ибирь… Дальняя, холодная, таинственная, надежно укрытая снегами за каменным поясом Уральских непроходимых гор. В древности ее называли по-разному: и «страна полунощная», и «страна мраков» – даже в названиях слышится суровость и неизвестность. А неизвестное всегда хочется разгадать.

Первыми из русских людей, кто попытался это сделать, были неугомонные и предприимчивые новгородцы. Честь первого знакомства с неведомым краем принадлежит им. Уже в XI веке они торговали с народами, которые обитали по обеим сторонам Уральского хребта. И называли те народы по имени югры, или угры. Со слов неведомого нам за туманом веков новгородца Гюряти Роговича в Несторовой летописи было записано: «…яко послах отрок свой в Печеру, люди, иже суть дань дающу Новугороду; и пришедшю отроку моему к ним, а оттуда иде в Югру; Югра же людье есть язык нем, и соседят с Самоядью на полунощных странах».

Приносили новгородцы с собой железные топоры и ножи, выменивали их на мягкую рухлядь – так называли в старину шкурки соболей, лисиц и белок. А мягкой рухляди в Югре, по свидетельству летописи, было великое множество. Олени и соболи будто бы падают прямо из туч, «взрастают и расходятся по земли».

Как же они обменивались своими товарами, ведь новгородцы не знали языка местных народов? «Язык их нем». Происходило это в старые времена очень просто. Новгородцы оставляли на границе железные топоры и ножи, а сами уходили на некоторое расстояние. На следующий день они возвращались к оставленному товару и обнаруживали вместо него меха белок, соболей и горностаев.

Богатство югорской стороны все сильнее привлекало новгородцев. И по обычаям того времени появилось желание утвердить власть над местными народами, собирать с них дань. С XII века начинаются военные походы на Югру. Не всегда они заканчивались благополучно для новгородцев. Бывало, что местные жители «побиваша» пришельцев, как случилось это с вольными людьми под предводительством воеводы Ядрея.

В 1193 году они с ходу взяли одно укрепленное место и поспешили к другому, где находился югорский князь, надеясь, что местные воины, ошеломленные внезапностью, не смогут оказать сопротивления. Но югорский князь был тоже не лыком шит: пять недель он упорно сопротивлялся осадившим его новгородцам. А затем послал на переговоры своих людей и велел передать, что «мы собираем серебро, собольи меха и узорочья, не погубите рабов своих, а с ними своей дани».

Пока послы занимались переговорами, князь собрал войско, изготовился к битве. Но до времени не начинал ее, предпочитая действовать хитростью. Он зазвал новгородского воеводу к себе в гости, а с ним еще двенадцать знатных людей. Заманив пришельцев в ловушку, князь их убил. Затем пригласил еще тридцать новгородцев, и еще пятьдесят. Все они были убиты. Ослабив войско противников, князь сам напал на осаждавших. «И бе туга, – как гласит летопись, – и беда останку живых, бе бо осталось их 80 муж».

Целую зиму в Новгороде ничего не знали о тех, кто отправился за данью. Печалились и ждали. Оставшиеся в живых участники похода вернулись лишь к исходу следующего лета.

Но порыв новгородцев в неведомую страну, несмотря на тяготы, лишения и даже поражения, не иссякал. Все новые и новые люди сбирались в отряды, выбирали воеводу и, помолясь перед долгой дорогой по христианскому обычаю, отправлялись встречь солнцу, не зная и не ведая, кто из них вернется назад живым, а кто никогда больше не увидит своей милой родины.

Во второй половине XII века Югра была уже в числе новгородских владений. Иными словами, местные народы признавали себя данниками. Но власть эта была зыбкой и неустойчивой – из-за дальности расстояний и длительности переходов.

ервое повеление воевать югорскую землю принадлежит русскому государю Ивану III. Именно он в 1456 году посылает за Камень, как называли тогда Уральские горы, большую рать во главе с устюжанином Васильем Скрябой. Поход увенчался богатым полоном и данью. Югорские князья Колпак и Течик были доставлены в Первопрестольную. Иоанн III их одарил, пожаловал югорским княжением, наложил дань и отпустил обратно.

Через двадцать с лишним лет московский государь снаряжает в Югру и на великую реку Обь новую рать, во главе которой идут воеводами Иван Салтык Травин да князь Федор Курбский Черной.

Но прежде чем рассказывать о славных представителях рода Курбских, взглянем на саму Центральную Русь. Что же там происходило?

А Русь собиралась. Иоанн III медленно и осторожно сколачивал, скреплял государство. Некогда грозная Орда страдала тем временем от разделов и междоусобиц, великий литовский князь был занят разделом Литвы и Польши, уступая Москве целые области.

Не торопясь, заглядывая далеко вперед, Иоанн III готовился начать наступательное движение за Камень, на восток. Постепенно заселяются вятские и пермские земли, жители их обращаются в христианство. На Каме и на впадающей в нее речке Усолке ставятся первые русские солеварни. Солепромышленники Калинниковы положили начало городу Соликамску.

С тревогой взирали на такое обстоятельное обустройство племена, обитавшие за Камнем. И не только взирали, но и пытались поставить преграду: время от времени местные князья собирали войско и нападали на русские селения, предавая по обычаю тех лет все огню и мечу.

Дабы пресечь эти нападения, а заодно и добыть для государственной казны мягкой рухляди, Иоанн III снаряжает военный поход. Под началом князя Федора Курбского и Ивана Салтыка Травина шли устюжане и вологжане, вымичи, пермяки. В устье реки Пелыни русское войско приняло первый бой с вогуличами. «И убито было на том бою, – как сказано в летописи, – устюжан седмь человек, а вогулич паде много, а князь вогульский Ямшан убежал».

Русские прошли до великой реки Оби и вернулись домой с полоном и данью, привели с собой местных князей. Продолжался поход с мая до Покрова Пресвятой Богородицы, до октября.

На следующий год плененные князья предстали перед русским государем и присягнули ему в верности. И государь своего обычая не нарушил: принял их в число своих подданных, наложил дань и, одарив богатыми подарками, отпустил домой.

Но переступить через данную клятву и забыть о ней было для вождей тех времен делом обычным. Прошло десятка полтора лет – и снова пошли гулять огонь и мечи по русским селеньям. Засвистели меткие стрелы. И снова государь в 1499 году, на исходе века, собирает поход на югорскую землю. На этот раз он доверил предводительствовать походом Семену Федоровичу Курбскому, сыну Федора Курбского, которому выпало продолжить дело, начатое родителем.

Был он к тому времени уже опытным воином, преданным своей христианской вере и своему государю. Ближайшими помощниками его шли в поход князь Петр Федорович Ушатый и Василий Иванович Заболоцкий-Бражник. Вели они под своим началом пять тысяч устюжан, двинян и вятчан.

Остается только подивиться силе и мужеству русских землепроходцев. Отряды Курбского и Ушатого двигались к Печоре через Устюг Великий, Северную Двину, Вычегду, Сухону, Мезень. На Печоре основали Пустозерский острог, тот самый, где по прошествии некоторого времени закончит в «огненной пещи» свою многострадальную жизнь неистовый протопоп Аввакум.

Передохнув, отряды устремились к подножию Полярного Урала. Московская пехота шла по свежему насту на лыжах, все припасы тащили на себе. «А Камени в оболоках не видать, коли ветрено, ино оболока раздирает, а длина его от моря до моря…» – так описывали тогда суровый Каменный пояс.

До первого югорского городка была неделя ходу. Пробившись через засыпанные снегом ущелья, войска вышли на просторы Северной Азии. Вскоре, после ожесточенного сражения, русские взяли югорский городок Ляпин. Сюда, с самых низовьев Оби, являлись югорские князья и добровольно покорялись Семену Курбскому.

Весной 1500 года Москва встречала победителей Югры колокольным звоном. В титул Ивана III было включено следующее: «Князь Югорский, Обдорский и Кондийский».

Весть о завоевании Югры быстро достигла Западной Европы вместе с попавшими туда соболями и горностаями, белыми кречетами и багряными соколами. Римский император примерял шубу из русских горностаев, папа римский получал соболей из далекой страны. А король Филипп Испанский даже снарядил своего посла в Московию с грамотой, в которой просил Великого князя хотя бы об одном белом кречете. О кречетах в Западной Европе складывали сказки: говорили, что лебеди умирают от одного взгляда грозной птицы.

Югра манила не меньше, чем страны, открытые Колумбом. Югорские меха дразнили воображение купцов наравне с шафранным рынком Сарагосы. А московский государь отныне владел береговой полосой Ледовитого океана, держал в своих руках ключи от торговых путей в Китай.

Знал ли Семен Курбский, в какие далекие страны вели следы его лыж?

Рискнем предположить, что знал. Ведь он был знаком, встречался и разговаривал с Максимом Греком, с посланцем Московии в Риме Дмитрием Герасимовым, с послом инфанта Испанского и эрцгерцога Австрийского Сигизмундом Герберштейном. И еще рискнем предположить, что знание это не сделало его заносчивым и спесивым. Не до того было верному государеву слуге, крепкому православному воину.

После похода за Каменный пояс князь дрался с казанцами, охраняя переправу на Каме, воевал в Литве, где его видели в 1513 году, а три года спустя он уже вел свой полк на Витебск, а в 1519 году вместе с князем Горбатовым из Пскова гнал разбитых литовцев до самой Вильны.

«Симеон Федорович, от Курбы, своего поместья, человек старый и сильно изнуренный необыкновенно воздержною жизнью, которую он вел с молодых лет…» – так писал о нем Сигизмунд Герберштейн.

Югорский поход Семена Курбского был одним из первых и очень важных шагов русских людей на северо-восток, к «Теплому морю» – Тихому океану.

А доживал Семен Федорович свои последние дни в незаслуженной опале. За то, что он открыто порицал Василия III за развод с женой, старого князя, героя югорского похода, удалили от государевых очей, и он вскоре умер. Может статься, что смерть застала его в темнице и в заточении. О чем он думал, о чем молился?

Нам не узнать.

Вот уж воистину – русская судьба!

ибирь привлекала взоры не только русских людей. Сказочная, неведомая страна манила многих.

В мае 1553 года от туманных берегов Англии отошли три судна, они отправлялись, чтобы разведать возможность новых путей в Китай. Иными словами, англичане предприняли попытку проложить Северный морской путь. Шли суда под начальством адмирала сэра Гуга Виллоби и капитанов Ченслера и Дурфорта. Но судьба и удача отвернулись от славных представителей Британии. Не достигнув Новой Земли, Виллоби вынужден был повернуть обратно и зазимовать на Лапландском береге, где и погиб от стужи в одном из заливов вместе с экипажами двух судов. Третье же судно, на мостике которого стоял капитан Ченслер, зашло в устье Северной Двины и команда высадилась на берег, а сам капитан отправился в Москву и явился к Ивану Грозному. Русский царь даровал английской компании право торговли с Россией.

В последующие годы англичане еще не раз предпринимали попытки разведать Северный морской путь, но всякий раз терпели неудачи. Между тем, когда первые англичане прибыли в Архангельск, русские уже плавали для ведения промыслов на Мурманский берег, Шпицберген, Новую Землю и вели морскую торговлю в устьях Оби и Енисея. При этом они проплывали Карское море, огибали полуостров Ямал или перетаскивали свои суда через волок между Карским морем и Обской губой. Плавание из Архангельска в Обь продолжалось от трех до четырех недель, а из устья Оби в устье Енисея – две или три недели. Еще предание гласит о построенных в Верхотурье судах, на которых плавали от устья Оби на промыслы к Новой Земле. Забегая вперед, добавим, что первыми по Северному морскому пути прошли русские мореходы, открыв водный путь из Европы в Китай, соединив два огромных мира, две разные цивилизации.

А что же происходит в самой Сибири во времена царствования грозного Ивана Васильевича?

После завоевания Казани, когда рухнул последний оплот и погас отблеск былой славы и могущества Золотой Орды, многие предводители мелких племен, ранее скованные суровой дисциплиной и повиновением, вынуждены были действовать самостоятельно, искать новых покровителей.

Взоры их обращались к Москве. Они просили о помощи в борьбе друг против друга, просились и в подданство. Не мудрствуя лукаво, точно так же поступил и князь Едигер, владелец татарского юрта, расположенного на огромных пространствах между нынешними Тобольском и Тюменью. Он снарядил в 1555 году свое посольство в Москву. Послы, одолев долгий путь, предстали перед русским царем и первое, что сделали, – поздравили Ивана Васильевича со взятием Казанского царства. А затем били ему челом от имени своего князя Едигера и всей Сибирской земли, чтобы царь их князя и всю Сибирскую землю взял на свое имя, чтобы он защищал их от всех неприятелей и наложил дань.

Царь взял их князя и всю землю Сибирскую, как сказано было, «в свою волю и под свою руку». Дань же наложил следующую: по тысяче соболей в год да по тысяче белок. С таким ответом послы сибирского князя отправились домой, а вместе с ними и посол московский – Дмитрий Непейцин, которому велено было привести к присяге всю землю Сибирскую, переписать живущих там людей и взять с них всю дань сполна.

Возвратился московский посол через год, вместе с Бояндой – посланником от Едигера. Привезли они дань, да не всю. Белок тысячу, как оговорено, а соболей – всего лишь семьсот. В оправдание свое Едигер писал, что землю Сибирскую воевал царевич Шибанский и многих людей увел в полон. Посол же русский перед своим государем свидетельствовал: можно было дань сполна собрать, да Едигер не проявил рвения. Царь Московский крутой характер свой проявил сразу: велел сибирского посла Боянду заключить под стражу, а за Камень отправил служилых татар Девлет Хосю и Собаню Рязановых с увещевательной грамотой, чтобы сибирские люди исправились.

Служилые татары вернулись в Москву с данью. На этот раз они привезли ее всю сполна. А сверх того – шертную (то есть клятвенную. – М. Щ.) грамоту с княжей печатью. В грамоте же сказано было: «ся учинил князь в холопстве и дань на всю свою землю наложил впредь ежегод беспереводно царю и великому князю со всей Сибирской земли давать».

Цель Едигера была ясна: в обмен на дань и присягу московскому царю получить от последнего помощь против своих недругов: князья нападали друг на друга, уводили пленных. Москва же в этих внутренних распрях никакого участия не принимала, а требовала лишь одного – дани.

Но какими бы ни были внутренние причины, ясно одно – сибирский князь Едигер добровольно поклонился Москве. Следовательно, вначале Югория, а затем собственно Сибирь в середине XVI века были присоединены к русскому великому княжеству.

Это обстоятельство нужно запомнить для того, чтобы уяснить: если бы Иван Грозный не был занят беспрерывными войнами с крымскими татарами, поляками и шведами, если бы он внимательно наблюдал за развитием дел на востоке, то Сибирь не посмела бы отпасть даже и на короткое время от великого русского княжества, как это произойдет в будущем. Тогда, вполне возможно, и не потребовался бы поход Ермака.

Но все произошло по-иному, потому как у истории свои законы.

И вот уже вырастает на сибирском горизонте грозная фигура хана Кучума. Становится ясно, что прочное подданство Зауралья Москва может утвердить только в процессе мощного народного движения на северо-восток. И появляется знаменитый род купцов Строгановых, а за ними видится уже блескучий высверк казачьей шашки Ермака Тимофеевича.

Этим людям и суждено было перевернуть новую страницу в освоении Сибири.

очти полтора века существовала на просторах Центральной Азии великая империя, созданная Чингисханом. Она отличалась жесткой дисциплиной и предприимчивостью своих подданных, высоким уровнем военного дела. Но труды властного Чингисхана, как это нередко случается в истории, не нашли достойных продолжателей в лице последующих поколений правителей. Начались внутренние распри, внутренняя борьба. Когда-то единая и сильная империя стала разваливаться на куски, с каждым годом слабея и утрачивая свои имперские традиции. Разные племена, прежде объединенные под единовластной рукой, затевали меж собой кровавые свары, ходили военными походами на недавно мирных соседей, более слабых сгоняли с насиженных мест, и те племена, которые не могли обороняться, вынуждены были уступать – уходили на новые земли.

Из этого кипящего котла то и дело возникали вожди, которые предпринимали отчаянные попытки возродить былую славу и величие.

С полным основанием к таким вождям можно отнести и хана Кучума, Муртазеева сына, Шибанского рода. Это по мнению одних исследователей. По мнению же других – он был из племени ногаев Алтаульской орды, кочевавшей около Арала. Третьи же предполагают, что он был простой узбек. Несомненно одно – Кучум желал придать новое дыхание прошлым делам и пытался выстроить свое собственное государство.

С этой целью в 1563 году он появляется в сибирских землях вместе со своим войском. Штурмом берет город Сибирь, убивает князя Едигера, который к тому времени был уже московским данником, и брата его Бекбулата. Действовал Кучум жестко и решительно, не останавливаясь перед препятствиями. Подчинив своей воле югров, вотяков и вогуличей, он объявил себя сибирским царем. Но дани в Московию посылать не стал. Иными словами – Кучум изначально заявил о себе как о полновластном правителе, не желающем подчиняться кому бы то ни было.

Слух о новом царе Сибирском дошел до Москвы. Вскоре Иван Грозный направляет с сибирским татарином Аисою грамоту за Камень, в которой пишет: «…преж сего сибирский Едигер князь на нас смотрел, и с Сибирские земли со всее на всяк год дань к нам присылал». Беспокоился государь – как бы казне убытку не вышло.

Кучум отозвался. Видимо, желая выиграть время и не желая раньше срока обострять отношения с московским царем, он отправляет ответную грамоту. Доставил ее из Перми князь Никита Ромодановский. А вслед за грамотой появился в Москве и первый кучумовский посол – Тамаса. Появился в сопровождении ранее посланного царем татарина Аисы.

Они привезли с собой дань в тысячу соболей и вторую грамоту. В ней Кучум просил принять его под свою руку и обещался московскому царю исправно давать дань по-прежнему. Кучумовские посланники принесли присягу за своего царя и за всех его лучших людей и за всю Сибирскую землю. Но – за малым дело стало! – не смогли к шертной записи приложить своей руки, потому как ни писать, ни читать не умели. Дабы эту формальность исполнить, запись была отправлена обратно в Сибирь, а доставить ее поручено было сыну боярскому Третьяку Чубукову. Он и привел Кучума к присяге, а шертную грамоту, на которой имелись печати Кучума и его лучших людей, снова доставил в Москву.

Но данной клятве Кучум следовать не собирался. Он лишь выигрывал время, спешно пытаясь на занятой территории создать жесткое централизованное государство. Но население территории было смешанное, разноплеменное, и, кроме вогулов, вотяков и других, состояло еще из татар, выходцев из Бухарии. Они уже приняли мусульманскую веру, знали Коран и по уровню развития стояли намного выше соседей. А Кучуму требовалась единая государственная религия, и он начал обращать в мусульманскую веру иноплеменников, может быть, даже преследуя при этом благие цели. Но язычество не желало уживаться с новой религией – начались внутренние противоречия.

При ином историческом раскладе с годами их можно было бы устранить. Но запаса во времени у Кучума не было. Его торопили русские насельники, уже вплотную придвигавшиеся к Уралу. Опередят они – и тогда Кучуму придется быть лишь данником Москвы, а не единоличным властелином огромного края. Пытаясь поймать свое счастье, надеясь на удачу и имея под своим началом храброго и умелого воина Маметкула, Кучум решил бросить вызов Москве, а заодно и напугать насельников, чтобы они не слишком рьяно шли на новые земли.

И вот Маметкул совершает набег на остяков, которые платили дань московскому государю. Полонил их жен и детей, убил царского посланника Третьяка Чубукова и бывших вместе с ним служилых татар, но, узнав, что в чусовских городках собрались русские ратные люди, повернул обратно.

Жребий был брошен!

Доподлинно не известно, в каких отношениях с Кучумом находился Маметкул. В одних источниках его называют сыном, в других – просто царевичем, в третьих – братом и даже племянником. Но каковы бы ни были разночтения, ясно одно – Маметкул был человеком, наиболее приближенным и преданным Кучуму. И вообще это были достойные и храбрые противники, которые встретили русских на сибирских рубежах.

еверо-восточные пространства Руси, известные под именем Двинской земли, принадлежали Великому Новгороду. Но здесь же, вперемешку с новгородскими, были и владения сначала ростовских князей, а затем и московских. Князья, занятые военными делами, да и не очень горевшие желанием заниматься обустройством своих вотчин, охотно отдавали земли тем людям, которые брались их заселить и обжить. За это хозяйственные люди получали немалые послабления: их освобождали от всех податей, они получали право суда над поселенцами, иными словами – становились фактическими хозяевами.

Одним из таких деловых и хозяйственных людей был Лука Строганов, обосновавшийся в северо-восточных землях и положивший начало многочисленному купеческому роду, которому суждено было прославиться в российской истории. Заводя пашни и промыслы, возводя избы и храмы, Строгановы непрерывно расширяли свои владения. Внуки Луки Строганова во времена Василия Иоанновича получили право освоить пустынные земли в Устюжском уезде. А позднее они устремили свои взоры еще дальше на восток – в землю Камскую. Но чтобы продвинуться туда, нужно было государево разрешение.

И вот в 1558 году Григорий Аникиев Строганов предстал перед царем и сказывал: «В осьмидесяти осьми верстах ниже Великой Перми по реке Каме, по обе ее стороны, до реки Чусовой лежат места пустые, леса черные, речки и озера дикие, острова и наволоки пустые, и всего пустого места сто сорок шесть верст; до сих пор на этом месте пашни не паханы, дворы не стаивали и в царскую казну пошлина никакая не бывала, и теперь эти земли не отданы никому, в писцовых книгах, купчих и правежных, не написаны ни у кого».

Какие же обязательства брал на себя Григорий Аникиев Строганов, испрашивая взамен государево разрешение? А вот какие: городок поставить, пушками да пищалями его снабдить для бережения от враждебных народцев, а по ближним речкам до самых верховий рубить лес, расчищать место для пашни, сеять хлеб, созывать охочих людей, ставить избы, а еще – разыскивать соль и строить солеварни.

И все это в местах диких, пустынных, и при враждебном окружении. Но чуял, видно, в себе силу, расторопность и хозяйскую хватку Григорий Строганов, коли такое неподъемное дело взваливал на свои широкие, крепкой мужицкой кости, плечи. И государь тоже, наверное, знал эту силу и ценил. Поэтому и пожаловал Григория Строганова, отдал ему просимые земли. А в довесок к своему высокому разрешению еще и послабления указал немалые и определил их ровно на двадцать лет. Именно столько времени не должны были брать со строгановских земель никакой подати, никакого оброка. А людей, которые придут на поселение, судить и наказывать имел право только сам Григорий Строганов, и никому из служилых чиновников он в своих делах был неподотчетен. А единственно перед кем отвечал, так это перед государем Московским.

Приятно царское доверие, но и тяжко до крайности. Потому как оговорено было и грозное предупреждение: если окажется, что Григорий Строганов бил царю ложно, или станет он не по жалованной грамоте ходить, или станет воровать, то эта грамота не в грамоту.

При любой оплошке можно было и жизни лишиться. Царь, как известно, скор был на расправу.

Но таков уж был род Строгановых, который дело свое делал по-русски широко и с размахом, согласно старой пословице: «Волков бояться – в лес не ходить!» И люди, которые вокруг них собирались, тоже были под стать хозяевам. Хваткие, умелые, не робкого десятка: в одной руке топор, чтобы избу рубить, а в другой пищаль, чтобы обороняться при надобности. Падали, ухая, вековые деревья, вырастали, венец за венцом, дворы и усадьбы, начинали работать солеварни, а вскоре и городок появился посреди диких мест по названию Канкор, а через несколько лет и новый встал – Кергедан. С оборонными стенами в тридцать сажен.

Крепко и надолго вживались в новую землю со своими людьми Строгановы.

В 1568 году брат Григория – Яков, от имени отца своего Аникия Федорова Строганова, видно, помня удачный опыт семейного прошения перед государем, снова бил челом, чтобы додано было еще земли на двадцать верст к прежнему. Также он обязывался построить крепости и обеспечить их для защиты огнестрельным оружием. Земли ему были пожалованы на тех же условиях, что и Григорию. Но от податей в этот раз они освобождались только на десять лет.

Тем временем из-за Урала стали приходить грозные вести. Сказывали вогуличи, что сибирский царь войной собирается на Пермскую землю. Вскоре слухи подтвердились. Маметкул, как мы уже говорили, побив остяков и царских посланников, почти вплотную придвинулся к строгановским владениям. И лишь рассказы пленных, которые доносили, что в городках собралось много ратных людей с огненным боем, остановили его. Но было ясно: это лишь временная передышка и вызов брошен.

Строгановы вызов приняли.

Доложив государю о нападении Маметкула, они также сообщили, что послать наемных казаков за Урал, дабы наказать вероломных сибирцев, без его ведома не смеют. Поэтому просят разрешения ставить остроги по верховьям Тобола и по рекам, в него впадающим, нанимать на свой счет сторожей, пашни пахать и железо плавить.

Испрашивая все это, Строгановы имели дальний хозяйственный прицел – отыскание новых землиц за Уралом. И вновь непомерное, затратное дело взваливали лишь на свои плечи, не прибегая к помощи государства. Царь дал Строгановым право закрепляться и за Уралом, на тех же самых условиях, что и раньше. Выдана была царская грамота, а в ней говорилось: «Где Строгановы найдут руду железную, то ее разрабатывают; медную руду, оловянную, свинцовую, серную также разрабатывают на испытание. А кто другой захочет то же дело делать, позволять ему, да пооброчить его промысел, чтобы нашей казне была прибыль… Льготы на землю тахчеев и на Тобол-реку с другими реками и озерами до вершин на пашни дали мы на двадцать лет: в эти годы пришлые люди не платят никакой дани. Которые остяки, вогуличи и юргичи от сибирского салтана отстанут, а начнут нам дань давать, тех людей с данью посылать к нашей казне самих. Остяков, вогуличей и юргичей с женами и их детьми от прихода ратных людей-сибирцев беречь Якову и Григорью у своих крепостей, а на сибирского салтана Якову и Григорью собирать охочих людей – остяков, вогуличей, юргичей, самоедов – и посылать их воевать вместе с наемными казаками и с нарядом, брать сибирцев в плен и в дань за нас приводить».

Из этой грамоты становится ясно, что Строгановы получили разрешение не только на оборонительную, но и на наступательную войну. А для этого требовалось свое войско.

И таким войском для Строгановых стали казаки под предводительством Ермака.

от и настало нам время подойти вплотную к образу легендарного Ермака Тимофеевича, который был вознесен судьбой из гущи русской жизни на гребень народной славы.

На протяжении нескольких веков южное поле – украйна, окраина – было для русского государства постоянным, незатухающим источником опасности. Отсюда, поднимая тучи пыли от кибиток и конницы, с гиком и свистом вырывались на русскую равнину кочевые племена. И тогда горели, исходя черным дымом, дома и селения, русские пленники и пленницы с малыми детьми брели по безводным степям, чтобы быть затем проданными на невольничьих рынках.

И сюда же, на украйну, стремились лихие охочие люди из Центральной Руси. Сбивались в ватаги, искали вольную волю и неверное счастье, порукой которым были только быстрый конь да острая сабля. Прибивались к этим ватагам не только русские, но и такие же лихие люди из кочевых племен. Здесь, в многонациональном сплаве, в постоянной войне, выковывалась особая общность российских воинов, которых позднее назовут казаками.

До поры и до времени московские государи сквозь пальцы смотрели на казаков, потому что они были выгодны. Ведь казаки вставали щитом на южных границах, сдерживали напор кочевников. Вроде и не государевы люди, но в то же время и нужные. А при случае можно от них отречься. И такое бывало. Вот как отвечала Москва на жалобу одного ногайского мурзы, который доносил о баловстве казаков. Отписывали москвичи: «Вам гораздо ведомо – лихих людей где нет? На поле ходят казаки многие, казанцы, азовцы, крымцы и иные баловни казаки; и из наших украйн, с ними же связавшись, ходят; и те люди как вам тати, так и нам тати и разбойники; на лихо никто их не учит…» Вот и весь, как говорится, сказ.

Посылало московское правительство и свои грамоты казакам. Те грамоты принимали, но исполнять не торопились. И нападали не на одних только кочевников, при удобном случае грабили на Волге царские суда, разбивали караваны персидских и бухарских купцов.

Да, видно, увлеклись они царскими стругами, вывели из терпения царя и он больше не пожелал терпеть баловства казаков. Под началом стольника Ивана Мурашкина царь Иван Грозный выслал против казаков большую рать. Приказ стольник получил короткий и жесткий – наказать вольных воинов как можно суровей, вплоть до смерти. И ловили служилые люди казаков, казнили их. Но большая часть степных воинов, ловких и умелых, просто-напросто разбежалась в разные стороны, минуя крепкие заставы.

В числе последних был и Ермак со товарищи. С Волги они поднялись в верховья реки Камы и оказались во владениях Строгановых. Кроме Ермака вели это небольшое войско еще четыре атамана: Яков Михайлов, Никита Пан, Матвей Мещеряк и Иван Кольцо, который, если судить по одной из царских грамот, был приговорен заочно на смерть «лютую и позорную».

Но разве таких бывалых людей напугаешь смертью?! В постоянных боях и походах они вдоволь на нее насмотрелись, и дальше готовы были смотреть и ходить с ней в обнимку, а боялись лишь одного – потерять вольную волю.

Якова и Григория Строгановых к тому времени уже не было в живых, дело их перешло в руки третьего брата Семена и сыновей умерших: Максима Яковлева и Никиты Григорьева. Продолжатели строгановского дела не оставляли замыслов о приискании новых землиц за Уралом, тем более что царское соизволение на прорыв за Каменный пояс было уже получено.

Отряд Ермака, сплоченный не в одной сече, обладавший немалым боевым опытом, пришелся как раз ко двору Строгановым. Они и предложили отправиться в поход в Зауралье, пообещав снабдить огневым и съестным припасом, а также помочь в пополнении войска охочими людьми. Ермак с атаманами согласился. Да и не было у них, пожалуй, иного выбора: назад возврата нет, потому как ждет царский гнев, а впереди – хоть и полная опасностей неизвестность, зато дело горячее и по-казацки привычное – либо пан, либо пропал.

Решение о походе за Урал было принято. Для памятки отметим, что это лишь одна из версий, к которой склоняется часть историков. Но есть и другие версии, которых мы касаться не будем.

Но вот о разных версиях о происхождении Ермака стоит сказать.

Итак, первая. Дед Ермака, Афанасий Григорьев Аленин, – посадский человек из города Суздаля, очень бедный. После он переехал в город Владимир, занимался там извозом и за связь с муромскими разбойниками попал в тюрьму. Но из тюрьмы ему удалось бежать и он поселился в Юрьевце-Повольском. Там и жил до своей смерти. Сыновья его, Родион и Тимофей, убегая от нужды, переселились на реку Чусовую к Строгановым, где и получили прозвище Повольских. У Тимофея родилось три сына: Гавриил, Фрол и Василий. Последний, как свидетельствует Ремезовская летопись, «бе бо весьма мужествен и разумен, и зрачен, плосколиц, черн брадою и власы прикудряв, возраст средней и плоск, и плечист». Он нанялся простым работником и ходил на стругах по Волге и Каме, исполняя обязанности артельного кашевара. Отсюда и прозвище Ермак, то есть артельный котел. Здесь он подобрал себе подходящих удальцов и занялся, как говорится, вольным промыслом.

По другой же версии, он был выходцем из северных русских земель. По третьей же – принадлежал к донским казакам, наводившим страх на ногайские улусы, а заодно и грабившим купцов. Когда же атаманы Иван Кольцо, Богдан Борбоша и Ермак ограбили царского посла Перепелицина, то и последовал высочайший гнев, вынудивший их бежать к Строгановым.

И есть еще одно предположение – Ермак вообще не принадлежал к разряду вольных людей, а был атаманом, состоящим на царской службе.

Как бы там ни было, а ясно одно: Ермак – истинный сын своего сурового времени, человек бывалый, решительный, наделенный недюжинной силой, умом и мужеством. Вот как писал о нем сибирский историк П. А. Словцов: «…Ермак принадлежит к особливому разряду людей необразованных, которым, как говорится, на роду написана большая игра желаний и надежд, поочередная смена удач и опасностей, которые, несмотря на тяжкие испытания, неуклонно стремятся к целям своих впечатлений и среди бедствий бросаются из отваги в отвагу, ощущая в душе какую-то мечту чего-то лучшего, пока схватят венок мечты или сделаются мучениками ея».

…Качались на воде казачьи струги, загруженные пушечками, пищалями и многими припасами. Над берегом и над рекой разносилась молитва. Задумавшись, стояли бывалые атаманы и рядовые казаки, отмеченные шрамами прошлых походов, и виделись им деревни тверские, московские и рязанские, а еще виделся впереди неведомый путь в неведомую страну.

Перекрестились в последний раз, отвязали чалки, поплыли.

Поплыли прямо в российскую историю, заполняя своим подвигом одну из самых славных ее страниц.

начала казаки плыли по реке Чусовой, поднимаясь до реки Серебрянки, затем, через волок, в реку Жаравлю. Мрачная, безлюдная пустыня расстилалась перед землепроходцами. Скрипели уключины на стругах, взлетали стаи непуганых птиц, и зорко вглядывались казаки в проплывающие мимо берега – за каждым новым речным поворотом могла таиться опасность. Осторожный Ермак решил не рисковать и не двигаться дальше без разведки. Он остановил свое войско и в начале волока у небольшой речки Кокуй велел насыпать земляное укрепление, которое позднее назвали Ермаковым Кокуй-городом. Передохнув, оглядевшись, казаки вышли на реку Туру, от которой, собственно, и начиналась Великая Сибирская земля. Или по-иному, как гласит летопись, – «ту бе Сибирская страна».

Здесь казаки впервые столкнулись с подданными Кучума, которых возглавлял князь Епанча. Первый бой был выигран. А дальше сражения и стычки пошли беспрерывно. В одном из боев захвачен был в плен татарин Таузак. Он подробно рассказал о своем царе Кучуме и его приближенных. Ермак пленника не обидел и отпустил живым, имея при этом тайную задумку: он хотел, чтобы Таузак своими рассказами напугал Кучума. И отчасти ему это удалось. Таузак своему царю рассказывал: «Русские воины сильны: когда стреляют из луков своих, то огонь пышет, дым выходит и гром раздается, стрел не видать, а уязвляют ранами и до смерти побивают; ущититься от них никакими ратными сбруями нельзя: все навылет пробивают».

Кучум тоже не сидел сложа руки. Он не собирался без боя сдавать Сибирскую землю. Его воины срочно возводили укрепления возле Иртыша и под горою Чувашьей. А верный и храбрый Маметкул уже спешил навстречу Ермаковым казакам. Сшиблись они в злой сече на реке Тобол. Военное счастье улыбнулось Ермаку и его товарищам – Маметкул потерпел поражение.

Русские землепроходцы двинулись дальше.

Вскоре они заняли улус ближайшего советника Кучума – Карачи. Взяли много добычи и стояли на месте ровно сорок дней – держали сорокадневный пост. Залечивали раны, поминали погибших и готовились дальше продолжать свой тяжкий путь.

Едва только Ермак выступил из улуса, как ему сразу же пришлось вступать в бой с кучумовцами. А бои эти с каждым разом были все ожесточенней, потому как сибирские люди уже не испытывали трепета и ужаса от «огненного боя». И хотя одержали казаки победу, заняли городок Атик, и убитых среди них было совсем немного, зато почти все живые были ранены. Между тем наступала осень. Скользили по воде ее вестники – желтые листья, напоминая о грядущих снегах и морозах. Надо было решать: что делать дальше? И было у войска Ермака, как в старой русской сказке, три пути: либо продолжать поход, чтобы одержать полную победу над Кучумом, либо укрепиться на зиму и дожидаться весны, либо возвращаться обратно, на родину.

Долго совещались казаки и приговорили: поход продолжать.

Казачья вольница только внешне казалась неуправляемой, на самом деле она была скована жесточайшей дисциплиной. На совете каждый мог кричать и спорить до хрипоты, хлопать оземь шапкой и топтать ее в сердцах, доказывая свое. Это не возбранялось. Но когда принималось общее решение, нарушить его или не исполнить не мог никто. А с отступниками поступали очень просто – зашивали в мешок и бросали в реку.

Снова поднялись паруса, заскрипели уключины, и вот казачьи струги подошли к Чувашьей горе. Кучум не стал дожидаться, когда ермаковцы начнут битву. Он первым вывел из засеки свое войско и напал первым. Он жаждал победы и торопил ее. Загрохотали пищали, взвизгнули стрелы, пущенные из тугих луков, полилась кровь, обагряя текучие иртышские воды и прибрежный песок.

Храбро сражался со своими воинами Кучум, но не удалось ему жестким натиском опрокинуть казаков. Устояли они.

Тогда Кучум отступил в засеку, укрылся там и приготовился к обороне. Войско его было многочисленно и во много раз превосходило войско казаков, перед которыми во весь рост встала вполне реальная угроза быть разбитыми. Ведь силы казаков были на исходе, почти все имели ранения.

И снова Ермак собрал своих товарищей на совет. Большинство из них высказалось так: «Братцы! Куда нам бежать? Время уже осеннее, в реках лед смерзается; не побежим, худой славы не примем, укоризны на себя не положим, но будем надеяться на Бога: он и беспомощным поможет. Вспомним, братцы, обещание, которое мы дали честным людям (т. е. Строгановым)! Назад со стыдом возвратиться нам нельзя. Если Бог нам поможет, то и по смерти память наша не оскудеет в тех странах, и слава наша вечна будет!»

На рассвете 23 октября казаки двинулись на приступ. Тысячи стрел полетели в них. Но рывок русских был настолько стремителен, что Кучумовым воинам пришлось бросить луки и взяться за сабли. Закипела рукопашная. Как гласит летопись, «бысть сеча зла – за руки емлюще сечахуся». Казакам отступать было некуда, они понимали: если дрогнут, ослабят напор, то живыми им отсюда уже не уйти. Каждый сражался за десятерых.

Кучум стоял на высокой горе и видел, что войско его слабеет. Видел, что первыми отступили и побежали остяцкие князья со своими людьми. А следом за ними побежали и остальные.

Обратимся к летописи. Вот как описывается в ней этот переломный момент: «А царь Кучум, видя, что лишается собственного царства, обратился к приближенным: „Бежим немедля, ибо видим сами, что мужественные наши потеряли надежду, а смелые перебиты. О мука! О горе мне! Увы! Что делать буду и куда денусь? Покрыт позором род мой!“ И сильно укоряя себя прибежал в город и взял кое-что из сокровищ своих, и поспешно отступил со своими, а город Сибирь покинул. А казаки с побоища того ушли в свою крепость, потому как изнемогли».

Двадцать шестого октября казаки вошли в пустой, оставленный Кучумом город Сибирь. Это был день памяти святого великомученика Димитрия Солунского. Это был день окончательного и полного утверждения русских в Сибири.

И снова обратимся к летописи, к ее высокому старому слогу: «Достойно воистину вспоминати сию победу и в предидущие годы, яко не многими вои таково царство взяша, но Божиею помощию».

А впереди были еще многие подвиги, битвы, страдания и жертвы.

ерез несколько дней к городу Сибири, занятому русскими, несмело и настороженно подошли остяки во главе с князем своим Бояром. Они принесли ясак, съестные припасы. Казаки приняли их дружелюбно. Видя такое незлое отношение, видя, что пришедшие русские не настроены на безжалостную войну, стали возвращаться и татары со своими женами и детьми, стали селиться в брошенных своих юртах.

Но Кучум сдаваться не собирался. Его верный соратник Маметкул постоянно кружил рядом, выслеживая с помощью ловких лазутчиков каждый шаг казаков. И дождался удобного случая. В декабре часть казаков отправилась на Абалакское озеро ловить рыбу. Маметкул со своими воинами подкрался незаметно, напал внезапно и жестоко отомстил за свое поражение под городом Сибирью – ни один казак живым с озера не ушел.

Когда печальная весть достигла Ермака, атаман, не мешкая, устремился в погоню. Вскоре он настиг противника и завязал бой, который длился до самой ночи. Ночью, под прикрытием темноты, татары разбежались, а Ермак, горюя о погибших товарищах, возвратился в город.

Наступила первая для русских в Сибири весна. По водополью, когда разлились реки, в город пришел татарин и принес весть: на реке Вагае стоит Маметкул. Ермак не стал медлить. Тут же собрал небольшой отряд и отправил его на Вагай. Налет русских на татар был столь неожиданным и решительным, что последние не успели даже как следует занять оборону. После скоротечной схватки стан царевича был захвачен, а сам Маметкул попал в плен и был доставлен в город Сибирь.

Ермак велел его держать под крепким караулом.

Весть о пленении Маметкула была страшным ударом для Кучума. Он лишился своего любимого военачальника, главного соратника. А следом за первой роковой вестью черными птицами прилетели и две другие. Князь Сейдяк, сын прежде убитого Кучумом князя Бекбулата, шел войной на убийцу отца. Другой князь, Карача, вместе с людьми бросил своего повелителя и отправился искать новые места для своего кочевья. На глазах рушилась мечта Кучума о создании собственной империи, земля уходила из-под ног, да и годы давали о себе знать, приближая стариковский закат. Горько плакал Кучум и говорил: «Кого Бог не милует, тому и честь на бесчестье приходит, того и любимые друзья оставляют».

Весну и лето Ермак и его сотоварищи не знали покоя. Не теряя даром времени, они расширяли свое влияние на все новые и новые земли. Пятидесятник Богдан Брязга, имея под своим началом пятьдесят казаков, отправился вниз по Иртышу и привел местных жителей в русское подданство.

В начале зимы, когда встали реки, из города Сибири тронулось в Москву Ермаково посольство. Сопровождали его пятьдесят казаков под началом атамана Ивана Кольцо. Того самого, который за прошлые свои грехи осужден был царем Иваном Грозным на «смерть лютую и позорную». Теперь казачий атаман ехал, чтобы предстать пред светлы очи государя и «бить ему челом Сибирским царством». Одному Богу ведомо, какие мысли посещали бывалого воина во время долгого пути. Всякое могло случиться в Первопрестольной, ведь неизвестно было Ивану Кольцо – остыл ли царь от прошлого гнева? И коли не остыл – прямая дорога на плаху. Покатится тогда, обагрясь кровью, буйная головушка по деревянному помосту…

Но верил, видно, атаман в лучшее, надеялся на счастливую звезду. Да и дар они везли государю немалый – покоренное царство Сибирское, да еще ясак немалый из соболей, лисиц и бобров. А еще они везли грамоту от Ермака, в коей значилось, что казаки «царство Сибирское взяша, и царя Кучума с вои его победиша, и под твою царскую высокую руку покориша многих живущих иноземцев, татар и остяков и вогулич, и к шерти их, по их вере, привели многих, чтобы быть им под твоею государскою высокою рукою до века, покамест Бог изволит вселенной стояти…»

Царь казачьих посланцев принял ласково. Даровал им всем свое полное прощение за прошлые грехи и пожаловал всех атаманов и казаков, как приехавших в Москву, так и оставшихся в Сибири, полным своим большим жалованьем. Самому же Ермаку Тимофеевичу назначены были особые царские подарки: дорогая шуба с царского плеча, серебряный, под золотом, ковш, два дорогих панциря и 100 рублей денег. Так были пожалованы покорители Сибири – «за их государеву службу и за пролитие их крови».

В Москве по поводу великого события звонили в колокола и служили благодарственные молебны.

Для принятия от Ермака во владение Москвы сибирских городов Иван Грозный отправил двух воевод – князя Семена Волховского и Ивана Глухова. К купцам Строгановым была послана грамота. А в ней говорилось: «По нашему указу велено было князю Семену Волховскому взять у вас, с ваших острожков, на нашу службу, в сибирский зимний поход 50 человек на конях. Но теперь дошел до нас слух, что в Сибирь зимним путем на конях пройти нельзя, и мы князю Семену теперь из Перми зимним путем в Сибирь ходить не велели до весны… Весною же велели взять у вас под нашу рать и под запас пятнадцать стругов со всем струговым запасом… Так вы бы тотчас велели изготовить к весне струги, чтоб за ними воеводам в наших острожках и часу не мешкать. А не дадите судов тотчас и нашему делу учинится поруха, то вам от нас быть в великой опале».

Иван Васильевич оставался самим собой – Грозным, скорым на расправу. Это было его последнее распоряжение, которое касалось сибирских дел. Смерть стояла уже на царском пороге, и Ивану Васильевичу уже не суждено было услышать ни о судьбе Семена Волховского, ни о судьбе Ермака, ни о судьбе казаков.

Обо всем этом на Москве услышат другие.

1583 году вернулся из Москвы в Сибирь Иван Кольцо с богатыми подарками и царским прощением, из Москвы же тронулись первые администраторы Сибирского края: воевода князь Семен Дмитриевич Волховский, стольник Иван Глухов и стрелецкий голова Иван Киреев, а с ними пятьсот стрельцов.

Ермак в это время совершил поход вниз по Оби и вверх по реке Тавде, покоряя вогулов и облагая их ясаком. На исходе лета к казакам неожиданно пришел посланник Карачи. Того самого Карачи, который отвернулся от Кучума и ушел вместе со своими людьми кочевать самостоятельно. Посланник, явившись к Ермаку, передал от своего повелителя слезную просьбу о помощи. Говорил он, что якобы двигаются на стойбища Карачи большие силы воинственных ногаев. И если не помогут казаки, то придется Караче и людям его с женами и детьми принять смерть и разорение. Видно, убедительно говорил и просил защиты карачинский посланник. Ермак поверил. Не подозревая о злом умысле, отправил на подмогу Караче сорок казаков во главе со своим любимым атаманом Иваном Кольцо. Не знал и не ведал, что отправляет товарищей на лютую смерть. Никто из них назад не вернулся, все они были убиты до единого воинами Карачи, который и придумал эту ловушку. Он задумал разбить казаков по частям, так как не надеялся одержать победу в открытом бою со всем Ермаковым войском. Горько оплакивал Ермак гибель лучшего друга Ивана Кольцо и сорока казаков.

Сколько уже было вырыто русских могил в сибирской земле и скольким еще быть в будущем!

По осени прибыли царские посланники воевода князь Волховский да стольник Иван Глухов. А стрелецкий голова Иван Киреев до Сибири не добрался – умер в дороге.

Плененного царевича Маметкула отправили в Москву в сопровождении отряда казаков под начальством Ивана Грозы. Мы уже говорили о том, что побежденных инородческих князей на Москве не казнили, а, наоборот, жаловали. Пожалован был и Маметкул: ему сохранили титул сибирского царевича и он состоял в русской службе полковым воеводою. Принимал участие в шведском походе, а в 1598 году, когда ожидали нападения крымцев, он находился вместе с Борисом Годуновым в Серпухове.

Но вернемся в Сибирь.

Полтысячи стрельцов, пришедших вместе с князем Волховским, пришли после долгого пути без съестных припасов, а казаки, готовившиеся зимовать в Сибири, на столь многих едоков не рассчитывали. И начался голод, первый исторически засвидетельствованный голод в Сибири. Как указывает летопись, «глад крепок и многи от глада изомроша…» Умер и воевода князь Семен Волховский. На его место заступил князь Иван Глухов.

Тем временем Карача, зная, что казаки ослаблены голодом, и стараясь предупредить месть Ермака за гибель Ивана Кольцо, решил штурмовать город Сибирь. Он поднял остяков, татар, привел их к городу и плотно – мышь не проскочит! – обложил его обозами. Надеялся он уморить казаков, а затем, обессиленных и больных, перебить без особого труда.

Сам Карача остановился в тайном урочище, версты за три от города. Казаки пробыли в осаде всю весну и начало лета. Маялись цингой, варили и жевали сыромятные ремни беззубыми деснами – жесток голод в стороне сибирской. В конце концов решились на отчаянную вылазку. Повел храбрецов-добровольцев атаман Матвей Мещеряк. Ночью, с великими предосторожностями, выбрались они из города. Скользили беззвучно, как тени, даже шепота друг другу не подавали.

Охрана Карачи спала, и казакам удалось незамеченными пробраться до самого урочища Саускан. По сигналу бросились они внезапно на сонных врагов, прорвались почти до шатра Карачи. Два сына его были убиты, но сам Карача чудом уцелел, вырвался с немногими своими людьми из боя и ускакал на озеро.

Окружение было снято.

Русские быстро пополнили свои припасы, и вскоре Ермак отправился вверх по Иртышу, пытаясь настичь Карачу, а заодно и покорить те татарские племена, которые еще не признавали над собой русской власти. Взято было несколько городков, но на след Карачи напасть не удалось. Углубляться же в дикую, незнакомую степь Ермак не рискнул и вернулся обратно в город Сибирь.

Это был последний поход славного атамана.

В первых числах августа казаки получили известие, что по Иртышу движется караван бухарских купцов, которые направляются с товарами на ярмарку в Сибирь. Здесь необходимо пояснить, что казаки сразу же вошли в торговые отношения с бухарскими купцами и караваны бухарцев с товарами каждый год приходили в Сибирь. Но в этот раз, как гласило известие, бухарцев не пропускал Кучум.

Ермак взял пятьдесят казаков и кинулся на выручку. Но вскоре выяснилось, что слух был пущен ложный, и Ермак решил возвращаться обратно. Он не ведал, что за каждым шагом его войска, не обнаруживая себя, тайно следят Кучумовы лазутчики.

Казачьи струги шли на веслах, гребцы устали, и решено было остановиться в устье Вагая – это левый приток Иртыша. Здесь, у излучины, и была сделана остановка на ночь.

Днем небо затянулось плотными тучами, а к вечеру хлынул проливной дождь. Надвигалась буря. Все промокли до нитки и замерзли. Измученные до крайности трудным переходом, казаки уснули.

А враги были рядом.

Кучумовы воины перебрели через реку по мелководью и напали на казаков. Бой, судя по всему, был скоротечный. Основная масса казаков, несмотря на внезапность нападения, сумела занять свои места в стругах и отплыть. Ермак, отбиваясь от нападавших, запрыгнуть в струг не успел – рухнул в мутные и взбешенные от непогоды волны.

Выплыть он не смог.

Позже первым сибирским митрополитом Киприаном составлен был Тобольский синодик и ежегодно, в первое воскресенье Великого поста, в сибирских церквях поминали имена сподвижников Ермака: «Помяни, Господи, пострадавших Твоего ради имене святаго и кровь свою пролиявших по благочестии, победивших в Сибири безбожного царя Кучума, атаманов: Ермолая, Иоанна, Никиту, Иакова, Матвея и дружины их: Сергия, Иоанна, Андрея, Тимофея, Иоакима, Григория, Алексия, Никона, Михаила, Тита, Феодора, Иоанна, Артемия, Логина, Иакова, Саввы, Петра и прочую их дружину, а имена Ты, Господи, веси».

Помянем и мы наших славных предков. Царство им небесное.

мерть велеумного, отважного атамана оказалась очень тяжелым ударом для русских землепроходцев. Изнуренные непрерывными боями и лишениями, они остались один на один со своей бедой в чужом краю.

Видя, что силы русских и мужество их на исходе, воспряли воинственные Кучумовы татары, а следом за ними – вотяки и вогуличи. Разведчики их не спускали глаз с казаков, все замечая и докладывая своим вождям. А вожди ждали лишь удобного момента, чтобы внезапным нападением уничтожить пришельцев.

Делу Ермака, за которое он положил жизнь, угрожала окончательная гибель.

Оставшиеся в живых казаки под предводительством Ивана Глухова приняли решение уходить за Урал. «Град же Сибирь, – как указывает летопись, – оставиша пуст». Боясь преследования, русские возвращались обратно совсем другим путем, нежели тот, которым пришли в Сибирь. Они спустились вниз по Иртышу и Оби, затем перевалили Уральский хребет и добрались до Архангельской земли. А оттуда – в Москву, дабы принести нерадостные и печальные вести.

Царь же Федор Иоаннович, еще ничего не зная о событиях, случившихся в Сибири, подготовил между тем новый поход. В далекие земли был отправлен воевода Иван Мансуров, а с ним – сотня казаков и пушка.

Преодолев огромные расстояния, русские воины пришли в Сибирь. Каково же было их удивление, когда они не нашли здесь ни Ермака, ни Глухова. Словно их и не было.

Мансурову ничего не оставалось делать, как принимать точно такое же решение, какое раньше принял Глухов, – возвращаться на родину. Но тут нагрянули холода, реки сковало льдом, и Мансуров остался со своими людьми на зимовку. Высадились они при впадении Иртыша в Обь, у Белых гор. Поставили здесь укрепления и стали дожидаться весны.

Вскоре остяки попытались осадить русских, зимовавших в укреплении, но приступ им не удался. Обратимся к летописи. Вот как она повествует об этой осаде: «…пришли к крепости многочисленные остяки, живущие по Великой Оби и Иртышу, и начали подступать к крепости со всех сторон, а воины из крепости не подпускали их, так и стояли, сражаясь, под крепостью весь день. Когда пришла ночь, то нечестивые отступили от острога. Назавтра же снова пришли остяки к крепости и принесли с собой идола своего, поскольку в их земле идол прославлен был и почитали его неверные, как бога. Вот и поставили под дерево и начали кланяться ему, надеялись как-то с его помощью захватить христиан и смерти предать. Но в то время, как они молились, выстрелили из крепости из пушки и то дерево, под которым был кумир, разбили на мелкие кусочки. И этого неверные очень испугались, не понимая, что это такое, и думая, будто кто-то из лука выстрелил. И говорили друг другу: „Сильны же стрелять, раз такое дерево разбили“. И от испуга ушли восвояси…»

Весной Мансуров выбрался из своего укрепления и возвратился в Москву. Возвращался он тем же путем, что и Глухов.

К тому времени сам Глухов, добравшись до Москвы, доложил о печальных делах в Сибири. Царь, а пуще всего умный и дальновидный боярин Борис Годунов, отступаться от задуманного, на которое было потрачено столь много сил и жизней, не пожелали. Ведь дань, которую получала до этого времени Москва от Сибири, составляла ни много ни мало 200 000 соболей, 10 000 лисиц черных и 500 000 белок, не считая бобров и горностаев.

Кто же откажется от такого богатства?

И новая рать в триста человек стрельцов и казаков была снаряжена в дальний, опасный путь. Вести ее за Камень было доверено двум воеводам – Василию Сукину и Ивану Мясному. А рядом с ними был еще и третий – письменный голова Данила Чулков. Должность его, по правилам того времени, означала следующее: это представитель центральной власти, из самой Москвы. И отчитываться он будет только перед Москвой. Ну и писать о делах сибирских… Опять же в Москву.

Даниле Чулкову предстояло стать одним из тех людей, чье имя навсегда осталось в истории освоения Сибири.

рад же Сибирь оставиша пуст…» – так гласила летопись о том времени, когда уцелевшие ермаковцы, а следом за ними и воевода Иван Мансуров вынуждены были вернуться на родину.

Но свято место, как говорят в народе, пусто не бывает.

Сначала городом овладел сын Кучума Алей, пришедший сюда вместе со своими людьми. Властвовать ему, однако, над городом и над ближайшими татарскими селениями довелось недолго. Вскоре к столице Сибирского царства подступил с войском Сеид-Ахмат, или, как его звали местные татары, Сейдяк, сын сверженного в свое время Кучумом князя Бекбулата.

Властителем Сейдяк был жестоким и горделивым. Утвердившись в главной ставке татарских ханов, он считал, что с русскими пришельцами навсегда покончено.

Но он ошибался.

Из-за Камня шел новый отряд отважных землепроходцев. Летом 1586 года отряд прибыл к реке Туре и неподалеку от старой татарской столицы заложил острог, который получил имя Тюмень и которому суждено было стать первым городом в Сибири, заложенным русскими служилыми людьми.

Новоприбывшие не торопились, не пытались устремиться с ходу вглубь Сибирской земли. Они обустраивали острог, налаживали свою жизнь, распространяли русскую власть на окрестных инородцев, живших по рекам Тура, Пымша, Исеть, Тавда и Тобол.

Через год, по весне, в Тюмень прибыло новое московское войско в пятьсот человек. На этот раз были исправлены все прошлые ошибки и шли служилые люди не только с оружием и боевым запасом, но и с мастеровым инструментом, со всем тем, что необходимо для долгой жизни в дальнем краю. Получен был приказ, который касался, в первую очередь, письменного головы Данилы Чулкова. Велено ему было отправиться в устье реки Тобол и основать там новый город. С этого приказа открывалась особая страница в освоении Сибири: не просто завоевывать новые земли, а строиться и обживаться на них, возводя посреди огромных пространств острова русской жизни.

Умный и дальновидный Данила Чулков все это прекрасно понимал. Доброе дело – владеть саблей и пищалью, но еще доблестней – иметь государственный ум. Не откладывая дело исполнения приказа в долгий ящик, расторопный голова принялся деятельно готовиться к походу. Звонко и весело застучали топоры, и скоро – не успели глазом моргнуть! – на воде закачались важные и горделивые струги, срубленные из крепкого сибирского леса.

Помолясь по христианскому обычаю перед дальней дорогой, служилые люди заняли свои места на стругах и отправились в устье реки Тобол. Плыли они мимо татарских деревень, но никакого зла им не чинили – такой расчет был у Данилы Чулкова: меньше полагаться на силу оружия, а больше – на слово да на изворотливую сметку.

На правом берегу Иртыша – там, где он сливается с Тоболом, – струги пристали к берегу возле высокой горы, которая отстояла совсем недалеко от города под названием Сибирь.

Татары, конечно, следили за русскими, гадали – что будут дальше делать пришельцы, куда пойдут? И ожидали, наверное, что Чулков после недолгого привала и отдыха двинется приступом на город.

Но татары ошиблись, а затем, глядя на действия русских, и до крайности изумились.

Служилые люди вытащили свои крепкие, ладные струги на берег и… начали их разламывать, разбирать по доске и по бревнышку. Чудеса, да и только! Неужели они последнего умишка лишились?

А русские между тем подхватывали доски и бревна и тащили их, словно муравьи, на гору, на самую ее вершину. И вот… Возник, как по волшебству, острый частокол, огородивший место будущего острога, будущего города, будущей столицы Сибири на многие годы.

Тобольск… По-татарски это имя звучало как «город многолетних трав с розоватыми, желтоватыми и белыми цветами».

За крепкой оградой, так же сноровисто и быстро, срубили служилые люди воеводский дом, в котором поселился Данила Чулков, амбары, вырыли землянки и сразу же начали строить, все из тех же струговых досок и бревен, церковь во имя Живоначальной Троицы. По прошествии времени по имени храма и гора стала называться Троицкой. Сохранилось предание, что в новую церковь внесены были иконы, которые принадлежали когда-то походной часовне Ермака. И специально для храма же прислан был подарок от царя Федора Иоанновича – образ Спаса и образ Божией Матери Одигитрии.

Воеводы Мясной и Сукин, прибывшие в Тобольск, дабы все увидеть на месте своими глазами, спрашивали у Данилы Чулкова – когда он думает идти приступом на город Сибирь, чтобы изгнать оттуда Сейдяка? Военные люди, они и думали по-военному. Но Данила Чулков сражаться с противником не спешил, не хотел он понапрасну проливать ни русскую, ни татарскую кровь, хотя Сейдяк то и дело давал повод к военному столкновению: стоило одиночному казаку попасть в руки его воинов за городской оградой – смерть ему была уготована скорая. Но Чулков терпел, вынашивая свой способ наказать Сейдяка.

И удобный момент настал.

В гости к Сейдяку прибыл султан казахской орды Уразмухамед. К ним присоединился Карача, тот самый, который погубил Ивана Кольцо. Все вместе они отправились якобы на соколиную охоту, а на самом деле – на разведку под стены нового русского города. Сопровождало их большое конное войско.

Данила Чулков, увидев с городской стены вождей и их воинов, решился осуществить свой давний замысел. Он выслал за ворота послов и наказал им пригласить Сейдяка, Уразмухамеда и Карачу в гости, на пир и мирную беседу. Поначалу вожди заколебались, но после приняли приглашение – вело их желание вблизи посмотреть на город, а увиденное, надеялись они, пригодится во время будущего штурма.

По уговору въехала в Тобольск вместе с вождями лишь небольшая часть татарского войска, другая же часть осталась под стенами.

Начался пир.

А затем… «…Сказали воеводы князьям так: „У нас в Московском государстве имеется обычай: к концу обеда, когда встают из-за стола, поднимается заздравная чаша прежде всего за долголетие Государя и Великого Князя всея России Федора Ивановича, потом за князей, за бояр и за остальных, кто за чье здоровье захочет выпить, за то и пьют. Вот так и мы сейчас сделаем…“»

Но когда князь Сейдяк принял чашу от Данилы Чулкова и стал пить, он поперхнулся и закашлялся. «То Бог, – говорит летопись, – обличал… злое намерение». А раз так – грянула расправа. Одни казаки бросились вязать гостей, другие же, выйдя за городские стены, напали на оставшихся воинов и обратили их в бегство. Страх их был настолько велик, что они, убегая, даже не попытались закрепиться в городе Сибири: «…и тыи избегоша из града, и никто же остася во граде». Кучумовская Сибирь окончательно и навсегда была порушена, пришла в запустение, и отныне стали хозяйничать в ней только прожорливые вороны.

Победа была полная. Но омрачилась она гибелью славного атамана Матвея Мещеряка, который вернулся к этому времени из Москвы в Сибирь. Последний сподвижник Ермака пал в бою, как настоящий воин, как пали до этого в Сибирской земле и другие его товарищи. Дорогой ценой платили русские за новые земли.

А что же сталось с князем Сейдяком?

Традиция московских государей не была нарушена. «…Послал воевода Данила Чулков Сейдяка, Султана (т. е. Уразмухамеда) и Карачу к Государю в Москву». В Москве пленников принял Борис Годунов, беседовал с ними, любезно утешал, а далее судьбу их решил согласно царскому указу, в коем говорилось: «И повеле их Государь крестити, и указал им корм и вотчины на прожив».

Через сто лет сибирский историк Семен Ремезов писал в своей летописи: «Есть же род тот и днесь…»

Точно так же можно сказать и о главном детище жизни письменного головы Данилы Чулкова, потому как славный град Тобольск стоит и здравствует на сибирской земле по сей день.

остепенно освоение сибирских земель становится делом государственной важности, и вершится оно под строгим надзором Москвы. Дальновидный Борис Годунов прекрасно понимал все выгоды расширения русской державы и потому лично посылал наказы сибирским воеводам, лично следил за их исполнением и всегда готов был оказать любую помощь служилым людям, которые закладывали в далеком краю крепкий фундамент будущей русской жизни. Вот как говорит об этом Строгановская летопись: «…начали в Сибирской стране города и острожки возводиться, и великие земли расширяться, и святые Божии церкви воздвигаться, и православная христианская вера укореняться, и проповедь евангельского слова во все концы сибирской земли распространяться, и псаломские славословия повсюду разноситься. И многочисленные города и остроги в различных местах были созданы, Господь Бог в том деле подает помощь и истину утверждает».

Вот уж воистину – русские остроги росли, как грибы после теплого дождя. Возникают один за другим город Лозвинский, где поставлена была пристань для постройки судов на пути из Москвы в Сибирь и обратно, город Пелым, город Березов, город Сургут и другие острожки, помельче, где, как говорится, и труба была пониже, и дым пожиже, но тепло все равно шло, обогревая русских людей в холодном краю. Возле новых городов и острожков закипала новая жизнь, начиналась бойкая торговля, и многие местные обитатели, видя такое мирное обустройство, старались селиться поближе.

Земля, на которой служилый человек или казак рубил избу и водружал над храмом православный крест, уже не была для него чужой, а становилась родной и близкой, собственными руками обихоженной. В 1590 году, согласно царскому указу, из Сольвычегодска отправлено было в Зауралье тридцать пашенных семей. Надо отметить, что своего хлеба до этого времени в Сибири почти не было, его приходилось завозить из России, для чего предусматривались всякого рода льготы и послабления. Но население росло, и становилось очевидным: если придут сюда многие тысячи людей, на всех хлеба не навозишься. Так что по любому раскладу выходило: кормиться надо собственным хлебушком. Для этого и отправлялись за Камень пашенные семьи. А чтобы начинать им на новом месте важное дело сподручней было, в наказе говорилось: «…чтоб у каждого было по три мерина добрых, да по две козы, да по три свиньи, да по пяти овец, да по два гуся, да по пятеру куров, да по двое утят, на год хлеба, да соха со всем для пашни, да телега, да сани и всякая житейская рухлядь». Добавим, что сверх перечисленного на каждую семью переселенцев выдавалось еще по 25 рублей деньгами.

А в Центральной России глашатаи зазывали в Сибирь все новых и новых охочих людей. И призыв этот находил отклик. На вольное житье уходили крестьяне, казаки, да и просто гулящие люди. Поток нарастал, переваливал через Камень и растекался дальше и дальше.

Посылались из Москвы в Сибирь и мастеровые люди. В 1596 году они начали строить в Тюмени, Тобольске и Пелыме первые мукомольные мельницы.

Стали распахиваться и засеваться первые пашни. Для крестьян же, чтобы они крепче встали на ноги, были сделаны послабления – оброки на них налагались малые.

Москва и воеводы сибирские старались поощрять любое благое дело, которое служило государственной пользе. Проведал, например, Артемий Бабинов самый короткий путь через Соль Камскую до верховьев реки Туры, который был короче прежнего аж на тысячу верст, и получил за свое радение вотчину. Но не ради наград старались казаки, стрельцы, крестьяне и мастера. Да и что значит награда, пусть и самая большая, главное – чтобы дело по душе было. А душа русская жаждала простора и воли. И того и другого здесь водилось в великом избытке. Особенно просторов.

Большие расстояния были для землепроходцев одной из главных трудностей. Чтобы прибыть в назначенное место, доставить грузы, срочный наказ из Первопрестольной или доложить о сибирских делах в Москву, требовались не дни и недели, а долгие месяцы. Дабы сократить время, нужное для одоления бесконечных и трудных верст, в 1606 и 1607 годах в Соликамске устроен был первый ям из 70 ямщиков, с парою лошадей у каждого. На них возлагалась обязанность возить казенных людей по Сибири. Кладь же на каждую подводу они обязаны были брать зимою в 15 пудов, а летом – в 4 пуда. Появились ямщики и в других сибирских городах.

Так положено было славное начало сибирской ямщине, которая сыграла в будущем огромную роль и о которой навсегда остались свидетельства в народных песнях, сказках и бывальщинах.

Постепенно начиналось в Сибири устроение государственных порядков.

Отныне разрешалось возить хлеб из-за Урала на вольную продажу, татарские скотоводы получили право беспошлинно торговать скотом на ярмарках, утвердилось бухарское купечество, также наделенное немалыми правами для вольной торговли; в Таре стали добывать соль, и на подходах к Сибири утвердили первые таможни. «Всеми сими распоряжениями, – писал историк П. А. Словцов, – правительство разматывало на новоселье русском нити своей власти, хозяйственности, законности».

В это же время, а именно в 1593 году, появился в Сибири и первый ссыльный – это был колокол из города Углича, в который звонили при убиении царевича Дмитрия 15 мая 1591 года. За возмущение угличан колокол был приговорен к отсечению уха и к ссылке в Тобольск. Весил он 19 пудов 20 фунтов, и позднее на нем появилась надпись: «Сей колокол, в который били в набат при убиении царевича Дмитрия, в 1593 году прислан из города Углича в Сибирь, в ссылку, во град Тобольск, к церкви Всемилостивого Спаса, что на торгу, а после на Софийской колокольне был часобительный».

П. А. Словцов называл колокол первым и не умирающим ссыльным, который предвозвестил будущую судьбу страны.

вонко перекликались по сибирским просторам русские топоры. Великое обустройство жизни на новых землях не прекращалось теперь уже ни на один день. А из-за Камня все подходили и подходили новые люди: кто по государеву приказу, по службе, кто по вольной охотке, а кто и просто-напросто бежал тайком от тяжелой жизни, надеясь на новых землях обрести более счастливую судьбу.

А что же Кучум? Что же делал в это время бывший грозный властитель Сибири?

Обессиленный поражениями, стареющий и начинающий слепнуть, Кучум все дальше уходил в бескрайние просторы, изредка совершал набеги на русские поселения, но слабел – былая сила и былая слава уходили от него. В 1591 году князь Кольцов-Масальский вышел из Тобольска во главе ратных людей и неподалеку от реки Ишим, возле озера Чиликуль, навязал бой воинам Кучума. Схватка была скоротечной, и Кучуму пришлось спасаться бегством. А две его жены и сын попали в плен.

Осень стояла на дворе. Закат природы и закат человеческой, столь недолговечной славы. Можно только догадываться, какие думы владели старым Кучумом, когда смотрел он на падающие листья и на поникшие, начинающие жухнуть травы.

Но пройдет еще целых шесть лет, прежде чем отпишет он свою грамоту царским воеводам, в которой согласится на мир и попросит прислать к нему царских посланников для ведения переговоров. Были в той грамоте и совершенно удивительные слова, которые многое объясняют в характере и нраве этого властелина. «А Сибирь не яз отдал: сами естя взяли!» – писал Кучум. В ответной грамоте Кучуму за то, что он прекратит борьбу, были обещаны многие привилегии и даже давался щедрый посул оставить его царем Сибирским. Но для этого он должен был явиться пред государевы «пресветлыя очи».

Кучум не явился. Он оставался в своем прежнем положении и рыскал по сибирским просторам, как раненый волк. Нападал теперь не только на русские поселения, но и на стойбища мирных татар, наказывая их за то, что они стали «отступниками» и не хотят воевать с пришельцами.

Таким образом, он лишился поддержки и вынужден был уходить все дальше и дальше – в глубь Барабинской степи, где силой собирал дань с местных татар.

А конец был уже близок.

В 1598 году в Тобольске и в Таре было собрано семьсот русских служилых людей и еще триста татар. Это тысячное войско двинулось в конце лета в последний поход против Кучума. Настигли его в стойбище неподалеку от Оби, на территории нынешней Новосибирской области. Несмотря на отчаянное сопротивление, кучумовцы были разбиты наголову. Из всего войска спаслось не более пяти десятков человек, в том числе и сам Кучум. Слепой, глухой старик, «без всякого живота», он все-таки не сдался в плен своим противникам, а сумел на лодке выскользнуть из опасного места, спуститься вниз по Оби и скрыться. «И царь Кучум беже в ногаи и тамо убиен бысть от ногаи».

Так закончилась жизнь хана Кучума.

Но не закончилась она для членов его многочисленного семейства. В последнем бою в плен были взяты пять его сыновей, восемь цариц – жен Кучума, восемь царевен – дочерей Кучума, две невестки Кучума, два внука и две внучки. Все они были отправлены в Москву.

Когда пленники прибыли в Москву, изрядно поизносившись в долгой дороге, то Борис Годунов, увидев их, велел переодеть всех в богатое платье, сыновей Кучумовых именовал царевичами, а всех сибирских инородцев освободил от годового ясака.

В великой сибирской истории была перевернута еще одна страница.

а все четыре стороны разбегались дороги и тропинки от славного града Тобольска. Спешили, пробирались по ним, разведывая новые земли, казаки и служилые люди, после возвращения в Тобольск рассказывали об увиденном или услышанном. Много чудного было в тех рассказах, но особенно заманчиво звучало одно слово – «Лукоморье». Обозначало оно изгибистый морской берег. Толковали бывалые люди, что находится тот берег на севере от Тобольска и попасть туда можно водным путем, по Оби, а для чего попасть – ясно каждому: мягкой рухляди там видимо-невидимо, сама в руки падает.

Не раз приходили охочие люди к тобольским воеводам, предлагая сходить к неведомому Лукоморью. Но воеводы такого разрешения не давали, как не давала его и далекая Москва. По одной простой причине: а вдруг слухи о несметных богатствах окажутся верными. Кинется тогда в Лукоморье весь вольный сибирский люд, и некому станет нести службу, защищать первые сибирские города от набегов немирных соседей.

Но долго так продолжаться не могло. А тут еще донесли в Москву: в Лукоморье, морским путем, давно поморы ходят, хапают пушнину в стране мангазеев и воровски ясак собирают, а иностранные мореходы лоб готовы разбить, лишь бы тоже туда попасть.

Нельзя было медлить. И велено было тогда молодому князю Мирону Шаховскому собираться в дальний поход. Под началом у него было всего лишь сто с небольшим человек. В Березове построили для них несколько кочей и лодок, и весной 1600 года небольшая флотилия двинулась в Лукоморье.

Когда вышли из Оби в Тазовскую губу, то попали в жестокий шторм. Кочи и лодки, построенные неумелыми березовцами, шторм этот не выдержали, и скоро их выбросило на берег. Дальше Мирон Шаховской повел своих людей пешим путем – в Лукоморье. В проводниках у казаков были ненцы. И вот, не доведя русских до реки Пура, проводники исчезли, а вместо них появились другие ненцы, воинственные, пришедшие с Енисея. Они окружили казаков и навязали им жестокий бой. Больше половины русских погибло в этом бою, чудом уцелел раненый Мирон Шаховской, но все-таки сумел вывести оставшихся в живых из окружения и довел-таки их до цели: в устье реки Таза они заложили острог, который навсегда вошел в сибирскую историю под славным именем – Мангазея.

В Тобольске же об этом ничего не знали, считали, что Мирон Шаховской и казаки его бесследно сгинули, и по приказу Москвы собирали новый поход. Ровно через год, весной 1601 года, новая сотня казаков отправилась из Тобольска в путь. Во главе казаков стояли князь Василий Мосальский-Рубец и Лука Пушкин. Прошлых ошибок на этот раз не повторили. Корабли были построены на совесть, оснащены пушками и загружены порохом, свинцом, хлебом.

Шли вдоль Тазовской губы, искали следы Мирона Шаховского. Но следов не было. Окончательно уверились, что молодой князь погиб. Но когда вошли в устье реки Таза, то увидели новый острог, славную Мангазею. Мирон Шаховской сдал дела прибывшим Рубцу и Пушкину, а сам отправился в Москву. Отправился не с пустыми руками, он вез мангазейские меха, которые очень скоро станут желанными во всех столицах мира.

А в Мангазее тем временем жизнь кипела вовсю. Соболя здесь было несметное количество – казаки палками били. Торговля шла бойкая, горячая. А из-за Камня тем временем, прослышав про сказочную страну, пробирались все новые люди. Шли и морем, да не только свои, русские, но и иноземцы. Всем хотелось отломить хоть кусочек от великого мангазейского богатства. Казаки-грамотеи провели в тундре перепись ненцев, и те обязаны были отныне платить ясак в государеву казну.

Росла Мангазея как в сказке, не по дням, а по часам. И по прошествии немногих лет стала крепким торговым городом, в котором были две церкви, съезжая изба, склады, таможня и множество лавок. По сто тысяч соболиных шкурок в год проходило через мангазейские торги.

Спешили сюда купцы из Центральной России. Знали, что не будут в накладе, что в Мангазее можно разбогатеть быстро и без особых хлопот. Был среди купцов и один ярославец, а при нем – приказчик Василий, юноша тихий и добрый. Купец, добравшись до Мангазеи и ошалев от привалившего богатства, ударился во все тяжкие. Бражничал, привозил северных девок из тундры, а когда они ему надоедали, выгонял их. Василий, глядя на такое житье хозяина, скорбел душой и однажды не удержался, высказал купцу упреки. А тот испугался. Нет, не упреков, а иного: вдруг да по возвращении приказчик расскажет о хозяйской жизни в Мангазее? И тогда пошел купец на великую подлость. Объявил, что приказчик Василий обворовал его. Доставили несчастного в съезжую избу, где дознание проводили сам Мосальский-Рубец и помощник его Лука Пушкин. Запытали юношу до смерти.

Позднее тело его было найдено нетленным и перенесено в 1670 году в Туруханский монастырь. Василий Мангазейский стал первым сибирским святым. Бывший енисейский губернатор Пестов позднее вспоминал: «В 1827 году в монастыре мощи Василия Мангазейского лежали в церкви не открыто и не наверху; впрочем, благоговейные люди в Енисейске, Туруханске и самом Красноярске имеют иконы с ликом сего мученика, изображающие юношу лет в 19, в одной только белой рубашке, а на боку иконы изображено его мучение при купце и воеводе, его мучителях…»

Яркой, шумной была судьба Мангазеи, но недолгой. В 1616 году новый тобольский воевода князь Иван Куракин решил навести порядок в златокипящей, потому как много пушнины, минуя таможню и государеву казну, уплывало на сторону, наглели иноземцы, да и вообще слишком много вольностей было. Морской путь закрыли, ограничили частную инициативу, отобрали в казну торговлю вином. Торговым людям, привыкшим к вольности, новшества эти не понравились, и они стали стороной обходить Мангазею, устремляясь дальше на Енисей. Мангазея начала понемногу затихать, а тут еще нагрянул пожар. Вот что сообщал царю Михаилу в 1623 году мангазеец Мартын Бехтеяров: «В нынешнем году, Государь, волею Божьей половина города выгорела дотла, а из остальной половины ползут тараканы в поле. И видно быть и на той половине гневу Божьему, и долго ли коротко ли и той половине горети, что и от старых людей примечено. А того для не велено ли будет и остальную половину зажечь, выбрав пожитки, дабы не загорелся град не вовремя и не погорела бы у людишек худобишка, да и твоей, пресветлейшего Государя казне не было бы убытка».

Но Мангазее суждено было простоять еще несколько десятилетий, пока она окончательно не захирела и острог не был перенесен на новое место – к Туруханску.

Время стерло следы златокипящего города: исчезли сторожевые башни, стены, утварь, копья, ружья, но навечно осталось в сибирской истории это звенящее, вольное имя – Мангазея.

се дальше и дальше расширялись русские владения в Сибири. В 1604 году посланные из Москвы казацкий голова Гаврила Писемский и боярский сын Василий Тырков построили на реке Томи город, названный Томском. Таким образом, под русской рукой оказалась немалая территория: от Нарымского края до Мариинского. Многие местные князья добровольно присягали на верность государю и соглашались платить ясак Москве.

Только вот из самой Москвы все чаще докатывались в Сибирь тревожные и пугающие слухи. Худые времена наступали в Первопрестольной и гулким эхом отзывались на сибирских просторах.

Незадолго до конца царствования Бориса Годунова на Руси грянул голод. Не успели управиться с этим несчастьем, как подоспело другое – Самозванец, объявивший себя якобы царевичем, убитым в Угличе. И началось! Большая беда, словно река в половодье, затопила русскую землю. Никто никому не подчинялся, никто никого не слушал, все себя считали правыми, а правоту доказывали саблей и пулей, и щедро, немерено проливалась кровь.

В Сибирь же каждый новый правитель насылал свои распоряжения, а сама Сибирь не успевала даже следить за буйными событиями в Москве. Вот как об этом времени писал историк П. А. Словцов: «Перевороты царственные носились над главами, как неожиданные тучи над горами Уральскими; новые лица, как кровавые столпы северного сияния, выступали, двигались, блистали холодным светом и сменялись. Очарователь Отрепьев в июне 1605 г. повелевает сибирским воеводам привесть всех жителей к присяге на подданство ему, как природному Государю; в декабре лицемер приказывает Пелымским начальникам вырыть тело скончавшегося в заточении боярина В. Н. Романова и отпустить в Москву. В мае 1606 года инокиня царица Марфа, в подтверждение правительственной грамоты, возвещает Сибирским воеводам, что Гришка Отрепьев не сын ее, что он, как самозванец, вор и богоотступник, убит, а избран на царство Василий Иванович Шуйский. В декабре 1606 года новый царь уже извещает Верхотурских воевод о приходе под Москву возмутителей козаков. В июле 1610 года послана и в сибирские города окружная грамота о сложении царем с себя короны и о вручении правления князю Мстиславскому с другими боярами. В декабре 1610 года временное правление извещает Сибирь об избрании на царство Владислава, сына Сигизмундова. О, град православных, венец славы, веселие всей земли, что сделалось с тобою?!»

Нетрудно предположить, что в Смутное время из Москвы в Сибирь, кроме этих известий, ничего больше не поступало. Не приходили обозы с хлебом, с порохом, не было военных подкреплений, только беглые прибывали да приносили слухи, которые достигали и инородцев. Узнав, что нет на Москве законного царя, что правят вместо царя русскими людьми иноземцы, сибирские инородцы то и дело устраивали возмущения, отказываясь платить ясак, а то и приступая штурмом к острогам, грозя их сжечь. И тут уж только мужество да военная сметка выручали казаков и служилых людей, которые не позволили порушить ни единого острога.

На Москву, конечно, сибиряки поглядывали, ждали с надеждой, что мрачные времена скоро закончатся, но и сами не сидели сложа руки. Именно в это время стали все больше распахивать земель и сеять хлеб. Нету привозного? Сами вырастим! Глядя на русских, и сибирские татары принялись за соху. И ни на миг не прекращалось великое русское строительство в Сибири: закладывались новые остроги, проведывались новые земли, новые племена присягали на верность.

И сколько бы ни менялась власть на Москве, в Сибири, благодаря воеводам тобольским Катыреву и Нащокину, «единодушно пребывали верными долгу, скипетру и Отечеству», как писал позднее П. А. Словцов.

Из суровых испытаний русские в Сибири вышли еще более сильными, еще более сплоченными и готовыми к новым подвигам. А на Москве тем временем радостно зазвонили колокола, извещая об окончании смуты и об избрании на царство молодого царя Михаила Романова. Радовались вместе со всеми русскими людьми и сибиряки. Радовались восстановлению законного престола. В Верхотурье, как писал воевода Годунов, три дня пели молебны во всех храмах и звонили в колокола.

Россия, а вместе с ней и Сибирь, с воцарением на престоле династии Романовых вступала в новый отрезок своей трудной истории.

осле основания славного града Томска, который на долгие годы стал после Тобольска, первой столицы Сибири, форпостом русских землепроходцев, отряды казаков, служилых людей и промышленников устремились дальше, на восток. Манили, дразнили воображение новые землицы, лежащие там, в необъятной дали, откуда поднималось солнце. И снова остается лишь подивиться мужеству и выносливости наших давних предков: ни тайга, ни горы, ни бурные реки, ни воинственные местные племена – никто и ничто не могло выставить перед ними непреодолимую преграду. Шаг за шагом, ставя остроги и обживая суровую землю, русские вышли на Енисей, где основали острог Красный Яр (Красноярск), на Ангару и Лену, а в 1640 году уже были составлены чертежи и маршруты местностей «от Енисейскаго острога вверх до Ленскаго волока и от Куты-реки вверх по Лене-реке и до вершины и по сторонним рекам, которыя впали в Лену». И наконец, снаряженный якутским воеводой старшина Василий Поярков, со 130 казаками, поднялся по рекам Алдану, Учуру и Гонаму, перешел через Становой хребет на реку Брянду, по ней спустился на реку Зею, а по Зее – в Амур и проплыл по нему до самого устья. Правда, эта первая экспедиция русских на Амуре не оставила прочных следов, потому что Поярков слишком вероломно повел себя с местным населением и вынужден был спасаться бегством. Но дорога на Амур была проложена.

В 1639 году отряд томских казаков во главе с Иваном Москвитиным вышел к Охотскому морю. Таким образом, преодолев огромные расстояния, русские совершили невиданный в мировой истории рывок – за несколько десятилетий они прошли великий материк.

На отыскание новых землиц зачастую шли вольные люди. Собиралась ватага отважных, получала от промышленников пропитание и снаряжение – и в путь. Поистине это был народный порыв – бесстрашный и неудержимый. Десятки первопроходцев гибли, не оставляя после себя никаких следов. Имена их терялись, оставаясь безвестными, но построенные зимовья, разведанные пути служили тем, кто шел следом.

В 1648 году состоялась знаменитая экспедиция Семена Дежнева и Федота Алексеева, которая завершилась открытием мирового значения: был пройден пролив, отделяющий Азию от Америки. Вышла экспедиция на семи кочах из устья Колымы по морю на восток – для отыскания реки Анадыря. Четыре коча сгинули бесследно, а три оставшихся – под начальством Семена Дежнева, Федота Алексеева и Герасима Анкудинова – продолжили плавание. Затем разбился коч Анкудинова, уцелевшие люди перебрались на суда Дежнева и Алексеева. По пути, когда они пристали к берегу, им пришлось выдержать жаркий бой с чукчами. В отписке Семена Дежнева якутскому воеводе сказано: «…идучи с Колымы-реки морем, на пристанище торговаго человека Федота Алексеева чухочьи люди на драке ранили, и того Федота со мною Семейкою на море разнесло без вести, и носило меня Семейку по морю после Покрова Богородицы всюду неволею, и выбросило на берег в передней конец за Анадырь реку… А с Ковыми-реки итти морем на Анадырь реку есть нос, вышел в море далеко…»

Таким образом, было доказано, что существует морской проход из Ледовитого океана в Тихий, и казаку Семену Дежневу принадлежит честь открытия пролива, который позднее назван Беринговым (в честь посетившего его в 1728 году Беринга).

Где и как завершилась жизнь славного казака Семена Дежнева – неизвестно. По всей вероятности, он погиб в одном из своих походов. Уж такова была участь многих землепроходцев – ни могилы, ни креста над ней, лишь славные дела, оставленные в назидание и на пользу потомкам.

Имена других первопроходцев остались лишь в воспоминаниях старожилов Сибири. И одно из них, сохраненное и переданное из поколения в поколение, – имя первопроходца Пенды. Сведения о нем и о его беспримерном походе записал в свое время Иоганн Гмелин, путешествовавший в середине XVII века по Сибири. Записал со слов мангазейских казаков.

«Пенда, некий русский гулящий человек, – писал И. Гмелин, – хотел с 40 человеками частью в России, частью в Сибири собравшегося народа искать свое счастье в Сибири, ибо он так много о захвате земель слышал и свое имя, тоже как и другие, о чьих больших делах рассказывали, хотел сделать знаменитым. Он приходит на Енисей, идет по нему вниз до Мангазеи, слышит там, что Нижняя Тунгуска… заселена чуждыми народами и что против ее начала есть другая очень большая река, по которой тоже много народов живет. И вскорости он решает идти вверх по этой реке и всю страну эту исследовать. Он строит необходимое для этого число судов, но в первое лето доходит не далее чем области Нижней Кочомы реки. Вслед за тем тунгусы преградили ему дорогу сваленными через реку многими могучими деревьями и не пропустили его суда».

Пенда строит себе зимовье и, обороняясь от воинственных тунгусов, дожидается лета. Следующим летом он отправляется на судах, но из-за постоянных нападений тунгусов никак не мог дойти до Средней Кочомы и вновь был вынужден ставить зимовье и дожидаться лета. Третьим летом он достиг Нижней Тунгуски, но тунгусы и в этот раз не дали ему продолжить путь. Он останавливается на четвертую зиму, а четвертой весной выходит на Лену, строит суда и спускается вниз по Лене до Якутска. «Он должен был затем, – пишет И. Гмелин, – итти оттуда обратно вверх по Лене до области Верхоленска, а оттуда через степи на Ангару и по ней и по Тунгуске в Енисейск… и через то дал повод к заселению упомянутых областей».

…А теперь разверните карту и проследите, хотя бы бегло, маршруты землепроходцев, представьте мысленно дикие суровые земли, и вы невольно воскликнете вслед за поэтом: «Да, были люди…»

сякий сибирский острог, большой или малый, испытывал, со дня своего основания, немало трудностей и бед – такова уж была судьба. И многое могли бы поведать старые деревянные стены о мужестве и доблести русских людей. Но и в этом славном списке особое место занимает Албазинский острог, переживший на своем веку без малого сорокалетнюю осаду.

Основал Албазин, сначала острог, а затем город, названный так по имени даурского князя Албазы, имевшего здесь свои владения, Ерофей (Ярко) Хабаров, пришедший сюда вместе с товарищами в 1651 году. Место было выбрано очень удобное: на левом берегу Амура, против впадения в него реки Албазихи. Острог позволял контролировать довольно большую территорию, и это, конечно, не понравилось ни маньчжурам, ни китайцам, которые теряли власть над местными племенами. Сразу же последовали стычки, осады, а вскоре и ультиматум китайских правителей: всем приамурским жителям оставить край. Из-за дальности расстояний и трудностей с доставкой боеприпасов и продовольствия русским пришлось подчиниться, ведь небольшие отряды столкнулись не с отдельным племенем, а с целой Империей. Сразу же после отступления русских китайцы сравняли Албазинский острог с землей.

Но не прошло и нескольких лет, как на пепелище зазвучали вновь русские голоса – воспрянул острог из пепла, словно сказочная птица феникс. А вдохнул в него новую жизнь… ссыльный Никифор Черниговский. За какие вины он оказался в Сибири – неизвестно, но известно, что служил он в Усть-Кутском остроге досмотрщиком за соляными промыслами. И вот прибывает в острог илимский воевода Лаврентий Обухов и, как на грех, видит жену Никифора Черниговского – женщину статную и красивую. Недолго думая, он силой завладел чужой женой и повез ее с собой в Илимск. Но не тот характер был у Черниговского, чтобы безропотно сносить оскорбления. Он тут же собрал товарищей, кинулся в погоню за воеводой, настиг его и в короткой схватке убил и насильника своей жены, и его прислугу. А все имущество – не разбирая, где казенное, где воеводское, – захватил себе. Расплата – Черниговский прекрасно понимал это – должна была последовать незамедлительно. Надо было спасаться. Тогда он подобрал ватагу из храбрых молодцов, двинулся с ними на Амур и вышел как раз в том месте, где стоял разоренный китайцами Албазин. Надо было начинать новую жизнь, и начинать ее с укрепления. За короткий срок Черниговский со товарищи возвели деревянную крепость (18 саженей в длину и 13 саженей в ширину), а затем стали собирать с тунгусов ясак. Но, помня, что висит над ним неминуемое наказание за убийство воеводы, а также помня о примере Ермака, собранный ясак стал отсылать в Нерчинск, к местному воеводе. Затем уже напрямую со своим посланцем отправил отборный ясак прямо в Москву, а заодно и повинную. Первый московский приговор гласил: Черниговского с сыном приговорить к смертной казни, а 46 его первых усть-кутских товарищей – к жестокому телесному наказанию. Но, по обычаю того времени, через два дня приговор отменили и последовало иное, милостивое, государево слово: за вины – прощение, а сверх того – награда в две тысячи рублей. Вот уж, действительно, – «судьба играет человеком…»

Между тем Москва пытается вступить в переговоры с Пекином, для чего посылает туда переводчика Посольского приказа Николая Спафария. Но китайцы неуступчивы и требование выдвигают одно: русские прекращают собирать ясак с тунгусов, а также выдают для расправы тунгусского князя Гантимура, который отошел под крыло России. Переговоры не сладились. И снова заговорило оружие. «Права на берега Амура, – писал историк П. А. Словцов, – были равны у нас и у них (китайцев. – М. Щ.), но не равны силы».

В 1684 году под стены Албазина пришли двое русских пленных, посланных из Пекина, они принесли грозное предупреждение казакам – немедленно оставить острог. Воевода Толбузин и все защитники крепости приняли решение – обороняться. Китайцы между тем выжгли все ближайшие русские селения и остроги. В Албазине собралось не более 450 человек казаков, посадских, промышленников и крестьян; на всех на них было 3 пушки и 300 мушкетов. А противостояло им огромное десятитысячное войско. Сопротивлялись русские с отчаянной решимостью, даже тогда, когда стены были уже разрушены, а порох и свинец на исходе. В конце концов, Толбузину пришлось оставить крепость и отступить.

Но по дороге, отступая, они встретили 100 человек с пятью пушками, которые были посланы на помощь из Нерчинска, а вскоре подоспел и полк под командованием Бейтона.

И русские вновь вернулись на пепелище Албазина!

На этот раз, готовясь к будущим битвам, они заложили вместо острога земляной четырехугольный вал из деревьев, глины и кореньев.

Летом следующего года китайцы вновь повторили приступ, выставив войско в семь раз большее, чем было обороняющихся. А против восьми крепостных орудий огонь вели 40 китайских пушек! Но никакое превосходство противника не могло поколебать мужества осажденных. Каждый защитник дрался за десятерых. В одном из боев погиб воевода Толбузин, и командование всей обороной принял Бейтон. Китайцы забрасывали крепость стрелами с записками, предлагая сдаться, но ответа не было. Тогда они отошли на четыре версты от города и, зная, что многие русские страдают от цинги и других болезней, стали предлагать Бейтону своих лекарей и лекарства. Но Бейтон, чтобы скрыть бедственное состояние защитников крепости, велел испечь огромный пудовый пирог и отправил его китайцам. После такого обмена любезностями неприятель снял осаду и ушел от крепости.

Албазин так и остался непокоренным. И лишь по Нерчинскому трактату 1689 года, заключенному между Россией и Китаем, было условлено его уничтожить, что и сделали китайцы после ухода русских. П. А. Словцов писал: «Если судьбами времен предопределено Албазину когда-либо воскреснуть, то орел его воспарит из пепла, как феникс…»

Сибирский историк оказался прав. На месте легендарного острога возникла со временем казачья станица Албазинская.

сенью 1653 года в Сибирь был отправлен неистовый протопоп Аввакум, который не пожелал принимать церковные реформы, проводимые патриархом Никоном. Страстные проповеди Аввакума вывели из терпения царя, и последовало суровое решение – ссылка! Сослали его вместе с женой и ребятишками: сыновьями Иваном, Прокопием и новорожденным Корнилием (последнему было всего восемь дней), а также дочерью Агриппиной и племянницей Мариной. В Тобольск Аввакум прибыл вместе с семейством в декабре того же года.

Сначала Аввакум был хорошо принят в Тобольске, даже сделался другом и постоянным гостем воеводы Хилкова, его определили приходским священником в одной из тобольских церквей. Но скоро Аввакум, благодаря своему неистовому характеру и жажде обличений, нажил себе много врагов и ему пришлось покинуть Тобольск. Из Москвы пришел указ отправить его на Лену, но едва успел Аввакум добраться до Енисейска, как догнал его новый указ, который гласил: везти опального протопопа еще дальше – в Даурию, к воеводе Пашкову. Афанасий Пашков, енисейский воевода, в 1665 году был назначен воеводой в «новую Даурскую землю». Он должен был отправиться туда с отрядом стрельцов и казаков, построить там острог и наладить сбор дани с местного населения. Даже среди администраторов того времени он отличался особыми зверствами и жестокостью.

Все это в полной мере испытал на себе Аввакум. Вот что он писал в своем «Житии»: «На… Долгом пороге стал (Пашков. – М. Щ.) с дощеника меня выбивать: „Для, де, тебя, дощеник худо идет! Еретик, де, ты! Поди, де, по горам, а с казаками не ходи“. О, горе стало! Горы высокия, дебри непроходимыя, утес каменной яко стена стоит, и поглядеть – заломя голову! В горах тех обретаются змеи великие, в них же витают гуси и утицы – перие красное, вороны черныя, а галки серыя. В тех же горах орлы, и соколы, и кречаты… и лебеди, и иныя дикие. На тех же горах гуляют звери многие дикие… На те горы выбивал меня Пашков, со зверми и со змиями, и со птицами витать».

За свое упорство Аввакум был наказан кнутом. Потом его сослали в Братский острог «и в тюрму кинули, соломки дали». «Что собачка, в соломке лежу: коли накормят, коли нет. Мышей много было, я их скуфьею бил, – и батошка не дадут, дурачки!.. На весну паки поехали впредь… Ох времени тому!.. У меня два сына маленьких умерли в нуждах тех, а с прочими, скитающеся по горам и по острому камению, наги и боси, травою и корением перебивающеся, кое-как мучилися… Пять недель по лду голому ехали на нартах. Мне под робят и под рухлишко дали две клячки, а сам и протопопица брели пеши, убивающеся о лед. Протопопица бедная, бредет-бредет да и повалится: кольско гораздо!.. На меня, бедная, пеняет, говоря: „Долго ли муки сея, протопоп, будет?“ И я говорю: „Марковна, до самыя до смерти“. Она же, вздохня, отвещала: „Добро, Петрович, ино еще побредем!“»

Много страданий и мук выпало на долю Аввакума в Сибири, где он провел несколько тяжких лет. И все они талантливым живописным слогом отражены в его «Житии», которое по праву можно считать первым художественным произведением о Сибири. «Житие» и сейчас, по прошествии нескольких веков, остается ярким и волнующим произведением, без которого уже невозможно представить ни нашу отечественную историю, ни историю Сибири.

Как писал сам Аввакум: «Много про то говорить!»

осле окончания великой смуты и воцарения на российском престоле Михаила Романова сибирские дела уже никогда более не пропадали из поля зрения московских правителей. Там уже никогда более не забывали, что за Уралом – часть России: холодная земля, обогретая кровью, трудами и молитвами многих тысяч безвестных и отважных землепроходцев.

Русские люди принесли в Сибирь православную веру. Известно, что Ермак имел в своем войске подвижную часовню с иконами и священнослужителей для отправления богослужений. Примеру храброго атамана следовали казаки и стрельцы, которые шли следом за ним. И поэтому вместе с острогами в дальней стороне первым делом строились храмы. Конечно, не были они столь величественными, как в Центральной России, не отличались богатым внутренним убранством, но давали приют и успокоение душам, жаждущим молитвы и покаяния. Не прошло и полвека, а христианская вера уже прославлялась на огромных пространствах – от Урала до берегов Енисея. Еще при Феодоре Иоанновиче, а затем при Борисе Годунове во вновь устраиваемые церкви присылались иконы, богослужебные книги, ризы, ладан, воск и церковные колокола.

Эту традицию продолжил и молодой Михаил Романов, надо полагать, не без совета своего отца – патриарха Филарета. В 1620 году была учреждена особая Сибирская епархия с кафедрою в Тобольске, а в следующем году эта кафедра открылась: 30 мая в славный город прибыл первый Сибирский и Тобольский архиепископ Киприан Старорусенков, бывший архимандрит Спасо-Хутынского Новгородского монастыря.

Прибыв в Тобольск, архиепископ Киприан призвал к себе товарищей Ермака, оставшихся еще в живых к тому времени, и записал от них сведения о Ермаковом походе. Сами сведения до нас, к сожалению, не дошли, но известно, что именно они легли в основу сибирских летописей. При Киприане началось строительство монастырей и обращение в христианство сибирских инородцев.

В 1622 году архиепископ Сибирский и Тобольский Киприан получил обличительную грамоту от патриарха Филарета. В ней шла речь о том, чтобы немедленно уничтожить одну из казачьих привилегий: казакам дозволялось увозить из городов жен и девиц, чем те и пользовались, живя невенчанными с девицами и женками, привезенными в Сибирь; также говорилось, что иные сибирские жители не блюдут постов, впадают в пьянство. Последнему обстоятельству, к слову сказать, весьма способствовало открытие в 1617 году кружечных дворов в Сибири.

Немало сил и трудов пришлось положить епископу Киприану, чтобы призвать паству к покаянию, к добропорядочности христианской жизни. Он прекрасно понимал, выполняя волю патриарха Филарета, что мало завоевать страну для государства оружием огнестрельным, надо еще и «покорить ее святой Православной Церкви оружием духовным». Три года неустанно трудился архипастырь, и ему удалось устранить многие церковные непорядки. При нем было уже до 30 церквей, 12 монастырей и несколько молитвенных домов.

Все последующие архиепископы Сибирские и Тобольские, каждый по-своему, но с одинаковым рвением, строили здание православной веры в Сибири. С 1668 года Сибирская епархия возведена в степень митрополии, которая заняла в числе тогдашних кафедр Русской православной церкви четвертое по своему значению место после Новгородской, Казанской и Астраханской.

Все новыми храмами и монастырями украшалась суровая сибирская земля, новыми духовными подвигами озарялась история молодой сибирской церкви, которая не замедлила явить своих святых и свои святыни. Особенно ярко проявилось религиозно-нравственное мировоззрение народа в почитании Абалакской иконы Богоматери. Изображение на иконе состояло из ликов Богоматери с Предвечным Младенцем; с правой стороны – Николай Чудотворец, с левой – преподобная Мария Египетская. Происхождение этой иконы тесно связано с построением в погосте Абалакском (он находился в 25 верстах от Тобольска) Знаменского храма. Летописное сказание утверждает, что постройка эта стала событием необычайным. Вдохновительницей славного дела была вдовица по имени Мария, из новгородских земель. Вот как об этом рассказывает один из источников: «Она требовала, вследствие бывших ей откровений, именем Божией Матери, устройства на Абалаке храма в честь иконы Знаменья, с приделами во имя святого Николая и преподобной Марии Египетской. По благословению третьего архиепископа Нектария, в 1636 году, усердием прихожан, именитых граждан и простых жителей стал строиться храм с означенными приделами. Все строители выказали при этом необычайное усердие: своими руками рубили лес, сплавляли и выгружали на высокий берег Иртыша, на свой счет наняли рабочих для постройки церкви. Во вновь устроенный храм поставлена икона „Знаменье“, написанная самым искусным иконописцем того времени, протодиаконом Тобольского собора Матфеем. В настоящее время (речь идет о начале XX века. – М. Щ.) икона эта покрыта ризою из чистого золота, со многими алмазами и жемчугами. Стоимость ее более девяти тысяч рублей. Храм деревянный заменен каменным; приход закрыт и в 1783 году, по Высочайшему указу, сюда переведен монастырь из села Невьянского Пермской губернии с наименованием его „Абалакский Знаменский“. Благодаря многим чудесам, совершившимся по молитве верующих у святой иконы, она прославляется всей обширной Сибирью. На поклонение ей стекаются богомольцы даже с берегов Дона и Черного моря. Абалакская икона для православных Сибири такая же святыня, какою почитаются в Европейской России иконы Богоматери Владимирская и Смоленская. Копии с этой иконы распространены во многих храмах сибирских».

К великому сожалению и скорби, нам, ныне живущим, не суждено увидеть сибирскую святыню воочию: вихрь революции и Гражданской войны скрыл след Абалакской иконы Богоматери – остались лишь старые фотографии. Но все в воле Божьей. Может, прославленная икона еще явится нам…

лавен подвиг землепроходца, проторившего новые пути в неведомой и глухой стране; не менее славен подвиг воинский, когда саблей да пищалью, а пуще их – кремневой стойкостью отражались набеги немирных кочевников, то и дело осаждавших свежесрубленные, еще пахнущие смолой русские остроги. Никто не усомнится в величии этих подвигов, и оставшихся в богатой сибирской истории, и безвозвратно канувших в Лету.

Но есть и другие подвиги, особые, негромкие. Без запаха пороха, без лязга стали. Вершатся они не разово, с отчаянной лихостью, а изо дня в день, трудом и терпением, – долгие годы. Имя им – беззаветное служение государству Российскому. На огромной завоеванной территории нужно было обустраиваться, налаживать мирную жизнь, нужно было распахивать пашни, строить дома и храмы. И потому свой незаметный подвиг вершил землепашец, бросая в землю хлебные зерна, вершил строитель, возводя дома, вершил служилый дьяк и вершил воевода. Всех их можно с полным правом назвать государевыми людьми, людьми, которые служили государству.

…Заканчивался смутный, тяжелый, кровавый век, из которого Россия, несмотря на все испытания, вышла с достоинством и честью – на горизонте ее истории все ярче разгоралась звезда молодого царя Петра, будущего – Великого. В Сибири же век этот завершался тем, что окончательно утвердилась, оформилась государственная власть. И о том, что она устанавливается надолго, красноречиво свидетельствует такой факт: в 1677 году, в конце мая, в Тобольске вспыхнул сильный пожар, возникший из-за удара молнии. В бешеном пламени, которое пожирало город, испепелены были восемь церквей, архиерейский дом, приказы, гостиный двор, торговые ряды и более сотни домов. После этого пожара в Тобольске все больше и больше стали строить каменных зданий – надежно и надолго. На века.

Успокоение народной жизни в Сибири, вхождение ее в ровные берега потребовало и другие доблести, а именно – мастеровые, житейские. И на смену главной фигуре стрельца, казака – военного человека – приходит иная – строителя, пахаря. К этому времени уже никто не ждал за Уралом хлебных обозов из России, потому что в достатке обходились своим, доморощенным хлебом. Об этом красноречиво говорит царская грамота от 1685 года, согласно которой вятичи были освобождены от сбора хлебных запасов для Сибири, потому как «хлеб в сибирских городах пашут и хлеб в Сибири родится многой».

Четче, яснее очерчивались в Сибири государственные границы, и все большую роль играли таможни, встававшие на пересечении торговых путей. Государство начинало регулировать товарные потоки и, надо сказать, делало это довольно последовательно и жестко. В 1632 году верхотурскому таможенному и кабацкому голове (в Верхотурье была самая первая и старейшая за Уралом таможня) дан строжайший наказ об осмотре людей всякого звания, в том числе и воевод с семействами, без различия пола и возраста, – не провозят ли они чего запрещенного в скрытных укладках. А причиной этого наказа явилось простое обстоятельство: воеводы, ехавшие в Сибирь, да и другие люди, кто пожаднее и порисковее, везли с собой «в излишестве» мед, пиво, вино, табак и другие товары, на которые в Сибири выменивались меха и на возвратном пути, опять же беспошлинно, провозились обратно. Ухищрений для скрытного перевоза придумывалось много: прятали в платье, в постелях, в полозьях, в хомутах, золото же обычно запекали в хлебы. Нетрудно представить, что на таможенной службе требовались особые люди – не корыстные и твердые в соблюдении государственных интересов. Таковыми они и были, о чем свидетельствуют таможенные книги, из записей в которых становится ясно – государево дело блюли крепко.

Появились таможни и на границе с Китаем, потому что торговля с восточным соседом, которую начинали по собственному почину сибирские купцы и казаки, набирала все большие обороты. В Китай в основном шла пушнина, обратно – шелковые материи, ткань (ее называли китайкой), лекарственные снадобья и пряности. В 1698 году из Москвы был отправлен первый казенный караван под началом Спиридона Лянгусова.

Вместе с казенным караваном шли в далекую страну со своим товаром и купцы: под государственным прикрытием полегче было. К этому году и относится начало караванной торговли Китая с Россией, торговли, которая просуществует много лет и принесет немало пользы для двух государств.

В это же время, а точнее в 1683 году, в Сибири появилась государева почта. До этого года пересылка деловых бумаг в сибирские города производилась через особых гонцов, «нарочных». Они отбирались воеводами из частных лиц, «с кем было пристойно». Теперь же доставлявшие почту люди считались находящимися на государственной службе. Наряду с казенными можно было отправлять и частные письма, за что взималась особая плата: за письмо от Москвы до Тюмени и Тобольска – 6 алтын, от Москвы до Березова, Сургута, Томска, Красноярска и Мангазеи – по 10 алтын. Ходила почта из Москвы в Тобольск, а отсюда – в сибирские города и обратно только три раза «в лето», т. е. в год.

И еще одно важное событие ознаменовало окончание века в Сибири: начались поиски железных, свинцово-серебряных и медных руд. Первые результаты этих поисков убедили: за Уралом есть не только пушнина, но и другое богатство, не менее ценное. Но об этом – особый рассказ.

И отдельное слово, в заключение, о государевых людях. Имена большинства из них остались нам неизвестны. Но дела их великие вписаны в историю навечно.

сколыхнулась русская жизнь с восшествием на престол молодого царя Петра. Словно грозные буруны вздыбились на водной глади: наступали новые времена, устанавливались новые порядки, появлялись везде новые люди – дерзкие, смелые, охочие и жадные до всякого знания и всякого мастерства. Появились такие новые люди и в Сибири, и одним из них был славный тоболянин Семен Ульянович Ремезов. Это был уже коренной сибиряк, он не из России прибыл в Тобольск, а родился здесь, в сибирском городе, здесь вырос и здесь обрел свою заслуженную славу.

Дед его, по имени Моисей, служил простым стрельцом, не раз участвовал в схватках с вогуличами и татарами, отстаивая молодые сибирские остроги и охраняя землю, которая стала для него родной. Отец его, Ульян Моисеевич, получивший за усердие и грамотность звание сына боярского, всю свою жизнь состоял на государевой службе: ходил послом в верховья Иртыша, к тайше калмыцкому, собирал ясак с инородцев – да мало ли дел было у служилого человека! Но не только приказы исполнял Ульян Ремезов; будучи в походах и поездках, он внимательно присматривался ко всему, что ему доводилось узнать и испытать. Все это он пытался изложить на бумаге. Так что юного Семена в отцовском доме с детства окружали рукописные книги, рассказы о прошлом и диковинные вещи, привезенные из странствий. Страсть к грамоте сразу же выделила его из среды сверстников, редко кто из них мог похвастаться такими же знаниями.

Со временем Семен Ульянович так же, как и отец его, был определен в государеву службу и поездил-поколесил по Сибири, выполняя самые разные воеводские наказы, без малого десять лет. Из каждой новой поездки он привозил рисунки, чертежи, записи, и теперь уже его дети, как и он сам когда-то, с восхищением смотрели на отцово богатство.

Знания и навыки Семена Ремезова требовались постоянно. То он составлял чертеж усадьбы для архиерейского дома, то мудрствовал над проектом выносной часовни на Иртыше, то писал знамена для первых сибирских полков, конных и пехотных. Исполнение последнего заказа особенно понравилось новому тобольскому воеводе Нарышкину. Он тут же затребовал и другие рисунки Ремезова, чертежи; все внимательно просмотрел и, нетрудно догадаться, остался премного доволен, о чем, вероятно, сразу же сообщил в столицу, потому что через некоторое время в Тобольск пришел указ, гласивший: не мешкая, с усердием и с толком, должен быть составлен чертеж сибирской страны. А главное руководство по составлению этого чертежа осуществлять велено было боярскому сыну Семену Ремезову.

Легко сказать – составить чертеж столь великой страны! Пришлось снова надолго оставить родной дом и отправиться в новое путешествие. Расспрашивал очевидцев и бывалых людей, рисовал, записывал, запоминал. Столь большой труд был бы не под силу одному человеку, однако Семену Ремезову к тому времени уже помогали сыновья. Но мало собрать сведения, их еще нужно оформить, рассортировать надлежащим образом… И снова, уже в Тобольске, в родовой ремезовской избе, первые помощники отцу – сыновья. Прошло время, и наступил радостный момент, когда лег на бумагу исполненный искусной рукой «Чертеж земли Тобольского города». Но Ремезову мало было этого, он подумывал и о составлении «чертежа» далеких земель китайских и индийских. Однако новый указ, подоспевший из столицы, все его замыслы повернул по-иному. Петр I, которому надоело читать сообщения о пожарах в Тобольске – горел старинный сибирский деревянный город регулярно, – решил положить предел несчастьям. И велено было – ставить новый град, каменный, для огня коварного неуязвимый. Но прежде чем строить, нужен проект. Кому поручить? Конечно, искусному Семену Ремезову! А чтобы приобрел он новые знания и поучился нужному мастерству для важной работы, отправить сибирского умельца в Москву.

В столице к Ремезову отнеслись со вниманием. Приняли в Сибирском приказе, посмотрели чертежи, сказали о них доброе слово и определили на постой к влиятельному московскому боярину Михаилу Черкасскому.

Изучал Семен Ульянович дело строительное и дело инженерное, внимательно слушал мастеров, российских и иноземных, а сам уже прикидывал, видел мысленно величественные строения на Троицкой горе Тобольска, на том самом месте, где письменный голова Данила Чулков поставил когда-то скромный острожек.

Со многими знаниями и приобретенными навыками возвращался Ремезов в родную Сибирь, в родной город. А вернувшись, немедленно приступил к осуществлению своего огромного замысла. Строили тоболяки быстро, но не поспешая, потому как знали – строят на века. Сваи били, глину и известь месили – все по строгому указанию Ремезова. Чтобы никакой оплошки, за которую стыдно, не случилось.

И вставал на Троицкой горе невиданный ранее в Сибири кремль и палаты каменные, парили они со своей высоты над округой, и всякий, кто проезжал либо шел мимо, не мог не остановиться, чтобы полюбоваться на дивное творение рук человеческих.

Дни Ремезова проходили в хлопотах, но едва выдавалась свободная минута, он спешил домой, чтобы засесть за новый труд. А заключался он в том, что Ремезов решил сохранить для потомков дела и подвиги первых русских землепроходцев. Под его неустанным пером заново оживали Ермаковы казаки, гремели битвы и ставились первые остроги. Все эти живописные, образные рассказы сопровождались рисунками автора. Ремезовский труд и сегодня не потерял своего значения, являясь одним из главных учебников для всякого, кто желает знать историю родной земли.

Знаменательны высокие торжественные слова, которыми Семен Ульянович Ремезов закончил свои рассказы о сибирской истории, словно передал духовное завещание будущим сибирякам: «Душу имей аки воеводу, тело аки воина, дабы воин воеводе во всем благопорен был, а не воевода воину… Аз же в сибирьстей бытна о единодушных казацех вкратце глаголал, налично всположих в Тобольске граде всенародному зрению нескрытно; аще и языка светлого не стяжах, еще железным ключом отверзах, а злотый впредь уготових ко утешней всенародной пользе…»

Но едва закончил Семен Ремезов свою встречу с сибирским прошлым, как его тут же позвали заботы современные: торопили из Москвы, требуя новый большой чертеж уже всей Сибири, необъятно раздавшейся от Урала и Ледовитого океана до Китая и океана Великого. И снова – быстролетные дни в трудах. Новый чертеж, с большой радостью встреченный не только в Тобольске, но и в Москве, стал со временем основой многих европейских карт Азии. Причем заносчивые европейцы, как уже не раз бывало в истории, приворовывали чужие знания, выдавая их за свои, оставляя в тени тобольского ученого мужа Семена Ремезова. Ну да чего обижаться – дело-то привычное. Главное – государству Российскому польза великая.

Умер Семен Ульянович Ремезов в 1715 году, оставив после себя белокаменный Тобольский кремль, который и поныне напоминает нам о славных делах предков.

ыны Сибири! Слышите ли вы в душах своих этот грохот, все отдающийся от громов Полтавской битвы? Вы должны его слышать, потому что ваши предки участвовали на великом позорище победы и видели, как грозными редутами Петровыми раздирались ряды гордого неприятеля… но тут ли конец подвигов, где началась слава? Нет, слава государственная так же обширна, как и нескончаема, следственно, и подвиги, как спутники ея, пойдут на все времена».

Так писал историк Петр Андреевич Словцов. И написаны гордые слова «сибирского Карамзина», конечно же, не случайно. Дело в том, что в победных залпах Полтавы уже слышались звуки нарастающей мощи Сибири, которая становилась опорным краем Российского государства на многие годы.

После поражения под Нарвой Петр I круто взялся за перевооружение своей армии. Нужны были железо и медь для пушек и мушкетов. Взор Петра обратился на Урал и далее – в Сибирь. Впрочем, царские указы «о разыскании медных, серебряных и иных руд» отсылались и ранее сибирским воеводам. Но сейчас требовалось все делать решительно и быстро. И царь, после недолгих раздумий, указывает на Урал своему любимцу, сметливому тульскому купцу и оружейнику Никите Демидову. Ступай, заводи железное дело, принимай рабочую силу с приписанных к заводам волостей, получай льготы самые разные, но дай – дай скорее! – так необходимое вооружение для русской армии.

На Урал, на управление Невьянскими заводами, Демидов отправил своего сына Акинфия, который деловой хваткой своей и упорством пошел в отца. За короткий срок младший Демидов буквально вытащил на своих могучих плечах неподъемное, казалось, дело – с Урала пошли русские пушки, стрелявшие нисколько не хуже иноземных. Примерно в это же время из Москвы в Тобольск были отправлены оружейные мастера. Позже, когда в Тобольске появятся пленные шведы, а среди них окажется немало знающих мастеров, оружейное дело поднимется на самый передовой уровень.

Шли по великим сибирским просторам рудознатцы, исполняя царский указ, отыскивали руды. Голодали, терпели лишения, зачастую гибли бесследно. Но не пропадали даром общие усилия и жертвы – торная дорога открывалась к сибирским кладовым. Интересно отметить, что, согласно опять же царскому указу, все частные лица, отличившиеся в приискании руд, щедро награждались от казны.

В 1704 году на берегу реки Алтачи был основан первый сереброплавильный завод, от которого и начнется Нерчинский горный округ. А руду в этом месте отыскали не совсем обычным способом. Возле нор, выкопанных сурками, наблюдательные мужички увидели кусочки руды, которые выбрасывали вместе с землей трудолюбивые зверьки, устраивая свое жилище. Богатство, можно сказать, скрывалось под ногами. Стали искать… и обнаружили большие залежи. Позднее в Нерчинском горном округе стали добывать олово и золото.

А на Урале между тем начинали дымить все новые и новые домны, «ковался» железный фундамент. Акинфий Демидов неудержимо разворачивал свое дело, внимательно прислушиваясь ко всем новостям, доносившимся из-за Уральских гор. И не напрасно. В 1723 году двое охотников на Алтае обратили внимание на выветрившуюся синь медных шлаков. Надо сказать, что на Алтае, а затем и в Кузнецких землях новые месторождения зачастую обнаруживали в старых копях, потому как железо в этих краях плавили еще в глубокой древности. С тех времен и остались так называемые чудские копи. На одну из таких копей и наткнулись двое охотников возле Колыванского озера и Синей сопки. Образцы руды были доставлены на Урал, на плавильный завод. Первые же пробы показали: руда отличного качества. Демидов, умея на лету хватать удачу, тут же поспешил заложить на Алтае, на берегу реки Локтевки, первую печь для выплавки медной руды и сразу же обратился в государственную Берг-коллегию за разрешением построить медеплавильный завод. Разрешение от Берг-коллегии было получено в 1726 году. И вскоре завод заработал. А пытливые рудознатцы открывали все новые медные рудники. И один за другим вставали в сибирской стороне новые заводы: Барнаульский (1739 г.), Шульбинский (1744 г.), Павловский (1763 г.), Сузунский (1764 г.)… В 1744 году был открыт богатейший Змеиногорский серебряный рудник. Все эти заводы позднее будут объединены в один округ, который получит название Колывано-Воскресенского и впишет свою яркую страницу в сибирскую историю. Но об этом – отдельный рассказ.

Возникшие заводы самым решительным образом повлияли и на формирование, если можно так выразиться, государственной российской границы в Сибири. Уже нельзя было допускать, чтобы во время набегов немирных кочевников подвергались опасности столь великие богатства. И на охрану дымящихся печей одна за другой вставали крепости, где служилые люди неусыпно стерегли интересы государства Российского.

В истории ничто не проходит бесследно. Не пропали и труды тех, кто закладывал основы сибирской и уральской промышленности. Особенно ярко это проявится в годы Великой Отечественной войны, когда «опорный край державы» выкует великую победу над фашистским нашествием.

Так уж повелось в России: за каждым славным делом следует продолжение.

анкт-Петербург, новая северная столица России, успел многое повидать на своем коротком веку, в том числе и казни – дело, согласно нравам сурового века, обычное. Но в этот раз удивился Санкт-Петербург, наблюдая за казнью, которая свершилась в середине марта 1721 года. Промозглый ветер раскачивал на веревке не бродягу, не разбойника с вырванными ноздрями, а государева человека высокого полета.

Захлестнула жесткая петля шею первого сибирского губернатора князя Матвея Петровича Гагарина.

А так все хорошо начиналось…

В 1708 году Петр I разделил государство на губернии, а в 1710 году в Москве был упразднен Сибирский приказ и в Сибири вводилось губернское правление. Первым губернатором Сибири был назначен боярин князь Матвей Петрович Гагарин, исполнявший до этого должность московского коменданта. По прибытии в Тобольск Матвей Петрович сразу же взялся за дела. Он живо интересовался освоением Камчатки, не забывал о Якутске, налаживал торговлю с Китаем, вынашивал планы о постройке «пасов» (укреплений) в Барабе, чтобы поставить заслон кочевникам. Но больше всего занимали его известия о том, что в верховьях Иртыша есть песочное золото в большом количестве. Послал туда разведчиков. Они мешкали с возвращением, а Матвей Петрович торопился. Торопился доложить царю, что обнаружил столь великую пользу для государевой казны. И так спешил губернатор, что не удержался от соблазна: в Тобольске с рук купил песочное золото и преподнес его государю (сообщив, что доставлено оно якобы с озера Яркен) вместе с дерзким проектом: снарядить на Яркен экспедицию и протянуть по джунгарской земле цепь укреплений, чтобы золото добывать без всяких беспокойств. Сил же и средств для обеспечения такой экспедиции попросил совсем немного. Петр, видимо, не вникнув в подробностях в дело, на представлении князя Гагарина собственноручно написал: «Построить город у оз. Ямышева или выше, идти по реке вверх, пока продолжится лодочный ход, потом следовать далее для овладения Яркеном, взять людей тысячи две, употребить из пленных шведов, артиллерию и минералогию знающих, только не более трети против наших офицеров».

Гладко было на бумаге…

Экспедиции требовалось пройти большие расстояния по джунгарской земле, а с властителями ее переговоров никаких составлено не было. Кроме того – места безводные, пустынные. Да и разведки толковой не провели, опять же – торопились. Подполковник Бухгольц, назначенный начальником, осенью привел свою экспедицию к Ямышеву озеру, которое находилось недалеко от Иртыша. Заложил здесь крепость. Людей не хватало, и он постоянно просил подкреплений, но государственная машина проворачивалась медленно и со скрипом. А между тем джунгарский контайша (правитель), разгневанный, что на его земле появилась крепость, собрал войско, ворвался в нее, еще недостроенную, и только мужество защитников не позволило ему уничтожить экспедицию. Но, отступив, контайша взял крепость в осаду. Отряд Бухгольца, наглухо запертый, голодал, страдал от болезней, особенно от сибирской язвы, а лекарей не было, и смерть среди защитников гуляла на широкую ногу. Оставалось одно – уповать на помощь из Тобольска. Каково же было горе и отчаяние самого Бухгольца и его подчиненных, когда увидели они страшную картину: воинственные джунгары, взяв в плен караван, высланный из Тобольска, при котором было семьсот человек и казны в двадцать тысяч рублей, прогнали его в виду крепости.

Теперь надежды уже не было, и экспедиция покинула крепость, ушла к устью Оми. Бухгольц от стыда выпросился в Санкт-Петербург и уехал.

А губернатор Гагарин, исправляя свою ошибку, лихорадочно пытался поправить дела: слал письма джунгарскому контайше, убеждая, что крепость строится не для войны, а для мирного дела, снаряжал новую экспедицию под командованием подполковника Ступина. Во всех этих действиях, пусть порою бестолковых и лихорадочных, проглядывало одно стремление – укрепить южные границы, поставив там крепости, овладеть богатым краем. Забегая вперед скажем, что по прошествии времени замысел этот полностью осуществится: Омская крепость, Семипалатинская, Усть-Каменогорская и другие составят целую оборонительную линию и перед воинственными кочевниками появится непреодолимое препятствие.

Но все это будет позже.

А пока…

Пока Гагарин пытался исправить свои промашки, связанные с экспедицией Бухгольца, над его головой сгущались тучи.

Обер-фискал Нестеров, один из самых ярких представителей этой профессии, учрежденной Петром I для борьбы с казнокрадством, доносил в сенат «о взятках и прочем Сибирскому народу разорении, учиненных сибирскими комендантами, майорами, комиссарами, дьяками и самим губернатором князем Гагариным и его служителями…» Список грехов губернатора столь длинный, что невольно закрадывается мысль о преувеличениях. Но сведения фискалов в то время царь не подвергал сомнениям, одержимый идеей выжечь казнокрадство каленым железом. Тут же в Сибирь был отправлен майор Лихарев, которому поручалось произвести следствие по управлению князя Гагарина, исследовать причины безуспешного похода Бухгольца и выяснить, наконец, – есть ли золото в верховьях Иртыша?

При себе Лихарев имел инструкцию, один из пунктов которой гласил: «Его Царское Величество изволил приказать о нем Гагарине сказывать в городах Сибирской губернии, что он Гагарин плут и недоброй человек, и в Сибири ему уже губернатором не быть, а будет прислан на его место иной; и сие об нем Гагарине письменно и словесно объявить». Последнее, видимо, сообщалось для того, чтобы не боялись последствий, сообщая о прегрешениях губернатора. Новым губернатором был назначен князь Алексей Михайлович Черкасский.

Следствие по делу Гагарина шло долго, сам он несколько лет, вплоть до своей казни, просидел в заточении. Как явствует из письма, отправленного им Петру I, князь Гагарин во всех обвинениях, предъявленных ему, сознался. Вот что он писал из темницы: «…И я, раб Ваш, приношу свою вину пред Вашим Величеством, яко пред самим Богом, что правил Сибирскою губернией и делал многие дела непорядочно, не приказным поведением, також многие подносы и подарки в почесть и от дел принимал и раздачи иные чинил, что и не надлежало, и в том погрешил пред Вашим Величеством, и никакого ни в чем оправдания, кроме винности своей, принести Вашему Величеству не могу… сотвори надо мною, многобедным, милосердие, чтоб я отпущен был в монастырь для пропитания, где б мог окончить живот свой, а за преступление мое на движимом и недвижимом моем имении да будет воля Вашего Величества».

Трудно полностью поверить в этот документ, ведь письмо писал измученный человек, побывавший, вероятно, под пытками и согласный уже на все для сохранения жизни. Кстати сказать, среди всех вин, вменяемых князю Гагарину, имелась и такая: он-де для того наладил в Тобольске производство оружия и пороху, чтобы отделить Сибирь от России и царствовать в ней самовластно.

Были, разумеется, грехи за первым сибирским губернатором, но не больше, чем у других. И добрые дела он после себя оставил. А гнев царский вызвал провалом экспедиции Бухгольца. Кстати, то, что не сделал Бухгольц, с успехом осуществил майор Лихарев. И оказалось, что злополучное золото – не выдумка. Но вспять свершенное не повернешь. Так в чем же главная ошибка Гагарина? Вот как отвечал на этот вопрос сибирский историк П. А. Словцов: «Угодливость царю русскому, всегда текущая из сердца преданного, но не всегда соображенная в голове, была в настоящем деле важною, но не преступною ошибкою кн. Гагарина».

Точнее не скажешь.

о-разному складывались отношения русских с Китаем. Бывало, воевали, бывало, заключали договоры и трактаты, пересматривали их – все было. Но неизменным оставалось одно – взаимный интерес друг к другу, осознание, что две великие державы, соприкоснувшись границами, должны существовать мирно. Когда же это нарушалось – летели искры.

Казенные караваны в Китай уже давно проторили дорогу, с ними, как мы уже говорили ранее, следовали и русские купцы для торговли. Дело было прибыльное, и желающих сходить в Китай, чтобы пополнить свои богатства, всегда находилось в избытке. Кстати, одно из обвинений князю Гагарину гласило, что он с купцов, шедших с казенными караванами, взятки брал.

В 1715 году из России в Пекин прибыла духовная миссия, которая состояла из священнослужителей и в будущем сыграла немалую роль в установлении русско-китайских отношений. Один из членов этой миссии, дьяк Осип, быстро освоил язык и стал переводчиком.

Китайские правители не всегда благосклонно относились к русским караванам и нередко чинили препятствия под самыми разными предлогами: в 1717 году запретили продавать привезенные товары, на следующий год караван вообще отправили обратно. Причина заключалась в том, что русские товары не облагались пошлиной. Китайское правительство, ставя рогатки, желало исполнения своего замысла: основать пограничные города и уже в тех городах производить обмен товарами. Об этом оно и просило в одном из писем князя Гагарина, одновременно обращаясь к нему с просьбой, чтобы удерживал он русских купцов от частых поездок в Пекин. Но разрешить эту просьбу Гагарин не успел – его в тот же год вызвали в Санкт-Петербург, откуда он уже не вернулся.

Но не только китайцы мешали торговле русских купцов. Иногда и свои, русские, отличались, да так, что китайцам и не снилось. Иркутский воевода Ракитин однажды остановил за Байкалом возвратившийся из Китая караван, отобрал у бедных купцов серебро, золото, еще и настращал, чтобы не вздумали жаловаться. Но слух о воеводском самоуправстве все-таки дошел до столицы, и Ракитин поплатился: после суда в Санкт-Петербурге ему отрубили голову.

В 1720 году с грамотой от Петра I в Пекин прибыло русское посольство. Китайский богдыхан Канси был впервые поименован в царской грамоте «императорским величеством», а не «высочеством», как это делалось прежде. Русский же императорский титул был сокращен. Казалось бы, мелочи, не заслуживающие внимания. Ан нет! Церемониал приема послов был камнем преткновения в отношениях между Китаем и Россией. Устанавливая свой порядок приема русских послов в Пекине, китайские правители добивались одного – показать северным соседям, что пришли те к более сильным и могущественным и, следовательно, должны смириться с этим уже во время церемонии. Но русские тоже оказались достаточно упрямы и не соглашались, за что их иногда даже сажали под арест и морили голодом.

В этот раз Петр I решил сделать небольшую уступку. Посольство было принято с почетом. Один из мандаринов, согласно приказу богдыхана, даже положил земной поклон перед грамотой русского царя, тогда как раньше кланяться должны были только русские. Богдыхан по-восточному витиевато заверял послов в дружбе, говорил о том, что две державы, столь великие, должны жить в мире. Но результат переговоров в итоге оказался мизерным: было разрешено остаться одному представителю посольства да получено было согласие на строительство церкви для духовной миссии.

Но уже через два года русский представитель из Пекина вынужден был уехать, а китайское правительство запретило в пределах своего государства всякую русскую торговлю, казенную и частную. Поводом для этого послужило одно событие: около тысячи монголов разбили пограничный китайский караул и вместе со своими стадами откочевали в Сибирь. Имелась и еще одна причина – из песни горьких слов не выкинешь! – пьянство русских в Пекине. Загуливали наши купчики на чужой стороне, а загуляв, творили всякие непотребные дела. Даже члены духовной миссии впадали в питейный грех. Один из них, по имени Филимон, умудрился затесаться в пьяном виде во дворец богдыхана и поколотил там китайских министров. Кое-как его скрутили, заковали в кандалы и выслали в Селенгинск. Позже он объявился в Иркутске, шастал по базарам и потешал горожан рассказами о своих похождениях во дворце китайского правителя.

Но, несмотря на эти все неудачи, русские упорно пытались построить торговый мост между двумя странами, потому как приносил он немалый доход. Через несколько лет отправился в Пекин граф Рагузинский. Имел он титул чрезвычайного посланника. Задача перед ним стояла неимоверной сложности: возобновить казенную и частную торговлю с Китаем, а также, не давая уступок, отклонить стремление китайцев утвердиться на Иртыше. Семь месяцев шли переговоры, двадцать проектов предложил Рагузинский китайцам, и все они были отвергнуты. Мандарины, раздосадованные упорством русского посланника, даже пригрозили уморить его голодом, если не согласится он на их условия. И ему пришлось уступить. Приговорили: открыть приграничную торговлю. Но и при этом Рагузинский вырвал выгоду: право приезжать в Пекин русским купцам раз в три года. На этих основаниях и заключили в 1727 году новый трактат с Китаем, так называемый Буринский договор, согласно которому оговаривались и пограничные вопросы: «…границу утвердит с северной стороны на речке Кяхте караульное строение Российской империи, с полуденной стороны на сопке Орогойте караульный знак Срединной Империи. Между тем караулом и маяком землю разделить пополам. На средине первой знак разграниченья поставить. И тут имеет обеих стран пограничное купечество быть…»

Пока велись переговоры на границе, граф Рагузинский времени не терял. За короткий срок на реке Кяхте построил гостиный двор, а в нескольких верстах от него – заложил крепость, поименовав ее Новотроицкой, потому что постройка была начата на Троицу. В крепости поставили деревянную церковь во имя Святой Троицы с приделом святого Саввы Сербского, отчего и произошло наименование Троицко-Савска.

Кяхта стала местом торговли русских с китайцами и приобрела на многие годы положение крупного торгового центра. Огромное количество товаров проходило через нее, торговые караваны прибывали и уходили каждый день. Скрип телег, ржанье лошадей, возы тюков, разноязыкий говор – все это стало неотъемлемой частью Кяхты. Отсюда на сибирские просторы и дальше, в Центральную Россию, уходили китайские товары, и отсюда же в Китай шли товары русских купцов.

Торговый мост дипломаты все-таки выстроили!

прекрасного русского поэта Леонида Мартынова, сибиряка по рождению и по духу, есть поэма «Тобольский летописец», которая начинается с довольно необычного запева:

Ноздри в России рвали ворам, разбойникам да государевым преступникам. Ни к первым, ни ко вторым, ни к третьим Федор Соймонов, славный соратник Петра I, не относился. С юных лет он верой и правдой служил Российскому государству. Во время Персидского похода 1722–1723 годов, когда русские войска взяли ключи от покоренной крепости Дербент, Федор Соймонов неотлучно находился при царе. Деятельный, хорошо знающий науки, опытный и отважный моряк, Соймонов, без преувеличения, был правой рукой самодержца в морских делах. Он первым составил карту Белого моря, первым же тщательно описал берега Каспийского моря и, заглядывая далеко вперед, мечтал проведать пути к берегам Северной Америки. На основе точных расчетов и прекрасного знания географии доказывал, что Калифорния «уповательно от Камчатки не в дальнем расстоянии найтиться может». Будущее показало, что он был абсолютно прав.

Но, не ошибаясь в научных расчетах, Федор Соймонов и в страшном сне, пожалуй, не мог вообразить те несчастья, которые свалятся ему на голову после смерти Петра I, когда на вершину русской власти вскарабкался прибалтийский немец Бирон, ненавидевший все русское, боявшийся «птенцов гнезда Петрова» и убиравший их одного за другим с помощью наветов, интриг и грязных доносов.

Не избежал этой печальной участи и славный моряк, вице-президент Адмиралтейств-коллегии Федор Соймонов. Он ложно был обвинен в государственном заговоре и сполна выпил горькую чашу незаслуженных страданий: его били кнутом, вырвали ноздри и сослали в каторжные работы на Охотский солеваренный завод. Правда, неподтвержденная легенда гласит, что искусный лекарь куском мяса, вырезанным из ноги невинного страдальца, зарастил ему вырванные ноздри.

В оборванном, изможденном каторжнике вряд ли бы кто признал бывшего соратника царя Федора Соймонова. Но в измученном теле этого человека был высокий дух. Ни на один день не терял Соймонов надежд на то, что рано или поздно, но правда и справедливость восторжествуют. И дождался. Новая российская императрица Елизавета Петровна, взойдя на престол, вспомнила о славном моряке, признала его невиновным, повелела вернуть шпагу и разрешила жить ему в любом месте, где он пожелает. Но Федор Соймонов не поторопился возвращаться в столицу и еще долго проживал в Сибири – безо всякого звания. Но не просто проживал, продолжал заниматься своим морским делом – измерял фарватер реки Шилки, разведывал пути по Амуру.

В 1757 году из столицы в Сибирь был доставлен царский указ. Он гласил: Федор Соймонов назначен сибирским губернатором. И Соймонов, не раздумывая и не вспоминая прошлых обид, взвалил на свои плечи, по которым гулял в свое время кнут, нелегкую ношу и деятельно, толково принялся за неотложные дела. Шесть лет находился он в должности губернатора, и эти шесть лет оставили глубокий след в сибирской истории.

В Охотске им была устроена морская школа, при Посольском монастыре на Байкале построены маяк и гавань, усовершенствована Омская пограничная линия, что позволило почти полностью избавиться от набегов немирных кочевников.

Но особым делом, свершенным Федором Соймоновым во время его губернаторства, надо считать устройство Сибирского тракта через Барабу. Суть в том, что огромные расстояния, пространство, не заселенное русскими, создавали немалые трудности для передвижения людей, грузов и распоряжений. Практически Западная и Восточная Сибирь были разорваны. И вот Соймонов решил устранить это препятствие. Сначала была намечена линия будущего тракта, а уж затем началось заселение этой линии ямщиками. По бескрайним барабинским степям заскрипели полозьями по мерзлому снежку обозы, задымили теплым дымком трубы новых изб, все шире стали разрастаться притрактовые села, где рождались сказы и песни о ямщиках – людях умелых и отважных. Но не только. Еще и ученых. Одна из сибирских летописей, которая так и называется – Черепановская, принадлежит перу простого ямщика Черепанова, с которым был знаком губернатор Соймонов.

К слову сказать, и сам Соймонов оставил немало ученых записок, касающихся самых различных сторон жизнедеятельности и обустройства русских в Сибири. Один из его трудов «Сибирь – золотое дно. Известие о торгах Сибирских и Письмо российскаго навигатора к молодому Зейманову» был напечатан в журнале «ежемесячных сочинений» сибирского историка Миллера.

Все испытал на своем веку Федор Соймонов: взлеты и падения, носил звания каторжника и губернатора, но никогда не впадал в отчаяние, всегда оставался верным главному правилу своей жизни – быть полезным России.

Умер он в 1780 году в Серпухове, под Москвой, оставив в назидание потомкам пример своей блистательной жизни, оставив зримые следы своих дел.

И недаром Леонид Мартынов, заканчивая свою поэму «Тобольский летописец», писал:

х, как же благосклонна была судьба к Алексашке Меншикову, который сподобился подняться с самых низов российской жизни до права стоять за царским троном Петра Первого. Но не зря говорят в народе: от сумы и от тюрьмы не зарекайся… Вот и пришлось светлейшему князю Александру Даниловичу Меншикову, одному из самых блистательных российских сановников того времени, собираться вместе со своим большим семейством в ссылку, да не куда-нибудь, а в далекий-предалекий город Березов, затерянный на окраине Тюменской земли.

А виною всему неуемная жажда власти. Но в этот раз опытный царедворец, гордый и вероломный Александр Данилович потерпел поражение в борьбе за влияние на юного царя Петра Второго. Хотя поначалу все складывалось, казалось бы, как нельзя лучше и ничто не предвещало столь страшной развязки: Меншиков практически правил Россией, в то время как юный царь больше всего был занят охотою и другими забавами. Александру Даниловичу удалось даже сделать свою шестнадцатилетнюю дочь Марию обрученной невестой Петра Второго. Но здесь его интересы пересеклись с интересами князя Алексея Григорьевича Долгорукого, тоже не последнего человека в империи, занимавшего пост члена Верховного тайного совета. Долгорукий имел свои виды: он хотел выдать за Петра Второго дочь Екатерину. Кстати сказать, сын Долгорукого, Иван, неразлучный спутник царя во всех забавах, имел на последнего неограниченное влияние. Это и сыграло свою роковую роль в падении князя Меншикова – последовал царский указ, и невзрачные кибитки поползли в Сибирь.

В августе 1727 года в Березов под охраной капитана сибирского батальона Миклашевского и двадцати солдат прибыл Александр Данилович Меншиков, а также его сын Александр (14 лет), дочери Александра (14 лет) и Мария – «царская невеста» (16 лет).

Серая болотистая местность расстилалась под низким северным небом. Впереди была долгая сибирская зима, тяжкая, в нужде и лишениях, жизнь, и отсюда, из глухого угла империи, прошлое казалось зыбким сном: и власть, и слава, и богатство, и титулы – все кануло, будто и не было. Лишь текли, словно годы, перед глазами усталого человека студеные воды Сосвы.

Березовцы часто видели опального князя на берегу реки. О многом, наверное, думалось в эти часы Александру Даниловичу. И о прошлых подвигах, совершенных совместно с Петром Первым, и о том, как возвел он самовластно на престол Екатерину Первую, и о том, как управлял империей в первые дни царствования малолетнего Петра Второго, может быть, вспоминались ему и слова Феофана Прокоповича о том, что «в Александре мы видим Петра»… Не из этих ли долгих раздумий родился тот образ жизни, который избрал для себя в ссылке светлейший князь? Это был, как свидетельствовал позднее историк С. Шубинский, «образец христианской добродетели, твердости, смирения и покорности воле Провидения. Помышляя единственно о загробной жизни и спасении души, Меншиков посвятил остаток дней своих покаянию и молитве».

Но даже и здесь, в ссылке, смирившись и покаявшись, Александр Данилович все равно оставался деятельным человеком. На скудные средства, которые ему отпускала на содержание казна, он соорудил деревянную церковь во имя Рождества Пресвятой Богородицы, причем во время строительства не чурался никакой работы: таскал бревна, орудовал топором, помогал возводить стены. А когда постройка была окончена и церковь освящена, он стал исполнять обязанности церковного старосты и относился к этому очень ревностно.

По вечерам Меншиков заставлял своих дочерей вслух читать ему священные книги, а в погожие дни, когда выдавалось свободное время, он любил подолгу и обстоятельно беседовать о жизни с березовцами, среди которых пользовался неизменным уважением.

В далеком блистательном Петербурге с большим опозданием узнали о том, что в холодном ноябре 1729 года, когда в березовских краях уже вовсю бушевали метели и трещали морозы, скончался Александр Данилович Меншиков. Было ему пятьдесят шесть лет от роду. Похоронили его все на том же берегу Сосвы, рядом с приделом построенной им церкви. Следом за отцом умерла и юная княжна Мария. Александру и Александре повезло: они выжили в суровой ссылке и уже во время царствования Анны Иоанновны были возвращены из Сибири в Москву.

Но Березов без сановных узников не остался, видно, судьба такая.

Прошел всего год с небольшим после смерти Меншикова, и на тот же самый берег Сосвы высадили отправленного в ссылку бывшего обер-гофмейстера и члена Верховного тайного совета князя Алексея Григорьевича Долгорукого – главного виновника столь стремительного падения Александра Даниловича. Вот такая злая ирония судьбы…

Как и в случае с Меншиковым, князя Долгорукого отправили в холодный край вместе с семейством: женой Прасковьей Юрьевной и детьми – Иваном и его женой Натальей Борисовной, Николаем, Алексеем, Александром, Екатериной, Еленой и Анной. Самому старшему, Ивану, было двадцать два года, а самому младшему, Александру, – двенадцать лет.

Причиною же ссылки Долгорукого послужила все та же неуемная борьба за власть. Незадолго до смерти Петра Второго, когда тот уже находился в агонии, Долгорукие, отец и сын, пошли на невиданное преступление – составили подложное духовное завещание, где говорилось, что Петр Второй завещает после себя русский престол обрученной своей невесте, княжне Екатерине Долгорукой. Но, составив этот фальшивый акт, Долгорукие в последний момент сами испугались содеянного и акт поспешно уничтожили. Однако, как говорится, дело было сделано, и с воцарением Анны Иоанновны Долгоруким припомнились все их грехи.

В ссылке им пришлось тяжко. Острог, где содержались Меншиковы, стал и их тюрьмой. Именным указом императрицы Долгоруким запрещалось общаться с местными жителями, иметь бумагу и чернила, а выходить из острога им разрешалось только в церковь, да и то под конвоем солдат. В большой семье – постоянные ссоры и взаимные обвинения, доходившие порою до безобразных скандалов. Слухи об этом достигли императрицы, и она издала еще один указ, касающийся Долгоруких, в котором было сказано следующее: «…сказать Долгоруким, чтобы они впредь от ссор и непристойных слов конечно воздержались и жили смирно, под опасением наистрожайшего содержания».

Первой не выдержала тяжелой ссылки Прасковья Юрьевна, она приехала в Березов больной и скоро умерла, следом за ней ушел в мир иной и князь Алексей Григорьевич Долгорукий. Примечательно, что похоронены они были близ Рождественской церкви, выстроенной Меншиковым.

Главой большой семьи остался Иван Алексеевич, совершенно к этому неспособный, и всем Долгоруким пришлось бы намного тяжелее, если бы не его жена Наталья Борисовна. Она была тихого и кроткого характера, за что ее любили и уважали не только местные жители, но и охранники, которые, тайком от столицы, со временем даже стали делать послабления для своих узников: разрешали выходить из острога в город, принимать у себя гостей. Последнее обстоятельство и погубило Долгоруких. Князь Иван завел знакомства с офицерами местного гарнизона, вспомнил старую, разгульную жизнь, какую вел до ссылки, и стал напропалую кутить с новыми приятелями. Вино развязывало язык, и князь зачастую говорил такое, о чем трезвый, конечно же, промолчал бы: смеялся над императрицей Анной Иоанновной, над ее приближенными, рассказывал о них сплетни и анекдоты.

Донос об этом последовал незамедлительно. И вскоре в Березове появился капитан сибирского гарнизона Ушаков, который всем говорил, что он прибыл якобы для того, чтобы облегчить условия содержания узников. На самом же деле Ушаков хотел проверить все факты, изложенные в доносе. Проверил, убедился, а скоро явился и результат его поездки в Березов: согласно суровому приказу князя Ивана отделили от жены и от братьев и сестер, посадили в тесную, сырую землянку, а еды давали столь мало, что лишь бы не умер с голоду. Но и на этом еще не закончилось дело…

Темной ночью в конце августа 1738 года к Березову подплыло судно с вооруженной охраной. В глубокой тишине, с великой скрытностью, были посажены на судно князь Иван, двое его братьев, слуги Долгоруких, а также офицеры и обыватели Березова, с которыми Иван кутил и рассказывал столичные анекдоты и сплетни. Всего было арестовано более шестидесяти человек. Их доставили в Тобольск, в распоряжение того самого капитана Ушакова, который и проверял донос. Следствие производилось, согласно обычаям того времени, «с пристрастием и розыском», иными словами – арестованных пытали. Князь Иван, обессиленный морально и физически, сознавался во всем, даже в том, о чем его не спрашивали, в частности, рассказал о подложном духовном завещании при кончине Петра Второго. Сразу же после этого признания дело стало набирать новые обороты: аресту и заключению в Шлиссельбург были подвергнуты три дяди князя Ивана и все трое после пыток были казнены. Сам же князь Иван Алексеевич был приговорен к колесованию. Пострадали также братья его и сестры. Николай и Александр после наказания кнутом и урезания языков отправлены были в каторжные работы, Алексей – простым матросом на Камчатку, Екатерину, Елену и Анну заключили в разные монастыри.

В самом Березове осталась только княгиня Наталья Борисовна, которая и прожила там до восшествия на трон Елизаветы Петровны. Новая императрица в 1740 году вернула свободу всем Долгоруким, оставшимся в живых.

Но прошло лишь два года, и в Березове снова появился знатный узник, на этот раз вице-канцлер граф Андрей Иванович Остерман, один из главных деятелей времен царствования Анны Иоанновны. В Березове Остерман почти не вставал с постели, жестоко страдая от приступов подагры. Но вскоре начал выздоравливать и даже ходить, опираясь на палку. Однако с весны 1747 года болезнь возвратилась с новой силой, и вскоре поручик Космаков, приставленный для охраны, вынужден был доносить в сенат: «Сего мая 5-го дня состоящий у меня под караулом, бывший граф Андрей Остерман, заболел грудью и голову обносит обморок, а сего же мая 22-го дня 1747 года по полудни, в четвертом часу, волею Божиею умре».

А холодная река Сосва все катила и катила воды свои мимо Березова, напоминая о вечном и о краткости земных сроков, о призрачности власти и о том, что слава еще при жизни может истаять как дым.

мур, Камчатка, Курилы, Великий океан – любое из этих географических названий сразу же вызывает в памяти имена десятков русских первопроходцев. Ведь именно они проведывали неведомые пути, описывая новые земли и составляя первые карты. И каждое из этих имен достойно отдельного, подробного и увлекательного жизнеописания. Но мы остановимся лишь на одном имени.

Григорий Иванович Шелехов… Летом 1795 года на кладбище в Иркутске появилось над свежей могилой надгробие, изготовленное из уральского мрамора, на котором золотом были начертаны слова – «Колумб Росский».

Слова эти принадлежали нашему знаменитому поэту Державину, и сказаны они были о Григории Шелехове.

За что же удостоился столь высокого отзыва выходец из семьи мелкого торговца городка Рыльска, что в Курской губернии? Об этом стоит сказать чуть подробнее. Самостоятельную свою жизнь Шелехов начинал со службы приказчиком у богатых купцов. И во время этой службы ему приходилось встречаться со многими бывалыми людьми, слышал он рассказы о далеких землях, впитывал их и, подчиняясь природной тяге ко всему новому и неизведанному, сам мечтал побывать в тех землях. Но одни люди могут лишь мечтать всю жизнь, а другие могут посвятить всю жизнь тому, чтобы осуществить мечту. Шелехов принадлежал ко вторым.

В двадцать с небольшим лет он отправляется в далекую Сибирь. По некоторым сведениям, он начинал свою «сибирскую биографию» в Кяхте, где велась в то время оживленная торговля с Китаем, затем перебрался в Охотск, где судьбе угодно было свести его с богатым купцом Оконишниковым, прибывшим на край земли из вологодских мест. Он встречал и провожал корабли купца, подсчитывал и переправлял пушнину – занимался своим обычным приказчицким делом. Но едва выдавалась свободная минута, сразу же погружался в книги, изучал карты, и тогда перед его мысленным взором возникали не виданные им, неудержимо манящие Китай и Ост-Индия, Япония и Америка.

Скоро Шелехов основал свое собственное дело. На паях с охотскими купцами был построен корабль «Прокопий», который вскоре вернулся из плавания с богатой добычей – шкурами морских бобров. На вырученные деньги Шелехов строит еще два корабля – «Святой Павел» и «Святая Наталья». И эти корабли возвращаются в Охотск с богатой добычей. Казалось бы – удача сама летит в руки молодого купца. Расширяй свое дело, богатей, набивай мошну. Но такому человеку, как Шелехов, деньги – сами по себе – голову не кружили. Об ином мечталось.

В 1781 году он основал «Американскую Северо-Восточную, Северную и Курильскую компанию», в которую привлек многих купцов, опытных мореходов и талантливых русских грамотеев-самородков. Это ведь удивительно, что простые казаки, солдатские дети, такие как Антипин, Татаринов, Шабалин, писали труды о Японии, составляли русско-японский словарь, чертили карты.

Прошло немного времени, и новые шелеховские корабли – «Три святителя», «Симеон и Анна», «Святой Михаил» – вышли к берегам Северной Америки. Сам Шелехов стоял на капитанском мостике «Трех святителей», а рядом с ним была его жена, верная подруга и единомышленница Наталья Алексеевна. На острове Беринга Шелехов зимовал, а затем снова отправился в плавание и достиг острова Кадьяк – самого большого острова у восточного побережья полуострова Аляски. Теперь лишь пятьдесят километров морской глади отделяло русских от материка Северной Америки. На Кадьяке застучали топоры и появились первые русские избы, а подле них – небольшие пушки, отлитые на уральских заводах.

До Америки оставалось сделать последний рывок. И он был сделан. На американском материке появились первые русские поселения. Шелехов трудился не покладая рук: описывал новые земли, обучал местное население русскому языку, сеял ячмень, выращивал овес и картофель…

Через три года, оставив дела на своих помощников, Шелехов вместе с женой Натальей Алексеевной добирается до Иркутска и хлопочет перед сибирским губернатором о том, чтобы о делах русско-американских доложили в Петербург. Вскоре Григория Ивановича вызвали в столицу, где он был пожалован за свои труды грамотой, медалью и шпагой. Из столицы он вернулся в Охотск, откуда и продолжал руководить русскими делами в Америке.

К этому же времени относится и немаловажное событие: в землю Аляски были зарыты медные доски, на которых изображен был герб Российской империи с красноречивой надписью: «Земля Российского владения».

Шелехов вынашивал множество планов, касающихся освоения Русской Америки, но не всем им суждено было сбыться – смерть внезапно настигла его в самом расцвете сил.

Но дело, которому посвятил свою жизнь Шелехов, продолжалось. В 1812 году над стенами форта Росс в Калифорнии взвился российский флаг.

ы уже рассказывали о том, что благодаря напористости и деловой хватке промышленника Демидова на Горном Алтае возникли медеплавильные заводы, которые со временем получили название Колывано-Воскресенских. Демидов успешно расширял свои владения, используя связи при царском дворе, добивался для себя новых льгот, но счастье уже начинало отворачиваться от промышленника, и над его головой сгущались тучи. Первый гром грянул, когда главный начальник горных заводов Урала и Сибири Татищев, собрав сведения от доверенных людей, выяснил: Демидов завладел землями, в которых можно добывать не только медь, как ему было дозволено, но и серебро, и даже золото. Таким образом, немалые богатства со свистом пролетали мимо государевой казны, хотя, с другой стороны, и об этом можно с уверенностью предположить, обстоятельства вынуждали Демидова так поступать: что толку пополнять ту казну, когда в ней, как у себя дома, без зазрения совести хозяйничали иноземцы без роду без племени.

Колывано-Воскресенские заводы в 1735 году у Демидова отобрали. Но через год Демидов сумел их вернуть и, как истинно рисковый человек, решил идти до конца: на Алтае тайно начал выплавлять серебро. Однако сказано – нет ничего тайного, что не стало бы явным. Образцы руд были похищены одним из демидовских мастеров и доставлены в Петербург. Там эту руду исследовали и нашли в ней серебро и золото. Демидов тем временем, стараясь опередить события, сам спешит в Петербург, предстает пред светлыми очами императрицы Елизаветы Петровны и с поклоном преподносит ей слиток серебра весом аж в 27 фунтов. А заодно уж просит о новой привилегии – чтобы заводы на Алтае никому не подчинялись и никем бы не контролировались – ни местными чиновниками, ни столичными, а отчет Демидов мог бы давать только государыне: «чтоб… быть со всеми заводы, и с детьми его, и со всеми мастеровыми и работными людьми… под ведением единственно Высочайшего Кабинета».

Но в этот раз Демидов, похоже, перехитрил самого себя. Указ, о коем он так старательно хлопотал, был милостиво подписан, но последствия его для Демидова оказались очень и очень плачевными. В 1744 году на Алтай прибывает комиссия бригадира Беэра, отстраняет от дел приказчиков Демидова и производит опытную плавку руд. Результат все тот же – есть в руде серебро и золото. И снова, в этот раз уже навсегда, рудники у Демидова отобраны, а официальная их конфискация была оформлена в 1747 году. Теперь все алтайские месторождения и все Колывано-Воскресенские заводы принадлежали Кабинету Ея Императорского Величества.

С этого времени открывается и новая страница в истории горнорудной промышленности Сибири. Разворачивается интенсивная разведка новых месторождений, возникают новые рудники, к ним приписываются крестьяне близлежащих сел. Сюда же с уральских заводов прибывают опытные мастера. Но бесконечно завозить специалистов со стороны было невыгодно, если учесть еще и то, что большинство командных высот занимали немцы, преимущественно выходцы из Саксонии, которые никак не были заинтересованы в том, чтобы на смену им пришли русские специалисты. Все это, вместе взятое, вынудило в конце концов правительство пойти на открытие школ при крупных рудниках и заводах. Именно эти школы и дали в будущем национальные кадры мастеров, техников и рабочих. К. Фролов, И. Ползунов, Ф. Стрижков и многие другие русские мастера-самородки немало сделали открытий и изобретений, которые для того времени были существенными шагами в развитии прогресса.

Перевозка сибирской меди в Центральную Россию обходилась очень дорого. Поэтому в 1763 году было принято решение построить Сузунский завод и там чеканить особую, «сибирскую» монету с гербом Сибирского царства (изображены были два соболя), которая имела бы свое хождение только по Сибири. Эти монеты и сегодня можно увидеть в музеях и у частных коллекционеров. Потемневшие от времени, с многочисленными царапинами, они тем не менее, кажется, сохранили и до нашего времени жар плавильных печей, напоминающий нам, нынешним, о прошлом нашей земли.

ернь – непролазная тайга, стремительные горные реки на дне глухих ущелий, смертельно опасные каменные осыпи, дикое зверье – все вставало неодолимой преградой на пути оборванных, изможденных людей, которые упорно продирались в необжитый край, стремясь к ведомой только им цели. Вот еще чуток… перестрадать, перетерпеть, перемучиться, и явится долгожданная, выстраданная награда – сказочная страна Беловодье. Та самая, где извечная мужицкая мечта о вольном житье обращается в явь.

Тонули в реках, разбивались, падая с каменных круч, умирали от голода и, непохороненные, оставались в добычу зверю и птице, а после лишь дождь обмывал да ветер обсушивал бренные косточки. Но были неудержимы в своем порыве – Беловодье манило их.

Разные люди стремились в глухие углы горного Алтая. Были среди них и староверы, и беглые солдаты, но больше всего – горнозаводские рабочие. После того как все Колывано-Воскресенские заводы перешли в ведение Кабинета Ея Императорского Величества, большинство деревень, находившихся неподалеку от заводов, были к ним «приписаны». Иными словами, вчерашние крестьяне обязаны были работать с малолетства и до глубокой старости на казенном производстве. Изо дня в день – тяжкий опасный труд. Под землей, в гиблых шахтах, у плавильных печей, при неимоверной жаре, под постоянным страхом наказания палками и розгами. После пятнадцати – двадцати лет такой работы многие становились инвалидами. «Один из рабочих в Барнауле, – писал очевидец, – должен постоянно наблюдать за плавкою, смотря сквозь небольшое отверстие, чтобы не пропустить того момента, когда серебро, не начиная улетучиваться, уже совершенно расплавляется. В течение сорока лет эту трудную должность занимал один и тот же работник; но, кроме ослепительного серебряного блеска, старик не видел ничего…»

В этих тяжелых условиях и рождалась заветная мечта о Беловодье, где нет ни начальников, ни палок, ни кабалы. Редкий из алтайских мастеровых не пробовал убежать хотя бы один раз, заведомо зная, что если его поймают, то горькую чашу наказаний придется ему выпить до донышка: пойманный беглец, находясь под судом, работал скованным, по приговору суда его прогоняли сквозь строй, после этого он несколько лет сидел в исправительной казарме и вновь работал в кандалах и под стражею. Но на чаше весов стремление к воле перевешивало страх наказания. Иные бегали по пять-шесть раз, а в Салаирском руднике, опять же по свидетельству очевидца, был один старик-мастеровой, который за всю свою жизнь не провинился ни в чем, кроме побегов. Пойманный, избитый, закованный в кандалы, он вновь и вновь бежал при первом же удобном случае. Он вынес наказание за все свои побеги, как рассказывали, страшнее которого и не придумаешь, – 24 000 шпицрутенов.

А до Беловодья доходили лишь самые отчаянные и сильные. Они пробирались через Колывано-Кузнецкую укрепленную линию и селились в долинах рек и горных ущелий. Как говорится, меж двух огней. С одной стороны – государевы крепости и укрепления, с другой – Джунгария, которая в то время терпела сокрушительные поражения от китайских войск. Но спасали глухомань и труднодоступность, потому что в селения «каменщиков» (так стали называть первых русских поселенцев) попасть было чрезвычайно трудно. «Каменщики» занимались рыбной ловлей, охотой, сеяли в небольшом количестве хлеб. Добытую пушнину выменивали как в русских селениях, так и у китайцев. Жили «каменщики» по своему собственному закону и по своему порядку, нигде не записанным, но исполнявшимся беспрекословно.

Если возникала надобность, они собирали общий сход, и приговор этого схода не мог нарушить никто. А если кто нарушал, то наказание следовало незамедлительно: «отступника» крепко привязывали к небольшому плотику и пускали вниз по бурной горной речке… Но самым страшным наказанием, своего рода «высшей мерой», было изгнание из Беловодья и из общества «каменщиков».

Поначалу в селениях были только одни мужчины, затем стали появляться и женщины. Рождались дети, селения «каменщиков» росли. Жизнь кипела.

Но скоро вольной жизни пришел конец. Колывано-Воскресенские заводы, развивая свое производство, все дальше и глубже проникали в горный Алтай в поисках руд. И вот на реке Березовке, это приток реки Бухтармы, было открыто богатое рудное месторождение, которое положило начало самому южному алтайскому руднику – Зыряновскому. Таким образом, государственная власть вплотную придвинулась к «каменщикам», и перед теми встал выбор – либо уходить с насиженного и обжитого места в Китай, либо снова становиться мастеровыми на заводах и рудниках Кабинета. Ни то, ни другое «каменщикам» было не по сердцу. И тогда начались долгие переговоры с властями об условиях принятия «русского подданства». Да, именно так, ни больше ни меньше!

В конце концов правительство Екатерины II, кровно заинтересованное в освоении Южного Алтая и присоединении этих мест к России, пошло на уступку: «каменщики» особым протоколом были приняты в «русское подданство» и на них был наложен ясак в пользу казны, как накладывали его в то время на всех инородцев.

Но мечта о вольном Беловодье не иссякала. Его искали в других местах и зачастую находили там, где удавалось основать поселение, где не было казенного, государственного догляда. И поэтому сибирским чиновникам нередко приходилось обнаруживать селения, которые нигде не значились, их как бы не существовало, но в то же время они были. Писатель Г. А. Мачтет, находившийся в ссылке в Тобольской губернии, свидетельствовал: «И вдруг деревня оказалась „открытой“ (заседателем. – М. Щ.), точно золотая жила, каменный уголь или даже Америка!.. Оказалась открытою с домами, с обывателями, стадами и всеми прочими атрибутами деревни. В ней пекли и варили, умирали и множились, работали и отдыхали, творили все человеческое без денег, без паспортов, без „управ“, без законных властей, без „питейного“. Это было возмутительно и тем не менее несомненно».

Со временем все эти поселения, конечно, были приведены под одну государственную руку, но Беловодье – сказочная, вольная страна – осталось в народной памяти, в легендах и песнях, а позднее – в художественной литературе.

удится, что она и впрямь источает тепло. Прекрасный камень яшма, поблескивая благородными переливами, так и притягивает к себе человека, неравнодушного к красоте, и, наверное, не один посетитель Эрмитажа, что в славном городе Санкт-Петербурге, испытал это неодолимое желание: протянуть руку и дотронуться до отшлифованной поверхности необычного экспоната. В музейном каталоге о нем сказано так: «Чаша овальная („Царица ваз“). Ревневская яшма. 1820–1843 гг. Проект: А. И. Мельникова. Мастера: И. М. Ивачев, И. С. Колычев, И. М. Коновалов. Шлифовальщики и отдельщики: Т. Н. Воротников, Ф. Ф. Есаулов, Я. Ф. Есаулов, П. И. Зудев, М. Я. Мурзинцев, А. Д. Осколков».

За этими сухими музейными сведениями – целый пласт сибирской истории. В этом же Эрмитаже можно увидеть много «единокровных сестер» гордой и ослепительной «царицы». А прибыли они все в северную столицу из далеких алтайских мест и вот уже много лет поражают своей красотой, храня за каждой изящной линией, за каждым сантиметром искусно обработанной поверхности память о годах (именно годах!) тяжелого труда и духовного взлета сибирских мастеровых.

Камнерезное дело зародилось на Алтае в то время, когда алтайские горняки обнаружили на землях Колывано-Воскресенских заводов малахит, порфир, кварцит…

Образцы были тут же доставлены в столицу. Генерал-майор Петр Соймонов, ведавший делами Колывано-Воскресенских заводов при царском дворе, немедленно представил эти образцы императрице и вскоре в письме на заводы сообщил следующее: «Поднесенные Ея Императорскому Величеству разные порфиры и брекчии, агаты и яшмы… удостоены были высочайшего благоволения… Изустно же Ея Императорское Величество Высочайше указать мне соизволила, чтобы со стороны заводской приложено было старание о сыскании тех мест, где поднесенные камни находятся, и когда удостовериться можно будет о месте пребывания их, то учредить каменную ломку и шлифовальную при заводах фабрику для обрабатывания колонн, вазов, столов, каминов и других сим подобных приборов…»

Так началась славная история прекрасных изделий из алтайского камня.

Незамедлительно были призваны охочие люди для розыска залежей камней, начался поиск специалистов, которые смогли бы запустить в работу шлифовальную фабрику. Камнерезное дело сразу стало делом государевым. Девять поисковых партий отправились в труднодоступные горные места. Одну из таких партий возглавлял Петр Иванович Шангин, ему и открылась щедрая алтайская кладовая – в верховьях реки Чарыш, в Коргонском ущелье, Шангин обнаружил огромные залежи камня, составил карты, дал описания района, поименовал все обнаруженные породы и сделал памятные затесы. Как он сам писал в отчете: «…все сие означено как на карте, так и на затесах с подписанием номеров». Имя Шангина не указывается на изделиях алтайских мастеров, которые хранятся не только в Эрмитаже, но и в других музеях мира. А – жаль… Ведь именно из камня, найденного им, родились те подлинные произведения искусства, которые и сегодня радуют глаз человека, неравнодушного к прекрасному.

Но мало найти камень – первичное сырье. Его еще надо было «выломать», доставить до шлифовальной фабрики, а уж только после этого запускать в работу.

Огромные каменные глыбы сплавляли по горным рекам, тащили посуху на «медведках» – особых повозках с колесами из толстых бревен, окованных железными обручами. Рубили специальные просеки. Заготовку для «царицы ваз» волокли на санях по сопкам тысячи работных людей, собранных с окрестных рудников и заводов. Там, где заготовку нельзя было протащить, приходилось долбить и выравнивать площадки, вмораживать бревна, крепить к ним специальные во́роты и тянуть, тянуть, преодолевая по полверсты в день… А всего на изготовление «царицы» потребовалось двадцать два года!

Впрочем, мы забежали немного вперед. После того как были разведаны залежи камня, встал другой вопрос – где и кто будет этот камень обрабатывать? Выбор поначалу пал на Локтевский завод, затем обработка камня началась в Горной Колывани. С Колыванью и связаны самые высокие достижения алтайских мастеров, среди которых было немало людей, обладающих поистине первородным талантом.

Но и среди них выделялся Филипп Стрижков, сын работного человека из Сузунского завода. Именно он явился главным организатором нового для Сибири производства. Именно он сконструировал специальные приспособления, позволявшие с меньшими затратами обрабатывать огромные каменные глыбы. Ведь для того, чтобы из бесформенной глыбы получилась изящная, красивая ваза, требовалось резать, точить, шлифовать, ежечасно оберегая хрупкий камень от разломов, иначе в доли секунды работа нескольких лет могла пойти насмарку.

Ни днем, ни ночью не знал Ф. Стрижков со своими товарищами покоя – за изготовлением всех заказов следили из самого Петербурга. Туда же отправлялись и готовые изделия, которые становились украшениями богатых дворцов. А доставка вазы – длинный путь от Горной Колывани до Северной столицы – тоже вершилась не в одночасье, растягиваясь на долгие месяцы. Причем везли вазы по частям, а уж затем, на месте, собирали воедино. Одну из ваз Александр I подарил Наполеону, незадолго до 1812 года, и считалось, что она доныне хранится в Лувре. Но в каталогах Лувра не указана чаша, изготовленная в Горной Колывани, – видно, навсегда потерялся ее след в дымке истории.

Но, слава Богу, не потерялся он в нашем Отечестве. И мы сегодня можем увидеть эти удивительные изделия из алтайского камня, полюбоваться на них и испытать чувство гордости за своих талантливых и работящих предков.

рмарка! Воспетая в народных песнях, сказках и бывальщинах. Яркая картина народной жизни, где находилось место не только торговле, но и душевному отдыху: веселой песне, зажигательной пляске, молодецкой удали. Ехали не только продать и купить, а еще, как говорится, и людей посмотреть и себя показать.

Первые ярмарки, а точнее сказать – небольшие торжки, зародились еще во времена Ермака, когда в Сибирь приходили караваны бухарских купцов, которым казаки никаких препятствий не чинили, потому что хорошо понимали: торговля сближает людей.

Затем, по мере увеличения русских поселений в Сибири и образования первых сибирских городов, ярмарки приобретали все большее значение в деловой жизни Зауралья. Возникали они, как правило, на пересечении оживленных дорог и, словно магнит, притягивали к себе все ближние и дальние окрестности. Именно такая судьба выпала на долю Верхотурья – города, который по праву называли «воротами Сибири». В Верхотурье была учреждена первая таможня, и любой обоз с грузом, шел ли он с запада на восток или, наоборот, с востока на запад, не мог избежать строгого государева досмотра. Естественно, что на таком оживленном перекрестке развивалась довольно бойкая торговля. Но в 1754 году, когда внутренние таможни были отменены, Верхотурье стало постепенно терять свое особое значение. Более славная судьба в ярмарочном деле выпала на долю другого сибирского города – Ирбита. Именно здесь родилась и набрала силу самая известная в Сибири ярмарка – Ирбитская. О ней мы и расскажем немного подробнее.

По населению Ирбит, даже по сибирским меркам, был небольшим городом, но роль его в экономическом развитии Сибири в то время огромна. Судите сами: «Торговля сего города славится потому, что с китайской границы привозят все известные китайские товары, а из дальнейших мест Сибири идет мягкая рухлядь, с Оренбургской и Ишимской линии доставляют товары бухарские и хивинские, из Москвы московские, а из Архангельска и других российских мест привозят разные российские и иностранные товары, состоящие из сукна, шелковых и бумажных материй, серебряных и золотых вещей, также разные напитки, сахар и другие в довольном количестве».

После Северной войны на Ирбитскую ярмарку широким потоком пошли западные товары.

Вся жизнь городка, естественно, была связана с ярмаркой. Здесь даже дома строились с таким расчетом, чтобы можно было принимать «гостей с товаром», потому как в самые горячие ярмарочные дни гостиный двор не мог вместить всех приехавших.

Но местные жители не только обслуживали ярмарку, они и сами были мастерами не из последних. В Ирбите успешно развивались самые разные ремесла: медное, плотничное, кузнечное, портняжное, особое дело – мыловарение, изготовление сала и свеч. Основная масса ирбитцев была людьми зажиточными и довольно просвещенными. В 1862 году купец Чупин стал издавать здесь «Ирбитский ярмарочный листок». Рассказывая об Ирбите, нельзя не помянуть о таком историческом факте: именно отсюда отправилась на защиту родной земли героиня 1812 года, «кавалерист-девица» Надежда Дурова.

Товары в Ирбите сибирские купцы предпочитали закупать оптом, большими партиями, с таким расчетом, чтобы их хватило для розничной торговли на долгое время, до следующей ярмарки. Огромные длинные обозы отбывали в Томск и Тюмень, в Красноярск и Кузнецк, в другие сибирские города, где были оптовые склады. А уже с этих складов, заканчивая свой долгий путь, товары уходили в магазины, в сельские лавки, разносились офенями в самые дальние деревушки.

В 1734 году в Ирбите побывал ученый И. Г. Гмелин. Вот что он писал о своих впечатлениях: «При самом въезде в слободу (Ирбит в то время еще не получил статуса города. – М. Щ.) уже можно было видеть, что тут должно происходить нечто необыкновенное: улицы до такой степени были полны народом, лошадьми, санями и всякого рода товарами, что едва можно проехать; везде шум, движение… тут и там были видны группы нищих, сидящих кружками у костров и поющих молитвы, за что они от слушателей, которых было немало, получали небольшие подаяния деньгами и хлебом».

И тут же – бойкая торговля блинами, пельменями, пирогами, чаем и кое-чем покрепче – угощайся, сколько душе угодно! Иностранные купцы, а были среди них армяне и французы, англичане и греки, бухарцы и итальянцы, всегда удивлялись этому сибирскому изобилию.

Ярмарки проводились и в других городах, а также в крупных селах, куда мог приехать любой крестьянин из дальней деревни и запастись всем необходимым в хозяйстве. Именно с поездками на ярмарку связаны многие семейные предания коренных сибиряков. А в историю сибирскую «большой торговый съезд и привоз товаров в срочное в году время, годовой торг, длящийся неделями», как пояснял слово «ярмарка» Владимир Иванович Даль, вошел яркой страницей.

т гусарской шальной забавы добра не жди. Наверное, не единожды подумал об этом молодой и красивый корнет лейб-гвардии конного полка Панкратий Сумароков, оправдываясь во время следствия и выслушивая затем суровый судебный приговор, согласно которому молодого корнета отправляли в сибирскую ссылку аж на двадцать лет. А могло быть и того хуже – речь поначалу вели о смертной казни. Вот уж воистину: что нарисовано пером, не вырубишь топором.

Но – пойдем по порядку. Панкратий Сумароков, внучатый племянник знаменитого писателя Сумарокова, получил прекрасное домашнее образование и был от природы талантлив: хорошо рисовал, пробовал писать стихи. Военную службу начинал в Петербурге, в Преображенском гвардейском полку, где служил в то время Н. М. Карамзин – в будущем автор знаменитой «Истории государства Российского». Служба шла успешно, весело и не очень обременительно. В скором времени Сумароков перешел в конную гвардию и был произведен из вахмистров в корнеты. Все катилось как по маслу.

Но вот, скучая и не зная, чем себя занять, Панкратий Сумароков из молодого озорства взял да и скопировал пятидесятирублевую ассигнацию. А так как был он рисовальщиком отменным, копия получилась почти неотличимой от оригинала. Показал свое «художество» товарищам – вахмистрам Куницкому и Ромбергу. Те искренне восхитились талантом сослуживца и… попросили, чтобы он тоже сделал им по «пятидесятке». Сумароков упрашивать себя не заставил и заказ выполнил быстро и качественно. Через несколько дней подделка была обнаружена. Следствие, суд, приговор – и дальняя дорога: замелькали полосатые верстовые столбы от российской столицы в сторону Сибири.

В 1787 году бывший корнет был доставлен в Тобольск, где ему предстояло провести долгие годы и где ему была уготовлена славная литературная судьба. В Тобольске поэтические задатки Панкратия Сумарокова раскрылись во всей своей полноте. Он занимается переводами, пишет стихи, эпиграммы, оды. Его перо не знает «простоя». Без сомнения, Сумароков был наиболее плодовитым и одаренным литератором того времени в Сибири. Вокруг него группировались и другие тобольчане, неравнодушные к печатному слову. Тем более что незадолго до появления в Сибири Сумарокова в Тобольске произошло славное событие: трудами и заботами купца первой гильдии Василия Дмитриевича Корнильева здесь была открыта первая типография. Литературное слово имело теперь реальную возможность появиться в печатном виде. И в скором времени это произошло. В типографии Корнильева была напечатана первая книга – «англицкая» повесть «Училище любви». По неподтвержденным данным, перевод ее принадлежал П. Сумарокову. В том же 1789 году и в той же самой типографии Корнильева вышел в свет и первый сибирский журнал «Иртыш, превращающийся в Ипокрену». Цель журнала, как указывалось в предисловии, была такова: «…доставить учителям свойственное званию их упражнение, посредством коего и среди исполнения возложенной на них почтенной должности, достигали б и они дальнейших способностей к вящему усовершенствованию столь изящного заведения…»

«Иртыш…» был вторым в России провинциальным журналом после «Уединенного пошехонца», который издавался в Ярославле. Официальная редакция сибирского журнала состояла из учителей Тобольского народного училища, но исследователи считают, что фактическим редактором и самым главным организатором нового издания был все тот же неугомонный Сумароков. В журнале активно печатались учителя и ученики народного училища, среди авторов значились даже местный прокурор Бахтин и вице-губернатор Колыванского наместничества Ахвердов…

К сожалению, журнал изначально страдал оторванностью от сибирской жизни, чрезмерно увлекался переводной литературой и следовал в русле классицизма. Иными словами – тяжелый слог, склонность к голым нравоучениям, морализаторство…

Очевидно, что именно эти недостатки сыграли свою роль в недолгой жизни журнала. По этому поводу сибирский историк П. А. Словцов не без язвительности писал: «Не Ипокрена ли превращалась в Иртыш? Вместо того, чтобы заняться сообщением современных в Сибири происшествий, изложением местных исторических отрывков или описаний торговли, хлебопашества и вообще хозяйственного быта, издатели пустились обезьянничать в словесности и поэзии пошлой».

В конце 1791 года издание журнала было прекращено.

Конечно, «сибирский Карамзин», как называли П. А. Словцова, по большому счету был прав. Но и при этом трудно переоценить значение «Иртыша…» в будущей литературной жизни Сибири. Он стал первой ласточкой. Вслед за ним увидела свет «Библиотека ученая, экономическая и увеселительная в пользу и удовольствие всякого звания читателей», редактируемая опять же П. Сумароковым. В «Библиотеке» вышло двенадцать книг, и она тоже оставила свой заметный след в сибирской словесности. Понемногу, трудно, но сибирская журналистика и издательское дело становились на ноги, внося свою весомую лепту в дело просвещения огромного края.

А что же незадачливый корнет, ставший маститым литератором? Как сложилась его дальнейшая судьба?

В 1803 году Панкратий Платонович Сумароков вернулся из ссылки в Москву и вскоре стал редактором «Вестника Европы», сменив на этом посту Н. М. Карамзина.

Отдельным изданием он выпустил свои стихи, по-прежнему занимался переводами и даже написал любопытную книгу «Источник здравия, или Словарь всех употребительных снедей, приправ и напитков…».

Большая часть тиража этой книги сгорела во время пожара 1812 года. Сам Панкратий Платонович перебрался к тому времени в деревню, пытался привести в порядок свое расстроенное имение, но дела шли из рук вон плохо, и он разорялся. Кто знает, может быть, долгими деревенскими вечерами он вспоминал Сибирь и свои стихи, написанные о ней:

Привести в порядок свое имение ему так и не удалось. Панкратий Сумароков заболел и скончался в 1814 году.

сем хорошо известны слова великого холмогорца Михайлы Васильевича Ломоносова о том, что российское могущество прирастать будет Сибирью. Но не все, наверное, знают о том, что Ломоносов не только предсказывал, но и деятельно приближал великое будущее Сибири. В 1763 году он поднес генерал-адмиралу великому князю Павлу Петровичу свое научное сочинение, которое называлось так: «Краткое описание разных путешествий по северным морям и показание возможнаго проходу Сибирским океаном в Восточную Индию». Зная о плаваниях русских и иностранных моряков по «Сибирскому океану», Ломоносов был уверен, что из северной России возможен морской путь до Индии.

Любопытно одно историческое совпадение. Ломоносов написал свое сочинение в 1755 году, и в том же году якутскому купцу Шалаурову и его товарищу Бахову было дозволено предпринять путешествие для отыскания по Северному морю пути на Камчатку. Эти два события пересеклись не случайно, в них проглядывается особая символичность: русские люди, будь это знаменитый ученый или простой купец, влекомые неутолимой жаждой к познанию новых пространств, деятельно работали на будущее, на благо государства. И не их вина, что в противоборстве с обстоятельствами они не всегда выходили победителями.

Конец этой главы будет грустным. Но в том и величие сильных духом, что, зная об опасности, они все равно верят в успех.

Верили и Шалауров с Баховым, отправляясь в свою экспедицию. В 1760 году они пустились в плавание по Северному Ледовитому океану к востоку от Лены. Холодный, пронзительный ветер рвал паруса; крошево льда, становясь все гуще, билось в деревянный борт. Когда подошли к устью реки Яны, то увидели: лед стоит сплошняком. Дальше пути нет. Деваться некуда. Пристали к берегу и расположились на зимовье. На следующий год, в июле, снова подняли паруса и вышли из устья Яны – на восток. Через месяц труднейшего плавания Шалауров и Бахов достигли Медвежьих островов, где их подстерегала западня: судно затерло льдами между островами и берегом. На пределе человеческих возможностей отважным мореплавателям удалось вырваться из ледового плена, и они поспешно укрылись в устье Колымы. Дикий берег, впереди долгая северная зима… Даже у самого смелого человека сожмется сердце от безысходности. Но ведь не зря говорят в народе: глаза боятся, а руки делают. Собрав по бревну плавучий лес на берегу, моряки выстроили избушку, засыпали ее для тепла снегом. Из снега же вокруг избушки соорудили вал, а на валу поставили две пушки. И начали зимовать.

Иван Бахов долгой зимовки не вынес – умер. Но даже смерть товарища не остановила Шалаурова. Летом следующего, 1762 года он снова отправляется в плавание, упрямо и настойчиво – на восток. Снова рвет паруса ветер, снова ледяное крошево стучит в деревянный борт. Льды становятся все плотнее. Чтобы избежать очередной западни, когда судно оказывается полностью неподвижным среди торосов, Шалауров принимает решение зайти в Чаунскую губу, в которой до этого еще никто из русских моряков не бывал. В поисках удобного места для зимовки Шалауров обошел всю губу, но пристать нигде не решился: слишком уж дикой и пустынной была округа. Пришлось снова возвращаться на Колыму. Весной следующего года Шалауров планировал продолжить плавание, но его экипаж, измотанный донельзя трудностями плавания, отчаянно взбунтовался и потребовал возвращения на Лену. С усталыми и обозленными людьми много не поспоришь. Пришлось подчиниться.

Собственные средства, вложенные в это предприятие Шалауровым и покойным Баховым, закончились. Для того чтобы предпринять новое плавание, требовались деньги. Шалауров отправляется в Москву и начинает длительный и унизительный поход по чиновничьей лестнице. Доказывает. Кланяется, просит – и добивается своего! Средства от правительства для новой экспедиции получены. Из этой экспедиции, последней в своей жизни, Шалауров уже не вернулся – направляясь к Шелагскому мысу, он погиб вместе со своим экипажем. Целых 59 лет никто ничего не знал о его гибели, и только в 1823 году один из участников врангелевской экспедиции обнаружил на востоке от Шелагского мыса старую, полуразвалившуюся избушку из плавучего леса, которая стояла почти на самом берегу моря. Здесь же лежали обломки судна и человеческие кости – вот и все, что осталось…

Еще одно историческое совпадение. Шалауров погиб в 1764 году. В том же году указом от 14 мая велено было снарядить экспедицию для прохода Северным океаном на Камчатку и все сведения о ней держать до времени в строжайшем секрете, даже от Сената, официально же именовать ее так: «экспедициею о возобновлении китоловных и других звериных и рыбных промыслов». Указ родился не случайно, толчком к нему послужило «Краткое описание…» Ломоносова, о котором мы уже говорили. И секретность тоже была не случайной: нетрудно предположить, что целью новой экспедиции была не столько Камчатка, сколько Восточная Индия. Иначе чем объяснить, что ломоносовское сочинение оставалось засекреченным несколько десятков лет и было обнародовано лишь в 1847 году, когда его издал гидрографический департамент.

Итак, при государственной опеке, в обстановке секретности, собирается новая экспедиция. С особенным тщанием и прочностью были построены новые суда, которые получили названия по именам своих командиров: «Чичагов», «Панов», «Бабаев». На палубах, кроме пушек, располагались печи. На Шпицберген заранее было переправлено несколько изб, баня и амбар – своего рода «перевалочный пункт».

В мае три судна зашли на Шпицберген и тронулись дальше. Но вскоре уткнулись в непроходимые льды. После нескольких безуспешных попыток преодолеть их суда повернули обратно и ушли в Архангельск. Чичагов, как руководитель экспедиции, сразу же испытал на себе начальственный гнев. Адмиралтейств-коллегия была очень недовольна неудачей. Чичагову после выговоров было приказано: в следующем году повторить попытку. И Чичагов ее повторил. Но и в этот раз путь преградили льды. Они простирались от «запада-юго-запада через север и восток до юга». Суда ушли обратно в Архангельск.

Таким образом, не состоялся проект Ломоносова о проходе Северным океаном в Восточную Индию, как не удалось и Шалаурову добраться до Камчатки. Если смотреть на эти события холодно и прагматично, можно заключить – полная неудача. Но, по большому счету, это совсем не так. Наоборот! Благородное дело втуне не пропадает. И простой купец, и великий ученый стремились послужить великой России. И послужили ей с честью. А это – главное.

ак писал автор Иркутской летописи о начальнике Нерчинских заводов Василии Васильевиче Нарышкине. Писал, надо прямо сказать, очень и очень мягко, потому что личность Нарышкина – одна из самых колоритных в галерее сибирских начальников, которые оставили после себя и современникам и потомкам худую славу. О ней тоже нужно рассказывать – в назидание.

Итак, новый начальник Нерчинских заводов появился на своем рабочем месте в 1775 году. Появился необычно: поселившись в отведенном ему казенном доме, Нарышкин велел наглухо закрыть ставни и никуда из дома не выходил целых одиннадцать месяцев. Во время своего добровольного затворничества писал разного рода письма, в которых давал советы по… огородничеству. На Пасху он решил выйти к народу. Но как?! Представьте себе: первого человека Нерчинских заводов (фигура по тем временам очень крупная!) ведут в церковь две толстых бабы, а он приплясывает и поет любимую песенку: «Батюшка богат, черевички купил…» Следом за ним нестройной толпой шествуют заводские чиновники и подпевают своему сумасбродному начальнику. Люди смотрели и плевались.

Но это были только цветочки. За цветочками, как известно, – ягодки. Всякого навидались нерчинцы, люди бывалые, но и они рты разинули от удивления, когда Нарышкин ни с того ни с сего стал закатывать огромадные пиры. На пирах этих сажал за стол, поближе к себе, каторжных, а чиновников своих заставлял, чтобы они прислуживали, подавая вино и кушанья. Столы прогибались от угощений, вино лилось прямо из бочек. Но «гвоздем» всякого пира были минуты, по-особому любимые Нарышкиным: щедрой рукой швырял он в толпу казенные деньги – немерено! Гуляем, человеки!

И еще было у него любимое занятие: производить каторжных в офицерские чины. Таким образом он произвел ни много ни мало – 120 человек!

Никаких отчетов о раскиданных казенных деньгах Нарышкин в Петербург, конечно, не посылал, а когда казна опустела – не бездонная же! – он стал брать деньги у богатого иркутского купца Сибирякова, который арендовал несколько нерчинских заводов. Но скоро и Сибиряков отказал Нарышкину – сколько можно?! Обиженный Василий Васильевич раздумывал недолго: велел подкатить к дому Сибирякова пушки и пригрозил, что откроет пальбу, если не получит денег. Перепуганный купец появился на крыльце с серебряным подносом, а на подносе – пять тысяч рублей.

Сумасбродная фантазия Нарышкина предела не ведала. Из крестьян и каторжных он набрал собственную «лейб-стражу». Повелел выкатить пушки, запасти порох, ядра, а в довесок к боевому снаряжению забрал все деньги до единой копейки из Нерчинского казначейства и отправился в поход на Иркутск, объявив своим неприятелем губернатора Немцова. Вино по дороге лилось рекой, в деревнях Нарышкин приказывал звонить в колокола и палить из пушек. В походе же он вербовал всех желающих в «красный гусарский полк», а расплачивался с новоявленными «гусарами» все теми же казенными деньгами, дармовой выпивкой, сукном и прочим. У встречных купцов, которые ехали со своим товаром и по несчастью попадали на глаза Нарышкину, товары сразу же изымались, а взамен Василий Васильевич вручал расписки за собственной подписью. Поэтому недостатка ни в чем не было: чай и сахар в котлы валили пудами.

Наконец «войско» докатилось до Верхнеудинска, где Нарышкин потребовал, чтобы ему выдали все деньги, имеющиеся в наличности в местном казначействе, устрашая чиновников, что делает все это по указанию самой императрицы. Но чиновники, донельзя удивленные всеми выходками Нарышкина, высокопарным его словам не вняли и начальника Нерчинских заводов арестовали, отправили в Иркутск, а уже оттуда – в Петербург. Там долго разбирали «дело» и наконец сочинили указ, согласно которому для наведения порядка на Нерчинских заводах все бразды правления передавались иркутскому губернатору Немцову. Оценить этот указ можно лишь народной присказкой: поменяли шило на мыло.

Немцов был нисколько не лучше Нарышкина. Он завел тесное знакомство с известным разбойником Гондюхиным, потворствовал ему в грабежах. Затем собрал особую команду, якобы для соблюдения порядка, которая подчинялась только ему. Очень скоро иркутяне стали бояться этой команды больше, чем разбойника Гондюхина: губернаторские «опричники» пьянствовали, буйствовали на улицах и не чурались вытряхнуть случайного прохожего из поглянувшейся шубы, а заодно и отобрать кошелек…

Через два года после ареста Нарышкина пришлось снимать с губернаторского поста и Немцова.

Все эти выходки сибирских начальников свидетельствуют лишь об одном: пользуясь отсутствием постоянного и строгого контроля из столицы, глупый или жадный чиновник, обладая всей полнотой власти и практически никому не подчиняясь, мог творить что угодно. Жалобам, которые тайком, всякими окольными путями доставлялись в столицу, никто не верил, и всерьез их не воспринимали.

Но иногда бывали и проблески. Селифонтов, один из столичных ревизоров, отправленных в Иркутскую губернию, писал после ревизии, что губерния находится «в таком бедном положении, что на нее без слез взирать невозможно». Казалось бы, после такой правдивой оценки состояния дел должны приниматься крутые меры, однако все получилось как раз наоборот. В 1803 году было восстановлено сибирское генерал-губернаторство и на пост генерал-губернатора назначили Селифонтова. По указу ему были даны такие полномочия, которые и не снились его предшественникам: он, например, мог не только снимать с должности и предавать суду чиновников, но и ссылать их в самые глухие и гиблые места. К слову сказать, в том указе особо подчеркивалось, что нужно искоренить в сибирских людях «дух ябеды».

Поэтому неудивительно, что с приездом Селифонтова в Сибирь, как писал иркутский летописец, «все пало ниц и безмолствовало».

И что же Селифонтов, еще недавно со слезой писавший о бедственном положении сибирских дел? Обратимся к исследователю Сибири Вагину и процитируем: «…он (Селифонтов. – М. Щ.) не оправдал высокого доверия, какое ему было оказано. Он был умный, но слабый правитель. В его время были введены некоторые действительно полезные общие меры: учреждена Томская губерния, сокращено число присутственных мест… учреждены в Иркутской губернии казенные запасные магазины. Но эти меры послужили только источником новых доходов любимцев генерал-губернатора. Делами в его время управляли: фаворитка его Бойе (жену свою он оставил в Тобольске), дочь ее – фаворитка сына Селифонтова, и управитель его канцелярии Вакулин. Порядки остались прежние и взяточничество развилось в высшей степени…»

В конце концов сняли с поста и Селифонтова, запретив ему въезд в обе столицы.

Место Селифонтова занял тайный советник Пестель, назначив иркутским губернатором расторопного почтамтского чиновника Трескина, которому дал полную волю в его действиях. Пестель «царствовал» целых 14 лет, и это время, пожалуй, можно считать самым мрачным в сибирской истории. Злой и себялюбивый Пестель, чтобы обезопасить себя, объявил самую жестокую войну жалобщикам. Всякая почта, отправлявшаяся в Петербург, перехватывалась, прочитывалась и уничтожалась, а сам жалобщик подвергался преследованиям. Таким образом, в столице получали только те сведения, какие были угодны Пестелю. Точно также поступал в Иркутске и его ставленник Трескин. Взятки, притеснения, доносы – все расцветало буйным цветом. Сибирь, как писал историк Н. Ядринцев, была полностью отрезана от правосудия.

Конечно, лучшие люди Иркутска, да и всей Сибири не могли смириться с самодурством и воровством своих начальников. Они, как умели, боролись с произволом и все-таки смогли, потратив на это немало лет, достучаться до самых высоких столичных дверей. И там услышали вопли и стенания, долетевшие из-за Урала. В Сибирь был отправлен умный и честный человек, настоящий государственный деятель М. М. Сперанский. С его именем и связано множество добрых и благих дел.

емеро ребятишек, мал-мала меньше, было у иркутского мещанина Саламатова. Такую ораву и в доброе время прокормить непросто, а в лихую годину – тем паче. Вот для Саламатова и наступила такая година, самая что ни на есть черная и тяжкая: местные власти поборами и притеснениями вконец его разорили – хоть ступай на паперть вместе с чадами и пой Лазаря да проси милостыню.

Впрочем, в Иркутске, да и во всей Сибири, Саламатов был не один такой горемыка. Многие жители стоном стонали от самодурства и жадности сибирских правителей, которые не знали удержу в самоуправстве. Так получалось: местное начальство всегда рядом и на расправу скорое, а до столицы российской – ой как далеко, да и не слышат там жалоб сибирских, еще и ябедами сибиряков называют. А уж коли проведают на месте, кто жалобу сочинял, – со свету сживут.

Но Саламатову, видно, нечего было терять, и он решил, как всегда решает русский человек, доведенный до крайности: либо пан, либо пропал. Решил он сам отправиться в Петербург. Рисковой своей задумкой поделился с иркутским купцом Трапезниковым, который, как и другие купцы, тоже немало претерпел от губернатора Пестеля и его наместника Трескина. Задумку мещанина Трапезников поддержал немедленно и деятельно. Помог написать обстоятельную жалобу, где все преступления чиновников были подробно перечислены. И о принудительных закупках хлеба говорилось, и о продаже его по высоким ценам, а еще: что крестьянских девок за поселенцев замуж насильно отдают, что за деньги, собранные с благотворительной целью, не отчитываются, что наказывают невинных без суда и следствия, что… Много накопилось обид, и, надо полагать, немало бумаги перевели Трапезников с Саламатовым, чтобы все их перечислить. Денег на далекую дорогу в Петербург смелому мещанину дал Трапезников, помогли и другие иркутские купцы – у них тоже не было никаких сил терпеть местных сумасбродов и взяточников.

Перекрестился Саламатов, подпоясался, проверил еще раз, надежно ли деньги и жалоба спрятаны, и отправился в столицу российскую, славный город Санкт-Петербург. Как он добирался, какие лишения терпел на длинном пути, какие страхи переживал – про то лишь догадываться можно. Но все одолел бойкий и решительный сибиряк – достиг своей цели. Да еще как достиг! Пробился на прием к самому императору Александру I и жалобу из далекого Иркутска передал ему лично в руки. Предание гласит, что Саламатов просил государя – прикажи, Ваше Величество, чтоб меня здесь и убили, хоть таким манером избавь меня от тиранов Пестеля и Трескина.

Столь жаркие речи отчаявшегося сибиряка произвели впечатление на государя, и наконец-то, без малого через двадцать лет, решено было строго разобраться в делах зауральских и навести порядок. Пестель лишился своего поста, а сибирским генерал-губернатором в 1819 году был назначен тайный советник Михаил Михайлович Сперанский, занимавший в это время пост губернатора в Пензе. Образованный, честный, по-житейски мудрый, М. М. Сперанский был одним из самых видных государственных деятелей той эпохи. Вот лишь два отзыва о нем: «История Сибири делится на две только эпохи: 1-я от Ермака до Пестеля – 2-я от Сперанского до XX»; «Сперанский и по действиям, и по времени стоит здесь поворотным столбом».

Уже в первые дни своего пребывания в Сибири Сперанский столкнулся с ужасным положением дел. В одном из своих писем он писал: «Чем далее я спускаюсь на дно Сибири, тем более нахожу зла, и зла почти нестерпимого: слухи ничего не увеличивали, а дела еще хуже слухов». А в другом письме, которое было написано из Томска, он выразился еще суровее: «Если бы в Тобольске я отдал всех под суд, что и можно было бы сделать, то здесь оставалось бы уже только всех повесить». А ведь он не доехал еще до Иркутска, где и было свито самое главное гнездо всех злоупотреблений.

В Иркутске ждали нового генерал-губернатора. Простые жители, купцы и мещане, из опаски утаивая радость, надеялись на лучшие перемены, а чиновники, не скрываясь, тряслись от страха.

Всесильный Трескин, предчувствуя расплату, постарел, как свидетельствовали очевидцы, лет на двадцать, а правитель дел Белявский, получив известие о назначении Сперанского генерал-губернатором, просто-напросто сошел с ума, а вскорости и умер.

По дороге до Иркутска Сперанский проводил ревизии в разных сибирских городах, принимал и рассматривал жалобы, разъяснял, что подача жалоб не является преступлением, но запуганные обыватели, веря и не веря этому, все-таки побаивались и жалобы иногда предпочитали вручать прямо на дороге, выбегая из кустов, благо, что генерал-губернатор, стремясь завоевать доверие и расположение жителей, частенько шел за экипажем пешком. Молва о том, что за жалобы не преследуют и не наказывают, порхнула мгновенно, и когда Сперанский прибыл в Иркутск, то вся гербовая бумага в местном казначействе (а жалобы по начальству в то время полагалось подавать только на гербовой бумаге, за которую нужно было платить небольшие деньги) оказалась раскупленной за считаные дни. Вместо гербовой разрешили писать на обычной.

И пошла писать губерния!

Число жалоб доходило до трех сотен в день. А когда разрешили и словесные жалобы, то двор Иркутской следственной комиссии оказался мал и не смог вместить всех просителей.

И еще о бумаге. Исправник Лоскутов, известный своей лютостью, велел во всем своем уезде отобрать чернила и бумагу, что и было незамедлительно исполнено. А как иначе? Как не исполнишь, если исправник ездил по вверенным ему деревням с казаками, а за ними обязательно следовала подвода, доверху нагруженная свежими розгами.

И вот Лоскутов предстал перед новым генерал-губернатором, который уже наслышан был о его жестокостях и поборах. Сперанский, недолго думая, приказал арестовать зарвавшегося исправника. И тут произошла сцена, которая до глубины души поразила Михаила Михайловича. Крестьяне, присутствовавшие здесь, пали на колени и возопили:

– Батюшка родимый, да ведь это сам Лоскутов! Как бы тебе худа не было!

Вот до какой степени были запуганы люди.

Сперанский «худа» не побоялся. Мало того, что арестовал Лоскутова, велел еще и все его имение описать в казну. При этой описи у Лоскутова нашли 138 243 рубля – большие деньги по тем временам, а еще меха, серебро и много других дорогих вещей, которых было столь много, что им даже оценку не стали делать, чтобы не терять времени.

Сперанский прекрасно понимал, что одними наказаниями виновных дурного положения не исправить, нужно менять всю систему управления Сибирью. Именно при его участии и его хлопотах в июне 1821 года был организован в Санкт-Петербурге Сибирский комитет. А ровно через год Сенатом было принято решение о разделении Сибири на Западную и Восточную, управление каждой доверялось особому генерал-губернатору. Такое разделение при громадности сибирских пространств, конечно же, облегчало управление. Кроме этого новшества, издано было особое Учреждение для Сибирских губерний и при нем следующие уставы и положения: Устав об управлении инородцев, Устав о ссыльных, Устав об этапах в Сибирских губерниях, Устав о сибирских киргизах, Устав о содержании сухопутных сообщений в Сибири, Устав о сибирских городовых казаках, Положение о земских повинностях в Сибирских губерниях, Положение о казенных хлебных запасных магазинах, Положение о разборе исков по обязательствам, заключаемым в Сибирских губерниях обывателями разных сословий.

Эти государственные документы, охватывающие все стороны сибирской жизни, явились на многие последующие годы той основой, на которой и шло дальнейшее развитие Сибири уже в новых условиях. К сожалению, сибирский период жизни Сперанского был недолгим, вскоре он возвратился в столицу, но Сибирь, ее насущные заботы уже не отпустят более этого человека. Почти до конца жизни он оставался самым деятельным членом Сибирского комитета, и все его добрые дела, начинания просто нет возможности перечислить – слишком много места заняло бы это перечисление. Конечно, не всем замыслам М. М. Сперанского суждено было сбыться, но, как писал один из его биографов, непосредственное влияние Сперанского и его законов на Сибирь было велико и благотворно, оно освежило Сибирь, пробудило ее от векового застоя, дало ей новую жизнь.

офийский храм в Тобольске в тот день был переполнен. После торжественной службы прихожане ждали проповедь, которую должен был произнести Петр Словцов, учитель философии и красноречия Тобольской семинарии. Несмотря на свою молодость, Словцов был уже хорошо известен тоболякам как яркий и страстный проповедник. Сын священника одного из заводов Пермской губернии, Петр Словцов первоначальное образование получил в Тобольской семинарии, затем его, как одного из способных учеников, отправили в главную духовную семинарию в Санкт-Петербурге (позднее – Духовная академия), где он во время учебы близко сошелся и подружился с будущим видным государственным деятелем М. М. Сперанским. Блестяще окончив курс, Словцов вернулся в родную Сибирь, в Тобольск, полный замыслов, планов и молодой решительности истово служить делу просвещения отдаленного края и исправлению пороков тогдашнего общества.

Эта молодая решительность и подвела Петра Словцова, определив крутой зигзаг в его судьбе на долгие годы. Обращаясь со своей проповедью к прихожанам, он позволил себе пуститься в пространные рассуждения о власти и о монархии. Говорилось это с молодой горячностью и запалом.

Проповедь на тобольское начальство произвела пугающее впечатление и без последствий не осталась. Алябьев, бывший в то время губернатором, немедленно достал рукописный текст проповеди и отправил его в столицу, генерал-прокурору Самойлову. В своем письме, приложенном к тексту, губернатор писал: «10-го числа ноября, по случаю торжественного молебствия о бракосочетании Его Императорского Высочества, я, быв в соборе здешнего города, слышал проповедь, сказываемую тобольской семинарии учителем Словцовым, который года два тому назад прислан по окончанию наук из Петербурга в сию семинарию. В оной проповеди, не взирая, что не все слова по положению места были мне внятно слышны… и то, что слог проповеди был довольно запутан, я чаял заметить нечто непозволительное… почел за неминуемость видеть ту проповедь письменную, дабы судить о ней безошибочно… Получа, наконец, оную, я усмотрел в ней многое, по понятию моему, противное высшей власти и непозволительное говорить верноподданному Ея Императорского Величества, а потому и счел долгом донесть о сем вашему высокопревосходительству…»

Отклик из столицы пришел через два месяца. В это время Словцов был в гостях у местного архиепископа Варлаама. И вдруг является петербургский фельдъегерь, дает совсем немного времени на сборы и увозит Словцова в столицу. Наказание там определили быстро – Словцова сослали в Валаамов монастырь на Ладожском озере.

Вот тебе и честолюбивая молодость!

Из ссылки Словцова вернули благодаря ходатайствам и хлопотам митрополита Санкт-Петербургского Гавриила (он приходился братом Тобольскому архиепископу Варлааму, и последний, надо полагать, не забывал о судьбе Словцова). И снова неближний путь – с Ладожского озера в Санкт-Петербург, где Словцову дозволено было предстать перед специальной комиссией и объясниться. Держался он перед высокой комиссией уверенно, все подозрения и клевету, возведенные на него, сумел опровергнуть, и высокопоставленные лица, выслушав внимательно его доводы, приняли решение – невиновен. Мало того, ему объявили и новое назначение – учителем красноречия в Александро-Невской семинарии, где судьбе угодно было снова свести его с М. М. Сперанским, занимавшим в то время в семинарии должность преподавателя и префекта.

Через несколько лет Петр Андреевич Словцов расстается с семинарией и поступает на службу в гражданское ведомство. Дела его на новом поприще складываются очень удачно, он сумел проявить себя с самой лучшей стороны. И казалось бы, судьба его определилась на долгие годы – благополучная и неспешная. Но не тут-то было. Быстрое продвижение по службе породило немало завистников, а они, как известно, ничем не брезгуют. И воспользовались оружием старым и испытанным – доносом. По этому доносу в 1806 году Петра Словцова обвинили в лихоимстве, но так как прямых улик в совершении этого преступления на него не нашли, то до суда дело не дошло. Но, видно, посчитали, что дыма без огня не бывает, и приготовили для Словцова очередной зигзаг судьбы – в том же году его определили в штат канцелярии сибирского генерал-губернатора, иными словами, отправили опять в Тобольск.

Петр Андреевич Словцов от столь несправедливого навета был в отчаянии, взывал к М. М. Сперанскому, прося помощи и заступничества, но в ответ получал лишь утешения: «Кто взял на себя крест и положил руку на рало, тот не должен уже озираться вспять: а что, впрочем, озираясь, он увидит? Мечты и призраки, похоть очес и гордость житейскую. Великая разность, друг мой, итти путем умозрения и путем действительного терпения. Мы умствуем, а тебе милосердное Провидение назначило действовать…»

В конце 1808 года для Словцова, казалось бы, забрезжил лучик надежды – сибирский генерал-губернатор, отправляясь в Санкт-Петебург, послал впереди себя Словцова с путевой канцелярией. Петр Андреевич воспрянул духом, надеясь, что в столице он сумеет оправдаться и избавится от незаслуженного наказания. Но надеждам не суждено было сбыться. В дороге его догнало известие: в Петербург опального Словцова не пускать, а заодно уж и в другие города Центральной России.

С тяжелым сердцем возвращался он в Тобольск. Однако долго горевать было не в его правилах. И совершенно был прав один из первых биографов Словцова, который позднее писал: «Но куда бы ни забросила судьба человека с познаниями и трудолюбием, какое бы поприще он ни избрал для своей деятельности, везде он сумеет сделаться замечательным…» Утешение Петр Андреевич находил в работе. Он обозревал присутственные места в Забайкальском крае, в Нижнеудинском и Иркутском уездах, ревизовал Киренский и Якутский округа, был директором училищ Иркутской губернии. Во время своих многочисленных поездок Петр Андреевич напрямую сталкивался с сибирской историей, в руки ему попадали старые документы, уникальные по своей ценности, он слышал рассказы старожилов, и все это, вместе взятое, подталкивало его деятельную натуру к огромному замыслу – созданию труда о Сибири. В 1813 году он встречался со Сперанским, у которого после встреч осталось вот какое впечатление: «Словцов, один здесь умный и некогда острый человек, болен и стар. Это потухающий огонек, который изредка только вспыхивает. Физические его силы уже не те». Но Сперанский глубоко заблуждался. Ведь хорошо известно, что телом управляет дух. А дух у Петра Словцова был высокий. Он готовился к главному делу своей жизни – написанию сибирской истории. Собирал материалы, разыскивал редкие документы, размышлял и сопоставлял, пытаясь объять мысленным взором это великое событие мирового значения – освоение и заселение русскими людьми огромного края.

В конце своей служебной карьеры Петр Андреевич Словцов был произведен в действительные статские советники, был отмечен наградами, и ему, наконец-то, разрешили въезд в российскую столицу. Но он из Сибири уже никуда не тронулся. Выйдя в отставку, Словцов полностью отдался исполнению своего грандиозного замысла.

И наступил день, когда Петр Андреевич, уже глубокий старик, закончил свой многолетний труд, словно вытащил на гору неимоверно тяжелый воз и оттуда, с горы, взглянул победителем на необозримые сибирские просторы, история которых была навечно запечатлена его пытливым и трудолюбивым пером.

Первая часть «Исторического обозрения Сибири» П. А. Словцова, охватывающая период с 1588 года по 1742 год, увидела свет в 1838 году, еще при жизни автора, а вторая часть, охватывающая период с 1742 года по 1823-й, вышла из печати уже после смерти Петра Андреевича.

В 1866 году, на средства иркутского купца И. М. Сибирякова, обе части «Обозрения…» были изданы под одной обложкой еще раз. А дальше судьба этой книги была такой же трудной, как и у ее автора. Она не переиздавалась больше века. И лишь в наши дни главный труд сибирского историка вновь был переиздан в московском издательстве «Вече».

Читайте, вникайте, слушайте голос великой истории нашей родной Сибири!

омните эту строчку из старинной сибирской песни? Родилась она, поэтически очень точная, не случайно. Сибирь и золото – два этих понятия были связаны между собой еще издавна. О невиданных золотых богатствах ходили легенды. Особенно живуча одна из них – о золотой бабе, которая якобы хранилась, как божество, у одного из коренных сибирских народов. Многое в тех легендах возникало от свободных полетов фантазии, но возникали они, конечно же, не на пустом месте.

Золото в Сибири было!

Но так получалось, что изначально первопроходцев больше интересовала «мягкая рухлядь», то есть меха, которые добыть было проще, чем золото, к которому еще нужно подступиться: иметь в наличии какое-никакое техническое оснащение.

Но всему приходит свое время.

Первые золотые россыпи нашли сначала на Урале. Еще в 1754 году во время земляных работ в песке обнаружили золотые песчинки, но этому лишь подивились, и дальше дело не сдвинулось. Прошел еще не один десяток лет, пока не были отысканы золотые россыпи в 1813 году на речке Мильковке, на территории Верх-Исетских заводов Яковлева. Известие это сразу же многим вскружило голову, а так как предприимчивости и азарта сибирякам было не занимать, то дело золотодобычи стало развиваться после этого с необыкновенной скоростью.

Два богатых сибиряка, Рязанов и Попов, устремили свои взоры в Зауралье. Первый решил попытать счастья в Тобольской губернии, а второй – в Томской. Поиски свои они начали в один и тот же год – 1826. А за два года до этого Рязанов встречался с императором Александром I и в личной беседе рассказывал ему о перспективах и богатствах далекого края. Государь внимательно выслушал расторопного сибиряка, согласился с ним и даже выделил денежное пособие на разведку. После смерти Александра I дело немного застопорилось, но вскоре Николай I тоже поддержал Рязанова и выделил значительный капитал.

Труды и поиски золотоискателей быстро принесли результат. Сначала Попов открывает золотое месторождение на Алтае, по реке Берикуль (речка эта, по высочайшему повелению, была навсегда отдана в его собственность), а затем компания Рязанова, Казанцева и Баландина, проникнув в самую глубь томских горных отрогов, открывает знаменитый Кундустуюльский ключ, названный так по речке Кундустуюль, входящей в систему реки Чулым. Это открытие и положило начало золотопромышленности в Томской губернии и во всей Сибири.

Сотни старателей двинулись в непроходимые дебри, одержимые одной страстью – найти и добыть золото. Они мерзли под дождями, спали на охолодалой земле, голодали, их поедом ел гнус, но страсть была сильней тягот. И как результат этого яростного устремления, приходят одно за другим известия: казенными поисковыми партиями найдена в Алтайском округе богатая золотая россыпь по реке Фомихе, на юго-западном склоне Салаирского кряжа, где и заложен в 1830 году прииск Егорьевский. Он существует и по сегодняшний день, в Маслянинском районе Новосибирской области. В том же году красноярский мещанин Петр Пороховщиков отыскивает золото в Енисейской губернии, затем начались поиски в Нерчинском округе, на реке Шилке и даже в Киргизской степи… Сибирь начинает открывать свои золотые кладовые. Много было положено у этих дверей трудов, пролито пота и крови – там, где фарт, там и человеческие пороки обнажаются до голой сути.

Поворотным в развитии золотопромышленности стал 1835 год. Именно в этом году была разрешена частная добыча золота в Сибири. Инициировал ее, как бы сказали сегодня, все тот же купец и коммерции советник Попов. Еще в 1833 году он подал прошение на имя государя о том, чтобы разрешили частную добычу. Пока велась переписка, такие же прошения стали поступать от других. В ответ были утверждены особые правила рудного промысла, которые позволяли частным лицам, на единых для всех условиях, заниматься добычей золота.

Сибирь вздрогнула от золотой лихорадки. Вот как писал один из современников: «С этого-то времени и начался в Сибири тот прилив и отлив людей и капиталов, которому вскоре суждено было приобрести преобладающее влияние на весь экономический быт Сибири: влияние это проникло во все уголки, всюду, где только могли быть виды или на добычу золота или на заготовление разных потребностей для золотых приисков, везде появлялись новые средства, новые понятия, а вместе с тем – новые, часто прихотливые потребности и распущенность нравов… Кроме того, золотопромышленность, привлекши к себе именно капиталы и руки, значительно сдержала, вследствие этого, развитие в Сибири других отраслей производительности…»

Многие хотели разбогатеть на золоте. Даже от служивших в Сибири чиновников и их жен стали поступать в министерство финансов жаркие просьбы: дозвольте и нам заниматься розыском и добычей золота. Прошения эти были переданы для рассмотрения в Сибирский комитет. Но в комитете быстро сообразили, чем может закончиться дело, если просьбы эти удовлетворить. И приняли решение жесткое и справедливое: «вовсе запретить служащим в Сибири и их женам заниматься там рудным промыслом».

Золотое дело между тем расширялось. Появились богатые золотопромышленники, которые во многом определяли деловую жизнь. По-разному распоряжались они своими богатствами – кто любил красивую жизнь и кутежи, а кто употреблял свои капиталы во благо. И ко всем с одним аршином не подойдешь. Но вот что интересно: кутежи и разгульная жизнь позабылись и остались лишь в байках, а добрые дела навсегда вписались в историю нашего края. Иркутские Сибиряковы запомнились деятельным меценатством и пожертвованиями на науку и просвещение, томич Попов пожертвовал капитал в 85 715 рублей на учреждение Сибирского общественного банка, причем пожертвовал с условием, чтобы проценты от его вклада тратились на содержание в учебных заведениях детей женского пола. Таким образом, подтверждалась старая мудрость, что не золото людьми правит, а сами люди.

еугомонные колокольчики, не зная покоя, издавна оглашали сибирские дороги. Их звонкая песня не умолкала на протяжении многих десятилетий. Именно под эту песню шло обживание огромных пространств, которые распахнулись перед русскими людьми за Уралом и сразу же потребовали надежных путей сообщения. Еще в 1600 году было повелено в разных местах Сибири устроить ямские слободы, для чего из Центральной России переселить семьи ямщиков, которые обязаны были поставлять подводы для служилых людей, за что ямщикам предоставлялись пахотные земли. Это указание было выполнено незамедлительно. В том же 1600 году началось переселение ямщицких семей в Верхотурье, в Пелым, Туринск, Тюмень и Тобольск.

Так начиналась сибирская ямщина – удивительное изобретение русских людей. Знаток русского быта и прекрасный писатель Сергей Максимов отмечал: «Лошадка вывозила на первых порах изо всех бед и напастей всю русскую колонизацию…» И далее давал такую характеристику ямщине: «В Сибири, например, по большому торговому тракту от Казани вплоть до Кяхты промысел этот сохраняется до сих пор во всей своей чистоте и неприкосновенности, особенно же сумел он уберечь патриархальное добродушие и невинные нравы и сохранил первобытными людьми тех, которые занимаются извозом в местах Сибири… Там простодушно-чистых людей, занятых извозом, иначе и не зовут как дружками, а дружки они и потому также, что живут между собою в самой тесной приязни, не подъедая друг друга, и такою дружною артелью, которую никто не плотил, но которая, однако, ощутительно для всех существует и до сих пор никакими кабинетными правилами еще не изломана и не испорчена».

За десятилетия сибирская ямщина, действительно, оформилась в своеобразное сообщество, а для многих жителей притрактовых сел она стала семейным делом, где традиции вместе с навыками передавались от отца к сыну и бережно сохранялись. Было даже такое выражение: «На бичике жили». То есть кормились от «бича» – содержали ямщину.

Устное народное творчество донесло до наших дней множество рассказов о силе, ловкости и отваге сибирских ямщиков: и телеги они сами вытаскивали из распутицы, выпрягая перед тем лошадей, которых жалели, и от волчьих стай уходили на темных ночных дорогах, и от целой шайки лихих разбойников в одиночку отбивались. К слову сказать, когда из Китая через Кяхту стали доставлять чай, то среди разбойников появилась «специализация» – они срезали с возов мешки с чаем, за что их называли «чаерезами». И даже ругались: «Чаерез проклятый!»

Сибирский фольклорист А. А. Мисюрев в свое время записал целый цикл «Ямщицких сказов». Вот как потомки рассказывали о своих старших родственниках, ямщицких богатырях:

«Мой дед везет воз хлеба, и братан его, Патрушев, воз везет. Были курки деревянные, колеса не кованы. Весна, промоины везде, ручьи. Корни как дернули – у Патрушева курок сломался.

А мой дед впереди ехал. С полверсты проехал, оглянулся – дружка не видать. Дед пристяжную выпряг, на ней обратно припустил: беды не случилось ли? А он, Патрушев, сидит, воз на коленко поставил и курок затесывает. Мой дед зачал дивиться. Он не видывал такую силу.

– Ты это как?! Наземь воз-то не поставил?!

– А, имай его леший, еще ставить! Не тяжел!»

В народном творчестве, как известно, присутствует изрядная доля фантазии, но в то же время и достоверности немало. И можно с уверенностью говорить, что сибирская ямщина формировала особый склад характера сибиряка. Не случайно именно из этой среды вышло немало выдающихся людей. Тобольский ямщик Черепанов создал летопись об освоении Сибири, Анфилатов из Вятской губернии учредил в городе Слободском первый частный банк в России и долгое время поддерживал заграничную торговлю через Архангельск, Евграф Кухтерин из Томска создал свое огромное дело, которое поражало размахом многих современников. Правда, о Кухтериных в народной памяти, а позднее и в художественной литературе осталось довольно много вымысла, не имеющего к реальности никакого отношения. Дело, видимо, в том, что сыновья именитого купца не отличались благонравием, а один даже погиб в пьяной ссоре с собутыльником. Но все это, хочется подчеркнуть, не умаляет деятельности Кухтерина. Достаточно сказать, что некоторые здания, построенные им в Томске, до сих пор исправно служат людям.

В первой половине XIX века окончательно сформировались пути сообщения в Сибири. Это были становые жилы, по которым шло снабжение огромного края всем необходимым. Достаточно лишь взглянуть на карту того времени, чтобы представить всю необъятность сибирских просторов, связанных между собой неторопким шагом выносливой сибирской лошадки. Три главные дороги вели из Центральной России в Зауралье: Ирбитская, Екатеринбургская, Шадринская. В Тюмени они сливались в один Московско-Сибирский тракт. А дальше, как верстовые столбы: Тобольск, Омск, Каинск, Колывань, Томск, Ачинск, Красноярск, Нижнеудинск, Иркутск. Затем тракт раздваивался: на востоке – на Верхнеудинск и Нерчинск, а на юге – на Кяхту. Многие и многие тысячи пудов груза были доставлены по этому тракту, роль которого в дальнейшем освоении Сибири трудно переоценить. Шли товары из Центральной России, шли товары из Китая и Монголии, шли товары на ярмарки и с ярмарок. Это движение не прекращалось – Московско-Сибирский тракт действовал круглый год.

В притрактовых селах обживались ремесленники, развивали свое производство, закладывали фундамент будущей сибирской промышленности.

…Прислушайтесь в пустом ночном поле. Слышите? Тихо-тихо по-над землей звенит колокольчик, всхрапывают усталые лошади, повизгивают кованые полозья по снегу и льется протяжная песня ямщика, в звуках которой отголосок славного житья-бытья сибирских мужиков, наших предков.

ихие дымы, поднимаясь из печных труб, навевают мирный покой, хозяйки пекут хлеб, а хозяева грузят пораньше с утра в телеги плуги и бороны, готовясь отправиться в поле. И ничто, кажется, не может нарушить извечного течения жизни, когда в поте лица надо заботиться о хлебе насущном, растить детей, ставить их на ноги и дожидаться внуков, чтобы они скрашивали старость.

Но что это?

Во весь мах, во весь опор стелется конь под неистовым всадником, глухо поют по земле копыта, прошивая неровную строчку пыли, а на пике, поднятой над головой, бьется и трепыхается тревожный флажок. Губы всадника, пересохшие и потрескавшиеся, ломаются в сорванном крике:

– Сполох!

И брошены плуги и бороны, сорвана со стены в доме боевая шашка, заседлан конь, и вот уже казачья сотня в походном порядке уходит от родимой станицы навстречу неизвестности, навстречу битве и – всякое может случиться! – смерти.

Увы, теперь, по прошествии веков, уже никто и никогда не подсчитает – сколько безвестных казачьих могил рассеяно по сибирским просторам, сколько белых косточек упокоилось в земле, которую нужно было не только пахать и засеивать, но и оборонять.

Казаки и освоение Сибири – два этих понятия совершенно неразделимы, начиная еще с того момента, когда соратники Ермака поклонились московскому государю целым Сибирским царством. Организованные в одну боевую силу, объединенные православной верой и традициями, они неодолимой силой стояли на сибирских рубежах, охраняя завоеванную землю от набегов немирных соседей. От Уральских гор до мыса Дежнева и от Таймыра до афганской границы – на всех этих безмерных пространствах побывали казаки.

Это были особые служилые люди. Службу свою они несли на своих конях и со своим снаряжением, получая за это в пользование земельные угодья. В казаки никого не призывали, люди шли по собственной воле и охоте, прекрасно понимая, как труден и опасен выбранный ими путь. Жизнь их была полна опасностей и лишений, проходила в степи, в постоянной готовности к сражению, когда действовать надо на свой страх и риск, надеясь только на самих себя да на боевое товарищество. Само собой разумеется, что в таких условиях выковывались особые человеческие характеры, поэтому не случайно именно казакам принадлежит большая доля в деле «приискания новых землиц». Именно они дошли до берегов Тихого океана, а после этого долго несли пограничную службу на южных рубежах, став крепким заслоном для кочевников.

В 1745 году возникла Иртышская линия и казаки, несшие здесь службу, стали именоваться сибирскими линейными казаками. Им было дано самостоятельное управление, то есть они сами выбирали себе общевойскового атамана, сами решали все свои дела. На каждую мужскую душу им выделялось по шесть десятин земли. В 1861 году появилось новое название – Сибирское казачье войско. В том же году было высочайше одобрено и положение о нем, согласно которому казаки составляли отныне, уже не только фактически, но и законодательно, особое военное сословие.

Оно, действительно, было особенным, потому что воинским навыкам казаки обучались с самого раннего детства. Вот как писал об этом один из исследователей казачества, В. Бессонов, в начале XX века:

«Обучение казаков строевой службе производится на основании особого устава, общего для всех казачьих войск. В основу его положена необходимость удержать в казачестве те приемы, способы ведения борьбы и боевые качества, которые выработались вековой практикой постоянных военных действий и которые, как показало и самое недавнее время, вполне пригодны не только против полудиких шаек степных кочевников, но и против таких регулярных войск настоящего времени, как японские: удара, охватывающего кольцом их кавалерию, ощетинившейся пиками казачьей лавы японцы не выдерживали и всегда оборачивали тыл. Лихая езда, меткая стрельба, умение примениться ко всяким условиям местности, поразительно быстрый переход от пешего строя к конному и обратно – все эти качества, выработанные казачеством еще в старые времена в беспрерывной войне, благодаря постоянной необходимости пользоваться ими в боевой обстановке и крепко доныне держащиеся в нем, старательно и постоянно поддерживаются и теперь системой обучения казаков строевой службе. Для того же, чтобы и окончившие ее льготные казаки не отстали, перестав упражняться, от усвоенных ими приемов, для них во всех казачьих войсках постоянно устраиваются призовые стрельбы и джигитовки, заимствованные частью у кавказских горцев, частью у степных кочевников и нашедшие в казачестве самую подходящую для себя почву. Верховая езда является как бы родной стихией для каждого казака: жизнь его с детства неразрывно связана с лошадью. Весь молодой казачий подрост, не только мальчики, но даже малые дети и девушки, знакомы с верховой ездой и конным военным строем. Искусство править лошадью, быстро делать самые утомительные и долгие переезды и, так сказать, жить на лошади, благодаря постоянным упражнениям с детства, достигается казаком в таком совершенстве, которое почти недоступно регулярным кавалерийским частям с их коллективным обучением».

Точно так же, по особым, только ему присущим правилам, организовывало казачество и свое общественное устройство: станичное общество не знало сословий и потому в нем все пользовались одинаковыми правами, будь ты простой рядовой казак или офицер, генерал и даже дворянин. У казачьего войска была своя казна, и средства из нее шли на содержание станичных администраций, школ, дорог и на другие общественные надобности. Решение станичного схода имело своеобразную форму закона, выполнение которого было обязательным для всех. И в этом тоже особая своеобразность устройства казачьей жизни.

Государство прекрасно понимало эту особенность, более того, всячески ее поддерживало и сохраняло, давая большие права казакам в пользовании землей, водой и угодьями.

Сибирское войско, например, владело лучшими землями от Омска и Усть-Каменогорска до Бухтармы и Бийска, примерная площадь которых была почти пять миллионов десятин. Но это щедрое наделение землей было совершенно оправданным, потому что, исполняя воинскую повинность, которую отбывало едва ли не поголовно все мужское население, казачество существовало практически на полном самообеспечении, не обращаясь к государству ни за какой финансовой помощью, – все, необходимое для нормальной жизни общества, делалось и содержалось на собственные средства. Свидетельством государственного понимания ценности казачества как особого явления русской жизни может служить и такой немаловажный факт: со времен Николая I наследник государя всегда назначался атаманом всех казачьих войск. Первым эту почетную должность принял от отца великий князь Александр Николаевич, будущий Александр II.

В начале XX века в Зауралье сложилось пять казачьих войск: Сибирское, Забайкальское, Амурское, Уссурийское и Семиреченское. Также были две конные сотни, Енисейская и Иркутская, и городовой казачий полк в Якутске, который нес, в основном, полицейскую службу.

Со временем сибирские казаки ко всем своим доблестным делам, которые они совершили за три столетия во славу Отечества, добавили и особую воинскую доблесть, проявленную на полях Русско-японской и Первой мировой войн. Ими было немало совершено боевых подвигов в сражениях с врагами, что дало повод тому же В. Бессонову написать следующее: «И как не может никогда наступить времени и условий, при которых умалилась бы государственная и нравственная ценность личной военной доблести, беззаветной преданности служебному долгу и верности Царю и Родине, которыми проникнута жизнь нашего казачества на протяжении всей многовековой его истории, так и в наше время, при всех нынешних его условиях, у русского человека, знакомого с прошлым и настоящим наших славных казачьих полков, не может явиться сомнений в необходимости сохранить казачество, сохранить в его неприкосновенности и бытовой обособленности, как историческое, драгоценнейшее и вполне самобытное явление русской жизни».

Увы, к великому прискорбию, слова эти не стали пророческими. Пройдет совсем немного времени, грянет братоубийственная Гражданская война, и сибирское казачество, обильно полившее своей кровью родную землю, будет уничтожено.

о второй половине XIX века Сибирь стала мощно наращивать собственные силы. Практически полная зависимость от Центральной России уже не устраивала местное общество, которое желало видеть свою малую родину не только как сырьевой придаток, но и как сильную и развитую во всех отношениях территорию. Формировался и выходил на историческую сцену местный патриотизм. Тем более что к этому времени среди администраторов, промышленников, представителей учительства и в купеческой среде появилось много выдающихся личностей, которые не приехали по каким-либо обстоятельствам в холодную страну, а имели уже собственно сибирские корни. Невидимая для равнодушного глаза работа происходила постоянно и приносила свои плоды: в местной печати уже поднимаются разговоры о железной дороге, о собственном университете и о многом другом, что способствовало бы процветанию края.

Все эти разговоры доходили до столицы и худо-бедно получали отзывы правительственных чиновников. В 1865 году в докладе министра народного просвещения государю упомянуто и о сибирских нуждах: «Вашему Императорскому Величеству благоугодно было признать полезным учреждение университета в Сибири. Эта благодетельная мера, если признана будет возможною, обещает великие последствия для края, природные богатства и местные обстоятельства которого ожидают только животворного содействия науки, чтобы доставить государству неисчислимые выгоды». Но от благих столичных помыслов до конкретного дела, как это всегда случается, было еще ох как далеко.

Но Сибирь не сидела сложа руки. Она сама приближала завтрашний день, и приближала его деятельно, напористо. В 1868 году в Иркутске официально открылось Восточно-Сибирское отделение Русского технического общества. Целью этого учреждения было объединение научных достижений и практической деятельности, остро необходимой для местных нужд. Для этого при отделении были созданы следующие комиссии: горного и золотого дела, химико-техническая, строительно-механическая, сельскохозяйственная, коннозаводства. Отдельно существовало особое справочное бюро и даже собственный печатный орган – «Известия о деятельности Восточно-Сибирского отделения Русского технического общества».

Несмотря на скудные средства, активисты отделения развернули большую деятельность. Они заботились об Иркутской реальной прогимназии, а позднее добились ее преобразования в техническое училище. Устроили образцовую крестьянскую усадьбу. Но главным достижением отделения, несомненно, можно считать проведение первой в Сибири публичной выставки произведений Восточной Сибири (так она официально именовалась).

Любопытно, что проведение выставки готовилось загодя, собирались сведения и статистические данные, выявлялись наиболее эффективные производства, готовились особые поощрения для наиболее толковых промышленников. До этого времени сибирская промышленность поощрений не знала. И под всю эту многогранную деятельность подводилась своеобразная «идеологическая» платформа. Иными словами – не просто проведение, пусть и необычного, мероприятия, а попытка осуществить конечную, более высокую цель. В чем же она заключалась?

Чтобы ответить на этот вопрос, обратимся к первоисточнику: «Убеждение, что край может существовать лишь при пособии привозных товаров, что земледелие в нем находится на низкой степени развития, что остальные отрасли промышленности не могут к нему привиться, несмотря на все благоприятствующие им местные условия, что попытки в этом отношении, деланные отдельными личностями, приводили лишь к разорению предпринимателей и не увенчивались успехом, – убеждение это существует издавна и сильно вкоренилось не только в массе производителей, но и в среде потребителей… Чтобы проверить степень справедливости этого убеждения – наглядно, Отделение и решило устроить эту выставку».

Вот какую большую цель ставили перед собой сибирские энтузиасты. Не просто показать достижения местной промышленности, а сломать устоявшееся убеждение, что все необходимое и лучшее находится только в Центральной России.

Надо отдать должное – далекая столица к сибирской инициативе отнеслась благосклонно. Даже сочувственно. Министерство государственных имуществ и финансов учредило несколько золотых и серебряных медалей, похвальные листы – всего 115 наград. Также прислало несколько наград Императорское Вольное экономическое общество, а Главное управление государственного коннозаводства даже послало на выставку своего представителя.

И выставка удалась!

На ней наглядно было показано – Сибирь имеет собственное производство, которое необходимо развивать и которое при надлежащем внимании способно явить стране прекрасные результаты. Вся выставка была разделена на четыре отделения: сырые произведения, изделия, машины и модели и смешанное, к которому отнесены были произведения типографии, литографии, живописи и архитектуры. Всего же было выставлено 2790 предметов. Вот что писала об этом событии местная печать: «В общем, выставка составила приятное явление и, будучи пробною, даже превзошла ожидания тех, которые опасались за успех этого предприятия, найдено было также, что производительность края находится не в таком младенческом состоянии, в каком привыкли думать».

В скором времени состоялась вторая выставка, и она тоже имела успех.

Все это способствовало тому, что сибирские администраторы при поддержке общественного мнения все серьезнее задумывались о повышении образования в крае. Не случайно именно в это время в Сибири открываются все новые и новые учебные заведения, реформируются уже существующие, а в университетах Москвы, Санкт-Петербурга и Казани появляется все больше сибирских стипендиатов, молодых людей, которые готовы были по окончании курса вернуться в родные края, чтобы полученные знания применить на практике на благо общества.

Особо нужно отметить, что сами сибиряки очень хорошо понимали важность образования. Очень показателен один лишь факт. В 1866 году в Иркутске была открыта общественная реальная прогимназия, впоследствии преобразованная в техническое училище. Чтобы поддержать это благое дело, местные деловые люди приняли обращение, в котором говорилось, как это всегда было в русском обществе, о том, чтобы миром, сообща создать нормальные условия для деятельности нового учебного заведения. И благотворители откликнулись. Иркутское городское общество обязалось в течение трех лет внести 9 200 рублей, золотопромышленники обязались также в течение трех лет вносить на нужды учебного заведения по пятьдесят копеек с каждого рабочего на приисках, единовременные пожертвования сделали многие частные лица. Таким образом составился капитал в 16 000 рублей.

Все это не могло не принести своего результата. Пройдет лишь несколько десятилетий, и производительные силы Сибири сделают такой рывок, что будет удивлен весь мир. Но об этом, подробнее, в следующих главах.

нязь Горчаков, генерал-губернатор Западной Сибири, был человеком резким и не лишенным сарказма. Увидев в один прекрасный день в своей канцелярии молодого мелкого чиновника, которого раньше и не замечал, наверное, он вдруг закричал:

– Поздравляю тебя! Ты – министр!

Молодой чиновник опешил и вытаращил удивленные глаза. Робко заметил:

– Позвольте, ваше… шутите?

– Какие шутки! – снова закричал Горчаков. – Если таких мальчишек, как Муравьев, назначают генерал-губернаторами, то ты – министр!

Князь Горчаков был не единственным, кто выражал свое недоумение. Особенно старались петербургские чиновники. Но дело было сделано, высочайший указ подписан, и генерал-губернатором Восточной Сибири в 1848 году был назначен генерал-майор Николай Николаевич Муравьев, получивший впоследствии титул графа Амурского. А во время назначения ему не было еще и сорока лет. Муравьев, одержимый большими и честолюбивыми планами, на разговоры и сплетни вокруг своего имени внимания не обращал. Он деятельно готовился к большим делам.

Прибыв в Сибирь, новый генерал-губернатор сразу же проявил себя толковым администратором, человеком, мыслящим широко и по-государственному. Молодость ему не была помехой. Наоборот, взгляд молодого генерал-губернатора, устремленный на Амур, был не только отважным и дерзким, но и практичным. Еще в Петербурге он познакомился с капитан-лейтенантом Геннадием Ивановичем Невельским и поделился с ним своими замыслами: Муравьев вынашивал планы исследования и освоения устья Амура. В Невельском он нашел своего горячего единомышленника, а затем и соратника. В том же 1848 году Невельской принял под свое командование транспорт «Байкал», находившийся в прибрежных водах Камчатки. Выполняя инструкции генерал-губернатора, Невельской за год провел обширные исследования и доказал, что между Сахалином и материком существует пролив, и – самое главное! – пролив судоходный. А ведь до этого у моряков существовало твердое убеждение, что между устьем Амура и берегами Сахалина тянется сплошная гряда отмелей, обращающих Сахалин в полуостров, и, таким образом, судоходство невозможно. Очевидцы свидетельствуют, что Муравьев с таким нетерпением ждал этого известия от Невельского, что, когда транспорт «Байкал» показался на горизонте, генерал-губернатор поспешил ему навстречу. А Невельской, увидев, что его встречают, не стал томить ожиданием своего единомышленника и оповестил его о важном открытии через рупор.

Так началась славная эпопея освоения и утверждения за Россией устья Амура.

Летом 1850 года была снаряжена экспедиция в «землю гиляков», которой командовал талантливый штурман прапорщик Орлов. Именно он выбрал место для основания будущего города Николаевска. Вскоре и сам Муравьев появился в тех местах, чтобы лично убедиться в донесениях прапорщика Орлова. И приказал заложить пост, прообраз будущего города. Исполняя приказ генерал-губернатора, служивые люди поставили юрту, пакгауз, а перед ними установили пушку и водрузили российский флаг.

Но, как это часто бывает, столичные власти долго не верили известиям, получаемым от Муравьева, особенно о судоходности пролива. Но генерал-губернатор на мнение столицы не особо оглядывался. Отсюда ему было виднее – ч т о нужно делать.

Время доказало правоту Муравьева. Николаевский пост, будущий город, оказался просто незаменим, когда грянула Крымская война и Петропавловск оказался блокированным неприятельской эскадрой. Именно в Николаевск ушла часть судов, именно здесь появился сильный и хорошо вооруженный гарнизон.

Впрочем, следует особо сказать о Петропавловске. Контр-адмирал Завойко, находившийся там, первые сведения о разрыве отношений России с Англией и Францией получил в мае от американского посланника на Сандвичевых островах, а официальное уведомление пришло лишь в июле. Так всегда было: жители Камчатки о многих событиях узнавали с большим опозданием. Вот как рассказывал об этом один из очевидцев: «…спустя долгое время, когда Наполеон был уже заключен на остров Эльбу, жители Камчатки читают в газетах: о, ужас! Что это? Наполеон собирается на Россию. Слушайте! Ведь супостаты перешли через Неман… Возможно ли? Что дальше? Продолжайте… Смоленск взят? Что это?! Да, Смоленск взят… Слушатели отправляются в церковь молиться за Отечество и, по возвращении, продолжают читать: оказывается, что и Москва взята!..»

Да, далековато находилась Камчатка от столицы, но люди и здесь исправно служили долгу и Отечеству. Не имея достаточных сведений, сил и вооружения, они в избытке имели желание и храбрость постоять за дальнюю, но родную теперь землю. И когда англо-французская эскадра вошла в Авачинскую бухту и начала бомбардировку Петропавловска, никто не дрогнул. И когда англичане с французами высадили десант, один за другим, то оба приступа были блистательно отражены небольшим гарнизоном под командованием контр-адмирала Завойко. Надо сказать, что рядом с военными отважно сражались гражданские чиновники и простые жители.

В том же 1854 году под командованием генерал-губернатора Муравьева отправляется военная экспедиция в Амурский край. Флотилия, снаряженная в Нерчинске, проложила путь русскому плаванию до самого устья Амура. Увидев это, забеспокоились китайцы. Но Н. Н. Муравьев действовал решительно и быстро. Сила плюс умная дипломатия – вот его главные козыри.

16 мая 1858 года генерал-губернатор Восточной Сибири Н. Н. Муравьев заключил договор с Китаем. Согласно этому договору, левый берег Амура присоединялся к России, а береговая полоса между Уссури и Восточным океаном отходила к совместному владению с Китаем. Первая статья этого договора гласила: «Левый берег реки Амура, начиная от р. Аргунь до морского устья р. Амура, да будет владением Российского государства…»

За заключение этого договора Николай Николаевич Муравьев был пожалован титулом графа Амурского. Но дело не столько в титуле, сколько в служении родному Отечеству. А служил ему Николай Николаевич верой и правдой.

здавна, еще с незапамятных времен, знали сибирские реки судоходство. И казаки Ермака, как известно, пришли в холодную страну на стругах. Все освоение Сибири на протяжении многих лет невозможно представить без «водного пути». Разнообразной и пестрой была «флотилия» русских землепроходцев: плоскодонные дощаники, достигавшие двадцати и более метров, махонькие шитики, ладьи и барки. На них перевозили самые разные грузы, служилых людей, на них, в конце концов, доставляли собранный ясак. Передвигалась вся эта «флотилия» тоже самым разнообразным способом. Гребли на веслах, тянули суда с помощью лошадей, иногда впрягались и сами «пассажиры»; когда был добрый, свежий ветерок, то «бежали парусом».

Стоит ли говорить, что все суда были недолговечны, и потому их требовалось с каждым годом все больше. Поэтому в Тобольске, Тюмени и Томске со временем образовались даже специальные плотницкие артели, которые занимались только исключительно строительством судов. Накапливался опыт, появлялись свои непревзойденные мастера. Но поток грузов все нарастал, требовал иного. И первыми это почувствовали, конечно, купцы. Ведь именно они перевозили водным путем большую часть всех своих товаров.

И вот в первой половине XIX столетия дошли до сибирских купцов слухи о том, что в Центральной России появились первые пароходы. Они уже не «бежали парусом», а «паром ходили». Но слухи слухами, а лучше, когда своими глазами увидишь, своими руками потрогаешь. И в 1834 году прибыл в Нижний Новгород тюменский купец второй гильдии Наум Тюфин. Купец был настоящий, без подмесу: деловой, решительный, энергичный, жадный до всего нового. А в Нижнем только что построили пароход, полностью из русских материалов. Вот на него-то и приехал поглядеть Тюфин. Осмотром остался доволен. И, не откладывая в долгий ящик, принял решение: строить собственный пароход. Строительство обошлось Тюфину в очень кругленькую по тем временам сумму – восемь тысяч двести семьдесят рублей серебром. Но купец, видимо, прекрасно понимал важность того дела, которое начинал, и не случайно дал пароходу название «Основатель». Правда, с названием вышла осечка. Маляр, которого наняли, чтобы он написал название парохода на колесном кружале (полукруг над лопастями), размахнулся широко, и последние четыре буквы у него не вместились. Вот и получилось – «Основа». Переписывать заново не стали, памятуя о том, что «хоть горшком назови…». Но и это название стало символическим, ведь именно пароход Тюфина послужил основой будущего сибирского пароходства.

Конечно, он не был лишен недостатков, имел плохую устойчивость, вода в котлах расходовалась неравномерно, топливом служили дрова, а двигалась «Основа», как свидетельствовали очевидцы, со скоростью не очень утомленного пешехода.

Но тем не менее начало было положено, и начало удачное. Спустя некоторое время Тюфин продал свой пароход купцу первой гильдии, советнику коммерции Никите Федоровичу Мясникову. С последним и связывают начало большого пароходства в Сибири. Мясников, согласно царскому указу, сумел получить «исключительное в продолжении десяти лет право на учреждение и содержание пароходства по озеру Байкал и рекам: Оби, Тоболу, Иртышу, Енисею, Лене и другим, в них впадающим». Вскоре Мясников построил и спустил на воду в районе Байкала свой первый пароход. Но развернуть свое дело широко и основательно, как предполагалось вначале, Мясников не смог и вынужден был выставить пароход «Основа», а вместе с ним и высочайшую привилегию, на продажу.

Покупателем стал чиновник Альфонс Федорович Поклевский-Козелло. Затем к последнему присоединился купец Швецов со своим пароходом «Взор», но компания эта оказалась не очень удачливой: терпела убытки.

Больше повезло другим. В 1853 году купцы Марьин, Кондинский, Хаминов и Тецков объединили свои капиталы и выписали из Бельгии 100-сильный пароход «Ермак». Уже с 1854 года «Ермак» стал совершать, как тогда говорилось, «правильные» рейсы от Тюмени до Томска и даже до Барнаула. Но судьба у «Ермака», к сожалению, оказалась недолгой. В 1855 году во время плавания помощник капитана оплошал, зазевался, борт «Ермака» был пробит якорем, и пароход затонул.

Но неудачи, которые на первых порах терпели владельцы пароходов, не могли остановить надолго, а тем более прекратить насовсем благие начинания. Время, нарастание производительных сил Сибири, расширение товарооборота – все это, вместе взятое, настоятельно требовало: плыть пароходам, быстрым и надежным, по сибирским рекам. И потому в 1858 году к четырем купцам присоединился уже известный нам Поклевский-Козелло со старым пароходом «Основа» и вновь построенным «Иртышом». Так образовалась первая пароходная компания «Польза». За ней в 1859 году появилась «Дружба», а затем компании стали появляться одна за другой. Пароходы пошли не только по Оби и Иртышу, но и по Сосьве, Тавде, Томи, Тоболу, Васюгану и Кети.

Большой поток грузов требовал соответствующего обустройства причалов. И вид сибирских городов, стоящих по берегам рек, очень скоро изменился. Появились пристани, склады, доки для ремонта пароходов. Речное дело расширялось, набирало силу, причем происходило это быстро, в считаные годы. Иными словами – с сибирским размахом.

Появились и новые имена. Многие богатые сибирские купцы стремились вложить свои капиталы в пароходное дело, прекрасно понимая, что на многие годы оно обеспечит приток капитала. Любопытная деталь: сибирские пароходовладельцы не чурались коллективизма, изначально они стремились объединяться в компании, и именно эти компании становились теми краеугольными камнями, на которых росло и набирало силу сибирское пароходство.

Своего рода наивысшей точкой такого объединения стал 1895 год, когда на Ирбитской ярмарке было подписано предварительное соглашение об организации акционерного товарищества между четырьмя пароходными фирмами. Подписали это соглашение тюменский купец 1-й гильдии Игнатов, казанская купчиха 1-й гильдии Карпова, Трапезников и московский купец 1-й гильдии Казаков (хозяева пароходства «Товарищество Трапезникова и К°»), а также бийская купчиха Морозова и торговый дом «Плотников и сыновья». Через три года это соглашение было подтверждено, и учредители приняли устав, в результате чего в Тюмени в скором времени начала работать главная контора «Товарищества Западно-Сибирского речного пароходства и торговли». К концу 1899 года товариществу «Товарпар», как его сокращенно стали именовать, принадлежало уже тридцать пароходов, судоверфи, пристани, пакгаузы и многое другое. Это было мощное, широко разветвленное предприятие, которое внесло свою весомую лепту в экономическую жизнь Сибири.

А вот с Наумом Тюфиным, одним из основателей сибирского пароходства, судьба обошлась сурово. Несчастья преследовали его одно за другим: одна баржа сгорела в 1876 году вместе с грузом, другая затонула, через несколько лет он потерял еще три баржи и в конце концов продал свой буксир «Ерш» и навсегда расстался с флотом.

А пароходы все плыли и плыли по сибирским рекам, оглашая водную гладь и берега громкими и протяжными гудками.

Жизнь продолжалась.

ерно скрипят повозки, ржут кони, дымок кочевых костров стелется по степи, и над всеми этими звуками и запахами, неторопко-спокойными, льется протяжная песня, столь же бескрайняя, как и просторы, вольно раскатывающиеся на все четыре стороны до самого горизонта.

Воля, степь, да небо над головой.

Кто знает, может быть, именно эта картина увиделась в последний миг Кенисару Касимову, когда он вместе со своими воинами был загнан в тесное ущелье Май-тау, где их безжалостно добивали, рубили саблями и топтали конями воинственные каракиргизы, с которыми он попытался вступить в единоборство. Все было кончено после недолгой, но жестокой битвы. Бродили одинокие кони, потерявшие своих хозяев, а сами хозяева лежали бездыханными на земле. Победители же праздновали победу.

Скоро их радостные крики достигли Омска, а там и российской столицы, вызвав невольный вздох облегчения. Случилось это в 1846 году, а началось…

Началось с первых десятилетий освоения русскими людьми Сибири. Воинственные кочевые племена постоянно тревожили с юга дерзкими набегами русские поселения. Появлялись они, как всегда, внезапно, словно вихрь. И, словно вихрь, все сметали на своем пути, оставляя после себя полное разорение. И исчезали мгновенно, словно их и не было. Только тлеющие головешки, истоптанные хлебные поля да женские причитания над убитыми напоминали о набеге.

Русские, естественно, пытались себя оградить, выставляли дозоры, неотступно следили за беспокойными соседями, но степь, как известно, широкая, и дорог в ней – несчитано. Ездили русские послы на переговоры, договаривались, но проходило время – и снова пылали избы и амбары, вытаптывались поля, а сибирская земля густо поливалась кровью.

В царствование Анны Иоанновны, в 1734 году, ханы Средней и Малой киргизской орды Абулхаир и Шемяка приняли русское подданство. Но эта покорность была скорее фиктивной, чем действительной. При всяком удобном случае киргизы ходили набегами на русские поселения и, присягая на верность России, могли вступать одновременно в подданство Джунгарии или Китая.

Так продолжалось без малого столетие.

Первым, кто решительно взялся исправлять это положение, был Сперанский. Именно при нем приняли Устав о сибирских киргизах, согласно которому в степи постепенно вводилось русское правление. В Уставе подробно было расписано все: обязанности и права султанов, правила торговли, ведение судебных дел, пользование соляными озерами и прочее и прочее. Но и Устав не мог решить всех проблем, потому что вольные кочевники неохотно следовали ему и считали делом вполне обычным нарушать, при надобности, все его пункты.

В 1824 году решено было открыть в степи два внешних округа: Кар-Каралинский и Кокчетавский. А до этого решения в степь отправили четырнадцать небольших казачьих отрядов, снабдив их письмами от генерал-губернатора Западной Сибири.

Письма были с хитрецой. И немалой. Те параграфы, которые относились к правам и выгодам киргизов, приводились полностью, а те параграфы, где говорилось об обязанностях киргизов, отсутствовали. Последние генерал-губернатор Капцевич до поры до времени решил не обнародовать, а в столицу докладывал так: «…по духу сего народа, любящего свободу воли, которая никогда не была связана законом, можно ожидать, что статьи те будут приняты киргизами в превратном понятии и породят на первом шагу беспорядки…» К казачьим отрядам были присоединены киргизские муллы, вызванные специально из Казани.

Вскоре состоялось торжественное открытие двух округов. Были избраны старшие султаны: в Кар-Каралинском – Турсун Джамантай Чингисов, а в Кокчетаве – Губайдулла. Но и открытие округов не стало точкой в многолетнем противостоянии. Губайдулла вскоре отправился к китайцам, но был перехвачен, привезен в Омск, где посидел под арестом, а затем был отпущен. Еще один султан, Сартай Чингисов, отправил письмо генерал-губернатору Капцевичу и в том письме прямо написал, что внешние округа для киргизов «как дикой лошади стойло». За что и был сослан в Березов. Активно запротестовали против внешних округов и китайцы. Под угрозой оказалась кяхтинская торговля, которая приносила огромные прибыли России. Пришлось идти на уступки. Сартая отпустили в степь, Губайдулле выдали высочайшие подарки, а на сношения киргизов с китайцами стали смотреть сквозь пальцы.

Округа тем не менее худо-бедно, а утверждались. И киргизы не могли не видеть, что их своеволию приходит конец. И тогда на сцене появился султан Кенисары Касимов – смелый, хладнокровный, хитрый, как степной лис. Он собрал единомышленников, поднял восстание и объявил войну русской власти. Война эта продолжалась целое десятилетие. И русские казаки никак не могли взять мятежного султана. Он уходил из самых хитроумных засад и появлялся всегда там, где его не ждали. Казачьи отряды отбивают скот у восставших киргизов десятками тысяч голов, упорно преследуют Касимова, но тот неуловим. В конце концов, видя, что восстание может полыхнуть еще в большем размере, решили объявить Кенисары всемилостивейшее прощение. Но не тут-то было! Кенисары перебрался в Оренбургский край и оттуда, словно стрелы, стал насылать свои летучие отряды в набеги на Акмолинский, Кокчетавский и Аман-Карагайский внешние округа.

Положение становилось совершенно нетерпимым. Оренбургское начальство снаряжает отряд казаков с особым авангардом мирных султанов и направляет его против Кенисары. Но степной лис и тут оказался не промах. Он выследил отряд, дождался ночи, пробрался в лагерь и тихо, без шума, вырезал всех султанов. И снова скрылся!

Вскоре бухарский и хивинский ханы, которым нужны были союзники, вступают в сношения с Кенисары и признают его киргизским ханом.

Русские, видя такой расклад, обеспокоились. И Кенисары вновь было объявлено о всемилостивейшем прощении. А дабы известие об этом прощении было получено из первых рук, в стан Кенисары отправились несколько русских чиновников. Они долго уговаривали, увещевали султана, но смогли добиться лишь одного – Кенисары отпустил имевшихся у него русских пленников, а всемилостивейшего прощения не принял.

И снова степные конники пошли в набеги.

Для поимки мятежников были отправлены казачьи отряды. После нескольких жестоких стычек казаки вытеснили несговорчивого султана вместе с его воинами в пределы Кокандского ханства. Но не успели перевести дух, как на следующий год он снова появился в оренбургских степях и стал грабить караваны. Счастье улыбалось ему, и он благополучно уходил от казачьей погони. Но счастье на грешной земле, как правило, не бывает долгим. Не рассчитав свои силы, Кенисары вступил в борьбу с каракиргизами (черными киргизами) и потерпел поражение.

Так закончился путь мятежного султана Кенисары.

А русские власти между тем укрепляли южные границы, все прочнее устанавливали там государственную власть. В 1846 году было утверждено Положение о Сибирском линейном казачьем войске. Срок службы казаков определялся в 30 лет, вместо прежней пожизненной службы. Земельный же надел с шести десятин увеличивался до тридцати. Разночинцам и киргизам, которые проживали в станицах, поставили условие: либо они выселяются из станиц, либо поступают в казаки.

Таким образом, казачья линия приобретала все более жесткие очертания. Здесь зарождался свой быт, свои обычаи. Пройдет еще немало лет, прежде чем дикая степь войдет в мирное русло и, как цветы посреди степи, расцветут казачьи станицы, Азия дивно переплетется с русским миром, и шумная, вольная, гордая жизнь образуется на южных рубежах Сибири.

азговоры о собственном Сибирском университете не прекращались. Более того, они становились все настойчивее и требовательнее. Мнение уже собственно сибирского общества было практически единодушным – быть университету! Как уже не раз случалось в сибирской истории, просьбы до столицы из-за Урала шли долго, решались еще дольше, но упорство сибиряков всегда брало верх. И 25 апреля 1875 года Александр II повелел: «…подняв уровень общего образования, дать возможность сибирским уроженцам подготовлять из своей среды людей сведущих и образованных, в числе по меньшей мере достаточном для удовлетворения нужд местного населения и, по ближайшему и всестороннему обсуждению этого предмета, повергнуть, чрез Министерство народного просвещения, на Высочайшее воззрение соображения об учреждении общего для всей Сибири университета».

Лед столичного равнодушия был сломан!

Ровно через год последовало высочайшее соизволение на учреждение университета в городе Омске. «С наименованием оного Императорским Сибирским университетом». В этом же документе указано было, чтобы должностные лица внесли предложения по штатам университета.

Генерал-губернатор Западной Сибири Казнаков, исполняя этот наказ, отправил пространный доклад в Министерство народного просвещения. Этот документ очень любопытен. Впрочем, давайте обратимся к первоисточнику и процитируем хотя бы некоторые положения обширного доклада Казнакова. «Прошло более 30 лет с тех пор, как дарованы преимущества приезжающим на службу из Европейской России в Сибирь, и тем не менее прискорбная действительность показывает, что ни администрация, ни суды, ни народное здравие, ни учебное дело в этом крае не обеспечены достаточным числом сведущих, образованных и преданных своему делу лиц… Причины такого явления очевидны: не имея университета, Сибирь из своих уроженцев не могла воспитать ни одного вполне образованного поколения, которое бы всецело посвятило ей, как родному месту, свои полезные силы. Мало того, в ней постоянно повторяется следующее неутешительное явление, общее для обеих половин ея: лучшие воспитанники гимназий, по поступлении в университет и по окончании в оном курса наук, в весьма редких случаях возвращаются в Сибирь, и будучи увлекаемы либо служебными выгодами, либо удобствами жизни в столичных или больших городах, избирают местом своей деятельности Европейскую Россию. Таким образом Сибирь представляет то редкое и в высшей степени прискорбное зрелище, что учрежденные в ней среднеобразовательные учебные заведения, вместо обогащения ее достаточно образованными людьми, служат как бы средствами для отлива из нее свежих умственных сил в Европейскую Россию, из которой, взамен их, нередко являются на службу, не без значительных для государства затрат, искатели счастья… сомнительной нравственности и в большинстве случаев люди, смотрящие на службу в Сибири, как на дело временное…»

Даже из этой цитаты нетрудно сделать вывод: Сибирь заявляла свои права на образование и на то, чтобы ее таланты служили родной земле. В докладе Казнакова указывалось, что в сибирском университете желательно было бы иметь четыре факультета, а строительство начать с будущего года, т. е. с 1877-го, закончить же строительство предполагалось через два года.

Но пока казенные бумаги совершали свое обычное кружение по столичным коридорам, в самой Сибири разгорелась нешуточная борьба – томичи посчитали себя обойденными и настаивали: университет должен быть в Томске. В сибирской печати развернулась полемика, авторы статей в запальчивости доходили иногда до оскорблений. Омск или Томск? Вопрос этот долгое время не давал покоя сибирякам. Но все решила столица. Согласно постановлению Министерства народного просвещения, университетским городом был определен Томск. К чести сибиряков, надо заметить, что, когда решение было принято, все дискуссии сразу же прекратились и общее радостное дело объединило все сибирское общество, когда до него дошло долгожданное известие – 16 мая 1878 года был учрежден Императорский Сибирский университет в городе Томске со следующими факультетами: историко-филологическим, физико-математическим, юридическим и медицинским.

Сибиряки умели не только радоваться, но и деятельно помогать доброму делу. Газетные сообщения того времени так и пестрят заметками об участии самых разных людей в строительстве университета. Так, например, гражданин Томска З. М. Цибульский пожертвовал сто тысяч рублей, а затем еще сорок тысяч на нужды будущего университета. Томская городская дума единогласно постановила уступить безвозмездно 35 тысяч квадратных сажен городской земли (место было выбрано самое благоприятное) для будущего строительства. Четырнадцатого мая 1880 года по высочайшему повелению был учрежден строительный комитет для возведения университетских зданий. А 26 августа того же года произошла торжественная закладка Сибирского университета. «Беспримерное, чисто общественное, народное…» – вот как отозвалась местная пресса об этом торжестве. И это было правдой. В своей речи, произнесенной на закладке университета, профессор В. М. Флоринский сообщил, что частные пожертвования составили более четырехсот тысяч рублей; кроме того, было передано в дар или куплено 35 тысяч книг по самым разным отраслям знаний, а городская дума, вдобавок к прежнему решению, выделила еще два участка земли для устройства обсерватории и ботанического сада.

Впрочем, список пожертвований и дарителей можно продолжать и продолжать. Он огромен. Да и как могло быть иначе, если осуществлялась мечта многих и многих сибиряков. Недаром телеграфные депеши, сообщавшие всякую добрую новость об университете, печатались в Томске золотым шрифтом, а затем выставлялись в лавках и расходились по рукам.

Иркутская городская дума в своем послании министру народного просвещения указывала, что учреждение университета в Сибири будет, без сомнения, признано новой эпохой в исторической жизни этой страны.

Иркутяне были правы. Действительно, в истории Сибири начиналась новая эпоха.

А славный град Томск стали позднее уважительно именовать сибирскими Афинами.

ночь на пятнадцатое августа 1881 года удивленные жители Иркутска с любопытством взирали на высокое и недосягаемое небо – такого не помнили даже древние старики: на землю, словно из порванного мешка, сыпался настоящий звездопад. Иные звезды при падении, как утверждали очевидцы, «разлетались искрами, словно ракеты с бенгальскими огнями».

Конечно, в череде неотложных дел и забот необычное небесное явление вскоре забылось, и может показаться лишним упоминание его в историческом тексте, если бы не одно обстоятельство – произошло это именно в 1881 году, накануне славного юбилея – трехсотлетия присоединения Сибири к России. Виделся в этом событии своеобразный символ: не так ли, как яркие звезды, вспыхивали на огромных и холодных пространствах судьбы первопроходцев, а от них, как искры, все дальше и дальше, в самые глухие уголки, проникал свет созидания.

Сибиряки того времени прекрасно помнили свою историю, помнили о беспримерном подвиге своих предков, которые пришли за Урал, присоединив к родному Отечеству новые земли. Потому и готовились к славному событию загодя. В сибирских газетах публиковались исторические статьи, материалы о современной жизни края, было издано немало исторической литературы, которая и сегодня верой и правдой служит всем, кто интересуется прошлым родной земли. Откликнулась на юбилей и практически вся русская печать. «Вестник Европы», «Московский телеграф», «Новости», «Неделя», «Русские ведомости» и многие другие издания Москвы и Санкт-Петербурга опубликовали большие материалы, посвященные сибирским вопросам. И речь в них шла не только об историческом прошлом и современности, но и о будущем – о водных и сухопутных путях, о развитии промышленности и торговли, о введении земских учреждений, об уничтожении ссылки, о прокладке через Сибирь железной дороги. Последний вопрос особенно широко обсуждался в то время.

Пройдет совсем немного лет, и стальная колея стремительно рассечет степи и тайгу, выйдет к Тихому океану. Таким образом, повторяя путь трехсотлетней давности, русские люди, доселе невиданными в мире темпами, совершат второе открытие Сибири.

Двадцать шестого октября все того же – юбилейного! – 1881 года в Москве и Петербурге по инициативе живущих там сибиряков и по разрешению Министерства внутренних дел состоялись празднования, посвященные юбилейной дате.

Вот как проходили торжества в петербургской гостинице «Демут»: «…собралось более двухсот человек, в числе которых было много профессоров, докторов, генералов, студентов и дам. На судне, убранном растениями, левая сторона которых была из елей и сосен, покрытых снегом, спускался электрический фонарь в виде солнца, освещая золотой венок на спущенной занавеси с надписью „26 октября 1581–1881 года“. Под звуки марша в половине шестого присутствовавшие заняли места и обед начался с сибирских пельменей. Первый тост был провозглашен бывшим председателем Сибирского отделения Географического общества генерал-адъютантом Софиано за здоровье Государя Императора. Затем Б. А. Милютин (литератор и публицист. – М. Щ.) произнес речь, сказав, что двенадцать поколений в 300-летний период в Сибири одно за другим внесли в сибирскую жизнь свои заслуги и недостатки. Оратор заметил, что нельзя не помянуть добром людей, потрудившихся над преуспеянием Сибири».

Верно было сказано.

Тысячи и тысячи славных имен были вписаны в историю освоения Зауралья за триста лет, и еще тысячи и тысячи будут вписаны.

Сибирь, отмечая трехсотлетний юбилей, думала о будущем.

Сибирь шла в будущее.

ще не тронутые рукой человека груды благородных металлов и самоцветных камней наполняют недра нашей Калифорнии. Сказочные клады залегли в ней почти на каждом шагу, здоровый климат, плодородная почва, дремучие леса, исполинские реки – все соединилось там для обогащения человека… Нужна нам Сибирская железная дорога».

Так писали «Московские ведомости» еще в 1867 году. А разговоры о проведении железной дороги начались еще раньше. И на это были свои причины. Отечественный капитал, набирающий силу, осваивал все новые и новые рынки сбыта, искал большие заказы, иными словами – он стремился выйти на большой простор. Не случайно идею строительства магистрали горячо поддерживало Общество для содействия русской промышленности и торговле. Но, кроме этого, были еще и геополитические интересы: Россия стремилась экономически укорениться на Дальнем Востоке, где впрямую сталкивались интересы крупнейших мировых держав.

Проекты рождались один за другим. Интерес к сооружению дороги проявили даже за океаном – американский генерал Беттерфильд предлагал участие в строительстве и финансировании, требуя взамен восьмидесятилетней гарантии русского правительства на доходы от облигаций американской компании, а заодно и беспошлинного ввоза американских товаров.

Но русское правительство твердо стояло на своем – строить магистраль за счет казны, за счет государства. Император Александр III был горячим сторонником строительства Сибирской железной дороги. Вот лишь несколько его резолюций, поставленных на докладах, касающихся столь важного дела.

«Уж сколько отчетов генерал-губернаторов Сибири я читал и должен с грустью и стыдом сознаться, что Правительство до сих пор почти ничего не сделало для удовлетворения потребностей этого богатого, но запущенного края! А пора, очень пора».

«Все это совершенно справедливо и надеюсь, что на деле Министерство (путей сообщения. – М. Щ.) докажет, что оно может строить быстро и дешево».

«Необходимо приступить скорее к постройке этой дороги».

Между тем, пока налагались высочайшие резолюции, шла своим ходом огромная подготовительная работа: проводились изыскания, составлялись сметы, утверждались направления.

И наконец, последовал высочайший рескрипт от 17 марта 1891 года на имя наследника и великого князя Николая Александровича, который обнародовал его во Владивостоке, возвращаясь из путешествия по восточным странам. Вопрос о строительстве Великого рельсового пути был решен окончательно и бесповоротно. Вот что писал государь император:

«Ваше Императорское Высочество.

Повелев ныне приступить к постройке сплошной через всю Сибирь железной дороги, имеющей соединить обильные дары природы сибирских областей с сетью внутренних рельсовых сообщений, Я поручаю Вам объявить таковую волю Мою, по вступлении вновь на Русскую землю, после обозрения иноземных стран востока. Вместе с этим возлагаю на Вас совершение во Владивостоке закладки разрешенного к сооружению, на счет казны и непосредственным распоряжением правительства, Уссурийского участка Великого Сибирского рельсового пути.

Знаменательное участие Ваше в начинании предпринимаемого дела послужит полным свидетельством душевного Моего стремления облегчить отношения Сибири с прочими частями Империи, и тем явить сему краю, близкому Моему сердцу, живейшее Мое попечение о мирном его преуспеянии.

Призывая благословение Господа на предстоящий Вам продолжительный путь по России, пребываю искренно Вас любящий Александр».

В мае 1891 года будущий император Николай II, при большом стечении народа, под звуки военного оркестра, собственноручно отвез тачку земли на полотно будущей железной дороги и заложил первый камень Великого сибирского пути.

Строительство всколыхнуло всю Россию. Тысячи людей принимали участие в невиданном до сих пор деле: через глухую тайгу, через своенравные реки, через необъятные степные пространства проходила, как стрела, пущенная сильной и умелой рукой, магистраль. Темпы строительства были невиданными. Чтобы убедиться в этом, достаточно лишь заглянуть в таблицу «Путеводителя по Великой Сибирской железной дороге». Вот что в ней сообщалось: «Наименование дороги – Западно-Сибирская. Число верст – 1329. Начало работ – 7 июля 1892 года. Открытие правильного движения на всем протяжении – 1 октября 1896 года». Такие темпы впечатляют даже в нынешнее время.

Во всю ширь своего таланта развернулся русский народ на сибирских просторах. Артели землекопов, плотников, укладчиков путей, инженеры, возчики, рабочие геодезических партий – все они трудились в едином порыве. Сибирское общество искренне радовалось каждому доброму известию со строительства железной дороги, потому что все прекрасно понимали – паровозные гудки возвестят о новом этапе жизни богатейшего края. И это были не пустые надежды. Одновременно со строительством дороги развернулось и строительство промышленных объектов. Возникали торговые фирмы. Возрастало количество переселенцев из районов Центральной России, которые всерьез и надолго обосновывались на новых землях и начинали новую жизнь.

Правительство думало не только о материальном воплощении идеи Великого рельсового пути, оно не забывало и духовные потребности людей. Одновременно с возведением железнодорожных станций закладывались храмы и помещения для начальных школ. Для этого был даже создан специальный фонд имени императора Александра III, в который жертвовали свои вклады самые разные люди. Прошло совсем немного времени, и железнодорожный путь стал осеняться золотыми куполами храмов. Некоторые из них, пережив времена лихолетья, дожили до наших дней, и сегодня в них снова звучат молитвы, а кресты и купола радуют глаз и душу.

Почти все работы производились вручную. И невольно поражаешься упорству строителей тех лет, которые смогли поднять и достойно завершить столь великое дело. Один из очевидцев писал: «Целые дни, стоя по колена, а иногда и по грудь в рыхлом и мокром снегу, в легкой одежонке, в истоптанных и дырявых лаптях или броднях, рабочие рубят дремучую сибирскую тайгу, оттаскивают могучих великанов в сторону, выкорчевывают громадные пни и коренья. Работа египетская. Нужно ее видеть самому, чтобы ясно представить себе ее изнурительность. Нужно обладать железной волей, удивительной выносливостью, чтобы изо дня в день по 15–16 часов в сутки мужественно переносить все эти невзгоды и преодолевать естественные препятствия сибирской суровой природы».

Общая длина Сибирского железнодорожного пути, включая объездные пути, составила более восьми тысяч километров. Ежегодно прокладывалось примерно по 650 километров. Такого порыва, таких изумительных скоростей мир еще не знал. Не зря современники назвали железнодорожный путь емко и выразительно – «позвоночный хребет русского великана».

судебных казенных бумагах оно именовалось так: «Дело о злоумышленниках, имевших целью отделить Сибирь от России и основать в ней республику по образцу Северо-Американских Штатов». Когда закончилось следствие, в Омске, на левом берегу Оми, состоялось невиданное действо. На специально построенный эшафот, похожий на странную колесницу, привели еще молодого и бледного человека, привязали его руки к столбу и зачитали приговор, а затем совершили обряд гражданской смерти – сломали шпагу над головой осужденного. Стояло раннее утро, и зрителей было совсем немного. Палач свое дело знал плохо, и руки его дрожали. Так что устрашительного впечатления не получилось. Подследственный был осужден на каторжные работы в Нерчинске, его товарищи приговаривались к ссылке. Но когда генерал-губернатор Дюгамель собрался отсылать следственное дело в Петербург, то спохватился: как же так?! Сибирских сепаратистов – и в Сибирь же ссылать? Непорядок! И стал просить столичных начальников, чтобы все подследственные по этому делу были выдворены из Сибири. Просьбу генерал-губернатора уважили. И впервые в российской истории государевы преступники были отправлены не в Сибирь, а из Сибири – в крепость Свеаборг и в Архангельскую и Олонецкую губернии.

Так закончилось дело о сибирских сепаратистах.

А теперь наш рассказ о главных действующих лицах этой истории. Но прежде надо сказать о том, что есть особые имена, которые невозможно обойти вниманием даже при самом поверхностном взгляде на прошлое Сибири. Давайте их назовем. Григорий Николаевич Потанин и Николай Михайлович Ядринцев. Оба они были людьми незаурядными, увлеченными, и к ним трудно подобрать какое-то одно определение. Писатели? Да, они оставили немалое литературное наследство. Ученые? Да, они занимались изучением всех сторон жизнедеятельности Сибири. Издатели? Да, ведь именно они внесли самый весомый вклад в развитие местной публицистики и газетно-журнального дела. Общественные деятели? Несомненно, сибирская общественность не зря считала их своими лидерами на протяжении нескольких десятилетий. И еще. Появление таких людей на сибирской сцене было просто-напросто закономерным, потому что сибирское общество к тому времени стало формировать собственный взгляд на свою родину. И не случайно, что Потанин и Ядринцев были уже коренными сибиряками. Они родились здесь, сформировались как личности, и оба страстно, до самозабвения, любили свою суровую родину, желая послужить ей всеми своими силами и знаниями.

Николай Ядринцев родился в Омске, в семье скромного служащего. А Григорий Потанин был сыном офицера Сибирского казачьего войска и появился на свет в станице Ямышевой, что находилась на правом берегу Иртыша, посередине между Омском и Семипалатинском. По семейной традиции, юного Григория Потанина определили в войсковое казачье училище, преобразованное к тому времени в Сибирский кадетский корпус. После окончания корпуса Григорий Потанин служил казачьим офицером, даже принимал участие в закладке форпоста Верный (будущий город Алма-Ата), но военная служба не очень привлекала молодого человека. Все свободное время он отдавал чтению, изучению Сибири, а мечтал лишь об одном – уехать в Петербург и поступить в университет. Судьба счастливо свела его с известным путешественником П. П. Семеновым (впоследствии Тян-Шанским), и мысль о том, чтобы оставить военную службу и полностью заняться наукой, окрепла еще сильнее. В то время уйти с военной службы было не так-то просто, но в конце концов Потанину удалось получить отставку. Из Омска он переезжает в Томск и там знакомится с Бакуниным, который находился в ссылке. Это знакомство тоже произвело на молодого сибиряка большое впечатление. Бакунин снабдил его адресами нужных людей, и в скором времени Потанин вместе с обозом, на котором везли из Сибири золото, выехал в Петербург.

И там, в Петербурге, состоялось его знакомство с Николаем Ядринцевым и Николаем Щукиным, молодым студентом, родом из Иркутска. Позднее, в своих воспоминаниях, он им давал такие характеристики: «Щукин был на пять лет моложе меня, но импонировал мне… Это был живой, беспокойный темперамент, необыкновенно деятельный, всегда озабоченный хотя бы и малым делом… Несправедливость моментально превращала его в протестующего, беспрестанно он ввязывался в уличные сцены, спасал женщин от побоев пьяных мужей, читал нотации городовому, вторгался в участок и водворял там торжество правды». «Ядринцев вошел ко мне как заведомый единомышленник, с полной уверенностью в хорошем приеме и в том, что я буду рад этому знакомству… Ядринцев произвел на меня очень приятное впечатление. Молодой человек был знаком с русской классической литературой, любил ее и сам мечтал сделаться литератором, говорил он вполне литературно, и из первой же беседы я вывел заключение, что это действительно будущий литератор, который будет писать с пафосом и остроумием».

Вскоре в Петербурге образовалось своего рода «сибирское землячество», состоявшее из молодых студентов-сибиряков. Они много читали, спорили, конечно же, вольнодумствовали и размышляли о том, как послужить родной Сибири. Иными словами, это было обычное студенческое братство, которому после, во время следствия, припишут чуть ли не планы «свержения существующего строя», а в советское время из студентов-сибиряков сделают «пламенных революционеров». В действительности все было проще. Была молодая неуемная энергия, задор, желание принести пользу и, конечно, критический взгляд на окружающую действительность. Но кто из российских студентов во все времена не переболел этой «болезнью»!

Сам Г. Потанин в своих воспоминаниях пишет так: «…А сибирский кружок… занимавшийся вместо политики истреблением пива, превратился в тайное общество (это – уже во время следствия. – М. Щ.). Нам и в голову не приходило, что мы – тайное общество: мы ни от кого не прятались и совершенно беззаботно распивали около самовара. У нас не было никакой организации, никаких протоколов не составлялось. Правда, один из наших товарищей пытался завести организацию и убедил избрать председателя. Но чуть ли не в тот же самый вечер, когда было сделано это предложение, затея разрушилась: общество запротестовало, и этот товарищ вышел из кружка, после чего мы продолжали пить чай и пиво без председателя. По моему теперешнему убеждению, превращение невинных студенческих попоек в тайное общество было натяжкой полковника Рыкачева (ведшего следствие. – М. Щ.). Эти наши собрания отличались от других студенческих тем, что они были составлены исключительно из сибиряков».

Цитата, что и говорить, красноречивая, тем более что автор ее – сам Г. Н. Потанин, свидетель и участник тех событий.

Через несколько лет петербургской жизни Ядринцев и Потанин возвращаются в родную Сибирь. В это же время Потанин, как путешественник и исследователь, «заболел» Центральной Азией и обдумывал, как побывать в Тянь-Шане, Ядринцев же сразу занялся публицистикой. Постепенно вокруг двух этих людей начинает собираться сибирская интеллигенция, которая со всей присущей ей эмоциональностью подняла вопрос о создании Сибирского университета. Так же, как и в Петербурге, эти молодые еще люди часто собирались вместе, спорили, говорили, строили планы на будущее. И – результат.

Неожиданно Потанин был арестован. На первом же допросе ему предъявили две прокламации, и одна из них – «К патриотам Сибири», в каковой правительство обвинялось в угнетении сибиряков. И колесо закрутилось. Был арестован Ядринцев, из сибирских городов доставлялись люди, состоявшие в переписке и знакомстве с Потаниным и Ядринцевым, – следствие шло по всем правилам и с большим охватом. Чем оно закончилось, мы уже знаем. Но откуда же появилась листовка, к которой, как позже выяснилось, ни Ядринцев, ни Потанин не имели никакого отношения?

Давайте еще раз обратимся к воспоминаниям Г. Н. Потанина: «Впоследствии мы подробно узнали, как были открыты эти прокламации… Младший брат Ф. Н. Усова (казачий офицер, близкий к Потанину и Ядринцеву. – М. Щ.) кадет Гавриил Усов, отыскивая в письменном столе своего брата почтовую бумагу, нашел исписанный листок, это и была прокламация. Он прочел ее, заинтересовался и, не сказав ничего брату, унес в корпус, чтобы показать товарищам. Она начала ходить по рукам и попала в руки одного кадета, фамилию которого я забыл, это был юноша, что называется „дурной“. Захватив прокламацию, этот „дурной“… стал пользоваться ею, чтобы выманить у Гани Усова папиросы, которые тот приносил из квартиры брата. Он обещал Гане отдать прокламацию, когда тот даст ему папирос, но всякий раз обманывал его, получит папиросу и убежит с ней. Наконец, они условились отдать: один – папиросу, а другой – прокламацию из рук в руки, пошли в укромный уголок, произвели обмен и начали курить. Дежурный офицер, обходя камеры, заметил табачный дым, пошел навстречу ему и накрыл преступников. Офицер стал шарить в карманах кадета, надеясь найти в них табак или папиросы, но вместо запрещенного табаку нашел возмутительное воззвание…»

Прокламация сразу же была доставлена в жандармское управление, в квартире Ф. Н. Усова произвели обыск и нашли письма Потанина и Ядринцева. А дальше – следствие, приговор и, как мы уже говорили, высылка на Русский Север. Когда закончилась долгая ссылка, оба наших героя вернулись в родную Сибирь.

После этих злоключений по-настоящему начинается обширная деятельность Потанина и Ядринцева, которая и по сегодняшний день не потеряла своего значения. Г. Н. Потанин совершает одно за другим свои знаменитые путешествия, пишет научные записки, исследует самые отдаленные и глухие уголки Азии. Н. М. Ядринцев всецело отдается публицистике, что дало тому же Потанину полное право сказать: «Настоящая сибирская пресса начинается только с Ядринцева».

Даже если кратко, через запятую, перечислить все, что сделано, исследовано и написано этими двумя выдающимися сибиряками, даже для этого потребуются десятки страниц.

Важнее другое. Наследство, оставленное этими людьми, и сегодня нуждается в осмыслении. На восходе XXI века многие сибирские проблемы, к величайшему сожалению, так и остались нерешенными, а капитальный труд Н. М. Ядринцева «Сибирь как колония» только одним своим названием говорит об очень многом.

еликий сибирский рельсовый путь стянул, словно стальная нитка, огромные пространства от Урала до Тихого океана. Приблизил Центральную Россию к Сибири и дал последней такой мощный рычаг для дальнейшего развития, что и сегодня, когда просматриваешь многочисленные документы и свидетельства того времени, остается лишь разводить руками: не столь уж убогой и каторжной была наша родная Сибирь, как долгое время внушалось нам. Нет, Сибирь, населенная предприимчивым и деловым народом, получив реальную возможность вырваться в промышленном развитии, возможность эту не упустила, а использовала ее на полную мощность.

Буквально воспряла и вышла на новый виток местная золотопромышленность. Многочисленные частные предприятия, паевые компании сливались в огромные и мощные акционерные общества. Это уже была совершенно новая ступень в развитии золотодобывающей промышленности. Здесь в единый узел были уже завязаны и разведка, и добыча, и финансы, и снабжение, и многое-многое другое. Со временем выделились два крупных акционерных общества – Ленское золотопромышленное товарищество (основанное в 1896 году) и Российское золотопромышленное общество (основанное в 1895 году). Последнее было крепко связано с целым консорциумом банков, главную роль в котором играл Петербургский международный банк. Общество располагало акционерным капиталом в 7,5 миллионов рублей – деньги по тем временам просто огромные.

Любое производство – это аксиома экономической жизни, – набирая темпы развития, сразу же приводит в движение и другие отрасли. Невиданными ранее темпами в Сибири стала развиваться промышленность. Очень показателен такой факт. А 1895 году на Дальнем Востоке купцом Чепуриным был основан машиностроительный чугуно-медный литейный и механический завод. Он изготавливал огромное количество самой разнообразной продукции, начиная от паровых котлов и машин до комплектного оборудования для приисков, мельниц и лесопильных заводов. Именно в это время, в конце девяностых годов, на мировой рынок стал поступать сибирский лес. Сначала в виде опытных партий, доставленных из Тюмени. Но уже через несколько лет экспорт леса превратился в самостоятельную и прибыльную отрасль. «Торгово-промышленная газета» писала, что Тюменский рынок «в последние годы занял выдающееся место по отправке леса за границу через Екатеринбург, Пермь, Котлас и Архангельск».

Железная дорога предрешила и ускоренную добычу каменного угля в Сибири. Горнопромышленные компании рождались одна за другой. Первыми начали выдавать уголь на-гора в 1897 году Судженские копи Л. А. Михельсона. За первое пятилетие среднегодовая добыча угля здесь составляла около двух миллионов пудов, а уже в следующем пятилетии – около восьми миллионов пудов. Рост, как говорится, налицо.

И так было во всех отраслях промышленности. Интенсивное развитие позволяло Сибири все более и более становиться самостоятельной и не так сильно зависеть от рынков Центральной России, и не только не зависеть, но даже диктовать свои условия. Впрочем, об этом мы скажем чуть ниже, а сейчас приведем лишь одну цитату из «Сибирского торгово-промышленного календаря» на 1899 год: «Что касается до фабрично-заводской промышленности (в Томской губернии. – М. Щ.), то в этом отношении замечается из года в год постепенный, хотя и не особенно быстрый рост (быстрым он станет спустя всего лишь несколько лет. – М. Щ.). Указать точную, вполне соответствующую действительности цифру суммы производства трудно, собрать вполне точные сведения об этом от владельцев всех промышленных заведений – дело в настоящее время невыполнимое, благодаря склонности владельцев уменьшать в своих показаниях размеры производства, вероятно из боязни увеличения обложений. По официальным данным, в 1896 году число фабрик и заводов и размеры их производства представляются в следующем виде…» Мы не будем полностью цитировать данную таблицу, лишь только перечислим названия, или, как тогда говорили, род фабрик и заводов: винокуренные, гончарные, канатные и веревочные, кафельные и изразцовые, кирпичные, кожевенные, маслобойные, лесопильные, мыловаренные, пивоваренные и медововаренные, свечные, салотопенные, шубные, экипажные, механические, чугунолитейные и железоделательные, водочные, столярные, плотничьих изделий из дерева, шорные, слесарные, дрожжевые, кузнечные… Всего – 208.

Даже из этого перечня становится ясно: Сибирь переходила на самообеспечение.

И не только в промышленности, но и в финансах. В той же Томской губернии уже работали отделения Государственного, Сибирского торгового, Русского для внешней торговли банков и собственный, родившийся в Томске, Сибирский общественный банк. Вдобавок к этому возникали общества взаимного кредита, которые предоставляли ссуды мелким предпринимателям. Вся финансовая система тоже работала на развитие промышленности.

Всеобщее оживление не могло обойти стороной сибирского крестьянина. Сельское хозяйство тоже находилось на подъеме. Сибирский хлеб пошел в Центральную Россию и дальше – за границу. Причем пошел в таком большом количестве, которого никто и не ожидал. Если в 1897 году в западном направлении по железной дороге было вывезено 13 700 000 пудов хлеба, то в 1906 году – 39 100 000 пудов. Три четверти всего экспортируемого хлеба давала Западная Сибирь. Сложились особые, крупные центры хлеботорговли – Ново-Николаевск, Барнаул, Бийск, Омск, Петропавловск, станция Коченево, Красноярск, Минусинск, Иркутск, Благовещенск. Столь большое количество хлеба, хлынувшее из-за Урала, не на шутку встревожило помещиков Центральной России: сибирский хлеб был дешевым. И тогда на правительство началось давление, перед которым оно не устояло – был введен так называемый челябинский тарифный перелом. На деле это означало следующее: до Челябинска хлеб везли по железной дороге, взимая одну цену за провоз, а после Челябинска – уже другую, намного большую. Этим переломом правительство пыталось уменьшить и сбить хлебную волну из Сибири. Но не зря говорят в народе, что нет худа без добра. Челябинский перелом заставил хлеботорговцев искать выход. И они его нашли. Простой, как топорище. По всей Сибири началось строительство мельниц. Местный хлеб перерабатывался уже на этих мельницах. Вскоре именно в мукомольной промышленности была наиболее высокая концентрация капитала. В Кургане, Омске, Семипалатинске, Барнауле, Ново-Николаевске заработали, выдавая отличную муку, крупные, с современным оборудованием паровые мельницы. Позднее образовались региональные союзы мукомолов – мощные синдикаты. Так, например, барнаульские и новониколаевские предприниматели, объединившись, организовали фирму «Алтайский мукомол», которая быстро завоевала доверие. Ее продукция пользовалась неизменным спросом в Сибири, а на международной выставке в Брюсселе всегда отмечалась высокими наградами.

Но даже и на этом фоне всеобщего подъема особо поражает удивительная история возникновения и развития сибирского маслоделия. Масло в Сибири в домашних условиях делали и раньше. Даже отправляли его на Нижегородскую ярмарку. Но настоящий всплеск начался лишь после проведения железной дороги. Газеты того времени именовали это явление не иначе как «масляная горячка», по аналогии со знаменитой «золотой лихорадкой». Хотя сравнение здесь явно «не тянет». Не было ни револьверов, ни жестокой борьбы, ни крови. Все происходило буднично. В 1894 году курганский купец Вальков открыл первый завод для производства экспортного масла, а через два года в деревне Морево Ялуторовского округа Тобольской губернии образовалась первая маслодельная артель – изобретение чисто русское, когда в «дело» входят всем миром. В 1901 году в Кургане состоялся первый съезд маслоделов, где была создана «Организация содействия кооперативным формам развития маслоделия в Сибири». Возглавил ее известный купец, предприниматель А. Н. Балакшин. «Организация…» за короткое время объединила более 52 тысяч крестьянских хозяйств. Впрочем, не только крестьянских. Один из очевидцев писал: «В последние годы начинается настоящая горячка основания маслодельных заводов. Их строят местные купцы и торговцы, зажиточные крестьяне, священники, волостные писаря и даже крестьянские начальники. Появляются также маслодельни, устраиваемые артелями и сельскими обществами». А вот характеристика артельных маслоделен: «Обычно они устраиваются по договору, устному или письменному. Артельщики вносят небольшие паи наличными деньгами и дополнительные паи в виде вычета из сумм, следуемых за доставляемое молоко. Иногда артель получает ссуду со стороны. Члены артели участвуют в деле пропорционально количеству принесенного молока, они обязываются не сдавать молоко на сторону. Дела артели ведутся артельным старостой или советом уполномоченных, т. е. выборных от членов предприятия. Совет следит за ведением дела, за действиями старосты и имеет право следить за молоком артельщиков в их дворах. Для денежной проверки старосты выбираются особые учетники. Техническая сторона дела артелей находится обыкновенно под наблюдением и руководством местного инструктора. Весьма важной является непосредственная связь маслоделов с европейскими рынками. Этой цели могут служить товарищества по сбыту масла. Первые шаги в этом направлении сделаны Курганским товариществом, которое отправляет масло на европейский рынок».

Сибирское масло шло в Амстердам, Брюссель, Лондон и пользовалось там таким успехом, что местные маслоделы не раз впадали в «грех»: выдавали свою собственную продукцию за сибирскую. И тогда сибиряки вынуждены были защищать «чистоту» своей марки в международных судах. Шумные процессы, а наши земляки их всегда выигрывали, только способствовали рекламе сибирского масла.

А вот цифры. Из Сибири было отправлено масла: в 1898 году – 149 000 пудов, в 1900 году – 1 087 000 пудов, в 1905 году – 2 396 000 пудов, в 1906 году – 2 973 000 пудов. Выручка составляла более 30 миллионов рублей. И позднее П. А. Столыпин скажет о том, что сибирское масло приносит больше дохода государству, чем сибирское золото.

Нам к этим словам добавить больше нечего.

ти строки, взятые из русской народной песни, записанной в Сибири, можно с полным правом отнести к Степану Ивановичу Гуляеву, одному из первых и неутомимых собирателей сибирского фольклора.

Но рассказ наш мы начнем не с песен, а с… полушубка. Шубы в Сибири всегда шили, как правило, из овчины. Но вот беда: на крепком морозе такая шуба «околевала» и становилась столь жесткой, будто ее изладили из жести, ломалась, а если случайно намокала, то скукоживалась до неприглядного вида. И вот однажды к мастеровому человеку, который в Барнауле занимался шубным промыслом, заглянул незнакомый господин. Скромный, приветливый. Поговорили они с мастером о том, о сем, и господин выложил свой «секрет»: способ окраски шубных овчин в черный цвет. После такой окраски шубы не «колели», не ломались, а промокнув, быстро высыхали и приобретали прежний вид. В качестве награды господин потребовал от мастерового лишь одного – чтобы тот не задирал цены на свои шубы. Через месяц мастеровой пришел к господину, который так великодушно подарил ему «секрет», и с поклоном просил принять три рубля. За выучку. Нам неизвестно, принял ли те три рубля Степан Иванович Гуляев, а это был именно он, но зато доподлинно известно другое: способ окраски шубных овчин мгновенно прижился и по всей Сибири пошла добрая слава о шубах-барнаулках. Добротных, удобных, теплых.

Так кто же он такой, Степан Иванович Гуляев?

Мы не ошибемся, если назовем его так: коренной сибиряк, бесконечно влюбленный в свою суровую родину, истово служивший ей всю свою жизнь.

Родился С. И. Гуляев в Алтайском горном округе, в селе Алейском, в 1805 году. Отец его был мелким горнозаводским чиновником, унтершихтмейстером, что равнялось чину подпрапорщика. Мать Степана Ивановича имела прекрасный голос, знала много старинных песен и с удовольствием их пела, была она грамотной, и первые уроки – грамоты и любви к народной песне – мальчик получил на дому. И эти уроки определили его дальнейшую судьбу.

В 1821 году он поступает в Барнаульское горное училище, оканчивает его и получает направление на службу в Петербург, в Кабинет Его Императорского Величества (земли Алтайского горного округа, как известно, принадлежали царствующей семье). В горном отделе Кабинета Степан Иванович трудился сначала писцом, а затем канцеляристом. Но он не только исполнял служебные обязанности, но и жадно учился: занимался самообразованием, посещал вечерние классы Академии художеств. С родным Алтаем поддерживал постоянную связь, переписываясь с местными любителями-краеведами, которых постоянно просил присылать как можно больше материалов.

На основе многочисленных разысканий С. И. Гуляев пишет одну из своих первых работ – «Замечания о Колывано-Воскресенских заводах», затем появляется этнографическое произведение «О сибирских круговых песнях» и большой труд «Алтайские каменщики», посвященный описанию жизни беглых людей, проживавших в труднодоступных районах Горного Алтая. С первых же работ он заявил себя как вдумчивый исследователь народной жизни и народного творчества. Заслуги эти были оценены, и Степан Иванович Гуляев становится членом Вольного экономического общества.

В 1859 году Гуляев переезжает в Сибирь, в Барнаул, и воздух родины пробуждает в нем новые творческие силы. Поражает многообразие его исследовательских интересов. Он изучает природные богатства края, хлопочет о развитии промышленности и сельского хозяйства, занимается вопросами торговли русских с Джунгарией и Китаем, интересуется историей Сибири, пишет работы, посвященные естествознанию и географии, выписывает из города Верного (Алма-Ата) семена помидоров и разводит их в Барнауле.

Именно в это время с его легкой руки рождаются знаменитые шубы-барнаулки. Но и это еще не все.

Кто в наше время не знает города-курорта Белокурихи? А ведь он имеет самое прямое отношение к С. И. Гуляеву. Именно он, интересуясь минеральными водами, открыл в деревне Ново-Белокурихе целебный источник, который и положил начало знаменитому сибирскому курорту.

Большую помощь в исследовательской работе оказывали Степану Ивановичу его добровольные помощники, местные краеведы-любители. По всей Сибири, если можно так выразиться, у него были «свои» люди: в Ордынске – краевед Лазебников, в Сузунском заводе – учитель Соколов, в Минусинске – Веселков, в Колыванской фабрике – Стрижков, в Локтевском заводе – его брат В. Гуляев. Они записывали старинные песни, описывали местные обычаи и забавы, и все это стекалось к Степану Ивановичу, как ручейки стекаются в большую полноводную реку. И нужно было неистовое трудолюбие, чтобы обработать весь этот гигантский материал, проверить его, отредактировать, подготовить к печати. Его перу принадлежит полторы сотни печатных работ, а в исходящем журнале за двадцать девять лет барнаульской жизни зарегистрировано свыше 2800 писем. К слову сказать, огромный архив С. И. Гуляева до сегодняшнего дня по-настоящему еще не разобран и не изучен.

Степан Иванович поддерживал дружеские отношения с «областниками»: Потаниным и Ядринцевым, но это не мешало ему в творческом плане вести с ними убедительную полемику. «Областники» доказывали, что русские люди на долгом пути в Сибирь растеряли свои предания, песни и сказки. «Ничего подобного! – возражал Степан Иванович. – Русский человек, осваивая Сибирь, не стал человеком без роду и племени. Все лучшее, что есть в народном творчестве, в том числе и историческую память, он принес с собой». Чтобы убедиться в этом, достаточно лишь заглянуть в оглавление записанных С. И. Гуляевым песен: круговые, обрядные, проголосные, песни-баллады, былины, исторические песни. В последних действующими лицами выступают Иван Грозный, Степан Разин, Ермак Тимофеевич, Суворов, Кутузов и Платов. О какой же «потере» можно рассуждать после этого!

«Русское население Южной Сибири, – писал Степан Иванович, – принадлежит к великорусскому племени, представляет те же, в физиологическом и нравственном отношении, типические черты, которые свойственны великоруссам… Одаренные от природы умственными способностями, живым восприимчивым характером… смышленостью, сметливостью, молодечеством и отвагою, проявляющимися при разных случаях, например, во время звериного промысла, в гоньбе за волками на лошадях, в начале зимы, по незачарыневшему (незатвердевшему) еще снегу (от чарым – снежный сугроб), без оружия, с комельком в руке (березовою дубиной), иногда для того только, чтобы „коней размять“, в гимнастических играх, требующих силы и ловкости, как, например, „борьба с носка“, о которой упоминается в некоторых былинах, в стрельбе и пальбе из ружей и пистолетов, особенно на свадьбах и воинских потехах, устраивая для этого зароды из снегу, которые берут приступом».

Блестящая характеристика! И с ней трудно спорить.

Степан Иванович был неутомим в поиске народных самородков. И судьба, словно откликаясь на эту неутомимость, подарила ему в 1871 году встречу с прекрасным сказителем былин Леонтием Гавриловичем Тупицыным из деревни Ересной, которая находилась в пяти верстах от Барнаула. Сразу же после знакомства удалось записать от Тупицына более двадцати былин, которые Гуляев, не мешкая, отправил в Русское географическое общество, и там тут же заинтересовались талантливым сказителем, попросили подробнее рассказать о нем. В ответном письме С. И. Гуляев подробно рассказывает о Леонтии Гавриловиче Тупицыне. Оказывается, что он коренной сибиряк, что в семье их всегда напевали былины, а отцу, когда он ездил за солью на Ямышево озеро, казаки, стоявшие там на охране, разрешали нагребать два-три воза бесплатно – «за песни».

Леонтий Гаврилович немало претерпел несчастий, сполна хлебнул горькой крестьянской доли: схоронил жену, во время поездки в лес за дровами проткнул ногу и охромел, а затем внезапно ослеп. Но и в таком незавидном положении Тупицын не потерял присутствия духа, не предался унынию. Как рассказывает в своем письме С. И. Гуляев, Леонтий Гаврилович во второй раз женился и, несмотря на слепоту, постоянно занимался работой: выдалбливал водопойные колоды и корыта, делал вилы и грабли, прял лен и пеньку, вил веревки, вязал сети и даже косил траву, лишь бы ему указали постать (место на лугу).

И всегда во время этих работ Тупицын напевал. Он не мог жить без песен. «Пение и музыка производят на него особенное впечатление, – писал Гуляев, – очевидно приятное, как можно судить по проявлявшейся на лице улыбке. Заслышав знакомый ему напев, он, при чутком музыкальном слухе, не может удержаться, чтобы не подтягивать про себя мелодии… Хотя голос его уже потерял полноту и свежесть, однако ж былин его заслушивались все».

Эти былины, записанные Степаном Ивановичем Гуляевым, дошли и дожили до нашего времени. Не затерялись и не исчезли, как не исчезло в бурной Сибирской истории и славное имя достойного сына нашей земли – Степана Гуляева.

еловек всегда хочет оставить после себя память: воспитывает детей, чтобы они продолжили его род, строит дома, сажает деревья, пишет книги. И это вполне естественно. Но есть люди особые, которые хотят оставить после себя запечатленное и остановленное время. И таких людей на Руси еще с древних времен называли летописцами. Именно они, отстраняясь от мирской суеты, зачастую отказываясь от радостей жизни, тщательно записывали исторические события, сохраняя их для потомков. Имена летописцев иногда оставались неизвестными, но это нисколько не умаляет их подвига.

Славные дела русских первопроходцев, осваивавших Сибирь, не затерялись в исторической дали, прежде всего, потому, что они были увековечены в летописях. Сибирских летописей насчитывается более сорока. Еще в далеком 1621 году было известно «Написание, како приидоша в Сибирь». Ученые предполагают, что оно написано участниками похода Ермака. Само сочинение, к великому сожалению, не сохранилось, не дошло до нашего времени. Зато другим повезло больше, и мы сегодня можем читать Есиповскую летопись («О Сибири и о Сибирском взятии»), составленную сибирским митрополитом Саввой Есиповым, Строгановскую летопись («О взятии Сибирской земли»), автор которой неизвестен, Ремезовскую летопись («Историю Сибирскую»), составленную служилым человеком Семеном Ремезовым, а также «Новую Сибирскую историю», созданную тобольским ямщиком Ильей Черепановым.

Эта добрая традиция сохранялась в Сибири и позднее. Появлялись новые летописи, и среди них особый интерес представляют летописи местные, которые рассказывали о событиях в том или ином городе. Первенство в этом деле, без сомнения, принадлежит славному городу Иркутску. Известно шесть летописей, посвященных ему. Среди авторов – посадский человек Василий Серебряков, труд которого был продолжен его сыновьями Михаилом и Николаем, купцы Михаил и Захар Щегорины, сын местных старожилов Петр Ильич Пежемский…

Но особое место в этом ряду принадлежит Ниту Степановичу Романову. С самых юных лет иркутянин Романов испытывал особую любовь к книгам. Позднее он вспоминал: «Вся моя жизнь прошла с книгой и работою около нее, с большим почитанием и любовью к каждому листу печатному». Окончив Иркутскую военную прогимназию, Нит Романов не захотел связывать свою жизнь с военной службой и стал заведовать библиотекой Иркутской городской управы, через два года он перешел в городскую публичную библиотеку, которой отдал восемнадцать лет, а с 1926 года и до конца жизни (умер Н. С. Романов в 1942 году) он трудился в научной библиотеке Иркутского университета. Всего три места работы и почти сорок лет, проведенных возле книг, отданных любимому делу.

«У меня не было личной жизни… Весь мой мир заключался в книге. Я отрекся от всего прочего и только в работе с ней чувствовал отдых. Я счастлив сознанием, что ни одна минута не пропала даром, я все что-нибудь делал, рылся в газетах, книгах, делал выписки».

В этих словах – весь характер и, если угодно, творческий подвиг Нита Степановича Романова. Его затворническая жизнь подвижника полностью была посвящена истории родного края. Он известен как библиограф, автор многих краеведческих статей, но главная его заслуга – создание любимого «детища», летописи Иркутска. Идея эта осенила его во время работы в городской публичной библиотеке, и с тех пор каждая свободная минута посвящалась сбору материала. Он просматривал «Иркутские губернские ведомости», «Иркутские епархиальные ведомости», книги, документы. Недостающие номера газет покупал на свою скудную зарплату библиотекаря у иркутян. И «выцеживал» ценные сведения буквально по капле, чтобы потом, сложив их, явить цельную картину бытия города Иркутска. Работа неимоверно тяжелая, требующая постоянного напряжения. Чтобы представить ее «зримо», стоит обратиться к свидетельству самого Н. С. Романова: «Пишу вот уже скоро два года, а не могу закончить изложение событий за 23 года (имеется в виду первая часть летописи за 1857–1880 годы. – М. Щ.). Чтобы только эти-то года кончить, еще надо работать года полтора, а где уж писать за оставшиеся 30 лет… Я помню, что действительно не давал себе никакого отдыха, отдыхал только, пока пил чай и обедал. В праздничные дни я с раннего утра до поздней ночи все сидел за газетами…»

Вот с таким напряжением рождалась Иркутская летопись Н. С. Романова, в которой каждый факт городской жизни, каждое событие были тщательно проверены и сохранены. Первая часть летописи, охватывающая 1857–1880 годы, была издана в 1914 году. Отзываясь на это событие, журнал «Исторический вестник» писал: «Иркутск довольно счастлив в летописном отношении… Это не только важное и ценное пособие для историка, но и любопытный справочник для Иркутска…»

Да, действительно, сегодня летопись Н. С. Романова представляет несомненный интерес для всех, кто увлекается родной историей. В ней отражена прошлая жизнь во всех ее проявлениях: от бытовых мелочей до самых важных событий. Впрочем, об этом можно еще долго говорить, но лучше будет просто процитировать несколько записей, чтобы все стало зримым. Итак, Иркутская летопись Н. С. Романова…

1884 год.

«1 января получена телеграмма от Н. М. Ядринцева о похоронах 29 декабря поэта И. В. Федорова (Омулевского).

А. М. Сибиряков в СПб (Санкт-Петербурге. – М. Щ.) ходатайствует о привилегии на устройство свободного плавания по р. Ангаре в тех местах, где она теперь несудоходна, именно от Братского острожного селения до Усть-Стрелки. Он хочет взорвать пороги и просит о разрешении ему привилегии в течение нескольких лет перевозить пассажиров и груз в сказанном районе.

5 января Ангара против города покрылась льдом.

5 января происходило открытие Михеевской аптеки во вновь отстроенном для нее помещении. При этом присутствовали г. начальник губернии, члены попечительского совета аптеки, несколько врачей и городская управа в полном составе. Говорили спичи, губернатор выразил, что для него всегда приятно видеть проявление общественной самодеятельности.

20 января уехала навсегда супруга губернатора Софья Александровна Носович. Состоя председательницей благотворительного общества, она в один год своими трудами увеличила капитал общества на 9000 рублей. Общество любило ее за простоту и доступность.

2 февраля по окончании музыкального утра было собрано для семьи Омулевского 115 рублей.

Февраль. Привезено мясо из Канска и Забайкалья. Цена с 3 р. 60 к. понизилась до 2 р. 80 к.

11 февраля содержащийся в тюремном замке известный разбойник Алифанов покушался на побег чрез пролом потолка, но был пойман при спуске на наружную сторону часовым.

26 февраля в день рождения Государя Императора совершено было в кафедральном соборе соборное служение пятью архипастырями: Вениамином, архиепископом Иркутским и Читинским, Дионисием, епископом Уфимским, Иаковом, епископом Якутским, и двумя викариями иркутскими – Мелетием, епископом Селенгинским, и Макарием, епископом Киренским. На богослужении присутствовали все высшие гражданские чины».

Все это – лишь малая частичка Иркутской летописи, но и она дает наглядное представление о широте охвата местной жизни. Поистине – бесценный клад, оставленный нам в назидание и на разумение. Ведь не зря же предшественник Нита Степановича Романова, тоже иркутский летописец, Петр Ильич Пежемский, с чувством взывал: «Если ты сын России, то не лишним будет для тебя знать дела твоих земляков в Сибири, если ты природный сибиряк, то тебе надо знать еще больше, потому что ты родился на той земле, где предки твои, первые русские люди, покорили, очистили и прирастили Сибирь к России…»

Что еще добавить к этим словам? Пожалуй, что и нечего. Остается лишь одно – поклониться в пояс сибирским летописцам.

еще уведомляю я вас, что у нас лето было сухое, хлеб был средняго роста, а который и рвали. А цена на хлеб не очень дорогая: мука пшеничная по семьдесят копеек пуд, а пшеница пуд сорок копеек. И сена я накосил… и причислился к ихнему обществу, и за приписку дал обществу десять рублей, и буду пользоваться всем наделом вместе с обществом…» – так писал на свою родину, в село Белики Хорольского уезда Полтавской губернии, неизвестный нам крестьянин, переселившийся в Сибирь, в поселок Новоразинский Барнаульского округа Томской губернии. За скупыми строками частного письма, адресованного родным, зримо видится тот огромный перелом, который произошел в жизни многих тысяч русских, украинских и белорусских крестьян, оставивших свои родные дома и отправившихся в далекую, неизвестную Сибирь на новое житье, за счастьем. В этом стремлении есть что-то от наивного желания осуществления в явь сказки о той самой земле, где есть «мужицкий рай». И зачастую искали его именно в Сибири, куда вольные люди по доброй воле стремились еще со времен Ермака. Однако впервые массовым этот поток стал в конце XIX века.

Через двадцать лет после отмены крепостного права многие крестьяне стали ясно понимать, что их свобода от дворянской неволи так и останется свободой жить на «кошачьих» наделах. И все чаще люди снимались семьями с вековых своих обиталищ и тянулись в края, где «чиновников меньше, а земли больше». Перед тем как принять окончательное решение и тронуться в дорогу, вперед высылали «разведчиков». Они должны были оглядеться на новом месте, все разузнать и сообщить об увиденном односельчанам.

Правительство поощряло переселение, решая при этом двойную задачу: уменьшало количество безземельных крестьян в центральных районах и заселяло малолюдные и практически необжитые сибирские пространства. Только за одно десятилетие (1886–1895) поселилось 557 тысяч человек. Сильнее всего переселенцы тянулись в благодатный, по их представлениям, край – на юг Западной Сибири.

Трудным был малоизведанный путь, и не всем удавалось преодолеть его, добраться до тех мест, которые выбирали для поселения. Но те, кому удавалось добраться и обжиться, со временем становились сибиряками и накрепко прирастали к новой земле, ставшей родной.

После 1893 года на пути в Сибирь стали строить переселенческие пункты, худо-бедно налаживали медицинское обслуживание, а в 1896 году установили льготный тариф для проезда по железной дороге. Все это, конечно, принесло свои плоды, хотя и не такие, какие хотелось бы. Но уроки переселения получат свое продолжение чуть позднее, а в конце XIX века самые отчаянные, и в то же время самые деятельные, собирались в дальний путь. Вот как вспоминал об этом в своем письме переселенец И. Беляков из села Пушкино Инсарского уезда Пензенской губернии: «…Потом наступил седьмой день месяца июня 1895 года, в который всякий должен был проститься со своей насиженной любимой родиной, и мы к сему дню попросили своего священника, отца Н. Перова, напутствовать нас Святыми Тайнами, и батюшка не отказался. Все по три дня говели до обедни. Только после обедни все, старый и малый, шли к кабаку, где распродавали все пожитки и выпивали за каждую вещь магарыч, настоящий праздник был в ту весну. У кабака с раннего утра и до полночи толпилась большая толпа народа. Вот наступил и 8-й час утра 7 июня, когда на колокольне раздался удар большого колокола. Все мигом направились к храму, вместе с обозом в 95 подвод, за последним благословением своей Святой матери-церкви, а оттуда с крестным ходом за село, где отслужено было батюшкой водоосвящение и подарена была икона Скорбящей Божией Матери. После разлуки, оборачиваясь назад, снимали шапки и, крестясь, кричали: „Слава Тебе, Господи! Вырвались мы из этой пропасти, где мы весь век по работникам замучились, а из долгов и сейчас не выбрались… А нас теперь казна не бросит. Со своей зеницей я проживу не хуже других…“»

Конечно, отправляясь в далекий край, многие надеялись на счастливую и вольную жизнь. Но таковая задавалась не у всех. Преодолеть тысячи верст, обустроить хозяйство на новом месте – дело нешуточное. В старожильческих деревнях и селах требовалось получить разрешение на вхождение в общество, а общество не всегда такое разрешение давало, не всегда помогала с обещанной помощью государственная казна, и потому чаще всего приходилось надеяться на себя, на свое разумение и на свои руки. И вот, бывало, не успеешь оглянуться, а старое сибирское село приросло новой улицей, где проживали «хохлы», «тамбовские», «вятские»… Иные названия таких улиц или выселков сохранились вплоть до нашего времени. Всех поселенцев, независимо от тех мест, откуда они прибыли, коренные сибиряки именовали «расейскими», вкладывая в это слово ироничное звучание. Те в долгу не оставались и называли старожилов «желтопупыми или желтоглазыми чалдонами», намекая на то, что коренные сибиряки совсем стали азиатами. Но чаще всего такой «обмен любезностями» носил шутливый и незлобный характер.

Прибытие поселенцев из разных районов Центральной России, с Украины и из Белоруссии несло в себе еще одно уникальное явление – формирование сибирской народной культуры, в которой удивительным образом переплетаются самые разные песни, говоры, танцы. Иными словами, Сибирь – это сгусток национальной культуры России.

Новый мощный толчок переселение в Сибирь получило в начале XX века, когда начала осуществляться Столыпинская аграрная реформа. Петр Аркадьевич Столыпин, один из самых крупных государственных деятелей Российской империи того времени, прекрасно понимал, что, не решив земельного вопроса, трудно будет двигаться к процветающей, какой он ее хотел видеть, России. Его реформа, пусть и не доведенная до логического конца, дала свои результаты. Важнейшей составной частью ее было переселение в Сибирь.

В 1906–1907 годах коренной реорганизации было подвергнуто Переселенческое управление, ставшее мощным государственным ведомством. В Сибири и на Дальнем Востоке были определены специальные переселенческие районы: Тобольский, Акмолинский, Томский, Енисейский, Иркутский, Забайкальский, Амурский и Приморский. В каждом из таких районов создавалось подразделение Переселенческого управления, ведавшее землеоотводными, гидротехническими и дорожными партиями, складами сельскохозяйственных машин, агрономическими отделами, имевшее свои школы и больницы. Переселенческое управление иногда называли сибирским земством. И для этого имелись все основания. Оно проводило огромные работы по дорожному строительству, по отводу земель, по распространению сельскохозяйственных знаний, организовывало экспедиции по изучению почв – да чем оно только не занималось! Даже книгоиздательством. Любители сибирской старины прекрасно знают уникальное издание «Азиатская Россия» в двух томах, вышедшее в 1914 году и до сих пор являющееся весомым подспорьем для тех, кто интересуется историей родного края.

Результаты деятельности Переселенческого управления можно выразить следующими цифрами: за 1896–1906 годы переселилось 1,1 миллиона человек, а за 1906–1914 годы – 3 миллиона. Цифры несопоставимые. Но дело не только в них. Дело в том, что столыпинское переселение буквально преобразило Сибирь: возникли тысячи новых деревень и поселков, были проложены новые дороги, распаханы новые земли и на них стали получать богатые урожаи.

есконечные версты ямщицкого тракта, редкие постоялые дворы да деревни, отстоящие друг от друга на большом расстоянии, а чаще всего – либо не меренные никем степные пространства, либо таежная бесконечность. И путник, пересекающий эти пространства, уже готов увериться, что вся Сибирь только и состоит, что из редких деревень и постоялых дворов, соединенных тоненькой ниточкой тракта, а позже – колеями железной дороги. Но каково же было его удивление, когда прямо из середины этих пространств возникали перед ним сибирские города. И удивление это было искренним, потому что города сибирские нисколько не уступали тем, что строились и возводились в Центральной России.

В прошлых главах мы уже подробно рассказывали о первой столице Сибири – Тобольске. Но со временем белокаменный красавец отошел на второй план, потому что взметнули вверх свои колокольни и крепкие дома Томск и Иркутск. История этих двух городов, при всем нашем почтении и уважении к другим, заслуживает особого рассказа.

К концу XIX века они стали двумя своеобразными столицами Сибири и каждый из них имел свой неповторимый облик, свое обаяние. К концу 1908 года каждый из них насчитывал до семидесяти тысяч жителей. Для малонаселенной местности цифра эта была весьма существенной.

Сергей Максимов, прекрасный знаток русского быта и жизни глубинной России, делил наши города на два типа – буржуазные и бюрократические, или, как он выражался, «излюбленные» и «неизлюбленные». Почему он делал такой вывод, основанный, конечно, не на пустом месте? Потому, что одни города создаются торговой и промышленной жизнью страны, которая зачастую зависит от их местоположения, а другие – насаждаются, строятся и заселяются по повелению властей. В этом отношении можно вспомнить историю Москвы и Петербурга.

Чтобы представить это более зримо, давайте обратимся к наблюдениям сибирского историка, ученого и писателя Григория Николаевича Потанина. Вот что он писал в свое время: «Буржуазные города отличаются каменными купеческими домами с цепными собаками на дворе, с тяжелыми замками на амбарах, с воротами, которые закрываются в девять часов вечера, с необитаемыми комнатами, с хозяевами, теснящимися в задних апартаментах, воздух которых насыщен смесью запахов от лампадного масла и рыбного пирога. Жизнь таких городов не нуждалась в умственных развлечениях, она довольствовалась именинами, свадьбами, попойками, рысаками и кулачными боями. Бюрократические или чиновничьи города имеют тщедушный вид, иногда сплошь состоят из деревянных домиков, но здесь бывают любительские спектакли, иногда даже концерты, эти города являются рассадниками мод. В исключительных случаях оба типа сливаются в одном городе и тогда происходит взаимное влияние двух элементов, буржуазного и чиновничьего».

Конечно, не со всеми выводами уважаемого Григория Николаевича можно сегодня согласиться, но нельзя отказать ему в наблюдательности. Тем более что она подтверждается фактами.

Итак, условно (!) Иркутск можно отнести к городу бюрократическому, но не вкладывая в последнее слово уничижительного смысла. Дело в том, что Иркутску несказанно повезло с двумя генерал-губернаторами – Сперанским и Муравьевым. Оба они были замечательными, образованными людьми своего времени, и оба, не являясь сибиряками по рождению, много сделали для процветания края. Мы сейчас не будем рассказывать об этих двух выдающихся личностях, мы подробно говорили о них в предыдущих главах. Отметим лишь одно общее для этих людей обстоятельство – они смело привлекали к делам государственным местные силы. Талантливый топограф Ваганов, писатели Вагин и Загоскин (список можно продолжать и продолжать) получали от властей и поддержку, и приют, и даже стол в генерал-губернаторском доме, где всегда могли пообедать.

Многие чиновники, приезжавшие на службу в Иркутск, имели университетское образование, и их влияние на купеческую среду было несомненным. А если еще добавить влияние ранее сосланных декабристов, то картина и вовсе получается впечатляющей. Такое мощное культурное «поле», конечно же, оставило свои благодатные плоды. Не случайно именно иркутские купцы остались в сибирской истории самыми знаменитыми меценатами и покровителями искусств. Но об этом мы поговорим чуть позже, а сейчас обратимся к Томску.

Этому городу не так повезло на генерал-губернаторов и знаменитых ссыльных. Да и купечество было иным, потому как торговало не чаем и золотом, в отличие от иркутского, а кожами и салом, щетиной и шерстью. Тот же Григорий Николаевич Потанин подчеркивал: «Иркутянин негоциант, томич прасол, он ходит в фартуке. Негоциант ищет удовольствие в чтении книг, в беседе с учеными, в путешествии с просветительской целью, выскочка из прасолов находит их только в удовлетворении своих животных потребностей, первый видит удовольствие в употреблении своих денежных средств на просветительное предприятие, выскочка из прасолов в сжигании сторублевых бумажек на свечке».

Характеристика опять же не бесспорная, но во многом и справедливая. В тридцатых годах XIX столетия, в разгар «золотой лихорадки», многим томским промышленникам удалось сколотить огромные капиталы. Но в истории города эти капиталы не оставили никакого следа, они канули бесследно, зачастую промотанные нерадивыми потомками. Исключение составил, пожалуй, только купец Попов, пожертвовавший городу деньги на основание городского банка с тем условием, чтобы прибыль его шла на женское образование.

Конечно, жертвовали и другие купцы и промышленники, но вклад их в культурное строительство родного Томска не идет ни в какое сравнение с тем, что делалось в Иркутске. И последнее является, пожалуй, одной из самых замечательных страниц сибирской истории.

Чтобы не занимать место лишними рассуждениями, обратимся только к сухим фактам, из которых многое станет понятным.

В Иркутске появилась первая частная газета «Амур», здесь же купец Шестунов открыл первую в Сибири публичную библиотеку, городской голова Сукачев дал жизнь первой в Сибири картинной галерее, существующей и по сей день, Иркутский отдел Русского географического общества имел свой музей и театр, построенные на пожертвования, два ремесленных училища содержались на средства Медведниковского банка и купца Трапезникова.

Отдельный рассказ можно было бы писать о благотворительной деятельности (на протяжении нескольких поколений!) купцов Сибиряковых. Но мы сейчас вспомним добрым словом другого иркутского купца – Пономарева и поклонимся его памяти. Незадолго до смерти он завещал миллион рублей на нужды просвещения в городе и в Иркутской губернии. А в завещании том сурово оговорил, оградил юридически, чтобы даже ближайшие его родственники не имели никакого доступа к завещанному миллиону. Что можно добавить к этому факту? Да, пожалуй, и ничего, разве что снять шляпу перед славным купцом Пономаревым.

Культурная, интеллектуальная жизнь сибирских городов постепенно, со временем, порождала и своеобразную сибирскую гордость за собственный край, за его людей. И в этом отношении весьма любопытны полемики, которые то и дело вспыхивали в печати. Так, в статье «Русская печать о Сибири» (она была опубликована в «Сибирском сборнике» за 1891 год) досталось на орехи даже самому Антону Павловичу Чехову. Он, как известно, совершил путешествие на Сахалин и написал об этом. Так вот, сибирский автор, разбирая, наряду с другими, сочинение известного писателя, делает весьма серьезный вывод. Впрочем, давайте лучше прочитаем дословно: «Господин А. Чехов на пути составляет самое превратное представление о местном населении, руководствуясь встречами на станции и на большой дороге. Даже сибирским женщинам от А. Чехова досталось, он, вероятно, составляет понятие о них со слов потерпевших неудачу заезжих дон-жуанов и делает неприличную и циничную выходку, неприличную не только для художника, но просто для порядочного человека… Мы не станем защищать от заезжих культуртрегеров и туристов сибирских женщин, это значило бы придавать слишком большое значение мнению этих господ. Самая характеристика и тон выдает их низменный взгляд на женщину. Должно только радоваться, что сибирская женщина не удовлетворяет требованиям, вкусам и аппетитам людей низменных воззрений».

Сегодня над этой цитатой можно и улыбнуться, но в то время автору статьи было не до улыбок – полемика велась вполне серьезно. Просыпалась собственная сибирская гордость. Автор, заканчивая статью, пишет: «Заезжие туристы, так же как и многие критики в русских журналах, упускают из виду, что в Сибири зародилась новая жизнь, новые требования и есть группа сибирской интеллигенции, которая, относясь сознательно к своей жизни, не разделяет дурных стремлений и не может нести ответственности за недостатки и пороки прошлого. Издеваться и нападать на эту небольшую группу образованных сибиряков, как это принято делать, значит смешивать старое с новым, не замечать прогрессивных течений русской жизни вообще».

А ведь прав, прав автор статьи! К этому времени, действительно, Сибирь все ярче озарялась светом знаний и культуры. И даже та разница между Иркутском и Томском, о которой мы говорили, начинала стираться. И вот удивительный факт истории: столица умственная и столица торговая, какими были Томск и Иркутск, в скором времени сольются в единое целое, но уже в ином месте.

еликая Обь только что скинула ледяной панцирь, расплескалась широко и вольно, затопив берега, и поэтому на обширной водной глади по-особому гулко и величаво гуляло эхо пароходных гудков. Суда, принадлежавшие «Товариществу Западно-Сибирского пароходства и торговли», пристали в устье небольшой речушки Каменки, и по сходням на берег стал спускаться мастеровой люд. Это был первый отряд мостостроителей, прибывший сюда после завершения строительства Самаро-Златоустовской железной дороги.

Произошло это 30 апреля 1893 года.

Так начиналась история Ново-Николаевска, одного из самых юных городов Российской империи, который рождением своим обязан Великой сибирской железной дороге. Стальная магистраль должна была пройти через Обь, а для этого требовалось возведение моста. Но мост не поставишь в любом месте, для этого надо учесть и ширину реки, и грунт, и еще многое-многое другое. Для этого была отправлена изыскательская партия, руководил которой блестящий инженер и в будущем известный русский писатель Н. Г. Гарин-Михайловский. Он исследовал (не на планшете – на местности!) более восьмидесяти вариантов пересечения Оби, из которых, по предложению инженера В. Роецкого, был выбран наилучший, наикратчайший и самый оптимальный – у села Кривощеково. Но по поводу этого варианта разгорелись нешуточные страсти. Дело в том, что первоначально имелся другой вариант: мост предполагалось возводить возле богатого села Колывань – на Томск, что давало бы томским и колыванским купцам выход на огромный российский рынок. Как водится, вмешалась местная печать, и чего только не выплеснулось на газетные страницы! Но все-таки «кривощековский» вариант был утвержден.

И вскоре на обеих берегах Оби закипела работа. Мост строился по самым передовым технологиям того времени под руководством главного инженера Г. М. Будагова по проекту выдающегося русского инженера-ученого Н. А. Белелюбского. 31 марта 1897 года после испытаний с нагрузкой в четыре паровоза мост торжественно открыли.

Юный город, словно добрый молодец из старой сказки, рос не по дням, а по часам. Прорубались просеки, строились дома и здания, заложен был на самом красивом месте храм во имя святого благоверного князя Александра Невского. Строительством храма руководил блестящий инженер Н. М. Тихомиров, он буквально дневал и ночевал на стройке, тщательно следя за качеством работ. И вскоре храм, величаво взметнувший свой купол над растущим городом, был торжественно освящен.

Надо сказать, что строительство в Ново-Николаевске велось стремительными темпами. В 1910 году открывается знаменитый торговый корпус, следом возводится здание реального училища, за короткий срок в городе открывается двенадцать прекрасных школ, корпус филиала Богородско-Глуховской мануфактуры, здание Коммерческого собрания. Все это строилось по проектам прекрасного архитектора Андрея Дмитриевича Крячкова, и многие здания по сей день украшают нынешний Новосибирск.

Ново-Николаевск бурно развивался как самый динамичный торгово-транспортный центр Сибири. Железнодорожные и водные пути работали с полной нагрузкой. В считаные годы город стал центром мукомольной промышленности. Причем интересная деталь: отставая по времени от своих коллег из Европейской части России, сибирские мукомолы брали другим – самой современной, самой передовой технологией того времени. Мельницы строились в несколько этажей, что обеспечивало непрерывный процесс работы.

В 1906 году в Ново-Николаевске проводят телефон, в 1912 году открывается первая электростанция. Все строилось быстро, напористо. И так происходило во многих отраслях промышленности – маслодельной, сухарной…

Стремительными темпами развивались торговля, финансы. В Ново-Николаевске одно за другим были открыты отделения Государственного, Сибирского торгового и Русско-Азиатского банков, а также был образован Ново-Николаевский городской общественный банк.

Но город прирастал не только зданиями, товарами, железнодорожными путями и пароходами. Он рос духовно. И если старые сибирские города десятилетиями накапливали опыт благотворительности, просвещения, общественной заботы, то в Ново-Николаевске это возникало сразу и внушительно. Инженер Г. М. Будагов вместе со своими единомышленниками открыл на добровольные пожертвования первую школу, где днем учились дети строителей, а вечером – рабочие. На деньги из своего заработка он содержал учителей, которые не только преподавали детям и взрослым грамоту, но и проводили воскресные чтения, сопровождая их показом «туманных картинок», организовали хор, драматический кружок. Ставили пьесы Островского, Гоголя. «Помещались они сначала в казенном доме, – писал журнал „Нива“, – теперь для этой школы выстроено специальное здание с приспособлениями для театра… Школа во всех отношениях обставлена прекрасно: имеется „волшебный фонарь“, фисгармония, масса учебных пособий…» Вслед за школой Г. М. Будагов открыл и первую библиотеку.

Сохранился старый снимок, на котором запечатлена сцена из оперы «Жизнь за царя». Поставили оперу новониколаевские учителя своими силами. Пройдут годы, и в победном мае 1945-го построенный за годы страшной войны Новосибирский театр оперы и балета откроет свой первый сезон именно этой оперой, правда, к тому времени она была переименована и стала называться «Иван Сусанин».

Силами местного духовенства в Ново-Николаевске было создано уникальное общество с символичным и «говорящим» названием – «Ясли». Оно заботилось о детях из бедных семей, помогало школам, организовывало утренники, оказывало благотворительную помощь… Никто за эту работу никаких денег не получал, все делалось совершенно бескорыстно.

Особую лепту внес в общественную жизнь города Николай Павлович Литвинов. Он открыл первый книжный магазин в Ново-Николаевске, первую справочную контору, типографию, стал выпускать газету, издал первый фотоальбом с видами города. Вообще, когда внимательнее вникаешь в жизнь юного города, то невольно поражает количество деятельных людей, которые оставили после себя добрый след. Именно благодаря им Ново-Николаевск так быстро занял одно из ведущих мест среди сибирских городов, оставив далеко позади своих старших собратьев.

какое русское сердце не вздрогнет при звуках этого пронзительно-величавого вальса!

Даже если мы не знаем, какому событию он посвящен и кто является автором, мы все равно душевно отзываемся на эти плавные звуки, в которых, не утихая уже много лет, звучит глубинная скорбь и гордость. Да, солдаты и офицеры Мокшанского пехотного полка, оставшиеся в живых, могли и скорбеть, и одновременно гордиться, вспоминая павших товарищей, с которыми они шли в знаменитый штыковой прорыв под Мукденом. Это был общий подвиг многих людей: под шквальным огнем, в полный рост – на врага! Впереди полка шел оркестр. И среди оркестрантов – капельмейстер Илья Шатров. Погиб трубач, упал, сраженный японской пулей, флейтист, но оркестр продолжал играть до конца сражения. Илье Шатрову улыбнулось неверное воинское счастье, и он остался в живых, был награжден за свой подвиг орденом Станислава, а семеро музыкантов получили Георгиевские кресты. Позднее, уже находясь на службе в лейб-гвардии Литовском полку, Илья Шатров сочинит свой знаменитый вальс «На сопках Маньчжурии», который звучит и по сей день, оставаясь своеобразным памятником той далекой войне.

А началась она, Русско-японская война, в условиях, очень невыгодных для России. Дальневосточные рубежи империи не были готовы к столь ожесточенным сражениям. Строительство Сибирской железной дороги еще не закончилось, только готовился к сдаче в эксплуатацию Кругобайкальский участок. А основные военные поставки шли из Центральной России, долго и в малых количествах. Только один пример. Через Байкал вагоны и паровозы перетаскивали зимой конной тягой. А эскадра военных кораблей, отправленная из Балтики на Тихий океан, совершала чуть ли не кругосветное путешествие, находясь под постоянным наблюдением англичан. Дело в том, что Америка и Англия, формально не участвуя в этой войне, фактически были на стороне Японии. Американский президент Рузвельт, не скрывая присущего ему цинизма, писал: «Я буду в высшей степени доволен победой Японии, ибо Япония ведет нашу игру…» Добавьте к этому вероломность самих японцев, они без объявления войны напали на русские корабли и лишь на четвертый день объявили о военных действиях. На Дальнем Востоке существовала широко разветвленная шпионская сеть, которая отслеживала все действия русского командования.

Просчеты эти сказались в дальнейшем самым трагическим образом. И, как всегда у нас водится, платить за них пришлось большой кровью солдат российской армии и моряков российского флота. Навечно вошел в народную память подвиг команды крейсера «Варяг», которым командовал блестящий морской офицер Всеволод Федорович Руднев. Принять бой с целой эскадрой противника – на это, согласитесь, способны немногие.

Любая война – это всегда испытание. Для страны и для ее народа. Россия встретила страшное известие с мужеством. После объявления высочайшего манифеста о войне с Японией началась мобилизация. Маленькие деревни и большие города огласились женским плачем. А скоро воинские эшелоны пошли на восток.

Сибирские города не были исключением. Здесь тоже говорили о войне, готовились к ней. Вот как об этом рассказывал летописец Иркутска: «В ночь на 30 января (1904 года. – М. Щ.) по городу расклеены объявления, которыми запасные приглашаются явиться на сборный пункт для получения призывных карт…» И далее он перечисляет самые разные события, произошедшие за месяц с небольшим, на которых уже лежал отпечаток военного времени:

«По инициативе учителей городских народных школ в соборе был отслужен молебен о даровании русским войскам победы…

18 апреля на Тихвинской площади архиепископом Тихоном отслужено напутственное молебствие по случаю отправления в Маньчжурию Иркутского полка… Полк был построен в четыре каре. От города поднесены полку хлеб-соль…

В Иркутскую золотосплавочную лабораторию поступило шлихтового золота на 12 000 рублей, пожертвованного верхне-удинским купцом Б. И. Золотаревым на усиление военного флота…

…Прибыл из Маньчжурии военно-санитарный поезд великой княгини Марии Павловны. В течение года поезд совершил 25 рейсов, пройдя 38 000 верст, перевезено около 9000 больных и раненых…»

Эти сообщения можно продолжать и продолжать. Вывод из них можно сделать один – подавляющая часть русского общества была исполнена патриотических чувств и делала все, что можно, для достижения победы. Но, увы, не все общество.

После серии военных неудач либералы и революционеры, в том числе РСДРП, развернули отчаянную пропаганду, цель которой они и не скрывали – поражение России в войне, а затем, подмяв ослабевшую государственную власть, осуществление революции. В одной из листовок Сибирского комитета РСДРП так и говорилось: «Дело революционного пролетариата – поддерживать всякое революционное и оппозиционное движение против самодержавной власти, поскольку это движение не противоречит его интересам».

Пожалуй, это был первый случай в российской истории, когда часть общества была за поражение в войне своей родной страны. Но, увы, не последний!

А солдаты и моряки флота, офицеры выполняли свой воинский долг на полях сражений. История Русско-японской войны изобилует множеством подвигов простых русских воинов, которые до конца оставались верными присяге и долгу. Их ратные дела остались в песнях и народной памяти.

Окончание Русско-японской войны ознаменовалось забастовками, в том числе и в Сибири, и даже вооруженными восстаниями. На русскую армию, еще истекавшую кровью, был обрушен невиданный вал клеветы, насмешек и просто злобы. Полковой священник отец Митрофан Сребрянский, проведший всю войну на передовой, духовно окормляя воинство, с горечью записывал в своем дневнике: «Служил я вчера всему отряду молебен по случаю заключения мира. Грустный был молебен. Не привыкла русская армия так встречать окончание войны. У многих в глазах были слезы. Никаких торжеств. Молча выслушали манифест и молча потом разошлись с площади, как будто после похорон. Ни музыки, ни кликов „ура“. Только я громче обыкновенного произнес многолетие христолюбивому воинству и с полным убеждением в правильности назвал его по-прежнему победоносным, так как и в эту войну русская армия была геройской… Да, даром опозорена армия, сражавшаяся в неимоверно неблагоприятных условиях».

К этим словам полкового священника, по сути, нечего добавить. Разве лишь одно: армия – это скрепа государства. И когда эту скрепу разрушают, разваливается само государство. В 1917 году так и произойдет.

начале 1960-х годов в далеком американском штате Коннектикут, в местечке со странным для здешних краев названием – Чураевка, тяжело умирал, временами впадая в забытье, старый, больной человек. В один из последних дней ему принесли письмо, на конверте которого стоял обратный адрес – город Новосибирск. Домашние пытались передать умирающему содержание письма, но он уже плохо воспринимал окружающее и никак не реагировал на старания близких. И вдруг, при слове «Сибирь», отчетливо произнес: «Сибирь для меня звучит, как псалом!»

Он умер в январе 1964 года, когда на его любимой родине трещали морозы и тоскливо пели метели. На той самой родине, где когда-то были написаны вот эти строки: «Все громко зарыдали, заметались по избе и испуганно смотрели в спокойное и совсем какое-то новое лицо Архипа, на котором не стало ни страданья от боли, ни трудовой заботы. Впервые никуда не торопился он и, свободно опустив тяжелые и мозолистые руки, смотрел, казалось, куда-то страшно далеко. И было лицо его красиво и вдумчиво-серьезно, будто он увидел Бога».

Строки эти принадлежат перу замечательного писателя Георгия Дмитриевича Гребенщикова, сибиряка по рождению и по духу, имя которого, к великому сожалению, сегодня мало что говорит современному читателю. А в начале века, когда ослепительно вспыхнула литературная звезда молодого Гребенщикова, о его творчестве очень высоко отзывались Максим Горький, Владимир Короленко, Александр Куприн. Великий Федор Иванович Шаляпин называл произведения Гребенщикова «золоторокотными сказаниями о нашей матери-России», а о романе «Чураевы» говорил: «Когда я читаю „Чураевых“, я горжусь, что я русский, и сожалею, что я не сибиряк».

Родился Г. Д. Гребенщиков в 1882 году в селе Николаевском, расположенном в предгорьях Алтая, на берегу живописной горной реки Убы. Здесь, среди девственной природы, в окружении самобытных русских насельников с их неповторимыми характерами, внимая народным песням и сказкам матери, которая была родом из иртышской казачьей семьи, будущий писатель получил первые уроки Слова. И усвоил их накрепко.

Но прежде чем заняться профессиональным литературным трудом, Гребенщикову пришлось пройти свои жизненные «университеты» – он сменил десятки профессий, бедствовал, голодал, терпел лишения. Однако любовь к литературе помогла одолеть все препятствия. Уже в первых своих произведениях – «Отголоски сибирских окраин», «Сын народа» – он смог заявить о себе как настоящий мастер. Сочный народный язык, яркие образы, мощные описания природы – все это говорило о том, что на литературной сцене тех лет появился талантливый писатель. Особенно ярко это виделось на фоне модернистских изысков вымученных литературных салонов Москвы и Петербурга.

В 1913–1915 годах выходят два тома рассказов и повестей Гребенщикова «В просторах Сибири», которые приносят автору заслуженную всероссийскую славу. А он полон новых задумок и увлеченно работает над романом «Чураевы», посвященном старообрядцам, живущим в Сибири. Роман он заканчивает в 1917 году, а публикует его, увы, уже не на родине, а в Париже, в 1921 году, в русском журнале «Современные записки». По воле судьбы работа над романом выпала на самые смутные годы российской истории: Первая мировая война, революция и затем – эмиграция. Георгий Гребенщиков испил эту горькую чашу до дна. Как только началась война с Германией, он идет на фронт и служит старшим санинструктором в сибирском отряде, одновременно являясь корреспондентом газеты «Русские ведомости». Когда полыхнула братоубийственная Гражданская война, Георгий Гребенщиков не примкнул ни к одной из враждующих сторон, но противостоять вихрю смуты все равно не смог: после долгих и мучительных раздумий он, оказавшись в Крыму, в 1920 году покидает родину и в полной мере испытывает горечь эмигрантской судьбы – скитания по Европе, тоска по родным краям и, наконец, переезд в Америку. Там, в штате Коннектикут, ему удалось приобрести участок земли и он начинает обустраивать новый дом – деревню Чураевку. Одновременно работает над своими произведениями и печатает их здесь же, в Чураевке, в собственной «Славянской типографии». Один за другим выходят все новые тома эпического романа «Чураевы», другие произведения, появляется во многом автобиографический роман «Гонец». Русская эмигрантская молодежь с большим интересом относится к творчеству Гребенщикова. В Харбине молодые люди даже создали литературный кружок, который назвали «Чураевка».

На родине же, в Советском Союзе, произведения Георгия Гребенщикова практически не издавались, а имя его было известно лишь небольшому кругу историков да исследователей литературы. И одним из них являлся известный литературный критик, неутомимый подвижник сибирской литературы Николай Николаевич Яновский. Это он отправил письмо Гребенщикову, которое пришло Георгию Дмитриевичу незадолго до смерти.

И вот в начале восьмидесятых годов в Иркутске в серии «Литературные памятники Сибири», благодаря стараниям все того же Н. Н. Яновского, выходит однотомник Г. Гребенщикова «Чураевы». Впервые после многих лет забвения. И оказалось, что впечатления читающей публики не изменились за многие годы. В свое время литературный критик С. Г. Скиталец, вспоминая о своем первом прочтении романа «Чураевы», писал: «…роман этот, яркой и сильной кистью живописующий быт почти допетровской Руси, по капризу истории нашей страны чудом уцелевшей в глухих углах необъятной Сибири, – произвел на читающую публику ошеломляющее впечатление открытия новой, неведомой доселе страны, подобно тому, как если бы вдруг всплыла со дна океана затонувшая когда-то легендарная Атлантида или ожил сказочный древнерусский град Китеж…»

Впрочем, говорить о романе «Чураевы», о его литературных достоинствах можно долго. Поэтому мы предлагаем современному читателю самому оценить мастерство Григория Гребенщикова, произведения которого, хоть и небольшими тиражами, все-таки вышли в современной России.

Рассказывая о взлете литературного творчества в Сибири накануне революции, нельзя не вспомнить и еще одного имени – Александр Новоселов…

…От Яика до берегов Иртыша, вдоль горько-соленых озер, посреди необозримого степного раздолья, протянулась и просуществовала не один десяток лет «Горькая линия», созданная для защиты южных рубежей Сибири от кочевников и заселенная казачьими станицами. В этом краю и родился в 1884 году, в станице Железинской, близ Павлодара, будущий писатель Александр Ефремович Новоселов.

Судьба его была как бы предписана заранее: Омский кадетский корпус, где учились многие дети казаков, воинская служба… Но Александр Новоселов перед самыми выпускными экзаменами круто меняет свою судьбу и возвращается в родную станицу. Там он усиленно занимается и через год снова едет в Омск, где экстерном сдает экзамены за полный курс учительской семинарии. К этому же времени относятся его начальные литературные опыты. Они оказались удачными. Уже в самых первых произведениях чувствовался талантливый автор. Но суровая жизнь практически не оставляла ему времени на творчество. Зарабатывая средства на свое существование, он был учителем, воспитателем в Омском пансионе казачьего войска… И не оставлял мечты о литературе.

Во время каникул почти каждое лето уезжает на Алтай, который становится для него постоянной и долгой любовью. Эти поездки обогащают яркими впечатлениями, и не случайно первые произведения Александра Новоселова связаны именно с Алтаем.

И вот появляются очерки «Лицо моей родины». Успех – небывалый. Именно тогда столичные критики и заговорили о том, что из Сибири идет новая литература. Следом за очерками Александр Новоселов публикует повести «Мирская» и «Беловодье», которые принесли славу молодому писателю. Окрыленный этим успехом, Александр Новоселов задумывает большой роман, увлеченно работает над ним, но грянул 1917 год…

Бесконечно влюбленный в Сибирь, желающий ей только добра и благополучия, Александр Новоселов со всем пылом страстной натуры уходит в политику и становится членом Временного Сибирского правительства, надеясь принести пользу. Но политика – дело жестокое. Во время военного переворота в Омске, в результате которого к власти пришел адмирал Колчак, Александра Новоселова расстреляли неизвестные офицеры поздно вечером в городском парке – он был убит выстрелами в спину… Было ему в ту пору 34 года.

Печально заканчивать эту литературную страницу сибирской истории, потому что невольно приходит мысль: «А если бы Новоселов не погиб, а если бы Гребенщиков остался на родине… сколько они еще могли бы создать!» Но все это – лишь запоздалое сожаление. Единственно, что утешает, – остались произведения прекрасных писателей, и они еще долго будут радовать и восхищать тех читателей, для которых Сибирь – не просто географическое название, а светлая и любимая родина.

начале тридцатых годов в одном из номеров московского журнала «Антирелигиозник» (название-то каково!) была опубликована статья под заголовком, напоминающим начало победного рапорта, – «Алтай на пути к безбожию». В статье, в духе антиправославного угара тех лет, подробно рассказывалось о том, что на Алтае закрываются храмы и часовни, что трудовой народ освобождается от «религиозного дурмана» и что «проклятое наследие прошлого» исчезает навсегда. Статья эта была частью хорошо спланированной и неукоснительно проводившейся атеистической кампании, которая буйствовала по всей стране. Но в данном случае она имела свою особенность: наряду с атеистической пропагандой на Алтае еще и яростно охаивали деятельность православных миссионеров. В чем только их не обвиняли! И «русификаторы» они, и национальными обычаями алтайцев пренебрегали, и трудящихся эксплуатировали – список обвинений занял бы не одну страницу…

Так, в печали и скорби, насильственно заканчивалась вековая судьба Алтайской духовной миссии – явления удивительного, благородного, стоящего на особом почетном месте в сибирской истории.

А начиналось все в 1829 году, когда в Тобольск прибыл архимандрит Макарий (Михаил Яковлевич Глухарев), к тому времени уже известный деятель Русской православной церкви. Он закончил Петербургскую духовную академию, был ректором Костромской духовной семинарии, настоятелем Костромского Богоявленского монастыря. В 1825 году он подал прошение, чтобы его уволили на покой в Киево-Печерскую лавру, но там он пробыл недолго и вскоре переселился в Глинскую пустынь. Архимандрит Макарий был образованным богословом, отличался целеустремленным характером и ревностным служением Богу. Он встречался и беседовал с преподобным Серафимом Саровским и на всю жизнь сохранил в памяти его слова, сказанные при той незабываемой встрече: «Добро добра добрейши…» Слова эти архимандрит Макарий воспринял как благое напутствие на главное служение своей жизни – миссионерскую деятельность на далеком Алтае. Получив благословение святителя Филарета, митрополита Московского и Коломенского, учеником которого он был еще в Санкт-Петербургской академии, архимандрит Макарий отправился в Сибирь. В Тобольске он долго не задержался и в августе 1830 года вместе с двумя своими помощниками из тобольских семинаристов выехал в Бийск, а уже в сентябре того же года окрестил в Улале (ныне Горно-Алтайск) молодого алтайца Блеску, назвав его Иоанном.

Именно эта дата и стала считаться днем основания Алтайской духовной миссии. На ниве просвещения язычников архимандрит Макарий и его сподвижники трудились не покладая рук. Они приезжали в самые отдаленные селения, добираясь туда с величайшими трудностями и опасностями для жизни, крестили новообращенных, исповедовали, причащали; истовым своим служением, заботой о ближних они очень быстро заслужили искреннюю любовь коренных жителей этих мест – алтайцев. И не только о духовном просвещении заботились миссионеры, но и о хлебе насущном. По всей России миссия собирала пожертвования для бедных насельников Алтая. Благотворительная деятельность была неотъемлемой частью миссионерского служения.

Впрочем, трудно перечислить все, чем занимались миссионеры. Они не только духовно просвещали алтайцев, приводя их к православной вере, но и открывали школы, строили храмы, переводили богослужебные тексты, изучали алтайский язык, обычаи и нравы алтайцев, создали алтайскую грамматику, выпустили первые книги на алтайском языке, лечили своих подопечных, обучали ремеслам и огородничеству. И все это было сделано не с наскока, не в один год, а неторопко и вдумчиво, поистине с христианским терпением, осуществлялось на протяжении целых ста лет. Архимандрит Макарий прослужил на Алтае тринадцать с половиной лет. За это время он сумел заложить самые главные основы будущей славной деятельности духовной миссии, которые истово соблюдались его последователями. И все они хранили о нем самую благодарную память.

Надо сказать, что последователи архимандрита Макария и сами были яркими личностями, настоящими подвижниками. Восемнадцать лет возглавлял миссию епископ Владимир, ставший затем во главе Томской епархии, в восьмидесятых годах XIX века начальником миссии, епископом Бийским, был владыка Макарий (Невский), а помощником начальника миссии – знаменитый алтайский этнограф и лингвист протоиерей Василий Вербицкий, много сил и труда положил на просвещение своего народа Михаил Чевалков, первый священник из алтайцев, талантливый писатель и поэт… Список этот можно продолжать и продолжать, потому что каждый, причастный к деятельности миссии, не работал, а служил. Именно служил, с полной отдачей душевных и физических сил. Лучше всего об этом рассказывают документы, которые по сей день хранятся в Государственном архиве Алтайского края. Часть из них, благодаря стараниям новосибирского протоиерея Бориса Пивоварова, была опубликована в книге «Из духовного наследия алтайских миссионеров», которая вышла в издательстве новосибирской православной гимназии во имя преподобного Сергия Радонежского. Из этой книги мы и процитируем несколько выдержек.

Вот что сообщал в своих записках от 1906 года миссионер Чолышманского отделения Алтайской духовной миссии священник Михаил Тырмаков:

«Поездки по приходам совершались неоднократно, причем были проповеди по аилам, чтение душеполезных и нравоучительных книг, учение молитвам и катехизация и наставления против ламаизма. В материальных нуждах прихожан, бедных и нуждающихся, пособия производились от приходского попечительства хлебом и деньгами на сумму 270 рублей. Лечение больных: за неимением при стане аптеки в крайних случаях оказывала помощь живущая в приюте фельдшерица Феодора Павловна Безменова…

…Часто приходится служить молебны и исполнять требы, мерзнуть в холодной и дымной юрте, во всякое время и во всякую погоду путешествовать на лошади и пешком, перебираться по обледенелым часто бомам, рискуя ежеминутно упасть в озеро или реку, разбиться на части. Часто усталому, промокшему, иногда и голодному, приходится ночевать где-нибудь под деревом, под камнем, почему забота о наружной форме одежды здесь уступает место заботе об удобстве и сохранении здоровья…

…С семейством мы плыли по Телецкому озеру на двух маленьких лодках… Вдруг вихрь, пробежавший еще по не успокоившемуся озеру, погнал нашу лодку прямо к утесу, который мы обоплывали. Волнами наплескало нам воды наполовину лодки, и лодка наша стала тонуть под самыми отвесными утесами. Видя неизбежную гибель, один из гребцов выскочил и по Божьей милости стал на камень, лежавший в воде, под утесом, и мог за веревку подтянуть лодку. Выбравшись на утес по одному, поднимая друг друга, спаслись от смерти, перемочили все вещи, хотя не утеряли ничего. Семейство было в другой лодке, их пронесло мимо утеса, потому что они были дальше нас от берега и добрались до пристани благополучно, благодаря умению кормчего».

В этих же записках священник Михаил Тырмаков особенно сетует на сложность переправы через Телецкое озеро. И вот начальник миссии архиепископ Макарий пишет письмо министру путей сообщения. Подробно рассказав о деятельности миссии, он обращается к министру с просьбой: «Представляя все вышеизложенное вниманию Вашему, я приемлю решимость покорнейше просить Ваше Высокопревосходительство, не признаете ли Вы возможным разрешить бесплатную доставку паровой лодки от С.-Петербурга до г. Ново-Николаевска, во внимание к крайней нужде в ней для просветительно-культурных целей Алтайской Миссии…» Письмо не осталось без ответа, причем ответа быстрого и делового. В том же году, 1907-м, катер был доставлен по железной дороге в Ново-Николаевск, а затем и на Телецкое озеро, где он прослужил исправно до 1944 года.

В связи с этим любопытно вспомнить и еще один факт: в записках одного из миссионеров за 1917 год есть свидетельство о том, что именно в это время алтайцы впервые познакомились с кинематографом. Священник Константин Соколов и диакон Ялбачев показывали местным жителям киноленты о европейских городах, о военных событиях, об автомобилях и аэропланах…

К 1917 году Алтайская духовная миссия подошла с удивительными и впечатляющими результатами своей деятельности. Особенно это касалось школьного образования. На попечении и содержании миссии к этому времени было девяносто школ, в которых обучалось 3208 учеников, в том числе 1147 девочек. Это был самый высокий процент обучения девочек в школах Российской империи тех лет.

Но уже сгущались черные тучи над Алтайской духовной миссией. Летом 1917 года все миссионерские школы на Алтае были насильственным путем отобраны и переданы Министерству народного просвещения. Но отобрать еще не значит – сохранить. Так и случилось. Были потеряны учительские кадры, разорены библиотеки и сами школы. Централизованное управление миссией нарушилось, но многие миссионеры еще продолжали служить в храмах, как обычные приходские священники. Но скоро пришел и черед разорения самих храмов.

Однако, несмотря на все страшные гонения, дело миссии, ее основателя архимандрита Макария, продолжало жить. Его наследник и ученик митрополит Макарий (Невский) – находясь в те годы далеко от Алтая, он подвизался до своей кончины в 1926 году в Николо-Угрешском монастыре – продолжал молиться за родную миссию, за миссионеров и за новообращенную паству. К нему часто приезжали посланцы из Горного Алтая, и всегда он для них имел доброе слово и совет. Недаром же еще при жизни его называли «апостолом Алтая».

В наши дни интерес к Алтайской духовной миссии, к ее наследию вспыхнул с новой силой. И это вполне оправдано, потому что опыт, накопленный за сто лет подвижниками православной веры, еще не раз будет востребован в современной жизни России.

а давностью лет трудно уже установить имя этого рядового купца, жившего в Томске. И потому назовем его просто – Купец. Так вот, в один из прекрасных дней появился у него молодой еще человек и стал просить пять тысяч рублей взаймы, с процентами, конечно, чтобы отправиться за товаром в славный город Москву. Ну что ж, дело по тем временам обычное, и Купец просьбе не удивился. Удивился он, когда узнал, что собирается молодой человек покупать в Москве… книги! Да какой же это товар, на нем и прогореть можно в два счета! Однако молодой человек был настойчив, и Купец, подумав, пять тысяч рублей взаймы решил все-таки дать. Правда, и проценты потребовал такие, что впору было и отказаться от займа. Но молодой человек согласился, хотя и попенял, что это не проценты, а самая настоящая кабала.

Итак, деньги получены, и в скором времени были наняты подводы, ямщики и небольшой конный обоз тронулся по первым морозам в далекую Москву – за книгами. А там, в Первопрестольной, страшно удивились и с насмешкой говорили сибиряку: «Виданное ли дело, Сибирь – ссылка да каторга – к печатному слову желание выказала! Много ли там грамотеев?» Сибиряк в споры с гордыми москвичами не вступал, хотя и несладко ему пришлось в столице. Он свое дело делал не спеша, но упорно. И добился задуманного. Не только разной литературы было им закуплено на пять тысяч рублей, он еще на десять тысяч рублей выпросил книг в кредит. Да, вот уж воистину – откроется тому, кто стучится.

Домой, в Томск, молодой сибиряк возвращался победителем. Пройдет совсем немного лет, и имя этого человека будет знать вся читающая Сибирь. Звали его Петр Иванович Макушин.

Удивительна судьба Петра Ивановича. Он учился в Петербургской духовной академии, но прервал учебу по своей воле и отправился на Алтай, где два года трудился в Алтайской духовной миссии. После этого стал смотрителем духовного училища в Томске. Есть люди, которых просто обуревает жажда деятельности, и причем деятельности не для себя, не для личного обогащения и благополучия, а для всех, кто живет рядом. Петр Иванович Макушин был из такой породы людей.

В 1871 году Томск был взволнован неожиданным событием – в городе открылась первая публичная библиотека. Открылась благодаря стараниям Макушина. А в 1873-м, после того как пришел из Москвы обоз с литературой, в Томске открылся первый книжный магазин Макушина.

Очевидцы рассказывали, что виновник торжества волновался на открытии своего магазина, как школьник на экзамене. У него даже голос срывался от волнения. В своем дневнике Макушин написал, что «выставлена первая зимняя рама и в страну ссылки и каторги, тьмы и бесправия совершился прорыв книги, неся с собой свет и знание».

И в этом, в несении света и знания, Петр Иванович был поистине неутомим. При его непосредственном участии в 1882 году было основано «Общество попечения о народном образовании». Обществу городские власти разрешили открыть бесплатную народную библиотеку. Любопытно, что пятнадцать тысяч рублей на строительство библиотеки внес томский купец Семен Степанович Валгусов, который горячо поддерживал все начинания Макушина, будучи при этом почти совсем неграмотным. Из Центральной России, по просьбе опять же Макушина, поступил в библиотеку солидный дар от крупнейшего книгоиздателя того времени И. Д. Сытина. Прошло совсем немного времени, и при библиотеке открылся народный театр.

Даже того, что перечислено выше, иному другому человеку хватило бы на всю жизнь. А у Петра Ивановича Макушина это было лишь началом его огромной деятельности. Как только по Сибири пошли первые поезда, он сразу же оценил благодатное преимущество Великого сибирского пути по сравнению с конными обозами. На всех станциях от Челябинска до Иркутска появились сначала макушинские «книжные шкафы», а после – библиотечки. Из окрестных сел приезжали на станции крестьяне за книгами. И эта тяга сельских жителей к чтению была тут же замечена Макушиным, и он, не медля, организует «Общество содействия устройству сельских бесплатных библиотек-читален». Перед революцией 1917 года стараниями Макушина было устроено 600 таких библиотек, они имели почти четыре миллиона книг и обслуживали почти миллион читателей.

По сути своей, по хватке и энергии, Петр Иванович Макушин был настоящим русским предпринимателем. Но он никогда не ставил перед собой цели добиться сверхприбылей, более того, он считал себя «казначеем народных денег» и писал: «Для жизни, поставившей себе целью служение какому-либо идеалу, материальных средств требуется немного. И только такая жизнь имеет цену. Жизнь праздная, хотя бы в роскоши и довольстве, родит пустоту, скуку и недовольство».

Книжная торговля, организация библиотек подвигли Петра Ивановича и на издательскую деятельность. «Сибирская газета», «Томский справочный листок» – это были первые издательские опыты Макушина, которые закончились неудачно. «Сибирская газета» была закрыта по цензурным соображениям, а «Томский справочный листок» оказался изданием нежизнеспособным. Макушин не успокоился и начал все сначала. В Томске стала выходить газета «Сибирская жизнь». Она, как и многие другие издания Сибири того времени, много места уделяла либеральным идеям, обличению власти, прежде всего, местной. Вот как оценивал томскую газету один из авторов, политический ссыльный: «…на своем островке, т. е. в „Сибирской жизни“, мы чувствовали себя почти что хозяевами газеты. Удивительное зрелище представляла в то время эта покладистая газетка: наряду с фельетонными кувырканиями какого-нибудь томского подражателя… шли честные и искренние пробы марксистского пера, мирно уживавшиеся бок о бок с зигзагами либерально-народнической мысли».

С приходом советской власти Петр Иванович Макушин, естественно, лишился своего дела, которое он создавал десятилетиями. Ему даже довелось посидеть в тюрьме, откуда его, правда, довольно быстро выпустили.

Наверное, о многом передумал тогда уже пожилой человек, может быть, о чем-то и пожалел – нам неизвестно. Известно лишь одно – Петр Иванович Макушин и при новой власти не изменил своему однажды выбранному служению. Он занялся организацией книжного магазина Сибкрайиздата в Томском отделении. И здесь же работал до последних своих дней.

Даже смерть Петра Ивановича Макушина была в чем-то символичной: он разбирал холодные пачки книг, простудился и заболел воспалением легких. Справиться с болезнью не удалось, и он скончался в 1926 году в возрасте восьмидесяти двух лет.

Заканчивая рассказ о знаменитом сибирском книжнике, чье имя золотыми буквами вписано в историю Сибири, нужно сказать о том, что таких личностей на заре XX века было очень много – в народном образовании, в искусстве, в промышленности и торговле. Они не покладая рук трудились на благо родного края, истово мечтая о том светлом времени, когда этот богатейший край развернется во всю свою мощь. Не все надежды сбылись, и не все планы исполнились, но это нисколько не умаляет жизненных подвигов, совершенных людьми, подобными Макушину.

Низкий поклон им от благодарных потомков.

если бы это было возможным, если бы дано было иметь крылья человеку, то любой современник тех лет, уже безвозвратно канувших для нас, нынешних, поднявшись с высоты Уральских гор и взяв курс в свободном полете в сторону Тихого океана, встречь восходящему солнцу, непременно поразился бы тому, что смогли сделать русские люди всего за несколько веков на необъятных пространствах холодной земли. Обильно полив ее, неласковую, кровью и потом, обогрев ее своей горячей любовью и уже не мысля без нее своей жизни, сибиряк явил миру поистине новый характер, который назвали сибирским.

И с высоты вольного и мощного полета, если бы таковой совершился на заре XX века, многое бы увиделось и открылось внимательному и зоркому взгляду.

Великий сибирский путь, стремительно соединивший огромные пространства от Урала до Тихого океана, изменил не только саму жизнь многих сибиряков, но и пейзаж на всем своем многоверстном протяжении. Паровозные гудки, удары станционных колоколов, дробный перестук вагонных колес, новые, только что отстроенные станции – все это очень быстро стало частью местности, ее жизнедеятельности. Сибирь снова была на взлете очередного своего рывка в будущее. Накануне Первой мировой войны стремительными темпами развивалось не только сельское хозяйство, поставлявшее в огромных количествах в Центральную Россию и за границу пшеницу и масло, но и промышленность, транспорт, банковское дело.

Хозяйственная активность сибиряков того времени поражает: создаются, одна за другой, крупные и мощные промышленные компании, акционерные общества. Отечественный и иностранный капитал вкладывается в организацию таких мощнейших по тому времени структур, как «Лензолото», «Копикуз» (копи Кузбасса), «Енисейская медь» и «Спасские медные руды», строятся новые ветки железных дорог.

Уже сибиряки с гордостью говорили о том, что у них есть своя литература, свой театр, свои художники и свои ученые. Успешно действовали Западно-Сибирское и Восточно-Сибирское отделения Русского географического общества, проводилось изучение еще мало исследованных уголков Сибири. В Зауралье уже существовало четыре высших учебных заведения: Томский университет, Технологический институт, женские курсы при университете и Восточный институт во Владивостоке. Остро стоял вопрос об открытии университета в Иркутске, и в 1916 году министр народного просвещения граф Игнатьев поддержал ходатайства сибирской общественности об открытии этого университета…

Но многим благим планам не суждено было сбыться.

В августе 1914 года грянула Первая мировая война.

Она закончилась Февральской и Октябрьской революциями.

Они, в свою очередь, переросли в кровопролитную Гражданскую войну.

Но это – уже рассказы об иной истории и об иной Сибири.

Даст Бог, мы их продолжим.