Серия «По ту сторону тайны»

Перевод с французского под редакцией С.С. Лыжиной

© ООО «Издательство «Вече», 2025

В эпоху, когда Версаль преобразовывался и становился городом, в одной из его еще неоконченных улиц, недалеко от шоссе, которое вело к пруду Кланьи, можно было видеть очень кокетливый, маленький, уединенный домик среди лужаек и боскетов[1], скрывавшийся в громадном безмолвном парке.

Это был павильон, подаренный королем Франции своей любовнице, белокурой Луизе Лавальер, предпочитавшей этот уединенный и таинственный уголок пышным апартаментам Сен-Жерменского замка и Брионского дворца.

С конца осени и до весны Луиза Лавальер ежедневно, в полдень, приглашала туда придворных кавалеров и дам для утонченных развлечений. Часто великолепные экипажи возвещали даже присутствие короля…

В марте 1666 года, при наступлении вечера, вскоре после того, как уже удалились приглашенные фаворитки, из дома вышла дама и села вместе со своею спутницей в карету, ожидавшую у подъезда.

– Куда прикажете, маркиза? – спросил лакей, стоя у открытой дверцы экипажа.

– В Сен-Жермен, – ответила дама, – и скорее!..

Экипаж помчался.

После долгого молчания дама обратилась к своей спутнице:

– Только бы нам приехать вовремя в Сен-Жермен, дорогая Дэзэльё! Я не хотела бы сегодня вечером опоздать к игре королевы… Я думаю, там будет король.

– Без всякого сомнения, он будет, сударыня. Потому что вы будете там, – ответила спутница. – Одно ваше присутствие заставит его величество…

– Только мое присутствие?.. Для чего опять эта лесть, Дэзэльё? – спросила дама тоном жеманного упрека.

– Это не лесть, маркиза, я говорю искренне. Если бы король не обратил внимания на вашу красоту, то вряд ли появлялся бы так пунктуально каждый вечер, чтобы присутствовать при отходе ко сну ее величества.

– Вот именно: вы льстите, повторяю вам, Дэзэльё… Страсть короля к Луизе Лавальер по-прежнему презирает все интриги. Ничто не отвратит его величества от этой подруги, которую королева, слишком любезная и добрая, взяла к себе только по настоянию своего августейшего супруга. Нет, слышите ли вы, нет такой силы, чтобы изменить это!

– Разве только сила ваших прелестей, маркиза, – ответила спутница. – И это вполне объяснимо. Тщетно его величество осыпает милостями Луизу Лавальер. Есть признаки, предвещающие близкий конец этой сильной страсти. Госпожа Шуази, опытная в любовных делах, в этом не ошибется, и с намерением, которое легко угадать, она хочет представить ко двору одну молодую девушку, красота которой не смягчает ее глупости… Сомнительно только, чтобы король поддался очарованию этой провинциальной барышни. Впрочем, если госпожа Шуази не достигнет этой цели, другая может достичь… Почему бы вам, сударыня, не быть этой другой? Король любит находиться в вашем обществе, и разве не шепчут по всем углам, что его величество так часто посещает свою любовницу лишь затем, чтобы видеть вас? Вы – из семьи Мортемар, сударыня, потомок господствовавших в Лиможе виконтов. Разве может бороться против вашего рода, ваших прелестей и обаяния какая-то Лавальер, не обладающая умом, и к тому же дочь провинциального дворянина?

И спутница стала бесконечно превозносить прелести и прекрасные черты своей госпожи, которая, мысленно унесясь к далеким видениям, теперь молчала, захваченная в ловушку этих искусительных слов.

Дама, снисходительно внимавшая похвалам своей ловкой наперсницы, принадлежала к семейству Рошешуар. Ее отец, маркиз Габриэль Рошешуар, герцог де Мортемар, владелец Вивонна, принц де Тонне-Шарант, женился на Диане Грансеннь, дочери Жана де Марсильяка, и от нее родились один сын и четыре дочери.

Разоренный вследствие войны во время Фронды[2], герцог печалился, что не вернет прежнего блеска своему дому. Впрочем, верность, которую он во все времена выказывал к Ришелье и затем – к кардиналу Мазарини, давала ему право на придворные почести. Таким образом, благодаря приобретенному высокому положению он смог выдать замуж старшую дочь за Клода-Леонара де Дама, маркиза Тианжаса, а сына женить на богатой наследнице, Антуанете де Мэм, единственной дочери Анри – владельца Руасси, председателя парижского парламента, и Мари де ла Валлэ-Фоссе – маркизы д'Эверли.

Для своей второй дочери, красивой и ученой Марии-Магдалины-Габриель де Рошешуар, он добился аббатства Фонтевро, а что касается самой младшей, Франсуазы-Атенаисы де Тонне-Шарант, то в 1660 году он представил ее ко двору, и она была назначена фрейлиной королевы. Красота новоприезжей была замечена тотчас же по ее прибытии в Сен-Жерменский замок, но склонность красавицы к едким нападкам и замечаниям способствовала появлению многочисленных недоброжелательниц среди ее окружения. По счастью, примерная набожность защищала эту девицу де Тонне-Шарант от самого жестокого злословия.

28-го января 1663 года она в свою очередь вышла замуж за дворянина старинного рода. Это был Луи-Анри де Пардэльян де Гондрэн, маркиз Монтеспан, на один год моложе ее. Молодой маркиз оказался человеком храбрым и умным, но со своими причудами, а также тщеславным и болтливым. Его единственное достояние состояло из титула и замка Белльгард, расположенного, как орлиное гнездо, на вершине крутой скалы Пиренейских гор.

Герцог де Мортемар обещал за дочерью в приданое сто пятьдесят тысяч ливров; с трудом ему удалось внести шестьдесят тысяч, которые он был вынужден занять. Подобная сумма не могла считаться достаточной, чтобы удовлетворить растущие запросы обоих супругов.

Сознавая свою красоту, Атенаиса де Мортемар, до этого времени державшаяся в тени, захотела ослепить всех. Никакое празднество при дворе не обходилось теперь без ее появления там в самом богатом наряде, в самых редких драгоценностях. Надо сказать правду: она была так прекрасна, что все приходили в восторг от ее «длинных белокурых волос, голубых глаз, полных огня и вместе с тем нежности, от восхитительной белизны ее кожи и изящества талии».

Со своей стороны маркиз Монтеспан не упускал ни одного устраиваемого королем развлечения: «охоты, игр, балетов, прогулок, проходивших почти ежедневно и против суетности которых не переставал восставать на кафедре архидиакон Метца, аббат Боссюэ».

При таком образе жизни шестьдесят тысяч ливров де Мортемара быстро иссякли. Молодая пара, обремененная долгами и тревожимая со всех сторон кредиторами, чтобы поддержать эфемерный блеск, вынуждена была прибегать к уловкам.

Постоянные неприятности, создавшие Атенаисе такое непрочное существование, жестоко оскорбляли ее гордость и, прежде всего, заставляли винить во всем мужа. Несмотря на это, слишком гордая, чтобы выказать свою досаду, она продолжала казаться «властной, высокомерной, господствующей, насмешливой, с такой грацией, которая извиняла ее надменный вид».

Пользуясь доверием королевы Марии-Терезы и в то же время являясь подругой Луизы Лавальер, маркиза Монтеспан в своем бедственном положении была очарована богатством и почетом, окружавшими любовницу короля. Она мечтала о таком блеске днем и видела во сне ночью. Кто-нибудь должен помочь ей осуществить ее честолюбивые мечты!

У маркизы Монтеспан служила в качестве компаньонки одна молодая женщина из буржуазных слоев, госпожа Дэзэльё, которая посредством ловкой лести сумела заслужить благоволение своей госпожи и, мало-помалу, сделаться ее незаменимой наперсницей, почти другом. Высокая, темноволосая, она была очень образованна, с редкими способностями, но кокетка, порочная, вечно снедаемая любопытством и завистью. Госпожа Дэзэльё скоро поняла характер госпожи Монтеспан. Компаньонка была посвящена во все хлопоты и заботы своей хозяйки. Ум Дэзэльё никогда не дремал, ожидая благоприятного часа для какой-нибудь интриги, и она не переставала льстить своей надменной госпоже.

Дэзэльё первая пробудила в сознании Атенаисы смелую мысль сделаться фавориткой короля, вытеснив Луизу Лавальер, а, чтобы помочь делу двигаться быстрее, компаньонка пробудила в душе маркизы Монтеспан наихудшие инстинкты.

Маркиза находилась в то время, в 1666 году, в зените своей красоты и казалась моложе, чем Луиза Лавальер, которая, однако, была на два года младше ее. А ведь Лавальер на тот момент являлась матерью двоих детей, сына и дочери, но сохранила юную грацию.

Лавальер просила советов маркизы во всех случаях, касавшихся украшений и нарядов, и не считала опасной замужнюю женщину, свою близкую подругу, которой вполне доверилась.

Поэтому маркиза Монтеспан в сопровождении Дэзэльё еженедельно ездила в Версаль к легковерной фаворитке. Там маркиза часто встречала короля, который вскоре заметил «эту торжествующую красоту».

Впрочем, и царедворцы по своей привычке поспешили обратить внимание его величества на эту «умную и столь приятную в разговоре женщину».

Сама королева, часто остававшаяся в одиночестве, не могла более обходиться без своей придворной дамы, то есть без маркизы. Вечером Мария-Тереза призывала ее в свою комнату, и Атенаиса забавляла королеву своими рассказами, тонкими шутками, остротами и этим укорачивала длинные часы, проходящие в ожидании короля. Наконец, когда король удостаивал свою супругу визитом, Атенаиса еще задерживалась, разговаривая и очаровывая короля какими-нибудь ловкими остротами, ухитряясь представить в смешном виде толпу своих обожателей, со дня на день увеличивавшуюся. Людовик стал замечать отсутствие маркизы, когда она не являлась к королеве пред ее отходом ко сну, что, впрочем, случалось редко.

Меж тем Луиза Лавальер потеряла свой нежный блеск. Злые языки уже удивлялись продолжению ее связи с королем, находя молодую женщину «такой некрасивой». Страсть короля, которую наперебой воспевало столько поэтов и писателей, была в агонии, и это ни от кого не ускользнуло, а от госпожи Дэзэльё – тем более. Поэтому компаньонка не ошиблась, обратив внимание своей госпожи на эти признаки охлаждения.

Итак, в один из вечеров по дороге в Сен-Жермен госпожа Дэзэльё напомнила маркизе Монтеспан о том, что король скучает в ожидании новой любви.

Когда карета прибыла в Сен-Жермен, маркиза тотчас же отправилась в свои апартаменты. Многочисленные горничные поспешили разложить платья, драгоценности и дорогие кружева, а госпожа Дэзэльё принялась одевать маркизу.

– О, как вы прекрасны, сударыня! – прошептала компаньонка. – И как бледнеют пред вами другие придворные дамы!.. Ах, сударыня, король был бы бесчувственным камнем, если бы устоял против стольких прелестей!..

– Опять, моя добрая Дэзэльё, – небрежно побранила ее маркиза Монтеспан. – Зачем каждое мгновение напоминать мне об этой несбыточной мечте, которая приводит в отчаяние более красивых, чем я?

– Более красивых, чем вы, сударыня? Но вы – небесное светило, которое ослепит взор короля! Кто же затмит такую красоту? Не госпожа ли Монако? Не княгиня ли д'Аркур? Госпожа дю Рур? Госпожа Лонгваль? Сама герцогиня Орлеанская? Нет! Разве вы не лучезарны? Разве перед вашим очарованием можно устоять? Король, как вы сами прекрасно знаете, не может более обойтись без вашего присутствия, без вашей блестящей находчивости и без вашей всепобеждающей красоты… Лавальер также знает, что каждый день понемногу похищает у нее могущество, и она дрожит перед красноречием зеркала! Она предвидит, увы, что наскучит королю, и он скоро обратит свои разочарованные взоры на другую. Это будете вы, сударыня! Вы, которую король встретит на своем пути, и сорвет вас, как срывают прекрасную розу любви!

– О Дэзэльё, Дэзэльё! – пробормотала маркиза, разрумянившись от волнения. – Зачем искушать меня? Зачем волновать мое сердце безумными химерами?

– Химерами, которые станут действительностью, сударыня… Никакое препятствие не помешает свершиться вашей судьбе.

– Моей судьбе?.. Можно ли предсказать будущее, Дэзэльё? Один Бог знает человеческую судьбу. Думать иначе – богохульствовать, – строго сказала маркиза Монтеспан.

– Нет, сударыня, – почтительно заметила компаньонка. – Это совсем не богохульство, потому что Бог наделил небольшое количество избранных способностью проникать в будущее…

– Что ж, любопытно, как же эти избранные, или «математики» – так они заставляют себя называть, – научились разбирать то, что кажется для всех непроницаемой тайной.

– Как разбирать, сударыня? – переспросила компаньонка. – Но им достаточно знать день и час рождения, а затем начертать систему, где в тот день и час разные звезды находились на небе. И согласно хорошему или дурному влиянию светил, их виду, противостоянию, совпадению двух планет на одной и той же части зодиака… эти люди могут достичь, с помощью расчетов, самых точных результатов в предсказании человеческой судьбы.

Маркиза подняла взгляд на компаньонку, нисколько не убежденная.

– Впрочем, допускается, – снова заговорила госпожа Дэзэльё, гордясь возможностью показать свои знания, – что все звезды, господствующие при рождении ребенка, отпечатывают на его руке известные линии или очертания, и что, согласно их положению или виду в частях руки, соответствующих каждой из семи планет, можно узнать все события жизни ребенка. Но также можно решить задачу неба во время рождения ребенка посредством известного количества точек, которые свойственны планетам и двенадцати знакам зодиака. Сопоставление этих точек называется «гороскоп», о котором я говорила вначале.

Госпожа Монтеспан становилась внимательнее, а Дэзэльё продолжала:

– Не создал ли Господь, сударыня, небесные светила? Не поместил ли он их в небесной тверди, чтобы освещать землю и отделять дни от ночи, обозначать время и времена года? Светила – как священные книги, сообщающие нам о великом движении дней и лет. Но так как светила не говорят о нем ничего конкретного, то неудивительно, что человек научился узнавать количество и движение небесных сфер и причисленных к ним звезд. А затем, как естественное и необходимое следствие, он дошел до предвидения всех перемен времени и даже до суждения о влиянии, которое они могут оказать на все подлунные тела, то есть на нас. Это, сударыня, наука. И очень позволительная наука!

– Ах, – возразила, улыбаясь, маркиза. – Если бы моя ученая сестра Фонтевро была здесь, как она перевела бы вам предостережение поэта, впрочем, языческого:

– К тому же я, – продолжала маркиза, – как добрая христианка и признавая закон, данный Богом евреям, имею повод бояться вашей темной науки. Вспомните страницу библейской Книги Исхода: «Не терпи женщин, использующих колдовство и волшебство». И также из Книги Левит: «Не отвращайтесь от бога вашего, обращаясь к чародеям, и не советуйтесь с прорицателями, чтобы не оскверниться, обращаясь к ним».

Госпожа Дэзэльё не смутилась.

– Разве я не христианка? Ни за что на свете я не хотела бы оскорбить Бога, нарушив его законы! – Затем она быстро прибавила: – Но невозможно отрицать, сударыня, влияние этих высших сил, которые нас удивляют. Однако есть еще другая наука, более возвышенная, которую знают одни только патеры.

– Священники? – перебила ее маркиза Монтеспан.

– Да, сударыня, патеры, то есть посвященные в таинства благочестивые люди, находящиеся ежедневно во время церковной службы в общении с Богом. Им дана власть производить таинство пресуществления[4], поэтому они владеют чудесными тайнами судьбы. Это – священные посредники между человеческой душой и небом. Посредством их прямого общения со Святым Духом они знают то, что невозможно знать другим людям. А с помощью особых обрядов они часто вопрошают другой мир и даже добиваются милостей для своих неоцененных близких: они исполняют все их желания! Я твердо верю всем сердцем, как смиренная прихожанка церкви, что приподнимать завесу будущего позволительно. Нет, сударыня, это не грешно!

Маркиза Монтеспан, только что надевшая на шею ожерелье из трех рядов настоящего жемчуга, стоя пред зеркалом, любовалась эффектом, который производил этот убор на ее ослепительно-белой шее.

Госпожа Дэзэльё продолжала:

– Вот почему, сударыня, я хотела бы знать, что приготовила вам судьба. Настолько велика моя привязанность к вам, что я решилась…

Маркиза Монтеспан обернулась к своей наперснице:

– Как вы осмелились, Дэзэльё?..

– Да, сударыня. Небо меня привело к той, оккультные знания которой, согласно дате вашего рождения, дозволили мне провидеть вашу чудесную судьбу.

Маркиза Монтеспан знала, насколько еще велико народное легковерие. Более четырехсот прорицателей будущего имели тогда в Париже совещательные кабинеты. Тем не менее, подстрекаемая живым любопытством, она позабыла о зеркале, в котором рассматривала свой наряд, и насмешливым тоном спросила:

– Неужели, Дэзэльё?.. Кто же эта искусная особа, делающая такие чудесные гороскопы?

– Ее репутация столь велика, что нельзя сомневаться в ее способностях.

– Но как ее имя? – настаивала маркиза Монтеспан.

– Ее зовут Катерина Дезэ.

– Катерина Дезэ? Действительно, графиня Суассон недавно, во время поездки двора в Муши, расхваливала талант этой женщины, этой Вуазен, как ее называют.

– Очень возможно, маркиза, так как я знаю, благодаря нескромности одного друга детства, в данный момент наставника пажей, что маркиза Суассон, как и многие другие, прибегала к помощи Катерины Дезэ и очень расхваливала результаты. В свою очередь и я захотела познакомиться со знаменитой прорицательницей. Однажды я ее встретила в маленьком деревенском домике, которым владеет мой друг, близ деревушки Мениль, около замка Вилльбузэн, и мое любопытство было удовлетворено. Ах, сударыня, если бы вы могли поверить в Катерину Дезэ!

– Я боюсь быть проклятой, Дэзэльё, – прошептала маркиза Монтеспан, уже колеблясь.

– Быть проклятой, сударыня!.. Деяния Катерины Дезэ могут быть лишь приятны Богу, так как сам Бог дал ей столько знаний. Кроме того, самые достопочтенные патеры – ее близкие друзья: аббат Гибур (главный патер графа Монтгомери), суровый аббат Сент-Амур (ректор Парижского университета) и аббат Мариетт (патер Сен-Северина, близкий родственник председателя Мэмского суда), не считая других, усердно посещают ее.

– Очень хорошо, Дэзэльё, – перебила маркиза Монтеспан спокойнее. – Все подобные сношения идут на пользу той особы, знакомство с которой вы, по-видимому, оцениваете так высоко… Но вы знаете, как я всегда опасалась всех составителей гороскопов.

– Ваше недоверие, сударыня, действительно может быть законным относительно предсказателей, размножившихся в Париже и злоупотребляющих наивностью людей… Но не такова Катерина Дезэ, знание которой обнаруживает совершенно особый дар провидения: она с девяти лет уже делала самые необычайные предсказания. Ежедневно масса влиятельных людей стекается к ней, и когда, два года тому назад, она отдала отчет в своем искусстве главным викариям и докторам Сорбонны, они ничего не нашли для возражения и остались от нее в восторге.

– Но наконец, что же необыкновенное сообщила вам эта женщина о моей жизни… будущей?

– Ах, сударыня, осмелюсь ли я только вам повторить? Надо попросить, чтобы сама Катерина Дезэ описала ослепительные фазы этой бесподобной судьбы… К тому же только ей одной принадлежит власть показать вам этот восходящий широкий и победоносный путь, блестящую дорогу вашего существования, в конце которого я вижу вас в ореоле славы и восходящей по ступеням трона Франции.

Последовало молчание. Маркиза Монтеспан несколько раз слышала, а именно от графини Суассон, об этой госпоже Вуазен, слава о которой уже была значительна, но она знала ее только как составительницу гороскопов.

Горячее убеждение, с каким госпожа Дэзэльё восхваляла талант госпожи Вуазен, и уменье, с каким она так быстро вызвала картину блестящего будущего, окончательно смутили маркизу.

Наконец слабым голосом она произнесла:

– Хорошо! Пусть госпожа Вуазен будет здесь через два дня. Я ее ожидаю в три часа.

Госпожа Дэзэльё поклонилась.

– Ваши приказания будут исполнены, – ответила она просто.

В конце весны того же года, в темную ночь, чрез деревушку Мениль проехала почтовая карета. Свернув с дороги, которая вела из Парижа в Орлеан, на проселочную, она вскоре остановилась пред одним из тех старинных феодальных зданий XIV века, с темными стенами, бойницами и амбразурами, а также с высокими башнями но краям, зубцы которых выделялись на фоне неба тонкими зубчатыми орнаментами.

Это был замок Вилльбузэн. Расположенный в полуверсте от королевской дороги, недалеко от Лонпона, в Иль-де-Франсе, он был относительно легко доступен. Однако его глубокие рвы, наполненные водой, и прочность стен делали из него настоящую крепость, надежное убежище преемникам феодальных владетелей, которые придумали эту тяжелую архитектуру.

Это неприступное жилище принадлежало тогда графу Франсуа Монтгомери, предок которого, несчастный герой турнира 1559 года[5], спустя два года после Варфоломеевской ночи был обезглавлен. Чрез свой брак с Марией-Луизой де Бриссон, владелицей Вилльбузэна, предки которой владели этим замком уже давно, граф Франсуа Монтгомери, в свою очередь, сделался его владельцем. Слишком большой искатель приключений для того, чтобы жить в таком одиночестве, он покинул замок в 1664 году, и Вилльбузэн остался необитаем.

Три женщины, из которых одна была в маске, вышли из экипажа. При свете мерцающего факела они направились к подъемному мосту, который по условному знаку опустился. Та из женщин, которая освещала путь на несколько шагов впереди своих спутниц, заметила подходящего к ним человека высокого роста, закутанного в широкий плащ.

– Да, это точно мы, дорогой аббат, – сказала она, узнав его. – Вам нечего бояться измены… Все ли готово?

– Все, – ответила неизвестная личность и тихим голосом прибавила: – Ни в чем нет недостатка! Я смог раздобыть ребенка для таинства и восковые свечи… Вы видите, я следовал вашим инструкциям. У меня есть также два голубиных сердца, которые вы просили.

– Прекрасно, – ответила женщина. – Возьмите факел и проводите нас.

Затем, обратившись к обеим женщинам, она сказала:

– Не угодно ли следовать за нами, сударыни, господин аббат проводит нас.

Под впечатлением, без сомнения, темноты и безмолвия обе женщины, казалось, колебались. Та, которая обратилась к ним, снова заговорила.

– Не бойтесь ничего. Небо покровительствует тем, кто доверяет мне. Пойдемте… Час благоприятен для таинств.

Подъемный мост опять поднялся. Пройдя обширный двор, они проникли в часовню замка. Вскоре раздался звук колокольчика, послышалось монотонное пение, сопровождаемое молитвами и ответами, затем продолжительный жалобный крик нарушил ночную тишину. Затем снова все успокоилось. И в это уединенное место более не проникал другой шум, как только шелест деревьев, порою качающихся от ветра.

В мае 1678 года при заходе солнца из Сен-Жермена выехал верхом дворянин и стал медленно спускаться вдоль косогора королевской дороги, ведущей в Париж.

Беззаботный, с развевавшимся плащом, чрезмерно большим пером на шляпе, он отдался убаюкиванию спокойной рыси своего коня.

Дворянин только что переехал мост невдалеке от Пэка. На порогах хижин, усыпавших дорогу, стояли девушки, подперев кулаками бока, и смотрели с наивным удивлением. Долго они следили глазами за красивым светловолосым всадником, который отличался тонкими чертами лица и гордым взглядом.

Бесконечное спокойствие разливалось теперь по долине. На горизонте медленно движущийся туман растушевывал косогоры, окружал, как ореолом, лес своей голубоватой перевязью. Большие придорожные деревья вяло склонялись под вечерним ветерком.

Всадник беззаботно направлялся к большому городу. Таким образом он проехал с полверсты.

Внезапно глухой шум, как бы раскат отдаленного и продолжавшегося грома, нарушил тишину сумерек. Приподнявшись на стременах, всадник осмотрел горизонт, тонувший в тени. Шум увеличился и казался совсем близким. Испуганная лошадь поднялась на дыбы и отказывалась двигаться вперед. Всадник соскочил с седла и, потянув за поводья, хотел ее усмирить.

Вдруг, на повороте дороги, поднимая облака пыли и со страшным шумом, в нескольких сотнях шагов показалась карета, запряженная четырьмя сильными лошадьми, которые неслись бешено, закусив удила. Форейтор, выбитый из седла, только что упал. Сидевший на козлах кучер обессилел, тщетно стараясь остановить взмыленных лошадей. Наклонившись над полуоткрытой дверцей, две женщины, с выражением смертельного ужаса на лице и готовые выброситься на шоссе, душераздирающими криками призывали на помощь.

Видя это, всадник более не колебался. Он бросился вперед, не обращая внимания на своего коня, одним прыжком очутился перед каретой и схватил за ноздри передних лошадей, которые от неожиданности круто попятились и упали в овраг, увлекая с собой смелого незнакомца.

Толчок был столь неожиданный, и лакеев так сильно тряхнуло, что они отказались от дальнейшей попытки удержаться и вскрикнув скатились на дорогу.

Густой туман рассеялся, небо зажгло свои первые звезды, осветив скорбное зрелище.

Лошади бились невыразимо, перепутавшись в остатках упряжи, с разодранными коленами и окровавленным ртом. Ось кареты была сломана и висела на одном из колес, наполовину оторванном.

Целые и невредимые путницы, но совершенно бледные, с широко раскрытыми от ужаса глазами, были неспособны понять, что произошло.

Лакеи и форейтор, отделавшиеся несколькими незначительными ранами, уже с трудом поднимались. Кучер, несмотря на толчок, удержался на козлах. Он скоро соскочил и поспешил к двум женщинам, которым помог выйти из кареты.

– Благодаря небу вы, маркиза, не ранены, – сказал он. – Это настоящее чудо… Но так ли Бог милостив к этому молодому человеку?

И с этими словами он поспешил ко рву, где лежал потерявший сознание всадник, с окровавленным лицом и в разодранной одежде. Его руки, казалось, сжались в последнем усилии.

– Молодой человек? – спросила дама, следуя за кучером.

– Да, маркиза, этот молодой человек, – ответил он, указывая на бесчувственное тело. – Мы ему обязаны спасением от смерти, почти неминуемой. Он бросился на передних лошадей, и, может быть, его решимость стоила ему жизни.

– Ах, несчастный! – воскликнула совсем растроганная дама. – Бог даст, еще не поздно помочь раненому.

Тотчас же она приказала своим людям перенести всадника на газон откоса. Когда ее приказ был исполнен, то она опустилась на колени, затем положила свою белую руку на грудь раненого.

– Он жив! – воскликнула она. – Сердце бьется!.. Но как быть, Боже мой? Как быть, чтобы позаботиться о нем здесь, на большой дороге? У нас даже нет флакона с нюхательной солью!

– Действительно, маркиза, невозможно оказать какую-нибудь помощь молодому человеку в этой местности, – сказала компаньонка, присоединившаяся к маркизе. – Но совсем близко отсюда находится гостеприимный сельский дом. Ваши слуги легко донесут туда раненого, а в это время форейтор может отправиться в замок и привезти оттуда дежурного хирурга.

– Дом?

– Да, маркиза… дом, где, без всякого сомнения, нам окажут прекрасный прием.

И, склонившись к уху своей госпожи, компаньонка прошептала несколько слов.

– Ах, правда, я об этом не подумала! Следуйте за нами, Лафлёр, Жасмэн. Что касается вас, Лабри, вы сейчас же отправитесь в Сен-Жермен и попросите господина Феликса, хирурга его величества, немедленно явиться сюда. Вы ему скажите, что я велела его позвать.

Слуги с предосторожностью взяли больного и, предшествуемые путницами, направились к маленькому домику, окруженному стеной, заросшею плющом.

Дама и ее компаньонка скоро достигли главного входа. После нескольких ударов молотка они услышали смутный шум разговора и приближавшихся шагов.

– Кто там? – спросил наконец женский голос.

Тогда компаньонка произнесла как можно тише:

– Отворите, отворите скорее! Маркиза со мною.

Позади двери раздалось восклицание удивления.

– Скорее, Лезаж, Романи… Отворите…

Заскрежетала задвижка, и дверные створки повернулись на своих петлях. Тогда появилась освещенная факелом хозяйка дома между двумя мужчинами, которых только что звала. Она принялась рассыпаться в приветствиях, но была остановлена произнесенными вполголоса словами:

– Это ни к чему! Прикиньтесь, что вы не знаете ни меня, ни моей компаньонки. За мною следуют люди, и было бы лучше, чтобы они ничего не знали.

Хозяйка дома взяла факел из рук одного из своих спутников, и по ее знаку оба тихонько удалились.

Почти в тот же момент слуги принесли раненого.

Та женщина, которую на дороге называли маркизой, громко произнесла, обращаясь к хозяйке жилища:

– Простите, сударыня, что посторонние люди нарушили ваш покой в такой час… Но жизнь человека зависит от гостеприимства, которого я прошу у вас.

И в нескольких словах она рассказала о происшедшем.

– Ваш дом был так близко, – прибавила она, – и я не поколебалась попросить у вас помощи и содействия.

– От всего сердца, сударыня, благодарю, что вы подумали обо мне в таком печальном и несчастном случае.

Затем, обернувшись к слугам, хозяйка дома просила их следовать за нею.

Все поднялись по ступенькам широкого крыльца, составлявшего террасу, где сидела на скамье молодая девушка. Она встала при виде незнакомок и приветствовала их грациозным поклоном.

Здесь, на этой террасе, перед тем как раздались стуки в дверь, приветливая хозяйка и ее два друга засиделись среди теплой весенней звездной ночи, счастливые, что перед цветником, тонувшим в лунном свете, вдыхают запах первых цветов.

Хозяйка дома проводила гостей в комнату первого этажа, и слуги положили раненого на кровать под балдахином.

– Я послала за хирургом и думаю, что он не замедлит быть здесь, – сказала маркиза.

– Так как у меня есть несколько средств, то в ожидании я могу попытаться привести в себя молодого человека, – прибавила хозяйка дома и обратилась к молодой девушке, присоединившейся к неожиданным посетителям: – Маргарита, сходи, пожалуйста, в мой кабинет и принеси ларец.

Молодая девушка вскоре возвратилась с маленьким ящиком, наполненным различных размеров флаконами.

Омыв тщательно окровавленное лицо раненого, хозяйка дома смочила ему губы несколькими каплями красноватой жидкости.

Через полчаса он открыл глаза.

– Где я? – пробормотал он с удивлением, оглядывая окружающих его лиц. – Что же случилось?..

Благородная путница, охваченная сильным волнением, долго разглядывала того, кто спас ей жизнь, и, приблизившись, нежно взяла его за руку.

– Благодарю, сударь, благодарю… Вы вели себя как герой. Ваше имя?

Ослепленный красотою своей собеседницы, молодой человек совсем смутился и, немного приподняв голову, застенчиво сказал:

– Я – кавалер Оливье де Люссак, ваш покорный слуга.

– Король, сударь, сумеет отблагодарить вас как следует за ваше мужество…

– Король?

– Да, сударь, король. Вы спасли жизнь маркизе Монтеспан… и королю следует вознаградить этот акт самоотвержения.

Глубоко взволнованный Оливье, поборов страдания, причиняемые ранами, пробормотал:

– Поверьте, сударыня, ничто не может сравняться с удовлетворением исполненного долга.

В этот момент вошел в комнату хирург короля, Феликс.

Поздоровавшись с маркизой, он приблизился к постели и приступил к подробному осмотру раненого. Маркиза Монтеспан с беспокойством ожидала его приговора. Она испытала что-то вроде облегчения, когда наконец хирург объявил:

– Этот молодой человек, конечно, перенес серьезное падение, но у него нет никакого перелома. И очень возможно, что благодаря его здоровому сложению он вскоре будет вне опасности. Во всяком случае, ему необходим безусловный покой и самый внимательный уход.

– За этим дворянином будут ухаживать как следует, сударь, – сказала в свою очередь хозяйка дома. – Я оставлю его у себя до полного выздоровления. Мой дом будет его домом. Я приложу все усилия, чтобы смягчить суровость плена у госпожи Вуазен.

– Госпожа Вуазен?

– Да, это я, сударь.

– Значит, вы живете в Сен-Жермене, сударыня? – спросил доктор.

– Нет, сударь. Мое обычное место жительства в Париже, в Вилль-Нёв… Но для здоровья моей дочери я должна была купить этот дом в чистом поле, куда я сама иногда удаляюсь.

Услышав название этого нового парижского квартала, Феликс не мог сдержать жеста удивления.

– Вилль-Нёв! – воскликнул он. – Как! Это вы – та самая госпожа Вуазен?! Ваш талант, сударыня, сделал вас очень известной.

– Правда? Слишком много чести для меня быть оцененной таким достойным уважения человеком, как вы.

– Я могу только преклониться пред истиной, и я убежден, что никто лучше вас не сумеет помочь мне ухаживать за этим дворянином.

Затем, обратившись к маркизе Монтеспан, он сказал:

– Маркиза, моя карета к вашим услугам, чтобы возвратиться в замок. Мои слуги возвратятся за мною.

В 1678 году двор находился еще в Сен-Жермене. В Версале, оживленном целой трудолюбивой армией рабочих, тогда оканчивали строительство того чудесного дворца, где четыре года спустя король окончательно поселился.

Маркиза Монтеспан поблагодарила хирурга жестом и, приблизившись к госпоже Вуазен, протянула ей обе руки:

– Я никогда не забуду вашей доброй услуги, сударыня. Я оставляю под вашим надзором кавалера де Люссака. Я буду присылать ежедневно к вам за известиями о нем и, если надо, приеду сама. Еще раз благодарю.

В последний раз она окинула раненого взглядом нежного сострадания и, сопровождаемая своею компаньонкой, направилась по дороге в Сен-Жермен.

Итак, предсказание госпожи Дэзэльё исполнилось. С конца 1666 года, несколько месяцев спустя после ночного визита в замок Вилльбузэн, маркиза Монтеспан сделалась любовницей короля.

В 1667 году король выказал пренебрежительную холодность при известии, что Луиза Лавальер только что подарила ему последнего ребенка. Нежная и верная подруга уже давно отжила в сердце Людовика. Маркиза Монтеспан торжествовала. Она сделалась матерью в 1669 году. Августейший любовник с радостью принял известие о новорожденном сыне любви, которого сделал герцогом Мэнским.

Между тем молодой маркиз Монтеспан, казалось, был мало расположен к дележу с Юпитером и ни за что не хотел принимать, как делали многие, выгоды такой скандальной связи.

Он стал жаловаться прямо королю, «приводя ему тысячу текстов из Священного Писания, между прочим из Давида[6]. И, наконец, наговорил ему много всего, чтобы обязать короля возвратить жену и побояться Божьего суда».

Король, несмотря на свое могущество, опасался, чтобы оскорбленный муж не явился в один прекрасный день требовать сына, которого родила монарху любовница.

Чтобы избежать скандала, который мог скомпрометировать королевское величество, Людовик приказал подать в Шатле прошение о разводе от имени маркизы Монтеспан.

7-го июля 1674 года генеральный прокурор Ашиль де Арлэ в присутствии шести судей благосклонно принял эту просьбу. Решение суда основывалось на растрате маркизом Монтеспаном общего состояния, несогласии между супругами и дурном обращении со стороны мужа, на которое жаловалась маркиза.

Таким образом, маркиза Монтеспан увидела, что все ее надежды исполнились. Она была теперь свободна от всех препятствий, так как Луиза Лавальер со своей стороны не хотела долее оспаривать сердце Людовика.

20-го апреля 1674 года покорная и нежная герцогиня де Лавальер, сопровождаемая детьми, села в карету, которая отвезла ее в кармелитский монастырь в предместье Сен-Жак. Отказавшись от суетной славы двора и от любви, которую она посвятила королю, Луиза с этих пор стала называться в продолжение тридцати шести лет сестрою Луизой Сердобольной.

Маркиз Монтеспан после решения угодливых судей придумал оригинальную месть. Он еще помнил насмешливые слова, сказанные помимо прочих оскорбительных острот, которые беспощадно отпускала в его адрес та, которая была его женою: «Он здесь, как придворный сказочник. Мне стыдно, что он, как и мой попугай, забавляет толпу».

Поэтому покинутый муж порвал таким образом с прошедшим: он официально объявил о смерти жены, и по его приказанию похороны маркизы Монтеспан были пышно справлены. Это было очень забавно: муж, носящий траур по умершей, которая блистала теперь в лучезарной славе двора.

Вся знать, литераторы и артисты, считая и знаменитых людей, спешили в салон маркизы. В самом деле, никогда фаворитка не была так польщена и окружена столькими почестями.

Ея семья тоже была осыпана милостями: ее отец сделался губернатором Парижа, а брат Луи-Виктор, герцог Вивонн – начальником королевских галер.

Впрочем, все это счастье не обошлось без грозы. Чтобы удержаться, маркиза Монтеспан должна была противостоять многочисленным неприятелям. Министры, и также патеры с Боссюэ во главе, наносили ей удары, а «придворные дамы все время старались похитить у нее сердце короля, обладанию которым они завидовали».

Уже в 1673 году последовал разрыв, который, впрочем, был кратковременным: король, покинув свою любовницу в Куртрэ, бросился в Сен-Жермен к королеве, сблизился с нею и не покидал ее в течение нескольких дней. Но страсть отвлекла его от супружеских обязанностей, и он вскоре возвратился к Атенаисе.

Два года спустя, в 1675 году, неожиданное событие снова нарушило видимое спокойствие этой любви. В Великий четверг маркиза Монтеспан отправилась на исповедь к версальскому викарию, и тот, на ее отказ покаяться в прелюбодеянии, то есть в порочной связи с его величеством, не дал ей отпущения грехов.

Взбешенная маркиза Монтеспан пожаловалась версальскому патеру, который одобрил поступок своего викария и защищал его с Боссюэ пред королем. Они так хорошо это исполнили, что король подчинился их совету и, чтобы подтвердить свое намерение порвать окончательно с маркизой Монтеспан, тотчас же отправился в армию.

Маркиза Монтеспан должна была удалиться в Париж, который был ей назначен, как место изгнания. Каждый вечер Боссюэ, – которого она сначала осыпала упреками, обвиняя прелата в своем изгнании, чтобы одному господствовать над умом короля, – приходил ее уговаривать, чтобы она не сходила с пути христианского долга. Атенаиса, побежденная красноречивыми и набожными словами, казалось, решилась расстаться навсегда со скандальной жизнью и попробовала полностью раскаяться.

Тогда по совету де Кондома, который был счастлив от такого сокрушения сердца, маркиза Монтеспан стала домогаться и добилась своего возвращения в Кланьи, в то предместье Версаля, где монарх выстроил для нее по плану Мансара превосходную резиденцию, окруженную великолепными и обширными садами. Королева Мария-Тереза, совершенно успокоенная, согласилась позабыть всю свою злобу, а чтобы более огласить это примирение, она сделала честь Атенаисе своими ежедневными посещениями.

На этот раз разрыв казался окончательным, и, желая разубедить неверующих, Людовик, по возвращении из армии, хотел в последний раз увидеть свою любовницу в присутствии госпожи Монтозье и герцогини Ришелье. Таким образом, оценив холодность его новых чувств, они должны были бы признать действительной его готовность расстаться с маркизой. Итак, свидание было устроено у маркизы Монтеспан, почти расставшаяся пара влюбленных удалилась в широкую нишу у окна.

Но короля понемногу смутили эта снова близкая к нему надменная красота, волнующие воспоминания о слишком восхитительных часах, очаровательный и нежный голос. Королевская сила воли ослабла.

Он не мог устоять против сладострастного прошлого, появившегося, как искуситель. Он повиновался этой изящной притягательной силе и послушно склонился пред могущественной тиранией тела, пробормотав несколько страстных слов. Затем, после глубокого поклона своим ошеломленным надсмотрщицам, Людовик и Атенаиса прошли в соседнюю спальню.

Король был вновь завоеван. Но недолго маркиза Монтеспан наслаждалась плодами этой новой победы. Ее неосторожность относительно любовных напитков едва не испортила всего: монарх сделался более пылким, чем когда-либо, одной женщины ему стало мало, и он запутался в многочисленных интригах, которых даже не скрывал. На этот раз все думали, что, наконец, звезда фаворитки побледнеет… Все – кроме Ментенон, которая писала: «Король непреклонен, но маркиза Монтеспан очень интересна, когда плачет».

Среди шествия красивых женщин, которые повсюду сопровождали короля и были всегда готовы по одному знаку удовлетворить его капризы, он выбрал последовательно принцессу Субиз, госпожу Лувиньи, девицу Рошфор-Теобон, госпожу Лудр и еще других, которые лишь появлялись, исчезали, вновь появлялись в его сердце и на кровати…

Если Атенаиса могла буквально презирать этих эфемерных соперниц, то она должна была бояться одного мужчины и одной женщины, нежно и льстиво предупредительных.

Этот мужчина был маркиз де Лувуа, министр. А женщина – Франсуаза д'Обиньи, вдова поэта Скаррона.

Франсуаза д'Обиньи проскользнула ко двору и добилась должности воспитательницы маленького герцога Мэнского, первого сына Людовика XIV от маркизы Монтеспан. Своим очарованием, умом и видимой добродетелью она внушила королю почтительное расположение к себе. Очень набожная или, по крайней мере, притворявшаяся такою, она часто вела разговор с королем на религиозные и назидательные темы, в которых восхваляла сердечное спокойствие, доброту Провидения и тщету человеческих вожделений. Людовик слушал ее с удовольствием и подчинялся влиянию ее пленительных и убедительных слов.

Уверенная во власти своей красоты и ума, маркиза Монтеспан не могла считать соперницей воспитательницу, в которой видела лишь скучную и болтливую святошу. Но как Атенаису, так и эту святошу снедало честолюбие, и вскоре оно родило в сердце короля страсть, которая, хотя была уравновешеннее других, тем не менее должна была привести Франсуазу д'Обиньи к браку, столь долго желаемому дочерью маркиза Мортемара.

Ловкая политика Франсуазы д'Обиньи обеспечила ей поддержку Лувуа. Незадолго до того министр Жан-Батист Кольбер, товарищ по службе и соперник Лувуа, выдал замуж свою третью дочь за герцога Мортемара, племянника маркизы Монтеспан, и сделался, таким образом, ее другом и союзником.

Но Лувуа ненавидел Кольбера. Ревнуя всех, кто мог навести тень на его влияние и авторитет, он пользовался каждый день расположением короля, чтобы уничтожить влияние той, которую он считал помехой своим смелым замыслам.

Атенаиса хорошо понимала, что ей надо всего опасаться в этой немой войне. До сих пор она умела сохранять милость короля. Теперь же, когда она достигла апогея своего счастья и мысленно подымалась по ступеням своей славы, в ее душе родилось опасение. Ее окружало столько ненависти, столько врагов желали ее гибели, что теперь она стала бояться непоправимого падения, после того как вкусила высшую радость возвышения.

Среди этих сомнений и беспокойств, при возвращении из Парижа от невестки, жены маршала Вивонна, с нею случилось неожиданное приключение, в котором она была обязана спасением жизни случайно встретившемуся на дороге отважному, молодому и красивому кавалеру Оливье де Люссаку.

Благодаря заботам госпожи Вуазен кавалер Люссак хоть и медленно, но поправлялся.

Ежедневно мать и дочь сидели около постели выздоравливавшего, которому очень нравились их разговоры.

Вначале великодушная хозяйка несколько его удивляла. По обыкновению спокойная и любезная, она иногда выказывала такую раздражительность, что даже увещевания и улыбка ее дочери не могли ее успокоить.

Эти внезапные перемены настроения, казалось, совпадали с посещениями двух личностей, которые раз в неделю оставались долгие часы с госпожою Вуазен в одной из комнат нижнего этажа, под спальней Оливье.

Тогда он слышал смутный шум разговора и ясный звон металла. Затем внезапно раздавались ругательства и жестокие споры, в которых слышался резкий голос дамы.

Наконец по песку аллей слышались шаги, дверь входа с шумом захлопывалась, и госпожа Вуазен, поддерживаемая дочерью, старавшейся ее успокоить, возвращалась красная, с блестящими глазами, бормоча гневные слова.

Несмотря на это, Оливье соединял воедино свою благодарность как к госпоже Вуазен, так и к ее дочери, которые окружали его ревностным попечением.

Маргарита провела все свое детство в одном из монастырей Сен-Жермена, у сестер ордена Святой Урсулы. Она начала жить с матерью только недавно.

Госпожа Вуазен хотела дать воспитание принцессы этому белокурому, хрупкому ребенку, крестной матерью которого была дама высшего общества, герцогиня Рош-Гийон. Впоследствии, зная, как говорил Мольер, «des couleurs de toutes choses»[7], воспитанная и образованная, она присоединила к природной прелести своей особы обаяние, заключавшееся в умении вставить словечко во все разговоры.

По причинам, лично ее касающимся, госпожа Вуазен отказалась оставить у себя Маргариту в Париже. Под надзором старой служанки она поселила дочь близ Сен-Жермена, в этом сельском доме, который она с этой целью купила и где сама иногда проводила несколько дней в хорошее время года.

Маргарита часто спрашивала мать о причине этого отдаления.

– Это воля твоего отца, – неизменно отвечала госпожа Вуазен.

«Моего отца?» – думала девушка. Но она его видела так редко, занятия обязывали отца отправляться в длительные путешествия.

С упрямством ребенка и женщины молодая девушка беспрестанно возобновляла попытку узнать причины своего уединения в глуши. Тогда госпожа Вуазен хмурила брови, и Маргарита, чтобы не огорчать мать, умолкала. С минуту она предавалась мечтаниям, а затем возвращалась к своей беззаботной мирной жизни.

Когда на синем небе сияло солнце, девушка блуждала в далеких прогулках, счастливая, что может вдыхать чистый воздух и послушать пение птиц. Она привыкла собирать по дороге самые прекрасные цветы. Она размещала их согласно времени года: розы – с белыми боярышниками; ландыши цвета слоновой кости – с синими барвинками; нежные цвета подснежников – с бледными незабудками, разрисованными золотыми точками; желтый ирис – с мальвою, хранившей в своем венчике меланхолическую тайну воды. Ее комнатку всегда украшал букет. Там она целыми часами читала, вышивала яркими шелками химерические лепестки, пела под аккомпанемент арфы, играла на шпинете[8], изящно украшенном живописью, изображавшей в нежной позе пастушков, ухаживающих за восхитительными подругами.

Присутствие Оливье прервало эти приятные занятия, и время, предназначенное прежде на веселые прогулки в поле, протекало теперь возле больного.

Со своей стороны маркиза Монтеспан сдержала слово. Во время болезни Оливье она оставалась у постели больного, переживая неизведанное ею очарование от этих продолжительных свиданий наедине. Люссак изливал пред ней все, что переполняло его душу, и высказывал свои честолюбивые стремления и надежды.

Так, однажды он рассказывал ей о своей юности, протекшей в родительском доме – в старом замке, в глуши Пуату, в мирном и спокойном убежище, где ему исполнился двадцатый год.

Его история, похожая на историю многих дворян его лет, не поразила маркизы Монтеспан.

Воодушевленный высокими подвигами королевской армии, он нетерпеливо желал также служить своей стране и захотел уехать.

Старый барон Люссак узнал об этом решении без изумления и гнева. Жизнь дворянина принадлежала королю. Одна лишь баронесса, нежная и богомольная женщина, огорчалась близким отъездом любимого сына. Но слезы матери не могли поколебать решения Оливье.

– Так как ты спешишь служить королю, дорогое дитя, – сказал барон, – ступай и постарайся покрыть себя славой. Помни, что наше имя – имя доблестных рыцарей, которые никогда не забывали своего прекрасного девиза: «Usque ad finem fidelis»[9]. Ты поедешь завтра на рассвете. Вот моя шпага. Возьми ее.

На другой день утром, когда наступил час отъезда, Оливье преклонил колено под благословение отца, в то время как мать, понурив голову, молча плакала.

– Мой сын, – сказал старый барон, когда Оливье поднялся, – вот два письма: одно к старому патеру, моему другу, аббату Гибуру, который живет на улице Жан-Тизон в Париже, где он причислен к приходу Святого Евстафия. Он примет тебя наилучшим образом, и я уверен, что ты в нем найдешь совет и поддержку… Другое письмо к Дюфренуа, первому чиновнику маркиза Лувуа, канцелярия которого находится в Сен-Жермене. Когда-то я оказал ему услугу, и он много раз предлагал мне быть тебе полезным.

Таким образом Оливье с тяжелым сердцем уехал из дома. Он еще чувствовал на своем лбу жар от упавшей, как редкий подарок, слезы вместе с отцовским прощальным поцелуем.

– Я возвращался от господина Дюфренуа, – сказал он, окончив свой короткий рассказ, – чтобы отправиться в Париж для вручения моего второго письма аббату, когда на Сен-Жерменской дороге…

– Увы, кавалер, – прошептала маркиза Монтеспан, вспомнив о его отважном поступке, – я всегда буду сильно сожалеть, что была причиной такого ужасного несчастья.

– Сожалеть, сударыня? Зачем? Разве не ему я обязан честью и счастьем видеть вас здесь, возле меня?

Взволнованная маркиза Монтеспан ответила приветливой улыбкой.

Вдруг она вспомнила о госпоже Дюфренуа, которая, благодаря протекции Лувуа, потому что была его любовницей, получила звание «постельничей» королевы – должность и почетное звание, созданное нарочно для нее. У нее был брат, Даморезан, военный комиссар в Пиньероле, и сестра, вышедшая замуж за Сен-Марса, в то время подпоручика мушкетеров.

Маркиза Монтеспан удивилась, открыв в себе чувство ревности к госпоже Дюфренуа, недалекой, но очень красивой женщине. Может быть, Люссак также мог оказаться в плену неодолимых прелестей жены первого чиновника, как некогда пессимист Ларошфуко, автор «Maximes»[10], который совершенно потерял голову (как писала госпожа Куланж к госпоже Севиньи), когда его впервые представили ей.

Эта мысль почти опечалила маркизу Монтеспан, и она спросила:

– Разве господин Дюфренуа обещал добиться для вас места в армии?

– Да, у меня есть его формальное обещание.

Затем, представляясь равнодушной, маркиза сказала:

– Его жена, без сомнения, произвела на вас неизгладимое впечатление, потому что сам Ларошфуко поддался ее чарам. Знаете ли вы, что госпожа Дюфренуа – самая красивая женщина при дворе?

– Я забыл о ней, сударыня, с того дня, когда увидел вас.

Этот комплимент понравился Атенаисе и успокоил ее.

Когда она стала замечать такую откровенность и прислушиваться к биению этого молодого сердца, мало-помалу в ней рождалось новое чувство. В душе маркизы, всецело предававшейся страсти господствовать, возникла более нежная страсть. Возникла прежде, чем маркиза осмелилась признаться себе в этом.

Она находилась тогда под нежным влиянием восхитительного романа госпожи Лафайет «La Princesse de Clèves»[11], только что вышедшего с громадным успехом у Клода Барбэна. Атенаиса ощутила воображением «эту радость, какую дает молодость, соединившаяся с красотою, тот род смущения и замешательства во всех действиях, какое причиняет любовь в невинности первой юности». Некоторые места в книге, беспрестанно ею перечитываемые, воплотились в жизнь с Атенаисой, и она начала сама вкушать всю их восхитительную прелесть. Ей нравилось, что в Люссаке она нашла блестящий цвет рыцарства; его душа казалась ей как бы увеличивающим красоту зеркалом, в котором отражаются его восемнадцать лет.

Сначала маркиза боролась, призывая всю энергию, какую должна была обнаружить, чтобы сделаться более чем «сама королева»; она была удивлена, обнаружив в себе столько слабости относительно Люссака. Но между нею и ее спасителем появилась связующая цепь, кольца которой с каждым днем все более сжимались, становились короче, и фаворитка чувствовала, что слабеет пред его юностью.

Сорвать с этих юных губ незабвенный поцелуй, окружить свою красоту искренними нежностями, черпать радость из такой страсти, какую до сего дня ее честолюбие запрещало ей изведать, и наконец иметь возможность дозволить расцвести в своем сердце этому цветку любви!.. Однако возможна ли эта мечта? Может ли она себя предложить сама, не уронив себя в собственных глазах и в особенности без того, чтобы не осталось в уме обожаемого Оливье некоторого презрения к столь податливой добродетели?

Это было последнее проявление гордости, последнее сомнение, которое удерживало Атенаису.

Вблизи стольких прелестей и чувствуя себя окруженным веянием ласки, Оливье Люссак, со своей стороны, допустил охватить себя смущению, причину которого по неопытности он не мог себе уяснить. Он чувствовал сразу стеснение и радость, беспокойство и надежду.

Мелкий сельский дворянин, храбрый и в то же время робкий, он смотрел на маркизу как на кумира – женщину и фею мечты; обладать ею ему казалось безумием. Подобная мысль не могла войти ему в голову, настолько было велико его немое восхищение, к которому примешивались опасение и желание.

Однажды вечером, сидя в широком кресле возле госпожи Вуазен и Маргариты, Оливье сообщал им о своих планах относительно будущего.

В полуоткрытое окно врывался благоуханный ветерок.

Оливье горячо благодарил госпожу Вуазен и Маргариту и обещал никогда их не забывать.

Так как он теперь выздоровел, то ему надо было покинуть этот гостеприимный сельский дом. Король, узнав о его храбрости, обратился к нему с комплиментами и с обещанием вознаграждения.

Без сомнения, он отправится в армию и покроет себя славою. Говоря о своих будущих подвигах, он оживился, его лицо порозовело, и он повторил в сердечном излиянии:

– Нет, дорогие друзья, никогда я вас не забуду.

– Никогда? – спросила госпожа Вуазен. – Ах! Ваши мысли уже заняты приятным предметом, и вскоре Маргарита и я исчезнем из вашей памяти…

– Что вы хотите сказать? – спросил он.

– Я читаю на вашем лице тайны вашей души.

Люссак покраснел и опустил глаза под инквизиторским взором госпожи Вуазен, которая продолжала:

– Удостоите ли вы меня своим посещением, когда узнаете, кто я? Только сила случая могла нас свести. Моя профессия… странная… заставит вас, без сомнения, обходить мой дом стороной и умерить вашу благодарность.

Люссак хотел возражать, но в эту минуту вошла маркиза Монтеспан.

Оливье хотел встать, но она остановила его жестом.

Мать и дочь, поздоровавшись с маркизой, потихоньку удалились.

Сев рядом, Оливье и Атенаиса начали разговаривать.

Это был один из тех разговоров, полных нежности, в которых маркиза находила удовольствие прислушиваться к излияниям Оливье, чтобы лучше обнаружить сокровища его любви.

Маркиза Монтеспан выразила Оливье свою радость, видя его наконец здоровым.

– Я обязан вам, сударыня, моим выздоровлением.

– Мне?

– Ваши мысли обо мне и ваши любезные посещения разве не заставили меня забыть мои страдания?

– Причиненные вам неосторожностью моих слуг… Вот за какую прекрасную услугу вы мне обязаны!

– О, сударыня, я слишком горжусь и слишком счастлив моею судьбою, потому что я имел счастье познакомиться с вами.

– Вы льстите, как царедворец!.. О! Я сказала гадкое слово, – заметила маркиза. – Вы так искренни!.. Простите меня, господин Люссак. Но меня так испортили напрасной лестью, я вижу столько умышленных интриг под личиной лести. Предо мною каждый день появляется столько ненависти, приукрашенной сладкими словами…

– Столько ненависти, сударыня? Разве можно ненавидеть красоту и доброту?

При этом вопросе, пробудившем в ней все скопившееся злопамятство и оживившем воспоминания о низких соперниках, пресмыкавшихся вокруг ее почти королевского могущества, Атенаиса почувствовала возмущение, которое вскоре подавила в себе. Нахмурив брови и устремив глаза на какой-то печальный образ в своем воображении, фаворитка смолкла. На ее ресницах показалась слеза.

– Ах, сударыня, я обидел вас? – спросил с беспокойством Оливье.

– Нет, сударь, печальные мысли причинили мне огорчение. Вы спрашиваете: можно ли меня ненавидеть? Выслушайте мою исповедь, сударь.

Наконец Атенаиса могла доверить ему свои печали. Она также открыла ему свою душу и поведала о тайнах, которые уже давно тяготили ее. Пред этим сердцем, знавшим только восхитительные волнения любви, она сдернула завесу с ревнивого лицемерия, подлости, алчности, одним словом – со всех пороков царедворцев.

Очень нежно, с ласковой улыбкой она умоляла Оливье не доверяться блестящей, но неверной наружности этого нового для него общества, которое вскоре он научится понимать. Она так хотела бы предостеречь его против ловушек, расставленных на каждом шагу.

– Смотрите, сударь, как я несчастна, – вздохнула фаворитка. – Посмотрите, как меня заставляют страдать!

И по ее щекам струились слезы.

Глубоко тронутый Оливье взял маркизу за руку и пробормотал:

– Ах, сударыня! Простите меня… Зачем я разбудил в вас эти тяжелые воспоминания?.. Ах! Если бы я мог только подозревать!.. Если бы я мог подумать!..

Атенаиса, чувствуя облегчение после своей исповеди, сказала нежно:

– Теперь я легче могу переносить оборотную сторону моей славы, потому что я встретила друга…

Более чем когда-либо жаждавшая утешений и нежности, она склонила голову на плечо Оливье и окинула Люссака благодарным взглядом.

Чтобы избежать пересудов, маркиза Монтеспан не считала нужным представить своего спасителя монарху сама. Она поручила эту заботу своему брату, маршалу Вивонну.

Людовик любил молодых смельчаков с пламенным сердцем, энтузиастов и людей, отличавшихся преданностью. За неимением личного гения он лучше других постиг изучение людей, судил о них вернее и скорее всех. С одного взгляда он умел читать в глубине душ и оценивал по их стоимости.

Со свойственными ему изяществом и вежливостью, делавшими его первым дворянином в королевстве, король принял выражение верноподданнических чувств Люссака. Даже крайняя робость помогала кавалеру Люссаку еще более заслужить благоволение монарха. Мужественная же красота и откровенный вид сделали остальное.

Немного времени спустя после этого представления брат короля назначил кавалера Люссака придворным при своем дворе.

С этого дня для «почти королевы» и ее страстного обожателя началась жизнь, полная наслаждений, которые нарушались лишь ревнивыми, подсматривающими и неприязненными взглядами.

Чтобы скрыться от нескромных взоров, фаворитка покинула свои апартаменты в Сен-Жермене и удалилась в свой замок Кланьи. Там-то Оливье почти ежедневно виделся со своей любовницей…

Удивленный редкими появлениями маркизы Монтеспан при дворе, король пожелал узнать причину ее удаления. Атенаиса ответила, что у нее «припадки мигрени», и просила короля позволить ей продолжить ее пребывание в Кланьи.

Если Людовик XIV своим величием внушал уважение маркизе Монтеспан, и если она боялась короля – даже восхищалась им как мужчиной, – то, по правде сказать, она никогда не испытывала к нему искренней привязанности. Поэтому с тех пор, как истинная любовь овладела ее сердцем, равнодушие к Людовику все увеличивалось. Несмотря на все свои усилия и всю свою ловкость относительно сохранения в тайне своей страсти, маркиза более не умела скрывать стеснения, причиняемого ей присутствием коронованного владыки.

Людовик, заметивший это стеснение, тщетно пробовал найти причину. Хотя он не любил Атенаису, как прежде, и не скрывал свои мимолетные связи со многими придворными дамами, но он не мог оставаться равнодушным к ее раздосадованному выражению. Сначала в его уме зародились подозрения, но его гордость отринула их, и он приписал причину перемены ее настроения собственным изменам.

Однако от нетерпения знать истину он однажды утром неожиданно явился в Кланьи. В этот момент Оливье выходил из парка потайным входом… Если бы король явился несколькими минутами ранее, он застал бы кавалера Люссака. Людовик притворился, что не замечает досады, причиненной его нечаянным приездом, взял руку маркизы и поднес ее к своим губам…

– Ваше нездоровье обеспокоило меня, сударыня, и я лично приехал проведать вас.

– Правда? Вы слишком добры, ваше величество.

Несколько иронический тон этих слов не ускользнул от монарха.

– Могу ли я относиться к вам иначе, сударыня? – спросил Людовик.

Ничего не отвечая, маркиза Монтеспан холодно взглянула на короля. И король прочел в глазах Атенаисы все скопившиеся обиды. Он смутился, вспомнив свои любовные измены, и тогда увидел, насколько заслуживает упреков. Людовик не мог вынести ее испытующего взгляда; чувствуя некоторое угрызение совести, король понурил голову.

Более чем когда-либо, Атенаиса сознавала свое господство над ним. Продолжая подавлять короля своим немым порицанием, она забыла о страсти Люссака, чтобы воспользоваться выгодами, которые предоставил ей удобный случай.

Нет, она не сумеет отказаться от своих честолюбивых намерений! И любовь Оливье, как она ни искренна и ни велика, должна в этот момент исчезнуть пред королем, единственным дарителем богатств и славы!

Во что бы то ни стало надо укрепить поколебленное влияние и, обратив в ничто вероломные намерения врагов, наконец вернуть себе своего коронованного любовника. Нет никакого сомнения, что время еще не ушло.

Вопрос, заданный Атенаисе непостоянным монархом, дал ей в руки оружие, которым она может воспользоваться.

– Вы ничего не отвечаете, – сказал Людовик, который мало-помалу оправился. – Не причинил я вам какого-нибудь огорчения?

– О государь, если вы и причинили его, то я не позволила бы себе в этом признаться вам… Впрочем, на что же мне жаловаться?.. До сих пор вы меня осыпали вашими милостями, и я вам глубоко за это признательна… А если злые и завистливые люди пробовали своим злословием стереть мое имя из вашего сердца, то только на них направлены мои жалобы.

– Что вы хотите этим сказать, сударыня? – воскликнул Людовик, задетый за живое. – Вы забываетесь… Я не привык слушать клеветников, и если бы кто-нибудь, хотя бы самый знаменитый человек в королевстве, позволил себе вредить вам, я немедленно выгнал бы его, чтобы не обломать об его плечи моей палки. Вспомните Лозена!.. Зачем с вашей стороны подобные намеки?.. Я – король, сударыня. Вы, кажется, об этом забыли.

– А король забыл, что он – отец моих детей?

– Нет, сударыня, я этого совсем не забыл и никогда не забуду. Я просто ответил на ваши неосторожные слова.

Это было как бы возмездие, которым королевское величество после отступления любовника отплатило высокомерной и хитрой фаворитке.

Маркиза поняла, что зашла слишком далеко. Внезапно она прибегла к крайним мерам. Она изменила свой гордый тон, сделалась смиренной, нежной и, дрожа от волнения, произнесла:

– О государь, простите меня, ради Бога.

Тогда королю показалось, что в затуманившихся слезами глазах Атенаисы появились мольба и глубокое сожаление.

– Государь, скажите, что вы прощаете меня… – повторила фаворитка.

Людовик, тронутый более, чем он хотел казаться, и боявшийся рыданий, ответил уже примирительным тоном:

– Кто же, сударыня, может остаться равнодушным к вашим просьбам?

– Ах, государь, – сказала Атенаиса. – Вы видите, я плачу потому, что вы меня более не любите.

– О сударыня! – воскликнул взволнованный король… – Можете ли вы этому поверить?..

– Увы! С тех пор, как я принадлежу вам, государь, столько препятствий встало между нами, что иногда – еще раз простите меня за мою откровенность – я сомневаюсь в вашей любви… Моя, поверьте, не ослабела ни на одну минуту, и мое единственное и самое большое удовольствие быть уверенной, что вы любите меня, как я вас люблю!

Ея нежный, ласкающий, несколько протяжный голос, прекрасные умоляющие глаза разом рассеяли опасения короля и напомнили ему следующие милые и правдивые стихи Лафонтена:

И Людовик нежно привлек в свои объятия Атенаису…

Еще раз «торжествующая красота» снова захватила свою власть.

Теперь счастье стало улыбаться фаворитке более, чем когда-либо. С тех пор, как она сделалась любовницей Оливье, никакое облако не омрачало этой не ведомой никем любви.

Со своей стороны, король отказался от всех эфемерных побед. Одна Атенаиса, по-видимому, овладела сердцем монарха.

В Новый год Людовик XIV выказал себя по-королевски великодушным относительно маркизы Монтеспан. Двор следовал примеру короля. Маркиза получила от брата короля золотую чеканную чашу, украшенную двумя рядами изумрудов и брильянтов, и два старинных серебряных кубка, на которых пурпуровый цвет рубинов смешивался с самым дивным блеском других драгоценных камней.

Все придворные кавалеры и дамы прислали ей великолепные подарки, и Франсуаза д'Обиньи, носящая титул маркизы Ментенон, тоже поспешила поднести ей свой подарок. Это был переплетенный в красный сафьян роскошный том, напечатанный на веленевой бумаге и озаглавленный: «Различные сочинения семилетнего автора». В нем она собрала все работы своего ученика, маленького герцога Мэнского.

Такая любезная предупредительность и столь деликатное внимание справедливо польстили гордости маркизы. Ее сила, влияние и авторитет казались с этих нор непоколебимо восстановленными.

Вкушая поэтическую любовь Оливье, она видела у своих ног не только самый блестящий двор, но также могущественного, блестящего монарха, победы которого в то время заставляли трепетать всю Европу.

Не без глубокого огорчения смотрела Мария-Тереза, как ее коронованный супруг выбирал публично из среды фрейлин любовниц, которых выставлял напоказ пред народом. Однако королева не докучала Людовику жалобами. Мария-Тереза довольствовалась тем, что втихомолку плакала, сохраняя нежность к неверному, и хранила данное ему слово.

Тем не менее теперь стало применяться самое строгое наблюдение, чтобы избавиться от возобновления других скандалов, а потому никто, даже король, не мог проникнуть в комнаты фрейлин.

Несколько дней спустя после Нового года, маркиза Монтеспан, в сопровождении короля, отправилась в Сен-Клу с визитом к принцессе баварской, второй жене Филиппа Орлеанского, брата его величества.

Едва только Атенаиса и Людовик вошли в зал, как фаворитка обратила внимание короля на одну из фрейлин, восхитительно прекрасную в своем длинном парчовом платье, окаймленном горностаем, которая почтительно их приветствовала вместе с другими дамами.

– О государь, – сказала маркиза Монтеспан, – посмотрите, какая восхитительная особа… Можно подумать, что это – великолепная статуя, изваянная из мрамора искусным художником! Это – Галатея, которой не хватает, чтобы сделаться вполне живой, счастливого вмешательства богини любви… – Она похвалила фрейлину совершенно искренне, без всякой задней мысли, еще не зная, к чему это приведет.

– Кто же будет Пигмалионом? – ответил в свою очередь очарованный король.

Фаворитка с досады закусила губы: она поняла свою ошибку слишком поздно.

Заслужившей такое лестное восклицание монарха была Мария-Анжелика де Скорайль де Руссиль де Фонтанж.

Дочь руэргского дворянина, она совсем юной была привезена ко двору королевским наместником в Лангедоке, господином Пейром, и герцогиней Арпажон, которая добилась для нее места фрейлины жены герцога Орлеанского. Правильные черты Марии Фонтанж, прекрасный цвет лица, прелестный рот, томные глаза, тонкая, гибкая, стройная талия, чудесное тело делали из нее восхитительное существо.

Таким образом, король возвратился из Сен-Клу в мечтательном настроении.

Несколько дней спустя богиня Венера оживила «великолепную статую» в объятиях нового Пигмалиона. Прекрасная молодая девушка заставила забыть Людовика о высокомерной красоте маркизы Монтеспан.

Что особенно ценил Людовик в Марии-Анжелике Фонтанж – это ее мягкость, свежесть, наивность лица и такую же нежную непосредственность в обращении. Он предчувствовал как бы отдых в этом капризном возврате его нежности. Он думал найти в этой новой любви благотворный приют. Это был мирный оазис, в котором наконец он освежится после беспрерывных приключений своей жизни.

Романическая и без страсти, восхитительно застенчивая, девица Фонтанж была неспособна на сопротивление и согласилась сделаться любовницей короля без всякой честолюбивой мысли.

Сначала маркиза Монтеспан не очень беспокоилась. Разве Людовик не сам первый возвратился к ней за несколько дней до этого и разве она не поняла, благодаря силе ее объятий, насколько велико еще ее влияние на сердце короля?

Эта связь с Марией Фонтанж не могла быть чем-либо иным, как капризом, который скоро пройдет при одном воспоминании об опытных ласках, блестящем уме и чувственном превосходстве Атенаисы. Юная Фонтанж противопоставляла всему этому только приторные поцелуи и жалкое остроумие. Атенаиса быстро взяла бы верх над «красивой дурочкой», как ее уже все называли.

В данную минуту лучше приготовить западни, в которые неизбежно должна попасть ее слишком наивная соперница. Надменная маркиза Монтеспан хотела доказать, что она осталась «все-таки» госпожой – словом, прежней, чьи желания это приказ.

В то время место главной придворной дамы королевы было занято графиней Суассон, а маркиза Монтеспан уже давно присмотрела для себя эту должность. Добиться такого места в данный момент, когда все верили в опалу фаворитки, было бы, по ее мнению, доказательством ее продолжавшегося владычества над королем. Следовательно, ей пришлось прибегнуть к услугам Кольбера и поручить ему все хлопоты.

Король охотно согласился на просьбу министра. Он думал таким образом освободиться, по крайней мере на некоторое время, от требовательной и ревнивой женщины и свободно вкусить наслаждение своей новой любви.

Едва протекли две недели со дня посещения Сен-Клу, как Мария Фонтанж была осыпана милостями. Опьяненная лестью, она отдалась своему счастью и не заботилась об интригах, которые мог породить ее слишком быстрый успех.

На последней неделе того же января месяца 1679 года брат короля давал бал в Пале-Рояле. Мария Фонтанж в великолепном наряде явилась туда в светло-сером экипаже, запряженном восемью лошадьми, и с лакеями, одетыми в светло-серые ливреи.

Она была в вышитом платье неоценимой стоимости, украшенном синими лентами. Среди облака кружев выступала ее белоснежная шея. Она в этот день выбрала прическу, которая с тех пор носила ее имя. Ее чудесные рыжие волосы падали тысячью локонов на виски и плечи, прибавляя к ее ослепительному цвету лица бесконечную нежность.

Высокая и стройная, она при этом обладала поступью королевы и была «прекрасна, как ангел».

Когда она вошла под руку с братом короля, раздался восторженный шепот.

Самые громкие имена Франции смешались в длинной анфиладе великолепно убранных зал. Свет люстр струился на драгоценные камни ослепительными и разноцветными огненными каскадами, феерически отражался в бесконечных зеркалах, скользил по обнаженным плечам, сверкал бесчисленным золотом среди шелка, бархата и кружев, тогда как тысячи улыбок расплывались, стройные талии кружились, тонкие руки поднимались и опускались в изысканной грации менуэта.

Праздник был в самом разгаре, когда возвестили о приезде короля. Он был в роскошной синей бархатной одежде с лентами того же цвета, сплошь покрытой тонкой и изящной золотой вышивкой, которая местами переходила в более плотную и богатую. Пуговицы его сверкали брильянтами.

Приняв почтительное приветствие приглашенных своего брата, Людовик с обычной ему любезностью отправился здороваться с дамами. Заметив Марию Фонтанж, он приблизился к ней и предложил руку раскрасневшейся от волнения и радости молодой девушке.

Людовик XIV всегда посвящал в свои любовные тайны Францию и Европу. Во всеуслышание возвещать о своих страстях казалось ему проявлением величия и благородства, очевидным доказательством могущества.

Он провел новую фаворитку в маленький уединенный салон, где ни один нескромный взгляд не мог осмелиться их поймать.

В это время среди приверженцев маркизы Монтеспан, которая хотела присутствовать на балу, успешно шли пересуды.

Никогда Атенаиса не была так блестяще прекрасна и одета с таким вкусом и богатством. На ней было платье из «массивной золотой материи, окаймленной золотым бортом, а над ним – волнистое золото, затканное смешанным золотом и делавшее столь восхитительной ткань, как только можно было придумать». В ее белокурых локонах был жемчуг ее прабабки, жены маршала Лопиталь, украшенный жемчугами и бриллиантовыми подвесками необычайной красоты.

Разумеется, «Quanto va»[13], как ее называла госпожа Севиньи, заставляла забывать не только о других придворных дамах, но она затмевала даже девицу Фонтанж. Восторженные царедворцы смешались в похвалах и более не думали о новой подруге короля.

В этот час надменная Мортемар, лучезарная под огнем люстр и сравниваемая с молодой Марией-Анжеликой, заслуживала, чтобы к ней отнесли прелестные стихи деда госпожи Ментенон:

Une rose d'automne est plus qu'une autre exquise[14].

Все-таки при всей своей вполне расцветшей «изысканной красоте» она не могла оставаться равнодушной к слишком публичной неверности короля.

Бледная от негодования, она с досадой смотрела на удалявшихся любовников и принялась ощипывать кончиками зубов едва распустившуюся розу, раздавливая лепестки, упавшие на ковер один за другим, как слезы.

Люссак в качестве придворного герцога Орлеанского присутствовал на балу. Заметив Атенаису среди ее обожателей, он приблизился к ней с приветствием.

Рассеянная и слишком уязвленная в своей гордости, маркиза Монтеспан не обратила внимания на присутствие Оливье. Она удалилась, бесчувственная к комплиментам, которые усердные царедворцы старались расточать по дороге, как бы в утешение ей.

Под горьким впечатлением столь жестокого поражения Атенаиса Мортемар ни о чем более не думала, как о мести.

Как! Она посвятила лучшее ее достояние, первый расцвет своей молодости этому капризному королю, который ради первой встречной красотки покинул ее, даже не взглянув. Сокровищнице ее ума, искусству ее ласк, покорности ее великолепного тела король ответил в высшей степени презрительно.

Казалось, Людовик иронически и безжалостно говорил ей этим: «Будь зрительницей своего бедствия!» И маркиза Монтеспан, прежде чем удалилась из блестящего зала, сыпала немыми угрозами в сторону Марии Фонтанж, своей хрупкой «соперницы, которая только что унеслась в вихре счастья».

Со времени бала, данного в Пале-Рояле, Мария Фонтанж, или, как ее прозвала госпожа Севиньи – «единственная, Даная, божественная», продолжала торжествовать. Король, влюбленный как никогда, даже предложил ей герцогский титул, что довершило раздражение маркизы Монтеспан.

Слишком надменная, чтобы появляться при дворе, где все напоминало ей об опале, Атенаиса уединилась в Кланьи и в своей досаде пренебрегала даже кавалером Люссаком.

Она оставалась с госпожою Дэзэльё, которая старалась вернуть надежду в сердце своей госпожи.

– Зачем вы терзаете себе душу, сударыня? – спросила наперсница. – И придаете такое значение неверности его величества? Король не применится к характеру Марии Фонтанж, зная ваш. И эта вспышка страсти продлится столько же времени, как и другие…

– Сомневаюсь, Дэзэльё. Главное, чего король требует от любовниц – удовлетворения своего самолюбия. Если Фонтанж не обладает умом, то у нее достаточно красоты, чтобы удовлетворить гордость своего владыки.

– Разве его величество не всегда предавал огласке свои любовные похождения, даже мимолетные, сударыня? Как может он довольствоваться этой девушкой, у которой остроумия не больше, чем у кошки, а ума не более, чем у корзинки, и которая, как говорят, имела уже любовные связи в провинции? Принимая все это во внимание, можно сказать, что она не более чем прекрасная статуя. Сравнение вас с нею – разве не оскорбление для вас? Впрочем, король не может забывать, что он – отец ваших детей… Разве он не узаконил их через парламент?.. Разве ваша семья не была осыпана милостями? Ваш отец не сделан герцогом и пэром и не занимает давно уже пост губернатора Парижа?.. Господин Вивонн, ваш брат, крестник его величества, только что сделан маршалом Франции. Ваш старший сын, герцог Мэнский, получил княжество Домб и графство Е. В 1675 году, когда ему было только пять лет, разве он не был уже сделан полковником пехотного полка маршала Тюренн?..

– Все это верно, Дэзэльё… но Фонтанж уже готовы сделать герцогиней с двадцатью тысячами экю пенсии…

– Но вы, сударыня, разве не были назначены главной придворной дамой королевы, несмотря на все интриги?

– Прекрасное великодушие!.. Эта должность – подарок, который из учтивости оставляют женщине, когда ее более не желают… Никто не ошибается при дворе, а я менее всех… Ах, Дэзэльё, если бы вы знали, как я несчастна!

И, вся в слезах, маркиза в изнеможении упала на диван.

– О, ради Бога, сударыня, – сказала наперсница, – не отчаивайтесь так!.. Не все еще потеряно… далеко от этого… Вы восторжествовали над другими затруднениями, и во что бы то ни стало необходимо, чтобы ваша судьба совершилась… Помните ли вы, сударыня, что предсказала вам однажды Катерина Вуазен?

– Катерина Вуазен?.. – прошептала маркиза, приподняв голову.

– Да, сударыня, Катерина Вуазен… Не хвалили ли вы всегда точность ее пророчеств? И с тех пор, когда впервые в замке Вилльбузэн – тому тринадцать лет – она пустила в дело весь запас своего искусства, разве не удовлетворялись все ваши желания? Каждый раз, когда вы опасались, что милости короля уменьшатся, разве вы благодаря ей не выходили победоносно из неприятностей…

– Не всегда, Дэзэльё! Тому три года, когда по вашему совету я согласилась снова обратиться за помощью к этой женщине, и она вручила мне, не знаю, какой-то порошок, магическая сила которого должна была завоевать мне сердце короля. Пылкость его величества действительно сильно увеличилась, но он удовлетворял ее в другом месте, и количество его любовниц произвело скандал при дворе.

– Это верно, сударыня, но это были любовные связи, недостойные внимания, и король спешил возвращаться к вам еще более влюбленный, чем прежде. Вы видите, и на этот раз Катерина Вуазен не ошиблась… Почему в настоящем случае вы не спросите ее совета? Кто знает, как далеко простирается ее оккультическое могущество, странная ее сила?

Смущенная маркиза Монтеспан ничего не ответила. Затем внезапно, как будто овладев собою, она сказала:

– Вы правы, может быть, там спасение… Завтра вы отправитесь в Париж и привезете ко мне госпожу Вуазен.

На другой день, около двух часов, Катерина Вуазен явилась к маркизе Монтеспан.

– Я вами слишком пренебрегла уже несколько месяцев, – начала маркиза, указывая Катерине на кресло. – По правде, вы должны считать меня неблагодарной. Увы, на меня обрушилось столько грустных забот. Будьте уверены, что я не забыла ни вашей доброты к кавалеру Люссаку, ни того, что вы сделали для меня.

– Маркиза, вы всегда меня осыпали вашей милостью. Вы щедро мне заплатили за несколько услуг, которые могла оказать вам моя наука! И также большая честь – иметь возможность приветствовать сегодня ту, пред которой преклоняет колено король Франции. Разве нет?

Долго ловкая женщина стремилась польстить маркизе, рассыпаясь в похвалах. Однако лицо отверженной фаворитки омрачилось. Тоска сжимала сердце Атенаисы.

– Но что же с вами, маркиза? – спросила Катерина. – Почему эта внезапная тоска? Зачем эти тучи на вашем прекрасном челе?

Маркиза Монтеспан, прислонившись головой к парчовой подушке, ничего не отвечала, отдавшись вся своим мыслям.

С почтительной уверенностью госпожа Вуазен смотрела на маркизу, которая тщетно боролась, чтобы скрыть душевную смуту.

Наконец слова сошли с ее губ, и она медленно произнесла:

– Моя щедрость, сударыня, не может сравниться с вашими услугами… И если теперь мне надо будет пожертвовать состоянием, я отдам вам его, умоляя вас прекратить горькие испытания, которые я переживаю.

Последовало молчание. Затем маркиза снова заговорила:

– Однако, когда я вспомню о той борьбе, которая происходила во мне, прежде чем я согласилась на мистический ритуал, когда я думаю об этой первой мессе, которую служил на моем теле в замке Вилльбузэн патер графа Монтгомери, я не отваживаюсь снова отдаться, сударыня, вашим оккультным обрядам… С этой ужасной ночи, несмотря ни на что, меня преследуют угрызения совести, и мне страшно при мысли о том, чего еще вы потребуете от меня…

Но внезапно пред нею предстали недавние унижения, поведение короля, ослепительное торжество соперницы. Тогда в глазах маркизы Монтеспан блеснула молния мщения, и она призналась во всем, ничего не скрывая.

Невозмутимая госпожа Вуазен пристально смотрела на Атенаису, которая, оправившись, рассказывала о своих страданиях и оскорблениях, поправших ее гордость женщины, «почти королевы». Забыв о своем высоком положении, она, высокомерная Монтеспан, взяла в свои наперсницы искательницу приключений. Когда она окончила свою мучительную исповедь, то упала, как бы уничтоженная, на диван.

– Я знаю обо всех ваших тревогах, маркиза, – сказала просто Катерина. – Я знаю все ваше томление…

– Правда? Вы это знаете?.. Почему же вы не пришли ранее?

Госпожа Вуазен торжественно встала. Маркизе показалась, что та, в своем темном платье, с вдохновенным взглядом, как будто выросла, стала больше и выше.

– Я пришла в свой час, сударыня. Послушались бы вы меня вчера?.. С тех пор, как король на мгновение оставил вас, чтобы улететь к другим любовным интригам, вы потеряли ко мне доверие. Сегодня, по счастью, вы велели мне прийти. Завтра, очень вероятно, было бы поздно… Да, я знала все. Я знала, какие жестокие страдания терзают вашу душу. Я знала, что вы хотите какою бы то ни было ценою вернуть сердце короля, уничтожив навсегда власть Марии Фонтанж, вашей соперницы… Все это я знала.

По мере того как прорицательница говорила, маркиза Монтеспан увидела, что Катерина Вуазен проникла в ее самые тайные планы. Маркиза находилась под каким-то обаянием, под властью, охваченная какой-то невыразимой тревогой.

Искушающие слова довершили работу, начатую ревностью, подстрекнули высокомерие и обласкали честолюбие…

Преобразившись, Катерина Вуазен пророчески продолжала:

– Я также знала, что вы позовете меня, и пришла возвратить вам, сударыня, потерянное счастье, если вы верите в меня. Ни сама королева Мария-Тереза, ни дофин не одержат верх над вами. Повторяю вам, сударыня, то, что когда-то я вам предсказала: маркиза Монтеспан, близок день, когда вы будете королевой, королевой Франции!

Высокомерная фаворитка поспешно соединила руки, склонила чело пред предсказательницей и с наслаждением выслушала последние слова: «Вы будете королевой Франции!» Тогда ее судьба вновь появилась пред нею блистательной. Однако ее ненасытное честолюбие, охваченное страхом, казалось, на одно мгновение дрогнуло пред чудовищным призраком. Слишком отдаленная греза заставила маркизу опасаться слишком близкой действительности… Вскоре маркиза Монтеспан спохватилась. Разве она не слышит уже оглушающего шума приветственных криков? Разве не видит себя окруженной всеми королевскими почестями? Разве не получает дани всеобщего уважения? Она была королевой, королевой Франции! Ее соперница плакала в тени, снедаемая ревностью, бессильная пред своей новой повелительницей… Наконец все королевство будет у ее ног.

Ничего более не существовало, как ее победа, и было лишь одно светило: ее гордость.

Маркиза Монтеспан склонилась пред будущим, как пред зеркалом, не смея дышать, чтобы не разрушить своим дыханием лучезарного видения.

Вуазен, стоя с высоко поднятой головой, содрогнулась. В ее глазах вспыхивал странный, меняющийся свет, и казалось, эти глаза что-то увидели в другом мире.

Протянув руку, как бы призывая в свидетели темные силы, она медленно произнесла каббалистические слова и повторила:

– Маркиза Монтеспан, вы будете королевой Франции!

И Атенаиса с благоговением прошептала:

– Я верю в вас…

Медленно Катерина опустила свою руку на плечо маркизы. Ее судорожно сжатые пальцы, казалось, еще усиленно перелистывали невидимые страницы книги судьбы.

Она приказала повелительно:

– Ожидаю вас ровно чрез месяц на улице Борегар в 11 часов ночи. До тех пор…

Госпожа Вуазен остановилась. Адская мысль пронеслась в ее мозгу. На ее лице появилось странное выражение. Она сказала с улыбкой:

– До тех пор счастливое событие докажет, что я думала о вас.

С этими словами, полными обещаний, прорицательница простилась.

Маркиза Монтеспан неподвижно осталась сидеть, опустив глаза. Порабощенная непреодолимой и магической властью, она только что заключила не заслуживающий никакого оправдания договор.

Как объяснить, что высокомерная маркиза могла так поддаться колдунье и верить в силу ее святотатственных обрядов? Ларошфуко, живший в близком общении с самыми умными женщинами своего времени и знавший хорошо маркизу Монтеспан, так как был женат на одной из девиц Вивонн, сказал по этому случаю еще один из глубоких по смыслу афоризмов: «Ум некоторых женщин служит для укрепления скорее их безумия, чем разума».

Две недели спустя после памятного посещения Кланьи госпожою Вуазен, в Версальском замке, куда каждую субботу перебирался король со своими приглашенными, состоялась игра в бассет[15].

Многочисленные роскошные экипажи останавливались в парадном дворе.

В сверкающих залах, откуда можно было видеть светящиеся фонтаны и большой канал среди обширных садов, еще загроможденных строительным материалом, блестящая толпа царедворцев уже беседовала и вела разговоры о победах и завоеваниях короля. Речь шла о том, что в его царствовании, как по волшебству, появлялись удивительные поэты, гениальные артисты и великие государственные люди.

В глубине галерей король любезно беседовал с окружавшими его дамами. В другом месте Ланглэ, квартирмейстер королевской армии, рассказывал маршалу Вивонну о последнем ужине, который он давал брату короля и его жене, а также герцогу и герцогине Вилльруа. Еще дальше госпожа Севиньи, Помпон, маркиз Данжо, Фонтенелл, Расин, Перро, Миньяр, Люлли сгруппировались вокруг Буало, забавляясь шутками, которые отпускал сатирический автор.

Около трех часов началась игра. Обыкновенно король играл в зале Марса. Самые крупные художники работали над украшением этой комнаты, роскошь которой превосходила всякое воображение. На потолке, расписанном Одраном, был представлен бог войны на колеснице, запряженной волками и окруженной гениями войны, которым циклоп раздавал оружие. Впереди колесницы, возле Сатурна летели История и Слава. На каждом конце салона находились два панно, кисти Жувенэ и Уасса. Первый изобразил победу, поддерживаемую Геркулесом, которую сопровождают изобилие и плодородие; второй представил страх, боязнь, ярость и ужас, которые овладели сильными мира.

Над этими сюжетами был нарисован род верхнего яруса, расположенного на карнизе, где множество детей, по-видимому, вооружались и занимались военными упражнениями.

Напротив в виде золотого барельефа находились пять картин кисти Жувенэ, Уасса и Одрана, напоминавших знаменитые исторические события: «Цезарь, делавший смотр своим легионам»; «Кир, произносящий речь перед войсками», «Деметрий Полиоркет[16], берущий приступом город», «Александр Север[17], лишающий офицера знаков отличия в присутствии своей армии», и «Марк Антоний, производящий в консулы Альбина».

Углы были украшены трофеями, которые юные амуры украшали цветами. Над дверьми красовалась живопись Симона Вуэ, изображавшая правосудие, умеренность, силу и осторожность.

На высоком камине помещалось панно работы Веронезе, изображавшее «Святое семейство»; направо другое, его же работы – «Эммаусские пилигримы»[18], а налево «Семья Дария» – Лебрена.

Вокруг большого квадратного стола, украшавшего средину комнаты, стояли четыре меньшого размера, поставленные треугольником, и шесть складных, предназначенных для игроков. Все они были покрыты зелеными бархатными скатертями с золотым галуном, и на каждом углу стояли серебряные подсвечники.

Там-то, в этой зале, король, королева и вся королевская семья снисходили, чтобы играть со многими приглашенными, которые раньше никогда не имели этого счастья.

Таким образом каждую субботу многочисленное избранное общество собиралось в больших апартаментах. Одни выбирали какую-нибудь игру, другие смотрели, как играли, а многие предпочитали прогуливаться и любоваться бесчисленными чудесами. Можно было говорить громко, но, во всяком случае, не слишком возвышая голос, из уважения к королю. И только слышалось легкое перешептывание, которое никого не беспокоило.

Король переходил от одной игры к другой, но запрещал, чтобы при его приближении вставали.

Позади столов слуги, одетые в синие камзолы с золотыми и серебряными галунами, подавали игрокам карты, жетоны и все, что было необходимо. Даже иногда, как, например, в «Trou Madame»[19], они избавляли игроков от труда считать и записывать взятки.

В вышеупомянутый день король сидел за главным столом, окруженный принцами и принцессами королевского дома, придворными кавалерами и дамами. Он держал банк. Брат короля, а также маршал Вивонн, граф Граммон, маркиз Данжо, Ланглэ, Мария Фонтанж, маркиза Монтеспан и госпожа Вивонн понтировали. Позади них приглашенные держали крупные пари.

Мария Фонтанж сидела справа от короля, к которому она наивно склонялась, в нежно-ласковой позе. Ее полуоткрытые губы создавали улыбку, похожую на два ряда жемчужин ослепительной белизны. Очарованные царедворцы слушали болтовню Марии и любовались ею, как роскошным, восхитительным и редким цветком.

Маркиза Монтеспан, несмотря на свою досаду, не могла избежать любезного приглашения короля. Впрочем, подкрепленная предсказанием госпожи Вуазен, она никого более не боялась. Надежда на близкую победу заставляла маркизу выглядеть совершенно спокойной.

Глубоким придворным поклоном ответила она при входе в зал на очень учтивый поклон монарха и, улыбаясь, как всегда, несколько высокомерно, села в конце королевского стола.

Новая игра бассет, очень похожая на ландскнехт, изобретенная итальянцем Бассетти и введенная во Франции венецианским посланником Жюстиниани, вскоре вошла в моду. Это была опасная игра. Луидоры и пистоли в ней проигрывались так же быстро, как и выигрывались. Хотя король был еще неопытен в этой игре, но он очень интересовался различными ее фазами, а также исходом партий. Когда он делал честь приглашать на бассет своих царедворцев, то рисковал крупными ставками и ворчал, если их не держали.

Несколько минут королю благоприятствовало необыкновенное счастье. Пред ним лежала груда жетонов на сумму в шестьдесят тысяч франков, что привело его в приятное настроение. Маркиза Монтеспан в значительной мере содействовала этому громадному выигрышу.

Обыкновенно она страстно интересовалась обращением жетонов.

На этот счет даже появлялись злорадные насмешки и забавные анекдоты, распространяемые остроумными царедворцами.

Но в этот вечер маркиза Монтеспан действительно не обращала никакого внимания на игру.

– Поистине счастье не очень любезно к нашей прекрасной маркизе, – прошептал Данжо на ухо маршалу Вивонну.

– Маркиз Сессак не может этого сказать, – ответил маршал.

Маркиз Сессак пользовался репутацией заслуженного шулера.

– Правда, сам он очень помогает счастью, – подтвердил Данжо.

– Жаль, что королю не пришла мысль устроить игру в салоне Меркурия…

– В салоне Меркурия?

– Ну, да! Тогда бы маркиз Сессак, по крайней мере, находился под покровительством домашнего божества. Разве Меркурий не бог… игроков?

– А! Игроков! – заключил тихим голосом Данжо. – Вы слишком импонируете им, Вивонн. Скажите: бог маркиза Сессака.

Их разговор затерялся в сдержанном смехе.

Маркиза Монтеспан беспрестанно проигрывала значительные суммы. Тогда король впервые в этот вечер обратился к ней благосклонно-вежливым тоном.

– Обыкновенно вы счастливее, сударыня… Не больны ли вы?

– Я никогда не была так здорова, государь, как теперь… – ответила маркиза и мило прибавила: – Поистине я смущена, что ваше величество поинтересовались моим здоровьем…

– Ваше здоровье, сударыня, мне было всегда дорого.

Обменявшись этими учтивостями, король попросил брата в свою очередь держать банк.

Брат короля проиграл в четверть часа значительную сумму; его заменил Данжо. Счастье улыбнулось последнему, который после нескольких партий решил, что благоразумнее уступить место графу Граммону. Тот выиграл в несколько минут много тысяч золотом. Его соседом за столом был Ланглэ, но, находя генерал-квартирмейстера[20] слишком развязным, граф сказал ему с высокомерием вельможи:

– Маркиз Ланглэ, приберегите эти фамильярности до того случая, когда вы будете играть… с королем.

Можно ли было остроумнее и более жестоко напомнить Ланглэ о его настоящем происхождении?

В этот момент маркиза Монтеспан потеряла семьсот тысяч ливров.

Только что Сессак предполагал заменить Граммона, как внимание игроков было отвлечено шумом открывшейся двери в глубине залы.

В это время вошла личность в черной одежде. Это был толстый мужчина, среднего роста, с мужиковатым лицом. Не будь в его взгляде огня и особенного выражения, а в лице – воли, которую обозначала квадратная челюсть, все в его особе казалось бы вульгарным. И этот человек являлся королевским министром!

Он приблизился к столу Людовика и почтительно ожидал, чтобы монарх удостоил заметить его присутствие.

– Вы здесь, Лувуа? – сказал удивленный Людовик XIV, заметив министра. – Что же случилось?

Лувуа склонился к королю и произнес несколько слов.

Царедворцы стушевались и внутренне спрашивали себя, какое важное событие и какая важная причина могли заставить маркиза Лувуа прервать своим появлением королевскую игру. И они делали втихомолку тысячу предположений, тысячу комментариев.

– Какую новость принес еще этот лесной волк? – сказал кто-то.

– Этот Лувуа всегда становится разрушителем праздника, – прошептал своему соседу по столу маркиз Вилларсо.

– Какой трагический вид сегодня у нашего дорогого министра! – прибавил другой царедворец.

И он стал тихонько напевать модный в то время куплет:

Внезапно король обратился к своим приглашенным:

– Господа, к моему большому сожалению, партия окончилась.

Он поклонился дамам, учтиво поцеловал руку Марии Фонтанж и удалился с Лувуа.

Согласно этикету игроки покинули столы.

Людовик XIV и Лувуа вскоре вошли в большой кабинет, где начальник полиции, Ларейни, уже ожидал их.

Едва только дверь закрылась, король с озабоченным лицом спросил Лувуа:

– Какую особенно важную новость, сударь, должны вы мне передать, чтобы принудить меня расстаться таким образом с моими приглашенными?

Министр с минуту углубился в себя, потом серьезным голосом начал:

– Государь, если у вас есть верные подданные, готовые пожертвовать своей жизнью ради вашего величества, то у вас также есть, что вам небезызвестно, многочисленные враги. Уже давно внезапные, таинственные, необъяснимые смерти омрачают ваш двор. Даже многие члены вашей августейшей семьи не избегли этого. Тому девять лет жена вашего брата умерла в припадке кашля. После того как она выпила чашку цикорной воды, она почувствовала боль, которая унесла ее в могилу в несколько часов. Первый отчет доктора, вы помните, государь, был убедителен. Несмотря на принятые меры, чтобы замаскировать истину, она умерла от отравления!.. Из государственных соображений, вы считали неуместным рассеять сомнения, которые еще витают вокруг этого трагического события.

Король, предавшись мрачным предчувствиям, не осмеливался прервать своего министра. Он знал цену откровенности Лувуа.

– Случаи преступных отравлений, – продолжал министр, – увеличиваются ужасающим образом, и не проходит дня, чтобы нам не указывали на какого-нибудь злодея, занимающегося торговлей отравами. Таким образом, со времени казни маркизы Бренвилье можно было наложить руку на целую шайку отравителей во главе с кавалером Баненом. Несмотря на все наши усилия, яд, увы, продолжает свое дело, и безжалостная смерть приходит, сея повсюду траур и ужас… Другие дворы не избежали этой ужасной жатвы.

Эти слова прозвучали, как похоронный звон, среди торжественного молчания, царившего в комнате. Лувуа продолжал:

– Итак, государь, стольких жертв им еще недостаточно. На этот раз отравители осмелились простереть свою преступную руку в ваш дворец.

При этих словах король побледнел в ужасе.

– Вы говорите, в мой дворец?

– Да, государь. Тому два дня королева, прежде чем заснуть, потребовала стакан оранжада[22]. Когда его подали, ее величество дремала… Ее не хотели будить… Таким образом, оранжад остался там всю ночь, и королева до него не дотронулась. На другой день этот напиток унесли… Несколько часов спустя с одним из дежурных лакеев сделался ужасный мучительный припадок. Допрошенный доктором, он признался, что выпил стакан оранжада, предназначенный королеве. Вскоре несчастный умер. Я взял на себя сделать распоряжение о вскрытии тела. Вот отчет доктора и хирурга. Ваше величество, не удостоите ли взглянуть? Вы увидите, что симптомы, предшествовавшие смерти этого человека, те же, какие предшествовали смерти вашей невестки, и повреждения, оказавшиеся в некоторых частях тела, тожественны. Все, государь, заставляет предполагать, что хотели отравить королеву… Таково это гнусное открытие. Не должен ли был я поторопиться уведомить вас, ваше величество?

Это известие сразило короля.

– Государь, – сказал в свою очередь начальник полиции, – будем надеяться, что с Божией помощью нам наконец удастся положить предел этим преступлениям. Что касается меня, то я, не дожидаясь ваших распоряжений, отдал самый строгий приказ. Многие подозрительные дома уже в течение некоторого времени служат предметом особого наблюдения. Я снова допрошу отравителей, заключенных в Бастилию, а также и недавно арестованных помощником прево[23], Дегрэ, по доносу одного адвоката, которые в данный момент арестованы и находятся в вашем Венсенском замке. Может быть, мы добьемся с этой стороны важных разоблачений теми средствами, которыми мы располагаем. Серьезные улики, тяготеющие над ними, скоро прояснят дело. Пусть ваше величество уполномочит нас, и я отвечаю за обнаружение виновных.

Ларейни и Лувуа ожидали решения короля, который, стоя у своего кресла, задумался, следуя за течением своих мыслей.

После долгого молчания он сказал дрожащим от волнения голосом:

– Господа, благодарю вас за усердие, я глубоко тронут вашим рвением. Даю вам полномочия и, что бы ни случилось, я вас защищу.

В одно из воскресений около середины октября 1678 года госпожа Вуазен была вызвана в Сен-Жермен к одному из своих друзей и наперсников, по имени Лэже, лакею герцога Монтозье. Этот Лэже обязался облегчить ей возможность вручить королю прошение, чтобы добиться освобождения некоего Блесси, которого маркиз Терм упорно держал в своем замке Фонтенэ, в Бри.

Госпожа Вуазен, пользуясь своим приездом в Сен-Жермен, посетила свою дочь, оставшуюся под присмотром старой служанки в своем маленьком доме. Она нашла Маргариту мечтательной и очень меланхоличной – одиночество ее тяготило, и она просила мать взять ее с собой.

– Понимаете ли, дорогая мама, я здесь до смерти скучаю. Скоро придет зима… А затем – вас, главное, вас, мне недостает…

– Крошка моя, – возразила госпожа Вуазен, – надо быть послушной… Если я оставляю тебя здесь одну, то потому, что меня к этому обязывают серьезные причины… Потом, ты знаешь, это воля твоего отца.

Маргарита так ее просила и представила такие доводы, что мать наконец согласилась взять ее с собой.

Госпожа Вуазен поместила дочь в комнате, которая была очень кокетливо убрана модным обойщиком по имени Ленуар. Эта комната была расположена в первом этаже дома и выходила в сад.

Со времени своего приезда в Париж Маргарита видела своего отца только два-три раза, и при этом он оставался в доме только несколько минут. Госпожа Вуазен, должно быть, серьезно обижалась на своего мужа. Ведь Маргарита слышала, как после его последнего посещения мать воскликнула, что «впредь она отказывается принимать у себя человека, у которого так мало здравого смысла, и который может служить лишь к ее краху, после того, как так долго жил за счет жены».

Но беззаботная Маргарита не старалась постичь смысла этих слов.

У госпожи Вуазен была служанка Марго, которая, казалось, была ей очень предана. Именно поэтому хозяйка часто давала ей маленькие пакетики, которые поручала отнести в сопровождении Маргариты к различным лицам.

Последняя сильно привыкла к этим приятным прогулкам. И потом надо сказать, что во время своих прогулок по городу, более подходящих к ее нраву, чем спокойное житье в домике среди полей, она встретила красивого офицера королевской стражи, который по дороге слегка ухаживал за Маргаритой. Мало-помалу ее наивное сердце взволновалось, и она безумно в него влюбилась… Таким образом она теперь смотрела с полным безразличием на чудеса Парижа. Каждый выход был для нее новой радостью, так как она знала, что ее обожатель поджидает ее.

Среди близких людей ее матери она встречала Лезажа, жившего у них в доме, и Романи, тех самых, которые регулярно, каждую неделю, приезжали в Сен-Жермен. Госпожа Вуазен запиралась с этими двумя аколитами[24] в своем таинственном кабинете – единственной комнате, куда еще не могла проникнуть Маргарита.

Лезаж, или, вернее, Адам Кёрэ, был человеком лет пятидесяти, среднего роста и носил рыжий парик, телосложение имел непривлекательное и обыкновенно одевался в серый камзол и баркановый плащ. Уроженец Венуа, близ Каена, он рано приехал в Париж, где обосновался как торговец шерстью. В сущности же он занялся совсем другого рода торговлей. С ним случались самые необыкновенные приключения. Около 1667 года он был приговорен к галерам за сатанинские обряды. Госпожа Вуазен, которая была его приятельницей, предпринимала тогда деятельную попытку, чтобы добиться его освобождения. Наконец, чрез пять лет, в 1672 году, ее усилия увенчались успехом, и в виду Генуэзского порта к галере, где греб Лезаж, пристал корабль, который привез помилование.

Что касается до Романи, «высокого, черноволосого, прекрасно сложенного, с природным умом» человека, то он родился в Гренобле от итальянца отца и француженки матери. Ему могло быть тогда от тридцати до тридцати пяти лет. Молодость его протекла в Италии, и там он сделался слишком сметливым учеником знаменитого отравителя Экзили. Затем он поступил на службу к герцогу Савойскому, во французский полк Белого Креста, где он познакомился с другим отравителем, графом Шастюэлем, майором того же полка. Романи было дано одно поручение, которое он исполнил с такой смелостью и ловкостью, которыми заслужил много комплиментов. Некоторое время спустя Карл-Эммануил II «умер сорока лет самым неожиданным и внезапным образом».

Бог знает, как именно Романи начал свой дебют в искусстве отравлений. Впрочем, способный на все дела, он был последовательно лакеем, дворецким, стряпчим и служащим на почте. Его ловкость, хитрость и энергия делали из Романи драгоценного помощника. Он до такого совершенства знал искусство преобразовывать свое лицо, что мог много раз посетить госпожу Вуазен и не быть ею узнанным.

Романи, обыкновенно одетый в черное, со времени присутствия Маргариты в Вилль-Нёв стал изысканнее наряжаться и украшать свежими лентами нежных оттенков свои подвязки и чашу у шпаги. Он отваживался бросать на Маргариту нежные взгляды и часто вздыхал, несмотря на свою смелость. Иногда он издали следовал за молодой девушкой в сад и принимал созерцательную позу, как герой Скюдри или как опечаленный влюбленный мадригалов Вуатюра.

Госпожа Вуазен смотрела на него с удивлением и несколько иронически, что не ускользнуло от воздыхателя. Что касается Маргариты, то она оставалась равнодушной к этому выражению любви.

Однажды в полдень, когда прорицательница одна в своем кабинете предавалась обычным занятиям, вошел Романи, на вид очень озабоченный.

Он, казалось, на минуту сосредоточился, затем после долгого колебания сказал:

– Дорогая моя, простите, что я пришел потревожить вас среди ваших размышлений, но я спешил побеседовать с вами о предмете, который очень близко касается моего сердца…

– Вашего сердца? – перебила госпожа Вуазен, а ее глаза лукаво засверкали.

– Не насмехайтесь, Катерина, – сказал Романи. – Да, моего сердца… Есть такие чувства, которые нельзя скрывать слишком долго, ведь эта скрытность лишь умножает бесполезные страдания, и вот почему я решил доверить вам мою тайну. Катерина, я люблю вашу дочь.

При этих словах госпожа Вуазен не могла сдержать недоверчивой улыбки.

– О, ради Бога, – продолжал Романи, – не сомневайтесь в моей любви!

Госпожа Вуазен сделалась снова серьезной.

– Правда, – сказала она, – я неправа, что улыбнулась, Романи… Но согласитесь, что ваше саморазоблачение могло вызвать во мне некоторое удивление. Так, значит, вы любите мою дочь?

– Да, я ее люблю, Катерина, – ответил Романи с искренним выражением, которое произвело впечатление на госпожу Вуазен. – Да, я люблю ее.

– Так. Вы любите Маргариту, – подытожила госпожа Вуазен после некоторого молчания. – И только это вы хотели мне сказать?

– Да… И в то же время я пришел попросить ее руки.

– Вы настолько любите Маргариту, что готовы даже жениться на ней?! – воскликнула госпожа Вуазен, притворяясь удивленной.

– Ради Бога, – прошептал жених.

Госпожа Вуазен задумалась.

– Дорогой Романи, – сказала она, – вы же, однако, совсем не нравитесь Маргарите.

– Одно ваше слово, и ваша дочь повинуется.

– Я отдам мою дочь лишь тому, кто сумеет ее заслужить.

– До сих пор, Катерина, разве я не преданно исполнял ваши приказания? Вы не можете сомневаться в моей преданности.

– Вашей преданности? Раньше, может быть, и не могла. Я не говорю, что вы не оказали мне некоторых услуг… Но я тщетно ищу той отважности, которую я думала обнаружить в вас, когда с вами познакомилась. Малейший шаг теперь вас пугает! Вы отступаете даже там, где нет никакой опасности.

– Вы забываете, – перебил ее Романи, – что я рисковал для вас жизнью, отправляясь к королеве.

– К тому же напрасно… – подтвердила с горечью прорицательница. – А теперь, когда дело идет о герцогине Фонтанж…

– Что вы говорите, Катерина! Войти к герцогине Фонтанж в такое время, когда начальник полиции Ларейни со дня моего ухода из придворной официантской видит повсюду признаки заговора и строго за нами следит?! Вам, вероятно, небезызвестны последствия обеда на улице Куртовиллэн?

– Обед на улице Куртовиллэн? – спросила госпожа Вуазен.

– Да, обед, данный Марией Босс, прорицательницей будущего на улице Гран-Гюсо.

– Фу! Прорицательница будущего… Самое большее – ничтожная гадальщица на картах…

– Словом, все равно, Катерина. Мария Босс во время обеда имела неосторожность произнести одно слово, которое могло сойти за бахвальство, но оно не ускользнуло от одного из приглашенных, Пэррена. Этот злой адвокатишка без всякого повода поспешил донести господину Дегрэ о разговоре: «Еще три отравления, и мы выручим целое состояние». Несколько дней позже Мария Босс была арестована вместе со своей дочерью Манон и двумя сыновьями, Франсуа, прозванным красавцем-амуром, солдатом королевской стражи, и самым младшим, Гилльомом, пятнадцати лет, вышедшим из Бисетрского госпиталя, куда его поместила мать, чтобы «улучшить нравственность и пробудить любовь к труду». В этом деле скомпрометирована даже одна из приглашенных Марии Босс – жена дамского портного, госпожа Вигурё… И теперь все ждут в замке Венсен, какое решение примет король относительно них. Вы должны вспомнить об этом происшествии, Катерина… Едва прошло два месяца с тех пор. Тем не менее, я хотел вам об этом напомнить.

– Да, действительно, я помню, – ответила госпожа Вуазен. – Но я в этом не вижу того, что могло бы мотивировать ваше колебание… Ларейни хотел лишний раз дать доказательства своего усердия. Его величество, я в этом удостоверилась, первый признает недостаточность основания и самовластие в подобном аресте и даст распоряжение освободить Марию Босс и других.

– Я этому совсем не верю, Катерина. Приговором парламента 10-го января Ларейни поручено допросить госпожу Вигурё, Марию Босс и ее детей. Время совсем ненадежное, и лучше, верьте мне, быть настороже…

– Словом, вы боитесь?

– Боюсь? Нет, я осторожен, вот и все.

– Осторожен!.. Чего вам опасаться?.. Разве у нас нет могущественных покровителей, даже между судьями? Вы хорошо знаете, что королевский прокурор Риантц при Шатле и уголовный следователь Эфита – все нами приобретены. Да, впрочем, кто мог бы вас узнать когда-нибудь в вашем переодеванье, к которому вы должны прибегнуть? Присутствие торговца шелковыми материями у герцогини Фонтанж никого не удивило бы… Она поспешила бы купить материи и перчатки, которые вы отправились бы предложить ей, так как у нее есть большой недостаток – кокетство. И затем вы были бы поддержаны у нее нашим другом, госпожою Бретеш. Эта рекомендация достаточна, чтобы обеспечить вашу безопасность. Ах, у вас было больше смелости в тот день, когда вам поручили передать маркизу Терму халат и ночной колпак, которые вы отвезли ему в Фонтенэ!..

Романи нахмурил брови и понизил голос:

– Зачем напоминаете вы мне об этом, Катерина? Я просто хотел оказать услугу, попробовав вырвать вашего любовника, Блесси из рук алхимика

Этот Блесси, прежний аптекарь в Монбризоне, приехал в Париж делать фальшивые монеты. Тан он познакомился с госпожою Вуазен и сделался ее любовником.

Маркиз де Терм, родственник маркизы Монтеспан, который занимался некоторыми алхимическими опытами, желая обеспечить себе драгоценное содействие Блесси, таланты которого ему расхваливали, ничего не нашел лучше, как его похитить и запереть в замке Фонтенэ, в Бри. Взбешенная Вуазен поручила Романи отправиться в маркизу де Терму и поднести ему отравленные халат и ночной колпак. Но попытка не удалась. И только спустя несколько месяцев маркиз Терм согласился отпустить узника.

Романи, вспомнив обо всем этом, тут же добавил:

– Не будем слишком говорить об этом деле… – а госпожа Буазен насмешливо сказала:

– Ба! Не угрызения ли совести мучают вас, в самом деле?

– Угрызения совести? Нет, я никогда не сожалею о своих поступках, Катерина… Но в день, когда я вступил в сношения с маркизом Термом, ничто еще не обратило на наших коллег внимания начальника полиции.

Справедливые доводы Романи не смягчили Катерину.

– Всего можно достичь, – сказала она, вставая, – когда за дело берется такой человек, как вы. Человек, который деятелен, умен, отважен, хитер и более того… влюблен. Когда называешься Романи и пользуешься высоким покровительством, то не боишься агентов Ларейни.

Затем после минутного размышления она прибавила:

– Будете ли вы еще отступать, если я обещаю вам в награду руку моей дочери?

Романи переменился в лице.

– Послушайте, Романи. Я очень желала бы вам дать мое согласие, но вы отправитесь к герцогине Фонтанж. Вы будете следовать всем моим инструкциям и исполните миссию, вы знаете – какую… Вас это ужасает?

– Нет, – холодно ответил Романи.

– Вспомните, что вы потерпели неудачу у королевы, несмотря на преданное соучастие моих друзей, мундшенков[25] Дюшеня и Жило, но я вас в этом не упрекаю. Наконец, несмотря на все средства, которыми вы располагаете… Теперь надо, чтобы герцогиня Фонтанж…

– Я понял.

– Помните, что Ларейни ходит за нами по пятам…

– Я его более не боюсь, – решительно сказал Романи, улыбаясь.

Госпожа Вуазен цинично объяснила:

– То, что я вам предлагаю, не забудьте, сделка, в которой Маргарита – цена.

– Я ее принимаю.

– Повторяю вам, – настаивала Катерина, – что моя дочь будет вашей женою, если только вы достигнете успеха.

И Романи с мрачным и диким воодушевлением воскликнул:

– Я люблю Маргариту и достигну успеха!

В конце января, около девяти часов вечера женщина, закутанная в темный плащ, с маской на лице, и высокого роста мужчина молча шли рядом торопливым шагом. Иногда они оборачивались, всматривались в темноту, как будто боялись, что за ними шпионят или следуют, затем продолжали свой путь по направлению к Вилль-Нёв. Достигнув вершины подъема Пуассоньер, они свернули направо и оказались на улице Борегар.

В этот час квартал был пустынен и погружен в полную темноту. Ставни кабачка «Хорошая вода», столь шумного днем, и свечной лавки, которая с утра до вечера не пустела, теперь были плотно закрыты.

Сделав полсотни шагов, ночные прохожие остановились на левой стороне пред входом дома, расположенного вблизи церкви. Здесь жила Катерина Вуазен.

После нескольких ударов тяжелого молотка дверь повернулась на петлях, и мужчина с женщиной исчезли в коридоре, где дрожало пламя ночника.

Прорицательница вышла сама открыть дверь. Она провела обоих посетителей в свой кабинет. Светильник, поставленный на высоком камине, освещал комнату. Два полена вспыхивали в очаге.

Катерина толкнула дверь и, поздоровавшись, указала жестом мужчине на стул. Затем, обратившись к его спутнице, сказала:

– Вы явились точно к назначенному сроку, Дэзэльё. Я ожидала вас с нетерпением.

– Мы не могли откладывать долее этого свидания, – сказала госпожа Дэзэльё. – Ведь милорд… – она указала на своего спутника, – должен уехать на рассвете в Кале, откуда возвратится в Англию.

– Как! Милорд, – сказала Катерина, обернувшись к иностранцу, – вы в Париже только с сегодняшнего утра и уже приготовились покинуть нас, не отдохнув?..

– Не до отдыха, сударыня, когда дело идет об исполнении Божьего предначертания. От имени моей партии я пришел просить вас отдать отчет о поручении, которое было вам доверено. Укажите мне причину, которая задержала его исполнение. Мы не нашли у вас, сударыня, содействия, которое имели право ожидать.

Катерина, порядочно удивленная подобным вступлением, воскликнула:

– Вы обращаетесь ко мне с упреками, милорд? Я их совсем не заслуживаю, так как с того дня, когда сторонники Англии и Голландии сделали мне честь, удостоив меня доверием и поручив через ваше посредничество миссию, цель которой я прекрасно поняла, мною не было потеряно ни одной минуты. Ни одной! Уверяю вас! Да, конечно, задача опасная, и гораздо труднее уничтожить короля, чем мужика.

– Мы это знаем, сударыня, но вот уже четыре года, как мы ожидаем! Каждый день приносит новое гонение на протестантов… Время исчезнуть притеснителю. В то время, когда я приехал во Францию в сопровождении лорда Бекингема, тому восемь лет, госпожа Дэзэльё хвалила мне много раз ваш талант. Поистине, церемонии, на которых вы заставили нас присутствовать, поразили меня. Три года спустя, то есть в 1676 году, когда с согласия моих братьев изгнанников была решена смерть тирана, мы не поколебались сделать вас поверенной в наш план… Вы приняли наши предложения, и мы вручили вам без всякой тревожной мысли все деньги, какие вы потребовали от нас. Мы обещали вам, кроме того, сумму в сто тысяч золотых экю в тот день, когда вы достигнете успеха, и мы обеспечиваем вам и вашей дочери убежище в Англии… Вот уже четыре года, как я вам это повторяю и спрашиваю себя теперь: действительно ли вы намерены нам служить?

Госпожа Дэээльё, несколько взволнованная, но уверенная в удовлетворительном ответе, посмотрела на госпожу Вуазен.

Катерина невозмутимо слушала упреки иностранца. Она заговорила очень спокойно:

– С вами, милорд, я говорю искренне. Подумайте сами: если я приняла на себя подобную миссию, то, значит, чувствовала, что она мне по плечу, и что я могу довести дело до конца… Но, подписываясь под условиями, которые вы мне выставили, я не обязывалась закончить в назначенное число… Однако я хочу вам доказать, что я все-таки достойна вашего доверия. Действительно, уже несколько лет, как я принялась за работу и медленно иду к своей цели, которой наконец я почти достигла… Послушайте, милорд… Не пройдет двух месяцев – в этом я даю торжественную клятву всеми тайными силами, которые покровительствуют мне… не пройдет двух месяцев, и короля более не будет… Вот в чем вы можете уверить, милорд, ваших друзей в Англии и Голландии.

И прорицательница мрачно прибавила:

– Уже королева Франции едва не сошла в могилу несколькими неделями ранее своего всемогущего супруга.

– Королева Франции?

– Да, милорд… королева! Разве не следовало быть неумолимым, наносить удар беспощадно, как беспощадно преследовали ваших братьев? Родовые древа Бурбонов и Стюартов – проклятые древа.

– Это правда, сударыня… Но королева Мария-Тереза не виновата, и Бог никогда не требовал сожжения невинных жертв.

– Черт возьми! – возразила уязвленная Катерина. – Вы, по-видимому, более не помните о принцессе Генриете. Преступление, которое, по-вашему, она сделала, отправившись подписывать в Дувр трактат о союзе с Карлом II, заслуживало, стало быть, наказания, которое не поколебались исполнить вы, сторонники Англии.

– Сударыня!.. – воскликнул иностранец. – Что вы хотите этим сказать?

– Я все знаю. Все, милорд. Мне было легко узнать об интригах, которые завязывались у первой жены брата короля. Многие из ее домашних: ее горничная госпожа Сен-Мартан и ваша соотечественница госпожа Гордон были также моими лучшими друзьями. С другой стороны, граф Беврон, капитан стражи брата короля, маркиз Деффиа, его обер-шталмейстер[26], и обер-егермейстер[27] кавалер Данивэль де Морелли, этот мелкий провансальский дворянин, которого вы видели у меня на улице Борегар и нравственность которого, по-видимому, вас так сильно испугала, были все из свиты принцессы и часто прибегали к моим услугам… Видите ли, милорд, мне все известно о том, что затевалось вокруг принцессы.

Высокомерным и резким тоном она выражала свое непреодолимое превосходство. Во время этого странного спора госпожа Дэзэльё выражала сдержанное благоговение к прорицательнице, слегка кивая головою. Хорошенькая компаньонка наслаждалась этим ораторским состязанием, в котором Катерина выказывала свое красноречие.

Явно смущаясь, иностранец перебил Катерину Вуазен:

– Я пришел совсем не затем, – сказал он несколько сурово, – чтобы узнать о происшедшем когда-то в Сен-Клу… Важно одно настоящее. Вы мне только что поклялись и сами назначили отсрочку в два месяца, чтобы исполнить поручение. Можем ли мы, наконец, в этот раз рассчитывать на вас?

– Можете. До сих пор необходимо было, милорд, и я настаиваю на этом пункте, действовать с крайней осторожностью. Благодаря же поддержке, которой я располагаю, стало возможно преодолеть наибольшую часть препятствий, собравшихся на моем пути… И прежде чем вы возвратитесь к вашим друзьям совершенно успокоенные, я хотела бы вам сообщить о том, что сделано и сказать вам, как я рассчитываю воспользоваться средствами, которые держу в запасе… Уделите мне еще несколько минут внимания.

Катерина сделала паузу.

– Добраться до короля лично мне, – сказала она, – вы это знаете, милорд, дело невозможное… И впрочем, было бы безумием пытаться. Чем неожиданнее будет удар, нанесенный нами роду, который вы ненавидите, тем сильнее будет отголосок… Надо, чтобы подобное событие наполнило мир страхом и ужасом, чтобы шум от подобного преступления распространился и звучал отголосками во всех европейских государствах, как ужасный удар грома!.. Надо, чтобы короли знали, как велико наше могущество. И через минуту, я в этом уверена, милорд, вы похвалите меня за то, что я непрерывно делала в продолжение четырех лет… Знайте для начала, что мои отношения с первыми дворянами королевства и с самыми высокопоставленными дамами позволяют мне проникать до самого сердца твердыни. Двое людей, которых я особенно вам рекомендую, если наше дело исполнится, мне будут особенно полезны: одного зовут Лезаж, и его ловкость необычайна; другого – Романи, которого, я думаю, вы уже знаете. Это – самая хитрая, самая искусная личность, какую можно себе вообразить. Третий, творец или начальник интриг, мне также оказал серьезную услугу. К несчастию, он теперь заключен в Бастилию по распоряжению маркиза Лувуа, чересчур деятельного министра. А человек, оказавший мне услугу, это кавалер Луи де Ванэн, провансальский дворянин, прежний капитан галер, арестованный в прошлом году на улице Анжу, в маленькой гостинице «Англия», в тот момент, когда он добился монополии на перегонку спирта. Другому моему другу, знаменитому врачу Рабелю, воду и эликсир которого теперь так ценят, угрожала такая же судьба, но ему посчастливилось иметь возможность уехать в Англию, где, благодаря вашему покровительству он теперь ухаживает за королем Карлом II.

Произнося последние слова, госпожа Вуазен пристально взглянула на иностранца. Но он оставался бесстрастным.

– Также через деятельное вмешательство Романи и Лезажа я заинтересовала в нашем деле четырех мундшенков: Бергэна, Пьера Марни, Жило и Дюшеня. Этот последний прошел хорошую школу, так как долго был лакеем у Обрэ, отца маркизы Бренвилье. Вы догадываетесь, насколько такие связи в королевской кухне могут быть мне полезными для исполнения нашего плана. С другой стороны, брат одной из моих клиенток, некий Лемэр, купил за семь тысяч ливров, которые я ему дала в долг, должность ключника. Но непредвиденные обстоятельства обязали нас быть настороже. 21-го сентября 1677 года в исповедальне иезуитов, на улице Сент-Антуан, была найдена записка, в которой доносили о плане отравления короля и дофина, однако никого не называя по имени. Тем не менее вслед за этим доносом Лувуа, думая нанести гениальный удар, издал указ об аресте несчастного кавалера Ванэна и его друзей. Было дано предупреждение. Агенты начальника полиции стали бродить, прокрадываться, наблюдать, подслушивать, и малейшая нескромность могла нас погубить. По счастью, мои большие связи в судебном ведомстве позволяли мне узнавать и предупреждать маневры Ларейни. Вот чего я добилась, милорд, и вот почему заставила вас так долго ожидать… Но наконец час пришел, и скоро вы и ваши братья будете удовлетворены.

– Как же так? Если вы говорите, что за вами наблюдают и шпионят, то все нынешние попытки будут крайне опасны.

– Терпение, милорд, терпение!.. Я дохожу до самого интересного места моего рассказа. Если дело затянулось, оно будет только лучше сделано, и я могу добраться даже до изголовья короля.

– До изголовья короля?

– Да, милорд, до изголовья короля! И в нынешний час дни его величества сочтены… Но еще немного внимания, и вы увидите, что Катерина была достойна вашего доверия… Сегодня ровно четырнадцать лет, как госпожа Дэзэльё, с которой я вступила в сношения при посредничестве моего друга Леруа, воспитателя пажей, сообщила мне о честолюбивых замыслах, которые снедают ее госпожу, маркизу Монтеспан, в то время придворную даму королевы. Госпожа Дэзэльё, вызвав свою госпожу на откровенность, первая дала ей увидеть возможность заменить в сердце короля Луизу Лавальер. Маркиза Монтеспан прибегла к моим услугам. Я употребила все обычные заклинания, и мои друзья, аббаты Этьен Гибур и Франсуа Мариетт, служили для будущей фаворитки мессы и произносили молитвы, предписанные сатанинским ритуалом. Остальное вы знаете…

– Да, сударыня, – сказал англичанин с нетерпеливым жестом, – но через несколько часов настанет новый день, а я должен до зари отправиться в Кале. Сообщите мне скорее…

– Вы поймете, почему я напомнила вам о придворных дебютах маркизы Монтеспан. Вот, наконец, она сделалась официальной любовницей короля. Прошли года этой связи. Мало привычный к постоянству, король всегда ненасытный, сохраняя свою благосклонность к маркизе, отправлялся к другим просить новых любовных развлечений. Полная отчаяния маркиза Монтеспан еще раз обратилась ко мне. Я сотворила для нее магические чары и вручила ей порошки, освященные под дароносицей. Эти порошки она должна была заставить принимать короля…

– И эти порошки?.. – спросил живо иностранец.

– А! Вот, милорд, – продолжала Катерина с дьявольской улыбкой, – я думаю, что наконец вы стали понимать!.. Ну, так эти порошки были просто любовные порошки, и король принимал их без своего ведома в напитке, который наливала ему маркиза Монтеспан…

Неприятное разочарование изобразилось на лице собеседника.

– Признаюсь, что ничего более не понимаю, – прошептал он.

– Еще немного терпения, – сказала госпожа Вуазен, – Итак, маркиза не колебалась заставить короля принять эти порошки, а эти порошки действовали чудесно. Но при французском дворе произошли неожиданные события. Влияние маркизы Монтеспан оказалось под угрозой более чем когда-либо, и весь пыл короля, по-видимому, перенесся на одну из фрейлин герцогини Орлеанской, на девицу Фонтанж. Маркиза Монтеспан в отчаянии, и вскоре она, как всегда, придет ко мне просить совета… Не правда ли, Дэзэльё? – спросила госпожа Вуазен, оборачиваясь к компаньонке, которая сидела у огня, следя с возрастающим вниманием за всем этим разговором.

Госпожа Дэзэльё кивнула в знак одобрения.

– Итак, – продолжала Катерина, – мне надо будет прибегнуть для маркизы к тайному ритуалу, и я вручу ей еще раз порошок, освященный под дароносицей, который будет иметь власть вернуть ей сердце короля… Понимаете ли вы теперь, милорд?

Действительно иностранец думал, что теперь он отгадал намерение госпожи Вуазен. Но, изумленный смелостью подобной мысли, он мог только пробормотать:

– Так этот любовный порошок… этот порошок…

– Будет просто смертельным порошком, – ответила холодно Катерина. – И король получит яд из рук любовницы, совершенно ничего не подозревающей.

Англичанин схватил прорицательницу за руку.

– Сударыня, забудьте мои, только что сказанные, жестокие слова… Теперь восхищаюсь вашей осторожностью… Конечно, госпожа Дэзэльё меня совсем не обманула, и я не сумею достаточно отблагодарить ее за услугу, оказанную ею в тот день, когда она представила нам вас… Сударыня, что вам нужно? Сумма, которую вы потребуете, с сегодняшнего дня в вашем распоряжении.

– В данную минуту мне ничего не надо, милорд. Вы – дворянин, и я доверяю вам. Я уверена, что вы вознаградите мои важные услуги, когда вы их оцените по достоинству…

Этот странный, захватывающий и даже страшный разговор еще более увеличил, если это было возможно, восхищение госпожи Дэзэльё госпожою Вуазен. Компаньонка возгордилась своей ролью и испытала циничное удовольствие видеть успех своих гнусных интриг. Не она ли была деятельной посредницей между прорицательницей с улицы Борегар и сторонниками с той стороны Ламанша, сильнейшими, чем сам лорд Монмут? Лордом Монмутом назывался благородный иностранец, с которым так долго беседовала госпожа Вуазен.

Он был сын красавицы Люси Вальтерс, которая услаждала изгнание Карла II в Голландии. Отец любил его безгранично… Прежде всего он сделал его графом Оркенеем, затем герцогом Монмутом и кавалером ордена Подвязки. Но Монмут был честолюбив и хотел воспользоваться своим высоким положением. Он принимал участие во всех заговорах и не замедлил сделаться звеном между вечно недовольными Францией протестантами и англичанами, притесняемыми Стюартами. Таким образом, он сделался в этом деле красноречивым посредником и фанатическим посланником, которого не могло испугать преступление. Впрочем, англичане не переставали видеть в лорде Монмуте, побежденном при Седжмуре, славного защитника интересов англиканской религии, достойного предшественника Вильгельма Оранскаго, поборника истинной веры, который, как мученик своего верования, должен был умереть на эшафоте 15 июля 1685 года.

Замечтавшаяся госпожа Дэзэльё вздрогнула, когда лорд Монмут положил руку ей на плечо.

– Пойдемте, сударыня, нам надо покинуть госпожу Вуазен. Я достаточно теперь слышал и могу возвратиться в Кале.

Госпожа Дэзэльё встала и закуталась в плащ, в то время как посланный из Англии высказывал в последний раз пред Катериной свой восторг от ее столь гениальной смелости.

Однако в тот момент, когда он в сопровождении компаньонки удалялся, его остановило последнее опасение. Герцог приблизился к трагической авантюристке и сказал:

– Итак, вы уверены в успехе, сударыня? Я могу формально обещать моим братьям скорую кончину тирана?..

– Снова клянусь вам, милорд, всеми сверхъестественными силами, всеми противоположными духами, от которых я черпаю мою власть, что прежде вступления солнца в созвездие Овна, то есть до будущего 21-го марта, в полночь, король Франции перестанет жить… Любовный порошок не сумеет обмануть смерти.

– Но уверены ли вы в тех, кто посвящен в ваши планы?..

– Я уверена в них, как в самой себе, – ответила твердым голосом Катерина. – Никто из них не осмелится мне изменить. Нас связывает слишком много тайн, и моя гибель повлечет за собою их.

– Благодарю вас, сударыня. Примите это.

И лорд Монмут вручил прорицательнице кошелек, в котором была тысяча золотых испанских пистолей.

– Ну, пойдемте, Дэзэльё, – сказал иностранец. – Надо, чтобы никто не подозревал о нашем ночном посещении…

Катерина осторожно открыла дверь и убедилась, что улица пустынна, а затем обернулась к посетителям и сказала:

– Вы можете отправляться…

После этого прорицательница еще некоторое время смотрела вслед лорду Монмуту и госпоже Дэзэльё, которые удалялись среди ночи, приближавшейся к утру.

– Так, значит, попробовали посягнуть на жизнь королевы! – Король оставался испуганным и на этот раз он решил покарать виновных. Он сказал Ларейни, начальнику полиции, в присутствии Лувуа, своего министра:

– Даю вам полную власть, и, что бы ни случилось, я вас защищу.

Ларейни, с тех пор уверенный, что не будет остановлен на пути к своей цели ничьими соображениями, теперь питал большие надежды пролить свет на это темное дело.

В данный момент, если он хотел провести розыски успешно, следовало действовать в безусловной тайне. Никто до сих пор не знал об этой попытке отравить королеву, и это общее неведение уже само по себе было выгодно для расследования.

В распоряжении у Ларейни был один сметливый и преданный агент, по имени Дегрэ.

Дегрэ служил в то же время по судебной части. Ловкость, осторожность и старательность, с которой он исполнял самые деликатные поручения, заслужили ему полное доверие главного начальника полиции. Не ему ли благодаря ловкости удалось остановить в чужой стране великую отравительницу, госпожу Бренвилье, и еще обратить на себя внимание во множестве других дел?

Никто лучше Дегрэ не мог в настоящем положении направить правосудие на истинный путь.

Вот отчего Ларейни потребовал к себе немедленно полицейского офицера и рассказал ему с мельчайшими подробностями все, что он знал о гнусном покушении.

Король дал ему полную власть, а начальник полиции предоставил своему агенту полную свободу действий.

– Я вам, любезный Дегрэ, – сказал в итоге Ларейни, – поручаю ведение этого дела.

Дегрэ, внимательно слушавший начальника полиции, понял всю важность этого ответственного, щекотливого и даже опасного поручения.

Польщенный, он поклонился:

– Я согласен и очень горд возможностью доказать еще раз мое усердие и преданность… Я тотчас же примусь за поиски…

Ларейни встал и, чтобы засвидетельствовать свое удовольствие, сказал:

– От имени короля и от моего благодарю вас, любезный Дегрэ! Вы верный и честный служака, я это давно знал. Я ни минуты не сомневался в вас. Его величество сумеет отблагодарить ваши услуги. Начинайте ваши розыски с сегодняшнего дня и располагайте всеми деньгами, какие вам будут необходимы. Я вполне рассчитываю на вас. Ступайте и действуйте по своему усмотрению.

В тот же вечер, в который состоялось это свидание, к главному повару короля, Жаку Миньо, явился с предложением своих услуг человек, снабженный рекомендательными письмами от высокопоставленных и могущественных лиц.

Одно место всегда было вакантно среди помощников повара.

Благодаря рекомендациям новоприбывший был благосклонно принят и на следующий день принялся за свои обязанности. Он казался очень ловким в изготовлении различных тонких соусов и искусных кулинарных композиций. Малоразговорчивый, он отвечал улыбкой на грубые злословия, которыми забавлялись поварята. Тем не менее его ум и хорошее настроение вскоре снискали ему общее уважение всех поварят его величества. Велико было бы их удивление, если бы им сказали, что этот толстый и низкорослый добряк с багровыми щеками и седоватыми волосами, с округлым животом, теперь опоясанным белым передником, этот искусный повар, был самым хитрым сыщиком начальника полиции.

Дегрэ – как можно было угадать – считал должным втереться в доверие людей большой придворной официантской и прожить с ними несколько дней.

Вокруг него говорили неопределенно, без какого-либо намека о бедняге-лакее, скончавшемся при странных обстоятельствах. О покушении ничего не знали.

Впрочем, недавний уход помощника, о котором все сожалели, особенно был предметом разговора.

Хотя он оставался на службе короля лишь несколько дней, заменяя больного повара, но этот человек, по имени Гэдон, произвел на сослуживцев самое благоприятное впечатление.

По крайней мере, эта тема выделялась в их болтовне.

– Поистине, – сказал один из них, – его покровитель, господин Кольбер, превосходно сделал, порекомендовав его на это место… к несчастию, временное. Мы всегда будем помнить о восхитительных блюдах, составленных Гэдоном…

– А? – спросил Дегрэ. – Ему покровительствовал господин Кольбер?

– Да, он явился к нам с письмом от господина Кольбера к дворецкому, господину Сангэну.

Один из старых поваров, Сильвэн, почтительно кланяясь, прибавил:

– Он знал знаменитые стихи моего господина, великого поэта Буало:

Quand on parle de sauce, il faut qu'on y raffine[28].

– Чтобы адский огонь сжег вашего Буало! – воскликнул из глубины кухни Жак Миньо.

– Черт возьми! У вас упорное злопамятство, друг мой, – возразил Сильвэн… – Продажа ваших сухарей должна была заставить вас забыть эти старые претензии.

Жак Миньо с давних пор ненавидел Буало, который в одной из своих сатир назвал его отравителем. Король отверг жалобу на диффамацию[29], которую представил ему мастер кулинарного искусства против поэта, а Жак в отместку за эту шутку отпечатал за собственный счет сатиру аббата Котэна против своего противника и употреблял ее на обертку сухарей, которые продавал в своей лавке на улице Лагарп. Таким образом Миньо извлек из этой мести громадную выгоду.

Сильвэн сам когда-то был поваром Буало, которого он, напротив, очень уважал. Он сохранил от своего пребывания в Отейле некоторое поверхностное остроумие, которое, впрочем, охотно допускали в нем его сослуживцы. Его даже считали настолько ученым, чтобы составлять шестистопными рифмами кулинарные рецепты. Но это была лишь молва, и никто не мог добиться от него малейшего двустишия.

Итак, чтобы избежать всех споров по поводу поэта, Сильвэн воскликнул:

– Оставим в покое господина Депрео и подумаем поскорее, чтобы удались как следует этот сальникон… – он состоял из нарезанных кусочками мяса, дичи и рыбы с трюфелями, гусиной печенкой и шампиньонами, – и молодые каплуны, предназначенные для ужина его величества.

Затем он меланхолически сказал Дегрэ:

– Ах, какое драгоценное содействие оказывал мне помощник, о котором мы только что говорили! – И, обернувшись к Жаку Миньо, добавил: – Разве лицо, покровительствуемое господином Кольбером, не было рекомендовано еще двумя мундшенками?

– Да, действительно, – возразил Жак Миньо. – Дюшень и Жило очень расхваливали мне его кулинарные таланты, что побудило меня сейчас же его нанять.

Дегрэ заботливо собрал малейшие подробности разговоров и, сохраняя с виду спокойное равнодушие, деятельно занялся обязанностями своей должности.

Каждая черта, всякая мелочь отпечатались в его уме, и он не упустил ни одного сообщения, годного для составления рапорта. Этот рапорт Дегрэ рассчитывал вручить Ларейни в самый короткий срок. Однако на кухне не было сказано почти ничего важного.

Вот почему несколько дней спустя разочарованный агент в свою очередь исчез из королевской кухни, к большому удивлению своих сослуживцев, господ поваров и поварят его величества, и поспешил дать отчет начальнику полиции обо всем, что видел и слышал.

Ларейни сообщил Лувуа о кратком и малоубедительном отчете своего агента.

– Так мы ничего не узнали? – спросил министр.

– Почти, то есть что господин Кольбер не помнит, чтобы он посылал одного из покровительствуемых лиц к управляющему кухней. Врученное письмо, должно быть, подделано, и человек, который им воспользовался, конечно, имел преступные намерения.

Недоверчивый Лувуа заметил начальнику полиции, что человек «с преступными намерениями» вел себя не как преступник, а дал доказательства образцового поведения, так что невозможно забыть его веселого характера и приветливости. Вообще он оставил сожаление о себе среди людей придворной официантской. Наконец он покинул кухню его величества по причине нисколько не подозрительной.

– Не правда ли, что это видно из рапорта Дегрэ?

– Да, сударь.

– А что говорят оба мундшенка?

– Они видели этого человека несколько раз в кабачке на улице Монмартр, где он пользовался известностью отличного повара. Они ничего не могли точнее пояснить.

– Вы знаете его имя?

– Он пришел в придворную официантскую под именем Гэдона. По всей вероятности, это фальшивое имя.

– Надо было бы поискать в другом месте, сударь, – сказал грубо министр.

– Однако есть подложное рекомендательное письмо.

– А это подложное письмо у вас?

Начальник полиции ответил смущенно:

– Я сам спрашивал его у господина Сангэна, как только узнал подробности чрез Дегрэ, но это письмо не могло быть найдено.

Тогда Лувуа сказал с досадой:

– Так, значит, у нас нет ни малейшей зацепки, и мы едва имеем смутные приметы. Виновные, однако, существуют. Ежедневно анонимные письма доносят об отравах. Париж содрогается. А мы тревожимся в неизвестности, гоняемся за неуловимым и обнаруживаем лишь пустоту. Нами играют, господин начальник полиции, и нас вызывают на бой. Уже с высоты кафедры слова священников негодующе гремят против отравителей, круг которых все смыкается, окружает двор и подбирается к его величеству.

– Вам небезызвестно, сударь, что мы уже произвели важные аресты. После странной смерти принца Савойского разве мы не захватили целую шайку отравителей, которые заключены в Бастилии и Венсене? Следовательно, мы сумели найти следы обширного заговора, и вот-вот раскроем мельчайшие его детали.

– Несмотря на это, они продолжают свою работу… пробуя посягать на жизнь королевы!..

– Это правда, сударь… Но поверьте, что время, терпение и осторожность помогут преодолеть препятствия, и я надеюсь, что с помощью Дегрэ…

– Дегрэ? – спросил Лувуа с горькой улыбкой. – Но ваш агент, как и мы, бессилен в интересующем нас деле. Вы имели доказательства…

Ларейни понурил голову. Неуспех первых шагов был слишком очевиден.

Министр со сдержанным гневом продолжал:

– Кстати, о кухне. Поддельное письмо и предполагаемый убийца под фальшивым именем – вот все. Подвинулось ли расследование хоть на шаг?

Начальник полиции, которого тревожило гневное нетерпение министра, сказал сокрушенно:

– Нет, сударь… я, как и вы, с глубоким сожалением признаю это.

Между тем Лувуа с нахмуренным лбом и понурый Ларейни оставались смущенными пред страшной загадкой. У обоих было тревожное видение будущего, полного опасностей. Они спешили жестоко наказать преступников ради короля и, может быть, ради собственной безопасности. Поэтому их испуг, смешанный с досадою, увеличивался по мере того, как пред ними проявлялась вся тщетность их усилий.

Между тем на улице Борегар госпожа Вуазен совершенно спокойно продолжала собирать плоды суеверия, служить ненависти и двуличной любви, плести светские интриги и, к досаде всемогущего министра и начальника полиции, занятых только метанием молний, искала с адским упорством средства добраться до изголовья короля.

Предсказание счастливого будущего, столь точно определенное госпожою Вуазен во время ее последнего визита в Кланьи, успокоило маркизу Монтеспан, которая теперь ждала только благоприятного случая, чтобы навсегда возвратить свою всемогущую власть над королем.

Однако у маркизы Монтеспан еще оставалось опасение.

Всегда ли останется король в неведении относительно ее связи с кавалером Люссаком, и что будет, когда об этой связи станет известно?.. Нет никакого сомнения, что, уязвленный в своем самолюбии, король накажет неверность своей любовницы окончательным ее изгнанием.

Конечно, Атенаиса пылко любила Оливье, но она понимала также, что могла сохранить эту любовь только посредством благоразумного поведения, предосторожности и тайны.

С большою опаской маркиза просила кавалера Люссака перестать посещать ее некоторое время. Из-за этого неожиданного решения им овладело глубокое отчаяние. Он был слишком молод, чтобы угадать, сколько скрывалось благоразумной предусмотрительности в поведении Атенаисы, и сказал себе, что более не он один занимает сердце своей любовницы. В своем горе он прежде всего думал просить об отпуске и возвратиться в провинцию. Там он найдет утешение благодаря материнской заботе.

Но Люссак колебался. Это была жертва свыше его сил. Покинуть двор не значит ли отказаться от единственной, хоть и столь малой радости, которая осталась у него, – находиться вблизи его возлюбленной?

Однажды, более опечаленный, чем когда-либо, он вспомнил о рекомендательном письме, которое дал ему отец к прежнему главному патеру графа Монтгомери, аббату Гибуру, причисленному теперь к приходу Святого Евстафия.

Со времени отъезда из Пуату столько событий случилось в жизни Оливье, что он пренебрег этим визитом. Теперь из чувства сыновнего уважения, а также в надежде найти облегчение своему горю, он отправился на улицу Жан-Тизон, расположенную между улицами Бэлльель и Сен-Жермен-Локсерруа, где уже с год поселился аббат Этьен Гибур.

Он был принят высокой краснощекой крепко сложенной женщиной лет сорока, державшей на руках маленького ребенка. Она провела Люссака в обширную комнату, с виду напоминавшую приемную в богатом монастыре. Столик, покрытый ковром утрехтского бархата, шесть лакированных орехового дерева стульев с подушками из черной тафты с ратиновыми[30] полосами составляли обстановку салона, в котором чувствовался скромный, приличный вкус, очень согласовавшийся с духовным званием его хозяина.

Среди редких картин святых, окруженных сиянием, внимание Люссака было устремлено на портрет Генриха II де Монморанси, написанный восхитительным карандашом Даниэля Мустье. Часто отец рассказывал ему о высоких деяниях этого маршала Франции, который, сначала приобретя уважение и восхищение всего королевства, в восемнадцать лет произведенный в адмиралы, несмотря на важные услуги, был обезглавлен в тулузской ратуше 30-го октября 1632 года за оскорбление величества.

Зачем этот драгоценный портрет у аббата Гибура? По причине ли его высокой художественной ценности? Нет. Потому что хозяин дома с гордостью называл себя сыном Генриха II де Монморанси. Это притязание, как бы странно оно ни казалось, было возможно, так как прежний губернатор Лангедока, доблестный воин, волокита и соблазнитель, сеял незаконнорожденных детей везде понемногу, наудачу, во время своих любовных приключений. Впрочем, между знаменитым герцогом и старым жителем улицы Жан-Тизон было некоторое сходство. Как особенный признак, оба они одинаково отличались косоглазием.

К Монморанси очень подходят строки:

Над камином, на котором возвышались небольшие часы с маятником, вроде работы Клода Ральяра, висело в красной бархатной раме распятие из пожелтевшей слоновой кости, которое теперь сделалось предметом созерцания Оливье. Печаль невыразимых страданий говорила, что Распятый в борьбе напрягал свои мускулы, стараясь оторвать окровавленные руки и ноги от позорной виселицы, к которой пригвоздила его слепая ненависть евреев.

Бледный дневной свет, падавший из высоких окон, образовывал сияние печального света, как венец на измученном лице страдальца Бога.

Служанка вскоре возвратилась.

– Господин аббат занят, – сказала она. – Не подождете ли вы несколько минут, сударь?

Оливье остался один в безмолвной тишине комнаты.

Заинтересованный странным распятием, молодой человек приблизился, чтобы лучше полюбоваться произведением художника, вырезавшего на слоновой кости это несравненное чудо.

Люссак был одной из тех привилегированных душ, которых приводит в восторг всякая красота, парящая над обыденной вульгарностью и живущая идеалом. А кроме того, уважение к священным предметам, стремление к продолжительным мечтаниям склоняли его иногда к мистицизму. Он был воспитан на религиозных принципах, и если в стремительности своих двадцати лет он мог пренебрегать своим долгом, то все-таки оставался еще пропитанным семейными традициями и своим первоначальным воспитанием.

Пред распятым Богом у него пронеслась тысяча воспоминаний: воскресная обедня в часовне замка, молившиеся крестьяне, преклонившие колено на ступенях Голгофы и по краям дороги, и молитвы, которые он заучил на коленях матери. Все благочестивые чувства, на минуту уснувшие, внезапно проснулись. Он также думал о тех, кого любил и кто, без сомнения, тоскует по нему дома.

Тогда в сердце Люссака проснулась нежность. Он снова увидел большие леса, новую листву, совсем белые яблони и цветущие ограды, на которых пели пташки. В этой благочестивой атмосфере, рожденной мечтами, у него впервые появилось угрызение совести за преступную любовь, связавшую его с фавориткой.

Люссак изменил своему королю, своему господину и благодетелю и, похищая дорогие ласки, совершил более чем преступление. В припадке жаркого раскаяния он чуть не упал к ногам Христа, чтобы выпросить прощение у того, который видит слабости и страдания людей.

Его созерцание было нарушено разговором, доходившим из соседней комнаты. Люссак невольно услышал его.

– Какую выгоду могли бы вы извлечь от вручения прошения? Особа короля, мне кажется, в данный момент необходима для успеха нашего плана.

– Это правда, – ответил женский голос. – Но после стольких неудач не следует ли через событие, которое наделает много шума, доказать иностранцам, что наше искусство и наша опытность по-прежнему непогрешимы, так как с некоторых пор несчастье ожесточилось против нас. Все от нас ускользает, ни одна из попыток не удается, и спрашивается, можем ли мы достичь нашей цели.

– Полно, полно, – сказал тихо мужчина. – Не терзайте так себя, моя дочь, ничего еще не потеряно.

– Действительно я хотела бы верить, – возразила невидимая собеседница, – но я в отчаянии, когда подумаю обо всем, чем мы напрасно рисковали… Неудачи следуют одна за другой. Посмотрите: наши друзья, несмотря на все рекомендации, которыми они располагают, не смогли до сих пор проникнуть к герцогине и представить предназначенные ей материи и перчатки. Что касается маркизы, она отчаивается из-за того, что ей не удается заставить короля принять порошки, которые я ей дала.

– На счастье его величества! – ответил мужчина со смехом, показавшимся Люссаку странным.

– А я сама разве не пробовала, без всякого результата, вручить королю прошение с ходатайством вступиться за Блесси, моего соучастника, которого маркиз де Терм все еще держит узником в своем замке?

– Маркиз де Терм? Но разве к нему не ездили с каким-то халатом и ночным колпаком?

– Да, действительно. Впрочем, это путешествие не принесло результата… Но дайте мне продолжить. Итак, я отправилась в Сен-Жермен к одному из наших сообщников, лакею маркиза де Монтозье, и попросила у него рекомендательное письмо к одному из его друзей, приставу королевской палаты. Это письмо дозволяло бы мне пройти одной из первых на аудиенцию. И что же, с прошедшего воскресенья я оставалась в Сен-Жермене, не имея возможности приблизиться к его величеству. Я вернулась оттуда только вчера вечером, в четверг. Конечно, я могла положить мое прошение на стол, но чтобы наверняка достичь моей цели, безусловно надо было, чтобы моя просьба была вручена в собственные руки короля.

– Не мечтайте более об этом, любезный друг. Это опасное предприятие, и подобная неосторожность с вашей стороны меня удивляет.

– Но знаете, аббат, что мы теряем сто тысяч экю обещанного вознаграждения, если будущего 20-го марта?..

– Ба! Лучше потерять сто тысяч экю, чем погубить себя и, может быть, всех ваших друзей. Сдержать обещание – дело не очень важное, когда вопрос идет о сохранении своих интересов. Верьте мне, уничтожьте эту бумагу.

– Этой бумаги более не существует с сегодняшнего дня, – ответила женщина. – Сегодня рано утром ко мне постучались в дверь. Когда я услышала эти стуки, меня охватил страх, и я живо отдала это прошение моей дочери, чтобы она его сожгла. Затем я пошла отворить дверь. По счастью, эти утренние посетители были лишь миссионеры Сен-Венсан-де-Поль.

– Вы хорошо сделали. В данный момент лучше позволить действовать вашим друзьям, как только они будут иметь возможность. Если им удастся, то их успех будет нам гораздо полезнее, потому что маркиза после мессы, в которой она будет завтра участвовать, увидит в этом подтверждение нашего тайного могущества.

– Вы меня уверили, что придете служить эту мессу, – спросила женщина.

– Да, рассчитывайте на меня. Необходимо, чтобы все было готово, когда я приеду.

– Все будет приготовлено: церковное облачение, престол и свечи. Вам остается только принести Святые Дары. Ваша экономка, Лашанфрен, возьмется доставить ребенка, не правда ли?

Звук голоса заинтриговал Люссака. Ему казалось, что он слышал этот голос при обстоятельствах, которых не мог вспомнить.

Но с другой стороны перегородки разговор продолжался.

– Кто еще будет присутствовать на этой мессе? – спросил мужчина.

– Ничего не изменится в обыкновенной церемонии. Госпожа Дэзэльё одна будет сопровождать завтра вечером маркизу Монтеспан ко мне. Моя дочь и я будем служить причетниками, надежные друзья будут ожидать в саду и затем проводят маркизу Монтеспан.

– Ваша дочь? Но уверены ли вы в ее молчании?

– Как в себе самой. Моя дочь более не маленькая, не невежественная и наивная пансионерка. Я давала ей много раз различные поручения, соответственно ее способностям, и вскоре я надеюсь отдать ее Романи в жены.

– Романи! Я считал, что за нею ухаживает офицер гвардии, маркиз де Шастенэ.

– Увы! Без сомнения, она предпочла бы этого дворянина. Но я хочу навсегда привязать Романи. Это – драгоценный человек!

– Поистине вы предусмотрительны. До завтра, в полночь у вас.

– До завтра.

В коридоре раздались шаги, и дверь закрылась за посетительницей.

Не без волнения Оливье услышал произнесенное имя маркизы.

Стремясь узнать, кто его произнес, Люссак бросился к окну, выходящему на улицу. Его изумление было таково, что он не мог удержать восклицание удивления:

– Госпожа Вуазен!

Закутанная в широкий темный плащ, прорицательница удалялась быстрыми шагами, пробираясь вдоль стен и бросая направо и налево воровские взгляды, как будто она боялась, что ее узнают.

Какую мессу могли бы они служить в полночь в доме, в Вилль-Нёв?

У госпожи Вуазен нет никакой молельни, в Париже это еще было привилегией, которой владели лишь одни избранные. Для чего это посещение и в такой час маркизы Монтеспан и госпожи Дэзэльё, и к чему столько таинственности?

Неприятное беспокойство, которое Люссака вызвали эти догадки, рассеялось со скрипом бородки ключа в заржавленной замочной скважине. Слегка сгорбленный силуэт аббата Гибура появился в дверях.

Это был высокий старик лет шестидесяти-семидесяти, с сильно красными, толстыми щеками. Под широким лбом, окаймленным седыми волосами, блестели под очками косые черные глаза Монморанси. Орлиный нос, весь прыщеватый, возвышался над чувственными губами.

– Простите, сударь, что я заставил вас так долго ожидать, – сказал патер, – но я не мог отпустить ранее одну из моих кающихся грешниц, которая пришла просить помощи в моем заступничестве.

Люссак поклонился и протянул письмо.

Аббат Гибур сломал печать и прочитал его.

– Милости просим, дорогое дитя, – сказал он, сжимая в сморщенной руке руку Люссака. – Ваше посещение доставляет мне большое удовольствие, так как я хорошо знал когда-то барона Люссака, когда я был главным патером графа Монтгомери. Я помню вашего отца. В то время он был красивый кавалер, отважный и прямой, как его шпага… Его сын не может не походить на него.

При этих радушных словах не очень благоприятное впечатление, испытанное молодым человеком при виде старика, рассеялось.

Патер снисходительно расспросил Люссака о его первых дебютах при дворе.

Люссак рассказал о своем отважном поступке и о том, как он был представлен королю и принят на службу к его брату. Каждый раз, произнося имя маркизы Монтеспан, он старался обнаружить во взгляде патера или в его ответах указания, способные объяснить ему тайну, которую он невольно узнал.

Но в глазах аббата Гибура не было никакого блеска, а в чертах лица никакого смущения. Он говорил спокойно о городских и придворных делах, о последних событиях; он выражался тихим голосом, медленно, часто употребляя корректные выражения, определенную начитанность.

– Я надеюсь, – сказал он, – что вы будете часто приходить ко мне… Вы всегда будете желанный гость у старого друга барона Люссака… Я не осмеливаюсь предложить вам сегодня сесть за мой скромный обед…

– Тысячу раз благодарю вас, аббат!.. Мне надо сегодня вечером быть на службе.

– В таком случае, любезное дитя, я не настаиваю… Ступайте, куда вас призывает долг, и до скорого.

Люссак ушел.

Присутствие госпожи Вуазен на улице Жан-Тизон и слышанный разговор завладели умом Люссака. Тщетно хотел он отогнать подальше от себя беспокойные мысли… Прежде всего, что странного в этом посещении? Разве сам аббат Гибур не сказал Оливье: «Одна из кающихся пришла просить помощи в моем заступничестве»? Эта кающаяся была госпожа Вуазен. Что может быть более естественно и зачем так мучить свой разум? Впрочем, разве Люссак не видел в домике в Сен-Жермене самые преданные заботы, и по какому праву он старается проникнуть в сокровенную тайну?

И в странной истории с просьбой, собранием на некоей мессе, уверением в успехе дела, одна фраза внезапно врезалась ему в память: «Госпожа Дэзэльё одна будет сопровождать маркизу Монтеспан».

Несмотря на упорные настоятельные просьбы Романи, госпожа Вуазен совсем не считала долгом говорить со своей дочерью о свадебных проектах влюбленного.

– Еще немного потерпите, – говорила она своему сообщнику каждый раз, как он напоминал ей о своей просьбе. – Я держу слово. Я узнала, что до сих пор вы делали все возможное для меня, и я могу обвинять только обстоятельства, которые были для вас совсем неблагоприятны. Потерпите. Я не упущу случая расположить мою дочь в вашу пользу… Как только вы исполните, вы знаете что, Маргарита станет вашей женой.

Романи ждал и питал доверие. Он старался своим обращением и предупредительностью заслужить расположение Маргариты, но молодая девушка всегда принимала холодно комплименты обожателя.

Однажды утром Романи, отправившись на улицу Борегар ранее обыкновенного, нашел госпожу Вуазен в наряде для выхода в город.

– Вы очень кстати явились, – сказала она Романи. – Я должна теперь отлучиться на некоторое время так же, как и моя служанка Марго, которой я дала несколько поручений. Вы примете клиентов, которые будут спрашивать меня, и заставите их ожидать в нижнем зале.

– Но, любезный друг, не могу ли я лучше заменить вас в вашем путешествии?..

– Благодарю вас, но делом, которое меня призывает, могу заняться только я одна, – ответила госпожа Вуазен таинственным тоном. – Я отправляюсь к нашему соседу Ларивьеру, палачу нашего доброго города Парижа.

– К палачу?.. Правда, как предусмотрительная женщина, вы сумели заслужить его расположение. После господина Гилльома – господин Ларивьер!

– Наш интерес требует, чтобы я царствовала над сердцами палачей.

– А также и над сердцами господ из Шатле. От великого до малого никто из них не устоял против вас. Катерина, вы обворожили, что ли, все правосудие?.. Может быть, вы и сегодня отправляетесь, чтобы порекомендовать господину Ларивьеру нескольких осужденных, которых желаете избавить, посредством предварительного задушения, от страданий колесования и костра?

– Нисколько. Просто я хочу просить, чтобы он отдал мне жир повешенных, необходимый для выделки свечей, которые будут нам служить сегодня вечером при церемонии. Кстати, я рассчитываю на вас. Эта месса могла бы принести нам хороший куш, если бы удалось ваше предприятие у герцогини Фонтанж.

– Если бы удалось мое предприятие у герцогини Фонтанж? Какое отношение может существовать между этой мессой?.. Поистине я более ничего не понимаю, любезный друг…

– Как, вы ничего не понимаете?

– Нет…

– Но эта месса будет исполнена для нашей доброй клиентки, маркизы Монтеспан.

– Еще раз? – сказал с улыбкой Романи. – Чего же требует маркиза?

– Э! Чего же вы хотите, чтобы она требовала, как не возвращения расположения короля, который ее бросил? Маркиза Монтеспан, как вам небезызвестно, заменена Марией Фонтанж. Итак, надо, чтобы последняя исчезла; мы таким образом докажем маркизе действительность наших обрядов, и, как прежде, она осыплет нас золотом.

– Но к чему может послужить исчезновение герцогини Фонтанж? – спросил Романи. – У нас сегодня 11-е марта, Катерина, а вы помните, что 20-го марта, то есть через десять дней, король должен быть вычеркнут из списка живых. После этого события я не вижу, какою надеждою может еще убаюкивать себя маркиза Монтеспан. Ей нечего будет более опасаться герцогини Фонтанж, так как предмет их соперничества перестанет существовать…

– Все это очень справедливо, Романи, – сказала Катерина. – Если бы я действительно могла быть уверена, что 20-го марта я удовлетворю сторонников Голландии и Англии. Но, увы, все вокруг заставляет меня предвидеть противоположное. Неожиданные препятствия скопились на нашем пути. Вы видите сами, сколько у вас было неудач со времени вашей первой попытки у королевы. Я очень боюсь не иметь возможности исполнить миссию, за которую я взялась.

– Но тогда сто тысяч экю…

– Сто тысяч экю будут потеряны, Романи. Но так как лучше не сжигать разом все свои корабли, то я думаю по-прежнему подстрекать надменность и честолюбие маркизы Монтеспан. Конечно, я ничуть не отказываюсь от своих планов относительно короля. Девяти дней, которые нам остаются, достаточно, чтобы позволить мне достичь успеха… И в таком случае судите сами, Романи, как все хорошо сложится, если вы сами прежде достигнете вашей цели у герцогини Фонтанж. С одной стороны, маркиза Монтеспан, удовлетворенная неожиданной смертью своей соперницы, видела бы в этом влияние сверхъестественных сил, которые мы ее заставили призывать, и, более не опасаясь новой фаворитки, она мысленно подымалась бы уже по ступеням трона. Мы воспользуемся ее добрым расположением, чтобы получить крупное вознаграждение. А с другой стороны…

– Но, если вы достигнете успеха, Катерина, – возразил Романи, – радость доброй маркизы была бы непродолжительна.

– Это меня всего менее беспокоит, так как в этом случае лорд Монмут тотчас же вручит нам обещанные сто тысяч экю и облегчит нам проезд в Англию, где со значительной суммой, которой будем тогда владеть, мы можем в полной безопасности дать новый полет нашему делу… Если я потерплю неудачу и если вы один достигнете успеха, мы всегда сохраним нашу клиентку, маркизу Монтеспан, и отнесемся настолько философски, насколько мы только способны, к потере ста тысяч экю от лорда Монмута… Понимаете вы теперь?..

– Действительно, Катерина, – ответил Романи, глаза которого блестели странным пламенем, – я начинаю понимать. Вы действительно ловкая женщина… Но какой патер взялся служить мессу сегодня вечером?

– Аббат Гибур, которого я видела вчера, обещался мне быть здесь в полночь.

– Аббат Гибур! Но вы не подумали об этом, Катерина… Аббат в семидесятилетнем возрасте, и я сомневаюсь, чтобы, смотря на прелести маркизы Монтеспан, он был способен исполнить до конца свою службу. – Романи двусмысленно улыбнулся и прибавил: – Вы знаете стихи нашего друга Лафонтэна:

Passe encore de bâtir, mais planter à cet âge![32]

– Причиной больше, Романи. Маркиза не подвергнется, без сомнения, этой важной подробности церемониала, тем более что она не согласилась на нее в тот раз и при тех же условиях… Достаточно подобия, и никто лучше Гибура не может исполнить это подобие, – сказала она, улыбаясь в свою очередь.

– Вы все предусмотрели, Катерина.

– Я вызвала Лезажа для приготовления к мессе и для разведения огня под очагом.

– Под очагом? Так, значит, вы смогли достать ребенка?..

– Да, служанка Гибура, Лашанфрен, принесет своего…

– Я вижу, что вы придерживаетесь малейшей подробности ритуала… Рассчитывайте на меня, любезный друг. Я буду точно ко времени. В ожидании вашего возвращения я буду сегодня утром принимать клиентов.

– Прекрасно, благодарю вас.

И госпожа Вуазен направилась к двери. В тот момент, как она ее открывала, к ней приблизился Романи:

– Еще один вопрос, Катерина… Как удалите вы вашу дочь?

– Маргарита, – ответила госпожа Вуазен. – будет присутствовать при этой церемонии… Это рассеет ее остатки наивного неведения, и для нее не останется более ничего тайного. До скорого свидания! Через два часа, самое позднее, я окончу мои визиты.

Дверь закрылась за госпожою Вуазен, севшей в карету, которую ежедневно предоставляла в ее распоряжение жена председателя суда Леферона.

Маргарита в это время проснулась.

Солнечный луч, ворвавшись в полуприкрытый ставень, перерезал золотистой полосой полумрак комнаты.

Служанка госпожи Вуазен, Марго, вошла, как она это делала каждое утро, в комнату молодой девушки, которая стояла у кровати и начинала одеваться.

– Не нужно ли вам чего-нибудь прежде, чем я уйду? Меня не будет все утро… Хозяйка дала мне важные поручения.

– Поручения… Но я пойду с вами, Марго. Я плохо спала, и немного воздуха мне принесет пользу. Помогите мне одеться.

Служанка повиновалась.

В коридоре она встретилась с Романи в тот самый момент, как отворяла дверь на улицу.

– Как? И вы тоже уходите? – с удивлением спросил он молодую девушку.

– Да. Разве это причиняет вам огорчение? – лукаво спросила Маргарита.

– Самое большое мое огорчение, сударыня, знать, что вы далеко от меня, – ответил Романи с любезностью обожателя.

Маргарита не обратила большого внимания на этот комплимент и последовала за служанкой, оставив в задумчивости Романи. «Куда она может отправиться в такой час? – спрашивал он себя. – Что может она еще напроказить с этой колдуньей Марго? Нет ли там какого влюбленного?.. Но в самом деле почему бы нет?.. Например, Шастенэ, этот офицерик королевской стражи, который за нею ухаживает?.. Черт возьми!.. Я хочу в этом убедиться… и к черту клиенты Катерины! Они подождут у дверей». Накинув на плечи плащ и прицепив сбоку шпагу, он вышел.

Маргарита и Марго уже достигли конца улицы Борегар и прошли на улицу Пуассоньер. Романи решился следовать за ними, все-таки сохраняя благоразумное расстояние.

Обе женщины продолжали путь чрез улицу Пти-Карро и улицу Монторгейль.

Пройдя по улице Святого Евстафия, они направились по одной из многочисленных маленьких улиц, примыкавших к Новому Мосту.

Романи готовился перейти шоссе и рыночную площадь, когда был остановлен нетерпеливой и любопытной толпой.

– Дорогу! Дорогу! – кричали солдаты.

Появились мундиры.

Это был Пикардийский полк, направлявшийся из Версаля, где он помогал в постройке замка, а также в окончании королевской дороги в Сен-Жермен, и возвращавшийся в свои казармы в Mo.

Романи во что бы то ни стало хотел пробраться сквозь этот водоворот толпы. Один солдат ему в этом помешал. Сообщник госпожи Вуазен должен был ждать, разразившись проклятиями против досадной помехи.

Поднявшись на цыпочки, он старался, благодаря своему высокому росту, следить за Маргаритой и ее служанкой чрез головы зевак. Но на этот раз обе женщины исчезли, и Романи не мог более рассчитывать их разыскать.

– Черт бы побрал этот Пикардийский полк! – сказал друг госпожи Вуазен.

Он уже хотел возвратиться на улицу Борегар, когда его заставило обернуться дружеское прикосновение руки, положенной на его плечо.

– А, Лезаж! – воскликнул он, узнав прежнего торговца шерстью. – Какого черта делаете вы здесь?..

– Это вам надо задать такой вопрос, – возразил Лезаж. – Я знаю, как вы не любите толпы, и удивляюсь, найдя вас в числе зевак.

Романи дурно скрыл свою досаду. Однако его удерживал стыд сделать Лезажа поверенным своего сердечного огорчения.

Он ответил почти приветливо:

– Я именно собирался идти на улицу Борегар.

– Не ранее, как выпив вместе бутылку вина, товарищ… Я не знаю, на что вы сердитесь, но вы, мне кажется, в дурном настроении. Стакан доброго вина, надеюсь, рассеет озабоченность, которую я читаю на вашем лице.

Романи хотел протестовать:

– Благодарю… Уже это слишком, что я покинул на несколько минут квартиру Катерины. Она просила меня принять ее посетителей во время ее отсутствия.

– Ба! Ба! – сказал Лезаж, взяв под руку своего спутника. – Наш друг Катерина, я в этом уверен, будет вполне снисходительна к этой шалости, когда она узнает, что вы были со мною. Впрочем, я хочу с вами поговорить о наших общих интересах.

Тот и другой дошли до «Золотого компаса», одного из наиболее посещаемых трактиров на улице Монторгейль. Лезаж увлек туда Романи, который желая все разузнать, не прочь был поговорить минуту с наиболее близким наперсником госпожи Вуазен, и оба сообщника уселись за стол.

– Ну же, черт возьми, хозяин Франсуа, – воскликнул Лезаж, обращаясь к трактирщику. – Пусть нам подают и поскорее.

– Хорошо, хорошо, уже несут! – ответил трактирщик. – Не будем горячиться, любезный господин Дюбюиссон… Сегодня много посетителей, и мимо проходящий Пикардийский полк привлек ко мне дополнительных клиентов, на которых я никак не рассчитывал… мне не хватает слуг, чтобы подавать всем гостям. Потерпите несколько минут, а я спущусь в погреб, чтобы отыскать для вас одну из тех старых бутылок, которые вы так цените.

Эти слова удовлетворили нетерпение Лезажа.

Толпа наполняла трактир своими криками и зовом, так что хозяин Франсуа Гарно разрывался, чтобы удовлетворить столько требований. Наконец он направился в глубину залы и готовился поднять опускную дверь погреба, когда свежевыбритый мужчина с седоватыми волосами, одетый ремесленником, пробрался сквозь толпу гуляк и приблизился к нему.

– Ну что, хозяин, – сказал вполголоса новопришедший. – Дела, по-видимому, сегодня идут?

– Боже мой, да… – ответил хозяин, изумленный при виде своего собеседника. – Но что значит это переодевание, господин?..

– Ш-ш! Ни слова, и предоставьте мне действовать. Я вошел к вам, потому что с улицы видел, как вы стараетесь, и пришел предложить вам свои услуги.

– Понимаю… Охотно, – сказал хозяин Гарно. – Я принимаю предложение. Вы меня выведете из сильного затруднения. Вот как раз появляются другие гости… Займитесь ими, пока я спущусь в погреб. Кубки и горшки там, на этажерке, налево от камина. Кувшины для вина под ними. Я требую за полгоршка три су, а за целый – шесть… Вы получите деньги… Впрочем, они не могли бы попасть в лучшие руки, – прибавил он с хитрой улыбкой.

И хозяин оставил новопришедшего одного, который, преобразившись в трактирного слугу, принялся прислуживать потребителям, численность которых все увеличивалась.

Вскоре поднялся из погреба хозяин, с предосторожностью держа в руке целую запыленную флягу. Так как он приближался к столу, за которым разговаривали Лезаж и Романи, то слуга, добровольно предложивший свои услуги, бросился к нему навстречу.

– Простите, – сказал он, выхватив бутылку, – вы меня наняли, и я не потерплю, чтобы вы исполняли мою обязанность… Положитесь на мою расторопность.

И прежде чем хозяин мог произнести хотя одно слово, новый слуга был уже возле обоих сообщников, вытирая со стола пыль быстрым движением салфетки и наполняя оловянные кубки.

Удовлетворенный таким усердием, Гарно возвратился к очагу, где нанизанная на длинном вертеле дичь жарилась пред ярким, трещавшим пламенем пылающих виноградных лоз.

Лезаж и Романи прервали свой разговор, чтобы осушить кубки. Слуга подошел снова, чтобы наполнить их, когда Лезаж остановил его.

– Хорошо, – сказал он, – оставь нас… Мы сами себе нальем.

Слуга поклонился, затем отошел на несколько шагов, и Лезаж наполнил кубок Романи.

– Любезный мой, – сказал он, убедившись, что слуга более не занимается ими. – Вы напрасно так терзаете свое сердце… И я удивляюсь, как вы могли влюбиться в эту дурочку Маргариту. Да, вы неправы. Какого черта! Такой человек, как вы, пресыщенный всевозможными похождениями, еще попали под власть невинного личика этой девушки… Однако вы должны были давно обратить внимание…

– Что вы хотите сказать? – спросил живо Романи.

– Я знаю, что говорю, – ответил спокойно Лезаж. – И вы знаете это так же хорошо, как и я. Вместе с тем вы не имеете причин верить в добродетель юниц. Ее сношения с маркизом Шастенэ известны всем…

– Эти сношения вскоре прекратятся, так как я убью Шастенэ, и Маргарита будет моей женою, – ответил Романи сухим голосом.

– Словом, все радости, – злорадствовал Лезаж. – Прошу вас, Романи, бросьте на мгновение эти мрачные мысли и непринужденно отдайтесь мыслям веселым, какие может вам внушить подобный нектар… Хозяин, – прибавил он, подзывая трактирщика, – позаботьтесь, чтобы нам тотчас же заменили пустую флягу. Нас сильно мучает жажда.

Хозяин дал распоряжение слуге, возвратившемуся с двумя новыми бутылками, и Лезаж наполнил кубки.

– Ну, за ваше, – сказал он, чокаясь своим кубком о кубок Романи. – Выпьем, любезный, и забудьте все.

– Когда вас держит любовь, то забыть труднее, чем вы думаете, – ответил Романи. – Кроме того, слишком поздно: предложение сделано, и у меня есть формальное обещание Катерины…

– Формальное обещание Катерины? – повторил Лезаж. – Разве вы так доверяете ее словам?

– У нас одинаковые интересы, Лезаж. И не вам сомневаться в ее искренности. Вспомните, что она освободила вас от галер. Будьте, по крайней мере, благодарны…

– Я благодарен, – возразил со смехом Лезаж. – Послушайте, если Катерина так действовала, значит, я ей был нужен для совершенствования в искусстве колдовства, которому я начал ее учить, и для того, чтобы довести до конца известные предприятия… Без этого, поверьте мне, я бы и сейчас оставался гребцом на галерах его величества… В тот день, когда Катерина сможет обойтись без моих услуг, она употребит любые средства, чтобы избавиться от моей особы. Вы должны помнить… Тому четыре года назад разве она не пробовала меня отравить в два приема с помощью одного из своих помощников, Пьера, того пастуха из Руля, который так опытен в искусстве выгонять сок из растений?.. Затем разве она не старалась, не знаю, ради какой цели, убедить меня, что от меня беременна? Даже впоследствии она купила у акушерки, по имени Деланж, на улице Омер, новорожденного ребенка, которого имела дерзость представить мне как моего сына и которого в церкви Святого Николая окрестила под именем Жано, сына Дезэ и Керэ, господина Дюбюиссона… Вы понимаете, что подобные дела не забываются, и у меня есть причини не доверять ей…

– В таком случае зачем же вы продолжаете знаться с нею?

– Просто потому, что в этом я нахожу свою выгоду… Без этого, будь уверен, я давно бы работал на себя и оставил бы Катерину выпутываться, как она хочет… Но благодаря адской ловкости эта женщина располагает такими клиентами, что я даже не мечтаю отбивать их у нее. Это потеря времени.

– Ваше злопамятство делает вас несправедливым к ней, – ответил Романи. – Что касается меня, то я вполне верю ее слову…

– Жалею вас… В данный момент Катерина преследует различные планы, вполне достойные ее смелости, я с этим согласен, но которые могут завести далеко, если когда-нибудь ее схватят. Следовательно, выбирая вас для исполнения их и обещая вам, как награду, в случае вашего успеха, руку Маргариты, она хочет избежать опасности и свалить на вас свою ответственность. Впрочем, подобный способ очень подходит к ее самолюбию, которое она всегда выказывала даже относительно своих друзей… Вот о чем вы не подумали, Романи, дав себя соблазнить ее обещаниями.

– Но сами вы разве не занимаетесь ее планами? – заметил с живостью Романи.

– Это правда, но я все обдумал и с тех пор понял, что роль была слишком опасна…

В этот момент Лезаж инстинктивно обернулся. Совсем близко от него сидел слуга, нанятый хозяином трактира.

– Что ты там делаешь? – воскликнул с гневом Лезаж. – За что тебе платит хозяин жалованье, за то ли, чтобы ты подслушивал разговоры посетителей или чтобы им служил?

Слуга встал.

– Я подслушиваю посетителей, сударь? – ответил он. – Но вы зря так думаете: я с ног сбился, чтобы удовлетворить всех гуляк, и теперь, имея передышку, я воспользовался случаем, чтобы отдохнуть.

– Во всяком случае, ты мог бы сесть несколько дальше, – сказал Лезаж с досадой.

– Хорошо, хорошо, сударь, – униженно пробормотал слуга. – Если я вас рассердил, то извиняюсь пред вами. Я – человек бедный, очень счастлив, что нашел это место, а потому мне не хотелось бы, чтобы с самого начала моей службы посетители были мной недовольны из-за моей неловкости, которую надо мне простить.

– Полно, малый, – ответил Лезаж. – Довольно… оставь нас… Знай, однако, что скромность – первое качество хорошего слуги.

– Благодарю за совет, сударь… Я сумею им воспользоваться…

И слуга удалился, низко кланяясь.

Лезаж возобновил прерванный разговор.

– Заставил же я вас заметить, Романи, что в этих обстоятельствах я выбрал роль, в которой подвергаюсь наименьшей опасности… Путешествие, совершенное мною в Гренобль и Лион за перчатками и материями, предназначенными герцогине Фонтанж, совсем не может меня поставить в неприятное положение, и не мне сделала Катерина предложение проникнуть к королеве… Она очень хорошо знает, что я не принял бы его.

Пока длился этот разговор, слуга мало-помалу приближался к столу Романи и Лезажа. Он для вида разговаривал с гуляками, которые сидели невдалеке от сообщников госпожи Вуазен.

Лезаж совсем не обратил на это внимания.

– Нет, – продолжал он, – я не принял бы его… Это поручение было слишком опасно.

– Вероятно, у меня были причины совсем не разделять этого мнения, – сухо заметил Романи. – Впрочем, не будем более об этом говорить.

– О! – сказал Лезаж. – Не сердитесь… Осушим эту бутылку и расстанемся друзьями…

– Мы увидимся сегодня вечером, – сказал, смягчаясь, Романи. – Не правда ли, вас Катерина предупредила? Вы поможете мне развести огонь в очаге и сделать приготовление к мессе, которую должен отслужить аббат Гибур.

– А-а! – сказал, смеясь, Лезаж. – Маркиза Монтеспан не потеряла доверия! Подобная работа совсем не опасна и дает крупный барыш.

– Так по рукам?

– Да. Я буду в назначенный час на улице Борегар.

И, обернувшись, Лезаж подозвал хозяина, чтобы расплатиться.

Госпожа Вуазен сказала фаворитке:

– Маркиза Монтеспан, вы будете королевой Франции!

– Я верю в вас, – ответила Атенаиса.

И высокомерная маркиза склонилась, будто побежденная, и сделалась покорной служанкой прорицательницы.

Каким же бесподобным могуществом располагала Вуазен, чтобы подчинить всем своим планам надменную Мортемар и так возбудить ее честолюбие, которое метило ни больше ни меньше, как изменить порядок наследования трона Франции?..

Остановим на мгновение течение нашего рассказа и приподнимем наконец завесу, которая закрывала жизнь и тайные занятия прорицательницы.

В эпоху, когда Гассенди[33] с преобразованной системой Эпикура препятствовал великому Декарту, а некоторые свободные умы избавились от верований и догматов старого богословия, любовь к чудесному все же продолжала властвовать над умами, несмотря на суровые приступы рационализма. Но эпикурейство набирало сторонников и учеников лишь в «высшем классе», которых называли тогда «распутниками и вольнодумцами». Оно привлекало к себе лишь некоторых поэтов, писателей, патеров и ученых, считавших Гассенди «самым ученым среди философов и самым смышленым среди ученых». Другие – громадная толпа невежд, которых совсем не просвещал высший скептицизм знаменитых мыслителей, – все еще блуждали в «несбыточных мечтах», в поисках «духов», у которых они просили исполнения своих желаний, прекращения страданий, удовлетворения злобы, утоления их алчности и несбыточной формы вечного счастья. Тогда-то ловкие люди наживы противопоставили церковной пышности магическое великолепие сатанинской церемонии и предложили суеверию, неискоренимому из человеческого сердца, вторгнуться в безграничную область неведомого.

Но католическая церковь, ревнивая к своим правилам, или скорее к своим интересам, не колебалась, когда ей представлялся случай сурово наказывать приверженцев нового учения и тех, которые с помощью таинственных обрядов извлекали пользу из человеческого легковерия наперекор церкви.

Поэтому предсказательницы будущего должны были заниматься своим доходным ремеслом тайно, а сильные умы могли сходиться лишь на тайных банкетах, где они оспаривали великую проблему позитивной веры.

На удобной обширной земле, расположенной между оградой Парижа и приходом Сен-Совер, только что был отстроен новый квартал. Мелкому люду, согласившемуся там поселиться, были предложены совсем особенные преимущества: освобождение от податей, налогов и оброков. Вскоре, как бы по волшебству, в этой местности возникли просторные дома, окруженные садами. Это был Вилль-Нёв. Скромная церковь, сделавшаяся знаменитой, благодаря паломничеству Анны Австрийской, покинутой своим августейшим супругом, сделалась приходской, и в знак благодарности за рождение дофина ей дали название – храм Божьей Матери Добрых Вестей.

Уединение такого квартала, где дозор появлялся лишь изредка, должно было благоприятствовать тайным собраниям и запрещенным делам… Таким образом большинство «распутников» избирали Вилль-Нёв местом свиданий, и там же выбрала себе жилище госпожа Вуазен.

Катерине Дезэ, или просто Вуазен, было в то время лет около двадцати восьми. Это была женщина среднего роста, но хорошо сложенная, с красивым лицом, тонким и хитрым выражением, с живыми и блестящими глазами, указывающими на необыденный ум. Она вышла замуж за некоего Антуана Монвуазена, бывшего последовательно чулочником, золотых дел мастером и торговцем восточными тканями на мосту Марии, но разорившегося в различных предприятиях.

Для своего существования госпожа Вуазен должна была заняться «развитием науки, какую Бог ей дал»: это была хиромантия и физиономистика, которые она изучала с девятилетнего возраста. Такая профессия была более прибыльной, чем торговля тканями и золотыми вещами, так как в конце 1664 года, менее чем чрез два года после потери лавки мужа, она купила за тридцать тысяч ливров (крупная сумма для той эпохи!) дом, окруженный большим садом. Он находился на улице Борегар, вблизи церкви и по той же стороне.

Несколько высокомерная новоприбывшая не сближалась ни с одной из окрестных мелких мещанок. Лавочники и поставщики соседних улиц, сидельцы лавок, служанки и лакеи, заинтересованные ее странными манерами, часто говорили о ней по вечерам на порогах дверей или в кабаках. Часто проходящие и зеваки видели, не обращая, однако, большого внимания, дворян и дам в масках стучащимися в дверь ее дома. Но в то время маски были обычной модой, и посещение прорицательницы в них совершенно оправдывалось их употреблением. Госпожа Вуазен, впрочем, сохраняла по отношению ко всем такую молчаливость, что никто не мог подозревать ее почти баснословной жизни.

Со времени своего водворения в Вилль-Нёв госпожа Вуазен обеспечила себе содействие Лезажа, а впоследствии и Романи, Лезаж, лукавый и осторожный нормандец, бывший торговец шерстью, который сначала назывался Дюбюиссоном, переодевавшийся священником и ходивший по домам проповедовать сатанинское учение, ловко убедил саму госпожу Вуазен, что он постигает «всю науку каббалистики». В действительности же его мнимое колдовство состояло из фокусов. Он так ловко проделывал их, что восхищенные гадалки на картах и хироманты оставались убежденными, что он был апостол предсказательниц.

Между его лучшими фокусами, способными обморочить легковерных зрителей, заслуживает внимания один.

Желал ли кто-то из собеседников Лезажа узнать будущее или получить от князя ада какой-нибудь совет? «Нет ничего проще!» – отвечал Лезаж. Достаточно было написать требование на листе бумаги и затем закатать его в восковой шарик. Тогда Лезаж бросал шарик на жаровню, «где он с шумом сгорал». Некоторое время спустя, ловкий волшебник писал ответ и посылал его с запиской, которую считали сгоревшей, и которую, как он утверждал, черт возвратил ему; оставалось только восторгаться чудом.

Что касается Романи, то после того, как он покинул своего патрона, графа Шастюэля, то решил, в свою очередь, извлечь пользу из страшных тайн слишком известного итальянца – Экзили, у которого когда-то обучался искусству приготовления ядов.

У Романи не было недостатка в смелости. Он возвратился во Францию, и случай помог ему очутиться в Париже в присутствии госпожи Вуазен. Катерина была красива, образованна, способна и честолюбива; Романи был для нее бесподобным профессором преступлений. Ученик показал себя достойным учителя. Более того, Романи, по виду самый откровенный и умный, какого только можно себе представить, казался человеком избранного общества и наиболее способным вести подобные дела, как бы созданным для них.

В то время, когда он встретил госпожу Вуазен, слава прорицательницы была такова, что даже писатели наперерыв прославляли ее. Добряк Лафонтен, хорошо знавший Катерину, представил ее в одной из своих басен, называемой «Гадальщицы».

Лабрюйер также не забыл ее в своих «Характерах», и она же стала прообразом Канидии, «которая знает удивительные тайны, обещая молодым женщинам второй брак и предсказывая, в какое время и при каких обстоятельствах он совершится».

Так как высокопоставленные лица делали ей честь советоваться с нею и унижались даже до того, что брали ее в наперсницы своих честолюбивых стремлений и ненасытных желаний, то Катерина скоро поняла свою выгоду, какую она может извлечь из такого доверия, соединенного с легковерием.

Она поняла, что этим искательницам трона, охотницам на сердца, жаждущим золота, почестей и славы, требуется иное, чем предсказания, зависящие от случайностей карт. Есть лучшее дело, чем отгадывать судьбу по кофейной гуще, по дымящимся внутренностям потрошеных животных, магическим зеркалам, черным доскам, на которых обозначаются странные знаки, и где принято, чтобы видели красневшееся кольцо Сатурна. Порочная и алчная, она говорила себе, что теперь она может всем рисковать, чтобы добиться состояния. С согласия помощников, основательно выбранных и руководимых Романи, слывущего за профессора в искусстве отрав, она присоединяла к своей профессии прорицательницы совсем иного рода торговлю, но еще более прибыльную. Постоянные посетители ее лаборатории нашли у нее порошок, называемый «порошком наследства», действие которого, столь же быстрое, как и верное, должно было удовлетворить самых требовательных клиентов.

Успех был столь велик, что дом на улице Борегар сделался вскоре местом свидания избранных аристократов, военных, юристов и представителей буржуазии. Госпожа Вуазен достигла того, что стала зарабатывать пятьдесят и даже сто тысяч ливров в год.

Носилки, кареты, великолепные экипажи с гербами во всякое время дня, иногда и ночью, останавливались перед жилищем прорицательницы; женщины в масках, но особым изяществом все равно выдававшие свое общественное положение, богатые вельможи, знаменитые люди – все стучались к ней в дверь.

Вот герцогиня Бульонская, в сопровождении молодого герцога Вандома. Оба вышли из кареты и исчезли за дверью, которую открыла им верная и умевшая молчать Марго. Смелая Манчини, о чем сообщила нам впоследствии госпожа Севиньи, отправилась к Вуазен просить немного яда, чтобы уморить старого, скучного мужа, и средства выйти замуж за молодого человека, которого она любила. Новый экипаж останавливается на улице Борегар. Это – карета Франсуа-Анри Монморанси, графа Бутвилля, который не опасается требовать у Катерины средств избавиться от своей жены, Магдалины-Шарлотты-Терезы Клермонетоннер. Несмотря на значительное приданое и герцогство Люксембургское, которое она также дала ему в приданое, будущий «украшатель собора Парижской Богоматери» (так называли герцога Люксембурга, который своими частыми победами предоставлял случай украшать собор взятыми им неприятельскими знаменами) не чувствовал более мужества выносить эту некрасивую женщину и почти такую же немощную, как он.

Вдали показалась другая карета – княгини Тенгри. Княгине почти исполнилось сорок лет, а ее лицо было так испорчено оспой, что она потеряла всякую надежду когда-нибудь заставить себя полюбить. Но Катерина Вуазен снабдит ее любовным напитком, который пробудит любовь в самых вялых сердцах.

Другие светские женщины приезжали в свою очередь: интриганка графиня Полиньяк, графиня Рур (близкая приятельница Луизы Лавальер), маркиза Алльюи, которая, по словам Сен-Симона, «была местом свидания и наперсницей парижского волокитства», герцогиня Дюра, а также жены маршалов Вивонна и Лафертэ. Про последнюю госпожа Севиньи, намекая на процесс об отравах, жестоко выразилась: «В этом процессе она получила удовольствие, которого обычно была лишена: слышать, что невинна». Герцогине Витри, находившей своего мужа надоедливым, предшествовала по той же причине надменная графиня Суассон, прозванная «суассонской глупышкой».

Затем появились Маргарита де Жеан, де Пулэлльон, жена Дени-Александра де Пулэлльон, владельца Монреаля и прежнего смотрителя лесов и вод в Шампани, но в то время чиновника контрольной палаты. Жена предпочитала ему маркиза Ривьера, и нет никакого сомнения, что драгоценный порошок освободит также и ее от ревнивого мужа и позволит ей соединить свою судьбу с любовником, ради которого она уже потратила часть своего состояния. Вот жена председателя суда Лаферона, жена председателя суда Лескалопье, которых любовные похождения сделали столь знаменитыми. Чтобы иметь возможность выйти замуж за избранных любовников, они старались отравить своих мужей.

Далее – вот Мария-Катерина Дюжарден, дочь советника палаты сборов и налогов, жена Жеана Лекамю, бывшего правителя Оверна, а затем гражданского наместника; так же, как и предыдущая, эта дама желает вдовства.

Войдя к прорицательнице, одинаково можно было застать Марию Мирон, замужем за советником Шарлем Бриссаром. Она также имеет любовника, которого содержит и стоящего ей дорого: это Луи-Дени, де Рюбантель, генерал-майор. Госпожа Бриссар по причине своих частых визитов в Вилль-Нёв будет обвинена в отравлении своей сестры, госпожи Ардэкур, наследства которой она добивается. После Марии Мирон у Вуазен занимает место госпожа де Дре, «одна из самых красивых женщин Франции», которая замужем за Филиппом де Дре, рекетмейстером[35] парламента. Это прекрасное и соблазнительное создание жалует своей благосклонностью другого судью, Шаррона де Мэкара, советника парламента, и который ей будет обязан местом председателя. К тому же она носит в утробе плод этой любви и явилась к Вуазен просить действительного средства избавиться от него, прежде чем он созреет.

Госпожа Вуазен вмешивалась одинаково и в «дела чести». Ее репутация по части хиромантии так хорошо установилась, что самые честные и преисполненные предрассудков дворяне советовались с нею. Так, чтобы узнать исход одной дуэли, к ней пришел Луи-де-Комменуж, маркиз Вервен, первый дворецкий короля. Вследствие карточной ссоры он должен был драться с графом Лонэ-Гравэ. Прорицательница, получив несколько пистолей, посмотрела на его руку и объявила, «что она на ней видит линию Сатурна и Солнца, а это служит поводом дать ей совет бросить этот замысел, потому что он породит затруднения».

Со своей стороны граф Лонэ-Гравэ явился в Вилль-Нёв. Он представил свою руку, и Катерина за ту же цену исследовала ее и увидела на ней «линию Марса, слившуюся с линией Сатурна в виду линии Солнца; это заставляет ее предполагать, что будет пролита кровь». На это он спросил ее, умрет ли он, но она не хотела ему сказать.

Несколько дней спустя, дуэль состоялась в Пти-Пэр. Граф Лонэ-Гравэ был убит наповал, а два свидетеля тяжко ранены.

Теперь очередь за Луи-Гильельмом де Кастельно, графом Клермон-Лодевов, маркизом де Сессаком. Это – самый необузданный и наименее добросовестный игрок при дворе. Он пришел просить прорицательницу открыть ему секрет более ловко плутовать. Госпожа Вуазен свела его с Лезажем, неподражаемым фокусником, который умел срывать банк и приготовлять карты. Благодаря ему, маркиз Сессак мог в продолжение некоторого времени осуществлять значительные выигрыши, до тех пор, пока, благодаря его нахальству, эта удача не заставила наконец поймать его на деле.

Антуан де На, он же маркиз Фекьер, кавалерийский полковник и адъютант маршала Люксембурга, сопровождал своего начальника на улицу Борегар. Как и он, маркиз дал себя прельстить смутной наукой госпожи Вуазен; он смиренно просил у нее «секрета, чтобы избежать оружейных ран и добиться успеха на войне». Его попытка ставит в тупик, когда известно, что этот доблестный воин, у которого никто не может оспаривать военных талантов, бесконечно умен и очень украшен орденами. Сен-Симон пополняет портрет маркиза Фекьера словами: «Самый злой, какой только есть под небом, которому нравится зло ради зла, до потери чести даже без всякой выгоды для себя».

После начальников армии вот высшие сановники церкви. Велико было удивление госпожи Вуазен, когда она увидела остановившуюся перед ее дверью карету Луи-Мари-Армана де Симиана де Горда, епископа Лангрскаго, главного патера королевы.

Этот честолюбивый прелат, большой игрок, хотел сделаться кавалером ордена и явился просить у пифии секрета, который заставил бы его добиться синей орденской ленты. Но король узнал об этой далеко не патерской уловке. Таким образом, епископ Лангрский весь остаток жизни гонялся за орденом Святого Духа, но никогда не имел возможности его поймать.

Затем следовали другие и еще другие имена не менее важные, которые не колебались ожидать в прихожей фабрикантши любовных зелий, проникать в ее таинственный кабинет, уставленный странными приборами и невероятными животными, где волшебница произносила свои предсказания.

Госпожа Вуазен для приема своих высоких посетителей была в роскошном платье из бархата цвета морской волны, вышитом золотом и украшенном кружевами «point de France»[36], которое, говорят, стоило не менее 15 000 ливров. На ней была накинута императорская мантия из пурпурового бархата, подбитая ценным мехом и усыпанная двумястами пятью двуглавыми орлами с золотыми распростертыми крыльями; на ее башмаках также были орлы из чистого золота.

Иногда Катерина принимала также писателей, знаменитых авторов, известных артистов, актеров и актрис. Она видела в своем кабинете Тома Корнеля, добряка Лафонтена, скептика аббата Шолье, Донно де Визэ, который вынес из этих посещений элементы пьесы, имевшей большой успех: «Прорицательница, или Ложное волшебство». Появлялась в том кабинете и Ладюпарк – восхитительное создание, любовные похождения которой с Расином окончились так трагически. Бывала там и Дебри, любовница Мольера, продолжавшая жить с поэтом под благосклонным покровительством госпожи Бежар, его законной жены. Затем туда явилась Дюпэн.

Эта актриса пришла к госпоже Вуазен с просьбою оказать ей совсем особую услугу, какой она не осмелилась бы попросить у почтенного врача. Катерина, как изворотливая женщина, свела ее с одной из своих подруг, Лепэр, которая только что изобрела гениальный аппарат для производства выкидышей. Эта операция стоила Дюпэн, как актрисе, только сто ливров. Тогда как Антуанета де Мем, жена маршала Вивонна, невестка маркизы Монтеспан и дочь председателя Мема, «беременная самое большее три месяца», только что освободилась с помощью этого приспособления от стеснительного плода тайной любви, и ей оставалось только поздравить себя с успехом операции, за которую Вуазен получила около пятисот ливров, а очень недовольная Лепэр только 50 ливров.

Арманд-Грезэнд-Клэр-Элизабет-Бежар, жена Мольера, в свою очередь испытывала необходимость посоветоваться с Катериной. Очень вероятно, что она явилась к прорицательнице не из простого любопытства, как некоторые ученые женщины, в числе которых, к удивлению, встречается знаменитая Дасье. Даже великая исследовательница эллинизма Анна-Танги Лефевр захотела помочь Вуазен своими знаниями и на мгновение забыла Гомера и Каллимаха, чтобы перевести греческую формулу «златотворного порошка», который нашел алхимик Блесси.

В тот час, когда ночь распространяла свою тень на роковой квартал, Катерина принимала своих близких друзей – нескольких акушерок: Лепэр, Тома Келье и Депорт; затем патеров: аббата Гибура, аббата Меньяна, викария церкви Святого Евстафия, аббата Марьетта (викария церкви Святого Северина), аббата Коттона (причисленного к церкви Святого Павла), аббата Турнэ, аббата Жилля Даво, исповедника парижских палачей и Вуазен, викария церкви Богоматери Добрых Вестей. Сам палач Николя Левассер, прозванный Ларивьером, был одним из верных друзей Катерины. Каждый помогал как мог успеху дела, которое могло привести к богатству… или к Гревской площади, на которой казнили преступников.

Катерина Вуазен, как это видно, сумела понять свою эпоху и использовала это самым выгодным образом, если не сказать «преступным».

Очень любознательная до научного и промышленного прогресса, она даже давала денежные пожертвования на крупные предприятия, способствовала основанию фабрик и не отступала ни от каких расходов, когда дело касалось ее искусства. Не она ли была владелицей завода искусственного мрамора в предместье Сент-Антуан, где у нее работали итальянцы под начальством Блесси, прежнего аптекаря Монбризона?

Она умела также совмещать удовольствия и дела. Заметки Дегрэ и доклады Ларейни достаточно нам сообщают о ее любовной жизни. Среди ее многочисленных любовников надо упомянуть парижского палача, Гилльома, того самого, который так поспешно казнил госпожу Бренвилье. Не забудем также и других: его преемника Ларивьера, графа Бати, виконта Куссерана, кавалера Сен-Ренана, архитектора короля по имени Фошэ, Эро – владельца кабачка под названием «Хорошая вода» на улице Борегар и ее сообщника Лезажа, которому она дала комнату во втором этаже своего дома, где «он нашел хороший стол, прекрасное жилище и остальное». Были также Дени Покюло, Блесси, руководивший ее предприятием на улице Сент-Антуан и вместе с тем делавший для нее фальшивые монеты, а ведь Вуазен, чтобы достигать успеха в своих преступных делах, тащила за собою целую шайку фальшивомонетчиков, во главе которой состоял Ванен. Наконец, были Верньер, Сен-Ренан, Анивель, проводившие все свое время в «философствовании», то есть в поисках философского камня. В этом способе превращения металлов в золото Катерина видела источник новых выгод.

Всеподчиняющая и властная, Вуазен, однако, подвергалась странному влиянию двух женщин – Филастр и Трианон. Первая, известная под именем Шевельер, была бурбонка, очень красивая и умная, но плачевной нравственности. Опасная относительно кинжала, яда и прочего, она оправдывала доверие Катерины. Вместе с тем, пользуясь своими тесными отношениями с Вуазен, она не посовестилась отнять у нее любовника, кавалера Сен-Ренана.

Что касается второй, Катерины Буллэ, «госпожи Трианон», то она слыла за гермафродитку, чем, без сомнения, заслужила особое расположение Вуазен, развращенное воображение которой должно было охватывать все категории любви.

Вилльнёвская пифия нашла любовницу в этой женщине, которая, однако, далеко не разделяла ее удивительную известность. Полная дерзости, прилагая весь свой изобретательный ум к поискам новых и особенно ужасных занятий, Трианон служила большой помощью многочисленным колдуньям и отравительницам. Ее репутация столь основательно установилась, что Катерина в критические моменты не колеблясь советовалась с нею, а ее дом, как подтвердил Ларейни, был, «собственно говоря, лавкой и арсеналом Вуазен и других ей подобных».

Ежедневно на улице Борегар было настоящее шествие людей всевозможных категорий и условий. Они являлись к отравительнице, разсыпались по лужку и спешили туда, как на прогулку. «После этого вечером госпожа Вуазен держала открытый стол, приглашала скрипачей и очень веселилась».

Несмотря на свои кутежи и сатанинские занятия, она не забывала христианского долга и регулярно, каждое воскресенье, ходила к обедне и причащалась в дни больших праздников. Когда какая-либо женщина или девушка, благодаря ее маневрам, ведущим к выкидышу, преждевременно разрешалась от бремени ребенком, который еще имел некоторые признаки жизни, то она бежала к аббату Даво, жившему вблизи. Патер тотчас же являлся для крещения младенца в кабинет прорицательницы. Затем госпожа Вуазен со спокойной совестью хоронила ребенка в своем саду или сжигала в очаге.

Таким образом ее дела процветали, а ее дерзость вскоре перешла все границы. После королевы она хотела отравить короля и Марию Фонтанж. Но так как миссия лорда Монмута могла потерпеть неудачу, то Вуазен, как женщина всегда предусмотрительная, вознамерилась за крупную сумму денег посадить на трон Франции надменную маркизу Монтеспан.

Кавалер Люссак совсем не видел маркизу с тех пор, как неожиданно подслушал у аббата Гибура беседу, еще более усилившую его волнение. В памяти юноши как будто запечатлелись слова госпожи Вуазен:

– Госпожа Дэзэльё завтра вечером одна будет провожать маркизу Монтеспан.

Итак, значит, Атенаиса должна отправиться в Вилль-Нёв. Теперь в этом не было никакого сомнения. С тех пор Люссаку не давала покоя мысль, что его гордая подруга отправится в определенный час на улицу Борегар, и он сможет ее видеть и говорить с нею. А ведь он не видел ее уже две недели!

Оливье на другой день после посещения патера, желая развеять свою тоску, все еще взволнованный, покинул Пале-Рояль в полдень и пошел наудачу по улицам.

Тщетно он старался избавиться от своей печали на Новом Мосту и в окрестностях, но был период поста, а в ту эпоху на время поста строгим полицейским правилом изгонялись все фигляры, по обыкновению веселившие это живописное и оживленное место.

Оливье не мог вмешаться в пеструю толпу зевак, публичных женщин, вербовщиков, карманных воришек и ночных бродяг. Торговцы, шарлатаны и фокусники покинули свои лавочки, балаганы и выставки товаров. Ему было невозможно поинтересоваться ловкостью разодетых в яркие наряды уличных фигляров, одни из которых по обыкновению ехали верхом, а другие – на великолепных колесницах. Он пожалел также о комедиантах, разыгрывавших фарсы и комические пьесы после шествия, приводившего всех в восторг. Их непристойные шутки и остроты, конечно, согнали бы морщины с его чела… Но все уехали – все вплоть до семьи Контужжи, семьи фигляров, репутация которых сделалась всесветна, и которые нашли средство облагородиться в этой своей доходной профессии.

Наступила ночь, и Люссак после бесполезной прогулки возвратился в Пале-Рояль еще меланхоличнее. По окончании ужина он попытался играть. Но его ум был слишком озабочен другим, и вскоре он оставил игру «hoca»[37] и ее поклонников, снова выйдя на улицу.

Он блуждал, теряясь в сети улиц, соседних с Пале-Роялем, вошел на улицу Круаде-Пти-Шан, достигнул площади Пти-Пэр, улицы Мал и пошел до конца вдоль улицы Клэри, затем поднялся на улицу Борегар.

Когда он достигнул до вершины подъема, на колокольне церкви Богоматери Добрых Вестей пробило десять часов.

На темном небе беспорядочно пробегали тучи, подгоняемые резким северным ветром. Тут и там на темных фасадах домов изредка еще мерцали освещенные окна.

В тиши пустынного квартала Оливье мечтал о чудесных часах, так быстро протекших, призывая гордый образ обожаемой, бросившей его. В подобные вечера он ожидал в боскете парка Кланьи, и его влюбленные губы шептали пылкие слова. С болью он сожалел и переживал прошедшее, которое было так сладко. Отсутствие Атенаисы и уединение сделали его страсть сильнее, чем когда-либо. Таким образом, подчиняясь притягательной силе инстинктивного чувства, он пришел на улицу Борегар. Верхушки темных домов по временам освещались быстрым просветом и терялись снова в темном хаосе неба.

Люссак, весь погруженный в свои размышления, был возвращен к действительности шумом катившейся кареты, которая остановилась при въезде в Вилль-Нёв, около насыпи.

В ночной тишине хлопнула дверца кареты, и ему показалось, что шли по направлению к нему.

Шаги приближались, и Оливье мог неясно различить силуэты двух женщин, которые шли рядом.

Очень взволнованный, он, однако, сумел сдержаться и ожидал ночных гуляльщиц возле церкви, на углу улицы Сен-Барб.

Вдруг показалась луна между двумя тучами и бросила внезапный свет.

Кавалер сдержал крик удивления, но из уст все же вырвалось тихое:

– Маркиза!..

Это была действительно она. Маркиза Монтеспан поспешно шла под руку с госпожой Дэзэльё к жилищу Катерины Вуазен. Гостьи, собравшиеся навестить прорицательницу, были в масках, но по осанке и походке маркизу легко было узнать.

Вскоре она очутилась перед дверью жилища Катерины, а спутница взялась за тяжелый дверной молоток.

Почти тотчас же полуоткрылась дверь, и маркиза, за которой следовала госпожа Дэзэльё, вошла в темный коридор.

Неподвижно стоявший Оливье видел, как они скрылись там, но его волнение было так сильно, что ему не пришла мысль догнать Атенаису. Затем он снова остался один среди ночи.

Оливье начал раздумывать. Он говорил себе, что может тоже пойти к госпоже Вуазен. Не она ли сделала его предметом самых усердных забот? Не приглашала ли она его когда-то, много раз, утверждая, что он будет желанным гостем? Он сумеет найти извинение за свою небрежность и предлог для объяснения своего посещения в столь поздний час. Решившись, он быстро направился к жилищу Катерины и в свою очередь постучал в дверь.

В ту же минуту неизвестный мужчина, стоявший до тех пор в тени, шагах в ста от места, где кавалер ожидал маркизу, спустился до самой дороги вдоль насыпи и протяжно свистнул.

На этот призыв приблизилась карета, запряженная парой лошадей. Неизвестный тут же сел в экипаж, а пара, повинуясь кучеру, тронулась с места рысью и увезла прочь этого таинственного пассажира.

Оливье снова постучал дверным молотком. Раздались шаги по плитам, дверь медленно отворилась, и показался высокого роста мужчина. Это был Романи.

Нетерпеливый Люссак, желавший догнать маркизу Монтеспан, не говоря ни слова, бросился вперед и оттеснил друга госпожи Вуазен. Тогда Романи схватил нежданного посетителя и грубо вытолкнул вон.

Взбешенный Оливье вытащил шпагу. Этот наступательный жест нисколько не взволновал Романи, опасного дуэлиста, который, владея собою, твердо стоял, ожидая пылкого и надоедливого гостя. Он защищался ловко. Лезвия скрестились и сверкнули при свете лунных лучей. Хотя Оливье был опытен в искусстве фехтования, но слишком разнервничался, чтобы выгодно для себя бороться с противником, хладнокровно парировавшим его быстрые нападения. Он понял опасность. Чтобы отвратить ее, он удвоил энергию. Но все было тщетно. Романи, необычайно сильный и ловкий, в свою очередь, нанес удар и отбросил кавалера Люссака на середину улицы. Тогда Люссак, у которого ослабла кисть руки, сделал последнее усилие. Со всей пылкостью его лет он бросился на бесстрастного Романи и, наскочив на шпагу противника, упал навзничь, издав крик боли.

Романи хладнокровно вложил шпагу в ножны, поспешно вернулся в дом и снял фонарь, освещавший нижний зал.

Друг госпожи Вуазен почти тотчас же возвратился к раненому. Склонившись к нему, направил желтый свет фонаря на распростертое неподвижное тело.

– Черт возьми, – сказал он, – ведь это дворянин. Зачем он пришел в полночь к нашей приятельнице?..

Опасаясь ночного дозора и полицейских, он поднял сильными руками потерявшего сознание Люссака и перенес его в сад прорицательницы. Там он положил его под кустарник вдоль аллеи и прикрыл своим плащом.

– Как только месса окончится, мы его сожжем, – прошептал искатель приключений. – Очаг Катерины видал и не таких!

И, отвернувшись, он цинично стал напевать модный куплет:

Затем, взяв фонарь, оставленный им на пустынной улице, Романи взглянул в обе стороны и, успокоенный, бесшумно закрыв дверь, заботливо запер ее на засов.

Госпожа Вуазен не могла скрыть своего удовольствия, увидев маркизу Монтеспан, столь точно явившуюся на ночное свидание.

Когда закрылась дверь, она поспешно сказала:

– Как я буду счастлива, маркиза, помочь вам еще раз совершить общение с духом!

Атенаиса вздохнула и вздрогнула при ужасной мысли о чудовищном обряде.

– У меня вряд ли хватит сил, – пробормотала она, – снова принести эту жертву…

– Нет, маркиза, – перебила властная прорицательница, – вам достаточно подумать о славном будущем, которое послужит за это вознаграждением.

И госпожа Вуазен взяла под руку колеблющуюся и взволнованную маркизу Монтеспан.

Она повела ее осторожно вместе с Дэзэльё чрез сад до таинственного павильона, где обыкновенно прорицательница пророчествовала.

Они прошли в зал, стены которого были покрыты толстыми черными драпировками.

В глубине напротив белого креста, вышитого на материи, на высоте трех ступенек, как на траурном катафалке, возвышался католический алтарь. Это был длинный узкий стол, покрытый траурной материей. В чем-то, похожем на скинию[39], были положены три человеческих черепа. С каждой стороны алтаря поднимались с жаровен цветное пламя и клубы дыма, пропитанного фимиамом мирры и благовоний.

У подножия алтаря лежал, как окоченелый, с распростертыми руками патер, по-видимому, погруженный в созерцание. Он был в белом шелковом облачении, «с вышитыми черными сосновыми шишками»…

Вблизи него мужчина укладывал на алтаре различные предметы богослужения и зажигал черные свечи, воткнутые в высокие серебряные подсвечники.

Налево, в щели между двух занавесей светился алым в полумраке полузакрытый очаг.

На другом конце комнаты стояла молодая девушка, с удивлением глядя на эти приготовления. Это была Маргарита. Еще до прибытия маркизы и ее спутницы пророчица сказала дочери ничему не удивляться.

– Дитя мое, – сказала Вуазен, – не следует бояться обряда, свидетельницей которого ты будешь. Напротив, ты должна благодарить меня, что я пожелала посвятить тебя в наши тайны… Вскоре ты поймешь, каким тайным могуществом обладает твоя мать. И этим могуществом, секрет которого я открою тебе, когда придет момент, ты в свою очередь будешь обладать. Имей ко мне доверие!

И все-таки молодая девушка сильно волновалась от странных приготовлений в этой зале, куда до тех пор ей запрещали входить.

Меж тем Катерина Вуазен проводила маркизу Монтеспан и госпожу Дэзэльё во вторую комнату, маленькую и пустую, которая освещалась двумя факелами и была обтянута материей.

Дэзэльё принялась раздевать свою госпожу, которая не оказывала сопротивления ни словом, ни возмущением стыдливости, и только лихорадочная дрожь сотрясала ее.

Катерина увещевала Атенаису:

– Мужайтесь, сударыня!.. Разве вы не перенесли уже подобного испытания? Ради вашего счастья мы служим эту мессу торжественнее, чем другие, потому что эта – последняя, согласно тайному обряду… Астарот, Асмодей и другие князья ада благосклонно примут вашу красоту и поведут вас к славе. Имейте мужество, сударыня!

– Я смогу, – ответила маркиза.

Госпожа Дэзэльё вышла и чрез минуту вернулась.

– Приготовления окончились, – сказала она Катерине.

Тогда госпожа Вуазен, чтобы придать больше блеска церемонии, надела богатую одежду, которая приводила в такой восторг ее клиентов. Когда она накинула свою царскую мантию из пурпурового бархата, то шепнула на ухо маркизе:

– Поторопитесь, сударыня. Настал благоприятный час для ночных чародейств.

Подобно какой-нибудь античной жрице Афродиты, обнаженная Атенаиса де Мортемар появилась во всем блеске своей лучезарной красоты, только с черной маской на лице.

Рыжевато-золотистые волосы тяжелыми прядями падали до лодыжек, освещая эту чудесную живую статую.

Лебединая шея возвышалась, как тоненькая колонна между двумя ослепительной белизны плечами. Грудь, нисколько не обвисшая несмотря на неоднократное материнство, гордо вздымалась.

Патер, аббат Гибур, который еще недавно лежал на полу, пребывая в экстазе, теперь стоял на ступеньках перед алтарем.

Катерина Вуазен довела Атенаису до места, где должен был совершиться обряд. Гордая Мортемар, пожертвовав всем ради своего честолюбия, легла перед патером, «свесив ноги по обеим сторонам алтаря и положив голову на черную бархатную подушку с серебряной бахромой». Ее прекрасное тело сияло среди мрачных украшений святилища и бледного отблеска факелов и треножников.

Аббат Гибур положил на грудь маркизы распятие из слоновой кости, а на животе разложил широкий пергамент, который прикрыл католическим антиминсом[40] из тонкого льняного полотна.

На нем он поместил золотую чашу. Внимательная Маргарита, стоя в глубине залы, не могла оторвать глаз от этого зрелища. Затем послышались странные духовные гимны, в которых появлялись ужасные воззвания и переходили в литанию[41] страшной мольбы к демону.

Зазвенел звонкий колокольчик. Пение смолкло. Началась позорная пародия.

Преклонив колено, прорицательница исполняла службу причетника.

– In nomine Astaroth et Asmodei et Beelzebuth. Introibo ad altare omnipotentis principis spirituum[42], – произнес патер.

– Qui laetificat juventutem et cupiditates nostras[43], – ответил причетник.

– Quia tu es, Lucifer omnipotens, emitte lucem tuam et afflige inimicos[44], – продолжал патер.

Это был шепот среди волнующей торжественности траурного зала.

Тем временем Лезаж приблизился к трещащему очагу и полностью открыл его. Пламя взметнулось вверх, искры засверкали, как ослепляющий сноп карбункулов и рубинов. Длинная полоса света осветила живой алтарь, обрисовывая с неподражаемой ясностью линии этого дивно прекрасного тела. И патер, как призрак, сделал вид, что совершает главный акт тайной мессы, склонился, поцеловал антиминс, затем поднялся и произнес тайные слова демонического обряда.

Между тем наступил момент освящения. Приподнялся занавес, и появилась женщина, держа на руках ребенка, которого она передала патеру.

Глазки ребенка расширились от страха, и хрупкое создание с минуту кричало и билось в руках патера. Но последний, не волнуясь, приподнял ребенка над чашей и медленно произнес:

– Астарот! Асмодей! Заклинаю вас принять жертву, которую я представляю вам в лице этого ребенка за то, что я у вас требую!

В этот момент Вуазен приблизилась и протянула патеру длинный нож. Одною рукою Гибур держал висевшего ребенка, а другою, охваченный неистовством, он так свирепо всадил в горло невинной жертвы убийственный нож, что даже не было слышно слабого стона.

Кровь хлынула из зияющей раны, заструилась в золотую чашу и упала пурпурными пятнами на тело Атенаисы.

Бледная от ужаса, она чувствовала, как по ее коже текла горячая кровь жизни. Маргарита вскрикнула; она не могла долее смотреть на ужасающую церемонию и потеряла сознание.

Меж тем бессердечный патер смотрел, как стекала кровь. Когда чаша была полна, он вручил хрупкую жертву сожжения госпоже Вуазен, которая отнесла ее к очагу и бросила в него.

Тогда Гибур, лицо которого как бы преобразилось, схватил чашу и произнес таинственные слова освящения:

– Hic est enim calix sanguinis mei…[45]

Обмакнув свои пальцы в золотой чаше, он окропил алтарь кровью ребенка. Затем произнес:

– Initium sancti Evangelii secundum Ioannem…[46]

Затем он продолжал читать духовную книгу, переставляя порядок слов текста, как это предписывалось демоническим ритуалом. Когда он дошел до слов «et verbum caro factum est»[47], то сказал:

– Et caro verbum factum est[48].

Катерина ответила:

– Gloria vobis Beelzebuth et Astaroth[49].

Взяв пергамент, положенный под антиминсом, Гибур громко прочитал:

– Я… – при этом патер тихо произнес «Франсуаза-Атенаиса де-Мортемар, маркиза Монтеспан», – прошу дружбы короля, дофина и ее продолжения… Чтобы королева была бесплодна… Чтобы король покинул свое ложе и стол ради меня и моих родных!.. Чтобы мои слуги и домашние были ему приятны… Любимая и уважаемая высшими сановниками, чтобы я могла быть призванной в совет короля и знать, что там происходит! Чтобы эта дружба, усилившаяся более, чем прежде, заставила короля покинуть и не смотреть более на Фонтанж, и чтобы, дав королеве развод, король женился на мне.

Маркиза не дрогнув выслушала преступные желания, изложенные патером от ее имени.

– Ite, missa est[50], – сказал Гибур после некоторого молчания.

– Luciferi gratias[51], – прибавила Катерина.

Месса окончилась.

Патер сошел со ступеней алтаря, и маркиза Монтеспан, страшно бледная, поднялась.

С помощью прорицательницы и госпожи Дэзэльё она стерла кровь, загрязнившую ее, наскоро оделась, вручила Катерине кошелек, наполненный золотом, и затем, обессиленная, вышла, опираясь на руку своей спутницы.

Лезаж и Романи ожидали ее пред павильоном.

В глубине сада маленькая, низкая дверь вела на улицу Луны. Там-то оба мужчины, каждый с факелом в руке, проводили их до ворот Сен-Дени, где стояла карета маркизы.

Только что пробила полночь. В большом кабинете, обитом утрехтским бархатом, среди строгого порядка, сидел Ларейни, облокотившись на стол, и при свете свечей внимательно читал доклад Дегрэ, имеющий отношение к попытке отравить королеву. Но велико было разочарование начальника полиции: все эти доклады доказывали безрезультатность розысков.

Легкий стук в дверь прервал его работу.

Швейцар дома Ларейни, еще с заспанными глазами, вошел с докладом о Дегрэ.

Почти тотчас же в кабинет начальника полиции вошел мужчина, одетый в кафтан из грубой шерсти, вроде извозчичьего, и низко поклонился.

Ларейни не мог сдержать жеста удивления:

– Вы? В таком костюме, Дегрэ?

– Я самый, сударь, – сказал ловкий агент. – Простите, что я так явился, но торопился увидеть вас.

– Поздравляю вас, любезный Дегрэ… Вы дивно преобразились. Что нового? Говорите скорее!

– С целью следить за подъезжающими к дому на улице Борегар и согласно вашему распоряжению, я с утра сегодня бродил в этом наряде по Вилль-Нёв, когда увидел вышедшего от Вуазен мужчину, за которым поспешил проследить. Меня заинтересовали его несколько странные манеры. Он прошел на улицу Пуассоньер и продолжал свой путь чрез улицу Монторгейль, по-видимому, направляясь на рыночную площадь. Я быстро двинулся в обход так, чтобы найти его в этом месте, а также чтобы не возбудить в нем подозрений.

– Затем? – спросил Ларейни, заинтересованный этим сообщением.

Тогда агент рассказал о встрече Романи с приятелем и о том, как вошел через некоторое время после них в трактир «Золотой компас». Поведал и о том, как с помощью хитрости подслушал разговор этих людей.

– Таким образом, – прибавил он, – мне удалось собрать достаточно сведений, чтобы подтвердить мое убеждение и узнать, что одна личность из высшего общества замешана во все эти интриги.

– Без сомнения, придворная дама? – спросил Ларейни.

– Да, и согласно тому, что я понял, Вуазен должна принять эту даму сегодня вечером, в полночь…

– Сегодня в полночь! Но для чего? С какою целью?

– Не знаю, сударь, но я могу подтвердить, что эта дама явилась в назначенный час. Желая проверить точность справок, добытых хитростью, я отправился около часа тому назад на улицу Борегар, спрятался в тени дверной арки и ожидал.

– И что же вы видели?

– Едва прошло четверть часа моего дежурства, как в конце улицы, вблизи насыпи, я услышал, как остановилась карета, и вскоре заметил двух женщин под масками, направлявшихся торопливым шагом к подозрительному дому. Одна из них несколько раз постучалась, и дверь тотчас же открылась. Я не ошибся.

– Но, любезный Дегрэ, принося вам все мои поздравления за ваше старание, я не вижу причины к обвинению госпожи Вуазен и особ, которых она приняла сегодня вечером.

– Позвольте вам, сударь, заявить, что у госпожи Вуазен происходят в данный момент очень любопытные вещи… Лезаж и Романи, которым я подавал вино, говорили об этом довольно долго, чтобы пояснить мне род занятий, каким предается колдунья. Впрочем, уже давно мы следим за нею, и ее сношения с Босс и Вигурё, которые в настоящее время содержатся в Венсенском замке, укрепили мое убеждение. Верьте мне, сударь, настал час отправиться на улицу Борегар.

Ларейни задумался. Чрез минуту он спросил:

– Но знаете ли вы эту знатную даму?

Дегрэ колебался. Затем он сказал твердым голосом:

– Я ее совсем не знаю, а маска, которую она носит, мешает мне различить ее черты. Однако из того, что я схватил в разговоре Романи и Лезажа, все заставляет предполагать, что эта дама может быть маркизой Монтеспан.

Ларейни подскочил.

– Как маркиза Монтеспан?

– Ну да, именно это имя и произнес Лезаж.

– Что же, по вашему мнению, маркиза Монтеспан делала у Вуазен?

– Разве Вуазен не принимает самых важных придворных дам? Вы это знаете, сударь.

– К чему же вы ведете, наконец? – нетерпеливо спросил Ларейни.

– К тому, что я опасаюсь попасть на след гнусного заговора. Пытались отравить королеву. Однако королева не может иметь политических врагов, так как ее политическое влияние ничтожно. Я не вижу, какой иностранный двор и какой внутренний заговор могут получить выгоду от ее исчезновения с лица земли. Только личный интерес мог направить преступную руку… И я совсем не удивился бы, если бы близко стоящая к его величеству важная дама…

– Это невозможно… Такое предположение слишком смело…

– Оно позволительно, сударь, ибо вам небезызвестна дружба Вуазен с подозрительными людьми, узниками Бастилии, которых вы сами допрашивали… Не был ли «главным подстрекателем» прорицательницы один из самых скомпрометированных, кавалер Банен, которого маркиза Монтеспан хорошо знает? Затем, довольно частые путешествия Вуазен за последнее время в Сен-Жермен доказывают вероятность моего предположения…

– И вы заключаете, что маркиза?..

– Если я явился беспокоить вас в ваш дом в такой поздний час, то, значит, теперь у меня есть сильные подозрения…

– Я знаю вашу ловкость и ваш такт, Дегрэ. Уже давно вы мне предоставили доказательства этого. Но, поистине, на этот раз я опасаюсь, не слишком ли вы положились на ваши силы.

– Нет, я не ошибаюсь и умоляю вас, сударь, дать мне приказ немедленно действовать.

Начальник полиции задумался, может ли он действительно не поддаться твердым уверениям своего агента. Такое выражение искреннего убеждения, уверенность в себе и сила доводов были причиной его согласия.

– Ну, будь по-вашему, Дегрэ, – сказал он после довольно долгого молчания, – действуйте… но осторожно. И в особенности избегайте ареста знатных личностей. Нам достаточно знать их имена. Что касается Вуазен и ее сообщников, если они есть, то не колеблитесь. Вот приказ об аресте с пробелами для имен и указ о задержании. Вы отправите ваших узников в Венсен. Пройдите прямо в Шатле и потребуйте, какое вам надо, количество полицейских стражей… Ступайте!

– Ваши распоряжения, сударь, будут преданно исполнены.

Протекло немного времени с тех пор, как маркиза покинула дом прорицательницы.

Гибур и его экономка Лашанфрен, погасив восковые свечи и убрав с алтаря все принадлежности, присоединились к госпоже Вуазен и ее дочери, совершенно оправившейся от короткого обморока и ожидавшей их в зале нижнего этажа для полночной трапезы.

Они заняли места за роскошно убранным столом, как вдруг услышали смутный шепот голосов на улице. Последовали удары дверного молотка в дубовую дверь. Собравшиеся с удивлением переглянулись, а затем очень сильно побледнели.

Раздалось требование:

– Именем короля, откройте!

В зале сделалось неописанное волнение.

– Проклятие, – воскликнул обезумевший Гибур, – нам изменили! Мы не можем терять ни минуты!

Извне удвоились удары.

– Вы правы, но дверь крепка, – отвечала госпожа Вуазен, сохранившая хладнокровие. – Следуйте скорее за мною.

И, открыв дверь, которая вела в сад, она бросилась к павильону.

Гибур взял под руку Маргариту, упавшую в отчаянии и с рыданием на стул. Он потащил молодую девушку и, сопутствуемый Лашанфрен, в свою очередь, исчез во мраке аллей.

Дверь на улицу долго держалась, но наконец она поддалась после сильных толчков. Полицейские, во главе которых находился Дегрэ, вторглись в нижний зал. Почти все размахивали зажженными факелами.

– Обыскать дом сверху донизу! – распорядился Дегрэ, который теперь исполнял роль не тайного агента, а лица, действующего открыто и официально, то есть помощника прево.

Полицейские рассеялись по жилищу и по смежным пристройкам. Дегрэ с несколькими из них направился в сад и, пройдя его вдоль, достиг павильона, где произошла трагическая церемония.

На столе лежала опрокинутая чаша; кровь по каплям стекала на пол.

Дегрэ при свете дымящихся факелов кропотливо осматривал зал и, отряхивая драпировки, заметил у подножия алтаря что-то вроде пергамента, который он тотчас же схватил.

Окончив свои расследования, помощник прево думал покинуть павильон, когда один из сыщиков, осматривавший комнату, где раздевалась маркиза Монтеспан, вручил ему браслет, украшенный миниатюрой.

Дегрэ сумел скрыть чувство удовлетворения при виде этой находки.

– Теперь следует продолжить наши поиски и тщательно осмотреть главный корпус жилища.

Едва маленькая ватага ступила за порог павильона, как Дегрэ внезапно остановился.

– Что это такое? – спросил он. – Вы ничего не слышали?..

Полицейские насторожили уши. Стоны раздавались, по-видимому, из середины сада. Они направились в ту сторону.

На повороте одной аллеи, тянувшейся вдоль изгороди из кустарника, Дегрэ запнулся за нечто большое и черное.

Он наклонился и при слабом освещении факелов смог различить человеческое тело, распростертое на земле. Помощник прево тщетно пробовал допросить незнакомца. Одни стоны раздавались в ответ.

– Приблизьте факелы, – сказал тогда Дегрэ.

Один из полицейских приблизил свой факел. Помощник прево воскликнул от удивления.

– Как дворянин?! Раненый?! Придворный принца Орлеанского?! Как же он оказался в таком жалком положении?

После страшного удара Романи кавалер Люссак действительно оставался в беспамятстве.

Дегрэ вспомнил определенные приказания начальника полиции и, указав полицейским на дворянина, заметил:

– Необходимо, чтобы вы сохранили самое строгое молчание обо всем, чему будете свидетелями, и в особенности об открытиях, какие мы сделаем. Скорее карету, и пусть положат туда раненого.

– Куда его отвезти? – спросил один из полицейских.

– В Бастилию! – ответил Дегрэ, вручая агентам приказ об аресте, а сам присоединился к полицейским, вторгшимся в помещение, выходившее на улицу.

– Ну что? – спросил помощник прево, когда сыщики наконец собрались в нижнем зале.

– Мы не встретили ни одной живой души, кроме служанки, по имени Марго. Мы ее захватили в постели в маленькой комнатке последнего этажа. Прижатая к стене вопросами, она отвечала, будто не знает, что делалось ночью в доме.

– Оставим ее на мгновение, – сказал Дегрэ. – мы ее допросим позже. Поистине колдунья со своими помощниками должна иметь сношения с чертом, чтобы таким образом ускользнуть от нас. Однако мы приняли все меры предосторожности, окружив ее дом.

Было семь часов утра.

Полицейские хотели покинуть дом на улице Борегар, когда один из сыщиков прибежал к Дегрэ.

Он приблизился к своему начальнику и сказал:

– Я только что видел Вуазен…

– Что вы говорите? – сказал с удивлением помощник прево.

– Вы поручили мне, – продолжал сыщик, – внимательно исследовать всю местность Вилль-Нёв, соседствующую с церковью Добрых Вестей. Мне пришла мысль войти в эту часовню. Колокола звонили к утренней мессе… Мало-помалу набожные католики заняли места в церкви… Перед алтарем я заметил группу, которая, набожно преклонив колени, казалось, сосредоточилась в каком-то набожном созерцании… Началось пение входной молитвы. Присутствующие, по обыкновению, встали. Только люди, привлекшие мое внимание, оставались коленопреклоненными и склонившими головы. Заинтересованный, я подошел к ним… Каково же было мое удивление, когда я узнал Катерину Дезэ, которую я видел уже несколько раз во время моего обхода в квартале!

– Вот славное дельце! – воскликнул Дегрэ. – Теперь бегите предупредить королевского комиссара, Камюзе, и попросите его немедленно помочь мне произвести арест.

Полицейский пустился бежать на улицу Гро-Шенэ, расположенную по соседству, и через короткое время возвратился с королевским комиссаром, который, согласно обстоятельствам, был в сопровождении сержантов с жезлами: Буко, Жиру и Луазо. Не стараясь отгадывать, как Вуазен могла сбежать и попасть в церковь Богоматери Добрых Вестей, Дегрэ в присутствии комиссара велел охранять церковные выходы так, чтобы пресечь всякое отступление.

Один вопрос, однако, его еще смущал.

Нечего было думать произвести арест в святилище; скандал был бы слишком велик.

Служба как раз окончилась. Выход состоялся маленькими группами. Госпожа Вуазен, отделившись от Маргариты, аббата Гибура и девицы Лашанфрен, смешалась с толпой богомольцев, чтобы незаметно пройти.

Но вдруг прорицательница побледнела. Она узнала помощника прево. Несмотря на свою энергию и дерзость, она испугалась.

Призвав всю свою волю и с виду спокойная, она спускалась по ступеням паперти.

Камюзе заступил прорицательнице путь и, положив руку ей на плечо, сказал:

– Именем короля, вы арестованы!

Госпожа Вуазен вздрогнула и инстинктивно, в надежде на ниспосланную Провидением помощь, бросила взгляд вокруг. Лашанфрен, Гибур и Маргарита быстрыми шагами удалялись и исчезли на повороте улицы.

– Вы ошибаетесь, сударь, – пролепетала Вуазен.

Дегрэ, приблизившись к ней, произнес:

– Нисколько, сударыня. У меня есть указ о вашем аресте и распоряжение проводить вас в Малый Шатле[52], а оттуда в Венсен.

Среди заинтересованной толпы, которая начала прибывать, он заставил прорицательницу сесть в экипаж и занял место возле нее.

Некоторое время спустя, королевский комиссар опечатывал дом на улице Борегар и встретил там мужа Катерины, который в это утро пришел к жене. Узнав об этом аресте, Антуан Монвуазен почувствовал такой страх, что упал, пораженный апоплексическим ударом.

Как только окончилась святотатственная церемония, маркиза Монтеспан поспешно возвратилась в Кланьи с госпожою Дэзэльё.

Обезумев и обессилев после стольких волнений, она просила, чтобы ее оставили одну.

Вытянувшись на своей постели и отдавшись мрачному предчувствию, она долго старалась заснуть. Наконец она начала засыпать, когда около полудня, несмотря на строгий приказ, госпожа Дэзэльё вошла в комнату.

Маркиза быстро вскочила.

– Как, опять вы? – воскликнула она, узнав госпожу Дэзэльё… – Ах! Ради Бога, дайте мне отдохнуть…

– Увы, сударыня, – ответила Дэзэльё, – не время отдыхать. Случилось нечто важное, о чем я посчитала долгом вас предупредить.

– Важное событие? Что вы хотите сказать? – спросила озабоченно маркиза.

– Вот что я узнала, сударыня: Катерина Вуазен арестована сегодня утром агентами Ларейни в ту минуту, когда она выходила из церкви Богоматери Добрых Вестей.

Услышав эти слова, маркиза спрашивала себя, не является ли все происходящее страшным сном, который скоро закончится.

– Госпожу Вуазен арестовали?.. Как узнали вы эту новость?

Из Парижа приехали курьеры, извещавшие об этом аресте, который уже служит в Версале предметом различных пересудов.

– Но тогда, – пролепетала маркиза Монтеспан, – мы пропали. Вуазен, ради своего спасения, будет говорить… Ее подвергнут пытке!.. Это ужасно, Дэзэльё!

Наперсница, как и ее госпожа, понимала важность подобного положения.

– Что делать? – сказала маркиза.

Наступила минута молчания. Госпожа Дэзэльё, казалось, глубоко размышляла.

– Сударыня, – сказала она наконец медленно, – по моему мнению, при этих обстоятельствах вам может быть полезен кое-кто из министров, к тому же связанный с вами отдаленным родством. Это – Кольбер. Повидайте его и откройте ему всю правду.

– Кольбер? Он – честный человек, он никогда не сумеет этого понять!..

– Конечно, сударыня, он честен, но он поймет…

– Однако я не могу ему признаться в моем позоре и соучастии в самом ужасном из святотатств! Не взывала ли я о помощи к сатане? Не сделалась ли сообщницей в убийстве ребенка? Не просила ли горячо агонии Фонтанж, королевы и дофина?.. Ах! Дззэльё, зачем я на свою беду послушалась вас?..

– У меня, сударыня, не было иной цели, как только преданно вам служить… Но на сей раз, я думаю, мой совет продиктован мне истинной мудростью… Господин Кольбер выслушает вас… Поверьте, он сжалится над вашим отчаянием и вашей красотой… Отправляйтесь, сударыня, ваш голос нежен. Он будет умолять, пробудит сожаление и очарует.

– Хорошо, я отправлюсь, – ответила маркиза после минутного размышления. – Оденьте меня!..

Дом главного дворцового управления, занятый Кольбером на правах министра королевского двора, находился недалеко от Кланьи, и маркиза Монтеспан скоро туда доехала.

В скромном и вместе с тем величественном кабинете раздалось шуршание юбок, а в воздухе разлился аромат духов. Министр встал. Его строгое лицо было изрыто морщинами из-за многих забот, а голова оставалась склоненной как будто от тяжести мыслей. Его маленькие карие глаза сверкали из-под густых ресниц, освещая честное, несколько похудевшее лицо. Это был именно тот, кого Гюи Патен называл «vir marmoreus»[53].

Атенаиса приблизилась, затем с жестом глубокого утомления бросилась в кресло, предложенное ей министром.

– Сударыня, чем я обязан чести видеть вас у меня?

Он стоял пред нею и с удивлением смотрел на нее.

– Я пришла, любезный Кольбер, доверить вам тайну, от которой зависит моя честь и, быть может, счастье нас обоих.

– Неужели хорошенькая женщина может скрывать такую ужасную тайну? – учтиво перебил министр.

Сначала Кольбер думал, что за очередным бурным скандалом с королем, которые фаворитка часто себе позволяла, на этот раз последует приказ об изгнании, и поспешил об этом узнать.

Маркиза Монтеспан ловко начала рассказывать об интригах и происках Лувуа, чересчур деятельного министра. Она напомнила также об утвердившемся союзе между последним и маркизой Ментенон, сделавшейся ее личным врагом.

– Все это я знаю, – отвечал Кольбер спокойно.

Он понял, видя приступ красноречия маркизы, всю важность признаний, которые сделает фаворитка. Теперь смущенная маркиза Монтеспан замолчала. Кольбер поспешил прийти на помощь и с сердечной вежливостью облегчил ее тягостную исповедь.

– Умоляю вас, сударыня, говорить с полным доверием. Что бы ни случилось, вы можете рассчитывать на мою преданность и дружбу.

– Увы! Кольбер, – сказала маркиза Монтеспан, ободренная этими приветливыми словами, – по ошибке я повредила важному делу… Вы простите мне, я согрешила, защищая его!

Крупные слезы показались на глазах маркизы, и она закрыла руками свое прекрасное опечаленное лицо.

Кольбер еще не объяснил себе этого отчаяния, но он поддался очарованию стольких прелестей.

– Разве ваш грех так велик, сударыня, если я с прискорбием вынужден видеть вас в слезах? Что должен я сделать, чтобы осушить ваши слезы?

Дрожащим от волнения голосом маркиза объяснила, насколько унизило ее предпочтение, отданное королем герцогине Фонтанж, в то время осыпанной ласками и милостями, и как от этого маркиза страдала. Нет, она никогда не утешится от недавней потери этой любви… Она говорила о пылкости своей страсти к Людовику с выражением глубоко влюбленной женщины. Она также сказала, какую жертву принесла для осуществления своей мечты – быть любимой королем до конца жизни. Она, по-видимому, ничего не утаила пред Кольбером, уже расположенным в ее пользу, а затем призналась, что обращалась к Вуазен ради последней попытки вновь завоевать короля, но постаралась умолчать о подробностях тайных сношений с Вуазен и об отвратительном святотатстве, на которое согласилась. Наконец маркиза передала своему знаменитому другу подробности о недавнем аресте ворожеи.

– Я была в таком отчаянии!.. Теперь одно слово, единственное слово этой женщины, и я безвозвратно погибла. Кажется, она колдунья и отравительница. Я не могла этого знать! Все это ужасно!

Рыдания душили фаворитку.

– Только вы, Кольбер, можете мне что-то посоветовать при таком печальном стечении обстоятельств. Вы знаете всю истину…

При имени Вуазен Кольбер сделал резкое движение удивления.

– Как? И вы тоже, сударыня, прибегали к помощи этой женщины?.. Какая неосторожность!..

– Я обезумела!..

– Но все ваши враги воспользуются этим, чтобы еще ожесточеннее напасть на вас и погубить вас. Вы в руках этой искательницы приключений. Увы, сударыня, вы заставили серьезно встревожиться самого преданного из ваших слуг!..

– Скажите «из моих друзей», Кольбер.

Министр поклонился.

– Да, из ваших друзей, сударыня. Благодарю вас, что вы поверили моей преданности вам… Я знаю свой долг и сделаю невозможное, чтобы избавить вас от жестокой тревоги, причиненной вашими слишком частыми посещениями ворожеи. Подумайте, как разгневается король, узнав, что для завоевания его сердца вы, маркиза Монтеспан, сделали прорицательницу поверенной ваших самых сокровенных тайн.

– О, благодарю, Кольбер! Как я вам обязана!..

Кольбер ее прервал:

– Вы были одни у Вуазен накануне ее ареста?

– Нет, меня сопровождала госпожа Дэзэльё.

– Отвечаете ли вы, что она будет молчать?

– Я отвечаю за нее.

– За вами не следили?

– Не думаю.

– Кроме госпожи Дэзэльё, никто не знал об этом поступке?

– Никто.

– Простите, – снова произнес Кольбер, – что я настаиваю, но этот вопрос очень важен, и для вашей пользы умоляю вас ничего не скрывать…

– Я ничего не скрываю, – ответила маркиза, не знавшая о присутствии кавалера Люссака на улице Борегар в то время как она входила к Катерине.

– Меня удивляет, – сказал Кольбер, – что арест Вуазен и произведенный в ее жилище обыск последовали вскоре после вашего посещения… Не изменили ли вам?.. Господин Ларейни принадлежит к сторонникам Лувуа, вашего злейшего врага… Быть может, оба они надеялись застать вас у колдуньи… Если бы они вас там нашли, вы навсегда погибли бы, в особенности в такой момент, когда кто-то посягал на жизнь королевы с помощью яда.

Маркиза вздрогнула.

– Как? Разве посягали на жизнь королевы?.. Это ужасно!

Атенаиса понурила голову.

Внезапно ей пришло на память обещание прорицательницы: «Счастливое событие докажет, что я думала о вас». Так это счастливое событие было омерзительным преступлением! Теперь она поняла всю чудовищность своих поступков и ужасные последствия своего легковерия. Хотели отравить королеву. Без сомнения, так действовали ради нее, маркизы Монтеспан.

Фаворитка увидела, что пред нею разверзлась пропасть. Подозрения множились. Она оставалась сраженною, безмолвною, и ее глаза с мольбою устремились на холодное лицо министра.

Кольбер угадал, что происходит в душе Атенаисы, поэтому он продолжал с присущей ему четкостью излагать свои опасения. Затем, как бы отвечая на тайные мысли маркизы, он сказал:

– Если бы только было возможно помешать Вуазен говорить!

– Но как?

– Полагая, что у Катерины Вуазен будет достаточно силы воли молчать на допросе, у нее, конечно, не хватит сил устоять против пытки. Ах, сударыня, какой стыд и скандал для вас и короля!

При одной только этой горькой мысли министр поник головою.

– Если бы только я могла с нею поговорить, – произнесла маркиза, – быть может, она согласилась бы отречься от своих показаний?

– Лучше вы могли бы поручить кому-нибудь другому эти хлопоты. Бесполезно ставить себя в еще более предосудительное положение.

– Кому-нибудь поручить эти хлопоты? Но кому же, Кольбер, открыть обстоятельства подобного дела?

– Тому, чей долг свято хранить доверенные ему тайны, то есть патеру.

– Патеру? Какой патер согласится принять подобное поручение? И как мне признаться перед ним?

– Исповеднику во всем можно признаться…

– Я не сомневаюсь в этом. Но надо предоставить этому исповеднику средства, чтобы он мог свободно явиться к Вуазен… Это посещение возбудит подозрения…

– Совсем нет, сударыня! Присутствие исповедника у заключенного совершенно естественно. Вы выберете патера, которого считаете более пригодным для исполнения этой услуги… Я выдам вам пропускной лист с пробелом для имени к господину Ферронэ, коменданту Венсенского замка, и вам останется только вписать имя этого патера.

– Я согласна, любезный Кольбер, – ответила маркиза. – Ваши добрые слова меня несколько обнадежили.

– Мужайтесь, сударыня! В час этих горьких испытаний рассчитывайте более, чем когда-либо, на мое рвение служить вам.

– Дай Бог, Кольбер, чтобы пришло то время, когда я буду в состоянии отблагодарить вас за вашу достойную удивления преданность.

Кольбер воскликнул:

– Напротив, я, сударыня, буду всегда вам обязан!

Маркиза протянула обе руки, к которым министр почтительно прикоснулся губами.

Маркиза Монтеспан откланялась.

Снова оставшись один в своем уединении трудолюбивого человека, Кольбер с минуту мечтал. Он не мог налюбоваться силой характера этой женщины, этой фаворитки, непреодолимо очаровательной, покорявшей людей и события.

Министр еще вдыхал раздражающее благоухание обольстительницы, и, направившись к большому окну, долго следил глазами за маркизой, удалявшейся в своем экипаже.

Это более не была просящая и сокрушенно-кающаяся грешница, явившаяся униженно признаваться в своих ошибках. Это была, как всегда, высокомерная Монтеспан, которую любил король.

Тотчас же после ночного посещения Дегрэ начальник полиции Ларейни поспешно послал гонца в Сен-Жермен и сообщил министру Лувуа со всеми подробностями о последних сведениях, принесенных сыщиком.

Министр, в отличие от Ларейни, не был склонен к долгим колебаниям. У него сразу явилась уверенность, что маркиза Монтеспан замешана в эти дела, а также убеждение, что следствие не замедлит дать этому доказательства.

Всегда владевший собою Лувуа оканчивал чтение очень подробного доклада Ларейни, когда его верный слуга, Лакло, доложил ему о главном начальнике полиции.

– Ну что? – живо спросил министр.

– Вуазен задержана сегодня утром. Я велел препроводить ее под надзором Ларейни сначала в Малый Шатле, а затем, после краткого допроса, в Венсенский замок.

Ларейни рассказал о происшествии и как благодаря прозорливости одного сыщика помощник прево, в присутствии комиссара Камюзе, мог захватить Катерину в тот момент, когда она выходила из церкви Добрых Вестей.

– Она была одна? – спросил министр.

– Нет, сударь. Когда ее заметил сыщик в церкви, то видел возле нее патера и двух скромно одетых женщин, которых он не знает. При выходе от обедни они исчезли в толпе богомольцев.

Лувуа принялся размышлять. Присутствие этих двух женщин, по-видимому, пробудило в нем любопытство.

После некоторого молчания Ларейни объяснил еще, как Дегрэ обнаружил в саду прорицательницы одного из придворных принца Орлеанского.

– Одного из придворных принца Орлеанского? – спросил удивленный Лувуа.

– Да, сударь. Он был, по-видимому, тяжело ранен, и состояние, в котором он находился, не позволяло Дегрэ заставить его говорить. Но, возвратясь в Париж, я отправлюсь в Бастилию и допрошу его сам.

– Хорошо, и вы дадите мне тотчас об этом допросе отчет… Но чтобы до нового распоряжения никто не знал имени этого придворного, кто бы он ни был… Нет ли еще чего-нибудь особенного?

Начальник полиции вручил Лувуа найденные Дегрэ браслет и пергамент.

Министр долго их рассматривал.

– Это открытие, – сказал он, узнав портрет, – в высшей степени важно, и теперь, я полагаю, нам надо быть осторожными…

– Однако… – хотел возразить начальник полиции.

– Да, сударь, – перебил его Лувуа. – повторяю, что в подобном случае надо действовать с большой осмотрительностью.

– Я того же мнения. Но что же тогда должен делать я?

– Вы как можно скорее составите доклад, в котором изложите все утренние события. Вы отправите его ко мне, а я передам его королю… Но воздержитесь называть по имени знатную даму, явившуюся вчера вечером к Вуазен, и выражать малейшее подозрение о ее участии в этом деле.

И так как начальник полиции казался удивленным этим ограничением, мало согласующимся с порывистым характером Лувуа, то последний сказал:

– Верьте мне, сударь, подобное обвинение не может исходить от нас. Мы держим в руках Вуазен и, надеюсь, не замедлим захватить двух ее помощников: Романи и Лезажа, тех самых, с которыми познакомился вчера ваш сыщик Дегрэ… Если есть еще сообщники, то мы узнаем их имена у самих Вуазен, Романи и Лезажа. Пытка развязывает и не такие языки.

Ларейни, как добросовестный и благоразумный полицейский чиновник, не мог не одобрить искусного и осторожного поведения министра.

– Итак, – продолжал Лувуа, – вы мне вручите ваш доклад завтра утром… До тех пор сообщайте мне обо всем, что произойдет нового. До завтра!

Начальник полиции откланялся.

– В Бастилию! – приказал он кучеру, садясь в экипаж.

Несмотря на отвращение, которое внушал в то время аббат Гибур маркизе Монтеспан, она решилась для исполнения поручения, предложенного Кольбером, остановить свой выбор именно на этом патере. Он мог, не вызывая подозрений, свободно посещать ворожею. Кроме того, с ним было безопасно признание, так пугавшее маркизу, потому что он стал свидетелем и в то же время участником истории, обнародование которой так ужасало Атенаису.

Таким образом в тот самый вечер, когда маркиза виделась с министром, госпожа Дэзэльё, по приказанию успокоенной маркизы, отправилась в Париж, на улицу Жан-Тизон.

Во время своего посещения она узнала все подробности задержания Вуазен. Маргарита, увлеченная по окончании обедни Гибуром и девицей Лашанфрен, скрылась у большой приятельницы матери, Трианон, жившей на улице Форез, в Марэ. Там Маргарита узнала о тяжком положении отца. Второпях она отправилась на улицу Борегар, чтобы окружить больного самыми преданными и внимательными заботами.

Что касается Лезажа и Романи, то их более не видели после той святотатственной ночи. Проводив маркизу до ее экипажа, они заметили сыщиков Ларейни, бродивших по окрестностям, и решили, что благоразумнее исчезнуть…

Аббат Гибур с первых же слов поспешил развеять опасения Дэзэльё.

– Маркизе нечего бояться… Зачем Катерине признаваться в своих сношениях с маркизой Монтеспан? Разве это не привлечет внимания судей к деяниям, которые слишком свежи, чтобы их можно было забыть?.. Господин Ларейни – очень ловкий человек, и он не преминет найти взаимосвязь, которая могла бы сделаться гибельной для нас, – между посещениями Вуазен маркизой и некоторыми поездками Катерины в Сен-Жермен. Впрочем, не надо вам этого напоминать, так как, благодаря поручительству пред вашими друзьями, мундшенками, Дюшенем и Жило, Романи мог вступить в королевскую буфетную.

– Но как связаны эти деяния и причина, которая помешала бы Катерине говорить?.. Сказать о своих отношениях к маркизе Монтеспан значит вызвать громадный скандал, а для Вуазен и Романи, напротив, слишком выгодно добиться молчания маркизы, чтобы взамен предать ее.

– Я считал вас более проницательной, Дэзэльё… Покушение, совершенное на жизнь королевы, это очень тяжкое преступление, и вам известно, какими ужасными пытками закон наказывает это преступление… Поверьте, что Катерина не станет произносить имя вашей госпожи.

Госпожа Дэзэльё начала понимать. Но Гибур, напоминая ей роль, которую она также играла, и вызывая в ее воображении пытки, наказывающие за все покушения на жизнь государей, заронил в ее душу страх. Не заточат ли ее так же, как Вуазен, в тюрьму?

– О! Только бы она молчала! – прошептала совсем бледная госпожа Дэзэльё. – Не лучше ли вам все-таки ее повидать и уговорить сохранить нашу тайну?..

– Катерина лучше, чем кто-либо, знает свои выгоды… Впрочем, она мне признавалась, что ни в одной из ее приходных книг не упоминается о суммах, полученных от маркизы Монтеспан, и, кроме нее и ее близких, никто не знает, что ваша госпожа обращалась к прорицательнице. Успокойтесь же!.. Однако я воспользуюсь пропускным листом, который вы мне принесли. Я увижу госпожу Вуазен завтра. Вполне рассчитывайте на меня и успокойте маркизу Монтеспан.

Дэзэльё явилась к своей госпоже с отчетом об этом свидании.

На другой день, в три часа дня, пред Венсенским замком остановилась карета, и аббат Гибур, представив пропускной лист, без труда добился свидания с узницей.

Катерина Вуазен со времени своего задержания и пересылки в Венсен сохранила все хладнокровие и силу воли. Впрочем, еще с давних пор она предполагала, что сыщики Ларейни могут случайно посетить ее, и заранее приготовила оправдания, которые представила бы, если бы кто-то пришел ее задержать.

«Слишком знатные лица прибегали к моим услугам, – думала она, – поэтому я найду могущественную поддержку даже в самом дворце короля». Она говорила себе, что лучшим покровительством для нее будет соучастие царедворцев и великосветских дам, которых одно ее слово может погубить, довести до Бастилии или изгнания. Князья, судьи, придворные герои недавней войны, посещавшие ее кабинет, окажутся вынуждены защищать Вуазен и пустить в ход все, чтобы ее спасти. Погибнув, она повлечет за собою их всех, и достаточно было одной этой мысли, чтобы придать Катерине самонадеянности. Вот почему благодаря доводам, которые она представила бы, прорицательница оставалась хладнокровной.

Но, как и предвидел Гибур, Вуазен не могла признаться в своих сношениях с маркизой Монтеспан и объявила ему об этом твердо. С целью осуществить честолюбивые мечты маркизы она пыталась отравить королеву, а этого обстоятельства было более чем достаточно, чтобы заставить Вуазен сохранять ужасную тайну.

Гибур обещал Катерине поддержку маркизы Монтеспан и уверил ее, что все будет пущено в ход для смягчения строгости ее заключения. Впрочем, присутствие аббата в Венсене не достаточное ли доказательство участия, которое в ней принимают? Этот поступок глубоко тронул Вуазен, и патер поспешил сообщить маркизе чрез госпожу Дззэльё о последствиях своего посещения.

Рассказ о свидании в Венсенском замке внес немного спокойствия в взволнованный ум Атенаисы. Но это спокойствие длилось недолго.

Со времени ее разговора с Кольбером маркиза Монтеспан не появлялась при дворе и замкнулась в своем прекрасном имении Кланьи.

Однажды, после полудня, она, предаваясь раздумьям у окна своей комнаты, увидела, как возле главного подъезда замка остановилась карета, по всем признакам похожая на экипаж Кольбера. Вскоре, опираясь на свою высокую палку с набалдашником, появился и сам министр.

Удивленная маркиза вышла к нему навстречу.

– О, поистине, любезный Кольбер, я смущена, что вы утруждаете себя… – сказала она министру, переступившему порог ее роскошного жилища.

Но Кольбер перебил ее:

– Сударыня, я должен поговорить с вами об очень важном предмете.

Атенаиса ввела его в маленький отдельный будуар, находившийся в самом конце длинной, дивно убранной галереи, вдали от комнат, где проходили слуги.

– Что это за столь важный предмет, мой друг? – спросила с беспокойством маркиза.

– Вы знаете, сударыня, насколько я вам предан, – начал министр. – Поэтому я решил сам явиться к вам, чтобы сообщить о происходящем. Несколько дней тому назад, когда вы пришли ко мне сообщить о ваших сношениях с Катериной Вуазен и об опасениях, которые вас терзают, вы уверяли меня, что за вами никто не следовал, и никто, кроме прорицательницы, не мог выдать тайны вашего посещения.

– Я снова это подтверждаю, Кольбер.

– Ну так знайте: в доме Вуазен несколько минут спустя после вашего отъезда был найден сыщиками Ларейни один придворный, кавалер Люссак.

– Придворный?.. Кавалер Люссак у Вуазен? Что это значит? – сказала изумленная маркиза.

– Так вы его знаете?

– Да, Кольбер, я его знаю. Это я, в знак благодарности, поместила его на службу к принцу Орлеанскому.

– Тогда знайте, – сказал министр, – что кавалера Люссака нашли в саду прорицательницы, лежащего почти без признаков жизни, раненного ударом шпаги или кинжала…

– Кавалер Люссак умер?! – воскликнула взволнованная Атенаиса.

– Нет, сударыня, он жив… – объявил Кольбер, не показывая удивления, которое вызвало в нем это восклицание. – Он жив, а теперь проживает в одной из комнат Бастилии, куда его перенесли.

– В Бастилии?!. Кавалер Люссак в Бастилии?!. Где вы это узнали?..

– Сегодня утром в совете. Господин Лувуа читал королю доклад начальника полиции, в котором, между прочим, сообщалось, что один из помощников Катерины, Лезаж, был вчера вечером задержан недалеко от Малого Шатле. Без сомнения, вы более не боитесь разоблачения Вуазен с тех пор, как устроили ее свидание с исповедником, и вы меня убедили, что вполне рассчитываете на молчание вашей Дэзэльё, но так ли будет с этим Лезажем?

Потрясенная открытием, касающимся Люссака, маркиза ничего не отвечала. Смутные образы, ужасные мысли теснились в ее уме. Столь неожиданное известие о раненом Оливье, найденном в саду прорицательницы, оставалось для нее скорбной загадкой.

Это было искрой, которая внезапно разожгла прежнюю страсть Атенаисы. Она вспомнила свою любовь счастливого времени. Затем представила себе Оливье недвижимым, в крови, с бледными губами, пламя которых она чувствовала столько раз. Это стало ее неотвязной мыслью.

С горечью маркиза упрекала свое честолюбие, которое на мгновение разъединило влюбленных. Лезаж! Что ей за дело, будет ли он теперь говорить? Что ей до скандала, опалы, позора? Атенаиса никогда не переставала любить Люссака, и теперь все ее мысли были о друге, о заключенном любовнике, который, может быть, в эту самую минуту умирал в глубине государственной тюрьмы. О, зачем необузданная жажда славы, почестей и богатства осквернила этот любовный союз, доведя до Бастилии одну сторону этого союза и до непоправимого падения другую?

Волнение маркизы Монтеспан и на этот раз не ускользнуло от Кольбера. Он угадал причину этого смертельного томления, и бесконечное сожаление овладело его сердцем.

– Поскольку его присутствие в саду и на улице Борегар, – сказал он, – загадка, то не лучше ли вам, сударыня, увидеть кавалера Люссака и все разузнать? В посещении придворного, содержащегося в королевской тюрьме, нет ничего необыкновенного… С моим письмом вам будет легко проникнуть в Бастилию. Если вы желаете, я напишу это письмо…

Как бы освободившись от долгого кошмара, Атенаиса с благодарностью протянула министру обе руки.

– О, благодарю, любезный Кольбер… Да, я его увижу. Я с ним поговорю…

Она успокоилась.

– Что касается Лезажа… – хотел продолжать Кольбер.

– Лезаж! Мне до него мало дела в данный момент, – перебила маркиза с равнодушным жестом, очень удивившим министра.

– Однако, сударыня, этот человек будет допрошен… Он может вас обвинить… Зачем ему вас защищать?

Маркиза поняла свою ошибку, выразившуюся в неосторожном высказывании, и быстро прибавила:

– Да. Что мне за дело? Если этот человек даст показания, то отрицаний со стороны Вуазен и с моей стороны будет достаточно, чтобы это обвинение сочли клеветой и наказали.

– Без сомнения, сударыня, но совершенно ли вы уверены, что ваше имя не будет произнесено Катериной Вуазен?

– Она дала слово патеру.

– Ее слово… Сдержит ли она его?

– В этом весь ее интерес.

– Какой?

– Позвольте не отвечать на ваш вопрос, любезный Кольбер… В данный момент это моя тайна. Вы дали мне средство договориться с этой прорицательницей, и я вам благодарна. Теперь я одна должна исправить ошибки, к которым привело меня любопытство, и я не имею права ставить вас в неловкое положение…

Кольбер поклонился.

– Сударыня, и все-таки повидайтесь с господином Люссаком. Завтра я вручу вам пропускное письмо к господину Бемо, коменданту Бастилии. Как вам известно, он – мой родственник и сделает все, чтобы вам угодить.

– Будьте уверены в моей живейшей благодарности, Кольбер. Благодаря вашей преданной дружбе я буду в состоянии лучше перенести жестокие испытания, через которые я теперь прохожу.

На этих словах министр поклонился маркизе и удалился, унося с собой тайну любви, до сих пор ревностно охраняемую.

В это время позади больших деревьев парка солнце клонилось к закату, и вдали под небом, покрасневшим от вечернего зарева, из туманной дымки проступали темные и мрачные громады холмов.

Со времени заключения госпожи Вуазен в тюрьму Дегрэ безустанно продолжал свои розыски. При каждом посещении улицы Борегар делались новые открытия. Лекарственные снадобья, яды, магические формулы, весьма любопытная переписка, найденная в кабинете, не оставляли никакого сомнения в преступных занятиях прорицательницы. К многочисленным уликам, тяготевшим над Вуазен, прибавилась еще одна мрачная находка. Один из сыщиков Дегрэ, заметив в глубине сада место, где земля казалась свежевскопанной, полюбопытствовал разрыть почву и с изумлением увидел хрупкие кости. Он продолжал свое дело и встретил бесчисленное количество детских черепов. Таким образом каждый день подтверждалась виновность колдуньи.

Кроме того, помощник прево нашел таинственную дверь, открывавшуюся в подземелье, соединявшее жилище Катерины с церковью Добрых Вестей, и тогда объяснилось, каким образом Вуазен и ее сообщники могли так быстро исчезнуть.

Начальник полиции Ларейни подготовил подробный доклад министру Лувуа относительно действий Дегрэ. Министр велел составить протоколы, которые он, по мере возможности, передавал его величеству. При чтении их зловещее предчувствие овладело королем. В его памяти всегда жило ужасное и громкое дело маркизы Бренвилье, а теперь, благодаря Вуазен, он опасался известий и чудовищных разоблачений, тень от которых на этот раз может лечь на ступени трона.

Другое открытие Дегрэ во время обысков у Катерины было громовым ударом, осветившим это темное дело.

В то время как Дегрэ делал перепись различных предметов, помещенных в шкафу, он по неосторожности нажал пружину потайного ящика, который неожиданно открылся. Со дна этого ящика Дегрэ достал книгу с записями. Это была ведомость, по которой Вуазен вела счет своих знатных доверителей. Напротив числа, перед именем, местожительством и званием Катерина упоминала, как в счете поставщиков, род оказанных услуг или исполненных поручений. Между страницами находились отдельные листы, содержащие свежевписанные местожительства людей, требовавших услуг колдуньи.

Когда начальник полиции принес Лувуа эти записи, министр не хотел верить своим глазам. Высокопоставленные лица, знатные дамы, молодые девушки, принадлежащие к лучшим семьям, патеры, друзья и недруги министра выступали тут под каким-нибудь названием оказанных услуг.

Число обязанных Катерине превосходило все пределы, которые можно было вообразить.

Но как ни читал и ни перечитывал министр этот длинный перечень, однако одного имени не хватало – маркизы Монтеспан. Нигде прорицательница не упомянула о своих сношениях с маркизой, и Лувуа смутился от этих напрасных поисков, поколебавших убеждение в ее виновности.

После некоторого раздумья он решился, ввиду неминуемой опасности, сам вручить королю список Катерины.

Людовик XIV, в свою очередь, был потрясен неоспоримым свидетельством стольких преступлений. Яд снова явился на сцену и еще раз навел ужас и смуту среди пышного двора. Затем король долго раздумывал… Наконец у него появилось объяснение странных смертей, как, например, государственного министра Гюга де Лиона, графа Суассона, канцлера Алигре, председателя Лэмуаньона, герцога Савойского и стольких других.

С горечью он видел патеров, замешанных в это гнусное дело: аббата Дюлонга (каноника собора Богоматери), Бушо (исповедника монахинь общины Ла-Соссэ), аббатов Дюсси, Бушэ, Лефрана, Лепрэ, Гибура, Даво, Турнэ, Ламперье, Коттона, Бригаллье (священника своей сестры), Дюлорана (викария Сен-Дё), Дюбускэ, Ребура, Сейссона, Лемэньяна, Дезэ, капуцинов Леженя и Жерара, францисканского монаха Мартинэ, Габриэля (брата Пикпюской обители), Мореля (варнавита) и других. Все они были уличены в самых ужасных преступлениях. Сама церковь служила сообщником отвратительных тайных обрядов. Призрак смерти являлся повсюду – даже те, кто должен быть образцом долга, охранителем нравов и устоев общественной нравственности – все предались постыдной мерзости. Судьи не были исключены из этой грязи, и Вуазен, по-видимому, набирала себе среди их жен лучших клиенток.

До ушей короля доходили извне слухи об отравителях. Он также узнал о существовании некоторых святотатственных и таинственных обрядов. Уже во время предшествующего царствования, в 1636 году, утверждали, что подобные злые женщины покупали детей по двадцать су за ребенка для тайных жертв, но это была лишь молва, легенда, на которую совсем не обращали внимания. Король вспомнил, что гораздо позже тотчас же после казни маркизы Бренвилье исповедники собора Богоматери, испуганные разоблачениями на исповедях, нисколько не опасаясь нарушить тайну исповеди, объявляли с кафедры, что большинство исповедавшихся в последнее время обвиняли себя в отравлении кого-нибудь.

С этой минуты король стал тревожиться. Затем произошел арест Банена, Каделяна и других, и король постановил наказывать беспощадно. Он жаловался на судей парламента, пред которыми предстала Бренвилье, за то, что ее щадили. Он не мог забыть, что знаменитая отравительница была дочерью судьи и что благодаря этому родству допрос не был произведен основательно. Поэтому, чтобы судить новых обвиняемых, он без колебаний отнял у парламента его безусловное право судить и создал исключительный суд, как это делали Филипп Красивый, Филипп Длинный и их преемники.

Этот верховный суд должен был заседать в арсенале и называться пламенной палатой[54], или палатой диктаторского правосудия.

Пламенная палата была основана при Франциске II для ведения еретических дел. Ее называли так потому, что обыкновенно дела разбирались в обтянутой черным сукном темной зале, освещенной зажженными восковыми свечами, горевшими в светильниках весь день.

Перед этим-то исключительным судом должны были предстать первые отравители: Банен, Башимон, Каделян, а также их сообщники.

Председатель парижского парламента, оскорбленный нарушением прав обыкновенных судов, указал королю на «удар, нанесенный парламенту, лишенному таким образом своей обычной жатвы, и выхвалял его незапятнанное правосудие, чтобы избавить его от этого стыда и оскорбления».

Но король на это не поддался, и «пламенная палата была сохранена».

Его величество избрал лучших членов государственного совета и рекетмейстеров.

Это были Луи де Тоннелье де Бретейль (прежний контролер финансов), Даниель Вуазен, Гаспар де Фьебе (человек очень умный и очень честолюбивый), Мишель Лепелетье (владелец Сусси), Огюст Робер де Померейль де Лабретешь (член совета финансов), господин Арчуж, а также рекетмейстер Бернар де Фортиа (прежний управитель в Оверне), Антуан Тюрго и наконец Андрэ Лефевр Ормессон (член большого совета и сын докладчика Фукэ). Главным прокурором комиссии был Робер. Докладчиками пламенной палаты, которым следовало действовать под председательством Бушера, были назначены Луи Базен (владелец Безона, академик) и Ларейни, а Саго (тайный советник Ларейни и бессменный секретарь Шатле) был назначен секретарем пламенной палаты.

Чтобы лучше выразить намерение его величества, Лувуа написал 9-го марта 1679 года канцлеру Телье, приказав предупредить Безона, чтобы он начал судебное следствие сразу же, а то некоторые из «них», то есть отравителей, умрут от отчаяния, и правосудие лишится разъяснения, которое можно было извлечь с помощью пытки.

Но арест Вуазен изменил положение вещей. Из-за книги со списком имен возникло самое страшное дело, которое когда-либо судил человеческий суд.

В такой момент монарх чувствовал, что ему угрожает опасность. Он получил доказательство, что его августейшая особа была целью преступных намерений. Он, укрывшийся в олимпийском спокойствии высокомерной славы, считал себя защищенным от гибельных ударов судьбы. Он, гордый «король-солнце», впервые задрожал от страха. Он, которого почитают, как Бога, задрожал, как простой смертный.

Теперь дело шло о спасении своей драгоценной жизни посредством быстрых и действительных мер.

Король дал приказ немедленно задержать всех, кто прибегал к помощи прорицательницы, и через несколько дней знатные дамы, вельможи, начальники армии и патеры, все без различия, были заключены в Бастилию и Венсен.

И хотя благодаря высокому титулу большинство было подсудно только соединенному присутствию парижского парламента, единственному судье герцогов и пэров, король решил, что все без исключения появятся перед особой комиссией пламенной палаты, чтобы подвергнуться суду там.

Таким образом женщины, занимавшиеся вытравливанием плода у беременных, и простые и титулованные отравительницы, святотатственные патеры, царедворцы и знатные лица – все очутились на общей позорной скамье.

Хоть рана Оливье и была тяжела, но она не подвергла его жизнь опасности. Шпага Романи скользнула вдоль бока и проникла почти на два пальца, но не коснулась никакого внутреннего органа. Чрез несколько дней лихорадка уменьшилась, и хирург уверил, что довольно, еще одной недели, и больной будет в состоянии подвергнуться допросу.

Комната, в которую заключили кавалера Люссака, была третьей в башне Бертодьер…

Там ему оказали помощь, и он пришел в себя после продолжительного обморока.

Прежде всего он с удивлением стал рассматривать эту комнату – обширный неправильный многоугольник, вышиною от пятнадцати до двадцати футов, с голыми стенами, со скудной обстановкой, и думал, что он – игрушка сновидения.

Его глаза блуждали по камину, переходя на железные решетки, на три мягких кресла, обитые толстой клеенкой, на стол, где находились подсвечник, вилка, ложка, жестяной кубок и огниво.

Затем события ночи вскоре пришли ему на ум, и острая боль в левом боку напомнила ему о действительности.

Он вспомнил о неравной борьбе с внезапно появившимся во тьме человеком…

Он также вспомнил, что его окружили люди с факелами, подняли в карету, и он слышал наскоро отданный приказ: «В Бастилию!» Тогда-то он потерял сознание, и вокруг него сгустилась темнота.

Несколько часов спустя он проснулся в глубине Бастилии.

Первое время в своем тяжелом одиночестве он был разбит и бездействен. Неотвязное воспоминание увеличивало уныние места и волновало его мысли: воспоминание о той роковой ночи, когда он увидел Атенаису входящей к Вуазен… Какая же тайная трагедия могла разыгрываться на улице Борегар?

И слезы выступили у него на глазах…

Кольбер написал к Бемо, как обещал маркизе, чтобы известить его о скором посещении знатной дамы. Предупрежденный комендант дал приказ, согласно обстоятельствам. И однажды, в полдень, в конце марта месяца, у передового караула со стороны улицы Сент-Антуан остановилась карета. Из нее вышла маркиза Монтеспан в черной бархатной маске и обратилась к караулу:

– Я хотела бы поговорить с господином Бемо.

Солдат сделал знак согласия. На его зов прибежал дежурный капитан, де Лануэ.

Увидев посетительницу, офицер рассыпался в приветствиях.

– Вот, это господину Бемо, – сказала маркиза, вручая господину де Лануэ письмо Кольбера, которое должно было служить разрешением для ее посещения.

– Сударыня, сделайте честь следовать за мной…

Перейдя подъемный мост, они прошли в большие ворота и очутились справа от них на маленьком дворе, в конце которого находилось помещение коменданта.

– Прошу вас войти, сударыня, и обождать несколько минут.

Капитан подвинул стул к маркизе и удалился.

Комната, в которую Лануэ провел маркизу Монтеспан, была круглым казематом, освещавшимся высоким стрельчатым окном.

Единственной обстановкой этой комнаты служили несколько лавок, скамеек на кривых ножках, стульев и стол.

Вошел Бемо де Мантлезэн. Это был гасконский дворянин, лет шестидесяти, прежний капитан стражи кардинала Мазарини. Он добился поста коменданта Бастилии, где, по обычаю, «необыкновенно разбогател». Верный слуга, которому все заключенные отдавали честь за его человеколюбивые чувства, он мало уживался с своею суровой обязанностью. Его предупредительность, редкую честность, приветливое обращение и полную молчаливость хвалили все. По причине этих качеств ему посчастливилось сделаться союзником Кольбера, выдав замуж свою дочь за графа Сомери, племянника министра.

Маркиза встала. Тень от маски оживляла блеск ее глаз.

Комендант приветствовал ее с полным уважением. Он не старался узнать имя этой высокопоставленной дамы и сказал просто:

– Я только что прочитал письмо господина Кольбера, сударыня. Чем я могу вам услужить?

– Господин Кольбер должен был предупредить вас сегодня утром о цели моего посещения. Я хотела бы видеть кавалера Люссака.

– Действительно, сударыня, господин Кольбер меня предупредил сегодня утром о вашем посещении, – ответил Бемо. – Я немедленно предоставлю в ваше распоряжение двух тюремщиков, которые проводят вас к этому заключенному.

С момента приезда в Бастилию маркиза чувствовала, что на сердце давит какое-то неприятное чувство и тоска. Печальное место, нервность ожидания, предосторожность, с которой совершались малейшие действия, оставляли в ней скорбное впечатление, которое не удавалось прогнать.

Комендант позвал двоих людей с суровыми лицами.

– Проводите даму в третью комнату Бертодьерской башни… Сударыня, не угодно ли вам следовать за тюремщиками, – сказал он почтительно.

Атенаиса переступила порог и пошла позади двух мужчин, фонари которых бросали дрожащий свет на черные и сырые своды. Капли воды, как слезы, падали иногда на дрожащие руки фаворитки.

Она вышла из дома коменданта на аллею длиною в пятнадцать сажен, которую окаймляло с одной стороны здание, служившее кухней. Миновав крепкую железную решетку вроде укрепления для караула, «которому было приказано не дозволять заключенным приближаться к ней на расстояние трех шагов», маркиза очутилась среди большого внутреннего двора в двести шагов длиной и семьдесят шириной. Там возвышались соединенные сплошной каменной стеной башни: так называемые Свободы, Базиньер, Графства, Сокровища, Часовни и, наконец, Бертодьер, куда стремилась маркиза.

Так печально направлялась Атенаиса к Люссаку.

Впервые, может быть, высокомерная маркиза стушевалась пред растроганной любовницей. Она думала о своих клятвах, которые забыла из-за своей гордости и честолюбия. Благодаря внутреннему чутью, свойственному влюбленным, Атенаиса угадывала, что Оливье находится там из-за нее. Тогда она стала колебаться… Но сказала себе, что должна его видеть, говорить с ним и помочь ему перенести страдания, хоть и запоздала с утешением.

Наконец тюремщики остановились.

Открылась дверь.

Это была тюрьма Оливье.

– Хорошо, благодарю вас… – сказала маркиза. – Оставьте меня.

Маркиза вложила золотую монету в руку тюремщиков, которые удалились.

Дверь закрылась с глухим шумом, скользнули засовы, и маркиза осталась одна пред кавалером Люссаком.

Оливье дремал. Он лежал на кровати, дерево которой было обтянуто брокателем[55] и которая состояла из соломенного тюфяка, набитой подушки и одеяла из зеленой саржи.

Ни скрип засова, ни шаги не разбудили Люссака.

Матовая бледность лица окаймлялась, как венцом, светлыми кудрями его волос.

Молча и удерживая дыхание, опершись руками на край ложа, Атенаиса склонилась над юношей.

Долго она оставалась так, затем легко прикоснулась губами к векам узника.

Оливье открыл глаза. Атенаиса скинула маску, и взволнованный и удивленный Люссак мог только пробормотать:

– Вы!.. Вы здесь!..

– Да, Оливье, это я… – сказала улыбаясь Атенаиса.

– Возможна ли еще такая неожиданная радость? – прошептал кавалер, печальные мысли которого при одном виде любовницы тотчас же рассеялись.

После многих душевных излияний и воспоминаний о счастливых месяцах маркиза Монтеспан рассказала о посещении Кольбера. Она сообщила о своем изумлении от известия о присутствии Люссака у Вуазен и о заключении раненого в Бастилию.

– Объясните, – сказала маркиза, – то, что для меня остается тайной…

В свою очередь Оливье рассказал все, что случилось, начиная с разговора, невольно услышанного у аббата Гибура, до опасного удара шпагой на улице Борегар.

– Затем, – продолжал кавалер, – я ничего не знаю более… Я думал услышать одно из ваших добрых слов, полюбоваться с минуту вашей красотой – и встретил почти смерть…

– Благородный друг, – вздохнула Атенаиса, ее глаза были полны слез.

Оливье сжал ей руку и медленно произнес:

– Благодарю. Вы меня еще любите!..

Долгое молчание последовало за этим восклицанием, полным нежности, но как бы ни было выразительно молчание Люссака, в полном смысле дворянина, который скорее отдал бы жизнь, чем позволил бы хоть малейшему подозрению бросить тень на его любовницу, все-таки маркиза Монтеспан испытала невыразимое облегчение при мысли, что Оливье не знает обо всех гнусных занятий прорицательницы. Как бы уронили ее, одну из Мортемар, в глазах кавалера Люссака чудовищные обряды! Ей казалось, что она не могла бы вынести тогда ясного взгляда своего друга. Итак, она оставалась безгрешной, великолепной, почти божественной! Ее страсть была спасена, а ее гордость удовлетворена. Он не знал о ее позоре.

Люссак из чувства такта совсем не хотел спрашивать маркизу Монтеспан о ее ночных свиданиях, которые, однако, его сильно занимали.

– Я с трудом верю, – сказал наконец Оливье, – сладкой действительности… Я так страстно желал вашего присутствия… Я не надеялся более, сударыня, узнать ни прелесть вашей улыбки, ни сладость ваших поцелуев…

Атенаиса поняла нежный упрек и поднесла пальцы Люссака к своим губам:

– Одинокая в своем изгнании в Кланьи, я скучала… Не видя вас, я больше думала о вас.

Затем она прибавила ласково, краснея:

– Сегодня я вас обожаю.

Наступившая ночь проникла сквозь узкое решетчатое окно, заполонила углы, мало-помалу поглощая громадную комнату и окутывая две обнявшиеся фигуры.

Порою в этом печальном мраке Атенаиса заглушала рыдания. Она думала, увы, о неопределенном будущем.

Опасаясь за близкое разлучение, в особенности для Люссака, дрожа от волнения, она сумела найти утешительные слова:

– Оливье, надейтесь на Бога. Счастливые дни придут. Вы снова будете возле меня и долго…

Люссак склонил свое бледное лицо, на котором отразилась невыразимая печаль:

– Бог меня наказывает, сударыня, потому что ваша любовь коснулась меня, и он, без сомнения, решил, что я испытал слишком много счастья.

– Вы ошибаетесь, мой друг, Бог справедлив и милосерден. Он признает всю несправедливость вашего заключения… И когда вы будете свободны, я сумею изгладить из вашего сердца любые воспоминания об этом ужасном пребывании в тюрьме.

– Ваше присутствие уже заставило меня забыть горести. Навещайте меня иногда, и я опять буду верить в счастье.

В ночной темноте тюрьмы прозвучал звук последнего поцелуя.

Снаружи, возле запертой на засов двери, раздалось постукивание шагов, свидетельствовавшее о нетерпении тюремных стражей.

Тогда Атенаиса с внезапной и мучительной решимостью порывисто вырвалась из объятий Оливье, отыскивая ощупью свою маску, укрепила ее, а затем постучалась в дубовую дверь, почти тотчас открывшуюся.

И с глазами, еще мокрыми от слез, но внутренне успокоенная, она удалилась под сводами темного лабиринта.

7-го апреля 1679 года в Сен-Жермене, где в эту эпоху еще находился королевский двор, Людовик XIV подписал указ, который давал королевской пламенной палате полное право судить обвиняемых по делу об отравах.

Монарх предлагал «четко вести правосудие, не различая знатных лиц и пола», а Ларейни прибавил: «Его величество нам это сказал в ясных и красноречивых выражениях».

Ежедневно следовали заключения в тюрьму. Уже около ста пятидесяти узников, среди которых Романи, задержанный три месяца спустя после Лезажа у аббата Лапьера, ожидали в Венсенской тюрьме или в Бастилии своего появления пред судьями. Судопроизводство, которое вели судьи, состояло в допросе обвиняемых сначала отдельно по поручению, данному одним следователем другому, а затем в их очной ставке, или, согласно юридическому выражению, «в поверке».

Вместо того чтобы, по обыкновению, взять опытных экспертов, уполномоченных при судах Шатле или Туррнель, наследственная должность которых образовывала особое ведомство, пламенная палата обеспечила себе содействие сведущих людей, тщательно выбранных ею. Это были врачи Фрегьер, Дюгэ и хирурги Симон и Жоффруа. Первым было доверено исследовать снадобья и яды, найденные у обвиняемых, а вторым поручено производить вскрытие тел жертв.

Катерина Вуазен, допрошенная Ларейни первой, прежде всего начала упорно запираться, говоря, что «занятия, которым она предавалась, вообще нисколько не преступны, и что она просто стремилась развивать науку, которую ей послал Бог». Она напомнила, что когда-то обвиненная монахами ордена Сен-Винцент-де-Поль в нечестивой и святотатственной торговле, она дала отчет главным викариям епископства, а также и многим докторам Сорбонны, к которым была отослана, и которым также объяснила свое искусство. Никто из них ничего не нашел для возражения, и с их одобрения она продолжала свои занятия. Ей было досадно причинить кому-нибудь зло за зло, сделанное ей, и она не знала, за что ее лишили свободы, обвиняя в преступлении. Напротив, разве она не давала своим посетителям совет справлять девятидневные молитвы или служить обедни в честь святого Антония Падуанского и святого Николая Толентинскаго, чтобы найти себе успокоение сердца? Не советовала ли она женщинам, жаловавшимся на своих мужей, и мужьям, сетующим на своих жен, отправляться каждый четверг на Монмартр, в часовню, посвященную святой Урсуле, где видели еженедельно более пятидесяти женщин, приносящих рубашки, которые патер за небольшую лепту позволял прикладывать к лику святой? Не в этом ли преступление?

Впрочем, она могла с полным правом удивляться, что сделалась предметом подобного обвинения, если знатные женщины и высокопоставленные лица делали ей честь, обращаясь к ней за советом. Одно это не должно ли служить ей защитой от подозрений?

Она даже назвала имена: госпожа Ну, господин Пради, жена президента Леферона. Итак, разве последняя не признавалась ей, что покупала брильянтовый порошок и давала его съесть мужу, чтобы уморить его? Эта дама еще признавалась ей, что послала кого-то в Италию, чтобы привезти ей отравленных духов и перчаток. Именно вследствие этого признания госпожа Леферон, подозревая Катерину в разглашении своей тайны, назначила встречу в монастыре сестер милосердия на Королевской площади и там угрожала заколоть «болтунью» кинжалом. Но Вуазен сумела доказать, что ничего не разглашала, и тогда госпожа Леферон предложила ей тридцать испанских пистолей, убедительно прося достать порошок, чтобы навсегда избавиться от мужа. Катерина от этого отказалась.

Также маршал Люксембург, герцогиня Бульонская, жена маршала Вивонна, княгиня Тангри, графиня Суассон, маркиза Алльюи, госпожа Дрё и много других одинаково часто посещали ее, и она всегда довольствовалась составлением для них гороскопов, согласно науке хиромантии и физиогномики, которым она выучилась с девятилетнего возраста. И никогда ничего другого не делала, кроме этого, как в доме на улице Борегар, так и у моста Мари, когда жила со своим мужем, Монвуазеном.

Катерина, без сомнения, думала, что, заявив о преступных замыслах некоторых благородных доверителей, она зародит беспокойство и смятение в умах судей.

Но Ларейни, не волнуясь, продолжал допрашивать отдельно некоторых из главных венсенских узников, игравших роль в этом зловещем деле.

Последние, чувствуя, что им угрожает опасность, без колебаний обвинили прорицательницу, выдавая все ее преступления, а также имена лиц, прибегавших к ее помощи.

Эти допросы привели к самым поразительным открытиям, и, несмотря на сделанные королем указания при основании пламенной палаты ничего не разглашать вне ее о том, что там происходит, виновные уже стали известны, и скандал достиг крайних пределов.

Высокопоставленные дамы, имена которых были произнесены, бежали за границу, но и в чужих землях с трудом нашли приют. Графиня Суассон – Олимпия Манчини – бежала в Нидерланды, что заставило госпожу Севиньи сказать: «Нет ничего дурного в том, чтобы вывести свою невинность или преступность на чистый воздух», и судьи должны были ее судить в отсутствие обвиняемой. Впрочем, она была оправдана. Но в Намюре и Льеже не хотели верить в ее невиновность. Тщетно она с госпожою Алльюи, которая ее сопровождала, и госпожою Полиньяк, присоединившейся к ним, искала гостеприимства за границей. Им отвечали у каждой двери, куда они стучали: «Мы не хотим видеть здесь этих отравительниц». Наконец, в Брюсселе согласились их принять, но им пришлось вынести от народа самые худшие оскорбления.

Однажды утром, когда графиня вошла в церковь Святой Гудулы, народ принес черных кошек, связанных вместе, и когда дамы вышли из церкви, то должны были пройти мимо этих бедных животных, мяуканье и завыванье которых заставило людей со всей площади сбежаться на звуки. До ушей графини дошли самые оскорбительные размышления.

– Берегитесь, – говорили вокруг, – это черти и колдуны, которых она имела привычку посещать во время шабаша. Смотрите, они следуют за нею… Берегитесь колдуньи и ее демонов!

Сестра Олимпии Манчини, красавица герцогиня Бульонская, которая, без сомнения, имела более спокойную совесть, осталась в Париже и появилась перед палатой. «Она вошла, как маленькая королева, – говорит госпожа Севиньи. – Она села на приготовленный для нее стул и, вместо того чтобы отвечать на первый вопрос, просила записать, что она хочет сказать». По ее словам, она «явилась лишь из почтения к приказу короля, а не палаты, которой она совсем не признает, не желая нарушать герцогских привилегий». Когда же решили узнать, известна ли ей Вуазен и зачем герцогиня хотела отделаться от своего мужа, то она ответила:

– Я? Отделаться от него? Вам следует его спросить, убежден ли он в этом, если довел меня под руку до этой двери.

И это была правда.

– Но зачем же вы посещали эту Вуазен так часто? – спросили герцогиню.

– Потому что я хотела видеть провидиц и предсказательниц, которых она обещала мне показать. Это общество заслуживало, чтобы предпринять все возможные шаги…

– Но разве вы не видели у Вуазен черта, поскольку ходили туда его искать? – спросил Ларейни.

– Нет, сударь, – ответила она очень дерзким тоном, – но я вижу его здесь и сейчас, переодетым судьею, очень некрасивым и скверным…

Ларейни закусил губы.

Наконец герцогиня была объявлена невиновной, и палата разрешила ей уйти… Но, прежде чем удалиться, эта дама иронически прибавила:

– Что же, господа, это все, что вы хотели у меня узнать?

– Да, сударыня.

Герцогиня встала, и в тот момент, когда выходила, воскликнула:

– Поистине, я никогда не думала, что умные люди могут спрашивать столько глупостей!

Герцогиня Бульонская не замедлила пожалеть о столь неосторожных словах. В скором времени после ее явки в суд герцогине сообщили, что по распоряжению короля ее высылают в Нерак, столицу герцогства Альбре, принадлежавшего тогда ее мужу. Все заставляет предполагать, что она должна была скоро утешиться от этой немилости, если вспомнить о восхитительных стихах, посвященных ей Лафонтеном:

Что касается до графини Суассон, то она покинула Нидерланды, присоединилась к герцогине Бульонской в Нераке и оттуда поехала в Испанию, где впоследствии, в 1689 году, почти внезапная смерть молодой королевы заставила еще раз, не без видимой причины, обвинять ее в отравлении.

Но если Мария-Анна Манчини могла оправдаться пред судьями пламенной палаты, то иначе было с большинством других женщин различных положений, которые знали, для чего Катерина предназначала порошки, запертые в ее кабинете, и причины, которые заставляли прорицательницу так часто топить зловещий очаг на улице Борегар.

Уже 6-го мая 1679 года пламенная палата произнесла первый приговор против трех отравительниц: Босс, Вигурё и Ферри. Босс изобличили в составлении многих сортов яда и, совместно с Вигурё, – в раздаче ядов различным женщинам для отравления мужей и других лиц, а также в подстрекательстве совершать эти отравления и в пользовании с этой целью молитв и других благочестивых церковных обычаев. Ферри была изобличена в том, что многократно просила и получала у Босс яд и отравила им своего мужа.

Приговор определил, что эти три женщины «должны быть отвезены в позорной колеснице на Гревскую площадь, где они заживо сожжены, после того как прежде подвергнутся обыкновенной и необыкновенной пытке».

Другие приговоры, не менее ужасные, вскоре ожидались за этими.

Ларейни, не знавший о визите маркизы Монтеспан в Бастилию, в свою очередь явился к кавалеру Люссаку допрашивать.

При виде начальника полиции у Оливье сначала появился проблеск надежды.

– По какому случаю, сударь, вы оказали мне честь своим посещением? Пришли ли вы сообщить, наконец, причины, из-за которых меня держат в тюрьме его величества?

– Кавалер, – ответил Ларейни, – эти причины зависят от короля… Мы должны повиноваться…

– Я как никто, сударь, уважаю волю государя. Однако, разве не естественно, что я удивляюсь моему заключению?

– Сегодня, сударь, мой долг призвал меня к вам для того, чтобы допросить вас, а не для того, чтобы вас наставлять, – сурово ответил начальник полиции.

– Меня допрашивать? – спросил Люссак. – Разве меня обвиняют?

– Я этого не говорю, – сказал более мягким тоном Ларейни, тронутый молодостью и несчастным положением Оливье. – Мне поручено просто спросить вас, каковы были ваши отношения к Катерине Вуазен, и что вы знаете об ее личной жизни, и почему вы очутились в ее саду в ночь с 11-го на 12-е марта?

На все эти вопросы, поставленные ясно, Люссак повторил твердым голосом рассказ о своем приключении на дороге в Сен-Жермен, когда спас маркизу Монтеспан, остановив ее карету, а там пострадал. Он рассказал также, какими заботами окружила его прорицательница после несчастия, жертвой которого он сделался.

– Все, что я знаю об этой женщине, – заявил он, – заключается в том, что она оказала мне самую бескорыстную помощь… После моего выздоровления я видел Катерину Вуазен два-три раза в ее доме на Сен-Жерменских полях, но я никогда не имел случая посетить ее в Виль-Нёв.

– Однако, кавалер, – перебил его Ларейни, – вас нашли раненым без сознания в саду улицы Борегар, откуда Дегрэ, главный агент, велел перевезти вас сюда, в Бастилию.

– Все это для меня тайна, сударь…

– Вы не знаете, при каких обстоятельствах вы получили столь опасную рану?..

– Эти обстоятельства довольно странные, сударь. Я знаю наверняка, что на меня напал неизвестный, но события следовали с такой быстротой, что было трудно что-нибудь определить с точностью. Однако вот что я помню…

Здесь Люссак остановился.

Он предчувствовал, что в этот момент начальник полиции пытался вырвать у него тайну.

– В ту ночь, около одиннадцати часов, я проходил по улице Борегар, – продолжал Оливье. – Вдруг во мраке показался какой-то человек, черты лица которого я не мог различить, и без всякой видимой причины бросился на меня, прежде чем я мог предпринять что-либо для своей защиты, настолько велико было мое удивление. Человек вытащил свою шпагу, блеск которой я увидел в темноте при свете луны, и я упал опасно раненный. Мои воспоминания останавливаются на этом…

– Это ночное нападение мне кажется маловероятным… Затем вы должны признать, – заметил Ларейни, – что ваше присутствие в Вилль-Нёв в столь поздний час могло бы по справедливости удивить…

– Почему же, сударь? Я шел из Сен-Лорана, где провел вечер, в Пале-Рояль. Разве я мог взять другой путь?

Начальник полиции пристально взглянул на Люссака и сказал:

– Нет, сударь, не могли, если дело касается того, чтобы догнать знатную даму, отправившуюся в ту ночь к Вуазен…

– Знатную даму?.. К Вуазен? Ваши слова для меня загадка, сударь.

– В тот момент, как вы хотели проникнуть к прорицательнице, вслед за маркизой Монтеспан, вас видел один из моих сыщиков, которому я вполне доверяю…

Оливье вздрогнул.

– За маркизой Монтеспан!

– Да, кавалер, за маркизой Монтеспан.

– Это невероятное предположение! То есть я имел свидание у Вуазен с маркизой Монтеспан?

– Однако вы знаете маркизу.

– Да, ведь однажды я познакомился с ней на Сен-Жерменской дороге при обстоятельствах, известных вам. Затем я ее видел у госпожи Вуазен, куда, как я уже вам сказал, меня отнесли. Но с тех пор я даже никогда не имел чести говорить с ней… Неужели вы ожидаете, что эта высокопоставленная и могущественная дама снизойдет до мелкого дворянина вроде меня? Подумали ли вы об этом, сударь?

Это была первая ложь кавалера Люссака.

Тщетно и долго настаивал на своей версии начальник полиции, но Оливье продолжал решительно отпираться.

И Ларейни, который все-таки не поверил кажущейся чистосердечности узника, должен был удалиться.

…На следующий день после этого допроса Людовик XIV ожидал в Сен-Жермене, как это было каждый вечер, курьера с известиями из пламенной палаты.

На больших часах замка пробило десять часов, а курьер, должно быть, запаздывал, и терявший терпение монарх спрашивал себя с беспокойством, какие важные события могли так продлить заседание. Его размышления были прерваны приходом лакея Бонтана, доложившего о приезде Ларейни.

Лувуа, еще страдавший от падения с лошади, случившегося за год пред тем, в это время покинул двор, чтобы отправиться на Барежские воды, поэтому король принимал полицейские доклады лично от Ларейни.

Итак, король приказал привести Ларейни.

– Государь, – сказал последний после глубокого поклона, – простите меня, что я явился к вашему величеству в такой час. Но в пламенной палате произошли сегодня такие события, что я считал своим долгом увидеть вас тотчас же…

– Я могу только поздравить вас с усердием, сударь. Какие же это события?

– Они сильно огорчат ваше величество, – сказал Ларейни печально.

Людовик XIV встревожился. С тех пор, как пламенная палата начала свою работу, появлялись все более и более скандальные разоблачения, и монарх предугадывал, что будущее сулит множество неприятных сюрпризов и стыда.

Ларейни колебался.

– Говорите, – сказал с нетерпением король.

– Государь, – снова сказал начальник полиции, – королевская пламенная палата допрашивала одного из сообщников Вуазен, по имени Леваж, задержанного несколько дней спустя после ворожеи. Вот краткое изложение объяснений этого недостойного человека. Увы, там встречается имя, которое вам дорого по многим причинам. Лезаж в начале допроса признался, что Вуазен, с которой он был в постоянных сношениях, часто ездила в Сен-Жермен или Кланьи к маркизе Монтеспан. И там она передавала маркизе то через госпожу Дэзэдьё, то через служанку по имени Като порошок, содержащий шпанскую мушку. Во время некоторых поездок вашего величества на границу госпожа Дэзэльё имела, по-видимому, почти ежедневные свидания с Вуазен. Даже строились козни, чтобы ввести к маркизе Монтеспан одну женщину, по имени Лемэр, уличенную в кощунственных и нечестивых преступлениях и в настоящее время содержащуюся в Венсенской тюрьме. Босс, Вигурё, Бержере, Пти, Филибер – все эти обычные сообщницы Вуазен одинаково этим занимались. Лезаж прибавил еще, что Вуазен только и ожидала возвращения вашего величества, чтобы выехать из Франции, и уехала бы за границу, где стала бы богато жить, так как должна получить от некой личности сумму в сто тысяч ливров взамен важной услуги. Эту личность Лезаж отказался назвать, несмотря на то что его много раз заставляли сказать имя. Однако благодаря слишком ясным намекам для проницательных судей, по многим подробностям и многим ценным сведениям, к которым он настойчиво возвращается, мы тотчас же поняли, что Лезаж хотел указать на маркизу Монтеспан.

Король встал. Силясь казаться спокойным, он довольно уверенным тоном ответил:

– Сударь, это все? Конечно, эти сведения могли бы иметь важность, если бы мы не привыкли к ежедневным и самым подлым наветам со стороны преступников.

– Государь, эти преступники, кажется, обвиняют маркизу Монтеспан…

Король резко перебил начальника полиции.

– Я не вижу ничего, что могло бы подтвердить подозрения против маркизы Монтеспан… Единственное, что можно заключить из показаний Лезажа, так это то, что госпожа Дэзэльё, по-видимому, имела преступные сношения с Вуазен и ее помощниками… Впрочем, россказни какого-то несчастного недостаточны для установления виновности той дамы, которую обвиняют.

Последовало молчание.

– Боже меня сохрани, государь, иметь мнение, отличное от вашего. И все-таки, я считал своим долгом сообщить вам об открытии Дегрэ, сделанном во время обыска у Вуазен.

Король не ответил.

Охваченный мрачным предчувствием, он ходил взад и вперед по своему кабинету, понурив голову. Мысль, что оскорбительное подозрение может коснуться матери его детей, той женщины, которую он нежно любил, страшно терзала ему душу. Он тщетно пробовал отогнать от себя эту мучительную, неотвязную мысль. Показания Лезажа не давали королю покоя, и он уже боялся узнать, что Дегрэ мог найти у Вуазен.

Людовик XIV поднял голову и остановился пред начальником полиции:

– Я далек от намерения порицать вас, сударь. Я только думаю, что полезнее умерить старание, которое может вас завести слишком далеко. И я считаю неосновательными ваши подозрения, строящиеся на показаниях, которые, я думаю, полагаю… В саду Вуазен, не правда ли, был найден дворянин?

– Да, государь, кавалер Люссак. Тот, что в прошлом году спас жизнь маркизе Монтеспан…

– Да, помню. Так вы допрашивали этого узника? Объяснил он вам свое присутствие у прорицательницы и обстоятельства, при которых был ранен?

– Кавалер Люссак, которого я допрашивал вчера утром, утверждает, что, когда он шел в тот вечер из Сен-Лорана, возвращаясь в Пале-Рояль, на него напал без вызова и ранил своей шпагой человек, скрывавшийся во мраке улицы Борегар. Но кавалер Люссак не ведает, почему очутился в саду прорицательницы.

– Как вы оцениваете эти объяснения?

– Государь, полагаю, что кавалер Люссак не говорит всей правды. Впрочем, вот как было дело. Давно, как это известно вашему величеству, мы наблюдаем за Вуазен. Я поручил это наблюдение главному агенту. За несколько часов до задержания Вуазен наш агент Дегрэ, стороживший на улице Борегар, заметил двух женщин под масками, направлявшихся к жилищу колдуньи. Они вошли туда после того, как тихо постучали в дверь. Тотчас же после них к двери ворожеи подошел мужчина, который был не кто иной, как кавалер Люссак, и в свою очередь постучал в дверь. Не ожидая долее, Дегрэ отправился ко мне в дом с отчетом о том, что видел.

– Похоже на правду, но я еще не вполне убежден. Разве мы не знаем, сударь, по признаниям, сделанным обвиняемыми в пламенной палате, что Вуазен имела привычку принимать во всякое время дня и ночи лиц различных положений, которые желали посоветоваться с ней или присутствовать при ее преступных магических ритуалах?

– Действительно, государь. Но утром того же дня, накануне происшествия с Люссаком, наш агент Дегрэ, благодаря переодеванию, смог приблизиться к двум сообщникам ворожеи, Лезажу и Романи, и подслушать их разговор. Таким образом он узнал, что знатная дама должна явиться в тот вечер к Вуазен.

– Слышал ли ваш сыщик, как произносили имя этой дамы?

– Среди неясных слов и шума в кабачке Дегрэ считает возможным утверждать, что он слышал произнесенное Лезажем имя маркизы Монтеспан.

– Так особа, которая должна была отправиться к Вуазен, это маркиза Монтеспан? Таково ваше мнение?

– Я этого не утверждаю, государь. Я просто следую зову совести, предоставляя все сведения, которые могут пролить свет на это гнусное дело. За мое стремление ничего не скрывать я прошу ваше величество меня простить.

– В том, что вы мне донесли, сударь, повторяю вам, нет никакого определенного признака преступлений маркизы Монтеспан. Ваш агент Дегрэ видел двух женщин под масками, стучавшихся в двери ворожеи… Разве можно сказать, что одна из них была маркиза Монтеспан? Ничто не подтверждает подобного предположения!

Тогда Ларейни решился сказать:

– Государь, вот что сегодня утром вручил мне Дегрэ.

И он протянул монарху браслет.

– Эта драгоценная вещица, – прибавил он, – была найдена в той самой комнате, где происходили самые ужасные святотатства.

При виде драгоценной миниатюры своего сына, маленького герцога Мэнскаго, украшенной брильянтами, король сильно побледнел. Он узнал свой подарок маркизе Монтеспан.

Ларейни вынул из кармана свернутый пергамент.

– Государь, это было поднято тем же Дегрэ в той же комнате.

Людовик, дрожа, взял пергамент, запачканный несколькими каплями крови, и развернул его. Он прочитал ужасную формулу, произносимую во время святотатственной службы патером, и не мог удержать жеста отвращения. Свет истины сразу озарил его разум. Несмотря на все желание сомневаться в виновности маркизы, очевидность подобных доказательств удручала.

Начальник полиции почтительно молчал.

Наконец король сказал Ларейни:

– Благодарю вас, сударь, за ваше усердие служить мне… В данный момент прошу вас держать в большой тайне то, что вы мне сообщили… Я приму вас чрез два дня после высочайшего утреннего приема и дам вам распоряжения… До тех пор, надеюсь, мое личное расследование осветит для меня это дело… Вы можете удалиться…

Ларейни поклонился и вышел.

Со времени посещения Бастилии любовь маркизы Монтеспан к кавалеру Люссаку еще более усилилась. Теперь Атенаисе были безразличны опасности, которые могли угрожать ей самой. Все мысли устремились к Оливье.

Однажды утром, когда Атенаиса меланхолично размышляла об узнике, гонец принес ей от короля приказ немедленно явиться в Сен-Жермен.

Мучимая беспокойством и желая скорее узнать, в чем дело, маркиза поспешно явилась в замок и немедленно была проведена в кабинет, где ее ожидал король.

– Ваше величество приказали мне приехать, – сказала она после глубокого поклона, – и я поспешила повиноваться вам.

Людовик учтиво ответил на ее поклон и указал маркизе на кресло.

– Я признателен за вашу поспешность… То, что я вам должен сказать, очень важно.

Холодное обращение короля беспокоило Атенаису.

Король, забывая свою обычную осторожность или, может быть, опасаясь дать слабину, пошел прямо к цели.

– Вам небезызвестно, сударыня, о задержании Вуазен, прорицательницы с улицы Борегар.

Атенаиса чувствовала, что сейчас упадет в обморок.

– Да, государь, – пробормотала она, – но…

Король перебил ее:

– Но вы не знаете, что вас обвиняют в нечестивых, святотатственных делах, совершенных вместе с этой женщиной. Самые громкие имена моего государства, увы, уже замешаны в этом гнусном деле, и Бог не захотел избавить меня от еще большего горя – горя увидеть в списке преступников ваше имя.

Маркиза от такого грубого обвинения сделалась высокомерной.

– Государь, на подобную клевету можно отвечать только холодным презрением. Но так как недостойные люди осмелились внести мое имя в список преступников, и так как ваше величество от этого взволновались, я не могу оставаться равнодушной и холодной. Я не собираюсь оправдываться перед вами: слишком чудовищным мне кажется подобное подозрение, поэтому я предоставляю вам самому защитить мою честь.

Она встала и приблизилась к монарху, который был тронут ее столь искренним и уверенным видом.

Во взгляде Атенаисы читалась буря чувств.

– Однако, – возразил король более мягким голосом, – вы не можете отрицать ваших отношений с Вуазен.

– Конечно, государь, я знала эту женщину, она ухаживала за кавалером Люссаком. Она это делала с таким знанием и преданностью, что я, как полагается в таких случаях, выразила ей мою признательность, когда отправилась лично благодарить несколько дней спустя. Но наши отношения на этом прекратились, я никогда ее более не видела.

Маркиза брала смелостью.

– Я хотел бы иметь возможность верить вам, сударыня. К несчастию, недавние события и слишком убедительные улики подорвали доверие, которое я к вам питал… Узнаете ли вы эту драгоценную вещицу?

И король протянул маркизе Монтеспан браслет, принесенный накануне начальником полиции.

Ничто не дрогнуло в лице Атенаисы, она ответила:

– Да, государь, этот браслет принадлежит мне.

– Ну так, сударыня, – сказал монарх, – этот браслет был поднят сыщиком Ларейни на улице Борегар, у Вуазен.

– У Катерины Вуазен?! – воскликнула маркиза Монтеспан. – Это невозможно, государь… Да, несколько дней назад я заметила исчезновение этой драгоценной вещи и не могла утешиться от ее потери, так как браслет подарили мне вы, государь. Портрет нашего сына, который вы приказали поместить в браслет, делает эту вещь для меня вдвойне значимой… Я везде искала ее, но тщетно. Я более не сомневаюсь, что стала жертвой гнусной кражи… Но этот браслет украли у меня в Кланьи, и я не могу объяснить, почему его нашли у колдуньи, которую вы приказали задержать.

– Однако это легко объяснить, сударыня, – сказал король, тронутый воспоминаниями, вызванными маркизой. – Этот браслет вы сами забыли у госпожи Вуазен.

– Я, государь?! – воскликнула маркиза. – Эта драгоценность исчезла меньше месяца назад, а я более года не видела этой женщины.

Король испытывал жестокие сомнения. После долгого молчания он сказал:

– Не желаете ли вы прочитать это?

И он вручил Атенаисе свернутый пергамент.

Смущенная маркиза узнала сатанинскую формулу, произнесенную над нею в зловещей обстановке черной мессы. Фаворитка поняла, что, если на этот раз ей изменит присутствие духа, она пропала.

Тогда под влиянием сверхчеловеческой воли, с энергией утопающего, хватающегося за соломинку, она громко прочитала:

«Я прошу дружбы короля, дофина и ее продолжения… Чтобы королева была бесплодна… Чтобы король покинул свое ложе и стол для меня и моих родных… Чтобы мои слуги и домашние были ему приятны. Любимая и уважаемая высшими сановниками, чтобы я могла быть призвана в совет короля и знать, что там происходит. Чтобы эта дружба, усилившаяся более, чем прежде, заставила короля покинуть и не смотреть более на Фонтанж, и чтобы, дав королеве развод, король женился на мне!»

Атенаиса подняла голову и взглянула прямо в лицо своему коронованному любовнику, который слушал, пораженный, когда с губ любовницы сходила святотатственная мольба.

– Сударыня, – прошептал Людовик колеблясь. Хладнокровие фаворитки его смущало. – Теперь вы вспомнили? Этот пергамент был найден у Вуазен возле браслета… Понимаете вы?..

Маркиза возмутилась.

– Да, государь, я понимаю… Я понимаю, что вы, мой повелитель, обвиняете меня! У меня украли браслет, и его подобрали у прорицательницы… Возле этого браслета было это гнусное и глупое воззвание, в котором даже не смели написать моего имени, – и вы заключили, что я об этом молила… Да, государь, я также понимаю, что я – жертва ужасного заговора. Я понимаю, что меня хотели заманить в ужасную западню, в самую подлую из ловушек.

Монарх не нашел ни одного слова, чтобы остановить этот притворный гнев.

– О государь! – продолжала маркиза, глаза которой внезапно наполнились слезами. – Как ваше величество могли считать меня виновной?.. Пусть осведомятся, пусть допросят Вуазен, ее сообщников, всех, кто может помочь правосудию и направить его на путь истины… Но, ради Бога, не дайте покрыть позором женщину, которую вы любили, мать ваших детей! Ах, государь, надо же было обречь меня на это унижение! Скорее предайте меня пламенной палате.

– Нет, сударыня, нет, я не дам вас допрашивать господам комиссарам… Я сам, если это надо, буду единственным вашим судьей… Богу угодно, чтобы следствие, которое я веду в данный момент, рассеяло все мои опасения. Это – мое самое горячее желание. Сегодня вы можете отправиться в ваш замок Кланьи и ожидать новых распоряжений.

С полным доброжелательством Людовик взял под руку маркизу Монтеспан и довел до двери.

Все еще дрожа, Атенаиса вышла, не произнеся ни слова.

А несколько минут спустя начальник полиции Ларейни, вызванный Людовиком XIV, вошел в королевский кабинет.

– Скоро ли должен предстать пред пламенной палатой кавалер Люссак? – спросил король.

– Я ожидаю вашего приказания, государь.

– Допрашивали ли вы его снова?

– Да, государь, но, как и в первый раз, он настаивал на своей невиновности. Его ответы во всех отношениях совпадали с теми, какие он дал пред тем. Я приступлю, если вам угодно, немедленно к новому допросу и затем приведу этого узника к господам комиссарам.

– Бесполезно, – поспешил ответить король. – Пусть никто не знает о его задержании. Прикажите отложить также допрос Лезажа и Романи. И позаботьтесь, чтобы их держали в самом строгом уединении. Отдайте распоряжение согласно обстоятельствам господину Ферронэ. Что касается госпожи Дезэльё, то пусть ее тотчас же задержат и отправят в Венсенскую тюрьму. Ступайте, сударь.

Прежде чем король приказал Ларейни задержать Дэзэльё, Лувуа уже велел призвать эту даму в свой кабинет. Там министр долго и с большой осторожностью осыпал ее вопросами, надеясь таким образом первым добиться какого-нибудь важного разоблачения относительно маркизы Монтеспан. Но наперсница маркизы ни в чем не призналась. Она лишь ответила министру, что очень легко доказать ее невиновность, устроив очную ставку с заключенными в Венсенской тюрьме. Тогда было бы видно, признают они ее или нет.

Однако Дэзэльё, охваченная страхом после этого допроса и уже не чувствующая себя в безопасности у своей госпожи из-за ежедневных более определенных обвинений, переселилась в Париж на улицу Регар к своему любовнику Леруа, который, также попавшийся, должен был отказаться от должности. Дом воспитателя пажей был слишком известным, чтобы представить надежное убежище. Леруа и Дэзэльё по совету маркизы Монтеспан перебрались на улицу Вернейль, поселившись там под вымышленными именами.

Однако осторожной Дэзэльё не удалось надолго избавиться от деятельных розысков сыщиков Ларейни. Два месяца спустя после ее переезда полицейский чиновник с четырьмя стражниками схватил ее и препроводил в Венсенскую тюрьму.

В тот же вечер начальник полиции приступил к допросу Дэзэльё, но все усилия, предпринимаемые, чтобы добиться признаний, которые подтвердили бы показания Лезажа, оказались тщетны. Она настойчиво отпиралась. Тогда, повинуясь приказу Лувуа, Ларейни в комнате начальника стражи, Валикура, устроил Дэзэльё очную ставку с главными обвиняемыми, которые все узнали эту даму, исключая одну из ее подруг, госпожу Вилледьё, вовремя предупрежденную.

Теперь дело шло о задержании аббата Гибура, которого до сих пор не тревожили.

Начальник полиции, ввиду обвинений, тяготевших над святотатственным патером, решился издать приказ о его аресте. Но Гибур покинул улицу Тизон и отправился просить убежища у патера в Исси. Тотчас же Ларейни послал сыщиков в эту деревню, находящуюся в окрестностях Парижа. Аббат опять сменил приход. Наконец, согласно новым указаниям, в августе того же 1679 года на заре два полицейских чиновника, возглавляемые неутомимым Дегрэ, вышли из коляски пред домом духовенства в Ванве и, на этот раз более удачливые, могли арестовать патера и отвезти его в Венсен.

Как только Ларейни был уведомлен об этой поимке, он явился к узнику для допроса. Несмотря на все хитрости, мольбы и даже угрозы начальника полиции, Гибур, как и его сообщница Дэзэльё, хранил упорное молчание.

Главные актеры этого зловещего действа были допрошены со всей тщательностью. Ларейни в данном случае показал большую работоспособность и самую полную преданность делу. Но из-за такого рвения он нажил толпу врагов, которые оскорбляли его при встрече и грозили смертью. Чтобы защитить начальника полиции от них, а их число с каждым днем увеличивалось, король приставил к Ларейни охрану. С тех пор начальник полиции не отправлялся в Венсен иначе, как под защитой конных стражников.

Однако, несмотря на столь важные разоблачения Лезажа, никакая новая улика не подтверждала страшного обвинения, предъявляемого маркизе Монтеспан. Впрочем, другим узникам дали понять, какую цену назначат за их молчание, и они единодушно отрицали свои сношения с маркизой.

По окончании этого длинного судопроизводства и после многих колебаний со стороны короля Катерина Вуазен наконец предстала перед пламенной палатой. Первоначальные запирательства этой хитрой женщины не могли устоять против очевидности ее преступлений, и Вуазен стала говорить. Теперь, когда она поняла, что погибла, то назвала всех, кто при многочисленных обстоятельствах прибегал к ее знаниям в изготовлении ядов и вытравлении плода. Она думала, что таким образом поставит в неприятное положение высокопоставленных лиц и заставит призадуматься судей. Последние, как надеялась она, не осмелятся взять на себя ответственность за приговор, которым была бы пригвождена к позорному столбу истории вся аристократия Франции.

Но, оговаривая всех, Катерина держала свое обещание: щадила лишь одну маркизу Монтеспан.

Участники следственной комиссии после тяжелых допросов не проявляли снисхождения к колдунам. Невзирая на анонимные угрозы, которые ежедневно поступали, а также на попытки вмешательства знатных лиц, и даже на вмешательство некоторых судейских жен, они объявили, что Вуазен «должна быть обвинена и изобличена в преступных отравлениях, вытравлениях плода, в обольщениях, в нечестии и в осквернении святыни».

И 19-го февраля 1680 года пламенная палата постановила, что Катерина Дезэ, жена Антуана Монвуазена, должна быть сожжена заживо на Гревской площади, после того, как подвергнется «обыкновенной и необыкновенной пытке» под «испанским сапогом» и после того как всенародно принесет повинную. Более того, главный прокурор Робер, желая выполнить свой долг до конца, а также чтобы внушить ужас отравителям, потребовал, чтобы «прорицательнице прокололи язык и отрубили кисть руки». Но палата отвергла эту жестокость, на этот раз повинуясь приказу свыше.

Однако те же судьи без колебаний постановили отрезать кисть руки Ферри и Филибер, менее виноватым отравительницам, чем колдунья с улицы Борегар. Поистине великой преступнице покровительствовали тайные силы на всем пути, начиная с залы пытки и до костра.

Как только секретарь Саго прочитал Катерине Вуазен ужасный приговор, ее препроводили в Венсенскую тюрьму.

Конечно, находясь в заключении уже около года, Катерина часто смотрела в лицо смерти, но, думая о маркизе Монтеспан, говорила себе, что мучения последнего часа будут смягчены.

Что сделано, то сделано, надо заплатить свой долг правосудию!

Пред мысленным взором Катерины предстала вся ее жизнь. Она вспомнила предсказание своей подруги Трианон, заключенной так же, как и она, в Венсенской тюрьме. Их часто приводили на очную ставку, и их казематы находились рядом. Не предсказывала ли Трианон, что Вуазен будет «обвинена и уличена в оскорблении величества»? Действительно, прорицательницы, иногда беспокоясь о своей личной судьбе, взаимно составляли себе гороскопы, и в бумагах Трианон нашли две «фигуры», которые опечатали, а затем вскрыли задолго до задержания Катерины. В предсказании говорилось, что Вуазен будет замешана в каком-то государственном преступлении.

Ах, как печально для Катерины теперь было воздавать честь этому роковому искусству предсказаний!

Пред страшной будущностью близкой казни она внезапно взъярилась, затем впала в мучительное томление ожидания. Чувство тягостной неопределенности и тоскливые вопросы теснились в ее уме.

Как после обещаний аббата Гибура от имени маркизы Монтеспан Катерина могла быть приговоренной к столь гнусному наказанию? Да, Вуазен ожидала смерти. Ее преступления были слишком многочисленны и слишком ужасны, чтобы избежать казни. Но пытка?.. И все ее существо дрожало от ужаса.

Ах, если бы она, как Вигурё, испустила последний вздох в зале пыток! Почему в последнюю минуту не вмешалась маркиза? Какая выгода заставила ее не сдержать слово?

Два долгих дня прошли в этих страхах перед пыткой.

В среду, 21-го февраля, около семи часов утра, Катерина, коченея от холода и опершись локтем на свое ложе, старалась отогнать нападавшие на нее мрачные предчувствия.

Сквозь решетку узких окон скользили первые лучи печальной зимней зари. Позади стекол, испещренных инеем, кружились густые хлопья снега, северный ветер заунывно посвистывал. Вот в коридоре раздавалось зловещее звяканье ключами. Тяжелые шаги стражников по полу, вымощенному плитами, создавали отдаленное эхо.

Скрежетание засова вывело Катерину из задумчивости.

Смотритель тюрьмы, Лаферронэ, в сопровождении судьи Безона и секретаря Саго вошел в каземат прорицательницы.

Позади их находились два тюремщика. Затем пришли четверо мужчин и по знаку Лаферронэ окружили койку Вуазен.

– Катерина Дезэ, – начал судья, – три дня тому назад пламенная палата приговорила вас к сожжению живой и решила, что прежде исполнения этого приговора вы выдержите, обыкновенную и необыкновенную пытку под испанскими сапогами, а затем покаетесь. Минута искупления настала. Если божественное милосердие бесконечно, то человеческое правосудие неумолимо. Просите Бога, чтобы он дал вам силы перенести искупление, которого заслуживают ваши преступления.

Еще сомневаясь в действительности происходящего, испуганная Катерина старалась понять грозный смысл этих слов.

Мертвенно-бледная, со стиснутыми руками, обезумевшим взглядом, она оставалась неподвижной.

Судья продолжал:

– Между тем, Катерина Дезэ, вы могли бы, несмотря на решение королевской пламенной палаты, избежать пытки… Согласитесь назвать имена тех из ваших сообщников, которых вы до сих пор отказывались назвать, и скажите, что вы от нас скрываете, тогда вас избавят от пытки.

Совершенно обессиленная, прорицательница ничего не слышала. Судья повторил требование. И так как Катерина упорно не отвечала, Лаферронэ по знаку судьи приказал тюремщикам:

– Ведите ее!

Прорицательница со связанными ногами и руками была помещена на узкие носилки. Дверь пустого каземата захлопнулась, и маленькая толпа исчезла в лабиринте темных проходов.

Вскоре они пришли в зал пытки.

Он был вроде просторного склепа, высокие своды которого терялись в темноте. Ни одно окно не освещало этой комнаты. Только факелы тут и там бросали дрожащий свет на стены и широко расставленные столбы, на которых висели, как вечная угроза, ужасные приспособления пытки.

В глубине, на возвышении поместился Безон. Возле него секретарь Саго приготовился записывать. Позади осужденной палач, Клод Амио, и его помощники ожидали распоряжений.

Прорицательница растерянно погляделась вокруг. Возле нее находились врач Везу и хирург Морель, которые после краткого исследования заявили, что она в состоянии вынести пытку.

Итак, для Катерины более не осталось сомнения: маркиза Монтеспан забыла о своих обещаниях. На этот раз все окончено. Вот и покровители покинули прорицательницу, беспощадно отдали в жестокие руки палача.

Тогда, при осознании всего этого, к Вуазен вернулась стойкость. В ее уме родилось внезапнее решение. Раз пытка неизбежна, так как Катериной Вуазен пожертвовали, зачем же ей долее упорно молчать? Она все скажет – все, что знала о всех святотатствах и беспутствах, даже преступлениях, какие она совершала для маркизы Монтеспан, и об участии, которое в них принимала маркиза. Вуазен пощадит ее не более того, как щадила своих сообщников, и донесет на нее, как донесла на всех своих знатных клиентов.

В темноте Катерина искала глазами судью, которому было поручено допросить ее, и увидела помощников палача, у подножия одного столба выбиравших среди нагроможденных в кучу приспособлений пытки те, которые послужили бы для мучений нынешней жертвы.

Вуазен была готова подозвать палача, когда он, пользуясь невниманием судей, отошел от помощников и быстро направился к пыточному стулу, на который должны были посадить прорицательницу, после того, как ей сделают «предостережение». Он наклонился к ней, и приговоренная услышала фразу, которую тот прошептал ей на ухо.

– Мужайтесь! Ничего не бойтесь, вы не будете страдать… О вас заботятся… Не признавайтесь ни в чем и притворитесь, что вам больно.

В чрезмерном страхе от предстоящей агонии, удивленная Катерина попробовала подняться, повернула голову и старалась рассмотреть того, чьи слова заронили надежду в ее душу. Но этот человек, уже присоединившись к помощникам, продолжал свои зловещие приготовления.

Вуазен волновали самые разнообразные мысли. Верно ли она услышала? Была ли еще настолько жалостлива маркиза Монтеспан, чтобы избавить от невыразимых страданий ту прорицательницу, которая некогда привела ее к славе и богатству?

По приказанию судьи помощники палача принесли инструмент пытки, оказавшийся «испанскими сапогами». Это были дубовые доски – по две доски для каждой ноги – с многочисленными отверстиями, через которые пропускалась веревка, служившая вместо шнурков. Доски прикладывались к ноге пытаемого справа и слева, каждый «сапог» зашнуровывался, а затем обе «обутые» ноги с помощью ремней стягивались вместе так, чтобы те доски, которые находились с внутренней стороны, почти прилегали друг к другу.

Тогда помощник палача вставлял между этими средними досками клин, а другой помощник посредством страшного удара колотушкой заставлял клин входить глубоко между «сапогами». В результате нога сгибалась ниже колена в том месте, где это не предусмотрено природой: слышался крик пытаемого и сухой треск сломанной кости. Восемь раз палачи возобновляли свою бесчеловечную работу, во время которой судьи бесстрастно допрашивали пытаемого, а секретарь вел протокол допроса.

Кровь окрашивала раздавленную кожу, и несчастный, оставшись совершенно без сил, делал последнее признание, или, что было почти исключением, не признавался ни в чем и уносил тайну в могилу.

Между тем Клод Амио сам присматривал за подготовительными работами своих помощников.

– Все ли готово? – спросил Безон.

– Все готово, – ответил палач.

Судья приблизился к приговоренной, рассматривал ее несколько минут, затем сурово сказал:

– Катерина Дезэ, я призываю вас в эту последнюю минуту сказать правду о том, о чем вы до сих пор умалчивали, назвать имена ваших сообщников и рассказать о деяниях, о которых вас допрашивали.

– Я сказала все, что знаю, – ответила Катерина. – Пусть меня заставят перенести какие угодно пытки, но я не могу ничего более сказать. Я прошу Бога дать мне сил вытерпеть страдания, раз ему угодно, чтобы я страдала.

Помолчав, судья спросил:

– Еще раз, Катерина Дезэ, я призываю вас: не давайте себя пытать и скажите правду.

– Да будет милостив ко мне Бог, сударь.

– Хорошо! Пусть к ней применят первый клин обыкновенной пытки, – приказал судья.

Это было исполнено. Один из помощников палача ударил колотушкой.

– Признаете ли вы, – произнес Безон, – что носили порошки в Сен-Жермен, и скажете ли нам, кому предназначались эти порошки?

– Я никогда не была в Сен-Жермене, никогда не носила туда порошков, я совсем не знаю госпожу Дэзэльё и никогда не имела с ней сношений.

– Продолжайте! – сказал судья помощнику палача. Между сапогами вставили второй клин и ударили по нему.

– Ах, Бог мой, Бог мой! Ах, Святая Дева, сжалься надо мною! – воскликнула прорицательница.

По знаку Безона колотушка ударила по третьему клину.

– Пощадите! Пощадите! – восклицала Катерина. – Но я ничего более не знаю, ничего более… Что вы хотите заставить меня сказать?

В действительности Вуазен не чувствовала никакой боли. Помощники палача совсем не сильно стягивали ремни, которые обхватывали обе «обутые» ноги, и прорицательница первая была заинтересована в том, чтобы скрывать этот обман, а потому кричала, стонала и чудесно играла свою роль. Судья, следивший за проведением пытки, не мог подозревать сообщничества палача.

При каждом новом запирательстве прорицательницы помощник палача, по приказанию судьи, помещал новый клин и ударял.

В последний раз Безон повторил свое требование, и в последний раз слуга ударил.

– О! Пощадите, пощадите, сударь! – молила Вуазен. – Сжальтесь надо мною! Посмотрите, как я страдаю… В моем положении, когда не ожидаешь ничего, кроме смерти, я умножила бы свои несчастья, не признавшись в истине пред тем, как дать отчет в моих действиях Богу.

Наконец, надеясь на признания, Безон наклонился к ней и почти благосклонно сказал:

– Говорите, Катерина Дезэ, говорите, и всеблагой Бог, отец милосердия, простит вам ваши преступления.

Слабым голосом, как будто бы пытка истощила ее силы, Катерина прошептала:

– Я никогда не носила порошков ни в Сен-Жермен ни в Версаль… Я совсем не знаю госпожи Дэзэльё и все, что могу повторить для очищения моей совести, так это-то, что большое количество лиц всякого рода сословий и положений обращались ко мне, желая смерти других лиц, и что распутство было главной побудительной силой всех этих преступлений… Теперь пощадите, сударь, и не продолжайте далее пытки…

Пытка всегда приостанавливалась на восьмом клине, и Вуазен перенесла ее до конца.

– Пусть ее разуют, – приказал судья, – и отнесут на тюфяк. Завтра утром ее отошлют в Бастилию, а оттуда на Гревскую площадь, для вручения главному палачу, после того как она покается в соборе Богоматери, как это предписано судьями пламенной палаты.

И, повернувшись в глубину залы, он прибавил:

– Господа исповедники, вы можете начать свою священную обязанность. С этой минуты приговоренная принадлежит только Богу, и с этих пор только Бог будет ее судьей.

Два монаха в черном одеянии приблизились к ней. В отверстиях, сделанных в их капюшонах, скрывавших верхнюю часть лица, был виден блеск глаз.

Тот и другой монах встали по обе стороны тюфяка, на котором лежала прорицательница, и молитвы понеслись к высоким сводам между дрожащим пламенем двух восковых свечей.

На другой день, около половины седьмого утра, Безон снова явился в зал пыток и последний раз призывал Катерину Вуазен сказать всю правду. Прорицательница, растянувшись на кожаном тюфяке, на котором провела ночь, ответила, что ей нечего показывать и что она сказала все перед господами из следственной комиссии.

В полдень за нею приехал в карете Дегрэ под конвоем конных стражей и отвез ее в Бастилию.

По приезде прорицательница была отправлена в часовню, где исповедалась у главного исповедника собора Богоматери, которого она потребовала, так как он один в подобном случае имел власть от архиепископа прощать такого рода преступления. Затем Вуазен долго молилась, удивив стражников «такой набожностью и смирением после стольких святотатств». Около четырех часов палач и его помощники прошли в часовню, взяли приговоренную и отнесли в «очень короткую и узкую позорную колесницу, которую видели на улицах обыкновенно наполненною мусором», а в данный момент окруженною конными стражами, под командой Дегрэ.

Катерина была босая. На нее поверх одежды натянули белую рубаху, а после связали руки за спиной.

Главный исповедник сел возле Вуазен с распятием в руках. Затем в экипаж поднялся палач и встал в глубине этой позорной колесницы. Помощник палача, правивший лошадью, сел впереди на доске, поставив ноги на дышла. Позади колесницы столпились другие помощники. Мост опустился, и мрачная процессия направилась к собору Богоматери, где в силу приговора прорицательница должна была покаяться прежде, чем быть сожженной на Гревской площади.

У входа государственной тюрьмы теснилась громадная толпа. Как только показалась колдунья, ее встретили страшными воплями. Она внезапно покраснело от стыда. В окнах и даже на крышах народ и лица высшего общества присоединяли свои крики к крикам толпы, требуя смерти «ведьмы».

В окнах Майенского дворца, при входе на улицу Сент-Антуан виднелись лица принцев и принцесс Лотарингского дома, князя и княгини Аркур, графинь Арманьяк и Марсан, кавалера де Лорен, а немного дальше, направо, на балконе дома Сюлли, видно было маркизу Севиньи, герцогинь Шольн и Сюлли, графиню Фиеск и других дам высшего общества.

Но среди всех, клеймивших позором Катерину Вуазен и радовавшихся ее казни, сколько было таких, тщеславию которых она потакала, льстила их страстям и поощряла их пороки. Сколькие из этой толпы приходили на улицу Борегар, умоляя Катерину об услугах! Вот благородный дворянин в богатом одеянии, который издевается, указывая на нее пальцем. Может быть, прорицательница вручала ему когда-то порошок, который помог отделаться от родственника по восходящей линии, слишком привязанного к жизни, и наследовать состояние, которым этот щеголь теперь наслаждается. А эта великосветская дама, отворачивающаяся с жестом ужаса, может быть, она могла, благодаря Катерине, заставить исчезнуть слишком любопытного и надоедливого мужа?.. А вот другая красавица, молодая девушка с тонкой насмешливой улыбкой, не Вуазен ли она обязана тем, что среди ее приданого отсутствовал незаконнорожденный ребенок?

И шествие, часто задерживаемое негодующей толпою, медленно приближалось к собору Богоматери. Все хотели видеть отравительницу, и стражники Дегрэ плохо сопротивлялись мощному напору толпы.

Теперь еще ужаснее становились вопли, раздававшиеся из тысяч и тысяч ртов, а руки поднимались, чтобы показать колдунье кулаки.

Наконец, час спустя, шествие вышло на паперть.

Катерину заставили выйти из колесницы. Стражи выстроились в молчании, двери собора раскрылись настежь и показали огромную толпу, запрудившую все общирное пространство внутри собора. На темном клиросе[57] патеры молились; над ними дрожащее пламя восковых свечей казалось мелкими огненными слезами.

Согласно обычаю, приговоренная должна была остановиться на пороге церкви и опуститься на колени на ступенях главного входа. По ее правую сторону находился секретарь Саго, по левую – палач, а позади главный исповедник… Внезапно с хоров послышалось строгое пение, понеслось, отразилось эхом под всеми сводами и проникло в собравшуюся толпу.

Три раза повторилась эта строфа…

Помощник палача освободил руки прорицательницы. Затем главный исповедник приблизился и вручил Катерине зажженный факел, довольно тяжелый.

В эту минуту певчий запел громким голосом:

В то время как пели этот прекрасный псалом, патер обратился к приговоренной:

– Последний час наступил, дочь моя! Просите прощения у Бога. Он милосердный судия!

Тогда секретарь Саго произнес формулу раскаяния, которую Катерина повторила, то есть «объявила громко и внятным голосом, что, по злобе и благодаря дурным советам, она совершала отравления, вытравления плода, обольщения, нечестия и святотатства, упомянутые на процессе, в которых она раскаивается и просит прощения у Бога, короля правосудия».

Затем главный исповедник стал молить Бога об отпущении грехов этой грешнице и о ее помиловании. Величественным движением он положил руки на голову великой преступницы и произнес слова милосердия:

– Misereatur tui omnipotens Deus et dimissis peccatis tuis perducat te ad vitam aeternam[60].

Вуазен, упав ниц, казалась углубленной в жаркую мольбу.

Раздалось монотонное пение хора последних строф «Miserere»[61].

– Tunc acceptabis sacrificium justitiae, oblatioues et holocausta; tunc imponet super altare tuum vitulos[62].

– Gloria![63] – ответил главный исповедник.

И мягким, поддерживающим и состардательным жестом он дотронулся до плеча Катерины.

– Час наступил, дочь моя… Да хранит вас Бог! Мужайтесь!

Прорицательница пристально взглянула на патера:

– Мужества у меня достаточно, – ответила она. – На мне лежит столько преступлений, что я не стану просить Бога совершить чудо и спасти меня от гибельного пламени костра, потому что я не могу более страдать за все, совершенное мною.

Протянув сама руки палачу, она дала еще раз их связать, а затем в сопровождении своего исповедника была отнесена помощниками палача в колесницу. Шествие, с трудом расталкивая толпу, направилось к Гревской площади, где был сложен костер, и Катерина перед церковью Сен-Дени против моста Богородицы набожно помолилась.

Уже над городом сгустились сумерки. На западе, позади крыш, синеватое небо было изборождено длинными красными облаками. Сена катила свои серые воды, разбивавшиеся с пеной об арки моста, и при печальном освещении выделялся, как бы увеличенный, тяжелый силуэт старого Шатле.

Возвышаясь на позорной колеснице, которая следовала к месту казни, Вуазен, опустив глаза, ни о чем более не думала, как о смерти. Ее губы шептали молитву. Колдунья, несмотря на то что посвятила себя культу сатаны, соблюдала религиозные обряды и пугалась при мысли о вечных мучениях. Несмотря на отпущение грехов, данное главным исповедником, она страшилась предстать пред своим Верховным Судьею. Она вспомнила все годы своего чудовищного существования и смирилась, прося в глубине души прощения у Бога. Она совершила столь чудовищные преступления, что искупить их невозможно, и она не смеет надеяться на божественную милость. В этот мрачный день, под конец ее жизни, Вуазен подвигалась вперед, охваченная угрызениями совести, с глубокой горестью, отпечатавшейся на ее лице.

Громадная толпа двигалась среди тесных рядов королевской стражи, от самой паперти до места казни, которое виднелось по ту сторону реки.

Шествие перешло мост Богородицы, с трудом достигло Гревской площади, где остановилось, и снова приговоренную заставили выйти из колесницы.

Неподвижная Вуазен, поддерживаемая помощниками палача, отвечала слабым голосом на молитвы главного проповедника. Вдруг она заметила костер, окруженный конными стражами. Она отвернулась, чтобы не видать груду хвороста, лежавшего там, где она сейчас испытает последние и самые жестокие человеческие страдания. Но против воли ее взор упорно направлялся на костер. Телесная природа брала свое: Катерину пугала не смерть, а страшные мучения, предшествующие смерти. Она чувствовала, что изнемогает.

Вдруг она вспомнила о маркизе Монтеспан. Что если маркиза еще раз проявит свое милостивое могущество? Так как благодаря маркизе Катерину избавили от мучений пытки, может быть, сократят и агонию? Эта мысль придала сил. И Вуазен с меньшим содроганием рассматривала роковой костер!

В самой средине Гревской площади, спускавшейся к реке, виднелась площадка из камней, где лежали поленья и солома. Все это было облито маслом и древесной смолой. Посредине находилась железная скамья, прислоненная к столбу, и на этом зловещем возвышении ожидал мужчина с суровыми чертами лица, что-то вроде великана, лет около сорока.

Это был палач.

Помощники палача схватили Вуазен. Вся занятая теперь мыслями о своем спасении от мук, она произносила молитву.

– Святая Дева! Святая Дева! Сжалься надо мною! – И в то время, как Катерину поднимали на костер, слышно было, как она шептала по латыни:

– …In manus tuas, Domine, commendo spiritum meum[64].

Палач принял ее в свои руки, посадил на табурет и приковал к столбу. Затем, покрыв ее соломой, чтобы спрятать от алчных глаз толпы, склонился к Катерине и в качестве последней милости или потому, что ему щедро заплатили, удушил ее ловким движением руки, несмотря на решение пламенной палаты, приказавшей сжечь преступницу на костре заживо.

В эту минуту главный исповедник запел «Salve, Regina»[65], которое внимательная толпа подхватила хором.

– Salve, Regina, Mater misericordiae, vita, dulcedo et spes nostra, salve…[66]

Тогда помощники палача взяли смоляные факелы, зажгли их о жаровню и подожгли с четырех углов костер. Густой и черный дым поднялся к темным облакам.

Вскоре со всех сторон показалось пламя. Воздух наполнился запахом жареного мяса. Всю ночь поддерживался огонь, и Дегрэ в присутствии помощников охранял место казни, чтобы сдерживать на расстоянии нетерпеливый народ, готовый ограбить прах ворожеи, ведь, по старинным поверьям, останки волшебниц должны приносить счастье.

И так Катерина Дэзэ, существовавшая благодаря легковерию высокопоставленных лиц, даже после своей смерти оставалась предметом суеверия. Она продолжала оказывать свое странное влияние на умы, и к ее останкам относились, как к реликвиям, припадая к которым, просят совершить чудеса.

На рассвете, когда все было кончено, помощники палача собрали прах Вуазен, после того, как палач, согласно предписанию приговора, сделал вид, что развеял прах с помощью лопаты на все четыре стороны.

Дегрэ стоило большого труда, чтобы защитить людей, несших пепел к Сене, от взбунтовавшейся толпы, которая набросилась на них, как будто желала вернуть украденное сокровище.

Обещания маркизы Монтеспан, переданные Катерине Гибуром, были исполнены.

Купленный ценою золота палач подвергнул приговоренную лишь подобию пыток, а главный палач Парижа, любовницей которого она была, удостоил ее последней милости, избавив от ужасных страданий на костре.

Однако, маркиза не чувствовала себя защищенной от всевозможных опасностей, несмотря на то, что отравительница до последнего отрицала свои связи с ней.

Задержание госпожи Дэзэльё беспокоило маркизу. Хоть наперснице и было выгоднее всего молчать, но она, может быть, ослабеет пред угрозами Лувуа или поддастся на хитрости Ларейни. Следовало бояться важных разоблачений.

События должны были подать маркизе к этому повод.

В то время как пламенная палата неустанно преследовала свои цели, главный начальник полиции с похвальным усердием со своей стороны долго, ежедневно допрашивал обвиняемых.

Поставленная в тупик вопросами, потерявшая стойкость, Маргарита Вуазен, дочь Катерины, первая после Лезажа решилась на признание.

Маргарита выразила негодование, узнав, что маркиза, так же сильно виновная и являющаяся причиной всех несчастий матери, не добилась избавления Катерины Ваузен от ужасной казни. От чрезмерной любви к матери, которая покинула этот мир, девушка одинаково возненавидела фаворитку, Лезажа, Романи и аббата Гибура, поэтому без колебаний открыла все. Не желая никого щадить, она прямо заявила, что маркиза Монтеспан приходила на улицу Борегар искать средства отравить герцогиню Фонтанж.

– Романи, – уверяла она, – должен был стать исполнителем преступления, и это решение не было принято только потому, что маркиза Монтеспан потерпела неудачу в других своих делах, из-за которых другие заговоры остались без последствий. По счастью, Романи не мог попасть к герцогине Фонтанж и посягнуть на ее жизнь. Но с тех пор моя мать несколько раз носила порошки в Сен-Жермен и Кланьи. Также она часто зажигала хворост, читая смешные и странные заклинания, в которых слышалось имя маркизы Монтеспан и короля, говоря: «Хворост, я тебя сжигаю. Не тебя я сжигаю, а тело, душу, ум, сердце и сознание Людовика Бурбона, чтобы он не мог ходить туда и сюда, не знал ни отдыха, ни сна, не исполнив воли маркизы Монтеспан».

Порошки, которые ее мать вручала маркизе, были любовные порошки, и маркиза Монтеспан должна была заставить короля их принять. Эти порошки были освящены под дароносицей во время мессы, которую служил по этому случаю аббат Гибур.

Кроме того, Маргарита утверждала, что присутствовала на одной мессе, которая служилась аббатом Гибуром на животе маркизы Монтеспан, и Маргарита слышала, как ясно было произнесено имя Людовика Бурбона.

Это важное обвинение, столь тяжкое для маркизы, было по всем пунктам подтверждено аббатом Гибуром. Только Романи и госпожа Дэзэльё продолжали отпираться.

Начальник полиции с сильнейшим беспокойством оценивал последствия таких разоблачений, если молва о них достигнет судей пламенной палаты.

В длинном письме на имя монарха он доносил о полученных заявлениях и с откровенностью, делавшей честь его прямодушию, прибавлял:

«Я совсем не думаю, что теперь надо доказывать очевидность всех этих деяний и сообщать народу. Напротив, я задумываюсь, что случилось бы, если бы благоразумие короля не дало ему предвидеть (как оно сделало) все неудобства, какие заключаются в этом деле. Его величество, благодаря Божьей милости обладающий превосходным умом короля и владыки, проверил все факты. А если бы он этого не сделал, согласно взглядам короля, судьи и отца своих подданных, то в этом случае долг и обязанность тех, кого королю угодно назначить для этого дела, – смиренно молить его величество прежде всего проверить дело и обсудить его, как подобает, по-божески, королю и его слугам. Если потребуется правосудие короля и его представителей в столь неприятных обстоятельствах, следует ли обнародовать все ужасы, о которых говорили и которых еще прибавится впоследствии? Или можно поступить иначе? Признаюсь, что мой разум меркнет при рассмотрении всех обстоятельств, которые я пробовал исследовать, как судья и как подданный. И какие бы по долгу службы я ни делал усилия, чтобы отрешиться от всего, кроме исполнения долга, не могу согласиться с тем, что может быть предложено как надежное и справедливое решение. С одной стороны, надо опасаться распространения ужасных слухов, чьих влияний и последствий нельзя предвидеть. С другой стороны, по-видимому, нельзя скрыть подобного зла, столь давнего, которое только что обнаружили в царствование великого короля, в руку которого Бог вложил столь великое могущество и безусловную власть.

Подобное зло появлялось и в другие века, и вследствие ли государственных соображений или вследствие упадка государственной власти, как только знатные личности оказывались замешанными в эти несчастные дела, действие правосудия почти всегда прерывалось. Может быть, король, способный, благодаря своей просвещенности, различать, что справедливо, а что худо, истребит эти ужасные преступления, оскорбляющие величие самого Бога, и накажет тех, кто замешан в эти дела об отравлении, – этих гнусных людей, называемых законом врагами рода человеческого. Ведь расследование подобного дела предпринималось принцем, братом вашего величества, но откладывалось под благовидными предлогами, которыми привыкла прикрываться ложная политика. Вот, однако, такое же происшествие, такие же причины и такие же затруднения, какие появлялись когда-то, и в этом стечении обстоятельств я снова признаю, что не могу из-за моих особых взглядов проникнуть сквозь густой сумрак, который меня окружает.

Я прошу дать мне время, чтобы обдумать это лучше, но, может быть, после того, как я хорошенько об этом подумаю, то увижу еще меньше, чем сейчас. Я уже знаю, что есть много неудобств в том, что я предлагаю, и что было бы приличнее, насколько позволяет суть этого несчастного дела, поскорее его закончить. Но после того, как я хорошо обдумал и рассмотрел все, что доступно моему разуму, я не могу предложить ничего другого, как только искать новые доказательства и между тем ожидать помощи Провидения, которое при самых неудачных начинаниях, какие можно себе вообразить, позволяет разобраться в бесконечном количестве странных дел, что необходимо для решения большого дела. Все, что до сих пор случилось, заставляет меня надеяться, и я очень сильно на это уповаю, что Бог окончит исследование этого омута преступлений и в то же время укажет средство выбраться из него, и, наконец, подскажет королю решение, которое надо принять в столь важном случае».

О, ужасные, бесконечные, мучительные часы, проведенные королем при чтении и перечитывании всех фраз этого доклада и выискивании мельчайших нюансов в обвинительных документах этого дела!

Раздавались голоса, воззвания жертв, взывавших к справедливости. Но мог ли Людовик обнародовать подобный скандал, не омрачив блеска двора и безжалостно поразив ту женщину, которую когда-то любил, и которая была матерью его детей?

И, однако, вопреки столь серьезным обвинениям, какие ему пришлось выслушать и какие еще предстояло услышать, в его душе оставались сомнения.

Никогда король, несмотря на его решительность, обычно ему свойственную, не проявлял столько неуверенности. Желая, во что бы то ни стало, выйти из этой неопределенности, он снова вызвал в Сен-Жермен министров Лувуа и Кольбера, а также Ларейни.

Когда они собрались в кабинете короля, он сказал им со своей обычной любезностью.

– Господа, зная вашу преданность мне, я с полным доверием призвал вас сегодня… Я обращаюсь к вам, чтобы рассеять тревогу, терзающую меня при виде столько преступлений и несчастий.

Министры и начальник полиции поклонились.

Король с минуту собирался с мыслями.

Видимо его охватило волнение.

– Узники моей Венсенской тюрьмы, – сказал он, – обвиняют знатных лиц. Они осмеливаются даже произносить имя маркизы Монтеспан… Что за выводы, господа, вы делаете из свидетельств этих презренных? Прошу вас говорить без обиняков.

Затем, обращаясь только к Ларейни, он сказал:

– Вам первому слово. Не вы ли высказали мне несколько дней назад ваши опасения? По-видимому, вы приписывали большую важность расследованию вашего сыщика Дегрэ, и, думаю, я угадал, что вы были почти убеждены в виновности маркизы, когда передавали мне пергамент и браслет.

– Это правда, государь, но сегодня я не знаю, что думать. Вот почему в моем последнем докладе я считал нужным сообщить вашему величеству о моих колебаниях. Чем более я допрашиваю виновных, чем более я сравниваю их показания, тем более я сомневаюсь… С тех пор, как ваше величество поручили мне предварительно расследовать это ужасное дело, неопределенность фактов, – что я должен признать, – и пробелы в расследовании дела заставили меня пребывать в нерешительности… Если казалось, что мои предположения до сих пор следовали в одном направлении, а не в другом, то противоречащие моему мнению подозрения и предположения многочисленнее и даже сильнее. Я сделал, что мог, когда исследовал эти доказательства и предположения, чтобы быть уверенным и убежденным в своей правоте, но я не сумел достичь цели.

Король внимательно слушал.

– Напротив, я искал, – продолжал Ларейни, – все, что могло меня убедить, что мои предположения ложны, и все равно не сумел прийти к выводам. Может быть, свойство этих необычайных дел невольно вызывает у меня более опасений, чем это допустимо. Может быть, схожесть между этим исключительным делом и многими другими подобными преступлениями, которые доказаны в этом процессе, вызывает у меня некоторого рода предубеждение… Это потому, что я не могу не видеть и не замечать, что в этом несчастном процессе есть подобные деяния, поначалу представавшие в таком же мраке, но доказанные впоследствии особым повелением Провидения, и по которым судьи пламенной палаты уже начали выносить приговоры. Может быть, особое руководство Провидения позволило судьям видеть, что с целью малейших выгод служились святотатственные мессы и совершались подобные преступления. При обнаружении стольких преступных отравлений я не могу удержаться, чтобы не думать о маркизе Бренвилье.

При этом имени, разбудившем воспоминания о трагическом прошлом, чело короля омрачилось.

– Кто бы сказал, что женщина с мягким нравом, воспитанная в честной семье, была способна на такое количество обдуманных преступлений, и что она отравила своего отца, братьев, сестру, мужа и собственных детей! Эта женщина, притворяясь набожной, развлекалась, посещая больницы и давая яд больным, чтобы наблюдать различные действия отрав, которые она давала! Кто бы мог поверить обвинителю в таком невероятном деле! Как возможно было бы доказать эти преступления, если бы Бог не попустил, чтобы несчастный Сен-Круа умер неестественной смертью и оставил после себя бумаги, изобличающие отравительницу? А если бы парламент не приговорил на основании почти по таких же обвинений и сильных подозрений лакея, которого первые судьи не могли приговорить за отсутствием доказательств? А если бы Бог не тронул сердца этого несчастного лакея, который, перенеся пытку и ничего не сказав, не признался бы в своем преступлении за минуту до казни? Это все сделал Бог, государь, допустивший, чтобы именно в последний день, когда ваше величество хотели заставить признать вашу власть в городе Льеже, презренная Бренвилье, бегавшая от наказания из города в город, записала и привезла с собой доказательства, необходимые для ее обвинения. Она первая призналась, что много лиц высшего общества было замешано в это несчастное дело о яде. Но, с другой стороны, не видели ли мы, государь, другой искусной отравительницы, госпожи Гранж? Она была допрошена, судима, приговорена за другие преступления, а затем, наконец, подверглась пытке и умерла, не признавшись ни в одном малейшем деле об отравлениях. И, однако, после ее казни разве не нашли целый ворох улик против этой презренной? Во скольких отравлениях она участвовала? Вот почему, государь, ввиду стольких противоречивых примеров, я не сумел бы, не осмелился бы ни заявить о чем-то уверенно, ни выразить убеждение, которое могут уничтожить новые факты. В данный момент сто сорок семь заключенных еще находятся в Бастилии и Венсене, а в их числе нет ни одного, против кого не было бы значительных улик, изобличающих в отравлении, в кощунстве и беспутстве… Человеческой жизнью публично торгуют, и яд – единственное средство, которым пользуются в семейных затруднениях. Теперь ясно видно, что вообще святотатство, беспутство, мерзости распространены в Париже, в деревне, в провинции… Много есть подобных отдельных фактов, относительно которых существуют не только подозрения и предположения. Они доказаны по всем обычным правилам правосудия, и, несмотря на все это, я не смею еще сказать, справедливы ли они.

Король испытывал нечто вроде облегчения, видя, что глубокое изучение дела о яде изменило первоначальное мнение начальника полиции. Эта длинная речь не служила ли доказательством в пользу сомнений, которые, несмотря ни на что, Людовик упорно сохранял относительно виновности маркизы Монтеспан?

Что касается Лувуа и Кольбера, то они оставались бесстрастны. Ни одно движение не выдавало их мысли.

– Ваши сомнения – мои сомнения, сударь, – сказал монарх. – Благодарю вас, я доволен, что вы столь искренне открыли мне свои мысли… Но что предпринять среди этих тяжелых и томительных тревог? Вот что меня мучит… Ах, господа! Народ не подозревает, какие, иногда сильные, огорчения держат, как клещами, души королей!

– Государь, – возразил Ларейни, – поверьте, что ваши верные слуги разделяют эти тревоги… Но, может быть, к лучшему, что все эти преступления раскрылись в тот момент, когда ваше величество оканчивали Нимвегенским трактатом большую и тяжелую войну, и что вы смогли освободить свое государство от несчастья, быть может, более жестокого, как любое другое. Ведь, чтобы достичь того, чего вы достигли, требуется не только власть и твердость вашего величества, но также вмешательство Провидения… Ваше величество, наделенное духом мудрости, возвышенным умом, который вам дал Бог, велели судьям быть справедливыми и разъяснили им свои намерения и их долг в столь верных и точных выражениях, что они никогда не изгладятся из памяти тех, кто их слышал. С того времени стало особенно очевидно: ваше величество, наученные законом Бога, знали лучше, чем кто-либо о том, что судить такого рода преступления положено исключительно королям… Эти преступления – оскорбления величества божественного и человеческого. И, конечно, нет ничего серьезнее, нет ничего важнее, как полное и совершенное освещение этих дел и наказание подобного рода преступлений.

Голос Ларейни, возвысившийся при произнесении последних слов, сделался суровее:

– Однако, вот, без сомнения, самое большее из всех затруднений: следует ли оповестить народ о такого рода деяниях и столь вопиющих беззакониях? Послужит ли это во славу Бога, в интересах короля и государства, а следовательно – для блага правосудия?

Ларейни замолчал. Король глубоко задумался. Наконец он прервал молчание и, обращаясь к Лувуа, сказал:

– Теперь за вами очередь, сударь, высказать мнение.

Лувуа поднялся.

– Государь, мой долг приказывает мне говорить с полной откровенностью. Прежде всего признаюсь, что я не разделяю колебаний начальника полиции. В душе и совести я вижу в этом гнусный заговор, направленный против вас и вашей августейшей семьи… Теперь я уверен, что ваши враги избрали Вуазен для расстановки ловушек и сетей, в которые неминуемо должны были попасть вы, ваше величество… Благодарю Провидение, что эта ужасная женщина не могла привести в исполнение преступления, которые она решилась совершить… Впрочем, ей легко было в этом преуспеть, потому что та, которой вы вполне доверяли и покрыли благодеяниями, та, которая ежедневно имела к вам свободный доступ, маркиза Монтеспан, – так как надо ее назвать, – должна была сделаться орудием, конечно бессознательным, столь гнусного злодеяния, что мысль не может остановиться на нем без содрогания!..

При этом столь явном обвинении Людовик задрожал.

Осторожный Ларейни холодно взглянул на Лувуа. Столь твердая уверенность удивила его. Сам Кольбер задрожал…

После минутного печального размышления король сказал:

– Я вижу, сударь, что ваше мнение не изменилось.

– Увы, государь, разве у нас теперь нет убедительных доказательств, которые подтвердили показания, сделанные перед начальником полиции?

Лицо короля выражало глубокую печаль.

– Показания, – продолжал министр, – аббата Гибура и сообщников Вуазен совпали в столь исключительных и ужасных подробностях, что трудно вообразить, чтобы многие личности могли придумать их и сочинить все одинаково, без ведома друг друга. Чтобы говорить так об обстоятельствах, надо, чтобы они случились. Вы спрашиваете: с какой целью эти злодеи могли совершить столь чудовищные преступления? Эту цель легко понять. Гибур признался, что произносил заклинания на смерть вашего величества. Он также признался, что госпожа Дэзэльё знала об этом замысле. Дочь Вуазен решилась на признание. Один только Романи отрицает и отговаривается незнанием об этих преступных намерениях… Но Лезаж и две другие сообщницы Вуазен, Филастр и Трианон, разве не подкрепили показаний Гибура? И этот план предстояло, как утверждают, исполнить посредством ядовитых порошков, врученных маркизе Монтеспан, порошков, которые она должна была дать вашему величеству сама…

Ларейни прервал эти речи Лувуа:

– Позвольте мне, сударь, смиренно заметить вам, что те же самые обвиняемые, допуская, что их показания правдоподобны, признали, что эти порошки следовало вручить маркизе Монтеспан под видом любовных и что, обманув ее, они воспользовались бы без ее ведома ее рукою для совершения преступления… А это, во всяком случае, ослабляет роль, которую играла маркиза, согласно этим самым показаниям. Эта хитрость, я должен признаться, могла бы казаться правдоподобной, так как не впервые отваживаются на такую уловку. Вот вам пример – Карл II, король Наваррский, граф Эврэ, мстительный и злой принц, которому попытка отравить Карла V, в то время дофина, была приписана не без причины. Желая отомстить своему зятю, он обратился к племяннику, сыну того же графа де Фуа, и выразил ему сожаление, что его отец живет в несогласии с его матерью. Он сказал ему, что существует любовный порошок, и что если сын найдет средство дать его принять отцу, то последний немедленно призовет жену. Молодой принц, пламенно желавший примирения отца с матерью, получил порошок и втихомолку дал принять его отцу. На следующий день последний умер в самых ужасных страданиях.

– Согласен, сударь, – возразил министр. – Как и вы, я тоже убежден, что маркиза Монтеспан не могла заведомо согласиться на столь гнусный поступок; но, тем не менее, из этого не следует, что не существовало плана, согласно которому дело шло о чем-то против священной особы короля. Путешествие, которое Вуазен совершала в Сен-Жермен, чтобы вручить его величеству прошение, как доказано на допросе, не может не вызывать беспокойства более, чем все остальное. А какую же прямую выгоду могла иметь эта презренная в смерти его величества? Без сомнения, ей за это заплатили… Гибур, со своей стороны, признал, что он неоднократно служил святотатственные мессы, целью которых было заклинание на смерть самого короля.

– Конечно, сударь, все это, по-видимому, дает вам повод… И однако, – прибавил начальник полиции, – доказательства и предположения, какие можно применить к этим особым деяниям, совсем различны, когда эти деяния отделены и извлечены из главного хода дела и когда множество других противоречивых фактов отрицают первые. Нельзя сказать, что деяния разъяснены, насколько они могут быть разъяснены, пока следствие не вполне окончено, и пока все обвиняемые не были судимы… То есть когда следствие не завершено относительно особых деяний и относительно сообщников, которых обвиняют заключенные. Также надо признать, что разум омрачается пред целью, которую преследовало подобное бесчестное преступление… Смерть его величества!.. Но какая выгода маркизе Монтеспан в этом отвратительном злодеянии? Трудно полагать без более убедительных доказательств, что она была способна на такой замысел, главным образом потому, что этот замысел не отвечает никаким ее выгодам… Согласно показаниям даже Гибура, этот преступный план был составлен в 1676 году… Необходимо предположить, что в марте 1679 года, когда маркиза Монтеспан пришла к Вуазен со святотатственной целью, и даже ранее этого самого времени, маркиза имела цель и побудительную причину, так трудно объяснимую, что мой разум отказывается понимать ее…

Таким образом перед удрученным монархом развернулось все дело фаворитки.

Начальник полиции оставался в нерешимости, настолько он был озабочен, чтобы ничего не произнести без неопровержимых доказательств. Также другое чувство руководило им – желание защитить честь короля, и мало-помалу он представил все доводы, которые могли служить оправданием маркизе Монтеспан.

Со своей стороны, Кольбер угадал ужасную борьбу, происходившую в душе короля. Как преданного слугу монарха и маркизы, его потрясало каждое обвинение Лувуа…

– Впрочем, – продолжал Ларейни, – Вуазен была подвергнута пытке, и до самой смерти она ничего не сказала. Она назвала другую причину и повод своей поездки в Сен-Жермен: она хотела сама лично подать прошение королю. Она просто просила об освобождении одного из своих друзей, по имени Блесси, заключенного в Фонтенэ у маркиза Терма. Романи, сопровождавший ее в Сен-Жермен, подтверждает эти уверения, и эта побудительная причина очевидна, ведь естественно…

– Это было бы возможно, сударь, – перебил его Лувуа, – если бы со времени казни Вуазен против нее не появилось более доказательств, чем до суда над нею. Дочь Вуазен, которая сначала защищала свою мать, затем отреклась, и ее ответы не могут оставить никакого сомнения относительно преступной цели колдуньи… Что касается пытки, перенесенной Вуазен, то я думаю, сударь, и вы также имели ту же мысль относительно этого, как свидетельствует письмо, написанное вами в прошедшем месяце, что пытка была значительно смягчена, так как венсенские тюремщики доносили, что после этого несчастная женщина ужинала с большим аппетитом, даже в самой пыточной комнате. Вы признаете, что относительно страдалицы, у которой ноги только что были разбиты испанскими сапогами, это может показаться странным. Стража, которой было поручено наблюдать за Вуазен в заключении, всегда говорила, что она прежде всего опасалась, чтобы не обнаружили чего-нибудь во время разбирательства дела по поводу ее поездки в Сен-Жермен… Более того, неестественность, с которой Вуазен хотела вручить это прошение в руки короля, подозрительна. Она просила рекомендательные письма, добиваясь личной встречи с его величеством. С этою целью она жила в Сен-Жермене, с воскресенья до четверга, как это следует из доклада Дегрэ. Не сумев увидеть его величество, она возвратилась в Париж и, как нам сказала ее дочь, должна была вернуться в Сен-Жермен на следующий день, если бы не внезапный арест. Она отвергла все предложенные ей услуги подать прошение, хотя ей обещали его вернуть после того, как король его увидит. На это она всегда отвечала, не желая даже его показывать, что ей надо подать бумагу в собственные руки… И все, что рассказывала ее дочь по этому поводу, сопровождалось такими подробностями, которые невозможно сочинить. Учитывая озлобленность, туманящую разум, и посредственный ум этой девушки, ей невозможно собрать вместе столько подробностей, не впадая ни в какое противоречие… Впрочем, прежде чем эта девушка дала показания, она сказала несколько слов двум заключенным вместе с нею. Не прибавила ли она, и очень ясно, что со времени заговора против особы короля, то есть ранее марта 1679 года, был другой план – отравить герцогиню Фонтанж. Эти оба плана исходили из того же самого источника и сосредоточивались между одними и теми же лицами. Вуазен должна была с помощью отравленного прошения действовать против короля, а Романи посредством отравленных материй и перчаток действовать против герцогини Фонтанж. Если бы Романи имел успех, то ценою его преступления была бы рука дочери Вуазен.

– Подробности, которые Романи не перестает отрицать, – поспешил прибавить начальник полиции.

– И эти отрицания доказывают, что все правда, сударь, – возразил министр. – Романи, признавая, что искал возможность войти в дом герцогини Фонтанж, не знал, как объяснить причину, побудившую его проникнуть таким образом к герцогине, и был вынужден сказать, что просто не думал о цели посещения. Здравый же смысл не допускает, чтобы здравомыслящий человек мог однажды просто так войти в дом герцогини Фонтанж и считать это столь крупной выгодой, чтобы только ради этого выдавать себя за иностранного купца, имеющего куски богатой материи и выписывавшего перчатки из Рима и Гренобля… Прибавьте к этому, сударь, что сам Романи под подозрением относительно применения ядов и сношений с отравителями. Кажется, даже и это будет служить подтверждением моих слов, что Романи хотел подарить маркизу де Терму халат и ночной колпак, которые, как утверждают, он приготовил для этого случая… Но это не все. Романи старался проникнуть к герцогине Фонтанж с помощью некоей госпожи Бретеш, а дальнейший ход расследования нам представляет эту самую госпожу Бретеш как известную отравительницу. Не признала ли всех этих деяний, которые, по-видимому, ей были хорошо известны, другая женщина, Филастр, недавно приговоренная к смерти судьями пламенной палаты? Не утверждала ли она, что маркиза Монтеспан была единственной подстрекательницей всех этих преступлений?.. Эта самая Филастр призналась под пыткой, что после задержания Вуазен маркиза Монтеспан обращалась еще к ней, с целью отравить герцогиню Фонтанж.

При этих последних словах королю пришла мысль прервать мрачный разговор, но он слишком высоко ценил свой образ правителя, стоящего над всеми и выше всех страстей, чтобы показать пред подданными свою скорбь как мужчины и любовника. Поэтому король захотел выслушать до конца ужасные разоблачения.

– Действительно, сударь, – ответил Ларейни. – Филастр призналась во всем этом под пыткой, а, по моему мнению, только пытка заставила ее так говорить. Впрочем, эта отравительница отреклась от этого показания именно в тот момент, когда ее казнили. Подобные обвинения нельзя выводить из слов, сказанных во время пытки. Эти слова могут быть приняты лишь с учетом времени, когда были сказаны, других явных доказательств и здравого смысла. Если же допускать правдоподобие всего сказанного относительно плана, направленного против герцогини Фонтанж, то Вуазен и ее сообщники обдумали его между собой в марте 1679 года и в том же самом марте Вуазен была задержана. Но Филастр сказала под пыткой, что незадолго до этого Вуазен отправилась в сторону Лиона за всем необходимым для исполнения замысла, порученного ей маркизой Монтеспан. Надо принять во внимание, сударь, что в это время Вуазен и ее сообщников еще не судили. Кто мог бы отвечать, что эти преступники сохранят тайну до конца? И при такой неопределенности и справедливом опасении, чтобы их первые попытки не были обнаружены, можно ли вообразить, чтобы маркиза Монтеспан, не дождавшись, что из этого выйдет, доверилась другим для совершения подобного преступления?.. С другой стороны, Филастр совсем не давала показаний, что видела маркизу Монтеспан и что с нею говорила. Согласно ее словам, сказанным под пыткой, другой отравительнице, по имени Шаплэн, было поручено за счет маркизы Монтеспан исполнить преступный план относительно герцогини Фонтанж. Ну, хорошо, если даже правда, что эта Шаплэн говорила с Филастр, но из этого вовсе нельзя заключить, что маркиза Монтеспан заставила ее так действовать. Шаплэн могла действовать для других и в этом обмануть Филастр.

– Конечно, сударь, – перебил его министр, – надо признаться, что все эти предположения и противоречия странно тревожат ум. Однако надо признать, что, когда берешь показания, сделанные при составлении протокола во время пытки, и отпирательства, сделанные после, то находишь более соответствия и сходства в тех словах, которые произносились на допросе, чем в отпирательствах. Вот почему после признания в деяниях, которые были с точностью доказаны, и относительно которых подвергшийся пытке и очной ставке подсудимый упорствовал бы и защищался бы, многие судьи, не обращают внимания на противоположные показания, сделанные пред казнью. Судьи не принимают в расчет, что справедливее верить тому, что сказано, когда приговоренные отданы в руки исповедника и вручены последним слугам правосудия, которые пытками не злоупотребляют и не могут пользоваться ими, чтобы заставить подсудимых говорить, что нравится судьям… Но, не останавливаясь на пользе для маркизы, от этого мнения, надо признать, что, если Филастр в минуту пытки дала показание относительно плана войти к герцогине Фонтанж, чтобы ее отравить, то она не была допрошена о маркизе, и ей не говорили о маркизе Монтеспан. Со времени же ее казни было надлежащим образом доказано, что эта отравительница, беспрестанно стремившаяся к использованию ядов и всякого рода чарованиям, участвовавшая в святотатственных обрядах и самых ужасных мерзостях, действительно имела план войти в дом герцогини Фонтанж. Отравительница должна была изменить имя, входя туда, и даже хотела убить одну из своих сообщниц Дюфайе из боязни, что та, зная ее секреты, не изменит ей, как только удастся пробраться к герцогине. Не показал ли другой обвиненный, Гале, помогавший Вуазен в ее подозрительных делах и заключенный в данную минуту в Венсенском замке, что Филастр приходила к нему просить любовных порошков – порошков, которые, как сказала ему эта женщина, были предназначены для его величества? Другой раз, еще приходили от маркизы Монтеспан просить порошки, чтобы умертвить незаметно. Он признавался, что с 1670 года давал любовные порошки и другие, чтобы умертвить, и что в любовных порошках были шпанские мушки, и что они были освящены под дароносицей… По какому странному случаю эти оба преступника таким образом одинаково показали?..

– Они, однако, согласились не во всем, сударь, – заметил начальник полиции, – так как на очной ставке Филастр утверждала, что эти порошки она просила не для короля, не для маркизы Монтеспан, но что Гале сказал ей, давая их, будто они похожи на те, которые он давал прежде для короля и маркизы Монтеспан.

– Но одно это не служит еще доказательством против маркизы?

– Доказательством, нет, сударь, и нельзя обращать на это внимание, так как Гале мог сказать это из самохвальства, ничего этого не делая, просто для увеличения славы своих товаров.

– Однако, сударь, другие обвиняемые увереннее говорили о вручении этих порошков, и аббат Гибур сам признался, что много раз освящал их под дароносицей во время месс, которые он служил по этому случаю. Он не менее уверенно говорил, чем о святотатственных мессах, о детях, загубленных во время этих месс. И эти показания не могут быть причислены к хвастовству, так как, напротив, кажется, эти святотатства ему близко знакомы, и он сам признавался, что проделывал их более двадцати лет… Конечно, когда подумаешь, то трудно предположить, что такие преступления возможны. Они кажутся столь новыми и странными, что едва ли возможно было бы обратить на них внимание… Однако, те, кто их совершает, сами признаются в этом. И эти злодеи рассказывают о них столько подробностей и обстоятельств, что трудно сомневаться…

Один из детей Филастр был, по-видимому, также принесен в жертву. Гибур, который более двадцати лет имел связь с одной конкубинкой, Лашанфрен, сознается, что приносил в жертву во время этих месс многих детей, которых имел от этой конкубинки. Дочь Вуазен также показала, что видела его приносящим жертву, и серьезно подозревала, что у ее матери их было принесено большое количество. Она не одна высказала эти подозрения, другие обвиняемые говорят странные вещи относительно этих деяний… Помните ли вы, сударь, что в сентябре 1676 года, время, которое достаточно подходит к указанному дочерью Вуазен и Гибуром, в Париже были беспорядки, скопища, различные мятежные движения в разных частях города из-за слуха, что похищают детей для удушения их, и нельзя было понять, какая причина этому слуху… Вспомните также, что народ предался различным насилиям над некоторыми женщинами, подозреваемыми в ловле детей, и что одна из них была задержана, приговорена к смерти и избегла казни только потому, что притворилась беременной, что стоило ей особой милости его величества…

– Я не оспариваю этих преступлений, сударь, но эти общие подозрения не доказывают ничего относительно особы маркизы. Гибур хорошо сказал, что ему делали предложения для маркизы Монтеспан, что это ему говорили, и он думал, что это была она, но он сознается, что никогда не видел ее лица, никогда с нею не говорил и не знает ее.

– Действительно, сударь, Гибур до сих пор отпирается, но дочь Вуазен была откровеннее и утверждала, что видела маркизу Монтеспан на одной из святотатственных месс, которую служил Гибур; что он предложил и принес в жертву своего ребенка, вырвав у него внутренности и произнося заклинание, в котором были, согласно актам, имена короля и маркизы Монтеспан. И по всему, что было возможно узнать, ясно видно, что эти три мессы служились для маркизы Монтеспан: первая месса в замке Вилльбузэн, вторая – в Сен-Дени, а третья – на улице Борегар, в ту самую ночь, когда Вуазен была заключена. Прежде чем было упомянуто о маркизе Монтеспан, Гибур уже говорил во время допроса о первой мессе, которую служили в часовне Вилльбузэн на животе женщины, чье лицо было скрыто под маской. И конкубинка Гибура показала подробности, служащие для установления этого факта. Затем Филастр признала, что Гибур тому восемь лет рассказывал ей, будто служил мессу в одном погребе в Сен-Дени для маркизы Монтеспан… Таким образом, из предшествовавших процессов видно, что маркиза Монтеспан была, по крайней мере, в 1667 году в сношениях с Вуазен и что в то время она заставляла читать Святое Писание на ее голове… Для этого существовал план, и пергамент, найденный во время сделанного у колдуньи обыска, достаточен, чтобы установить ваше убеждение… План договора с чертом и требования, помеченные на нем, имя короля, королевы, дофина, герцогини Фонтанж, цель, для чего все это делалось, – все это с виду очень правдоподобно, тем более, что совершить это были способны только те, кто имел в этом интерес. Также надо предполагать, что те, кто имел слабость верить в успех подобных средств, должны были также верить, что подложные имена не могли быть использованы в ходе святотатств и принесения жертв…

Лувуа остановился. Со знанием дела, переходя от общего к частностям, он с неумолимой логикой обличал виновность маркизы Монтеспан. Его спокойное, энергичное лицо составляло странную противоположность мягкому выражению лица короля. В действительности министр совсем не желал появления маркизы Монтеспан пред пламенной палатой. Скандал был бы слишком велик и бросил бы на всех тень бесчестия. Лувуа хотел лишь безвозвратно погубить маркизу в глазах короля в пользу соперницы, еще находившейся в тени – госпожи Мэнтенон, интересам которой он служил.

Ларейни сделал последнее усилие уменьшить печальное впечатление, произведенное на короля словами министра:

– Государь, все доводы господина Лувуа были бы убедительны, если бы другие предположения не уничтожали их тотчас. Я не сумел бы перед такими противоречиями ни выразить суждения, ни высказать мнения. Я пробовал составить план дел, которые угодно было королю поручить мне для рассмотрения в Бастилии и Венсене, но я признаю, как и в других случаях, в которых я пытался сделать нечто подобное, что все эти проекты были свыше моих сил… Взгляды, которые могли у меня быть, спутались из-за стольких различных объектов, из-за такого количества заключенных, а еще из-за большого количества других лиц, которые кажутся виновными в исключительных преступлениях или втянутыми в ужасные сношения. И мне очень трудно объяснить и высказать суть и важность этих ужасных дел посредством общего вывода. И только заключительные акты должны доказать, что можно формулировать разумные мысли.

Лувуа приготовился отвечать, когда король обратился к Кольберу:

– Выскажите, в свою очередь, сударь, ваше мнение.

– Государь, – сказал Кольбер, – я далек от намерения опровергать длинную серию аргументов, которые вы изволили выслушать… Тонкость суждения часто позволяет приводить доводы и доказывать самые ложные вещи. Как! Вознамериться отравить своего повелителя, благодетеля, своего короля, личность, которую любишь более жизни!.. Зная, что, теряя его, теряешь все, взяться за исполнение такого жестокого предприятия!.. И с такою ужасною мыслью сохранить спокойствие души и самую чистую невинность!.. Это непостижимо, и его величество, зная маркизу Монтеспан до глубины ее души, никогда не убедится, что она способна на такую гнусность… Могут ли послужить поводом к уголовному преследованию столь нелепые желания и помыслы? Разве наказывают безосновательную ненависть и отсылают подобные дела в секретный трибунал? Три дня тому назад я имел честь вручить вашему величеству речь, которую один адвокат, господин Дюплесси, возбужденный обвинениями, считаемыми им отвратительною клеветою, составил в пользу маркизы Монтеспан. Эта речь, государь, как вы могли в этом убедиться, основана на здравом смысле. Если бы маркиза Монтеспан действительно была скомпрометирована в бесчестных сношениях с Вуазен, то последняя без колебаний призналась бы, так как, находясь в положении скорого появления пред судом Бога, ей остается думать лишь о собственном спасении… В списке клиентов отравительницы имени маркизы Монтеспан нет, а это – факт большой важности, так как, чтобы установить подобное обвинение, необходимы, государь, – как только что сказал господин начальник полиции, – вполне доказанные акты.

– Вполне доказанные акты, сударь! – вмешался Лувуа. – Разве вы ни во что не ставите вещей, найденных у Вуазен и принадлежащих маркизе Монтеспан? А браслет? А пергамент? А присутствие кавалера Люссака в саду колдуньи?.. Вот, однако, доказательства, удивительно простые для соображения относительно фактов.

– Я уже имел объяснение по поводу браслета и пергамента, которое меня удовлетворило, – перебил король. – Остается кавалер Люссак.

– Кавалер Люссак! – сказал Ларейни. – Но господин Лувуа знает, как и я, что я его допрашивал и что кавалер не может объяснить, каким образом могли найти его опасно раненным у прорицательницы… И в этом я его считаю безусловно искренним… Если бы даже это было неискренно, то все-таки я не вижу, почему присутствие Люссака у прорицательницы могло служить доказательством сношений маркизы Монтеспан с Вуазен… Когда я допрашивал кавалера Люссака, то он уверял, что видел маркизу только один раз, в то время, как он спас ей жизнь, и что с тех пор он не имел чести говорить с нею…

– Смелая ложь! – не мог удержаться министр, чтобы не возразить.

– О, признаюсь, сударь, что в этом слабый пункт защиты, но, наконец, следует ли пренебрегать словом дворянина?

– Могу вас уверить, – сказал спокойно Лувуа, – и опираюсь на доказательства, что в продолжение многих месяцев кавалер Люссак и маркиза Монтеспан часто встречались то в Кланьи, то в Париже. Отчеты, данные мне относительно этого пункта, не могут быть под сомнением.

Король поднялся с кресла.

Кольбер был сражен.

– Кавалер Люссак и маркиза Монтеспан встречались, говорите вы, в продолжение целых месяцев… Чем можете вы это подтвердить?

– Государь, простите, что я перед вами изобличаю это дело, но для блага правосудия и правды необходимо, чтобы вы знали истину. Да, государь, в течение скоро шести месяцев маркиза Монтеспан не переставала видеться наедине с кавалером Люссаком… Госпожа Дэзэльё и служанка, по имени Като, которую я допрашивал, были вынуждены сознаться: вот почему я не боюсь сегодня уверенно сделать заявление, что кавалер Люссак отправился к Вуазен за маркизой Монтеспан в ночь, когда та в последний раз служила святотатственную мессу, в ночь, окончившуюся задержанием презренной отравительницы.

Внезапная бледность покрыла лицо короля. Столь уверенные слова Лувуа не допускали более сомнений в виновности Атенаисы. Теперь все объяснилось: и сердитый вид его любовницы, и холодность, которую она не сумела скрыть. Объяснилось и сочетание этой холодности с сожалением, когда Атенаиса увидела, что любовь короля мало-помалу переносится на другую, и все усилия маркизы завоевать благоволение короля. Издавна находясь в сношениях с Вуазен и ее помощниками, как это было доказано, она не отступила пред худшими средствами, чтобы стереть с лица земли свою соперницу.

Чувство, свойственное людям, кольнуло сердце короля. Впервые Людовик узнал ревность, слепую и жестокую ревность, к которой примешивалось чувство ненависти к этому дворянину, пренебрегшему уважением к верховному повелителю и осмелившемуся злоупотребить таким образом его доверием. Хотя его самолюбие мужчины и гордость короля были глубоко оскорблены, он все-таки имел силы сдержаться и сказал твердым голосом:

– Благодарю вас, господа, что вы меня просветили. Благо правосудия и правды действительно приказывает вам сообщить мне об этих делах… И так как я желаю, чтобы сведения были полные, то вы, господин начальник полиции, отправитесь немедленно в Бастилию, чтобы снова допросить Люссака, и если этот узник будет упорно запираться, то вы прикажите применить к нему пытку.

– Пытку, государь? – отважился спросить Ларейни. – Но кавалер Люссак еще не появлялся пред пламенной палатой, и над ним не произнесено никакого приговора…

– Не все ли равно? – возразил монарх. – Когда дело идет о раскрытии правды, то любое средство – не произвол. Впрочем, вы не можете не знать, что пыточные мучения применяются не как наказание, но как средство юридического следствия. Ступайте, господа, и пусть будут исполнены мои повеления.

Затем он прибавил:

– Вы пошлете также курьера в Кланьи.

Министры и начальник полиции удалились. Эта памятная сцена длилась не менее четырех часов.

Оставшись один, Людовик тяжело упал в свое кресло, и у него вырвалось рыдание. Король плакал!

Со времени ослепительного триумфа герцогини Фонтанж маркиза Монтеспан не появлялась более на придворных празднествах.

Она не могла оправиться от жестоких оскорблений гордости и теперь одна в своем пышном жилище, в Кланьи, проводила дни с сокрушением сердца, мучительно ожидая окончательной опалы.

Как только она получила известие, что король требует ее к себе, то со всей поспешностью бросилась в Сен-Жермен. У нее появился луч надежды. Не смягчились ли к ней чувства Людовика? Положение Атенаисы во время предшествующего свидания, вызванные воспоминания, без сомнения, послужили защитой в ее пользу, и она снова заблистает и, наконец, продолжит свое завидное, великолепное существование…

При ее приезде король находился один в своем кабинете.

Вполне владея собой, с обычной учтивостью, Людовик указал на стул маркизе, которая с глубоким поклоном приветствовала короля.

– Садитесь, сударыня.

С минуту, казалось, король размышлял, затем суровым голосом произнес:

– Сударыня, я долго льстил себя надеждой, что ускользнул от большого горя. Увы! Иллюзий более нет, и я теперь оплакиваю свои слабости.

При этом вступлении, уничтожившем последнюю надежду, Антенаиса вздрогнула.

– Государь, я не понимаю…

– Выслушайте меня, – сказал Людовик. – Разыгралась трагедия, какую могло породить самое смелое, самое преступное воображение, и невольным героем которой сделался я… Я не напоминаю вам об этой слишком гнусной интриге.

Король провел рукой по лбу, как бы отгоняя мрачное видение.

– О эта злополучная история! Я не могу подумать о ней без глубокой грусти, так как вы, сударыня, в ней главная актриса… и автор!

Не обращая внимания на жест ужаса Атенаисы, он прибавил:

– Я жарко вас защищал, уверенный в вашей невинности, и ежедневно ожидал доказательств в вашу пользу!.. Я рассеял свои сомнения, подавил мой ужас, отрицал даже очевидность… Теперь мне остается лишь о вас сожалеть…

Маркиза опустила глаза, покраснев от стыда, и слабо сказала:

– Вы можете, государь, считать меня виновной?

Подняв голову и желая победить свое смущение, она сказала:

– Это невозможно.

Ее гордость подалась пред благородной сдержанностью монарха. Как бы она предпочла жестокую запальчивость Людовика! Королевскому гневу она противопоставила бы тогда свое патетическое горе, театральный беспорядок своей возмущенной красоты, обольстительное лицо, по которому струятся слезы, а также красноречие рыданий. Ради защиты ее чести она нашла бы непреодолимо чарующую позу.

Напротив, теперь униженная Атенаиса молчала, чувствуя, что в ней зародилось запоздалое угрызение совести.

– Ах, почему я не могу более сомневаться, сударыня! – сказал, помолчав король. – Однако, несмотря на все подозрения, несмотря на все улики, скопившиеся против вас, наконец, несмотря на все, что служит против вас обвинением, я не обратил бы внимания на столько обстоятельств и забыл бы, что ваше имя произносят самые худшие из преступников, которых судят судьи пламенной палаты… Я не мог бы поверить, что вы, одна из Мортемаров, будете в один прекрасный день впутаны в это ужасное дело, омрачившее славу французского двора… Да, сударыня, я колеблюсь… я еще колеблюсь… И я очень хотел бы согласиться подождать объяснения последнего свидетеля, узника Бастилии, господина Люссака, вашего любовника.

Атенаиса, покраснев, выпрямилась и сложила руки как бы с мольбой.

– Государь, ради Бога, выслушайте меня.

Но король не дозволил себе расчувствоваться и продолжал:

– Этот самый дворянин следовал за вами до колдуньи… Впрочем, чрез несколько часов я узнаю все, так как я отдал приказ подвергнуть его пытке.

Маркиза пришла в неистовство. Она думала, что сошла с ума.

Итак, потому что он ее любил, ему придется перенести тысячу смертей. Ей ясно представилась вся несправедливость этого страшного дела – пытки. Пред нею предстало ужасное видение – тела, которое она ласкала, и плоти, трепетавшей под ее поцелуями, теперь изорванной испанскими сапогами в ужасном аппарате, худшей из пыток.

– Пытке? – воскликнула она. – Кавалер Люссак будет подвергнут пытке? Нельзя допустить такую ужасную жестокость.

– Так он вам очень дорог, сударыня?

Король страдал.

Атенаиса при всевозможных иных обстоятельствах перенесла бы справедливые удары судьбы даже с искренней благодарностью во взоре за долготерпение монарха, потому что была виновата, но она не хотела, чтобы прикасались к невиновному Оливье. В ней проснулась дикая любовница. Она потеряла бы состояние и честь, но спасла бы Люссака от опасности, угрожавшей его жизни.

Она пришла в ярость и, восхитительно прекрасная, выразила свою бесконечную страсть в одном вопле:

– Да! Я его люблю. И это ваша вина, ваша. Зачем вы меня покинули? Да, это ваша ошибка! Пресыщенный моими ласками, вы не поколебались заставить меня публично переносить оскорбления от унизительного соперничества… Повторяю вам: я его люблю… А вас… я боюсь вас возненавидеть. Вас презирать, вас, короля, который, пожертвовав мною ради другой, теперь потерял право ревновать. Однажды вы уже меня жестоко оскорбили вашими несправедливыми подозрениями, и я не забыла, что если господин Фронтенак был назначен губернатором Канады, то только ради того, чтобы его удалить от двора из-за меня… Теперь вы взялись за господина Люссака.

Она задыхалась от гнева, бросая в лицо Людовика упреки, выражая ими все свое возмущение, все свое отчаяние.

Но, избавив себя от тяжкого груза этих переживаний, она испытала страх пред величием того, кто был пред нею. Придя в себя, она увидела опасность и поняла, куда могли увлечь ее столь неосторожные слова… Тогда место обезумевшей влюбленной заняла умоляющая женщина. И со слезами, дрожавшими на концах ее длинных ресниц, она упала на колени пред королем, остававшимся неподвижным во время ее исступления.

– О государь, – пробормотала она, – помилуйте!

Затем, взяв руки задумавшегося монарха, она оросила их слезами.

– Государь, сжальтесь!

На этот раз надменная фаворитка, гордая Мортемар, была побеждена.

– Государь, – сказала она с новым усилием, – надо ли во всем вам признаться?

– Надо, сударыня, говорить, как пред Богом. Встаньте…

– Но господин Люссак, государь!.. Но он…

– Вы обо мне дурно судили сейчас, упрекая меня «за ревность», как вы это назвали… Если когда-то я изгнал господина Фронтенака, то вовсе не за то, что я его подозревал в любви к вам, но потому, что его фатовство давало повод думать об этом. Что касается господина Люссака, то он меня лично оскорбил, и это оскорбление пробудило во мне справедливое и глубокое негодование… Было бы, однако, не достойно меня мстить… и вы видите, что я готов все забыть… но с условием, что вы ничего не скроете от меня относительно ваших сношений с отравительницей.

Утомленная борьбой, столь тяжело длившейся в течение нескольких минут, показавшихся веками, как раскаивающаяся грешница, которую ужасают вечные мучения, Атенаиса де Мортемар, побледнев, начала свою жестокую исповедь. Она смиренно представила, каким путем ее мысль дошла до святотатства. Она описала многочисленные стадии своих страданий влюбленной, чувствовавшей, что подходят роковые годы, и предвидевшей близкое изгнание.

– Ах, государь, я горячо желала вас вновь завоевать. Это они, эти презренные, меня обманули… Да, виновата я, но в особенности эта ужасная женщина. Я не знала… я не могла знать… Но господин Люссак, клянусь вам, государь, ничего этого не знал. Я одна должна за это отвечать и заклинаю вас, государь, простить ему… Накажите меня: я обладала вашим сердцем… я хотела еще большего.

В Людовике оставался человек и хотя пресыщенный, но сжалившийся любовник.

Волнующие воспоминания красноречиво защищали дело в пользу Атенаисы, и, несмотря на только что сделанные признания, негодование короля теперь утихло. Он направился к своему бюро и написал несколько слов на пергаменте с заранее приложенной королевской печатью.

– Государь, – продолжала маркиза умолять, опасаясь законной суровости августейшего повелителя, – для меня изгнание или смерть… но его… его пощадите!..

– Повинуюсь вам, сударыня. Вот помилование господина Люссака.

С внезапным сердечным излиянием маркиза схватила руки монарха.

– О, благодарю! Как могла я сомневаться в вашей доброте?

– Сударыня, я озабочен лишь одним: спасти от позора мать моих детей. Помните, что лишь одно это заставило меня быть милосердным… Теперь спешите в Бастилию, и помоги вам Небо не опоздать.

Маркиза, которую смутило благородство души и великодушие короля, почтительно спросила его:

– Что затем прикажет мне король?

– Я предоставляю вас Богу… С этой минуты ваша судьба только в его власти.

Кавалер Люссак, заключенный более года в Бастилии, начал терять надежду… Не забыли ли его там навсегда? Сама Атенаиса, его обожаемая любовница, думает ли она еще о нем? Он стыдился этих сомнений, вспоминая о слишком коротком и уже столь давнем посещении маркизы, о ее обещаниях и ласках. Но тогда отчего же она не придет утешить его? Самым большим его горем и единственной причиной печалей была невозможность любоваться своей возлюбленной и трепетать от ее ласк. Кавалер Люссак, слишком поглощенный своею безмерною страстью, совсем не думал об опасности, которой подвергалась бы маркиза Монтеспан, посетив его снова. Неопытный, полный самолюбия, как все любовники, Оливье, сделавшийся от несчастия несправедливым, иногда позволял себе шептать упреки, о которых тотчас же сожалел.

Действительно, маркиза не могла снова видеться с Люссаком, не компрометируя себя, и должна была решиться на эту жертву. Король желал сам заняться расследованием всего, что касалось ее, и она из предосторожности вела себя сдержанно до признания в своей любви.

Между тем Люссак стал замечать, что строгость его заключения старались смягчить, и хотя он был лишен известий извне, но его окружали заботами, непривычными в подобном месте, и с ним разговаривали не только с уважением, а даже мягко, по-доброму. Действительно, Кольбер, узнав тайну маркизы Монтеспан, поспешил дать приказание господину Бемо. Люссак понял, чьему великодушному вмешательству обязан столь трогательным вниманием, предметом которого стал.

Теперь Оливье верил в будущее, он убаюкивал себя сладкими и утешительными мыслями. Увы, он не мог подозревать рокового пробуждения, которое ожидало его.

Уже приготовлялись сообщить ему об ужасном решении короля.

Месяц спустя после казни Вуазен, согласно точным приказаниям короля, Лувуа в сопровождении начальника полиции отправился в Бастилию, в каземат, занятый Люссаком.

Последний был допрошен только два раза и после второго допроса не видел более Ларейни. При этом неожиданном посещении и в особенности вследствие столь необычайного присутствия Лувуа, Оливье охватило печальное предчувствие…

– Его величество, – сказал министр, – знает, что вы замешаны в очень важном деле… Ваше свидетельство при настоящих обстоятельствах может иметь громадное значение. Мне поручил король вас допросить… Готовы ли вы мне отвечать?

– Дело громадной важности, сударь?

– Вы прекрасно угадываете, сударь, на какое событие я намекаю… Прошу вас убедительно объявить все, что вы знаете о Вуазен, об ее сношениях с маркизой Монтеспан и о цели, какая была у вас и маркизы Монтеспан при посещении Вилль-Нёв в ночь с 11-го на 12-е марта 1679 года.

– Но меня уже об этом допрашивал начальник полиции, – ответил Оливье, – и я ему сказал все, что знал… Уже многие месяцы я здесь заперт и все еще не знаю причины моего заключения. От одного только господина Ларейни я узнал о преступлениях Катерины Вуазен. Я подтвердил ему, что только один раз разговаривал с маркизой Монтеспан. Мне нечего прибавлять к этим заявлениям.

Лувуа продолжал:

– Я вижу, что буду вынужден противопоставить вашим уверениям самое формальное опровержение, так как у меня есть достоверные сведения – я скажу даже более – доказательства, что с августа этого года вы часто посещали маркизу Монтеспан в ее замке Кланьи. С другой стороны, вас нашли у Вуазен в ту самую ночь, когда там совершалось ужасное святотатство… Почему вы были ранены? До последнего дня наше следствие не могло этого установить, но оно позволило нам, однако, утверждать, что вы ожидали на улице Борегар даму, чье лицо скрывала маска… Эта дама, кавалер Люссак, была маркиза Монтеспан.

Лувуа прибегнул к хитрости. Одни лишь предположения позволяли ему восстановить таким образом факты.

Люссак угадал, что это ловушка.

– Но все это ложь! – воскликнул он.

– Советую вам признаться, – твердо произнес Лувуа. – Это повелевает вам король… Если вы будете упорно хранить молчание, то я буду принужден привести в исполнение строгое предписание, полученное мною.

Люссак понял, какого рода предписание было дано министру. Он задрожал.

– Что вы хотите, чтоб я сказал вам еще, сударь?

– Прекрасно, – ответил Лувуа. – Король приказал, если вы будете упорствовать в сокрытии истины, силой добиться признания, в котором вы отказываете… Итак, вы отрицаете, что знаете о происходившем у Вуазен в ночь с 11-го на 12-е марта 1679 года, и не хотите объяснить, из-за чего вас нашли раненным в саду этой женщины?

Очень бледный, пристально глядя своими большими глазами на министра, Оливье твердым голосом подтвердил:

– Да, сударь, я не сумел бы солгать, чтобы избавить себя от бесполезных и несправедливых страданий… Вы сделаете из меня жертву, но не доносчика.

– В таком случае, сударь, я исполню свой долг.

И Лувуа сделал знак начальнику полиции, который, подойдя к двери каземата, приказал приблизиться двум тюремщикам.

Ларейни указал им на Люссака:

– Проводите этого господина в камеру пытки.

Как только прибыли в Бастилию Лувуа и Ларейни, палач и его помощники получили приказ приготовить орудие пыток.

Безропотно покорившись, кавалер Люссак сам занял место между двумя тюремщиками, которые отвели его.

Лувуа стал размышлять. Его смущало запирательство Люссака. По правде, он не мог желать гибели дворянина; он хотел только последнего доказательства, которое наконец убедило бы короля. Тем более он не скрывал от себя, насколько трудно вырвать у любовника признание в проступках его любовницы, и, чтобы этого добиться, он решился прибегнуть к самым страшным средствам – пытке.

– Ответы этого дворянина, – заметил Ларейни, – во всех пунктах сходны с теми, которые он мне уже сделал, и я очень опасаюсь, сударь, что он упорно будет молчать относительно маркизы Монтеспан…

– Наш долг, сударь, ничем не пренебрегать, в особенности когда дело идет о чести короля!

– Прикажите же применить пытку со всею строгостью и затем придите за мною к господину Бемо.

И министр отправился к коменданту Бастилии, тогда как Ларейни, в качестве члена-докладчика пламенной палаты, спускался по извилистой лестнице, которая вела в комнату пыток.

Уже раздетый Оливье сидел на стуле, на котором производились пытки, а возле него помощники палача ожидали приказаний с колотушкой в руках.

Начальник полиции, лишь только вошел, обратился к Люссаку со словами:

– Все приготовлено, сударь, чтобы вас допросить. Умоляю вас избавить нас от этой тягостной миссии, сказав всю правду.

– Правду? Я ее сказал, и вы можете исполнить данный вам приказ, – ответил кавалер Люссак.

Оливье закрыл глаза, и лицо его сделалось каменным. Только губы двигались, нашептывая молитвы.

Ларейни дал знак помощникам. Между дубовыми досками поместили клин и ударили по нему колотушкой. Жестокие боли исказили бледное лицо Люссака.

– Еще раз, сударь, – сказал начальник полиции, – я вас заклинаю говорить.

Оливье открыл глаза.

– Разве я вас так сильно оскорбил, сударь, что вы хотите еще увеличить мои страдания, принуждая меня лгать и совершить подлость? В последний раз говорю вам, что я сказал все, что мне известно.

– Хорошо, продолжайте, – приказал Ларейни помощникам палача.

И жестокие мучения продолжались до четвертого клина «обыкновенной пытки».

Оливье твердо выдержал ужасные удары колотушки. Кровь брызнула из его разбитых ног.

– Умоляю вас, сударь, не упорствуйте, – сказал Ларейни благородному молодому человеку, который пренебрежительно молчал.

Тогда, обратясь к помощникам палача, он приказал:

– Примените клинья чрезвычайной пытки.

При пятом и шестом клине у пытаемого вырвались раздирающие душу крики, и Ларейни, привычный к этим юридическим жестокостям, не мог справиться со своим волнением.

При седьмом клине начальник полиции взял руку кавалера Люссака и заклинал его в последний раз сказать правду. Но губы Люссака остались сомкнутыми. Он лишился чувств, что не остановило помощников палача. Безжалостно они ударили по восьмому – и последнему – клину.

Слабый стон был единственным ответом.

Пытка была применена с таким ожесточением, что ноги, то есть уже кости, смешанные с кожей, вываливались кровавой кашей. Увидев это, начальник полиции поспешил скрыться от столь ужасного зрелища и отправился дать отчет Лувуа.

Затем Оливье освободили и положили на кожаный тюфяк. Присутствующие врач и хирург оказали ему помощь. Но, несмотря на все их усилия, они не могли привести его в чувства. По совету врачей сейчас же отправились за патером Бастилии, и два тюремщика отнесли Люссака, все еще находившегося в бессознательном состоянии, в его камеру.

Уже несколько минут патер читал отходные молитвы, как вдруг в открытой двери показалась женщина в маске. Она остановилась и встала неподвижно. При виде патера у нее появилось ужасное предчувствие. Однако она сделала шаг вперед. От ужаса она закрыла глаза рукой, потому что только что увидела мертвенно бледного Оливье, распростертого на своем ложе… Люссак окровавлен… этот патер… да… все свидетельствует, что приказ короля приведен в исполнение.

– Слишком поздно! – простонала она.

Она не могла произнести других слов: ее душили рыдания. Исповедник сделал движение соболезнования и покачал головой пред непоправимым злом.

Странная посетительница склонилась над неподвижным телом кавалера Люссака, как бы желая уловить ослабевшее биение сердца; она прикоснулась с благоговением к его челу, уже охладевавшему от приближающейся смерти. Затем она опустилась на колени.

Патер отодвинулся, охваченный уважением. Он угадал тайну этого трагического горя.

Его рука поднялась над умирающим с последним разрешением от грехов, и это знамение милосердия, казалось, распростерлось также и на эту погибшую грешницу, рыдающую у его ложа.

– Оливье! Оливье!.. – воскликнула Атенаиса, когда вышел патер.

При звуке любимого голоса Люссак медленно поднял веки, придя в себя…

Тогда маска была сброшена. Бледные губы Люссака сложились в печальную улыбку.

– Он жив, – сказала глухим голосом маркиза, бледная и с затуманенным от слез взором.

Страсть вложила последнее пламя во взгляд дворянина.

Оливье слабо прошептал:

– Сударыня, я ожидал вас, чтобы умереть…

При этих словах маркиза Монтеспан встала.

И, как будто чудеса были возможны, она пробормотала:

– Я видела короля… Я принесла приказ вас освободить…

Бесконечная благодарность вызвала слезы на ресницах Оливье. Его губы дрожали. Он хотел отвечать, благодарить… но тщетно.

Последовало молчание, что-то предвещающее и смущающее, великое молчание, которое приходит с приближением смерти. Склоненная над юношей Атенаиса, казалось, хотела остановить смерть на ее пути, следила за быстрым шествием этой агонии и раздумывала о загадочной другой жизни, в которой навсегда исчезнет лучшее сокровище ее сердца. Неподвижная, отдавшись вся вниманию, Атенаиса следила за этим исхудалым лицом цвета слоновой кости, с полуоткрытым ртом, на котором еще оставалась улыбка.

Оливье сделал движение. Его тонкая рука блуждала, чтобы найти руку Атенаисы. Их пальцы сплелись. Вся его душа, прежде чем исчезнуть, нежно озарила его лицо. Божественная минута! Тогда та, которая принесла ему любовное утешение, могла вспомнить успокоительные стихи одного из ее любимых поэтов:

Doulce est la mort, qui vient en bien aimant[67].

Кавалер Люссак испустил слабый вздох – его члены вытянулись… Все было кончено.

Минуту спустя, маркиза Монтеспан заметила ужасную действительность. Она была сражена. Вся дрожа, она раздвинула пальцы Оливье, который удерживал ее руку, нежно сжимая даже после смерти. Она набожно перекрестилась. Две крупные слезы пробежали по ее страдальческому лицу. Она сознавала бездну своего отчаяния. Долго Атенаиса смотрела на Оливье, спящего вечным сном, с широко раскрытыми глазами, как бы отыскивая место в утешительной и лучезарной вечности. Маркиза более не шевелилась, не сознавая и не имея возможности оторваться от того, кто был ее единственным счастьем…

Для нее свет окончил свое существование со скончавшимся Люссаком, но вместе с тем возникло ужасное прошедшее, настигшее и казнившее ее. Не было ли это искуплением?

Стряхнув свое оцепенение набожным жестом, маркиза закрыла веки своего любовника… Затем она поправила маску и пошла к двери. Но, прежде чем переступить порог, она обернулась, чтобы последний раз проститься, затем исчезла под темными сводами, понурив голову и с сердцем, полным угрызений совести.

Открытия, которых добились судьи, исполнившие возложенное на них дело, породили ужас в душе короля. Осмелиться посягнуть на жизнь королевы, сделать его самого предметом преступных намерений отравителей, их игрушкой, а его любовницу – жестокой соучастницей! Он видел, что ненависть, скопившаяся вокруг него, в этот момент была ужаснее и грознее, чем когда-либо. Чтобы отвратить ее действие и в особенности, чтобы избежать нового скандала, Людовик XIV отдал приказ председателю Бушера 21 июля 1682 года отложить заседания пламенной палаты.

Эти заседания были прерваны 1-го октября 1680 года. Однако, по настоянию Ларейни, который, несмотря на Кольбера, доказал королю, что безусловно необходимо, хотя бы для удовлетворения общественного мнения, учинить полное правосудие, пламенная палата снова была открыта 19-го мая 1681 года, с условием, выраженным королем: отстранить «всех обвиненных, знающих факты, за которые упрекают маркизу Монтеспан».

Таким образом, возобновили дело шайки отравителей, главою которой был Банен. Только последний избежал казни. Он извлек пользу из своих сношений с маркизой Монтеспан и был приговорен к вечным галерам, – наказание, смягченное королем. Тогда-то он был переведен в крепость св. Андрея, где находился в заключении до 21-го октября 1691 года, то есть до своей смерти.

30-го августа 1682 года появился знаменитый указ, которым изгонялись из Франции все прорицатели, колдуны, урегулировались самым благоразумным образом производство и продажа ядов, необходимых в промышленности и медицине.

Король велел изъять из исключительного суда, который сам учредил, большое количество актов, списков, протоколов допроса и приказал запереть их в сундук, на который наложили печать и поместили у Саго, секретаря-докладчика палаты. После смерти последнего сундук переправили к его преемнику Николя Годеону. Все еще преследуемый страшными воспоминаниями, король решился наконец навсегда уничтожить для истории эти компрометирующие бумаги, и они были сожжены в присутствии его и канцлера Паншартрена 13-го июля 1709 года.

Хотя маркиза Монтеспан была безвозвратно скомпрометирована в уме короля, но ее не обязали покинуть двор, и король продолжал посещать ее в имении Кланьи. Этот поступок был прекрасен со стороны гордого короля, прикинувшегося обо всем забывшим и протянувшего руку той, которая осыпала его столькими оскорблениями. Этот поступок полон благородства. Таким образом монарх оказывал покровительство матери своих детей и прежней любовнице. Милосердный король мог повторить относительно Атенаисы, которая была обесчещена только в его глазах, то, что он ответил княгине Кариньян-Оавуа, явившейся к нему умолять о помиловании дочери: «Сударыня, я очень хотел, чтобы графиня Суассон была спасена. Может быть, в один прекрасный день я дам в этом отчет Богу и моему народу». Из крайнего ли сожаления или потому, что в королевской душе увековечилось воспоминание о потухших ласках и минувшей страсти, но он никогда более не намекал о трагедии, печальной героиней которой была маркиза.

Несмотря на благородное великодушие короля, который до конца хотел предохранить маркизу от обидных подозрений, последняя добровольно создала себе одиночество среди лихорадочной жизни двора и смотрела не без печали, как одна за одной исчезают ее иллюзии.

Терзаемая опасениями и заботами, она была убеждена, что тайные взгляды подсматривают за нею повсюду, проникают в ее самые сокровенные мысли, исследуют ее каждое действие, ее каждый жест. Она наблюдала за собою и видела ежедневное опустошительное действие слез, горя и угрызений совести. В ее сердце теперь громоздились унылые развалины… Она избегала празднеств, заперлась в апартаментах, которые оставил ей король, и подобное уединение длилось одиннадцать лет… Наконец, 15-го марта 1691 года она безропотно покинула двор и удалилась от света.

С этих пор для нее все умерло. Чтобы искупление было полнее, она покинула места, бывшие свидетелями ее прошедшего могущества, напоминавшие ей слишком сладкие часы… Она влачила свои тревоги поочередно из монастыря Святого Иосифа в Бурбон, в Фонтевро, в Дантен, в Уарон близ Туара, где она основала больницу и общину, в которой жила многие годы, распределяя свой досуг между молитвой, милостыней и раскаянием.

Людовик XIV дал ей ежемесячную пенсию в десять тысяч пистолей, громадную сумму, которую она употребляла почти целиком на благотворительные дела и на религиозные учреждения.

А между тем король не имел с нею никаких сношений, даже через детей. Его посещения прекратились: они виделись лишь изредка и только когда она этого просила. От нее добились согласия на ужасный акт раскаяния: выпросить у мужа прощение и отдаться в его руки. Она сама написала ему в самых покорных выражениях с предложением отправиться с ним, если он соблаговолит ее принять, куда ему будет угодно приказать. Для тех, кто знал маркизу Монтеспан, понятно, что это была самая героическая жертва. Ей ставилось это в заслугу, хотя она не подверглась этому испытанию. Маркиз велел ей сказать, что не хочет ни принимать ее, ничего ей предписывать, ни даже слышать о ней при ее жизни.

Но воспоминания о трагических обрядах, на которых она присутствовала и которые почти совершала, беспрестанно ее преследовали.

Она отдавала почти все, что имела, бедным, собственноручно по нескольку часов в день шила на них рубашки и исполняла прочую «презренную работу». Она играла по самой маленькой ставке на свете и покидала, как игру, так и своего партнера в конце каждого часа, чтобы молиться и довольно долго читать известное количество молитв. Кроме ее утренних молитв и обыкновенных благочестивых занятий, ее стол был самый простой, она часто постилась и не снимая носила на себе день и ночь приспособления пытки с железными шпильками: пояса, браслеты и подвязки, очень тяжелые и причинявшие боль. Хотя ее язык тоже подвергся строгой каре, но она оставалась превосходной собеседницей среди стольких умерщвлений плоти и испытаний смирения; с виду она была по-прежнему благородной, величественной и господствующей, что обнаруживало в ней королеву, где бы и в каком бы обществе она ни была. Она беспрестанно думала о смерти, и ее это так ужасало, что она нанимала женщин, у которых не было другой обязанности, как только охранять ее всю ночь. Она спала с откинутыми занавесами, со множеством зажженных свеч и каждый раз, как просыпалась, призывала караулящих ее женщин и высказывала желание играть, говорить или есть из опасения, чтобы они не заснули.

Как ясно представляется при чтении могучих страниц Сен-Симона неукротимая борьба, в которой пылкая душа маркизы в схватке с неумолимым прошедшим отбивалась, поддавалась и убегала от мрака, благоприятного для угрызений совести, очищалась, терзала себя и рыдала, еще сомневаясь в божественном прощении! Сколько ни путешествовала маркиза Монтеспан, ей не было покоя, повсюду она чувствовала тяжесть на сердце, требуя освещения мерцающих факелов, чтобы изгнать назойливые видения, которые порождала ночная мгла. Сколько она ни окружала свое ложе многочисленными и жизнерадостными женщинами, ничто не заставляло исчезнуть грозного прошлого.

Ах, эти часы страшных кошмаров! Несчастные маленькие существа, кровь которых когда-то окрасила великолепие ее лилейного тела, приходили и снова пропадали хрупкими призраками. Затем следовал в агонии Люссак, нежный страдалец, с ногами, раздавленными испанскими сапогами, и сотни других несчастных, которые из-за нее были заброшены в глубине крепостей, потому что король боялся их двусмысленных слов или поведения. Она видела их прикованными к стенам, потрясающими своими кандалами и с поднятым челом заявляющими о своей невиновности. Годами маркизу преследовали крики проклятий этих печальных жертв… В этих нескончаемых посещениях призраков она отталкивала их, вся дрожа. Может быть, она, как леди Макбет, открыла бы на своей руке неизгладимый след крови.

Час ее смерти приближался, у нее было предчувствие.

В конце апреля 1707 года, в то время как маркиза жила, отдалившись от света, в Бурбоне, она почувствовала первые припадки болезни, которая должна была ее унести месяц спустя.

Она все еще была «прекрасна и казалась такою же, какою была».

Ее болезнь была внезапна и недолго длилась; у нее не было ни хирурга, ни врача. В Бурбоне не было никакого хирурга, но нашлись кое-какие врачи, которые ее осмотрели, но совсем не лечили, так что она умерла без оказанной ей помощи, хотя при ней была большая свита. За двенадцать или пятнадцать часов до смерти она пришла в себя от сильной дремоты и это время употребила для спасения души. Бог смилостивился над нею, отняв у нее ужас смерти, чтобы заменить его смиренным боязливым доверием, но покорным и мирным. Она пожелала, чтобы к ней вошла вся ее свита, до последнего слуги, и пред ними принесла самое полное и трогательное раскаяние в прегрешениях, совершенных при ее жизни, и благодарила Бога, что умерла, удаленная от плодов своих прегрешений.

Таким образом, она приняла причастие и в пятницу 27-го мая, в 3 часа дня умерла среди сожалений всех присутствующих и при возгласах многих тысяч бедных, которых она кормила и одевала, явившихся из провинций, соседних с Бурбоном, как только она приехала. Ее тело сделалось с целью хирургического опыта добычей одного помощника врача, неизвестно откуда явившегося, находившегося в Бурбоне, который пожелал его вскрыть, не зная, как за это взяться, и алчности патеров, споривших, которому приходу достанется она, и задержавших ее скромные похороны.

Тогда-то монарх поддался своим печальным воспоминаниям.

При известии об этой смерти он не только дал доказательство своего совершенного равнодушия, но еще, к изумлению всего двора, публично порицал горе, которое, по-видимому, выказали его дети. Чтобы лучше показать совершенное забвение, которому король предал ее со времени дела о яде, он запретил им носить по матери траур, так же, как некогда, в 1692 году, во время брака ее дочери и сына, герцога Мэнского, он не позволил Атенаисе присутствовать на свадьбе и подписаться под контрактом.

Как бы ни казались еще теперь непостижимыми подобные строгости, но тот, кто мог исследовать рану, нанесенную королевской гордости, и знать до малейших подробностей драматические приключения, в которых навсегда скомпрометировала себя потомок Мортемаров, быстро нашел бы объяснение этого поведения – почти его оправдание и побудительную причину, заставившую короля действовать таким образом. Но современники все еще не знали таинственной подкладки трагедии, взбудоражившей двор; они знали лишь развязку.

В то время как Атенаиса отдалась всецело своим угрызениям совести, король продолжал предаваться новым любовным похождениям, прерывавшимся внезапно раскаянием.

Бледная подруга монарха, герцогиня Фонтанж, так романически прекрасная, удалившаяся в аббатство Фор-Рояль, видела, как с ее кровью исчезает жизнь восхитительного тела, которым она так высокомерно гордилась.

Жестокая болезнь, зародившаяся в источнике любви и излишеств страсти, убивала ее.

Во фразе одного беспощадно насмешливого современника – госпожи Севиньи – фразе, какую может написать только женщина, существует все объяснение: «Фонтанж умерла раненной на службе короля».

Шаловливая грация, будучи влюбленной, плохо соглашалась с последовательными родами. Хрупкой герцогине было не под силу, как ее плодовитой сопернице, герцогине Монтеспан, переносить болезненные утомления материнства.

Затем годы давали чувствовать Людовику свои первые удары, и более строгая красота вдовы Скаррон в свою очередь привлекла монарха. Может быть, он считал эту женщину просвещенным руководителем для направления по волнующейся стране, которую она хорошо знала, в то же время влюбленную, полную здравого смысла, с умом, превосходившим ум маркизы Монтеспан, она одна могла заставить его наконец понять красоту «Введения в благочестивую жизнь».

Уголовные преступники, которые были в сношениях с маркизой Монтеспан, и другие, более многочисленные, которые благодаря нескромности могли знать роль, разыгранную ею в деле об отравлениях, хоть и ускользнули от смерти, но не от кары.

Все они были заключены в различные крепости королевства, и все остались там до конца жизни. Лувуа отдал самый строгий приказ комендантам крепостей, предписывая им ни под каким предлогом не дозволять сообщаться с внешним миром узникам, находящимся под их надзором, и нещадно колотить их, если когда-нибудь случится, что они произнесут имя маркизы Монтеспан.

Самые скомпрометированные, как Лезаж, аббат Гибур, Романи и граф Башимон, были отправлены в Безансонскую крепость и отданы под особый надзор коменданта Монко.

Госпожа Дэзэльё, образованная и красивая девушка, ловкость и искусная лесть которой погубили маркизу Монтеспан, была, к несчастью, слишком способной и преданной сообщницей Вуазен и также лорда Монмута, поэтому оказалась жестоко наказана, особенно за то, что служила честолюбию своей госпожи.

Умственно развитая и привыкшая к пышной жизни замков, она не могла приучить себя к ужасному порядку главного госпиталя Тура, куда по приказанию короля была переведена. Содержась тайно, с немилосердной строгостью, не имея возможности переписываться даже со своей семьей и навсегда потеряв надежду вернуть свободу, она влачила еще четыре года свое несчастное существование и умерла 8-го сентября 1686 года.

Отравительницы сами себя осудили. Трианон, женщина смелая, уже давно посвятившая себя применению ядов и изысканиям всякого рода зловредных дел, убила себя в постели в начале мая 1681 года. Ей было пятьдесят два года. Она родилась в Туре и была вдовою Клода Трианона, торговца этого города. Другая колдунья, Додэ, задержанная в то же время, как и Трианон, перерезала себе горло в Венсенской тюрьме. Что касается Лашанфрен, конкубинки аббата Гибура, которая часто служила «позорным алтарем» святотатственному патеру и вручала ему собственных детей, она была повешена 20-го июня 1681 года, в пять часов вечера, совершив покаяние. Конечно, читатели помнят, что эта презренная женщина принесла несчастное маленькое существо для жертвы во время мессы, которую служили на голом теле маркизы Монтеспан. Любопытно, что доктор Дюшэн и хирург Морель, присутствовавшие во время пытки, подтвердили, что пытка водой не могла быть применена к Лашанфрен, без риска удушить ее «ввиду ее толщины, тяжести тела и объема груди».

Более ста сорока семи обвиненных не были осуждены в пламенной палате, но все-таки искупили вечным тюремным заключением свое единственное преступление, состоящее в том, что они знали о деяниях маркизы через важных обвиненных, содержащихся в Бастилии и Венсене.

Таким образом, Манон Босс, дочь колдуньи, задержанной в 1678 году по доносу адвоката Перрена, узнала из уст самой Маргариты Вуазен о святотатственных обрядах, которым предавалась маркиза Монтеспан. Этого было достаточно, чтобы Манон Босс, несмотря на свою признанную невинность, была отвезена к баффенским монахиням, где под именем Манон Дюбоск она оставалась до конца своей жизни. Сам король платил за ее содержание 260 ливров.

Четырнадцать женщин, тоже невиновных, но сношения которых с Вуазен были доказаны, заключены до конца своих дней в крепость Сент-Андрэ, комендантом которой был Барт.

Письмо Лувуа, адресованное коменданту Франш-Контэ, Шовелэну, 26-го августа 1682 года, служило достаточным наставлением относительно строгости обращения с узниками и узницами невиновными или виновными, так как для министра они были все «злодеями».

«Король, – писал он, – полагает, что кстати послать в замок Сент-Андрэ некоторых из задержанных, согласно указу палаты, которой поручено рассмотреть дело об отравах. Его величество приказал мне уведомить вас о своем намерении, чтобы вы приготовили в замке Сент-Андрэ две комнаты так, чтобы можно было в каждой из них содержать в безопасности шестерых из этих узников, из которых каждый должен иметь соломенный тюфяк и быть прикованным за руку или за ногу прикрепленной к стене цепью такой длины, чтобы она не препятствовала им ложиться. Так как эти люди – злодеи, которые заслуживают последней из казней, то король намерен их приковать из опасения нападений на людей, приставленных караулить, то есть входящих и выходящих из их комнат, чтобы подавать им кушанье и выносить их отбросы. Король хочет, чтобы вы приказали приготовить две подобные комнаты в Безансонском замке так, чтобы можно было поместить безопасно еще двенадцать узников. Заметьте, что эти комнаты должны находиться в таком месте, где никто не может услышать, что эти люди будут говорить. Полицейский офицер, Озильон, эскортирует других узников до замка Белль-Иль».

Среди этой печальной последней партии приговоренных, отправлявшейся пешком по изрытым дорогам в декабре месяце, несмотря на жестокий холод, длившийся целыми днями, находилась и Мария-Маргарита Вуазен, невеста Романи. Вместе со своими товарищами по несчастию, истомленными, ослабевшими, огрубевшими, карабкаясь по горестной голгофе, она расплачивалась за преступления прорицательницы. Слезы бороздили ее похудевшие щеки, когда она думала о несправедливой судьбе, влекшей ее по тяжелому пути среди деревень, покрытых снегом, и навсегда наложившей на нее печать позора. Обезнадеженная после задержания ее злополучной матери и чувствуя, что ей угрожает опасность, она тщетно пыталась скрыться в Англию по предложению Гибура, который должен был ее сопровождать. В свою очередь задержанная, она хотела тогда, как нам сообщил Ларейни, «самоубиться и удавиться». Но злополучная молодая девушка, падавшая в обморок при виде крови святотатственных месс, доброе и нежное дитя, не могла избежать мрачной судьбы. Невинная и безропотная жертва, она была предназначена медленной смерти в мрачной тюрьме на берегу моря. Невозможно не пожалеть при мысли, что бедная Маргарита подверглась плачевной судьбе, потому что она знала тайны маркизы Монтеспан. И тут еще жестокость маркизы заставляет течь бесполезные слезы и требует наказания, столь же ужасного, сколько и незаслуженного.

Что касается до «прекрасного и ловкого Романи», то после трехгодичного пребывания в Венсенской тюрьме он был отправлен 5-го января 1683 года в Безансон и заключен в узкий каземат, в котором руки и ноги приковывались к стене тяжелыми цепями, где он прожил тридцать шесть лет. Некоторые узники оставались в этой крепости более сорока лет, и там же умер аббат Гибур в 1686 году.

Благодаря какому же высокому покровительству этот презренный человек избежал страданий на костре – страданий, которые претерпели другие уголовные преступники, менее гнусные, чем он?

Нельзя было бы указать на его священническое одеяние, так как аббат Каттон, аббат Турнэ, аббат Даво были казнены на Гревской площади. Гибур был слишком близок к фаворитке, и опасались важных разоблачений, которые вырвала бы у него пытка.

Не мешает вспомнить поразительный портрет этого нечестивого патера, начертанный Ларейни:

«Этот человек, которого нельзя ни с кем сравнивать по количеству отравлений, размаху дел в торговле ядами, колдовству, святотатству и беспутству, известный всем злодеям и знавший их всех, признавшийся в громадном количестве ужасных преступлений и подозреваемый в участии во многих других, этот человек, удушивший и принесший в жертву множество детей, который, кроме святотатства, в котором он сознался, исповедовался в гнусностях, которые невозможно изложить».

Прибавим для дополнения этого портрета, что презренный, не довольствовавшийся душить детей других лиц, приносивший в жертву даже собственных, также соблазнил множество девушек, среди которых были Флерет и Жанетон. От этой последней, шестнадцатилетней племянницы палача, у него было двое детей. Первого ребенка он утопил в речке Лорадон, протекавшей около Маркусси, второго он закопал в саду Монтери, после того как удушил. Флерет подарила ему также ребенка, которого он заточил в монастырь. Что касается других, то они были принесены в жертву во время черных месс.

И отравитель-артист, каким был Гибур, незаконный сын Монморанси, в жилах которого текла кровь мятежника, встретил непостижимую пощаду во время своего заточения.

Наконец, те, кто принимал участие в этом злополучном деле об отравах, мало-помалу исчезли.

И тюрьмы в то время так ревностно хранили свои тайны, что очень долго оставались неизвестными чудовищные преступления и страшные дела, позорившие двор Людовика XIV, столь блестящий и внешне великолепный.

Боскет – то же, что живая изгородь. Группа кустов или деревьев с плотной кроной, обычно подстриженных в виде геометрических фигур.

Фронда – ряд антиправительственных смут, имевших место во Франции в 1648–1653 годах.

Не спрашивай, нельзя знать, какой мне, какой тебе конец предначертали боги (лат.). Из «Оды к Левконое» (сб. «Оды», I.11) Горация.

Таинство пресуществления – понятие, означающее символическое превращение хлеба и вина на богослужении в тело и кровь Христову.

Габриэль де Лорж Монтгомери на рыцарском турнире в 1559 году нечаянно стал причиной гибели французского короля Генриха II. Казнен в 1574 году, будучи предводителем гугенотов, восставших после Варфоломеевской ночи.

Намек на историю о том, как замужняя красавица Вирсавия забеременела от царя Давида, а Давид пытался это скрыть, представив дело так, как будто Вирсавия забеременела от мужа.

Цвета всех вещей (фр.). Иносказательно: «суть всех вещей».

То же, что клавесин.

Всегда верен до конца (лат.).

«Максимы» – сборник философских афоризмов.

«Принцесса Клевская» (фр.).

Слова и взгляды, все очарование заключено в вас! (фр.)

Как долго (итал.) – то есть «как долго она останется фавориткой».

Осенняя роза изысканней всех прочих (фр.).

Бассет (бассета) – карточная игра, которую отличали очень высокие риски и высокие ставки. Была рассчитана на богатых игроков, которые могли за один вечер проиграть целое состояние.

Деметрий Полиоркет – полководец, один из преемников Александра Македонского.

Александр Север – римский император, последний из династии Северов.

Библейский сюжет о двух учениках Христа, которым он явился после своего воскресения, когда те шли в Эммаус.

Фортунка (фр.). Вид азартной игры, разновидность рулетки.

Генерал-квартирмейстер – один из заместителей главнокомандующего в армии.

Оранжад – прохладительный напиток из апельсинового сока и содовой воды.

Прево – здесь: королевский чиновник по судебным делам.

Аколит – первоначально в Римско-католической церкви так назывался малый чин духовенства, помощник епископа или священника, а впоследствии – мирянин, который выполнял определенные обязанности на богослужении.

Мундшенк – придворный служитель, ведающий напитками.

Обер-шталмейстер – старший начальник конюшни.

Обер-егермейстер – заведующий организацией королевской охоты.

Когда мы говорим о соусе, мы должны его усовершенствовать (фр.).

Диффамация – очернение известного человека перед публикой.

Ратин (фр. ratine) – шерстяная ткань с короткими завитками густого ворса.

Пусть бы он строил, но сажать в его возрасте! (фр.)

Пьер Гассенди (1592–1655) – французский католический священник, философ, математик, астроном и исследователь древних текстов.

(Перевод с фр. О.Н. Чюминой.)

Рекетмейстер парламента – чиновник, принимающий прошения и жалобы к парламенту. Возглавлял канцелярию, которая занималась этими обращениями.

Тип кружев, изготавливавшихся во Франции в начале XVII века.

Гока – азартная карточная игра.

Скиния – здесь: палатка.

Антиминс – платок, которым покрывают престол при богослужении.

Литания – молитва, состоящая из повторяющихся коротких воззваний.

Во имя Астарота, Асмодея и Вельзевула. Я подойду к алтарю всемогущего князя духов (лат.).

Который наполняет счастьем юность и мечты наши (лат.).

Ибо ты, Люцифер, всемогущ, пошли свет свой и порази врагов (лат.).

Ибо сия есть чаша крови моей (лат.).

Начало святого Евангелия от Иоанна (лат.).

И слово стало плотью (лат.).

И плотью слово стало (лат.).

Слава вам, Вельзевул и Астарот (лат.).

Идите, месса совершена (лат.).

Благодарение Люциферу (лат.).

Малый Шатле – Малый Замок возле Нового Моста в Париже.

Мраморный господин (лат.).

Пламенная (огненная) палата во Франции – суд над еретиками и колдунами.

Брокатель (брокат) – тяжелая шелковая материя с золотыми или серебряными нитями, протканная рисунками.

Клирос – здесь: возвышение возле алтаря.

Пощади, Господи, твой народ и не отдавай его на поругание (лат.).

Помилуй меня, Боже, по великой милости твоей. И по множеству щедрот твоих изгладь беззаконие мое (лат.).

Да помилует тебя Всемогущий Бог и, оставив грехи твои, да приведет тебя к жизни вечной (лат.).

«Помилуй» (лат.).

Тогда благоугодны будут тебе жертвы правды, возношение и всесожжение; тогда возложат на алтарь Твой тельцов (лат.).

Слава! (лат.)

В руки твои, Господи, предаю дух мой (лат).

«Славься, Царица» (лат.).

Славься Царица, Матерь милосердия, жизнь, отрада и надежда наша, славься (лат.).

Сладка смерть, которая приходит в горячей любви (фр.).