, к оврагу, глубокому, с крутыми склонами. И если он сумеет его достигнуть, то оторвется от погони. Однако добраться до оврага не так-то просто, в полукилометре от него, сразу от опушки, начинается Мокрый луг, топкий, поросший осокой. Идти по нему очень трудно, ноги то и дело вязнут по самую щиколотку. Но человек выбрал именно этот путь.

Уже два часа как по тревоге начался поиск. Первые следы нарушителя границы были обнаружены у больших камней на берегу моря. Несомненно, он вышел из воды в легком водолазном костюме, который где-то закопал, но в спешке обронил резиновую маску. Он, конечно, не ожидал, что будет обнаружен так быстро, и теперь мечется, стараясь скорее уйти от опасности. Следы нарушителя то появлялись в совершенно неожиданных местах, то так же неожиданно исчезали, сбивали погоню с толку. И каждый раз Артем убеждался, что преследуемый и ловок и хитер. Но теперь все. Теперь уж ему никуда не деться!

Артем знал, что и справа и слева движутся по лесу ребята, обшаривая каждый кустик, каждую ложбинку. Нет, они не пропустят нарушителя. А что, если?.. Артем остановился, будто наткнулся на невидимую стену. А что если он опять заберется на дерево, затаится в листве, переждет, пока пройдут ребята, и опять начнет петлять?!

– Пашка, – Артем быстро повернулся к товарищу, – беги и передай по цепочке: пусть внимательно смотрят не только на землю! Он может и на дереве притаиться.

Пашка молча кивнул и через минуту скрылся в кустах.

Но не успели стихнуть Пашкины шаги, как слева зашумели кусты и на полянке появилась худенькая, коротко постриженная девчонка.

– Артем! – крикнула она еще издали. – Его видели, – добавила она, подбегая и с трудом переводя дыхание.

– Где?

– У избушки лесника.

– Как это его туда занесло? – удивился Артем.

Девчонка пожала плечами.

– И давно видели? – снова спросил Артем.

Девчонка ответила, что совсем недавно, и Артем закусил губу. Избушка лесника… Она была в стороне от Мокрого луга… И все-таки… все-таки ясно: Мокрого луга ему не избежать – к оврагу другого пути нет. А в том, что нарушитель идет к оврагу, Артем не сомневался.

– Варя! – секунду подумав, Артем повернулся к девочке. – Беги и передай ребятам: пусть продолжают прочесывать лес и выходят к Мокрому лугу. А ты, Тимка, беги ко второй группе. Веди их навстречу первой. Мы его зажмем!

Варя и Тимка бросились в разные стороны, затрещали под ногами сухие ветки, и вскоре наступила тишина.

Артем прислонился к дереву и закрыл глаза. Ноги гудели, в висках от долгого напряжения стучала кровь, но он понимал: погоня подходит к концу. Еще немного – и нарушитель будет пойман.

Артем открыл глаза и огляделся. Вокруг было удивительно тихо, а зеленая трава на поляне будто говорила: «Полежи, отдохни». С каким удовольствием он упал бы сейчас в траву! Но нет! Сейчас дорога каждая минута! И, сделав над собой усилие, Артем побежал.

Теперь он бежал, не выбирая дороги, прорываясь сквозь заросли кустов, перепрыгивая через такие широкие канавы, которые в другое время обязательно обошел бы.

– Артем!

По узкой тропинке навстречу ему бежал встревоженный Пашка.

Позади него, в глубине кустов, шумно спорили ребята.

– Что тут происходит?! – крикнул Артем.

– А то, – ответил один из ребят, – что неправильно мы действуем! Ты всех запутал. Нарушителя видели у избушки лесника, а мы идем к Мокрому лугу!

Артем мог ожидать чего угодно, но только не этого. Неужели же они не понимают, как сейчас дорого время?! Да и как они смеют не подчиняться приказу? Артем хотел крикнуть, но, взглянув на хмурые, решительные лица ребят, сразу понял – криком не поможешь, будет только хуже. «Как же быть? – лихорадочно думал Артем. – Приказать? Могут не послушать. Даже скорее всего не послушают. Объяснить им свой план? Но на это нужно время, да ребята могут и не согласиться с его планом…»

– Что ж ты медлишь, командир? Действуй! – услышал Артем совсем рядом знакомый голос, и из-за дерева вышел Сергей Егорычев.

Зеленая фуражка с черным лакированным козырьком была низко надвинута, но, несмотря на тень от козырька, падавшую на лицо, Артем сразу заметил невеселую усмешку в глазах Сергея.

– Что ж ты ждешь, командир? – повторил Егорычев. И по тону его Артем понял: Сергей ему сейчас ничем не поможет – надо действовать самому.

Тяжело вздохнув, Артем повернулся к ребятам. Он был почти уверен: приказ его они не выполнят, но что же еще оставалось делать? Ну и пусть не выполнят! Он пойдет один, и один поймает нарушителя. А там будь что будет.

И в этот момент на тропинку выскочил Витя Коркин. Увидав ребят, он остановился и срывающимся от волнения голосом крикнул:

– Артем, ребята! Скорее! Он бежит к Мокрому лугу! Я его сам видел.

Артем лишь мельком взглянул на ребят, не увидал, а скорее угадал, как изменилось выражение их лиц.

– Когда видел? – быстро спросил он, будто ничего не произошло.

– Только что! Бежит к лугу с какими-то кольями.

– Кольями? – переспросил Артем, пытаясь сообразить, для чего они понадобились нарушителю. Но размышлять было некогда.

– За мной, ребята! – крикнул он и, не оглядываясь, бросился в сторону Мокрого луга.

Ветки больно хлестали по лицу, царапали руки и цеплялись за одежду. Но Артем не замечал этого – только бы успеть, только бы не опоздать, думал он, ускоряя бег.

Лес кончился – и в ту же секунду Артем увидел нарушителя. Он уже подбежал к лугу, держа на плече две длинные жерди. Вот он остановился, спокойно положил перед собой одну жердь и ловко, как акробат, пробежал по ней. Затем он выбросил вперед вторую и, ступив на нее, осторожно поднял первую. Балансируя ею, он добежал до конца лежащей жерди и снова проделал то же самое: положил перед собой одну и, став на нее, поднял вторую.

Все сразу стало ясно: вот, оказывается, зачем пробрался он к избушке, вот для чего понадобились ему эти колья. Конечно, пробираясь к избушке, нарушитель рисковал, терял драгоценное время. Но зато теперь он шел по топкому лугу совершенно спокойно, зная, что его уже никто не догонит.

Артем сразу оценил обстановку и даже застонал от обиды. Бежать за нарушителем не имело никакого смысла. Оставалась последняя возможность – перерезать ему путь.

И он прыгнул в самую гущу осоки.

Ребята замерли. Несколько самых храбрых бросились следом, но тут же увязли и полезли обратно. Если бы Артему вчера сказали, что он пойдет по Мокрому лугу, да еще по самой топкой части, он только усмехнулся бы в ответ. Но сейчас он шел, забыв обо всем. С трудом вытягивая ноги, не обращая внимания на острые, как бритва, листья осоки, упорно двигался вперед. Он уже видел разорванную рубашку нарушителя, его поцарапанное лицо и ссадины на руках, слышал тяжелое, хриплое дыхание. И надежда на миг вернулась к нему: еще не все потеряно! До нарушителя оставалось метров пятнадцать. Пятнадцать метров – совсем пустяки! Если бежать по дороге – несколько секунд. Но сейчас эти пятнадцать метров – бесконечно долгий и трудный путь. На ногах, кажется, висят пудовые гири, и с каждым шагом они становятся тяжелее.

Расстояние между Артемом и нарушителем сокращается. Ведь и нарушитель выбился из сил. Но ему гораздо ближе до оврага. Артем делает последний рывок, но поздно: нарушитель уже выбрался с Мокрого луга, на секунду остановился, махнул рукой и скрылся в овраге. Через минуту задыхающийся, облепленный с ног до головы грязью Артем выбрался на край оврага. Но нарушителя и след простыл.

Колени вдруг подогнулись, и, уже больше ни о чем не думая, Артем опустился на землю.

Ихотя все это было игрой – Артем тяжело переживал свое поражение.

Когда в прошлом году сержант Сергей Егорычев предложил ребятам рыбацкого поселка организовать отряд ЮДП[3], Артем первым записался в этот отряд. А уж за ним записалось еще человек десять – двенадцать. Сначала многие отнеслись к отряду недоверчиво – подумаешь, мол, еще один кружок вроде юных техников. Но когда с наступлением лета ребята, записавшиеся в отряд, перешли жить в палатки, которые поставили недалеко от заставы, все поняли: речь идет о настоящем деле.

Здесь все было как у пограничников: после утренней зарядки и завтрака – занятия. Ребята учились читать карту и ходить по азимуту, маскироваться и ориентироваться в лесу без компаса. И во всем Артем старался быть первым – не потому, что хотел выделиться, а просто ему все это очень нравилось, очень увлекало его. Особенно любил Артем занятия «по чтению следов», которые проводил с ребятами Сергей Егорычев.

Раз в две недели юные пограничники устраивали игру: один из самых ловких ребят становился «нарушителем границы» и должен был незаметно прорваться от берега моря в глубину участка, достигнуть края оврага, в другом конце которого старая каменоломня.

Скоро ребята научились разжигать костры… Звездный костер, полинезийский, охотничий. Оказалось, что есть еще костер, который называется «ночной огонь».

Не прошло и месяца, как в лагере стало тесно от палаток.

К осени и в соседних поселках организовались отряды. Их объединили в один батальон, и командиром батальона стал Сергей Егорычев.

Кто знает, какими путями возникает дружба и почему вдруг мрачноватый, неразговорчивый сержант, который выглядел старше своих двадцати двух лет, подружился с двенадцатилетним мальчишкой. Но это было так: с каждым днем Артем все сильнее тянулся к Егорычеву и с каждым днем Сергей все больше привязывался к мальчишке.

Артем бывал на заставе часто, тем более что жил он неподалеку. Отец Артема, бригадир рыбацкой бригады, часто уходил в море надолго. Мать умерла три года назад, и место хозяйки дома заняла старшая сестра Артема, девятнадцатилетняя Марина. У Марины было много хлопот, и, хотя она время от времени пыталась «воспитывать» Артема, это не очень получалось. В общем, большую часть времени Артем был предоставлен себе и старался проводить это время с Егорычевым. Они часто вместе гуляли по берегу моря или бродили по лесу, разговаривали о прочитанных книгах и новых кинофильмах, иногда спорили, хотя авторитет Сергея для Артема был непререкаемым. И конечно же, Артем не упускал случая расспросить Сергея о следах. И Сергей не только рассказывал, но и показывал Артему, как отличить след собаки от следа лисицы, какой след оставляет человек, идущий спиной вперед или несущий большую тяжесть, как узнать, свежий это след или оставленный давно.

Артем оказался способным учеником: довольно быстро он научился по следам находить Марину, загорающую среди отмелей, и она уже этому не удивлялась. Подходя к дому, он внимательно рассматривал дорожку, и ему не надо было заглядывать в окно, чтоб узнать, вернулся ли отец.

И хотя для него это была только игра, требующая постоянного внимания, он занимался ею всегда с большой охотой.

И на соревновании следопытов, которые устраивались среди членов отряда ЮДП, Артем всегда занимал первое место, оставляя далеко позади своих товарищей.

Конечно, не только потому, что Артем считался лучшим следопытом, ребята избрали его командиром отряда. Однако и это сыграло свою роль.

Сначала в отряде были лишь одни мальчишки. Но однажды пришла худенькая девчонка Варя Камышина и потребовала, чтобы ее сразу приняли в разведчики.

Признаться, Артем ее недолюбливал. Ее глаза всегда смотрят пристально, так, что не каждый выдержит. Кажется, будто она о тебе знает нечто такое, что ты и сам о себе не знаешь. Быстроногая, ловкая, она умела постоять за себя, никому не давала спуску. О таких девчонках говорят, что они лишь по ошибке не родились мальчишками.

Ей недавно исполнилось двенадцать лет, но она считала себя совершенно взрослой и очень любила делать всем замечания. Если же кто-нибудь из ребят начинал при ней ныть, она ехидно усмехалась и обязательно говорила:

– Эх ты, нюня!

Вообще характер у нее был неважный, и, если говорить откровенно, Артем ее немного побаивался, хотя, конечно, никому в жизни, даже самому себе, не признался бы в этом.

О том, чтоб взять Варю в разведчики, Артем сначала и слушать не хотел. Однако с Варей справиться оказалось не так-то легко. Услышав отказ, она вдруг ни с того ни с сего вызвала Артема на соревнование по стрельбе из мелкокалиберной винтовки.

Состязания состоялись в тире погранзаставы, судьей был Сергей. Из пяти выстрелов Варя ни одну пулю не выпустила за восьмерку. Правда, Артем выбил на два очка больше, но всем стало ясно, что Варя достойный противник: далеко не все мальчишки так стреляют!

И Артему пришлось признать ее право быть разведчиком. Варя вместе с мальчишками училась читать топографическую карту, маскироваться, лазить по деревьям и ловко прятаться среди густой листвы, запоминать приметы незнакомых людей, училась еще многому другому, что необходимо знать хорошему разведчику.

Такова была Варя – единственная девочка в отряде.

Сколько раз, закрыв глаза, Артем пытался по звуку шагов догадаться, кто идет. Он легко отличал мужские шаги от женских, мог сказать, идет молодой человек или старый. Но вот сказать точно, кто это из знакомых, Артем не мог, как ни старался.

И каждый раз Артем удивлялся, как точно определяет по шагам, кто идет, Алексей Николаевич. Стоило Артему приблизиться к скамейке, на которой обычно сидел Алексей Николаевич, как тот его сразу же окликал по имени.

Алексей Николаевич – дед Симки.

Когда о человеке говорят – дед, то кажется, что он стар и немощен. Но у Симкиного деда лицо почти без морщин, только в углах глаз мягкие лучики от прищура – с самого детства привык к резким морским ветрам. И плечи широкие, и руки сильные. В молодости служил Алексей Николаевич на Дальнем Востоке, а незадолго до войны перевели его начальником заставы на Дальнем острове. Правда, тогда, до войны, это был не остров, а узкий и длинный выступ берега. Но море постепенно размыло косу, как бы отрезало ее от берега, и та часть, где находилась застава, стала островом. Заставы, конечно, на нем уже давно нет – старая разрушена в боях, а новую построили в другом месте, неподалеку от рыбачьего поселка.

В одном из боев Алексей Николаевич был тяжело ранен и потерял зрение. После войны вернулся домой, к дочери.

И хотя прошли годы, но в представлении Алексея Николаевича многое сохранилось таким же, каким оно было в его молодости. И о давних событиях старик рассказывал так, словно они происходили только вчера. Долгие годы он думал, что его волосы по-прежнему черны, и, когда однажды Симка назвал его седым, прижал их к голове ладонями и замолчал.

Артем дружил с Симкой, часто бывал у него и любил сидеть на скамеечке с Алексеем Николаевичем и слушать, как тот вспоминает о своей молодости. Любил Артем и поговорить со стариком о последних новостях. Несмотря на свою слепоту, Симкин дед очень живо интересовался всем, что происходит в поселке, и всегда был в курсе всех событий. Вот и сейчас, поздоровавшись с Артемом, Алексей Николаевич повернул к нему лицо, словно для того, чтоб лучше рассмотреть, и спросил:

– Слышал новости?

– А что случилось? – насторожился Артем, по тону Алексея Николаевича чувствуя: произошло что-то необычное.

– В бригаде Володи Корниенко сегодня ночью из сетей украли почти всю рыбу! А сети искромсали ножами… Вот какие дела! И действуют так ловко, что даже пограничники ничего не заметили.

Артем вспомнил, что видел сегодня Володю, и обратил внимание на его встревоженное лицо. Да, теперь понятно, радоваться ему не с чего.

Несколько минут Алексей Николаевич и Артем сидели молча.

– Почему перестало греть солнце? – вдруг спросил старик.

– С моря потянуло дымкой.

– А, – кивнул Алексей Николаевич, – к непогоде, значит. А когда ты собираешься на Дальний?

– Завтра собирался, – ответил Артем, – если будет погода.

– Если будет погода, – повторил Алексей Николаевич. – Перед поездкой выбери время – зайди, я тебе еще раз подробно расскажу, как землянку найти. А теперь вот что – мы с тобой заговорились, а Симка ждет. Пошел купаться и просил передать тебе: будет ждать!

– Где?

– Этого я не знаю, – развел руками старик, – я думал: раз не сказал где, значит тебе известно.

– Если не сказал, значит известно, – улыбнулся Артем.

Когда Симка вылез, наконец, из воды, на большом ноздреватом камне сидел Артем.

– А я дельфинов видел! – сказал вместо приветствия Симка, вытягиваясь на песке.

– Ты что, далеко плавал?

– Вон к тем камням!

– Врешь ты все, Симка, – лениво сказал Артем, – дельфины так близко к берегу не подплывают.

– Как это не подплывают, если я сам видел?! – Симка даже приподнялся, готовый вступить в спор.

Но Артем только махнул рукой.

– Завтра поедем на Дальний, – сказал он.

– А лодка?

– Лодка у нас есть. Яков дал. Выедем завтра пораньше, смотри не проспи! – и, повернувшись в сторону острова, Артем стал разглядывать его. Тысячу раз, наверное, разглядывал он этот остров и даже с закрытыми глазами мог описать его: правый берег значительно выше левого, а посредине, как маяк, торчит скала. Говорят, в прошлом веке на ее вершине в бурные ночи раскладывали костер, чтобы предупредить моряков о близости скалистого берега.

Артем покосился на Симку, блаженствующего на теплом песке, и отвернулся. Он шел к другу, чтоб поделиться тем, что накопилось на душе. Но сейчас понял: разговор не получится.

– Я пошел, – сказал Артем, вставая.

– Куда? – удивился Симка. – Поплывем к тем камням, сам увидишь дельфинов.

– Сейчас не хочется. В другой раз.

Артем поднялся на обрыв и посмотрел вниз. Волны набегали на пустынный берег, как цепи солдат, идущих в атаку. Они бегут, бегут, и кажется, еще мгновение – ворвутся на берег, захлестнут его, поглотят. А в самое последнее мгновение какая-то невидимая сила подкашивает грозный вал. Но уже несется следующий, а за ним еще один, и еще, без конца.

Постояв немного на обрыве, Артем повернулся спиной к морю и огляделся. Потом медленно пошел в сторону леса.

Минут пять ходу по малозаметной тропинке, поворот у засохшей сосны, десять шагов – и еще поворот. Стоп! Артем остановился и прислушался. Вокруг обычная лесная тишина, нарушаемая лишь шумом деревьев и птичьими голосами. Постояв несколько мгновений, Артем на всякий случай еще раз оглянулся и раздвинул кусты. Перед ним открылась узкая темная щель. Он свистнул тихо, потом посильнее, затем взял палку, сунул ее в щель поглубже. С тех пор как однажды он застал в своей пещере свернувшегося клубком ужа, он не входил туда, не удостоверившись, что не встретит какого-нибудь непрошеного гостя.

Теперь Артем находился в своих владениях. Когда-то, в годы войны, здесь был вырыт блиндаж. Со временем он почти обрушился, и, очевидно, обвалился бы совсем, не поставь Артем подпорки из досок.

Свет сюда попадал не только сквозь щель, служившую когда-то дверью, но и через отверстие в потолке: в этом месте земля осела, и получилось естественное окно.

В центре блиндажа, или, как называет его Артем, пещеры, стоял высокий стул с изогнутой спинкой, на тонких ножках. Темные пятна, разъевшие белый блестящий лак, свидетельствовали, что стул долгое время пробыл в соленой воде. В углу стоял небольшой черный ящик. На его крышке белели череп и две скрещенные кости, нарисованные неумелой рукой. Над ящиком была укреплена доска, на которой лежали самые неожиданные предметы: большая деревянная коробка с изображением гаванской сигары; пустые бутылки самых причудливых форм, с иностранными этикетками, морская фуражка, потерявшая от воды форму, но все же сохранившая «краб», вышитый золотой вязью. Деревянная трубка с длинным мундштуком – настоящая трубка морского волка! А на воткнутом в стену крюке висел сморщенный спасательный круг.

Артем надел морскую фуражку, взял в руки трубку и устало сел в кресло.

Еще недавно он любил мечтать в одиночестве о том времени, когда вырастет и пойдет в море, как ходили и отец и дед, но сейчас он мрачно размышлял о своих неудачах.

И дело не в том, что вчера Артем оказался побежденным – «нарушитель» Симка ловко провел всех и ушел от преследования. Главное, почему Симке удалось уйти. Если бы ребята действительно по-настоящему уважали своего командира, они не стали бы спорить и терять драгоценные минуты. Ведь минуты тогда решали все! Сергей прав – надо укреплять дисциплину в отряде. Да Артем это знает и сам. Но вот как ее укреплять?!

«А что если я возьму и откажусь быть командиром? – вдруг подумал Артем. – Вот сейчас пойду и скажу Сергею – ничего у меня с дисциплиной не получается. Все! Назначайте другого!»

Конечно, Сергей скажет, что это малодушие и еще какие-нибудь обидные слова скажет. Ну и пусть. «Пусть назначат другого! – упрямо подумал Артем. – Посмотрим, как он справится с дисциплиной!»

Он снял с головы фуражку, положил на полку трубку и, перед тем как выйти из пещеры, склонился над крышкой ящика с черепом. Да, все лежало на месте: ржавый немецкий «вальтер», позеленевшие винтовочные патроны, кинжал с разъеденной временем костяной ручкой. Когда-то это было оружием!..

И вдруг его охватило беспокойное чувство: чего-то все-таки в пещере не хватало. Он внимательно огляделся и понял: исчезли весла! Два больших весла, одно зеленое, другое красное, и железная палка с загнутым концом.

Артем выскочил из пещеры и бросился к берегу. Но мелкая галька не сохранила следов. Да если бы и сохранила! В поселке наверняка этих весел нет – кому они нужны, разные по длине…

У него еще больше испортилось настроение. Значит, кто-то раскрыл его тайну, кто-то бывает здесь!

Он медленно побрел по пустынному берегу. Сколько раз он бродил тут, собирая имущество для своей пещеры. Здесь он нашел и бутылки, и стул, и трубку, и весла…

Он знал – сейчас кончится галька и начнется участок, покрытый мелким золотым песком. Артем хотел уж повернуть назад, когда увидел следы на песке. Они шли к морю и обрывались у самой воды.

Человек вошел в воду!.. Почему же он не снял обувь?.. Конечно, это мужские ботинки… Каблуки едва выступают над подошвой. Но это не тяжелые морские сапоги из яловичной кожи с отворотами, в каких ходят многие жители поселка, те оставляют широкий и глубокий след. Эти скорее всего резиновые…

Может быть, войдя в воду, человек свернул и, пройдя кромкой берега несколько десятков метров, выбрался обратно?

Артем быстро пошел вперед и остановился лишь тогда, когда понял, что никакой человек не будет идти по воде больше километра. Тогда Артем пошел в обратную сторону. Но и там следов человека, вошедшего в воду, не было. Правда, по дороге он заметил след велосипеда – кто-то подъезжал к берегу, но это сейчас Артема не интересовало.

Вернувшись к тому месту, где следы уходили в воду, Артем опустился на колени и стал рассматривать отпечатки. Следы были не очень большие и, очевидно, принадлежали человеку среднего роста. Судя по тому, как были вдавлены носки, человек нес тяжесть. Когда человек несет тяжесть, то опирается сначала на пятку, а потом переваливается на носок. Артем замечал, что именно так ходят рыбаки, когда тащат тяжелые корзины с рыбой.

Песок по краям следов уже стал осыпаться – значит, след не свежий, возможно, прошло несколько часов с момента его появления.

Первая мысль Артема – немедленно бежать на заставу. Но тут же он решил сначала выяснить, откуда шел человек, – ведь след каждую минуту могут затоптать!

Следы то исчезали, то вновь появлялись, и Артем все дальше уходил от берега.

Наконец он достиг крутого поворота тропинки. Если пойти по ней, то через пять минут придешь в поселок. Но следы снова круто поворачивают к берегу!

Артем вернулся назад, подошел к тихо шумящим волнам, взглянул на покачивающиеся баркасы и вдруг бросился бежать к тому месту, где впервые заметил следы. Как же он сразу не догадался?! Сандалии то и дело слетали с ног, наконец он совсем их скинул, взял в руки и теперь бежал по самой кромке воды, где галька была помельче.

Минут через десять он остановился и с трудом перевел дыхание. Так и есть! На берегу одиноко торчит кол, к которому обычно сосед Яков Стеценко привязывает лодку. Ту самую лодку, на которой они должны завтра пойти на Дальний. Лодки не было!

…Дом старого рыбака, выкрашенный голубой краской, стоял в глубине небольшого густого сада. Этот сад – страсть Якова. Свою любовь он поделил между морем и яблонями, он все чаще говорил о том, что каждый человек к старости должен иметь маленький сад.

Когда Артем с разбегу толкнул калитку, Яков стоял на крыльце, в расстегнутой куртке, встревоженно разговаривая с окружившими его пограничниками. Когда они вошли к нему во двор, он, очевидно, кормил кур пшеном и сейчас размахивал пустой тарелкой.

– Так я же вам говорю, вчера вечером я ее сам видел! – он снова взмахнул тарелкой, и куры, клевавшие у его ног зерно, испуганно шарахнулись в стороны.

– А сейчас ее нет! Нет вашей лодки! Угнали! – Начальник заставы капитан Михеев, коренастый, с крупными чертами лица, говорил басом, громко и, казалось, непререкаемо.

Тут же был Сергей. Он взглядом поздоровался с Артемом и сразу же отвернулся. Пока Яков сбивчиво и длинно объяснял, когда в последний раз выходил на лодке в море, когда вернулся, каким образом она была привязана цепью к колу, вбитому в морское дно, с каким секретом устроен замок, Михеев терпеливо слушал, но светлые, почти выцветшие глаза все время через забор разглядывали дальний горизонт, словно там, вдали, он надеялся разглядеть лодку.

Поняв, что опоздал – следы пограничниками уже замечены, Артем встал в сторонке, не вмешиваясь в разговор, и время от времени поглядывал на лейтенанта Коростылева. С ним он еще не был как следует знаком. Лейтенант недавно прибыл на заставу из училища и, как говорили ребята, на себя напускал. Лейтенанту очень уж хотелось быть серьезным, и он так стеснялся своего возраста, что даже улыбался редко, хотя, видимо, это удавалось ему с большим трудом. Сейчас на лице Коростылева застыло выражение крайней напряженности. Слушая Якова, он нетерпеливо топтался на месте, словно из всех сил стараясь сдержать себя, чтоб немедленно не броситься в погоню за нарушителем.

– Яков Макарович, пойдем-ка на берег! – сказал Михеев. – Посмотрим вместе. Да калитку запри, а то куры разбегутся…

Удивительно, как переменчиво море. Еще недавно оно казалось наполненным до краев солнцем, и острова, видневшиеся на горизонте, словно плавились в горячем воздухе. Сейчас даль, потеряв свои очертания, растворяется в промозглом тумане, который невесть откуда взялся и неизвестно сколько времени будет ползти.

Туман был и ночью, когда, вероятнее всего, угнали лодку Якова.

Подойдя к одиноко торчавшему колу, Михеев коротко спросил:

– Когда уходил – замок запер?

На полном лице Якова появилось удивленное и даже чуть-чуть растерянное выражение.

– А как же, товарищ начальник?! За этим уж я слежу. Вот и ключ! Он всегда при мне. – И Яков вытащил из кармана большой, чуть погнутый ключ.

Михеев мельком взглянул на ключ и повернулся к Сергею.

– Ну-ка, нырни. Может быть, на дне что-нибудь отыщешь. Да посмотри подальше от берега.

Несколько раз голова Сергея то появлялась над водой, то надолго скрывалась. Наконец Егорычев нырнул в последний раз и, вынырнув, поплыл к берегу. Плыл он медленно, работая только правой рукой. В левой он держал какой-то металлический предмет.

Еще издали Артем узнал этот предмет – железный крюк, который исчез из пещеры.

– Что это за палка? – спросил Михеев, когда Сергей подал ему крюк.

– Нашел на дне, рядом с обрывком цепи.

– Это моя палка, – тихо сказал Артем, – только… у меня ее украли.

Михеев мельком взглянул на Артема, но ничего не сказал, продолжая внимательно рассматривать крюк. Свежие царапины говорили, что пользовались этим крюком совсем недавно.

Да, трудно расставаться с тайной. Но бывают минуты, когда ты уже не имеешь на нее права.

– Я сейчас все расскажу, – начал было Артем, чувствуя, как краска заливает его лицо.

Михеев вдруг улыбнулся и подмигнул Артему.

– Наверное, про пещеру хочешь рассказать? – спросил он. – Только учти, сидя на твоем стуле, я не раз пережидал, когда пройдет дождь.

Сергей тоже улыбнулся, но промолчал.

Так, значит, Михеев знал его тайну! И не только Михеев, но и Сергей! Знал и молчал. В другое время Артем обязательно обиделся бы. Но сейчас не до обид.

– Так, значит, подведем итоги, – уже сухо, по-деловому сказал Михеев, не обращая больше внимания на Артема. – Откуда появился нарушитель – не установлено. Похищены железный лом-крючок и моторная лодка…

– И весла, – вставил Артем, чувствуя, что опять почему-то краснеет, – весла оттуда, – он махнул в сторону, где была пещера. – Зеленое и красное – вы, наверное, их там видели, – добавил он тихо.

– Так. Значит, и весла еще, – кивнул Михеев. – Лейтенант Коростылев, бегите на заставу – поднимайте по тревоге. Сообщите на соседние заставы и в штаб дружины. Пусть соберут дружинников.

Проводив глазами быстро удаляющегося лейтенанта, Михеев что-то отметил в записной книжке и неожиданно повернулся к Артему.

– Артем! Собери ребят – и ко мне на заставу. Я скоро буду там.

Через полчаса Артем, оставив свой отряд у ворот заставы, вошел в кабинет Михеева. Здесь было уже много народу, все были заняты, но по тому, как посмотрел на него Коростылев, по тому, как кивнул Михеев, Артем понял: его уже ждут.

Всего лишь полчаса назад Михеев соединился с командиром отряда морских пограничных катеров и вот уже слушает сообщение моряков о том, что катера тщательно осматривают проливы между островами. Поговорив с моряками, Михеев по очереди вызвал всех наблюдателей на вышках, отдал короткие распоряжения и склонился над картой.

Один за другим входили старшие нарядов, получали задания и, четко повторив приказ командира, уходили. Вот ушел последний наряд, ушли, получив задание, дружинники, а Артем все сидел в стороне, и ему уж начало казаться, что Михеев забыл о нем.

Но Михеев не забыл. Разглядывая карту, знакомую до мельчайших подробностей, он тщательно обдумывал, куда можно послать ребят – где они смогут оказаться наиболее полезными и где для них самих будет безопаснее. Наконец, подняв голову от карты, он в упор посмотрел на Артема и синим карандашом очертил изгиб берега. Затем поставил крестик севернее этого круга, невдалеке от названия поселка. Артем, которому Сергей много раз показывал карту, уже знал, что заштрихованная полоса – это камышовые плавни: от поселка до них километров пять. Крестик поставлен у старых каменоломен – они находятся рядом с плавнями. В этих каменоломнях в годы войны скрывались партизаны и до сих пор на стенах сохранилась копоть от костров.

– Видишь вот этот район? – спросил Михеев, и неулыбчивое его лицо стало еще более строгим и замкнутым. – В карте разбираешься?

– Разбираюсь, – кивнул Артем, вглядываясь в значки и робея при мысли, что Михеев начнет его экзаменовать.

– Так вот, твой отряд будет действовать здесь. Ваш участок только до плавней. Понятно?

– Понятно.

– И предупреди ребят, ни в плавни, ни в каменоломню – ни шагу. Никаких самостоятельных действий. Вам поручается только наблюдение.

– Понятно, – снова кивнул Артем, взглянув через плечо капитана на Сергея, который уже стоял в дверях, придерживая руками карабин.

Капитан перехватил этот взгляд.

– Дружки! – усмехнулся он. – Вот и пойдете вместе. Возьми на складе телефонные трубки. Где розетки для включения, знаешь?

– Знаю.

– И последнее. Если поиск затянется, на ночь все ребята должны возвратиться в поселок, какая бы ни была обстановка. Отряд собран?

– Все ждут у заставы.

Михеев вдруг повысил голос и строго постучал пальцем по краю стола:

– И помни! Слушаться солдат беспрекословно!

Выбежав из ворот заставы, Артем увидел встревоженные лица ребят и остановился с ощущением непривычного чувства. Он должен что-то им сказать, как-то поступить, чтобы они снова почувствовали в нем командира.

– Тихо! – крикнул он чужим, басовитым голосом и удивился, как быстро все замолчали.

Пашка и Витя Коркин, стоявшие в сторонке под тополем, хитровато перемигнулись и что-то сказали друг другу. Пашка засмеялся, а Витя, заметив взгляд Артема, поспешно дернул его за рукав.

– В две шеренги становись!.. – скомандовал Артем, стараясь не смотреть на обоих приятелей.

Витя лениво, с подчеркнуто независимым видом, прошел на свое место, а Пашка продолжал маячить под деревом.

– Дорохин! Кому сказано!.. Становись на место!

Пашка даже вздрогнул от неожиданности. Артем и сам не ожидал, что может так грозно крикнуть, но уж очень он был зол на Пашку, который решил, что после случая в лесу может куролесить как ему хочется.

– Повторять?! – сам того не замечая, он в точности копировал Сергея. Круглые плечи Пашки сразу ссутулились, и он быстро встал в строй.

– Ребята!.. – строго сказал Артем. – Ребята!.. – повторил он, выдерживая взгляд Вити, который подтолкнул локтем соседа. – На границе появился нарушитель!

– Вроде Симки! – крикнули из строя.

По строю прокатился смешок.

– Нет, ребята, настоящий! Он украл моторную лодку. Его следы обнаружены на берегу…

Ребята притихли. Это уже не игра.

Артем рассказал о задании, полученном отрядом, и повторил строгие указания Михеева: в плавни и в каменоломню не ходить, выполнять все указания пограничных нарядов; если кто-нибудь заметит нарушителя или обнаружит его след, сразу же сообщать на заставу, самовольно ни в коем случае не действовать, а с наступлением темноты всем вернуться в поселок. Затем Артем раздал принесенные Сергеем телефонные трубки, напомнил, где спрятаны розетки. Ребята стали быстро расходиться по своим участкам.

Во время многочисленных тренировок все уже научились маскироваться и каждый знал свой участок, знал, где должен находиться в секрете, если будет объявлен поиск.

Застава быстро опустела. На дальние участки наряды развозили на машинах, а на ближние пограничники отправлялись пешком.

И вдруг, когда все ребята разошлись, рядом с Артемом оказался Пашка.

– А меня куда? – спросил он. – Почему меня никуда не назначили?

– Тебе еще рановато на такие дела ходить, – сказал Артем. Вон поди постой под тем деревом и подумай о дисциплине.

– Ну назначь куда-нибудь, – умоляюще протянул Пашка, – честное слово, я больше не буду…

Пашка повторил одну и ту же фразу несколько раз, и Артем знал – будет бубнить и бубнить. Как всегда, Пашка брал измором.

– Ладно! Назначаю тебя в резерв.

Слово «резерв» прозвучало магически. Пашка заулыбался, почему-то бросился бежать, но тут же вернулся обратно.

– А где он, резерв?

Артем озадаченно кашлянул.

– В общем так: ходи везде за мной. Когда нужно будет, я тебя пошлю.

Пашка почесал за ухом.

– А там без меня его не поймают?

– Не поймают! – заверил его Артем, чувствуя, что уверенность возвращается к нему. Но он даже не предполагал, что настоящие испытания еще только начинаются.

Поселок почти опустел. Дружинники и пограничники ушли в плавни, которые простирались километров на пять вдоль берега, а насколько в глубину, никто не измерял. Густой камыш рос на топком болоте, в протоках которого пузырилась гнилая вода. И найти здесь человека было делом очень и очень нелегким.

Когда Артем проходил мимо Симкиного дома, Алексей Николаевич сидел на скамейке. Но, видимо, он уже обо всем знал. И как бы для того, чтобы почувствовали, что он тоже в строю, надел на голову старую зеленую фуражку.

Артем очень торопился. Сначала он даже пробежал мимо Алексея Николаевича, но затем вернулся, хотя Пашка свистящим шепотом уговаривал его не возвращаться.

– Пойдем скорее, – твердил он, – а то там без нас все кончится. А завтра ты придешь к нему и все расскажешь.

Но Артем вернулся. Просто он не мог пройти мимо слепого пограничника.

Услыхав знакомые шаги, Алексей Николаевич улыбнулся и протянул навстречу Артему руку. Он ничего не спросил, ничего не сказал, только крепко сжал плечо мальчика.

– Ты один, Артем? – наконец произнес он.

– Нет, со мной Пашка. Он в резерве.

– Очень хорошо, что в резерве, – усмехнулся старик, – значит, может сбегать на заставу и передать Михееву: если какой-нибудь совет нужен по Дальнему, пусть приходит ко мне. Я все время буду здесь.

Артем понимал, что советы старика Михееву не понадобятся – остров сейчас совсем не такой, каким помнит его Алексей Николаевич. Да и исходил этот остров сам Михеев вдоль и поперек. И все-таки, не задумываясь, он приказал:

– Павел! Беги на заставу и передай Михееву то, что слышал сейчас!

– А ты, Артем, где будешь? – спросил Пашка.

– Вон там, на берегу, у больших камней. Видишь, где Сергей с напарником идут!

Пашка кивнул и с видом человека, подчиняющегося насилию, побрел к заставе. А Артем, попрощавшись с Алексеем Николаевичем, бросился догонять Сергея.

Когда он подбежал к Сергею, тот, включив телефонную трубку в розетку, спрятанную в расщелине между камнями, о чем-то тихо говорил с Михеевым. Рядом стоял ефрейтор Крупицын, держа на коротком поводке Тарзана – поджарую овчарку с умными глазами. Казалось, собака тоже прислушивалась к разговору, ее короткие уши двигались, а влажный нос жадко втягивал запахи.

Сергей окончил разговор, вытащил вилку из розетки и с тревогой посмотрел на небо. С моря двигалась свинцовая туча. Горизонт уже затянуло сеткой дождя, и вот-вот ливень хлынет и здесь. Он смоет следы, и тогда все осложнится.

– Михеев приказал осмотреть берег. Все равно до дождя мы не успеем подойти к каменоломне и к плавням.

Прижав автомат обеими руками к груди, Сергей быстро пошел вдоль берега, и Артем с трудом поспевал за ним. Крупицын и Тарзан шли позади.

Некоторое время все молчали, вслушиваясь в шум моря и вглядываясь в белые барашки на гребнях волн.

– А знаешь, Артем, – вдруг заговорил Сергей, нагибаясь, чтоб Артем его лучше слышал, – я все время вот о чем думаю: хочу понять, почему нарушитель не попытался уйти дальше, а остался на берегу. Зачем он взял лодку, вышел в море и снова вернулся на берег?

Артем только пожал плечами, но Сергей и не ждал от него ответа – просто ему надо было с кем-то поделиться своими мыслями.

Некоторое время опять шли молча.

– Нет, все-таки непонятно, почему он сразу не ушел в открытое море, – заговорил Сергей. – Ведь он даже…

Но Сергей не успел закончить свою мысль: Тарзан вдруг натянул поводок и бросился вперед, увлекая за собой Крупицына. Пробежав немного, собака остановилась, потопталась на месте и круто свернула к морю. Через несколько метров она снова остановилась, побежала обратно, опять потопталась на месте и снова рванула, но теперь уже назад. Подбежав к небольшому камню, она обошла его со всех сторон и вдруг зарычала. Приглядевшись, Крупицын увидел полузасыпанный песком кусок веревки.

– Товарищ сержант! – позвал он. – Тут веревка какая-то.

Сергей подбежал к месту, на которое показал Крупицын. Действительно, около камня валялся обрывок крепкого белого шнура, похожего на стропу парашюта.

– Да! – проговорил Сергей, поднимая шнур. – Брошен здесь недавно. Концы обрезаны острым ножом. Такими шнурами рыбаки не пользуются.

Артем, чтобы не мешать Тарзану, взглянул на шнур издали.

Нет, таких шнуров он действительно никогда не видел.

Порывы ветра то и дело поднимали песчаные вихри. Если и были какие следы, то их наверняка давно уже замело песком. И все же оставалась надежда, что Тарзану удастся напасть на след. Недаром же он мечется по берегу, все сужая и сужая круги. И вдруг, протиснув морду в узкую щель между двумя камнями, собака яростно начала разгребать лапами землю.

Крупицын подождал, пока собака выкопает яму поглубже, потом оттолкнул ее в сторону и начал ощупывать песок. Через секунду он уже держал в руках небольшой сверток, замотанный в серую парусину и обвязанный крест-накрест белым шнуром.

Сергей вскрикнул, потянулся за свертком, но Крупицын осторожно положил его на землю:

– Тарзан! След! – крикнул он сдавленным голосом.

Сергей внимательно следил за Тарзаном, который уже дрожал от нетерпения. Он тащил Крупицына в сторону от моря. Сергей подхватил увесистый сверток, и все трое бросились за Тарзаном, который, видимо, наконец, напал на след.

Признаться, в глубине души Пашка был доволен, что нашелся повод отправиться на заставу. Вдруг возьмут да поручат какое-нибудь важное дело и он, наконец, сумеет доказать Артему, кто есть кто. Но Михеева на месте не оказалось, а лейтенант Коростылев так и не понял, о каком старике идет речь: у него были свои заботы. Он приказал Пашке разыскать Артема и еще раз напомнить о том, что надо все время держать под наблюдением ребят, которые будут действовать невдалеке от плавней. Ребята не должны оставаться в этих местах одни, без дружинников или пограничных нарядов.

Пашка пообещал немедленно все передать, но, как только очутился за воротами заставы, пошел не торопясь, размышляя о том, что к нему отнеслись несправедливо. Все ребята заняты настоящим делом, а его превратили в посыльного. Так и будет целый день шататься, а кто-то другой в это время совершит подвиг.

Нет уж, раз такое дело, Артема, конечно, он постарается разыскать, но о себе позаботится сам.

Позади поселка начиналось бугристое поле, словно когда-то земля, как море, перекатывалась длинными пологими волнами, да так и застыла навечно. За белой приземистой кузницей быстро двигалась группа дружинников и ребят. С холма, на который поднималась дорога, Пашка хорошо видел всех.

Вот ребята разделились: одни направились к плавням, другие свернули налево. Они, наверно, будут наблюдать за подступами к каменоломне.

Забыв о приказе разыскать Артема, Пашка рванулся вперед. Но когда выбежал за кузницу, то за ней никого уже не было. Все куда-то исчезли.

Он долго бродил в поисках следов и вдруг, проходя мимо густых кустов, росших на краю дороги, заметил незнакомого парня, переобувавшего сапоги, видимо, сбились портянки. Незнакомец был одет в рыбацкую робу, рядом на траве лежал мешок. А главное, у него черные усики. Подозрительно. Таких усиков Пашка ни у кого еще не видел. Тоненькие и тщательно подбритые. Пашка пригнулся, отполз в сторону и побежал во весь рост только тогда, когда решил, что нарушитель его уже не увидит.

– Пашка! Ты куда?!

Из расщелины в склоне оврага, по которому спускался Пашка, высунулись две головы – Вити Коркина и Феди Бирули.

– А вы чего тут делаете? – удивился Пашка.

– Как чего?! Мы тут в секрете. Просматриваем овраг! А ты куда?!

Признаться в том, что он всего лишь посыльный, Пашка не мог. Хоть бы ему доверили какое-нибудь важное донесение, а то передай Артему: не ходить туда, не ходить сюда! Опекают как маленьких.

– Куда? – проговорил он презрительно. – Пока вы тут спите, я действую!..

– Видел кого-нибудь? – быстро спросил Витя.

– Видел. Вот в тех кустах.

– Когда?! – прошептал Федя.

– Минуты три… Я бегу ему наперерез… Посмотрю, куда пойдет.

Витя и Федя взволнованно переглянулись. Им приказано находиться здесь, но как усидеть, когда Пашка своими глазами видел нарушителя. Бежать к пограничникам?.. Но незнакомец за это время куда-нибудь спрячется.

– А какой он из себя? – спросил Витя.

– В робе и в серых брюках, заправленных в высокие сапоги.

– Еще что-нибудь запомнил? – спросил Федя.

– Черные усики.

– Что он делал? – у Вити созрело решение, но он еще колебался.

– Притворился, словно сапоги ему жмут, сидит переобувается. А у самого, вижу, левый карман оттопыривается. Револьвер, значит… – сказал Пашка.

– Револьвер! – воскликнул Федя.

– Точно, – подтвердил Пашка. – И пристально на меня глаза таращит. Как гипнотизирует. Вот так, – он свирепо округлил глаза, – что-то, значит, хочет внушить.

Федя, у которого уже не осталось никаких сомнений в правдивости Пашкиных слов, дернул Витю за рукав.

– Чего же мы ждем!.. Бежим!..

– Куда? – с опаской спросил Пашка.

– Предупредим пограничников!

Но тут вдруг запротестовал Витя:

– Давайте сами его разыщем и окружим.

– Это я и хотел предложить! – крикнул Пашка. – А то все нас считают маленькими… Туда не иди!.. Того не делай!

Витя и Федя вылезли из расщелины.

– Бежим! – шепотом скомандовал Пашка.

– Стой! – крикнул Сергей. – Крупицын, подожди!

Они пробежали километра три. Тарзан вел их в сторону плавней. Только старожилы знали тропинки в этих непроходимых джунглях, но почти никто не рисковал ходить по ним – слишком опасны были болотистые топи.

Крупицын остановился и, с трудом сдерживая Тарзана, взглянул на небо.

– Ждать некогда, дождь близко, – сказал он.

– Здесь, в дупле, телефонная розетка, – ответил Сергей, разворачивая сверток, – надо доложить о находке!

Он быстро развязал шнур, снял парусину, и Артем увидел небольшой металлический шар светло-зеленого цвета. Он состоял из двух половинок, крепко стянутых болтами. В одном месте чуть выступал остроконечный шип.

– Мина?! – спросил Артем, и у него засосало под ложечкой.

Но Сергей спокойно взялся за шип и потянул его на себя. Тотчас из глубины шара вытянулся тонкий хлыст антенны.

– Радиомаяк! – воскликнул Крупицын.

– Он самый, – сказал Сергей. – На ультракоротких действует.

Артем уже знал, что такие радиомаяки бросают с иностранных самолетов или проходящих кораблей в прибрежные воды. Достигая берега, маяк подает сигналы, помогая нарушителям границы найти нужное им направление. Но кому нужен радиомаяк, если они уже на берегу? И зачем понадобилось его прятать, когда можно было просто утопить, пробив тонкую стенку?

На эти вопросы пока никто ответить не мог, однако ясно, что маяк еще должен кому-то сослужить службу.

– Смотрите, – сказал Сергей, – обрывок шнура, который мы нашли недалеко от тайника, – не случайная потеря. Его кто-то положил, чтоб отметить, где закопан маяк. Нарушитель решил, что шнур никто из посторонних не заметит. А заметит – не обратит внимания.

Кусты с треском раздвинулись и поглотили его крепкую фигуру. Тут же послышался его хрипловатый от усталости голос, вызывающий дежурного.

– Сейчас все пропадет! – с отчаянием сказал Крупицын. – Смотри какой ливень!

Порывы холодного ветра пригибали кустарник. Белая пелена надвигалась с моря, уже закрыв Дальний остров. Отсюда кромка берега не видна, но слышен нарастающий рев взбудораженной стихии.

Сергей выскочил из кустов, на ходу засовывая в карман телефонную трубку.

– Пошли! Михеев в плавнях!..

Тарзан снова потащил их к камышам, но вдруг заметался и свернул к стоящему рядом с плавнями старому сараю, сложенному в незапамятные времена из толстых, уже почерневших бревен.

В этом сарае когда-то хранили лодки. Но по мере того как плавни наступали и протоки мелели, лодки здесь уже не появлялись и сараем стали пользоваться изредка, для того, чтобы сушить в нем срезанный камыш.

Брошенный всеми, он, однако, не сдавался ни ветрам, ни бурям. Поскрипывали в массивных ржавых петлях добротно сколоченные двери, и крыша, сделанная из обожженных глиняных плиток, нигде не давала течи.

Тарзан остановился перед распахнутыми дверями, постоял немного, втягивая запахи, а затем вбежал в сарай.

Да, он шел верным следом. В левом дальнем углу виднелась куча прошлогоднего камыша, и вмятина в центре еще сохраняла очертания недавно лежавшего человека.

– Здесь кто-то ел! – воскликнул Артем. Он нагнулся и поднял с земли несколько белых крошек.

– Ну, товарищи, как дела?

Все обернулись. В проеме распахнутых дверей стоял Михеев, одетый в широкий брезентовый плащ. За его спиной виднелся солдат с переносной радиостанцией.

Сергей доложил о находке. Михеев взял шар, подбросил его на ладони и даже приложил к уху, точно надеясь что-то внутри него услышать.

– Интересно, – проговорил он, – кого-то еще этот маячок к нам должен привести!.. Вот что, Егорычев, положите-ка его обратно, на то же самое место!

– Опять зарыть в песок? – удивленно спросил Сергей.

– Да! – коротко приказал Михеев. – Его ведь не для нас с тобой спрятали!

– Есть! – ответил Сергей, поняв, что приманка должна оставаться на месте.

Ливень хлынул сразу. Крупные капли забарабанили по крыше, и тут же частая дробь слилась в непрерывный рокот. И без того унылый пейзаж стал еще тоскливее. Тарзану явно не хотелось вылезать под дождь, он присел на задние лапы и смотрел на камыши, из которых вышли дружинники. С ними был лейтенант Коростылев; гимнастерка на нем уже почернела от дождя, но лейтенант шел неторопливо, словно над ним простиралось безоблачное небо.

– Товарищ капитан, – сказал радист, – группы запрашивают: продолжать ли поиск?

– Продолжать! Нам плохо, но и тем, кого мы ищем, тоже не лучше… – И он вышел под ливень навстречу Коростылеву и дружинникам.

Примостившись на охапке камыша, Сергей вновь аккуратно завернул шар в брезент и стал обвязывать его шнуром.

– Артем! Ты помнишь, где мы его нашли?

– Помню, – отозвался Артем. – Один из камней серый, а другой темный.

– Таких камней тут миллион, – хмуро усмехнулся Крупицын. – А главного ты и не заметил.

– Чего? – насторожился Артем.

– А то, что как раз перед этими камнями старый, заброшенный причал.

– Верно! – вдруг воскликнул Сергей. – Как же я сразу не сообразил?! Теперь все понятно!.. Человек думал, что делает!.. – Он взглянул на хлещущие струи и вздохнул. – Погодка, черт бы ее побрал! Прямо по заказу нарушителей!.. Пошли, что ли?

Едва Артем выскочил из сарая, как холодные ручейки заструились по спине и груди. Сандалии сразу же намокли и начали тонуть в вязкой глине.

– Вот что, Артем! – обернулся Сергей, когда они стали вновь подниматься на холм. – Ты ступай, проверь посты… Если кто из ребят устал, отправь домой…

Через минуту Сергея и Крупицына скрыла завеса дождя. Артем постоял несколько секунд, размышляя, что делать? Сейчас его волновало больше всего, куда делся Пашка. Он ведь обещал вернуться. Бродит, наверное, по берегу ищет – надо пойти ему навстречу.

Едва Артем скрылся в кустах, как с другой стороны к сараю устремились промокшие до нитки Варя и Симка.

Обычно вьющиеся волосы Вари свисали слипшимися прядями, а платье в нескольких местах было порвано. У Симки тоже вид был неважный.

– Ну, что я говорила? – воскликнула Варя, когда они вбежали в сарай. – Уж будь уверен, я тут все знаю!..

Она присела на то самое место, где совсем недавно Сергей управлялся со свертком, и начала энергично выжимать подол юбки. Симка прислонился к косяку и нахмурился.

– Камышей испугался, – засмеялась Варя, взглянув на Симкину физиономию.

– И совсем не испугался! Только нам здесь оставаться нельзя.

– Это почему же нельзя? Очень даже можно! – решительно сказала она. – И мы никуда отсюда не пойдем! Ведь мы не в камышах, а только рядом с ними!

Симка ничего не ответил. Не объяснять же ей, что приказ не обсуждается и не истолковывается как угодно. А приказ ясен: им категорически запрещено подходить к камышам. Но разве она понимает, что такое военная дисциплина? Вот поговорила бы с дедом – знала бы, что такое приказ командира!

Но Варя поняла Симкино молчание по-своему.

– Эх ты, трус! И зачем только ты за мной увязался?!

– Не увязался я, а меня назначили!

– Назначили! Я же сразу сказала, что не хочу с тобой идти!

Симка снова промолчал: все равно, что ни скажи, Варя повернет по-своему. Но девочка, видимо, решила, что вопрос исчерпан – они останутся здесь – и что Симке она уже все высказала. Тихонько напевая, она прошла по сараю, внимательно осмотрела его, заглянула в углы, потом уселась на кучу сухого камыша и как ни в чем не бывало спросила:

– Гребешок есть у тебя?

– Есть.

– Давай!

И, получив гребешок, она стала не торопясь расчесывать мокрые волосы.

Прошло уже несколько часов с того момента, когда были обнаружены следы нарушителя. И все это время на границе шла незаметная для постороннего, но упорная и кропотливая работа – в поиск включились моряки и приехавшие из штаба погранотряда разведчики. Патрули и дружинники перекрыли все дороги и тропинки, шаг за шагом прочесывали лес, поля, побережье.

Конечно, в каждом большом деле могут возникнуть неожиданные трудности и неполадки. Сергей это понимал. И все-таки, получив от группы, блокировавшей каменоломню, сообщение, что Витя и Федя куда-то исчезли, Сергей страшно разозлился. И когда позвонил Артем и спросил, не появлялся ли Пашка, Сергей резко, может быть даже более резко, чем надо было, приказал немедленно выяснить, куда делись ребята.

Артем уже успел побывать дома, сменить сандалии на сапоги, надеть сухие брюки и рубашку и захватить старый, перешитый из отцовского плащ.

Выслушав приказ Сергея и коротко ответив «есть искать ребят», он почти бегом направился к шоссе. Но, выйдя из поселка, остановился, соображая, куда направиться в первую очередь – на берег или в сторону плавней. И тут он встретил идущего по шоссе Володю Корниенко с двумя дружинниками. Непромокаемая куртка, брюки, порыжевшие от соли тяжелые сапоги и даже маленькая кепочка, лежащая на голове размокшим блином, – все было забрызгано грязью, перепачкано глиной. Услышав про нарушителей, Володя одним из первых отправился на поиски и, видимо, с тех пор ни разу не заходил в поселок. Артем хотел было спросить Володю, не видел ли он случайно Пашку или Федю с Витькой, но в эту минуту из оврага, который начинался метрах в ста от дороги, появилась группа ребят. Они вели мрачно шагавшего невысокого человека в робе и в серых брюках, заправленных в сжавшиеся гармошкой голенища высоких сапог. В мальчишках Артем сразу же узнал пропавших Витю и Федю, а главное, Пашку, который почему-то уныло плелся позади всех и, увидев Артема, не выразил радости. Даже издали было заметно, что лица ребят сильно осунулись, рубашки истерзаны, и, кажется, ткни пальцем, все тут же шлепнутся на землю – они шатались от усталости.

Человек, который шагал между ребятами, держал руки за спиной. Витя и Федя следили за каждым его движением и старались держаться поближе, словно опасаясь, что он убежит.

– Ого! – проговорил Володя. – Кого-то ребята сцапали! – И вдруг, приглядевшись к человеку, который смотрел себе под ноги, весело воскликнул: – Вася! Это ты?

Человек вскинул голову, радостно рванулся, Витя и Федя молниеносно схватили его за плечи.

– Прочь! – крикнул задержанный и с силой, которую нельзя было угадать в такой тщедушной фигуре, отбросил ребят в сторону. – Щенки! Чтобы вам провалиться… Совсем замучили…

Он подбежал к Володе и повернулся. Артем увидел, что кисти его рук перехвачены тонким ремнем,

– Да у тебя тут морской узел! Видно, большой специалист завязывал, – усмехнулся Володя и принялся распутывать ремень.

Витя и Федя сразу сникли и не смотрели друг на друга. Пашка стоял в стороне, всем своим видом стараясь показать, что ко всему этому он не имеет совершенно никакого отношения.

Артем ошеломленно смотрел на ребят, не зная, как надо поступать в таких случаях. И все же ему хотелось, чтобы они оказались правыми.

– А почему они вас схватили? – на всякий случай спросил он.

– А чего ты меня спрашиваешь? – зло ответил Вася. – Ты их спроси!.. Напали как разбойники!.. И слушать ничего не захотели… Шпиона словили…

Артем перевел взгляд на ребят. Они молчали, насупившись. И только Пашка продолжал стоять как ни в чем не бывало.

– Ну, чего молчите? Наломали дров, а теперь отмалчиваетесь?! – Артем не кричал, но в голосе его было что-то такое, отчего ребята невольно втянули головы в плечи.

Витя вскинул на Артема виноватые глаза и опять опустил.

– Пашка… – начал было Федя и осекся.

– Что – Пашка?

– Пашка говорил, что у нарушителя черные усики, – сказал Витя.

– Да, черные усики, – опять начал Федя, – Пашка, скажи, как ты нарушителя увидел…

– В кустах, – добавил Витя.

– Какого нарушителя? – насторожился Артем. – В каких кустах?

– Вон там, – Федя неопределенно махнул рукой, – прибежал к нам и говорит: видел нарушителя, у него черные усики… Ну и повел…

– А почему никому не сообщили?

Ребята ничего не ответили.

– Пашка! – Артем резко повернулся и сделал шаг в сторону Пашки. – Ты что, действительно нарушителя видел?

– Откуда же я знаю, – нехотя ответил Пашка, – увидел – прячется в кустах и усики черные… Я и подумал… Зря человек прятаться не будет.

– Врешь ты все! – вдруг крикнул Вася. – Я переобувался, а потом пошел по дороге. Вы там на меня и напали. Я же вам объяснял и документы предъявлял… Эх вы, пограничники, – хулиганы вы, а не пограничники! – добавил он презрительно.

– Почему это хулиганы? – начал было Пашка, скорчив обиженную гримасу. – В такое время каждый посторонний может показаться подозрительным… Особенно с усиками…

– Дались тебе эти усики, дурень, – усмехнулся все время молчавший Володя.

– А какой приказ был – вы помните? – Артем опять повернулся к Вите и Феде. – Кто вам разрешил действовать самостоятельно? Да если бы это был настоящий нарушитель, разве стал бы он с вами цацкаться? Всех бы перестрелял в одну секунду!

– А что, я его хватал? – закричал неожиданно Пашка. – Я?! Я только показал. А Федька на него первым навалился! А Витька ему руки вязал! Я им только свой пояс дал – и все!..

Не только ребята, но и дружинники были поражены таким нахальством. Несколько секунд все молча смотрели на Пашку.

– Федор! – крикнул Артем, видя, что Федя сжал кулаки и медленно двинулся на Пашку.

– Сейчас я ему… – начал Федя, но Артем крепко сжал его руку выше локтя.

– Немедленно отправляйтесь домой, – решительно сказал Артем, – и никаких драк! С вами разговор будет завтра. Ну а с тобой, Пашка, разговор состоится особый.

Не глядя друг на друга, Федя и Витька медленно побрели в поселок. Пашка из осторожности шел несколько в стороне.

– Да, с такими помощниками много нарушителей поймаете, – усмехнулся Вася.

– Ну, у нас не все такие, – серьезно ответил Корниенко. – Остальные ребята у нас что надо, верно, Артем?!

Нет, Варю переспорить невозможно. Так долго убеждала Симку, что они вовсе не нарушали приказа Михеева, потому что сарай не в плавнях, а только рядом с ними, что Симка в конце концов согласился.

Он уселся на охапку камыша, смотрел в раскрытые двери сарая, на тоскливо темнеющие плавни и прислушивался к дробному стуку дождя.

Давно надо было сообщить по телефону на заставу, где они находятся, но не хотелось по мокрому берегу тащиться к ближайшей розетке, и теперь он думал о том, что уже смеркается и пора возвращаться домой.

– А ты боишься темноты? – вдруг спросила Варя. Она глубоко зарылась в камыш, и в сумраке казалось, что туловище ее куда-то исчезло, а голова лежит сверху сама по себе.

– Не боюсь! – коротко ответил Симка, хотя сам точно не знал, боится он темноты или нет.

– А я боюсь! – вдруг сказала Варя. – Я всегда темноты боялась.

– Тогда пойдем отсюда.

– Если я боюсь темноты, то это вовсе не значит, что надо уходить с поста, – гордо сказала Варя и начала устраиваться поудобней.

– Тише! – Симка вдруг отпрянул от двери. – Сюда идут!

– Кто? Пограничники?

– Чужие! Выходят из плавней! Остановились… Приглядываются…

Варя вскочила, прижалась лицом к щели между дверью и притолокой. Она увидела двоих мужчин. Они о чем-то разговаривали – видимо, совещались – и все время поглядывали на сарай. Но вот они, наверное, приняли решение и медленно направились к тропинке. Одетые в простые брезентовые куртки и высокие сапоги, они были похожи на рыбаков, только что вернувшихся с моря. «Может, это и не нарушители вовсе, – подумала Варя, но тут же отогнала эту мысль, – не в шляпах же им ходить здесь».

У Вари так застучало сердце, что ей показалось – стук этот обязательно услышат те двое, которые подходили все ближе и ближе, не спуская глаз с распахнутых дверей сарая.

– Симка? Что делать? – прошептала Варя. – Симка, я боюсь! Они нас убьют!

– Замолчи! Прячься! Быстро!

Варя безропотно мгновенно нырнула в камыш, Симка последовал за ней, успев прикрыть охапкой край ее предательски торчащего платья.

Дойдя до дверей, мужчины остановились, пошептались и быстро вошли, будто вскочили, в сарай.

– Так, – услышали ребята низкий скрипучий голос, – исходное положение занято, можно и отдохнуть.

Зашуршал камыш, и Симка почувствовал, что человек уселся совсем рядом. Если бы он сел сантиметров на двадцать ближе к стене – обязательно обнаружил бы Симку. Теперь главное – не шевелиться… А второй? Куда усядется второй?! Что, если… Симке сразу стало жарко, когда он подумал о Варе.

Но второй, видимо, не собирался садиться – слышно было, как он ходил по сараю, то приближаясь к куче камыша, где сидели ребята, и тогда сердце у Симки замирало, то удалялся, и тогда он чуть-чуть успокаивался.

– Перестань мотаться, – сказал человек с низким скрипучим голосом, – сядь лучше.

Но второй не обратил внимания на эти слова.

– Что же нам теперь делать? – спросил он, продолжая ходить. – Вот попали в переплет!

– Говори тише, – предупредил первый.

– Да чего там тише, – раздраженно отозвался второй. Голос у него был высокий, и Симка решил, что он значительно моложе своего напарника. – Если бы здесь были пограничники, они бы давно скомандовали «руки вверх», – продолжал он. – Никого тут нет и не было. И нам не надо было отсюда уходить. Я чуть не задохнулся в этом проклятом болоте.

– А ты думал, что тебя посылают на курорт?

– Черт бы побрал эту лодку! С нее все и началось.

– Вот так иногда и бывает, – устало проговорил пожилой. – Все хорошо, и вдруг… И уйти нельзя и торчать опасно…

– Андрей Кузьмич! Послушай! Давай уйдем. Погибнем ведь… Смотри какая ночь. Дождь, туман… Ни одна собака не учует следа.

– Нет, Костя, нельзя!

– Да ты пойми, идти за бензином – верный провал. На всех дорогах посты. Меня схватят.

– Нет, Костя! – голос пожилого стал жестким. – Ты слышал приказ?

– Но что случилось?

– Не знаю! Нужно идти туда.

Тот, кого звали Костей, опять начал шагать по сараю.

– Нет, я сойду с ума! – проговорил он. – Залезть в такую петлю!

– Не падай духом! Молись! Будем бороться.

– Бороться?! Влипли в историю, а теперь – бороться, молиться! Все как нарочно получается. Даже весла – и те оказались гнилыми!

– Надо достать бензин – другого выхода нет. Если не удастся, уйдешь в каменоломню. Я тоже туда подамся… Эх, Костя, был бы я помоложе… – Он внезапно замолчал, и наступила тишина.

– Когда отец меня увозил, – снова заговорил молодой, – мне было тринадцать лет… Я родился на этой земле… А теперь она стала мне чужой, теперь на каждом шагу меня здесь поджидает опасность – может быть, смерть…

– Ну, хватит! – человек с низким голосом встал. – Иди за бензином. Я буду ждать тебя здесь ровно час. Сверим часы… Ну, с богом!

– Они зажгли прожектор! – вдруг испуганно вскрикнул Костя.

– Вот дьяволы! Хорошо, что в таком тумане не очень-то далеко увидят.

– Андрей Кузьмич! Уйдем отсюда!

– Иди за бензином, – упрямо сказал Андрей Кузьмич. – Выльешь из бака какой-нибудь машины.

Послышался шорох удаляющихся шагов. И вдруг что-то произошло.

– Стой!.. – сдавленным голосом крикнул пожилой, выбежав из сарая. – Куда?! Остановись!..

Раздался странный звук, будто кто-то выстрелил пробкой из игрушечного пистолета. И все стихло.

Прошло немало времени, а ребята все продолжали лежать, боясь пошевелиться.

– Где они? – наконец едва слышно прошептала Варя.

– Не знаю, – так же тихо ответил Симка.

– Ушли?

– Как будто ушли.

Наконец Симка собрался с духом и приподнял голову. Тихо и пусто… Тогда он совсем вылез и осторожно выглянул из сарая. Да, все тихо. Никого!

– Варя! Их нет!..

Варя подошла к двери и выглянула наружу…

– Ты уверен?

– Никого не видно.

– А вдруг они где-то спрятались?

Но Симка уже пришел в себя.

– Идем! – решительно сказал он. – Надо немедленно сообщить на заставу. И, схватив Варю за руку, вытащил из сарая.

Но едва они сделали несколько шагов, как совсем рядом услышали тихий стон.

– Что это? – Варя вцепилась в Симкину руку. Ребята увидели лежащую поперек тропинки человеческую фигуру.

– Симка! Только не подходи! Вдруг он выстрелит. Бежим на заставу или в поселок.

– Подожди! – Симка высвободил свою руку из Вариной руки. – Он же ранен. Может быть, умирает…

Симка, а за ним Варя осторожно приблизились к лежащему.

– Кто вы? – спросил человек, не открывая глаз. И, не дождавшись ответа, вдруг быстро заговорил: – Он убил меня… Я не хочу! Не хочу в лодку!.. Несите… В камышах… Он меня убил… – задыхаясь и теряя силы, он лихорадочно выкрикивал бессвязные слова. – Пустите!.. Я пойду один… Я все понял… Это он нарочно… Криммер обхитрил всех нас… Предал!.. Предал!.. Я его у… – И он внезапно умолк.

На заставе напряженность не уменьшалась. Сейчас главной заботой Михеева было блокировать все возможные дороги и тропы, по которым нарушитель может ночью пробраться в тыл. После того как найден радиомаяк, ответ на главный вопрос получен. Граница нарушена со стороны моря! Однако осталось тайной, для чего нужно было прятать радиомаяк, который действовал лишь в том случае, если антенна поднята кверху. Молчащий радиомаяк?! Похоже на то, что кому-то необходимо дождаться заранее условленного дня, когда по сигналам к берегу приблизится подводная лодка, чтобы забрать возвращающихся назад лазутчиков. Да, было над чем поразмышлять пограничникам!

Артем дежурил на заставе. От усталости гудели ноги. Глаза слипались. Время от времени он тряс головой и с опаской поглядывал на Сергея, боясь, что тот заметит его состояние. Но Сергей не замечал или делал вид, что не замечает усталости Артема. Конечно, надо было бы приказать мальчику уйти домой. Но сержант понимал – он не имеет морального права приказать Артему это сделать, ведь Артем – командир отряда. А какой же командир уйдет домой, когда в отряде ЧП.

ЧП – чрезвычайное происшествие – заключалось в том, что исчезли Варя и Симка. Предположить, что они самовольно покинули пост или попали в какую-нибудь глупую историю, Артем не мог: Симка – это не Пашка. Да и Варя не такая девчонка…

Пограничный дозор сообщил, что видел Симку и Варю около шести часов. И с тех пор они как в воду канули.

Стрелки часов почти сошлись на цифре десять, когда раздался взволнованный голос телефониста:

– Товарищ сержант! Нарушители обнаружены!

Сергей бросился к телефону, но в это время в комнату быстро вошел Михеев. Перехватив трубку, он громко крикнул:

– Михеев слушает! Где обнаружены? Так, ясно. А ребята?! Хорошо! Сейчас выезжаю.

– Один убит, второй скрылся, – сказал он вошедшему Коростылеву, – поднимайте всех, кто сейчас на заставе. – И, повернувшись к Артему, сказал: – Молодцы твои ребята, Артем! Это ведь они напали на след!

Артем уже стал засыпать, но прогремевшие вдалеке выстрелы подняли его, как сигнал боевой тревоги. Он распахнул окно и долго вглядывался в темноту. Но выстрелов больше не было.

Мимо дома на заставу медленно проехала машина.

Артем снова прилег, но, несмотря на усталость, заснуть никак не мог.

Он думал о прошедшем дне, о Пашке, с которым не раз еще придется хлебнуть горя, и о Симке с Варей, и о том, что, может быть, второго нарушителя уже поймали. Тогда в субботу он поедет на Дальний остров. Он давно обещал Алексею Николаевичу раскопать старую землянку, в которой в начале войны находился командный пункт пограничного отряда. В землянку прямым попаданием угодил снаряд. Но, может быть, какие-нибудь документы все-таки уцелели. Может быть, удастся разыскать письма, бумаги, по которым сейчас можно было бы установить фамилии людей, героически сражавшихся в первые дни войны на Дальнем…

Поняв, что заснуть ему не удастся, Артем оделся и пошел на заставу. Михеев и Коростылев еще не возвращались. Сергей, оставшийся за старшего, сидел в канцелярии, принимая сообщения и отвечая на телефонные звонки из штаба и с соседних застав.

– Я слышал стрельбу, – сказал Артем, поймав вопросительный взгляд Сергея, – и пришел… Все равно не усну… Кто стрелял?

– Второй нарушитель обнаружен…

– Второй?

– А, ты же не знаешь! – И Сергей коротко рассказал о том, что произошло в сарае. – И вот этот второй скрылся в каменоломне…

В канцелярию заглянул дежурный.

– Получена срочная телефонограмма Михееву! Надо доставить.

Артем вскочил.

– Где его искать?

– У входа в каменоломню.

Михеева Артем увидел еще издали. Он что-то быстро говорил Коростылеву, указывая на темную впадину штольни.

Услышав позади себя шаги, Михеев оглянулся, мгновенным взглядом окинул Артема и снова повернулся к лейтенанту.

– Закройте восточный выход! – услышал Артем его негромкий голос. – Наверняка он будет прорываться в вашу сторону! – И вдруг снова обернулся к Артему. – Артем, ко мне!..

Артем в один прыжок оказался рядом. Михеев быстро проглядел сообщение и спрятал записку в планшет.

– Пойдешь с Коростылевым, – коротко приказал он. – Доставишь от него донесение. Ищи меня в этом районе… Ну, Коростылев, действуй…

Они шли быстро, почти бежали. Вскоре перевалили через вершину холма и начали спускаться в овраг. Здесь – Артем знал – есть полузасыпанный вход в штольню.

До входа оставалось метров триста, когда Коростылев остановился и повернулся к Артему.

– Ты останешься здесь!

– Но ведь…

– Останешься здесь, – повторил Коростылев. – Внизу тебе делать нечего. И не высовывайся! Если внизу начнется перестрелка, ложись за этот валун. Мало ли что может быть… – добавил он уже тихо.

– Капитан назначил меня к вам, – начал было Артем, – и я должен…

– Ты в первую очередь должен выполнять мои приказания, – вскипел вдруг Коростылев, – а не вступать в пререкания. Остаешься здесь. Если понадобится, дам знать. – И побежал по тропинке, круто уходящей вниз.

Артем огляделся, выбирая место, где бы сесть, и хотел было подойти к большому валуну, как вдруг услышал снизу:

– Стой!

Вслед за этим послышался глухой топот и снова:

– Стой, стрелять буду!

Это кричал Коростылев. Через секунду приказ повторился, но уже едва слышно – очевидно, пограничники бежали за нарушителем, и тут же гулко прогремел выстрел.

Артем затаив дыхание прислушивался к звукам, доносившимся снизу. Где-то, наверное в штольне, прозвучало еще два выстрела, и все стихло.

Артем прислушивался, все больше беспокоясь. Он думал о Коростылеве и о солдатах, ушедших с ним. Что, если враг, притаившись в темноте, убил их? Ведь убегающему в темноте всегда легче спрятаться и, подпустив поближе преследователей, расстрелять их в упор. Может быть, побежать за помощью, сообщить Михееву?.. Нет, он не имеет права покинуть свой пост!

Сергей не раз говорил Артему, что от настоящего разведчика требуется не только мужество, но и терпение. Нужно уметь часами лежать в засаде неподвижно, уметь ждать…

Артем сел на камень, продолжая напряженно вслушиваться. Он и сам не знал, сколько просидел вот так, не меняя позы и не сводя глаз с тропинки. Но судя по тому, как стало припекать солнце, видимо, просидел довольно долго. Наконец Артем не выдержал: сколько же можно ждать? Надо принимать самостоятельное решение. Он подошел к краю оврага и в это время услышал свое имя. Кто-то звал его, но не из оврага, а с противоположной стороны. Быстро обернувшись, он увидел Симку.

– Симка! Ты откуда? – Артем и обрадовался и испугался одновременно: очень уж взъерошенный был Симка.

– Пойдем! – Симка махнул рукой. – Все кончилось!

– Нарушителя задержали?!

– Задержали!.. Иди скорее!..

– Где же его схватили? – спросил он Симку, когда они побежали по тропинке на заставу.

Симка от усталости едва волочил ноги.

– Да не беги ты, – попросил он. – Я уже совсем замучился. Михеев сначала меня домой погнал! Я его еле упросил оставить…

Артем приостановился, чтобы дать товарищу отдышаться.

– Ну, рассказывай…

– А чего рассказывать!.. Вывели его, и все!..

– Откуда вывели?

– Из каменоломни! Коростылев и солдаты!.. Раненого!

Когда они добрались до главного входа в каменоломню, нарушителя уже увезли на заставу. Только двое пограничников медленно шли по тропинке.

Артем стоял на посыпанной желтым песком дорожке, ведущей от крыльца заставы к воротам, и наблюдал, что делается в комнате. Неужели же этот давно не бритый, взъерошенный человек в рыбацкой робе и есть тот самый нарушитель, который неведомо как добрался до берега?

У человека плоское, невыразительное лицо. Отвечая на вопросы, он пытается сохранять спокойствие и даже улыбается.

Нет, он совсем не похож на тех диверсантов, которых показывают в кино.

За забором раздался гудок, дежурный распахнул ворота, и шофер быстро подвел машину к крыльцу. Тотчас из нее вышли полковник Петряков и майор Столярский – оба из штаба отряда. Они быстро поднялись по ступенькам, и Артем увидел через окно, как стремительно поднялся навстречу вошедшим Михеев, а задержанный только оглянулся и опустил голову.

– Артем! – в нескольких шагах от него остановился Сергей. – Пошли в беседку!

Перед заставой на небольшой поляне несколько лет тому назад солдаты построили беседку с резными деревянными опорами, на которых держалась крыша, украшенная замысловатой вязью. Резчики потрудились добросовестно. Это были ребята, приехавшие из лесов Карелии.

В центре беседки стоял небольшой стол и вокруг несколько табуреток. В жару здесь можно было спрятаться от палящих лучей, почитать газету и даже вздремнуть, прислонившись к невысокому, тоже резному, барьеру.

Сейчас в беседке никого не было, кроме Коростылева. Он сидел за столом и внимательно рассматривал лежавшую перед ним сумку.

– Заходи, – сказал Коростылев, увидав Артема. – Что ты на это скажешь? – указал он на сумку.

Артем взял сумку и долго ее рассматривал. Большая, брезентовая, с потертым ремнем и герметически пристегивающимся клапаном. В такую вода не проникнет. Но для чего она? Этого Артем не знал. Однако его опыта хватило, чтобы определить: эта сумка принадлежит какому-то иностранцу.

– Правильно, – сказал Коростылев, – Егорычев нашел ее в плавнях. – Он открыл сумку и вытащил костюм для подводного плавания.

– А вот и второй. – Сергей кивнул в угол, где лежала еще одна сумка.

– Тихо, – вдруг сказал Коростылев и поднялся, – офицеры идут!

Артем хотел уйти, но не успел: в беседку вошли Петряков, Столярский и Михеев.

Увидав Артема, Столярский удивленно поднял брови. Поймав его взгляд, Михеев сказал:

– Командир нашего лучшего отряда ЮДП.

– Так это его ребята отличились? – улыбнулся полковник.

– Так точно! – вдруг выпалил Артем и густо покраснел.

Но офицеры сделали вид, что не заметили смущения Артема.

– Что ж, здравствуйте, товарищ командир, – Петряков протянул ему руку.

Столярский тоже пожал Артему руку и, повернувшись к полковнику, сказал, видимо, продолжая прерванный разговор:

– Он, наверное, из полицаев. Потому и знаком с местностью.

– Все, кто был здесь полицаями, нам известны, – заметил Михеев.

– Ну, кто этот – мы скоро выясним, – сказал полковник, – а вот кто такой Криммер?..

– А ребята не перепутали фамилию? – спросил Столярский.

– Нет, товарищ майор, они дружно утверждают, что умирающий так и сказал: «Криммер».

– Похоже на то, что это один из тех, кто их засылал, – сказал Петряков, рассматривая разложенный на столе костюм. – Да, с этим типом еще придется повозиться. Махровый негодяй. Посмотрите-ка… Ткань прорвана в двух местах…

– Второй тоже порван, – доложил Коростылев, – а в баллонах почти нет кислорода.

Артем не знал, оставаться или уходить, но на него никто не обращал внимания, и он остался.

– Возможно, поэтому им и потребовалась лодка, – сказал Михеев и, повернувшись к Сергею, что-то ему шепнул.

Через несколько минут Сергей принес из канцелярии радиомаяк. Теперь, когда необходимость в приманке отпала, его снова выкопали. Затем на столе были аккуратно разложены баллоны с кислородом, бесшумные пистолеты с длинными стволами и другие вещи, отобранные при обыске.

– А где же их рация? – удивленно спросил Петряков. – Не может быть, что это все…

– Он утверждает, что рации не было.

– Утверждает, – усмехнулся Столярский. – Боюсь, что он признается лишь в том, от чего нельзя отпереться…

– Ты уже очень многого хочешь! – усмехнулся Петряков. – Он еще долго будет выкручиваться… Видно, волк стреляный.

Через полчаса нарушителя увезли в город. Петряков и Столярский тоже уехали.

А днем состоялся сбор отряда. Михеев рассказал ребятам о том, что командование погранотряда объявило благодарность всем членам отряда ЮДП, а Симка и Варя представлены к наградам. Приехавший из военной газеты корреспондент сфотографировал весь отряд. Симку и Варю – отдельно.

Даже в этот счастливый день Марина пыталась «воспитывать» Артема.

– Артем, вытри ноги и умойся как следует.

– Ладно уж, – примирительно сказал отец, входя в дом следом за Артемом, – ты на него не нападай, у него сегодня победа. Как-никак он командир.

– Командир, мылом, мылом мой руки!..

Артем вытер руки о чистое полотенце с красными петушками и, войдя в комнату, сел за стол. Отец, уже переодевшийся в серые брюки и светлую цветастую рубашку, занял место напротив.

– Ну как?.. Видел нарушителя? – спросил он.

Артем молча кивнул.

– Артем!.. – вдруг рассердился отец. – Отвечай, когда спрашивают!

– Видел, когда у каменоломни по нему стреляли, – проговорил Артем, – а потом на заставе.

– Отстреливался?

– Нет. Убежал в каменоломню, и все…

На лбу отца собрались мелкие морщинки, он отложил ложку и оперся локтями о стол.

– Это очень странно.

– Что? – спросил Артем.

– Мне сказали, что нарушитель скрылся в восточном входе, – сказал отец.

– Да, в том же овраге…

– Удивительно, как он его разыскал? Ведь об этом входе знают только местные жители, да и то не все… В годы войны его партизаны прорыли. Немцы долго искали, но так и не нашли… А тут вдруг является посторонний, бежит сразу в овраг и знает, куда спрятаться…

Артем смотрел в сосредоточенное лицо отца.

– Значит, кто-то ему сказал?

– У нас в поселке? – спросила Марина, ставя перед собой тарелку.

За столом наступило молчание. Представить себе, что нарушитель имел в их поселке сообщников, было немыслимо. И все-таки кто же другой мог помочь человеку, появившемуся неизвестно откуда? Ужин прошел в тягостном молчании. Всех угнетала мысль, что где-то рядом живет человек – может быть, хорошо им знакомый, человек с двойным дном. Не хотелось верить в это, но факт налицо – нарушитель пробрался в каменоломню, да еще через такой вход, о котором знали даже не все жители поселка!

После ужина отец выдвинул ящик стола, вынул старый семейный альбом в потертом переплете и стал рассматривать уже пожелтевшие фотографии. На одной из них он был изображен совсем молодым, в коротком изодранном ватнике, с автоматом в руке. Улыбаясь, он обнимал какого-то парня в черном пиджаке, подпоясанном широким офицерским ремнем. Отец и парень были удивительно похожи друг на друга.

Артем уже много раз видел эту фотографию и знал, что парень, которого обнимает отец, – Михаил, брат отца и, значит, дядя Артема.

Отец вздохнул.

– Подумать только, пропал Мишка всего за месяц до освобождения!

О том, какой это был тяжелый месяц, Артем хорошо знал по рассказам отца. Партизаны уничтожали немецкие обозы, которые стягивались к Одессе, чтобы эвакуироваться в Румынию. По ночам доносился гул артиллерийской канонады. Фронт вплотную придвинулся к поселку, и надо было всеми силами помешать немцам вывезти награбленное.

В одну из ночей каратели, заблокировав входы в каменоломню, попытались в нее проникнуть. Партизаны стали отходить в глубь каменоломни, а младший брат отца, Михаил, остался в прикрытии. Что с ним случилось, так никто и не узнал. Все считали, что Михаил погиб, когда фашисты, ничего не добившись, взрывали входы в каменоломню – они рассчитывали замуровать партизан в штольнях, не зная, что есть еще выход, известный даже не всем партизанам. Михаил знал этот выход и, если остался бы жив, конечно, вышел бы через него и присоединился к отряду. Но во время взрыва обрушились своды штольни как раз в том самом месте, где находились Михаил и еще несколько партизан.

– Папа, – опять заговорил Артем, – а ты после войны часто бывал в каменоломне?

– Первое время часто. А потом несколько раз водил экскурсантов.

– А тот выход, который в овраге, ты знаешь?

– Знаю. Но я был уверен, что он засыпан. Значит, кто-то знает каменоломню лучше меня. Вот что, Артем, ложись-ка ты спать! – неожиданно прервал он разговор.

Прошло несколько дней. Погранзастава вернулась к прежней размеренной жизни, вернулся к своим делам и Артем.

Прежде всего Артем решил навестить Алексея Николаевича.

Старик сидел на своем любимом месте, на скамеечке рядом с калиткой. Он в шутку называл скамейку своим КП.

– Ну, как дела, командир? – встретил он Артема вопросом. – Присаживайся.

Артем присел.

– Ну, – сказал старик, – теперь на Дальний пойдешь?

– Теперь можно! Только вот не знаю, где взять лодку. Яков третий день мотор чинит.

– Попроси у Вариного отца. Он мужик добрый. А теперь слушай, как разыскать землянку, – старик повернулся в сторону моря. – Взгляни на остров. Видишь скалу?

– Вижу.

– Слева от нее стояла застава. Не знаю, что там осталось от нее, но следы-то ты найдешь, обязательно. Если пойдешь от заставы прямо на север, выйдешь к небольшому холмику. У подножия этого холма, с восточной стороны, и была землянка. Понял?

– Понял!

– А когда раскопаешь землянку, – продолжал старик, – ищи там кожаную сумку и железный ящик. Хотя сумка-то вряд ли уцелела, – вздохнул он. – А ящик-то должен остаться… Если найдешь хоть что-нибудь, большое дело сделаешь! Да, не забудь зайти на заставу, предупредить, что едешь на остров!

Теперь все зависело от Вари. Если захочет помочь, то лодка будет: она так прилипнет к своему отцу, что тот через несколько минут поднимет руки: «Сдаюсь! Бери все, только отпусти душу!..»

Однако, выслушав просьбу Артема, Варя повела себя как самостоятельная хозяйка.

– Ты получишь лодку, – решительно сказала она, – но при одном условии.

– Каком? – насторожился Артем.

– С вами поеду я!

Это был ультиматум, и Артем понял, что у него нет выбора.

– Когда будет лодка?

Варя усмехнулась.

– Она на берегу.

– Готовься, приду в восемь утра… Не забудь взять с собой лопату!

– А лопату зачем?

– На острове узнаешь! Ну, я пошел…

– Лодка будет! Сам тоже не опаздывай! – крикнула вдогонку Варя.

Дома все уладилось тоже очень быстро. Отец на несколько дней ушел в плавание, а Марина, узнав, в чем дело, сказала, что отпускает. До острова каких-нибудь два километра, и к тому же он все время под наблюдением пограничников.

Чем дальше отходила лодка от берега, тем виднее было, какой маленький их родной поселок. Артем посмотрел вправо и сразу увидел голубую крышу погранзаставы, возвышающуюся над молодыми деревцами. И Артем вдруг вспомнил, что так и не сказал на заставе о своей поездке на остров. Конечно, очень большой беды в этом нет, но все-таки неудобно. Тем более что Алексей Николаевич специально предупредил…

Крутые берега острова были уже в каких-нибудь трехстах метрах. Конечно, Дальним его сначала прозвали в шутку, но постепенно так и привыкли. А после того как лет десять назад в поселке побывали топографы, название Дальний появилось на карте, не на большой – географической, а на той, которой пользуются моряки.

Артем знал место, где удобно пристать, и через несколько минут они уже стояли на берегу и немного растерянно осматривались по сторонам.

Подумать только – они одни на целом острове. Жутковато, но интересно. Артем заставил Симку заняться полезным трудом – вытащить из лодки лопаты, мешок с продовольствием, одеяла. Две коробки спичек, завернутые в целлофан, чтобы не отсырели, лежали у него в кармане.

Симка перенес вещи подальше от воды. Потом ребята вытащили лодку на берег, и Артем, вбив в землю найденный на берегу обломок доски, привязал к нему цепь. Теперь лодка в безопасности.

– Я разожгу костер, – сказал Симка, которому не терпелось начать что-то делать, – и поставлю варить картошку.

– Вот и займись! А мы с Варей пойдем на разведку.

Остров невелик. Если идти по берегу, то за час-полтора его можно обойти вокруг. В центре острова поднимается крутая скала, та самая скала, о которой говорил старик. Когда-то в расщелину ветер принес семечко сосны, из него выросло дерево, изогнутое, но с крепким стволом и толстыми ветвями.

А вот и развалины старой заставы. Они поросли кустарником, и даже тропинки исчезли. Когда-то здесь жили люди, и там, где сейчас море, была земля, и остров не был островом.

– А здесь водятся змеи? – вдруг спросила Варя, тревожно глядя под ноги.

– Нет, только ящерицы, – сказал Артем; он не был уверен, что змей на острове нет, но на всякий случай решил ее успокоить.

Они пошли к скале. Взобраться на нее можно с превеликим трудом. Местами еще сохранились вырубленные ступеньки.

– Давай попробуем влезть, – предложила Варя.

– Не сейчас, – сказал Артем.

Он подошел к развалинам заставы и посмотрел на север.

Через несколько минут ребята стояли у подножия невысокого холма.

Варя поднялась на холм и взглянула в ту сторону, где хозяйничал Симка.

– Костер уже горит, – сказала она.

– Ты последи, чтобы он не испортил все продукты, – усмехнулся Артем.

– А купаться пойдем?

– Нет уж, купаться мы здесь не будем.

– О! – воскликнула Варя. – Зачем же мы сюда ехали?

– Рыть землю! Будем искать землянку Алексея Николаевича!

– Зачем?..

– В нее попал снаряд. И под землей остались всякие документы. По ним можно найти многих солдат. – И Артем передал все, что знал из рассказов старика.

Варя отнеслась к делу со всей серьезностью.

– Ну, – сказала она, – где же будем копать?

– Видишь, всюду трава и кусты! Если мы найдем точно место, то к вечеру наверняка справимся.

– Знаешь что, – сказала Варя, – я сейчас принесу лопату. Где они?

– Остались у лодки! Да подожди, я сам схожу!

Но Варя уже скрылась в кустах.

«А все-таки Варька хорошая девчонка, на нее можно положиться», – подумал Артем.

– Артем! Артем!

Артем вскочил на ноги.

Из кустов выскочила бледная Варя.

– Артем! Кто-то прорубил дно в нашей лодке.

– Брось шутить!

– Лопатой! В двух местах. И даже доски куда-то выбросил! – Она потянула его за руку. – Идем, Артем!..

Через минуту он своими глазами увидел осевшую на песок лодку с выбитым дном. Два сильных удара снесли напрочь доски от носа до кормы. О том, чтобы заделать дыру, не могло быть и речи.

Но самое главное – на острове скрывается какой-то человек. Казалось, здесь нет даже норы, где можно было бы укрыться от дождя и ветра.

Симка тоже прибежал к лодке, забыв о котелке с картошкой, варившейся над костром. Он клялся, что ничего не слышал, рубил сухие ветки и стук топора заглушал все другие звуки.

Артем растерянно оглядывался. На гальке следов не сохранилось, но он понимал, что дело уже не только в следах. Сейчас надо решать, что делать. Вплавь до поселка не добраться. А сигнал подать нечем. Только ночью можно зажечь много костров – пограничники обратят на них внимание…

Артем отошел от покалеченной лодки и вдруг увидел след. В одном месте между галькой проступали песчаные пролысины. Там виднелся четкий отпечаток ботинка. Артем быстро пошел вперед и снова увидел следы.

Нагнувшись, чтобы лучше рассмотреть отпечатки, Артем почувствовал, что кто-то стоит за спиной. Он резко выпрямился, готовый ко всему, и увидал Варю.

– Ты чего здесь? – почти крикнул Артем.

Варя ничего не ответила, а только опустила голову.

– Там Симка один, – примирительно сказал Артем.

– И ты тут тоже один, – ответила Варя, – тебе опаснее… А вдвоем не так страшно.

Артем внимательно посмотрел на нее и отвернулся. И как это раньше он не замечал, какие красивые и большие у Вари глаза?! Но тут же отогнал от себя эту мысль.

– Ладно, – сказал он, – раз уж ты здесь – смотри: человек бежал. И был он в ботинках… Смотри какая лапища! По-моему, это здоровенный детина!

Они прошли еще немного, и след опять появился. Теперь можно было определить, что человек направился в сторону скалы. «Интересно, где же тут можно спрятаться», – подумал Артем. Но вскоре он убедился, что его представление об острове ошибочно – на нем существовали места, где можно было надежно укрыться.

Он уже издали увидел большое отверстие, похожее на нору, которое находилось как раз в том месте, где возвышалась полуразрушенная кирпичная стена. А ведь только что Артем и Варя были у этой стены!

– Он там, – прошептал Артем, – в норе!..

Варя смотрела сквозь ветки на мрачный провал.

– А что если он оттуда выскочит? – тихо спросила она.

– Только не беги! – еще тише ответил Артем.

Тянулись минуты. Ребята сидели в засаде, не зная, что делать. У Вари затекла спина, и она легла. Но и лежать было неудобно, на голые ноги набросились муравьи.

– Да не возись ты! – сердито прошептал Артем.

– А зачем мы тут сидим! Тут даже поговорить нельзя…

Да, Варя права – сидеть тут бессмысленно. Артем пополз в сторону, сделав знак, чтобы она следовала за ним.

Когда они вернулись, Симка взволнованно метался у костра.

– Куда же вы пропали! – крикнул он. – Нельзя же так издеваться над человеком!

– Давай поедим, – сказал Артем и вытащил из котелка вконец разварившуюся картошку. – Даже картошку не сумел сварить, – проворчал он.

– Только мне теперь и думать о картошке!

И все-таки котелок скоро опустел. Волнения, которые пережили ребята, никак не отразились на их аппетите.

– Что же мы будем делать дальше? – спросил Симка, когда последняя картофелина была съедена.

Артем посмотрел на Варю и вдруг увидал на ее лице странное выражение. Такое выражение бывает у человека, когда ему в голову приходит какая-нибудь каверзная идея.

– Ребята! Я, кажется, придумала! – прошептала она.

– А что, толково, – сказал Артем, выслушав план Вари. – Может получиться.

Ребята взяли лопаты и тихонько спустились на берег. Прижимаясь к круче, они достигли скалы, обошли ее вокруг и вышли так, чтобы из норы их не было видно.

Над самой норой торчал остаток кирпичной стены. Если в одну из трещин в стене засунуть лопату и с силой нажать, произойдет обвал. Выход из норы будет мгновенно засыпан.

Прежде чем приблизиться к стене, ребята долго собирались с силами. Все, казалось, так хорошо придумано. А вдруг, как только они подойдут к стене, человек выскочит из норы?!

Артем вслушивался в шум рощи, стараясь уловить шорох шагов. Симка, обливаясь потом, следил за каждым его движением, чтобы не пропустить момента, когда тот подаст знак. Нет, сделав свое черное дело, человек, очевидно, решил до сумерек отсидеться в норе, а ночью он станет хозяином положения.

Подождав еще немного, ребята решили действовать. Артем высмотрел трещину, которая ломаной линией разрезала стену как раз над норой.

– Ну, пошли, ребята! – тихо скомандовал Артем и пополз вперед. Следом за ним Варя, а замыкающим Симка.

И когда до стены осталось не больше десятка шагов, Артем вскочил, несколькими прыжками достиг ее и быстрым движением засунул лопату поглубже в щель. Все трое повисли на ручке. Раздался скрежет, и большой кусок кирпичной кладки, подняв тучу пыли, шмякнулся у самой норы.

Ребята полетели на землю. Артем почувствовал, как что-то ударило его по ноге, и вскрикнул от боли.

И тут же где-то под землей послышались приглушенные голоса.

Ребят словно снесло ветром. Они остановились лишь тогда, когда поняли, что очутились на отдаленном краю острова и дальше бежать некуда.

Артем присел на камень. Из царапины на правой ноге сочилась кровь.

– Чем это тебя? – спросил Симка.

– Наверное, ударило лопатой, – ответил Артем.

– Нужно чем-нибудь перевязать! – решительно сказала Варя.

Она подумала, потом оторвала от подола своего платья длинный лоскут и перевязала им рану.

Однако сидеть на месте опасно. Если кусок стены упал мимо норы, то наверняка человек уже рыщет по острову, чтобы с ними расправиться.

Найдя густые кусты, ребята залезли в них поглубже и стали совещаться.

Где-то треснула ветка, и Артем настороженно поднял палец.

Нет, шороха шагов не слышно.

– Вот что, ребята, – сказал он, – вы сидите, а я пойду на разведку.

На этот раз Варя не решилась идти за ним.

– Ты же не можешь бежать, – сказал Симка, – а вдруг он за тобой погонится?..

– Как-нибудь убегу.

И, превозмогая боль, Артем выполз из кустов.

Вот когда пригодилось все, чему учил его Сергей и чему научился сам за эти месяцы. Осторожность, умение бесшумно двигаться, обостренная наблюдательность.

Наконец в просвете между кустами показалась стена. Артем присел на корточки и долго прислушивался. Тишина!.. Только ветер тихо шумит, раскачивая верхушки деревьев.

И вдруг до его слуха донесся тихий скрежет.

Так и есть, звук со стороны стены. И как будто мужской голос? Нет, разные голоса. Густой бас и другой, более высокий, властный.

Они о чем-то спорят…

Упавшая глыба, к счастью, прикрыла выход из норы, но все же не совсем плотно, и это, видимо, обнадеживает людей, оказавшихся в западне. Большой нож со скрежетом царапает землю под глыбой.

Терять время опасно! Кто знает, может быть, они скоро и выберутся из своей норы.

Когда, вернувшись к ребятам, Артем рассказал, как обстоят дела, они заметно оживились,

– Сколько они прокопаются? – спросил Симка, посмотрев на солнце, которое уже припекало не так горячо.

– Не знаю. Наверно, часа три-четыре.

– Надо подать на берег сигнал, – сказала Варя.

– Надо-то надо, а как? – спросил Артем.

– Разложим много костров.

– Нет, – возразил он, – там подумают, что мы просто балуемся… Вот что, ребята, – вдруг сообразил Артем, – мы зажжем костер на вершине скалы. Люди увидят и поймут, что это не просто костер – это сигнал: с нами что-то случилось. – Он вздохнул. – Симка, придется лезть тебе.

– Могу и я, – быстро сказала Варя.

– Ну конечно, ты все можешь, – усмехнулся Симка. – Пошли!..

Когда они подкрались к стене, нож продолжал шаркать, и ребята увидали, что ямка под глыбой стала значительно больше. Если так пойдет дальше, они в конце концов сумеют опрокинуть блок и выбраться из своего заточения.

Артем снял с себя пояс и связал им большую охапку сухих веток, которые они быстро собрали. Раскачав вязанку, он забросил ее на нижний выступ скалы.

Выше Симка должен будет поднимать ее сам. Конечно, очень бы помогла веревка, но как раз ее-то ребята и не догадались захватить.

– Ну, ребята, ловите, когда буду падать, – сказал им Симка и полез на скалу.

Прошло минут десять, пока Симка достиг выступа, на котором у подножия изогнутой сосны его дожидалась вязанка.

– Симка, – крикнул Артем, – передохни немного!..

– Я не устал, – ответил Симка. – Говори, что теперь делать.

– Теперь закинь вязанку еще выше! – крикнул Артем.

Симка привстал, раскачал вязанку, подбросил и тут же полез вверх. Но теперь лезть было еще труднее.

Варя вся извелась, наблюдая, как борется со скалой Симка. Он явно выбивался из сил.

– Артем!.. – шептала Варя. – Пусть он спустится… Скажи ему – пусть он спустится…

– Симка, слезай! – крикнул Артем.

Симка приостановился, взглянул вниз, что-то крикнул и снова упрямо пополз вверх.

Вот он уцепился за край следующего выступа, подтянулся и лег на него плашмя. До самой верхней площадки оставалось еще добрых пять метров, но и с этой площадки костер должен быть хорошо виден из поселка.

– Симка, не лазь выше! Зажигай костер тут! – Симка будто уже его не слышал. Раскачав вязанку, он забросил ее еще выше и пополз, цепляясь за невидимые выступы.

И наконец во весь рост встал на вершине скалы.

В это мгновение они услышали позади себя выстрел, сдавленный крик и тут же хрипловатый, приглушенный глыбой голос:

– Ребята! Идите сюда! Скорее!.. Скорее!

Артем осторожно раздвинул кусты и, не выходя из-за укрытия, отозвался:

– Кто там?

– Ребята! Он хотел из щели застрелить вашего мальчишку на скале… А я сам убил его… Ребята!.. – голос звучал из норы, его захлестывало волнение. – Выпустите меня… Я вам все расскажу…

– А кто вы? – настороженно спросил Артем.

– Я из этих мест, ребята!.. Я хотел вернуться домой…

– А где ваш дом? – спросила Варя, с опаской поглядывая на глыбу.

– В поселке, – отозвался голос, – вы Лихачевых знаете?

– Знаем!

– Так я Михаил, младший брат Коли!..

Артем не сразу понял, что Коля – это его отец.

– Какого Коли?

– Николая Александровича!..

– Так это же мой отец! – наконец сообразив, воскликнул Артем. – А вы все врете! Дядя Миша погиб в каменоломне…

– Нет! Я жив!.. Я жив!.. – отозвался голос. – Меня раненого взяли в плен гитлеровцы… Я сидел в лагерях… Ребята, выпустите меня. Ради бога… Вот смотрите, я выбрасываю оружие… – Глухо стукнув о землю, из щели выпали два пистолета.

Артем приподнялся и взглянул на вершину скалы. Симка уже разжег костер.

– Забирайте!.. Забирайте!.. – настаивал человек. – Вы не думайте, ребята!.. Я все равно бы сдался!.. Я хотел на Родину… С ними я связался, потому что у меня не было другого выхода. Я скитался… Вы не знаете, что значит потерять Родину!.. Я даже ногу себе нарочно разбил!.. Коля жив?..

– Папа жив, – сказал Артем.

– А где он сейчас?

– Ловит рыбу.

– А Марина? Марина была совсем маленькая… А ты, значит, сын Николая, а я твой дядя. Ребята, дайте мне выйти!

– Нет, – сказал Артем, – скоро приедут пограничники, они вас выпустят.

– Забери оружие!..

Артем пополз к щели и взял пистолеты.

Затем, осмелев, Артем прислонился к щели и заглянул в нору. На него глядело измазанное землей, осунувшееся, постаревшее, но чем-то знакомое лицо.

– Я все сделал, чтобы смешать им карты.

– А зачем вы им про каменоломню рассказали? – строго спросил Артем.

– А если бы я ничего не сказал, то кто бы мне поверил? Группу и направили сюда, потому что я из этих мест…

– Ну а лодку зачем сломал?

– Решил привлечь внимание. Думал, что на остров приехали взрослые… И тогда вызовут пограничников!.. Я хотел, чтобы вот того, – он сделал неопределенное движение головой, и Артем понял, что он говорит об убитом, – тоже взяли живым. Он многое знал. Но вот не получилось…

Издалека донесся дробный стук мотора.

– Пограничники, – сказал Артем, поднялся и направился к берегу.

За ним шла притихшая Варя.

– Значит, он твой дядя? – спросила она.

Артем тяжело перевел дыхание – он еще не все понимал, и в нем боролись противоречивые чувства. Так все неожиданно! Скорее бы добраться до поселка и обо всем рассказать Марине.

А Симка, еще ничего не зная о том, как развернулись события внизу, отчаянно махал руками и истошно кричал:

– Сюда!.. Сюда!.. Здесь диверсанты!..

Катер пристал к берегу. Артем бросился навстречу Сергею и нескольким солдатам, вооруженным автоматами.

– Что случилось? – взволнованно спросил Сергей.

– Сергей! Вот там, в норе, нарушители! Они стреляли. А один сдался! Говорит, что сам решил перейти к нам!

Сергей рассердился.

– Кто вам разрешил забираться сюда?..

– Мы не знали, – захныкала Варя.

– Чего не знали?! Алексей Николаевич ведь сказал, что надо на заставе спросить.

Артем виновато промолчал. Варя что-то пыталась сказать в его защиту, но Сергей строго погрозил пальцем.

– Ты тоже заводила! Спросила у отца, можно ли лодку брать?

– Спросила.

– Ну, это мы еще проверим!..

Вооружившись ломами, двое пограничников быстро разрушили ноздреватую глыбу, закрывавшую вход в нору. Из нее вылез человек и поднял руки вверх.

Сергей хмуро сказал:

– Руки можете опустить. Где убитый?..

– Там! – кивнул Михаил и улыбнулся Артему: – А ты вылитый Коля, такие же глаза и такой же подбородок.

Сергей подошел сзади к Михаилу и, внезапно обхватив его обеими руками, крепко сжал воротник.

Михаил рванулся.

– Отпустите!.. Яд не здесь!..

– Где?..

– Ампула вшита в левый рукав. Осторожнее, раздавите! Отпустите, я сам сниму рубашку.

И все же рубашку с него осторожно сняли двое пограничников. Сергей ощупал рукав.

– Да, горошина есть, – сказал он.

Рядом с норой, на траве, уже лежало снаряжение: небольшая портативная рация, маленькие фотоаппараты, не больше спичечной коробки, пистолеты и свертки с консервами.

Теперь надо было решить еще одну непростую задачу – как вызволить Симку? Двое пограничников, помогая друг другу, вскарабкались на выступ у дерева и забросили на вершину веревку с крюком. Симка спустился вниз с ловкостью циркового акробата и подошел к Артему.

– Это настоящий диверсант? – тихо спросил он, кивнув в сторону Михаила.

– Не знаю, – хмуро ответил Артем.

У Симки вытянулось лицо.

– А кто же он такой?

– Не приставай! – шикнула на него Варя. – Это как будто его дядя.

Катер медленно причалил к мосткам, на которых стояли Михеев и два автоматчика.

Михаила свели на берег первым. Он оглянулся, нашел глазами Артема и негромко сказал:

– Передай отцу – пусть меня навестит. Не враг я, пусть пока поверит, а потом сам убедится. Я докажу… – И, оглядевшись вокруг, тихо произнес, уже ни к кому не обращаясь: – Вернулся! Все-таки вернулся!

Артем посмотрел на рыбацкие лодки. Отца еще нет дома – лодок его бригады не видно у причала. Но вот из-за мыса показались баркасы. Артем сразу узнал первый – синий с красной полосой на борту. Отец! Артем бросился к причалу, но его остановил Симка.

– Артем, а лопаты-то мы забыли!

– Не забыли, Симка, – сказал Артем, – я их нарочно оставил. Мы еще вернемся на остров. А сейчас бежим встречать отца!

1967 г.

– Вдруг они решили, что нас уже нет, и перестали слушать? Ведь сегодня уже тридцатое октября!..

Лена посчитала по пальцам.

– Двадцать третьего сентября мы приземлились. До первого – восемь дней, да в октябре тридцать. Сколько же всего?.. Тридцать восемь! Подумать только! Скитались больше пяти недель!

Надя возилась с рацией. Провод антенны никак не хотел заталкиваться под плинтус, над которым свисали отставшие от стены выцветшие обои. Хорош тайник! В небольшой комнате скрипучий шкаф, убогий стол, железная, расшатанная, одна на двоих кровать. Можно сказать – царская обстановка. И ни одного укромного местечка! Рация едва уместилась в корзине под тумбочкой, прикрытая не столько для маскировки, сколько для собственного Надиного успокоения, куском старого ситца.

Первый выход в эфир, на связь! После стольких дней тяжких испытаний, тревог, волнений. И вдруг, когда затрачено столько сил, они, возможно, отрезаны от всего мира?

Сейчас рация на тумбочке. Надя колдует над ручками настройки. Лена чутко прислушивается к каждому шороху за плотно прикрытой дверью.

– Ну, как у тебя там? Все в порядке?..

Черные наушники на тонком, облегающем голову ремне придают Наде отчужденность. Острый взгляд ее темных глаз устремлен в одну точку.

– Ну, Ленка, начинаю!

Совсем легонько, будто едва касаясь черной пуговки ключа большим, указательным и средним пальцами, правая рука ее начинает подрагивать. Первый вызов группы «Ада» пошел в эфир…

Небольшая пауза, и снова ее рука выбивает точки и тире – не затеряются ли они в хаосе звуков, голосов, грозовых разрядов? Слушают ли их в штабе?.. А немецкий пеленгатор? Не поворачивает ли он уже свою антенну в их сторону?!

Рука поднялась с ключа, и резко щелкнула ручка переключателя.

В комнате тишина. Лена замерла, не мигая смотрит в суженные Надины зрачки, боясь пропустить мгновение, когда она услышит отзыв.

– Молчат!!

– Вызови еще раз.

– Опасно!

Снова щелчок. Тихая дробь стучащего ключа. И снова в наушниках бешеный писк морзянок. Сколько времени нужно радисту, чтобы откликнуться? Считаные секунды! Нет, их, наверно, уже не слушают. Устали, устали ждать!..

И в тот момент, когда Надя уже хотела отчаянным движением сорвать с головы наушники, в разнобой шумов дальних и ближних станций врезался новый тембр. Она еще не успела принять ни одной группы, и радист еще не закончил передачу кодового обозначения своей рации, а Надя уже закричала:

– Отвечают! Отвечают, Ленка!.. – И на лице ее возникло такое детски-счастливое выражение, что Лена, забыв об опасности, бросилась к ней, обняла за плечи и поцеловала.

Через несколько минут первая телеграмма расшифрована: штаб поздравляет с прибытием, просит сообщить адрес и день, когда начнется передача сообщений.

– Адрес передай сейчас!.. Скажи, что станем регулярно работать с шестого ноября.

Опасно, но как же не ответить! В штабе наверняка подумают, что с ними снова что-то стряслось.

Через минуту Надя получила «квитанцию» – «Понял!» – и выключила рацию.

– Ну, Ленка, живем!

Девушки убрали рацию, привели комнату в порядок.

Теперь нужно подумать, как жить дальше. Денег оставалось совсем немного. Тетя Маня, дальняя родственница Лены, велела им заплатить начальнику районной полиции Крицуленко за его ценную услугу: прописка – дело великое. Он человек нужный и еще не раз пригодится. Кроме того, девушки купили себе теплые вещи, и вот теперь у них осталось еще на недельку. Прикидывали и так и этак – ничего не получалось. И вдруг Лена хлопнула ладонью о край стола.

– Надька! Кажется, я знаю, кто нам поможет.

– Неужели опять пойдешь к тете Мане?

– А Валя?..

Надя вздохнула:

– Давай попробуем… Только бы нам опять в какую-нибудь неприятность не влипнуть.

Полет был долгий и тяжкий. Моторы монотонно гудели, а в круглых окошечках фюзеляжа могильная тьма. Сумеет ли штурман вслепую вывести самолет к тому месту, которое капитан Лялюшко утром отметил на карте крестиком?..

…Недели две назад Лену вызвали в штаб армии к приехавшему в их часть генерал-полковнику, молодому, полноватому человеку. Он подробно расспрашивал ее об Одессе, как будто хотел удостовериться в том, что она хорошо знает город. А потом стал расспрашивать, не боится ли она воды и умеет ли хорошо плавать. Ничего лишнего он не сказал, но Лена поняла: ее хотят забросить в Одессу с подводной лодки. Однако через несколько дней Лялюшко стал усиленно готовить их с Надей к прыжку с самолета.

Надя молчит, и Лена дотрагивается до ее плеча.

– Чего тебе? – отзывается Надя. Во тьме ее лица не видно. И дыхания из-за рокота моторов не слышно.

– О чем думаешь?

– Новую автобиографию зубрю!

Да, и у Лены теперь тоже другая биография. И фамилия не Бутенко, а Бондаренко. Елена Николаевна Бондаренко из Мариуполя.

И вот вчера утром, на последнем инструктаже, они поставили подписи под приказом, который предписывал им обосноваться в Одессе, проникнуть на работу в порт и передавать по радио сведения о выходе в море вражеских кораблей и транспортов, о всех грузах, которые поступают в порт и из него отправляются, о всех вновь прибывающих воинских частях, о танках и самолетах, а также о многом другом, что может представлять интерес для командования.

С того момента как ноги разведчиц коснутся земли и парашюты будут надежно спрятаны, они сразу же становятся двумя несчастными девушками, которые вынуждены были эвакуироваться из Мариуполя, так как к городу подходил фронт, и теперь пробираться в Одессу, в свой родной город, где родились. В этой придуманной Лялюшко легенде правдой было лишь то, что Лена действительно коренная одесситка, а Надя провела свое детство невдалеке от города.

И еще им были даны явки. Одна из них к Вале, девушке, работающей на железнодорожной товарной станции. Но связаться с ней можно лишь тогда, когда они обоснуются в Одессе.

…Что это? Звук моторов стал глуше. Самолет качнуло. Разворот?

– Надя, прилетели!

В глубине фюзеляжа приоткрылась дверь, и Лена услышала хрипловатый голос капитана Розина, который сопровождал их:

– Девушки, приготовиться!

Он быстро подошел к люку и распахнул его настежь. В кабину рванул порыв холодного ветра. К отверстию стеной прижалась черная, враждебная тьма, пробуравленная вспышками огня, словно мишень, пробитая пулеметной очередью…

– Да прыгайте же, наконец! – нетерпеливо приказал Розин, будто несколько раз повторял приказание и это ему уже надоело.

Надя поднялась и, тяжело покачиваясь, шагнула к люку. Нагнулась. Решив, что она хочет ему что-то сказать, Розин подался вперед. Но Надя тут же исчезла.

Теперь нельзя медлить ни секунды!

Вперед! Быстрее вперед! И Лена кинулась в бездну.

Ветер медленно сносит парашют в поле. Земля надвигается быстро, вот уже ее ощущают подошвы ног. Удар! Лена падает на бок, и тут же что-то с силой ударяет ей в лицо. Будь она проклята, эта ручная граната, привязанная к поясу! Хорошо, что зубы остались целы.

Лена перерезала стропы парашюта, и он опал, мертво распластавшись у ее ног.

Вдалеке взмахнул бледный луч прожектора, бестолково помотался по небу и, упав во тьму, погас.

Она вскочила на ноги, тихо свистнула. Прошла еще шагов двадцать, стараясь не удаляться от дерева, чтобы не потерять место, где оставлены вещи. Опять свистнула. И опять Надя не отозвалась…

Где она?.. А что если ветер отнес ее далеко в сторону и она бродит в нескольких километрах отсюда?!

И вдруг издалека – тихий ответный свист:

– Ф-фю!..

Из-за кустов показалась знакомая фигура с широкими, как у парня, плечами.

– Ну, у меня все в порядке! – деловито проговорила Надя. – У тебя ничего не побилось?

– Нет. А где твое снаряжение?

– Вот здесь, рядом. – Надя перевела дыхание. – Как здорово, что мы не потерялись!.. А где мы находимся, ты знаешь?

– Понятия не имею.

Надя помолчала.

– Придется ожидать рассвета.

Она скрылась в кустах, затрещали ветки, потом раздался ее приглушенный голос:

– Помоги мне!..

Они зарыли ее парашют.

Теперь нужно спрятать остальное снаряжение, зарыть его до того дня, когда, добравшись до Одессы, они найдут себе надежное пристанище, обоснуются в нем и смогут перенести туда радиостанцию.

Скоро тихий перестук лопаты умолк. Внимательно осмотрев место, чтобы запомнить его, девушки пошли к стоявшему посреди поля стогу и зарылись в сено.

Что же делать дальше? Идти, пока не рассветет, опасно. Может задержать патруль – люди, которые ночью ходят по дорогам, всегда подозрительны.

Надя в темноте нащупала Ленину ладонь и сунула в нее кусок шоколада.

– Заправляйся! Неизвестно, когда в следующий раз будем есть!

– Слушай! – вдруг прошептала Лена.

Послышался лошадиный топот, и невдалеке от них, через поле, проскакали вооруженные всадники.

Не их ли ищут? Появление самолета наверняка не осталось незамеченным.

Девушки лежали молча, прислушивались к каждому звуку.

Медленно занимался рассвет. Низкие тучи скрывали солнце. Но горизонт светлел, и на склонах дальнего холма стали проступать очертания большого села.

Наступал первый день новой жизни Лены и Нади, Елены Николаевны Бондаренко и Марии, сестры ее мужа. В официальном же приказе, отданном по разведотделу, они коротко и выразительно именовались – группа «Ада».

Две девушки в стареньких пальто, с узелками в руках медленно брели по утренней пустынной дороге. Обычные, ничем не приметные девушки. Идут, наверно, по своим делам из одной деревни в другую. По ночам ходить запрещено, вот они и задержались в пути, чтобы их не обвинили в том, что они нарушают комендантский час.

– Интересно, какое это село? – проговорила Надя. – А вдруг летчик ошибся? Тогда как?..

Лена промолчала. Действительно, село, куда они направлялись, казалось гораздо крупнее того, возле которого они должны были приземлиться и которое предварительно изучали по карте-километровке.

Из-за поворота дороги вдруг медленно выехала телега, запряженная парой лошадей. На месте возницы сидел румынский солдат. При виде девушек на его худощавом мальчишеском лице появилась озорная улыбка, он обернулся к другому солдату, который, примостившись на пустых ящиках, покуривал сигарету, и что-то сказал ему, показывая кнутом на Лену и Надю. Оба засмеялись.

Встреча с врагом!.. Совсем не такой ее представляла себе Лена. Парни как парни. Весело гогочут. А раз парни смеются, что ж остается делать девушкам? Надо улыбнуться в ответ. И Лена улыбается вознице.

Тихо поскрипывают колеса. Лошади старательно перебирают ногами. Солдаты поворачивают головы. Надо же получше рассмотреть девушек!

И вот телега совсем рядом.

– Гутен морген, фрейлейн! – весело взмахнул рукой румын.

– Гутен морген! – ответила Надя и приветливо улыбнулась.

– Гутен морген! – повторила Лена, стараясь подавить беспокойство.

Солдат, сидевший на ящиках, послал девушкам воздушный поцелуй и хлопнул по плечу возницу, показывая, какой это великолепный парень.

– Вот кино! – сказала Надя, когда телега проехала. – Первые женихи посватались!

– Сколько нам еще таких встретится, – вздохнула Лена.

Дорога, изгибаясь, спускалась к мостику, а потом круто поднималась к селу, где переходила в улицу с редкими, обнесенными разрушенными плетнями домами. Издалека село казалось пустынным, словно было всеми покинуто.

Девушки уже переходили мост, когда из ближайшей хаты вышли старик и старуха с ведрами. Они направились к колодцу, вырытому на краю дороги.

– Вот у этой тетки мы все и узнаем, – сказала Лена и быстро пошла вперед.

Услышав за собой шаги, старуха оглянулась и удивленно придержала ведро. Ей было уже далеко за семьдесят. Не одно поколение на ее веку сменилось в селе, из которого она никогда не выезжала. Она знала всех и в окрестных деревнях. Одного взгляда ее выцветших глаз было достаточно, чтобы признать в девушках чужих.

Заметив Лену, она что-то сказала старику, одетому в заплатанный пиджак неопределенного серого цвета и старые военные брюки. Узловатыми пальцами старик прицеплял ведро к крюку журавля, и, когда Лена подошла и встала рядом, он повернул к ней заросшее кустиками седых волос, морщинистое, с вечным крестьянским загаром лицо.

– Дедушка, дайте воды напиться! – попросила Лена.

Старик молча опустил ведро в колодец. Было слышно, как оно грохнулось вниз и как где-то глубоко чавкнула вода.

Стоя в сторонке, старуха рассматривала девушек.

– Уходите! – тихо сказала она, когда, придерживая ведро на краю колодца и нагнув его к себе, Лена стала жадно пить воду. – Уходите отсюда, в селе вас быстро заарестуют.

– А кто в селе? – спросила Надя, приглядываясь к разношерстной толпе, собравшейся метрах в ста от колодца, на которую сердито покрикивал солдат. Он просматривал документы у всех, кто проходил мимо, но почему-то не отпускал их, а задерживал.

– Румыны! – ответил старик, отбирая у Лены ведро. – Самолет ночью летел. Всполошились они! Говорят, где-то парашютистов сбросили. Всю ночь ходили с облавой и вот теперь строго проверяют.

– Ну, самолеты теперь везде летают, дедушка, – сказала Лена, оглядывая село, а сама раздумывала, как бы поскорее вернуться назад и обойти его стороной.

– Уходите! – повторила старуха. – За деревней балка. Там жандармов нет.

– А как называется ваше село?

– Свердлово.

Девушки озадаченно переглянулись. Свердлово?! Рассматривая в штабе карту, они видели это название в стороне от того пути, по которому им нужно было направиться после приземления, но им и в голову не пришло запомнить, где именно оно расположено.

– Там железная дорога близко?

– Близко, близко… Да уходите вы отсюда побыстрей! – сказала женщина и, поднявшись на крыльцо, скрылась в хате.

Но незаметно уйти было уже невозможно.

Отогнав задержанных поближе к хате, в которой, очевидно, располагалась «дежурка», солдат пристально рассматривал девушек. Высокий, с черным, давно не бритым лицом, поблескивая белыми зубами, он что-то весело говорил своему напарнику, рыжеватому, похожему на немца коренастому здоровяку, который небрежно придерживал ремень автомата, сползавшего с его плеча.

– Вылупили глаза, черти! – тихо выругалась Надя. – Ну, что будем делать?

– Придется идти!

Надя вздохнула и резким движением, в котором чувствовалось несколько наигранное бесстрашие, закинула узелок с вещами за спину.

Солдаты медленно двинулись им навстречу.

– Вуно зио![4] – проговорил высокий солдат с нашивками сержанта и шагнул им навстречу. В его движении не было ничего угрожающего.

Надя чуть отстала от Лены и незаметно выбросила в канаву последний кусок шоколада: русский шоколад может стать уликой против них. В это время второй солдат, коренастый и низкорослый, подкинул на плече сползший с него ремень автомата и вышел на середину дороги.

– Куда идете? – спросил он по-русски, и на его лице возникло выражение настороженности; он, видимо, не одобрял добродушного тона своего напарника.

– В Одессу, – ответила Лена.

– Откуда?

Девушки помолчали. Так хорошо придуманная легенда полетела к черту! Ошибка на каких-нибудь пятнадцать километров, и нужно все сочинять заново.

– Ну! – прикрикнул солдат. – Где паспорт?!

Он снял с плеча автомат, прислонил его к ноге, всем своим видом показывая, что не намерен торопиться, и протянул руку.

Короткие пальцы со следами въевшегося под ногти черного ружейного масла нетерпеливо шевелились.

– Сейчас, сейчас! – проговорила Лена, доставая из кармана паспорт. – Вот, пожалуйста!

Пальцы солдата выдернули паспорт из ее рук. Это резкое движение, казалось, уже предрешало все дальнейшее.

«Не отпустят!» – подумала Лена и взглянула на Надю, которая держала свой паспорт в руке, ожидая, когда его потребует солдат.

Это спокойное ожидание и Надин ленивый, чуть насмешливый взгляд невольно успокоили Лену. Ее паспорт теперь переходил из рук в руки. Оба солдата по очереди перелистывали его, придирчиво рассматривали печати и штампы.

– Откуда? – снова переспросил тот, что был ниже ростом.

– Из Мариуполя! – ответила Лена.

– Почему здесь идете?

– У меня больная тетка! – выпалила Надя.

На небритом лице солдата появилось сомнение. Он что-то сказал сержанту, и тот в ответ кивнул головой.

– Где пропуск?

– Вот он! – Лена протянула немецкий пропуск.

Солдат презрительно усмехнулся.

– Транснистрия принадлежит румынам. Где румынский пропуск?

– Нам дали только этот! – сказала Лена, удивленно взглянув на Надю; о том, что нужен еще и румынский пропуск, никто им не говорил.

– Где живете?

– Мы из Мариуполя!.. – проговорила Лена и протянула Надин пропуск в доказательство того, что у них одинаковые пропуска, и если румынских нет, то виноваты те, кто выдает их в Мариуполе.

Крепко зажав в руке документы, солдат решительно махнул рукой в сторону хаты, где стояли задержанные.

– Пошли туда! Вы арестованы.

– Дядечки! – жалобно воскликнула Лена. – Отпустите нас!.. Мы не знали!..

– Как же вы сюда попали? – снова недоверчиво спросил солдат.

И тут пришла на помощь до сих пор молчавшая Надя. Она, наконец, придумала версию, оправдывавшую их появление на дороге в Свердлово.

– Нас из Мариуполя вывезли в закрытой машине немецкие солдаты! Да у нас нигде и пропусков-то не спрашивали! – крикнула она и протянула руку, чтобы выхватить документы.

– Но, но! – угрожающе сказал солдат. – А где машина?

– Свернула к Светличному! Вон там мы вылезли, на развилке дорог!.. – Надя махнула рукой в сторону моста.

Солдат посмотрел туда, куда она показывала, и хотя никакой развилки не увидел, все же поддался горячей убежденности Нади.

– Дядечки, отпустите! – почувствовав колебание солдат, взмолилась Лена, вынула из кармана сорок марок и сунула их в руку коренастого.

Тот улыбнулся, пересчитал деньги и деловито сказал:

– Мало! Давай еще двадцать!..

Надя подала ему еще двадцать марок; солдаты поделили их между собой, и коренастый, с молчаливого одобрения своего сержанта, вернул девушкам документы.

– Идите и больше не попадайтесь! – грубовато сказал он.

Свободны!.. Девушки выбежали из села и спустились в балку, по которой им советовала идти старуха.

Ветер постепенно рассеивал тучи. Солнце припекало. И хотя ногам, привыкшим к тяжелым яловым сапогам, которые девушки носили в школе, было непривычно легко, однако ссохшиеся на вещевом складе туфли еще не разносились и стали постепенно натирать пятки.

Наконец Лена не выдержала, сбросила их и пошла босиком. Ее примеру вскоре последовала и Надя.

Они все шли и шли. Казалось, ветер уже доносит до них свежее дыхание моря. Одесса, наверно, близко. И хотя ее еще не видно, но указатели на немецком и румынском языках все чаще направляют свои острые стрелы в сторону города. Девушки стремились как можно дальше уйти от «точки», куда забросила их судьба в лице штурмана, а ведь он, наверно, вернувшись на базу, доложил, что задание выполнил, и чувствовал себя героем.

– Собака он, этот штурман! – выругалась Надя. – Вот вернемся, разыщу я его!..

Лена только головой покачала в ответ. Чего там думать о каком-то штурмане, когда впереди столько забот!

И все же им дьявольски повезло! Их нагнала подвода, груженная мешками с капустой. Хозяин в черной фуражке и пиджаке, из-под которого виднелась выцветшая солдатская гимнастерка, подслеповато оглядел девушек и подхлестнул вожжой лошадь.

– Но!..

Лошадь дернула головой, но шага не прибавила. Серые плешины покрывали ее старую спину. И хозяин тоже был немолод.

– Дедушка, разреши положить вещи, – попросила Надя, когда подвода поравнялась с нею.

– Какой я тебе дедушка?! – вдруг оскорбился хозяин, и его худощавое лицо с морщинами вокруг глаз неожиданно помолодело. – Я ведь недавно женился! – И он весело, с хрипотцой засмеялся. – Ну, кладите, так уж и быть!

Есть же на свете добрые люди! Сунув свои пальто и узелки между мешками, девушки наконец-то смогли расправить затекшие руки.

Теперь идти совсем легко. Скорее бы только добраться до Одессы. Там они купят чего-то поесть на деньги, которые у них остались. По правде говоря, Лена плохо представляла себе реальную ценность купюр, которые им вручили перед отлетом: серовато-зеленые оккупационные марки, желтоватые карбованцы, выпущенные немецкой администрацией на Украине, и свои, советские рубли. Судя по тому, что солдаты, забрав шестьдесят марок, посчитали эту плату за освобождение достаточной, деньги эти, очевидно, не малые. На сколько же времени хватит того, что у них осталось? Если придется везде платить, то через несколько дней, не успев устроиться на работу, они окажутся в самом бедственном положении…

Лена и Надя шагали по дороге уже несколько часов подряд. Хозяин рассказывал им об Одессе, о тамошних ценах. Он знал курсы всех имеющих в Транснистрии хождение денег. Украинские карбованцы, выпущенные местными властями, он считал простыми бумажками. Румынские оккупационные леи советовал брать, но предупреждал, что полной цены они не имеют. Вот немецкие марки – другое дело, на них все купишь!

– А советские? – спросила Лена.

Хозяин усмехнулся:

– Советские карбованцы умные люди припрятывают. Придет и их черед!

Навстречу им, по обочине дороги, шли румынские солдаты. Видимо, они шли из Одессы группами и в одиночку, с котомками за спиной, безоружные, и были похожи на демобилизованных, которые возвращались домой.

– Шатаются тут, – пробурчал хозяин, когда впереди появилась новая группа. Солдаты прошли совсем рядом с подводой; один из них, с черными, аккуратно подстриженными усами, задержался, сорвал с кочана капусты несколько листьев, картинным движением свернул их в трубку, засунул в рот и громко хрустнул.

Хозяин даже не оглянулся. Свяжешься с таким – вовсе без ничего останешься!..

– Куда это они идут? – спросила Лена.

– Да по деревням рыщут! Казенные вещички на продукты меняют и к себе домой посылают! У них небось немцы тоже все почистили. Люто они немцев ненавидят!

– А ведь они союзники! – сказала Надя.

– Эти союзнички друг друга на любом столбе повесят.

Случайное знакомство с девушками, прибившимися к нему по дороге, развязало старику язык. Дома, того и гляди, соседи донесут, а с этими скоро расставаться, можно пока душу отвести.

Солнце стало клониться к западу. Полевая дорога вдали втекала в шоссейную, прочерченную короткими линиями телеграфных столбов. Справа, в низине, виднелись дома, разбитые и потемневшие. Покинутые людьми, они напоминали чем-то старое, заброшенное кладбище.

– Одесса скоро! – сказал хозяин и покосился на девушек.

Лена поняла: он сомневается в том, есть ли у них документы. Ну что ж, можно ему их предъявить. Или не стоит испытывать больше судьбу – проститься с хозяином и попытаться проникнуть в город, обойдя заставу стороной.

Лена подошла к подводе вплотную, заглянула в нее, пошарила между мешками и вдруг вскрикнула:

– Стой!.. Стой!..

Хозяин испуганно натянул вожжи и обернулся.

– Чего там еще?

– Пальто мое пропало! – дрожащим голосом сказала Лена.

– Куда ему деваться? Посмотри получше между мешками, – посоветовал хозяин.

– Нету!..

– Не может быть, Ленка! – подбежала к ней Надя; ее сильные руки приподняли один мешок, другой, третий. – Где-то оно здесь. Просто завалилось! Я сама недавно его видела.

Но пальто исчезло. И – самое страшное – вместе с ним исчезли все документы; ведь Лена хранила их во внутреннем кармане пальто. И надо же было ей снять его по дороге! Лучше бы шла в пальто, изнемогая от жары.

«Дура! Растеряха!.. Какая из тебя разведчица?» – ругала себя Лена, еле сдерживая слезы. И вдруг еще больше всполошилась – вспомнила, что и Надины документы, торопясь скорее в путь, сунула вместе со своими, когда в Свердлове ей их отдал солдат.

– Куда же оно девалось? Кто его взял? – повторяла она дрожащим голосом. – Надино-то пальто цело!..

– Не иначе как стащил тот, что капустой хряпал! – сказал хозяин. – Никто другой и не подходил. Вот чертово отродье! Все воруют!..

– Что же теперь делать? – тяжкое ощущение непоправимой беды придавило Лену, и она, точно сразу потеряв силы, привалилась к телеге.

– Беги назад! – сказала Надя. – Далеко он уйти не успел. Не больше как километра два. Догонишь.

Сколько человек может вынести? Шагая по дороге, Лена мечтала только об одном: скорее бы добраться до Одессы. А там кинуться на первую попавшуюся скамейку и сидеть, сидеть, сколько захочется!..

А теперь она снова бежит по щербатой дороге, догоняя вразброд идущих солдат, и, поравнявшись с ними, испытующе оглядывает их мешки и свертки.

Высокие, низкие, толстые, тонкие, даже хромые, но среди них нет того, с подбритыми черными усами, которого она хорошо запомнила. Наверно, где-то свернул в сторону!.. Лена пыталась объяснить нескольким солдатам, напомнившим ей его попутчиков, кого она ищет, но те в ответ только мотали головой:

– Ну вынцеледжем!..[5]

Дорога, кусты, небо – все, что было вокруг, скрылось из ее глаз. Лена видела только руки солдат, которые могли держать ее пальто…

Никогда в жизни ей еще не приходилось испытывать такого острого, безнадежного отчаяния, как сейчас. Потерять все в момент, когда, казалось, цель уже достигнута! Оказаться в еще худшем положении, чем при проверке документов в деревне. Тогда можно было откупиться! А куда деваться без документов? Кто поверит в ту историю, которую девушки станут рассказывать?!

Лена остановилась только тогда, когда вдалеке показались знакомые домики Свердлова, а на пустынной дороге уже некого стало догонять.

Что же ей теперь остается делать? Возвратиться в то место, где закопана рация, и ночью передать в штаб о случившейся беде? Но для того, чтобы сфабриковать новые документы, потребуется немало времени. Да и кто их сюда доставит? Нет, нет! Это глупая мысль. Нужно самим искать выход…

Лена побрела назад, навстречу Наде. Сбитые ноги кровоточили, но она не чувствовала боли.

Лена не прошла и нескольких сот метров, как вдруг из-за поворота дороги показалась Надя. На ней было надето пальто, а в руках она несла узелки – свой и Ленин. Рядом с Надей шел румынский солдат. Лена узнала их утреннего знакомого. Да, конечно, это тот самый солдат, который взял у них деньги!

Лена перевела дыхание. Ведь он может подтвердить, что видел их документы! А это уже облегчит положение!

Когда Надя и румын приблизились, Лена услышала, что об этом у них как раз и идет речь. Надя убеждала солдата дать им справку о том, что у них были документы, но тот отмалчивался. Эта встреча, напоминавшая о его не совсем законной операции, ему, видимо, не очень нравилась.

Но девушки упрашивали его с такой горячностью, что он наконец согласился отвести их к коменданту и подтвердить тот факт, что сам проверял их документы.

Приближаясь к Свердлову, солдат прибавил шагу, ему не хотелось, чтобы встречные считали его как-то связанным с этими девушками, которые идут в одном с ним направлении.

– Что же будем говорить? – тихо спросила Надя у Лены.

– Повторяй одно и то же – едем из Мариуполя! А если будут допрашивать по одиночке и скажут, что я в чем-то призналась, не верь!

– И ты не верь! – проговорила Надя.

Казалось, еще совсем недавно худенькая белокурая девушка в детском саду купала детей, водила на прогулку крикливый ребячий выводок, и скажи ей тогда, что совсем скоро наступит день, когда она станет разведчицей и будет идти под конвоем вражеского солдата, а мысль ее будет напряженно работать в поисках выхода из почти безнадежного положения, она никогда бы не поверила…

«Да, но если в комендатуре начнут избивать, выдержит ли Надя?» – подумала Лена, но вслух этого не произнесла. О себе она не думала. Ей казалось, что у нее-то хватит и сил и воли пройти через все испытания. А кроме того, ее не покидала уверенность, что все должно обойтись счастливо. Почему? Она не смогла бы на это ответить. Наверно, потому, что она была еще в том возрасте, когда мысль о гибели кажется совершенно невозможной.

Это был первый румынский офицер, которого они увидели. Затянутый в мундир со многими разноцветными нашивками на груди, он стоял у сломанного забора, полный сознания собственного достоинства и картинной красоты.

Румынский офицер не шелохнулся, когда солдат, приблизившись, отдал ему честь. Только слабо, словно из последних сил, взмахнул рукой, но, не донеся до козырька фуражки, устало опустил ее вниз.

– В чем дело, Манолеску? – спросил он, видя, как две незнакомые девушки приостановились невдалеке. – Кто они? Ты проверял у них документы?

– Проверял, домнул лакотинент![6]

– Ласо[7]. Так что им надо?

Лена поняла, что это и есть комендант. Раздумывая о том, каких неприятностей можно ждать от этого до краев наполненного сознанием собственной власти офицера, девушки медленно направились к нему.

– Ну, что вы там топчетесь? – грубовато сказал он, довольно чисто произнося русские слова. – Вы откуда?

– Из Мариуполя, – ответила Лена, комкая в руках узелок. Офицер оглядел девушек критическим взглядом. Пестрые, мятые платья, спутанные ветром волосы вызвали ироническую улыбку.

Он коротко расспросил их об обстоятельствах дела. Манолеску подтвердил, что действительно утром проверял у них документы и они были в полном порядке.

– Так! – сказал офицер. – Очень нехорошо!

– Вы дадите нам справку? – робко спросила Лена.

– Я должен снять с вас допрос! – сказал он, недовольно взглянув на Манолеску, который, козырнув ему, бросил на девушек выразительный взгляд, как бы напоминая, что они теперь снова перед ним в долгу.

Когда Надя закончила свой рассказ, лейтенант на минуту отложил ручку, позвонил куда-то, долго по-румынски с кем-то объяснялся, а потом досадливым движением бросил трубку.

– Я пошлю вас в районную жандармерию, – сказал он, постучав пальцами по краю стола. – Вами будут заниматься там!

– А куда идти? – спросила Лена.

– В Кремидово. Там русский начальник жандармерии.

Начальником жандармерии Кремидова действительно оказался русский, по фамилии Левандовский.

Левандовский был не так уж глуп и понимал, что властью надо распоряжаться умело.

Заглядывая далеко вперед, он хотел на всякий случай иметь «чистые руки»: кто знает, как все повернется – война ведь еще не закончена.

– Ну, девчата, рассказывайте, что натворили, – благодушным тоном спросил он у Лены и Нади, когда девушки вошли к нему в кабинет. – Какие же вы, право, легкомысленные! В наше-то время потерять документы!..

Рассказывать во второй раз было уже легче. Слушал Левандовский задумчиво, морщил лоб, всем своим видом подчеркивая, что внимателен к каждому слову девушек.

– Ну так что ж вы хотите? – неожиданно прервал он Надю, которая повторяла все то, что уже сказала Лена. – Новые документы? С этим, девчата, придется пока подождать! Демьянчук! – вдруг крикнул он в приоткрытую дверь.

Тут же порог лениво переступил полицейский.

– Вот их, – Левандовский кивнул на девушек, – пока подержим. Есть у тебя работа?

– Есть, Николай Петрович! Патроны перебирать некому!

– Ну вот их и заставь!

У этого дня, казалось, не будет конца. Не наступит пора для отдыха, для покоя, для сна…

Когда Лена вслед за полицейским шла по коридору, она вдруг пошатнулась, силы оставили ее.

Но, на счастье девушек, полицейский взглянул в окно, за которым уже сгущались сумерки.

– Ну ладно! – сказал он. – Сегодня отдыхайте, а завтра с утра – за работу.

Он подошел к одной из запертых дверей, вставил в замок большой ключ, повернул его и отодвинул засов.

Едва дверь распахнулась, как из глубины просторной комнаты на них обрушился шум многих голосов.

Девушки невольно остановились на пороге. На полу и на сбитых из грубых досок нарах сидели цыганки в пестрых платьях, между ними бегали оборванные дети.

Старая, иссушенная годами долгих дорог цыганка бросилась к двери.

– Начальник! Начальник! Скажи Вонэ, что я здесь!..

– Ладно, скажу! Да входите же быстрей! – прикрикнул полицейский на девушек.

За их спинами грохнула дверь, стукнул засов.

Несколько минут Лена и Надя молча стояли посреди комнаты, держа в руках узелки, окруженные глазевшими на них детьми. Казалось, на нарах уже нет местечка, где бы они могли пристроиться.

– Идите сюда! – крикнула с верхних нар молодая цыганка, державшая на руках завернутого в дурно пахнущее тряпье младенца.

Надя поморщилась. Она готова была бы простоять вот так всю ночь, лишь бы не ложиться на эти нары, где наверняка кишмя кишат насекомые. Но ноги уже не держали девушек. И через несколько минут, забившись в самый угол верхних нар и подложив под головы свои узелки, они заснули тяжелым сном.

Утром их разбудил плач голодных детей. А в восемь утра, выпив по кружке ячменного кофе с куском хлеба, девушки уже стояли во дворе жандармерии, возле оружейного склада, перед вкопанным в землю, почерневшим от времени деревянным столом и тряпками перетирали винтовочные патроны, снимая с них ружейное масло.

Весь день прошел в работе. В обед их покормили. Полицай выловил из похлебки несколько кусков вываренного мяса – все богатство большого котла – и бросил в миски девушкам.

– Не дадим цыганам обжирать украинцев! – сказал он. – Рубайте, девчата! У вас ведь на неделю в складе работы хватит!

Из отдельных реплик, которыми перекидывались между собой полицаи, девушки поняли, что не позднее завтрашнего утра на станцию будут поданы платформы и цыган отправят в Одессу.

Ну хорошо, поработают Лена с Надей на этом складе еще с наделю. А что потом? Все равно их долго в жандармерии держать не смогут и отправят в Одессу. Так лучше пусть это будет быстрее! Ведь в Одессе случай может помочь им связаться с родственниками, с друзьями из подполья, адреса явок они прочно держат в памяти. Зачем прозябать в районной жандармерии, теряя время и надежды?

И две девушки ревут в полный голос, не обращая внимания на начальственные окрики и угрозы. Им все равно, что с ними сделают!

– Отправьте нас в Одессу!.. – кричат они сквозь рыдания.

Сначала Левандовский хотел запереть наступавших на него девиц в карцер. Потом понял, что этим ничего не добьется. Выйдя из карцера, они станут кричать еще громче. У него, конечно, есть средство заставить их замолчать, но стоят ли они того, чтобы он тратил на них свое время и нервы.

– Идиотки! – крикнул он во все горло, перекрывая их рев. – Я хотел вам добра. А раз вы сами этого просите – убирайтесь вместе с цыганами в Одессу. Но знайте: вас там будут судить! Судить как нарушителей границы Транснистрии…

И, сердитым рывком придвинув к себе лист бумаги, стал составлять акт о пропаже документов, время от времени уточняя у девушек детали, которые забыл. Наконец поставил подпись и подколол документ к листкам, присланным румынским офицером.

– Какие же вы дуры! – проговорил он, покачав головой. – Сами в петлю лезете!

На другое утро, едва рассвело, всех цыган подняли и вывели во двор. Впервые за несколько дней разлученные семьи опять соединились.

Табор снова стал табором. Цыгане смеялись, пели, радовались так, словно их впереди ожидала свобода, а не смерть. Женщины баюкали на руках спящих младенцев. Мужчины шептались со своими женами. Даже старуха, которая в камере все время кричала и плакала, теперь успокоилась. Она сидела рядом с седобородым стариком, которому можно было дать все сто лет.

А через неделю девушек судили за незаконный переход Буга, так как по оккупационным зонам Транснистрия считалась автономной. На счастье, ни следователь, ни судьи не усомнились в том, что подсудимые говорят правду.

Суд постановил: оштрафовать обеих по сто марок и административно выслать обратно через Буг. На другой день их отвезли в Тираспольский концентрационный лагерь, где предстояло ждать примерно сорок дней, пока наберется достаточно большая группа нарушителей. Снаряжать конвой ради двух девчонок администрация не хотела.

Что делать?.. Кто может помочь?

Судьба пришла к ним в образе немолодой медицинской сестры, которой они помогали бинтовать тяжелобольных и раненых. Ее совет был короток: заплатить лагерному писарю и поехать в Одессу, чтобы раздобыть документы о благонадежности.

Писарь, молодой румын с хитроватыми умными глазами, понял девушек с полуслова. Он не требовал денег вперед, но гарантировал себя на случай обмана.

– Все будет сделано, – сказал он. – Домнишуара[8] поедет в Одессу. Ее родственница останется заложницей. Ее расстреляют, если домнишуара сбежит.

И на следующий день Лена уже бродила по Одессе, с каждым часом впадая во все более глубокое отчаяние. Родственники, казалось, исчезли бесследно. В их квартирах жили посторонние люди, ничего не знавшие о своих предшественниках. Идти на явку она пока еще не имела права.

И вдруг, сидя на скамейке в пустынном сквере, уже совсем выбившись из сил, она вспомнила подругу своей матери по гимназии, жившую на Ризовской улице. Если эта старая женщина в Одессе, она поможет, как ей не помочь во имя той дружбы, которая многие десятилетия связывала их семьи?

Счастье надо выстрадать! Кому принадлежит эта сакраментальная фраза, Лена не знала. Но через час она уже пила горячий чай за столом в тесной комнате маминой подруги, а та, присев напротив, охала и вздыхала, слушая рассказ о том, какие несчастья довели до лагеря маленькую девочку, которую еще совсем недавно она носила на руках! История о том, что после вынужденной эвакуации из Мариуполя Лена решила вернуться в Одессу, не вызвала у нее никаких сомнений. Куда же еще деваться бедной девочке? Одесса ее родной город, и желание вернуться домой вполне естественно. Что касается украденных документов, то сейчас столько развелось жуликов – всего можно ожидать!

Перебрав в памяти всех знакомых, она остановила выбор на бывшем бухгалтере, который ныне стал чиновником при губернаторе.

– Он поможет! – сказала тетя Маня. – У него самого сын в Красной Армии. Он это скрывает, но я-то знаю!

А дальше все было как во сне. В условленное время у памятника Дюку Лена встретила немолодого человека с седыми висками, в крахмальной рубашке и сером котелке.

Губернаторский чиновник торопился на какое-то заседание. Он был подготовлен к тому, что от него требуется. И сразу повел ее к нотариусу.

Через полчаса Лена уже держала в руках бумагу с гербом, подписями и печатями. В документе, написанном круглым, четким бухгалтерским почерком, подтверждалось, что она коренная одесситка, а главное, губернаторский чиновник ручался за ее лояльность по отношению к властям.

Но где взять денег, чтобы расплатиться с писарем? Те, что у них с собой были, давно отобраны. Тете Мане самой едва хватает средств, чтобы как-нибудь прожить.

Срок отпуска кончался, и Лена решила не рисковать. Писарь получил в награду двое ручных часов – единственное их богатство. Он не был формалистом и, поняв, что большего с них не взять, выписал отпускные документы для обеих.

Тетя Маня снова оказалась на высоте. Она их приютила и энергично взялась за хлопоты. Теперь их надо было прописать. Связи ее казались безграничными. Она познакомила девушек с заместителем начальника районной жандармерии Крицуленко, и они три дня, не разгибая спины, прибирали его неуютную холостяцкую квартиру, стирали и утюжили.

Видя, как волшебно меняется его логово, к которому давно не притрагивалась женская рука, Крицуленко, тучный стареющий человек со склеротическим румянцем на щеках, не остался в долгу. Услужливые девушки, с такой охотой взявшиеся облегчить его жизнь, получили прописку в Одессе.

А еще через несколько дней они уже стали обладательницами собственной комнаты в тринадцатой квартире дома номер восемь по Градоначальнической улице.

А вскоре и рация уже лежала в корзине под старой железной кроватью. Но на это было потрачено и много сил, и много так нужных им денег…

Удивительны одесские дворы! Они никак не вяжутся с европейской строгостью фасадов. Но, собственно, с дворов и начинается подлинная Одесса. Террасы, увитые диким виноградом, балконы, стоя на которых громко переговариваются женщины. Здесь обсуждаются все дела, и каждый новый человек сразу же вызывает любопытные взгляды.

Лена почувствовала себя счастливой, когда, войдя во двор, увидела, что террасы пусты. Квартиру под номером двадцать шесть разыскала на втором этаже и негромко постучала. В окне рядом с дверью приподнялась занавеска. На старческие, скрюченные пальцы упал луч солнца. В глубине комнаты что-то стукнуло, но никто не появлялся. Лена постучала еще раз.

– Кто там? – послышался глухой голос.

– Я к Вале.

Старуха, открывшая дверь, казалась взволнованной.

– Вали нет дома, – сказала старуха, торопливо прикрывая дверь. – Она на работе.

– Когда придет?

Старуха отошла к столу, настороженным движением поправила очки.

– А вы кто? – спросила она. – С каким делом?

– Меня зовут Шура!

– Шура? – переспросила старуха и вдруг злым движением отбросила от стола кошку: – Пошла прочь! Не знаю у Вали такой знакомой…

– Она по-прежнему работает на железной дороге? – спросила Лена. Это единственное, что она знала о Вале.

– Да, на товарной! – сказала старуха. – Ну и ступайте к ней туда.

Как только Лена вышла, за ее спиной яростно грохнул крюк.

Дома решили: вечером не рисковать, а отправиться к дому Вали утром, до того, как она пойдет на работу, и подождать у ворот. Подойти внезапно.

Без четверти семь Лена уже стояла невдалеке от ворот, стараясь, чтобы ее не было видно из глубины двора.

Больше часа рассматривала убогую витрину булочной. Подошел полицейский, потоптался рядом, но, решив, что бедно одетая девушка, наверно, ожидает начала торговли, завернул за угол.

Но вот послышалось быстрое цоканье каблуков, и из ворот вышла тщательно одетая, довольно красивая женщина лет двадцати пяти. По тому, как она пристально, с затаенным испугом взглянула на Лену и, словно споткнувшись, на миг остановилась, а затем ускорила шаг, Лена поняла, что это и есть Валя, хотя она и мало походила на ту, которая смотрела с фотографии, хранящейся в разведотделе.

Когда женщина завернула за угол, Лена быстро дотронулась до ее руки.

– Дина просила, чтобы вы вернули ей немецкий словарь!

Женщина испуганно отшатнулась, и Лена заметила, как дрогнули уголки ее неровно накрашенного рта. Видимо, она не совсем точно помнила отзыв, в ее темных глазах возникло выражение беспокойной напряженности. Медленно выговаривая слова, точно ученица, которая не уверена в своих знаниях, она ответила:

– Словарь… Словарь… У Жеки. Я сегодня там буду. Захвачу. И завтра…

Лена не дослушала ее.

– Здравствуй, Валя! Нам нужно поговорить.

– Это ты Шура?

– Да, я Шура.

– Я сразу поняла… Ты очень напугала мать. Пришла, говорит, какая-то незнакомая девушка, все кругом оглядывала…

Лена улыбнулась:

– Твоя мама, видно, женщина пуганая.

– Да, она у меня все так тяжело переживает.

Лена сразу же перешла к делу.

– Ты будешь действовать со мной. Давай условимся о встречах.

– Что я должна делать?

– Регулярно сообщай о движении немецких эшелонов, куда они направляются и что везут, считай автомашины и танки.

Дошли до следующего квартала. Завернув за угол, Валя остановилась.

– Знаешь что, я вряд ли буду тебе полезна, – торопливо сказала она, – нам будет трудно встречаться. Я ведь работаю в две смены.

Лена выдержала ее напряженный взгляд.

– Тогда будем встречаться рано утром, до работы.

– Ах, боже ты мой! Зачем же тебе старые сведения за прошлые сутки?

Лена видела, как она мечется. Ей, видимо, хотелось только одного: чтобы ее оставили в покое. Расписка в разведотделе, когда-то данные обязательства казались ей теперь чем-то нереальным, оставшимся в той, уже далекой для нее жизни, в возвращение которой она не верила.

– Погоди, ведь завтра суббота? Сколько у тебя смен? – жестко спросила Лена.

– По субботам… Одна! Но, прости, я тороплюсь!..

– Вот и прекрасно, – в Лене накипала ответная злость. – Ровно в шесть вечера жду тебя у входа в Александровский сад. И не опаздывай!

На другой день без пяти шесть она подошла к входу в сад. Большая афиша сообщала, что в кино «Акса» демонстрируется фильм «Счастье прежде всего», а в кино «Норд» – боевик «Розы в Тирасполе».

Валя не пришла, и Лена еще раз поняла, что с третьим участником группы им с Надей не повезло. Пора самой устраиваться на работу. Но не на любую, а на такую, которая бы позволила проникнуть в порт.

Лена прошла по Дерибасовской, спустилась под виадук и через несколько минут уже стояла перед широкими железными воротами порта, которые охраняли двое вооруженных румынских моряков. Один из них, яростно жестикулируя, пытался что-то объяснить шоферу застрявшей в воротах грузовой машины. Другой же стоял в сторонке, поигрывал автоматом, посмеивался и явно наслаждался этой сценкой.

Шофер, наконец, справился с неполадкой в моторе, и машина, обдав Лену зловонием выхлопных газов, исчезла за поворотом. Пока часовой неторопливо закрывал ворота, Лена успела рассмотреть в глубине порта штабеля ящиков и бочек, а за ними прикрытые брезентом новенькие орудия. Да, многое можно увидеть и понять, если попасть сюда, пусть даже уборщицей…

Долго она будет так стоять? «Смелее, Ленка, смелее», – подбодрила она сама себя и, сойдя с тротуара, направилась калитке рядом с воротами, куда, как она видела, входили портовики. Часовой, только что споривший с шофером, преградил ей путь, но Лена так невозмутимо и уверенно объяснила, что поступила на работу и идет за пропуском, что он невольно отступил в сторону.

В отделе приема на работу ее ожидало разочарование. Добродушный толстяк в белом пиджаке любезно объяснил, что сейчас в рабочей силе порт не нуждается.

Огорченная, она вышла в коридор и остановилась, раздумывая, как быть дальше. В конце коридора, у входной двери, стоял невысокий худощавый и немолодой уже человек в морской форме. Он неторопливо курил, видимо, кого-то ожидая. По мере того как Лена к нему приближалась, он все более пристально рассматривал ее стираное ситцевое платье, стоптанные туфли. В этой тоненькой белокурой девушке, с достоинством шагающей по длинному полутемному коридору, что-то, видимо, привлекло его внимание. Когда она поравнялась с ним, он вдруг спросил:

– Наниматься приходила?

– Да! – вздохнула Лена.

– Ну и как, в капитаны не берут?

– Даже в уборщицы…

– В большие чины захотела!

Лена уже вышла из двери на крыльцо, но моряк снова остановил ее:

– Кем раньше работала?

– Учительницей! – ответила Лена. Как это у нее вырвалось, она и сама не понимала.

– Учительницей? – Он снова оглядел ее, на этот раз недоверчиво. – Где же?

Лена почувствовала, как уверенность оставляет ее.

– В Мариуполе. Вообще-то я одесситка, но была там в эвакуации, – сказала она, стараясь поскорее уйти от этого странного человека, который привязался к ней с вопросами.

Но он пошел следом за ней.

– Так что же ты не обратишься в школу?

– Ну что вы! В Одессе устроиться в школу невозможно. Я ищу любую работу.

– А родители тебе не помогают?

– У меня никого нет.

Он допрашивал ее дотошно, но в его тоне была доброжелательность, и это заставляло Лену ему отвечать, к тому же, судя по морской форме, он работал в порту, и такое знакомство могло оказаться полезным.

– Как тебя зовут?

– Лена Бутенко.

– Почему же ты убежала из Мариуполя?

– Я не убежала. К городу подходил фронт, и жителям приказали эвакуироваться. А я одесситка. Куда же мне было деваться, приехала в Одессу.

– Тебя здесь уже прописали?

– Да, конечно, – и она протянула ему паспорт.

Он долго и внимательно разглядывал ее фотографию, словно хотел удостовериться, не приклеена ли она к чужому паспорту.

– Ты видать, девушка энергичная, – сказал он наконец, – могу тебе помочь. Я инженер, зовут меня Александр Васильевич, фамилия – Ткачевич, – и после небольшой паузы добавил: – В уборщицы пойдешь?

– Пойду, – с готовностью сказала Лена.

– Есть у меня еще одна должность. Рассыльной в диспетчерскую…

– Пойду! – радостно повторила Лена. Счастливая случайность! Она мгновенно представила себе, как на законном основании, не вызывая ни у кого подозрений, с пакетами в руках ходит по всему порту, – что может быть лучше?!

– Но с этим придется подождать, – закончил Ткачевич. – Одна старуха работает, но, наверно, скоро не выдержит. От беготни совсем разваливается. Придется тебе пока немного с метлой походить.

С моря дул легкий ветер, шелестя верхушками платанов, на которых кое-где еще сохранились листья. В толстой коре этих деревьев еще со времен гражданской войны застряло немало осколков от снарядов и бомб. Но, несмотря на раны войны, весной они вновь распускаются, и кроны их, соединяясь, образуют тенистые арки.

Много есть в Одессе таких мест, которые хранят воспоминания о Ленином детстве. Вот на этом углу, совсем еще маленькой, она уронила на тротуар земляничное мороженое. Какое это было горе! Мать ей купила другую порцию, но та, которая упала, казалась Лене холодней и слаще; она плакала и долго не могла успокоиться. А вон в том высоком доме с колоннами она выступала на сцене, танцевала с другими ребятами, ей аплодировали, и после концерта директор Дома культуры подарил ей куклу с закрывающимися глазами. Она смутилась, потому что уже считала себя большой и в куклы не играла, но подарок взяла и чувствовала себя счастливой.

Лена свернула на улицу Пастера и замедлила шаг. Можно не торопиться в такой солнечный денек. Тем более что у нее хорошее настроение и она с удовольствием и облегчением думает о том, что наконец сделан первый важный шаг к поставленной цели.

Через два дня Лена уже получила пропуск в порт, на котором было написано, что она является служащей «Кригсмарине Зеетранспортштелле», что в переводе с немецкого означало «Управление военно-морских перевозок».

Ее обязанности были не столь сложны, сколь утомительны. С раннего утра и до вечера в бригаде чернорабочих она подметала склады, помогала грузить зерно, убирала и мыла полы в конторе управления.

Одесский порт раскинулся вдоль залива на много километров. Отступая, советские войска его почти не разрушили, надеясь вскоре вернуться.

Заняв Одессу, гитлеровские власти отдали приказ всем портовикам приступить к своим обязанностям. Но большинство портовиков эвакуировались и ушли с армией. Немцам пришлось набирать новый штат.

Портом теперь распоряжался Попеску. На все важные посты он поставил прибывших с ним специалистов и тех из русских, кто проявил желание служить под его начальством. Среди них был инженер Ткачевич. Он вскоре пошел на повышение, его репутация казалась Попеску безукоризненной. Тем более что Ткачевич представил неопровержимые доказательства того, что в годы гражданской войны служил офицером у Врангеля, преследовался за это советской властью и, естественно, при первой же возможности перешел на сторону новой власти.

Ткачевич был строг с подчиненными и проявлял должное рвение в выполнении приказов начальства. И теперь, когда Лена издали видела его то на одном, то на другом причале, он казался ей важным и недоступным.

И все же, изредка встречаясь с ним, – это обычно случалось в те дни, когда она убирала контору управления, – она всегда улыбалась ему как старому знакомому, а он, суховато кивнув, проходил мимо. Свое обещание перевести ее на другую, более легкую работу он словно забыл, ей было неудобно ему напоминать. Ведь он и так много для нее сделал.

Однажды, это было на третий или на четвертый день ее работы в порту, Лена вернулась домой особенно усталая и раздраженная.

– Что случилось? – спросила Надя. – Устала?

Лена досадливо наморщила лоб.

– Ах Надька! В порту столько возможностей, а я хожу как дура! Ни немецкого языка не знаю, ни румынского! Что вокруг говорят, не понимаю! А как много важного можно было бы узнать!..

– Да будет тебе психовать, – старалась успокоить ее Надя. – Ты и так сумеешь. А я сегодня радио слушала!

– Ну, что там говорили? – спросила Лена, несколько успокаиваясь.

– Наши уже к Херсону подходят.

– Теперь все понятно!

– Что понятно?

– Понятно, откуда в порту столько появилось раненых немцев и румын. Их грузят на корабли. Будут эвакуировать. А сегодня утром пришли транспорты с войсками. Разгружаются…

Лена обедала, а Надя сидела напротив нее, подперев ладонями щеки, и рассматривала ее покрасневшие, в ссадинах руки.

– Чего ты сегодня такая сердитая? – спросила она.

– Мне кажется, Надька, нам вдвоем с тобой не справиться.

– Неужели ты Вальку в покое оставишь?

– Нам в порту люди нужны. Приглядываюсь ко всем, думаю, с кем бы поговорить начистоту. Подсяду к человеку, и кажется, вот только намекну ему, и он меня поймет, а заговорить – душа не пускает!

– Провала боишься?

– Да разве дело во мне самой! Неохота помереть, ничего не успев сделать.

Приказ, который девушки получили накануне вылета, предписывал им на месте подобрать себе помощников. Первая же встреча с Валей показала, как это бесконечно сложно. Тысячи людей вокруг, и наверняка кто-то только и ждет нужного слова, но как этого человека найти?

Лена долго присматривалась к своему бригадиру Марии Афанасьевне, старой женщине с крепкими и сильными руками. Однажды в перерыве, когда Лена присела на ящик рядом с Марией Афанасьевной, та медленно оглядела порт и задумчиво проговорила:

– Всю Россию нашими руками вывозят! И заводы, и продукты. А мы смотрим! Ах, не люди мы – человеки!.. – И замолчала, крепко сжав тонкие губы.

И Лена с ней заговорила. Начала издалека. Мария Афанасьевна внимательно слушала ее, стараясь понять, к чему клонит эта маленькая худощавая девушка.

Поощренная молчанием, Лена все ближе и ближе подходила к своей цели. Нужно бороться. И есть люди, которые знают, что надо делать. Если только Мария Афанасьевна хочет…

– Подумаю! – уклончиво ответила ей Мария Афанасьевна. – Подумаю. Ты больше мне ничего не говори. Коли решу, сама тебе скажу. – И, поднявшись с ящика, ушла, оставив Лену в растерянности.

Ни на другой день, ни на третий она ответа не дала и делала вид, что Лену почти не замечает. Эта отчужденность вызвала у девушки тревогу. Работая, она исподволь наблюдала за бригадиршей, стараясь понять, просто ли Мария Афанасьевна избегает опасного общения или настроена к ней враждебно.

Прошло еще несколько дней. Однажды Лена с утра работала на небольшом складе, пересыпала лопатой зерно, чтобы оно не «горело». Примостив свое грузное тело на опрокинутый ящик и орудуя большой иглой, Мария Афанасьевна неподалеку от нее чинила мешки. Пахло прелью, и трудно дышалось от мелкой пыли. До перерыва оставалось еще минут сорок, как вдруг в глубине склада гулко загремела железная дверь, стремительно деловой походкой вошел инженер Ткачевич.

Ткачевич подошел к Марии Афанасьевне и, низко наклонившись, о чем-то ее спросил; она утвердительно кивнула и головой показала в сторону Лены.

Ткачевич поманил ее пальцем к себе, она, не торопясь, воткнула лопату в зерно и пошла к нему.

– Я тебя перевожу на другую работу, в экспедицию, – сказал он. – Завтра с утра приходи в управление. – И быстро зашагал к двери.

Лена глубоко вздохнула. Пронесло!.. Значит, Мария Афанасьевна никакая не доносчица. Просто она по каким-то своим соображениям не принимает ее предложения.

Работа рассыльной дала Лене неограниченные возможности для выполнения задания, но все же сложнейший механизм порта требовал тщательного изучения.

Настало шестое ноября. Лена вернулась в тот день домой к двум часам, когда они должны были выйти в эфир. Крепко заперев дверь комнаты, Надя вытащила рацию из-под тумбочки.

Тексты первых передач были написаны еще накануне вечером по данным Надиных наблюдений.

Первая радиограмма сообщала:

«С четвертого ноября начала передвигаться в Аккерман шестая румынская дивизия тчк Армия пешком тчк Лошади, вооружение эшелонами тчк Улицы забиты военными машинами тчк Лично».

По поводу второй радиограммы девушки немного поспорили. Лена сомневалась, можно ли верить тому, что говорится на Привозе. Но Надя упрямо твердила: «Рыбаки придумывать не станут».

В результате она победила. И следующая радиограмма гласила:

«Побережье моря заминировано тчк Со слов населения тчк».

Вторая фраза была вставлена по настоянию Лены.

Антенна включена, тонкие провода батарей зажаты клеммами. И снова отчужденное лицо Нади, с обеих сторон сжатое черными дисками телефонов.

– Ну как, слышишь?.. – то и дело нетерпеливо спрашивала Лена.

Надя в ответ только чуть качала головой. И вдруг по внутреннему свету, вспыхнувшему в глубине ее глаз, Лена поняла: связь есть!

Негромкий дробный стук заполнил комнату. Рука Нади словно слилась с ключом: Тук-тук!.. Тук-тук!.. И через три минуты все кончено. Щелчок. Надя перешла на прием и стала записывать ответ штаба.

Начальник разведотдела поздравлял их с годовщиной Октябрьской революции и с благополучным устройством.

«Все внимание перевозкам. Особенно порт. Легализируйтесь. Соблюдайте конспирацию. Желаю успеха».

Первая радиограмма из дома! В приподнятом настроении девушки быстро разобрали установку, рассовали все части по своим местам и сели пить чай.

С этого дня у них исчезло то чувство отрешенности, которое все время владело ими и обеим портило настроение. О них помнят, немедленно откликаются на каждый их вызов, а главное – ждут их сообщений!

Молоденькая экспедиторша работала с величайшей добросовестностью и неутомимо таскала пакеты из одного конца порта в другой. Внимательный взгляд, конечно, мог бы заметить, что она подолгу стоит у причалов, которые находятся в стороне от ее служебных маршрутов. Но в сутолоке порта, в непрерывном движении машин и людей можно ли уследить за одним человеком, если он к тому же не вызывает никаких подозрений?

К тем сведениям, которые приносила Лена, Надя добавляла свои. Ей пришлось делать то, чем должна была заниматься Валя. Несколько дней подряд она провела в районе товарной станции и установила, что туда прибыла германская моторизованная дивизия с тысячью автомашин и шестью вагонами артиллерии.

Теперь Надя передавала радиограммы дважды в день.

Однажды Лена, дежурившая у окна, чтобы предупредить об опасности, заметила пеленгатор, который показался из-за дальнего угла. Надя тут же на полуслове оборвала передачу. Машина медленно проехала под их окнами и удалилась.

После этого девушки сделали на два дня перерыв, а потом стали вновь действовать с прежней энергией.

Почти каждый день в «Зеетранспортштелле» чрезвычайное происшествие. То чья-то невидимая рука сотрет с поданной к причалу баржи надпись «хлеб» и напишет «горох», а потом, когда ее загрузят горохом, окажется, что гороха мало, баржа на четверть не загружена, а догружать ее зерном невозможно – оно смешается с горохом. Отправлять же незагруженную баржу нельзя, и сам черт не решит, что теперь с ней делать. То каким-то странным образом из полной цистерны на землю выльется керосин, то на складах возникнут пожары, и самое удивительное в том, что пламя охватывает их именно тогда, когда на постах стоят немецкие часовые, а все двери тщательно заперты и опломбированы.

Попеску усилил охрану. Гестапо арестовало нескольких рабочих и инженеров, чехи и поляки были взяты под особый контроль, но количество диверсий не уменьшалось.

Лена всматривалась в лица встречавшихся ей в порту людей. Как бы хорошо напасть на след подпольной организации, которая, по ее предположению, действовала в порту! Однако, как Лена ни старалась, ей это не удавалось. И она мучилась оттого, что рядом с ней происходят большие дела, а она бродит как слепая и не может найти тех, которые могли бы стать настоящими друзьями и соучастниками в работе.

Однажды она задала себе вопрос: кто же в порту имеет наиболее свободный доступ к кораблям, складам и грузам? И сама ответила: конечно же, грузчики! Так не следует ли среди них поискать тех, кто ей нужен?..

На следующее утро Лену послали на один из причалов помогать в погрузке. Капитан баржи торопился выйти в море: на другой день два немецких военных корабля должны были отплыть в том же направлении, и он рассчитывал на их прикрытие, поэтому всех, кого можно, мобилизовали на погрузку.

Грузчики бросали мешки с зерном на широкую ладонь стоявших на причале амбарных весов. И после того как молодой худощавый паренек Миша Ильянков, точными движениями кинув на противовес двухпудовые диски гирь, определял, сколько килограммов тянут мешки, грузчики вскидывали их на спины и, сутулясь, устремлялись по длинным сходням вверх, к борту баржи. Мешки шлепались на палубу у самого края трюма. Дежурный матрос большим острым ножом вспарывал верхний шов каждого мешка, после чего грузчик, придерживая мешок за нижние углы, опрокидывал его вниз. Вспыхнув в солнечном луче, струя зерна исчезала во мгле ненасытного трюма.

Возвращаясь за новой кладью, грузчики пробегали мимо Лены, стоявшей рядом с весами, и кидали ей пустые мешки, а она, аккуратно расправив, складывала их в стопку.

Пока грузчики, взвесив мешки, перетаскивали их с весов на баржу, у Миши с Леной возникала короткая передышка и они успевали переброситься несколькими словами. Знали они друг друга еще раньше, но до сегодняшнего дня никогда вместе не работали.

Миша был так худ, что его рубашка казалась натянутой прямо на ребра. Но лицо с морским блестящим загаром всегда было весело, темные глаза смотрели с затаенной улыбкой, словно Миша знал что-то смешное, но другим не говорил.

Когда наступил час обеда, Лена присела на стопку мешков, зябко кутаясь в старенькую ватную куртку. Стоял сумрачный, непроглядно-серый день, вконец испорченный ссорой с Надей.

Миша сел неподалеку от Лены. Вытащил из кармана бумажный сверток, разметал рукавом на площадке весов просыпанное зерно, разломил пополам кусок хлеба и придвинул свое богатство поближе к Лене.

– На, заправляйся!

– Не хочу, – ответила Лена. Ей действительно не хотелось есть.

– Пожалеешь, – усмехнулся Миша и вонзил зубы в хлеб с таким аппетитом, что Лена невольно улыбнулась.

– Аппетит у тебя как у молодого волка. А в чем душа держится, непонятно!

– О, ты меня еще не знаешь! Хочешь, двухпудовую гирю на баржу заброшу?!

Лена засмеялась.

– Не надо. Еще воздушную тревогу устроишь. Капитан подумает, что его бомбят!

Вдалеке, мимо разрушенного маяка, медленно, как тени, проползали в открытое море два корабля. Один двухтрубный, глубоко осевший в воду, с пулеметами, торчавшими из его стальных башен; а за ним маленький, с низкой трубой, из которой стлался дымок.

– Кит и китенок! – сказала Лена.

– А как по-твоему, к какому классу этот двухтрубный относится? – спросил Миша тоном экзаменатора.

Лена, конечно, знала, что это всего лишь транспорт, хоть и вооруженный пулеметами, но решила свои знания не показывать.

– Крейсер!

– Ого! Ну а китенок? Что за боевая единица?

– Минный катер!

– Эх ты! И терминологии-то морской не нюхала! Крейсеры тебе мерещатся, а военный транспорт не узнала! А китенок твой – обыкновенный портовый буксир!

Лена про себя усмехнулась. Чего ей с ним пикироваться?!

– Лена, – сказал он вдруг, – одолжи мне двадцать марок!

Просьба была столь внезапна и произнесена была с такой непосредственностью, что Лена, даже не успев подумать о катастрофических последствиях для собственного бюджета, которые может вызвать ее щедрость, вынула из кармана паспорт, в котором лежали деньги, и отсчитала двадцать марок.

Миша поблагодарил ее, но почему-то пристально поглядел на потрепанную обложку паспорта из толстого коричневого картона с аляповатой надписью «Записная книжка» и выдавленной пятиконечной звездой. До войны такие книжки продавались в военторге. Лена нашла ее на подоконнике у глухой соседки, оторвала переплет и сделала из него обложку.

Эта обложка, сохранившаяся странным образом, несмотря на беды и потрясения в жизни ее владелицы, навела Мишу на некоторые мысли. Он вдруг замолчал, и взгляд его темных глаз стал беспокоен. Его плечи, и без того острые, вдруг обострились еще больше от того, что он уперся руками в край тоски, и так сидел, отчужденно глядя перед собой.

Что произошло? Безотчетно, но до боли ощутимо Лена поняла: маленький, еще совсем хрупкий мостик, который, казалось, уже соединяет их, рушится.

Сцепив на коленях руки, она изучала его лицо, искала нужные слова, не находила их – и с ужасом понимала, что каждое мгновение все больше отдаляет их друг от друга, и если молчание продлится еще немного, то отчужденность станет необратимой.

– Миша, что случилось? – наконец спросила она, совершив над собой мучительное усилие.

– Ты пленная? – вдруг тихо спросил он и замолчал, испытующе глядя ей в глаза.

Что ответить? Она ожидала чего угодно, но не этого вопроса, заданного в упор. Почему это так для него важно?

– Тебя в Крыму взяли? – спросил он, не сводя с ее лица пытливого, тревожного взгляда.

– В Крыму, – сказала Лена.

– Под Керчью?

– Да, – прошептала она, боясь, что он спросит ее еще о чем-нибудь, что могут знать только те, кто действительно был под Керчью, и тогда он сразу поймает ее на лжи.

– Хорошо, – он обвел языком сухие губы. – Хорошо… Я тебе все о себе скажу. Ты меня не выдашь?

– Миша!

– Я понимаю, – быстро проговорил он. – Все так трудно! Мы все ходим в потемках. И ты, и я… Я устал бояться людей. Я хочу тебе верить. Хочу! – Он нагнулся к ее уху. – Я тоже пленный… Но этого здесь никто не знает.

– Ты скрыл!

– Да. Я был разведчиком… Прохладную знаешь? На Северном Кавказе. Мы там попали в окружение.

Он замолчал и отодвинулся на край доски. Что он от нее хочет? Ответной исповеди?.. Душевная броня, которая до сих пор обороняла ее от опасности, стала вдруг плавиться. Нет, нет, нельзя доверяться минутной слабости человека.

– Выжили мы с тобой, а что толку! – вдруг зло сказал он. – Под немцами ходим. Прячемся… И даже сердцем боимся прислониться друг к другу.

Лена помолчала. Теперь она понимала, что каждое произнесенное ею слово должно быть точным. Но какие это должны быть слова?

– Миша, – спросила она, – а где у тебя мать?

– В Одессе.

– И она все знает?!

– Да. Все знает. И каждый вечер с тревогой ждет: вернусь ли?

Нет, так не может говорить человек, который лжет. Но как трудно сказать о том, что должна сказать! Именно сейчас, в эту минуту. Если она ее упустит, то навсегда потеряет на это право.

– А ты не думаешь, Миша, что многое зависит от тебя?

Он покачал головой и усмехнулся.

– Ты хочешь, чтобы я боролся в одиночку? Чтобы меня тут же схватили и повесили на Приморском бульваре?

– Что же ты хочешь?

Он глубоко вздохнул.

– Что я хочу? Найти правильных людей, вот что, Леночка, я хочу…

– И что бы ты стал тогда делать?

Он поднялся. Засунул руки в карманы.

– Давай-ка, Ленка, работать…

К ним уже подходили другие грузчики. Обеденный перерыв кончился. До вечера они не обмолвились больше ни одним словом.

Возвращаясь домой, Лена думала: как ей теперь быть с Надей? Разговор с Мишей на причале требовал тщательного обсуждения. Она в конце концов просто не имеет права принимать самостоятельное решение. Миша как будто был искренен, но где гарантия, что в последний момент не испугается, как было с Марией Афанасьевной?

Когда Лена вошла, обед уже ждал ее на столе. Примостившись на кровати, Надя читала «Молву»[9]. Глаза их встретились, и Лена поняла, что Надя тоже переживает.

– Ну ладно, дуреха, – присаживаясь к столу, примирительно сказала Лена. – Хватит нам ссориться. Слушай, есть важные новости!..

Она подошла к окну и долго смотрела на вечернюю улицу.

– Надя! – проговорила она. – Надя, я доверилась одному человеку. Но я его почти не знаю. Почти не знаю…

Надя бросила газету, поднялась с кровати и сунула ноги в разношенные туфли.

– Кто этот человек?

– Один парень. Работает у нас весовщиком.

– Как его зовут?

– Миша. Говорит, что пленный…

– Сам в этом признался?!

– Да. Я, говорит, тебе доверяю. Уверен, что не предашь… И еще сказал, что хочет найти верных людей.

– Ну, а ты? Что ты ему сказала?

– Я спросила, что он будет делать, если найдет их.

– Больше ничего не сказала?

– Нет, больше ничего.

– А он?

– В том-то и дело, что он ничего не ответил…

Не притронувшись к еде, Лена свалилась на кровать и сразу же заснула. Но сон ее был прерывист. Временами она широко открывала невидящие сонные глаза, а потом поворачивалась на другой бок и опять погружалась в небытие.

Проснулась на рассвете и вдруг ощутила, что на душе у нее совсем спокойно. Надя лежала рядом, она тоже проснулась и внимательно вглядывалась в Ленино лицо.

– Что же это за парень? – спросила она, как будто разговор их не прерывался.

– Как будто неплохой. И очень одинокий.

– Ты в нем уверена?

– Его нужно проверить. Не знаю только как, но проверить нужно обязательно.

Надя поморщила лоб. Она всегда морщила лоб, когда напряженно думала, и поэтому за последние месяцы на ее лбу прорезались тонкие морщины.

– А что если попросить его принести мужской костюм? – сказала она.

– Мужской костюм? Зачем он нам?

– Это повод! Скажи ему, что у нас есть человек, которому нужно переодеться. Если принесет, то станет как бы нашим соучастником!..

– Но это же для него риск?

– Какая же ты, Ленка, несообразительная! – приподнялась на локте Надя. – Пусть рискнет! Тогда сразу выяснится, хочет ли он работать с нами.

Да, кажется, Надька придумала неплохо.

На другое утро Лена снова оказалась в одной бригаде с Мишей. Теперь ее все чаще посылали на причалы – мужчин не хватало. В свободные минуты они разговаривали с Мишей все больше о пустяках, но Лена чувствовала, что непосредственность в отношениях исчезла. Он часто умолкал, отходил в сторонку и думал о чем-то своем.

– Посиди со мной, Миша! – сказала Лена, выбрав время, когда около них никого не было.

Поблизости кричали санитары, грузившие на транспорты раненых, гудели машины: вот уже две недели корабли вывозили из порта тысячи искалеченных людей.

– Как ты думаешь, откуда их везут? – спросила Лена, кивнув в сторону трапа, по которому скорбной процессией медленно взбирались легкораненые: одни передвигались на самодельных костылях, другие шли сами, неся перед собой белые, загипсованные, похожие на обломки памятников перебитые руки.

– Наши, наверно, наступают, – сказал Миша, делая ударение на слове «наши», словно был уверен, что Лена его единомышленница.

– Вот что, Миша, – сказала она. – Если хочешь, я могу познакомить тебя с настоящими людьми.

Он не шелохнулся.

– Что для этого нужно? – глухо спросил он.

– Приходи ко мне домой в шесть вечера.

– Сегодня? – переспросил он настороженно.

– Да, сегодня ровно в шесть. Я тебя кое с кем познакомлю. И еще, – прибавила она как бы между прочим, – достань, пожалуйста, мужской костюм.

– Костюм?.. Зачем он тебе?

Она растерянно улыбнулась.

Нет, искусство притворяться не для нее. Но он уже сдался. В ее требовании заключалась тайна, и он не должен, не имеет права задавать ей лишние вопросы.

– А какого размера? – спросил он.

– Какой достанешь. Если будет велик, придется перешить…

Он запомнил ее адрес и твердо обещал прийти без опоздания.

Когда Лена вернулась домой, Надя только что закончила очередной сеанс связи со штабом.

– Нам дали новое задание: уточнить, как располагаются войска в городе и окрестностях и что собираются предпринять немцы в ближайшее время. Требуют, чтобы мы больше использовали знакомства. По твоему лицу вижу, что они у нас налаживаются.

Лена рассказала Наде о своем разговоре с Мишей, и они обе стали готовиться к встрече с гостем.

Они прождали Мишу до комендантского часа.

– Обманул он тебя, – сказала Надя. – Жалкая душонка. А говорила – надежный парень.

– Я не говорила – надежный, я сказала – неплохой!

– Ну, в нашем понимании это одно и то же. Пора тебе уже лучше разбираться в людях…

Лена молчала. Вторая ошибка за короткое время. Надя права, нельзя верить каждому, кто раскрывает перед тобой свою душу. На поверку все драматические истории оказываются насквозь фальшивыми.

На другое утро они с Мишей случайно встретились у входа в порт. Лена заметила, что за эти сутки он как-то осунулся.

Когда, предъявив часовому пропуска, они вместе прошли на территорию порта, Миша виновато спросил:

– Сердишься?

– Нет, не сержусь, – ответила Лена как можно спокойнее, – каждый поступает как ему лучше!

– Ты ведь меня ждала?

– Ждала, но недолго. Была уверена, что не придешь.

Он виновато поглядел на нее.

– Знаешь, я просто еще не достал костюм.

– Конечно, это очень трудно.

– Ты смеешься надо мной?

– Нет, серьезно!

– Мне обещали сегодня…

Они прошли еще несколько шагов и остановились. Сегодня она работает в управлении, а ему надо торопиться к амбарным весам.

– Так я приду. Можно? – спросил Миша. – Ты меня будешь ждать? …

– Немного подожду. У меня вечер занят.

Ей удалось сбежать с работы на полчаса раньше. Хмурый немец, ее непосредственный начальник, заказал в аптеке лекарство и послал ее за ним в город с тем, чтобы принесла на следующее утро.

Успела домой как раз к сеансу. У Нади были плохие новости. Забирают на трудовую повинность, так как она нигде не работает. Денег же для того, чтобы откупиться, уже нет.

– Вот что, – решила Лена, – давай передадим сегодня две радиограммы. Одну о том, что я узнала в порту. А другую о наших трудностях. Так прямо и сообщим, что у нас нет денег.

– Телеграфным переводом, – усмехнулась Надя.

– Быстрее! Скоро придет Миша. Мне кажется, вчера с ним что-то случилось. Какой-то он сегодня был угнетенный и глаза грустные.

– Тебе бы стихи писать.

– Ну ладно! Пора приниматься за дело, считаные минуты остались.

После сеанса девушки сразу же убрали аппаратуру, навели в комнате порядок и возобновили прерванный разговор о Мише.

Надя была по-прежнему настроена скептически.

– Придет, – уверяла ее Лена. – Ты еще в него влюбишься. И тогда я буду ожидать тебя по вечерам!

– Можешь не беспокоиться, со мной этого не случится, – отрезала Надя. – Давай лучше подумаем, что скажем, если он явится без костюма. Придет, так сказать, на разведочку.

– Выгоним – и все!

– Правильно! А я его еще и с лестницы спущу.

Удивительно, как быстро Надя заводилась! Точно от маленькой электрической искры включался мощный мотор. И уж не она им управляла, а он ею.

– Ну, уже без пяти шесть, – взглянула она на часы. – Смотри в окно – не идет?

Лена подошла к окну.

– Так и знала! – крикнула Надя.

Но тут Лена повернула к Наде торжествующее лицо:

– Как раз и ошиблась! Вон он идет. И сверток у него под мышкой.

Миша вошел, держа в руках большой сверток в плотной бумаге. Переступив через порог, он остановился с выражением озадаченности. Где же мужчина?

– Вот костюм, – сухо сказал он и протянул Лене сверток. – К сожалению, достал только пятьдесят второй размер. Наверно, придется перешивать.

– Ну как, быстро нас нашел? – спросила Лена, словно заводила светский разговор.

– Да, я ведь город хорошо знаю!

Наступило неловкое молчание. Миша потирал руки и время от времени бросал тревожные взгляды на дверь, точно ожидал, что кто-то сейчас войдет.

– Вот что, Миша! – сказала Лена и выдержала небольшую паузу, чтобы он понял: разговор начался и теперь от него не уйти. – Как ты себе представляешь свою работу? Говори откровенно, от Нади у меня секретов нет.

– Я уже говорил тебе, – смутившись, сказал Миша, – хочу настоящего дела. Вот если смогу встретиться…

– Ты уже встретился, – тихо сказала Лена.

Миша кашлянул, посмотрел на нее, на Надю и потом опять на нее.

– Мне показалось, что ты говорила о каком-то мужчине?

– Ты, Мишенька, не понял! Я говорила об одном человеке, которому нужен мужской костюм. Вот и все.

– Кто же этот человек?

– Я.

Миша снова невольно пощупал взглядом дверь.

– К чему такая игра?

– Значит, нужно, – резко сказала Надя: ей не нравился этот худющий паренек. – А мужчины никакого не будет.

Миша медленно поднялся.

– Так, значит, все это провокация! Вы решили меня заманить!..

– Садись, – сказала Лена довольно резко: такого оборота дела они с Надей никак не ожидали. – Садись!

Миша остался стоять.

– Что вам от меня надо? Зачем все эти хитрости?

Перехватив его взгляд, Лена бросилась к двери и заперла ее.

– Открой сейчас же! – крикнул он.

– Это только предосторожность, ты уйдешь не раньше, чем я тебе все скажу. Слушай, Миша, мужчины тут действительно нет, но мы позвали тебя для мужского разговора! Знай, мы разведчики и выполняем задание командования!

Миша рассмеялся:

– Это ты разведчица? Разведчица! Бросьте, девчата! Хватит вам заливать!..

– И все-таки мы разведчики, – сказала Лена.

Миша опустился на стул и теперь разглядывал их как бы заново.

– Да-да! – проговорил он, продолжая усмехаться. – Сюрприз, можно сказать! А ведь я решил, что вы меня с кем-то познакомите. Будет здесь, так сказать, маленькая засада.

– А что, с нами знакомство тебя уже не устраивает? – снова перешла в наступление Лена. – Ну вот что! – она прошлась по комнате и остановилась перед ним. – Теперь ты все узнал. Будешь нам помогать?

– Я хочу настоящего дела.

– Тогда давай уточним, – строго сказала Лена. – Насколько я поняла, ты согласен войти в нашу группу?

– Согласен, – сказал он и, помедлив, добавил: – При условии, что пойдем вместе до конца.

Двое – это просто два человека, а трое – уже группа. Но если этот третий так и рвется в бой, то двое, к которым он примкнул, становятся сильнее в несколько раз.

Уже очень скоро Надя ощутила, какую значительную пользу может приносить Миша хотя бы уже тем, что знает языки. Он понимал, о чем говорят между собой немцы и румыны, мог сам общаться с ними. И это сразу же обогатило радиограммы ценными сведениями.

Эти сведения рано утром принес Миша. Почти весь вчерашний вечер он провел в районе вокзала, ища встреч с немцами и румынами. Выбрав в толпе очередной источник информации, он подходил к солдату, по всем признакам недавно прибывшему, и спрашивал его по-немецки, не из двадцать ли восьмой он пехотной дивизии и не знает ли фельдфебеля Ганса Шрамма? Ни номер дивизии, ни фамилия, конечно, не имели никакого значения, он называл их наугад. Если же солдат был румыном, то имя разыскиваемого фельдфебеля менялось на Мику или Ионеску. Услышав, что к нему обращается немец, судя по произношению, из колонистов, солдат отвечал, что он, к сожалению, не из двадцать восьмой дивизии и о фельдфебеле Шрамме, естественно, ничего сказать не может. В дальнейшем разговор, как обычно, шел о красотах Одессы и о девочках, которых можно встретить на Приморском бульваре. Затем, в непринужденной беседе, Миша обычно уточнял, откуда прибыла тридцать пятая дивизия и куда она направляется. Бывало, конечно, и так, что какой-нибудь грубиян посылал его ко всем чертям, но ведь в каждом деле могут быть издержки.

Пока Надя возилась, налаживая рацию, Лена смотрела на нее и думала о том, какие они с Надей разные. Как будто всегда рядом, а в то же время далеки друг от друга. Все для нее проще, обо всем есть у нее собственное безапелляционное суждение. Вон как она легонечко залезла в ее жизнь и все расставила по своим местам. И Миша ей уже вполне ясен, и подлинные причины его поступков не вызывают у нее ни малейшего сомнения…

Раздался условный стук в дверь, и в комнату вошел Миша. Он был весь взъерошен, кашне сбилось на сторону, шапка сдвинута на левое ухо. Не раздеваясь, он стремительно сел на стул и посмотрел на Лену блестящими от возбуждения глазами. Лена поняла: принес какие-то важные сообщения.

– Девочки! – глотнув воздуха, наконец проговорил он. – Только что в порт вошел немецкий транспорт «Лаудон» – грузит немецких солдат и оружие. На рассвете с караваном выйдет в сторону Севастополя… Но это еще не все, – он перевел дыхание, – на товарную станцию прибыл секретный эшелон. Все вагоны тщательно закрыты, а вокруг оцепление. Нужно действовать!

Надя озадаченно взглянула на часы.

– Я могу теперь выйти в эфир только после двенадцати ночи.

– Вот и хорошо, – прикинула Лена, – сообщение о караване в штабе получат вовремя.

– Что же будем делать с эшелоном? – спросил Миша.

– Но ведь скоро комендантский час.

– За ночь его могут угнать!

Да, положение не из легких! Могла бы, конечно, помочь Валя, но к ней решили больше не обращаться. А штабу надо отвечать…

Лена смотрела в окно на темнеющее небо. Через час – с восьми вечера – патрули откроют стрельбу по тем, кто появится на улице без пропуска, а если схватят – в лучшем случае штраф и тюрьма.

– Ты уверен, что это действительно важный эшелон? – спросила Лена.

– Безусловно! – подтвердил Миша.

– Давай здорово подумаем, – сказала Лена. – Рискуя жизнью, сумеем ли мы что-нибудь выяснить?

Миша понизил голос.

– Сегодня в ночную смену работают мои знакомые сцепщики вагонов. Если мы сами ничего не увидим, сможем узнать у них.

– А как же мы вернемся обратно? – спросила Лена.

– Вот в том-то и дело! Все будет зависеть от того, что нам удастся узнать. Если эшелон уйдет ночью – необходимо радировать, чтобы его бомбили в пути. Нам всем рисковать незачем. Пусть Надя останется дома, а мы с тобой пойдем. В крайнем случае ты останешься в порту и примкнешь к ночной смене, а я постараюсь пробраться сюда.

Эту ночь все они запомнили надолго…

С моря дул ледяной ветер. Холод быстро пробрался под осеннее пальто, и Лена подняла воротник, чтобы защитить от него хотя бы лицо. Миша шагал рядом, по-прежнему не обращая внимания на то, что свернувшийся в жгут шарф не закрывает шеи, а шапка сдвинута набок. Казалось, ему даже жарко.

Они достигли товарной, когда до комендантского часа оставались считаные минуты. Портовые пропуска помогли им приблизиться к железнодорожным путям, минуя проволочное заграждение. Однако возле составов непрерывно патрулировала охрана.

Недавно кто-то без машиниста пустил паровоз, и он врезался в состав с платформами, на которых стояли орудия, и вагонами, доверху набитыми ящиками со снарядами. Виновника не нашли. Но с этого дня охрана получила строгий приказ: стрелять в каждого, кто в неустановленном месте приблизится к железнодорожной колее, даже не окликнув его и не спросив пропуска.

Этот приказ был объявлен всем портовикам под расписку. С тех пор прошло не больше недели, и три человека уже были застрелены охраной.

Лена и Миша, конечно, знали об этом. Понимая, что только величайшая осторожность или просто счастливый случай могут уберечь их от пули, они с той минуты, как вышли из дома, ни словом не обмолвились о грозящей им опасности.

Во тьме проступали очертания вагонов. Глухо лязгали буфера, и на резкую трель свистка паровоз отвечал сцепщику пронзительным гудком.

– Стой, – тихо проговорил Миша, схватив Лену за рукав. – Видишь, слева платформы? А за ними, на втором пути, товарные вагоны. Это как раз и есть тот состав…

Их прикрывала каменная стена разрушенного склада. Здесь было не так ветрено, и Лене стало теплее. Вглядываясь в сумеречные тени вагонов, она поймала себя на мысли, что Мишино соседство успокаивает ее.

– Тебе холодно? – спросил он и, не дождавшись ответа, снял с себя шарф и закутал им ее шею; она покорно промолчала.

– Что, Мишенька, будем делать? – спросила она, словно он был командиром их маленькой группы и она полагалась на его ум и энергию.

– Давай сначала высмотрим, где ходит патруль. Тише… Как будто идет?

Вдалеке, на междупутье, сверкнул луч карманного фонаря. Он покачался и тут же исчез. Немного погодя фонарь снова зажегся, но теперь уже гораздо ближе. Свет промелькнул между платформами, и тут же до них донеслись приглушенные голоса.

– Подожди, сейчас вернусь, – шепнул Миша, пригнулся и быстро побежал в ту сторону, где стояли платформы.

У Лены упало сердце. «Что он делает, сумасшедший?» – подумала она. Не признаваясь в этом даже самой себе, она испугалась за Мишину жизнь.

Через несколько секунд Миша вынырнул из темноты.

– Там немцы, – прошептал он. – Какой-то начальник. Я не разобрал всего, что он говорил, но, мне кажется, сейчас должно что-то произойти!

– Почему? – спросила Лена, ощущая на своем лице теплоту его дыхания.

– Начальник все время повторял: быстрее! Быстрее!

– Что же делать?

– Подождем!

– А если они угонят состав?

– Пока никаких признаков. Даже маневровый паровоз увели.

Вдруг, прежде чем Лена успела что-либо понять, он обхватил ее рукой за плечи, толкнул на землю и сам распластался рядом. Тут же она услышала скрипучие шаги и тихое бряцание оружия. Острый луч ручного фонарика прочертил стену, возле которой они только что стояли, повис на мгновение над их головами, а затем метнулся в сторону.

Немецкие солдаты, переговариваясь между собой, прошли мимо.

– Пошли, – проговорил Миша, когда их шаги затихли. – Нам больше здесь делать нечего!

– Ты понял, что они говорили?

– Да. Эшелон набит военнопленными. Скоро их погонят на баржи.

Они обогнули стену и вышли на дорогу. Здесь уже действовали портовые пропуска и можно было больше не бояться. Вдруг Лена остановилась.

– Миша! Они будут грузить пленных на баржи сегодня?

– Да, как я понял, примерно через час.

– Как по-твоему, сколько может быть в этом эшелоне человек?

– Больше тысячи!

– А почему его так усиленно охраняют?

– Наверно, это пленные, работавшие где-то на секретном строительстве. Немцы стараются их изолировать.

– Боятся, что они передадут сведения?

– Конечно!..

Издалека донесся приглушенный расстоянием рокот бомбежки. На горизонте метались бледные лучи прожекторов; с земли поднимался красноватый пунктир трассирующих пуль и таял во мгле.

– Где-то в Люсдорфе бомбят, – сказала Лена.

– Нет, дальше, километрах в двадцати.

Несколько минут они шли молча. Миша почувствовал, что Лена чем-то встревожена.

– Что с тобой? – спросил он.

– Как по-твоему, сколько сейчас времени? – не отвечая на вопрос, спросила Лена.

– Примерно половина двенадцатого.

– Можно успеть, – с облегчением сказала она.

– Что успеть?

– Миша, ведь они погрузят пленных на баржи, которые на рассвете уйдут с караваном?

– Да, так я понял!

– А караван направится в сторону фронта?

– Ты хочешь сказать, что они потопят баржи?

– Конечно! Зачем бы им пересаживать из вагонов тысячу человек на баржи и везти их в обратном направлении, туда, где сейчас идут тяжелые бои?..

– Ты, наверно, права.

– И мы потопим их собственными руками! Наши летчики станут бомбить баржи!

– На баржах нет зениток – чудная мишень для летчиков! Немцы наверняка на это рассчитывают. Надо предупредить, чтобы баржи не бомбили!..

– Это еще не все! – сказала Лена. – Если самолеты запоздают, то, приближаясь к порту, немцы сами потопят баржи.

– Как же быть? Пока мы тут разговариваем, Надя связывается со штабом. Я пойду!

Теперь до причала, где и ночью не приостанавливалась погрузка, было каких-нибудь двести метров. На одиннадцатом в ночную смену работает бригада Марии Афанасьевны. Появление Лены не вызовет ее недоумения. Лена скажет, что решила поработать часть ночной смены и днем пораньше освободиться, ей это нужно для домашних дел.

Дойдя до того места, где Миша должен был свернуть на дорогу, ведущую в город, они остановились.

– Будь осторожен, Мишенька!..

Миша махнул на прощание рукой, и его тонкая фигура быстро утонула во тьме. Лена постояла немного, прислушиваясь к его удаляющимся шагам, а потом медленно направилась к причалу.

Куда она идет? Зачем?.. Эта мысль внезапно ударила ее, словно хлыстом. Почему она отпустила Мишу одного?

Для того чтобы быстрым шагом дойти от порта до ее дома, нужно всего двадцать пять минут. Но это днем. А ночью?! Улицы пустынны, и ежеминутно из-за угла может появиться патруль…

Но имеют ли право рисковать сразу двое? «Без истерики, Ленка, без истерики!» – строго останавливала она себя. Но тут же вновь начинала мучиться сомнениями. Сама не пошла, подставила парня. Испугалась!..

Почти дойдя до причала, метнулась назад, в темноту. Долго бежала между нагромождениями ящиков и ржавого железа. Вдруг чья-то рука с силой отбросила ее в сторону.

– Хальт!..

Лена испугалась. Плотной массой прямо на нее медленно надвигались люди. По топоту сотен ног, по крикам конвойных Лена поняла: ведут пленных. Она уже видела теперь их первые ряды. В сумраке нельзя разглядеть лиц, но заметно, что на некоторых русские шинели. До ее слуха долетели отдельные слова, произнесенные шепотом:

– Куда нас ведут?

– Наверно, на корабль.

– Тише, ребята!..

И резкие, властные окрики конвойных:

– Шнель! Шнель!

Лена притаилась за железной фермой сломанного крана, чутко вслушиваясь в каждый звук.

Пленные уже близко. Кто-то споткнулся, застонал. Суета. Крик конвойного. Товарищи, очевидно, не дали ослабевшему упасть, подхватили под руки.

«И все они погибнут, – думала Лена. – Нет, нет, этого нельзя допустить! Невозможно!..»

Все, что она пережила за последние месяцы, показалось ей вдруг ничтожным по сравнению с трагедией этих людей, которые непрерывным потоком шли мимо нее.

Внезапно прогремела автоматная очередь. Дикий крик:

– Добей! Добей!..

Еще одна короткая очередь, и крик оборвался.

Лена почувствовала, что дрожит как в ознобе. Скорее, скорее выбраться из порта и бежать домой! Кто-нибудь из двоих прорвется…

Простучали шаги последних конвойных, которые замыкали колонну. Лена быстро пошла к выходу из порта. Но она опоздала. Ворота были оцеплены. Получен приказ: до утра из порта никого не выпускать. Хотят, очевидно, сохранить в полной тайне час выхода каравана в открытое море.

С тяжелым сердцем Лена побрела на причал. Она сказала Марии Афанасьевне, что хочет работать. В ответ та только удивленно повела бровями, ничего не сказала.

У Нади в это время тоже были большие волнения. В двенадцать ночи она вызвала штаб. Конечно, ворвалась в чье-то расписание, но ее оправдывало то, что необходимо было срочно передать важное сообщение.

Штабной радист откликнулся быстро. Но в Надином передатчике стало быстро падать напряжение. Истощенные батареи отдавали последнюю энергию, и ей пришлось подключить еще одну, тоже старую, чтобы как-то выйти из затруднения.

И вдруг в дверь постучали. Сначала осторожно, потом сильнее.

– Надя! Надя! – кричала за дверью соседка Клавдия Федоровна и стучала все сильнее.

Надя не открывала. Сворачивать рацию, когда связь налажена, а батареи едва дышат, совершенно невозможно!..

Она продолжала работать под аккомпанемент сотрясающих дверь ударов. Наконец соседка угомонилась. Надя вздохнула с облегчением и перестала нервничать. Она уже начала принимать радиограмму, как вдруг за дверью послышались тревожные голоса многих людей, звякнул металл, кто-то начал взламывать замок.

Надя едва успела передать «квитанцию». С быстротой молнии она свернула рацию, завязала голову полотенцем и отперла дверь.

В коридоре стояли соседи из разных квартир и среди них дежурный полицейский.

– Что с тобой случилось? – увидев Надю, заволновалась Клавдия Федоровна. – Я ведь знала, что ты дома! Ты не открывала, когда я так громко стучала, и я подумала, жива ли ты?

– Жива, – едва слышно ответила Надя. – Я ужасно угорела…

Полицейский проворчал что-то насчет молодежи, которая даже печь истопить как следует не умеет, и удалился. Разошлись и соседи, явно разочарованные тем, что тревога, которую подняла глухая, оказалась ложной.

Теперь Надя должна была изображать больную. Она прилегла на кровать. Сердобольная соседка ни на шаг от нее не отходила. Она раскрыла окно настежь, чтобы проветрить комнату, выгребла из печки все угли и поминутно меняла Наде компрессы. Скоро в комнате стало дьявольски холодно, и Наде пришлось залезть под одеяло.

Оказалось, что вся катавасия поднята из-за утюга: Клавдии Федоровне зачем-то ночью понадобилось гладить, а ее утюг был у Нади.

Наконец-то, решив, что Надина жизнь вне опасности и захватив свой утюг, соседка пошла к себе, а уставшая от всех переживаний Надя стала засыпать.

Но в этой ночи не было покоя. Вскоре трехкратный стук в дверь снова поднял ее на ноги. Миша! Так поздно!..

Он стоял перед ней с потемневшим исцарапанным лицом. Воротник его пальто был порван.

– За тобой гонятся, Миша? – испуганно спросила Надя.

– Нет, все в порядке! Просто немного не повезло. Неудачно перепрыгнул через ограду сквера. У тебя уже была передача?

– Была, а что? Почему ты волнуешься?

Он тяжело опустился на стул.

– Плохие новости, Надя…

– С Леной что-нибудь?

– Нет, она в порту. Тебе надо немедленно связаться со штабом.

Миша рассказал все, что они с Леной узнали. Надя выслушала и развела руками.

– Ничего не могу сделать!..

– Что ты, Надя! – вскрикнул он. – Там же люди погибнут! Тысяча человек!

– У меня энергии осталось только на одну передачу. А мы еще не ответили на многие задания…

– Надя, ты понимаешь или нет? – схватил ее за руку Миша. – Завтра наши начнут бомбить караван. И первыми потопят незащищенные баржи. Чтобы передать тебе это, мы с Леной рисковали жизнью. Когда я бежал сюда, по мне стреляли. Подумай о своей, о нашей общей ответственности! Меня послала Лена, и я говорю от ее имени! А батареи, клянусь, достану!..

– Хорошо, – ответила Надя. – Но если меня сегодня немцы не запеленгуют, я буду считать, что родилась во второй раз.

Когда Надя закончила передачу, едва подрагивающая стрелка вольтметра сползла к нулю и замерла. Надя перевела на прием, послушала и сняла наушники.

– Кончено, – проговорила она и взглянула на Мишу. Он спал, прислонившись к спинке кровати. Надя подняла его ноги, положила на кровать, подсунула подушку ему под голову и стала терпеливо разбирать уже мертвую рацию.

Одессу начало лихорадить. По многим признакам чувствовалось, что завоеватели города проявляют нервозность.

С двенадцатого января в городе ввели осадное положение. Прибыло много войск. На перекрестках улиц и на берегу, в дотах и дзотах устанавливали орудия и пулеметы. Участились столкновения между немецкими и румынскими солдатами. Газеты печатали объявления о срочной продаже гостиниц и ресторанов.

Каждый день, каждую ночь шли облавы – аресты, повальные обыски, расстрелы…

В то же время могучие тайные силы противодействия врагу стали повсюду решительнее и активнее. В порту участились аварии. Поезда с грузом то и дело наталкивались на составы порожняка или принимались на занятые пути. У грузовых машин лопались проколотые кем-то покрышки. Происходили диверсии и на судоремонтном заводе. Казалось, вся Одесса стала фронтом незримой войны.

Из дома в дом ползли слухи о том, что с моря ожидается десант советских войск.

И вот в такой момент Лена, Надя и Миша вынуждены были бездействовать. Состояние отрешенности тяготило их. Связь группы со штабом армии оборвалась. Им оставалось только обсуждать, строить разные планы и без конца спорить о том, как найти выход из трудного положения.

Конечно, батареи можно было купить на черном рынке, но это баснословно дорого. Миша обошел всех знакомых в поисках батареек для карманных фонарей, но карманных фонарей уже ни у кого не было, их забирали при обысках. Оставалась надежда раздобыть их у немецких моряков, с которыми Миша встречался на кораблях.

Однажды группа собралась на военный совет и – в который уже раз! – строила планы дальнейших действий.

– Девочки, в порту стоит баржа со спиртом! – сказал Миша.

– Не хочешь ли ты ее поджечь? – спросила Лена.

– Конечно, можно поджечь, но это варварство!..

Надя засмеялась:

– Хочешь разлить по бутылкам и продавать на Привозе?

Миша поднял палец.

– Не совсем так, но вроде! Мы уже с Ткачевичем кое о чем договорились…

– С Ткачевичем? – насторожилась Лена.

– Да, с ним!

– А ты, прежде чем это сделать, подумал, не может ли он нас продать?

– Подумал – не продаст!

– Откуда у тебя такая уверенность? – набросилась на него Надя. – Почему ты раньше о нем ничего не говорил?

Миша, словно защищаясь, протянул руки ладонями вперед.

– Так Лена же сама его отлично знает!

– Отлично я его никак знать не могу! – отрезала Лена. – Он помог мне устроиться в порт, но это вовсе не значит, что он достоин доверия! – разволновавшись, она поднялась, подошла к окну и вернулась обратно. – Расскажи подробно о разговоре с ним.

Миша помолчал, потом сказал:

– Так вот, чтобы вы знали, с Ткачевичем меня столкнула судьба, когда я бежал из плена, проник в Одессу, с огромным трудом прописался, но нигде не смог получить работу. Мне угрожала отправка в Германию. Вы-то знаете, что это такое. На мое счастье, судьба свела меня с Ткачевичем…

– Где? – строго спросила Лена. – При каких обстоятельствах?

– У моих знакомых. Мы разговорились, и я рассказал ему о себе. Всего, конечно, не сказал, но того, что он узнал, было вполне достаточно, чтобы испугаться…

– А он тебя обласкал, – усмехнулась Надя.

– Слушайте, девушки! – вспыхнул Миша. – Если вы будете ставить под сомнение каждое мое слово, я с вами поссорюсь… Да, он не испугался! Больше того, взял меня на работу в порт. Меня, комсомольца, скрывающего, что он военнопленный. Вам этого достаточно?!

– Нет, совершенно недостаточно! – холодно возразила Лена.

– Тогда слушай дальше! Я был у него в семье, видел его жену. Сын у них в Красной Армии. И они об этом со мной не таясь говорили. Однажды, когда я уже работал на складе, слышу отчаянный крик. Выскакиваю, вижу: на причале немец избивает нашу женщину. Я подскочил и двинул его в скулу. Он протянул меня дубинкой, потом выхватил пистолет… Тут, откуда ни возьмись, Ткачевич. Встал между мной и немцем, оттащил меня в сторону, а его утихомирил.

Миша посмотрел на Лену, но ее взгляд по-прежнему оставался сухим и непреклонным.

– И, наконец, последнее, – Миша понизил голос, – он сказал мне, что оставлен в Одессе для подпольной работы.

– В этом он сам признался? – переспросила Лена.

– Конечно, сам!

– А почему? Может быть, что-нибудь почуял?!

– Если хочешь – да! – ответил Миша. – Это произошло после того, как мы поговорили с ним о барже со спиртом, и он одобрил мой план.

– Какой же у вас все-таки план? – спросила Надя, ей давно хотелось задать этот вопрос.

– Веселый! – улыбнулся Миша. – Натравить немецких солдат на эту баржу. Пусть перепьются. А потом показать туда дорогу румынам! Из всего этого может получиться кое-что интересное.

– Здорово придумали! – невольно одобрила Надя.

– Но обо мне и Наде ты ему, надеюсь, ничего не сказал? – уже более мягко спросила Лена. Она живо представила себе, что может произойти возле злополучной баржи, и это ее немного примирило с Мишей.

– Конечно, нет. Я ведь не сумасшедший!

– И все-таки связываться с ним повремени. Я постараюсь узнать о нем побольше.

Отношения между Леной и Мишей беспрерывно менялись. То Лена искала у него защиты и помощи и в такие минуты ощущала себя слабой женщиной, которой нужна поддержка сильного человека; то он сам оказывался в положении ведомого, и каждый его шаг контролировался и направлялся ею.

Сведения, которые Лене удалось собрать о Ткачевиче, были крайне противоречивы. Одни поносили инженера, утверждали, что он христопродавец, на крови своих земляков заслуживший доверие немцев; другие рассказывали, как он защищал рабочих в порту и как делал вид, что не замечает, когда при погрузке что-нибудь портилось или ломалось.

Лена решила пойти на риск. Пусть Ткачевич, без помощи которого трудно провести операцию с баржей, участвует в этом деле. Его поведение будет проверкой. Если же, договариваясь с ним, Миша почувствует, что он хитрит и виляет, то надо будет свести весь разговор к безобидной шутке и выйти из игры.

Миша начал действовать. Ткачевич, казалось, только и ждал его сигнала. Он тут же предложил свой план. Баржа со спиртом стояла у стоянки причала, рядом с баржей, в которой находился керосин. Немцы перекачивали его в автоцистерны. Ткачевич предложил незаметно перетащить мостки от баржи, где хранился керосин, к барже со спиртом и отвинтить гайки на клапанах, закрывающих трюм. Таким образом, немцы сразу найдут прямую дорогу к спирту, и последствия этого не замедлят сказаться.

План Ткачевича был одобрен группой. Они условились, когда лучше осуществить эту операцию. Однако в назначенный час Ткачевича на месте не оказалось.

Миша нервничал, он ходил по берегу неподалеку от баржи, приглядываясь, нет ли каких-нибудь признаков готовящейся против него провокации.

Но вокруг все как будто спокойно. От баржи с керосином отъезжали наполненные цистерны. Мимо проходили патрули, наблюдавшие за порядком. Они не вмешивались в дела тех, кто работал на корабле и на баржах.

Через полчаса должна кончиться смена. И пока одни грузчики уйдут, а другие заступят на их место, возникнет так называемая пересменка. Вот тут во время суеты, невольно возникающей в пересменку, как раз и удобно перетащить соединительные мостки с одной баржи на другую.

Миша уже совсем было потерял надежду на приход Ткачевича, когда тот неожиданно вынырнул из-за ящиков с грузами.

– Черт бы побрал этого Попеску! – выругался Ткачевич. – Два часа продержал меня из-за того, что кто-то переписал на ящиках со станками порт назначения. Вместо Бухареста станки заслали в Констанцу, а оттуда еще куда-то, и теперь нигде не найдут…

– Кто же это умудрился?

– Чья-то умелая рука. Даже трафареты подходящие достали. Чистая работа! Ну, пошли, пока не явилась новая смена.

Двум мужчинам потребовалось всего несколько минут для того, чтобы, поднатужась, перетащить деревянные мостки с одной баржи на другую, а затем Ткачевич вошел на баржу со спиртом и быстро отвинтил там гайки на закрывающих трюм клапанах.

– Ну, представление началось! – сказал Ткачевич, когда они с Мишей снова вернулись на берег.

– А я, честно говоря, решил, Александр Васильевич, что вы не придете.

– Понимаю. Даже могу представить себе, что ты обо мне думал. Живем как в джунглях…

Последствия проведенной ими операции не заставили себя долго ждать. Через полчаса к пристани подъехала автоцистерна. Два немецких солдата выскочили из кабины и, раскручивая шланг, устремились по мосткам к горловине баржи.

Миша и Ткачевич отошли метров на сто и взобрались на большой ящик. Отсюда, как с наблюдательной вышки, им было видно каждое движение солдат.

Вот они откинули на бок железную крышку. Начали опускать в горловину шланг. Потом вдруг вытащили его обратно. Что-то друг другу сказали. Затем опустились на колени и заглянули в горловину. Наверно, понюхали. Поднялись. Один из них побежал к машине. Залез в кабину. Вот выскочил обратно с ведром.

– Итак, увертюра окончена, – проговорил Ткачевич, – начинается первый акт.

Ведро со спиртом уже поднято наверх, и солдаты, обмакнув в него пальцы, обсосали их, как дети леденцового петушка на палочке. Осторожно внесли ведро в кабину, автоцистерна тут же развернулась, выехала на берег и на минуту приостановилась около группы немецких моряков, которые, сойдя с корабля, очевидно, направлялись в город. По тому, как моряки сразу оживились, нетрудно было догадаться, что им сообщили солдаты. Несколько моряков тут же устремились к барже, остальные бегом бросились в сторону.

– Не иначе как за тарой помчались! – усмехнулся Ткачевич.

Из искры да возгорится пламя! Не прошло и получаса, как пристань стала похожа на источник среди пустыни, к которому, спасаясь от жажды, устремились паломники.

Каждый тащил то, что смог достать: ведро, кружки, бутылки, котелки, фляги, каски, бочки, даже ношеные сапоги с высокими голенищами. Наиболее догадливые притащили в карманах и закуску.

Набрав спирта, солдаты расположились на барже и на причале. Потом, когда стало тесно, вновь прибывшие начали рассаживаться на берегу.

– Румын, румын не хватает! – проговорил Миша.

– Подожди, явятся и румыны! – отозвался Ткачевич.

И действительно, вскоре появились и румынские солдаты. Они осторожно пробирались вдоль берега с ведрами в руках. Вот они остановились в отдалении, очевидно, для того, чтобы обсудить, как им действовать. Они, конечно, понимали, что немцы с распростертыми объятиями их не примут.

Но уже через минуту, видимо, решив идти на штурм, румыны сорвались с места и бегом устремились к причалу, вмешались в толпу и, действуя локтями, стали пробиваться к барже. Но им удалось преодолеть не больше трети расстояния. Немцы быстро поняли их намерения. В толпе возникла бурная, но короткая потасовка, и на берег со звоном полетели ведра, и румыны, отчаянно ругаясь, бросились в ту сторону, откуда появились.

– За подкреплением побежали, – сказал Ткачевич, и не ошибся.

Казармы солдат из охраны порта находились неподалеку. Не прошло и десяти минут, как с разных сторон к причалу стали приближаться группы румын. Одни держали в руках самые разнообразные сосуды, другие – автоматы.

Дело, как видно, принимало серьезный оборот. Прибежавшие офицеры старались успокоить солдат и установить порядок. Но спирт так поднял боевой дух немцев, что они твердо решили удерживать свои позиции.

– Пора нам отсюда сматываться, – благоразумно сказал Ткачевич. – Как знать, в какую сторону сейчас полетят пули. Мы слишком заметная мишень!

Он соскочил с ящика, Миша за ним. Дальше отходить им пришлось уже под аккомпанемент начавшейся перестрелки. Издали они наблюдали, как румыны бросились в атаку, немцы встретили их камнями и началась отчаянная потасовка.

Пока военные власти наводили порядок, корабли, которым уже давно следовало покинуть порт, продолжали стоять у пристаней.

Вот бы сейчас их разбомбить!..

Вечером группа собралась, чтобы вновь обсудить вопрос о Ткачевиче. И на этот раз все единодушно согласились с Мишей. Ведь история со спиртом только на первый взгляд казалась забавной. Среди солдат были убитые и раненые. Докопайся гестапо до того, кто истинные виновники этого веселья, они бы немедленно расстреляли не только Мишу, но и Ткачевича.

Однако работа парализована. Рация продолжала молчать. Со времени последней передачи прошло уже две недели.

Миша настойчиво продолжал поиски батареи. Он разыскал немецкого моряка, который когда-то обещал ему добыть батарейки для карманного фонаря, и предложил купить их по вполне умеренной цене.

Они тут же отправились на пристань. Моряк поднялся на борт корабля и вернулся с тяжелым мешком. Сквозь брезент проступали углы больших батарей.

Миша забился в дальний угол склада, раскрыл мешок и вытащил одну из батарей с яркой немецкой этикеткой. Чтобы использовать батарею для карманного фонарика, ее нужно было разломать на отдельные элементы. Но для рации вполне подойдут несколько таких последовательно соединенных батарей. Но как же вынести их с территории порта? Если при выходе задержат, тут же арестуют за кражу военного имущества, и тогда крышка!

Значит, через центральную проходную порта идти нельзя.

Может быть, направиться в сторону Пересыпи и выйти из порта в ворота Чижикова? Этот путь значительно длиннее, и надо миновать шесть или семь постов, но зато больше вероятности, что не станут обыскивать.

Оказывается, иногда полезно иметь дырявые карманы!.. Даже острый взгляд часовых не заметил, что человек, который в этот холодный день шел, подняв воротник пальто и глубоко засунув руки в карманы, несет под полами пальто тяжелые батареи.

Когда Миша проходил мимо третьего по счету поста, его вдруг окликнул румынский часовой.

– Ты кто? – строго спросил он и, видимо, приготовился к допросу.

– Я – турок! – Миша и сам удивился неожиданно пришедшему в голову ответу.

На его счастье, часовой оказался не без юмора.

– Не турок, а дурак! – засмеялся он и махнул рукой. – Проходи!

В этот вечер в маленькой комнатке на Градоначальнической улице был большой праздник: рация ожила вновь. У всех было такое чувство, словно их тяжелобольной друг, о котором они так скорбели, вдруг сразу поправился.

Надя едва дождалась часа, когда по расписанию должна выходить на связь.

Штаб армии тут же отозвался. И в эфир полетели долго молчавшие позывные группы «Ада»…

Теплый мартовский ветер покачивает черные узловатые ветви платана, и кажется, нет на свете более тихой улицы, чем та, на которой живут девушки. Вот из ворот напротив выбежали мальчишки и, свернув, куда-то умчались. И, как всегда на венском стуле, поставленном на тротуар рядом с подъездом, сидит старуха в такой же древней, как она сама, облезлой меховой шубе и скучающе рассматривает прохожих. Она знает все, что делается в доме. От ее острых глаз не укроется даже кошка, прошмыгнувшая на крыше за трубой.

Для Нади этот день не из самых легких. Она долго бродила по городу, стараясь узнать новости.

В церкви, во время службы, кто-то бросил пачку листовок, в них было проклятие Гитлеру и говорилось о том, что в Одессу скоро вернутся красные. Кто бросил – так и не дознались. Но священник приказал собрать листовки и сам отнес их полицейскому. Многие все-таки успели прочитать. А на Большой Арнаутской утром была стрельба, убили какого-то партизана, в трамвае говорили, из катакомб вышел…

Наконец-то усталые ноги привели ее домой.

Но как только она подошла к воротам, ее тут же живо окликнула старуха.

– К вам приходила сюда пигалица. Девочка лет четырнадцати. Тебя с Леной спрашивала!

– Кто такая? – удивилась Надя.

– Маленькая и худющая.

Теряясь в догадках, Надя решила ждать у ворот. Если девочка придет снова, она поговорит с ней во дворе. Осторожность прежде всего.

– Иди домой, – сказала старуха, – а я подежурю. Как снова явится, так пошлю.

Но Надя продолжала болтать со старухой, обрадовавшейся, что у нее появилась собеседница. Когда из ворот выходили эсэсовцы, нагруженные свертками, старуха мгновенно умолкала, провожая их хитроватым взглядом своих выцветших глаз.

Скрывая тревогу, Надя внимательно всматривалась в каждого прохожего. Когда же вновь появится странная девочка? И все же Надя проглядела ее и увидела только тогда, когда она внезапно появилась из-за ближайшего дерева. Действительно, совсем маленькая, щуплая, в меховой шапчонке с ушами, тоненькие ножки в ботинках, серое короткое пальтишко.

– Вот она! – воскликнула старуха. – Она тебя и спрашивала.

– Кого тебе? – настороженно спросила Надя, разглядывая серьезное и совсем еще детское лицо девочки.

– Мне нужна Лена Бутенко или Надя Зайцева, – сказала девочка.

– Пойдем со мной, – сказала Надя с плохо скрываемой радостью.

Когда девочка поела, напилась горячего чаю и отогрелась после долгого блуждания по городу, Надя уже знала, что ее зовут Катей Адамчук, что ей восемнадцать лет, хотя этого возраста ей никто не дает, что вчера она приземлилась с парашютом в районе деревни Гниляково и близ нее в яме закопала долгожданные батареи, запасные части к рации и пятнадцать тысяч немецких марок. Целое богатство!..

И вот все повторялось вновь. Лена и Надя, как это уже было не раз, снова сидели и ломали головы над тем, как пронести через многие кордоны опасный груз. Но теперь они уже были не одни, с ними были Миша и Катя.

Миша и Лена достали пропуска на право выхода из Одессы и долго бродили с Катей по дорогам в поисках заветной ямы.

Все поля и овраги вокруг Гнилякова казались Кате одинаковыми. Она никак не могла восстановить в памяти точные приметы того места, где закопан груз.

Чтобы избежать неприятностей на работе, Мише пришлось вернуться в Одессу. Через день ушла и Лена, ей тоже нельзя надолго исчезать из порта. Маленькая Катя осталась одна…

Еще долго бродила она по студеным, заснеженным полям, пока вдруг не заметила лямку своего парашюта, торчавшую из-под сметенного ветром снега.

Сгибаясь под тяжелой ношей, она вышла на дорогу и много часов шла по ней, без всякой надежды на то, что кто-нибудь ей поможет. Когда ее стала нагонять телега, на которой ехали двое старых людей, она даже не оглянулась. Но старик, державший вожжи, остановил лошадь и предложил девочке подвезти ее.

Старики привезли Катю к себе домой, и, желая ей помочь, хозяин снял с телеги поклажу. По ее весу он понял, что в мешке, кроме картошки, есть еще кое-что, и, выбрав момент, пока Катя с полотенцем в руках вернулась в комнату, он без обиняков сказал ей:

– Мы понимаем, дочка, что ты парашютистка, и хотим помочь тебе. Самой тебе в Одессу не пройти. Мы тебя отвезем на лошадях.

Катя ничего не ответила. Она провела бессонную ночь. Хотя старики и не казались ей подозрительными, но кто его знает, кем они могут оказаться на самом деле.

На другое утро старый Остапчук запряг лошадь, сам отнес в тележку Катин мешок, наложил сверху два мешка картошки и сказал Кате:

– Залезай! Поехали.

Старик решил ехать по льду лимана, в объезд полицейских постов. Но уже бурно наступала весна. Тонкий лед не выдержал тяжести, и, когда они были уже далеко от берега, лошадь провалилась в воду.

На счастье, передние колеса повозки удержались на льду. Остапчук, по пояс в воде, с помощью Кати вытащил на лед лошадь, а затем повозку. Окоченевший, в твердеющей от холода одежде, он продолжал путь, как ни уговаривала его Катя вернуться.

Остановились в ближайшем селе. Старик пообсох в теплой хате и через несколько часов снова запряг лошадь.

Вечером Катя со своим тяжелым мешком вошла в дом номер восемь по Градоначальнической улице. А старик Остапчук повернул домой. И он совершил маленький подвиг в этой большой войне.

Какое счастье, что Катя доставила батареи и теперь можно работать, не жалея энергии! Выполнив задание, Катя должна была сразу покинуть Одессу, направиться в Николаев и там, у своей тетки, дожидаться прихода советских частей. Но события развивались так стремительно, что к тому времени, когда Катя собралась в Николаев, все дороги были забиты откатывавшимися к Одессе немецкими и румынскими войсками. Пробираться по этим дорогам было опасно и, кроме того, уже бессмысленно.

Миша предложил устроить Катю у своей матери. Лена сообщила в штаб о своем решении оставить Катю и получила на это согласие. Через несколько дней Катя была уже легализирована.

Она оказалась очень деятельным членом группы. Лена поручила ей наблюдать за передвижениями вражеских войск по Николаевской дороге. Катя отправилась в путь и к вечеру добралась до одного из придорожных поселков. Там она познакомилась с женщиной, у которой на руках были две маленькие дочки. Катя сказала ей, что может остаться у нее в доме, чтобы ухаживать за ее дочками, и обещала, что будет много с ними гулять. Женщину ее предложение очень обрадовало.

Так совсем неприметная на вид девчонка стала контролировать движение полков и дивизий немецкой армии.

Удивительна Потемкинская лестница. Когда поднимаешься по ее широким каменным ступеням, кажется, что она устремлена прямо в небо. И от этого чувства нельзя отделаться, сколько бы раз ты по ней ни поднимался. И еще она напоминает о детстве и о первом свидании. А когда ты стоишь на верхней площадке, чувствуя на себе внимательный взгляд бронзового Дюка, сжимающего свиток плана Одессы, и перед тобой морская даль в сиреневой дымке, тогда приходят думы…

Город сильнее войны и несчастий. Усталый, с нахмуренными, потемневшими фасадами домов, он расправляет морщины под весенним солнцем.

Всякий раз, когда Лена возвращалась из порта, она медленно шла по шумной Дерибасовской.

Еще недавно, казалось, Дерибасовская забыла о войне. Да и называлась она улицей Антонеску. Женщины в ярких шелках, с длинными завитыми волосами обходили магазины, а за ними тащились денщики с корзинами для покупок. Сегодня эти женщины, растеряв надменность, сами таскают в порту по трапам кораблей свои чемоданы. Сколько раз за последние десятилетия над Одессой нависало слово «эвакуация»?! И опять оно мечется по улицам. На ящиках и связках каких-то дел, сваленных в кузов грузовика, сидит немолодой человек в сером котелке; в своем жалком положении он изо всех сил старается сохранить респектабельность. Да ведь это ее старый знакомый «губернаторский чиновник». Два офицера в форме цвета хаки и в фуражках с очень широкой тульей, придающих им опереточно-горделивый вид, неистово стучатся в закрытые двери ресторана «Черная кошка». Швейцар с обмякшей бородой, приоткрыв дверь, кричит:

– Господа! Ресторан закрыт! Эвакуация!..

Дойдя до конца Дерибасовской, Лена остановилась. На круглой тумбе, рядом с порванной афишей, извещавшей, что в театре Василия Вронского состоится премьера – бенефис артиста Николая Сергеевича Фалеева, комедия-фарс «Ни минуты спокойствия», – косо наклеена напечатанная на грубой оберточной бумаге военная сводка немецкого командования, извещающая о новых победах. Но никто не останавливается! Пожар в нефтегавани, полыхавший всю ночь, взрывы цистерн с бензином, как артиллерийская канонада, не давали городу уснуть.

И все же Одесса оставалась прекрасной. Платаны с черными узловатыми ветвями, казалось, широко раскинули руки и глубоко вдыхают теплый морской ветер. Скоро на город обрушится первый весенний дождь. И тогда уже совсем близко лето…

Лена вернулась домой как раз вовремя. Надя уже снова тщательно заперла дверь и молча принялась за работу.

Отойдя к окну, Лена выглянула на улицу – все спокойно, и, присев на подоконник, рядом с фикусом, стала терпеливо ждать.

Когда Надя занята делом, ее лучше не тронь – взорвется, как петарда.

И все же Лена нетерпеливо спросила:

– Ну что там? Что происходит?

– Иди послушай!..

Ее сразу оглушила бешеная истерия войны, и тишина комнаты мгновенно потеряла свое очарование. На всех мыслимых регистрах, начиная от пронзительно тонкого, свистят, стучат, гудят морзянки, слышны голоса. На мгновение возник звук скрипки, и тут же на него, как на чужака, яростно набросились всевозможные свисты и хрипы. Удивительно, как Надя умудряется разыскать штабную рацию в этом хаосе.

– Появились три новые немецкие рации! – сказала Надя. Лена сняла наушники и снова отошла к окну.

– Как по-твоему, далеко от города?

– Нет, где-то совсем близко. Это для нас счастье, Ленка!

– Почему?

– Да потому, что в городе часто меняются рации. Пеленгаторы не успевают следить за всеми. Будь одни и те же, нас давно бы засекли.

– Ткачевич! – вдруг воскликнула Лена. – Переходит улицу. Торопится!..

Через минуту Ткачевич, обросший светлой щетиной, вошел в комнату, устало опустился на стул.

– В этом доме стакан воды получить можно?

Пока он пил большими жадными глотками, Лена рассматривала его лицо. Да, за эти дни ему сильно досталось. Он осунулся, щеки ввалились, глаза щурились, как у человека, который изо всех сил борется с одолевающим его сном.

– Где Миша? – вдруг спросил Ткачевич. – Ищу с самого утра…

– А что случилось?

– Прибыл Натушар!

– Кто он?

– Кто? – повторил Ткачевич, удивленно взглянув на Лену. – Натушар – это крупный, я бы сказал крупнейший, немецкий специалист по эвакуации. Если ему удастся, то разберет по кирпичикам даже оперный театр и вывезет. И все же это не главная новость. Дай еще воды!..

Он снова осушил стакан. Сняв наушники, Надя прислушивалась к разговору.

– Попеску смещен! – проговорил Ткачевич и помолчал, как бы обдумывая это обстоятельство. – Вместо него назначен зондерфюрер доктор Петри. И я тоже пошел на повышение, – усмехнулся он. – Мои заслуги оценены, и Петри назначил меня ответственным за порт. Вы понимаете, что это значит?.. Я должен помогать им грузить ворованное…

– А как же быть? – спросила Лена. Она понимала, как ему сейчас трудно, но знала: если немцы заметят, что он саботирует, то немедленно его расстреляют.

Он сидел, привалившись к спинке стула и дремотно прикрыв глаза, думая о чем-то своем. Как он изменился с тех пор, когда она впервые увидела его в порту! Почему он тогда помог? Многие не любили его за резкость и нелюдимость. Он и сам, казалось, делал все, чтобы его считали продавшимся немцам. А потом этот откровенный разговор с Мишей… И с нею!

– Сегодня с утра в порту начались странные события, – сказал Ткачевич как бы без связи с предыдущим. – Натушар и доктор Петри заперлись в кабинете и два часа совещались с обер-лейтенантом Крейнцем.

– Крейнц? – опять спросила Лена. Она знала почти всех немцев, работавших в порту, но эта фамилия была ей незнакома.

– Он командир команды подрывников, прибыл всего несколько дней тому назад. И мне думается, тут прямая связь с тем, что в порт пригнали несколько сотен военнопленных… Их разместили в помещениях склада. Охрана не выпускает их даже на прогулку. Но я тоже кое о чем подумал. Натушар и Петри не умеют говорить по-русски. Им нужен переводчик. И я подыскал им надежного человека.

– Мишу!

И хотя минута была очень напряженной, они засмеялись…

Ждать Мишу пришлось довольно долго. Он пришел лишь к вечеру, измотанный не менее, чем Ткачевич. Он обошел почти всю нефтегавань и подсчитал, что снова взорвалось примерно около четырехсот цистерн. Но сейчас эта цифра была важна лишь для Нади.

Ткачевич забрал его с собой и повел в порт представлять новому начальству.

С утра до позднего вечера Миша сопровождал Натушара и Петри, которые метались по порту, наводя порядок. У всех причалов стояли корабли, танкеры, баржи. В них грузили автомашины, станки, хлеб – все, что было в портовых складах.

Несколько раз Миша видел Крейнца. Но как только обер-лейтенант появлялся, Натушар и Петри отходили в сторону и тихо совещались с ним, тщательно следя за тем, чтобы до переводчика не донеслось ни одного слова.

А между тем Крейнц руководил военнопленными, которые в разных местах порта под наблюдением немецких моряков рыли лопатами глубокие ямы.

Для чего эти ямы предназначались, трудно было понять. Доты? Нет, слишком узки. Да к тому же многие из них рылись в местах, не дававших возможности для обзора местности. Может быть, немцы хотят закопать какое-то ценное имущество? Глухо! Они же понимают, что после их ухода все ямы будут обнаружены и вскрыты.

Миша заметил, что Крейнц тщательно изолирует одну группу рабочих от другой. Кроме того, он увидел в руках у обер-лейтенанта план порта с какими-то отметками.

Прошло еще два дня, и пленных заставили рыть траншеи, соединяющие ямы между собой. Нет, для ходов сообщения эти канавы явно не годились. Они тянулись вдоль линии причалов, от одной ямы к другой, иногда ответвляясь к складам, но глубина их не превышала тридцати сантиметров, а ширина – сорока.

И вот однажды помог случай. Миша оказался около двадцатого причала, где Крейнц что-то тихо и долго объяснял Петри, показывая пальцем на разные участки порта. Тот, очевидно, или не все понимал, или с чем-то не был согласен. Тогда Крейнц вынул из сумки карту порта, опустился на колено и расстелил ее на земле, придерживая края руками, чтобы не вырвал ветер.

Миша незаметно приблизился к доктору Петри и заглянул за его плечо. Одного взгляда было достаточно, чтобы ему все сразу стало понятным.

Как трудно оставаться спокойным, когда вдруг обрушивается страшная беда, и ты пока бессилен что-либо изменить, и нужно оставаться самим собой, с равнодушным видом смотреть и слушать, как два врага деловито обсуждают страшный план.

Миша едва дождался минуты, когда Петри отправился пообедать, и два часа теперь были в его распоряжении.

Ткачевич оказался на месте, в своем кабинете. Взглянув в лицо Миши, Ткачевич молча поднялся, вышел из-за стола и наглухо прикрыл дверь.

– Садись! Рассказывай.

Но Миша остался стоять.

– Они хотят взорвать порт, – тихо проговорил он.

– Так. Значит, в ямы будет заложен тол.

– Да!.. И все бункеры соединят проводами в одну систему.

Ткачевич хмуро усмехнулся.

– Удобно! Одно нажатие рубильника – и все летит в черту!.. А где строят пульт?

– Этого я не смог рассмотреть. Петри заслонил карту спиной… Но я успел понять из разговора другое, – Миша замолчал, облизав языком пересохшие губы.

– Ну, говори же!..

– Они задумали вызвать взрыв такой силы, чтобы от сотрясения разрушились все здания на Приморском бульваре, оперный театр и часть Пушкинской улицы.

Ткачевич опустился на стул, придвинул к себе листок бумаги и, подумав, стал чертить план порта.

– И еще я заметил зеленый крестик, – сказал Миша, – но почему-то он поставлен в море далеко от берега.

Они понимали, что теперь все зависит от их мужества. Лене появляться в порту опасно. Ее могут, как это теперь часто происходит, силой посадить на один из отходящих кораблей. Каждый день из порта вывозили от пяти до пятнадцати тысяч человек. Одновременно эвакуировались и войска. Для них уже не хватало кораблей, и в конце концов Натушар и Петри были вынуждены подавать баржи и для солдат.

Прошло еще два дня. Убрав из порта всех пленных, Крейнц приступил к минированию. В ямы – их было вырыто шестьсот семьдесят, на расстоянии от первого до последнего причала с интервалами в десять метров – закладывали по три ящика тола, каждый весом в семьдесят пять килограммов. По дну каждой траншеи электрики прокладывали два провода: один в изоляции, другой оголенный. Все ямы, таким образом, соединялись между собой в единую систему. К ней подключались провода. Провода шли от складов, где штабелями лежали снаряды и авиабомбы. Рядом с ними для усиления взрыва поставили бочки с взрывчаткой и бензином.

Мише и Ткачевичу повезло. Доктор Петри приказал выдать им, как своим ближайшим помощникам, аусвайсы для беспрепятственного прохода в порт, который теперь охранялся морской полицией, жандармерией и секретными агентами.

И несмотря на охрану, диверсии не прекращались. Кто рядом? Где эти люди?.. Не тот ли грузчик, который медленно тащит ящик по причалу, не тот ли пожилой сцепщик вагонов с «летучей мышью» в руке? Кажется, только протяни руку, и она обопрется о твердое плечо. Но это чувство обманчиво. Куда ни глянешь – всюду кажущаяся пустота. Попробуй преодолей вековые законы конспирации…

Миша и Ткачевич облазили все причалы, заглянули во все уголки порта в поисках блиндажа с пультом взрыва. Несмотря на то что все канавы были тщательно зарыты и во многих местах даже покрыты цементом, заметить, где спрятаны провода, оказалось нетрудным. Но вот куда они ведут? Где замыкаются?..

Только вечером, когда одному бродить по порту становилось крайне опасно, Миша вдруг заметил часового у землянки, вырытой в голове Карантинного мола. Пригляделся. Так и есть: полоса недавно взрыхленной земли ведет прямо туда.

Выслушав Мишу, Ткачевич долго рассматривал свой самодельный чертеж и наконец согласился. Да, именно в этом блиндаже установлен рубильник. Но и Ткачевич не потерял времени, раскрыв тайну зеленого крестика на карте: от распределительного щита выведен длинный провод в море и присоединен к рубильнику на поплавке. Если не удастся взорвать порт из блиндажа, с последнего отошедшего корабля сюда спустят сапера.

К вечеру двадцать девятого марта подготовка порта к взрыву была полностью закончена.

В тот же вечер Лена собрала всю группу. Отсутствовала только Катя.

Вооружившись карандашом, Ткачевич подсчитал, сколько примерно тонн взрывчатки заложено в порту.

– Не меньше чем сто семьдесят – сто восемьдесят тысяч килограммов… Вы понимаете, что это значит?!

В комнате наступило молчание, словно все одновременно услышали оглушительный взрыв. Они и раньше понимали, от порта ничего не останется, но не представляли, какая страшная катастрофа нависла над всей Одессой.

Ткачевич густо подчеркнул цифру карандашом.

– Если Петри удастся сразу взорвать всю систему, то к черту полетит не только весь порт. От сотрясения почвы будет разрушен прилегающий к порту район, все здания на Приморском бульваре и даже театр…

– Что можно сделать? – спросила Лена.

– Надо нарушить систему!

Лена, не отрываясь, смотрела на зловещую цифру. Она понимала, как неимоверно сложно осуществить то, что предлагал Ткачевич. Ведь она своими глазами видела закопанные бункера и траншеи.

– Как же это сделать? – спросила она.

Ткачевичу, однако, эта проблема не казалась безвыходной. В той истинно немецкой тщательности, с которой вся система была замаскирована, таились большие возможности. Крейнц зарыл провода, считая, что этим самым он сможет уберечь их от возможных диверсий. Нельзя отрицать, что в этом расчете есть здравый смысл. Однако навряд ли можно заметить обрывы проводов, если, несмотря на бдительную охрану, кому-то удастся повредить их. Определить же, где пролегают траншеи, даже ночью, при слабом свете фонарика, не так уж сложно: они покрыты свежей землей.

Миша настоял на том, чтобы Лена больше на работу в порт не ходила. Петри приказал составить списки грузчиков, указав их домашние адреса, для того, чтобы насильно посадить их на корабли и вывезти из Одессы.

Но, как оказалось, Петри собирался эвакуировать далеко не всех.

Выбрав одну из свободных минут, Миша решил поглубже прощупать подлинные намерения своего начальника.

– Господин зондерфюрер, я изменил русским и помогал вам, – сказал он. – Теперь я хочу уехать в Германию…

Петри сокрушенно развел руками.

– Ах, Миша, – участливо сказал он, – русские скоро будут здесь, а нам даже всех своих людей вывезти не удается. Мой вам совет: постарайтесь проникнуть в катакомбы, отсидитесь там, а когда придут русские, выйдете вместе со всеми.

– Значит, вы, господин зондерфюрер, мне отказываете?

– Что делать?! Я смог включить в список лишь одного Ткачевича.

Так! Очень ценные сведения. За свою судьбу, значит, Миша может не беспокоиться. А Ткачевич должен заранее обдумать, как ему поступить. Ведь списки тех, кого увезут принудительно, оказывается, уже подготовлены.

Выяснить, у кого эти списки находятся, не составило большого труда. Через несколько часов Ткачевич уже знал, что они хранятся у работника «Зеетранспортштелле» Вадима Михайловского. Миша осторожно поговорил с этим обычно замкнутым человеком и понял, что тот поможет с большим риском похитить и уничтожить списки, но сделает это в тот момент, когда у Петри уже не останется времени составить новые. Если это удастся, будет спасено несколько сот человек и сорвана погрузка.

Вечером первого апреля Надя радировала: город и порт в эвакуационной горячке. А в одиннадцать утра на другой день передала о том, что из города усиленно отходят все германские войска, что объявлена эвакуация населения в возрасте от 14 до 50 лет; что в Румынию ушел пароход «Мадонна» водоизмещением в три с половиной тысячи тонн – на борту у него продовольствие и медикаменты; отплыли девять быстроходных десантных барж с тремя тысячами немецких солдат и двумя тысячами раненых.

Вечером четвертого апреля напряжение эвакуации по всем признакам начало спадать. Натушар уехал, и неизвестно было, вернется ли он назад.

Из окна здания управления Миша и Ткачевич долго смотрели на груды ящиков в порту, на пакгаузы и склады. Постепенно сгущался вечерний сумрак. Солнце склонялось к западу, и темнеющая синева моря, казалось, уходила в бесконечность.

– Миша, нельзя больше ждать! – нарушил Ткачевич затянувшееся молчание. – Давай сделаем все сегодня ночью.

– Вы думаете, они взорвут порт еще до своего отхода?

– Нет, но у нас не останется времени.

Миша согласился. Риск остается риском. И с каждым днем он будет лишь усиливаться.

– У меня есть на двадцатом причале знакомый румынский солдат – Сергей Федоров, – сказал Миша.

– Румын с фамилией Федоров? – удивился Ткачевич.

– Нет, он молдаванин. Я давно с ним знаком, к нему присматривался, а сегодня утром поговорил начистоту. Он обещал помочь…

– Ну, если ты уверен, привлеки его, – сказал Ткачевич, – но действуй решительно.

Время от времени звонил телефон. Ткачевич снимал трубку, отдавал короткие распоряжения. Потом его вызвал в себе доктор Петри, чтобы уточнить, какие важные грузы еще ждут отправки.

Миша томился в одиночестве часа два. На порт спустилась прохладная апрельская ночь. Редкие огни мелькали у причалов, то загорались, то мгновенно исчезали, словно их задувал ветер. На причалах, охваченных эвакуационной горячкой, грузчиков оставалось мало. Многие уже пронюхали, какая им грозит опасность, и попрятались. Оставшимся в порту помогали моряки и солдаты. Гулко начинали лаять сторожевые собаки и под строгим окриком тут же замолкали.

А что если для начала пойти в разведку? Кто знает, какие неожиданности могут сорвать план, если не увидеть, что делается в порту хотя бы на ближайших причалах.

Как пригодились навыки, которые он получил в разведке в те уже давние времена, когда воевал на Северном Кавказе. Но тогда он действовал в составе целой группы. И она называлась «войсковая разведка». А сейчас ему приходится самому, на собственный страх и риск, определять и направление поиска, и время.

Ткачевич замкнутый и немногословный человек… Однако он знает, что делает, и на него можно положиться. А каким изнурительно длинным путем они шли друг к другу. Каждое словно бы невзначай оброненное слово становилось ступенькой лестницы, которая могла привести к краю обрыва, но не привела… Нет, Ткачевич, при всей сложности его положения, искусно ведет свою игру с Петри, и он, Миша, рядом с ним спокоен.

Миша постоял перед окном, глубоко вздохнул, точно пловец перед прыжком в воду с вышки, осторожно вышел из дома и крадучись направился к двадцатому причалу.

Это только кажется, что ночь прикрывает человека, который стремится к незаметности. Ночь обостряет все чувства. Обманчивые тени обступают, теснят, сжимают, и каждый шаг становится мучением. Где-то заскрипел гравий, откуда-то донесся стук железа, а кажется, что совсем рядом смертельная опасность.

Он не сделал и десяти шагов, как вдруг услышал приближавшегося к нему патруля и едва успел прыгнуть за ящик. Нет, по дороге идти опасно! Ведь особых дел у него на двадцатом причале сейчас нет, и его могут задержать.

Самое верное – пробираться напрямик по грудам железа и всякого хлама, который скопился в порту. Этот путь связан с риском сорваться и разбить себе голову о какую-нибудь железную чушку. Но это все же менее опасно, чем непрерывно бегать от патрулей. Если они его заметят, то, несомненно, установят наблюдение, и тогда задача не только во много раз усложнится, но и вообще может оказаться невыполнимой.

Когда Миша вернулся в управление, Ткачевич уже был в своем кабинете.

– Где ты пропадал? – спросил он.

Миша рассказал ему о результатах разведки.

Ткачевич подумал немного и сказал:

– Вот что! Иди к своему румыну на двадцатый причал, а у меня есть дела на четвертом и девятом. Чем будешь резать?

– У Федорова есть большой немецкий саперный нож.

– Советую потом сразу же от ножа избавиться! Вдруг станут обыскивать, – он взглянул на часы. – Скоро смена. Часовые устали, но те, кто их сменяет, начнут обход с новыми силами.

Они вместе спустились вниз и остановились у крыльца. Ночь плотно обступила их. Сейчас, когда они не знали, увидятся ли снова, Ткачевича покинула обычная сдержанность.

– Ну, Миша! – проговорил он. – Будь осторожен! Я еще хочу выпить на твоей свадьбе!..

Он быстро шагнул влево и исчез во тьме. Миша подождал, пока стихнут его шаги, и, перейдя дорогу, перелез через груду старых железных труб.

Какое счастье, что он так хорошо изучил порт! Несколько раз Миша оказывался в двух шагах от патрулей, а когда приблизился к причалу, чуткий пес свирепо залаял и стал бросаться на станину, за которой он притаился.

Солдат цыкнул на пса и оттащил его в сторону.

Федорова Миша разыскал в деревянной дежурке на краю причала.

Зимой в этой будке отогревались часовые, а поближе к лету в нее обычно сбрасывался всякий хлам. Деревянный стол, стоящий возле разбитого окошка, никогда не просыхал от пролитого на него вина.

Еще накануне Миша договорился с Федоровым о том, что тот будет каждый вечер ожидать его прихода. После вечерней поверки обычно в казарме никто солдат не проверяет, а в последние дни уже и о вечерних поверках забыли. Но, честно говоря, Миша не очень-то верил в то, что у этого худощавого парня с черными быстрыми глазами хватит выдержки и желания выполнить их уговор.

Миша тихо подошел к будке и осторожно заглянул в окно. Ему показалось, что там никого нет. Но притаившийся во тьме человек услышал его шаги и шевельнулся.

Миша уловил это тихое движение внутри будки. Кто же там: друг или враг? Теперь выиграет тот, у кого больше выдержки. У Миши, конечно, еще есть возможность уйти, но где гарантия того, что ему не выстрелят в спину?

И тут произошло то, чего он меньше всего мог ожидать. Оглушительное чихание потрясло тонкие стенки будки.

– Сергей, это ты? – тихо спросил Миша.

– Я, – отозвался голос из темноты. – Вот холера, испугал меня до смерти!..

Через минуту они уже вместе пробирались вдоль причала. Миша держал в руках длинный кусок тонкой железной трубы с загнутым концом, которую Федоров отыскал в ворохе лома, а в кармане у него лежал острый армейский нож.

– Ты иди на одиннадцатый причал, – тихо сказал Миша.

– Зачем?

– Как зачем? Провода резать!

– А я уже обрезал! – сказал Федоров. – Ты загони палку поглубже, поддень ею провод, вытяни его кверху. И р-раз! Как голову курице! Только не забудь потом загнуть концы в разные стороны, чтобы под землей опять контакт не получился.

«Наловчился! – подумал Миша. – И так все ему просто! Без подготовки и без переживаний».

Они подошли к повороту; в случае внезапного появления патруля отсюда сразу же можно незаметно скрыться.

– Давай тут, – предложил Миша. – Как раз отсюда провод идет на двадцатый причал.

Палка бесшумно вошла в рыхлую землю, как ложка в густой мед. Но провода Миша сумел подцепить только на третий раз. Быстрыми, почти судорожными движениями полоснул по ним ножом, но они оказались слишком толстыми. Наконец голый провод лопнул. Миша быстро загнул концы в разные стороны; со вторым пришлось повозиться. Вот наконец еще два конца загнуты под острым углом.

– Теперь назад пихай! – услышал он наставительный шепот Сергея. Ну и нервы же у этого парня!

Миша палкой вмял обрывки проводов глубже в землю и притоптал ее.

– А теперь разрыхли! Не то увидят утром, где затоптано, и начнут проверять!

Нет, этот Федоров, очевидно, решил здесь открыть курсы по подготовке специалистов!.. Миша несколько раз шаркнул палкой по верхнему слою земли.

Обратно они возвращались уже проверенным путем. Федоров покорно лез за Мишей через груды лома, но ему все время не везло: то ногу ушиб, то схватился за острый выступ и сорвал кожу на ладонях. Наконец, где-то посреди изнурительного пути чертыхнулся и решительно сказал, что будет до казармы добираться сам и что уже приглядел себе местечко, где отсидится, дожидаясь, когда немцы уйдут из Одессы.

Они простились. И Миша уже в одиночку проделал остальную часть пути гораздо быстрее, счастливо избегнув опасных встреч.

Ткачевич ждал его. Когда Миша ввалился к нему в кабинет, он радостно улыбнулся.

– Ну как, напереживался? Наверное, килограммов десять потерял?

– За пять ручаюсь! – Миша присел к столу. – Дайте, что ли, закурить.

Ткачевич протянул ему сигареты и взглянул на его руки.

– Чем ты резал?

– Палкой и ножом, – ответил Миша.

– Куда все дел?

– Палку бросил. А нож Федоров забрал.

– Он с тобой вместе резал?

– Нет, на одиннадцатом причале успел до меня порезать.

Миша пошел к умывальнику и тщательно вымыл руки, заботясь о том, чтобы под ногтями не осталась земля. Великое дело – осторожность и предусмотрительность!

Когда он вернулся, Ткачевич сидел, устало откинувшись к спинке стула, и, придвинув к себе план порта, внимательно его разглядывал.

– Маловато мы сделали порезов! – проговорил он. – Но цели все-таки, думаю, достигли. Черта с два у них теперь что-нибудь получится!..

– Кроме нас тоже кто-то сейчас режет! – сказал Миша.

– Наверняка! Утром сходим, посмотрим, что у нас получилось.

Так и сказал: «Сходим, посмотрим, что у нас получилось» – буднично и обыкновенно, словно речь шла о грядках, куда они сажали рассаду капусты.

Дело сделано. Крейнц с присущей ему тщательностью соединил все шурфы проводами, уверенный в том, что маскировка помешает подпольщикам нарушить электрическую цепь. Но Крейнц ошибся в своих расчетах. Именно потому, что провода были закопаны в землю, оказалось возможным сделать порывы, о которых Крейнц не узнает до того мгновения, когда будет включен рубильник.

Борьба! Два человека ведут медленный, неторопливый разговор, и кажется, что они просто устали после большого рабочего дня и не пережили тревожных часов в зловещей ночи. Как война меняет нормы поведения! Помнится, однажды он попал на маневрах в болото и увяз по пояс. Сколько потом было разговоров о мужественно преодоленных трудностях. Об этом даже писалось в «Боевом листке». А сейчас они с Ткачевичем могли каждую секунду погибнуть. Но едва прошло чувство непосредственной опасности, как словно волной смыло все переживания. Конечно, где-то в глубине души Мишу еще лихорадило, но он и сам вряд ли признался бы в этом самому себе.

Решили, что уходить из порта не следует. Ткачевич лег на диване, а Миша на столе, подложив под голову папку с делами.

Утром Ткачевич едва растолкал Мишу.

– Ну-ка быстренько слезай со своей королевской постели! – сказал он, безжалостно вытаскивая папки из-под его головы. – Прогуляйся-ка по берегу! А потом к Лене. Она, наверно, ждет, места себе не находит.

Ощущая ломоту во всем теле, Миша соскочил со стола и охнул – затекшая шея не разгибалась.

– Ступай! Ступай! – торопил его Ткачевич. – Физическая зарядка тебе полезна.

Миша вылез, взглянул на железные торосы, по которым пробирался ночью, и встряхнул головой, словно сбрасывая остатки сна… И как только он умудрился в полной тьме проделать весь этот путь? Заставь его сейчас все повторить при солнечном свете, он бы глаза зажмурил от страха.

Он пошел берегом к двадцатому причалу, пристально вглядываясь в землю, не осталось ли где канавки. Ни малейшего признака! Даже самый острый взгляд не обнаружит, что здесь кто-то взрыхлял землю…

Час спустя Миша уже был у Лены. Он подробно рассказал о событиях минувшей ночи. Надя тут же передала об этом радиограмму.

Штаб запросил их, сколько в городе немецких войск. И целый день, до комендантского часа, девушки бегали по самым отдаленным окраинам города. Войск, предназначенных для обороны города, еще не было. В Татарке и Дальнике они насчитали около трех батальонов немцев и там же обнаружили небольшую румынскую часть. Кроме того, им удалось выяснить, что основные штабы выехали в сторону Овидио-поля. Строительство дотов и дзотов уже прекратилось, а многие из тех, что построены, были заброшены.

В общем им удалось установить, что город почти опустел от войск. Единственным местом, где их еще можно увидеть, был порт.

Едва девушки вернулись домой, они тут же связались со штабом.

– Требуй, чтобы скорее бомбили порт, – говорила Лена Наде. – Пусть не теряют времени!..

Если бы Лена могла, она бы сама взялась за ключ, так не терпелось ей передать в штаб все, что она сейчас переживала. Но Надя признавала только краткие радиограммы, она тщательно выжимала из текста все эмоции.

За эти месяцы девушки не то чтобы сроднились – слишком уж они были разные, но постоянное чувство опасности, совместно преодолеваемое, ответственность за каждый поступок – ведь одна ошибка может стоить жизни всем, кто рядом, – наконец, просто жизнь с ее каждодневными заботами связали их так тесно, что одна мысль о том, что приближается время, когда они неминуемо должны будут расстаться, пугала, и они отгоняли ее от себя.

А между тем, по мере того как к Одессе приближался фронт, в штабе все больше проявляли беспокойство о судьбе девушек, требовали тщательной конспирации, приказывали не подвергать себя опасности. Предлагали Мише, если это необходимо, перейти на нелегальное положение. По тому, как усилилось звучание станции в эфире, Надя определила, что рация штаба уже вплотную придвинулась к Одессе.

Восьмого апреля в Румынию ушли корабли с немцами: теплоход «Альба», пароход «Романия» и «Герцог Карл». В самую последнюю минуту, когда «Гейзерих» заканчивал погрузку, в порт вошли шесть «тигров».

Петри даже за голову схватился. Куда их грузить?

И лишь с большим трудом удалось найти для них железную баржу.

Вечером Петри приказал всем покинуть порт. В него вошел отряд немцев, на рукаве у каждого была нашита пластинка в форме щита с надписью «Крым – Кубань». Они считали себя избранными среди избранных, гордились своей преданностью фюреру и тем, что русские, как они утверждали, в плен их не брали, а расстреливали на месте. Это как бы возвышало их над другими солдатами.

Миша забежал на минутку к девушкам сообщить, что в порт он не вернется и чтобы они за него не волновались, он найдет себе убежище.

Утром девятого апреля газета «Молва» вышла на грубой оберточной бумаге в значительно уменьшенном размере. В ней было опубликовано объявление «боевого коменданта» Одессы.

«В последние дни увеличились нападения цивильных особ на лиц, принадлежащих к немецкой и союзным армиям, – гласило оно. – Поэтому воспрещается всем цивильным гражданам оставлять свои квартиры.

Окна должны быть закрыты, двери тоже, но не на ключ.

Кто в противовес этому появится на улице или покажется у окна или у открытых ворот, будет без предупреждения – расстрелян.

Это предупреждение вступает в силу сегодня с 15 ч. дня».

– Что же теперь нам делать? – спросила Надя, несколько раз вслух перечитав объявление.

– А сколько сейчас времени?

– Около двенадцати.

– Я сбегаю купить хлеба! Вдруг какой-нибудь чудак еще торгует! – сказала Лена.

Когда она вышла, улица показалась ей вымершей. Видимо, жители Одессы из предосторожности выполнили приказ досрочно. Лена добежала до угла и вернулась ни с чем. Чудаки в Одессе перевелись.

Около трех часов ночи с девятого на десятое апреля со стороны порта раздался глухой взрыв.

– Начали! – сказала Лена.

Они с Надей лежали рядом на своей жесткой кровати, в полном мраке – тщательно занавешенное окно не пропускало даже слабого ночного света, – и чутко прислушивались.

Вот за окном прогромыхал танк. Где-то прострочила автоматная очередь. Издалека донеслись крики. Хрипло выругалась женщина. И вдруг новый удар! В окне задребезжали стекла.

– Стреляют или бомбят? – спросила Надя.

– Самолетов что-то не слышно! Может быть, взрывают?

Надя не выдержала, встала и, шлепая босыми ногами, подошла к окну.

– Ленка, гляди! Ракет-то сколько!..

Она немного приоткрыла занавеску, и на стену упал красноватый отблеск. Лена тоже бросилась к окну.

Над крышами то и дело вздымались ракеты – красные и белые, словно город уже салютовал победителям. Со стороны Пересыпи стреляли орудия. И вдруг они ясно услышали посвист снаряда, а затем, где-то совсем близко, раздался гулкий взрыв.

– Девочки! Стреляют! Спускайтесь в подвал! – крикнула им из коридора Клавдия Федоровна.

Они услышали детский плач, в глубине коридора хлопнула входная дверь, и все стихло.

Может быть, им следует связаться со штабом? А что они сейчас могут передать?

Ждать – всегда, пожалуй, самое трудное. Гораздо легче вырваться на улицу, дать волю своим чувствам. Стрелять!.. Стрелять!.. Стрелять!.. Но разведчиков приучают к тишине. Тяжело – молчи, неси в себе всю тяжесть горя и душевной боли. Тебе хочется действовать и кажется, что настало время, – осмотрись, взвесь тщательно, хотя время отвело тебе на это подчас только мгновения, имеешь ли ты право на риск?!

Вот они и сидят в темной комнате, прислушиваются к стрельбе за окнами и гадают, на каких улицах бой…

– Лена! Как по-твоему, взорвут они город? Неужели и Дюк, и оперный театр?..

– Они бы уже взорвали. Теперь у них нет времени…

А утром девушки стояли на Дерибасовской в густой, заполнившей ее толпе и вместе со всеми махали руками советскому танкисту, высокому худощавому парню, высунувшемуся из башни танка. На броне его тридцатьчетверки лежали автоматчики и перебрасывались с девушками веселыми шутками.

Одесса, еще накануне мертвая, уже вновь шумела, и шум ее был похож на рокот черноморских волн, весело бегущих к берегу.

Потом Лена и Надя вернулись домой и связались со штабом. Лялюшко поздравил их и приказал ждать, когда за ними приедет машина.

В полдень наконец-то примчался Миша.

– Где вы пропадали, девчонки? – закричал он. – Я вас повсюду искал! Только что встретил Ткачевича. Его немцы все-таки заставили погрузиться!..

– Он уехал? – ахнула Лена.

– Ну ты и бестолковая!.. Как же он мог уехать, если я его встретил? Он вчера вечером пришел на морской вокзал, поставил для успокоения доктора Петри в каюту чемодан, а потом улучил момент, чтобы скрыться.

– А что в порту? Ты у него узнал?

– Он сказал, что эсэсовцы в самый последний момент сели на катер и хотели взорвать порт с моря. Но общего взрыва у них так и не получилось!

– Что же они взрывали ночью? – спросила Надя.

– Отдельные склады и причалы. Но многое все же сохранилось. А главное – город цел!

Да, им бы только радоваться, ведь все опасности позади и рассвет они встретили в освобожденном городе!.. Но все же чего-то не хватало. Кончилось то, чем они до сих пор жили, что их сдружило за все эти долгие месяцы, что стало смыслом их существования…

– Ну что ж, девчата, скоро расстанемся, – грустно сказал Миша. – Может, в последний раз вместе…

Но они сами понимали, что их грусть преходяща, что день, последний для них, в то же время – новый день. А за днем новым – будущее.

Однажды случай свел меня в Одессе с В.И. Ковалем, бывшим капитаном Одесского морского порта. Он вернулся в Одессу вместе с комиссаром порта М.И. Гильдиным на другой день после освобождения города.

– Когда мы с Гильдиным осматривали порт, – рассказывал Василий Иванович, – то в голове Карантинного мола, у причала, обнаружили глубокий блиндаж, а в нем распределительный щит, к которому были присоединены провода от бункеров, наполненных взрывчаткой. Мы вызвали саперов, и они установили, что гитлеровцы готовились разрушить порт единовременным мощным взрывом. Но это им не удалось! Провода между многими бункерами оказались перерубленными. Разрозненные взрывы повредили отдельные причалы, но не сумели вызвать сильного сотрясения почвы, от которого могла бы пострадать Одесса…

В один из дней мы с Гильдиным, который до сих пор работает в управлении Черноморского пароходства, поехали на Карантинный мол. Вот он, исторический блиндаж. Он сохранился.

Главный хранитель Одесского музея Морского Флота СССР Э.А. Ашрафиан разыскал докладную записку командира роты минеров капитана Бурденко и дал мне из нее выписку.

Капитан Бурденко писал:

«За период разминирования Одесского порта с 17 мая по 29 июня 1944 года на территории порта собрано и потоплено в море 24 689 арт. снарядов, деформированных и разбросанных при взрыве эшелона. Собрано также и потоплено 987 авиабомб.

Тщательным изучением фактического материала нами установлено, что противник имел своей целью полное уничтожение порта, для чего им было завезено 180 тонн взрывчатых веществ».

Где же герои, кто в давнюю тревожную ночь, рискуя жизнью, помешал гитлеровцам осуществить чудовищный план?

Первая нить попала мне в руки, когда я прочитал в «Черноморской коммуне» сообщение доцента Я.М. Штернштейна, в котором рассказывалось о группе Елены Бутенко, действовавшей в Одесском порту в годы войны.

Вскоре при помощи Якова Мироновича я встретился с Леной Бутенко, Мишей Ильянковым и Александром Васильевичем Ткачевичем. Конечно, эта группа была лишь частью подполья, активно действовавшего в порту, и по условиям конспирации прямо не была с ним связана. Установлено, что в ту памятную ночь, когда над портом и Одессой нависла угроза, многие подпольщики, рискуя жизнью, также резали провода, соединяющие бункера. Поэтому впоследствии у одних и тех же причалов было обнаружено по несколько обрывков кабелей.

Как же сложились судьбы Лены Бутенко и ее товарищей после войны? Лена работает в Приморском районном Комитете Красного Креста, Миша Ильянков – доцент, научный работник, Надя Зайцева – сотрудник сберкассы Братского района, а Екатерина Адамчук – работник общественного питания.

Как видим, бывшие разведчики посвятили себя самым мирным занятиям.

Нужно сказать и еще об одном.

В течение многих лет считалось, что одесское подполье как единая организация было разгромлено гитлеровцами вскоре после начала оккупации города.

Однако большая исследовательская работа, проведенная Одесским обкомом партии, помогла установить, что одесские патриоты активно боролись с оккупантами под руководством подпольного обкома партии. Не все героические эпизоды этой борьбы и не все имена известны.

Поиски будут продолжаться.

1974 г.