Серия «Сибириада»

© Бушуева М.С., 2025

© ООО «Издательство «Вече», 2025

«…живущий лишь материальным слит с материей, его пространство – часть материального мира и обречено на полный распад после его смерти. Но «сеется в тлении, восстает в нетлении; сеется в уничижении, восстает в славе; сеется в немощи, восстает в силе; сеется тело душевное, восстает тело духовное», – учил апостол Павел. И каждому дан шанс обрести при жизни тело духа. Оно не может быть украдено – только самостоятельно взращено, как дерево в твоем собственном саду, с помощью духовных помощников.

Если в тяжёлый час сумерек души ты внезапно почувствуешь, что тебя окутало поле света, доброты и любви – и сердце, как инструмент, вновь настроилась на музыку жизни, – значит, твой духовный помощник с тобой. Чаще встреча с ним происходит во сне, но может случиться и наяву, к примеру, он пройдет мимо окна кафе, где вы сидите с другом или…»

Журналист по профессии, моя бабушка Ю. не расставалась с любимым синим блокнотом, всегда лежавшим на её тахте, под чуть примятой подушкой. Эта незавершенная запись была в нём последней.

Вижу этот крохотный слабый огонёк на темном, почти чёрном, необозримом пространстве снегов, мне кажется, что он медленно движется, отражаясь в ночном небе. Вот он ближе, ближе, уже можно разглядеть, что это свет узенького оконца деревянной избы-церквушки, в которой стоит и молится маленький, сутулый русый священник.

– Что занесло вас, батюшка, в приобские снега? – Это я спрашиваю его через три века. Там сейчас 1728 год.

Он вздрагивает и озирается: избушка-церковь пуста, темны углы, лишь на суровых иконах блуждают отблески огня, оттого кажется, что лик Николая Угодника совсем живой. От одиночества ведь что ни померещится, вот и голос женский прозвучал.

Что занесло…

Дверь скрипнула. Господи, не разбойник ли? Да нет, спаси, Господи, толмач это Ипат Актамаков, мимо на собаках мчался, вот и заглянул на огонёк. Взгляд весёлый у толмача. Он и к шаману ходит. И отца Никифора чтит. Небось от шамана-то утаил, что окрестился недавно. На всех местных наречиях легко говорит, с вогулами, зырянами и самоедами, вот и русский освоил, когда окрестился, никто не понуждал, по царскому указу ведь «буде которые иноземцы похотят креститься в православную веру волею своею, и их велеть принимать и крестить, а неволею никаких иноземцев крестить не велеть…», по душевному, то есть велению, а получил кафтан в дар и сапоги. А по-русски говорит лучше иного казака из черкас.

– Доброй ночи, отец Никифор. Благослови на доброе дело: хочу до Тобольска завтра ехать, мягкую рухлядь там продать, кормить детей надо.

– Пюв латтен, амнане, элпын апостольской торымквалне шуншан?

– Шуншам[2].

— Помолись. Благословлю на путь-дорожку.

Из темных углов шорохи слышатся. Мыши, должно быть. И откуда берутся они в тундре заснеженной? Где человек осел, там и с ним мелкая божья сия серость. Да и то веселее, когда ни жены, ни детей. Ледяная земля, пустое гудящее пространство – лишь суровые ветры с Оби-реки долетают сюда и летят потом до серых хребтов Рай-Из…

– Пошли, Ипат, в мой закуток…

Гудит священнический домишко от обских ветров по ночам, точно жалуется: не место здесь русской избе, в обдорских снегах.

– Садись, садись, Ипат, почаевничаем. В Тобольске моим родителям кланяйся. Скажи, жив я, пока не нашла меня жестокая стрела, как моего отца, который с самим митрополитом Филофеем по юртам остяцким ездил… Бог помог – только молитвенно сложенные ладони пронзила, когда он молился, подплывая на лодке к вашему остяцкому берегу. Усердство батюшка мой являл, желая обратить в христьянство население обских юрт… А митрополит наш тогда уж в схиме был именем Феодор…

– Так вот оно что, понимаю я, отец Никифор из Тобольска, а вТобольск что его привело? Какого роду-племени маленький, сутулый священник?

– Славно, что заехал ты ко мне, Ипат. Совсем от одиночества я духом скудею, вот аж голос бабий слышу, будто спрашивает, какого я роду-племени. Такое в тундре у многих русских случается, тундра на пришлого человека морок наводит, а как речь живую услышишь, морок оставляет. Слава тебе господи, скоро здесь не изба моя будет, а церковь возведут, чуть поодаль, там, где ваш крещёный князец Тайшин жительство имеет… А от одиночества меня молитва спасает. С пресветлым Христом беседу веду. Он и во сне ко мне приходит, ласково так смотрит…

– Да и я бы спросил, батюшка, как в наши края ты попал?

– Это, сын мой, само провидение, задолго до Филофея был митрополитом тут Киприан, с собой привез он московских черных да белых попов с их семьями, всех супротив их воли, стенали оне, и кто ещё по пути обманул бдительность Киприана да сбежал обратно, а кто не сумел и до Тобольска остался – судьбу проклинал, что сюда в холодный чужой край на испытания отправила. Один вскоре здесь помер, и вдова его следом ушла, оставили они сиротой мальчонку, вот от мальчонки того корень и побеги дал. Так времечко русское на сибирское в моем роду поменялось… После сюда киевские попы присланы были с митрополитом, дай вспомнить, как его величали, это еще до Филофея… запамятовал. А отец мой женился на дочери киевского певчего, того уже митрополит Филофей взял с собой… Певчие были не все монахи, кто постарше с семьей в Сибирь попал. Да не всё тут ладно: матушку мою больно любил другой Филофеев певчий, молодой совсем послушник, Иоаким, от любви своей пострига он не принял, жениться возмечтал, священником стал, а тут ему мой батюшка дорогу и перешёл, любовь у них случилась. После взял в жены Иоаким другую, да живут плохо, а сын его младший, Пётр, третий год как пономарь у отца в Тобольске… Иоаким сильно тяготится, что у счастливого соперника отрок его на побегушках, ненавистью и обидой пылает, всяческие козни моему батюшке строит, и недоросль той же бесовской тропой ступает, а ведь каженный божий день не попреки, а доброе слово да еду вкусную, попадьей сготовленную, от моего отца видит. Преставился прежний отцов пономарь, славной души был. Не может Иоаким-недруг забыть загубленного счастья, а чем батюшка мой виноват? И, коли вера православная от сердца идет, простить бы должен…

– Выходит, так.

– И вот что недавно Бог мне открыл: сильная обида Иоакима, его ненависть – рана назаживающая не одного его, а, выходит, и моя, может, и всего моего рода, у меня дочка растёт, сейчас в Тобольске у деда с бабушкой, я добрую кормилицу ей просил сыскать вместо, значит, во младости своей отошедшей в мир иной моей дорогой попадьи, сыночка-то нашего до дюжины годков ето страдалица вырастила, он сейчас уже дьячок в Березове, а доченьку младенцем мне оставила, сильно чувствительная была, видела однажды, как остяк из сырой рыбы внутренности выедает, в забытье впала. Вот и надеялся на добрую женщину, коли такую найду, тогда и дочка с нами жить станет. И сдаётся мне, что и мою матушку, и меня, мы ведь с нею были едина душа, пронзила, как отца моего стрела остяцкая, злая ревность Иоакима, её погубила, а мне рану нанесла, оттого скорбь во мне ежечасная, так рана сия все болит, все гноится и зарубцуется, о-о-ох, чую, очень нескоро…

– Отец Никифор, откровенно скажу тебе: рана твоя от стрелы все той же – тадыма, шамана: отца твоего не сгубила, однако, по-прежнему в твой славный род стрела метит, жаждет погубить всё твоё древо, через глазницы сына Иоакима, пономаря, в тебя целится, наслал на него ненависть шаман, сделать это легко было посредством Иоакимовой давней обиды, за обиду ненависть зацепилась. А шаман, как ветер…

– На то молитва защитная есть, Ипат. Да и зла я на шамана в сердце вовсе не держу. Он ведь веру свою защищал, древних богов своих, коих мы идолами зовем, оттого остяков поднял на Филофея и нас по вере своей судит. К тому ж моя жена-то родная была русской по отцу, ларёшному Тверитинову, а у матери ее половина крови – кондинская…

«Ларёшный» – это, наверное, от слова «ларь», совсем не к месту спросила я и улыбнулась, вспомнив сюжет про машину времени из старой комедии. Искусство интуитивно угадывает необъяснимое, сокрытое от рационального ума, но обеспокоенный рациональный ум стремится тут же избавиться от смутно угаданного – порой и с помощью юмора – кратковременного торжества жизни над смертью.

Оба: маленький сутулый священник и длинноволосый толмач – одновременно тревожно друг на друга глянули.

– Отец Никофор, ты слышал?

– Слышал, Ипат.

– Это духи тебя пугают. Осенью шаман вызвал их, чтобы сразились они с твоим Христом…

…Почему-то я вспомнила одного из своих одноклассников, голубоглазого, крупного, инертного блондина, медвежьи движения которого никогда не совпадали с общим темпом класса, точно все участвуют в кроссе, а Олег очень медленно идёт по соседней параллельной дорожке, из-за странного временного смещения от бегущих не отставая. Он занимался каким-то тяжелым спортом, точно никто не знал каким: одни приписывали ему тренировки в секции самбо, другие – упорную борьбу со штангой. Имя его тоже казалось увесистым – возможно, утяжеляло его звучание напластование уже известных мне исторических и литературных ассоциаций. Физическая сила сочеталась у Олега с сильнейшей робостью на уроках. Преподаватели предпочитали его ни о чём не спрашивать: учился он и соображал хорошо, но долгую паузу между вопросом учителя и его ответом не мог выдержать никто. Удивительно, что мальчишки нашего «элитного класса «А», где процветало издевательство над выбранными раз и навсегда двумя жертвами: толстой девочкой, носившей ручки в пенале еще своего дедушки и прозванной «сарделькой», и коротконогим сыном одинокой почтальонши, к которому припечатали, разумеется, кличку Такса, Олега никогда не высмеивали. Никто ни разу даже не усмехнулся, когда он, вызванный отвечать новым преподавателем, ещё не разобравшимся, who is who, минут десять пытался преодолеть робость: тихий голос запинался о самого себя, слова путались, точно глупые малыши под ногами у взрослого, и в самом Олеге в эти для него трудные минуты проступало что-то даже не малышовое, а грудничковое, казалось, изо рта этого огромного младенца вместо слов вот-вот начнут выдуваться бессмысленные пузыри. Зато падающий на пол пенал вызывал в классе гомерический хохот, ликующий стук кулаков о парты и крики: «Сарделька, продай антиквариат!»

Вряд ли Олег за пределами школы продемонстрировал кому-то из одноклассников свои мускулы, скорее всего, его мужская вибрирующая сила просто улавливалась их низшим локатором, тем самым, что заставляете оленей сцепляться рогами, но никогда не даст оленю напасть на тигра. В классе об Олеге вообще мало что знали, он ни с кем не дружил, мне было известно и того меньше: из интеллигентной семьи: мама – терапевт, отец – кандидат каких-то технаук. И все. Влюбленная в красавца-украинца с ахматовской фамилией Горенко, в чём, разумеется, угадывала некий тайный романтический знак жизненного пути, я вообще не обратила бы на Олега внимания, если бы не одна странность: он меня сильно не любил. Его нелюбовь ко мне, ни в чем конкретном не проявляясь, ощущалась мной, как невидимая враждебная эманация. Я постоянно чувствовала спиной холодящий взгляд (Олег сидел в другом ряду, возле окна), взгляд неприятный, недружелюбный. Если бы Олег был по-детски в меня влюблён и насмешливо отвергнут, его неприязнь имела бы прочные основания. Но я точно знала, что антипатична ему просто так, без всяких на то причин, наверное, он и сам, если порой размышлял на эту тему, не мог понять – почему… Мы с Олегом никогда не подходили близко друг к другу на переменах, и сторонний, не сильно чувствительный человек не смог бы угадать, что между мной и голубоглазым блондином существует какая-то непонятная связь. Однажды, уже в последние школьные дни, перед выпускным, в очередной раз ощутив спиной враждебный взгляд, я почему-то подумала, что неприязнь существует как бы отдельно от Олега, возможно, даже она родилась раньше, чем мы с ним встретились в школе, он лишь почему-то заполняется ею. «Сколько таких чувств, необъяснимых разумом, управляет людьми!» – записала я тогда в дневнике. Усиливало нелюбовь Олега и превращало её в скрытую ненависть – как ни парадоксально это прозвучит – отсутствие взаимности: я не чувствовала к нему ни капли ответной нелюбви (почему-то я вообще не умею ненавидеть), лишь иногда, вспомнив из-за холода между лопатками о непонятном его отношении ко мне, оглядывалась и проводила по его лицу удивленным взглядом или в те минуты, когда младенческие пузыри пробуждали во мне жалость, могла мельком подумать о нём даже сочувственно. Но превратило неприязнь Олега в идею-фикс не отсутствие ответной нелюбви – непоборимая мощь власти чувства, привязывающего его ко мне, исходила из другого источника. Это я поняла много позже, уже окончив институт, потом второй, выйдя замуж, разведясь… И не желая встречать никого из одноклассников даже в сетевом пространстве.

Рассказал одинокий маленький священник толмачу Актамакову о своем отце истинную правду. Но не всю. Возможно, старик и сам недоговаривал, стыдясь признаться сыну, что, получив сквозную рану ладоней, не простил подговорённых князцами остяков, не сокрыл происшедшее, а, всею душой вознегодовав, возвернувшись в Тобольск, малодушно донёс самому князю Гагарину, чьи лошади, как поговаривали, звенели серебряными подковами, о нападении на судно схимонаха Феодора, что было властью названо бунтом, а посему воспротивившиеся крещению остяцкие князцы арестованы и отправлены в Берёзов. Примирился отец Иоанн с князцами по увещеванию самого схимонаха Феодора, пришёл после долгого разговора с ним к Гагарину и челом бил, чтобы остяков отпустили. И верно – вскоре их освободили. А вот простить сердцем князца, в него стрелявшего, так старик и не смог: не потому ли, хоть дыры-то от стрелы давно стянулись, и дикий свист, сквозь них прошедший, умчался, сами пальцы правой руки согнулись, точно собрались в каменное троеперстие, навек застывшее?.. Хотел он уже отойти на покой, прося митрополита освободить его по немощи членов от дальних поездок по юртам, но как-то проснувшись ночью, вдруг да и воспринял застывшую в троеперстие длань как Божий знак: мол, до скончания дней своих крестить тебе народ сибирский во искупление того, что до сих пор сих детей тундры не сумел сердцем простить, и остался отец Иоанн служить, приспособившись все делать левой рукой, а правую когда прятать, когда у груди держать. Но, к счастью, отца Иоанна как заказчика из Тобольска в дальние юрты больше не призывали. Схимонах Феодор ушел в монастырь, люди сказывали, помер там от голода, ибо за правдивое суровое слово не любили его ни лживые суды тобольские, ни большой властью облачённые его недруги: назначенную самим Петром годовую пенсию в 200 рублей не выплачивали, хлеба ему не отправляли, заморили старого иеромонаха. А помощник его, отец Иоанн, крестил ныне остяков с татарами, торгующих в Тобольске, и даже двух пленных шведов сподобился, одного из коих потом владыка Антоний в диаконы определил, а другой, с царским имечком Карл, по Березовскому заказу служил теперь надзирателем над новокрещёнами, остяками и самоедами.

Оставшаяся без матери внучка подросла: стала во всем помогать бабушке-попадье. Троеперстие дедово она однажды ласково назвала птичкой.

– Ох, уж и выдумщица ты, Стешенька, – улыбнулся отец Иоанн. – От раны остяцкой скорбная длань в троеперстие собралась.

– Птичка Сирин, дедушка… Мне Петруша-пономарь картинки в большой твоей книге показывал, на колени сажал и яблоком угощал. Ласковый он. Обещал после показать что-то еще занятнее.

Ах ты, бес-искуситель! Старик побледнел, но ни слова не промолвил. Подозрительно все сие. Не жди добра от сына врага. И следующим утром был уже у архиепископа. Долго тот не принимал, важными делами, видно, озабоченный, лишь к вечеру принял и все выслушал. Не утаил Иоанн от него ни вражду пономарскую, ни отца его, Иоакима, давнюю ненависть, о причинах, правда, говорить не стал: любовь и ревность – чувства сложные, неподсудные, мало ли как отнесется к сей причине архиерей, мог ведь и сам когда-то в юности дальней до монашеского пострига быть отвергнутым девицей, – и слёзно просил, чтобы другого пономаря заместо Петра ему прислали ввиду несхожести нравов, препятствующих доброму пастырскому служению. А Петрушку пристроить бы куда-нибудь писарем. Грамотой он владеет, хоть и к церковному смирению не склонен. Владыка обещал. В конце беседы подвел он отца Иоанна к окну, погляди, сказал, на небо: то не тучи, а чёрные стрелы летят сплошным потоком. Вот она, вражда людская. А я мысленной молитвой и любовью к земле сей трудной, мне доверенной для просвещения, тучи разведу, следи! И точно – скоро открылся, словно синее око самого Господа, в небе просвет. Так велика сила веры, отец Иоанн, все в руцех Божиих. А ты любовью ненависть пономаря укротить не можешь. Стыд.

Олег позвонил мне сам.

К тому времени я уже достаточно часто ныряла в прошлое, подчиняясь голосам давно ушедших, желающих нового воплощения – воплощения в слове. Желали далеко не все. Лишь те, чья коллизия жизни оказалась как бы незавершенной. Незавершенность могла быть разного рода: невинно пострадавший горный кандидат умер, не узнав об оправдательном решении суда, следственное дело так бы и пылилось на дне провинциального хранилища, если бы он сам, вызволенный из небытия моей памятью, не попросил найти ветхие страницы в архиве, и, разобрав чужие почерка, очистить честное его имя от налипшей клеветы. Шляхтич-повстанец, отправленный в 1863 году на Нерчинскую каторгу, возжаждав отыскать исток своей внезапной сильнейшей любви к Сибири, любви даже там, за чертой небытия, до сих пор изумляющей его самого, просил вернуть его хоть на несколько дней в то давнее село, где он после каторги жил на поселении и где прислуживала ему добрая старая бурятка. Рассказать о никому неизвестном героическом поступке сельского священника, не оставившего своей церкви в страшные дни красного террора, просила из небытия его дочь, и – не ради стремления сделать тихого иерея знаменитым, а подчиняясь совсем иной цели – какой – постепенно стало проясняться, когда из небытия бочком, запинаясь порой о слишком длинную рясу, вышел мелкими шажками еще один скромный священник – отец Никифор, потянув за собой нить длиной почти в три века, на которой горели разных лет узелки, – их мне предстояло (или доверено было?) развязать. Именно тогда в моей памяти возник вполне живой и теперь не сильно молодой одноклассник, чья нелюбовь ко мне была для меня, школьницы, загадкой, но сейчас, я поняла это внезапно, словно уловив чью-то направляющую подсказку, могла стать ключом к чему-то гораздо более важному, чем непонятная неприязнь одного человека к другому.

И в 1728 год я попала не по своей воле.

Перечитав свою фразу «К тому времени я уже достаточно часто ныряла в прошлое» и найдя глагол в ней верным, но описание сути самого погружения – недостаточным, поняла: чтобы показать все более точно, сначала нужно упомянуть одну рукопись, которая не была издана при жизни автора, советского академика Золотова, но есть в Сети и, разумеется, отнесена скептиками-ортодоксами к лженауке. Телепатия, утверждал учёный, «это область бесконечного, в которой наше сознание может соприкасаться с бесконечным множеством точек»; в одной из глав он рассказывал о своих опытах по телепатической связи с мертвыми. Представляю, как, читая, одинаково негодуют ортодоксы: что верующие, что атеисты. Атеисты не сильно меня беспокоят, поскольку их материализм подобен убеждению человека, находящегося в доме и уверенного, что за пределами стен ничего нет, а вот чувства верующих обижать не хочется. Поэтому я напомню о двух фактах из жизни православных иерархов, один из которых, Филарет Московский, прославленный в лике святых в святительском чине, второй – архиепископ Евгений (в миру Андрей Евфимович Казанцев), по своему желанию поехавший в Тобольск и возглавлявший Тобольскую и Сибирскую епархию в первой половине XIX века. Прошение псковского архиепископа Евгения о переводе в далекую Сибирь вызвано было тремя сновидениями, в которых сначала его мать и отец – мы не знаем, были они на тот момент живы или уже нет, – и духовный учитель архиепископа – митрополит Платон (Левшин), ушедший за несколько лет до своего явления во сне, «настойчиво указывали ему о необходимости просить перемещения в другую епархию, а митрополит Платон указал именно Тобольскую». Это я процитировала статью Википедии. В других источниках находим подобные примеры из жизни святителя Филарета. Как-то владыке приснился покойный отец и предупредил: «Береги 19 число», – и митрополит Московский, академик Отделения русской словесности, «19 число каждого месяца проводил особенно благоговейно, старался в этот день непременно служить литургию». Скончался святитель Филарет 19 ноября по старому стилю. Известна и другая история про митрополита: «Один священник с особенным усердием поминал за литургией покойников, так что, если кто раз подавал ему записку о поминовении, он выписывал имена усопших в свой синодик и, не говоря о том подавшему, поминал всю жизнь. При соблюдении такого правила у него составился синодик с таким многотысячным перечнем имен, что пришлось ему разделить его на отделы и поминать по очереди.

Случилось, что он впал в какую-то погрешность, так что ему угрожало устранение от прихода. Дело было передано московскому митрополиту Филарету, и когда преосвященный уже собирался положить резолюцию об устранении его, вдруг почувствовал какую-то тяжесть в руке. Митрополит отложил подпись журнала до следующего дня. Ночью он видит сон: перед окнами собралась толпа народа разного звания и возраста. Толпа о чем-то громко толкует и обращается с какою-то просьбою к митрополиту.

– Что вам нужно от меня, – спрашивает архипастырь, – и что вы за просители?

– Мы отшедшие души и явились к тебе с просьбой: оставь нам священника и не отстраняй его от прихода.

Впечатление этого сновидения так было велико, что Филарет не мог отделаться от него по пробуждении и велел позвать к себе осуждённого священника. Когда тот явился, митрополит спросил его:

– Какие ты имеешь за собою добрые дела? Открой мне.

– Никаких, владыко, – отвечал священник, – достоин наказания.

– Поминаешь ли ты усопших? – спросил его митрополит.

– Как же, владыко, у меня правило: кто подаст раз записку, я уж постоянно на проскомидии вынимаю частички о них, так что прихожане ропщут, что у меня проскомидия длиннее литургии, но я уж иначе не могу.

Преосвященный ограничился переводом священника в другой приход, объяснив ему, кто был ходатаем за него». («Странник», 1862 г.)

Конечно, ни сон архиепископа Евгения, ни оба сна святителя Филарета не доказывают телепатической связи с ушедшими: первый явлен для человека верующего как Божий промысел, ответ на сердечную жажду миссионерского подвижничества, душевного знания своей трудной миссии, но нельзя отвергнуть и вероятность предощущения нежелательных, а возможно, даже трагических случайностей, грозящих жизни архиепископа, останься он во Пскове. Сон о дате кончины святителя Филарета был пророческим предвиденьем, которым обладал благочестивый старец, а другое сновидение митрополита должно воспринять в зависимости от веры либо как проявление заступничества самого Господа, либо как следствие благочестивого сострадания, свойственного владыке даже во сне, облечённого в сновидный образ толпы ушедших. Доказывают эти факты только то, что архипастыри Православной церкви считали вполне возможным последовать совету, пришедшему из потустороннего мира.

Совсем темно в тундре, на небе ни павлинова сияния, ни луны, ни звёзд, только крохотная одна звёздочка моргает над крышей, ресницы свои опускает, точно молодая попадья-покойница, то ли сон, то ли явь, обнимает нежно она, что-то шепчет ласково, слов совсем не разобрать, вроде зовёт за собой, и так на душе у отца Никифора стало тепло, с этим неясно откуда, может, и с того света, пришедшим родным теплом и проснулся…

И, встав, ощутил внезапную тревогу, ступив на холод половиц, поскорее в унты спрятал худые ноги, подошел к окошку: оно совсем заросло ледяной травой, но он и так знает: темно-темно в тундре, метёт, метёт, метёт, мелкий снег закрывает небо: не видать на нём ни сияния, ни луны, ни звезд. И, вспомнив о непроглядной ночи, даже в уютных унтах и стеганом халате сразу замерз отец Никифор. Ох-ох-ох, одно остаётся – зажечь стоящую на столе свечу да прочитать молитву «Отче наш». Что это я, как старик, подумалось: совсем от одиночества одряхлел чувствами, то ли ветры обские сквозь тело дуют, кости мои обвивая, мышцы суша. В Тобольск бы съездить, у материнской груди погреться, да на кого избушку со крестом на крыше оставить? Давно батюшку не видел, да еще письмо от матушки пришло с дурными вестями: Иоаким скончался, а перед тем сын его лампадное масло вылил, жалобу митрополиту написал, будто старик-отец привечает казака-католика Твардовского, но определило церковное начальство парамонаря не в писари, как просил отец Иоанн архиерея, а в далекое сургутское село дьячком по недостатку в северном краю причта, матушка пишет: отец Иоанн винит себя в смерти Иоакима, мол, просил Господа оградить от ненависти его и отроковых издевательств любыми средствами, вот Бог ревнивца и прибрал.

Ворота скрипнули. Господи. Кого несет нечистый? А может, ветер? По скрипу слышу – открывают. Спаси господи, не разбойник ли? И не знаешь, кого здесь больше бояться: то ли мстительных местных охотников, коих обложили со всех сторон, выжимая из них пушные дары за копейку, то ли беглых своих же русских.

В дверь стукнули.

– Кто здесь?

– Отец Никифор, Новицкий я.

– Ах, батюшки, заходи, пошто здесь оказался?

Окончил когда-то Новицкий Киевскую академию и, получив чин казачьего полковника, стал резидентом Мазепы при великом коронном гетмане Сенявском, но вскоре попал в плен и, отправленный в Сибирь, сразу написал русскому царю покаянное письмо. И после охотно участвовал в миссионерских экспедициях схимонаха Феодора, оттого с отцом Иоанном Новицкий близко знаком, даже почти дружен и всю его семью знает.

Сейчас бывший полковник был страшно бледен, не сел, упал на деревянный табурет, заплясавший под ним, точно в падучей.

– С евангельской проповедью к обдорским остякам ездили мы с игуменом Симеоном, накинулись они на него и на меня, аки дикие звери. Убить хотели. Они и крещёным остякам мстят жестоко. Бежали мы постыдно, по дороге с ним разминулись: мои собаки в одну сторону, его – в другую понесли…

И тут раздался грохот: это нагнавшие Новицкого обдорские остяки срывали с петель ворота.

Мне стало страшно. И я закрылась от прошлого, в которое научилась входить с помощью случайно мной обнаруженного канала – канала эмпатического «подключения» к чувствам и состояниям тех, кто хотел бы нового воплощения в словесном пространстве, не имеющем временных ограничений. Мои прошлые объяснения всё-таки не совсем верны. Голоса ушедших не звучат, просто внезапно высвечивается в моём сознании кто-то из далёкого или не очень далёкого прошлого, мне открываются его мысли, я начинаю чувствовать его чувства, самое сильное и не изжитое из которых и заставляет его искать помощи. И я вижу, словно на экране, эпизоды из его жизни. С мёртвым такой контакт невозможен. Телепатическая и эмпатическая связь возникает не с мёртвым человеком, а с живым. Он жив не здесь, а там, в другом времени, где бесконечно мучительно повторяется то, что ему не удалось завершить, приносит страдания то, что ему не удалось понять или узнать, не проходят его боль и страх. И там, в прошлом, он молит о завершении и освобождении. И я лишь одна из тех, кому это почему-то доверено – помогать.

Была несомненная, хотя и не сразу уловимая, завязь символической связи в том, что звонок Олега совпал с моим знакомством с художником Б.: Олег увидел нас, идущих по улице из картинной галереи, и позвонил вечером того же дня. Я только что получила в придачу к первому диплому, именовавшему меня преподавателем истории, второй, удостоверявший, что теперь я имею полное право называться искусствоведом, и как раз о персональной выставке Б. собиралась написать для какого-нибудь сайта. По матери живописец имел редкую национальность – манси, о чем мне охотно сообщил, объясняя некоторые фольклорные мотивы своих работ, придававшие довольно примитивному их стилю одновременно экспрессию и экзотичность. Даже его некрасивую наружность материнские гены делали привлекательной: длинноволосый и кривоногий, он походил на шамана, что на многих действовало магически: когда-то на лекциях американского профессора Стэнли Криппнера, специалиста по шаманизму, люди стояли вдоль стен, так сильна была поднимавшаяся волна интереса к тому, что существовало долгие годы в тени. При первой встрече Б. вызвал у меня чувство, что я уже знала его раньше, что, впрочем, вскоре легко объяснилось не мистически, а обычной памятью: я вспомнила, что видела фото Б. на сайте сетевого журнала «Живопись. Авангард».

Как ни странно, ни звонку Олега, ни тому, что он почему-то знает мой номер, я совершенно не удивилась, испытав, едва он себя назвал, не удивление, а непонятное чувство холодящей тревоги, будто откуда-то, из глубины тьмы, стоящей за моей спиной, за мной стали следить чьи-то узкие черные глаза.

Он пригласил меня куда-нибудь съездить на его BMW: пока некоторые мои ровесники неслись по склону жизни с рискованной беспечностью неумелых горнолыжников, обретая у подножия лишь сломанные лыжи и травмы, порой смертельные – в середине 90‑х погиб, спившись за полгода, чернобровый красавец, моя первая любовь, – Олег благополучно получил высшее техническое образование, защитил диссертацию и основал свое ИП.

– С тобой мужик был, – сказал он как-то сразу весьма фамильярно, – он тебе кто?

– Знакомый художник.

– Все художники асоциалы. Вредная для общества богема.

Впервые мы говорили с Олегом, и, в принципе, сразу стало понятно, что мы с ним люди из разных ментальных пространств, даже его школьная нелюбовь ко мне вполне могла этим и объясняться – формирующийся в нём благопристойный основательный обыватель чуял во мне чужака: именно я стала издавать в классе литературный журнал и совмещала в нем сразу две «должности»: главного редактора и художника. В обществе тогда уже витала мечта о богатстве, и одна из одноклассниц, номенклатурная мечтательная девочка, сочинявшая стихи про византийского императора и розовые облака, предложила назвать журнал «Эльдорадо», что оставшиеся после уроков одноклассники и утвердили не культурным голосованием, а весёлыми одобрительным криками. Правда, проявили интерес к журналу далеко не все: с насмешкой отвергла идею литературного журнала секс-символ класса, имевшая репутацию самой глупой и недалёкой девицы школы, – наш талантливый историк даже советовал ей бросить пытки непосильной учёбой и сразу идти торговать пирожками у ЦУМа, – она демонстративно увела за собой нескольких примагниченных парней. Между прочим, пятью годами раньше только она одна из всего класса попала в Артек, в который, как пафосно заверяли некоторые педагоги, отправляли самых лучших. Одноклассница поехала туда «по блату» (тогда был еще в ходу именно такой способ получения всевозможных благ), просто ее статусный родитель «достал путёвку», весьма подточив у меня идею справедливости, о которой твердила на уроках моя любимая учительница литературы. Через несколько лет прогнившие советские колонны рухнули, задавив многих, в том числе и ловкого папашу артековки, быстро нашедшей ему замену. Рассказал мне о ее личной жизни наш учитель истории, теперь немолодой усталый человек, директор частного гуманитарного лицея: однажды мы летели с ним одним рейсом. Представь мой шок, сказал он, когда я случайно обнаружил её на сайте медицинского университета, ректор, разумеется, её супруг, известный профессор-кардиолог, писавший диссертации по доброте душевной за своих любовниц: племянница моей жены училась вместе с одной из них, и та не скрывала от приятельниц источника кандидатской степени, даже гордилась своей женской успешностью. За нашу секс-диву профессор сочинил не одну диссертацию, а две. Всё-таки жена.

Книга жизни, даже упрощённая до компьютерной игры, не утрачивает главного – требующего освоения неких законов и правил стремления к переходу с одного уровня понимания на другой, и судьба одноклассницы, приоткрыв прячущийся в тени вход под своды законов и правил общественных, сыграла в моей книге жизни витально важную роль, вызвав отвращение к «животному двигателю» общественного бытия и обнажив ложь социальной жизни вообще. Я неосознанно превратила одноклассницу в лакмусовую бумажку: даже однажды из чистого любопытства после её возвращения из Артека зашла за ней по пути в школу. Стоя в прихожей, я с интересом наблюдала, как семья: отец, мать и дочь – обильно насыщают свои желудки (меня они к столу, разумеется, не позвали): немолодая дородная женщина со вздернутым покрасневшим хоботком обнаруживала ту же манящую игривую смазливость, что расцветала у дочери, только уже затонувшую в лоснящейся телесной обширности, пожилой отец, тоже с хоботком, более длинным и острым, чем у супруги, прихрюкивал и причмокивал, обгладывая толстую птичью ногу, на щеках разрумянившейся от еды дочери поблескивали жизнерадостные пятна животного жира… Сразу после встречи с нашим историком судьба дала мне возможность увидеть еще один штрих, довершивший картину обильного давнего завтрака: главным бухгалтером в университете, где я в то время преподавала, работала младшая сестра профессора-кардиолога – во время обеда пухлая финансовая чиновница доставала из сумки не меньше пяти больших банок с едой и сладострастно поглощала содержимое, не оставляя ни крошки: там были мясные салаты, огромные котлеты, заправленные соусами гарниры, пышные сладости… Но особо часто она извлекала из банки упитанные птичьи ноги и обгладывала их, подрагивая изящным хоботком, уже почти запрятанным в слоистые сугробы розово-сахарных щек… Воистину: на обыденных уровнях бытия подобное притягивается подобным.

– Завтра вечером, в семь, буду у твоего подъезда, – сказал Олег.

Ипат Актамаков побыл в Тобольске хорошо: сбыв пушнину богатым татарам и казакам, он вёз теперь домой муку, соль, сахар, рубахи и даже медные пуговицы в подарок жене, но больше для обмена с соплеменниками, – большая радость для их жен, любивших нанизанными на рыбную нить пуговицами украшать свою грудь, – надеялся он выменять блестящие кругляшки на пару оленей. Еще не стаял снег, лишь кое-где обнажил землю с холодными бельмами льда. Собаки бежали споро, весёлый возница то насвистывал, то напевал, то предавался хитрым приятным размышлениям о своем нынешнем достатке. О сородичах Актамаков был мнения самого невысокого. Порой и стыдился грязной их юрты, нищей одежды и дикости нравов. Кроме как звероловства, рыбной ловли и сбора пуха, и занятий-то у них не было. Русские, подчинившие племена остяков и вогулов, да и магометане, претендующие на потомственную сибирскую власть, нравились ему больше: казаки здесь и даже крестьяне русские одеваются чисто, ведут себя степенно, почти все грамоте обучены, правда, бывают казаки, что жадны больно, даже своего православного Бога не боятся, разрывают могилы инородческих князьков и забирают оттуда серебро. Но кара тадыма-шамана вскоре их настигает: дети осквернителей умирают малых годков, сами они болеют или от инородцев гибнут, бывает, что расправляются с татем самоеды, веру чужую не принявшие. Магометане тоже русских не сильно любят, в Тобольске порой церковные службы срывают, но выгоды ради торговые дела ведут со всеми. Ипат думал даже сначала их веру восточную принять, но поселившейся среди крещёных остяков отец Никифор больно ему понравился: светлый такой, точно полярное солнце, на слово ласковый, на угощение щедрый. Вокруг его избы-церкви шесть деревянных изб остяцких: окрещённые им семьи даже юрт деревянных себе не стали строить, по-русски в домах живут, – и все они любят отца Никифора больше своего Обского Старика, до сих пор тайно помогающего им рыбу ловить. Родителей отца Никифора Ипат в Тобольске повидал: поп Иоанн стар, согнут, как стружка, бабушка-попадья добрая, потчевала Ипата всем, что имела, дочурка Никифорова, Стеша, славная, улыбчивая… Но своё крещение и своё имя новое Ипат от шамана и даже от своей семьи скрывает тщательно. Осторожен остяк-толмач Актамаков. Двойною жизнью живёт. Оттого и заезжает к отцу Никифору лишь под покровом ночи. Дорога побежала мимо замёрзшей реки Полуй, вот и поворот к остяцкой деревне, сейчас в темноте должен сверкнуть обледенелым крестом самый крайний священнический дом. Вдруг и точно что-то в снегу сверкнуло, а затем сразу все небо вспыхнуло: это зеленое полярное сияние взошло над тундрой и осветило окрестности. Собаки по окрику Ипата встали. Чёрное пепелище предстало взору потрясённого остяка: не было ни одной уцелевшей избы, леденели на дороге изуродованные и осквернённые трупы. Ипат спешился и, подойдя к обугленному столбу, оставшемуся от ворот избушки-церкви отца Никифора, заплакал. К столбу пристыла повешенная собака с поднятой вверх передней лапой.

Пазори[3] погасли.

– Наружность у него какая-то странная, – сказал Олег. – Дикая.

Мы ехали по шоссе к лесопарку. Машину он вёл хорошо, и мелькающие близгородские пейзажи, чуть раскрашенные приближающейся, еще не наступившей осенью, настраивали бы меня, любительницу автомобильных дорог, на медитативный лад, если бы не тяжелила общение ощущаемая мной неприязнь Олега: за прошедшие годы она никуда не исчезла и сейчас вызывала у меня неприятное холодящее напряжение.

– Он наполовину манси.

Мы снова говорили о художнике Б.

– Манси?

– Когда-то их называли вогулами.

– Вогулами? – Олег, переспросив, довольно долго молчал: его школьная манера творить паузы, точно вопрос и ответ были разведены по разным словесным берегам, у него осталась. Мы подъехали к лесопарку, припарковались и, оставив машину на стоянке, вошли в ворота. – Дед мой рассказывал, кто-то из моих предков учил вогулов и каких-то… забыл.

– Остяков, наверное. Ханты по-современному. Или самоедов, это ненцы.

– …а может, лечил. Не помню. Дед умер, некого теперь спросить.

В моем сознании вмиг все соединилось: вогулы, остяки, его фамилия, постоянно мелькавшая рядом с фамилией моих собственных предков по одной линии во множестве документов XVIII века и XIX, которые я видела и читала, еще работая в университете, и его давняя неприязнь, улавливаемая мной даже сейчас и вызывающая душевное напряжение. Как странно, что я ни разу не вспомнила ни Олега, ни его фамилию, изучая в архиве исторические свидетельства о северном крае. С 1700‑х годов по тобольским мостовым, по снегам берёзовским и сургутским, по тундре вечномёрзлой пунктиром проходила, иногда на десятилетия теряясь и вновь возникая, родовая линия отца Иоанна, тобольского заказчика: его внук, сын убитого обдорскими остяками священника Никифора, сам стал миссионером, многие его потомки как близкие, так и отдалённые ступали с крестом в руке по тем же следам…

– Ты сам-то понимаешь, почему меня ненавидел в школе? – спросила я. Мой неожиданный вопрос и его ответ, соединившись, оказались как бы половинами двух совершенно разных мостов, возведённых в разные эпохи.

– Думаешь, ты была в классе звездой?

Мы немного побродили по лесопарку и поехали в город. Читатель, обожающий триллеры и ждавший чего-то острого, конечно, разочарован: ничего подобного не произошло. Зачем Олег вообще затеял прогулку с женщиной, которую еще с детской поры не любил? Не пробуждалась ли у него робкая тяга к творчеству, свободный импульс которого он угадывал во мне, школьнице, тяга, превратившаяся затем в неприязненное любопытство к представителям среды, осуждаемой в его родительской семье, через чей запрет он, будучи «хорошим сыном», переступить не смог? Такое средовое неприятие показал еще Томас Манн – и как причина оно представлялось мне вполне убедительным. Однако чуть позже мое боковое зрение вновь поймало быстрый взгляд нацеленных в меня чёрных зрачков. И я честно призналась себе: если такое объяснение неприязни Олега ко мне и верно, оно отражает лишь озёрную рябь, бегущую от налетевшего ветра, а совсем не то постоянное течение, что холодит тёмную глубину. А хотелось бы «дойти до самой сути»… Мне вспоминались слова моей бабушки, записанные в синий блокнот: «Люди не понимают символики жизни, сетуют на несправедливость, что срок жизни человека определен максимум веком (чело – век), а дерево, к примеру, тисс, способно прожить и 4000 лет. А ведь суть в том, что человек только воображает себя отдельным существом, будучи лишь частью своего рода, срок жизни которого так же долог, как жизнь деревьев, именно потому род и называется древом, чья ветвь – семья, чей листоки – человек».

– А если листок оторвался от ветки родимой?

Родовое древо отца моей бабушки Ю., не ответившей из небытия на вопрос о листке, взросло от мальчишки-сироты, о котором поведал толмачу Ипату Актамакову маленький, сутулый священник отец Никифор. И, едва я снова, теперь ещё более внимательно, стала изучать сохранившиеся исторические свидетельства, выяснилось: именно с линией отца Иоанна на протяжении долгих-долгих лет переплеталась линия предков Олега: их главным делом тоже было миссионерское священничество, весь XVIII и весь XIX век они крестили представителей коренных сибирских народов, а также окормляли новокрещёнов и живущих на Обско-Енисейском Севере русских. И, конечно, они учили грамоте остяков (ханты), вогулов (манси) и самоедов (ненцы) и лечили их, ведь лекарей в том краю до второй половины XIX века, можно сказать, не было, потому вся надежда болящих была на шаманов да на священников…

Ни о какой связи двух родов Олегу пока я не говорила, но теперь уже не только чувствовала, но была почти уверена: его непонятная нелюбовь ко мне действительно существовала задолго до его рождения и до моего появления на свет, скорее всего, переданная ему, как голубой цвет глаз, – по наследству. Оставалось или понять: кем, когда и почему неприязнь была вложена в его генетическую программу, или… Или признать эту гипотезу собственным вымыслом.

Заманчивее всего было посчитать причиной давнего негативного чувства зафиксированные документами три конфликта (это уже XIX век): один – между священником, носившим ту же фамилию, что и Олег, и диаконом-учителем миссионерской школы, потомком отца Никифора. Фамилии я называть не стану, обозначив один род как В. (предки Олега) и второй как С. (мои) – потомки живы, а я поняла: чтобы любить предков, желательно как можно меньше общаться с их ныне здравствующими потомками, живущими только здесь и сейчас. Другая распря, вызвавшая печальное осуждение проверяющего церковные дела, обнаружилась между священником С. и его дьячком В. И третий случай – скорее даже не конфликт или ссора, а всего лишь сохранившееся на письме выражение уже имевшихся не очень добрых отношений благочинных Тобольской епархии В. и С., несомненно, хорошо знакомых. Начну с него. Вот рапорт благочинного В. епархиальному начальству:

«Я просил своим отношением с приложением копии с указа консистории о выборе депутата на общеепархиальный съезд и список священнослужителей церквей г. Тобольска благочинного С. собрать ближайшие к нему причты, где он сочтёт удобным, а от отдалённых, которые не могут по причине отдаленности быть лично на съезде, отобрать письменные заявления о том, кого они желают иметь депутатом, и на избранное лицо составить акт, утвердить его подписями, так как там большинство голосов, и послать ко мне для подписи остальных четырех причтов моего десятка, однако и моё трёхкратное напоминание благочинному С. результата не возымело, предписание Ваше осталось без исполнения, а моё трёхкратное напоминание без ответа».

Понятно, что выполнить предписание в условиях огромных расстояний и разбросанности остяцко-вогульских юрт и самоедских чумов было неимоверно сложно, но ведь благочинный С нередко сам ездил по улусам, о чем сообщал в отчетах: «В дороге находились более суток, несмотря на то что делали только один отдых среди болота, чтобы накормить оленей, и в юрту прибыли ночью на 21 декабря. Я велел приготовить в более чистой половине юрты место, чтобы совершить таинство крещения над шестимесячным младенцем…»

Равнодушное игнорирование благочинным С. трех писем благочинного В. не могло не вызвать у последнего закономерной, возможно, сильнейшей обиды. Как отражается на потомках обида их предков? Если тяжелый стресс матери может привести к экспрессии генов ее будущего ребенка, что уже доказано, нет никаких препятствий к предположению, что и застрявшая в душе обида или ссора, вызвавшая мощный эмоциональный всплеск, способны отразиться на рисунке судьбы потомков.

Более похоже на межцерковную ссору, разгоревшуюся по неясной причине, не сохранённой документами, но, судя по ним же, долго тлевшую, эпизод, обнаруженный мной на другом витке общей истории С. и В.

Действующие лица: священник С., который после Тобольской духовной семинарии: «Хорошо знает Пространный катехизис, читает, пишет и поет хорошо. Поведения очень хорошего».

(Все С. играли на многих музыкальных инструментах и пели. Видимо, так силен был завезённый в начале XVIII века из Киева певческий ген!)

«Псаломщик В. по окончании высшего отделения Тобольского духовного училища по прошению отца определён на место псаломщика…»

Вот небольшой отрывок из совместного подробного рапорта С. и В. церковному начальству:

«…остяки обучались псаломщиком в храме кратким молитвам, но за совершенным непониманием инородцами русского языка не преуспели в этом. А потому священником было решено вести дело на родном языке остяков, и результат оказался много действеннее. Остяки ныне учатся с желанием и без ропота. В селе для детей остяцких открыта школа, они приучаются к церковному пению на клиросе под руководством их учительницы. Как приятно лицезреть родителям, когда их малютки участвуют в отправлении общественного богослужения. Общее пение в церкви за малочисленностью русского населения редко, но за Акафистом ученицы и ученики школы поют: «Богородице прилежно», «Достойно есть», «Вбранной воеводе», «Радуйся невесто», «Аллилуйя».

Ещё – из того же рапорта: «О беличьих шкурах, что приносились в церковь в былое время, и говорить не стоит. Ныне остяк, если и приносит беличью шкуру, то единственно для того, чтобы в церкви встретить купца и сбыть ему товар с выгодою для себя, а вовсе не принести пользу церкви – а научили остяков этому въезжающие торговцы. Искренно желательно, наконец, чтобы отношения к остякам сознавались торгово-промышленниками не в духе безжалостной эксплуатации, а виделись в нравственном убеждении христианского достоинства человека. А мы наблюдаем упадок нравственности остяков; сожительство в родстве, жизнь безбрачная, женитьба на малолетних девочках, непочтение к старым родителям – явления между ними обыкновенные.

Священник С. Псаломщик В.»

Казалось бы, полное единодушие. Однако через несколько месяцев все меняется, и уже один В. пишет тобольскому епископу о своем бедственном положении: «Имея семерых детей и скудное содержание, лишен я возможности получить в кредит хлеб и от инородной управы, и от русских торговцев, дети мои младшие по семейной бедности не имеют возможности обучения, а священник С. обижает и несправедливо корит меня, что я к ведению церковных документов отношусь якобы небрежно по малоспособности и лености своей…»

Вскоре с проверкой церковь посещает благочинный. И вот какой вывод делает он: «Указы, росписи и метрики, опись церковного имущества и памятная книга, приходо-расходные книги ведутся под началом священника С. исправно, росписи за прежние годы значатся с 1857 г. Утварь, ризница, библиотека в отличном порядке. Дела архивные за прежние годы по настоящий содержатся надлежащим образом, приходо-расходные книги ведутся своевременно и отчётливо, наличные суммы, значащиеся по книгам, хотя и незначительные, состоят налицо, во всех прочих отношениях нашел я в состоянии похвальном: порядок, опрятность и исправность.

Но крайне враждебные отношения между священником С. и его помощником-псаломщиком В. омрачили сердце моё, известный мне из Прошения псаломщика В. отзыв о нём священника С. не совсем справедлив: не леностью и малоспособностью, а исключительно болезненностью, нищетой и обременённостью детьми объясняются отмеченные С. недостатки В., он вдов, бедственное положение его таково, что у него недостает средств на обучение своих младших детей».

Благочинный дает указание «выдать В. немного денег из церковных сумм в счёт будущего жалованья, поскольку содержание от казны по отдалённости прихода от окружного казначейства и неудобства путей сообщения всегда поступает несвоевременно и причт не может за неимением средств запастись хлебной мукой, продаваемой с пароходов».

История не сохранила свидетельств, стремился ли законопослушный С., любящий во всем порядок и отчетность, хоть как-то своему подчиненному помочь. То, что он не сострадал ближнему, мне очень не понравилось, ведь сама я принадлежу к людям, импульсивно покупающим у замёрзших уличных старушек совершенно ненужную мне ерунду. Потому, обвешанный семью детьми, В. вызвал у меня сочувствие.

Вечером мне снова позвонил Олег.

Надо сказать, что чувствовать некую общую историю с тем человеком, с которым меня сводила судьба, я начала довольно давно. И школьная нелюбовь Олега, показавшаяся мне однажды совершенно от него отдельной, существовавшей еще до моего и до его рождения, была лишь первой ласточкой интереса к угадыванию теней прошлого, чего я, конечно, не понимала тогда. Теней, не только подспудно определяющих для меня отношения, но порой угрожающих повторением опасных ситуаций или, наоборот, помогающих мне в критических обстоятельствах. В иудаизме считается, что вновь рождённый – реинкарнация одного из ушедших родственников, так же думали и сибирские язычники – казалось бы, весьма убедительное объяснение повторяющихся семейно-родовых травм или одинаково счастливых поворотов в судьбах близких родственников, но православие не признает такую возможность или мягко избегает касаться слишком тонкого вопроса…

Связи далекого прошлого, о которых до последнего времени я ничего не знала, нередко определяли ландшафт моей жизни, а иногда буквально, не гипотетически, спасали меня. Расскажу лишь об одном случае. Обращающаяся к врачам только при самых крайних обстоятельствах, я могла бы потерять зрение, если бы резкая боль и невозможность разглядеть чётко даже близкие предметы, не заставили меня всё-таки вскочить с дивана и побежать в обычную поликлинику к окулисту. Была пятница, приём заканчивался, и медсестра, выйдя, предупредила, что врач скоро уходит. Я оказалась последней, кого офтальмолог все-таки решила принять. И, когда я вошла, пожилая докторша, спросив мою фамилию, воскликнула: «Ба! Так это же внучка Ю.!» Назавтра меня смотрела ее подруга Т, старейший преподаватель медвуза, в молодости первая его красавица, а главное, один из лучших в городе окулистов. Её мама, известный советский этнограф, в юности, в двадцатые годы, была сердечной подругой самой старшей сестры моей бабушки Ю., а после, несмотря на приличную разницу в возрасте, близкой приятельницей Ю.: в годы моего детства они не пропускали ни одной театральной премьеры, обмениваясь в фойе лёгкими приветствиями, правда, весьма прохладными, с еще одной интеллигентной старушкой из прошлого, выпускницей петербургской гимназии и Бестужевских курсов, моей бабушкой по отцу, годившейся мне по возрасту в прабабушки. Зрение мне очень быстро спасли.

Более чем полувековая дружеская связь, вполне прослеживаемая, скрывала за собой не известные ни Т., ни моей бабушке Ю. (за несколько месяцев до моей встречи с Т. ушедшей) тени прошлых отношений, караваном плывущие из Тобольска, где в первые годы XX века девочка Наташа, одна из дочерей мелкого городского чиновника и преподавательницы, отпавшей от священнического рода С., училась в Тобольской Мариинской девичьей школе вместе с девочкой Леной, дочерью врача З., родители которого в 60‑х годах XIX века попали в Сибирь, оторвавшись от старинного белорусского местечка и пересадив в новую почву бережно сохранённый во время долгого пути живой побег, выросший на морщинистых корнях еврейского древа. Окончив Казанский университет, З. вернулся в Тобольск, женился на русской девушке, в гены которой вплеталась тонкая вогульская нить, и стал лекарем, любимым остяками, зырянами и русскими жителями Берёзова и Обдорска, дружески сблизившись с настоятелем Обдорской духовной миссии отцом Иринархом (И.С. Шемановским), привлекшим его и приятельствовавшего с З. югорского священника С., вылеченного им от плеврита, к сотрудничеству с Тобольским губернским музеем: наиболее культурные люди давно стали понимать необходимость сохранения этнографических артефактов…

«Любое родовое древо тоже не вечно, – писала бабушка Ю. в синем блокноте, – истратив всю свою энергию, передававшуюся из поколения в поколение, подчиняясь удивительной игре наследования и питаясь новыми соками, оно уступает место другому, чей побег взойдёт из его корней, вобрав в себя смысл существования, родовую задачу древа, обречённого стать прахом. Когда множество поколений, каждое на новом витке, задачу выполнит, побеги более не будут нужны, да и не останется на них у дерева сил, оно засохнет, если и выбросив из корней случайный росток, то чахлый и нежизнеспособный. Так после смерти великого режиссера, завершившего свою миссию в искусстве, перестает существовать и его театр».

Дочь З., Елена, после Мариинской Тобольской школы училась в Санкт-Петербурге на естественно-научных курсах Лохвицкой-Скалон, сменила сразу после революции отчество, образовав его от имени деда по матери, стала этнографом и вышла замуж за сына вологодского священника из дворян, интеллигента-зоолога О., в тридцатые годы отправленного в лагерь особого назначения на Соловки и расстрелянного в Ленинграде на следующий день после о. Павла Флоренского, 8 декабря 1937 года, вместе с другими заключенными Соловков, одним из которых был талантливый художник, первая любовь восемнадцатилетней Ю., моей бабушки…

– Я нашел записи деда и зачем-то сканировал, – сказал Олег. – Ничего личного. Типа какой-то сказки. Не знаю, что с тетрадкой делать. Может быть, ты прочитаешь?

– Шли.

После продиктованного мной электронного адреса последовала долгая пауза: две половины моста со скрипом двинулись навстречу друг другу. За окном кудрявились облака. Внезапно вспорхнувшая мысль о том, что Олег попытался вызвать у меня интерес к себе записками деда, судя по всему, совершенно ему безразличными, уже почти настроила меня на готовность поскорее забыть про многолетнюю его неприязнь и даже намекнула на приятное предощущение возможной моей к нему симпатии.

Я смотрела в окно. Смартфон, похоже, нужно было срочно менять: он стал нагреваться и, как живой, грел сейчас мою ладонь. Наконец, две половины моста соединились – и он оказался не мостом влюбленных (о, эта вечная женская глупость, выдувающая мыльные пузыри самоиллюзий), а вполне практическим устройством для перевозки грузов и пассажиров.

– Я хотел бы записки опубликовать в историческом журнале, видел в нем твои статьи. Только фамилия моего деда должна стоять обязательно.

Так вот зачем он мне позвонил, встретив с художником Б., ему не я была нужна, а моя предполагаемая возможность помочь с изданием записок деда! Настала эпоха, когда получившие материальное возжаждали духовного, в своей передельной точке – бессмертия, уверенные, что к экзистенциальной проблеме своего запечатления в веках нужно подойти столь же прагматически, как к оптовым поставкам предметов их бизнеса. И Олег, общаясь со мной ради сугубо деловой цели, преодолевал давнюю ненависть, оттого я и ощущала, общаясь с ним, сильнейшее напряжение. По идее правильнее было бы ему отказать, но моё любопытство к историческим свидетельствам, тем более имеющим отношение, пусть и скользящее по касательной, ко мне самой, оказалось сильнее разочарования.

– Не думала, что ты читаешь исторические журналы, – сказала я. – Хорошо, я посмотрю.

Неприязнь В. и С. достигает апогея, когда представители двух родов, священник В. и диакон С. в конце 70‑х годов XIX века опять оказываются связанными общей миссионерской деятельностью.

«Ваше Преосвященство, Милостивый Архипастырь Отец, – пишет диакон С., – письмо Настоятеля В., набросив тёмную и несправедливую на меня личину возмутительных обвинений, возбудило много толков, не пощадив не только меня, но и выказав истинное лицо самого автора письма, на нелепое содержание которого отвечать не согласно с пастырской совестью, ибо письмо основано на вражде и клевете, питаемо властолюбием и самолюбием в буквальном понимании этих слов, а не на высоком Значении имени миссионера – Пастыря миролюбия и любви. Не этот донос, иначе я назвать письмо не могу, собственно, заставил меня осмелиться взяться за перо, а необходимость во имя пастырской Чести указать на причину враждебных отношений О. Настоятеля ко мне, к человеку, которого он ненавидит, ищет только одного, чтобы вывести меня из штата церкви; ибо людей с прямым характером не терпит и от обязанности быть верным справедливому слову уклонился ко лжи. Скорбь, которую я испытываю от его доноса, в тридцать лет сделала меня седым…»

Далее С., как говорится, «переходит на личности», видимо, решая действовать теми же средствами, что и настоятель В. (письмо которого найти мне не удалось), чем несколько портит впечатление от патетико-драматической увертюры: «Будучи приглашённым стать членом общества содействия Русскому Торговому Мореходству, я принимал у себя дома представителя немецкой экспедиции и от него узнал, что Священная Купель нашей Православной церкви, в которую новокрещён погружается для обновления в жизнь новую, сделалась серною ванною: для облегчения ревматизма суставов старшего брата О. Настоятеля, для которого если не дороги Священные вещи церкви, то могут ли быть дороги меньшие служители ея? В нашей Святой Православной Кафолической церкви от начала ея существования едва ли был подобного рода хотя один пример, чтобы Священная Купель была медицинскою ванною; не дай Бог, чтобы этот пример стал пищею Западных газет, и дай Бог, чтобы он не послужил нареканием для нашей святой церкви и служителей алтаря.

Справедливости ради скажу, что народ местный благоговейно преклоняется перед О. Настоятелем, самоеды и остяки идут к нему как к ростовщику с оленьими шкурами, малицами, рукавицами, пимами, женскими капорами, халатами, одеялами и всякой всячиной, дабы получить под залог той или другой вещи несколько рублей». (Похоже, диакон С., даже в состоянии сильнейшего волнения, сказавшемся на путаном стиле письма, мной немного выровненного, был не чужд иронии.)

«Миссионерские школы имеют важное значение в деле христианского образования инородческих детей. За преподавание объявлены мне от Тобольских губернаторов официальные благодарности в 1866 и 1876 гг. Все мальчики-остяки и самоеды никогда не обманывались в наружности своего учителя: один Диакон по всем предметам в учебное время ежедневно занимается и трудится в школе и усерднейше, почти постоянно, просит О. Настоятеля обратить внимание на бедственное состояние школы, распределить школу на два отделения, приготовительное и последовательное, выдворить прислугу О. Настоятеля в ближайшую комнату, ни кем не занимаемую, а получал всегда он в ответ одно: «ты мне надоедаешь со своей школой» и к себе всегдашнюю ненависть.

Путешествие, в летние месяцы прошлого года Отца Настоятеля наводит на мысль сомнения, в отчёте говорится: предпринимал поездку по течению реки Оби и проехал до 700 верст, тогда как он далеко не доезжал – 400 верст можно отнести к путешествию пера»

(Ирония диакона С. переходит в тонкий сарказм.)

«Не могу не сообщить, что между прочим местными новостями есть одна возмутительно выдающаяся, неблаговидные толки о которой ведутся повсеместно. Отец Настоятель обращает свой кабинет в уединенное место очарования, запершись в нём с одной остяцкой девицей Стешей, угощая её сладостями и ведя ласковые речи. Нередко до наступления ночи она проводит время в его кабинете, а прислуживавшая Отцу Настоятелю монахиня не единожды случайно видела эту деву, будто бы сидящую у Отца Настоятеля на коленях, о чем сообщила не только мне, но и пастве.

Поверяю все изложенное, на всемилостивейшее благоусмотрение Вашего Преосвященства, Всемилостивейшего Архипастыря и Отца, всенижайший послушник: Действительный член, Православного Миссионерского Общества, Дьякон С.».

Что касается прислуживающей монахини, углядевшей на коленях у настоятеля деву, думаю, куртуазная сцена, скорее всего, ей только пригрезилась. Священник В. мог ей нравиться, и, хотя она, несомненно, боролась с искушением, кривая тень загнанной в подсознание страсти могла упасть и на её источник.

Настоятель В. писал в оправдательном письме: «В комнате, которая названа кабинетом, двери притворяются от холоду; нет никаких запоров, кроме замка, который замыкаю только, когда ухожу, нет никаких крючков или задвижек. Всякий приходящий входит без докладу свободно. Доносчик пишет, что монахиня видела, как девушка сидела у меня на коленях, здесь явное противоречие, если двери всегда были взаперти из-за холоду. Окна высоко на втором этаже, подсмотреть нельзя. Припоминаю, что иногда мои обращения с девушкой по духовной нужде были очень близкие, и в таком случае при входящей в комнату монахине, девушка могла торопливо отпрянуть от меня: что и могло быть истолковано свидетельницей неверно. Девушка заслужила в семействе моего брата настолько хорошее отношение, что ей дозволяли обедать с ними вместе. Ровно и я, если у меня остался чай и лакомства, почему сироту не попотчевать? Я выспрашивал её о замужестве, о том, есть ли у неё приданое, думая помочь. И, конечно, выспрашивал, хорошо ли знает она молитвы. Автор доноса представляет, что если священник остался наедине с девицей, то это обязательно какие-то очарования, вероятно, по себе заключал. Если были толки, то оные происходили не от монахини, а от самого дьякона. А местные отношение ко мне имеют такое, какое и имели».

Действительно, история с купелью вряд ли бы вызвала в то время особое возмущения даже русских верующих: что было делать страдающему жестокими ревматическими болями, когда лишь она одна позволяла погрузить в неё больное обширное тело полностью, а другие ёмкости, используемые для поддержания чистоты, были родному брату настоятеля малы? (Судя по Олегу, все В. были очень крупные – определяет рост и строение мужчины обычно Y-хромосома.) Да и церковной купелью пользовались не столь часто, много чаще, ради того, чтобы крестить родившегося ребенка, миссионеры сами отправлялись в юрты, нередко – зимой в сорокаградусный мороз, летом оленеводы кочевали, а ехать надо было далеко. Настоятель пожалел брата, поставив обычное сострадание выше священного предмета. Как его за это осудить?

Игумен Иринарх (И.С. Шемановский), честнейший, бескорыстный человек, на свои средства начавший собирать первую библиотеку в Обдорске, упоминал добрым словом в своих записках и обвиняемого диаконом С. настоятеля, и еще одного представителя рода В.: «Священник В., – отмечал игумен, – горячо любимый и уважаемый за кротость и чисто пастырскую доброту своими прихожанами…» Этот батюшка прослужил в одном селе сорок лет. Сын его, тоже священник, в 20‑е годы прошлого века арестован, подвергнут пыткам, погиб.

Православный ревизор духовной консистории о другом пастыре из рода В. сообщал: «Священник здешней церкви, по отзыву остяков, кроткий и безукоризненный, за что и снискал расположение своих прихожан, которые, однако, пользуясь его добротою, неоднократно вводили его в обман при браках, за неправильные действия по которым он подвергался законному взысканию».

Возможно, и настоятель В. так же ласково обращался с девушкой-остячкой Стешей. И не был ростовщиком, а просто любил пастуемых: давал им в долг не свои, а церковные деньги под залог вещей, в крещении и образовании остяков и самоедов не сильно упорствовал, пуская, так сказать, дело на самотёк, чем, наверное, привлёк в церковь больше людей, чем особо в крещении усердствующие. Осталось неизвестным, в чём обвинял он диакона С. в своём письме, на которое тот, сильно обидевшись, ответил. Но ведь, с другой стороны, искренняя филофеева вера диакона С. могла быть действительно оскорблена использованием священной для него купели в качестве серной ванны, и он, судя по его наградам и озабоченности школьными делами, совсем не на словах радел за образование детей юрт и чумов, и нравственные нормы не являлись для него только бумажными предписаниями.

На судьбе В. письмо С. никак не сказалось, а дьякон С. через год был рукоположен в священники, из чего можно сделать вывод, что церковное начальство умно решило: оба навета – несправедливы и явились следствием исключительно взаимной неприязни.

«Мы узнали о горестном явлении – ссорах миссионеров между собою, – писал тот же игумен Иринарх, – они объясняются условиями жизни в одном из самых глухих местечек необъятного нашего Отечества…»

Дня через три Олег опять позвонил и поинтересовался, понятен ли мне почерк его деда. Я только что закончила читать про угощаемую лакомствами Стешу, вспоминая далекий Тобольск и дочку отца Никифора, и опять удивляясь, с какой изощренной изобретательностью создается судьбой причудливый узор даже малого клочка истории: повторяющиеся имена и фамилии часто вплетены в одинаковые отношения и оказываются на одних и тех же витках социальной спирали. В зеркальном повторении через полтора века девичьего имени, запечатлённого в моих генах тревогой отца Иоанна, воображение, жаждущее подтверждения неслучайности жизни, угадало одно из доказательств, погасив рациональное сомнение, лишающее несиюминутного смысла каждую отдельную жизнь.

– Еше не успела посмотреть, извини, – сказала я. – Завтра начну разбирать. Все эти дни читала тобольские епархиальные документы. Там много о твоих предках: они были священниками-миссионерами и священнослужителями, и даже благочинными. Местных жителей крестили, конечно, детей их учили, ты верно говорил. Между прочим, мои тоже по линии отца моей бабушки тем же занимались, в одних храмах с твоими служили, так что мы с тобой знакомы не первый век…

На последнюю часть моей фразы он никак не отреагировал, видимо, восприняв её как ничего не значащую, не очень удачную шутку. И, помолчав (я уже привыкла, что разводной мост очень медленный), спросил:

– Благочинные – это кто такие? Тоже колонизаторы?

– Церковное начальство: контролировали церкви своей епархии. Только почему ты назвал священников колонизаторами?

– Так пишут на сайтах, – ответил он.

Действительно, я находила в Интернете немало постов и комментариев, выказывающих ненависть к православным миссионерам неоязычников, возвращающих свои капища и совершенно забывших, что именно русское духовенство учило их предков грамоте. Священники переводили не только Священное Писание, но составляли самодельные буквари и разговорники для детишек (первый печатный остяцкий букварь – заслуга обдорского миссионера Егорова), помогали в воспитании, защищали от корысти местных дельцов, а порой и несправедливого суда, с готовностью за взятку отправлявшего на каторгу вместо преступника ничего не способного объяснить невиновного остяка, приучали к элементарной гигиене ради сохранения здоровья, изучали быт и культуру коренных народов, северную природу, вели учет смертей, браков и рождений… Исследователи Сибири середины XIX века замечали, что сибирское духовенство было образованнее духовенства европейских губерний, священники и диаконы отличались обширными познаниями и состояли в высшем кругу сибирского общества. Однако относилась эта характеристика, конечно, далеко не ко всем: немало было и малообразованных, но сердечно искренних служителей веры, среди них встречались новокрещёны, были и священники, наоборот, напрочь лишенные филофеева горения, от служения бежавшие, ведь миссионеры обязывались проводить долгое время в разъездах по тундре, месяцами жить вдвоём (священник и причетник) у самого Обского края… Далеко не все выдерживали наводимого тундрой морока, нескончаемых жестоких морозов, а часто и спешащей за ними по снегу и чахлой траве обычной нужды. Бывало, совершив одну поездку с походной церковью, священник отказывался от невыносимо тяжелого для него заказа, сославшись на слабое здоровье. Не выдержал суровых испытаний на реке Таз даже диакон – по национальности самоед…

Неужели подвиг православных миссионеров, рисковавших жизнью, отправляясь с крестом в руке в самые дальние и дикие места, был напрасен? Неужели наши с Олегом предки, жившие тяжело, бывшие обычными людьми, страдавшими порой от вражды и бедности, но упорно верящие в свою высокую миссию, служили химерам? И нелегкий их каждодневный труд сейчас забывчиво стирают одним нажатием пальца – delete, смахивая со своего стола, как засохшие крошки, их самих?

Все они в тревоге вопрошают из небытия – мы были или не было нас?

В тетради оказалась переписанная от руки поэма «Сказание о Тонье». Девушку из рода Тусым-ики, «бородатых людей», живущих на реке Пим, полюбил младший сын Верховного бога – Нум-Торума, небесный царь рода Орла. Он стал отцом ее сына-богатыря Тоньи.

После стихотворной части следовал её гораздо более обстоятельный прозаический пересказ с дополнениями, касавшимися версии смерти Тоньи – его погубила родня Тусым-ики со стороны жены: Тонья мостил головами убитых им казаков дорогу, но двух голов не хватило, и он положил собачьи, что родня, видимо, посчитала осквернением подвига. На православный крест, поставленный на месте крещения у реки Таз, самоеды вешали мёртвых псов. Диакон-то ненец (самоед) сбежал оттуда недаром… Писал дед Олега и о том, что главный бог крещёных ненцев и хантов Нум-Торум слился с Николаем Угодником, к нему они обращаются, прося помощи, и, чтобы задобрить, мажут его рот на иконе кровью оленя.

Представьте моё удивление, когда в конце текста обнаружилось разъяснение, что есть свидетельство о первом варианте сказания, сохранённом в начале XIX века священником С., но этот экземпляр не найден, поскольку, как писал много позднее учитель А. Силин, переложивший легенду о Тонье, записанную им в 1934 году со слов Семена Покачева из поселка Угут, «повествование являлось сакральным, а потому тщательно скрывалось от чужаков» и могло быть уничтоженным». Этот вариант, самый короткий, – слышал В. (то есть дед Олега) в детстве от своего деда – диакона Обдорской миссии, которую как раз в то время возглавлял иеромонах Иринарх (Яхонтов), вызволенный тобольским митрополитом с Соловков. Дед Олега иеромонаха Иринарха только упоминает, не касаясь его биографии, теперь известной. Будущий начальник миссии был сослан на исправление в Соловецкий монастырь как участник протестной акции студентов Казанской духовной академии: 8 апреля 1861 года студенты совершили панихиду по крестьянам села Казанской губернии Бездна. Расстрел безоружных крестьян, а также их вождя Антона Петрова, ошибочно решившего и убедившего всех, что с 1858 года земля уже принадлежала крестьянам, вызвал массовые протесты студентов Казанского университета, Казанской духовной академии и большей части интеллигенции. Увы, местное дворянство, грустно замечают историки, мстительно ликовало…

В Интернете я нашла историю легенды о Тонье в краеведческом альманахе «Подорожник», материалы которого сослужили мне добрую служебку, приоткрыв многие страницы истории «самых глухих местечек необъятного нашего Отечества», нашла и романтизирующую образ Тоньи сказку известной нижневартовской писательницы М. Анисимковой.

Олег с желанием публикации записок деда опоздал.

…Помните, в старой французской комедии восприятие здорового реалистичного сыщика по имени Кампана в процессе тесного общения с эксцентричным шизоидом Перреном начинает съезжать в сторону символического прочтения мелких бытовых фактов: когда у сыщика развязывается шнурок, он, побледнев, произносит: «Это знак». Так и Олег после ещё двух совместных поездок в лесопарк, столь же лишённых гендерного флёра, что и первая, но чуть менее напряжённых, выслушав все мои рассказы о его и о моих прародителях, на забавное совпадение альковного сюжета и даже имени двух девиц, разделенных расстоянием в сто пятьдесят лет, внезапно, тоже побледнев (!), сказал: «И та и другая Стеша? Это что-то неслучайное».

Мы долго молча шли по центральной дороге лесопарка, и, как в любой золотой осенний день, душа в очередной раз удивлялась красоте мира, уже не существующей отдельно от Бунина и Фета, Саврасова и Левитана…

– Ты любишь стихи? – спросила я.

Крылья моста не сходились очень долго.

– Нет.

– А что ты любишь?

Странно, но он ответил сразу:

– Ничего и никого.

– Совсем ничего и никого?

Мы уже подошли к машине. И на обратном пути я вернулась к разговору о священниках-миссионерах, которые, как предписывалось, должны были выказывать личным нравственным примером качества отца-проповедника: молитвенность, смирение, бескорыстие, стойкость, готовность преодолевать трудности в условиях чрезвычайной сложности, терпение, приветливость, смиренную преданность Богу. Память у меня хорошая, и я цитировала почти дословно недавно прочитанную статью.

Я уже видела и любила их, упорно разгружающих ящики с походной церковью в сумрачной тундре, вздрагивающих по вечерам от внезапного стука в дверь молельного дома, недавно построенного невдалеке от чумов, от бряцанья железной утвари, прикреплённой на окно, дабы сразу услыхать, что кто-то пытается проникнуть в дом. И, несмотря на ощущение постоянной угрозы, всё равно открывающих дверь любому, кто пришёл, ибо таков пастырский долг. Но Олега мои слова, похоже, не задели вовсе, наверное, он решил, что монолог мой несколько пафосный, а главное, всё, о чем я говорила, очень от него далеко. Это уже не существующее прошлое.

Он вёл машину и молчал. И думал о чём-то своем. И только когда BMW притормозила у моего подъезда, вдруг обернулся ко мне, держа мощные руки на руле, и лицо его просияло счастливой растерянной улыбкой, точно он, чуть не затонув, не совсем понимает, какая сила помогла ему вынырнуть из холодной воды:

– Вспомнил. Очень сильно я в детстве морскую свинку любил. А теперь люблю свой смартфон. Как друга.

Догадаться было несложно: Олега бросила жена. Признался в семейном разладе, конечно, не он сам. Стоило проснуться моему интересу к его личной жизни, судьба сама приоткрыла мне искомую страницу – на улице, возле супермаркета, я случайно встретилась с еще одной бывшей одноклассницей, которую не видела много лет, хотя находила ее аватарку среди активно виртуально общающихся. Она-то всё об Олеге и рассказала, предварив рассказ замечанием, что история Олега похожа на подаренную плетёную корзинку, потом дарителем и украденную уже вместе с содержимым: сейчас в соцсетях модно использовать подобные метафоры и сравнения. Оказывается, Олег был женат на Алине, родной сестре нашего одноклассника Мишки Левенсона, двоюродного брата Инки, прозванной юными мерзавцами Сарделькой, и Левенсон, уехав к родителям-врачам в Израиль, перетянул туда и жену Олега с двухлетним малышом. Причем познакомил Олега с Алиной сам Мишка. Олега выбросили, как мусор, резюмировала одноклассница, ребенка его усыновил новый муж, на фиг им там среди маслин могучий дуб, Олега жалко, он сильно Алину любил, да и ей не на что было жаловаться: бабла хватало, и с сексуальным аспектом у него без проблем, – одноклассница усмехнулась: проверка состоялась. Возможно, разрыв молодой семьи был предрешён ещё на свадьбе, она была свидетельницей со стороны невесты и слышала, как, уже крепко подвыпив, отец Олега внезапно упомянул «злодея Свердлова», отец Алины, конечно, тоже пьяный, вспомнил про унизительную «черту оседлости», заговорил о страданиях своего народа, стал называть имена убиенных родственников в Холокост и заплакал, глаза отца Олега тоже повлажнели, он заговорил о страданиях своего народа, о замученных и убитых в годы революции и в сталинских лагерях, о жертвах Великой Отечественной войны и стал называть имена своих погибших родственников, отец Алины вспомнил своих дядьев-фронтовиков: оставшегося в 43‑м двадцатилетнего сержанта и его брата, девяностолетнего ветерана, в конце концов отцы обнялись и выпили за помин всех жертв и за здравие живущих. Но Алинка этот разговор иногда вспоминала, называя «семейным водоразделом»… А может быть, всё проще: она тайно страстно влюбилась и потому ушла от скучного, правильного Олега, это в её репертуаре, – у неё уже в пятнадцать лет был любовник, какой-то безбашенный тренер. Впрочем, у себя дома и здесь старые Левенсоны, что Мишкины, что Инкины, у них родство по её матери, всегда говорили на идише, одноклассница бывала у них часто, потому что Инкина и Мишкина бабушка чудно готовила, такого кугеля ни у кого больше не поешь, пальчики оближешь, так что их возвращение к своим древним корням совершенно закономерно…

Ни степень родственной близости моих ровесников, ни их национальные маркеры меня никогда не занимали. И о родстве Левенсона и толстухи Инки, вечно роняющей во время урока деревянный пенал своего деда, я ничего не знала, и сейчас, вспомнив, как стыдила обижающих Инку и Таксу, удивилась: что же Мишка не заступался за неё? Глупо считал, что за родственницу заступаться ниже его достоинства? Лучше спроси, сказала одноклассница, почему за неё не заступались другие теперь не наши: Данька Шапиро, Илья, Женька, её подруга лучшая, между прочим, а Данька к тому же сам её дразнил и над ней потешался. Они уехали, ты в курсе? Шапиро в Штатах, публикует там в журналах стихи бедного Таксы, живущего теперь в Нижнем Новгороде, сопровождая своими хвалебными комментами… А Инка осталась. Наверное, ты о ней слышала, если нет, посмотри в инете, она известная в городе персона, недавно её сам мэр награждал как лучшего преподавателя русской литературы. В новостях писали, что её дедушка тоже был педагогом. У неё мой сын учился, обожает Инку до сих пор, с каждым праздником поздравляет, представляешь, столько лет прошло, а когда она ведёт уроки, на её столе всегда лежит тот же деревянный пенал!

Инкин пенал отрицал окончательную смерть её деда, а наши с Олегом предки все так же тревожно вопрошали из небытия – мы были или не было нас?

Я решила поискать в Интернете однофамильцев Олега, очертив приблизительный географический ареал. Священников В. было много в позапрошлом веке и в начале прошлого, они упоминались в старых документах, в новых статьях, один, изнурённый, смотрел всепрощающими глазами Иисуса с фото, сделанного в застенках НКВД, зайдя в Википедию, я прочитала, что он причислен в святым новомученикам и исповедникам Русской церкви. Значился в этом трагическом списке и священник С. Однако уже в середине ХХ века фамилия В. как священническая полностью исчезла. На сайтах, посвященных Великой Победе, упоминались фронтовики В., погибшие и выжившие, на форуме о жертвах сталинизма встретился В., начальник местного ЧК, расстрелянный в 37‑м, в сетевом научном журнале писали о В., докторе физико-математических наук, скончавшемся в 80‑е… А сейчас я нашла лишь четырех бизнесменов В. (не считая Олега) и одного глянцевого фотографа. Один из предпринимателей В. за уклонение от налогов был отдан под суд, но «раскаялся и погасил задолженность», отчего судья, скорее всего, раскаявшимся не обделённый, судебное дело закрыл. Неужели деревянный пенал предков Олега выброшен на свалку истории, как сам он из биографии его жены и сына?

Священники С. были и сейчас. Это порадовало меня: синий блокнот моей бабушки Ю. не обращён в никому не нужный хлам. В Тобольско-Тюменской епархии служил протоиерей С., в Московской – молодой иерей С., после окончания Тобольской семинарии и духовной академии окормлявший паству в Подмосковье, нашлись и другие, возможно, столь далёкие от моих С., что должны уже считаться просто однофамильцами, где-то в туманном прошлом имевшими с моими С. общего пращура. Нет, я не сделала поспешного вывода, что сохранение С. профессии предков, верность духовному служению, гарантирует им, в отличие от как бы полностью умерших предков В., не окончательную смерть.

Я чувствовала: то, что я теперь символически представляла как деревянный пенал и синий блокнот – нечто иное, большее, чем переданное по наследству призвание, даже большее, чем сохраняемая между ручек, карандашей и листов бумаги буква-человечек родового корня. Но что? Возможно, оно имеет непонятную пока связь с моими эмпатическими «подключениями» к жившим задолго до моего рождения, к моей пространственно-временной памяти?

И судьба опять мне помогла, вовремя перелистнув страницу: мне позвонил тот самый художник Б., с которым нас видел Олег.

Звонок был чисто деловой. Да и другого повода для общения со мной я ни от кого не ждала, давно закрыв тему личной жизни, однажды догадавшись, что моё несовпадение с любым из встреченных мной мужчин имело причину не психологическую, а временную: они стремились и умели жить в сегодняшнем дне, полностью вмещаясь в него, точно предмет, запакованный ловкой рукой продавца в картонную коробку, и прошлое, оставаясь за пределами её плотных стенок, отметалось их сознанием как нечто несуществующее: мёртвые картинки и факты из школьного учебника истории, нагоняющие только скуку, и, конечно, любое упоминание о возможности контакта с теми, кто жил очень давно, показалось бы им странным или предельно глупым. Чтобы счастливо существовать, нужно было уместиться в ту же коробку и там плотно прижаться друг к другу, ведя домашние разговоры о продуктах в холодильнике или обсуждая растущие цены в магазинах, политиков и риски кредитования. Все это меня совершенно не интересовало. Прилепиться и стать как одна плоть ни с одним из них я совершенно не была способна: от любого достаточно близкого их приближения ко мне я начинала задыхаться, точно пробками заткнули все каналы, через которые поступал воздух.

Сетевой журнал «Живопись. Авангард» попросил художника Б. об интервью. Он дал согласие, но выдвинул условие: беседовать с ним должна только М., то есть я. До интервью Б. решил погулять со мной по городу и обсудить, о чём мы с ним будем говорить. Удобный способ вопросов и ответов, отправленных по электронной почте, он не признавал.

– Мне понравилась ваша мысль, что модернизм – это сочетание архаичного сознания и современной логики, – сказал Б., когда мы пришли в небольшой церковный парк и присели на скамейку. День был ясный, дождя не ожидалось. – Я с детства ощущал власть над собой древних образов, мне часто снилось какое-то незнакомое и пугающее место, на возвышении, отгороженное частоколом, когда я рассказал сон моей бабушке, она объяснила, что это капище наших предков, место, где приносились убитые олени в жертву нашим богам, с которыми общался только шаман. Кстати, женщин на жертвоприношение не пускали. Часто на этих местах ставили церкви. После революции все остававшиеся капища были уничтожены, обряды запрещены, но, когда бабуля была маленькой, в стороне от села, куда они бегали с ребятишками, сакральное место ещё сохранялось. Иногда тайно от местной власти шаман там камлал. Я из рода потомственных шаманов. Помните, я говорил, что по матери – манси? Раньше звали нас вогулами. А дед матери был хант.

– Но разве православие не вытеснило ваши языческие обряды?

– Понимаете, ханты, манси и ненцы, полностью ставшие православными, ассимилировались, стали русскими. Они родились заново как часть совершенно другого этноса, уничтожив своих богов, а значит, и собственных предков, которых вслед за русскими посчитали дикими, потому что они ели сырое оленье мясо и пили оленью кровь, жили в дымных юртах и кланялись деревянным обским истуканам. И, хотя моя бабуля говорила о русских священниках всегда хорошо: они принесли книжки, ведь и письменности у обских угров не было, заботились о бедняках, детишек у них брали в приюты, детей постарше учили, стариков не бросали, немощный отец самой бабули жил в богадельне при церкви, но даже она, простая женщина, признавала: сохранило материнский род от полного растворения только двоеверие, то есть вера, что, если существует Бог единый для всех, у нас всё равно есть свои родные, пусть и подчиненные ему, боги. Потому что чужая вера как бы полностью отвергала прошлое нашего народа, лишала непрерывную борьбу за выживание самого важного смысла, что привносил в обычную жизнь окружающий улусы мир, населённый древними богами и духами предков, ведь народ жив, пока его предки живы… Лишала иного мира.

– Теперь я понимаю, – сказала я, – почему одного из моих далеких миссионеров-прадедов (не знаю даже, в какую степень возвести «пра») ранил стрелой остяцкий шаман.

Внезапно я увидела опасно сузившиеся чёрные зрачки Б. Это именно они целились в меня! Олег совершенно ни при чём, произошло обычное телепатическое наложение двух одновременно принятых сигналов: давней неприязни В. и, конечно, совершенно бессознательного импульса Б.!

– Я сейчас уловила исходящий от вас импульс родовой мести, – наученная неудачным опытом общения скрывать всё, что может быть воспринято как непонятное или нелепое, я на всякий случай придала голосу немного шутливый оттенок.

– Вы верно уловили, – сказал он, – я действительно перехватил чувства того шамана. Он был, наверное, из наших мест. Ещё при первой встрече я что-то такое, нас с вами связывающее, ощутил. Давнюю вражду наших предков, может быть… – он грустно усмехнулся, – которая порой сильнее любви притягивает друг к другу незнакомых людей через сотню лет после смерти тех, кто враждовал. Как вы, наверное, догадались, я не буддист, я верю не в память перевоплощений, а в память предков. Я – язычник. Но совсем не хочу с вами враждовать. – Он улыбнулся.

– По-моему, интервью будет интересным.

– Не сомневаюсь. Обо всем этом и поговорим.

– Давайте перевернем многоугольник. Некоторые русские начинали искать помощи у вашего шамана, то есть тоже опровергали своё прошлое – а искренне верующий священник-миссионер страдал от этого. Да, он служил государственному заказу, верил в необходимость крещения язычников, но это лишь внешние, хотя часто и сердечные, мотивы его деятельности, если посмотреть глубже – когда он крестил инородцев (извините, что употребляю старое слово), он, подобно им, не только сохранял мир своих предков, но тоже спасал иную реальность, что окружала его собственнный дом и одухотворяла его сознание… Лишенные чувства иной реальности, мы просто бумажные человечки. И, произнеся эту фразу, я поняла, что хранила Инка в своем деревянном пенале, а моя бабушка в синем блокноте.

– Перейдем на «ты»? – предложил он.

…Как ни странно, Олег, сказав о совпадении имени двух девушек «это что-то неслучайное», оказался прав; только дверь в прошлое на этот раз открылась с другой стороны. Как говорится, никогда не знаешь, куда заведут ссылки Википедии! Я привычно бродила по сетевым тропам и, попав на малопопулярный, полузаброшенный сайт небольшого сообщества, интересовавшегося прошлым Тобольска, нашла биографическую статью о Филофее Лещинском и назначении его митрополитом на тобольскую кафедру. Всё изложенное мне было хорошо знакомо, кроме нескольких дополнительных штрихов, выловленных автором из архива: фамилий священников, монахов и певчих, которых будущий схимонах Феодор привез с собой, и пунктирного обозначения их дальнейших судеб. Среди певчих значились С. и В., о них было сказано так: «В дальнейшем выбрали миссионерское поприще потомки Ивана (Иоанна) С., помогавшего Филофею Лещинскому (схимонаху Феодору) крестить остяков и вогулов и раненного при попытке лодки миссионеров подплыть к одному из улусов; бывшего певчего В., о. Иоакима, находим иереем в Тобольске, его сын Пётр также пошел по стопам отца, среди сибирских миссионеров очень много священников В.». О, Господи, это ведь юный Пётр сажал на колени Стешу, внучку отца Иоанна, чья пробитая стрелой насквозь правая ладонь навечно застыла в троеперстии, а ласковое отношение дальнего потомка В. к другой Стеше насторожило ревностного диакона С.! Не ищет ли сильное чувство, не рассеявшееся в пространстве после того, как сосуд, в котором оно плескалось, распался на осколки, чтобы вскоре стать прахом, нового сосуда для продолжения своего пути до тех пор, пока энергия чувства не иссякнет? Тогда ведь и Олег – всего лишь сосуд для неизжитой ненависти и ревнивой обиды своего давнего-давнего пра. Когда же, наконец, иссякнут на Земле все потоки вражды, исток которых теряется в далёком прошлом?

Художник Б. позвонил мне и передал отзыв главреда журнала «Живопись. Авангард»: интервью редактор назвал потрясающе интересным.

– Только попросил тебя задать еще один вопрос: правда ли моей кистью водят порой древние образы родовой памяти? И чтобы я ответил и переслал текст завтра, не позже 14.00.

– Задаю.

– Правда.

– Как-то слишком лаконично.

Он засмеялся.

– Ну, я же не литератор, мы, художники, почти немые. Глазами слушаем и говорим. Ты подумай сегодня, как им покруче объяснить, хорошо? Напиши, что я умею выходить на контакт со своими предками, и они мне передают образы, вот и весь секрет. Вечером я проявлюсь снова.

Написать пару слов на тему юнговских общечеловеческих архетипов, хранящихся в коллективном бессознательном, и национальной их трансформации в работах художника Б. я могла сразу. Однако мысли мои отвергли лежащее на поверхности объяснение, и не оттого, что оно отдавало модным штампом, причина была в моём сомнении: океан коллективного бессознательного, несомненно, окружает нас, но именно образы как примеры его влияния не представлялись мне при чтении Юнга убедительными – увиденные во сне символы, мандалы или архетипные персонажи казались мне переданными реципиентам телепатическим путём самим Юнгом – индуктором. Конечно, в любом случае они относились к древним прообразам, но… Мысли мои сначала перешли от Юнга на книгу и текст, который книга содержит. Мне вспомнилось, что одним из замеченных мной удивительных свойств книги была возможность возникновения эмоционального контакта с автором, порой и давно почившим. Стоило мне, читая, почувствовать любовь к писателю – он появлялся и обрадованно располагался рядом со мной, и я легко могла приблизить его лицо: так я способна увидеть облик того человека, который мне вскоре позвонит при условии его неравнодушия ко мне или к теме разговора. И давно ушедшего в мир теней писателя я ощущала, как живого человека, настроенного на разговор со мной. Были среди них и приносившие с собой обиду на непризнанность при жизни, чего совершенно был лишен Платонов (проза которого стала одним из потрясений моей читательской жизни), появившийся с доброй улыбкой. Конечно, выходили из своих книг далеко не все. Некоторые обложки напоминали наглухо запечатанные двери, и это не зависело от авторского таланта или мастерства. Может быть, моё чувство любви к автору, созвучие его мыслям становилось нитью Ариадны и давало возможность ему ненадолго выйти из иного мира? Объяснение для меня, несомненно, приятное, но если и верное, то лишь на малую часть, потому что были и не откликнувшиеся. Не откликнулся Писемский, хотя его «Тюфяка» я оценила: повесть стоит многого. Создалось у меня впечатление, что Писемскому совершенно безразлична судьба его книг – он больше в них не жил. Возможно, писатель живет («нет, весь я не умру…»), потому что его книги читают? Тогда почему откликаются и совсем забытые? Значит, хотят они этого сами, это нужно им. Они тоже вопрошают из небытия: мы были или не было нас?

Отвечая за художника Б. на вопрос редактора журнала, я порассуждала о разных уровнях реальности, процитировала советского академика (еще раз с восхищением о нем подумав): «Таким образом, даже если живое существо умирает, излучаемая им информация может «крутиться» в общем информационном поле планеты неограниченно долго, до тех пор, пока не замкнется на организм, который окажется в состоянии не только воспринять, но и обработать её», – и завершила ответ предположением, что художник Б. и есть такой «организм», воспринимающий и творчески преображающий древнюю информацию… И, конечно, не стала загружать ответ размышлениями о белом пятне в теории общего информационного поля. Теория хорошо объясняла возможность ретроскопии – закон сохранения на любое по протяжённости время тех событий, которые, по всей видимости, были связаны с сильнейшим эмоционально-энергетическим всплеском, допускал вероятность их считывания, но, предполагая, никак не объяснял возможность контакта с теми, кто оказался по ту сторону нашей реальности: сохраняющаяся информация – это консервация, а любое живое общение предполагает развитие. С другой стороны, может быть, иллюзия развития как раз и возникает только в закрытых границах сохранённой информации?

С Олегом встречаться больше не хотелось. И на его предложение прокатиться снова до парка я мгновенно водрузила защитную стену: увы, рада бы, да не могу, нужно писать статью, а для этого прочитать несколько книг. Напряжение от общения с ним стёрлось, точно древняя надпись на камне; когда я думала о наших с ним прогулках и они представлялись мне какими-то гранитными, точно осколки обветренной временем скалы, невозможно было вообразить на этих серо-черных обломках живые ростки растений. Впрочем, возникший образ камня мог объясняться и той мемориальной темой, к какой я сама Олега склонила: до нынешней встречи со мной ему не было никакого дела до его предков, тем более что в его родительской семье тема их священничества с советских времён, по-видимому, числилась в запретных.

– А когда сможешь? Завтра вечером? Это и с тобой связано… – Голос его точно смялся, почти пропал, снова распрямился, споткнулся. – В общем, после наших разговоров… Нет, по телефону объяснить не получится.

Пришлось согласиться.

Оказывается, этого крупноблочного мужчину, абсолютно далёкого от всякой мистики, наши беседы, как он выразился, «совершенно выбили из реала». Еще моя бабушка Ю. предупреждала об опасной способности смещать, точно крышку от люка, сознание другого человека, открывая щель в пространство, где властвуют иные законы восприятия, рискованные для неподготовленного ума. В синем блокноте объясняла она такую способность «многоколенным служением инобытию». Тогда я не думала – так это или не так, но сейчас, глядя на потерянное (по-моему – в прямом, а не метафорическом смысле!) лицо Олега, вспомнила предупреждение бабушки.

Олег трижды увидел совершенно реалистичный сон, чего с ним никогда не случалось прежде: обычно плавали какие-то облачные обрывки, тут же растворяющиеся при пробуждении. Снилось ему, будто в своей комнате, обстановка которой не изменилась, он просыпается оттого, что открывается дверь и входит старик-монах. Нет, страха во сне Олег не испытывал. Старик, отодвинув кресло от компьютерного стола, присаживается, смотрит долгим взглядом на Олега и после длительного молчания произносит: «Иоанну передай, чтобы простил меня». Олег во сне тоже садится на постели и тут же просыпается.

– Стул отодвинут, а я почему-то не лежу, а сижу!

Я сразу поняла: к нему приходил не монах, а отец Иоаким, ненавидевший отца Иоанна как счастливого соперника. Выглядел Олег как человек с несколько изменённым сознанием – именно для негибких, упертых материалистов даже легкий мистический ветерок порой катастрофически опасен. И я решила, что обязана Олега «заземлить».

– Кресло вечером отодвинул ты сам и забыл. А сидишь на кровати потому, что есть фаза между сном и явью, гипнагогия, в эту фазу ты стал вставать, не полностью пробудившись, а когда проснулся окончательно, предыдущее действие опять же забыл. Так бывает.

– Мне еще дважды этот старик снился. И, когда я пообещал ему во сне: «Передам», на его месте вдруг оказался мой дед, чья тетрадка с записями у тебя. И во сне я одновременно видел и деда, сидящего на стуле, и чёрного старика, который уходил по коридору, сначала это был просторный коридор нашей квартиры, когда я женился, родители отдали мне свою сталинку, а сами переехали в однокомнатную, потом коридор превратился в какой-то другой, очень длинный, просто бесконечный туннель, фигура стала удаляться. А мой дед сказал: «Люди считают, что память дана людям всего лишь для запоминания, на самом деле только в памяти спрятан ключ к тайне жизни и смерти». Первый раз в жизни я запомнил слова из сна! Жесть!

– А если твой дед открыл тебе правду?

– Я ни во что такое не верю, рациональное мышление выше всяческих фантазий, не стал бы на такие абсурдные темы вообще говорить, тем более что-то из сна передавать, если бы не тягостное ощущение… И тут в аварию едва не попал. Понял: мне эта хрень мешает, нужно освободиться. Да и деда мне было жалко, когда он умер. Возможно, затосковал по нему, оттого и на дороге проявил невнимательность. Мы живем однова, говорит отец. Он учёный, доктор наук, у него и сейчас высокий индекс цитирования. Можно сказать, он мой help desk. И я верю, разумеется, ему, а не идиотическим снам.

– А почему ты решил, что должен о них рассказать именно мне?

– Потому что ни с кем никогда таких… – он подбирал, как я поняла, менее обидное слово, – …не нужных мне разговоров не вёл. Только с тобой. И ни о каких предках я не думал, и думать не собираюсь. Нам бы с современностью разобраться, с собой. А не древние сундуки вскрывать и заниматься рухлядью.

– Ты по-прежнему сильно не любишь меня? – спросила я.

Два крыла моста качнулись и очень медленно двинулись друг другу навстречу. Я вдруг заметила, что листва в парке почти опала, хотя, еще не тронутая дождями, являла все цвета лиственной осенней палитры. Мобильный завибрировал в моем кармане: звонил художник Б. Автоответчик послал ему эсэмэску: «Извините, перезвоню позже».

– Теперь – нет, – сказал Олег, – а все эти годы, если честно, вспоминал тебя и не мог отделаться от неприязни. Что-то мне сильно в тебе не нравилось. До ненависти. Сам не мог понять, почему. А теперь я тебе благодарен. На работе меня считают буржуем, хозяином, не поговоришь по душам. Я был совсем один. Стены квартиры меня грызли, от компа глаза болели. Общение с тобой вернуло мне желание жить. Я даже морскую свинку себе купил. – И он как-то по-детски мило улыбнулся.

Мобильный снова завибрировал. Художник Б. прислал эсэмэску, я ее прочитала и, поразившись совпадению со словами, сказанными Олегу во сне его дедом, повторила вслух: «понял именно в памяти спрятан ключ к тайне жизни и смерти».

– Когда ты успела ему пересказать?!

– Совпадение.

– А… бывает…

Мы расстались у моего подъезда. Он попросил его познакомить с какой-нибудь приятной худенькой брюнеткой. Пусть даже из среды искусства, чтобы красивая, только обычная, без погружений в прошлое и в хардтокинг, в ресторан вместе сходить, в ночной клуб, на море съездить, для релакса, в общем, а для серьёзного у него бизнес, две головные боли – это слишком… «Как ему удается заниматься бизнесом с таким интеллигентным голосом, – подумала я. – Тембр высоковат для его мощного крупного сложения. Наверное, роли распределены: Олег – иформационно-технический центр, а орёт и материт сотрудников его низколобый заместитель».

– И ещё… как его… Иоанн, ты передай ему, что старик попросил… – Олег смущенно хихикнул, – …в своем воображении, разумеется.

– У меня нет такой приятельницы, – сказала я. – Сам где-нибудь познакомишься, чего тебе и желаю.

– Я понимаю слова о ключе так, – говорил мне Б. Мы встретились в кафе «Лабиринт», – внешние функции памяти известны, но память слоиста, под функциональными находятся более глубокие слои, один в другом, как в матрёшке, и на самые глубокие (или дальние) некоторые люди могут попадать через пространственно-временные туннели, потому что смерть и жизнь существуют в памяти одновременно, да, ушедшие ушли, здесь их нет, но на глубоком слое памяти они живы. Все, что человек изобретает, существовало до его изобретения как прообраз, и кино, возможно, повторяет то, что есть в наших генах: события из жизни людей, окрашенные сильными эмоциями, записаны в них, действительно, как кинофильм. С интерактивным кино теперь, пусть примитивно, зритель взаимодействует, и с кинопамятью скоро люди смогут взаимодействовать. Убедительно?

– Вполне, – сказала я. – Посмотреть можно. Но происходившее в прошлом нельзя изменить. Можно лишь помочь героям фильма обрести освобождение от вечного круга душевной боли, страха или неведенья. И от мучительного их сомнения там в собственном былом существовании здесь. То есть завершить сюжет.

– Пока нельзя изменить.

– Знаешь, мне кажется, двигаться по этому пути дальше не надо.

– Боишься Минотавра?

Я не сразу ответила, потому что, внезапно повернувшись, увидела, как мимо окна кафе прошёл, ступая мелкими, точно робкими, шажками, маленький старичок-священник.

– Чувствую запрет. Главное, что все они были…

– Не были, а есть. Мы-то с тобой это знаем.

В оконное стекло стукнули крупные капли дождя. На соседнюю стоянку подъехала машина. Из неё выбрался Олег и, открыв боковую дверцу, извлёк за руку моложавую худую брюнетку. Других свободных мест в кафе уже не было, и, когда они вошли, я позвала их за наш столик.

– Это мой бывший одноклассник, – представила я Олега художнику Б. – Бизнесмен, герой нашего времени.

– А это моя бывшая одноклассница, – обратившись к спутнице с улыбкой, сказал Олег, – с которой мы знакомы не два дня, как с тобой, а ровно триста лет. Три века враждовали и только недавно простили друг друга.

И эффектная брюнетка, посмотрев сначала на меня, а потом на Олега, засмеялась.

В тринадцать лет Юлия спала с прищепкой на носу. Она хотела сделать нос уже. Ночи стали мучительными: на жарких простынях, то и дело переворачивая раскалённую подушку, Юлия тяжело дышала открытым ртом, как наколотая на обломанный крючок рыба, жестоко выброшенная на горячий песок. С полгода назад она услышала разговор матери с учительницей Кушниковой, сказавшей проникновенно и удивлённо: «У вас такая красивая старшая девочка и такая некрасивая младшая». Юлия, разумеется, была младшей.

Никем, кроме учительницы Кушниковой, разница между девочками в полтора года совсем не замечалась, и Юлия, проводя всё своё время с сестрой Верой, беленькой розовощёкой тихоней, неосознанно отрицала её отдельность и считала голубоглазое личико всего лишь своим отражением, игнорируя тревожные сигналы, порой идущие не от домашней атмосферы, на вибрирующей ткани, которой то там, то здесь расцветали милые сестрины улыбки, но от тусклой усмешки трюмо, притаившегося в углу материнской комнаты.

«…и такая некрасивая младшая!..»

Весь привычный мир вдруг потерял прекрасные округлые очертания, раздражённо сломав, как спички, ровные линии пространства, чтобы тут же пронзить Юлию ломаными кривыми, ранить острыми углами; яркие, насыщенные цвета любимой обыденности, словно заболев, потускнели, пообсыпались, и собственное лицо в зеркале, к которому, охваченная ужасом катастрофы, подбежала девочка, оказалось чужим и некрасивым лицом – в самом центре которого по-хозяйски разместился широкий курносоватый нос – грубоватая пародия на чуть вздёрнутый изящный носик старшей сестры.

«Девочка с таким именем, – раздумчиво прибавила учительница Кушникова, – просто обязана быть красавицей!»

А виноват в случившейся катастрофе был именно он, ужасный господин нос, властно вытесняющий за пределы любого внимания большие серые ясные глаза, тонкие брови и маленький рот, который, приоткрывшись, мог одарить каждого лунным светом ровного, точно выточенного мастером, белого ряда зубов. Властвуя на лице днём, нос предпринял попытку отвоевать и пространство ночи, но здесь господство его было отвергнуто древними образами, в конце концов превратившими и его в заколдованный холм, два отверстия которого уводили через сны в далёкие пещеры, где царствовали мрачные и уродливые подземные жители.

Шёл 1915 год. Волшебная палочка растущего ствола эстетической ринопластики переживала пока период младенчества, походя на робкую травинку и абсолютно не ведая, что в конце века тысячи отчаявшихся юлий будут бежать под сень её разросшейся кроны, сверкающей серебристыми скальпелями вместо листвы… И, спасаясь от затягивающего омута отчаянья, Юлия полюбила Сирано де Бержерака и навсегда отделила своё отражение в зеркале от своей души, приняв его как маску, которая зачем-то намертво приклеена к её настоящему, красивому, лицу и которую она вынуждена предъявлять людям.

Однако внезапное открытие собственной некрасивости склонило её к образованию (она стала читать всё, что попадалось ей на глаза) и к размышлениям. И первая мысль, которую она записала в дневнике своего сознания, на чистой клейкой странице пробуждающейся юности, было удивлённо-горькое знание о мире, в котором проявленное может дисгармонировать с непроявленным, будучи зачем-то связанным с ним тайной совместного зарождения. Как связано её лицо с её душой.

Юлия и раньше подслушивала разговоры. Она не делала этого намеренно, не пряталась за портьерой, превращаясь на миг в подрагивающие частицы пыли, не затаивалась в шкафу испуганным смешным котёнком, – посторонние беседы и признания как бы сами находили её, проникая тонким дымком в любопытные уши и уже затем в тайник её души, в котором теперь кроме памяти о первой любви к светлокудрявому Павлику – младшему сыну отцова родного дяди Николая Петровича, поселилось горькое знание о самой себе, полученное от учительницы Кушниковой.

Павлик учился в Петербургской Академии художеств, но порой всё-таки приезжал в их пограничную окраинную глухомань, чтобы повидаться со своим отцом, скромным и очень добрым стариком-иереем, уже много лет служившим в небольшом миссионерском приходе. Это как раз Павлик и рассказал Юлии, как, ещё совсем маленькая, будучи у него, двенадцатилетнего, на именинах, она, балуясь, порвала несколько страниц старинного Евангелия от Иоанна, вызвав гнев другого двоюродного деда, Павла Петровича, тоже иерея и тоже миссионера, в честь которого Павлик был и назван, хотя всё равно не любил его: больно тот был резок с детьми и фанатически нетерпим к малейшему уклонению от церковной обрядности.

И тогда Павел Петрович дал болезненный шлепок девочке по руке и раскричался, бегая по комнате, как чёрная птица, подпрыгивающая, тревожно машущая крыльями, но почему-то не взлетающая.

– Дурной знак – разорвать Священное Писание! Не к добру это! Евангелие сие ещё пращура нашего. Он по нему остяков учил, когда с митрополитом Филофеем плавал по остяцким и вогульским юртам! – Павел Петрович приостановился и, сжав одной ладонью вторую, хрустнул костяшками пальцев.

– И все безобразия сии оттого, что Филарет привечает в доме старого шамана Кызласова, вот он-то и наслал на Юлю языческого беса! – Павел Петрович опять гневно взмахнул крыльями-рукавами, делая очередной круг по гостиной.

– Не дело это – священнику с шаманом дружбу вести! Хоть и сам я в мартьяновский музей отправляю шаманские бубны и камни древние, но дух языческий легко может повредить нежную оболочку души младенческой, навек заразив её неверием или ядом чужого суеверия!

– И великих праведников бесы искушали порой, – тихо произнёс седовласый отец Николай, усадив плачущего ребёнка к себе на колени, – а что скажешь про малое дитя? Особливо сильно нападает всяческая нечисть на священнических детей. И от врагов веры нашей нам пребудет польза, как Господь учит. Взыскующей душе отовсюду исходит помощь, а посему даже лютых врагов наших надобно благословить. А вот зла от сердечной дружбы не бывает. Кызласов и не шаман давно, его ведь сам Филарет крестил, и вовсе не враг, а умом Бог его не обидел. А как уж играет он на чатхане – заслушаешься!

– Даже дружба с шаманом бывшим для православного священника – грех! И не верю я Кызласову – одной рукой крестится, а второй тайно камлает!

– Но сам-то ты, Павлин, не тисками же вырываешь у них алыптыг нымах, чтобы записать и сохранить для истории ценные сказания сего кочевого народа? Значит, и ты водишь дружбу с язычниками!

– Сначала крещу их, причащаю, исповедую… Сейчас вот начал переводить для них мои воскресные проповеди, изданные в «Епархиальных новостях» в прошлом году. И псалмы понемногу перевожу. Архиерей говорит, орденом Анны третьей ступени меня хотят наградить за переложение псалмов на урянхайский.

Павел Петрович успокоился, а вспомнив про обещанный орден, даже повеселел. Когда он нервничал или сердился, то обычно хрустел костяшками белых пальцев, а когда радовался – подёргивал себя за редкую бороду. Вот и сейчас он ловко выдернул волос. Только чуть поморщился.

– А Филарет – музыкант, потому и нравится ему слушать, как хайджи Кызласов поёт да играет. Это ж точно сами Сундуки с нами говорят! И нет вреда от его музыки да сказок ни Филарету, ни детям, только радость. А Господь и учит радоваться.

– Не соглашусь никогда, Николай, я с тобой. – Павел Петрович скептически улыбнулся. – Вон Евангелие порвано – и это всё оттуда…

– Да будет тебе, Павлин.

– Э, от этого, от этого! Всё от этого, и учительница к ним в дом неспроста зачастила – греховные чувства ею владеют, помяни моё слово, опутает паутиной своей душу Филарета! Небось шаманы и наслали на неё страсть к русскому священнику!

Когда, будучи уже взрослой, Юлия прочитает «Попрыгунью», её воображение достроит смутный чертёж памяти, поместив учительницу Кушникову в центральный круг, отведённый для главной героини, перекликающейся даже звучанием фамилии со своим прототипом, – так часто случается с невыдуманными историями, в которых просматривается подспудный замысел. Замысел этот ускользает от обычного осознания и оставляет своё авторство неведомому. Отец станет доктором Дымовым, а золотистое мельканье его очков и мягкий прищур близоруких глаз покажутся тихим, домашним откликом на растиражированные снимки известного писателя. Только в сюжете произойдёт ироничная замена: хорошенькая попрыгунья превратится в щуплую старую деву и выберет не романтичного художника, а молчаливого и кроткого труженика, отца… Юлия однажды услышит страстный её шёпот и тяжкий его ответ: «Не могу, Ляля, дети! И сан… сан…»

– Отдайте его мне! – крикнет матери Юлии одержимая тёмной страстью учительница Кушникова. – Отдай-а-айте!

И зарыдает, упав между креслом и диваном, кусая артритные пальцы, забьётся на полу, как неровное пламя свечи, и внезапно погаснет, точно выплеснув себя полностью.

– Да, да, – скажет, опираясь на угол стола, чтобы сохранить равновесие, побледневшая мать, – отдам, конечно, конечно, отдам…

В этой безысходной страсти блёклой старой девы к отягощённому восемью детьми скромному приходскому батюшке таилось что-то невыносимо мучительное для сторонней души, может быть, потому, что вырвавшееся пламя способно было прожечь дыру в замкнутых стенах обыденности, на короткое время выхватив из тьмы непроявленности и соединив, как ртуть, зябко подрагивающие персонажи, но не могло спалить серую обыденность дотла. Безбровая бестужевка, приехавшая учительствовать в Енисейскую губернию и одиноко гулявшая с рыже-белой крохотной собачкой, только подпалила священническую семью, которая, вздрогнув, испуганно замерла под покровом старой чёрной рясы. Обугленный подол жалко волочился по огромному селу, поднимая пыль недобрых пересудов…

Увидела учительница красивого высокого диакона в красноярском Рождественском соборе, при свете множества свечей, которые, всколыхнув его тёмно-синий взор, зажгли и её сердце. А через полгода он был рукоположён в священники и, по собственному же прошению, получил приход в большом селе, бывшем когда-то крепким казацким форпостом на южносибирских границах, а позже местом поселения для всяческого пришлого люда, главным образом, крестьян-переселенцев и ссыльных, как политических, то есть тех, кто боролся против царя, так и просто уголовных. Много было в селе и военных, попавших под суд офицеров и солдат, отправленных в Сибирь за дурное поведение в полку.

По характеру щедрый, не умеющий извлекать материальной выгоды ни из какой деятельности, отец Филарет идеалистично решил, что именно в своём приходе, получая 300 рублей казённого жалованья, наконец-то удастся ему наладить спокойную безбедную жизнь, взяв за основу быта и для себя, и для своих семейных постоянный труд. Благо, несмотря на типично русское интеллигентское лицо, он мог равно заниматься и трудом умственным, и физическим. Подобно многим приходским священникам, барства он в быту совсем не признавал и никакого труда, даже крестьянского, не чурался. При церкви земли усадебной вместе с церковным погостом было 5 десятин, сенокосной – 52 десятины и пахотной – 245 десятин. Но последняя земля была пока лишь запроектирована, и поэтому причт ею не пользовался.

Сама церковь в селе была красивая, каменная, имелось в ней три престола: главный – во имя св. апостолов Петра и Павла, другой – во имя Пресвятой Богородицы в честь Её иконы «Знамения», оба эти придела построены были в 1852 году на средства прихожан. Третий престол – во имя св. пророчицы Анны – в 1886 году выстроил на свои средства томский купец Вяткин. Вполне достаточна и содержательна была и церковная библиотека; к тому же недавно открылась читальня при сельской школе, чему Юлия очень радовалась.

Как большинство потомственных священников, был отец Филарет к тому же очень музыкален – играл на нескольких инструментах. И ещё в городе, в часы досуга, порой сам делал скрипки, но в селе надумал заняться и садоводчеством, возможно, с поэтической горечью увидев в плодовых деревьях, доставшихся ему вместе с белым, монастырского типа, каменным домом, и обвиваемых без ухода какой-то болезненной паутиной, почти погибающих, овеществлённые чувства своей души.

Этот свойственный ему взгляд на реальность, как на книгу, которую невозможно прожить, а можно только читать, разгадывая разбросанные между её строк тайные знаки, скорее всего, явился следствием потомственного многоколенного священничества, когда следующий из повзрослевших, вступая на ту же тропу служения, уже воспринимал, благодаря долгому ношению его родом ключа православного символа, и самою жизнь всего лишь как проявленное в материи внутреннее переживание, которое открывалось этим ключом для мира и им же снова закрывалось.

Но всё же и здесь, в селе, много чаще непривычного занятия садоводчеством, отец негромко играл на старинной скрипке, доставшейся ему от деда-священника, и по семейному преданию привезённой в Сибирь не столь далёким их предком – киевским учителем, которого позвал с собой на миссионерскую тропу сам Филофей Лещинский, принявший в Сибири постриг и ставший схимонахом Фёдором. Самодельные же скрипки отец Филарет предназначал детям. По вечерам устраивались домашние концерты – в семье пели и играли на разных инструментах все. На один из таких маленьких концертов и забрёл хайджи Кызласов.

Никакого обильного плодового урожая взрастить отцу Филарету, конечно, не удалось. Часть деревьев уже засохла совсем, на тёмных стволах других выступила густая коричневая плесень, и только в самом конце сада, у калитки, выводящей не в сторону близкой степи, а к видневшемуся за поворотом сельской дороги густому лесу, деревья в первую же весну заневестились и осенью дали очень мелкие, но красные и сладкие яблоки.

Не умел он и собирать ругу, которую не отдавали батюшке со всего села целиком, как это водилось в старину и до сих пор практиковалось в некоторых зажиточных сибирских станицах, а приносили отдельно с каждого казачьего двора – кто немного куриных яичек, кто испечённый только что рыбный пирог или миску свежего творога. Казачки церковь сильно любили; но забитые ссыльнопоселенцы из крестьян не давали ничего священнику вовсе. И отец Филарет всегда стеснялся брать с них даже причитающееся ему за требы, да и для остальных прихожан не назначал определённой цены, а, как-то неловко улыбаясь, вызывая у Юлии этой своей почти виноватой улыбкой самолюбивую досаду, повторял всякий раз, что любой может пожертвовать лишь то, что ему по силам, а если и не по силам вовсе, то и не надо.

К тому же село, перестав быть полностью казачьим, заполненное теперь больше чем наполовину мало приспособленными ещё к Сибири переселенцами, удивительно быстро обеднело. Крестьяне из России тяжело приживались на сибирских землях, таких благодатных, но таких чужих, и удивлялись в этом крае всему, даже растущим на огородах маленьким, но очень сладким арбузам, из которых ловкие казачки давно научились варить варенье.

Бывшие офицеры днями напролёт пили или играли в карты и, внезапно протрезвев, являлись к отцу Филарету на исповедь, чтобы снова затонуть на полгода, а солдаты неумело крестьянствовали, нанимаясь иногда к священнику вскопать огород или поправить ограду, за что приходилось платить им. Ссыльные же социал-демократы порой даже наведывались в музыкальный дом священника, чтобы послушать, как славно играет его струнный оркестрик, а порой и просто поговорить с самим отцом Филаретом о Достоевском или о Толстом. В церковь всё равно не ходили вовсе или бывали там только на Рождество да на Пасху, отдавая дань не до конца растоптанным семейным традициям. Только раз ссыльный революционер обвенчался с приехавшей к нему невестой, и то не здесь, а в соседнем приходе, где ещё в начале века служил отца Филарета двоюродный прадед, а псаломщиком был сильно попивавший и потому, наверное, рано умерший его сын, двоюродный дед.

Полутёмные домишки полунищих сагайцев, живущих в деревне неподалёку и приписанных к его же приходу, отец Филарет по двунадесятым праздникам объезжал сам, часто не один, а с женой, матушкой Лизаветой, радуя узкоглазых детишек обычно съестными подарками.

А те из сагайцев, чьи стада овец и лошадей насчитывали сотни, даже тысячи голов или, приписавшись к гильдейскому купечеству, давно обрусели и в селе бывали редко, поселившись в богатых городских домах. Посещали они центральный кафедральный собор, а не белую сельскую церковь Петра и Павла или же, наоборот, сохранили верность шаманам и величали себя потомками княжеских родов Хоорая.

И снова отец Филарет едва сводил концы с концами и вынужден был прибегать к займу. Кредитором обычно выступал дядя Павел Петрович, относившийся к прихожанам с предписанной законом и вполне расчётливо им осознанной трезвостью, а потому живущий достаточно обеспеченно, но иногда помогал и тесть – управляющий железоделательного завода, отец матушки Лизаветы. И подолгу семья барахталась в неводе тяжёлых долгов, таком же прочном, как рыболовная сеть, сплетённая самим батюшкой и отданная кухарке Агафье для её брата, кормившегося продажей рыбы.

– Спасибо, паба Филарет Ефимович! Хорошо, хорошо…

Она служила в семье священника уже три года, а до того была прислугой в аскизском доме миллионщика Кузнецова, и увезённая наконец из города очень радовалась возвращению в родные места. Ведь в недалёком Аскизе жила вся её родня. Готовила Агафья очень вкусно, особенно Юлия обожала корчик – молочный коктейль, который кухарка делала из свежего коровьего молока, покупаемого у соседки-казачки.

– Хызыл нымырха жду, еда будет: хийях, ит будет и палых. – Агафья, беря сеть, кивнула с преданной благодарной улыбкой.

– Да, скоро Пасха, наш улюкюнен…– ответил отец, намеренно употребив хакасское слово «праздник». – И масло, и мясо, и рыбу – всё сможешь тогда готовить.

Агафья, переваливаясь, вышла и через минуту крикнула:

– Паба Филарет, пришли к вам!

Юлия, дверь в комнату которой была приоткрыта, увидела входящую учительницу Кушникову, долгую узкую фигуру которой обтягивали изящная белая блузка и серая юбка тонкого сукна. Дорогую блузку учительница купила в Москве, в магазине Мюра и Мерелиза, о чём не замедлила в прошлое своё посещение с гордостью сообщить матери, одевавшейся в самую скромную одежду, приличествующую, по её мнению, многодетной попадье. Матушка Лизавета пятый день недомогала и не выходила из своей по-монашески крохотной спальни.

Обида за мать захлестнула Юлию, она захлопнула дверь с такой силой, что даже книга на столике подпрыгнула. Гадкая! Зачем она ходит к отцу?!

– Болеет? Печально это слышать! – запереживала учительница. – А ведь воздух здешний целебный, не хуже, право, швейцарского…

Из Швейцарии учительница вернулась ещё полгода назад, но вспоминала о курорте почти в каждом разговоре.

Охваченной ненавистью Юлии казалось, что сочувственные воркующие фразы, тут же оседая на половицы, проникали по-змеиному ловко в материнскую комнату, чтобы нанести болящей смертельный укус.

– Сейчас опять стали лечить пиявками, они оттягивают всю дурную кровь…

Нет! Слушать всё это, сидя в захлопнутой коробке комнаты, было невыносимо! И Юлия, с досадой отбросив на кровать раскрытые пьесы Гоголя, ловко вылезла в окно.

В прошлое воскресенье, к радости зрителей (небольшой группки местной интеллигенции), две семьи – многодетная священническая и вовсе бездетная семья друга отца, учителя Веселовского, как раз разыгрывали пьесу «Женитьба».

Красивая пара Веселовских, приехавшая следом за отцом, сразу стала здесь центром культурной жизни. И совместный домашний театрик, сопровождаемый маленьким, но слаженным семейным оркестром, внёс жизнерадостное разнообразие в унылую жизнь долгого приграничного села, где самым частым и почти что единственным развлечением были тараканьи бега, устраиваемые инспектором по делам ссыльнопоселенцев усатым Гаврилкиным. Юлию тошнило от этого зрелища. Гаврилкина она презирала.

Обычно спектакли играли на каникулах, когда приезжали старшие дети, учившиеся в разных городах Сибири: сестра Вера, красивая, со светло-русой косой красноярская епархиалка – ей доставались милые роли юных лирических героинь, высокий розовощёкий Борис, отличник в реальном училище Барнаула, игравший обычно женихов, и учившийся в духовной семинарии Томска Женя, которому даже семинарские учителя прочили карьеру знаменитого певца – такой у него был сильный и красивый, удивительного тембра голос. Пели в семье все, но солировал только он и подруга Юлии, Муся Богоявленская.

Порой присоединялся и самый младший брат матери, длиннолицый, неловкий, не очень привлекательный внешне подпоручик, отпущенный из полка в короткий отпуск. И даже приезжавший из Петербурга на летние этюды светлокудрявый Павлик тоже не отказывался от какой-нибудь небольшой роли.

Только упрямый иерей Павел Петрович считал все их представления «бесовым лицедейством», и напрасно убеждал его племянник Филарет, что театр в России почти целиком вышел из церковных представлений, а уж в Сибири без митрополита Филофея и открытой им архиерейской школы, откуда пошли и драматические спектакли, и даже малороссийский раёк, театрального искусства и вообще бы не было.

– Филофей сочинял пиесы только на религиозные темы, – кисло возражал Павел Петрович, – а вы с Веселовскими всякие гоголевские вольности на сцене вытворяете, хоть ты сам-то, Филарет, не лицедействуешь, а только тихохонько на скрипке им подыгрываешь, но и для семьи твоей не дело это! Накажет за это Бог!

И вчера невесту, конечно, играла сестра Вера, а Юлии, которую нарядили в старое бабушкино платье, повязав на голову кухаркин платок, скрепив по-мещански его концы надо лбом, досталась, как всегда, противная роль – хитрой свахи…

Юлия бродила недалеко от села, неотвязно думая об отце и учительнице Кушниковой. Вдруг точно ветром принесло неуверенную мысль, которая забалансировала на проволоке горизонта, на границе полусферы сознания и колышущейся степи, ставшей неожиданно сине-прозрачной: а ведь учительница Кушникова – сама жертва. Жертва вечерняя! И сквозь степь стало просвечивать сначала размытое, а потом всё более чёткое, давнее грустное воспоминание: быстрая и глубокая речушка, протянутый над ней старенький мостик, пугающе подрагивающий под детскими ногами. Он дрогнул сильнее – и из рук Юлии, облокотившейся о перила, выпала её старая кукла. Тут же, кружась, полетели вниз детские ладони, неуспевшие любимую куклу подхватить. И одна девочка по имени Юлия осталась стоять на нервном мостике, вторая же, обхватив куклу, барахталась в ледяной воде. Ватное тело куклы всё тяжелело, и только маленькие руки беспомощно подпрыгивали на злых мелких волнах… И сейчас Юлию снова настигло это странное чувство раздвоения. И тут же беспомощно заколыхались в тёмной воде худые плечи и тонкие запястья, обтянутые нежной тканью блузки от Мюра и Мерелиза…

Степь хмуро сгустила воздух, дурманно пахнула разнотравьем, заволновала ветром траву, отрывая головки сухих цветов, будоражила сухую почву. И воспоминание уже не просвечивало сквозь неё, оно быстро таяло где-то на заднике сцены души, превращаясь всего лишь в мысленный образ.

«Может быть, отец, уезжая из города, тайно надеялся освободиться от этой роковой страсти?» – думала Юлия, используя сама для себя лексику и образность жестоких романсов, которые так эмоционально исполняла в домашних концертах. Даже кухарка Агафья, не понимавшая все слова, и та как-то не выдержала, сказала, покачивая крупной головой: «Хорошо поёшь, чахсы, чахсы!»

«…страсти, уже поймавшей его душу в своё огненное кольцо, сквозь которое безуспешно попытался прорваться, совершив прыжок отчаянья, его разум?»

Разум, точно в классицизме, породившем Правдиных и Добросклоновых, представился Юлии правильным мужчиной, одетым в строгий костюм, и его прыжок через цирковой горящий обруч сразу оказался невозможным: герой и жанр не совпадали!

Стало видно, что приближается сильная гроза: небо вдали уже слепило тяжёлую сине-глиняную тучу, но всё продолжало прибавлять к ней тёмные комья, заполняя ими всё светлое пространство до фиолетовой линии горизонта.

…Но, выходит, именно щуплая учительница всё-таки виновата в том, что из города, перекликающегося по вечерам весёлыми театральными огнями, они перебрались в это пыльное огромное село, которое Юлия ненавидела! Ведь в селе не было ничего интересного, кроме церкви, школы и библиотеки-читальни, которой теперь заведовала Веселовская. Правда, недавно поселился здесь один географ, симпатичный, несколько рассеянный красноярец, высланный из города за публикацию статьи в большевистской газете. Он уже спроектировал свою маленькую метеорологическую станцию.

…И прыжок, и побег не состоялись! Одержимая страстью бестужевка, тут же уволившись из городской женской гимназии, кинулась за отцом Филаретом следом и устроилась преподавать словесность в маленькую школу, открытую в селе два года назад благодаря содействию родного брата матушки Лизаветы – Владимира, кафедрального протоиерея и енисейского благочинного.

Ветер с яростью рванул кусты, неистово завихрил пыль на тянущейся от села дороге, словно издеваясь, заполоскал синюю юбку идущей по дороге женщины: это мать, победив недомогание, поднялась и пошла искать Юлию. На помолодевшем от тревоги бледном её лице брезжил розовый отсвет узкой струи света, только что пролившейся из тяжёлой тучи сквозь крохотное отверстие, уже исчезнувшее под новым комком сине-чёрной глины, причудливо вылепленным сверкающей молнией.

– Ю-ли-и-я!

Своим родным дядей Юлия гордилась: отец Владимир, брат, духовник и кумир матери, был антиподом отца Филарета, тихого и замкнутого священника. Несколько лет назад на миссионерском съезде Красноярской епархии председательствующий на нём молодой протоиерей выступил с таким ярким обличением насильственного крещения хакасов и изъятия у шаманов атрибутов камлания, в особенности бубнов, что отблески его речи до сих пор посверкивали в словесной воде местных газет.

Уже прослывший Минусинским и Красноярским златоустом, он казался Юлии факелом, громокипящим кубком веры, магнитом, собирающим вокруг себя полукружья людской толпы. Эрудит, знавший несколько языков, он всегда оказывался в эпицентре общественной жизни, волнами откатывающейся от него, когда в соборе на воскресной проповеди начинал звучать его красивый голос. Отец же был скромен до застенчивости, предпочитая участвовать в жизни епархии только как приходской священник – и не более. Мать отца, бабушка Марианна Егоровна, как-то показала Юлии старинную семейную икону.

– Там-то вот все росписи родословные на обратной стороне изложены, однако за долгие годы поистёрлись так, что не разобрать, пращур был аж из самой лавры, учителем потом служил в Тобольской духовной школе, был и певчим в архиерейском хоре, после послушником стал в Долматовском монастыре, но монашеский постриг не принял – женился, любовь земная, то есть оказалась сильнее! – Встав с кресла, бабушка глядела на внучку снизу вверх, поскольку росту-то была крохотного и всё посмеивалась порой, что на неё материалу Бог пожалел. – И то ли сын его, то ли внук уже в семинарии получил новую фамилию – Силин, это не от силы физической, они и здоровья были все слабого, не то что твой прадед по матери Лев Максимович, тот и в девяносто здоров, как бык, и ростом великан… – Она помолчала, осуждающе причмокнув.

Вся родня невестки не вызывала у крохотной Марианны Егоровны никакой симпатии.

– А от чего «Силины» – раз не от «силы»?

– От воинства Христова. – Бабушка вздохнула. – И почти все они подвизались на миссионерской стезе. Такой вот духовный род! И, как один, от природы голосисты, видно, в того первого певчего… Но уж который век по церквам да соборам… куда ж священник без пения?..

– Ну, ещё расскажи что-нибудь, бабонька, – просила Юлия, обнимая за мягкие плечи и снова усаживая старушку в кресло, – ну, пожалуйста, а?

– И протопопами они были, и псаломщиками, а то и простыми парамонарями у отцов своих, священников, подвизались, женились обычно на поповнах, детей много – где им всем священнические места сыщешь? Денег вот только не нажили, все бессребреники, кроме Павла Петровича, у того и приход богатый, и несут ему казаки не жалея, к тому же он ведь духовник одного из миллионщиков Кузнецовых… От этого безденежья вечного рано служить начинали, порой только училище пройдут – и в церковь, и отец твой такой же, совестливые больно и купеческой жилки нет. – Бабушка Марианна Егоровна покачала головой. – А был, однако, в роду и один епископ, то есть архиерей, академию он окончил в Петербурге, сестру его замуж за священника Баркова отдали, мать-то её в Институте благородных девиц училась, по бедности, видно, за диакона вышла, так ведь и я, ведь все мои деды да прадеды по отцу – канцелярские чиновники, а архиерей-то был как его…

– Выходит, бабонька, ты священников не любишь? А отчего тогда всё по святым местам ездишь?

– Сейчас, сейчас вспомню. – Бабушка Марианна Егоровна точно не услышала. – Э нет, забыла, это брат твоей, Юлия, прабабушки. Его рисованный, кем не знаю, правда, портрет даже где-то у нас хранился, может, каким причетником или монахом, да вот затерялся, куда делся, ума не приложу. А на том портрете сам-то он, говорили, был ростом высок и наружностью хорош, а на портрете отчего-то нос у него больно широ-о-ок…

У Юлии, тут же вспомнившей о хозяине своего лица, потемнело на душе – точно тень степного ястреба закрывала её…

Другую бабушку Юлии, Александру Львовну, высокую, сухопарую женщину, Марианна Егоровна сильно не жаловала, вполне серьёзно считая, что мать её невестки – сущая ведьма.

– Да нет же, бабонька, ерунда всё это, – возражала Юлия.

– Э-э, дорогая моя, тебе-то откуда знать?! – Сердилась Марианна Егоровна. – И недаром мебель-то в их доме сама двигается! И всё старуха заранее проведает: мы только-только решили к ним поехать, а она уже на стол велит накрывать! И соседи её боятся, говорят – мысли она умеет провидеть, лет ей уже под семьдесят, а глядит сестрой своей дочери, а пошло это у неё от предка-шамана какого-нибудь, ей-богу, ведь в Сибири все народности и все сословия перемешались, здесь бывший граф, а неграмотный, а тут вон сын разбойника с большой дороги, а Сорбонну окончивший!

– Бабушка Александра, наоборот, гордится своим старинным русским родом, они же не сибирские вовсе, это отец её, Лев Максимович, сюда приехал, – опять возражала Юлия, – вот у дедушки, маминого отца, и в самом деле в чертах лица есть что-то азиатское.

– И не приехал он вовсе, а выслали его сюда за то, что в полку набедокурил, в карты играл, всё телеграммы брату своему старшему отправлял: «Проигрался, вышли денег, а то застрелюсь!», тот жалел его и деньги слал да слал, а потом всё ж таки не выдержал, отбил ему: «Стреляйся, ракалия!» Сейчас племянник, сын умершего его брата, дворянином пишется в Якутске и знаться со своим дядькой не желает, ведь то ли совпало, то ли осерчал Лев Максимович, но и правда вскоре с прапорщиком каким-то и со штабс-капитаном что-то такое они учинили, за что его в Сибирь и отправили, а полковника, который хотел всё дело это тёмное замять, ещё и оскорбил смертельно по глупому буйству своего нрава. А племянник его как в Сибирь попал, этого я сказать не могу, небось дурень-дядюшка и наплёл ему в письмах, что здесь золота да алмазов пруд пруди, вот сам тот сюда и попросился… В общем, всю молодость Лев Максимыч кутил, промотал, что его честные родители нажили, Бог его и наказал – всего он в конце концов лишился, пробовал, правда, после уже торговать китайским чаем, в гильдию купеческую записался, даже пароход арендовал и, надо сказать, сильно вдруг разбогател, дома два каменных выстроил, кольца чистого золота полог над его кроватью держали, с прииском ему, дураку, повезло, но натуру ведь не исправишь, снова всё спустил, дома продал, кольца те так в одном и остались – не смогли вытащить, больно крепко их в потолок загнали. Разорившись, стал нищий тюменский мещанин и свидетельство взял на поиски да на разработку золота и платины, но что-то здесь не повезло ему, он в обер-штейгеры попал, там и с твоим дедом познакомился, который был тогда молодой помощник управляющего, и дочь свою Лев Максимович за него выдал, дед-то твой, хоть я не люблю его, Господь меня, надеюсь, простит, но не признать не могу, не в пример своему тестю настоящий самородок, сирота казанская. Ссыльные его русской грамоте научили, а уж местные наречия ему понимать сам Бог велел, ведь бабка его была, точно тебе говорю, минусинская татарка, как-то проговорился он, а может, наоборот, похвастаться захотел, мол, потомок он какого-то Хоран пига, великого хана тумена Хоорай, из которого потом все сагайцы пошли. То-то уж великие… Вот профессор Катанов – тот великий хакас, да, а про этого Хорана кто что знает, может, и вообще выдумал он красивую сказку, чтобы бедную свою родню возвысить?! – Бабушка Марианна опять осуждающе махнула рукой. – Предки его, мол, всё были высокие да светловолосые, такой вот древний народ здесь, в Минусинской котловине, жил, потом уж смешался он с пришлыми, и почернели все волосами, тогда мне так сказал, а теперь давно молчит обо всём этом. Отец-то его из потомственных русских служилых людей, и дети боярские среди них были. Таштып ставили, Бирюсинский станец, Шардатский форпост, и простые конные казаки да пешие, как мужики крестьянствующие… Только многие из простых-то казаков давно переросли в управляющие да в священники выбились, а то и в казанские дворяне попали. – Бабушка опять осуждающе качала головой. – Но, в общем, всё равно, для меня они – казатчина-азиатчина! Не то что Силины. Кроме учителя киевскаго, все как один наши! И в Москве Первопрестольной жили! И мои деды-прадеды Чернышёвы – чиновники, и орловские Чубаровы, – тоже священники из однодворцев, и Барковы, и Покровские, и Ольфинские, эти тоже давно русские, хоть изначально вроде из шляхты, с которыми Силины породнились это по жёнам своим, и другие, кого не вспомнишь, а эти твои… ну, одно слово – казатчина-азиатчина!

– Это уже два слова, бабонька! – Юлия, досадуя на раскрывавшиеся семейные тайны, морщилась, точно от лимона. – И казаков ты не любишь, и Азию!

– А для меня это одно!

Даже талант свата к делопроизводству не прибавлял ему достоинств в глазах гонористой Марианны Егоровны, и материнский отец, платя ей той же неприязненной монетой, за её спиной звал её исключительно старухой Миримьянихой.

– И моей ноги у них век не будет! – Кукольная старушка укоризненно поджимала губы. – Сват, сват да не свят…

– Дедушка очень много знает, – снова пыталась заступиться за материнскую родню Юлия, – он из столицы выписывает книги, какая у него большая библиотека, не перечитаешь всех книг, а журналы ему пересылают даже через Китай.

– А всё от того, что кровь смешанная, скажу я тебе, он и к языкам восточным способный. – Бабушка говорила всё тем же критическим тоном, – Лев Максимович вон над китайским даже кряхтел, чтобы китайским чаем торговать, ну, разве так бойко заговорит, как с татарами твой дед? Ей-богу, толмач! И дядька твой, протоиерей, легко урянхайский выучил, даже по-арабски знает, а уж по-сагайски как говорит – точно на русском. Сам Катанов, наполовину сагаец, наполовину качинец, местным-то наречиям в Казани твоего дядюшку и обучил, чтобы тот в своём приходе понятные инородцам проповеди читал. А к чему им арабский, что Катанову, что дядьке твоему, скажи на милость? Ради миссионерства среди сагайцев, думаешь? Э нет! Это всё их кровь. Ойрат есть ойрат.

– Но сагайцы – не ойраты, а минусинские тюрки, бабонька, – смеялась Юлия, – их Майнагашев описал, мне папа объяснял, что ойраты – это западные монголы, а вот Павел Петрович в Иркутской семинарии учил именно монгольские языки, потому что так полагается.

– Э, милая, азиатчина и есть азиатчина! Тянет их всех к своей праматери Азии, а Европа хоть и привлекает, да всё чужими огнями светит. Ты погляди, как твой дед учительницу Кушникову ненавидит, а она культурная женщина, петербургская курсистка была, мать её – немка из каменец-подольских дворян, и сама она немецкий преподаёт…

– Да не потому он её не любит, бабонька, что она из Петербурга и что наполовину немка!

– А почему бы ещё? – Марианна Егоровна подозрительно прищурилась. – За что хорошую учительницу свёкру не любить-то? Да и ты туда же: Филарет с полгода назад договорился, чтобы она обучала и тебя немецкому, но ты отказалась наотрез. И с чего бы?

– Не буду я у неё уроки брать!

– Не понимаю. – Бабушка Марианна достала очень маленький шёлковый платочек с вышитой буковкой «М» и коснулась им морщинистого кончика носа. – С чего бы?

У бабушки всё было крохотное: жила она то у старшего сына, то у них и всегда привозила с собой крохотный самоварчик, крохотный чайничек, такие же очень изящные чашечки, точно для кукол. И сама, когда сидела в большом старом кресле, казалась совсем игрушечной старушкой, ноги её не доставали до пола и порой она ими по-детски покачивала…

– Из-за учительницы Кушниковой мама мучается, – всё-таки решилась сказать Юлия, – я однажды разговор их случайно услышала. Учительница просила отдать ей отца!

– Филарета?

– Да.

– И что мать твоя? – Бабушка не казалась удивлённой и спрашивала вполне ровным тоном.

– Мама сказала, что отдаст.

– Это что делается-то! – Голос забугрился, пошёл волнами. – Он же не вещь, ей-богу!

– Не вещь, – повторила Юлия глухо.

– Вот я их отстегаю обеих! Что делается! А Филарет-то мой, ну, агнец!

– Ладно, бабонька. – Юлия уже решила, что напрасно пересказала фрагмент подслушанного разговора, бабушка проговорится, и виноватой окажется она, Юлия, а вовсе не долговязая учительница Кушникова! – Лучше пойдём побродим по степи, и ты мне расскажешь ещё что-нибудь!

– Да уж пойдём, хоть проветрюсь после такого известия! – Сердившаяся, когда её называли по-просторечному Маримьяной, объединяя в одном имени сразу два: «Миримьяна» и «Марианна», крохотная чопорная старушка, всегда носившая строгий серый костюм и покрывавшая голову тёмной бархатной шапочкой-наколкой, очень любила гулять по недалёкой степи и плела и там вязь семейных легенд, паря вместе с внучкой над змеиными сопками, то описывая белокурость и стройный стан своих орловских, разумеется, никогда не виденных ею прапрабабушек, то вплетая в зигзаги воспоминаний какого-то новокрещена, на дочери которого хотел жениться один из прапрадедов-священников… – Отец её, местный князёк, сам-то принявший русское имя, дочери не разрешил окреститься, шаман, видишь, ему местный запретил, да ещё проклятье грозился наслать. А полюбила она попа нашего так сильно, что заболела и умерла с горя, когда ему отказали. И он долго страдал. Красивая, наверное, была, хоть по мне остяки все на одно лицо.

– Они на минусинских татар похожи?

– Нет, на родственников своих, енисейских остяков. – Бабушка, остановившись, наклонялась и внимательно разглядывала землю и траву у своих ног. – Может, оттого-то с той поры и рождается у Силиных в каждом поколении один черноглазый черноволосый младенец, но никогда не выживает, ведь каждый младенец – это любовь… Вот та убитая любовь и отмирает уже два века…

– Так не бывает, бабонька, – возражала Юлия.

– Бывает, милая, всё в жизни бывает!

И снова разрывая нить, запутавшуюся в её памяти, она связывала её новым узлом неведомого прапрадеда, который написал икону, а она замироточила.

– Это в него у нашего Павлика талант к живописи, в него.

Юлия порой путалась в засохших переплетениях родовых стеблей и листьев. Вынутые из старинных страниц памяти, они тут же рассыпались, исчезая земной пылью в степной траве…

– Отец-то мой, канцелярский чиновник Чернышёв, сам попросился в службу в Сибирь. Написал он расписку за малограмотного купца на большую сумму денег, а тот возьми да сбеги от уплаты, нашли его – да под суд, а отца начальник его спрашивает, как тебя наказать за наивную твою доверчивость, может, в Сибирь поедешь служить, там и денег будет побольше, или уволить тебя, да на улицу? Он и поехал чиновником в Тобольск, заступиться за него было некому, знакомств с большими чинами он не вёл, и деревенька его подле Рязани досталась его сестре, так-так вот… Выходит, жизнь отца моего настоящая осталась где-то далеко-далеко, ушла в туман младенческих воспоминаний… забытая шкатулка с засохшими листьями русской берёзы, жизнь-то его… обрубленная ветка…

Бабушка Марианна вздыхала, сбавив шаг, и смотрела на далёкие облака, медленно встававшие над степью.

– И женился он здесь на дочке священника Зверева. Это моя мама, твоя прабабушка, ещё дед которого тоже священник был, видать, в семинарии больно баловался, вот и дали ему такую фамилию в наказание и назидание, а прадед, отец его то есть, матушка моя рассказывала, был вроде из Ельца, однодворец Чубаров, и вот орловскую Духовную семнарию окончил и диаконом стал, а вскоре и рукоположён был в священники. Дед мой, священник Зверев, в Иркутске ещё и Закон Божий преподавал да бурятов русской грамоте учил, как вот наш иерей Павел Петрович детишек минусинских инородцев обучает чтению, письму и Священному Писанию. С декабристом Мозгалевским был дед мой хорошо знаком, тяготел, видать, к ссыльным, ссыльные же – почти все образованные и умные были, это не как Лев Максимович – буян, а которые против царя пошли, за то их и выдворили в Сибирь, отчего Сибири было, надо сказать, большое благо. И детей они учили, и музыкантами становились, да и торговля у них шла хорошо. И дедова-то жена, между прочим, была вдовой умершего здесь ссыльного шляхтича, тоже политического. Это за первое ещё польское восстание, она к нему, как декабристка, в Сибирь, приехала, а он и году с ней не прожил, слабый здоровьем был, хоть от каторжного труда поляков чиновники наши, сметливые да сердобольные, обычно стремились освободить. Напишут, бывало, в бумагах, что ходит в кандалах и работает на руднике, а на самом-то деле возьмут себе в гувернёры. Дед мой его знал, и, когда тот скончался, стал вдове его помогать собираться обратно в Польшу, да у них любовь случилась, так она здесь и осталсь и, чтобы с дедом моим обвенчаться, перешла сразу из католичек в православные…

– Что-то совсем запуталась я, бабонька!

– Это родная твоя прапрабабка.

– То есть твоя бабушка?

– Так. Э-эх. Сибирь-матушка, кто к тебе попал да сразу не выбрался, навечно к тебе прикипает!

– Зато в Сибири не было крепостного права, бабонька, – подавала обиженную реплику Юлия.

Её самолюбие сильно страдало, что её родина – место ссылок и царская колония.

Но реплика, точно пичужка, пролетев мимо бабушки, не коснулась её вовсе.

– А вот Евфимий Силин, – продолжала плести, как Парка, долгую нить рассказа бабушка Марианна, – за которого в двадцать лет я замуж вышла. Пение церковное русское сильно для меня хорошо звучало. Бывало, девочкой ещё встану у храма и слушаю, и у деда своего, священника, была я любимая внучка. Все молитвы, службы, литургии наизусть знала, брату своему Егору Егоровичу завидовала, это когда были детьми, что его в красивый парчовый стихарь оденут и дадут прислуживать костыльным у архиерея. Правда, пошёл он в Чернышёвых – чиновником стал, учился он в гимназии хорошо, науки ему легко давались, на меня же вот счёт, письмо да география, да длинные стихи, которые надо было заучивать, скуку только нагоняли. А сын его сначала в красноярской акцизной компании служил, правда, чинами не выдался, ленив больно, а сейчас вот делопроизводитель в епархиальном училище. Евфимий же, муж мой, твой родной дед, был сначала при отце своём, священнике, псаломщиком, потом диаконом и лишь перед смертью получил в наследство отцовый приход да так и не успел там послужить – лёгкие у них у всех слабые, так и у него…

В очертаниях вдруг быстрее поплывших облаков возникали и таяли парящие ястребы, а степная трава колыхалась от ветра, поднятого ещё копытами далёкой джунгарской конницы.

– В роду-то силинском, – повторяла старая Марианна, словно ящерка – то прячась от взгляда Юлии, то показываясь над сопкой вновь, – а все они светлые, сероглазые… так вот оно как – в каждом-то поколении, Евфимий рассказывал, рождался всегда один черноволосый, черноглазый ребёнок, умиравший во младенчестве, может, и точно, проклятье остяцкий шаман наслал за дочку свою, а может, как раз от того первого черкаса, митрополитом привезённого, может, и в него, хохлы, они часто чёрные да кудрявые, а вообще-то, милая, в каждом русском роду есть иль один ногаец, а то и сагаец. – Марианна Егоровна, сказав в рифму, хитровато улыбалась, точно ей удалось раскрыть чей-то намеренный обман.

– А которые из сибирских казаков – так и вовсе каша-малаша, и наполеоновские французы даже среди них были, что в плен попали, и калмыки местные – мелких мурз потомки, а те казаки, что пришли в Сибирь с Дону, кого только в жёны там себе ни брали, турчанок, знай, наворовали. Сибирь-матушка всех в русских переплавила, и много золотого народа оттого вышло, но и пустой породы немало, которая только дикость да грязь…

Бабушка иногда странно подпрыгивала на сопке, и тут же колыхалась возле её крохотных ног волнистая юбка.

– И фамилия-то нередкая: какой русский род ни копни, одного либо зятя, либо свёкра с фамилией оной найдёшь непременно. Да только силушкой-то своей управлять надо умом да сердцем… – Старушка-ящерка замирала, подняв голову к небу, где теперь неподвижно стояли редкие облака, казавшиеся Юлии размытыми отражениями древних менгиров.

– …Первая-то моя дочка Магда с чёрными кудрями прямо и родилась, да не прожила и месяца. Тогда-то я поклялась: коли родится мальчик, станет он священником, как все Силины и как мой дед Стефан Зверев, а лучше, думала, чтобы стал монахом. В монашестве самая сердцевина православной веры. Молитва монаха мир очищает, оттого я хожу да езжу по святым местам. Вторым родился твой отец, Юля. Имя ему дали по святому Филарету Милостивому. Думала я, монахом станет, в архиереи или даже в епископы шагнёт, ведь ещё и в честь знаменитого московского митрополита, который самому Пушкину стихами ответил… Э-э, всё стирается из памяти с годами, вот и моё имя звучное «Марианна» поистёрлось, как дорогое кашпо. Теперь у меня в доме такое служит лишь местом хранения булавок, ниток да напёрстков, и незаметно превратилась я в бабку Маримьяну! Но ты смотри, терпеть я не могу, когда меня так зовут!

Миниатюрная старушка опять возмущённо подпрыгивала на сопке, и тень её, тянущаяся по сухому ковылю, цепляясь за него и за острые камушки, шуршащие под ногами, становилась всё больше.

А два года назад то же случилось с младшей сестрой Юлии – черноглазой двухмесячной Наденькой. Младшие сёстры тогда плакали оттого, что у них отняли живую куклу, а брат Юлик, от рождения калека, пытаясь найти внезапно исчезнувшую мать, тревожно метался по дому, как маятник, равномерный ритм которого сбит внезапным ударом. Аритмия его шагов вдруг передалась сердцу Юлии – она вырвалась из дома и торопливо пошла к церкви, в которой отпевал младенца сам отец.

Золотистый купол качнулся перед её глазами, как лодка, но был удержан на месте невидимым канатом. Ветер пробежал по сухой листве, сметая её к ногам. Сердце стало стучать ровнее, и Юлии вдруг показалось, что когда-то всё это уже было: угаснувшая двухмесячная девочка, мечущийся по дому хромой брат, исчезнувшая мать… Она будто вспомнила, что точно так же стояла, глядя на золотой лист церковного купола, и почему-то боялась, что он вот-вот будет жёстоко сорван внезапной бурей, и красно-багровое начнёт неистовую бесовскую пляску, яростно вплетая её сумасшедший ритм в минорную желтизну осени.

Отыскали мать поздно вечером у степного костра далеко от села. С древней старухой-сагайкой, безмолвной, точно каменная Хуртуйах тас, сидела она, обратив застывшее лицо к огню, порывами падающему к сухой земле, как плакальщица, и, когда отец и Юлия подошли, не произнесла ни слова. Молчание её длилось ровно год. И никто в семье уже не верил, что душа её сможет вынырнуть из той глубины печали, в которую погрузилась.

Багряными отсветами степного костра мелькала и мелькала в их семье учительница Кушникова.

Все тогда жалели закованную в молчание матушку Лизавету, кроме старой Марианны Егоровны.

– Казачье упрямство, – говорила она, поджимая губы. – То-то горе! Сами еле-еле концы с концами сводят, а о слепом котёнке страдают! Правда, я сама-то едва умом не подвинулась, когда Магду потеряла, черноглазого первенца моего… А Надежда последняя у неё… Ведь годики уже… И как не было у них счастья с Филаретом, так и не будет, а виноват во всём дед твой – азиат. Ведь просил Филарет отдать за себя не младшую, а старшую дочь, Глафиру, которая сначала с родителями жила, а потом вышла замуж за моряка, он на море, правда, только ревматизм ног нажил, а теперь вот вроде прииском управляет. Отказал наотрез! «Нет, – сказал, – бери, младшую!» И что про что? Упёрся, и всё. Филарет ходил-ходил и согласился. А что было делать? Я-то бедная чиновничья вдова, вот он и женился. Небось думал голубь, поближе к Глафире будет. А та уехала вскоре.

Её крохотные ноги утопали в звенящей траве, где могли затаиться ядовитые змеи, но бабушка знала заговор, и Юлия бродила вместе с ней по жёлто-коричневым сопкам, ничего не опасаясь: ни одна змея не смогла проскользнуть сквозь мысленную бабушкину преграду.

– Казачье упрямство, только и всего-то.

Приезжал старый иерей отец Николай, сидел подле молчащей свояченицы, держа её похудевшие пальцы в своей узкой мягкой ладони.

– Ничего, ничего, – говорил он, – всё образуется, обет молчания добрые силы души укрепляет.

Юлия подходила, садилась с ним рядом. Замкнувшаяся мать вызывала у неё тревогу.

– И тихость чувств, и любовь к Богу, и усердие в молитве, – всё это есть у матушки, не оставит её Богородица Заступница… А человек каждый – это прозрачный сосуд, Юлинька. – Седой иерей, как всегда, мягко и как-то застенчиво улыбался.

Улыбки у них с отцом Филаретом были очень схожи. И поглядывал из-под белых бровей на внучатую племянницу, только ещё вступающую на тропу юности, – что в сосуд налито, таково и лицо! Светлая душа у Лизаветы. Блаженны непорочные в пути, ходящие в Законе Господнем.

Юлия сердилась, ощущая и свою душу открытой, словно у батюшки был к её тайнику магический ключ, но сердце её всё равно отзывалось на общение со стариком какой-то светлой радостью.

А бабушка Марианна Егоровна всё качала и качала головой, как китаянка, чьё бледное личико, проступив на дне фарфоровой чашки и подмигнув Юлии, почему-то не радовало её душу, а скорее пугало…

– Казачье упрямство, только и всего!

Заговорила матушка Лизавета на Рождество, катаясь со снежной горки. Простудилась самая младшая из детей – Галюша, она лежала, окутанная красноватым облаком сильнейшего жара, и, когда доктор Иван Викентьевич Паскевич, давний знакомый отца, твёрдо пообещал: «Уж к Пасхе будет точно здорова!», матушка едва слышно прошептала: «Спаси Господи!»

Она и сама родилась утром в Рождество; крестивший её священник, будущий муж двоюродной сестры Филарета Евфимовича, тогда ещё девятилетнего мальчика, статный и седовласый иерей Иероним Покровский, впоследствии протоиерей городского кафедрального собора, усмотрел в дне её рождения указующий перст: или монахиней станет, или женой священника. И каждый раз на Рождество Юлии вспоминалась эта множество раз рассказанная ей и отцом, и бабушкой, и самой матушкой Лизаветой семейная история, потому светлый праздник слился для неё с милым и кротким лицом матери, даже казалось, именно в честь неё звучали радостные рождественские песнопения.

И даже белый рождественский снег, падающий на церковь, осаждая золотистые купола, смешивающийся с их весёлым звоном, становился как бы материнским, точно душа матушки Лизаветы, расширяясь, окутывала и колокольню, а потом, поднимаясь к небу, проступала через облака, снежным покровом обнимая землю. Рождество – это была она, только она…

В августовском Преображении, который в селе называли Яблочным Спасом, Юлии виделось тоже своё, особенное. Она всегда замечала, что старинные иконы при ярком дневном свете, обнажающие рукотворность, удивляющие простотой красок и часто каким-то вроде совсем неправильным расположением частей изображения, при неровном свете свечей таинственно преображаются, окутанные фимиамом, точно оживают, отделяясь от рукотворности, от деревянной доски, на которой воплощены, и, возможно, благодаря намеренной неправильности расположения именно в зеркале души призванной таинственно преобразиться. Лики святых начинают проступать уже не на деревянных досках, а как бы на самом колеблющемся пространстве церкви, пристально глядя прямо в сердце… Это оживание и мистическое преображение икон Юлии как раз и виделось в августовском празднике.

Отец же более всего любил светлые пасхальные службы, к которым загодя готовился, радуясь, если дети помогали ему.

– Пасха наполняет душу надеждой, – как-то сказал он, – и сама душа становится светом и звоном…

Перед Пасхой дети старательно украшали церковь, порог которой верующий должен переступать с трепетом, казался Юлии просто продолжением её собственного дома. Но всё же она знала, в отличие от домашних предметов, каждая вещь даже в сельском храме, будь то круглый дискос или серебряный старинный потир, покровцы, чаша для освящения воды с тремя свечами, дымящееся кадило – были не просто необходимой для проведения службы знакомой утварью, но и некими навечно застывшими в янтаре времени ключами к той мистерии Таинств, которая пробуждённая верой вновь оживала на цветном экране янтарной тени каждого привычного церковного предмета.

– Дискос круглый, а круг – это непрерывное движение жизни, сама вечность, потому дискос и есть символ Церкви Христовой, – отец точно снимал с предмета его бытовую оболочку, пропылённую от долгого и частого употребления, помогая высветиться той его сути, которая и обладала протяжённостью сквозь время. Напоминает он и о Тайной Вечери. А вот потир – это святая чаша, которую дал Иисус на Тайной Вечере своим ученикам.

Православная символика была красива, пугали Юлию только «кровь и тело Христово» – ей совсем не хотелось причащаться таких странных даров.

Из всех церковных предметов сильнее всего её восхищало старое, ещё дедово, кадило, двойной серебряный сосуд на цепочке для воскурения благовонного дыма – каждения.

Отец порой разрешал ей зажигать древесные угли, на которых сгорали кусочки ладана, распространявшие таинственно преображающий мир церкви благоуханный дым, чуть похожий на запах степного чабреца.

Даже цвет одежды, в которой совершалось богослужение, имел свою символику: белое облачение начала пасхальной службы означало Божественный Свет воскресшего Христа, а красный цвет пасхальной литургии – победу и торжество жизни.

– Зачем нужна такая старинная одежда? – как-то спросила Юлия отца.

Она стеснялась его будничной чёрной рясы, а праздничный парчовый стихарь воспринимала как театральный костюм – в похожих расхаживали по сцене оперные бояре.

Отец стал долго и грустно объяснять, что священник не волен в выборе своей одежды, потому что служит не себе, не жене, не детям своим, но Богу. Даже крестьянин, переехав в город, может надеть городской костюм, и купец сменить сапоги на ботинки, хоть костюм у каждого слоя общества свой, однако переход от одного яруса к другому открыт, пусть и требует умственного усилия. Но крой костюма или фасон женских шляпок меняется, всё в мире подвержено изменению и распаду, оттого-то церковный ритуал должен быть неизменным. Священник служит вечности, которая есть мир Горний, и покрой одежды его тоже не меняется веками, она ведь и отделяет его от суеты сует, от жизни бренной, показывая, что мир Божественного не подвластен смерти…

– Наверное, так жить тяжело?

Отец не ответил.

Юлию поражало, что мать внешне очень приветливо принимает у них в доме учительницу Кушникову. Та приходила к воскресному обеду, приносила всем большой пирог с яблоками или ягодой, испечённый хозяйкой-хакаской, у которой Кушникова квартировала, а для отца столичный журнал или какую-нибудь книгу.

Обычно матушка Лизавета сажала за общий стол и кухарку Агафью, к чему Кушникова относилась вполне терпимо и всегда вежливо благодарила её за вкусно приготовленную пищу.

Однажды она даже вступилась за Агафью, когда гостившая в доме сына бабушка Марианна отказалась обедать, сказав обидное: «Я с рабой за стол не сяду!»

– Вы, извините, настоящая ретроградка! – щёки учительницы Кушниковой заалели, глаза сверкнули. – Вы оскорбляете человеческое достоинство своим архаичным к человеку отношением!

Отец сутуло встал из-за стола, извинился перед Агафьей, относившейся к батюшке с любовной преданностью, обратно пропорциональной её ненависти к его матери, и, не спросясь у жены, ушёл с Кушниковой.

– А ты что смотришь, соломенная вдова? – возмутилась тогда Марианна Егоровна. – Какая-то нищая курсистка ведёт себя в твоём доме как хозяйка и твою свекровь ещё имеет право отчитывать, а ты сидишь дура дурой!

– Я монашествую, – тихо сказала мать, – брат мой Володя отказался от половой жизни, приняв на себя подвиг девства, и я за ним следую. Он – великий человек!

– То ты год молчальницей была, – совсем вознегодавала Марианна Егоровна, – а теперь ещё из семейной постели скит делаешь!

Юлия чувствовала, что и отец понимает: непроницаемый для мирской жизни купол веры над его женой воздвиг её родной брат – фанатичный кафедральный протоиерей. Он окончил семинарию и прослушал вольнослушателем курс в Казанском университете и, мечтая с юности о журналистике, уже будучи священником, публиковал в газетах и журналах свои статьи, скрываясь за псевдонимом. Знаток древней истории Минусы, попробовал он себя и в писательстве, издав повесть «Абыс».

Сильнейшее устремление к просвещению Сибири притягивало его к лучшим людям края: он дружил с учёным-геологом Шнейдером, родственник которого Шепетковкий был когда-то красноярским головой. Для крестьянина-философа Бондарева, состоявшего в переписке с Львом Толстым, делал, будучи ещё двадцатилетним, переводы с французского, часто встречался и с талантливым этнографом Степаном Майнагашевым, с которым был знаком ещё по Красноярской духовной семинарии.

– Дурной пример заразителен! – вдруг, перестав негодовать, фыркнула старушка.

Юлия не поняла – то ли это смех, которому она не дала выплеснуться, то ли возмущённое «фу».

– Братец твой явно в архиереи метит, при живой жене монашествует, точно вдовец, а это грех, грех, она, бедная, всё это терпит! Для высокого церковного чину и монашеский постриг принять собирается, а ты-то куда?! Только Филарета мучишь! Жить надо по-человечески, а хочешь быть монахиней, ступай в монастырь!

Отец довольно часто уходил побродить с учительницей Кушниковой в степь, проходя сквозь ряды любопытствующих деревенских окон, точно сквозь строй, с застывшей мукой на лице. И Юлия, даже в отдалении от отца, чувствовала, что, выйдя из села на просёлочную дорогу, он сперва ощутит радость окончания пытки, а потом долго ещё будет возвращать себе священнический образ, поскольку, не сделай он так, сомнение в собственной чистоте недобрыми взглядами напластовавшееся на его сутулую спину, пригнёт к земле и его душу.

Юлия догадывалась и о том, что отец гуляет с учительницей Кушниковой только по открытому пространству степи, не уклоняясь ни на шаг в сторону леса намеренно, чтобы не дать древесной шепчущей тьме окружить его сознание и пробудить силу древних инстинктов, подтолкнув их к прорыву, как Адама и Еву к злополучному яблоку. Прозрачность пространства охраняла его почти столь же сильно, что и молитва. После такой прогулки отчаявшаяся пробиться через его нравственный самозапрет учительница обычно не появлялась в их доме неделю, чтобы опять, с пирогом в руках, а порой и с полусухим букетиком степных цветов явиться к воскресному обеду.

В один из таких дней она познакомилась с приехавшим из Петербурга Павликом. Уже окончивший курс живописных наук и ставший молодым мужчиной Павлик, однако, не утратил наивной голубоглазости и розовощёкости. Такими же безмятежно-светлыми были все его пейзажи.

– Подарите! – задержав в артритных пальцах его зелёный луг, попросила учительница Кушникова. – У вас, Павел, однако, талант!

Розовощёкость рассыпалась на неровные красные пятна в контраст к внезапной сильнейшей бледности отца. Если бы Юлия оказалась сейчас на его месте, она бы вскочила, взяла скрипку и доказала безбровой кокетке, что талант есть не только у приехавшего Павлика! Но ревность сковала отца: он ещё больше сгорбился, опустив глаза, чтобы не видеть оживлённого лица учительницы.

В дневнике сознания появилась новая запись: все чувства, которые испытывают люди, в сущности, одинаковы, набор их постоянен и соединённые этими одинаковыми чувствами, точно каналами, по которым потоки чувств перетекают от одного человека к другому, люди похожи на лес, корни которого, питаясь едиными соками, намертво переплелись. Или на систему ирригационных каналов, сохранившихся в Минусинский котловине и насчитывающих три тысячи лет. Но оттого так опасна взбудораженная толпа: чувство разрушения, несущееся по каналам единой системы, накопив колоссальную мощь, прорывает заграждения и вырывается страшным потоком, сметающим всё на своём пути!

Юлия была так горда своей «теорией чувств», что не удержалась и поделилась ею с дядей Володей.

– Но если это чувство – любовь к Богу? – спросил он. – Рассказывают, что во время проповедей Иоанна Кронштадтского иногда под куполом собора точно огонёк загорается, один, потом второй, третий – и внезапно вспыхивает гирляндой единая цепь, объединяющая всех молящихся в соборе!

– Может, и Святой огонь в Иерусалиме возникает так? Явление электричества, которое источником имеет человеческий магнетизм?! С другой стороны, существует ли такой магнетизм…

– Господи, спаси и помилуй, это не девочка, а какое-то горе от ума! – услышав конец их беседы, воскликнула встревоженная мать. – Все мои дочери как дочери, но Юлия!

Дядя Володя тут же вступился за племянницу, но как-то обидно для неё, подчеркнув её юный возраст и «будоражащие инстинкты».

– И огоньки эти, – пробормотала Юлия, – только отсветы свечей, вот и всё!

– Все мы отсветы свечей, вот и всё, – эхом отозвалась матушка Лизавета.

«Нет, ни с кем нельзя делиться, – вечером думала Юлия, чуть не плача. – Тютчев прав: молчи, скрывайся и таи».

По далёким волнам степных курганов гулял ветер, донося до села горьковато-сладкий запах разнотравья: ковыля, чабреца, полыни, пырея, типчака, овсеца, лапчатки, мяты, – запах, настолько любимый Юлией, что, втянув его в себя каждой порой кожи, она могла ощутить себя счастливой, несмотря на любые огорчения. И сейчас, когда запах трав проник в комнату через открытое окно, Юлия села на постели, потому что её озарило: у неё есть друг, с которым она всегда может поделиться и он не предаст её, не посмеётся над ней и не выкажет взрослой снисходительности, это – степь…

Назавтра она продолжила свои записи, начав пользоваться не только страницами души, но и клетчатыми листами тетрадки, уже зная, что теперь никто о них не узнает.

«Но одно и то же чувство, – писала она, – вызывает у каждого человека своё действие, по-разному влияя на разных людей: например, для кого-то ревность – двигатель жизни, для кого-то – паралич воли. И потому, если мы примем чувство за основное человеческое свойство, мы обнаружим, что человека (и людей вообще) нет! – есть только волны чувств».

…Волны реки, волны степной травы…

В отличие от семей казаков, крестьяне-ссыльнопоселенцы, немногочисленные старожильческие жёны и их дети, многие из которых имели уже явственные остяцкие или монгольские черты, – весь этот сельский, пришлый в Сибирь люд, часто совсем не по-доброму относился к красивому священнику, из окон чьего дома порой доносились звуки скрипки или романсы, и с неохотой посещавший церковь во все иные православные праздники. Пасху тоже любили: красить яйца, светить потом их цветные скорлупки, скрывающие жёлтую сердцевину – символ постоянного возрождения, о чём, разумеется, они и думать не думали, светить и только что вынутые из печей толстые куличи, которые они закутывали белыми платками, чтобы в них сохранялся остаток тепла. Было народу весело.

Церковный двор в канун Пасхи становился полон, и Юлия видела, что отец Филарет, сутуловато подходя то к одной сельчанке, то к другой, как-то остро и радостно ощущает эти минуты служения, своё посредничество между двумя мирами – Горним и будничным, бренным.

Пасхальная литургия казалась Юлии волшебной. Небольшой церковный хор, в котором на Пасху пела и матушка Лизавета, и сестра Вера, и приезжавшая на Пасху подруга Муся Богоявленская, и сама Юлия, звучал чисто и красиво. А Юлии к тому же иногда дозволялось и дирижировать: в епархиальном училище давались азы музыкальной грамоты. Братья прислуживали, выполняя мелкие поручения отца и старого, но ещё очень видного черноволосого диакона Никодима Пузыревского, относившегося тоже к потомственным клирикам.

Юлии больше всего нравились дрожащие в руках прихожан огоньки, полуночный ход вокруг белой каменной церкви и взволнованный возглас отца: «Христос Воскресе!» Первым этому радостному известию откликался старый пономарь, красноносый семидесятипятилетний крестьянин Трифон, потом диакон Пузыревский, и вслед за ним толпа подхватывала: «Воистину!»

Колокола звучали ясно, высоко, точно не на колокольне, а в самом небе.

На следующее утро ставили столы с едой, приходили Веселовские, обязательно заезжал к вечеру Павел Петрович, празднично парчово-атласный, и маленький хромой Юлик трогая красивую ткань, конец которой спускался к полу, с надеждой спрашивал:

– А на Юлика наденут?

– Отойди от деда Павлина, – приказывала кукольная Марианна Егоровна, – не трожь ризу!

– Не отойду-уу-у! – упирался он.

– Казачье упрямство! – сердилась старушка, тут же угощая подбежавших к ней младших девочек горячими пряниками. Она уже улыбалась и Юлику и, крестясь на икону, сама шла пробовать испечённый Агафьей сладкий пирог.

Порой через сны Юлии прокатывались какие-то массивные жёлтые колёса; катились они вниз, с горы и тонули в извилистой бурной реке, из бурлящих волн которой начинал вдруг проступать чёрный крест. Юлия рассказала как-то сон бабушке Маримьяне, давно мысленно отделив бабушку Марианну, порой с гордостью вспоминающую каких-то мифических орловских прапрабабушек и гонористую бабушку – вдову польского повстанца, от старой Маримьяны, путешествующей, по-монашески повязав голову чёрным платком, по русским святым местам и умевшей растолковывать любые сны. Конечно, и на сей раз бабушка быстро и многословно объяснила: жизнь, мол, девяностотрёхлетнего Льва Максимыча вот-вот закатится, а следом за ним и жизнь разбогатевшего его зятя – но не своей смертью кто-то из них умрёт…

Она припомнила старого попа Копосова, которому снилось, как загорелись окна в его доме, а вскоре он заболел чахоткой, хорошо, сын у него такой умный да смирный, взял сразу отцовый приход, тем и жизнь старику продлил, не дал ему утруждать себя службой и угаснуть раньше времени, они вот с Филаретом чем-то похожи: оба тихие да честные… Припомнила и другого знакомого силинской семьи – иерея из казаков Байкалова, о котором, уже совсем вроде и не кстати, рассказала целую историю, неожиданно завершившуюся тоже сном:

– И приснилось ему как-то, что приход его водой залит, он эту воду всё норовит как-то собрать, а она сквозь его пальцы течёт, и вдруг – раз! – и вместо воды цветы, кругом цветы! Это вот к чему было: прихожане его, качинцы, ну никак не хотели креститься, а он всё норовил их собрать вместе, нет, то кочуют, то ещё чего, совсем он было отчаялся, да вдруг как-то на Пасху приходит в церковь, а двор церковный – негде шагу ступить. Пришли все качинцы, приписанные к его приходу и сами попросили окрестить их! И кухарка твоей бабушки Александры у него же тогда окрестилась.

Юлия обеих бабушек равно любила, хотя к Александре Львовне чувствовала почему-то большее уважение: была в характере материнской матери какая-то однонаправленная молчаливая стойкость, хотя взгляд её, всегда устремлённый куда-то за пределы каждодневной озабоченности, казался нездешним. Юлия бы, наверное, почти не удивилась, узнав, что вести ей приносит скачущий по горным отлогам призрак древнего всадника, не того ли, о котором, переведя узкий взгляд с портрета Иоанна Кронштадтского в окно, в сторону Саян, где вилась и туманилась граница, говорил дед Иван Иванович задумчиво: «В самой Библии сказано, победит жёлтый конь», – весьма произвольно толкуя «Откровения Иоанна Богослова». И, едва дед произносил эти странные слова, на вершины сине-жёлтых гор наплывала облачная монгольская конница.

– Казачье упрямство, только и всего! – Маленькая старушка, заклинательница змей, всё качала и качала головой, как китаянка на дне чашки – и чёрная наколка под взглядом наклонившейся за сухим цветком Юлии взлетала выше парящей степной птицы, а потом снова опускалась, чтобы, в такт мелким шажкам покачиваясь на тёмно-русых волосах, чуть серебрящихся под стальным степным солнцем, наконец совсем раствориться в потоке света.

Почему-то всё чаще Юлию охватывали то ли тревога с оттенком уныния, то ли уныние, но какое-то тревожное. Чем старше она становилась, тем меньше (она вдруг как-то отчётливо это осознала) ей хотелось быть дочерью священника.

Юлия стеснялась отцовской рясы и ненавидела хватающихся за её подол грязными пальцами нищих, всегда возникавших у церковных ворот в дни двунадесятых праздников. Ещё ей было мучительно жалко маму – матушку Лизавету, которая с кроткой и какой-то жалкой улыбкой принимала подношения прихожан за требы, кем-то приносимые с благодарным теплом, но кем и с почти нескрываемым раздражением.

Вот служил бы папа врачом, как его знакомый доктор Паскевич, теперь зачастивший к ним, а раньше приезжавший редко, раза три или четыре в год, и всегда первым делом внимательно осматривавший и прослушивавший всех детей и взрослых, даже кухарку Агафью, и только после того садившийся за стол пить чай. Доктор так хорошо пел вместе со старшей сестрой Верой русские романсы, что подпевать им начинала вся семья, и, чтобы послушать ладное пение, останавливались возле раскрытых окон поповского дома случайные прохожие. А как выразительно декламировал доктор стихи любимого им Фета!

Узнав, что Вера выходит замуж за племянника хакасского бая, русского по матери, даже образование получившего в Петербурге, Иван Викентьевич с грустью признался, что опоздал – оказывается, он мечтал на Вере жениться, хоть был и старше её на восемнадцать лет.

– Ну, ничего, – добавил доктор с лёгкой улыбкой, – уже подрастает Лулочка (так он звал Юлию), – я и её люблю, правда, пока больше по-отцовски.

А жених Верочки, ничего не скажешь, красив!

– Чудесный человек доктор Паскевич, – часто говорила матушка Лизавета, – вот ему бы в священники.

– Так он матерьялист, – возражала бабушка Марианна Егоровна, – а значит, неверующий!

Отец доктора был потомственным дворянином и штаб-лекарем, служившим в Иркутске. Лет десять назад познакомил отца Филарета с Паскевичем дядюшка Павел Петрович, который, учась в Иркутской семинарии, лечился у него, тогда практикующего студента, от воспаления лёгких. Юлии Иван Викентьевич очень нравился, и её, конечно, задело, что, оказывается, тот стал так часто у них бывать из-за своего серьёзного увлечения сестрой Верой. Правда, он уже не так молод… Но почему Юлии всё-таки не выйти за него? Ведь, в конце концов, сестру он забудет! Стать женой врача разве плохо? Но лучше бы вообще родиться не в Сибири и жить, ведать не ведая, что существует где-то далёкие дикие горы, пугающие детей менгиры и невообразимые морозы!

Орловских прапрабабушек Юлия почему-то не могла ярко представить, может, и оттого, что русская Орловщина не казалась ей столь романтичной, как маленькая гордая Польша. А вот бедную вдову мятежного поляка, бабушку Марианны Егоровны, она видела явственно: такая узколицая, с тёмными локонами вдоль бледных щёк. И что заставило её первого мужа, этого глупого девятнадцатилетнего офицерика, бунтовать? И почему она, овдовев и выйдя вскоре замуж за русского священника, не уехала вместе с ним на Родину, а осталась здесь, на окраине мира?! Юлия мысленно срывала со стены портрет прапрабабки, темнеющий в просвете родовой истории, пересказанной Марианной Егоровной, и топтала, топтала, топтала! Чего им там, в изящной своей стране недоставало?

Бабушка Марианна говорила: свободы им наш царь не давал. Чушь! Дед прав: монархия – это всего лишь порядок, а любой бунт – это просто выплёскивание нерастраченной на полезные дела дурной энергии, та самая, скопившаяся в единой системе человеческих чувств, сила разрушения!

Кружилась бы сейчас Юлия на балах… Она, подобно многим юным девицам, представляла себя в белом платье с бледно-розовым цветком в волосах. А не ходила вместе с матушкой Елизаветой по бедняцким домам, раздавая пасхальные подарки, но встречая не только радостные улыбки детей и взрослых, но порой и недобрые быстрые взгляды. Отец в разговорах с женой объяснял эту странную неприязнь некоторых прихожан просто: не по своей воле попали они в Сибирь, и священник для них – в каком-то смысле та же кабальная власть, которой как бы нужно отдавать дань.

– А для многих хакасов, – прибавлял он, – все мы навсегда не русские, а хазах, то есть казаки-завоеватели, знаешь, как приговаривает хакасская женщина, разлив молоко, а разлить молоко считается у них очень плохой приметой: «Пусть не мне, а казачке!» Редкие из хакасов последовали сердечно за аскизским князцом, который так сильно уверовал в Иисуса Христа, что церковь на свои средства стал строить. А то, что священник и крестит, и венчает, и провожает в последний путь, у сознания неразвитого только зависть пробуждает: мол, почему это он приближён Таинствам, а не я? Чем он лучше – так же пьёт да ест… Такие же портки носит, а порой и победнее!

А отец улыбнулся и прибавил смущённо:

– Матушка, что делать, право, не знаю, нужно бы отдать в починку мои невыразимые, – так отец интимно и полушутя называл свои кальсоны, – а как-то неловко Агафье…

– Я починю, – отозвалась мать.

Порой рассказы бабушки Марианны Егоровны перетекали в сны Юлии, и через несколько дней грань между сном и рассказом совсем стиралась, тогда отцовское будничное служение начинало ей казаться всего лишь театральной игрой в каждодневном спектакле, поставленном по великому, но уже почти забытому и стёршемуся от многократного повторения вечному сюжету, который всё-таки снова оживал, заполнялся красками и звуками, но теперь только в воображении Юлии, дополнявшей тяготевшие к житийному стилю рассказы бабушки романтическими деталями.

…Они плыли по тёмной реке, над которой стояло хмурое небо, сквозь него едва пробивалось северное солнце, кое-где по берегам ещё виднелся чёрный не стаявший снег и замёрзшие остяки в страхе и почтении взирали на светящееся пламя седых волос над головой митрополита Филофея и на невиданное белое облако его рясы, вставшее, как колокол, над подплывающей к берегу лодкой.

Филофей Лещинский, человек одарённый и образованный, был и первым тобольским режиссёром: малороссу пришлось, и, надо сказать, с удовольствием, поучаствовать в поставленных им спектаклях. Но мистерия, срежиссированная фанатичной верой Филофея, мгновенно стёрла из памяти учителя приятные воспоминания об обращённых к нему зрительских лицах. Музыкой в мистерии служил ветер, а декорациями – небо и вода…

Позже на Филофея было покушение – местные князьки и шаманы, защищая своих древних идолов, хотели убить его, но в тот раз потрясённо взирая на митрополита, точно на самого Господа, язычники, как дети, легко отдали своих деревянных божков. И эта сцена – подплывающая к берегу лодка, узкоглазые остяки, светящееся пламя седых волос, поверженные идолы – долгие годы снилась и самому тобольскому учителю-миссионеру, и его внукам, и его правнукам. А прадед Юлии порой видел боковым зрением странное белое облако, которое сопровождало его, пока поднимался он по холму и ветер трепал его чёрную рясу, и растворялось оно всегда возле ворот Покровского собора, где служил он настоятелем…

Что отмирало в каждом поколении Силиных вместе с черноволосыми невинными младенцами? Генная память о тёплой Малороссии или архетипный страх первых остяков, проникнувший по воле старого шамана в сердце окрестившего их Тобольского миссионера, страх того, что они не смогут выжить как народ в связи с приходом на их землю русских и обречены будут исчезнуть?

Юлия часто задумывалась над смыслом, скрытым жизненной суетой от обычного взгляда, всего лишь скользящего тенью по тонкой поверхности событий на разбегающихся плавунцах ощущений. Не умом, а каким-то сердечным невидимым прибором угадывала она символику за пыльным стеклом быта, и воображение её рисовало тайные знаки на полотне ежедневных забот большой священнической семьи, трепещущей, как пламя, на ветру внезапной отцовской страсти к учительнице Кушниковой.

Юлии нравилось искать иной, отличный от обыденного, смысл явления ещё и потому, что он прибавлял к реальности, часто скучной и почти невыносимой, глубину не оформленной в слова интуиции, уводящей за пределы конкретного жизненного опыта и тем как бы расширяющей пространство жизни. Смутно мерцающие, точно золотые россыпи во глубине сибирских руд, скорее угадываемые, чем осознаваемые символы человеческого бытия, которым служил отец, и свою собственную жизнь считавший только символом священнической жертвенности, прибавляли к имеющейся видимой трёхмерности, ещё одно – измерение, существовавшее, как ни странно, даже в шаманской мифологии. Дядя Володя восхищался профессором Казанского университета гением Лобачевским, возможно, именно за то, что его новая геометрия намекала как раз на тайное наличие других смыслов, способных открыться за неожиданным поворотом обычной просёлочной дороги.

Бабушкины семейные истории служили тому же: всё переставало казаться существующим только здесь и сейчас, а приобретало протяжённый сквозь пространство и время глубинный смысл уже родовой символики. Передавала Марианна Егоровна легенды и были мужниного рода увлекательно, часто внося в них мифологическую засюжеченность, а романтические детали уже добавляла её, Юлии, собственная фантазия.

«Видимо, бабушка всё-таки любила мужа, – думала она, – если так хорошо помнит всё, что он рассказывал ей зимними долгими вечерами…»

– А отец-то мой, я тебе говорила, был из потомственных чиновников Чернышёвых, правда, большими чинами они не выдались, но зато где только ни служили: и в Москве белокаменной ещё до Петра Первого… И попов среди них отродясь не бывало…– добавляла вредная крохотная старушка и вздыхала и тут же сухонькой рукой крестилась.

– А наш-то малоросс стал яро помогать Филофею в крещении остяков и вогулов, и в том деле благом так преуспел, что митрополит сообщил о его помощи аж царю Петру Первому и имел от него благосклонное указание: и самого помощника «из черкас», и его потомков определить отсель в духовное сословие. А ещё от митрополита Филофея получил он икону в дар, привезли её из Свенского монастыря. На обратной стороне изложили все родословные росписи, а потом, знаю, Евфимий рассказывал, появилась ещё и приписка, сделанная в 1751 году уже его, малоросса этого первого, внуком: «Дед мой по указу Петра Великого просветил святым крещением северной страны идолопоклоннических народов сот до седми человек, почему в награждение для утверждения православия велено ему старатца детей своих удостаивать в чин священнический».

– Как ты помнишь всё, бабонька?

– А что ж тут такого необыкновенного – это ж тебе не геометрия!

– А я люблю геометрию, – подавала реплику Юлия, улыбаясь чуть насмешливо. Но бабушка Марианна, заметив улыбку, совсем не сердилась.

– Потом на иконе этой про Силиных всё пращур наш написал, – добавляла она. – А вот нищий прорицатель, старик-монах, живущий из милости при митрополичьем доме, предрёк: «Через два века разбросает ветер сей славный род, как яблоки с древа…» Только митрополит-то сам потом постриг принял, стал схимонахом Фёдором, он и утешил: «Была бы вера крепка, из семени новая яблоня взрастёт».

– Это притча, бабонька?

– Нет, быль… Так мне твой дед Евфимий Петрович рассказывал. А князьки остяцкие, между прочим, тогда за дорогой кафтан да за новые сапоги крестились! Свёкор мой Пётр Александрович, он даже с Географическим обществом переписку вёл, сильно инородцев любил, всё их сказки да легенды переписывал, обычаи изучал, языки их понимал. Где-то у нас сохранилась его тетрадка с какими-то языческими значками да перерисованными его же собственною рукою деревянными идолами. Оттого и сыновья его – Павел да Николай – всё в мартьяновский музей древности всяческие ими найденные носят, а Павел Петрович, тот даже и в журнале свои заметки про сагайцев и качинцев публикует.

Бабушка умолкала и замирала в кресле. Только чёрная наколка на её седых волосах чуть подрагивала листом догоревшей бумаги, которая, вот-вот рассыпавшись и вмиг разлетевшись, осядет лёгкими чёрными хлопьями на белом снегу забвения.

Щель, сквозь которую проникала в сердце Юлии какая-то смутная тревога, а порой и уныние, находилась именно в душе отца, к несчастью, ощущающего себя далёким священническому призванию. Сквозящий из щели узкий холодок порой делал странный изгиб, чтобы задеть и её, Юлию.

После первого года горячей веры и вдохновенного служения явилось отцу сомнение, привнесённое в его душу Марианной Егоровной, по воле которой он и выбрал духовное поприще, однако часто ею же и низводимое до обычного заработка ради хлеба насущного, причём заработка невеликого. «Другие-то живут получше, – сокрушалась она, – а ты, Филарет, вечно беден, мышь церковная, ей-богу, и то тебя побогаче будет!»

Отец молчал. Почитая свою мать, он за всю жизнь не сказал ей ни одного резкого слова. Молчал он и когда Юлия читала вслух всей семье бабушкины письма: «…теперь опишу, как я себя чувствовала в Минусинске. Я там была дорогой гостьей у 5 племянников. Жила у Сюты, ходила к Нинке, она хорошо живёт. Ходила к Готе, к Насте и была у Мали и потом у знакомых в 6 домах. Всего в 11 домах была. У Мамонкиных, у Боблишевых, у Бороновских, у Подюнчихи, у Васильевых, где стояла Клаша Смирехина, у Марусиных свёкров раза 3 была… Хорошия люди и все живут, можно сказать, богато. У Егора Алекс. квартира шикарная, а у Ендингера идёт табачная фабрика, вечером считают деньги с Марусей. Ну, я столько денег не видывала в жизни своей, тысячами ворочают… Нина тоже живёт хорошо, муж её в департаменте. Жалованья нынче получают большия, а у Токаревых сын Алексей служит в банке…»

Святость православия Марианна Егоровна находила только в русском монашестве, особо в русском старчестве, которое называла славой Церкви, да ещё в старинных иконах, ради которых и в память о муже совершала нередкие паломничества. По всей епархии шла молва о схимонахе Филарете, настоятеле Знаменской обители, в которой хранилась Абалакская икона Божьей Матери. Марианна Егоровна ездила и туда, а после опять сказала: «Вот, был бы и ты монахом, Филарет… Имя-то дали тебе такое ведь при рождении, а не как этот… Фёдор, кажется… Человек святой… умнейший!»

Побывала она даже в Киево-Печерской лавре, но вот белое духовенство не сильно жаловала и вечно критиковала:

– Это ж тебе не воевать, – говорила она, поджимая тонкие губы, – и не чиновником спину гнуть, как Гаврилкин, исправник ваш, и не с заразой дело иметь, как доктор Паскевич. Правда, хороший иерей – тот же врач, только души, а не тела, но сам-то он перед паствой своей обязан быть вовсе безгрешен, чтобы стать небесным ловцом человеков, а один поп – глуп, другой – как наш Павел Петрович, хоть и сильно умён, но, скажу я тебе как на духу, больно корыстолюбив и славу мирскую любит, да…

– Любой священник – всего лишь инструмент музыкальный для исполнения на нём Божьей воли, – тихо возражал отец Филарет, – просто, если инструмент хорош, звучит он чище, а значит, лучше Божье Слово до людей доносит. Но когда хорошего нет – и на неважном инструменте сыграть можно: чуткое ухо музыку небесную и на нём распознает.

– Что по мне, я бы в священники допускала только самых чистых душою, таких вот, как ты сам и есть! – не соглашалась Марианна Егоровна.

– Не таков я. – Отец грустно смотрел в окно на поднявшуюся пыль: кто-то проскакал мимо на лошади. – Пойду, пора к вечерне.

– Папа усомнился в Христе, – прошептала Юлия, когда за отцом Филаретом закрылась дверь. – И я…

– Типун тебе на язык, глупая! – рассердилась Марианна Егоровна. – Не сомнение это у него, а с Богом самим исповедальный разговор!

Юлия угадывала за словами бабушки, критикующей клириков за любой, пусть самый малый проступок и жалующейся на скудный заработок сына, припрятанный даже ею от самой себя, вечный закон обычного обывательского приспособления, гораздо более живучий и аксиоматичный, чем теорема честного духовного служения в вакууме своего сознательного неверия, над которой мучилась душа отца. И ощущала интуитивно: отец не только и не просто зарабатывает семье на пропитание своим священничеством, но отстоит от обыденности и несёт служение, как крест, намертво прибитый к его измученному сердцу.

Внезапное осознание того, что он вынужден прожить чужую жизнь, уронив свою как не развившуюся в росток почку в глубокие пески памяти, тянущиеся через столетия от его пращуров до неведомых потомков, и заменив свою отдельную жизнь протяжённостью символа, привносило в каждый миг его радости каплю обречённости.

«Источник света утерян», – думала Юлия, приближаясь к своему шестнадцатилетию и с болью наблюдая, как душа не ушедшего из семьи отца теряет свою золотистую пыльцу, но тень источника всё норовит возвратиться к нему, слиться с ним в своём обратном движении – не оттого ли в отце так явственна тоска по другой жизни? И отношение отца к своей жизни как к чему-то почти чужому в своей случайности попадания в эти обстоятельств, которые он вынужден и принимать и терпеть, усиливало обострённое и так у Юлии от рождения ощущение временности всего происходящего, присущее многим добровольным или вынужденным переселенцам, их внукам и правнукам, лишённым необходимого чувства крепких земных корней, правда, порой взамен при сильнейшем душевном усилии получавшим силу корней духовных.

Служить честно, стараясь быть честным во всём и всегда, но не Богу, а вере как таковой, полагая её спасением от озверения и падения человеческой души, великой силой противодействия распаду, той таинственной силой, которую дядя Володя называл «вечным одухотворением всего земного». Не имея возможности даже самой себе объяснить угадываемое понимание, Юлия чувствовала, что постоянным молчаливым самоистязанием отца Филарета была не столько отринутая им любовь к учительнице, сколько это мучительное душевное противоречие. Лишь порой сильнейшее усилие по преодолению собственного сомнения выталкивало его душу из скудного помещения обывательской приспособляемости, из страдальчества несостоявшейся любви в светящееся пространство Литургии. Лицо его тогда на мгновение озарялось, и Юлии казалось, что это свет веры, которая вела его в самом начале священничества. Не оттого ли старшая дочь, Верой и названная, так красива, а Юлия – дитя зародившегося сомнения, исказившего черты лица старшей сестры до получения некрасивости? А может, красота детей объясняется просто: любовью или нелюбовью родителей друг к другу в момент зачатия? И Юлии была случайно приоткрыта дверь в жизнь в тёмную минуту родительского сердечного диссонанса?

И в дневнике появилась ещё одна запись, снабжённая несколькими вопросительным и восклицательным знаками: «Ясно одно: струя когда-то славного духовного рода, вскипев и вспыхнув последним всполохом (этот всполох – папин дядя Николай Петрович), отбрасывает нас, нынешних потомков, как слабую свою тень, если имеющую какую-то силу, то всего лишь силу выживания в человеческом лесу, ведь именно от латинского слова, означающего лес, образована наша фамилия! Так неужели мы рождены не для жизни, а только для выживания?!»

Матушка Лизавета часто смотрела мужу вслед, когда, сняв рясу и надев обычный цивильный костюм и шляпу, уходил он со своей любимой собакой по долгой дороге пограничного села. Жене, наверное, тогда казалось, что муж не вернётся, и она или начинала метаться по дому, точно стряхивая с себя сор опасений, либо же, наоборот, застывала у окна, замороженная сильнейшим страхом. Чего она боялась больше? Обычной нужды, того, что останется с детьми без средств к существованию? Или необходимости выйти из-под прозрачной, но, казалось, несокрушимой сферы? Фанатичная религиозность матери порой даже печалила Юлию. Через веру было сложно пробиться, а так хотелось своей душой прикасаться к материнской душе. Несмотря на восьмерых детей, и отец, скорее всего, ощущал рядом не любовь жены, а лёгкую прохладу идеально гладкой невидимой поверхности и чаще видел не живую улыбку земной женщины, а скользящий по дому светящийся вертикальный туннель, в конце которого в центре сияющей сферы колыхалось и мерцало лицо Небесного Жениха. «В лицо это должны верить, – однажды записал отец Филарет в тетрадке, куда обычно переписывал только ноты, – и я, священник, обязан эту веру стойко утверждать, преображая своим служением лицо в лик. Но для меня самого и лик – всего только Образ, вокруг которого воздвигается театр Церкви, где главная цель каждого действа – упорное направление человеческой души в сторону подражания этому Образу, в сторону построения своего духовного естества по его подобию. Однако в моей собственной душе Образ теряет свою зримость, растворяясь, как колокольный звон в гудящем ветре русско-сибирских пространств, уводящих во внезапную тишину. И сквозь ватную эту тишину начинает пробиваться любимое моё «Свете тихий»… Звучащее пространство, призванное воспевать Образ, в душе моей отделилось от первоцели и само стало Богом».

Юлия, наблюдая за молящимся отцом, так сильно любила его в эти минуты, удивительно красивого и печального, так сильно сочувствовала ему, что могла ощущать его чувства как свои и даже будто и думала его мысли… И много позже была потрясена, открыв эти отцовские записи и найдя его мысли, прочитанные ею, почти девочкой, только не на бумаге, а в его сердце.

– Иссушила отца Филарета напасть, – как-то промолвила кухарка Агафья, кинув выразительный взгляд в сторону учительницы Кушниковой.

Матушка Лизавета вздрогнула от её слов и уронила графинчик с вишнёвой наливкой. Он разбился.

Этой горькой, подсмотренной любви обязана была Юлия и не менее горьким открытием: заглянув в образовавшийся обугленный просвет, она обнаружила за серыми стенами ещё одну стену, такую же серую и долгую, упирающуюся в другую стену, за которой проглядывала перпендикулярно к ней прилаженная ещё одна стена, что заставляло предположить наличие за дырой непрерывного и запутанного лабиринта.

Отчаянье человеческой страсти, способной прожечь в стене отверстие, оказывалось цугцвангом: либо душа человека, станцевав танец страсти, падала подёнкой на дно обыденности и превращалась в личинку, либо, прорвавшись через образовавшийся просвет, начинала свой долгий путь по серому лабиринту, не ведая сколь он долог и куда он ведёт… Так поняла урок учительницы Кушниковой шестнадцатилетняя Юлия, любившая шахматную игру.

Спасительную помощь Ариадны Юлия неосознанно отвергла сразу: кто может протянуть ей конец волшебной нити?

Сёстры? Младшие – очаровательные в своей детской непосредственности, ещё прыгают и резвятся в замкнутом и защищённом мире детства. А старшая вышла замуж…

Братья? Евгений учится в семинарии, но думает только о сцене. У него прекрасный голос; Борис, красивый, высокий, голубоглазый, вслед за братом матери – офицером, собирается стать военным и в следующем году будет поступить в Омский кадетский корпус. Самый маленький брат Юлик – калека. У него от рождения не разгибается чуть согнутая в локте рука и одна ножка много короче другой. Юлик – её второе отражение, потеснившее ангельский облик старшей сестры к самому краю материнского зеркала, отражающего все подводные семейные течения. Однажды по его тусклой поверхности вместо красивого зеленоглазого лица матушки Лизаветы проплыл безбровый облик учительницы Кушниковой. Тогда Юлия вздрогнула и оглянулась: позади стояла мать.

Впрочем, объективность любого лица Юлия тоже неосознанно поставила под сомнение после драматического эпизода, происшедшего с ней и её подругой Антонидой Лизогуб, один из предков которой, украинский полковник, был отброшен в Сибирь на полвека позже гетмана Многогрешного, но по сходному обвинению. Возможно, именно какое-то смутное генетическое воспоминание о Малороссии соединяло Юлию и Лизогуб: где-то на дне их прапамяти кудрявый книжник и усатый вояка, встретившись на июльской дороге, неприязненно оттолкнулись, как разгорячённые металлические шары, чтобы вновь скатиться и стукнуться друг о друга уже в Сибири. И отголосок металлического удара до сих пор звучал и в душе Юлии, и в душе Антониды.

Раненый выжил, но след шаманской стрелы пронизал неровными стёжками постоянной тревоги священнический род, растворивший в русской родовой реке и вольный украинский порыв, и гордый польский бунт, и горькую остяцкую слезу…

Только Юлии порой снилось бескрайнее, угрожающее, молчаливое пространство мрака и слабый огонёк одинокой церкви, пунктирно движущейся навстречу её взгляду, то появляясь, то исчезая за чёрно-белыми холмами. Сжавшись над книгой, Юлия слышала вечерами, как превращается в тоскующую музыку скрипки горькая страсть к одинокой учительнице. Часто вместе с отцом музицировал и его друг, учитель математики Степан Веселовский.

– Вам бы, батюшка, в музыканты надо было пойти, а не в попы, – сказал как-то один из его прихожан, наблюдательный сагаец, ещё прадед которого принял православие, приходясь то ли внуком, то ли правнуком князцу Амзору, на свои средства построившему первую православную церковь в Аскизе.

– На всё воля Божья, – услышав его слова, отозвалась матушка Лизавета, стоявшая неподалёку.

– Ерунда! – Так подумала Юлия. И повторила мысленно трижды: «Ерунда! Ерунда! Ерунда!»

– Яблоки от яблони порой далеко катятся, а порой и гниют…– Сагаец усмехнулся, и Юлии показалось, что он умеет читать мысли.

– Было бы дерево крепко…– опять отозвалась мать.

Лизогуб – красивая, объёмная тёмнобровая девица, собирала открытки с фотографиями актёров и писателей. Она с ума сходила от красавчика Леонида Андреева, который то позировал рядом с писателем Скитальцем, то улыбался рядом с пролетарским культом – Горьким. Вообще Сибирь звучала и гудела отголосками многочисленных ударов, отбросивших в дальний край тысячи таких же шаров судьбы, и Юлия несмотря на какой-то молчаливый семейный запрет на тему отличия их Родины от России, всегда смутно слышала этот гул, который, складываясь в Уральские горы, образовывал границу между миром свободных столиц и колониальным пространством Сибири.

Сочувствуя отцу в его затаённой страсти, просвечивающей сквозь его рясу, как пламя сквозь ладонь, и стремительно выжигающей в его душе чёрное дупло, Юлия, всё-таки, стыдясь самой себя, считала его неправильным священником, особенно по сравнению с добрейшим стариком-иереем отцом Николаем или с дядей Володей, вступавшим с отцом в яростные споры.

С волнением слушая эти споры, затаившись в своей комнате и подсматривая иногда в дверную щель, по рябому мельканию которой можно было угадать, что кто-то из спорящих движется по комнате, пытаясь движением утрамбовать до убедительности свои аргументы, она соглашалась то с одним голосом, то с другим, и они при полузакрытых глазах вдруг обретали цвета, отчего весь спор начинал напоминать горячий цветной танец. В разговоре с отцом, тихая речь которого, оттенков светлой охры, всегда тяготела к кусающему себя самого интеллигентскому сомнению, слова эрудита-протоиерея, опиравшегося то на латинские, то на французские афоризмы, звучали гораздо убедительнее. Его вспыхивающая алыми, синими, зелёными брызгами безупречная логика явно побеждала.

Часто к отцу и дяде присоединялся ещё и ярко-синий голос учителя Веселовского, который гневно осуждал царизм, глушащий все сибирские золотые ростки своим властным корыстолюбием. И тогда по синему бежали ярко-красные переливы.

– Щапов, а затем Потанин и Ядринцев, сравнивая нынешнюю Сибирь с её возможным потенциальным развитием, полагали её положение бедственным! Мастеровые Алтая были закабалены хуже крепостных крестьян, а ведь алтайские заводы были с 1745 года собственностью кабинета!

Сначала работников привозили с Урала, а потом взяли и просто приписали к заводам часть обычных небогатых городских обывателей, которые тут же потеряли все свои сословные преимущества, из свободных людей став почти что каторжанами! Сам посуди, на рудники отправляли работать заводских детей с семи лет! Так относится царизм к человеку!

– Но всё-таки, Степан Степанович, вся остальная Сибирь, то есть огромная территория, фактически никогда не знала крепостного права, – гудел дядя Володя, – приписные крестьяне и каторжане – тёмные пятна российской колонизации, однако вся рабская сеть крепостного права до Сибири не доползла!

– Инородцев казаки покупали и продавали, записывая их себе в работники!

– Э нет, не всё так дурно! Не прав ты, Степан Степанович, такие случаи – единичны, а сейчас инородцы больше прав имеют, чем мы с тобой: через границу передвижение у них свободное без всяких паспортов. Это из уважения к их вековому кочевому образу жизни, рекрутов из них не берут, жёны и дети, их провожая, не рыдают. Это русский солдат – пушечное мясо! Да, конечно, попытки закрепостить своих дворовых, и, между прочим, не только остяков или калмыков, принимались сибирскими первопоселенцами, но безуспешно! Причём и такие случаи всё-таки были редки. Не прижилось в Сибири крепостничество – дух воли его уничтожил на корню. А работники, которых потом держали сибирские зажиточные казаки и обыватели, всегда могли наняться к другому хозяину или начать жить свободно, занимаясь любым ремеслом. Заводы и рудники Алтая – остров государственной кабалы в океане воли…

– Вот-вот, Владимир, – кивал отец Филарет. – Воля – это в Сибири и есть самое ценное, такое же, как богатство её недр. Так и народ здесь говорит: «Царь далеко, а Бог высоко!» Если бы Сибирь вовремя эмансипировалась – давно стала бы второй Америкой.

При делении минусового числа (отцовское неверие) на число правильное (материнская вера) всё равно получается минусовая дробь. Так Юлия оправдывала и своё «неправильное поведение», почему-то упуская из виду, что, не подслушивай она, а выйди к спорящим открыто, выкажи свой интерес, они радостно воспримут это как доказательство общеродовой разумности, проявившейся в дочери и племяннице. Но разве так сильно привлёк бы Юлию спор двух священников и учителя, не будь он как бы запретным?

– Отделять Сибирь нельзя! – возмущался дядя Володя. – Только Сибирью будет сильна впоследствии Россия! Ломоносов был прав!

– Можно дать Сибири почти полную самостоятельность, но в рамках российской государственности, – соглашался отец.

– Ну, так-то правильнее! Полное отделение, как церковный раскол: его следствие – невинные жертвы и трещина единого русского мира, а главное, изгнание лучших, ведь протопоп Аввакум – это алмаз русской духовной культуры! А вообще-то, Степан Степанович, ты во многом прав: царизм совершил ошибку, превращая богатейшую Сибирь в место ссылки: посадишь ветер, пожнёшь бурю! Помяни моё слово, придёт время – перенесут столицу, как Пётр сделал, за Урал! А то, не ровен час, отхватит Сибирь у нас или Америка, вовремя от Англии эмансипировавшаяся, а того проще – многочисленный Китай, который тут же вспомнит Джунгарию и государство кыргызов!

– Австралия вон как быстро развивается, – пыхтел трубкой Веселовский, – а ведь это страна бывших каторжан. Но тебе, Владимир Иванович, дорога в депутаты – ты кого захочешь в чём угодно убедишь! Недаром слывёшь Златоустом. Проповеди твои, знаю, имеют сильнейшее воздействие, люди плачут, многие исцеляются.

– Об отце Владимире идёт молва как о святом, – вдруг светло-голубой луч. Это голос матери.

В пространстве повисла пауза, отделяя предыдущую часть спора от последующей каким-то мгновенным временным провалом – луч сделал полукруг и исчез в нём.

– Культура Сибири – исключительно культура ссыльных, – подал реплику отец Филарет.

– Ну, это ты под влияние моего свояка – пана Галчинского попал! – возмутился горячий протоиерей. – Тебе ли – потомку долгого духовного рода, считать культуру Сибири исключительно ссыльной? Твои же предшественники составляли первые переписи, учили грамоте, переводили Евангелие на местные наречия, вся культура Сибири XVII—XVIII веков, в сущности, была церковной. Митрополит Киприан оставил «Синодик Ермаковым казакам», архиепископ Нектарий «Есиповскую летопись», «Повесть о городах Таре и Тюмени», а театр Филофея Лещинкого, в котором твой прародитель участвовал в качестве певчего? И вертеп, который появился здесь благодаря духовным школам?

– Но мало ли было неграмотных попов?

– А Словцов – историк Сибири, вышедший из духовного звания? Или химик Менделеев?

– Всё это капли в море.

– А культура служилых людей?! Один Ремезов, картограф, историк, архитектор, чего стоит! У нас ямщик, обычный ямщик, мог написать «Сибирский хронограф»! В России же ямщик тогда грамоты не знал! И дворян таких в России было немало! Мало чем отличавшихся от крепостных мужиков по уровню своей образованности. Ты вон классиков перечитай! Только унизительную для культурного человека презрительность к народу и сохранивших! А здесь король не одряхлевший помещик, а сильный и предприимчивый купец. Возьми Сибиряковых, Бутиных или наших Кузнецовых – пообразованнее они многих дворян! Многие потомки шляхты по всей Восточной Сибири только торгуют да стригут! А они финансируют науку, морские исследования и экспедиции, дают деньги на гимназии. А Гадалов, у которого появилось в доме электричество раньше, чем за Уралом! Они попечители всех учебных заведений! Кстати, и мой отец стал попечителем училища в Минусинске.

– И всё ж таки самое мощное культурное влияние здесь исключительно от декабристов и тех же ссыльных поляков, которые учат, лечат, исследуют, а не только, как ты выразился, торгуют да стригут!

– Ты ещё скажи – от шведов. Одно время каждый пятый житель Тобольска был пленный швед, мать моя считает, что и в нас примесь их пленной крови, все мы рослые, крупные, стоит глянуть только на вашего Бориса! Настоящий северный тип наружности. Некоторые из шведов, приняв православие и русские имена, пополнили сибирское военнослужилое сословие, а порой и даже священниками становились.

– Вот ты как раз моё-то мнение и подтверждаешь: культура ссыльных влияла и влияет на Сибирь очень сильно.

– Но…

– Но вечно здесь будут мучиться каторжане, а господствовать всегда будет разбойник, наживаясь на убийстве несчастных бродяг-горбачей или на привычном грабеже!

– Разбойник везде таков.

– В Америке тот же разбойник, истреблявший местное население с гораздо большей жестокостью, чем это было у нас в Сибири, и тот уже окультурился, ощутив патриотическую гордость за свою процветающую страну, а наш ощущает себя на пространстве Сибири как временный хищник, ни за что здесь на отвечающий!

– Нет, – качал головой протоиерей, – посмотри на меня, Филарет, я же есть настоящий новый русский человек, соединивший в себе Европу и Азию, и я говорю тебе – судьба России и Сибири только в единении, но процветание возможно исключительно при освобождении сибирского самосознания от навязанной ему периферийности.

Чеховское «В Москву! В Москву!» – вот, что губит сибирское саморазвитие, принижает сибиряка, унижает его как личность, гнёт к земле его духовные порывы! И не даёт ему ощутить уникальность своей территории – слиянность культур Европы и Азии!

– Нет ничего здесь ценнее воли, – опять повторил отец.

– Что воля, что водка, – вдруг усмехнулся дядя Володя, – так мой отец говорит. Порядок нужен. Только порядок. И если без кнута порядок невозможен – нужен и кнут.

– Ну уж, позвольте! Это как раз крепостническая точка зрения, – возмутился Степан Веселовский.

– В разумных пределах, конечно…

– Нет, Володя, – сказал отец, – не соглашусь я с тобой, и не тебе, организатору обществ трезвости, об этом говорить: только что помянул ты протопопа Аввакума, так вот, самые богатые, самые культурные крестьянские сёла – это сёла староверов, которые сами есть государство в государстве. И когда их, к примеру, начали насильственно приписывать к заводам Алтая, появилась в староверческих сёлах даже водка, которую, между прочим, до XVIII века на Руси вообще не знали! Неволя для истинно русского человека, да и для любого другого, абсолютно губительна, как губительно для народа безверие – всё это и толкает к протесту, к бунту, к разрушению, к гибели. Сибирь только тем и ценна, что здесь всё-таки есть воля. И в этом самая большая загадка Сибири, её противоречие. Попадание в сибирскую вольницу было для тысяч людей принудительным – это была их неволя! Порой к цели ведёт дорога, идущая прямо в противоположном направлении…

– Батюшка Филарет, – войдя, обратилась к нему Агафья, – учительница пожаловали…

– За мной тоже толпятся мироносицы, – иронично отреагировал на сообщение Агафьи дядя Володя. – Прохода от них нет.

«Порой к цели ведёт дорога, идущая прямо в противоположном направлении», – записала Юлия.

С Лизогуб они вместе учились в красноярской гимназии. Преподавательница словесности, худощавая элегантная дама, как-то, войдя в класс, поинтересовалась в присущей ей манере говорить обо всём чуть иронично: «И кто у вас первая ученица? Конечно, Лизогуб?» Юлия под партой сжала пальцы так, что они побелели.

В епархиальном училище, где до этого Юлия обучалась, всегда первой ученицей признавали только её! Но из училища Юлию исключили за поведение. В озорстве ей не было равных! Чтобы не сдавать экзамены, она могла нарисовать на себе синим карандашом синяки, введя в заблуждение рассеянного старичка-доктора и солгав ему, что упала с карусели. А в ученическую форму однажды напихала подушек и вывесила в классе получившееся чучело епархиалки, закричав на всё училище, что повесилась одна из учениц, и вызвав, конечно, страшный переполох.

Ей нравилось сотрясать ровные качели будней, стряхивая с них вместе с пылью и ставшие фальшиво-гладкими обезличенные человеческие чувства. Ведь её любимым поэтом на всю жизнь уже был молодой Владимир Маяковский, переписанные в тетрадь стихи которого дал почитать ей светлокудрявый Павлик.

И всё Юлии сходило с рук: в городе знали её родного дядю – кафедрального протоиерея, знаменитого своими проповедями, своей издательской деятельностью, организацией библиотек, борьбой с пьянством. Он сам писал и публиковал в собственном церковном издательстве брошюры, разъясняющие вред зелёного змия. К тому же Юлия была одной из лучших учениц!

Но как-то раз она вылезла через чердак на крышу жилого корпуса епархиального училища и, обрядившись в белую простыню, устроила при полночном свете полной луны пугающее обывателей завывание. Она жестикулировала на железной сцене, точно дирижёр, и автоматически передвигалась в такт своим диким руладам. Она чувствовала страх и восторг, вдруг мгновенно догадавшись, почему её так влекла поэма Лермонтова «Демон»: «Печальный Демон, дух изгнанья, летал над грешною Землёй…»

Весь город был виден с крыши, и слабое свечение маковок огромного кафедрального собора, точно раненый белый голубь, едва трепыхалось на центральной площади. Казалось, город можно было весь вобрать в ладонь и потом заново просыпать на землю, не задумываясь о былом порядке…

Но вдруг Юлия остановилась: её пронзило воспоминание о матери, которая почему-то заплакала, провожая дочь в город. Зелёные, сверкающие слезами глаза матушки Лизаветы возникли так явственно, словно звёзды ночного неба, приблизившегося к лицу Юлии. В душе задрожала и затуманилась лента Саян, которую было видно в окно дедовского дома…

О странном событии сообщила местная газета, в которую подала сообщение кузина городского головы Красноярска чиновница Куприянова, принявшая фигуру в простыне, двигающуюся по крыше епархиального училища, за привидение. Однако бойкий писака-журналист докопался до истины, и дяде Володе пришлось срочно устроить Юлию в городскую гимназию. Не имея своих детей, он относился к умной, но озорной племяннице как к родной дочери, тут же выделил ей комнату в своём большом красного кирпича доме и прислуживавшую девушку – Стешу, которая была праправнучкой кузнецкого воеводы Синявина, оставившего благодаря своей невенчанной кыргызкой жене целую деревню потомков – Орешково.

Так сибирская ирония легко меняла сословия, порой приписывая бывших столичных дворян к крестьянам-ссыльнопоселенцам, а бывших крестьян, поработавших не только сохой, но и кистенём на Сибирском тракте, наделяя миллионными состояниями, дворянством и петербургскими особняками.

Вместе с дядей Володей жила его жена, добрая, рано постаревшая брюнетка, Екатерина Юрьевна, закончившая, как и учительница Кушникова, Высшие женские бестужевские курсы в Петербурге. Именно напоминанием о Кушниковой она и не нравилась Юлии. В её присутствии нос выступал вперёд, как настырный нувориш, которому приятно восторжествовать над бедняками-соседями из привилегированных сословий.

– Говорю тебе, Филарет, не умеешь ты жить, – всё сердилась на сына бабушка Марианна Егоровна. – Брал бы пример со Знаменского монаха, тёзки своего. Обитель его процветает, паломников туда идёт уйма. Или вон дочь надворного советника Лаврентьева мне поведала, за что твой дядюшка Павел Петрович набедренник получил. Муж-то её, четвёртый сын миллионщика Кузнецова, который художнику Сурикову помог, всё это в Красноярске помнят. Тоже прииск у него, да и театрал такой – спасу нет, а тут с девкой-крестьянкой загулял, прижил там детей, опоили они его каким-нибудь шаманским зельем, ей-богу, до того с ума сдвинулся, что от своей родной дочери стал отказываться: «Не от меня она, супруга моя, дочь надворного советника, потомственного дворянина, мне изменяла». Та в суд подала, в Духовную консисторию. Тянулось дело, тянулось, дочь её признали законной, а он свидетелей аж девять человек нашёл, заплатил им, конечно, да водкой напоил, чтобы они его оговор подтвердили, но суд признал, что жена невинна, дочь его собственная, а кроме прочих свидетельствовал против неверного мужа, что он с крестьянкой-то жил-поживал, наш Павел Петрович. Ведь он был духовник кузнецовский – и не без выгоды для себя свидетельствовал. За награду, ей-ей.

– Он просто честный, вот и всё, – тихо сказал отец, отчего-то грустно глянув на Юлию, – что знал, то и сказал. И духовником-то ему лучше было быть, чем против свидетельствовать. Но правду говорить – долг духовного пастыря.

– В благочинные он метит!

– Быть благочинным тяжело, обязанностей много и постоянные поездки по епархии.

– А я думаю, бабушка права, – подала голос Юлия, – отец Павел мечтал бы в архиереи попасть!

– Прекрати, Юлия, сейчас же! Дядя Павлин служит и живёт по вере!

– Ну, уж ты и закинула его на вершину горы, – усмехнулась Марианна Егоровна. – И не монах же он, забыла, что ли, а семейный.

Юлия знала: отец никогда не кричит и не наказывает детей иначе чем строгим взглядом, от которого становится на душе как-то мучительно, точно скорбно, значит, сейчас он и в самом деле очень рассердился. И поспешила переменить тему:

– Ко мне подруга приедет на каникулы, Антонида Лизогуб, можно?

– Лишний рот. – Бабушка сморщилась, но тут же прибавила: – Однако дружеское расположение важнее, верно? Хоть и имя у неё такое нелепое, точно оглобля.

– Пусть приезжает, – разрешил отец.

Юлии очень хотелось показать Антониде Лизогуб мать, казавшуюся всем силинским детям необыкновенной красавицей. Муся Богоявленская, любимая подруга Юлии, тоже восхищалась Лизаветой Ивановной. Правда, Муся была очень доброй – ей и нос Юлии совсем не казался безобразным. «Обычный, ну, чуть широковатый, – утешала она подругу, – он тебя совсем не портит. Ты вот посмотри на портрет графа Льва Толстого, у него-то нос так нос! «Оттого-то он и с Церковью воевал!» – Юлия сама удивилась такому странному выводу, а Муся расхохоталась. Точно колокольчики зазвенели.

Когда всей семьёй ставили домашние спектакли, режиссировал дядя Володя, а управлял небольшим семейным оркестриком отец, приглашали участвовать в спектаклях и Мусю. Одарённая музыкально, она прекрасно пела – иногда и в церковном хоре городского собора, где как раз служил протоиереем дядя Володя, а иереем Мусин отец.

И Юлия, уже равнодушная к службе, присыпанной семейными бытовыми неурядицами, но по-прежнему любившая православные песнопения, иногда тоже вместе с Мусей пела в городском церковном хоре самое своё любимое – «Жертву вечернюю», оттеняя своим не очень сильным, но приятного мягкого тембра голоском, восхитительное сопрано Муси.

Слух у Юлии был абсолютный, да и артистизмом бог её не обделил, но поскольку в домашних спектаклях, которые раньше были лучшей частью их семейного отдыха, ей обычно доставались роли старух или свах, она, пожалуй, к своему стыду, была даже рада, когда новая затянувшаяся пьеса, в которой главные роли исполняли отец, мать и учительница Кушникова, внезапно положила конец их театрально-музыкальным вечерам. Но подруга Муся об их семейном пении очень тосковала.

В противоречии между материнской красотой и появлением в семье учительницы Кушниковой, заключался для Юлии, как ни странно, тайный намёк на её собственное возможное счастье. Так невротический страх ищет опору в навязчивом действии или почти абсурдном утверждении, противоположном по значению первичному источнику опасения. И Юлия, безумно боясь, что из-за хозяина лица – носа, никто её не полюбит, нашла самоуспокоение в теории противоположности: если мать красива, а отец её не любит, значит, её, Юлию, которая некрасива, муж, наоборот, будет любить обязательно. Это «наоборот» выдвинулось в знаки судьбы, подталкивая к словам и поступкам, всегда всему и вся противоречащим – причём противоречие было первично и неважно, к чему оно относилось.

Недавним подтверждением «наоборотной теории» стала встреча с учительским сыном Алексеем Беспаловым, подарившим Юлии первый в её жизни цветок. Они гуляли вечером по красноярским улицам, и Алёша, перепрыгнув через невысокую ограду центрального сада, сорвал влажную розу и протянул ей. Жаль, но больше они не виделись: он уехал на учёбу в учительский институт. И засохшие лепестки розы как-то высыпались из альбома, в который Юлия переписывала любимые стихи, правда, сентиментальным лепесткам вряд ли соответствующие:

– Талия у мамы 47 сантиметров, рост – высокий, волосы – густые, тёмно-русые, – гордясь, рассказывала Юлия подруге.

Оспинки, портившие лицо матери, красивое, чисто русское лицо, лишь зелёный цвет глаз выдавал примешавшуюся струю азиатской крови, Юлией совсем не замечались. Эти отметины грядущих трагедий резко отпечатаются потом на серой коже времени и свинцовыми ямами разрастутся по долгим дорогам двадцатого века, по которым разбредутся, рассыпятся, распадутся, раскатятся все Силины…

И в трёх крохотных, едва заметных ямках, оставшихся у Юлии на лбу от неприятной детской болезни, старуха-гадалка, пришедшая как-то с табором цыган к ним в село, усмотрит знаки судьбы: «Потеряешь трёх близких своих, есть у тебя дядька знаменитый, он далеко уедет и там вскоре страшную смерть примет, вижу его у чёрной стены, вижу кровь, и жену его те же звери растерзают, слышу страшный их рык, а отца твоего уже не так долог путь, а кто третий – не знаю, только старый вроде, сильно светлый человек, глаза мне слепит, как солнце, не могу лица разглядеть, только вижу, что мученик… в церкви будут его как святого потом славить… Но сама-то будешь жить долго… почти сто лет… – Старуха улыбнётся, и сверкнут её совсем молодые зубы. – Про себя думаешь, что ты несчастливая, а ведь наоборот!»

Табор через час снимется и пойдёт, пыля, вдаль. И в разноцветных лохмотьях будет трепыхаться на ветру это вечное «наоборот»: «…но сама-то ты счастливая…»

И только путаный лабиринт судьбы, который обнаружила Юлия, выглянув в прожжённую страстью дыру, порой будет всё-таки проступать из-под пепла и осколков, на миг зажигая на ушедших под землю стенах огоньки светящейся подземной нитью. Сын епархиального старичка-врача, которого обманывала Юлия, рисуя на теле синяки, станет профессором в мединституте, в котором будет учиться дочь старшей сестры Веры, муж которой хорошо знаком с театралом Кузнецовым, загулявшим с крестьянской девицей, выдаст свою племянницу за внука владелицы гимназии Рачковской, чей предок, тобольский сын боярский, когда-то жил по соседству с учителем-малороссом, вырванным неистовым Филофеем из Киева. Старший сын дяди Валериана и пани Гарчинской встретит уже в Шанхае дочь минусинского Ендингера, про которого писала в письмах бабушка Марианна Егоровна, женится на обедневшей девице, чтобы, овдовев, через несколько лет вернуться в Россию и сгинуть на Соловках, оставив сиротами двух маленьких сыновей, а третья, младшая, сестра Юлии Люба, превратится из хорошенькой глазастой девочки в измученную, очень некрасивую девушку, словно её лицо, закодированное именем, станет зеркалом, которое отразит всю драму смерти родительской любви. Ей придётся скитаться по свету, работать посудомойкой, где вместе с ней станет драить пролетарские тарелки бывшая чиновница Куприянова, та самая, из-за которой Юлии пришлось перейти из епархиального училища в гимназию, а потом Люба будет вынуждена наняться в няньки и наконец, выйдя замуж за Василия Бондаревского, нищего узконосого потомка обедневшей шляхты, уедет жить на Украину и там, возле белой мазанки в саду, среди чёрных корней, закопает она со страху доставшиеся ей семейные фотографии: дядю-протоиерея, дядю – царского офицера, священника-отца и портрет красивой девушки-епархиалки с пушистой косой – Муси Богоявленской… И замкнётся родовой генетический код, закроется навсегда линия киевско-тобольского миссионера, как замок, к которому уже не подобрать ключа.

По вытянувшейся физиономии Лизогуб, заметившей только вмятины на нежных щеках, Юлия вмиг поняла: они видят разное! И чуть не умерла от стыда и жалости к матери. Для неё, Юлии, лицо её матери красиво, для Лизогуб – оно обезображено оспой!

Вбежала в комнату семилетняя сестра Галюша, девочка с фиалковыми глазами, как называл её Иван Викентьевич Паскевич.

– Какая хорошенькая. – Лизогуб улыбнулась лениво и снисходительно.

– У нас в гостях был на прошлой неделе алтайский художник Гуркин, – сказала мама тихо, – он был здесь проездом, сделал набросок Галюшиного портрета, а ведь он пейзажист, портретов почти не пишет…

И Юлия поняла: мама неосознанно пытается спрятать свои уродливые оспины за фиалковую прелесть младшей дочери.

– А совсем младшую, Калю, Калерию, наш друг – доктор Иван Викентьевич – зовёт льняным ангелом…

Матушка Лизавета улыбалась, но в её глазах светились слёзы.

Конечно, Юлия тут же Лизогуб возненавидела! Застрявшие на перекрёстке давних дорог усатый полковник и кудрявый киевский книжник наконец разминулись в истории: взгляд ненависти, брошенный полковником, вернулся к его прапрапраправнучке. Пока Юлия будет учиться в одном классе с Лизогуб, они ещё будут какое-то время видеть другу друга – книжник и полковник, порой оглядываясь и отмечая, что фигура другого становится всё меньше и вот-вот исчезнет совсем, но вскоре две траектории, выплеснув последнюю энергию связи, разбегутся в разные стороны, чтобы уже не встретиться никогда. Лизогуб выйдет замуж за работника датского посольства и уедет из России навсегда.

Страдая за мать, Юлия долго плакала ночью. Но к утру ей стало легче и в дневнике появилась ещё одна запись:

«Проявленное всегда искажено непроявленным: восприятие меняет предмет и явление, потому нельзя сказать, что нечто, к примеру, твоё собственное лицо, объективно существует».

После этого вывода жить стало легче. И Екатерина Юрьевна, жена дяди Володи, стала казаться Юлии вполне добродушной немолодой дамой.

Однажды Юлия сильно огорчила мать. К ним приехал Павел Петрович. Награждённый уже кроме скуфьи, набедренника и серебряной медали обещанным архиереем орденом, он вот-вот должен был получить новое назначение: в кафедральный собор Тобольска. И ему очень хотелось скорее туда отправиться. Ожидание, составлявшее содержание его нынешнего существования, делало его нервным и нетерпимым, направляя душевное напряжение на жестокую борьбу с шаманами. Одно время заведовал он церковно-приходской школой, считаясь, кстати, в епархии одним из лучших учителей Закона Божьего, но дети коренного населения сильно его боялись, хоть и общался он с ними на их языке, а русские ученики – ненавидели: пример Иосифа Волоцкого, полагавшего, что утверждать веру нужно огнём и мечом, вдохновлял отца Павла всю жизнь.

– Вот, Юлия, будешь лгать, – а Юлия, разумеется, порой лгала и, услышав его слова, вздрогнула, – Бог не наградит тебя бессмертием в Раю, а низвергнет в Ад!

– Я не верю в бессмертие. – Юлия, глянула на отца Павла исподлобья.

– Адам и Ева были бессмертны, пока не совершили грехопадение!

– Нет, это неправда! Адам и Ева просто стояли в своём развитии на уровне животных и как животные не ведали, что жизнь конечна!

– Ересь! – Отец Павел сузил глаза, сжал губы.

– Их природное незнание было их бессмертием!

– Ересь! – повторил он.

Но Юлия почувствовала, что край его души, озабоченной материальным и сугубо земным, явно задет и медленно начинает скептически колыхаться в такт словам Юлии. И отец Павел не знает, как избавиться от этого постыдного колыхания.

– Если верить в легенду, – продолжала Юлия упрямо, – надо будет принять, что познание всё от Змия – тогда и науки не должно быть, ведь наука пытается понять, кто мы такие – люди!

Юлия встретилась с дядей Павлом взглядом и поняла – он бессознательно уловил: девчонка догадалась, что ей удалось запустить в душу деда-ортодокса ветерок сомнения. И вознегодовал яростно

– Лизавета! – Отец Павел захрустел костяшками пальцев, гневно глядя на мать Юлии, привычно кутавшуюся в шаль, чтобы спрятаться в невидимом коконе невосприятия. – Даром слова твоя дочь пошла в твоего брата Володимера, минусинского и красноярского златоуста. – Дядя Павел родственнику-протоиерею несколько завидовал. – Но в него же и червоточиной. Разве можно в своей церковной газете публиковать статьи, критикующие помазанника Божьего – царя? Или елеем поливать память смутителя Толстого иудаиста Бондарева! Вы – раскольники! Отступники! И прихожан Володимер прельщает хитроумным внушением, а не верой Христовой! А ты, – дядя повернулся к племяннице и как-то пугающе один глаз, – ты – маленькая ведьма! Я-то помню, как в трёхлетнем бесовском неразумении ты порвала Евангелие! Тьфу на тебя! А ещё крест носишь! Больше в вашем доме моей ноги не будет!

– А крест – это самый тёмный символ христианской истории – ведь на кресте мучился и страдал Христос! – выкрикнула Юлия, едва сдержав внезапно подступившие слёзы.

– Крест не только символ мученичества сына Божьего. – Сердитый старый иерей застыл в дверях. – Но и его воскресения. Смертью смерть поправ, даровал он всем нам веру в бессмертие!

– Так выбрали бы как символ что-то другое, крылья или просто фигурку Иисуса. Вот как буддисты делают…

– Прав Анашевский, прав! Сильнее всего бесы искушают священнических детей! – выдохнул в бессилии отец Павел.

С ректором Красноярской семинарии Анашевским отец Павел был не просто знаком – их объединяли и похожие взгляды на нынешнее состояние православия, и почти братская дружба. И сейчас Павлу Петровичу, видно, самому не понравилось, что дорогое имя сердечного друга и покровителя пришлось сделать аргументом в споре с этой неразумной, своенравной, некрасивой девчонкой! Лицо его оттого сморщилось как-то плаксиво, а когда снова разгладилось, выражение его было уже не родственным, пусть и сердитым, а чужим, далёким. Но, решив всё-таки быть честным до конца, Павел Петрович прибавил:

– Это сказано им в связи с поведением моего младшего – Гавриила, который заявил недавно, что жизнь лишена смысла. И даже ответ митрополита Филарета нашему гению Пушкину ему прочитал.

Юлии захотелось съязвить, но имя митрополита её удержало: так мучительно нежно любила она своего отца.

Как ни странно, вскоре Юлии стало жалко отцовского дядю. Ведь только доброта и мудрость делают старость прекрасной! Вот отец Николай мудр и добр, потому так и красив в своих сединах, а бедный дядя Павел так суетен в своей страсти к наградам и оттого раздражителен и некрасив… «Но разве я сама не такова? Я… Я – много хуже!»

– Как хорошо, что отец Павел к нам долго не едет! – сказала однажды Юлия матери, брезгливо поморщившись. – Он так безобразен внешне и так мерзко хрустит пальцами.

– Что ты, Юлинька. – Мать заволновалась и покраснела. – Отец Павел красивый и очень образованный. Но он как бы похож на дитя. Пальцы для него свои, что погремушки. Ибо душа его младенчески чиста.

– Все младенцы уродливы, а он ещё и зол!

– Что ты, милая, он просто робок, сагайцев вот боится, оттого их самих карой небесной запугивает: когда он только начал служить, в соседнем ему приходе шаман настроил хакасов против русского священника, они убить его задумали – тот чудом спасся!

– Значит, отец Павел не верит, что Бог его охранит!

«Ах, Юличка, Юличка, – шептала матушка Лизавета, склонившись перед иконой, – прости её, Господи, прости…»

Но в дневнике сознания появилось ещё одна запись:

«Нарушение пропорции между материальным и духовным в сторону материального объяснимое, а часто даже необходимое в молодости, искажает черты старости в сторону непривлекательности и даже отталкивания: так непривлекателен был бы гигантский младенец, жадно хватающий мира грудь хрустящими клешнями пальцев».

Юлия начала в тайне от всех пробовать писать стихи. И, подумав, всё-таки переписала из книги послание в стихах митрополита Филарета:

Когда в их доме бывали священнослужители соседних приходов, вести беседы о Боге они предпочитали не с отцом, а с матерью. С дядей Сашей Байкаловым обычно приезжал его сын Серёжа, ровесник Юлии, тихогласный, очень верующий мальчик, временно оставивший семинарию из-за болезни. А за диаконом Копосовым почти всегда увязывался смешливый и не сильно усердный в учении младший сынишка Миша, двумя годами моложе Юлии. Оба мальчика заслушивались её рассказами о брате Орфея – Лине: Лин – Си-лин, динлин рифмовалось в душе. Лина из ревнивой зависти к его искусству пронзил стрелой Аполлон. Ведь было и в отце что-то такое – будто носит он в себе обломок стрелы, может быть, той самой, которой ранил второго в их роду Силина, тоже миссионера, мстительный родственник обрусевшего новокрещена.

Или она удивляла их историями о загадочной Атлантиде, захороненной где-то на дне океана. Мальчики нравились Юлии тем, что ходили за ней, как привязанные, и оба под её влиянием стали интересоваться не только книгами, но и раскиданными по степи менгирами и подбирать любые камни, показавшиеся вдруг «ценными древностями».

Гости у отца были иные: приходила вместе с учителем Веселовским очередные ссыльные, летом забредала на чай семья дачников Шнейдеров, с мужем давно был знаком по делам журналистики дядя Володя, а жена приходилась родственницей начальнице гимназии Рачковской. С их детьми, красивыми светловолосыми мальчиками, дружили младшие сестры. Бывал в гостях у отца сын потомственного вологодского священника, биолог Орлов, вскоре женившийся на одной из новых подруг старшей сестры Веры, милой девушке, приехавшей в Красноярск после окончания Петербургских естественнонаучных курсов Лохвицкой-Скалон. Поступить на эти курсы захотелось и Юлии.

По-прежнему бывал и доктор Паскевич.

А мать плакала и молилась. Для матери вера была той сферой, под которой проходила вся её жизнь, отгородившаяся прозрачной стеной от пугающего земного пространства, где существовал муж, силуэт которого то отчётливо был виден на выпуклой, чуть дрожащей поверхности, то слабо проступал и расплывался в тумане. Может быть, этот замкнутый купол, воздвигнутый над душой матери, её братом, обладавшим гипнотической властью фанатичной веры, и являлся первопричиной появления в их семье учительницы Кушниковой? Ведь матушка Лизавета любила брата так, как порой любят чистые душой прихожанки своего исповедника.

Нет. Юлия со своим же предположением не согласилась. Просто отец женился без любви, бабушка Марианна Егоровна права, вот и всё. И если в первый год брака что-то похожее на любовь у него и возникло – оно тут же и зачахло, как растение без влаги. А мать, наверное, не смогла забыть, что хотел он жениться не на ней, а на её сестре…

В тот вечер к ним приехали Пузыревские, брат диакона Никодима, священник соседнего села отец Иннокентий с хорошенькой, азиатского типа женой, приятельствующей с матушкой Лизаветой, и некрасивая плечистая их дочь, ровесница старшей сестры, Веры. Но направились они не к матери, как это обычно бывало, а в кабинет к отцу.

В прошлую ночь Юлия опять читала любимого своего Гоголя до пяти утра и оттого днём заснула с раскрытой книгой на диване в проходной комнате. Три соединённые фигуры возникли на сверкающем пространстве её сна, как чужеродная опечатка в романе, которую сделал её собственный нос (Юлия во сне знала это совершенно точно!), отделившийся от неё, точно в повести Николая Гоголя, и ставший широкоплечим человеком в кожаной куртке и галифе, заправленных в сапоги. И на краю сна тут же заколыхалось какое-то тяжёлое пламя, возникшее именно от чирканья спички-опечатки. Из подземных пещер рванулся тяжёлый чёрный дым, и мир во сне стал рушиться, как непрочные декорации горящего театра. Небо над церковью стало красным, и каменная глыба огромной тучи медленно покатилась вниз, сминая под собой купола, каменные менгиры, бегущих в ужасе людей… Это он – выросший до гигантских размеров господин Нос столкнул эту губительную страшную глыбу с её вечного небесного пути!

Пунктир тревоги, который век пронизывающий силинский род, настиг наконец Юлию. Она проснулась от непонятного, очень сильного страха.

Пузыревские привезли отцу весть о революции.

В восемнадцать лет Юлия поняла, что мира, в котором она родилась, больше не существует. Шёл 19‑й год. В губернии снова поменялась власть, мгновенно разрушив и сложив очередной узор осколков в кровавом калейдоскопе, выбрасывающем при очередном повороте следующие жертвы, точно пустые гильзы.

Записи следующих двух лет, появившиеся в дневнике её окаменевшей от страха души (писать на бумаге Юлия теперь боялась), совсем не походили на предыдущие:

«Мой дед убит: он играл в вист со старым другом Т. на первом этаже своего дома и получил выстрел в затылок. Вбежавшая в комнату бабушка увидела, что на столе между карт – сердечек и трефовых крестов, лежит дедов вырванный пулей язык. Дед поддерживал атамана Сотникова, выступал против большевиков, был за монархию и порядок».

«Моя первая любовь – Павлик, приехал в Каратуз писать пейзажи, к несчастью, остановился он в доме старика-казака, бывшего казачьего офицера. К ним в дом ворвались красные. Среди каратузских красных и Мозгалевский, Павлик с ним в детстве немного дружил, но в тот день Мозгалевский, он – потомок декабриста, уезжал в Минусинск. Красные зарубили шашками нашего Павлика и деда – хозяина».

«Алёша Беспалов, учительский сын, подаривший мне первую розу, тоже приехал к родителям из Петербурга, он, оказывается, наоборот, стал красным, и его изрубили шашками колчаковские казаки, сначала закопав до половины в землю. Старший брат мамы Борис был схвачен и посажен в тюрьму. Он скрыл своё офицерское прошлое, но всё равно его расстреляли… Другой брат матери – мой дядя Валериан, преподаватель истории, но теперь офицер, принудительно мобилизованный в армию Колчака, пропал без вести, и его жена пани Гарчинская плачет, что она с ним больше никогда не увидится.

Два брата мужа моей старшей сестры Веры отказались идти в армию Колчака – их тут же повесили. Белые вешают всех, кого подозревают в сговоре с большевиками. Красные расстреливают всех, кого считают белыми или сочувствующими белым. Третий их брат, отдавший уже не белым, а красным всё, что имел, бежал в тайгу к атаману Соловьёву. Хакасов и русских, отказывающихся называть местонахождение соловьёвского отряда, безжалостно убивают».

«К учителю Веселовскому прибежала измученная беременная, смертельно напуганная жена благочинного Урянхайкого края протоирея Алексия, она рассказала, что верховный лама Урянхая повешен красными, убито несколько православных священнослужителей. К счастью, миссионер, отец Гавриил, средний дядя отца, вовремя отозван из Тувы красноярским архиепископом и отправлен в Китай. Тувинцы начали убивать русских семьями, не жалея детей».

«А по Хакасии победоносно идёт партизанская армия Щетинкина. Многие приходы разграблены. Убит давний знакомый отца, иерей Каргаполов: палачи вырезали у него на груди красную звезду и задушили его окровавленной орарью. Колокольню в его селе, сорвав все колокола, подожгли. Другая церковь, в которой служил друг отца, священник Копосов, тоже сожжена, сам он получил ожоги, спасая иконы, но жив».

«Дом деда в Таштыпе разграблен, его библиотека полностью уничтожена – частично тоже сожжена, остальные книги изорваны: шуршащие вырванные страницы доставали пробиравшейся сквозь них бабушке Александре до ключиц, она плакала и причитала: «Уж коли книги рвут да жгут, тьма страшная надвигается! Терять ничего не жаль, Юлинька, жаль, что лучшие русские головы летят!»

О Щетинкине говорили разное. Раненый царский офицер, два дня живший в их доме, а потом, переодевшись крестьянином, бежавший через Туву в Монголию, с ненавистью и восхищением отмечал талант Щетинкина как военноначальника.

– Полный георгиевский кавалер! Штабс-капитан! А ведь из крестьян!

– Я слышала, – подала тогда реплику сжавшаяся под шалью мать, – он вроде в церковно-приходской школе учился?

– Учился. – Офицер кашлянул. – А Бога распял.

Мать Юлии за этот год сильно постарела. Сферу фанатичной веры, под которой она жила, пересекла огромная трещина, грозившая расколоть купол пополам пугающей вестью: её брат Владимир внезапно принял революцию. Учитель Веселовский как-то принёс листок с фотографией пролетарского вождя, и Юлия увидела: дядя Володя и вождь чем-то похожи. В русском протоирее, наверное, заговорил его азиатский предок, и предок-азиат вождя притянул его к себе силой общего прошлого.

На одной из воскресных проповедей кафедральный протоирей призвал прихожан пойти вслед за Лениным! Даже священники-«обновленцы» посчитали сей призыв кощунственным.

Это был страшный удар для старика – иерея отца Николая.

– Что же это делается, Господи? – тихо вопрошал он, обращая к иконе измождённо-мученическое лицо. – Большевики-то исказили идею религиозную, посулив Царство Божие, которое воздвигнуть может только Дух Святый. Не узрели молодые горячие очи Володимира за всем сим волю и коварство Антихриста! Ленин он Антихрист и есть. Одно теперь упование на патриарха Тихона.

А отец Павел нервно хрустел костяшками белых пальцев. У Юлии даже озноб по коже бежал, так ей было невыносимо слышать этот сухой хруст, казалось, разносившийся по всей округе и потом исчезающей в степи среди жёлто-сизой травы.

– Чуял я, чуял, что окажется он Иудой! Они со Шнейдером почти месяц возглавляли временное правительство Красноярска. А сейчас, говорят, их арестовали его же друзья-большевики! Ждёт его за его вероотступничество страшная кара!

– Нет, Павел. – По высокому лбу старого иерея бежали горькие складки. – Злом зла не победить, только любви боится оно! Не суди его! Наступит время великого покаяния и всепрощения, и тогда даже Иуду Господь простит. И даже убийц Павлика моего…– Отец Николай судорожно прикрыл морщинистыми ладонями веки и, справившись с горловым спазмом, продолжил: – А Володимер не Иуда, не прав ты, Павел, хороший он и проповедник был прекрасный, сколькие сердца благодаря его слову к православию приникли, и это ему зачтётся. Просто прельстилась его степная душа ветром бури, полагая бурю спасением от косности и застоя души человеческой! Не нам с тобой его судить…

Кровавый калейдоскоп снова тряхнуло, одни осколки выпали, другие поменялись местами: бывшего протоирея спас прокурор Лаппо, которому когда-то понравилась написанная священником повесть «Абыс», переданная ему знакомым отца Филарета географом, тем самым, что оборудовал в селе метеорологическую станцию. За географа, ставшего у красных начальником политотдела, внезапно вышла замуж наконец-то отпавшая о силинской семьи учительница Кушникова.

А через полгода нарочный привёз от дяди Володи письмо из Москвы. Он сообщал, что уже редактирует газету, что доволен этой своей деятельностью и окна у него с видом на набережную.

«Лиза, бери детей, и езжайте ко мне в Москву, – писал дядя Володя, – да езжай скорее, тем ты спасёшь их. Я знаю, что от меня все отреклись, но хоть ты пойми, что, примкнув к большевикам, я, может быть, использовал последний шанс сохранить нашу веру. Ведь творится страшное. А будет ещё страшнее…»

А ещё через две недели был убит иерей отец Николай. Глумящиеся над ним палачи отвезли его на кладбище и сначала заставили старика-священника рыть себе могилу, а потом привязали его к берёзе и расстреляли.

– Он принял мученическую смерть за веру, – плача, сказал отец, которому принёс эту страшную весть диакон Копосов, уговаривающий отца бежать из прихода: армия Щетинкина приближалась.

– Нет. Я останусь, – тихо сказал отец.

Мать, взяв всех младших детей, по указанию отца поехала сначала в Красноярск к старухе-свекрови, а через месяц решилась ехать в Москву к брату. Позвала она с собой и Марианну Егоровну, но та категорически отказалась.

– У вероотступника спасения от красных портянок искать не стану! Здесь помру.

А в голове Юлии всё время звучал голос тенора Словцова: «Не счесть убитых в каменных пещерах…»

К бабушке она не поехала.

В те же дни до села добралась измученная попадья Байкалова. Муж её, священник, умер на пороге церкви, узнав, что единственного сына, служившего в соседнем селе псаломщиком, арестовали большевики и отправили в тюрьму.

– А ваш-то дядя, отец Павел, говорят, когда они ключи от его церкви потребовали, не отдал, не дал грабить… не дал… Избили его так, что он еле жив теперь, хакаска его выхаживает, она сказала, Майнагашевых всех перебили и учёного Степана Майнагашева тоже, первого, его-то сразу и арестовали… Вот отец Павел у неё в доме.

Юлия отцу Павлу сначала не посочувствовала, объяснив его мужественный поступок его же и жадностью, мол, жалко было церковной утвари. И тут же ей стало так стыдно, что она пошла к себе в комнату и легла лицом в подушку. «Ничего не жаль терять, Юлинька, – всплыли в сознании слова плачущей бабушки Александры Львовны, – жаль только, что лучшие русские головы летят… летят… летят… летят…»

Тонкий, срывающийся голос вдовы достигал её ушей. Он то вытягивал гласные, то дробил их. Согласные тоже искажались, иногда исчезая вовсе, точно люди, близкие и родные. Или голос спотыкался и падал, не в силах перевалить через очередной звук страшного бытия…

– Бегите, отец Филарет! Поп Александр из Орловского бежал и тем спасся! Бегите! Убьют!

– Нет, – отвечал отец тихо, – я останусь.

Юлия узнала его сразу: это был он, её нос, точнее, человек, которым, отделившись, стал её нос и которого она видела во сне. Он был одет в кожаную куртку и в галифе, заправленные в сапоги. А его лицо оказалось даже привлекательным: бравые усы под коротким носом, светлые смелые глаза, торжествующе яркие на загорелом усталом лице, открытая улыбка…

Ржали кони, шумели партизаны, вошедшие в село и бесцеремонно открывающие чужие ворота, калитки и двери.

– Паба Филарет! – дрожащим голосом произнесла кухарка Агафья. – К вам… Щетинкин!

– Накрывай на стол, будем обедать.

Отец, сутулясь, вышел к партизанскому командиру, кивнул ему, показывая рукой на стул, представился почему-то не по-церковному:

– Филарет Ефимович, а вы?

– Пётр Ефимович. – Комдив улыбнулся. – Тёзки, выходит, были отцы.

Он сел на предложенный стул, рефлекторно втянув ноздрями запах пахнущего степными приправами свежего супа.

– А это моя дочь, Юлия. – Отец глянул в сторону Юлии, стоящей в дверях своей комнаты на каменных ногах.

– Красивая.

Юлии показалось, что она ослышалась.

– У нас взвод женихов…

Агафья принесла разлитый по тарелкам суп, поставила свежий хлеб, нарезанный крупными ломтями, принесла на блюде посыпанную зеленью картошку, над которой вился лёгкий парок, точно над озером Горных духов на картине Гуркина-Чороса.

– Кушайте, – старуха так улыбнулась Щетинкину – только зубы показала, быстро обернулась к Юлии, взглядом приглашая и её за стол.

Но Юлия, воспользовавшись тем, что голодный командарм от неё отвлёкся, скорее юркнула в свою комнату.

Сколько раз сквозь дверную щель она подслушивала споры отца и дяди!

Сейчас за окном поднялся ветер, заскользили тени веток по свежевымытым половицам, точно сметая к ногам сидящей на кровати Юлии, впавшей в полусон-полуоцепенение, обрывки разговора.

– Как же так получается, Филарет Ефимович, – гудел её Нос, похохатывая и выпуская из пещер дым, – что есть и такие священники, оставляют они свои приходы, когда узнают о нашем приближении? Не дело ведь это.

– Так убитыми-то быть никому не хочется. – Отец говорил спокойно, так спокойно, что Юлии казалось – речь его уже звучит в далёком-далёком прошлом, над которым не властна красная огненная лава, выбрасываемая подземными пещерами.

– Но поп должен быть там, где приход, иначе какой он пастырь, верно ведь, Филарет Ефимович?

– Верно.

– Вот вы же не побоялись, не сбежали!

– Но семью я всё-таки отправил. У меня ж ещё четверо малых детей…

– Два шли бы к нам, к красным, Филарет Ефимович, не вернётся старая власть, уверяю вас. Я сам бывший царский офицер…

– Знаю.

– До сих пор раненое плечо порой напоминает об офицерском прошлом. А сначала окончил даже духовное училище, хотел было пойти в священники, но потом в них разочаровался – и мнение моё о них только утвердилось – дворяне пили кровь народа и они тут же, под их боком! Я даже любимое своё Евангелие от Иоанна порвал. Всех попов нужно…

– Да ешь ты, окаянный, – не вытерпев, вмешалась Агафья, – эк, возбудился, как шайтан! Ешь! Тебе бы только стрелять да вешать! Картошка вон тебя ждёт!

Шаги Агафьи простучали, точно в пустоте. Потом стало слышно ржанье коней за окном. Зашипело что-то на плите.

– Ну, так вот я с каким предложением, – после некоторой паузы, прожевав, опять заговорил Щетинкин, – было бы неплохо, если бы всё ж таки и священники переходили на нашу сторону… Народ бы тогда в массе своей поверил бы нам, а вождей наших возвёл к апостолам. И крестьяне активнее бы оказывали нашей армии поддержку… Переходите к нам, Филарет Ефимович, вы смелый человек, честный, я всё это сразу понял, такие и нужны нам…

Выпал из руки отца Филарета носовой платок, и Юлия каким-то другим слухом уловила почти бесшумный его полёт и невидимое падение.

– Отвечу вам откровенно, ничего не утаивая, Пётр Ефимович. – Голос отца звучал всё дальше и дальше, точно уходя в чёрную пещеру. – Всю жизнь я считал своим долгом нести веру как единственное спасение от озверения человеческой души, но сам не веровал… И вдруг недавно точно озарило меня: я поверил. Понимаете, Пётр Ефимыч, я, священник, поверил в Бога! И теперь… – Отец точно всхлипнул и Юлия, до слуха которой неожиданно донёсся этот слабый и какой-то стыдно-человеческий звук в пространстве бесчеловечной власти тёмных подземных сил, села на кровати, охваченная уже не страхом, а ужасом… – Я верую. И идти с вами потому не смогу. – Голос словно снова приблизился.

…ощущая себя бегущей по тонкой нити над пропастью…

…пропастью, пропастью, пропастью, пропастью…

…пастью.

– Что ж… – Щетинкин поднялся, задвинул стул, на котором сидел. С минуту помолчал. И эта бесконечная минута вдруг загорелась словом «Голгофа». Но погасла.

– Оставайтесь. Спасибо за гостеприимство. – Кашлянул.

– Мы в вашем селе на ночь не встанем, сейчас снимаемся и идём дальше, на Минусинск, так что, может, и не свидимся больше. – Он едва заметно дёрнул плечом, и по лицу его прошла судорога боли. – Отец Филарет.

Из всех тёток его – самая любимая. И вот – три дня в больнице – и всё.

Увесистого вида врач, заведующий отделением, Даниил Игоревич Сёмин, пряча глаза в планшет, назвал диагноз. Он врачу не поверил. Вышел в коридор. Незнакомый лобастый мужик шагнул ему навстречу: тоже мать? Нет, сестра её, матери давно нет. А у меня маманя, я сегодня врачу бабло принёс, опоздал. Лобастый походил на братка конца девяностых, но, судя по дорогой одежде, вполне мог теперь оказаться генеральным директором или депутатом. А отчего? Он произнес страшное слово: диагноз оказался тот же. Вышли вместе. Мужик спросил: «На колёсах? Могу подкинуть» – и показал на джип. Не надо. Пройду пешком, так мне будет полегче, ходьба лечит. Приостановился, добавил грустно: «Не верю я в его диагноз, мне говорили, негласное распоряжение спускают врачам: не сильно усердствовать при лечении пожилых и стариков. Балласт для экономики…» И он, не оглядываясь на мужика, вышел из больничной ограды и побрёл по мокрой мостовой.

И вспомнилось: ему шесть лет, они идут с бабушкой по тёмной дождливой улице к её племянницам Татьяне и Раисе – двоюродным сёстрам его матери. Пытаясь после развода с его отцом устроить личную жизнь, мать появлялась дома редко и всегда с чужим мужчиной, пугающим его холодной ладонью и по-змеиному блестящими волосами, прилипшими к узколобой маленькой голове. И он, впечатлительный ребёнок, как-то знал без слов, что обладатель ледяных пальцев обязательно обидит его мягкую мать, и она исчезнет. Так и случилось: мать вернулась домой, но вскоре погибла в аварии. Бабушка много лет скрывала от внука правду, но однажды он услышал, как говорила она кому-то по телефону: наивная моя доченька связалась с наркоманом – и вот… Всё мечтал о славе, журнальчики собирал с портретами кинозвёзд и застыл на стуле, как памятник, нашли его сидящим, наклонившимся, чтобы завязать шнурки ботинок, на мой взгляд, ничтожный был человек и умер от передозировки наркотика, а всё-таки помяну его, раз дочь моя разглядела в нём что-то хорошее.

До тёмной улицы, мигавшей тревожными огоньками, они ехали на трамвае, а к деревянному дому сестер нужно было идти пешком мимо долгой стены мыловаренного завода.

– Живут же, Господи, на краю света, – иногда ворчала бабушка, сжимая его ладошку.

Чем дальше они шли, тем сильнее сгущалась щиплющая глаза едкая тьма, сначала казавшаяся синеватой, потом почти чёрной, и, когда тяжёлый запах и смог рассеивались, они оказывались на грязной, неасфальтированной дороге, возле тянущихся вдоль неё серых домишек. Он был уверен тогда, что это действительно край света. И сейчас, медленно бредущий по сверкающему проспекту, вспомнил ощущение детства – ощущение непроглядной бескрайней пустоты, скрывающейся за деревянной халупой двух молодых, рано осиротевших его тёток. Младшую, белянку Раису, он любил, возможно, изживая в играх с ней тоску по исчезающей матери. Тоска была бы непереносимой для его детской души, если бы не уравновешивала её боль обиды: мать променяла его, своего сынишку, на ледяные пальцы чужого человека и, что ещё было больнее, на нового ребенка. О новом нашептала, в отсутствие бабушки, ее близкая приятельница, бывшая режиссерша кинохроники, мужеподобная старуха Эра Петровна: «Твоя мама тебя бросила, у неё родится другой мальчик, Виталик, – внушала бывшая режиссерша, приблизив к нему прищуренные глаза, – она умрёт, бабушка твоя тоже умрёт, их обеих закопают». Эра Петровна хрипло хохотнула и постучала по ножке стола: тук-тук-тук. И его сердечко вздрогнуло и откликнулось, ударив в грудь: бом-бом-бом. Пугающие слова он от бабушки утаил и по-прежнему оставался с Эрой Петровной, когда бабушка уезжала в редакцию газеты: она внештатно подрабатывала, занимаясь правкой статей. Может быть, утаил оттого, что сам интуитивно предчувствовал своё одиночество и, помня, что в сказках повторённое обязательно исполняется, по-детски боялся магии слов – неотвратимости дважды произнесённого. Если замолчать пророчество, бабушка и мама будут жить, и мама не обменяет его на нового. Имя «Витя» стало для него неудачным на всю жизнь: виталики предавали его, подставляли, обманывали, и наконец один из них увёл его жену.

Приносившая с собой запах табака, колючий юмор и надтреснутый смех Эра Петровна, сама того не ведая, помогла ему перенести потерю матери, бросив спасательный круг страшных фраз. Как-то бабушка в одном из вечерних разговоров с ним приоткрыла занавес над жизнью сиплоголосой старухи, и он увидел, что скрывалось за тяжёлым полотном, а значит, и за чёрным пророчеством, так напугавшим его.

– Эра из бедной многодетной семьи, она всего добилась сама, я уважала её за едкий ум и отзывчивость на чужие беды, но иногда общаться с ней бывало тяжело, потому что психика её искажена с юности – после десяти лет в лагере по 58‑й статье.

Он, студент-историк, уже знал о 58‑й.

– Как-то честно призналась: я твоего маленького внука ненавидела из зависти, что у него такая хорошая мать – красивая, добрая, языкам его учит, Пушкина ему читает, а моя сноха – обычная хамка, и внучка Линка от нее страдает. Эра души не чает в своей Линке… Но мне кажется, больше она завидовала твоей сообразительности, Линка с родовой травмой родилась, может, оттого и не унаследовала ум своей бабушки.

Линку Эра Петровна к ним приводила, и ему нравилось играть с хорошенькой покорной девочкой. Однажды, бегая с Линкой по квартире, расшалившись, они разбили большое зеркало, и, словно доказывая роковую верность старинной приметы, на следующий день, столкнувшись с грузовиком, разбилось легковое такси, в котором ехала его мама.

Уже после смерти бабушки он случайно получил подтверждение её словам об искажённой психике, узнав об Эре Петровне кое-что ещё: в одном из северных журналов были опубликованы воспоминания какого-то политзека, – шли 90‑е годы и страна освобождалась от запретов на исповеди жертв истории. Автор, подробно описывая лагерный быт, не скрыл фамилию, имя-отчество той, что выжила в лагере и получила место библиотекаря благодаря доносительству. То давнее «тук-тук-тук» оказалось самораскрытием. Выходит, понял он, Эру Петровну сломали, и она всю жизнь прятала в душе постыдную муку своего прошлого, смертельно боясь, что тень его упадет на любимую внучку. Он закрыл журнал, чувствуя, как рождается в его душе прощение за свой детский страх.

От ещё одной бабушкиной подруги, экстравагантной старушки Изы Борисовны, бывшей актрисы-травести, в свои «за восемьдесят» ходившей летом в туфельках на шпильках и в платье с глубоким вырезом, открывающем пятнистые параболы спины, он услышал, что Линка вышла удачно замуж за какого-то парня из рабочей семьи. Парень очень быстро сделал успешную карьеру, причем не без активной помощи Эры Петровны, передвигавшейся теперь с костылем лишь в пределах квартиры, но сохранившей нужные телефонные связи и умело управлявшей Линкиной судьбой. Отражаются ли нравственные падения тех, кто был изломан временем, на жизни их потомков, подумал тогда, мысленно снова открыв и закрыв журнал. Но разве милая Линка заслужила родовую травму или кару судьбы? Конечно, нет.

После прочитанных мемуаров бывшего зэка он резко охладел к истории, колючие следы которой слишком больно ранили его детство. Возникнув на страницах журнала, Эра Петровна, совершенно не ведая того, помогла ему вторично – он вышел на дорогу своего призвания. Забросив ставший ненужным институтский диплом в коробку со старыми документами и чёрно-белыми снимками незнакомой родни, стал заниматься живописью и, уже обретя имя профессионального художника, вспоминал иногда старую режиссершу, обводя мужеподобную фигуру в коричневых брюках и грубом свитере, невидимым мистическим абрисом.

Изу Борисовну, приносившую в качестве гостинца подёрнутые белой дымкой окаменевшие шоколадные конфеты, бабушка, какое-то время работавшая в драмтеатре заведующей литчастью, обожала за театральные анекдоты и за рассказы Изы о дореволюционной творческой среде, которую неплохо знал Изин отец-фотограф. Изин дед как-то сумел еще до 1917 года выбраться из такого же окраинного местечка, откуда вела родословную Эра, однако, в отличие от ее родни, преуспел, и его сын открыл свою мастерскую: через нее прошли почти все горожане, имевшие отношение к искусству. А, начав стареть, Изин отец бесплатно, по доброте душевной, обучил фотоделу двух мальчишек-послевоенных сирот: оба стали фотокорреспондентами. Младший из них, сутулый, с клокастыми бровями, окончив филологический факультет местного вуза, дорос до главного редактора той газеты, где подрабатывала бабушка. Он приходил к ним и после вечернего чая наизусть читал Гумилева, обязательно начиная с «Жирафа», бродившего далёко, далёко на озере Чад, а завершал декламацию стихотворением, в страшно-тихом пространстве которого спокойный рабочий в блузе светло-серой отливал для поэта смертельную пулю. Завершив чтение и пристально глядя куда-то вниз, в пол, точно там, на досках, был начертан трагический вывод, не видимый ни бабушке, ни её внуку, главред неизменно добавлял: «Напророчествовал Гумилев себе гибель», – подтверждая для ребёнка власть тайной магии произносимых слов. Мистическая роль Изы Борисовны и ученика её покойного отца впоследствии свелась в памяти к повторяющемуся сигналу об опасности серого цвета и к яркому детскому восторгу от изысканности жирафа: его собственный жираф бродил под клокастыими облаками-бровями и, точно отражаясь сам в себе, множился, заполняя в разных вариациях волшебного узора на его шкуре все альбомы для рисования, всё чаще покупаемые для внука бабушкой. Две старые оригиналки и угрюмый чтец оказались проводниками в его судьбу.

Иногда Иза Борисовна кроме каменных конфет доставала из кожаной антикварной сумки старинный альбом с фотографиями дореволюционной русской интеллигенции: учителей, врачей, чиновников, – и погрустневшая бабушка рассматривала лица тех, кто давно превратился в безымянные кости под асфальтом их городского парка, где танцевала вечерами обкуренная молодежь. Бабушка в этот парк не ходила принципиально: грех на бывшем кладбище гулять, объясняла она, но никогда не добавляла, что её отец, тоже «из беловоротничковых», покоился там же – под чёртовым колесом или гремящей танцплощадкой.

– И коляски с малышами здесь катают, – укоризненно говорила бабушка, – топчут своих предков.

Новый не сумел родиться. Но успел отправить своё отражение, и оно, сгущаясь порой до призрака, сопровождало взросление сводного живого брата, лишая его безмятежной защищённости – необходимого растущему витамина силы: за каждым словом дружбы мерещилась отверженность, за каждым углом любви таился соперник-победитель. Безусловную радость приносила только живопись. И он как-то незаметно для себя смирился с маркером несчастливости. Таким же невидимым клеймом была помечена и его любимая тётя Раиса.

Фамилию врача не запомнил: то ли Сомов, то ли Зимин, и, когда на следующий день прочитал в сетевых новостях о смерти сорокалетнего медика, заведующего отделением, которого нашли возле магазина, но, к сожалению, спасти не смогли, по предварительной версии, причина – инфаркт, мелькнула мысль: не тот ли? В комментариях кто-то возмущался, что вдове не отдали найденные возле покойного продукты… Впрочем, остановил себя, зачем я это читаю? Тот, прячущий глаза в планшет, – обычный равнодушный клерк от медицины, держащийся за место и за деньги, а моя мысль, что умерший он самый, всего лишь результат моего собственного воображения – наивной веры в силу общечеловеческой совести, которая однажды, постепенно всплывая из глубины ноосферы, взойдёт над миром, чтобы покарать всех и каждого за утрату человечности.

За окном мутно серело небо. Дождь шёл второй день, то затихая, то набирая силу вновь. Сетевые новости пугали взрывами, смертями, отравляли ложью, приправленной светской пошлостью и модными технологиями. Чтобы отвлечься от грустных мыслей, он позвонил дочери:

– Па-а-а-п, – тягуче запела Лизка, – я как раз хотела тебя попросить, ну-у-у, я присмотрела смарт-браслетик с бриллиантами, скину тебе в почту номер заказа, оплати-и-и-и, и я пошлю тебе свою лафф.

… Домик сестер был трухлявый, низенький, состоявший из кухоньки и двух комнат. Пахло в нём горящими дровами: не только зимой, но и в сырые дни любого сезона приходилось топить печь. Его удивляла и печь, завораживая древним танцем огня, и взбитые подушки на железных кроватях с блестящими ёлочными шишечками на спинках, и отделанные кружевом покрывала, поражающие ровной, как лист альбома для рисования, снежно-белой нетронутостью. У них дома ничего похожего не было: вещи и одежда жили своей вольной жизнью, а на мятом покрывале его деревянной кровати вечно валялись книжки, машинки и шахматные фигурки.

Раиса, финского типа миловидная льняная белянка, всегда радовалась их приходу, а брюнетка Татьяна никогда при них своих чувств не проявляла. На Раисе держалось всё сестринское маленькое хозяйство: три огородные грядки, растопка печи, запас воды, которую она сама носила в вёдрах из уличного колодца, и всегда идеальная белизна покрывал. К тому же Рая уже работала и, очень способная к точным наукам, в первый же год получила инженерную должность в НПО, разрабатывающем детали для космических кораблей: страна была одержима Космосом. Сёстры надеялись, что НПО поможет им с квартирой, они мечтали о горячей воде, тёплом клозете и электрической печи. Вся личная жизнь Раисы была отдана сестре, в оленеглазом лице которой опытный физиономист уловил бы тонкие следы черт далекого азиатскогг предка. Татьяна была задумана природой как настоящая красавица, но злой колдун – костный туберкулез превратил её спину в остроконечный пень: Татьяна была горбуньей. Сердобольная бабушка, желая вернуть племяннице нормальное тело, обращалась к знакомому кудеснику – хирургу, срезающему у несчастных их горбы, ответ его стал окончательным приговором: из-за сильного смещения сердца операцию делать нельзя. И учиться в техническом вузе, где приходилось много чертить и проходить практику на заводе, Татьяна из-за проблем с сердцем не смогла: ушла с третьего курса. Ни на какой работе она не удерживалась. Посторонним могло показаться, что она давно привыкла к своей инаковости – её лицо, горделиво-спокойное, удивляло тех, кто привык к суетливости горбунов, пытающихся скрыть свои уродливые выступы, плетя вокруг них сеть лихорадочных движений и слов. Нет, Татьяна рыдала и плакала только наедине с Раисой, на людях же была нетороплива и вела себя так, будто с её телом все хорошо. Пока Раиса, постоянно чувствовавшая смутную вину за свою прямую спину, придя с работы, занималась хозяйством, Татьяна красиво сервировала стол к ужину – это было единственной её обязанностью, а днём, в одиночестве, она листала журналы или мечтала, читая классику. И тайно соотносила себя с пушкинской героиней, на беду, родившейся не в XIX веке и не в романе, а в советское время, в предвоенный год. Раиса была на четыре года моложе. Их отец подарил жизнь младшей дочери и ушел на фронт, чтобы не вернуться: контуженным попал в плен и свою гибель встретил в концентрационном лагере, где организовал коммунистическое подполье, вскоре раскрытое.

– Знала я, что брат мой Юра погибнет, – рассказывала бабушка внуку, не сильно вникая в особенности детского восприятия, – мне было двадцать, я всем увлекалась, что попадало на глаза – даже прочитала старинную книжку по хиромантии. И вот руку его посмотрела, с картинкой сверила: линия жизни у него была перечёркнута, что предвещало насильственную смерть. И всё из-за его жены Нины, изменил ей однажды, с кем из мужчин ни бывает, она от кого-то из доброхотов узнала и не простила – вот он, совестливый, и попросился сам на фронт, надеясь так искупить свою вину. У него же бронь была, ценных специалистов берегли… Раиса на него очень похожа. Только имя ей не подходит, у нас таких имен в роду нет, это Нина ее назвала в честь кого-то из своих. Конечно, страдала Нина как мать из-за горба Татьяны, оттого и умерла рано. А брата моего так и не простила… Знаешь, какой он был? Сидит, работает в выходной у себя дома, стал в тридцать лет начальником, своего шофера имел, а увидит, что немолодая соседка несет ведро, тут же выбежит и ей до квартиры ведро донесёт. После Победы о Юре никаких вестей не было, и не жена его Нина, а я написала в пятьдесят втором в канцелярию Сталина, оттуда прислали ответ, что погиб он в плену, проявив геройство и мужество, верный воинской присяге, я дословно документ помню. Значит, мучительную смерть принял.

Этот скорбный бабушкин монолог, полный непонятным и далёким, слушал он по дороге от племянниц вполуха, больше его занимали подаренные Раисой рыже-коричневые яички, – их соседи по улице держали кур – до этого он видел яйца только белые магазинные и постеснялся спросить: может быть, Раиса и Татьяна сами покрасили их акварельной краской?

Маленького племянника Татьяна не любила, запретив себе навсегда думать о детях. Отворачивалась, когда Рая, изображая лошадку, катала его, еще трёхлетнего, на своих плечах, ставшими широкими от постоянной тяжелой работы по дому. В весёлых забавах Татьяна участвовать не могла, и к привычной таимой горечи от своей физической неполноценности примешивалась жгучая ревность: Татьяна ревновала Раису ко всем, кто оказывался рядом.

– Бедная Рая, – сетовала бабушка, – даже на вечеринку в коллективе никогда не остаётся, как-то задержалась на работе всего на полчаса, пришла домой, а сестра уже рыдает. Конечно, Таню жаль: умница ведь, училась прекрасно, поразительно сдержанная, со вкусом умеет одеться, несмотря на свою беду, и лицом красивая, да всё – напрасно. Кара судьбы. Мне о своей родословной Нина как-то рассказала, дальний её предок был бурятский тайши, внук его в сибирское купечество записался, так вот, может, в каком-нибудь их предке-богаче и причина: могли по его приказу запороть невинного работника до смерти, через век пришла расплата в виде горба. Я верю в закон неизбежности возмездия, на Востоке его называют законом кармы, и считаю, что справедлив он не только для одного человека, но и для истории всего рода… И Раю мне жаль: она Таней восхищается, считает её много умнее себя, о танцах или кинотеатре с молодым человеком и разговора у Раи быть не может, она и в мыслях такого не держит. А ведь симпатичная и далеко неглупая, нравится многим, студент один замуж её звал, потом молодой офицер всё ходил под окнами, ждал её, записки писал, да вскоре понял: не оставит Рая сестру. Такая вот тихая, верная душа.

Квартиру сёстрам дали не от НПО, расселила их городская власть, решившая снести деревянное захолустье и построить на месте улицы панельный микрорайон. В типовой панельной девятиэтажке дали Татьяне и Раисе двухкомнатную квартиру. Он помнил первое впечатление от двух смежных комнат, в большей сёстры поставили диван, стол, сервант, шкафчик с книгами и телевизор, а в меньшей – свои железные кровати, показавшиеся ему чужими предметами, смущёнными гостями из другого мира, где осталась печь с волшебным огнем и небольшой дворик с чёрным узором неровного забора. Татьянин горб в панельной квартире точно вырос, и он, исследуя вместе с Раисой новый дом, постоянно на него натыкался. Казалось, и Татьяна ощущает себя здесь, в квартире с удобствами, о которых столько лет сестры мечтали, гораздо менее уютно, чем в том домишке. Возможно, им обеим недоставало небольшого дворика и улицы. Там Раиса, то половшая грядки, то ходившая за водой или к соседке за соленьями и куриными яичками, мелькала у Татьяны перед глазами не так часто, как здесь. И горб, вписанный в пейзаж с несколькими уличными деревьями и кустами, со временем стал как бы частью природы и почти не замечался. Обе сестры чувствовали: в старой хибарке жило печное тепло, рассеевшееся по дороге в новую жизнь. И после полугода слёз Татьяна собрала чемоданчик и впервые в жизни одна, без сестры, уехала в санаторий. Вскоре Раиса сообщила потрясшую всех новость: Татьяна выходит замуж за встреченного в санатории инженера из далёкого Ангарска. Инженер – сорокалетний вдовец Анатолий, намучившийся с женой-алкоголичкой. Он старше Татьяны на восемь лет, сам не пил никогда и не пьет, детей нет. Татьяна поразила его красотой лица и культурой, он теперь без неё своей жизни не представляет… Странный брак оказался счастливым. Взаимная любовь светилась в голубых глазах Анатолия и в оленьих – Татьяны: пара приехала как-то на пару дней в родной город жены.

– Похоже, Анатолий любит нашу Таню так сильно, – резюмировала встречу с ними бабушка, – оттого, что к его чувству примешивается боль от её физического уродства. Он, наверное, и первую жену любил через сострадание.

По-прежнему восхищавшаяся сестрой Раиса иногда приходила и читала их с Анатолием письма: его перевели в закрытый город под Красноярском, с продуктами там было много лучше, чем в других местах, у семьи сложился небольшой круг друзей, в общем, как не раз повторяла бабушка, старшая племянница вытащила счастливый билет. Как-то приехала Татьяна без Анатолия, – его не отпустили с работы, – попросила бабушку помочь с больницей: ей нужно было прервать беременность. В своем небольшом городе она к медикам обращаться не стала, опасаясь пересудов. Объяснила она своё решение нежеланием пускать ребенка в жизнь, где над ним стали бы издеваться жестокие ровесники, насмехаясь, что у него мать не такая, как все. Бабушка через жену хирурга-кудесника нашла врача, всё прошло без осложнений. Больше Татьяна не приезжала. Прожили они с мужем в мире и согласии три десятилетия: через сорок дней после смерти Анатолия ушла и Татьяна. О её смерти узнал он от Раисы, полностью ослепшей из-за глаукомы на один глаз.

Он по-прежнему, как в детстве, любил свою тётку, живущую теперь на нищенскую пенсию. А передать нить своей любви дочери, растущей под алчную мелодию времени, не смог: Лизка ценила только яркое и дорогое, честный труд, которому отдала двоюродная бабка Раиса свою жизнь, считала уделом лохов-совков, и как-то он услышал, как врала она вдохновенно кому-то по мобильному, что учится в МГИМО, хотя он, уже разошедшийся с ее матерью – модной блогершей, знал, что бывшая жена и ее новый супруг Виталий с трудом впихнули Лизку в частный маленький вуз с торговым уклоном. В общем, с дочерью у него получился прокол. Этический брак. И надежда на переплавку её души как-то день ото дня слабела.

Он вышел из дома и снова брёл по проспекту, вспоминая простую жизнь Раисы, и не замечал усилившегося дождя.

Через год после замужества Татьяны Раиса решилась впервые отдохнуть на черноморском побережье. Зарплату она получала приличную, к тому же путевка от НПО в дом отдыха была с большой скидкой, что радовало бережливую Раису: научилась тщательно рассчитывать бюджет ещё в годы полуголодной своей юности. Яркие краски юга и словесные букеты витиеватых комплиментов от седого хромого ловеласа, ни на что большее, кроме пляжной болтовни, не претендовавшего, вселили в неё робкую надежду на возможную встречу с тем, кто скрасит её одиночество. Она уже считалась в их научном крыле НПО старой девой и не верила, что может кому-то понравиться: своё лицо в зеркале виделось блёклым и точно рассыпающимся, иногда ей казалось, еще месяц-другой одинокой жизни – и в зеркале отразится только песчаная пыль. Женатые мужчины в их коллективе, на праздниках подвыпив, спорили в курилке, удастся ли кому-то из них сделать эту скромную белянку женщиной, но всё ограничивалось только мужскими шутками. На книжной полке дома стоял у Раисы фотопортрет отца. Татьяна, воспринявшая мнение матери о муже как об изменнике, ещё в подростковом возрасте вычеркнула факт его наличия из своей биографии, и при ней Раиса держала дорогой ей снимок, с которым ощущала теплую связь, в старом альбоме. Никогда не виденный отец стал единственным мужчиной её души, и то, что погиб он, проявив геройство и мужесто, как сказано было в гербовой бумаге, когда-то присланной из главной канцелярии страны, сделало его образ недосягаемым для сравнения даже с офицерами, нравящимися Раисе больше мужчин других профессий. Иногда, вспоминая того влюбленного лейтенанта, что чертил зигзаги надежды под окнами их деревянного дома, она думала с сожалением, что он походил на отца: такой же светловолосый, сероглазый… Раиса и сама в подростковом возрасте мечтала о военной профессии, волнуясь, читала о знаменитых женщинах-летчицах и жалела, что не родилась мальчишкой. Втайне от Татьяны, которую ранила даже соседские разговоры о детях, она все годы мечтала о сыне. Мечта становилась тоньше, нереальнее: тень стародевичества закрывала всё плотнее светлую веру, что сын когда-нибудь родится.

Как-то в их научном отделе, где было всего три женщины, отмечали Восьмое марта. Раиса всегда ждала таких маленьких праздников: в часы общих застолий она ощущала с коллективом родственное единение, чем-то похожее на давнюю, почти симбиотическую связь с сестрой. Когда все сотрудники, слегка выпив, развеселились, неожиданно пришел слесарь из цеха, настроенный на скандал из-за чертежа с предполагаемой ошибкой. В цеху выполнялись экспериментальные заказы и многократно проверялись сконструированные приборы и детали, прежде чем разработки НПО уходили на большой завод.

Слесаря 7‑го разряда, самого высшего у них в НПО, в отделе хорошо знали и ценили, но конфликтнуть ему не дали, усадили за стол, где стояли принесённые женщинами традиционные салаты с майонезом, пирожки, испеченные дома Раисой, большой магазинный торт, бутерброды с дешёвой колбасой и три бутылки вина. От выпивки слесарь отказаться не смог, плюхнулся на стул, – он был коренастый, большеголовый, немного похожий на цыгана, – и оказался напротив Раисы. Подняли бокалы за прекрасных дам. Раиса тоже выпила, отчего раскраснелась и похорошела. Внезапный взгляд сидящего напротив мужчины, словно увиденного ею сейчас впервые, проник в самую глубину её глаз – показалось, летит она в какой-то долгий туннель, находящийся по ту сторону зрачков.

Через два месяца слесарь Георгий, в близком общении Гоха, переехал в панельную двушку Раисы. Был он из самой простой семьи, живущей в пригороде. Отец его, участник Отечественной войны, всю жизнь сапожничал, а став стариком, шил домашние тапки для бывших своих клиентов и знакомых, а мать вязала шапочки и плела разноцветные домашние коврики. Молчаливая и робкая, она очень стеснялась Раисиной образованной тётки: они приехали с бабушкой в февральский метельный день поздравлять Раису с днём рождения. Он, двенадцатилетний, заметил: Раиса похожа, как дочь, на понравившуюся ему старушку-мать опьяневшего балагура. Старушка показалась ему очень доброй, а Георгий слишком шумным. Бабушка сразу угадала, что принадлежал избранник Раисы к тому народному типу хлебосольных, отзывчивых на чужую беду мужиков, которые готовы любому отдать последнюю рубаху, и только в семье проявляется их скрытая нереализованная властность, иногда доходящая до тирании. «Боюсь, что Рае с ним будет нелегко», – сказала внуку, когда они ехали домой. И оказалась права. До рождения Лёши, – мечта Раисы о сыне сбылась, – жили они с Георгием хорошо, хотя её и утомляли набегающие по пятницам его приятели – все с водкой, пивом и вином. Приходилось беспрерывно готовить им закуску, печь пироги, подносить еду и уносить грязные тарелки. К тому же оказалось, Гоха, лидирующий в своей компании, – он был начитаннее других работяг и разбирался не только в технике, но и в политике, – сильно ревнив, нередко он скандалил из-за её случайного взгляда, предназначенного, как ему казалось, кому-то из дружков, расползавшихся за полночь на полусогнутых. Заедало его и неравенство с женой в НПО: она – инженер, он – слесарь. Возможно, оттого Гоха намеренно тянул с законным оформлением брака: оформили они все документы, когда Лёше исполнилось два года. Выйдя из ЗАГСа, не лишенный прозорливости Георгий спросил, смеясь: «Небось, не верила, что когда-нибудь печать у тебя в паспорте будет?» Иногда Раиса думала с грустью, что сестре Тане повезло больше: Анатолий, конечно, по пятницам водит жену в театр или на концерты… Но в темное время суток Гоха был ласков, и её обдавало жаром одно лишь прикосновение его больших рук. Сынишку он любил, хотя порой покрикивал на него, пугая малыша. Плохо было то, что Гоха стал ревновать Раису и к мальчику: жена ушла в заботу о сыне, оттого Гохина потребность во внимании громыхала, как пустая бездонная бочка. Раиса изредка приезжала к тётке поделиться своими переживаниями и сомнениями. Иногда она привозила маленького застенчивого Лёшу, забавно смеющегося, если спрятанная взрослым мальчиком игрушка снова появлялась из-за его спины. Лёшка был в отца крупноголовым и губастым, но светленьким в мать и словно приросшим к её теплому боку: не отходил от Раисы даже на полшага. Когда ощутившая силу материнства Раиса твёрдо попросила Гоху сделать приятельские застолья пореже, муж впервые впустил в их семейный дом матерное слово. Кинув ей в лицо свои дурно пахнущие носки, грубо проорал: «Я женился, б… чтобы ты терпела моих друзей и мне стирала!» Кожа на её лице в месте соприкосновения с грязной тканью воспалилась, а низкое слово окатило душу ледяной несправедливостью. Вечером у Раисы впервые случился приступ глаукомы. С этого дня, сначала понемногу, стало у неё слабеть зрение. Георгий по своей природе незлой, уговаривала она себя, прощения за свою грубость попросил, сказал, что носки бросил случайно, поддавшись гневу, поклялся, что мата от него она больше никогда не услышит, ночами он по-прежнему горяч, сынишку любит… И всё-таки тяжело видеть, как нестерпимо далёк он с его вспышками раздражения и пьяными политическими спорами от образа её деликатного отца, о котором много рассказывала отцова сестра, дорогая её тетя. Раиса даже подумывала о разводе с Георгием, но вскоре умерли один за другим его родители, и в чувствах Гохи к жене появилось что-то сыновнее. Её сначала удивляла его внезапная, какая-то детская послушность и то, что он всё чаще звал её не по имени, а мамой. Чуть позже, не склонная к долгому анализу ни своего, ни чужого поведения, Раиса просто поняла сердцем: без неё Гоху погубит бутылка, – и в отношении к нему женское сменилось на материнское, прощающее. Время, когда они остались вдвоем, – окончивший техникум Лёшка ушел в армию, – стало для Раисы почти счастливым: ни ссор, ни пьяных пятниц. Все вечера они мирно проводили с мужем: или читали каждый свою книгу, Гоха любил военную литературу, она – исповедальные рассказы о жизни, или дремали у телевизора. Гоха купил новый с большим экраном. Тёплое биение их сердец звучало в унисон. Летом они съездили в Сочи, снявшись на фото у памятника Пушкину: немолодая пара, сросшаяся невидимыми корнями, давшая жизнь молодому побегу. Молодой побег вернулся и в первый же вечер обидел стареющих родителей, так ждавших его возвращения: не остался с ними дома, а умчался к друзьям, словно переняв эстафету былой отцовской традиции веселых пятниц.

Через неделю Лёшка сообщил, что приятель зовёт его работать в кооператив. Страна уже заболела денежной лихорадкой, в НПО деньги платить работникам перестали, по коридорам сновали сомнительные типы в джинсах и кожаных пиджаках, а по радио постоянно передавали криминальные новости о гибели очередного директора завода. Освободившиеся места занимали вышедшие из подполья «авторитеты» или молодые карьеристы, быстро отрёкшиеся от всего советского и ловко прихватившие партийные и комсомольские сейфы.

– Нет, – твердо сказал Георгий сыну, – в спекулянты не пойдешь. Мы с матерью даже копейки незаслуженной у страны не взяли и тебя не для того растили!

Лёшка огорчился, но слову отца, воспринявшего как личную трагедию распад СССР и обнищание большинства честных людей, воспротивиться не посмел: помнил его пролетарский ремень, наказующий за двойки. Сколотив бригаду из друзей, занялся ремонтами. Приятеля-кооперативщика, успевшего подсесть на долларовый наркотик, года через полтора застрелили, а Лёшка начал встречаться с его девушкой, после торгового училища работавшей продавщицей в галантерее, только что приватизированной директором – бывшим комсомольским активистом. Лёшка проводил сладостные часы в постели с весёлой продавщицей, но хотела она в качестве мужа склеить кого-то из случайно разбогатевших, – народ называл их «новыми русскими» или «прихватизаторами», – и, когда Лешка ей сделал предложение, отказала. Этот дурак (как потом рассказывала уже взрослому внуку бабушка, в тот год она была еще жива) накачался таблетками – откуда он их взял, осталось неизвестным – и едва не отправился в праотцам. Раиса, узнав, что сын пытался покончить с собой, ослепла на один глаз полностью, а всегда говорливого Георгия сковала седая паутина молчания: он сутки сидел, не вставая с дивана и не прикасаясь к еде. В ту страшную для неё ночь Раиса уснуть не смогла, сердце сжимал не только запоздалый ужас, что сын мог умереть, но и горькое понимание: ему безразлично, что случилось бы с матерью и отцом, если бы его не спасли. И лишь под утро, когда в синеватой дымке комнаты впервые за всю жизнь возникло перед ней видение – женщина в светлых, чуть колышущихся одеждах, не касающихся пола, смотрела на неё, – Раиса ощутила внезапный покой и заснула. «Это приходила сестра моего деда, ставшая в двадцать лет монахиней, – говорила бабушка племяннице и внуку, – она молится за нас в небесном монастыре. Только помогает не всем в нашей родне, а лишь тем, у кого чистая душа. Если в трагические или самые трудные дни, увидишь призрак женщины в светлых одеждах, опасность минует, всё будет хорошо».

«Я люблю Жанну, – сказал Лёша, – я жить без Жанны, мама, не смогу». Безумный поступок, совершённый ради любви, стал известным в их дворовых кругах и местная слава, сделавшая Жанну роковой героиней, наполнила живой энергией пробуждающийся росток её чувства и компенсировала нехватку у героя мелодрамы своей квартиры и денег. В конце концов юная продавщица ответила Лёше согласием. Оказалось, Жанна из их же панельного дома. Раиса не раз видела её мать, востроглазую брюнетку, водившую машину с инвалидным значком. Инвалидом оказался муж востроглазой, отчим невесты. «И вот что я тебе скажу, – заканчивая рассказ о внучатом племяннике, подводила итог бабушка. – Лёша счастлив с этой Жанной». К учебе он не тяготел, звёзд с неба не хватает, но ему от рождения дано самое ценное – сердце, способное на большую любовь.

Дочка Лёшки и Жанны родилась на полгода раньше Лизки, а Георгия, ставшего дедом, вскоре настиг инсульт: он узнал о внезапной гибели начальника своего цеха – тот застрелился из охотничьего ружья. Седая паутина вернулась к Гохе и снова сковала его тело. Он выжил, но по речи и поведению стал трёхлетним ребёнком да еще с неработающей правой рукой, которую держал согнутой у груди, точно лапку тушканчика. Платили Гохе мизерную пенсию. Раиса теперь преданно ухаживала и за малышкой-внучкой, и за неразумным мужем. «Видно, мне так на роду написано, – иногда думала она, – сначала сестра Таня, а теперь беспомощный Гоха…» Когда пришедший навестить Георгия один из старых его приятелей рассказал, что НПО развалили, цех переоборудовали в казино, а на месте научного отдела выросли три какие-то смутные фирмы, по всему видно, поганки-однодневки, Гоха зарыдал. «Значит, понял», – подумала, Раиса, уже оплакавшая, втайне от больного мужа свое родное, работавшее на космос НПО, погубленное новыми хозяевами. Десять лет ухаживала Раиса за мужем, пока не умер он от второго инсульта. А когда умер, пришла тёща Леши и, вкрадчиво улыбаясь, предложила Раисе переехать к ней, а молодую семью, Лёшку, Жанку и девочку, названную Жанной иностранным именем Анжелика в честь поп-певицы, на которую Жанна, как считали дворовые подружки, была чем-то похожа, переселить в Раисину двушку. «Пусть они живут отдельно своей семьей, а ты с нами, мы с мужем в одной комнате, ты в другой, холодильника у нас два, но подушку и простыни возьми свои», – приказала она и ушла, не посчитав нужным вникать, согласна ли Раиса с её решением.

Вечером зашел Лёша и удивился, увидев, как складывает Раиса свою одежду в чемодан. «Ты куда собираешься, мам?» Узнав о предложении, он рассвирепел и, перевернув чемодан, выкинул все вещи на пол. «Ты почему такая», – сказал, успокоившись и обняв её за плечи. «Какая?» – «Слушаешь эту… Живи, мам, как жила, а будет скучно, Анжелка прибежит к тебе, иногда может у тебя и переночевать. Она с учёбой барахтается, подтяни ей математику, иначе потом в девятый класс её не возьмут, ты ведь у нас в этом деле мастак, а репетитор, знаешь, сколько сейчас берет, жесть!»

Раиса математику внучке подтянула, потом сама её готовила к ЕГЭ, пришлось заниматься с внучкой и русским языком: не читающая Анжелика грамотностью не отличалась. Лёша с детства книги любил, но Жанна, предпочитающая проводить свободное время с пивком и домашним кинотеатром, намеренно отвадила дочь от чтения, считая, что ребёнка нужно учить думать о деньгах, а не приучать витать в придуманных облаках. Лёшка как муж и отец ни в чем не мог жене перечить, лишь однажды пожаловался матери: «Скучно мне с Жанкой, она книги у меня из рук вырывает и, когда меня дома нет, выбрасывает». Раиса вспомнила ту страшную свою ночь – ночь без сна. Но ничего сыну не сказала.

Анжелика поступила на экономический факультет в университет, правда, для бюджетного места баллов ей не хватило, и отец стал за учёбу платить: к этому времени его спаянная бригада уже не только ремонтировала, но и строила загородные дома. Жанна научилась водить машину, получила права и сама возила мужа «на объекты», присматриваясь к жизни богатых и стараясь потом многое из подмеченного копировать в их панельном мирке. Большинство из обладателей тугих кошельков тяжело расставалось с деньгами, лишь некоторые, наоборот, намеренно демонстрировали, что любая трата для них – пустяки. Один из таких хвастунов, владелец казино, заказавший постройку огромного замка, усмехнувшись, открыл портфель, полный бумажными купюрами, и сказал: бери, сколько возьмёшь. Пораженный Лёшка рассказал об этом матери. «Так, может, его казино то самое! – воскликнула она, – которое на месте цеха, где твой отец слесарем работал». Новая жизнь мучила Раису своей несправедливостью и тяжелила вопросом: почему шикуют получившие ни за что ни про что заводы и земные богатства и так трудно живёт обманутый народ, который по закону должнен быть хозяином страны и всех недр, а на деле опущен ниже плинтуса. Тысячи обедневших, выброшенных людей за эти годы умерло… Не выдерживало зрение Раисы искажённой картины времени, становилось всё слабее, и в одиночестве чаще и чаще вспоминала она своих умерших: тихо плакала о Тане, о муже Георгии, о тёте – сестре отца, – и, налив себе рюмочку молдавского вина, выпив, шёпотом произносила: «За упокой». Воспитанная в атеизме, хоть и верила она в какую-то неземную жизнь, откуда однажды пришла к ней женщина в светлых одеждах, но в церковь не ходила. И поражалась, что в православный храм зачастила бойкая теща Лёши. «Не удивляйся, мам», – объяснял сын, – к ним постепенно вернулась доверительная откровенность, дарившая Раисе минуты счастья. Даже про героическую гибель своего деда отыскал Лёша по просьбе матери несколько строк в Интернете – сохранившийся рассказ выжившего узника. Грехи свои теща отмаливает, наша православня вера добрая, всех за грехи прощает, вот она о прощении в церкви и просит, потому что сильно боится наказания. Покупателей, работая в торговле, обвешивала и обсчитывала, мужьям изменяла, двоих схоронила, за взятку инвалидность третьему оформила, чтобы меньше за квартиру платить, правда, он мужик нормальный, отзывчивый, теща им крутит и вертит, а бедную Жанку она вообще до пятнадцати лет держала в деревне у злющей бабки, оттого Жанка такая взвинченная. Мы не только за квартиру платим, еду на всех тоже мы покупаем.

Везде теперь обман, везде ловкачи, печалилась Раиса, как-то Анжелочка к такой жизни приспособится, не станет ли дурному подражать… Вот Лизе повезло, у неё есть хороший пример – отец. Честный человек, талантливый художник.

Племянник приехал и предложил:

– Тетя Рая, напишу твой портрет.

– Что ты, – отмахнулась она, – не надо, ты глянь, какой я стала: с одного глаза, который хоть как-то видел, сняли катаракту, а всё равно зрение не чёткое, сказали, не только глаукома, еще и маскулярная дистрофия, да лучше бы и совсем не видел: волос осталось всего ничего, и те седые, а морщины по всему лицу, точно следы от колес. Лучше возьми фотографию твоего двоюродного деда, моего отца, и напиши его портрет.

Он взял фотографию, сделал набросок… Но не успел.

Дождь кончился поздним вечером. Врач Даниил Игоревич Сёмин вышел из своего «кадиллака», поскользнулся на мокром асфальте и, на ходу доставая мобильный, чтобы получить от супруги указания, какие купить продукты, поспешил в «Азбуку вкуса». Когда с плотно набитыми пакетами он вернулся к месту своей парковки, рядом с «кадиллаком» стоял черный джип. Из него выскочил лобастый мужик.

– Не узнаешь? – спросил Сёмина.

– Не…

– Был я сегодня утром у тебя в кабинете! Так ты, значит, указание выполняешь несильно усердствовать при лечении стариков, они для вас, сволочей, балласт?

Лобастый рукой в перчатке вмазал Сёмину по лицу. Сёмин качнулся и упал. Лысый сморщился, плюнул на траву возле ботинка лежащего и уехал.

А Гульгузель все звали Гульгузи, а чаще, на русский манер, Галкой, только в паспорте точно гуси летели: гуль-гусель – гиль-гу-си, гиль-гу-си, так вот Галка Юмакаева всегда, как в десятку, попадала в какие-то неудачные ситуации, из которых, правда, быстро выбиралась, чтобы буквально через полгода попасть в новую. Ситуации все были разные, а результат одинаков: облом… Вот и теперь – уже дочке Динаре четвертый год, привёз в российскую столицу и на тебе – спутался с какой-то штучкой, блондинкой, и перестал даже приходить ночевать: квартиру ему в новом районе папаша купил – их целая колония тут из Тюмени – дети нефтяных богачей. Теперь уж точно с Галкой не зарегистрируется. И всегда ей достаются такие – типичные маменькины сыночки, которых потом уводят…

Она сидела перед зеркалом, красила ресницы, готовясь пойти на первое занятие к инструктору автошколы. Равиль и дочка ещё спали. Галка записалась нарочно на самое раннее время – на семь утра. Инструктор – молодой мужик, а девчонки рассказывали, если сто пятьдесят зелёных не заплатишь, ни за что на права не сдашь. Просить у Равиля – конечно, отстегнет, но с таким воем! Скандал обеспечен. А то и погонит. Скажет, вали в Тюмень. Будет на дочку посылать копейки. А Делька подучила, ты, говорит, с инструктором устрой секс прямо в тачке, как вот соседка Инна сделала, то да сё, лучше поспать немного с ним, тогда он денег не потребует, Инна даже теорию не сдавала – этот лох ей всё сам сделал, да еще и духи подарил. Правда, они все, инструктора кондовые такие и одеты неряшливо, но этот, Юрий, ничего… Что-то в нём даже от татарина есть: нос короткий, брови черные… Да нет, Галка усмехнулась, совершенно русская физя… Но решила: походит в автошколу – хоть какое-то заделье, а то её активная натура просто маялась от ничегонеделанья: дочку за взятку взяли в садик, Равиль на работе, а она то бродит по огромному району из магазина в магазин, то смотается куда-нибудь в центр, в бутики… Тоска. Ну, в общем, решила насчёт автошколы не совсем сама: подружка, Диляра сагитировала: пойдём да пойдём. Дельке хорошо: квартира её собственная, отец её – король, некрупный, конечно, по нынешним меркам, но вполне увесистый денежный мешок, сразу купил в столице трёшку ей и её мужу. И муж у неё красивый такой парень – она здесь его и нашла, он студент, а по вечерам подрабатывает извозом на Делькиной «ауди» – шутит, что кормит его дорогая Авдотья. Это папаша подарил машину, полтора года муж уже на ней катается, а тут и Делька удумала водить – а что еще делать днём? И предложила – пойдем поучимся, а то одной как-то не хочется.

Они с Делярой как сестры.

Собственно говоря, и в столицу Равиль рванул, потому что отец Дельке там квартиру купил, Делька приехала, тряхнула длинными чёрными волосами – да вы что, говорит, сидите здесь, клопов давите, налезьте и на Равилевого папашу, пусть купит в столице сыну квартиру, здесь жильё оставите, пригодится, будет куда отступать, когда русские нас погонят, а там хоть поживете – а магазины, а ночные клубы, а деньги как легко сделать!

Равиль сразу смекнул – не туфту гонит, дело говорит. Делька на учёбу была всегда тупая, если честно, но по жизни любого за пояс заткнет, в своего отца пошла – такая хитрожо… ой, ещё какая! А у Галки что? Мать и отец – работяги, на стройке отпахали двадцать лет, он – крановщиком, она – маляром-штукатуром, в начальники папка даже не выбился. Жили с Делькой в одном дворе, в одном подъезде; мать у Дельки страшно добрая, всегда и Галку обедами кормила… Жалко старую Динару, Галка её именем даже дочку назвала, давление замучило, да и как не замучит – муж гулял от неё с каждой смазливой бабёнкой, а с одной, говорят, шибко умной, вообще десять лет жил, как со второй женой, пока она ему не сделала ручкой. Вроде другого нашла. Начальник – ему всё можно.

Вот и сюда приехали… И на тебе – пожили два года, и Равиль втюрился, как слепой котёнок… Любовь! Сначала дверь закрывала, даже волосы ему рвала, царапалась, не пускала его к ней. А теперь – смирилась. С Галкой уже и в одной кровати не спит. Придётся, видимо, в скором времени отчаливать обратно в Тюмень.

Вообще-то Галка свой город любит. Даже немного его историю знает. Тюмень название своё приняла от речки Тюменки, а прежде на том самом месте стоял град татарских князей, а звали его Чимги, по-другому – Чингиден. Основал его Тайбуга, сын магометанской веры царя именем Он.

Занятия с инструктором начались в их группе вчера: Делька поездила, позвонила вечером, говорит, ничего, нормально мужик катает, про деньги пока не говорил, а так поболтали о всякой ерунде, кстати, поинтересовался, как моя семейная жизнь. «Там второй инструктор есть, я его видела, он тоже в это же время ездил с другой нашей группой, – щебетала Делька, – этот – красавец, помнишь, он тоже заходил, списки читал, я сразу на него глаз положила: смуглый, высокий! Атас просто! Мы должны мстить мужикам за наше рабство – сами из них гаремы устраивать!»

Накрасилась. Выглянула в окно: еще даже темно… Хорошо-то как! Из окна лесом пахнет. Новый район – спокойный, как санаторий. И Равиль чего-то дома, надо же… Может, его кинула его блондинка? О-о-ох, вряд ли! Но без надежды – один шайтан, как бабушка говаривала.

Подошла, поцеловала дочурку. Шепнула: «Спи, моя Луна золотая, моя крохотная лошадка».

Старалась дверью не стучать, тихо-тихо вышла, как тень, как тень. Отчего все мои беды-печали? Неужели судьба, как у мамки? Любила всю жизнь своего одноклассника. А он и думать о ней забыл. А вышла за другого одноклассника – за папку. Подружка мамкина бросила его, он от тоски к мамке прилип. Так и поженились: выходит, оба – от неудачной любви. Папка неплохой… но, когда выпьет, злой. «Ты за меня не по любви пошла, – кричал на жену и даже иногда, когда поддавал, ей тумаков наставлял, посуду бил, дыру однажды в стене кулаком пробил – как трахнет, а дом старый, штукатурка посыпалась – и дыра в соседнюю комнату. – Ты, – кричал, – без Абрамова жить не могла, и Гульку, наверное, от него прижила…» «Да, не ври ты, не ври, – плакала мамка, – он и не поцеловал меня ни разу, ты же помнишь, он все за генеральскими дочками охотился». «Я те покажу охотника! Я те…» Но так уж круто ругались они редко. А когда Галка стала подрастать, папка и вообще пить почти совсем перестал, как-то сжились они с мамкой… Но однажды призналась она горько, что так и не знала никогда личного счастья.

– Мужчины наши, доченька, все – ханы, а хану подавай сто жен, – учила она Гильгузи, – ты лучше за русского иди, немстительные они. Обиды быстро забывают, доверчивые, нежадные. Русский нищему последнюю рубашку готов отдать, так мне бабушка говорила. К тому же – ласковые. А меня твой папка до крови… до крови… – Она махнула рукой и заплакала.

– Мама, не плачь. – Галка прижалась к ней, словно могла защитить от всех бед.

– А главное, церковь их русская двух жён иметь не разрешает…

– Русских много бедных, – сказала Галка, – от нищеты пить будет.

– Если и станет попивать, так не обидит. – Мать тяжко вздохнула. – Заработать они редко когда умеют, больше мечтают, чем дело делают, а деньги к хитрым и практичным льнут. Мы с отцом советские работяги были, а теперь тоже стали бедняками, прадед-то мой Юсуп, твой, выходит, прапрадед, до революции в Тюмени жил, тогда многие татары жили за Тюменкой, там и цыгане-торговцы обосновались, не кочевые, оседлые, многие из них потом купцами записались, и прадед тоже торговал лошадьми, был прасолом, женатым на дочери заезжего бухарца, таджичке. Бабушка моя гордилась, говорила: «Я таджичка!» А лошадей, знаешь, кому продавал? Может, и деду Делькиной Динары! Тот дом каменный имел, кузницу, большое кожевенное производство… Это мы как-то с Динарой сидели вечерком, вспоминали родителей, она и рассказала, что предки-то её были настоящие тюменские богачи, одна из прабабок вышла потом замуж за русского купца Колмогорова, сестра её – за тюменского купеческого сына по фамилии Молодых, каменный дом его самого или родственника и сейчас стоит. Так что Делькин род с большой струёй русской крови. У нас нередко такое, отец верно называет Сибирь плавильным котлом. Тюмень-то русские и поставили на месте татарской Чимги-Туры… Ты книжку про город наш почитай.

Галка мать во всём слушала, сходила в библиотеку, толстую книгу по истории брать не стала, сильно долго читать, взяла глянцевую брошюрку, предназначенную для туристов, и нашла в ней несколько строк про свой город Тюмень:

«Тура по-татарски означает укрепленный городок или крепость. В XIII в. тюркоязычное население Западной Сибири было покорено монголо-татарами, и территория современной Тюмени вошла в состав империи Чингисхана. Возникло самое раннее государственное образование сибирских татар – Тюменское ханство, находившееся под властью Золотой Орды и ставшее одним из центров мусульманской культуры в Западной Сибири. Именно сюда из Средней Азии приезжали муллы и ходжи. Здесь возникли первые медресе. К господствующей верхушке Тюменского ханства принадлежали и многие бухарцы, которые вели торговые сношения со среднеазиатскими государствами, знали все их порядки и законы.

Чимги-Тура недолго была столицей Тюменского ханства».

Прохладное, свежее, сентябрьское утро. Подбежала – она вообще быстрая, Галка, по жизни такая, всё делает скоро, не может медлить и правду выпаливает так же, надо бы промолчать, затаиться, как Делька, ан нет, наоборот, всё сразу выскажет, как пулемёт. Мать говорит, Галка в прабабку свою пошла, таджичку. Та была, как шило. Остальные-то все: и прадед по отцу, и дед – бедные татары. Правда, вспоминают, таджичка-прабабка пела хорошо, а у Галки никакого голоса. И невосточный характер. Вот Делярка – вся Восток. А в старом фильме верно говорили: Восток – дело тонкое. И дочурка, Луна ясная, похоже, совсем другая, не простодушная, как Галка… В Равиля!

Подбежала – машина уже стоит, а инструктор в ней вроде дремлет. Открыл глаза, глянул – сморщился. Две морщины между бровей. Чем недоволен? Поспать, наверное, хотел, думал, вдруг не придёт, не встанет так рано, тогда деньги его, и время – его… Сгорбился. По его лицу – так всё ему не нравится, жизнь сама ему противна, а уж её и видеть мерзко, такой вот неприветливый.

– А… пришли, как вас… Имя какое-то…

– Можно Галя. Садитесь. Поедем, тут недалеко.

– Вы не выспались?

– Точно. – Он глянул на нее чуть удивленно.

– И я не выспалась, – решила сразу – бух! – и в воду, как Делька подучила. Ты, говорит, сразу, а то какая другая перебьет, Я, конечно, тебе зелёные займу, но… И морду скорчила. Коварная, коварная подруженька моя.

– Сейчас бы доспать. – Они встретились взглядами – и сразу поняли друг друга. Брови у него слегка поднялись, он помедлил, положив руки на руль.

– Так, может, заедем ко мне кофе попьем?

– Заедем.

– Я во время занятий никаких этих… неформальных отношений с учениками не завожу! Но у нас пока еще занятия не начались. – Он засмеялся. – И что тут такого, прикинь, кофе попить. Если честно, я вот так с женщиной один на один кофе не пил уже полгода…

– А недалеко?

– Недалеко… Рядом… Совсем – совсем рядом. – И он положил руку ей на колено. Она нарочно надела короткую юбку. – Чего дрожишь-то? – Он быстро развернул машину, включил музыку. И вдруг резко притормозил.

– Э нет, извини. – Между его густых бровей снова пролегли две глубокие морщины. – Без кофе придется обойтись! – Он вроде то ли вздохнул, то ли присвистнул. – У меня дома… ну, в общем, я забыл…

– Забыл что? – глупо спросила Галка.

– Ключи у друга. Давал ему, забыл взять.

– И что? – Она никак не могла взять в толк, отчего у него так резко переменились планы.

– Работать едем – вот что!

Но чтобы Галка влюбилась, ей нужно было отказать. И этот простой с виду, но такой симпатичный инструктор по вождению ей страшно понравился. У него пухлые губы, точно у девчонки, зелёные глаза, иногда хитро взглядывающие из-под немного нависшего лба, и такие тёмные густые брови. А главное, он ей отказал. И почему?! Ведь, похоже, живёт один. Развёлся, наверное, ведь уже не мальчик. А есть в нём что-то детское – так тоскливо, даже плаксиво сморщится, ну надо же, а ведь мужик уже, тридцать-то есть. И отчего вдруг передумал? А ездить заставлял так медленно-медленно, хотя Галка сказала ему, что уже водила немного машину. И ей не нравится медленно. Она быстрая по жизни, Галка – Гульгузи. И открытая. Такой ли должна быть восточная женщина?

– Дура, дура и еще раз дура, – сказала ей, услышав, как они с инструктором не поладили, её верная подруженька, – кто же так обольщает, ты бы ногу посильнее выставила!

– Но у меня она слегка кривая! – засмеялась Галка.

– Ты бы наклонилась к рулю и слегка коснулась его грудью.

– Но я была в куртке!

– Вздохнула бы томно, вот так… И – вот так… И он бы сам тебя повёз в лес – лес-то ведь рядом, а ты…

– А что – я? Что?

– Не можешь охмурить даже инструктора, то есть обычного водилу! Оттого и твой Равиль на сторону смотрит. Хочешь, я тебе покажу, как это делается? Я завтра езжу с половины седьмого, поставил мне такое время, думаешь, случайно – все они, мужики, одинаковы, никто до семи утра и после десяти вечера от секса не откажется!

– Ну, покажи!

– И покажу! А потом тебе его передам – и чтобы сэкономила баблосы, идиоточка моя!

– Тебе хорошо учить, – вдруг обиделась Галка, – а мой Равиль… Э! Легок на помине, слышишь, дверь открывает – значит, явился.

– Утри ему нос, – шепнула Диляра, – он самолюбивый, сразу начнёт у него в том самом месте щипать!

– Вы это о чём? – Равиль сиял. – Душки мои!

– А так… женский треп. – Диляра коварно улыбнулась. Она всегда улыбалась немного зло, будто таила для всех в душе каплю ядовитой мести. – Ну как твоя бурная столичная жизнь?

– Отлично! А твоя?

– Не потеряй Галку в бурной воде, – не ответив, сказала она, закуривая. – А то другой отыщет.

Равиль хмыкнул и презрительно отвернулся.

– Сердце твоё не посмотрит, и глаза не увидят! – Диляра прищурилась.

«Сейчас Равиль начнёт меня оскорблять, – испугалась Галка, – как всегда, обзовёт грязной подстилкой, глупой коровой, прилипшим к нему конским навозом…»

– Я бы ему так ответила, что он бы потом слова грубого сказать мне боялся, – говорила Делька.

А Галка терпела и молчала – из-за дочурки, Луны золотой, шёлковой кисточки. Пусть бы не женился, но хоть девочку бы записал на своё имя. Ведь пока она тоже – Динара Юмакаева. И возвращаться обратно в Тюмень – страшно. Что скажет отец? Как бы Делька не ругала, не казнила её за то, что она всё терпит, а другого выхода нет.

Равиль при Дилярке не стал выворачивать свою душу, промолчал, прошёл к себе в кабинет. Он сам себе выбрал и обставил комнату и назвал кабинетом, купил ноутбук и даже поставил на полку книжки, которые, правда, никогда не открывал.

– Зачем тебе книги? – как-то съязвила Диляра. – Теперь же не модно читать. Круто – зашибать деньги. И ты у нас в бизнесмены метишь, а не в учителя?

– А мне нравится, – сказал он и засмеялся, – сижу в кабинете и чувствую себя профессором, преподавателем универа. Брат родной моего деда был умный, муэдзин. Наизусть Коран знал. И я начинаю Коран изучать. Ученым стану.

– Так и ученые сейчас нищие, как мыши. Те, что взяток со студентов не берут.

– Зато образованные.

– Образованные как ты, не ругаются, – тихо сказала Гульгузель и отвернулась. Нет, только бы не заплакать от горькой обиды!

Через пять минут, переодевшись, Равиль появился снова.

– Обед есть?

– Есть, есть, – обрадовано запричитала Галка. Только от радости бы не заплакать! – Сейчас всё в микроволновке согрею, и токмач твой любимый с бараниной, и азу, всё приготовила, сейчас, сейчас! «Если запросил обедать, значит, дела идут не так уж и плохо». «Первый признак того, что муж разлюбил, это, если его от твоей еды воротит, – учила мама, бедная моя, несчастная мама. – А если ест с удовольствием, с аппетитом, значит, и постель будет, и в семье мир…»

Но Равиль на то и Равиль, ни в какие правильные ворота не лезет. Сытно поел, позвонил своей – и отчалил.

– Ты, выходит, ему мамка, – сказала Диляра с усмешкой, – а эта б-дь – любимая. Скотина он у тебя. Я скадрю инструктора, а ты подхватишь его, тёпленького. И возьми да и выйди за него замуж. Будет тебе и столичная прописка и в секс-шоп не надо бежать за искусственным мужиком, а главное – отплатишь своему хаму.

– Хану?

– Да не хану, а хаму. Все схрумкал, что дали, и тут же, при матери своей дочери, звонит этой блондинистой стерве, про подарки ей говорит и какими ласковыми именами называет! Меня и то такими монетами золотыми мой не посыпает!

– А как, как? Я не расслышала. – Галка курила уже третью сигарету подряд, но только горечь расцвела во рту, только шершавая терка спряталась под языком.

– Язык бы ему отрезать!

«Был в Чимге-Туре оживленный базар, продавали на нём ткани из шерсти белого верблюда и шёлк, часто с серебряной вышивкой – любили красавицы шелковые наряды. Продавались серебряная посуда, китайские чашечки, статуэтки из нефрита, бусы, разноцветные ленты, дорогие перстни, мониста, а также мускус, чай и вино… Караваны из Бухары и Самарканда привозили на базар Чимги-Туры ковры с красивым узором, расшитые цветами скатерти, мягкие кошмы и одеяла, сушеные фрукты, пряности и сладости…».

Диляра от злости ущипнула Галку: отъездила в семь утра, не выспалась страшно, а проклятый водила ноль эмоций на неё.

– Я ему нос утру, всё равно он будет мой, а потом размажу по стенке, – визжала она. – Меня отец так воспитал! Он про себя всегда повторял: «Ансар в любви не знает слова «нет»!» – и мне передал свою силу! Ты же помнишь, он воспитывал меня, маленькую, как мальчишку!

А Гульгузель смотрела на подругу почти счастливыми глазами: ей не хотелось, чтобы Дилярка уложила чернобрового инструктора. И даже на болезненный щипок не обиделась. Делька и в детстве чуть что – сразу щипалась. Один раз даже за плечо голое укусила. Лето было, жарко, они пошли вместе за мороженым. Мамка на сладкое да на вкусное никогда для дочки денег не жалела. «Разве это у нас деньги, – грустно шутила, – от них не убудет и к ним не прибудет, а тебе, доченька, радость». И вот шли они с Дилярой, а навстречу их одноклассник – гроза девчонок Алексей Орлов. Мать у него полутатарка, это потом выяснилось, а отец русский. Большим начальником отец работал, пока заваруха не началась. Скинули его и своего поставили. Правда, успел он кое-какие средства прибрать к рукам. Потом Алексей Орлов от обид за родительскую семью, опущенную татарами-националистами, съехал в Англию. «Родина, – сказал, – сама отвернулась от меня». Он ещё в школе честолюбивый был. Говорят, теперь Коран толкует в каком-то английском университете. И вот жарко, лето, асфальт плавится, они бегут с Диляркой и едят мороженое, которое тает и течёт по смуглым пальцам, а навстречу Орлов. Он сильно нравился Диляре. И они остановились. «Мороженое-то у вас тает», – засмеялся он и вдруг наклонился и слизнул с пальца Галки сладкое текучее пятнышко. И был таков. То есть мгновенно скрылся за поворотом. И Дилярка тут же укусила подружку за плечо. У обоих слёзы выступили на глазах. Конечно, Галка её потом простила. А что взять-то? Как сёстры. Одна сестра коварная, а вторая…

– Я его в порошок сотру. – Диляра зло выпускала из ноздрей струйки дыма. – Он уже мне намекнул, что без ста пятидесяти зелёных площадку сдать не удастся. Я ему их в физиономию кину.

Страстная подруженька, ай страстная.

– Я ему его морду исцарапаю. Знаешь, он что мне сказал? «Вы не в моем вкусе».

– А кто – в его?

– Про тебя, кстати, спросил – замужем ты или нет. Мог и у тебя лично поинтересоваться. Но не рассчитывай: и с тебя бабло сдерёт как пить дать. И, знаешь, на кого он похож? У нас в школе учился, на три года старше, внучонок шамана манси Петька, теперь он экономист в Ханты-Мансийске, а экономисты все от природы жадные!

– Поинтересовался? – Галка покраснела. И Равиль жестокий вдруг вызвал у неё жалость. Крутит ему голову столичная штучка, деньги выманивает. Они здесь все такие испорченные, сердца у них лживые: только коттеджи да «кадиллаки» им подавай. И мы, живя здесь, постепенно в таких превратимся: в болоте и соловей лягушкой станет. Ничего, кроме денег и квартир, не надо им. Останется Равиль на бобах. А она, Галка, не станет с ним регистрироваться принципиально. Мучил, мучил, а теперь пусть сам пострадает.

И все равно было его жалко. «Нечужой, поди, он теперь, – сказала бы мамка, – как не посочувствовать коню спотыкающемуся». Вспомнилось грустные строки:

Стихи Галка любит, полюбившиеся наизусть помнит, только фамилии авторов почему-то из памяти выпадают, теряются.

«Первыми поселенцами на юге Западной Сибири были угорские племена, но тюрки оттеснили их на север. Однако с XIV—XVI веков ханты, манси, селькупы и эвенки стали оказывать влияние на жизнь сибирских татар. Велась торговля, случались и смешанные браки. Торговля сибирских татар с северными народами Сибири в эпоху Сибирского ханства стала практически постоянной. Мансийские и хантыйские княжества находились в зависимости от Сибирского ханства и платили ясак татарскому хану, а также поставляли ему воинов, которые порой женились на татарских девушках, а дети их ассимилировались уже в татарской среде».

– Ты не представляешь, – рассказывала вечером Галка Юмакаева Диляре, – я вышла из машины, иду к школе, ты, кстати, зря сегодня не была на теории, он так подробно говорил о дорожных знаках, я всё запомнила, и вот я иду, а Юра вдруг меня догнал и обнял. Даже шатенка, которая стояла, ждала и должна была водить после меня – обалдела. Он точно на Петьку манси чем-то похож. И говорит мне: «Осторожно, машина». А никакой машины не было. Пустая улица. Нет, ты прикинь – улица совсем пустая. Я даже потом, после лекции, к этой шатенке, не знаю, как её зовут, подошла, она как раз после меня ездила. И спрашиваю её: «Слушай, ты видела?» Она сразу поняла, про что я. «Видела, как инструктор меня обнимал?» Она говорит: «Ну да». – «Машин ведь никаких не было?» – «Не было». А он сказал: «Осторожно, машина». – «Не было, не было». – «Что бы это значило», – спрашиваю. А она, знаешь, что мне сказала: «Думаю, это любовь». Понимаешь – любовь!

– А ты зачем её спрашивала, – лениво выпуская из восточных ноздрей дым, проговорила Диляра, – ты что, её знаешь? Кто она тебе? Сестра? Мама?

– Отстань с ерундой, спросила, и всё. Со стороны-то виднее.

– Да она просто так, чтоб от тебя отделаться, – лениво махнув рукой, словно отгоняет муху, опять сказала Диляра. – Ей до лампочки твой инструктор. И ничего она не видела. Кроме тебя, дуры, прямо перед её носом.

– Не такая уж я дура, – обиделась Гульгузель. – Ты-то ведь тоже ничего с ним не поимела, кроме материальной потери. Так что уж помолчи.

– Чего?!

– Помолчи, говорю. Я сама чувствую, я ему нравлюсь.

– Корова глупая!

– От такой же слышу.

– Вали в Тюмень!

– А ты со мной, как Равиль, не разговаривай. Хочешь, сама вали!

– Не хами.

– Ты – первая хамка.

В общем – поссорились. Галка хлопнула дверью и ушла к себе. А Диляра… Диляра… А что, ей, подруженьке-то, у неё и сундук полон, и супруг на месте. Э-э-эх придётся обратно уезжать, так что ж – уедет она, возьмет дочурку и укатит. Чай, мамка не погонит. Вот разве отец…

Но вдруг и правда – любовь?

Гульгузель лежала в ванной, вода успокаивала и грела её замёрзшее, никому не нужное тело. «Любовь? Да кто её знал-то, доченька, – вспомнились слова мамы, – только в книжках да в кино, а в жизни нужда да болезни, да тяжелый труд. Любовь богатые придумали. Вот у Диляры твоей будет любовь, у неё и так всё остальное есть: отец – шишка, дом полная чаша, здоровье от природы лошадиное, помнишь, как на дне-то рождения у отца она одна бутылку шампанского выпила и хоть бы что, а по виду – стрекоза узкоглазая, а? Вот ей-то Аллах и пошлёт недостающее. А что у неё недостающее? Любовь, девочка моя. А у нас с тобой всего ничего: ни денег, ни здоровья, ни семьи доброй, ни ума большого. Не верь, доченька, словам пустым, сболтнула тебе та девушка просто так. Одно у меня счастье за всю жизнь долгую – ты, монетка моя серебряная, и ты другого счастья не жди». – «Как же так, мамочка, как же так?» – «А всё повторяется, доченька, всё повторяется…»

Гульгузель задремала в ванной, звонок телефона разбудил – выскочила голая, пробежала, оставляя на паркете мокрые следы.

– Не приеду ни сегодня, ни завтра, не жди, – сказал жёстким голосом Равиль, – а лучше вообще собирай вещи и езжай обратно вместе с Динарой. Я женюсь.

«В 1399—1401 годах в Чимги-Туру после поражений, нанесенных ему сначала Тамерланом, а затем ханом Заволжской Орды Темир-Кутлуем, бежал известный по взятию Москвы Тохтамыш и на какое-то время стал во главе Тюменского ханства. Но золотоордынского трона вернуть он не смог. В Чимге-Туре жизненный путь Тохтамыша закончился…»

Прибежала к Диляре, нет, слёз не было, ледяное пламя ненависти к Равилю слёзы высушило. И про ссору с подругой даже не вспомнила – ни когда в дверь звонила, ещё в ту, которая ведёт в общий тамбур на четыре квартиры, ни когда упала у неё на табурет в кухне, доставая из пачки сигарету. И Диляра не стала вспоминать – мало ли что бывает между близкими людьми, а Галка ей с детства родная. Только сказала, криво усмехнувшись: «Прогонит его она скоро, кошель опустошит и прогонит, помяни моё слово!»

На столе кухонном изящная, дорогая ваза с цветами. Дилярка – злючка та ещё, но обожает красивое. Может час сидеть, уставившись на какую-нибудь осеннюю ветку за окном. И сейчас слушает Галку, а сама с разноцветного букета глаз не сводит. Однажды на даче, Диляра еще в десятом классе училась, мать её взяла и обобрала с куста, который напротив террасы, всю красную смородину. Так Дилярка такое устроила – ужас! Готова была убить, честное слово! Рыдала и орала, как оглашенная. «Ты! Мне! Мой куст! Мой куст! Я на него каждый день смотрела!!! Он такой красивый! Ягоды светились! А ты! А ты!»

Отец её тогда поехал куда-то и привез еще один куст, весь в ягодах, и ночью, пока любимица-дочка спала, заставил рабочих куст посадить рядом с тем, который был уже без ягод. И что же? Только скривилась утром. Фи, не могли найти правильное место, надо было чуть подальше и левее. А так – некрасиво.

И сейчас сидит, не просто любуется цветами, а будто и сама ими становится: душа её вероломная вся не здесь, с подругой, а там, где нежные лепестки… Но вдруг очнулась:

– Уезжаешь?

– Что же мне делать, скажи! И жить негде.

– Неужели женится на столице?

– Это не наша столица, – вдруг произнесла тихо и отчетливо.

– Оставь! – махнула рукой Деляра. – У меня муж русский. Потому что не в моём характере быть не единственной! Я только одного татарина люблю – отца. И он правильно говорит: мы с русскими братья на все времена. И столица наша.

– Не наша, – упёрлась Галка.

– У меня здесь похоронена бабушка и двоюродный дед, репрессировали его, кажется. А ты говоришь – не наша. Где предки похоронены, там и родина.

– Значит, не моя. Моя – Казань. – Галка заплакала.

Дилярка засуетилась.

– Ну – кофе? Ну – чай? Не плачь. – Обняла Галку за плечи, чмокнула сухими узкими губам в щеку. – Кожа у тебя такая бархатистая, никакие кремы не нужны, а ты ревёшь!

– Что мне от моей кожи!

– Ну, прямо водопад, глупышка!

– Тебе хорошо-о-о. Твой Николай тебя на руках носит, как Шамаханскую царицу! Он тебе нико-никогда не изменит! И вторую жену не заведёт! – Галка начала икать.

– Водички давай попей.

– Как м-мой пе-петух!

– Слушай, родная моя глупая подруженька, помнишь сказку про петуха? Как-то, когда отец мой уж сильно далеко от семейного очага ускакал, мать моя ему такую сказку рассказала. Мне было десять, и я хорошо запомнила. О петухе! Да-да! – Диляра засмеялась. Смех у неё звонкий, будто старое прабабушкино монисто позвякивает. – Слушай. Значит, в одном курятнике жил-был петух. И всё кричал курицам, а кур было у него много: «Я – шах-петух! Я – хан-петух! Курочки мои послушные, скажите, кто на свете красивее всех? Кто умнее всех на свете? Кто сильнее и храбрее всех? У кого разноцветных перьев всего больше?» И курочки все сбегутся и кудахчут: «Ку-да, у-да ясный хан, куда-куда, светлый хан, дивный наш султан, великий падишах, кто может на свете с тобой сравниться? Нет никого под полумесяцем нашим храбрее тебя, нет никого умнее тебя. Даже солнце само не сможет затмить сверкания твоих разноцветных перьев!»

– Здорово рассказываешь! – улыбнулась сквозь слёзы Гильгузи.

– А я так буду своим детям рассказывать. – Диляра тоже улыбнулась – и так мягко, просто, как мама Галкина иногда, честно слово. – Вот уложу всех петухов, а потом сниму эти кожаные штаны. – Диляра подергала свои модные брюки. – Надену юбку, Николаю буду верна до гроба и начну ему рожать одного за другим… Ну, слушай, дальше!

– Слушаю. – Галка кивнула.

– «Ку-ка-рекуу!» – ещё громче запел петух. – «У кого на свете такие ноги могучие? Такой голос – громче львиного?», «О-о-о! У тебя, наш великий и всемогущий хан! Куда-куда!», «Ку-ка-реку! Подойдите ко мне все да скажите – у кого на голове гребень всех корон дороже?», «У тебя, о, прекрасный и наш единственный падишах!». А толстый повар был тут как тут. Подкрался он и схватил петуха. Зарезал его, как простую курицу. Ощипал и все драгоценные перья повыдергал. А потом сварил суп. Вот такая сказка. Едят люди суп из петуха и нахвалиться не могут. Вот вкусно, вот славно.

– И что? – Галка отпила чай и вытерла слезы. – На твоего отца подействовало?

– Еще как! «Ансар в любви не знает слова нет!» – всегда повторял он, а как мать ему сказку эту рассказала, стал и другое говорить: «Удержи при себе жену свою и побойся Аллаха!»

«Но Сибирское ханства ослабло – и ослабело взаимовлияние татар и северных народов. В 1563 году Сибирское ханство завоевал хан Кучум. В Летописи сказано: «Весна же близу, время Кучуму ясак с подданных собирати, соболи и лисицы и прочих зверей и рыб».

В конце века территория ханства была присоединена к России, с XVII века нередкими стали браки между татарами и русскими, но сибирские татары, принявшие христианство, которое распространялось весьма осторожно, растворились среди русских. Многие татары-мусульмане неплохо понимали русскую речь и жили с оглядкой на дни, посвященные христианским святым. Встречались в Тюмени и русские, свободно владевшие татарским языком».

Пожалуй, больше всех сочувствовал Галке муж Диляры – Николай. «Золотое яблочко досталось Дилярке, клянусь Аллахом, – говорила её мать подружке-соседке, имея в виду умного, интеллигентного, внешне приятного и доброго, мужа дочери Колю. – А это, то есть доброта, может, для семьи всего важнее. А то, что институт только закончил и денег пока мало зарабатывает, сущие пустяки, отец его всегда пристроит, только чуть повременить нужно – осторожен, как мудрый шакал, клянусь предвечерним временем, мой старый супруг. А, что, разве неправа я?» Соседка больше отмалчивалась: завидовала, конечно. А можно ли завидовать: обеспеченность семьи – это милость Аллаха. Но вот другие времена настали, отец квартиру купил сто метров, переехали, в новом-то доме все небедные и хорошо, некому будет воздух ядовитым дымом зависти отравлять. Хотел и для дочери с Николаем купить на той же площадке: стенки бы немного подвинули, посередине двух квартир, сад бы зимний сделали – был бы дом, как дворец! Но Диляра взбрыкнула: хочу пожить в российской столице. Не Коля ли её надоумил? Ну а дочери отец отказать ни в чём не может. И не перечит никогда. «У моей бабушки, – как-то сказал, – было четыре мужа, а от пятого она моего отца родила. Вот тебе и татарка!» Купил им квартиру, в каком-то новом районе. От Кремля-то, говорят, далековато будет. Пристроит потом и Николая – нефть наша, она в большой столице ещё нужнее! «Хорошую зарплату будет Коля домой приносить, счастливая моя дочь, родилась с монеткой в ладошке. Недаром еще девчонкой совсем была, в деревне гостевали у родни, бежит, помню, смеётся: мальчишка деревенский влюбился в неё, отодрал ночью подкову, которая испокон веков прибита была над крыльцом его родительского дома, и Дилярке подарил. И с подружкой ей повезло: не сыщешь вернее и преданнее, чем Гульгузи. Но моей счастье, а той – одни горести. Для одной – ковры разостланы, а для другой…»

– А что для другой? – Николай, глядя, как сидит Галка и смотрит в окно застывшими глазами, вспомнил, как говорила о подружке его жены старая Динара. Для другой – только вера и покорность. Так подумал Николай, жалко ему стало и эту сгорбленную спину, и опущенные плечи, и черные, такие милые, глаза.

– Ты зачем волосы покрасила? – спросил, скорее чтобы просто что-то сказать: скорбное молчание давило на его незлобивую, отзывчивую душу. – У тебя и так красивые, чёрные…

– Моя мамка всегда красила хной.

– И моя бабушка, – сказал Николай, улыбнувшись, – седину прятала.

– Домой я уезжаю, Коля. – Гульгузель подняла на него глаза. – Вместе с дочуркой. Погнал нас Равиль. Сначала я не верила, что у него серьёзно, думала – побегает и вернётся. А тут и выяснилось, что им-то с его новой и жить негде. Будут жить в квартире Равиля, а мы… Зачем только училась водить машину?

– Пригодится, – сказал Николай, – любое знание в жизни пригодится. А права ты уже получила?

– Сегодня деньги отдала инструктору. Ты прости, Коля, Диляра для меня их у тебя заняла. Я верну.

– Не переживай. Мне эти деньги погоды не сделают. Забудь о них вообще.

– Спасибо тебе…

– А что, со всех дерут?

– Не знаю. Слышала, что много берут с тех, кто вообще не учился, только числился в автошколе.

– А сам кто-нибудь сдает?

– Есть и такие. Но мне, пойми, Коля, некогда. С первого раза я точно не проеду, площадка трудная, а жить уже негде. Завтра получу права – и вечером уже на поезд.

– Да я все понял. Но эти… ну и жулики!

– Обычные мужики, – сказала Гульгузи, – просто жизнь сейчас такая. Платят мало – оттого люди крутятся.

– А твой инструктор тоже обычный жулик?

– Он вообще неплохой. Жена его выгнала.

– Неплохих не выгоняют.

– Попивал.

– Так… Извини, конечно, но для тебя его моя красавица кадрила?

– Ты… знаешь?

– Она же мне всё рассказывает!

– Для меня. – Опять коварная подруженька подставила. Видите ли, это она, Галка, её попросила!

– А зачем тебе это было нужно?

– От отчаянья, наверное. Решила, вдруг что-то здесь получится, в столице. И женщина одна у нас в школе сказала, что я ему нравлюсь. А у меня… В общем, Деляра она всех может… то есть в общем, она всех с ума сводит.

– Послушай, – проговорил Николай, и вдруг лицо его стало усталым и серым, – но разве тебе не приходило в голову, что как-то, ну, не очень порядочно просить замужнюю подругу помогать тебе в таком… в таком вопросе?

Гульгузи собирала вещи и плакала.

«После основания Тюмени бухарцы, в основном торговцы и ремесленники, по-прежнему жили в городе обособленно. Браки между ними и сибирскими татарами случались, но были нечастыми».

Через два дня после получения прав на вождение машины рано утром она была уже в Тюмени. Мамка поплакала, поплакала, но здоровенький вид и смышлёность внучки её быстро утешили.

– Ничего, ничего, доченька, проживём. И не такое у нас бывало. Вот моя прабабушка-то, когда овдовела, её хороший человек пожалел, женился, чужих детей поднял, тогда и моя бабушка родилась… А твой Равиль… – Мать замолчала, не стала соль на рану сыпать.

Вышел их соседней комнатушки заспанный отец. «Слышал или нет, – испугалась Гульгузель, – а если слышал, вдруг погонит? Обзовет дочь дурным словом – и прочь из дома? Характер-то у него ой-ёй-ёй какой».

– Доченька вернулась, – зашептала мать, – и вот внучка твоя, гляди, старый, нежная, как вода… Обними малышку.

– Всё я слышал, дочь, – хмуро проговорил отец, мельком глянув на притихшую внучку. – Равиля твоего за то, что нашёл себе ещё одну жену, не осуждаю. Как в Коране сказано: «Женитесь на тех, что приятны вам, женщинах – и двух, и трех, и четырех…» А вот то, что ребёнка на себя не записал – великий грех.

И отец пошел в кухню. Полилась вода.

– Чай будет пить, – шепотом сказала мать, – совсем стал больной.

– Он вроде никогда Корана и в руки не брал? – удивилась обиженная Гульгузи: пусть лучше бы отец погнал её, оскорбил, но – оправдать Равиля! Нет! Никогда!

– И вино перестал пить. Уж о водке и не говорю. Это все от русских пришло, – так теперь говорит. – И в мечеть ходит.

В кухне закипел чайник. Потом послушался сипловатый голос отца: «Бисмиллахи ар-Рахмани ар-Рахим…»

– Чего это он? – удивилась Гульгузель.

– Так он всегда теперь перед едой… Это его наш сосед с третьего этажа, учителем в медресе работает, он и подучил его. Да ты его помнишь: он у вас физкультуру преподавал и ещё труд, кажется.

– Фаиз? – удивилась Гульгузи. – Он ведь молодой такой, спортивный. И жена у него русская красавица, английскому языку детей обучала?

– Нету сейчас никакой жены у него. Бросила его, за американца вышла и с ним уехала. Оттого, наверное, Фаиз и в веру ушёл, как придёт из медресе, садится за умные книги, всё по истории читает да про Сибирь.

– Ма-ам, есть хочу, – захныкала трёхлетняя Динара, которой наскучило сидеть тихо на краешке старого дивана. Дедушка, сначала напугавший, вдруг понравился ей. Он хорошо сказал о папе, а папа он – во! Такие игрушки дарит! А мама – мама то плачет, то ругается.

– Бабушка тебя покормит. Слушайся её. А я пойду, пройдусь по городу.

– И свинину теперь не ест, – сказала мать, качнув поседевшей головой, – а как любил картошку жареную со свининой с рюмочкой вечерочком, а? Теперь говорит: грешен я был, оттого и не дряхл телом, а душа болит и ноги отказывают.

– Пойду прогуляюсь, – повторила Гульгузель.

…И скучно, скучно ей было ходить между старыми пятиэтажками своего района, и даже центр красивого родного города после небоскрёбов Москвы, после её дворцов и ярких дорогих подсветок, делавших здания похожими на декорации в театре, показался невидным, выросшие новые дома не радовали, а только удручали – они для богатых, тех, кто сидит у нефтяной трубы.

– Град Тюмень название свое принял от речки Тюменки, – рассказывал вечером Фаиз. – Есть и другая версия, которую Лев Гумилев записал…

Он пришёл выпить чая с отцом и прямо так на пороге и обомлел: Гульгузель показалась ему такой красивой. В том он и признался сразу. Комплименты его произвели на Галку обратное впечатление. Вроде ей бы обрадоваться, тем более что по Фаизу, молодому физкультурнику, старшеклассницы многие сохли, а она, услыхав его цветастые фразы в свой адрес, только сильнее затосковала: «Душа моя разбита навек, – подумала, – и к чему слышать про «душистые волосы» и всякую другую ерунду?»

А прежде на том самом месте стоял град татарских князей, а звали его Чимги, по другому Чингиден. Основал его Тайбуга, сын магометанской веры царя именем Он.

– Слушай, дочь, Фаиз верно рассказывает, – сказал отец.

– Я всё это знаю, – сказала Галка, – читала.

– А знаешь, что прошло время, и, разрушив Чингиден, один из князей поставил для себя город на реке Иртыше, назвав его Сибирью? От города этого и весь край Зауральский стал Сибирью называться. Много лет спустя из Казачьей орды пришел царь Кучум Муртазеев, город Сибирь захватил, князей перебил, многие народы себе подчинил и назвался сибирским царем. И царствовал царь Кучум лет немало…

– И что? – Галке почему-то хотелось досадить Фаизу. Не понравилось, что он имеет такое влияние на отца.

– Лев Гумилёв писал, что степи современного западного Казахстана, древняя страна сабиров. Эта страна сначала и называлась Сибирью.

– Кто такой этот Гумилёв? Почему о нашей истории судит?

– Учёный-историк. Сын знаменитой русской поэтессы Анны Аматовой.

– Фамилия у неё наша, – удовлетворённо кивнул отец.

– Конечно, прошлое не вернуть, – сказал Фаиз. – А может быть, и не нужно его вовращать.

– Почему? – удивилась Галка.

– Вражду посеять легко, трудно дружбу и любовь сохранить…

Любовь? Гульгузель вспомнила о Равиле. Как он там, с беловолосой новой женой? Не вспоминает о своей дочке? Говорят, мужчина любит детей только от любимой жены. Остальные – ему чужие.

Говорил, говорил Фаиз, уже и до Ермака дошел, а глаз своих не сводил со смуглого грустного лица соседской дочери. И вдруг оборвал свою речь, как-то смущенно улыбнулся и замолчал.

– Продолжай, Фаиз, – попросила Гульгузи тихо, горькие воспоминания о Равиле погасили её желание досадить учителю. – Ты так интересно рассказываешь.

– Лучше я прочитаю вот что, – Фаиз глянул на нее ласково, – стихи.

Отец, перехватив его взгляд, стал сосредоточенно смотреть вниз, на ровные клетки выцветшего линолеума.

– Я страданье своё не отдам за бальзам, За цветенье его торжества не отдам. Я обласкан, утешен страданьем моим. Этот горький бальзам поднесу ли к устам?

«Фаиз чувствует, как мне тяжело, какая мука в моей груди, – подумала Гульгузи. Её черные глаза повлажнели. – И он тоже пострадал, ведь его бросила жена».

Маялась Гульгузель, маялась, искала работу, бегая по пыльной Тюмени, слушала по вечерам рассказы Фаиза, а потом зашла как-то в свою старую школу к приятельнице, которая устроилась туда секретаршей директора, поболтала с ней, а после стала одна бродить по школьным коридорам и заглянула в актовый зал. Всё, как во сне, с ней происходило, все, как во сне. А в актовом зале, в правом углу, ещё со времени её учебы, стоял белый небольшой бюстик Ермака. Гульгузи с отчаяньем вспомнив о блондинке, что увела Равиля, подошла к Ермаку, взяла бюстик в руки – почему-то он не был закреплен и незащищенно белел на высокой подставке – и как грохнет его об стену. В общем, разбила. Очнулась, а рядом с ней стоит директор школы, пожилой уже человек, кстати, тезка её Равиля, стоит и на нее смотрит. И узнал:

– Галя? Гульгузель Юмакаева?

– Здравствуйте, Равиль Мударисович, – поздоровалась смущённо.

– Это ты? – Он показал на осколки. – Не отпирайся, я слышал.

– Я.

– Пойдём.

Чувствуя себя провинившейся школьницей, бледная от испуга и стыда, пошла за ним Гульгузель. Он привел её в свой кабинет, усадил. Приятельница-секретарша, которую он попросил принести две чашки чая, глянув на Галку с изумленным подозрением: не хочет ли та её место занять, не затем ли пришла в школу, лиса? – поставила две чашки и печенье на стол, похожий на букву «Т» и вышла.

– Ты пей, – сказал Равиль Мударисович, – а я тебе одну татарскую легенду расскажу.

Опустив глаза, сделала Гульгузи один глоток – и чуть не обожглась: горячо! Подула и так же, не поднимая на директора глаз, взяла тонкими пальцами печенье и откусила.

– Давно это было, напал на Россию враг, поднялись русские против него, весь народ русский поднялся. А вместе с ним пошли на поле брани и татары. Помогать пошли. И воевали на славу. И вот ранили на поле брани татарина Ису и русского Ивана. Лежат они, истекая кровью, а над ними Ангел пролетает. Шепнул Иван еле слышно: «Помоги мне, архангел Гавриил». А Иса, увидев архангела и с трудом подняв голову, выдохнул через силу: «Спаси меня, архангел Джабраил!» «Выдумаете, что называете меня по-разному, – сказал архангел, – но оба, обращаясь ко мне, произносите одно и то же имя, только на разных языках. Ибо Бог – един. Встаньте оба и станьте друзьями. И тогда будут процветать ваши потомки». Закончилась война, вернулись Иван и Иса каждый в свой дом с победой. Немного времени прошло, приехал Иван в татарское село погостить к другу Исе, увидел его сестру младшую, красавицу Марьам и женился на ней, а сына своего назвал в честь друга своего Исой. А тут подросла и Мария, сестра Ивана. Привёз Иван друга Ису в свое родное русское село, да так полюбилась Мария Исе, что женился он на ней, остался в русском селе, а сына своего назвал в честь русского друга – Иваном. Так в русском селе пошел род Исаевых, а в татарском один за другим стали рождаться Ивановы. Много лет прошло. Поссорились как-то Иванов да Исаев. Да так поссорились, что вот-вот убьют друг друга. «Не хочу говорить на твоем языке!» – кричит Исаев. «Не хочу понимать твоего языка!» – кричит Иванов. И вдруг появился над ними Архангел. «Стойте!» – приказал он им. Остановились Иванов и Исаев, глядят на него с изумлением. «Если вы убьёте друг друга, – произнес Архангел, – большой грех будет. Вы же – братья. Бог – один для всех. И все к нему обращаются только на одном языке: языке своего сердца».

Долго молчала Гульгузи. А потом спросила шёпотом:

– Равиль Мударисович, а как же Ермак?

– Ермак? – Старый директор школы нахмурился, а потом улыбнулся. – Смелый был человек, верно служит русскому царю. И до Ермака лилась кровь на земле Сибирской: царя магометанской веры по имени Он убили?

– Знаю, – кивнула Гильгузи: Фаиз шаг за шагом рассказывал ей историю зауральского края.

– Казанского царя Упака убили?

Она опять кивнула.

– История людская – тяжелый учебник. И до сих пор мы, несмотря на страдания предков наших, не научились жить в мире.

Работу Гульгузи помогла найти мать Диляры: позвонила какой-то своей давней подруге мудрая Динара, а та другой подруге, а потом третьей. И наконец пристроили Гульгузель к большому предпринимателю – помощницей его референта. А вечером, как всегда, пришел Фаиз и принес два билета в театр.

– Сходи, дочка, – шепнула мать, – боюсь говорить, но мне кажется, что Фаиз…

– Это тебе только кажется, мама, – сказала Гульгузель и покраснела, – не верь в сказки сердца.

– Сибирские татары сказку называли «йомак» – загадка. А, значит, будет и разгадка

…это странное странное ощущение будто перетекает твоя рука в руку как река как река а губы твои припадают к её груди как к роднику как хорошо здесь дышать в высокогорье твоих пылающих глаз как хорошо вернуться на родину в долину твоих тёмных кудрей в долину твоей жаркой страсти отвори мне врата в мой дом дорогая дорога моя чернокудрая…

– Фаиз…

– … ты оплела меня негой и сладким соком поишь дорогая родная моя как долго я брёл спотыкаясь по горным тропинкам к нашему дому с тобой…

– Фаиз…

– … через кусты продирался жаждой томим засыпал в темноте один ты утолила мне жажду твои нежные губы зовут в темноте точно родник ты напоила мне сердце любовью я пьян от любви ты посмотри как цветут в небе влажные очи твои в небе моём…

– Фаиз!

…ты и небо моё и моя земля я вернулся к тебе и уже не сверну с пути я уже не вернусь туда где одинокий лёд как любви твоей аромат прекрасен видишь она расцвела видишь волшебный сад это твоя душа по саду с тобой бродить звёзды твои любить твой поцелуй как влагу с цветов губами я соберу где я был до сих пор откуда к тебе пришел кто я такой кто я идущий по саду твоей души я ошибался и падал я разбивался в кровь но небо спасло меня спасло меня и тебя

– Фаиз?

– Что, милая?

– Мне никогда еще не было так хорошо. Почему?

– Потому что все другое было до меня.

– Мама говорила, что так бывает только раз в жизни.

– Она права – раз в жизни и теперь всегда.

– Всегда?

– Конечно, родная. Ты такая страстная девочка.

– Девочка?

– А женщина из тебя получается такая нежная, такая сдержанная и такая…

– Какая?

– Красивая.

– Я? Красивая?

– Очень. Посмотри, какие у тебя выразительные линии тела, какая смуглая кожа. Какая трепетная грудь.

– Ты поэт!

– Я тебя люблю, вот и всё.

Он сказал это так просто, так просто, что она даже немного огорчилась. И он сразу почувствовал: бедная, она не привыкла к счастью, но ничего, ничего, привыкнет, он вылечит её сердечные раны и научит её любить не через боль, а через радость

– Послушай настоящего поэта:

Вечером Гульгузель читала дочке сказку: «…До того, как наступит рассвет, перекиньте золотой мост от дворца к городу. Пусть по обе стороны моста протекают две реки, текущая одна в ту, одна в эту сторону, на реках пусть плавают невиданные, диковинные утки, гуси и оглашают окрестность приятными голосами. Пусть по берегам растут яблони, а яблоки, наливаясь, зрея, пусть падают в воду…»

Счастливая, позвонила Гульгузи Дилярке в российскую столицу и поделилась, что благодаря старой Динаре нашла денежную работу. Не утаила и то, что часто видит Фаиза.

– Помнишь, у нас был физруком?

– Он за мной волочился, – сказала Дилярка, – а потом женился на училке одной… так, с горя, что я его прокатила.

– Он давно развёлся. – Гульгузи немного обиделась: не может подруженька не напомнить, что она – королева, к ногам которой все мужики падают, а все остальные, и Галка в том числе, призваны собирать крохи с барского стола! Он теперь в мечеть ходит.

– А на фиг? Вера для стариков.

– Фаиз так не считает.

– Твой Равиль приходил, – перевела разговор на другую тему Диляра: Фаиз был слишком далеко, чтобы вызывать сейчас у неё интерес, – жаловался, что его гламурная жена требует особняк. И я своему тут же сказала: если Равилька построит, а мы нет, я с тобой развожусь! И, кстати, – прибавила она, – Равиль о тебе спрашивал.

– Не хочу о нем слышать! – выкрикнула Гульгузи. – Я замуж выхожу! Так ему передай!

– Это, что ли, за бедного физрука? – ядовито спросила Дилярка.

– За него, – призналась – и душу сладко защемило.

– Меня подожди, я приеду и на него посмотрю.

– И начнёшь его снова совращать, – сказала Гульгузи, – ты ведь такая.

Диляра помолчала. Видно, обиделась.

– Ой, я забыла тебе рассказать, – вдруг вспомнила она, – помнишь, в автошколе была такая… ну, шатенка, интересная внешне, которая тебе лапшу про любовь инструктора на уши вешала?

– Помню.

– Оказывается, он с ней уже тогда спал. У меня тоже было с ним пару раз.

– И что? – Галка восприняла новости безразлично.

– Она разбилась. Её выбросило из машины – и о столб. Сразу насмерть. У неё, оказывается, за год до этого муж погиб. И вот она получила права, стала ездить и… Две дочки остались, Юрка взял их пока к себе. Ты была права: неплохой он мужик. Одна бабушки там давно умерла, а вторая – инвалид, вроде дед должен приехать с Севера. Так что ты, Гулька, – так нежно Диляра называла подругу лишь в минуты сильнейшего прилива сестринской любви, – если сядешь за руль, поосторожней смотри. Ты же нервная!

– У меня, ты знаешь, не было никогда машины. И не светит. У Фаиза тоже нет, он диссертацию пишет. Это, Делька, ты – будь осторожней.

– А меня мой персональный ангел хранит, – сказала Диляра, – мне так моя бабушка говорила. И вообще, – она засмеялась, – скажу, только ты пока – никому. Я жду ребенка. Так что, прощай, моя вольная жизнь. Распускаю свой мужской гарем. Мужикам я здорово за наше женское рабство хвосты крутила, будут вспоминать меня! Теперь стану верная жена.

– Деличка! Как я рада за тебя!

– И уже УЗИ сделали, родится у меня мальчик! Красивый и умный: наполовину русский, наполовину татарин. Хочу, чтобы мой сын стал мэром столицы!

– Желаю тебе счастья! – сказала Гульгузель и отключила связь. Обида стрельнула в душу: опять получается, что такие, как она, никому не нужны, даже ангел о ней не забоится, а вот такие хитрющие, как Делька… «Как это не нужны, – прошептал где-то в глубине милый тихий голос мамы. – А Фаиз?

А впрочем, кто его знает – доброе сердце тут же подружку простило – может, будет её сын мэром. Отец у Дельки вон какой головастый. И мать – мудра, как змея… А моя, моя доченька кем станет? Только бы не повторяла моих горьких ошибок! Я ведь недаром назвала её в честь Делькиной матери – хочу, чтобы и ей достался в мужья не пастух, а король. Мучилась со своим Ансаром Динара, да с королем всё не те страдания, как с его жалким работником.

…Крутил инструктор с этой шатенкой, вдруг вспомнились слова Диляры, как же так? И с Делькой. Но с Делькой, наверное, уже после того, как шатенка погибла. А шатенка тогда сказала: любовь. Любовь? И вдруг Гульгузи осенило: а ведь она правду сказала, только не о ней, не о Галке, о Юрии и о себе… У них, видно, настоящее что-то получилось, иначе бы он о её детях не стал заботиться. Добрый-то он, может, и добрый, но всё-таки не такую благотворительность вряд ли был бы способен без чувства любви к погибшей. И нарочно тогда Галку приобнял, чтобы шатенка приревновала. Она тогда намекнула Галке об их чувстве, а Галка просто не поняла. Обида хотела было занозой проскочить в сердце, но зазвонил мобильный телефончик, подаренный ей Фаизом, и его нежный голос теплом обвил ею всю – от кончиков пальцев до черных, забывших про краску, волос.

– Я очень соскучился о тебе, золотая кисточка, а ты?

Снилось ей, что красный гроб её отца несут несколько человек по горной ночной тропе, уходящей ввысь, сопровождают их всадники с горящими факелами и один из них, на белой лошади, кажется главным. Именно он, когда процессия достигает высокогорного плато и останавливается у серого надгробия в виде большого камня с похожей на орнамент надписью на чужом языке, обращаясь ко всем поднявшимся, произносит торжественно и скорбно: «Скончавшийся – последний из того рода, что покоится здесь, под этим могильным камнем».

И Дарья во сне понимает: на отце иссякла какая-то неизвестная древняя родовая ветвь. И сообщено об этом почему-то именно ей.

Не с кем было оставить дочурку, а тяжелые впечатления раннего детства, знала по себе, оседают в душе, принимая любые очертания, сгустками черной пыли пугающе отражаясь в увеличивающем их зеркале сознания, или ржавчиной въедаются в сердце навсегда, – такого начала жизни своему ребенку совсем не хотелось – и на похороны отца в далекий мегаполис Дарья приехать не смогла. Да и денег для двойного перелета тоже не хватало: недавно разбежались с мужем, развод еще не оформили, что давало отпавшей мужской половине право, по телефону жалуясь на свои постоянные обвалы с трудоустройством, им с дочкой совсем не помогать. Тянула, как могла, зарабатывала фрилансерством в Интернете.

Отец был русским – и странный сон, приснившийся в ночь после его похорон, хотя и не забылся, особо не вспоминался, никому о приснившемся она не сказала: практичным приятельницам, использовавшим Дарью для продвижения своих услуг в Сети, чужие сны были скучны, а со своей родней близкой связи не было: все родственники по линии отца, несколько холодноватые, давно отпали от общего древа, племянники не знали даже имён прадедов, равнодушные к генеалогии; каждая отдельная ячейка жила своей жизнью, защищенной кодовым шифром, как в банке, очертив границы собственной территории и не позволяя её переступать даже двоюродным или троюродным братьям-сестрам. Чуть ближе была родная сестра отца, которую Дарья раз в год навещала. Почти не стареющая Ирина, в молодости по своему желанию попавшая в стюардессы, оттого рано ставшая свободной от трудового долга, жила в огромном доме сына, в престижном пригороде, присматривая за двумя внуками, точнее, за их нянями, а когда внуки подросли, просто отдыхая: её сын Антон в конце 90‑х сориентировался, стал сначала кандидатом технических наук, затем бизнесменом, преуспел, женился на своей программистке, построил дом, скупил несколько квартир… Как-то сама Ирина призналась в разговоре с Дарьей, к которой относилась с осенним теплом, что Антону и его супруге просто «некуда уже деньги девать». К благотворительности семья была несклонна. Антон за двадцать пять лет превратился в прижимистого бизнесмена, щедрого только для своей пятилетней дочки и для жены, покупавшего им всё, на что они покажут в любом самом дорогом магазине, и, выдавая своей бывшей программистке, давно бросившей работу, те суммы, какие она попросит. «На её ежедневные карманные деньги, ты бы, Даша, могла жить год», – сказала Ирина, не любившая невестку, впрочем, это дело в семьях обычное. Не одобрила Ирина даже рождение «позднего ребенка», несмотря на то что девочку назвали Ариной с намеком на имя бабушки, и сразу отстранилась от внучки, сославшись на своё слабеющее здоровье. Девочкой занималась приходящая няня, готовила кухарка из Молдавии, убирала еще одна – живущая неподалеку вдова поселкового сторожа, бывшего инженера, отправленного в 90‑е на свалку вместе с затоптанной социалистической идеей. Ирина, незаметно сбросив психологическое облачение советской молодости, легко приняла барский стиль жизни, с удовольствием, хотя и мягко, указывая прислуге. Жена Антона обычно днём отсутствовала, посещая всевозможные курсы с уклоном в омоложение и, пытаясь изображать «творческую личность», пропадала в студии живописи, руководитель которой, матёрый член Союза художников, стриг доллары с претенциозных жён и дочек, ненавязчиво поправляя их работы, чтобы они понравились мужьям и отцам-толстосумам. Каждая его ученица обязательно рассказывала супругу, что художник в неё страстно влюблен: тонко подыгрывая богатым скучающим особам, он добавлял себе за свои мифические чувства увесистый прибавочный процент.

Антон с гордостью повесил в холле своего офиса две бежевые акварели жены, а третью (которую особо удачно дописал руководитель студии) продал какому-то сибирскому предпринимателю, мучительно пытавшемуся дотянуться до олигархического стиля жизни. Нефтяная или алюминиевая сумма окупила расходы за обучение и омоложение супруги, и даже вставной немецкий зуб самого Антона.

Ирине всё в невестке казалось несоответствующим достоинствам сына, но осторожная мать не разрушала его семейного счастья, опасаясь, что крах семьи может повлечь крах всего остального и, главное, бизнеса: комфортом и покоем она дорожила, и ей льстило, что Антон не погиб в смутные годы, как сын одной подруги, еле таскающей ноги от болезней и нищеты, не спился, как сын подруги другой, уже покойной, и не вкалывает за гроши на хозяина, как бесправный крепостной. Её мальчик оказался на поле жизни королем, а значит, и она – не просто моложавая старуха, а вдовствующая королева! Тревогу вызывало только увлечение Антона альпинизмом: с первого курса института увлекшись опасным видом спорта, каждый год он месяц отпуска проводил в горах. Даже радостное событие, рождение Ариши, его не остановило, наоборот, подтолкнуло: девочке едва исполнилось три месяца, он пошёл на новый штурм вершины, не покорённой им однажды в молодости.

– Поднялся, мама, – сказал, вернувшись, – значит, и ребёнка подниму. – Игра глаголов приоткрывала символическую изнанку его жизни, абсолютно не замечаемую ни им самим, ни Ириной.

– Я его понимаю, – говорила она Даше, – сама ощущала в юности какой-то необъяснимый прилив сил, когда самолёт, набрав высоту, летел над облаками, но ведь, что с Антоном случись, его компанию и предприятие захватят его же люди, он четверть уступил главному инженеру, всё отнимут, кинут жене подачку и намекнут, что если что ещё потребует, то могут и жизнь отнять, сейчас ведь добрых людей не осталось, а криминал прикидывается законопослушным и отнимает грамотно, через продажные суды… И что тогда? Жена уже разбалована… А мне останется только… сама понимаешь что. – Ирина обходила тему смерти, пугаясь её тени, прячущейся за словами; прошлое – даже уход в мир иной стариков-родителей и мужа – после некоторого времени печали превратилось в мёртвую информацию: утратив новостную остроту, больше не задевало чувств.

Сыновья Антона разбалованы не были и, учась в университете, вынужденно подрабатывали. Оставшийся школьником без отца и рано начавший зарабатывать сам, Антон полагал такое воспитание правильным. Старший, Петька, чуть более душевный, чем вся семья, и уже раненный бросившей его девушкой, обменявшей взаимное чувство на личный выгодный контракт в Англии, репетиторствовал, а младший, Вася, его погодок, утеплял панельные и блочные дома.

– Сейчас так грабят квартиры на высоких этажах, – говорила Ирина, рассказывая о работе Васи. – Спустят веревку, прикинувшись рабочими, и проникнут через окно или через балконную дверь в квартиру. Не Васька, конечно. Он парень честный. Вон, смотри.

На фото племянник висел на панельной стене, от его пояса, взмыв, застыл в воздухе длинный хвост пенополистирола, точно белый след исчезнувшего самолета.

– В подростковом возрасте Вася увлекался прыжками с высоты, это называется… роупджампингом, – подсказала Дарья. Прыгали они с мостов или с крыш многоэтажных домов прямо над шоссе, ужасное увлечение, скажу я тебе. – Голос Ирины дрогнул. – Однажды он чуть не погиб, хорошо вовремя проверил верёвку, расшибся бы насмерть… От меня всё скрывали, потом невестка рассказала. Ей хоть бы что, она и за Антона не переживет, когда тот уходит в горы, и за Петра, этот у нас скалолаз. Вот, глянь снимок.

Петька, зацепившись рукой о выступ, прилип к отвесной скале. Под ним далеко внизу синело море.

– Выходит, вы все экстремалы, – сказала Дарья, – вы, тетя Ира, бывшая стюардесса, Антон – альпинист, Петька – скалолаз, а Вася… роупджампингист и…

– А мы монтажники-высотники, да, и с высоты вам шлём привет, – пропела Ирина.

Дарья улыбнулась.

– …да и папа… Такой же, как вы все.

Отец был специалистом по приборам для аэрофотосъемки, сам испытывал их на самолётах и вертолетах, а незадолго до выхода на пенсию стал работать над съемкой со спутников. Фото бассейна незнакомой реки Лены висело у Даши в рамке среди фотографий прабабушек и прадедов: она не прятала старые портреты в альбомы, потому что любила всех ушедших благодаря размытым прошлым изображениям их душ и жизней, любила много сильнее, чем живых родственников, чьи изображения, слишком отчётливые, создавали постоянные помехи её воображению.

– Все, да не все.

Имя невестки в заочных о ней разговорах Ирина никогда не произносила: нелюбовь к жене сына отвергала имя, превращая невестку в обезличенный семейный знак, обойти который было невозможно, но и одушевлять его даже слабого желания не возникало.

На похоронах брата Ирина, конечно, не присутствовала. А на девять дней, когда собралась немногочисленная отцовская родня и его старые друзья по работе, приехала. В этой тёмной городской квартире своей дочери от первого брака отец, выпив рюмку водки, умер. К Дарье сводная сестра Татьяна относилась с ревнивой неприязнью, хотя отец не бросал жён, а женился вторично, овдовев. И Дарья сейчас ловила мелкие узкие чёрные иголки её взглядов, смахивая их движением ресниц и поёживаясь от неприятной дрожи, пробегающей по коже. Ни на долю в квартиру отца, ни на часть суммы от продажи его машины, гаража и дачного дома она не собиралась претендовать: отец, продав свою квартиру, успел помочь им с мужем, и небольшая панельная трешка, в которой Дарья жила, была куплена на его, а не на мужнины деньги.

Дети, почти ровесники, Татьянин Сережа, Аринка и Дашина Даша, это муж в порыве свежей любви, давно прокисшей, назвал дочь в честь молодой жены, быстро нашли общий язык и уединились в другой комнате, где были мягкие игрушки, электронные планшеты и всевозможные разноцветные Lego Сережи.

Взрослые расселись у длинного не накрытого скатертью стола. От чёрного узкого платья Ирины отлетал запах валерианы. Чуть задержав взгляд на двух пожилых друзьях отца, Дарья ощутила физически неприятную отчетливость родни при электрическом свете на тёмном фоне комнаты и тут же, затуманив взгляд, сделала все лица более расплывчатыми, возможно неосознанно желая поместить живых на стену со старыми фотографиям, чтобы из тумана проступили сходные черты и линии, тянущиеся из прошлого, способные стать заметными у живых, только если пригасить освещение сегодняшнего дня.

Что общего у неё и всех этих людей, называющихся родственниками?

С Антоном они в детстве почти не общались из-за удалённости городов проживания. А встретившись взрослыми, сразу поняли, что не симпатизируют друг другу. Зачем она вообще к нам заявилась: такие слова читались на странице, прячущейся за равнодушной его полуулыбкой. Не денег ли просить? Через какое-то время Даша уловила, что резервуар любви был у Антона строго рассчитан на троих: мать, жену и дочь. Что-то при сотрясении выплескивалось оттуда и на сыновей. Больше никому не перепадало даже капли. С другими людьми совершенно не соприкасалась символическая подкладка его жизни, возможно, существующая у всех, только залегающая очень глубоко и потому у большинства не задевающая своим краем поверхность, где правит дневной свет.

Она выслушала слова старых друзей отца о том, каким талантливым и хорошим человеком был покойный, и не просто хорошим, а почти героическим. Помощника отца, Дарья его помнила, он присутствовал на всех днях рождения шефа, как его неизменная тень, и всегда произносил одни и те же слова, привёл три постоянных примера: Василий Дмитриевич болел, а нужно было производить срочную аэрофотосъемку, и он это сделал! Ещё он честно выступил на собрании против заместителя директора института, не побоявшись увольнения! А однажды была авария вертолёта, с которого они снимали бассейн реки Лены, вертолёт рухнул, зацепился за деревья в тайге, погиб сотрудник, а Василий Дмитриевич раненого вертолётчика спас, неся на себе до избы лесника, куда вскоре прилетели спасатели.

Дарья, слушая, едва не плакала. Ведь отца она любила. В ранние годы он казался ей сильным, потом кокон детского восприятия распался, и внутри него обнаружился чувствительный интеллигент, сам для себя сочинявший романтические стихи. Бывший подчинённый, вспоминая, воссоздал похожий на портреты героев-фронтовиков тот, почти монументальный, образ из детства, который раньше вызывал у неё лишь улыбку, а сейчас – слёзы.

Антон рассеянно отпивал из бокала вино, опоздавший Петя с виноватой улыбкой сел с ним рядом, Антон повернулся к нему и что-то спросил. Наверное, о жене, которая не пришла, или о Васе, тоже отсутствующем. Скалолаз Петька симпатизировал двоюродному деду, отцу Даши, а Вася бабушкиного родного брата не любил не за какие-то черты характера, он и не приглядывался к старику, а как элемент, разрушающий чёткую картину родственного мира, надежно страхующего, как крепления при роупджампинге. Вася унаследовал жёсткий, может быть, лишь чуть большего объёма, резервуар отца, предназначенный для любви, и всех, кроме матери, отца, бабушки Ирины и Петьки, считал чужими, их встроенность в чётко очерченную и замкнутую на самой себе систему семьи, грозила чем-то неопределённым и тревожным. Смерть двоюродного деда он воспринял равнодушно – как безличное сообщение в Интернете.

Только сейчас она заметила, что профиль Антона унаследовал через поколение горбинку их общего прадеда, голубоглазого, но черноволосого.

– А я живу ради детей, – внезапно произнес Антон, – для чего ещё жить?

– Ваше поколение всё такое, – с осуждением ответил второй друг отца, тоже Дарье знакомый, обычно не склонный к воспоминаниям, – дети, деньги и удовольствия. Никаких высших целей, одно потребление. И ваши дети – такие же. А вот Василий Дмитриевич…

– Высшие цели нам велики. – Антон усмехнулся. – Мы растем не ввысь, а вширь. Такое время. Диктует свои правила движения. До дядюшки нам не дорасти. – Он глянул на Дашу. И в его взгляде промелькнуло что-то похожее на зависть.

После поминок, заклубившихся вокруг длинного стола в тёмной квартире и рассеявшихся, едва Дарья оказалась дома, лишь оставивших осадок печали о неродственности родных по крови людей, ей приснился ещё один сон, косвенно с отцом связанный: будто кто-то, она не видит человека, только слышит его голос, говорит, что именно она должна напомнить им, живым, об их общих умерших предках. «Что ж, если это моя жизненная задача, – думает Дарья во сне, – я выполню её». Почему-то рядом с ней тут же оказывается Вася, они стоят на горной тропе и она повторяет только что услышанные слова. «Мне наплевать и на вас, и на них!» – кричит он и прыгает с горного уступа, вытянутого над расщелиной. Стук осыпающихся камней разбудил ее: соседи сверху делают очередной ремонт.

…Жизнь без отца шла и раньше: казалось, ближе он был со своей старшей дочерью, у которой последние годы жил, но Дарья всегда ощущала с ним незримую мысленную связь.

Пятилетняя Даша была в детсаду, оформление сайта завершено, должны вот-вот прислать за работу деньги. Такие паузы жизни между законченным трудом, неважно, большим или малым, и началом выполнения следующего заказа, Дарья очень любила. Глоток свободы. Щель, через которую улыбался солнечный свет лета, моря и возможной новой любви. Она бродила по комнатам, соседи продолжали дрелить и стучать, но ей шум не мешал: лишь чужое проникновение в её мысли было всегда ей тягостно, когда отец начал болеть, даже нить связи с ним стала болезненной, резко натянулась и вызывала неприятные ощущения в солнечном сплетении. А сейчас никто не возникал внутри души, только мелькал там солнечный зайчик – Дашка. Силуэт бывшего мужа засох, рассыпался и, точно пыль, уже стёрт влажным прощением, оставшимся после слёз.

Стекло старой фотографии прабабушки отразило лицо Дарьи. Снимок был увеличен ещё отцом, глаза прабабушки, оказавшиеся вровень с глазами Дарьи, из-за бликующего стекла казались живыми. Вдруг точно струя холодного воздуха прошла по комнате, нет, окна закрыты, двойная входная дверь не пропустит даже самый узкий сквозняк, откуда холод? «Спустился с гор», – произнёс внутри Дарьи тот же незнакомый мужской голос. И всё внезапно соединилось! Работа стюардессой Ирины, аэрофотосъемка отца, альпинизм Антона, скалолазание Петьки, роупджмпинг Васи и сон о том, как несут красный гроб отца по крутой горной тропе. И стихотворение, которое сочинила Дарья лет в пятнадцать, сама удивившись его содержанию, точно надиктованному и записанному с помощью автоматического письма:

Мой отец был последним, которого всадник на белой лошади посчитал своим. Тайна любви к высоте нашей родни идет оттуда – от серого надгробного камня с надписью на чужом языке. Поймут ли меня Антон, Ирина и племянники, если я расскажу им о своём открытии, сделанном без помощи теста ДНК? Не поймут. Опять загудела дрель. Соседи, отобедав, продолжили ремонт. А если всё-таки позвонить Ирине?

– Господи, я только что хотела тебе звонить. – Голос старой Ирины дребезжал, и падали в пустоту окончания слов, точно камни. – Васька погиб.

Белая лошадь, алые факелы, черная ночь.

Да сразу было понятно, что он её возненавидит: какой мужик, извините, потерпит, если жена станет спать от него отдельно? Она, видите ли, не может с ним в одной постели, потому что видит его жуткие сны и они ей мешают.

Муж, конечно, этой ерунде не поверил, решил, что разлюбила, противен стал. Интимные свои поползновения он и раньше считал чем-то недостойным красивой и тонкой супруги, похожими на воровство – он ведь и её фактически украл, увёл из-под носа соперника, который был ей парой: высокие, красивые, светловолосые, а он сам – ниже неё на 5 см. И простой. Нет, он с двумя высшими, но по сути своей простой: на первом месте еда, на втором – тёплый бок, на третьем – престиж (второе и третье можно местами поменять) и – доход, чтобы это обеспечить. Надо сказать, когда они вместе спали в одной постели, он вставал на рассвете, точно сбросив всё тяжёлое, мрачное, пугающее – легким, радостным, полным энергии. А едва она его из своей ночной плаценты выбросила, сны стали кошмарными: то и дело стал просыпаться в холодном поту с жутким сердцебиением. И сильную обиду на супружницу затаил – обида за несколько лет отдельного ночного спанья разрослась, заострилась и возжаждала мести.

Стала еще и онкология мужика пугать: отец не так давно помер, говорят, болезнь наследственная, причем чаще по мужской линии. У материного брата только что жена отправилась на тот свет – всё от того же. Правда, неродня, но страхи усилила.

А жена его любила, и, наверное, душа её ночью при телесном близком соседстве беспрепятственно с его душой сливалась, оттого она и правда видела его сны. Кончались девяностые, страхи преследовали его, шли за ним по следу: то холодело в животе от прихода бандитов-рэкетиров – он начал свой бизнес, – то маячила тюрьма за невыплаченный кредит, то совладелец Мишаня вдруг во время дружеского застолья начинал смотреть на него как-то странно, точно замыслил все прихватить, а компаньона, так сказать… Там и здесь падали, как дикие утки, простреленные или всплывали с выпученными глазами взорванные. Знакомого владельца кафе изрешетили прямо на остановке из проехавшего мимо жигуля, потом жене пригрозили: попробуешь претендовать на фирму и кафе, очень скоренько встретишься с любимым мужем; ещё одного приятеля, директора конфетной фабрики, заказал по всем приметам другой общий приятель, правда, неблизкий – услали любителя сладостей в мир иной вместе с личным водителем и рыжим псом: только припарковался у дома, возвратясь с охоты, как сам стал глухарём…

Все страхи мужа становились яркими кошмарами в её снах, она просыпалась в холодном поту, с колотящимся сердцем. Иногда к его страхам нынешним примешивались неприятные воспоминания: как избили его, восемнадцатилетнего, в армии: обряд был такой типа инициации в племени каких-нибудь островитян; как обзывали в школе мухомором из-за красной вязаной шапки с помпоном, которую он донашивал за братом, и, догнав после уроков, макали башкой в сугроб…

Едва она переселилась в другую постель – на диван в соседней комнате, мужнины жуткие сны отстали, не сумев прорваться сквозь стену и дверь (она закрывалась на ночь в своей комнате, что тоже обижало супруга), и вернулись к ней её собственные: лёгкие и светлые. Снова стала встречать утро, улыбаясь миру, точно весёлый цветок на солнечной лесной поляне.

Дядька, брат матери мужа, похоронивший жену, позвал его к себе в Питер – небольшую квартиру и летнюю дачку решил оформить на единственного племянника с гарантией заботы о старике, если что. Дядька оказался говорливым, быстро утомил, но подаренная недвижимость заставила три дня болтовню терпеть.

– Ты посмотри, что от моей жены осталось, одёжка какая или сумки, может, твоей сгодится, – предложил с готовностью все вещи отдать.

– Одежду не возьмет она, – сказал, скривившись, – и сумки такие не носит…

– А если велосипед? Он женский. Для дачи, покупали, покойница каталась, чтобы вес сбросить, полнеть стала, но воруют там, нельзя на зиму отставлять, вот и забрал в квартиру. Куда мне? Без неё один и на дачу ездить не буду. Ты приезжай с женой летом и отдыхайте. – Старик всплакнул. – Приеду помирать к тебе.

– Да живите, чего там, – глянул тревожно: неужели скоро свалится на него обуза, – это всегда успеется.

…Он загрузил велик в багажник. И странная мысль мелькнула: везу супруге отмщение. Мелькнула – тут же юркнула в темноту, притаилась в узкой каморке души. И забылась.

Жена на известие, что прибавилась квартира и дача мужниного дяди, никак не отреагировала: она была и к собственности, и к деньгам равнодушна – лишь бы крыша над головой да хватало на необходимое. Все, что муж строил или приобретал, оформляли на него. И отсутствие у неё желания владеть порой вызывало у него зависть.

– Ты велосипед хотела, привёз! Завтра суббота, поедем за город.

Они любили вырваться из мегаполиса, мчаться на скоростном автомобиле по шоссе и, остановившись в каком-нибудь незнакомом месте, бродить. Выбрав полянку, он обычно разводил костерок.

Сентябрь стоял просто чудный. Тепло, красиво, сухо. Припарковались у лесочка, вблизи бежала под крутой уклон очень ровная дорога.

– Здесь отлично можешь кататься, – сказал он, выгружая из машины велосипед. – Ты же просила купить, а тут подарок от дядьки. Экономия. – Он засмеялся. Зубы у него были ровные белые – следил тщательно: всё-таки улыбка – один из важных коммерческих ключиков.

Жена смотрела на велосипед.

– Ну чего ты? Садись и поехала.

– Сначала ты попробуй, – сказала она.

– Ну, он же бабий!

– Какая разница?

– Ну – попробую.

И муж сел и покатил вниз с горы. Листва шелестела, ветер вдруг проснулся. Проснулся и снова стих.

Жена стояла, ожидая, когда муж прикатит обратно. А его всё не было. Странная, сновидная тишина спустилась на деревья и на дорогу. Листва замолчала. Казалось, невидимый хозяин леса выключил звук, оставив только изображение.

– Старею, мать. – Он шёл пешком, рядом катил велосипед. – Обратно, в гору, уже тяжело. Ухайдакал меня этот бизнес. Все ради тебя. – Он глянул зло. – Мне лично ничего не надо, кроме костерка в лесу.

Он лгал. И знал, что лгал. И она знала, что он знал.

– Садись и поезжай с горы.

И опять шорох листвы, придыхание ветра, шепот травы – все стихло.

– Нет, – сказала она, – мне этот велосипед не нравится. Я на него не сяду. Подари кому-нибудь.

Так и не села.

Кому он велосипед потом отдал – даже не спросила. Может быть, до сих пор пылится в гараже загородного трехэтажного дома, теперь чужого. Погибая от онкологии, и этот дом, и все остальное, чем владел, муж поспешно загнал дальнему знакомому, пообещавшему открыть какой-то совместный престижный фонд, тому самому, о котором поговаривали, что когда-то именно он отправил к праотцам директора кондитерской фабрики. Себе муж оплатил лечение и вип-палату в элитном хосписе: после дорогой операции он уже не вставал.

Жена плакала и надеялась: вдруг произойдет чудо – смерть от него отступит.

А он, пока мог с трудом говорить, шептал с ненавистью:

– Оостаётся, а я сдыхаю, остаётся, а я сдыхаю, пусть загнётся от нищеты, подсунула, стерва, мне тогда велосипед…

Между ними сразу возникла невидимая связь, о которой просигналили три лёгкие улыбки, точно каждая послала другой условный знак их тайного общества, в которое не было доступа ни одной другой девушке в этом летнем веселом, безмятежном кафе. Одна училась в институте заочно и работала стюардессой: изящная, высокая черноволосая полугрузинка, вторая училась в университете на инязе, блондинка – полуеврейка, третья – русская, пепельная шатенка, оканчивала филфак, – но ни цвет волос, ни национальность не играли никакой роли в их тайном обществе: отбор в него осуществила при их рождения сама Природа. Главное, что они были красивые. Даже не будучи знакомыми, они выделили друг друга из всех остальных посетительниц кафе мгновенно – так узнают друг друга люди самых разных сообществ: ревниво оглядываются на собрата актеры, перемигиваются в магазине незнакомые алкоголики, притягиваются на городском бульваре брошенные мужьями мамушки младенцев, а на загородных дорогах чужой страны приветственно гудят одна другой машины с российскими номерами…

И четвертая девушка, их ровесница, обделённая и высоким ростом, и длиной ног, и красотой черт лица, более того, даже хорошим зрением, попав в самую сердцевину перекрещивающихся победных, весёлых сигналов, осела на своем стуле, как почерневший сугроб, чтобы через несколько минут совсем исчезнуть.

Она шла по улице, таща холщовую сумку с книгами и двумя глянцевыми журналами по дизайну. Один из журналов был залит кока-колой, а второй чуть измазан повидлом от недоеденной в кафе булочки. Дома её ждали суровый отец, постоянно недомогающая мать, вредный младший брат и вечное «учиться, учиться и учиться». Так шла она и шла, сначала в пути потеряв отца, но приобретя вместо него мужа – очкастого и сутулого архитектора, вскоре организовав вместе с ним свою фирму, поскольку уже стала дизайнером, потом женив вредного брата на дочке подруги матери из соседнего подъезда, а себе купив новую квартиру этажом выше, и, наконец, к радости матери и мужа, родив близнецов Фёдора и Федота. Так шла она и шла, пока не превратилась, по словам многочисленных знакомых, в «интересную женщину с большими шармом», отличавшуюся «собственным элегантным стилем», женщину, которую многие стали находить очень и очень привлекательной…

Но никто не знал, что подтолкнул её на успешный путь, придав трудолюбия и выносливости, тот вечер в летнем безмятежном кафе, когда тайные сигналы сообщества красивых бесшумно прошили её насквозь, так и не вычленив из летнего вечера и шума.

И потому триумфом её жизни оказался не день рождения детей, не факт приобретения многочисленных мужчин-поклонников, кругами вьющихся возле сорокалетней дамы, даже не фонтан денег, позволяющий посещать VIP-салоны красоты и отдыхать на полюбившейся ей Сардинии, а самый обычный тёплый вечер августа, когда в её загородный дом приехала женщина, которую бородатый муж, прищурившись иронично, определил как «блёклую особу со следами былой красоты» и в которой она тут же узнала блондинку из далекого кафе печальной юности…

И порой я спрашиваю себя: неужели она бы возликовала, узнав, что давний, промчавшийся сквозь неё, безмятежный искрящийся шум, постепенно сгущаясь до пьяного губительного гула, оставил красивую шатенку молодой вдовой, замотанной тремя маленькими детьми, а пару лет спустя, сгустившись до страшного грохота, унёс из жизни отнюдь не в грозовом небе, а на почти пустом алтайском шоссе черноволосую стюардессу?

Блёклой блондинке она отказала.

–Ты же заказывала, чтобы няня была с английским языком, – удивился муж, – нам такую с фирмы и прислали!

– Мне бы хотелось, чтобы у Фёдора и Федота был позитив, – сказала она, поджав губы, – значит, гувернантка должна быть красивой, а не со следами… И вообще, мне уже предложили мужчину, причем носителя языка, и фактически за ту же цену. На сайте есть его фото, он вполне… – Она горделиво подняла брови и улыбнулась. – Только, пожалуйста, не ревнуй!

Моя бабушка испытывала настоящую страсть к новациям в кухонной технике. Проще говоря, увидев в магазине нечто новое: вафельницу, тостер или электротёрку, она тут же это новое приобретала и, придя домой, с гордостью демонстрировала мне, школьнице. Но – как миру известен пространственный кретинизм, когда водитель, даже по навигатору, едет обязательно не туда и, путаясь, кружит до бесконечности среди трёх коротких проездов, так и моя бабушка, будучи талантливым журналистом, в отношении к технике проявляла полный… Как бы это сказать помягче, чтобы там, где она сейчас, не содрогнулись своды от ее гневной обиды… В общем, думаю, сравнение моё понятно.

Двустворчатая вафельница, отличавшаяся изяществом, блестящая и надменная, при первой же уверенной попытке бабушки применить её по назначению, злобно затрещала, задымилась, вульгарно выплюнула заложенное между створок сладкое тесто – и, обдав кухню черным дымом, была такова. Бабушка не сдалась и, взяв гарантийный талон, побежала в вафельный офис, где эту дымовую шашку долго держали, а потом кисло сообщили, что такая модель почему-то срочно снята с производства, а деньги вернуть они не могут, поскольку гарантийная сумма равна затратам на изучение мастером испорченного экземпляра.

Тостер сгорел более деликатно и красиво: дважды одарил нас поджаренными вкусными ломтиками хлеба, на третий раз смущенно вспыхнул, рассыпал по кухонному дачному столу бенгальские огни, издал какой-то жалобный звук – и закончил свою деятельность навеки.

Бабушка не поспешила с ним в магазин, где он был куплен, но совсем не потому, что ей не хотелось ехать в город, – от тостера-неудачника отвлекло её гораздо более важное событие. В садово-дачном товариществе «Ягодка», где мы в крайней хибарке у леса снимали две комнаты и кухню, произошло ЧП. Хозяйка хибарки, решительностью и царственной статью походившая на некрасовскую женщину из русских селений, принесла пугающую весть: горят два самых больших дома на другом конце посёлка, – и тем отвлекла бабушку от грустно чернеющего тостера. Даосской мысли о магической связи недавних искр и пламени на столе с одновременно возникшим дачным пожаром у бабушки не возникло: даосизмом она увлеклась после восьмидесяти, а в то время ей было лишь семьдесят пять, кроме техники она занималась йогой, восхищаясь сверхспособностями её адептов, от чего страдала я: мне приходилось мужественно носить железную кружку с кипятком из кухни в комнату, а тонзиллит лечить безобразной позой льва…

Я побежала смотреть пожар, несколько стыдясь своего любопытства и морщась от запаха гари. Пока пожарные приехали, один из домов почти полностью сгорел вместе со всеми приусадебными постройками, а второй, частично уцелевший, выглядел теперь тоже малопригодным для жизни. На все остальные садовые домишки, стоящие несколько в отдалении, огонь перебраться не успел, и глазеющие на пожарных дачники дружно повеселели. К тому же некоторые жители товарищества сочувствия к хозяевам двух усадеб не испытывали: оба погорельца с недавних пор враждовали, сотрясая тихую дачную жизнь. Один, много старше, бывший машинист, мужик мускулистый и прижимистый, второй – сорокалетний солист опереточного хора, потерявший голос, председательствовали и заправляли всеми садово-дачными делами, ведя упорную борьбу за часть территории и за власть над владельцами-шестисоточниками двух соседствующих дачных товариществ «Ягодки» и «Ветерка». Сгоревший дотла дом опереточного солиста, собственно говоря, принадлежал уже «Ветерку». Заграждений по границе не было, оба посёлка много лет назад слились в один, и никто никаких споров о границе не затевал, пока у «Ветерка» был старый председатель, друживший с председателем «Ягодки». Но солист путем интриг сместил бывшего председателя и вскоре стал утверждать, что участок председателя «Ягодки», соединённый из двух, то есть в двенадцать соток, принадлежит не «Ягодке», а «Ветерку». Даже подал на машиниста в суд. Всё это ещё в первые дни после нашего приезда успела рассказать моей бабушке царственная хозяйка.

– То свет у нас вырубит этот Солист, – председателя «Ветерка» в «Ягодке» так и звали – Солистом, – то в колодец на поселковой нашей улице грязи его люди напихают… Беда просто.

– А чего он добивается? – спросила бабушка.

– Да выжить хочет нашего Саныча из товарищества, а его дом и участок через суд приписать «Ветерку», то есть себе. Мол, Саныч когда-то чужую территорию занял, а значит, можно признать владение незаконным и отнять… А все наоборот: это «Ветерок» когда-то сотки «Ягодки» получил за просто так… А, может, Солист еще и далёкие какие планы имеет. А нам без Саныча – ну, никак.

Ни машиниста, ни его соперника я не увидела: толпящиеся говорили, их уже увезли разбираться в город. Пожарные тоже собрались уезжать, только последний не убранный в машину шланг еще устало волочился по затоптанной черной траве. Сырые остатки дома Солиста дымились, а возле чёрных пеньков, оставшихся от баньки Саныча, скулил его пёс Джек. В толпе судачили, что вспыхнувшая вражда взяла да и материализовалась в пламени. Кто-то возражал, что причина происшедшего вполне реальная – неисправность проводки в одном из домов, другой сердито доказывал, что незадолго до случившегося видел Солиста, тот был пьян, вот по пьянке и уронил сигарету, от нее и загорелось.

Я уже собралась уходить, как вдруг из ближних кустов лесочка как-кто бочком, точно робея, вышел бородатый старичок и, подойдя к спорившим, произнес:

– Саныч не виноват в содеянном, сие – злокозненное наведение.

Все пораженно замолчали. А старичок, так же бочком ступая, снова скрылся в кустах.

– Деда этого знать не знаю, но, кого он имел в виду, догадываюсь, – разволновавшись, сказала хозяйка, когда я повторила ей слова о Саныче, – в селе Октябрьском живет один… ну… его народ сильным сибирским колдуном считает. Саныч недавно к нему ездил, и тот взял да и напророчил ему скорую смерть. Это мне Саныч сам рассказал. Страсть, как был напуган. Поверил в предсказание и так переживал, слов нет. Выпил крепко, стал говорить, сильно не хочет, чтобы всей его паршивой родне наследство перепало, пусть лучше голое поле после него останется, ничего – никому. И нашу «Ягодку» сильно жалел, твердил, разворует ее без него Солист…

– Ничего никому, – задумчиво повторила моя бабушка.

…В конце августа мы уехали в город.

Дни стояли жаркие, листва ссыхалась и опадала раньше срока, разноцветно разбегаясь по асфальту улиц. Недели через три после возвращения неугомонная бабушка поспешила в магазин посмотреть, нет ли там какой новой кухонной техники, и торжествующее вернулась с соковыжималкой. И уже собралась открывать коробку, но затрезвонил домашний телефон, звонила хозяйка хибарки по очень важному делу: она выступала… сватьей! Семидесятипятилетней моей бабушке предлагался домовитый жених на десяток лет её моложе – из соседней с «Ягодкой» деревни – у него бабушка покупала молоко и куриные яйца, и, как выяснилось, он не смог забыть её добрую улыбку. О делах «Ягодки» и «Ветерка» хозяйка тоже рассказала – она жила за городом до последних дней осени. Машиниста свалил инфаркт, Солиста след простыл, а на двух участках погорельцев начал ускоренно возводить собственный дом мужичок из Октябрьского, сын того самого… ну, которого считали колдуном. Уже бодро закладывали фундамент.

– Саныча-то следователи обвинили, что он сам дом Солиста поджег, – вздохнув, прибавила хозяйка. – И свой тоже. А я не верю.

Бабушка через сватью вежливо жениху отказала.

– Деточка, – объяснила мне огорчённо, завершив разговор с хозяйкой, – ну, сама посуди, какой из меня сельский житель? – И стала открывать коробку с новым приобретением.

А я ушла в свою комнату рисовать. Через полчаса снова зазвонил телефон: моя подружка звала гулять. И в этот момент раздался оглушительный рёв мотора.

– У вас что – на мотоцикле по квартире ездят? – поражённо спросила подружка.

Бросив трубку, я выбежала в кухню: по столу мчалась, нарезая круги, новая соковыжималка. После очередного круга она захрипела, замолчала и встала.

«Как-то у них все прагматично, утилитарно, я бы даже сказал пошло, – думал Юркин, возвращаясь с форума футурологов города Н. – Председатель – страстный пропагандист дизайна младенцев, признался, что задумал получить внука-гения, мадам-секретарь жаждет нескончаемой молодости, вдова бывшего мэра мечтает заменить кухарку-молдаванку – требует прислать ей из Китая повара-робота, и чтобы не только юлил у плиты, но и включал по вечерам программу «ласка в стиле покойного мужа», любитель симфоний задумал переформатировать соседа, врубающего дрель, только заслышав Моцарта за стеной, чиновник-толстосум требует бесконечного продления своей бренной жизни. А на фиг ему это с его банкоматом вместо мозгов? Чтобы зевать и гонять мух, лёжа на поляне, поросшей длинноногими пиявочками? Только я один думаю о высших целях». Юркин пересек шоссе и уже брел по сентябрьской аллее сада, являвшей все художества природы, описанные классиками, желтые листья пробежали мимо. «Ну, точно мыши, – подумал Юркин. – Маленькое ничтожное животное. И человек тебе, о, жалкая тварь, близок». Впрочем, к мышам Юркин не испытывал никакой неприязни или отвращения, просто некоторая пафосность внутри него потребовала ради утверждения стиля уничижения объекта, в качестве сравнения попавшегося на удочку мысли. «Только я один думаю о высшей цели, о формуле эволюции: Ч (человек) – Ж (животное) = НЧ (новый человек). О бессмертии сознания, перенесённого на компьютер, отделённого от низкой и жалкой животной природы!»

Вдруг кто-то осторожно тронул Юркина сзади за плечо. За ним стоял невысокого роста старичок азиатской внешности. «Гастарбайтер, конечно, – сразу решил Юркин. – И одет бедно. Правда, не без причудливости, хотя я не в теме традиций узбеков. Сейчас, вероятно, чего-нибудь попросит».

– Не тем путём идете, товарищ, – проговорил старичок после минутной паузы, сквозь которую успел прошмыгнуть, прошуршав, лист-мышь. – Ну и перенесёте вы сознание на железяку…

– Я, кажется, заработался, – произнеся фразу вслух, решил Юркин. Старика, однако, не послал, а вежливо возразил: – Почему на железяку? Можно и на смартфон: затосковал о скончавшейся бабушке, ввел ее QR-код, и общайся с ней, как по Зуму.

Старичок улыбнулся и кивнул:

– Спасибо за ответ, вы хорошо воспитанный молодой человек, в наше время это очень ценилось. Только ошибочка у вас в расчётах весьма существенная. Причем для достижения бессмертия основополагающая.

– И какая же?

Этот старик-гастарбайтер, наверное, при Советах преподавателем был – у них остаётся пожизненно: учить и назидать.

– Писателя Беляева помните?

– Если честно, смутно. В детстве читал.

– И честность в наше время ценилась не менее высоко, чем добропорядочное воспитание.

«Ага, – язвительно подумал Юркин, – честность! То-то жульё номенклатурное жило у вас в Азии, как баи. Или как их там…»

– Жили. Так сказать, без права на вторую попытку. Итог – прах и тлен, не более того.

«Снова я мысль вслух произнес, – с досадой подумал Юркин, – явно, ошизел от гаджетов».

– Беляева перечитайте. Как раз в тему. А я вам со своей стороны на собственном, так сказать, опыте могу дать небольшую справку. Желаете послушать?

Листья-мыши вдруг лихорадочно засновали туда-сюда. У Юркина мысленно срифмовалось: «Листья – лисы – Лиза, обещал сразу после форума идти к Лизке. Может, денег дать ему? Тогда отстанет. Неудобно как-то. Вроде образованный дед».

– Говорите, конечно. – Тень уныния, проскользнув по лицу Юркина, отразилась в узких глазах старика. – Хотя мне…

Всё-таки любопытно, что этот странный гастарбайтер изречёт.

– Вот видите, – улыбнулся старик, – ваше сознание раздвоилось: с одной стороны, вы хотели бы от меня отделаться, понимаю, камасутра, так сказать, с другой, некий интерес, что я могу вам поведать, у вас имеется. Верно?

– Верно.

– И как же вы намереваетесь перенести такое раздвоенное сознание на искусственный носитель? Живое сознание каждый миг подвержено сразу двум влияниям: извне и изнутри.

– Мы так и считаем: оно будет изменчиво. То есть вступать с нами и с окружением, живым и неживым, во взаимодействие. Как обучаемая нейросеть.

– Копия мертва. Как бы копиист не был обучен и совершенен в мастерстве.

– Не согласен! Наша копия будет осуществлять контакт с нами. Только таким образом человек, изъятый из природы, без своей животной составляющей, может стать бессмертным.

– То есть, – старик усмехнулся, – вы полагаете, что человеческое сознание – это и есть весь человек?

Юркин вдруг ощутил раздражение. «Мой комп перегрелся, – подумал он, – нужно вырубить, уже от этого деда мозги закипают».

– Я же объяснил – животную природу мы уничтожим!

– А кроме сознания и биологии ничего в человеке нет?

– А, вы верующий, наверное! Дух и душа там всякая… Верно?

– Почему всякая? У каждого своя. У вас вот, – старик пристально посмотрел Юркину прямо в глаза, – есть, тоже есть. В отличие от большинства тех, с кем вы сегодня заседали.

«Ага, так он, наверное, дворник при институте, где мы форумы проводим! Даже древние старики до сих пор пашут, и этот, конечно, ещё старуху и внуков кормит! – Своя жалость к гастарбайтеру Юркину не понравилась. – Может, он ряженый под нищего, – сунул он жалости воображаемый кукиш, – а его наглые внуки возят нам запрещённый дурман».

– Там у нас народ разный, сегодня как-то собрались одни прагматики, им всё только ради выгоды. Однако я вам насчет души возражу: её никто не видел, а значит, её и нет. Иллюзия сознания.

– Иллюзии сознания вы тоже будете переносить на электронный носитель?

– Да я понимаю, что проблема сложная, мы ведь только в начале пути.

– Это, уверю вас, тупиковый путь.

– Но вам-то откуда знать?! Вы что – физик? Или…

– Скорее «или»… Тупиковый, но кое-какие открытия принесет. Разные. В том числе и самые важные – как раз про душу. При условии, что те, у кого она есть, сохранятся. А иначе человечество обречено.

– Ой, ну эта эсхатология уже мне дома плешь проела. Отец мой тоже уверен, что мы идём дорогой, ведущей всех к гибели, а бессмертие, говорит он, реально возможно, только если человек взрастит в себе дух. Я и душу-то считаю вымыслом, а дух – это вообще чистая церковщина.

– Вы ведь меня пожалели, верно? Был такой момент?

– Ну, был.

– Это в вас говорила душа. Сознание оценивало, сомневалось, подсознание подбирало для меня подходящие образы… А душа просто пожалела. Но сознание, которое у вас доминирует над ней в силу, так сказать, вышестоящей директивы, воспротивилось сочувствию и стало извлекать из подсознания те образы, которые бы сочувствие разрушили.

– Кстати, зря вы думаете, что мы не придаем значения сочувствию и эмпатии, один учёный присоединил себя к жене чрез комп, чтобы ловить её эмоции на расстоянии. И у него получилось!

– Мой юный друг, любящие души без всякого компьютера чувствуют друг друга, и не только в соседней комнате, а через тысячи километров, достаточно вспомнить Великую Отечественную: приходит с фронта на мужа или сына похоронка, а мать или жена в какой-нибудь далекой Рязани не верит, сердце ей подсказывает: жив! И он возвращается.

– Так сердце или душа подсказывает?

– В главные минуты жизни сердце становится вместилищем души.

– Батя у меня, представляете, поэт. И тоже утверждает, что только биороботы не умеют сочувствовать.

– И он прав.

– Не отец вас ко мне подослал поговорить? Надеется, что я брошу свою нечистую компанию? – Юркин засмеялся.

– Отец. Который у нас один… Независимо от веры.

– Приехали! Так вы от попов! То есть от муллы! И будете мне доказывать, что, если мой батя помрет, не дай бог. – Юркин поплевал через левое плечо. – Дух его будет жить…

– Видите, вы тоже интуитивно верующий. – Старичок поднял указательный палец. – И заметили истинно: человек при жизни в своём физическом теле способен обрести одухотворение, дух, усилиями личными или получить как дар свыше. Ему дан такой шанс. Как поэтический или другой талант. И это единственный путь к бессмертию.

– Вы это мне ничем не докажете!

– Видите мою руку? А теперь своей рукой попытайтесь ударить мою.

Юркин поморщился – и всё-таки легонько стукнул по запястью старика, однако его рука не ощутила кости, а легко прошла сквозь запястье, точно у старика не было тела.

Тревожно забегали листья-мыши. «Кажется, я завиртуалился, – подумал Юркин, – надо поскорее от этого деда уносить ноги».

– Пойду, ждут меня. Приятно было пообщаться.

– Если будут вопросы, – засмеялся старик, – обращайтесь. Вы с отцом идеалисты, хотя лично вы этого в себе пока не осознаете, значит, у вас есть шанс.

– Спасибо, всего доброго! – Юркин поскакал по аллее, распугивая мышей.

«Обращайтесь! Точно здесь, в парке, его кафедра. Чудик. А мне нужно сделать перерыв, фокус с его рукой – это что за фигня с моим сознанием?! Правда, может, он потомок факиров, передалась ему по наследству способность погружать зрителей в гипнотическое состояние? Точно! Старикашка-гипнотизёр!»

После расслабляющей вечерней камасутры Юркин сказал Лизе, поглаживая её плечо:

– Жалко, конечно, со всем этим расставаться, но, милая моя, тело стареет, и потом… конец, распад, гниение, черви. Или хрящ в пепле на лопате равнодушного клерка. Бог не мог такой отвратный конец придумать. Потому его самого просто нет. Мы – случайная мутация природы и имеем полное право взбунтоваться против распада, освободиться от животного в себе и сохранить сознание!

– Мне и в виртуальности сознания будет хорошо с тобой!

– Представляешь, сегодня один старый гастарбайтер, правда, сильно образованный, препод, возможно, в прошлом, в придачу гипнотизёр, когда тащился я с нашего форума, ввинчивал мне в башку, что мы, надеясь перенести личность на комп, идём ошибочной дорогой. – Юркин коротко рассказал о встрече.

– И твоя рука прошла сквозь него?

– Говорю же – гипноз.

– Крутой старикан!

– Еще сказал: у вас с отцом есть на бессмертие шанс.

– У меня, значит, шанса нет?

– Про тебя просто разговора не было.

– Значит, ты меня не вспоминаешь, когда я не рядом? Один секс от меня нужен, да?!

– Я только о тебе и думал, май дарлинг! Оттого и торопился. Так бы ещё с ним поболтал.

Лиза заулыбалась

– И я тебя тоже люблю. – Эта женская способность делать судьбинные выводы из ничего не значащих фраз и в своей маме Юркина умиляла, он прижал щеку Лизки к своей груди и тепло задышал.

– Лизун, хочу иметь твою цифровую копию, мне наплевать, что дед посчитал наше дело провальным.

– А я тоже так считаю, – вдруг, отстраняясь, сказала Лиза и, встав с постели, стала одеваться. – Я не биткойн. Живого человека не оцифровать. Меня тоже! И я против того, что можно будет заказывать ребенка с определёнными качествами. Мне не нравится тот скучный рациональный бездушный мир, в котором вы обещаете бессмертие.

– Лизка! Мы не будем заказывать. Просто сотворим, и всё…

– Увидеть бы этого волшебника!

– …а на прощанье он сказал: если будут вопросы – обращайтесь.

– Так и обратись!

– К пустой скамейке в парке?

– Вызови его в осознаваемом сновидении. Хочу узнать, как его зовут! Кто он? Ради нашей любви добудь его имя! Тогда я найду его во сне и попрошу объяснить, как получить билетик в настоящее бессмертие!

Отцу тоже рассказал о встрече в парке.

– Лиза его имя хочет узнать. – Со сновидениями у Юркина ничего не получилось. – У неё это как навязчивая идея теперь. Женщины – они, ну, сам знаешь, существа доверчивые, во всякие гороскопы верят, им сказки подавай к зарплате. Но… какие есть узбекские или таджикские имена? Я знаю только популярные – наших местных работяг. Лизка не поверит. Какое-нибудь нужно очень редкое, экзотичное. Ты же у меня эрудит.

– Знаешь, сын, я всегда спрашиваю книги. Бумажные, разумеется. Они живые, они выходят на контакт, отвечают на вопросы… Возьми том энциклопедии Азии и открой там, где откроется.

– Да не верю я в эту мистику!

– Попробуй.

Юркин, чтобы не обижать родителя, достал тяжёлую бардовую книгу, подул на неё, поёжился – открыл.

«Гэ Хун (283—343), – прочитал он под старинной гравюрой, изображающей узкоглазого старика, – святой бессмертный даосского пантеона».

– Он? – спросил отец, подойдя и заглянув в энциклопедию.

– Похож! – крикнул Юркин. – Но я не верю!

И тут же ощутил непонятную острую тревогу: не потерял ли он именно сейчас свой шанс?

Далее – современная орфография.

– Скажи мне, чадо, веруешь ли во апостолькую церковь?

– Верую.

Пазори – северное сияние.