– Ты чего это фейс воротишь, своих узнавать перестал? – Потрёпанный жизнью мужчина лет сорока насмешливо посмотрел на Андрея, и тому стало неловко. Всё-таки собкор «Енисея» Герман Старцев, а это был именно он, некогда числился у Ветлицкого едва ли не самым близким, хотя и не совсем надёжным, другом.

– Ничего я не ворочу. – Тот, к кому так неуважительно обратился Старцев, слегка растерялся. Вот кого никак не ожидал встретить на крыльце ломбарда бывший учитель из Отрадного.

– Никак баксы закончились, – продолжал ёрничать собкор, – а с виду такой важный и прикид, как у «нового русского».

– Прикид как прикид. Сейчас все так одеваются, – скривился Ветлицкий. – Ты сам-то: «Как денди лондонский одет…» – процитировал из «Онегина» бывший школьный учитель, – только по ломбардам околачиваешься.

– Жена бабкин кофейный сервиз сдавала, просила узнать.

– И как?

– Не продали ещё. Видать, немного в нашем городе любителей из чужих сервизов кофе пить. Ты что, ещё со школой не завязал?

– Да нет, в школе бываю только по необходимости, репетиторством подрабатываю, так что надо держаться на уровне, а то родители моих школяров посмотрят да и не пожелают иметь дело с нищебродом.

Старцев делано зевнул, кажется, ему не очень-то интересен был ни к чему не обязывающий трёп с бывшим товарищем по таёжным похождениям за чужими схоронками.

– Пойду я, Ветла. Тебя где теперь искать?

– А зачем меня искать? – в свою очередь поинтересовался Ветлицкий.

– Ну мало ли, всё-таки старый друг лучше новых двух. Давай номер телефона, да у тебя и «сотик» продвинутый. Что-то ты темнишь, Ветла?

– Да нет, это за репетиторство один богатенький Буратино подогнал.

Обменялись номерами телефонов и Старцев быстро юркнул в проходной двор. «Наверное, так и горбатится в своём «Енисее», – подумал Ветлицкий. – Не очень-то разговорился, хотя Старче любит потрепаться, а тут как ветром сдуло».

Город ко времени встречи двух некогда бывших авантюристов уже стряхнул с себя ночное оцепенение и утреннюю суматоху: кто был занят на работе – работал, кто числился в студентах – обосновался в аудиториях, мамочки отвели своих детей в садики, и только он, Ветлицкий, свободный художник и репетитор, слегка ошарашенный встречей, не мог припомнить, какой у него был план на сегодняшний день.

«Что за невезуха, это надо же было с утра встретить, да не кого-нибудь, а этого делового Старцева, пожалуй, почище, чем бабу с пустыми ведрами», – с досадой подумал Ветлицкий, направляясь в Дом творчества, начисто забыв, зачем ему понадобился ломбард.

В отделении Союза писателей при этом Доме было немноголюдно. Председательница, правда, была на месте и восседала за колченогим столом. Она в задумчивости потягивала сигаретку и на вошедшего посмотрела, как на пустое место, если бы не два начинающих литератора, то вроде и разговаривать было не с кем.

Ребята принесли несколько жестянок баночного пива и выставили их на стол, как бы приглашая не то с утра опохмелиться, не то начать деловой день, с не совсем безалкогольного напитка. Чувствовалось, что с последним у них дело вытанцовывается намного лучше, чем с занятием литературой.

– Уберите эту гадость в холодильник. – Мира Нестеровна поморщилась. – Не с того конца заходите, господа хорошие.

– Да мы просто, – застеснялись парни. – В «Угловом» пивко появилось, вот и затарились.

– Уже поверила, что-то оно в последнее время стало часто там появляться. Вот берите пример с Ветлицкого, перед ним ничего подобного, да ещё часто, не является, а всё почему? Да потому, что сей литературный муж делом занят, а не вдохновения ожидает, как некоторые.

Парни убрали жестянки с пивом в холодильник и потянулись за сигаретами на столе у председательницы.

– Опять на халяву? – Кумаева покачала головой. – Нет, львов толстых из вас точно не получится.

– Да что Толстому, он богатый был, Мирра Нестеровна. – Тот, что поплотнее, Сергей, успел затянуться взятой со стола председательницы сигаретой. – Притом на него Софья Андреевна пахала. Говорят, по шестнадцать раз фрагменты рукописей перепечатывала… даром.

– Тебе бы, Сергей, такую тёщу. Шестнадцать фрагментов перепечатала подбором – и повестушка готова, тридцать два – уже и роман.

Тот, кого Мирра назвала Сергеем, самодовольно похмыкивая, развалился в кресле подле начальственного стола.

– Я поэт, у меня от этих романов головокружение.

– А у меня от твоих опусов, полагаешь, просветление в голове наступает, и как это ты ухитряешься такую ахинею сочинять?

– Тоже скажете, у меня свой метод, Мирра Нестеровна. Вот, к примеру, беру я рубаи Омара Хайяма, перевожу их на хакасский, а потом обратно с хакасского на русский. Вот вам и оригинальное прочтение, но уже пропущенное через себя.

Ветлицкий, которому уже стал надоедать подобный трёп, засобирался уходить, но Кумаева кивнула одному из пришедших:

– Ладно, доставайте презент, наверное, теперь ваше пойло остыло?

Ребята засуетились, и уже через минуту все дружно посасывали принесённое начинающими литераторами фирменное пивко.

– Ты, Сергей, с Омаром, нашим, Хайямом, здорово придумал и здесь, надо заметить, у тебя поле деятельности – непочатый край.

– Да нет, Мирра Нестеровна, просто эксперимент небольшой, люди верят такому подходу к делу.

– Верят потому, что ты с печатанием своих опусов не дальше районной газетки продвинулся, а дойдёшь до республики и прослывёшь как плагиатор. Учти, отмазывать я такого новатора не стану.

Председательница допила пивко и постучала пустой баночкой по столу:

– Ладно, пора за работу. – И после ухода новоявленных бобчинского и добчинского обратилась к Ветлицкому:

– Я тебе идейку подбросить хочу, только придётся в прозаики переквалифицироваться. Тема вполне годящая. Это не лирические финтиклюшки, сейчас на стихах бобра не убьёшь. Идея на целый роман потянет.

– Да я, Мирра Нестеровна, для большого полотна ещё не созрел как-то.

– Полагаю, что уже перезрел. Шолохов в свои двадцать три «Тихий Дон» замутил. Да и какой роман – целая энциклопедия казачьей жизни!

– То-то по сей день спорят – он или не он создатель этакой эпопеи.

– Как бы там ни было, а роман-то живёт… «Нобелевку» автору обеспечил, а через это всех своих наследничков ещё долго кормить будет.

– То Шолохов…

– Да тебя никто под него и не подгоняет, просто пора делом заниматься, а не только для своей новой жёнушки мадригалы сочинять. Кстати, она всё так же кормит ваше величество?

– Зачем кормить, я и сам на репетиторстве не меньше неё получаю.

– Налоги, конечно, не платишь, и трудовая книжка у тебя дома «в шкапчике», а не в отделе кадров вашего РОНО? На пенсию выйдешь – по «минималке» будешь получать? Да-да, по ней, родимой, так что, как говорили древние римляне: «Лови момент», «Карте диэм», кажется.

– Мне с римлянами не тягаться.

– Так и я о том же, мотай на ус, несчастный ты мой, а теперь о деле; есть такая контора «Золотой пояс», и заведует ею мой хороший знакомый Григорий Сапрыкин, бывший секретарь вашего Отрадненского райкома комсомола.

– Предлагаете золото мыть начинать, Мирра Нестеровна?

– Допустим для такого дела ты жидковат, а вот побеседовать тебе с ним не мешает. Даю наколку; у того времени на тебя лишнего нет, зато Гриша кое-что присоветовать может, на ум наставить, возможно, и тему для твоих изысков подкинет. Появится тема, считай, золотая жила. Гонорары косяком пойдут. Не будешь случайные баночки с пивом обсасывать, а сам народ коньяком поить станешь. Уяснил? Конечно, Гришкина «контора» полулегальная, тоже налоги, случается, зажимает от государства, зато сам он с головой. Одним из первых комсоргов сообразил, что хватит за портретами Ильича скрываться и под руководством нашей вечно нерушимой коммунистической партии к коммунизму ходить. Тогда многие ребята с головой в коммерцию ударились, только торговля торговле рознь, можно с баулами в Китай и обратно пупок надрывать и рэкетирам отступного отстёгивать, а можно, как Григорий Семёнович, свою жилу найти. У него она, кстати, зо-ло-та-я. Понял? Мы хоть на рэкетиров не тянем, но пару тысчонок на сборник стишат твоих нетленных сдёрнуть можно. Так что действуй, не привыкай казённые деньги у Минкульта клянчить, сам пошевеливайся.

– Да у меня с Минкультом непонятка какая-то складывается. Сколько я к этой Ветлугиной ни обращался, не отказывает, но и ещё ни одного обещания не выполнила.

– А если поконкретней?

– Мы с нашими отрадненскими следопытами «Летопись Великого подвига» собрали, всех ветеранов Великой Отечественной обошли, рисунки из их военных эпизодов создали, это ещё к 40-летию Победы… Я к ней, она не против, только воз и поныне там, теперь уже и в живых-то из солдат той войны единицы остались.

– Так вы собирались отдельным альбомом издать?

– Собирались…

– Возможно, у них денег и в самом деле нет на ваш фолиант. Это дело надо обмозговать, а ты к своей администрации в Отрадном обращался? Они кровно заинтересованы.

– У них там чехарда в кадрах. На «Летопись…» денег нет, а паровозик им спонсоры из чёрного мрамора на пьедестале возле «Универсама» воздвигли.

– Ну-ка, поподробней. Вот и тряси своего главу, пусть раскошеливается, если на паровоз деньги нашлись – и на вашу «Летопись» найдёт.

– Не найдёт, он сейчас под арестом второй год сидит, я не в курсе, за что, но… – Ветлицкий вздохнул.

– Так он у вас дальновидный малый.

– В смысле?

– Паровоз у вас, как символ. Помнишь, Никулин в фильме Гайдая пел: «Постой, паровоз, не стучите колёса…» – Дошло, так что твори, выдумывай, пробуй, некогда мне в ваши отрадненские делишки вникать, да и тебе давно уже пора делом заняться, господин поэт.

Мирра Нестеровна снова потянулась за сигаретой, а некурящий «господин поэт» нехотя покинул Дом творчества.

Дома Ветлицкий поделился «наколкой» от Мирры Нестеровны с женой. Валентина, почувствовав, что от всей этой затеи изрядно попахивает авантюрой, только покачала головой.

– Андрей, тебе уже четвёртый десяток пошёл, а ты всё ещё не повзрослел. Сам-то хоть представление имеешь о предмете этого романа, времени сколько пройдёт, пока напишешь да пока на издателя выйдешь. Здесь ещё бабушка надвое сказала, что печатать твои сочинения возьмутся.

– Не возьмутся, так пусть лежат. Рукописи, как говорил Булгаков, не горят. Тебе-то, преподавателю литературы, это должно быть хорошо известно.

– Делай как знаешь, – махнула рукой жена. – Только кажется мне, что пошлёт тебя этот Сапрыкин куда подальше.

– Ну, пошлёт, так пошлёт, а может, и материальчика о деятельности своих старателей подкинет. До Магинска пара десятков километров, выберу день и смотаюсь. Тем более Мирра Нестеровна обещала ему позвонить насчёт моей персоны, так что не выгонит, а выгонит, так на нём свет клином не сошёлся.

Магинск – городишко так себе. Когда-то у него была перспектива к развитию, но тамошние купцы пожадничали и прикрыли финансирование второго моста через Енисей. Вот и пошла железнодорожная ветка по левобережью реки, рядом с городом… да тогда там и города-то никакого не было, просто станция Абазинская, через которую путь этот самый, железный, выходил на Красногорск, то есть на Транссиб. Станция развивалась, получив хорошего тычка от зарождавшегося вокруг капитализма, а Магинск окончательно зачах. Вот этот-то Богом забытый уголок Сибири и облюбовал для своей конторы один из «новых русских» Г. Н. Сапрыкин, а по-простому – Гришка Сапрыкин – «золотодобытчик». Его фирма «Золотой пояс» не только по югу Красногорского края, но и соседней республики свои щупальца распустила. Золотишко гребла, а таёжные речки с хрустальной чистой водой превращала в ржаво-мутные потоки, таёжный ландшафт захламляла и уродовала, зато доход старатели имели немалый.

Гришкина контора размещалась почти в центре Магинска. С западной стороны сквер с памятником вождю мирового пролетариата во весь рост, лицом к зданию городской администрации, в отличие от красногорского изваяния Ильичу, который отвернулся от этой самой администрации и смотрел куда-то за Енисей. Андрею было хорошо знакомо строение, где теперь располагался сапрыкинский офис. Прежде здесь была обувная фабрика, которая снабжала горожан добротной кожаной обувью из местных материалов, но в перестроечные времена рынок сделал своё чёрное дело, заполонив магазины и рынки дешёвым китайским ширпотребом. Фабрика разорилась, станки сдали в металлолом, всё тем же китайцам, а помещения фабрики после небольшой переделки выкупила фирма «Золотого пояса».

Контора находилась в глубине двора, за высокой оградой, и наш литератор в недоумении прошёлся несколько раз туда-сюда мимо запертых ворот, пока не заметил на столбе у калитки кнопку электрического звонка. На его сигналы незамедлительно среагировал охранник, предварительно внимательно оглядев позвонившего с головы до пят, словно намереваясь с того снять мерку.

– Ты кто? – спросил он звонившего.

– Я Ветлицкий. Вам обо мне должны были сообщить.

Охранник явно не торопился, хотя чересчур секретного в этой столь надёжно охраняемой конторе было мало, и Андрей уже успел пожалеть, что внял совету Мирры Нестеровны. «Ничего, здесь в Абазинск автобусы через двадцать минут ходят, до остановки рукой подать, на обратном пути можно и в Спасский собор заглянуть», – благо там служит давнишний знакомый Андрея, отец Сергий. С ним Ветлицкий познакомился тоже через литературу. В отличие от всё ещё подающего надежды поэта, отец Сергий печатался в столичных изданиях, и, как писали тамошние критики, его стихи стали «одной из самых неожиданных новаций в сегодняшней русской поэзии. Осуществлённый в них синтез «религиозного» и «авангардного», «провинциального» и «всемирного» значительно менял самосознание современного человека».

Провинциальность и религиозность у отца Сергия понятна, хотя сам священнослужитель был родом из Красногорска. Ветлицкий неоднократно бывал на родине Сергия, закончил в своё время там педагогический институт и даже вырос почти в такой же провинциальной и слегка религиозной среде, где о Боге всегда помнили, хранили иконы в красных углах, по возможности постились, а бабушки не забывали про церковь, и не только по большим праздникам. Непонятно было, откуда священник местного собора успел набраться авангарда и широты всемирных взглядов в их захолустье?

Наконец охранник вылез из проходной и отпер калитку. Он ещё раз недоверчиво оглядел с головы до пят неожиданного посетителя и лениво бросил:

– Иди через двор, а там на втором этаже кабинет хозяина. Да сильно-то не рассусоливай, хотя Николаевич и сам турнуть может, если надоешь. Ходят тут всякие… просители. Думают, если в артели золото моют, так они его лопатой гребут? Держи карман шире, я, к примеру, совсем забыл, когда зарплату полностью получал от шефа.

Последнее замечание Андрей пропустил мимо ушей и, уже поднимаясь по лестнице на второй этаж крепкого кирпичного здания, а в городишке этом всё что было из кирпича – бывшие купеческие особняки, подумал: «И зачем только большевики революцию делали, что прежние хозяева – толстосумы, что нынешние – всё едино, в каменных хоромах обитают? Вот слева от центрального сквера вообще трёхэтажное здание купца Мойши Вильнера, как его обозвали местные острословы: «Наш сибирский Зимний дворец…» – пока этак то соображал, очутился как раз перед ладно оббитой каким-то непонятным, добротным материалом дверью с табличкой, указывающей фамилию и должность владельца.

Ветлицкий не заметил, была ли здесь поблизости секретарша или не было. От волнения в голове всё перепуталось, так и завалил в кабинет, даже не постучался. Встретил нашего не то что просителя, но соискателя каких-то благ, мужчина, ещё не старый, но уже и не молодой, чернявый и весь какой-то ладный, подтянутый и с хорошей такой улыбкой, что было довольно-таки странно для человека его полномочий и положения, а то, что птица была не рядового полёта, говорил за него малоприметный депутатский значок на лацкане малинового пиджака.

– Так это ты наше будущее родной литературы? – усмехнулся хозяин кабинета, протягивая руку посетителю. – Будем знакомы, Сапрыкин Григорий, а ты, значит, Андрей Ветлицкий? О тебе ваша председательница мне говорила, правда, по телефону, а не мешало бы и лично, давно не общались. Я ведь тоже в юности стишатами баловался. Знаешь, это когда к девчонкам подкатываешься, типа:

Он улыбнулся, посчитав нужным закончить свой давнишний опус:

– Ваши стихи? – только и нашёлся Ветлицкий.

– Мои, не обращай внимания. Опыты давней юности.

– Нет, почему же. Стихи хорошие. Бывает, что и по одной строчке можно судить о способностях написавшего.

– Судить будут не здесь и не сейчас, – почему-то грустно усмехнулся Сапрыкин. Скорее всего, он уже не раз подумывал о том, как решится его судьба.

– «Есть Божий суд…» – неожиданно ляпнул Андрей, наверное, вспомнив своего приятеля из Спасского собора.

– Именно, Божий. Ладно, тебе сколько на сборник стихов надо? Тысяч шестьдесят хватит?

– Мне тут ваш мэр сто пообещал, – неожиданно позволил себе втянуться в торг расхрабрившийся поэт.

– Хмуров Виктор Петрович? – Хозяин кабинета усмехнулся. – И рубля не даст, на спор. Вот увидишь.

– Да нет, Мирра Нестеровна говорила, что я могу с вашими золотодобытчиками пообщаться, фактурой напитаться.

– Ах, фактурой. Так с этого надо было и начинать. Тут недавно у меня один из вашей республики был, собкор «Енисея», некто Герман Старцев, дотошный, надо сказать, писатель, часа два меня мурыжил, потом чуть ли не сутки я его по своим объектам катал, «Золотой значок» от нашей фирмы пришлось подарить, еле откупился.

Непонятно, шутил или на полном серьёзе вёл разговор гендиректор «Золотого пояса», зато со Старцевым всё было ясно, от его хватки не так просто освободиться.

– Германа я знаю.

– Тем более и ездить никуда не надо, редакция «Енисея», насколько я понимаю, в Абазинске?

– В нём самом.

– Так о чём разговор? Собкор этот – мужик с головой, явно очерк собрался написать, а то и целую серию. Вот и срисуешь с них готовенький материал. Мы действуем на полном законном основании, правда, и мусорных шарашек вокруг хватает. Налетят, напакостят, тайгу разграбят, речки замутят – и поминай, как знаешь, а тайга большая, за всеми не уследишь. Да мы не Роснадзор, чтобы порядки в здешних лесах наводить, хотя я когда в комсомоле работа, да Мирра тебе, наверное, всё уже расписала про наших и ваших, так вот в комсомоле всё на энтузиазме держалось. Там денег больших не надо было, а только бросишь клич: «Даёшь Магнитку!» – И прочтя сомнение на лице просителя насчёт Магнитки, слегка смутился: – Я про Магнитку тебе для полноты образа, наша Магнитка – это турнепс и морковь на полях, ещё молодёжь на сахман отправляли. Ты когда-нибудь сахманил?

– Впервые слышу такое слово, я по другому поводу к вам пришёл.

– Знаю, материала о старателях у тебя мало, так это к Старцеву, он дотошный тип, достал меня своими расспросами, а «сахман» – когда за ягнятами после окота овец ухаживали, подсос и чтоб землю вместе с травой не грызли. Ну да, где тебе, ты небось городской пацан?

– Я, вообще-то, под Магинском родился, в деревне, где мой отец председателем колхоза работал.

– Уже лучше, ведь смотри-ка, колхозник, а в писатели выбился. – Хозяин кабинета удивлённо поднял бровь, вроде бы литераторы должны были быть только городские жители. Такой подход к своему крестьянскому происхождению обидел Ветлицкого, и он полез, как говорится, в пузырь.

– У меня отец – фронтовик, после ранения у самого знаменитого хирурга Войно-Ясенецкого в Красногорске, в госпитале 1515 лечился, а когда председательствовал, то Героя Социалистического Труда получил, в самые голодные годы такие урожаи его колхоз давал, что, может, и ваши родители выжили благодаря отцовскому хлебу.

– Ну, мои-то на шахте уголёк рубали, тоже тебе ни хухры-мухры, так что можешь нос не задирать. Ладно, некогда мне с вами тут рассусоливать, до скорого. Я на вахту позвоню, чтоб тебя без досмотра выпустили.

«Боитесь, что со слитком золотым выйду или золотого песка в карман насыплю?» – хотел сострить Андрей, но сдержался и молча покинул кабинет. Правда, позвонить на проходную владелец «Золотого пояса» так и не позвонил, и хмурый охранник добросовестно поводил по бокам посетителя какой-то металлической штучкой.

– Проходи, – буркнул он напоследок, и Ветлицкий с облегчением покинул недружественную территорию сапрыкинской фирмы.

«Вот Герман, – по дороге домой, сидя в маршрутном такси и вглядываясь в мутноватую воду здешней протоки Енисея, соображал Андрей, – к Сапрыкину подкатил, меня поучать взялся, а может, Гришка его против этих левых золотодобытчиков настраивал, мол, браконьеры чистой воды, хотя явно недоговаривал что-то, хотя, как и всякий многодетный отец, Старцев всегда испытывал нужду в деньгах. Опять какую-нибудь авантюру задумал?»

И точно, дня через два после поездки в Магинск позвонил Герман. Ветлицкий только что закончил консультировать очередного шалопая.

– Слушай, Ветла, надо бы встретиться.

– Когда?

– А когда тебе удобнее. Можно и в редакции, да светиться вместе не стоит, начнутся расспросы, подозрения. У нас теперь почти все сменились, да, Лина Фёдоровна, ответсекретарь, умерла. Душевная была женщина, к тебе-то явно благоволила и перед Солодовниковым выгораживала, даже когда он сказал, что сверху ему намекнули, мол, ни к чему нам из Ветлицкого классика делать… Да ты слушаешь меня, Ветла, или как?

– Или как? Слушаю, что ты мне стрелку забиваешь и в редакции светиться не стоит, конспирацию фиговую блюдёшь.

– Ты прав, давай в «Айре».

– В «Айре», так в «Айре».

– Тогда после обеденного перерыва. Как раз народ схлынет.

«Айра» учителю не понравилась. В ней и был-то он всего два раза, оба со своей первой женой Людой, которая погибла в стычке с охранниками бизнесмена Левашова, а проще – обыкновенными бандитами, зато от редакции, где служил Старцев, совсем рядом.

Когда Ветлицкий пришёл в кафе, собкор уже был там и призывно помахал ему рукой.

– Я тут заказал кое-что. Да ты не суетись, счёт уже оплачен.

– Понятно, так и предполагал, что ты, Герман, не совсем ещё поиздержался, если действуешь так напористо и стрелки забиваешь не в самом дешёвом месте или за бабушкин сервиз в ломбарде деньги получил?

– Ладно, кончай, Ветла, на мне оттачивать своё остроумие. Просто давно не встречались, так почему бы не посидеть без напряга?

– Ох, что-то ты, старче, запел с утра необычно?

– Во-первых, как же с утра, если сейчас полтретьего, а во-вторых, где здесь необычность?

– У тебя, Гера, любое коленце необычно. Хоть так поверни, хоть этак, всё приключения Неуловимых наблюдаются.

– Сердишься на меня, всё делёжку монет из «коняевского» схрона забыть не можешь. Так сам и виноват, кто тебя силком заставлял с родственником физрука добытым делиться? Сам же и попёрся с червонцами этими, а что куш получился не бог весть какой, так рот разевать не надо. Сейчас эпоха развивающегося капитализма, кто успел, тот два съел, понятно я объясняю?

Произнося эту речь, собкор «Енисея» постоянно озирался, опять входил в роль советского разведчика в тылу врага. И как это у него получалось ловко, ненавязчиво, хотелось даже в ладоши похлопать: «Браво, Герман!», такой талант пропадает, то в прошлых походах камни с тропы пускал, то вальком для шелушения шишек от несуществующих злодеев отбивался, то из ружья палил в темноту, но Ветлицкий смолчал. Кто его, этого журналюгу, поймёт? И чтоб окончательно не лишать собеседника возможности валять Ваньку, Андрей, не приступая к трапезе, с ходу брякнул:

– Я знаю, что ты у Сапрыкина подвизался, чего опять вынюхивал?

– Вот-вот, да ты кушай. Небось харч в школьной столовке не очень, чтобы очень, или теперь только дома питаешься?

– А это как придётся, двигай ближе к делу.

– Можно и ближе, только давай по-быстрому закончим с едой и покалякаем о делах наших скорбных на свежем воздухе.

Герман как надвинул на своё широкоскулое лицо маску таинственной непроницаемости, так и не пожелал от неё освобождаться. Мастер эпатажных колонок в своей газете, он не мог там развернуться в полную силу, редактор ограничивал, да и площадь «Енисея» не позволяла, хотя по статусу «Енисей» был республиканской газетой.

– А ты, Гера, ничуть не меняешься и от манеры своей дурацкой из мухи слона делать совсем не избавился. – Наворачивая жаркое из свинины, полуголодный учитель старался вызвать собеседника на откровенность, но тот вроде бы и не собирался сразу раскрывать свои планы.

– Жизнь заставляет держать нос по ветру, – всё-таки не удержался собкор. – Пошли на лоно природы.

Ветлицкому было слегка жаль так и недоеденного дармового обеда, но любопытство пересилило чувство голода, и Андрей, уже дожёвывая на ходу, мысленно проклинал себя, что позволяет Старцеву опять втянуть себя в какое-то подозрительное предприятие, хотя в душе он надеялся, что все собкоровские химеры – простой блеф, ко всему выходило, что к Сапрыкину наш литератор съездил зря. С таким же успехом он мог навестить мэра Магинска, их давнего знакомого, Виктора Петровича Хмурова, который слыл деловым человеком до мозга костей, правда, позднее погорел на том, что благословил своего охранника попугать начальника магинского «Водоканала», а у охранника совсем поехала крыша, и он вместо недруга Хмурова всадил в его шофёра очередь из калаша. Так что ещё одна ниточка к счастливой жизни у Ветлицкого оборвалась.

В редакционном сквере в этот послеобеденный час Старцев совершенно забыл, чего ещё совсем недавно весьма опасался, хотя и прохожие-то особо не наблюдались. Отдуваясь, журналист развалился на скамье, отчего Андрей сделал вывод, что обед собкору пошёл явно на пользу.

– Слушай, – Герман ещё разок огляделся, вроде для подстраховки, – у Григория Николаевича я был просто для отвода глаз, заодно и пронюхал, где у него свои балки́ имеются, правда, пришлось ещё и в Интернете пару деньков посидеть, глаза попортить, а также повидаться кое с кем, но не в этом суть вопроса. – Старцев неодобрительно посмотрел на собеседника. – Да ты меня не слушаешь, Ветла?

– Слушаю, слушаю и уяснил только одно, что ты, Гера, недавно плотно пообедал, а ещё в Интернете глаза портил.

– Плотно, да я два дня сидел на диете, голодом, можно сказать, себя морил, а проще испытывал, как это верующие люди могут такое переносить, неделями слабо кушать.

– С чего это ты, Герман, стал таким набожным?

– На всякий случай, хотя я тебе о другом хотел поведать: наклёвывается перспектива подправить ход исторических событий, и если повезёт, то слегка улучшить своё материальное положение.

– И улучшай на здоровье, кто тебе не даёт, а что до хода исторического процесса, так он меня вполне устраивает.

– Узко мыслишь, дело не столько в ходе этого процесса, слышал, поди, что история не столько учит, сколько наказывает за незнание её уроков.

– Да, нечто подобное. – Ветлицкий откровенно зевнул. – Прямо в сон клонит, Гера, от таких витиеватых речей. От меня-то ты чего хочешь, опять по горам лазить да землю кубометрами ковырять?

Вызывало подозрение, что такой язвительный и прямой человек никак не может объяснить, в чём суть дела, всё ходит вокруг да около. Андрея вообще удивляла иезуитская манера собкора доставать собеседника своими пассажами. Однажды он решил поведать об истории поступления на журфак, так начал чуть ли не с времён Александра Первого и восстания декабристов. Заставил выслушать, как декабристов загнали в сибирские рудники, какого рода деятельностью они занимались в Иркутске, факультет журналистики, на который поступал Старцев, как раз относился к Иркутскому универу, а на истории приезда в Сибирь жён этих самых декабристов Ветлицкий уже не выдержал, пришлось оборвать друга на самом интересном месте клятвенным заверением, что Андрей тоже был в курсе, как этих бедных дворяночек мытарили, но и самому начать пересказывать содержание кинофильма о вояже жён декабристов в царство льда, холода и чиновничьего беспредела. Тогда Герман перекинулся к рассказу о своём знакомом доценте местного университета, чуть ли его однокурснике Валерии Павловиче Прищепе.

– Если он твой сокурсник, то чего ты его по имени-отчеству навеличиваешь? – допустил тогда неосторожность уточнить Ветлицкий, и Герман завёлся: «Да ты знаешь, где я, а где он. У него Евтушенко в друзьях, едва ли не в первейших, числится. Он о нём две монографии написал. Женька тоже наш, со станции Зима родом, иркутянин, поэму «Братская ГЭС», о наших гидростроителях, как монумент отгрохал. Не читал, небось?

– Почему не читал, только сомневаюсь, что сам Евтушенко у Прищепы в друзьях числится.

– А ты поменьше сомневайся. Вот будет окно в моём расписании – сведу тебя с Валеркой, он и твоё творчество может разобрать по косточкам. Да ваша председательница как-то на творческой встрече поведала, когда она стихотворение напишет, в первую очередь мнения Прищепы опасается.

– Ага, уже поверил, испугалась она твоего Валерия Павловича.

– Испугалась, не испугалась, а я её за язык не тянул.

И так могло продолжаться до бесконечности, только не на этот раз…

Судьба не всегда благоволила к Ивану Тимофеевичу, в миру Плотникову. Прежде чем оказаться на «Лесной даче», в простонародье «Кетчупе», от заводоуправления большого электрохимического комбината, Ванька, никакой он тогда был не Иван Тимофеевич, помотался с чужими людьми и по степям, и по тайге, а в последней обосновался капитально. Сроднился, можно сказать, стал понимать тайгу, как родную мать. Да за семью Иван Тимофеевич очень-то и не держался. С той, Великой Отечественной, его отец, знатный стрелок и разведчик, не вернулся. Сложил голову где-то в белорусских болотах, и пришлось Ваньке выживать как умел. Мать свою он схоронил уже в Сибири, сестрёнок в детдома определили, а сам сначала по пристаням и вокзалам околачивался, а после прибился к общине не то старообрядцев, не то староверов и крепко усвоил уставы, по которым жили святые люди.

Хотя вскоре, после войны, всё их святое братство распалось. Некоторые из братьев стали к водочке прикладываться и даже покуривать. Иван Тимофеевич такого себе не позволял, да и нужды в этом сильной не испытывал, тем более с семьёй у него не заладилось. Девчонка, к которой дружил, подалась куда-то в Забайкалье. Иван было двинулся за ними, но по пути отстал и осел сначала в Горной Шории, а потом и сюда, в Саяны, перебрался. Пристрастился для пропитания рыбалкой подрабатывать, в травах стал толк понимать, шишковать мог, да так, что ни кедру урона не делал и себя не обижал.

Позднее осел у Кемчуга, на лесной даче, заготовителем таёжных даров, коими угощал гостей из заводоуправления. Там и познакомился лесной человек с корреспондентом газеты «Енисей» Германом Старцевым. С подобными людьми Плотникову приходилось иметь дело, деловитыми, немногословными, хотя сам Герман Николаевич совсем отошёл от обычаев своих предков. Впрочем, компанейский характер собкора «Енисея» объяснялся его профессией, а учитывая, что Старцеву не единожды приходилось бывать на лесной даче Кемчуга, то времени, чтобы поближе сойтись почти по-родственному, у обоих единоверцев хватало. Это Иван Тимофеевич заронил интерес у собкора «Енисея» к теме наличия в этих местах золоторудных и россыпных месторождений такого полезного и дорогого металла. Людей испокон веков тянуло к золотым безделушкам и украшениям, а с тех пор, как золото стало эквивалентом в обмене и мерилом богатства, интерес к «золотому тельцу» вообще превратился в настоящую эпидемию. В долгих беседах двух друзей-единоверцев Иван Тимофеевич словно нарочно пробуждал интерес Старцева к данному предмету, намекая, что наступит время и они смогут приблизиться к осуществлению какой-то ещё непонятной, но уже желанной мечты. Тогда не придётся Старцеву ползать на коленях перед сильными мира сего, да и он, Иван Тимофеевич, заживёт по-другому.

– На Кемчуге жить можно, когда с комбината гостей нет. Я в тайгу хожу, грибы-ягоды собираю, заготовками на зиму занимаюсь.

– Что, без заготовок нельзя? – удивлялся Герман. – У хозяев твоих денег куры не клюют, небось управление всё в Москве, к нам только с ревизиями налетают, ревизоры хреновы.

– Дело не в деньгах, Николаевич. Таёжный продукт, он свой вкус имеет, запах, и польза от него, хотя о какой пользе говорить, если гости по бутылке коньяка примут – любую пользу заглушат, но меня не обижают. Завхоз ихний, Худяков, на что человек въедливый, а и то со мной спорить опасается, знает, что сама Татьяна Евгеньевна за меня горой. Та в домашних продуктах толк понимает, и частенько с собой я ей сумку собираю: балычка там копчёного, маралятины вяленой. Ты-то небось пробовал, Герман Николаевич, когда с ними гужевался.

– Не скрою, приходилось. Всё-таки мастак ты, Иван Тимофеевич, а вот медвежатины вкуса не ведал.

– Я, вообще-то, избегаю на медведя ходить, но когда приезжие завалят хозяина, тогда деваться не куда. Гости требуют, хотя мясо нужно с осторожностью готовить, разборчиво. Слыхал небось про трихинеллёз, та ещё зараза, а так мясо, как мясо, сластит, говорят. Я его не ел. По мне, и без медвежатины было чем вашего брата угощать.

Герман вспоминал разговоры с Иваном Тимофеевичем и утверждался в мысли, что старика вызвать на откровенность – непростое дело, а если бы он разоткровенничался, то не одну повесть о жизни егеря можно было с его слов написать.

– Начнём, господин поэт, с посещения тобой конторы «Золотого пояса»? Ты с какого дива туда попёрся, денег у Гришки Сапрыкина клянчить? – Герман Старцев ещё раз сытно икнул и с подозрением посмотрел на собеседника. Ветлицкого слегка покоробили нотки не то подозрительности, не то некого превосходства в словах собкора.

– Хоть ты, Гера, и призываешь к разговору начистоту, а сам, как полная Туманность Андромеды, со всей её инопланетной субстанцией, да будет тебе известно, что «Золотой пояс» я посетил по наводке Мирры Нестеровны, и Гришку Сапрыкина раскрутить на издание сборника стихов тоже не помешало бы, только что мне лично это даёт? Издам сборник, другой… Кумаева правильно говорит, что она ещё может понять тех, кто пишет стихи, но вот кто их читает, для неё полная загадка. Действительно, вот и задумал я взяться за роман или хотя бы на первый случай за таёжную повесть. Задумал-то задумал, а материала не очень, чтобы очень, хотя и вырос я, можно сказать, в предгорьях Саян, то есть под тайгой-матушкой.

– Да-а, таёжник из тебя слабый, можно сказать, никакой, дамский угодник! – Герман раскатисто засмеялся. – Так ты с Миррой решил у Сапрыкина деньжатами разжиться и курс молодого бойца пройти, а помнишь, как этот горе-бизнесмен подпил и объявил себя племянником губернатора Орлова?

– Не такой он и «горе-бизнесмен», как тебе кажется. Гришкина фирма, говорят, крепко на ногах держится.

– Да, крепко. Все реки по долине Теренсуга загадили.

– И я о том же, с экологией у бывшего секретаря райкома комсомола не лады, зато с чистой прибылью от добычи золота полный ажур.

– Ты меня, старче, для этого сюда позвал, чтобы предаваться воспоминаниям или наставления читать?

Герман понял, что его собеседник дошёл до кондиции и больше пускать пыль в глаза нет нужды.

– Позвал я тебя, Ветла, чтобы помочь нам обоим начать жить лучше обыкновенного среднего гражданина в нашей довольно-таки бедноватой республике.

– Хм. – Ветлицкий недоверчиво хмыкнул.

– Не хмыкай, а вникай в то, о чём я тебе сейчас поведаю. Очерки мои о таёжных тупиках, о Шаман-тайге – всё это вчерашний день. Ещё собкор «Комсомолки» Василий Песков о заимке Лыковых в верховьях Большого Абакана целую серию статей опубликовал, чем и подписал их семейству смертный приговор. Да ты об этом знаешь не меньше моего, хотя я с геологами на ту заимку летал и с самим Карпом Лыковым, вот как с тобой, беседовал…

Ветлицкий заёрзал на скамейке, кажется, Герман оседлал своего любимого конька.

– Ты давай, давай, старче, рожай, раз поднатужился.

– Ладно, я так понимаю, что золота в здешних речках было достаточно, чтобы Лыковы, живя столько лет в тайге, свой шанс упустили. У воды, да не напиться.

– И…

– И был у этой непонятной семейки связник, хороший связник, язык умел за зубами держать, очень-то Лыковых в ход социалистической действительности не вводил, да и с ними контачил не напрямую, а через какую-то промежуточную инстанцию.

– Ага, понимаю, это как в шпионских детективах, через дупла в деревьях или тайники в камнях? – Ветлицкий развеселился. – И где эти схроны в тайге на площади в тысяч тридцать квадратных километров искать прикажешь?

– И я говорю, где? Только не всё так плохо, как может показаться с первого раза. Есть возможность подобраться к последней заначке через одного человека.

Старцев поднялся со скамейки в скверике возле кафе и нервно заходил по асфальтированной дорожке туда-сюда, ни на минуту не упуская своего собеседника из виду. Андрей не мог понять, то ли это рандеву всерьёз, то ли опять Герман комедию ломает? Только зачем ему понадобился он, Ветлицкий, или это театр для одного зрителя? Андрея стала раздражать вся эта история с каким-то связником, старообрядцем и кладоискательством. Из-за этого старцевского «забега в ширину» у школьного репетитора сорвались две полноценные консультации с учениками. Конечно, жена Валя ничего не скажет, промолчит, как всегда, только посмотрит на своего мужа-кормильца осуждающе-устало и пойдёт на кухню, и это после полновесной учебной смены в школе. Досада на Германа стала нарастать в душе Ветлицкого. Ничто не берёт этих авантюристов. Везде им мерещатся какие-то схроны, клады, которые заложены в различных местах лесов и полей, дожидаясь своего звёздного часа, хотя, если посмотреть с другой стороны, нашли же они мешочек с золотыми, ещё царскими, червонцами под полом коняевской сторожки. Найти-то нашли, да делёжка вышла не в пользу Андрея. Ветлицкий чуть ли не с ненавистью посмотрел в сторону мелькающего перед глазами собкора, и тот, как опытный игрок, перехватил данный мяч. Плюхнувшись на сиденье рядом с поэтом, Герман безо всякой иронии взял быка за рога:

– Мне Плотников предлагает попытать счастья, только я, честно говоря, не совсем ему доверяю, да и побаиваюсь. Один на один с таким мужиком оставаться в тайге не хотелось бы.

– Полагаешь, что при случае он нас двоих не положит?

– Двое-трое не один. Мы-то, Ветла, тоже чего-нибудь стоим. Зато можем при случае такой куш урвать, какого и во сне не снилось.

Ветлицкий мог бы припомнить собкору и то, как он висел на одной руке над пропастью, и про случай нападения на них у речной отмели. Тогда от бандитов их спасло появление эмчеэсовского вертолёта, но всё это было в прошлом, не говоря о том, как их выследил тюремный надзиратель Коняев.

Старцев словно догадался, о чём в сей момент думает его друг, и, понимая, что или сейчас, или никогда, похлопал товарища по плечу:

– Говоришь, лады? Теперь расходимся по домам и начинаем готовиться к марш-броску за «Синею птицей», Ветла. Созвонимся, короче. Да жёнушку свою очень-то не информируй насчёт моего предложения.

«Это я ему как прикрытие понадобился. Взял бы тогда физрука. Алексей Николаевич и боевое самбо знает и стреляет так, что на соревнованиях всегда первые места занимал», – подумал Андрей и, вспомнив, как ловко тот крутанулся с делёжкой «коняевских» червонцев, окончательно понял, что Герман выбрал его в напарники зря.

Герман Старцев и сам не хуже Ветлицкого понимал, что напарник из впечатлительного интеллигента, честно говоря, никакой. Занятие репетиторством в городе и жизнь в тайге так же далеки друг от друга, как сравнение труда землекопа и бухгалтера, но Андрей был собкору знаком и всегда под рукой, а егерь с заводской дачи – всё-таки тёмная лошадка. Вот вроде говорит Иван Тимофеевич и дела у него простые, а всё же что-то не договаривает, да и планы последнего заставляют задуматься и насторожиться.

Жил тот себе на Кемчуге, а по-народному «Кетчупе», заготавливал различные таёжные продукты, чтобы при случае угодить выезжающему на природу и вдрызг замотанному делами заводскому начальству. Водил высоких гостей на охоту-рыбалку, а то и просто подышать густым смолистым воздухом сибирских просторов, и был он здесь, на лесной даче комбината, первейшим по необходимости человеком до тех пор, пока некие умники из Центра не посчитали, что отходы, чем возить «убийственную химию» на Урал, этого самого комбината, выгодней захоранивать где-нибудь неподалёку, благо места в таёжных угодьях сибиряков хватало.

Долго не думая, подключили к решению данной проблемы местных изыскателей, а те свои, полностью послушны и на всё согласны, что им начальство комбинатское присоветует. Вот и вышло, что химические отходы, запаянные в железные бочки, можно складировать всего в километрах двенадцати – пятнадцати от комбината, в тайге, почти рядом с владениями Ивана Тимофеевича, которые на стратегических картах не обозначены.

Для Центра главное – себестоимость конечного продукта, посмотрели бумаги и утвердили безо всяких проволочек, а известно ещё с давних пор «что написано пером, не вырубишь топором». Засуетился Иван Тимофеевич, да поздно было. Загромыхали по благоустроенной дороге до базы отдыха и далее многотонные махины бульдозеров, скреперов, самосвалов, поднимая тучи пыли от колёс дорожной техники и вырытой земли котлована, для складирования отходов. Теперь балыки и маралятину вяленую доставать стало не просто, да и каждый кусок прежде, чем подавать к столу, в лабораторию не натаскаешься.

Гости, особенно из дальних краёв, члены комиссий разных, похваливали заводское начальство за смекалку, за инициативу, за деловой подход к порученному делу, а на дачу к Ивану Тимофеевичу уже не стремились и выходило, что наш добытчик вроде как лишний. Тут, кстати, свёл его случай с умным человеком, собкором газеты «Енисей», Германом Старцевым. В разговорах с Иваном Тимофеевичем понял собкор, что есть в его словах какая-то недосказанность, какая-то тайна. Вроде бы и желает он поделиться с журналистом и до конца ему пока не доверяет. Почувствовав эту недосказанность, стал прожжённый журналюга исподволь подбрасывать мыслишки в голову кетчуповского егеря.

– Пылит хранилище отходов? – вроде бы случайно вопрошал собкор Ивана Тимофеевича.

– Да вроде пылит. Нешто без специальных анализов определишь? Только мне никаких лабораториев не надо, я по тайге вижу. Лиственницы пожелтели и хвою в средине лета начали сбрасывать, хотя начальство говорит, что апосля заливать бетоном будут кажный ряд бочек.

– Бетоном, а положено жидким стеклом эту заразу изначально запечатывать, Тимофеевич.

Кетчупский старожил соглашался: «Вижу, что пора сваливать отсюда, только куда?» – Сейчас везде безработица, всюду деньги нужны. Не подмажешь – не поедешь, сам посуди, – нагнетал Старцев.

– Тоже правда. Эх, знать бы, я когда около старообрядцев обитался, нужды не ведал, с братьями марала завалишь, мяса на всех хватает, ешь – не хочу, а теперь каждый кусочек купить надо и на говядину-то не всегда деньжат насобираешь.

Собкор старался не прерывать Ивана Тимофеевича, но старик крепко свою речь контролировал, сызмальства приучен был: лишнего не болтать, а больше других слушать, только ситуация и его поджимала. – Оно, конечно, можа наведаться в те места. У тебя, Николаевич «Нива», вездеходная машина, только один бензин чего стоить будет.

Старцев, мысленно перебирая в уме денежки, которые у него были в заначке, соглашался:

– Можно рискнуть ради такого дела, Тимофеевич. – Знать бы, куда?

– Ладно, поживём – увидим. – Плотников охал и поглаживал свои колени. – Теперь из меня ходок плохой, а бывалоче, до своих робят в три дня добирался, не охнув.

– С ортрозом шутки плохи, дальше хуже будет, в суставах от простуды и ходьбы хрящи стираются, – сочувствовал Герман. – Лечить ноги надо, это не просто насморк, сам не пройдёт, а лечить – деньжонки требуются. По-нынешнему – баксы и фунты…

– Я больше по-своему, отварами из лесных трав.

– Помогает?

– А как же, пока на печи лежишь – обязательно.

Старцева такие речи особенно-то не радовали, но и всё же больные ноги Плотникова крепко привязывали старика к Герману и его «Ниве», однако, наблюдая за егерем, новый друг всё больше склонялся к мысли, что без Ветлицкого ему не обойтись. Очень был его визави себе на уме, лишнего не сболтнёт, не проговорится. Конечно, если удастся Ивана Тимофеевича убедить, сделать вылазку в тайгу за припрятанным золотишком, тогда многие материальные затруднения решатся сами собой. Собкор уже пожалел, что пытался заручиться благосклонностью Григория Сапрыкина, такие бывшие комсомольцы, уважали твёрдую над собой власть и категорически были против всякой гласности, хотя попиариться и Гришка был не прочь. Вот презентовал же «Золотой значок» корреспонденту газеты, но дальше значка дело не пошло, потому что серия очерков в «Енисее» хозяину «Золотого пояса» не очень-то пришлась по душе. Здесь главное – не известность в республиканском масштабе, а сильные деловые связи, которые одними очерками не установишь, а таковых у Григория Николаевича Сапрыкина ещё с прежних, комсомольских, пор достаточно было: одни подвизались во власти, в различных депутатских комиссиях, эти были самые желанные, любой вопрос через Советы могли провести, любой вопрос замотать, другие даже до Москвы продвинулись и хоть на бывших товарищей посматривали свысока, всё-таки дружбы с некогда комсомольскими вожаками не чурались и, если случалось бывать в Зауралье, а точнее, в пределах досягаемости Гришкиной фирмы, не отказывались и на рыбалку с её хозяином съездить и поохотится на маралов в известном заповеднике, бывало и просто на халяву сытно погужеваться в местных ресторанах или базах отдыха. Руководя фирмой, Сапрыкин тоже не зевал. Деньжат поднакопил, быстро переводя их в недвижимость в районах Средиземноморья, куда случалось ему наезжать на отдых, будучи комсомольским секретарём, только в дружественных странах тоже теперь неспокойно. В одних «цветные» революции перебаламутили стабильный образ жизни, в других свои демократические заморочки. «Надо было в Штаты податься, там – оплот вольготного капитализма, и чтобы власть для всяких там бузотёров подвинулась… не дождётесь», – соображал после ухода очередного просителя, сиречь охотника до дармовых Гришкиных деньжат, владелец каменных палат в центре Магинска.

После планёрки в фирме «Золотой пояс» бывший комсомольский вожак, а нынче владелец этого самого «пояса», спросил у своего заместителя и начальника безопасности, когда они остались втроём:

– Вы хоть статьи этого правдоруба Старцева читали?

– Да почитывали, – слегка уклонился от прямого ответа Ждан Сергеевич, тот, кто отвечал за безопасность у Гришки.

– Нормальная статья, нам всё равно надо как-то перед народом объясняться и вливаться в этот самый народ, – поддакнул заместитель Сапрыкина.

– «В народ выходить, в народ вливаться…» – Тоже мне народоволец нашёлся, а вы на последнюю колонку в его «Повести нынешних лет» обратили внимание, где этот грёбаный летописец безо всяких обиняков спрашивает о нашей с вами фирме, мол, «Золотой пояс» – всё-таки пояс или удавка на шее рабочего класса?

– Так это он пуще для форсу, для остроты изложения подпустил. – Заместитель директора Виктор Васильевич как-то натянуто улыбнулся, ему вообще никогда не нравились привычки шефа заигрывать с прессой, с писаришками разными, борзописцами, как он их иначе и не называл. То шеф одной даме из литературного салуна душу изливал, то перед этим газетчиком Старцевым чуть ли не исповедовался, обоим по «Золотому значку» фирменному от широты своей души презентовал, а тут ещё некто Ветлицкий подкатил, знамо дело, денег на издание книжки своих лирических опусов выпрашивать. И как ещё шеф ему не отвалил от щедрот своих, уму непостижимо?

– Задумался, Виктор Васильевич, ты о чём это? – Сапрыкин с усмешкой посмотрел на зама. – Хотя, с другой стороны, я вас распрекрасно понимаю, должности у вас обоих соответствующие, а посему, Ждан Сергеевич, ты бы прощупал почву под этими коммивояжёрами.

– Какие же это коммивояжёры, просто мелкие сошки, хотя и от них неизвестно чего можно ожидать.

– Ты и займись на досуге добрыми молодцами; с кем живут, чем дышат, а то уже опух от безделья. Времена-то сейчас мутные, неясно, чего и от кого ожидать. Ты слушаешь меня?

Начальник безопасности сразу превратился в само внимание:

– Их что – просто пощупать или всякое желание интересоваться нами отбить?

– Тоже нашёлся повар. Ты полагаешь, что люди творческие, да ещё с правильно поставленным обонянием, это тебе отбивные котлеты?

– Да не беспокойтесь Григорий Николаевич, всё выясню, профилактику проведу, так сказать, по всем правилам…

И уже на следующий день колесо закрутилось, правда, за Ветлицким ничего подозрительного не наблюдалось, а вот Старцев, тот по городу пешком не мотался, а перемещался на вишнёвого цвета «Ниве». Машина эта на приколе у редакции не стояла и кроме всего прочего то частенько ныряла за электрохимический комплекс, то пропадала в таёжном массиве.

«Он, наверное, под комбинат копает, – делал выводы начальник Гришкиной безопасности, – там-то есть за что ухватиться. Вон какое хранилище под Кемчугом отгрохали. Нет на них управы, это вам не наши «хвосты» от промывки породы».

– Ты меня удивляешь, Ждан Сергеевич, не хватает нам ещё с комбинатскими схлестнуться. Хорошенько проработайте нужные документы, карты. Помни, что два медведя в одной берлоге не живут.

– Какие же мы медведи с «Электрохимом», в этой паре на медвежонка и тянем. – Ждан Сергеевич заставил себя улыбнуться через силу.

– Ну не кисни, медвежонок, а всё-таки смотри мне, чтобы без конфликтов.

С некоторых пор Ветлицкого одолело беспокойство. Вроде никаких внешних изменений: город как город, люди, как люди, а вот вроде присматривается к нему кто-то, словно на верёвочке ведёт. Он уже все приёмы раскрытия слежки из кинофильмов и книг вспомнил, да и с чего за рядовым учителем-репетитором следить? Может, кто из его учеников на экзамене лопухнулся и ему хотят отомстить, а может, «коняевские» червонцы зашевелились? Так ему по-всякому меньше всех досталось, вот бы и начинали с физрука или этого фантазёра Старцева.

И Ветлицкий вспомнил, как они вырыли захоронку купца Коняева под полом его сгоревшей избушки на заимке в тайге, мешочек золотых царских червонцев, разделили по-братски, вроде никого не обидели. Физрук свою долю через материного брата, бывшего начальника магинской тюрьмы, реализовал. Старцев по своим каналам сбыт организовал через подпольных стоматологов и ювелиров. Он всё-таки тёртый калач, постоянно среди мутной публики крутится, а Ветлицкому за полцены Алексей Николаевич помог его долю сбыть, всё через того же дядю-полковника. Надо при случае спросить у физрука, никто на него не вышел, после истории с коняевским схроном? Физрук Ветлицкому не встретился, зато Старцев сам нашёл Андрея.

– Послушай, Ветла, здесь наклёвывается одно дельце, ты думаешь мне компанию составить, в мероприятии с Иваном Тимофеевичем?

– У тебя уже компания, «Старцев и К°»?

– А как хочешь называй, но кажется мне, что Иван Тимофеевич уже дозрел. – Собкор пощёлкал пальцами. – И пора вести бычка на верёвочке к месту захоронения…

– Какого захоронения? – не врубился слушавший вполуха своего предприимчивого друга Ветлицкий.

– Какого, какого, узнаешь со временем, а Ивана Тимофеевича я почти убедил. Пора брать быка за рога.

– Так быка или бычка? Знаешь, старче, как бы тебе рога не обломали. Сам говорил, что не очень-то доверяешь этому старообрядцу.

– Не скажи, они люди слова, если что делают, то головы не теряют.

– Смотри, Гера, как бы нам свои подобру-поздорову унести.

– Уже струсил, ещё и не начинали, а ты уже отходную запел.

– Отнюдь, я почему к тебе-то пришёл?

Старцев потер ладонь об ладонь, словно собирался ударить по рукам, заключая очень нужную сделку:

– Уже интересно, хоть какой-то просвет в конце тоннеля намечается.

– Не просвет, а наоборот, затемнение. Стал я чувствовать себя не совсем в своей тарелке. Жене ничего не говорю, только ощущение такое, вроде следит за мной кто-то. Как твоего бычка на верёвочке водит.

– Следит, говоришь? – Старцев поцокал языком. – Слежка во все времена была делом хлопотным и дорогим, поэтому кому ты, Ветла, нужен? Ты что, пахан какой, глава шайки, а может, резидент иностранной разведки? Ха-ха-ха! – Старцев расхохотался. – Уморил, так уморил. Нужный ты обществу человек, то за тобой сокамерник Пьяный хвостом таскался, теперь вот новая напасть.

– Тебе смешно, а мне совсем не до смеха.

– Ты хоть жене о своих подозрениях не рассказывай. Зачем пугать женщину всякими домыслами? Да я просто, для подстраховки с тобой посоветоваться хочу. – Ветлицкий специально медлил, чтобы Старцев съехал со своего весёлого тона, если это коняевских червонцев касается, то мы с физруком через его дядю, полковника полиции, обмен вели. Тот всё-таки начальником тюрьмы до пенсии числился, а вот ты со всякой шушерой вязался. Вполне мог засветиться.

– Пожалуй, это другой коверкот, уговорил. Хочешь, я за тобой послежу, может, опять, как того топтуна, изловим?

– Походи, сделай милость, только как ты походишь, если из своей «Нивы» не вылазишь? Ты и без этого на работе не очень-то исхудал, а теперь и вовсе килограмм с десяток лишних в свой актив набрал.

– С десяток, не с десяток, а слегка подправился. Тебе сейчас в какую сторону?

– Домой.

– Выходи из редакции, потолкайся на крыльце и двигай в направлении торгового центра. Мне из редакции хорошо за улицей наблюдать, а в торговом – толпа, перебросимся парой слов незаметно, оценим обстановку, а дальше видно будет по обстоятельствам.

– Ловкач же ты, Герман… по обстоятельствам, ты случайно с собой из огнестрельного ничего не носишь?

– Нет, у меня газовый баллончик.

– В торговом центре нельзя газ распылять.

– Можно подумать, что стрелять позволительно. Давай выходи на проспект, а я в окно посмотрю за твоим передвижением, а после и выйду… следом.

Чувствовалось, что Старцев попал в родную стихию. Он, кажется, даже свой намечающийся животик подобрал. Проходя мимо, Ветлицкий не удержался, чтобы не хлопнуть собкора по «комку нервов», как говорил один из персонажей известного кинофильма.

– С таким «багажом» я бы тебя тогда, на скале, не удержал.

Выйдя на редакционное крыльцо, Ветлицкий специально немного потоптался перед витриной, где был вывешен свежий номер «Енисея», и не спеша двинулся вниз по проспекту, в сторону торгового центра. Шёл и старался не оглядываться, хотя всё-таки посматривал крадучись по сторонам. Около почтамта, на автобусной остановке, сделал вид, что вытряхивает из кроссовка камушек. Тут он уже дал волю своим наблюдениям. Люди толпились, передвигались туда-сюда. Каждый был нацелен на свои дела, вроде ничего подозрительного, правда, невдалеке замаячила фигура Старцева. В универмаге они встретились за колонной торгового зала, и Герман предложил Ветлицкому ещё раз прогуляться в сторону железнодорожного вокзала.

– А то я не могу понять, вроде бы все подозрительные и все за тобой следят. Андрей незаметно кивнул и направился куда ему предложил Старцев.

Уже подходили к вокзальному скверику, когда Ветлицкий услышал свист, оглянулся и увидел, что его друг держит за шиворот какого-то шкета.

– Этот гусь за тобой шнырил. Давай-ка в скверик зайдём. Собкор приобнял пойманного им паренька и чуть не на весу потащил к лавочке за кустами, тем более опыт в общении с такого рода публикой у Германа уже был. Пойманный злоумышленник не создавал впечатления какого-нибудь правонарушителя, но Старцев отнюдь не придерживался такого же мнения.

– Рассказывай, мил человек, с какого ты перепуга таскался за моим знакомым?

Паренёк молчал и только вертел головой, словно высматривал кого-то.

– Да он, Герман, не расколется. По виду – шпана, а у тех круговая порука.

– Тогда в «ментовку» сдадим – и взятки гладки. Ну-ка, Ветла, обшарь карманы у этого Павлика Морозова. – И, не дожидаясь помощи друга, сам быстренько обхлопал свободной рукой штанины пойманного им паренька.

– Пусто, а кошелёк Андрюхин где?

– Какой кошелёк?

– Не знаешь, выбросил не иначе, тогда поведём его без дальнейших пустых разговоров к нашим правоохранителям. Те живо с ним разберутся.

– Да не брал я никакого бумажника.

– В полиции разберутся, знаком ли ты с частной собственностью этого гражданина или нет. Как звать-то?

– Тодик.

– Собака, значит?

– Тодик – это погоняло такое.

– Ишь ты, за что же это тебе такую неуважительную кликуху дали? А вообще-то подходит. Сидел, что ли? «Тюрьма-старуха, дай кликуху».

– Да нет, просто я Толик Димаев, а сокращённо – Тодик!

– Всё равно кличка собачья, и с какого перепуга ты, Тодик, за нами увязался? Больше заняться нечем? Говори по-хорошему и топай до «хазы»: помнишь тётеньку Мордюкову?

– Никакой я Мордюковой не знаю.

– А кого знаешь?

Странно, только паренёк вёл себя вполне терпимо, не пытался вырваться из лап Старцева и даже вроде бы осмелел, поняв, что бить его здесь не будут.

– Так начнёшь колоться? – Герман сделал страшные глаза: – Начнёшь или нет, Тобик?

– Меня дядя Ждан попросил дружбана выцепить, тогда он со мной рассчитается по полной.

– Какой такой дядя Ждан? Чудно как-то: ты – Тобик, дядя – Ждан, семейка, надо понимать, не из козырных.

– Да никакой он мне не дядя, просто работа у него такая, в «Золотом поясе» чего-то делает.

Ветлицкий с недоверием посмотрел на паренька, Герман тоже расслабился, а пленник неожиданно крутанулся и вчистил по аллейке на проспект. Наши «следаки» опешили, и не столько от того, что их арестованный сбежал, сколько от того, что какой-то неизвестный дядя Ждан приказал следить за Ветлицким, а главное, что «дядя» этот работает в ведомстве у Григория Николаевича Сапрыкина.

– Я тебе говорил, Ветла, что у Грини Сапрыкина не всё чисто.

– С чего ты взял? – Андрей уже пожалел, что попросил Старцева об одолжении, помочь выявить слежку. Теперь думай, с чего это Сапрыкин взял их на заметку. «Может, не поверил, что я к нему за деньгами для издания книжки стихов приходил, так всё равно не дал, и что можно выявить от разового посещения конторы «Золотого пояса», скорее свою службу безопасности решил потренировать, а то пухнут от безделья».

Эпизод в богатой биографии обоих добытчиков был, конечно, плохоньким и не стоил внимания со стороны и журналиста, и литератора, но Старцев решил, что делу надо придать ускорение, а заодно и Плотников пускай к Ветлицкому притирается, а чтобы не откладывать дела в долгий ящик, после стычки с сапрыкинским осведомителем наши «туристы» поехали к Ивану Тимофеевичу.

Трасса до Сосновска была отличной. Пока она шла по степи, окружающий пейзаж удивлял степными «блюдцами», затянутым по окраинам камышом и рогозом, последними стаями перелётных птиц, лёгким ветерком, пропахшим запахом полыни и богородской травы, но, постепенно заходя в предгорья Саян, увалы становились на изломе лучей восходящего солнца то синими, то сиреневыми. Какая-то печаль засыпающей природы сквозила в окружающем пространстве.

В одном месте дорога была прорублена по склону мраморной горы. Из-за этого в недавнем прошлом развернулась целая дискуссия: строители настаивали для скорейшего ввода объекта в строй взрывать мраморную скалу и вести путь к намечающемуся строительству выше по течению Енисея едва ли не крупнейшей в мире гидроэлектростанции, а ревнители природы и те, кто имели намерение добывать здесь мрамор, были категорически против. Скалу всё-таки решили рвать, и мраморный монолит покрылся микроскопическими трещинами, что заметно снижало ценность добываемого отделочного камня.

Так и появился этот многотрудный путь, проложенный между Енисеем с одной стороны и склоном уникального мраморного массива с другой, к посёлку гидростроителей, за которым эти самые умельцы возвели свою гидростанцию. Наконец старцевский «Вазон» въехал в настоящую тайгу. Сам владелец автомобиля, уже не раз побывавший в здешних местах, больше смотрел на дорогу и поминал недобрым словом водителей большегрузов, которые раскатали трассу, когда строили хранилище отходов от местного электрохимического комбината, и после, когда стали завозить туда объёмистые железные бочки с этими самыми отходами.

– Совсем убили дорогу! – выругался Старцев, сворачивая на асфальтированный просёлок.

– Смотри-ка, главная дорога никудышная, а здесь асфальт.

– Он и на прежней дороге был, да большегрузы его по сторонам растащили, а этот «аппендикс» на заводскую дачу ведёт, где начальство химкомбинатовское со своими гостями отдыхает.

– Дача?

– Да, урочище Кемчуган. Остряки этот райский уголок «Кетчупом» прозвали, вроде как прикололись.

– Весёлые, видать, здесь люди отдыхают, только непонятно, вроде бы дача для отдыха создавалась, а под боком хранилище химических отходов.

– Тогда никакого могильника не было, – резюмировал Старцев. – Сами отходы на Урал отправляли по Транссибу, впрочем, тоже опасно, сойдёт состав с рельсов, тут тебе и до второй Кыштымской трагедии недолго, а дороговизна, денежки за перевозку ты учитываешь, Ветлицкий?

– Мне-то чего их учитывать, если на Урал гоняли, значит, овчинка выделки стоила.

– Овчинка-то стоила, и немалых денег, заодно и в Тимофеевиче у них нужда отпала. Да сейчас сам всё увидишь и поймёшь. Старик места себе не находит, засобирался удочки с Кемчуга мотать.

Впереди замаячил забор и ворота с проходной будкой, из которой вышел молодой человек и, узнав Старцева, всё же строго спросил:

– К Ивану Тимофеевичу?

– К нему, болезному.

– Тоже нашёл болезного, да он ещё нас переживёт, – отворяя ворота, заметил охранник. – Правда, последнее время больше стал на колени жаловаться, охромел на обе ноги, а то и понятно, ты с его побегай по тайге, попромышляй, так не только колени, а даже ноги протянешь.

Старцев оставил машину возле будки, и двинулся вглубь двора.

Лесная фазенда для отдыха заводчан представляла собой несколько отдельных строений, срубленных из добротного кедрача, возведённых в древнерусском стиле, и только флигелёк в стороне от основных строений брусовой. Из него-то навстречу гостям, явно нежданным, и вышел крепыш – среднего роста мужчина, по всему видать, в годах. Рыжеватая, с проседью, борода выдавала в нём человека, с определённым укладом жизни и, скорее всего, опытного таёжника.

– А-а, гости дорогие, – только и произнёс старик, а Старцев, изображая из себя знатока определённого этикета, не полез обниматься, но крепко, обеими руками, потряс протянутую руку хозяина. Ветлицкий не стал подражать Герману, хотя и он поздоровался, пожав руку, вышедшему им навстречу пожилому мужчине.

– Ветлицкий Андрей, учитель школьный, хотя теперь он больше репетиторством подрабатывает. Да я тебе о нём, Тимофеевич, рассказывал, – разговорился Старцев, – тоже большой любитель путешествий, русской словесности и даже пишет стихи.

– Знамо дело, сейчас только ленивый этим делом не занимается, а в пору моей молодости грамотёшки у людей маловато было.

– Ты совсем в старики записался, Иван Тимофеевич.

– В старики, говоришь. Рад бы ещё покозликать, а ноги требуют, сиди, мол, старый пень, где стоишь. Ладно, пошли в мои хоромы. – И бородатый мужик заковылял в свой флигелёк, причём походка у него была действительно неважнецкая. Здесь и несведущим в медицине становилось ясно, с таким здоровьем себя поберечь надо, а по горам он и вовсе не ходок, да ещё за какими-то мифическими захоронками.

– Вы посидите, а я пойду, скажу Володьке, чтобы движок запустил, а то наш «Кетчуп» на автономном питании, электролинию по тайге подвести не удосужились.

– Вдоль дороги можно было столбов наставить, – угодливо вставил реплику Старцев, – хотя и с генератором тоже ничего.

– А ты думал. – Герман подмигнул другу. – И вообще я не пойму, где Тимофеевич шутит, а где всерьёз ведёт разговор, хотя ходок из него действительно слабоват, тут мы ему и поможем, мотай на ус, флибустьер.

– Пират здесь скорее ты, чем я, – заметил Ветлицкий.

– Ты – я, вот и свет дали, помогать Тимофеевичу не лезь, он сам угощать будет. Правда, теперь его можно считать больше мирским человеком, чем по вере его, но посуду для себя собственную имеет, блюдёт обычаи предков.

За импровизированным чаепитием Старцев завёл разговор о поездке в «таёжный тупик», как выразился о заимке Лыковых бывалый журналюга.

– Ни в какой тупик, Герман Николаевич, ездить не надо, туда лучше по воде добираться по Большому Абакану на Еринат – это речушка такая. – Подкладывая копчёного балычка в тарелки проголодавшихся собеседников, старик хитро посматривал на обоих, из чего Ветлицкий сделал вывод, что хозяин действительно не так прост и Герману стоило его опасаться, тем более дело щекотливое и неоднозначное. – У меня несколько схронов по тайге было. Сам Карп Осипович и его сыновья материалом добытым делились неохотно, только без провианта охотничьего в тайге не проживёшь, а ведь тридцать лет без связи с людьми, будь ты хоть трижды хитрым и умным, на печке в лесу не просидишь. Вот у нас и возникла эта связь, до половины пути они свой товар доставляют, а верхнюю часть я осиливаю. Так что всё по-честному. Может, и до сей поры такая связка существовала бы, да подвернулся такой же вот писатель, как и наш Герман Николаевич, корреспондент Васька Песков.

– Я знаю. В «Комсомолке» очерк выложил «Таёжный тупик», – вставился со своими познаниями в деле таёжных отшельников, Андрей.

– Выходит, вполне вероятно, что ещё до Пескова к ним различные болезнетворные микробы попадать могли?

– Может, и правда, а возможно, и нет. Теперь определи, попробуй.

– Стресс у них получился, – налегая на таёжные деликатесы, вставил своё словцо Герман. – Я туда от своей редакции с Тулеевым, губернатором кемеровским, на вертолёте летал, а главное, от облегчения жизни.

– То-то вы всё «обобщили и углубили». Самолёты-то они и прежде видели, и ступени от ракет с Байконура прямо над Лыковыми сбрасывали, – не выдержал Андрей.

– Да что теперь об этом говорить. – Иван Тимофеевич, разливая очередную порцию чая, криво усмехнулся в свою рыжеватую бороду. – Одна Агаша осталась, да мой схрон последний, за Оном, только люди, жадные до чужого добра, как рассуждали, мол, у Лыковых за столько лет жизни в тайге добра этого, что блестит, накопилось видимо-невидимо. Тут ведь как, если по-деловому, по государственному рассудить, так золота этого у нас хоть лопатой греби, на тыщу лет хватит. Но мы не можем по-деловому, у нас ещё с царских пор каждый купчик-голубчик привык под себя грести. – Иван Тимофеевич, словно ожидая одобрения своим словам, посмотрел на гостей. Гости молчали, боясь остудить пыл старика неосторожным словом. Видя, что его речь нашла понимание, егерь продолжал: – Купцы, они сперва пенки снимали, жильное золото, оно больших затрат требует, техники разной. Шахты бить не каждый на такое пойдёт, а по рекам песок мыть – это всегда пожалуйста. Намоет такой жох пуда два – и загулял. В наших краях что копытовские, что коняевские прииски – всё хозяева прогуляли. Мне ещё дедок один рассказывал. Оно и сейчас находятся чудаки, по тайге шастают в надёже клады отрыть этих лихоимцев. – Герман с Андреем переглянулись, что не ускользнуло от внимания умудрённого жизнью старика. – Вот-вот, и вы думаете, что неплохо бы урвать такую захоронку от старого режима. Пропили купчики свои капиталы, а на то, что не пропили, не прокутили, Советска власть свою лапу наложила. Понятно теперь – на «может» нет надёжи. – Слушатели молча закивали головами, мол куда понятней. – То-то и оно, так что слушайте, что старшие говорят, да на ус мотайте…

– А говорят, что коняевскую заимку напрочь сожгли, – вставился Ветлицкий, за что и получил исподтишка тычок в бок от Старцева.

– Говорят, что в Москве кур доят. – Иван Тимофеевич тяжело поднялся с лавки и махнул рукой. – Ступайте с Богом, Володька ворота откроет без обыска, теперича брать у нас нечего, я уже какой день в тайгу ни ногой и на речку – тоже.

Распрощались без взаимных любезностей. На обратном пути Герман больше помалкивал, хотя и попрекнул Ветлицкого, зачем он влез с пожаром на коняевской заимке. Андрей тоже несклонен был к философствованию. Ему не очень-то нравилось подобное мероприятие, но Герман, кажется, закусил удила и не на шутку решил впрячься в дело поездки за «золотым руном» Ивана Тимофеевича.

– Старик, вишь, тоже себе на уме. Прошлое его не ясно, где он был, кем работал? Больше на тайгу упирает, мол, таёжник, а таёжник – это, Ветла, не профессия, а призвание. За призвание у нас денег не платят, да и прежде не платили. Вот у тебя, Ветла, какое призвание?

Ветлицкий поморщился:

– Я, вообще-то, учитель.

– Учитель – это специальность, и ты от ответа не увиливай.

– Могу стихи писать.

– «Могу стихи писать», – передразнил Старцев своего спутника. – Так и скажи, мол, призвание у меня быть графоманом.

– Не совсем графоманом, меня Роман Лунин в Москву от Красногорского края отправлял, на Всесоюзное совещание молодых литераторов, вместе с долганской поэтессой Дусей Аксёновой и прозаиком Женькой Поповым.

– Незаметно было, чтобы вы со своим Женькой столицу нашей Родины удивили, а того и вообще в диссиденты записали, насколько я знаю.

– По Женькиной глупости и записали, в альманах «Метрополь», кажется, попал. Я тоже мог там оказаться, да только Попов мне говорит, что тебе, мол, рано. Ты лучше съезди в магазин на Горького, теперь она Тверской именуется, да купи себе пишущую машинку, а то пишешь чуть ли не гусиным пером, а в редакциях таких Несторов-летописцев не уважают, только если сильно талантливый, тогда, может, и пропустят.

– А ты, Ветла, видать, не сильно талантливый, если вместо того, чтобы народу глаза в забугорных альманахах открывать, за пишущей машинкой на Тверскую попёрся. – Старцев сосредоточенно крутил баранку своей «ласточки» и не упускал момента подтрунивать над невезучим поэтом.

– Я вообще считаю, что меня не столько Попов, сколько Бог отвёл от этого диссидентского альманаха. У Женьки потом набор его книги рассыпали. Из Союза писателей попёрли, не знаю, как он все годы до перестройки жил.

– Не знаешь, зато теперь Попов на коне, а ты по-прежнему у литературных мэтров на побегушках бегаешь, – усмехнулся Старцев, сбрасывая газ, потому что уже въезжали в город.

– Где ты видел в нашей дыре литературных мэтров?

– Ну, не у литературных мэтров, так у Минкульта на коленях каждый сборник выпрашиваешь, а они тебя пинают под зад и делают вид, что такого литератора, как Андрей Ветлицкий, не знают.

– Потому что я перед ними не пресмыкаюсь.

– На здоровье. К памятнику Пушкина, на Тверской, небось подходил, примеривался?

– Подходил, но не примеривался. Нам на Пушкина ровняться рановато.

– Или уже поздновато, где тебя высадить, светило ты наше литературное?

– А хотя бы и здесь. – Ветлицкий облегчённо вздохнул. Прямолинейность Германа действовала ему на нервы. «Если такой правдоруб, то не блуди по тайге в поисках того, чего не терял, а твори во славу родного Отечества, – высокопарно думало «литературное светило», – бери пример с того же Василия Пескова, сумел же рядовой журналист подняться до уровня…» – дальше Ветлицкий не мог сообразить, до какого же уровня поднялся автор «Таёжного тупика», если после его очерков о таёжных отшельниках почти все они вскоре повымерли один за другим. То ли им инфекцию посторонние люди занесли, то ли ещё по какой причине, но в живых осталась одна Агафья Лыкова, и то потому, что над ней кемеровский губернатор личное шефство установил. «Лыковы, ладно, а вот как бы теперь от предложения Германа отбояриться? – думал Андрей, отправляясь к себе, верней, на квартиру своей второй жены Валентины Дмитриевны, тоже учительницы литературы. – Правильно Валя говорит, что давно пора перестать за этим Германом таскаться, потакать осуществлению всех его авантюрных планов. Пускай кемчугский егерь выгребет своё золотишко из тайника, а дальше что? По виду не скажешь, что Иван Тимофеевич простак, физиономия та ещё. Станет он с нами по-честному делиться? Нет, не станет, сунет, скорей всего, как собакам кость, если вообще не пошлёт куда подальше».

Прохожие с удивлением поглядывали на странного пешехода, который, идя, разговаривал сам с собой чуть ли не в полный голос. Андрей тоже стал замечать за собой такую привычку, но избавиться от неё не мог, да и с кем ему было разговаривать: жена если не на работе, то вечно за школьными тетрадями просиживает; с учениками, с которыми он репетиторством занимается, тоже не поговоришь по душам. Вот и бубнишь сам себе под нос, сам с собой, чуть ли не вслух, мыслями делишься, а всё почему, да потому, что пора своей головой больше думать. Не зря Валентина говорит, что Герман на меня плохо влияет. Герман – плохо, а кто хорошо? Вспомнилось, как по подсказке Мирры Нестеровны попёрся в Магинск, к этому комсомольцу бывшему, Грине Сапрыкину. Был в той поездке и свой плюс, навестил город детства. «Ах, детство, золочёное колечко, давно пора, а с пальца жалко снять, – как говорила одна даже не поэтесса, а поэтка, но ведь кому-то пришлись по душе её бесхитростные строки. – Есть милый дом, над голубою речкой, да где теперь ту речку отыскать?» – У него тоже некогда был «милый дом, над голубою речкой», и дом был и речка, тогда ещё голубая, как мечта, бабушка была в его детстве. Дом большой, старый, чем-то напоминающий наседку, громоздился нескладно на окраинной, пристанской улице. Та улица, – насколько помнил Андрюшка, – кособока, отчего на одной из обочин в дождливый день вечно торчали телеги несчастных возчиков. Мальчишке нравилась их улица, зигзагом сбегающая к пристани, нравились летние речные сумерки с первой звездой над плёсом, далёкой, как огоньки бакенов на излуке, с простенькими и ржавыми, как бабушкин угольный утюг, катерами в затоне. Андрейка вечно сидел бы вот так, на лавочке, у ворот, вжимаясь в тёплые, накопившие за день солнечного тепла доски. – Неужели это всё было когда-то в жизни у Андрея? Иногда за бабушкой заезжал на телеге её деверь Николай Фёдорович и увозил на соседнюю улицу, погостить:

– А то моя Ганна совсем без тебя, Степановна, заскучала. – Только гостевание это продолжалось недолго, уже на следующее утро скрип старой телеги и переступание конских ног за забором извещали, что бабушкино отсутствие закончилось.

С приездом бабушки день наполнялся счастьем и радостью, как наполняется вечером пузатая стеклянная банка шипучим парным молоком. Молоко давала Майка, облезлая, с рыжими подпалинами на боках корова – предмет бабушкиных забот и огорчений. Андрейке казалось, что Майка старее самой бабушки, а та до того привыкла к корове, что представить их порознь нет никакой возможности. Корову выгоняли пастись на луг, или как его звали, – болото. На болоте росла плохая трава – куриная слепота и пикульки.

Любимым занятием бабушки были воспоминания об Андрейкином отце: «Отец твой на трубе хорошо играл, семнадцать вальсов знал. Да ты не кивай, не кивай, ты его уже не помнишь, отца-то. Бывалоче, на пристань из колхоза, где Андрей Харитонович председательствовал, приедете, ты зараз ко мне притулишься, тихий такой – всё пряник мусолишь, а он строго так спросит: «Бабушку угостил?» – Ты и тогда уже хитрющим был: «Я ещё маленький!» – Харитонович посмотрит на меня и с укором скажет: «Ты не маленький, ты дурный», – так и скажет. – При воспоминании об отце у Ветликого, уже нынешнего, всегда пересыхало в горле, не мог он простить ни матери, ни деду, что в результате той давней ссоры не стало отца. Всем, кто был тогда за столом, отмотали на всю катушку, указы в ту пору были строгие, срока́ большие, и амнистий близких не предвиделось, а значит, внук плавно перешёл под воспитательное крыло бабушки, то есть переехал в Магинск на постоянное место жительства. Надо сказать, что бабушка эта не была Андрею родственницей. Когда-то они со своей семьёй перебрались из Рассеи в Магинск. Бабашка работала на заезжей от колхоза, в котором председательствовал Андрюшкин отец. Так они и познакомились, однако бабу Дусю Ветлицкий всегда считал родною, и когда встал вопрос, кто же возьмёт опекунство над маленьким сорванцом из деревни, что в тридцати верстах от города, бабушка вцепилась в сироту, как в самое близкое существо. С тех пор городская окраина, дом на пристанской улице и чужая бабушка стали для маленького Андрюшки своими. Бывало, после обеда новоявленный внук лежит на широком крыльце, бабушка сидит подле, а за её спиной облака плывут, как белые гуси в сказочную страну, и если сильно скосить глаза, то, даже лёжа на спине, можно увидеть за рекой, над берегом сосновый бор – тёмный, угрюмый, из давней малиновой сказки. Бабушка занята вязаньем, но для настоящего дела она стара, и тонкие вещи, похожие на те, что доставала из сундука, вывязать не может, а потому вяжет из ссученных тряпок круглые коврики под ноги. Вяжет эти круги, выводит бесхитростные узоры и рассказывает:

– Твой отец душевный человек был. Мы с ним народные песни часто пели, с Андреем Харитоновичем, я запою, а отец твой слушает, не вступает, а вскоре не выдержит: «Куда, Степановна, забралась», – только и скажет, а дальше уже сам ведёт.

Бабушка, склонив голову, тоненько напевает что-то грустное, длинное, пока слезинка по щеке не скатится чистая-чистая. Андрюшка удивляется: глаза у бабушки мутные, кисельные, а слезинка чистая, и щека, по которой она катится, морщинистая, загорелая, а всё одно чистая.

Щека у бабушки крепкая, руки тоже неслабые, но самая крепкая у бабушки нога. Нога эта – тайная зависть Андрюшки, блестящий, поскрипывающий кожей и стяжками протез скрыт под толстым бабушкиным чулком. Внучок недоумевает, с чего это бабушка жалуется на свою ногу. Сколько занятий можно проделывать с ней: смазывать по вечерам вазелином из маленькой, закрытой пергаментом склянки, ключиком подтягивать блестящие гайки, вырезывать и подкладывать в железную пятку резинки и кожинки, наверное, чтобы меньше эта самая железная бабушкина нога скрипела. Будь такая нога у Андрея, можно было напоказ крепко постучать палочкой по ноге – и нисколечко не больно, или, на удивление соседским мальчишкам, поковырять сквозь чулок шилом, потому что нога как настоящая, но он жалеет бабушкину ногу и вечером, когда бабушка, отстегнув её, тяжело мнёт руками бесчувственную покрасневшую култышку, Андрейка осторожно гладит ничейную ногу, гладит и уже не завидует бабушке.

С приставной ногой много не набегаешь, и поэтому бабушка частенько посиживает за воротами на лавочке и, низко склонив голову, черкает палочкой по песку. Степенные пристанские возчики знают бабушку.

– Сдарова, Степановна, – рычит чёрный перс Замон.

– Здравствуйте, здравствуйте, – кивает головой бабушка. Она жалеет перса и немного стесняется его. – Дюже далеко залете, – говорит она, как бы в себя, и гладит внучонка по голове, а ему так охота прокатиться в телеге, но ни за что на свете не сядет он в страшную персову колымагу.

– Бабушка, бабуш… – теребит он бабушку, – а чего ты жалеешь Замона? Он страшный такой. Ехал бы к своим персам.

Андрей не понимает, как можно, имея такого коня, не уехать куда-нибудь далеко, тем более в Персию, там, говорят, слепое солнце и сахарные финики растут прямо на деревьях. То, что финики растут прямо на деревьях, ставит под сомнение всю историю с Персией, но тогда откуда же взялся лохматый загадочный перс Замон? Тот хоть и перс, но очень сильный. Как-то Андрейка бегал потихоньку от бабушки на пристань, насобирать жестяных пробок от выпитого народом пива и видел, как перс снимает с телеги пузатые, перетянутые широкими, как солдатские ремни, обручами бочки.

«Ишь ты, паровик!» – восхищался мальчишка и нарочно крутился возле ларьков. Посещение пристани – для Андрюшки праздник. Баржи, катера, пароходик, трапы, чемоданы, торговки зелёным луком, вертлявые незнакомые парнишки, лошади, пассажиры – всё визжит, свистит, шлёпает и скрипит невообразимым образом, а солнце так раскаляет ревущий воздух, что спасу нет.

«Персия, чисто Персия!» – восхищается мальчуган. Ему хочется везде успеть, посмотреть на пароход и гульбу развесёлых грузчиков, вихрем промчаться мимо ошарашенных горластых торговок и, заглянув в кособокое окно парикмахерской, состроить рожицу забулдыге Иоське. Хоть разорвись, а пристань шумит, как дивная Персия, кажется, даже финиковые пальмы зацвели меж бесчисленных пыльных акаций на берегу. Даёшь финики, Персию, солнце! Да здравствует чудесный и страшный перс Замон!

Вспомнив Замона, маленький нарушитель устава пристанского дома, как подстёгнутый, кидается обратно. Звёздчатые жестянки болтаются под рубахой, карябая живот и выстукивая бесшабашный пиратский марш. Завидев несущегося домой внука, бабушка приподнимается с лавочки и грозит ему палкой.

– Бабушка, там перс, пароходы, пробки, – визжит от восторга Андрейка и подбрасывает в воздух целую горсть блестящих сокровищ от пивных бутылок.

Бежит время. Растёт Андрюшка незаметно, но быстро. Взрослея, отодвигается от бабушки, свыкаясь с её нешумным существованием. Потом уезжает и как-то незаметно теряет бабушку из виду. Бабушка давно умерла, но странное дело – всё сильнее тревожит его голубая страна, в которой остались и чёрный перс Замон, и шумливая летняя пристань и милая-милая бабушка, забывшая на белом свете лишь свою деревянную ногу.

Окно кабинета начальника безопасности компании «Золотой пояс» выходило на школьный двор. Хотя занятия в школе уже набирали полную силу, клёны в школьной ограде ещё редко роняли резные листья, но Ждан Сергеевич намыркивая песню о жёлтых листьях, которые, кружась, под ноги ложатся, с нетерпением барабанил пальцами по стеклу, ожидал своих подчинённых. Первым заявился Гоша Смык, причём это была его законная фамилия, за ним подтянулось ещё человек пять, последним в кабинет скользнул Толик Димаев. Для незнающего вполне сошёл бы за школяра, но этому сыскарю уже было около двадцати и по нему сильно скучала армейская казарма, а пока он дожидался повестки из военкомата и числился на побегушках у Ждана Сергеевича.

– Кажется, все собрались? – Хозяин кабинета с места в карьер стал внушать о бдительности и секретности работы в компании, мол, много у нас идёт сверх всяких нормативных актов, ещё больше мимо официальных органов и совсем уже в нарушение всех экологических норм. Собравшиеся слушали вполуха, а когда пришло время покидать кабинет, начальник тормознул Димаева.

– Ты последним пришёл, последним и уйдёшь, – нарочито громко объявил он Толяну, – что с нашим подопечным?

– А ничего, раскрыли меня и выловили.

– Кто выловил: учитель или журналист?

– Оба сразу поймали, – не стал выкручиваться горе-сыщик. – Я за учителем нацелился следить, а тот, который из «Енисея», за мной, и накрыли.

– Даже так, а я думал, что здесь без хлопот обойдёшься. Как-то не верится, что они с бухты-барахты на нашу фирму глаз положили, от кого-то копают, сейчас каждый второй норовит подсидеть. Значит, правильно Григорий Николаевич меня сориентировал. Старый комсомольский функционер, бдительности не теряет, и нюх у него ещё тот.

– Какой бы у него нюх ни имелся, только мне за двоими не уследить, тем паче у того, который в «Енисее» работает, машина под задом имеется, «Нива» вишнёвая. Из редакции выйдет – и уже его нет.

– «Нива», говоришь? – Начальник охраны задумался. Ты номер у этой «вишенки на торте» срисовал?

– Всё путём.

– Хорошо, что хоть здесь ты не лопухнулся. Посиди-ка в коридоре, пока я со знакомым гаишником перетолкую.

Телефонный разговор со знакомым у начальника охраны «Золотого пояса» был явно не в пользу Старцева, и уже через пару дней Герман ходил без водительских прав и документов на машину, что делало его поездку с Иваном Тимофеевичем к давнишнему схрону с лыковским золотом почти невыполнимой, но, как известно, безвыходных ситуаций не бывает, или почти не бывает, так и с заначкою кетчупского егеря.

Герман сразу сообразил, раз машины у него нет, надо искать человека, у которого машина есть. И вездеход, подобный старцевскому, был у школьного преподавателя физкультуры Николая Алексеевича, который всё с тем же собкором и Ветлицким уже провернул вылазку к «захоронке» в охотничьем домике на коняевской заимке. То, что физрука удастся подбить на осуществление подобной авантюры, Старцев не сомневался, но ехать целой «цыганской свадьбой» на такое непонятное дело было и рисково, и нецелесообразно. Лишней фигурой в их компании, как ни крути, оказывался Ветлицкий, один из самых закоренелых неудачников, а в данном случае ещё и лишний пассажир, присутствие которого было для Ивана Тимофеевича не только необъяснимо, но и подозрительно. Хотя согласие физрука в таком мероприятии также ещё не обсуждалось.

Николая Алексеевича закопёрщик рискованного дела нашёл в спортзале. Там уже с большим опозданием заканчивался ремонт, и физрук громко покрикивал на рабочих, которые натягивали предохранительные сетки на окна.

– Пошевеливайтесь, работнички, дожди начнутся, где проводить занятия, на дворе?

– Можно и на дворе, – ответствовал один из рабочих. – У нас никаких спортзалов не было, и, как видите, покрепче нынешних хлюпиков выросли.

– Да вижу, – вздохнул физрук, еле сдерживаясь. – Сейчас ежеминутно курите, летом ежедневно пьянствовали.

– Как платят, так и работаем, – огрызнулся один из рабочих.

– То-то завхоз с вами согрешил, на мой характер вообще бы вам не платил.

– Зря ты, Алексеевич, трудовой элемент обижаешь.

– Прежде говорили – рабочий класс, а сейчас замаскировались. Тебе чего, Герман Николаевич?

– Выручай, Николай Алексеевич, остался я безлошадным, а дело отсрочки не терпит, да у вас учебный год уже набирает обороты…

– Никак машина нужна, а что с твоей-то случилось, новёхонькую покупал?

Старцев изобразил грустную мину:

– Машина целёхонькая, на ходу, а прав и документов на неё не имею.

– Как это тебя угораздило, вроде опытный водитель да и лишку за рулём себе не позволишь?

– Тут всё проще пареной репы, написал я очерк о бизнесмене Григории Сапрыкине, верней, о деятельности его предприятия «Золотой пояс», а Гришка подумал, что я собираюсь экологов на него натравить. На кой мне этот «комсомолец» сдался?

Рабочие бросили натягивать сетки на окна и с интересом прислушивались к беседе двух заговорщиков. Один даже нацелился закурить.

– Курить на улице! Сто метров от школы, по инструкции. – И уже к Старцеву: – А машина-то здесь при чём?

– Да машина действительно ни при чём, давай-ка выйдем в коридор, а то у тебя здесь эхо, как в горах.

В коридоре всегда такой опытный и умелый трепач, как Старцев, запинаясь и перепрыгивая с места на место, поведал изумлённому физруку одиссею Ивана Тимофеевича. Спортивный организатор, несмотря на ужимки и прыжки ушлого корреспондента, сразу ухватил суть вопроса:

– Предлагаешь со стариком до того места прокатиться, где он лыковское золото прикопал?

– Именно.

– А кто ещё будет?

– Кого нам ещё надо? Ты да Иван Тимофеевич. Я сначала Ветлицкого для подстраховки позвал. Плотников, хотя уже в годах и ноги его подводят, только кто знает, что старик может ещё отчебучить? Тайга, она звонить во все колокола не будет.

– Плохо, что гаишники у тебя документы на машину изъяли, могли бы и на твоей скататься.

– А что, твоя не на ходу?

– Почему же, старьё – оно и в Африке старьё, только пока лучше многих новых работает.

– Ты сам-то, если в тайге задержимся, договорись с директором.

– Договорюсь, у меня ещё отгулы за ремонт во время отпуска имеются.

Иного исхода разговора от понятливого и делового физрука Старцев не ожидал, зато Ветлицкий даже обрадовался, когда узнал, что надобность его присутствия в путаном, со многими препятствиями, деле отпала. Андрей уже прикидывал, как он будет врать и изворачиваться перед женой, да и куш от малознакомого егеря его не привлекал. Одно дело – найти клад и совсем другое – чужое, государственное, считай, золото у старика отхапать. Всё-таки недра у нас пока под охраной, и ты пойди докажи, что намытое по ручьям и таёжным речкам золотишко когда-то принадлежало таёжным отшельникам на вполне законном основании. Словно тяжеленую ношу сбросил с плеч школьный репетитор и литератор Андрей Ветлицкий, а что до неожиданной возможности разбогатеть, то через золото богатство всегда кровью попахивает. Валентина тоже одобрила решение мужа не ехать «…с этим проходимцем Старцевым», – как она выразилась. – Наконец-то ты самостоятельно распорядился собой и своим временем. С Германом ваша дружба до хорошего бы не довела, я тебе уже сто раз об этом говорила. Как вас ещё тогда, на реке, бандиты не укокошили? – Обрадованный отставник едва ли не заново стал пересказывать свои приключения с Германом Старцевым, высказывая все свои затаённые обиды на собкора, перечисляя эпизоды, которые случились с ними в тайге, как он подстраховывал Геру, как тот повис на страховке, и даже про то, как неведомо для себя оказались они возле незнакомой реки. Когда дело дошло до описания стычки с двумя бандитами, Валентина неожиданно проявила интерес.

– С этого места попрошу поподробней, господин изыскатель.

– Почему это я изыскатель? – удивился Ветлицкий.

– А как же, ведь вы тогда со Старцевым в пещеру за сокровищами двинулись.

– Какие там сокровища, в той пещере Старче ружьишко своё оставил и радиоприёмник транзисторный. Правда, кое-что из награбленного он всё-таки притаил, до сих пор со мной не рассчитался.

– Напомнил бы.

– Напоминал, да у того старая песня: жена, спиногрызы… короче, едва ли не я должен был ему приплатить за удовольствие путешествовать по следам Ваньки Збруева.

Валентина испытующе посмотрела на мужа:

– Послушай, а почему ты в сторону свалил, когда дело до встречи с бандитами дошло, кто они, какие?

– Ничего интересного. Один такой патлатый, я его знаю, Крот. Он с левашовской шпаной ко мне домой заявились, бумаги требовали.

– Что за бумаги? – Жена с недоверием посмотрела на Андрея.

– Да я к Орлову ходил, денег думал на сборник выпросить, а у него компромат на конкурентов был, вот он и опасался, как бы не выкрали из кабинета, а его самого не укокошили ненароком. Прислуга тогда была вокруг ненадёжная, все ещё от прежнего губера остались, киллеры тоже шныряли повсюду. За деньги готовы были родную мать прикончить, не то что какого-то кандидата в губернаторы. Я и предложил у себя компромат на конкурентов спрятать.

– Ох, ты какой смелый, а так и не скажешь.

– Смелость здесь ни при чём, я ему рукопись сборника показывал, а кто-то усёк, там и заместитель его был, и Магда на лестнице встретилась, короче, утечка якобы случилась.

– В третий раз съезжаешь, – вернула Валентина своего мужа к встрече на речной отмели.

– Сама же и отвлекаешь. Так вот один – Крот, а второй здоровый такой амбал, в клетчатой кепочке, осенней куртке, я его не знаю, но с ружьём детинушка. Нас на «мушке» с Германом держал.

– Зачем вы им?

– Не знаю, может, на еду нашу позарились, а может, за свидетелей приняли. Мы к тому времени уже на одного студента убитого наткнулись и на вещи их: палатку, спальники…

– Как они вас тогда не ухлопали?

– Вполне могли. Амбал-то даже выстрелил, но промахнулся, а тут на отмель вертолёт МЧСовский вывернул. Бандиты в бега, а мы со Старцевым спаслись благодаря такой оказии.

Валентина покачала головой:

– Да-а-а, если этот второй, с Кротом, тот, о ком я догадываюсь, то вы, действительно, счастливо отделались.

– Думаешь, что бандюки серьёзные?

– Думаю, да.

– Ты тоже их знаешь?

– Откуда. Ладно, давай обедать, а то скоро вечер, а мы только про еду вспомнили.

Было видно, что Валентина неожиданно потеряла всякий интерес к разговору, правда, потом вскользь поинтересовалась, мол, куда те двое делись?

– Наверное, сбежали, – пожал плечами Ветлицкий. Там из вертолёта такие парни с автоматами выпрыгнули, что с ружьём, как говорится, против лома нет приёма… Я с майором Бережным и его ребятами ещё одну ночь на Шоше ночевал, а Германа сразу эвакуировали в больницу, с его повреждённой рукой. Врач у эмчеэсников был, опасался развития у Старцева гангрены.

– Почему одним рейсом не улетели, или вертолёт небольшой был?

– И вертолёт вместимостью не очень, и труп студента вместе со Германом загрузили.

– Прямо целое побоище у вас на той речке случилось. – Валентина тяжело вздохнула и пошла на кухню, а участник той битвы подумал, что интерес женщины к случившемуся был совсем не подделен, а жену нашего путешественника весьма озадачил рассказ Андрея о двух встретившихся им в тайге налётчиках. Она смутно подозревала, что если один из них Крот, то второй, по всем описаниям, был похож на её первого мужа Петра Першина, того самого десантника и рубаху-парня, которого она хоть и ждала с армии, но так бездумно и поспешно разбежались, хотя это просто к слову, жили они тогда не ахти как, но если у Петрухи и появлялись деньги, то им Валентина была совсем не рада. За обедом или уже за ужином Валентина жалостливо посматривала на голодного мужика и на вопрос последнего, с чего это жена так расчувствовалась, умело ушла от ответа, предложив очередную вкуснятину.

– Ты ешь, ешь, Андрюша, и меньше думай о плохом, – заговаривала зубы Валентина Дмитриевна мужу. – И всё-таки хорошо, что до смертоубийства у вас тогда дело не дошло.

– Куда уж лучше, небось у этого амбала в стволах не последний патрон был, да и свидетели их безобразий мы были совсем нежеланные.

Хорошо подзаправившийся Андрей сразу отвалился ко сну, а Валентина с ним в спальню не пошла, отговорившись тем, что у неё ещё много непроверенных тетрадей, а завтра внеплановая учебная проверка и получать выговоры от администрации она совсем не намерена.

До настоящей осени было ещё далеко, но здесь, в предгорьях Саян, она уже пробовала заявлять о себе, и не только пересохшими листьями, которые время от времени залетали в приоткрытое окно машины школьного физрука, не только появлением желтоватых проплешин в необозримом пространстве бурой тайги на склонах покатых холмов, а и начинающей подгорать степью, которая удивляла и словно манила упругим, очищенным недавними дождями, целебным воздухом притаёжных просторов. Позади остался душный, с его прогорклой, застоявшейся атмосферой город, с его автострадами и извечным визгом автомобильных тормозов, с толчеёй у переходов, замордованных цивилизованной жизнью горожан, зато впереди у троих сидящих в легковом автомобиле мужчин было счастливое, а оттого ещё более манящее и притягательное безбедное существование. О чём думали сидящие в машине люди, что они желали заполучить? Если Иван Тимофеевич был просто обеспокоен, коль ему не удастся отыскать утаённое от единоверцев золото, то двое оставшихся не хотели покоряться судьбе и так просто отказываться от доли причитающегося им богатства.

Чем дальше наши охотники за мифической жар-птицей удалялись от города, тем больше оттаивали их зачерствевшие в суете и заботах о выживании повреждённые души. Несли ли они их Богу, втайне друг от друга читая про себя молитвы, или делали это всего лишь по привычке, было неясно, а между тем подтаёжное степное пространство, по которому стрелой убегала туда, по-настоящему к суровым горам, дорога, было утыкано по обочинам скоплениями каменных изваяний, словно единожды закаменевшими, без рукоятей, мечами. Это были либо надгробья на могилах суровых воинов, либо менгиры и по их многочисленным скорбным силуэтам, рассыпанным по уже засыпающим полям, но батыров, видимо, здесь полегло немало. Они словно предупреждали охотников за несказанной, обещанной добычей, не всё так просто, как им бы хотелось, что бывали и до них добры молодцы, которые в погоне за мифическими богатствами сложили свои головы, правда, к погибшим богатырям это не относилось, те погибли за права своего народа на свободу и мирное сосуществование.

Ехали молча, наконец Старцев, считающий себя главным в организации этой поездки, словно скинул ненужное оцепенение и глядя в сторону от убегающей дороги, произнёс:

– Как хорошо-то, братцы.

– Что хорошо и где? – тотчас отозвался физрук, не отрывая прищуренных глаз от асфальта дорожного покрытия.

– Хорошо, что едем почти налегке, что не обременены повседневными мелочными заботами о бренном существовании, правда, продуктов надо было взять побольше. Как говорится, запас карман не трёт и вся надежда на таёжные навыки Ивана Тимофеевича.

– О средствах самозащиты тоже не подумали, – подхватил Николай Алексеевич.

– От кого это вы, парни, собрались отбиваться? – поинтересовался молчащий до сей поры и придрёмывающий старик. – Тайга, она шуму и суеты не терпит. Вольётесь в её мир, шкурой прочувствуете всю его неприязнь и доброту, тогда и речете, хорошо вам в нём или плохо.

– Ты, Тимофеевич, привык к лесному одиночеству, к философствованию наедине с природой, а мы – дети цивилизации. Для нас обмен информацией друг с другом – постоянная, насущная, если так можно сказать, необходимость, – возразил начитанный журналист.

– Эх, паря, всё это красивые слова, а действительность, она и грубее, и жёстче ваших представлений о ней.

Свободный от управления машиной, Старцев был не прочь подискутировать с егерем:

– Грубее и жёстче – это кому как. Вот тебе, Тимофеевич, с большими чинами случалось общаться, ублажал их раскормленные утробы всяческими лесными деликатесами, а чем они тебя отблагодарили? Вышвырнули, как негодный элемент, за ворота и створки на щеколду закрыли.

– Мне их благодарности ни к чему. Угодил деловым людям, у них тоже свои заботы, свои планы, и они на своей работе ответственность немалую несут, а я накормил их сытно, уже хорошо. Вспомнят за ужином под коньячок-шашлычок, как в песенке про город Сочи…

– Да ты, Тимофеевич, и в современной эстраде толк знаешь?

– Я ихних песенок наслушался.

– И всё-таки остался ни с чем. У Замаева – генерального директора вашего завода, и квартира в двух уровнях, а захоти, так и коттедж себе отгрохает, и жена на личном «ситроене» раскатывает по городу, «менты» ей честь отдают, у меня же не только права, но и документы на машину забрали, почему? Потому что Гришке Сапрыкину, сидящему на золотой жиле, показалось, мы под него с Ветлицким копаем. У того что отберёшь? Гол как сокол, а у меня колёса, лишил мобильности, а то рассекали бы мы с тобой сейчас на новенькой «Ниве», не в пример этому тарантасу.

– Брось, Герман Николаевич, задаваться, машина почти новая, твоей не уступит. – Физрук пошёл на обгон какой-то «газели», но та сдаваться не захотела, и так они гонялись минут десять, пока впереди не замаячил железнодорожный переезд.

– Смотри, Алексеевич, а то нарвёшься на гаишников, здесь у них явно видеонаблюдение.

– Стреляного воробья на мякине не проведёшь, – огрызнулся разгорячённый погоней учитель. Так и не обогнав занозистую «газель», далее физрук вёл машину спокойней, не дёргался и не вставлял колючих реплик, чем позволил Старцеву развернуться на полную катушку:

– Наше общество как устроено, – философствовал собкор, – возьми газету, в которой я горбатился достаточно, чтобы хоть как-то выделить и отметить меня.

– Как тебя отметить, корреспондента? – усмехнулся Николай Алексеевич. – Дадут похвальную грамоту ко Дню независимости – и радуйся, посапывая в тряпочку. Тимофеевич побольше тебя пользы для людей приносил, и то никто не посчитался ни с его годами, ни с его стажем.

– Закормил он замаевскую челядь, вот они, сытые да неблагодарные, и не заметили, какого человека от себя отодвинули, а как награду не то что ему – себе отрыли котлован под химические отходы чуть ли не рядом с дачей, не посчитавшись ни с чем. – Старцев перекинулся к рассуждениям о широте сибирской натуры, о всепрощенчестве и вообще чуть ли не в толстовство ударился, вспомнив его непротивление злу.

– Ты нам ещё лекцию на тему «Что такое друзья народа и как они воюют против социал-демократов» прочитай. Небось сейчас чуть ли не на каждом шагу Бога упоминаешь? – Физрук впервые позволил себе оторваться от дороги и осуждающе посмотрел на сидящего рядом собкора. – В суе упоминаешь, нехороший человек.

– Да все мы марксистско-ленинскую философию в институтах изучали.

– И доизучались.

– А вот здесь я с тобой могу поспорить. – Старцев откинулся на сиденье. – Все изучали, а не все атеистическое планирование в классных воспитательных планах по колонкам разносили…

– Тоже мне, нашёлся праведник, чем упрекнул.

Скорее всего этот бесконечный спор о высших материях продолжался бы до бесконечности, но впереди замаячило большое хакасское село, центр целого национального района, и Старцев опять не преминул продемонстрировать свою осведомлённость:

– Когда-то здесь десяток юрт аборигенов стояли, потом царь повелел церковь соорудить, стал народец вокруг собираться.

– Прямо царь, позаботился, – не смолчал физрук.

– Хоть прямо, хоть криво, а теперь гляди, какое село, почти город – Аскиз, около сотни отмахали, и как это вы пёхом такие расстояния преодолевали, Иван Тимофеевич, здесь машины лишился, так чувствую себя словно не в своей тарелке?

– Мы привычные, на бензовозе верхом считали за счастье ехать.

– Допустим не верхом, там по цистерне трубы на всю длину проложены и трапы по низу приделаны, – высказал свои познания в таком способе передвижения физрук. – Ночевать-то здесь есть где, гостиница или ещё какой приют?

– Зачем нам гостинца, у меня в Аскизе единоверец живёт.

– Сколько же вас, староверов, было? Вся Сибирь-матушка ссыльными забита.

– Прежде, Николай Алексеевич, все единой веры были, а потом, как реформу навели, кто несогласен был, куда попало раскидали. Ох, намаялся народишко. Здесь неподалёку, за Абаканом, село есть, по-теперешнему – Бондарево, так там старец жил, Тимофей, тоже ссыльный, а с самим Львом Николаевичем переписку держал.

– Что за Лев, да ещё Николаевич, неужели Толстой?

– Толстой и есть.

– Уважал граф простых людей, – проявил свою эрудированность Старцев. – Он ему книжку издал, на пяти европейских языках перепечатали, а всё почему? Потому что Бондарев труд простой, крестьянский уважал и призывал всех трутней, наподобие нас с тобой, Николай Алексеевич, землепашеством заниматься как основой всего существования человека.

– Ты ещё скажи, что труд учителя не нужен? – огрызнулся снова физрук.

– Учителя – нужен. Он сам как бы учителем был, для народа.

– А я учитель, по-твоему, для сопляков?

– Ты, Николай Алексеевич, лучше за дорогой следи, а то хотя здесь всего лишь райцентр, а служителей правопорядка хватает… Физрук, поняв бесполезность спора со Старцевым, переключился на Ивана Тимофеевича, у которого он поминутно консультировался насчёт места проживания его давнего знакомого, пока не нашли искомый адрес.

Плотниковский знакомый, оказалось, жил в просторном, рубленном из лиственницы пятистенке, который хозяином был не единожды перестроен и расширен дополнительно. Скорей всего, семья была у друга Ивана Тимофеевича немаленькая, а теперь, когда все разъехались, места для ночевальщиков и ещё два раза по столько вполне хватило б.

– Дому сто годков, а вдарь обушком по бревну, аж звенит, – похвастался вышедший встречать гостей владелец дома. – Дак это вы вовремя подоспели, моя Селестина к родне поехала, в Абазу, а я вот один домовничаю.

Хозяина крепкого строения звали Пантелеймон Прокопьевич, и он сильно смахивал обличьем и повадками на Ивана Тимофеевича, хотя и был он, как потом выяснилось, лет на десять постарше своего друга.

– Вы не братаны, случаем? – полюбопытствовал Старцев у Плотникова.

– Все мы братья и сестры, – уклончиво ответил тот, и Герман больше с вопросами к мужикам не приставал.

Друг или брат Ивана Тимофеевича жил на окраине райцентра. Из разговора двух единоверцев стало понятно, что сам хозяин дома попал в село, верней, на шахту, которая была неподалёку, где-то в тридцатые годы, что вовсе не удивляло; Лыковы вот аж куда забрались, вёрст за четыреста в тайгу, так что Пантелеймону Прокопьевичу ещё повезло.

За вечерней трапезой разговор зашёл о таёжных промыслах. Иван Тимофеевич вопросы о добыче золота в здешних краях старался обходить стороной. Больше на прошлую жизнь старики налегали, и два слушавших их грамотея вынуждены были постигнуть чуть ли не всю историю возникновения Аскиза от конца восемнадцатого века до наших дней.

– Тут первоначально церква была Петра и Павла.

– Как в Петербурге, тоже Петропавловская крепость на Заячьем острове построена Петром, – уточнил Старцев.

– Ни тогда, ни сейчас без веры никуда.

– Как моя бабка говорила: «Без Бога не до порога».

– У старых людей свой устав был, – заметил Старцев.

– Устав был свой, а жили не хуже нашего, – процедил сквозь зубы физрук.

– По-разному жили, я тут одно время наладился своему единоверцу дом в Магинске помочь рубить, неподалёку от Пристани. Место хорошее, однако низковато будет. От болота дамбою невысокой отгорожено, – стал рассказывать, чтобы занять время гостей, Пантелеймон Прокопьевич.

– Чего же на болотине-то? – спросил Иван Тимофеевич. – Нечто получше выбрать не смогли?

– Не смогли, там город, чай, места все хорошие заняты, а и здесь ладком с Божьей помощью срубили, зато удобно. Хочешь на пароходе до Красногорска, а хошь до Дудинки. Тамошние жители приспособились помидоры ростить, а в конце лета северяне у них ящиками скупали, зелёные ещё, бурые, пока везут, аккурат поспеют. Тогда ГЭСов энтих на Енисее не было, путь до самого Ледовитого океана открыт, вот люди на пароходах и наладились вдоль реки шастать, а где люди копошатся, там и жизнь: музыка с проходов на всю пристань играет, бабки на базарчике огородным овощем торгуют, инвалиды безногие на своих колясках меж ларьков шнырят, милостыню просят, а то на гармошках приспособились подаяние зарабатывать, а к гармошке баночка консервная приспособлена. Кому жалко этот продукт войны, тот свои медяки, а то и серебрушки кидает. Тогда после войны таких болезных людей много по вокзалам да пристаням было. – Хозяин дома принялся рассказывать, как хорошо теперь земляку в Магинске жить. – А чего, на пенсии, запасётся дровами, у них там на подворьях и скотину люди держали, правда, в стадо гонять не близко и встречать надо, а если не встретишь, так сама приде, и стоит, мычит под калиткой. – Пантелеймон Прокопьевич посмотрел на молодёжь. – Корова, она умней некоторых молодых людей.

«Молодым людям» такое сравнение не приглянулось, и Старцев вернул хозяина дома к прежним воспоминаниям.

– На пристани рабочий люд проживал, речники: капитаны там, механики, и прочая пароходная обслуга, а на речном вокзале буфет был и столовая на набережной неподалёку.

– Мужик, которому дом рубил, – не кормил вас, что ли? – усмехнулся Иван Тимофеевич.

– Зачем не кормил, завсегда пожалуйста, а иногда захочется чего-нибудь из городских блюд или пивка, там ларёк был от местного пивзавода, хоть бочковое, хоть в бутылках. Даже дрожжи свежие продавали с местного дрожжевого заводика. – Старик тяжело вздохнул. – На дрожжах Мокей Иванович бражку ставил.

– К бражке ещё кой-чего требуется, сахар, к примеру, – уточнил физрук.

– Можно ранетки, картошку, даже на изюме годится. От них барда остаётся, свиней подкармливать.

– Выходит, ты, Пантюха, тоже на свово Мокея батрачил, как в старые времена? – Иван Тимофеевич сладко потянулся.

– В старые, надо полагать, установка была другая. – Физрук решил заступиться за разговорившегося старика.

– Истину глаголешь, молодой человек, – подхватил хозяин дома. – У моего тятеньки несколько лошадей было, коровы, овцы. Бабка рассказывала, что мы батраков не обижали. Сами вместе с ними спины гнули и обедали вместе и без этого. – Старик выразительно прищёлкнул себя по горлу. Потому даже пьянчужки про зелье забывали.

– Зато теперь без бутылки дело стоит, как бельё на морозе, колом, – заметил Иван Тимофеевич. – Всё коллективизация, растакую мать, когда раскулачивали, то эти твои примерные работники первыми на хозяйское добро позарились. Ещё люди в дому, а голытьба уже сундуки кверху дном выворачивала да на себя всяческие хараборки натягивала. Забыл Пантюха?

– Почему забыл, мы как здесь оказались: отцовых мать и отца с вечера секретарь сельсоветский предупредил, мол, завтра вас кулачить будут. Дед говорит сыну: «Тикайте, а мы с бабкой останемся, пущай свет горит, вроде все дома! Наши детей в телегу покидали – и… только их и видели. На прииски подались, а потом вот сюда, Пантюхе, написали, а тот в ответ сообщил, что теперь по здешним местам госсовхозы открываются, леспромхозы. Людей безо всяких документов берут…

– Прямо без документов? – засомневался физрук.

– А хошь прямо, хошь криво. Деда с бабкой и с документами ажно за Ишим загнали, так и сгинули там.

– И не справлялись после? – Николай Алексеевич с сожалением посмотрел на рассказчика.

– Говорю же, сидели ниже травы, тише воды. – Пантелеймон Прокопьевич задумался, а потом продолжил: – Так и сгинули в Приишимье. Сестра наша младшенькая сильно работящая была, её за работу к ордену представляли, а бумаги подняли: шалишь девка, только на почётную грамоту потянула.

– Думаю её попроведовать. – Иван Тимофеевич устало расправил плечи. – Ксюшу нашу, она где-то на хуторе, ближе к Шории, замужем за шорцем Мухасом, и сама на их манер Сене прозывается.

– Ты на ноги скор, Иван, а я дальше нашего посёлка и не решаюсь передвигаться…

Старцев сразу накогтился, живой материал сам в руки плыл. Он старался не перебивать собеседников. Не каждый день так, без понуждений удавалась послушать о прежней жизни, но и тут внёс свою лепту:

– Люди, напуганные страстями былых годов: ежовщиной, бериевщиной, старались и через много лет держать язык за зубами, не давать волю своим суждениям о прожитых днях своей молодой жизни. Моя бабка рассказывала: «Выглянула за ворота, а мимо человек идёт, с лица – жёлтый и в чёрной бурке, это летом-то! «Дай, мать, водицы испить», – а бабка и спрашивает, мол ты кто? – «Я ежовец, – говорит, а там пойми, что за ежовец, тот, которого репрессировали, или тот, который сам людей мордовал». – Даже про войну фронтовики опасались рассказывать всю правду. Красногорский писатель Виктор Петрович Астафьев всё как есть описал, так его сначала ругать принялись, а потом спохватились, с чего мужика гнобили? Овсянку, малую его родину, взялись облагораживать, памятник ему с женой во дворе дома, где они жили, соорудили, а поодаль, над Енисеем, персонажу его повести «Царь-рыба» на смотровой площадке поставили здоровенную такую рыбину на подставке.

Наконец свидетели живой истории спустились с небес на землю, и разговоры пошли о таёжных промыслах, о таёжных байках и небылицах, собкор деликатно подкатился с вопросом, чувствовалось, что эта тема давно беспокоит Германа:

– Вы, Иван Тимофеевич, столько лет тайге посвятили, а как же медведи?

– Как медведи, говоришь, а никак, я заговорённый.

– Заговорённый? – переспросил Старцев. – И чем же такой феномен объяснить?

– Толкуется очень просто. Помнишь, Пантюха, в экспедиции девчонка была, совсем с виду пигалица. Вот я за ней и приударил. Девчонка словно шимела, на одном месте сорок дырок вертит. – Рассказчик внимательно посмотрел на внимающих ему слушателей. – Шалишь, думаю, деваха. Всё равно я тебя уломаю. Уведу в тайгу и сделаю так, будто заблудились. Нарочно в саму чащобу завёл. Страхи, знамо, всяческие придумываю. Выбрал место, где суше, а тогда ещё комар не поднялся, почти как сейчас…

Слушатели насторожились, только Пантелеймон Прокопьевич в бороду похмыкивает, вроде бы стыдится за друга.

– Завёл я её в самую чащу и делаю вид, что, куда дальше идти, не знаю. Вид-то делаю, а к рубашечке её под энцефалиткой руки протягиваю. Девчонка моя уворачивается. «Ладно, – решаю, – шалишь», и будто в сторону направляюсь от девахи.

– В сторону с энцефалиткой? – хохотнул Старцев.

– Не спеши, паря, но не в этом дело. Только я за куст заступил, а оттеда навстречь, вот такая зверюга, как рявкнет. Ну, думаю, хана мне: отъелся бобик, жучка сдохла, и тут кто-то в ладоши захлопал, не то чтобы громко, но медведь услыхал. Глянул в ту сторону, где я деваху оставил, и ажно попятился.

– С ружьём девчонка была? – не унимался собкор.

– Какой там, говорю же в ладоши захлопала, а медведь ещё разочек рявкнул напоследок – и тикать, только задок медвежий заподпрыгивал. Девчонка же хлопает в ладоши и смеётся. Допёр я умишком своим нескладным, что неспроста всё это, про хотелки свои забыл и пытать её стал, что к чему. – Иван Тимофеевич перевёл дух и снова за своё: – Девчонка мне объясняет, мол, заговорена я, Ваня, ни волк, ни медведь, да и вообще всякая лесная напасть меня взять не может.

Журналист с физруком как рты раскрыли, так и остались с раскрытыми ртами, правда, Старцев поинтересовался насчёт дальнейшего развития событий.

– А дальше стал я девку пытать, в конце концов открылась она мне и потом то ли в шутку, то ли на полном серьёзе предложила:

– Хошь, Ваня, я и на тебя заклинание положу, только штоб оно силу набрало в твоём грешном теле, ты прямо с этого дня ровно полгода женщину знать не должен. – И положила мне ладошку свою махонькую на мою глупую черепушку, прошептала что-то, переспросив, мол, помню ли я про её наказ? Я, как истукан, башкой закивал, а она кофтёнку свою распахнула…

Старцев с физруком уши навострили:

– Да ты, Тимофеич, кладезь мудрости.

– Никакой я не кладезь, только смотрю я на её козьи грудки, а у меня после встречи с медведем не только ум отшибло, но и всё другое по мужской части.

– Дальше-то вытерпел полгода? – опять Старцева любопытство взяло.

– Вовсе и терпеть не пришлось. Полгода меня от женского пола, как от рвотного зелья, воротило, зато после…

– А медведь?

– Медведи меня за версту обходят. Жаль, что у Пантюхи жена уехала, мы бы с ним по тайге прогулялись, навели шороху.

Пантелеймон, слушая повествование своего друга, только похмыкивал, а Старцев подумал, что если бы мужики курили, то самое время завернуть цигарки и, пуская дым к потолку, продолжить травить байки. Правда, физрук решил слегка Старцева уесть, словно отыгрываясь за его прошлую болтовню по дороге к Аскизу:

– Слушаю я тебя, Герман Николаевич, ты как будто родился среди кержаков.

– Да, наша фамилия среди староверов известная.

– Фамилия известная, а с чего они тебя Германом назвали, вообще ни в какие ворота не лезет?

– Германом – это в честь космонавта номер два – Германа Степановича Титова. Тот тоже нашенский, с Алтая.

– Не скажи только, что и он из семьи староверов.

– А вот чего не знаю, того не знаю. При коммунистах на этот счёт сильно-то не распространялись.

– Знаю, вот, казалось бы, к Гагарину, какие претензии. – Физрук даже сел на кровати. – Так нет же, за кордоном пустили слух, что наш Юрий Алексеевич не сын плотника, а самый что ни на есть отпрыск княжеского рода Гагариных.

– Вы, отпрыски, спите! – прикрикнул Иван Тимофеевич на разговорившихся. – А то завтре вас не добудишься.

Переночевав в гостеприимном доме, мужики подзаправились хозяйскими харчами, свой запас съестного поберечь решили, неизвестно, где он, этот плотниковский схрон, и двинулись по направлению к Абазе.

– Наверное, самодийского происхождения названия этой Абазы, больно мудрёное, – поинтересовался далёкий от филологии физрук.

– Никакой самодийности, и даже не тувинского или хакасского следа, – блеснул своими журналистскими познаниями Старцев:

– Аба-за, значит, Абаканский завод, а вместе имеем то, что имеем.

– Выходит, что завод тут был, Тимофеич?

– Был, самый настоящий. Железную руду в горе добывали и плавили, ещё при царском режиме. Вьюшки печные, дверцы, колосники – всё делали, а потом, как «железку» пустили и потекло уральское дешёвое литьё в матушку-Сибирь, так местные ковали разоряться стали, правда, в Магинске, слыхал, остался завод «Металлист», и тот, надо думать, скоро скукожится.

Физрук в полемике не участвовал, начались перевалы и петлять пришлось по трассе, как заправским каскадёрам.

– Отседа запросто на Ак-Довурак лыжи навострить можно, а это уже Тува.

– Так, может, нам в Туву надо? – поинтересовался начавший уже уставать от напряга водитель.

– Никакой нам Тувы не надо, и даже до лыковской заимки нет нужды добираться. Вообще-то, там три пути: вертолёт, сплав по реке и…

– Третий-то какой? – опять залез со своим вопросом Старцев.

– А третий пешочком, пешедралом, – успокоил физрука Иван Тимофеевич, пока по асфальту катим, а скоро через тайгу ломиться придётся.

На выезде из Абазы наших добытчиков тормознули на посту ДПС. Молоденький гаишник долго и придирчиво изучал документы Николая Алексеевича.

– Шишковать собрались? – задал он вопрос водителю, заодно поглядывая на сидящих в салоне.

– Да куда нам. Вот старик… – И кивнул на егеря. – С тайгой попрощаться решил.

– Не рано ли умирать надумал ваш ветеран, да и далековато вы его повезли. – Гаишник всё не выпускал бумаги из рук. – Ближе Абазинской тайги растительности не нашлось? Да и ваши места, насколько я понимаю, не пустыня.

– Ближе есть, но это места его молодости, вот и заскучал на старости лет.

Гаишник ещё повертел в руках документы и показал разрешительным жестом:

– Проезжайте, да соблюдайте правила пожарной безопасности в лесу.

– Он нас сфотографировал, – заметил Старцев. – Видели, как глазами зыркал, не знал, к чему бы придраться, на что физрук заметил:

– Захотел бы – нашёл причину.

– Знамо дело, вот мои же права изъяли и причину искать не стали, – вздохнул Старцев, хотя это даже и к лучшему. Ты, Алексеевич, опытный водила да и ловчее Ветлицкого. – И повертел перед носом физрука изуродованной рукой. – Видишь, как он меня на страховке подвесил, чуть всё мясо с кисти не снял.

– Тебе и самому не надо было ворон считать, – недовольно заметил физрук, потому что его «Нива» всё чаще начинала собирать выбоины на дороге, всё чаще стали попадаться заброшенные не то хуторки, не то заимки.

– Давненько тут не ступала нога человека, – отметил Старцев, обращаясь к Ивану Тимофеевичу.

– И хорошо, паря, и плохо, – откликнулся старик. – Наш промысел ни суеты, ни шума не любит. Однако пора выбирать место для ночёвки. Где-то здесь, неподалёку, должна быть саломатовская заимка. Вон Кызырган покраснел.

Прямо по ходу их маршрута высилась гора, вернее, утёс, который на глазах менял цвет: из малиново-серого становился малиново-красным, раскалившись в лучах заходящего солнца. Да что утёс, вся местность к вечеру преобразилась: там, где были пролески с осиной и берёзой, посветлело, а где кучковались хвойные – кедр, сосна, ель – наоборот, стало сумрачней и суровей.

Ещё немного петляя, побуксовали, на го́ре Николаю Алексеевичу, и выехали к той самой саломатовой заимке, одинокому строению, проще – избушонке, почти вросшей в землю, затянутой мхами и засыпанной лиственным опадом. Подогнав машину ближе к избушке, стали осматривать место предполагаемой ночёвки.

– Почему эту заимку саломатовской прозвали? – спросил Герман, адресуя свой вопрос Ивану Тимофеевичу.

– Знамо дело, почему, здесь, по тайге, таких заимок, почитай, дюжину насчитать можно. Купца Саломатова хозяйство. На него все охотники мантулили: пушниной промышляли, орех били да и золотишком не брезговали. Поговаривают, что поумнее многих других был: средства от доходов в Парижский банк переводил, а переворот случился, ему оставалось только подпоясаться потуже – и за кордон. Да он, почитай, и проживал там.

– Действительно, ваш купец поумнее многих оказался, – бросил реплику физрук, – даже царя-батюшки.

Старцев, оглядывая окрестности, добавил:

– Работников-то своих бросил, оставил без средств к существованию.

– Средства, допустим, остались: ни пушной зверь, ни золотишко в воздухе не растворились, а иначе вздёрнули бы его эти самые работники на первой осине, как Иуду и кровопийцу. – Николай Алексеевич всё похаживал около своей «Нивы».

– Ладно, некогда рассусоливать, – прервал говорунов Иван Тимофеевич, – к ночёвке готовиться надо.

С большим трудом отворили осевшую и покрытую мхом дверь. Внутри не то что живым духом, а вообще, кроме сырости и затхлости, ничем не пахло.

– Охотников здесь уже лет десять как не было, значит, провиантишком не разживёмся, а что и оставалось, мыши источили, – по-хозяйски заметил Плотников.

Каменушку разжигали долго. Дым никак не хотел идти в дымоход, наконец камни прогрелись, и в трубе загудело.

– До речки здесь версты две, а то бы я вас ушицей угостил, – заметил Иван Тимофеевич, – у себя на Кетчупе такими деликатесами проверяющих удивлял.

За наскоро сооружённым ужином Старцев поинтересовался у старика:

– Вот говорил, что связей у тебя среди сильных мира сего немеряно, а скажи-ка, жена вашего гендиректора, как её – Татьяна… Сафонова, или Зимаева по новой мужниной фамилии, что из себя представляет?

– А ничего особенного, Герман Николаевич, несчастная женщина. Поговаривают, что её первый муж таксовал и разбился где-то под комбинатом, а второго, тоже таксиста, за наркоту посадили на много лет. На севера затурили, вот и осталась наша Таньяна Евгеньевна ни девка, ни баба, а соломенная вдова. Тут Зимаев на неё глаз положил.

– Как это тут? – удивился Старцев.

– Ну не сразу, она библиотекаршей вроде была, а их брат всегда на виду. Сразу видно, образованная дамочка. Сошлись они, как два одиночества, хотя, по чести сказать, Зимаев её жалел, да-да, жалел и на дочку её от первого мужа тоже влияние имел. Поблажки ей всяческие оказывал. Захотела девчонка в Тайланд, жене-то ещё туда-сюда, а слово падчерицы – закон.

– Так сразу и ездили.

– А что ему, гендиректору, кто укажет? Бывало, прибудут проверяющие из Москвы, замы там всякие, представители головной компании, дым, конечно, коромыслом, то один объект принимают, то другой, а Светке из ракетницы пострелять взбрело. Идёт с отчимом своим, стреляют, а то шкурами в избушках интересуются.

– Шкуры-то небось из Норвегии заказывали или Германии.

– Шкуры я им предоставлял, а выделка – это где-то на стороне. Её, шкуру-то, кроме всего прочего от вони звериной ослобонить надо, продезинфицировать, тьфу ты, слово-то какое, язык на три раза сломаешь, покуда произнесёшь. – Иван Тимофеевич уже намеревался укладываться ко сну, а Старцев всё наседал:

– Шкуры, говоришь, Иван Тимофеевич, ты сам заготавливал, и как?

– Что как, небось видел, когда вечеринки их навещал.

– Да, у Зимаева широкая душа. Прибудем освещать их деятельность, никого не обидит, хотя при комбинате свой «Инфоцентр» был, действующий. Жена зимаевская и руководила в нём пропагандой.

Физрук в разговор не встревал, о директоре комбината он имел только поверхностное представление.

Когда Плотников вышел во двор, Николай Алексеевич заметил:

– Какой-то скрытный старикан, болтает обо всём, кроме дела.

– Здесь ты не прав, Алексеевич, лишний раз упоминать о том, что связано с золотом – табу. Это как о медведе в таёжной местности, как хочешь его называй, только не произноси настоящего имени. Предки наши лучше нас понимали что к чему, встречаясь с этим «Злым духом Ямбуя», помнишь, как по кино. Оно и само-то названия этого лесного зверя до нас не дошло. Мед-ведь, то есть тот, кто ведает, где мёд.

– Ага, всё жрёт, что под лапу попадает, от ягоды до человечины… – Физрук ещё немного поворчал, и, поговорив о том о сём на отвлечённые темы, улеглись на полу избушки, который загодя закидали лапником и настелили сверху плащ-палатку. Когда укладывались спать, завели разговор о сумасбродстве здешних купцов.

– Что-то слабо верится, что мироед Саломатов большие доходы со своих промыслов имел, если такие избёнки по тайге ставил, – начал физрук, его пролетарское нутро никак не могло примириться с тем, что хоть как обеляло угнетателей народа. – Помнишь копытовские балки́, или сгоревшую коняевскую хоромину.

Старцев устало возразил народному заступнику и обличителю творивших здесь беспредел богатеев:

– Откуда тебе, Николай Алексеевич, известно, что у Коняева и в тайге были хоромы, если изба сгорела?

– Допустим, не просто сгорела, а сожгли, надо думать, в отместку, а что был тот лесной приют немалых размеров, так сам видел, каков фундамент, сколько мы на пепелище том золы перелопатили вперемешку с бревёшками полусгоревшими.

Иван Тимофеевич тоже вставил несколько слов:

– Теперешние хозяева не меньше на ветер средств бросают.

– Э-э-э, болезный, не скажи. – Старцев по-свойски похлопал по плечу лежащего егеря. – Те купчики избушки не для забавы строили, а чтобы старатели да охотники в них обитали после тяжёлого трудового дня. Для забав у них свои дворцы были. Взять того же Вильнера, с его «Зимним дворцом». Мало он там кутежей и балов устраивал? И ведь что характерно, даже «елистричество» туда провёл.

– Я и говорю, – накогтился физрук, – эксплуататоры. Людям конуры для жилья, считай, по полгода в этих зимовьях жили, а себе… да возьмите тот же Магинск. В нём до сих пор кирпичное жилье – это купеческие хоромины. Теперь почти во всех госучреждения и школы, возьми хоть десятую, хоть четвёртую – купчихи Беловой строение, на площади, где музей.

– Ругали царский режим, а в Магинске и здания кирпичные после него остались и музей. Говорят, что на Парижской выставке музейная экспозиция «Золотую медаль» получила. Юрту местных аборигенов представили, один к одному, а в ней целое семейство.

– Чем это оно отличилось? – равнодушно зевнул физрук.

– Да уж отличилось, быт коренных жителей, енисейских киргизов, отражало: старуха с молодой пригорюнились над зыбкой с ребёнком, а шаман в бубен над ними бьёт, болезнь из младенца изгоняет, а на переднем плане в той юрте самогонный аппарат.

– Пробовал я ихнюю араку, слабовата по сравнению с нашим первачком. – Николай Алексеевич даже языком прищёлкнул. – Всего одиннадцать градусов крепости, захочешь – не сопьёшься.

– То-то у енисейских татар гена супротив пьянства нет.

– Нет, вот и плохо, хмелеют быстро…

– Давайте спать. – Иван Тимофеевич перевернулся на бок. – А то завтра вас не добудишься, таких учёных.

Через несколько минут Иван Тимофеевич и физрук задавали храпака, а Старцеву припомнилась такая же ночёвка в одном из колхозных отделений, куда занесла его корреспондентская судьба. После завершения своих дел машина за ним должна была прибыть только на следующее утро, и он решил побродить по окрестностям бригады. Осенние красоты, один пейзаж лучше другого, незаметно увели его далеко от деревни. На крутом косогоре подбирали последние овсы: два надсадно урчащих гусеничных трактора вытягивали в гору старенький, допотопный комбайн. «Эй!» – крикнул любопытствующий корреспондент, и комбайнёр, заметив его, молча махнул рукой, приглашая к себе. Старцев без труда догнал стрекочущую махину и взобрался к комбайнёру на мостик. Железный агрегат плавно раскачивало, лёгкая дрожь мотора передавалась телу, незнакомо и остро пахло разогретым маслом, зерном, соломой. Вскоре выехали на гребень холма, и перед ними открылась такая ширь уже вечереющих просторов, что Герман совсем по-иному ощутил тоску пролетающих птичьих стай, оставляющих милый край в такой синий волнительный час. Быстро темнело, и трактористы включили фары. В прыгающих лучах света дымилась потревоженная земля, мелькали белые мотыльки овсяной половы, плыл розоватый дымок отработанных газов. Легко и празднично было на душе, куда-то в сторону отступили прежние городские неурядицы, суматошная неразбериха редакционных планёрок, забылись мелочные обиды, разочарования серых буден. Из-за холма выкатилась спелая луна и осветила округу. Сразу заметно поблекли блестевшие до этого уже по-зимнему звёзды, ярче забелели стволы берёз на краю поля, и жидкие, примятые дождями валки овса стали похожими на длинные полотенца. Только трактора ещё больше почернели, и неказистый на вид комбайнишко, давно отслуживший в других местах, вдруг преобразился, стал похож на гигантское, почти космическое, сооружение из стальных прокопчённых кубов, цилиндров и рукавов.

Тогда, закончив подборку, в деревню решили не возвращаться, а заночевали в низенькой, почти как нынешняя, рубленой избушке пастухов с крохотным оконцем и железной печкой у входа. Поужинав простецким обедом, улеглись на хрустящую солому. Трактористы быстро уснули, а Старцев ещё долго думал о зряшности их ли, своей ли жизни, возбуждённый впечатлениями столь необычно закончившегося дня, и, не находя ответа, растерянно перебирал в памяти былое.

Германа жена на себе, можно сказать, женила. Для него главное была – работа, а Лидка понимала: «Сейчас или никогда» – годы-то уходят, диплом на носу, а тут слегка странноватый парень по различным литературным капустникам и встречам бегает. Вот и подкараулила этого «бегуна» на короткие дистанции студентка последнего курса журфака, да ещё как: инсценировала нападение на себя прямо на глазах Старцева. Тот, как и полагается настоящему мужчине, заступаться бросился, только нападающие не рассчитали, а может, Наташке отомстить решили, что девушка их использует вместо расходного материала, короче, увезли тугодума на скорой, да так, что пришлось потом Наташке за ним два месяца ухаживать. Пока ухаживала, оказалась незаметно для себя в интересном положении. Так будущие журналисты открыли счёт увеличению своего семейства. Свадьба получилась почти студенческая, виновники торжества ещё год доучивались, оба по уважительным причинам. С тех пор Старцев жену всё время подозревает в неискренности и постоянном покушении на свою мужскую независимость, да и шутка ли сказать, троих сорванцов содержать – это вам не кот начихал. Старцев было наладился подсчитывать, что им надо для беззаботного перехода на очередные учебные ступени, но такое унылое занятие быстро увлекло его в мир тяжёлых грёз и вполне земных сновидений.

Спалось в избушке, что тогда, что теперь, как в детстве, крепко-крепко, считай, беспробудно, и никакие горные духи прошлой или грядущей жизни не спускались к ним в допотопную избушку, и даже директриса школы, в которой учились «старцевские спиногрызы», ни разу не напомнила нерадивому родителю о своём существовании в его путаных эфемерных мыслях.

На следующее утро машину решили оставить у места ночёвки. Старцев предложил закидать «Ниву» ветками, но старик его успокоил, рассудив, что если в самом крайнем случае кто и окажется возле избушки, то замаскированную ветками машину в любом случае обнаружит. Да и кому здесь шастать, разве только медведям, так «хозяин тайги» может помять её, как консервную банку, если почувствует внутри запах съестного. Для подстраховки Николай Алексеевич побрызгал дезодорантом от комаров внутри и снаружи своей «ласточки». С собой взяли только самое необходимое, понадеявшись на заверение Плотникова, что более двух суток их вылазка не продлится, и то в самом крайнем случае.

Денёк обещался выдаться на славу. Роса обливала зазевавшихся путников чуть ли не с головы до пят. Кружевные паутинистые сети, усеянные мельчайшими капельками влаги, были похожи на мишени в каком-то загадочном тире, но хозяева своих сетей не рисковали бегать по воздушным нитям, они терпеливо сидели в засадах и ждали, когда на липкую паутину залетит какое-нибудь неосторожное насекомое.

– Ветлицкого сюда не хватает, – сказал Старцев. – Для поэта самый что ни на есть источник вдохновения.

– Для поэта сытый желудок – источник вдохновения, – перебираясь через очередную корягу, произнёс физрук, ему явно не хватало этого самого лирического настроя.

Идти по бурелому, постоянно проваливаясь в ямы и колдобины, с непривычки и тому, и другому было тяжко.

– Прямо Дикий Запад, самоубийственный маршрут ты выбрал, Иван Тимофеевич, – в сердцах выразился Николай Алексеевич, но их старшой только усмехнулся:

– Привыкайте, городские неженки, это вам не по асфальту выписывать кренделя.

Сам же кемчугский егерь не выказывал никакой усталости, словно он находился в родной стихии, где каждый кустик и каждое дерево его понимает и принимает, завидев могучий кедр, увешанный шишками, как новогодняя ёлка игрушками, только головой покачал и зацокал языком, подражая белке.

– Вот в какие места надо бы орешничить податься на следующий год, мешков десять чистого зерна с этой деляны взять можно, а кедровый орех, считай, валюта в кармане.

– До следующего года ещё дожить надо, – не подумавши ляпнул Старцев.

– Доживём с божьей помощью, – возразил старик и наддал ходу. Потом до самого привала шли молча. У напарников Плотникова просто не было сил трепать языками, а сопровождающий, как опытный ходок, шёл впереди и ему некогда было болтать, всё время оборачиваясь, реагировать на реплики компаньонов, те же беспрестанно спотыкаясь и поругиваясь между собой, в душе сомневались, что из этой затеи Ивана Тимофеевича что-либо путное выгорит. На удивление последних, таёжная живность почти не попадалась, а уж о волках и медведях и речи не было. Позднее, на привале, физрук спросил об этом проводника, мол, пустая тайга, Тимофеевич.

– Тайга как тайга, и зверья здесь хватает, просто они вас видят и чуют, а вы их – нет.

От разведённого всё тем же неутомимым егерем костерка по-домашнему потянуло дымком, а Иван Тимофеевич уже приспособил над огнём котелок, слегка помятый и закопчённый, но от этого ещё роднее и ближе показалась нашим охотникам за счастливой жизнью картина почти домашнего уюта.

– Пока ждали, когда закипит вода, перебрасывались ленивыми фразами, причём бывалый таёжник поучал молодёжь:

– Вас, ребята, с непривычки ломает, а вот походите с моё, так летать будете над землёй, яко пушинки.

– В этих «пушинках», Тимофеевич, килограмм по сто в каждом, чуешь?

– Так вот эти килограммы вас и курочат. С лишним весом полагается нормальному человеку завсегда бороться, а так, считай, по фляге четырёхведёрной на себе тащите. Молите Бога, что хоть так он про вас пока не забывает.

За вечерним чаепитием с какими-то собранными лесником травами завели разговор, вернее, продолжили вчерашний:

– Я вам и говорю, что хозяйка у Замаева что надо: водку не хлещет, речь у неё культурная, замашек блатных не наблюдается, сама машину водит…

– Конечно, если муженёк большие тысячи получает. – Физрук мечтательно потянулся. – Эх, мне хотя бы половину директорского оклада.

– У него и ответственности не сравнишь с нашей. Всё время под Уголовным кодексом ходит.

– С чего бы это? – Физрука как человека военного всё-таки привлекала ясность в любом вопросе, и он был не против поделиться такими соображениями с остальными.

– Ты вот, Николай Алексеевич, всего лишь «старлей», а Замаев за майора тянет. Он в Афганистане советником у афганских военных работал, – сразу возразил ему Старцев.

– Скажи ещё, с талибами отношения урегулировал, – недовольно дёрнулся физрук.

Собкор «Енисея» пошёл на попятную:

– Про это не скажу, а вот хранилище химических отходов вопреки всем уставам они под Кемчугом замутили. Прежде эту гадость на Урал возили, теперь же у себя под боком, считай, хоронят. Экономия для завода, а значит, и для страны – впятеро.

– Зато для сибирской природы вред в десяток раз. На «Маяке» озеро, запамятовал, как его звать, не от таких ли отходов рвануло? – заметил физрук, и Старцев ничего не смог возразить против таких доводов, припомнив кыштымские события под Челябинском. – И здесь не лучше будет.

– Не знаю, насколько и для кого лучше, для комбината выгода прямая, – подытожил собкор, а Иван Тимофеевич, вернувшись в избушку, не очень-то обрадовал прогнозом:

– Хорошо бы до завтрашнего дождя обернуться, гнус поднялся, скорей всего, к непогоде.

Ночь провели с пятого на десятое, а чуть рассветало, после короткого завтрака егерь заторопился:

– Росы на траве нет, пошевеливайтесь, ребята.

Ребят погонять не надо было. Физрук, так тот ещё успел зарядку сделать и даже изъявил желание на кедр слазить, уж больно аппетитно свисали с него такие ядрёные шишки, а когда двинулись в путь, то, словно претворяя любопытство идущих за ним мужчин пояснил:

– Здесь раньше тропа была, козья, чувствуете? Правда, сейчас буреломом затянуло, но кое-где можно ходить, и даже оченно ничего.

– Почему тропа стала зарастать? – поинтересовался Старцев.

– Коз меньше стало. Зверьё повывелось, что за их здоровьем следило: рыси, ирбисы, то есть снежные барсы, которых в Красную книгу занесли, можно сказать – пустое дело, скудеет тайга, пустеет, на глазах людей теряет своё здоровье, отсюда и шелкопряд свирепствует, паутиной затягивает деревья и жрёт листву, – пояснил Иван Тимофеевич.

– Да, – перелезая через замшелое поваленное дерево, отозвался физрук, – всё ваш брат-охотник никак не удовлетворится, азартные слишком, за адреналином гоняются.

– Здесь не охотники, а браконьеры стараются. Где правильно охотхозяйство ведут, там и прибыток природе.

Казалось, просыпающаяся тайга прислушивается, о чём переговариваются эти люди, спозаранку продирающиеся через буреломы лесных завалов и разнотравья, хотя чувствовалось, что чужаков в её диких пределах не было давненько. Раза два приходилось переходить через курумы, что-то наподобие речек, только вместо воды все их русла были заполнены хорошо обкатанными каменюками размерами с конские головы, а то и больше. На одном из таких каменных чудес природы Старцев даже подвернул ногу, мысленно проклиная себя за то, что согласился на авантюрное предложение Ивана Тимофеевича, и, оседлав большой камень, стал морщась растирать ногу. Оказавшийся поблизости егерь, ни слова не говоря, помог собкору разуться и неожиданно ловко потянул рывком ступню пострадавшего на себя. В суставе неудачливого пешехода что-то хрустнуло, и всё стало на свои места.

– Невезучий ты, Герман Николаевич, – усмехнулся физрук, – то чуть руки не лишился, то с ногою не повезло.

– Да уж какой есть, – согласился Старцев, – профессия обязывает поминутно рисковать своей жизнью.

– Все мы под Богом ходим, – заметил егерь и, как бы украдкой, перекрестился.

– А крестишься-то ты, Тимофеевич, по-нашенски, по православному, – не ускользнуло от внимания физрука егерьское моление, – на всякий случай, мол, нашим и вашим, на что Плотников ничего не ответил, а только стал суетливо собираться продолжить путь.

Ещё примерно через полчаса ходу Старцев, который теперь тащился позади всех, предложил передохнуть.

– А чего отдыхать, считай, уже пришли, и кетчупский егерь кивнул на каменистую гряду, которая стеной выступала из-за высоченных елей, похожих на американские винчестеры, да группу кудрявых кедрачей у самого подножья гряды. Одна из верхушек такого красавца оказалась напрочь открученной.

– А вот и хозяин здесь где-то поблизости бродит. Надлом-то, считай, свежий.

– Думаешь, медведь пошалил? – высказал свою осведомлённость Старцев, он всё ещё морщился и припадал на подвёрнутую ногу.

– И думать нечего, он безобразник, да вот и следы когтей на древесной коре оставил, и, судя по высоте, на которой отметины, знатный Михаил Иванович, одним словом, хозяин. Сигнализирует другим, что шутки с таким громилой плохи и своего в этих местах не отдаст.

Страх перед хозяином тайги сразу отодвинул в сторону всю усталость, которая накопилась в телах наших охотников за припрятанным где-то неподалёку золотишком, а Плотников скинул с себя всё лишнее из одежонки и достал из вещмешка какую-то чудную обутку, не то чуньки, не то лапоточки из мягкой кожи, потом, закинув торбочку за плечи, ещё раз молча перекрестился, вроде бы сам себе дал напутствие: «Ну, с Богом». Старцев едва заметно кивнул, а физрук только и сказал в ответ: «На обед нас медведю оставляешь, мил человек». – Только Иван Тимофеевич уже скрылся в зелёных зарослях, прочем он вскоре вернулся, что считалось не очень хорошей приметой у всех, кто собрался в путь за какой-либо надобностью. Чёрная туча, которая висела над горной грядой, казалось, придвинулась ещё ближе и Плотников попросил физрука:

– Брось-ка мне бухточку. – И, получив нейлоновую верёвку, он споро привязал её за ближайший берёзовый ствол и, медленно разматывая страховку, стал спускаться вниз по камням, всё время смещаясь в сторону.

Старцев и школьный учитель устроились неподалёку, подстелив под себя свои курточки.

– Он тебе не сказал, сколько эта вылазка будет продолжаться? – спросил, заметно нервничая, физрук у своего товарища.

– Нет, я полагал, что он тебя ввёл в курс дела. Сглаза Тимофеевич боится, вот и шифруется. Таёжники – они народ суеверный.

– Тоже мне резидент английской разведки, – саркастически усмехнулся физрук. Похоже он уже начинал разувериваться в таком совместном предприятии, как пойди туда, не зная куда, хотя за чем они пошли, было известно всем троим.

– Будешь суеверным. – Старцев всё нянчился со своею ногой. – Сколько мы уже отмахали, только пёхом две ночёвки, как два суворовских перехода.

Солнце всё увереннее занимало своё привычное место на небосводе, но лучи его уже не были такими всепроникающими, как летом, и это сглаживало яростный жар высокогорья, хотя в противоположном от восхода углу чернеющая и как бы нависающая надо всеми туча предвещала нечто совсем нехорошее, по крайней мере не то, что можно было ожидать от такого рода явления. Если прежде зайдёт облако, превратится в тучу, ну, погремит, поиграет с вольными птицами, повтыкает пару десятков лучистых стрел в землю – и вот уже радуга в полнеба, тёплый пар от земли, на радость всему окружающему миру, то в данный момент обоих мужчин охватило какое-то нехорошее предчувствие. Пронзительный свет исходил от дневного светила, и угрюмый вид тучи навевал тревогу. Уже изредка погромыхивало, и электрические хвосты словно бичевали темнеющие облака, которые роились вокруг основного облачного образования.

– Я, когда о гидрологах в Саянах статью делал, наслушался от них всякого. Вот облака, возьми, Николай Алексеевич. – Собкор «Енисея» даже про свою ногу забыл или он больше притворялся. – У каждого вида облачности свои латинские названия, теперь уже перепутались в голове, но, как писал Паустовский, они звенят, как медные латы римских легионеров.

– Прямо римских?

– Навскидку, к примеру: альфо – стратусы, или кумулюс – нимбусы, чувствуешь?

– Смотри-ка, – хмыкнул физрук, – а по виду так себе, кучеряшки какие-то по небу плавают.

– В этих «кучеряшках» по тысяче тонн воды в каждой. – Собкор, тревожась, посмотрел в сторону, куда ушёл Иван Тимофеевич, – что-то задерживается наш добытчик, не сходить ли, не посмотреть. – Предлагая больше своему напарнику, чем говоря о себе, Старцев с надеждой стал поглядывать в сторону Николая Алексеевича.

– Может, его уже и след простыл, – высказал крамольную мысль последний.

– Куда он, считай, раздетый, от нас, – заёрзал на своей курточке Старцев.

– Да шучу я, шучу. – Физрук не успел закончить фразу, как небо разразилось таким зарядом дождя с едва ли не россыпью снежной крупы.

Мужчины нырнули под плащ-палатку и притихли, с тревогой посматривая в ту сторону, откуда должен был появиться старик.

Туча как наползла, так и ушла, а Плотников всё не появлялся.

– Нет, положительно я пойду, – засобирался Старцев, когда уже все мыслимые и немыслимые сроки возвращения егеря истекли. Он отряхнулся, потрогал верёвку и, слегка придерживаясь за неё, стал спускаться по склону следом за Иваном Тимофеевичем. Вероятность исчезновения компаньона и ожидание результата поиска своего золота подстёгивали нашего собкора и оказывали заметную анестезию его больной ноге.

Физрук решил, что разумнее всего ожидать развязки на месте и оказать помощь, если потребуется, обоим скалолазам.

Мокрый каменистый склон живо напомнил Старцеву тот, с которого он соскользнул и повис на страховке, когда они вдвоём с Ветлицким охотились за схроном золотого запаса атамана. Тогда ходили легенды, что Ванька Збруев конфисковал у богатеев достаточно этого добра, только теперь собкор имел немало горького опыта поведения в горах. Идти было довольно-таки опасно, тем более скользкие камни не представляли из себя единого монолита, да и кусты, затянувшие склон, тоже не очень-то цепко держались на скудноватую горную породу и почву, а Тимофеевич всё не появлялся. Герман, отчаявшись, стал крепко дёргать шнур.

– Ты чего заполошничаешь? – отозвался старик, голос его раздался чуть ли не рядом.

– О тебе беспокоимся, Иван Тимофеевич.

– Да тут я, под навесом дожжок пережидал, а всё равно вымок, как мышь.

Герман окинул старика взглядом и понял, что котомка у старика совсем не пустая, а в руках, Старцеву даже захотелось протереть глаза, в руках егеря было точно такое же, как и его, ружьишко, то самое, которое они оставили в прошлый раз в пещерке. Тогда Герман предлагал спуститься и ружьё забрать, но со своей больной рукой не рискнул пойти на это, хотя надо было ещё чуток поднапрячься, поискать, так нет, а всё Ветлицкий.

– Там ещё и радиоприёмник был, красненький, на батарейках.

– А как же, вот он. – И егерь протянул его допотопную «Вегу». – Только ружьё без патронов, а приёмник без батареек, вернее, сели они ещё при царе Горохе.

– Тимофеевич, так это моё ружьё и приёмник тоже мой, «Вега» – 241-я. Мы когда с Ветлицким от маяка триангуляционного спускались, чтобы вниз уйти, я сорвался и о страховку руку поранил. Пришлось бросить и ружьё, и приёмник. Ещё подумали, что найдёт какая-нибудь размазня наше имущество, а тут и оно в наличии объявилось.

– Сами, выходит, вы недотёпы со своим другом, если такие вещи бросаете, ладно, кончай рассиживаться, к Алексеевичу возвращаться пора.

– Давай, помогу, – предложил Старцев Ивану Тимофеевичу, поняв, что котомка последнего совсем непустая.

– А если сорвёшься, где тебя искать, да и прибыток вместе с тобой разлетится. Прикажешь опять всю породу по склону перемывать?

«Вот ушлый старик, так и не показал место, где золотишко прятал, – подумал добровольный помощник, – хотя вряд ли он там чего оставил».

– Э-э-эй! – вернул Старцева к действительности окрик Ивана Тимофеевича, но было уже поздно, благо Герман страховку не выпустил из рук и проехав на пятой точке метра три, тормознулся у самого края пропасти. – Помощники, ястри вас в душу! – в сердцах выругался Плотников. – Сказано было сидеть на месте и не рыпаться, так нет, он меня спасать отправился. Спасатель, Господи, прости!

Герман виновато помалкивал и, на четвереньках выползая наверх, предположил, что штаны у него не только промокли, но и подраны сзади.

Физрук встретил их молча, всё было ясно и так, правда, удивился найденному ружью. На место прежней ночёвки вернулись крепко промокшие и голодные.

Разведя костерок, просушившись и довольно-таки скудно пообедав, решили добраться до первой стоянки, саломатовской избушки ещё засветло. Хмурый Кызырган уже выглядел почти чёрным, резко контрастируя с взлохмаченным серым облаком, сползающим по его южному склону.

– Не любит хозяин расставаться со своими сокровищами, – заметил Старцев, кивнув в сторону горной вершины.

– А кто любит лишаться своих богатств? – едко возразил физрук.

Теперь уже тайга не казалась нашим путешественникам такой заманчивой и привлекательной, как прежде, хотя надежда огрести хороший куш с золотого запаса Ивана Тимофеевича наполняла их сердца светом надежды. Старцев стал подумывать о японской иномарке, каким самураем он будет выглядеть за рулём клёвой автомашины, но его мечты наткнулись на сознание того, что подрастают две дочери, да и жена опять заведёт старую пластинку, что она одета, как нищенка. У физрука были свои планы, он мечтал о настоящем внедорожнике, проходимости его стали бы завидовать все корефаны, а Иван Тимофеевич совсем не собирался делиться таким трудом скопленным богатством с двумя нахлебниками и ротозеями. Он обмозговывал, как бы похитрее и, конечно, без шума увильнуть от Старцева и физрука, которые, несомненно, уже распланировали, куда потратят куш с егерьского прибытка.

Непрошеных гостей за время отсутствия добычливой троицы в избушке купца Саломатова не наблюдалось. По сравнению с предыдущими местами ночлега теперь она уже не казалась такой первобытной и непригодной для жилья, как прежде. Главным достоинством у неё было то, что крыша у этого пристанища не протекала, а значит, внутри было сухо.

– Кто у нас нонче кашеварит? – спросил Иван Тимофеевич. После того как он заполучил свои сокровища, в голосе и в поведении почувствовалась властная уверенность, хотя и у физрука был явный козырь – это его машина. Самым никчёмным существом ощущал себя Старцев, последнее было ему весьма несвойственно, только против правды не попрёшь, и он, кажется, смирился со своей ролью крайнего или последнего в этой группе.

– Я могу, – предложил собкор и стал рыться в съестных запасах, при этом не преминул поворчать, – и с какого перепуга мы с продуктами пожадничали. Говорят, что запас карман не трёт.

– А кто готовился, – возразил физрук, – всё спонтанно вышло, вот и расхлёбываем свои недочёты.

– Продукты – шут с ними, – возразил Иван Тимофеевич. – Надо бы скумекать, как это золотишко через кордон в Абазе перевести. Сейчас, с задействованием дороги через Ак-Довурак, наркотрафик стал вольней себя чувствовать, поэтому и навтыкали везде постов. Сюда ехали два гаишника стояли, а назад все четыре, да наркоконтороль, да погранцы для профилактики.

– И верно, как мы об этом не подумали, – хлопнул Старцев себя ладонью по лбу.

– Ладно, когда к дому подъезжать будем, слухать меня беспременно. Ты, Герман Николаевич, чем потчевать нас намерен?

– Чем, только для кулеша пшена и осталось да сухарики вприкуску вместо таёжных деликатесов.

– Это потому, что мы не самым коротким путём возвращались, а есть поближе, от Шоши к Большому Абакану. Я от Лыковых ещё на Еринате с его ребятами плот вязал и, считай, до самого Абазинска шёл припеваючи.

– У нас машина, её на плоту не повезёшь. – Физрук принял шутку Тимофеевича за чистую монету.

– И я о том же.

На голодный желудок не спалось, и каждый думал о чём-то своём: Старцев – о найденном ружьишке, теперь представляется возможность с друзьями выбраться в лес, поохотиться, и, если бы не мысли о лишении его прав, можно было вообще ни о чём не заботиться. Физрук жалел свою «ласточку», когда бы не эти ужасные колдобины, то при нормальной эксплуатации такой машины в городских условиях, да и в пригороде, ещё на сорок лет хватило, а Иван Тимофеевич ни о чём не думал, он всё рассчитал заранее, хотя в сухом остатке у всех одно на уме – это золото, которое извлёк наружу из своих запасников кемчугский практичный и запасливый егерь. С деньгами ему всё нипочём, пенсию у государства, хоть и минимальную, заработал. Будь он похитрей, то подсуетился бы в бухгалтерии комбината, а то и через самого Замаева похлопотал, глядишь, пожирней кусок ему на старости лет достался, впрочем, не стоит после драки махать кулаками и этого добра до конца дней своих не переварить старику. «Старику» же ещё и за полсотни не перевалило. Вспомнилось, что встретился ему после всех послевоенных скитаний фронтовик Маркелыч – молодой парень, но безногий, полуслепой гармонист. Взбирался тот на тележку малюсенькую, гармонь за спину и… айда! Вместе с сопровождающим, то есть Ванюшкой, по базарам – вокзалам, да к проходным. Рвала песня душу и забывалось про жизнь постылую. Ванюшка с Маркелычем наличность к существованию зарабатывал:

Натягивал жалость бывший одесский хулиган Гошка Маркелов. Красивым был, хоть и обрубленный почти наполовину войной, морской пехотинец, горячим. Это тогда он Ванюшке матёрым казался, а так – тридцати не стукнуло пьянице и побирушке Маркелычу.

Спал ли на самом деле кто с Гошиной любовью, пока он на фронте Родину защищал, про то старший друг помалкивал, но чувствовал, сорванец, что несла на себе чёрную печать его тяжёлая фронтовая душа.

Про орла – это точно, геройский вид у Маркелыча: тельник туго обтягивал крепкую грудь, на кителе – ордена, знай наших. Милиция городская его не трогала, шпана тоже фронтовиков уважала, чтоб из кружки пинком деньгу вышибить, да на такое ни один хулиган не пойдёт, хотя у слепых и безногих, но из гражданских запросто вышибали.

«Что верно, то верно». – Иван Тимофеевич перевернулся на другой бок, но сон упрямо не шёл к нему. – Смертей, по рассказам, Маркелыч перевидел столько, что глаза молодые не выдержали, а про ноги… и говорить нечего, потопали по своим и чужим дорогам, да там и остались, под городом Кенигсбергом – немецкой крепостью. Ванюшке выть хотелось, когда слушал Маркелыча.

Повалялся солдат по эвакопунктам, а в их далёкую от фронта сторонку тоже с госпиталем попал.

В этом случае завсегда подавали, на что мужики, сроду не воевавшие, в тылу «на броне» отсидевшиеся, а о молодушках и говорить нечего. Ещё бы, Маркелыч почти незрячий, а глаза у него большие, и в каждом слеза по стакану. Бабы на такие глаза мотыльками летели. Не ведал в то время Ванюшка про все изгибы судьбы морского пехотинца, а тот наберёт с выручки вина, провизии разной, шмары вокруг косяками ходят, особенно Дуська-прошмандовка. Косы у той русые, глаза с поволокой, муж у неё старпомом на «Лодыгине» ходил. Морячок что надо, а жену углядеть не мог, месяцами по Енисею мотался.

Крутил Маркелыч любовь в сторожке, что за водницким клубом у знакомого киномеханика. Пока тот свои «Волги-Волги» ставит, Костик на «вассере» стоит. Эх, и любовь у безногого инвалида с красавицей Дуськой. Иван Тимофеевич припомнил, что и его эта стерва как-то соблазнила. – Случай был: перепил Маркелыч, так что из дверей сторожки выпал, по нужде его, что ли, приспичило. Дуська шумнула пацана, а сама в одной рубашке. Вдвоём они быстро управились, но в комнатушку заносить не стали, в коридорчике бросили: тяжёлый. Маркелыч лежит мертвяком, а Дуська, видать, разохотилась, Костика подманила и рукою ему в штаны… Тому за Маркелыча обидно, упираться стал, а Дуська смеётся: «Ты, видать, не мужик?!» – обниматься лезет, Ванюшка от злости чуть не подрался, затащила на себя и уж так-то под ним вертелась, чем нельзя и чем можно ёрзала, притворялась, наверное. А мальчишка Маркелыча стыдится, вдруг очухается и скажет: «Стоило на минутку бдительность потерять, как товарищ уже на бабёнке…», только шлюшку портовую за здорово живёшь не купишь. Зыркнула на часы, с коечки соскользнула и, уже одеваясь, нахально заметила: «Ванька, ты кавалер что надо, только матросику ни гу-гу, а то будет нам на орехи».

Маркелыча киномеханик ночевать оставил, а его домой шуганул. Ванюшка после надеялся, что Дуська того за версту обходить будет, но куда там. На следующий день, как ни в чём ни бывало: «Здравствуйте-пожалуйста, Иван Тимофеевич, головушка со вчерашнего не болит?» Ванька чуть сквозь землю не провалился, а Дуська за спиной у Маркелыча подмигивает: «Не боись, пацан, прорвёмся!» – Иван Тимофеевич вспомнил, что матросик той же зимой перепил и замёрз возле пристанского базарчика. Хоронили его соседские пристанские бабы и мужики, даже Дуська, его бывшая любовница, и та заявилась, в белой шубке, вся расфуфыренная, вроде к Маркелычу ни с какого боку, бабы плачут, а Дуська всё: «Шу-шу-шу…» – мимоходом. За своротом на Повстанскую прямиком зашуровала… и прощай, морская пехота, только гроб кумачом и памятник со звездой. Проводить в последний путь «литёха» из военкомата подъехал. Маркелычу за Кенигсберг «Звезда» полагалась, только не успели военные власти со своим награждением, да ему и тех, что на своём кителе, при жизни хватило, чтобы Героем на тот свет уйти. На поминках сосед Кирьянов припомнил, что ему Гошка три сотни должен был. «Ладно, бери, Кирьяныч, бушлат и гармошку оцинкованную, бери». А Ванюшка тогда не выдержал, заплакал и он, как баба. Люди прицыкнули: «Героев слюнями не поминают…» Хлопнул стакан – бесполезно, после другой… набрался. Дуське в квартире окошки побил. Слабак ещё, хоть и по вдовушкам шастает, а в душе – пацан. Дуськин муж его трогать не стал и в милицию заявлять тоже. Понял, что было у той с Маркелычем нечто такое, за что не только окна повыбить надо… После эта стерва Ивана к себе затащила, старпом в навигацию ушёл, и так она под ним на атласных простынях извивалась, а он тогда уже от портовых девок интересную болезнь подхватил, теперь сорока уколами не отделается, а если мазь пойдёт, так ещё и муженьку её достанется. Только Бог, видно, Дуську пожалел, вовремя сообразила… Хотя после, при встрече, такую пощёчину закатила, что зубы у народного мстителя долго ныли. Впрочем, он не в претензии – баш на баш – и ваши не пляшут.

Утром, ещё до физкультминутки Николая Алексеевича, старшой извлёк из своей котомки свёрток и потряс им:

– Есть выход.

Это оказалось нечто среднее между корсетом и бандажом.

– Золото на себе спрячу, а на ногу вы мне шину наложите, вроде сломанная нога, я её и так надсадил. Когда ваш писака вниз поехал, я ломанулся его ловить и куда с добром, а для пущего эффекту наложу компресс из трав, к моменту осмотра так разбарабанит, что не один медэксперт не признает, что с ногой всё нормально.

– Зря ловил, Тимофеевич, – зло заметил физрук. – Одним нахлебником меньше…

– Да ты опасный человек, учитель, – отозвался собкор.

– Не опасней тебя, – ответствовал Николай Алексеевич.

– Хорош собачиться, давайте пока снаряжаться, а около Абазы вы меня упакуете по всем правилам гражданской обороны: шину наложите и прочее…

Всё золото в бандаж не вошло и оставшееся Николай Алексеевич забрал, сказав, что спрячет в машине.

По дороге к дому почти не засматривались по сторонам, хотя стоило присмотреться. Когда ещё увидишь засыпающую тайгу: кусты рябины накалились так, что, кажется, набери таких гроздьев корзину – и она загорится, вспыхнув в багажнике. Осины тоже лопотали красной листвой, и только ели строго чернели, словно понимая, близкая зима покажет всем, почём фунт лиха. Каждого из сидящих в «Ниве» обуревали свои мысли и свои сомнения: Старцев не представлял, куда он сунется с этим россыпным золотом. Правила скупки становились всё строже. Да частники не имели права самостоятельно мыть это государственное добро по ручьям и речкам. Физрук понадеялся на русский «авось» и решил не бежать впереди паровоза, только самый уязвимый насчёт досмотра Иван Тимофеевич не терял присутствия духа.

– Можа, и нет никакого поста, – подбадривал егерь своих напарников. Раз на раз не приходится.

– А медведя-то мы, Тимофеевич, так и не встретили, а то бы продемонстрировал свои способности или чары, как тебе угодно, по укрощению строптивого.

– Был медведь, только я его отвёл, не то так вчистили от «хозяина», что где и ловить вас, таких храбрецов, приказали бы.

– Кажись, в Якутии и по северу Красногорского края тайга горит, вот зверь и уходит к югу, – поделился своими познаниями в современном устройстве природы Старцев.

Между тем «Нива» выехала на большой тракт, и самое время заняться «макияжем». Николай Алексеевич по всем правилам медицины наложил «шину» на голень якобы сломанной ноги Ивана Тимофеевича, причём ступня егеря достаточно распухла и посинела, как и обещал «пострадавший». С некоторой долей осторожности подкатили к городской окраине таёжного поселения. Пост был на месте, верней, гаишники со своими жезлами.

Похлопывая онным по голенищу сапога, один из них двинулся к автомобилю. Началась долгая и нудная проверка документов у водителя, а когда дело подошло к осмотру «Нивы», Иван Тимофеевич издал ноющий, сдавленный стон, до того натуральный, что второй блюститель порядка поинтересовался, увидев шину на ноге егеря:

– Где это тебя, батя?

– От медведя убегал, вот и споткнулся, кажись, перелом. В здешней тайге рентгену нету, как бы смещения костей не случилось.

– И здесь тебе, батя, не повезло. В Абазе вторую неделю аппарат сломанным стоит.

– Всё равно в больничку придётся ехать, – продолжал придуриваться владелец «липовой» ноги, – можа, временный гипс поставят.

– Ну, попробуй, попробуй, батя. Знаете, где у нас больница?

– Язык до Киева доведёт.

– Так, может, вас проводить?

Мужиков бросило в холодный пот. Старцев да и физрук в душе проклинали такого артиста, как Иван Тимофеевич, а тот изобразил, как будто ему совсем невмоготу, и сердобольный гаишник дал отмашку своим жезлом.

– Проезжайте, таёжнички, а то действительно нога синеть начала. – Это притворяшка-лесник слегка подтянул штанину и подставил ногу чуть ли не под нос гаишнику. Ступня к тому времени мало того что опухла вполне серьёзно, но и приобрела едва ли не фиолетовый оттенок.

Когда отъехали от поста ГАИ, Старцев заметил, обращаясь к егерю:

– Малость, Тимофеевич, переиграл.

– Ничего, Бог не выдаст – свинья не съест, случалось и не в таких передрягах бывать. Давайте-ка мы, ребята, прямиком до Аскиза. У Пантюхи переночуем да и домой, как это прежде пелось:

– На лирику, Тимофеевич, потянуло, как после удачной охоты.

– Не говори, Герман Николаевич, гоп, пока не перепрыгнешь.

– Ты и впрямь заговорённый, и не только от медведя, – не унимался Старцев.

Физрук почти всю дорогу молчал, ухо на трассе полагалось держать востро: то и дело их неприметную «Ниву» обгоняли многотонные фуры.

В Ак-Довурак прут. Ишь, как тувинцы раскрутились, чуть ли не со всем светом торговлю наладили.

– У них и прежде было снабжение отлично поставлено. – Старцев счёл нужным и здесь поддержать разговор. – У меня дед на Буйбе автодиспетчером служил по трассе Абакан – Кызыл. Тувинцы шибко нам в войну помогали, хотя к Союзу только в сорок четвёртом примкнули.

– Да-а, полушубочки они знатные мастерили, – откликнулся физрук.

– И не только полушубки, но и мясные консервы не уступали американской тушёнке, да и много чего ещё. Дед, когда к нам в Магинск приезжал, мороженой облепихой баловал, красной рыбой…

– Откуда в Туве красная рыба? – удивился физрук.

– Снабжение-то у них московское было, – возразил Старцев. – Эх, облепиха – сибирский ананас, а кисель из неё какой, мировой кисель.

Старцев раздразнил всех, и Тимофеевич разрешил доесть неприкосновенный запас:

– У Пантелеймона поужинаем, а там и на дорожку запасаться не надо, до города за полтора часа обернёмся.

Перекусив на импровизированном привале и малость расслабившись, послушали рассуждения физрука о военной службе:

– Я в своё время тоже к золоту отношение имел, правда, косвенное. В Бодайбо в роте охраны служить доводилось.

Старцев не приминул блеснуть своими познаниями в географии:

– Считай, что Южная Якутия.

– Южная-то она южная, а тем не менее полюс холода. Там до Оймякона рукой подать, если руки не отморозишь. Зато золота, хоть рудного, в кварцевых жилах, хоть россыпного по речкам. Тогда его у «дикарей», старателей самодеятельных, запросто принимали. В запасниках никто не хранил.

– Это почему же? – Старцеву нравились такие рассуждения Николая Алексеевича.

– А потому, что бандитов и любителей до лёгкой наживы и тогда хватало.

– Всё намытое с фабрики на самолёте сразу увозили и обратным рейсом – деньги, расчёт получите, а там твоё дело, хочешь в фонд мира жертвуй, хочешь пропей.

– И надолго в этом Бодайбо запасов хватит? – заинтересовался Старцев, словно собираясь завтра же завербоваться в Бодайбо мыть золото.

– Там его, говорят, не меряно. Да что там, наш Красногорский край за год до семидесяти тонн чистого металла выдаёт, а ещё Якутия, Магадан, Колыма и Чукотка…

– Эх, чего ни коснись, а у нас любых природных богатств пруд пруди, потому на Россию все зарятся, всем охота у костерка руки погреть.

Ехали и удивлялись, вокруг предгорья, заканчивается тайга. Берёзовые колки золотились только с подветренной стороны увалов, стали не редкостью отары овец, кое-где табуны коней и стада крупного рогатого скота от частного сектора, попадались и одинокие всадники верхом на лошадях… В одной загородке мирно паслись два верблюда.

– Хозяин с Тувы пригнал, не поленился.

– Наверное, разводить станет, потом жена пуховые платки вязать будет, – опять влез Старцев, но Иван Тимофеевич махнул рукой:

– Да нет, ради забавы. Богатый мужичонка, для детского удовольствия, но и людям поглядеть тоже интересно. В здешних местах верблюдов разве что при монголах разводили, только когда это было. Местные киргизы захватчикам не спускали, хотя и татары в накладе не оставались.

– Мы в школе проходили: – Старцеву не терпелось вставить словечко. – Хакасы, или енисейские киргизы, как их ещё назвали, натерпелись предостаточно от своих соседей. В последний раз более трёх тысяч в полон угнали через границу. Это уже когда российские воеводы в степи двинулись…

– Военное дело было поставлено на высоте. – Физрук тоже внёс свою лепту в необязательный разговор.

– Говорят, что в школе опять военную подготовку вводить собираются? – Старцев заглянул водителю через плечо. – Ты бы смог, Николай Алексеевич?

– А ты как думал, я старлей запаса, уж автомат-то научу пацанов разбирать…

– Полагаешь, в современных войнах так и будут с автоматами бегать?

– Полагаю, с калашом ещё долго в войсках не расстанутся. – Физрук опять отвлёкся от дороги. – Эта «игрушка» на века.

– Не согласен я с тобой, Алексеевич. – Кажется, Старцев опять проникся желанием поспорить с кем-нибудь, и на любую тему. – Говорят, что генералы готовятся к будущей войне по кальке прошлых сражений.

– Знать бы, где упасть, соломки подстелил бы. – Иван Тимофеевич осуждающе посмотрел на Старцева, а тот почему-то не стал продолжать спор.

Так, мешая дело с бездельем, подъехали к Аскизу.

В Аскизе опять завернули к Пантелеймону Прокопьевичу. Перемотку свою медицинской шиной Иван Тимофеевич выбрасывать не стал, а подсунул под сиденье «Нивы».

– Можа, ещё эта палочка-выручалочка сгодится. – Хитрил, конечно, а у самого уже думка созрела, как от сопровождающих оторваться.

Селестина, жена хозяина, была дома. Вернулась из гостевания у родни в Абазе и поэтому накормила мужниных сотоварищей вдоволь. Отваливаясь от стола, Старцев сделал вывод – с голодухи досыта наедаться вредно.

– А что, у таёжных речек Иван Тимофеевич вас ушицей не побаловал? Он с моим Прокопьевичем – рыбаки знатные.

– Да нет, – уклончиво ответил собкор, – побаловать-то побаловал, только супротив вашей готовки, Селестина, извините, не знаю вашего отчества…

– Евстафьевна, – услужливо подсказала она и застеснялась.

– Так вот супротив вашей готовки, Селестина Евстафьевна, мужикам делать нечего.

– Я ведь в детском саду, почитай, всюшеньку жизнь у плиты отстояла. Родители детсадовских детей на меня обиды не знали и претензии насчёт готовки ко мне не имели.

Герман заметил, что после ужина два старика куда-то уединились, но вовсе не придал этому значения. Даже после, за вечерним чаепитием, ничто не насторожило уважаемых гостей.

– Всё тело болит, словно я баржи с углём разгружал, – лениво потянулся Старцев, поглядывая на физрука.

– Усталость у тебя с непривычки, Герман Николаевич, – принялся успокаивать собкора кетчупский егерь. – Вы, журналисты, работники, так сказать, пера и бумаги.

– Теперь и для нас это анахронизм, уже на компьютерную печать и наборы с лёгкостью переходим, а ведь бывало и к пишущей машинке как к нечто редкостному относились.

И Герман стал рассказывать, как, будучи на совещании собкоров в Москве, купил в специализированном магазине портативную пишущую машинку «Москва», недорогая, всего восемьдесят пять целковых, служила Старцеву много лет, пока не сменил на электрическую «Олимпию» итальянского производства.

Видя, что гости после сытного ужина и прямо-таки заговорённого чая из таёжных трав начинают клевать носами, хозяева стали укладываться ко сну.

Сон у наших авантюристов действительно был долгим и крепким. Не известно, что снилось физруку, но Герману прямо водопад из золотого дождя привиделся, и вроде бы он предлагает Николаю Алексеевичу оставить егеря у его друга, а «Ниву» загрузить золотыми слитками:

– Тут тебе и новая машина, не зря же ты машину бил на колдобинах в тайге. Теперь можно о поездке в Сочи и не только мечтать…

Проснулись ходоки за чужим золотом посвежевшие и, не видя Ивана Тимофеевича, приступили с расспросами к хозяевам. Сам Пантелеймон Прокопьевич сделал удивлённые глаза:

– А нам про то не ведомо. Иван сказал, что у вас всё оговорено, собрался и ушёл, считай, ещё на восходе.

Недотёпы сразу сбросили с себя остатки сладкой дрёмы.

– Ушёл или уехал?

– Нет, зачем же. Ваша машина во дворе стоит.

Физрук, словно ошпаренный, выскочил из дома.

Целёхонькая «Нива» поблёскивала стёклами и вообще была добросовестно помыта.

– Селестина моя постаралась, – самодовольно похвастался хозяин.

– А он для нас ничего не велел передать, этот ваш единоверец? – Физрук чуть ли не за грудки стал трясти Пантелеймона Прокопьевича.

– Ничего, только сказал, что взял своё, а с вами ещё в тайге рассчитался.

– Рассчитался. – Пыл физрука сразу остыл. Выходило, что та неполная пригоршня золотого песка и есть расчёт егеря за их помощь. Хотя Герману и того лишку, какой его вклад? Пошёл за егерем – и то чуть с обрыва не улетел в ущелье. Ещё разговорами старика развлекал. Где-то они до этого на заводской фазенде с ним пересекались. Физруку журналюга ещё с того раза не понравился, когда они коняевские червонцы делили. Теперь история с золотым песком, по сравнению с тем, что унёс Иван Тимофеевич, их доля – кот наплакал, а дело-то весьма и весьма… подсудное. Хотя с золотом, оставленным своим помощникам, решение нашлось очень даже простое.

Пантелеймон Прокопьевич в пылу спора с физруком заявил последнему:

– Вы ещё с этим подарочком определитесь, а то не успеете из поселения выехать, как вас соответствующие органы перестренут.

– Вы, что ли, заложите?

– А хотя бы и я, что с вами церемониться, если вы такие гонористые. Поэтому вот, держите! – И выложил несколько пачек дензнаков перед опешившими флибустьерами. – Можете не пересчитывать, в песочке вашем до четверти сору. Так что ещё благодарить будете.

Старцев сразу смекнул, что такое разрешение вопроса обоим на руку, и физруку сообразительности хватило согласиться, тем более что его дядя-полковник, который в прошлый раз племяшу золотые червонцы помогал в российские рубли превращать, отдал Богу душу, и куда с таким презентом от Ивана Тимофеевича учителю и собкору было соваться, оба не знали. И как ни крути, а сделка крепко попахивала тюремным сроком.

Физрук было заартачился, только, когда увидел перед собой деньги, тоже быстро смекнул, в чём дело, и согласился, поняв, что хозяин – мужик с головой. «Нет, всё-таки они если не родные братовья меж собою, то двоюродные точно», – сгребая денежный куш за золото, подумал Николай Алексеевич. И потом, когда уже не совсем весело, но с хорошим настроением катили в город, Герман заикнулся о неадекватной делёжке.

– Высадить тебя, такого делового, здесь, подсчитывать свои доходы в холодке, на природе – и будем посмотреть, кто тебя ещё подберёт, – с усмешкой ответил физрук. – Если бы я с вас обоих по таксе, да ещё за расход бензина приплюсовать, то во сколько это всё обошлось бы таким борцам за равенство и справедливость.

На этом их полюбовное общение закончилось, а Николай Алексеевич остановился около первой городской остановки автобусов, и Герман молча вышел, даже свой походный рюкзак едва не забыл взять из багажника «Нивы». Посредственный охотник за жар-птицей плёлся домой, досадуя на несправедливое устройство жизни. Ведь это он, Старцев, предложил егерю свои услуги, и если бы не лишился в самый нужный момент прав, то ещё не ясно, где бы сейчас был физрук. Так, наверное, и лупил бы по мячу с малолетками в своём спортзале, да и Ветлицкого не стоило будоражить, егерь оказался совсем нестрашным, и будь они вдвоём, то всё лыковское золото, возможно, поделили бы совсем в иных пропорциях.

– А что, Герман, теперь, когда ты сказочно разбогател, не откажешься угостить чашечкой-другой кофе с коньячным напитком? – Два давних друга встретились, как всегда, в редакционном скверике, и тот, которого только что означили как богача, процедил сквозь зубы:

– С вашим физруком разбогатеешь или последнее потеряешь.

Старцев почти не врал, хотя этот элемент народного творчества был ему очень даже присущ. Обида на Николая Алексеевича не проходила, и собкор уже подумывал, а не закатить ли ему статью о современных «шкрабах» и как они бессердечно относятся к своим подопечным. Вернул его к действительности всё тот же Ветлицкий.

– Ты права-то думаешь из ГАИ выручать?

– Что-то мне кажется, без них спокойней.

– Даже так, а я недавно Магдалену встретил, твоего непосредственного начальника, так она говорит: «Герман опять в творческую командировку намылился, жаль, что гаишники его колёс лишили».

– Жалеет она.

– Жалеет натурально, а ещё говорит, что ты не то повесть, не то роман обещал сотворить. Вот деньжищ-то огребёшь, поди?

– Именно «поди», с нашим народом только «телегу» в трудовую книжку и огребёшь.

– А Николай Алексеевич ничего, ходит, как новый рубль, сияет, даже перед директором школы оправдываться не стал, когда ему за прогулы выговор на доску приказов повесили.

– Знаешь, Ветлицкий, я на золотопромышленниках за мои водительские права отыграюсь. Надо бы их слегка тряхнуть, голубые сны слегка потревожить. Магда перед тобой всей подноготной раскрывать не стала, однако есть предположение, что половина артелей вообще без лицензий работает, а значит, и охрана труда ими не соблюдается. Не охрана, а одна видимость, я уже не говорю о нарушении природного и финансового законодательств. С такой постановкой дела далеко не уедешь.

– Зря ты, Гера, после вояжа в «Золотой пояс» со своей статьёй вылез.

– Ничего не зря, помнишь, какой кипеж поднялся, как они зашевелились?

– Как же такое не запомнить? Плакали мои денежки на книгу и твои права на машину.

– Да, с правами – это накладка вышла, и знаешь, как говорят автомобилисты: «Хороший стук всегда наружу вылезет», – так и у Гришки Сапрыкина. Я тут не прямо в лоб решил действовать, прямым ходом от них ничего не добьёшься, а по косвенным думаю сработать. Магда благословение дала на целое исследование под этими копателям, надо только с полицией скооперироваться и с экологами, потому как «золотарники» начинают осваивать новый метод обогащения добычи, не то ртутью, не то цианидами, я и сам ещё досконально не разобрался, разберусь, тогда наши дела пойдут как по маслу.

Статья Германа, вышедшая в «Енисее», сыграла роль настоящего запала. Все сразу забегали, заразмахивали руками, что природа, дескать, в опасности, и когда эти хищники пробуждающегося капитализма наконец насытятся? Впрочем, дело на том и закончилось, а «хищники» как продолжали обстряпывать под шумок свои делишки, так и продолжают, хотя в «Золотом поясе» генеральный провёл совещание со своим отделом безопасности.

– Ты, Ждан Сергеевич, думай, что с этими писателями делать?

– А что с ними делать? Ветлицкому вы денег на книгу не дали, хотя нужно было кинуть, как собаке кость, на благотворительность бы списали, а со вторым вы сами благородно общались.

– Да уж, общался, по «Золотому значку» от фирмы подарил.

– Значки значками, нам о другом думать надо. Помнишь, как в прошлом годе на Сейбе все дамбы прорвало и сколько старателей потоком унесло, некоторых до сей поры не нашли. – Начальник безопасности поморщился. – Кстати, их верхушка до сих пор под следствием.

– Моли Бога, Сергеевич, чтобы у нас так же не грохнуло.

– У нас вряд ли, там же каскад из плотин на одной речке был, а когда дожди зарядили, то верхняя плотина не выдержала, а за ней и остальные сыграли.

– Полагаешь, что мне это не известно? Да если бы эти охломоны общежития вахтовиков у самого уреза воды не поставили… Видите ли работягам после смены далеко ходить, и рвануло-то среди ночи. Давай с прессой что-то решать, а мы с Виктором Васильевичем обмозгуем, как подстраховаться. – И, видя, что Ждан Сергеевич стал проявлять признаки нетерпения, прикрикнул: – И всё-таки наших, простых работяг, жалеть надо! Права на жизнь пока никто не отменял, уяснили?

Все стали расходиться. Последним покидал кабинет заместитель Сапрыкина, Виктор Васильевич, но махнул рукой и ушёл, потому что опять вернулся начальник безопасности и ещё долго о чём-то беседовал с шефом.

Младший сын Старцевых вовремя не вернулся из школы. Супруги подождали до вечера, но, почуяв неладное, Герман засобирался в полицию. Там его успокоили, что пока не видят криминала, мальчишка вполне мог заиграться с товарищами допоздна где-нибудь во дворах. Жена чуть ли не с кулаками набросилась на вернувшегося из полиции мужа и сама, чуть не плача, выскочила на улицу. Оббегав едва ли не три квартала и добрую дюжину квартир одноклассников сына, с изнеможением плюхнулась на скамейку у своего подъезда.

Уже крепко смеркалось, и уличный фонарь тускло освещал детскую площадку, поэтому, когда к Старчихе подошёл какой-то шкет, даже не успела испугаться, а тот бросил на землю окурок и, сплюнув чуть ли не под ноги, спросил: «Ты, случайно, тётка, не пацана своего ищешь?»

– Сын из школы не пришёл.

– Из школы, говоришь, а ты в школе-то была? Вот видишь, сходи в школу да пошманай хорошенько и ещё скажи своему грамотею, чтобы с поисками крайних в нашей конторе заканчивал. У него своя работа, у нас – своя. Усекла?

Жена журналиста только рот раскрыла, а приблатнённого советчика уже и след простыл. Вышедшему во двор мужу сбивчиво объяснила, что был человек из фирмы, на которую он тень наводил, и посоветовал, во-первых, поискать сына в школьных подсобках, а во-вторых, чтобы ты со своими журналистскими расследованиями повременил.

– У Старцева отлегло от души, и он спросил жену: «Что, так изысканно и выразился?»

– А тебе одному, что ли, положено так выражаться? – И пока возбуждённые супруги добирались до школы, благо она была неподалёку, через стадион от их дома, жена Старцева поведала мужу о «просьбе» парня.

– Эх, надо было сцапать этого «доброхота», хотя нет, ещё сунет нож под ребро, овчинка выделки не стоит.

«Потеря» действительно нашлась в школьной пристройке, у кучи дворового инвентаря, связанной и с кляпом во рту.

– Тут кто-то из своих орудовал и без здешних охранников явно не обошлось, – возмутился Старцев. – Ничего, я их раскручу.

– Тебе чего, неясно? Ты же всё пишешь и пишешь, вот и дописался, – ворчала жена, ведя за руку сына. – Понятно же, как до Гришкиной фирмы дело дошло, так и пошло-поехало. Сапрыкин, он с малых лет пакостным был, не понятно, как в комсомол пролез. У нас в училище, когда билеты меняли, самолично каждого допрашивал: «Сколько орденов у комсомола?» – Ему-то какая разница, сколько партия орденов на знамёна комсомолу повесила?

– Здесь ты неправа, ордена все заслужены были: за революцию, за Отечественную войну, а ещё за целину, кажется…

– Пять орденов было, – уточнил сынишка.

– Тебе-то откуда известно? – огрызнулся папаша.

– У нас ветеран в классе был, объяснял по порядку.

– Ишь ты, а я думал, вы совсем на своих телефонах «гикнулись».

– Они ещё и про полицию предупреждали, у меня совсем из головы вылетело, – спохватилась жена собкора.

– Понимаю, без полиции обойдёмся, хватит и того, что я с директором школы по душам побеседую.

Старцев всё-таки решил не бросать дела на самотёк и заявился в школу, весьма настроенный на ругачку.

Директриса, дама весьма внушительных размеров, только руками разводила, оправдываясь:

– В наше время бывает и похуже, мне завуч уже докладывала. Ваш сыночек сам виноват, слишком доверяет первому встречному и поперечному.

– Доверчивость – по-вашему, недостаток? – Герман понимал, что директриса здесь мало в чём виновата, а больше он, Старцев, высунулся со своею статьёй, но это не значит, что нужно детей всей пишущей братии под арест в сараи сажать.

– В вашем случае – недостаток. Ему мальчишки сказали, иди, мол, там тебя кто-то ждёт. Вот и вышел казус.

– Да, казус, а лично у вас никто с фирмой Григория Сапрыкина не связан?

– Лично у меня – нет! – Директриса стала выказывать нетерпение, пристукивая карандашиком по столу, и Герман понял, аудиенция закончена. Дома он не стал рассказывать о результате посещения школы, а с Магдой в редакции поделился:

– Чуть голову сыну не открутили наши фигуранты.

Та же не выказала никакого удивления:

– Издержки профессии. Ты, старче, продолжай копать эту тему, народ тебя не забудет.

– Веночков на могилу натащит или оркестр закажут, – скривился журналист.

– Зачем же так мрачно? – ответила Магдалена Георгиевна. – Я тебе про свою сестру двоюродную расскажу, у неё конфликт на работе вышел с одной крученой дамочкой, та и пообещала, мол, смотри не зарывайся, а вскоре дочь из школы не пришла. Ясное дело, заигралась с подружками, а сестра сразу не в милицию, а к каким-то уголовным авторитетам сунулась. У неё первый муж уголовником был и, значит, девчонка от него.

– То девчонка от уголовного авторитета, а то я, – Старцев безо всякого пиетета посмотрел на свою начальницу.

– Ты дослушай сначала. – Магдалена недовольно пристукнула по столешнице рукой. – Ту тоже предупреждали и соседи, и на работе, что в милицию надо, тогда ещё полицейских не было, а сестра закусила удила и пошла по корешам супруга. Тех гордость заела, знаешь это: «Наших бьют!» – И началась чуть ли не Варфоломеевская ночь…

– Дочку-то вернули?

– Да дочку вернули, только до сих пор по больницам таскается, психику нарушили… Так что главное – не тушуйся и держи хвост пистолетом, Старцев.

Держать хвост пистолетом у Германа получалось плохо, хотя он задумал издать брошюру о неприглядных делах на золотых приисках, а посему вскоре наведался опять к Григорию Семёновичу. На удивление, к директору «Золотого пояса» его пропустили сразу.

Гриша долго изъяснялся о трудностях в своей работе, о препонах для бизнесменов, и вообще хоть головой в омут. Старцев ничуть не поверил стенаниям старого комсомольского секретаря, помня, какие доходы имеет Гришкино предприятие от хищнической добычи золота в Приенисейской тайге, опять взялся за прежнее:

– Мне моё начальство поручило осветить работу не только вашего предприятия, но и ещё нескольких подобных. Вот и свяжем воедино все факты, мешающие работе в такой, можно сказать, стратегической области народного хозяйства.

С народным хозяйством Старцев явно покривил душой, если народу чего и перепадало, так сущие крохи. Однако Сапрыкин выявлять факты, мешающие работе предприятия, не захотел. Мягко выпроводив назойливого корреспондента, приказал Ждану Сергеевичу:

– Больше этого писаку ближе чем на двести метров к проходной не подпускайте, и пусть хоть сам Николай Угодник за него хлопочет. Только для Старцева были бы намного полезней хлопоты святого Николая перед начальником ГАИ.

То ли народный заступник действительно помог, то ли надобность держать собкора в подвешенном состоянии пропала, но утром, придя в редакцию, Старцев обнаружил, что автомобильные права и документы на машину лежат на его столе. Секретарша Верочка прощебетала:

– Из полиции доставили, я сразу к вам принесла, Герман Николаевич.

– Спасибо, Вера, – поблагодарил обрадованный собкор услужливую секретаршу. Он ещё не знал, сколько нервов стоило Магде выручить его бумаги из надзорного ведомства. Возвращение документов означало знак примирения с Григорием Сапрыкиным, и пусть из рук Старцева уплывала такая хлебная, хотя и опасная, тема, Герман решил, что на «Золотом поясе» свет клином не сошёлся, артелей, подобных Гришкиной, по тайге хоть пруд пруди, и все они на речках, и все имеют подъездные пути, а его «ласточка», то есть «Нива», порядочно застоялась, только в одиночку не стоит рисковать, значит, опять придётся Ветлицкого сговорить на визиты к золотодобытчикам.

Андрей оказался дома. Выслушав деловое предложение Старцева, сжалился над последним, да и такого рода деятельности тоже может пригодиться. «У нынешних литераторов в чем проблема – жизненный путь, прямой как линейка: школа, «вышка», работа на фирму, а взять того же Виктора Петровича, сиречь Астафьева, у него и детдом, и трудное детство, матери лишился не он один, у Николая Рубцова тоже мать покинула сей мир, когда сын ещё был малолеткой, а у Шукшина с отцом пробуксовка вышла. Астафьев кроме всего прочего войну прошёл, да не очень-то прежде жаловали его в родных краях. Это теперь везде бегают: «Наш Астафьев, наш светоч сибирской литературы», а прежде Вологодчина да Урал были милее Сибири. Нет, своих не бережём, а потерявши плачем. С тем же Распутиным. Иркутянин он, а начинал-то здесь, в Красногорске, пробой пера заниматься, да, видно, не ко двору пришёлся местным чиновникам от литературы. Теперь кусают локоток, близок он, а не достанешь и к славе распутинской красногорским властям уже не примазаться». – Короче, согласился Ветлицкий без длительных уговоров, тем более все расходы Герман брал на себя.

Долго собираться не пришлось, врать и изворачиваться о целях поездки – тоже. Старцев командировочные с Магдалены стребовал авансом, да и от вылазки с Тимофеевичем у него кое-что осталось.

– Продуктов наберём, ночевать вдвоём и в машине можно, палаточку, для подстраховки, тоже не на себе нести…

Ветлицкий слушал досужие рассуждения собкора и не понимал, спрашивая товарища:

– Зачем тебе этот натурализм сдался, если ты задумал книжку писать?

– Здесь не в книге дело, книжка – это на будущее, а пока… – И Герман пускался в рассуждения о «бомбе», обличающей хищное племя заготовителей драгоценного металла, да ещё в виде репортажей, через газету. – И тираж «Енисею», считай, на год вперёд обеспечен.

– Не очень ли рискованное предприятие ты задумал? Ребята при случае могут и по шее накостылять.

– Много ты понимаешь, Ветла. – Нажимая на газ, Старцев неуверенно вёл машину. – Отвык я от шоферского дела, навык утратил за время хождения по мукам.

– Можно подумать, что ты родился за баранкой!

– Ну, за баранкой, не за баранкой, а на хорошей дороге потренируюсь, тем более мы с Николаем Алексеевичем, считай, по этим же местам проезжали. Надо сказать, хлебные здесь места, добычливые, а волка ноги кормят.

– Ты поменьше, Герман, болтай, а почаще на дорогу поглядывай.

А осень действительно принялась украшать всё вокруг с удвоенной силой: пожелтел и потёк лист с берёз, осины закраснели, как на параде, даже кустики ириса, а по-простому – «пикульки» вместо некогда зелёнки, покрывающей низменные места, пожелтели, но стрелки стеблей своих ещё не уронили, только эта картина лишь подхлёстывала воображение Андрея. Он с тоской вспоминал тёплое жильё и уже сожалел, что связался со Старцевым, тот же вёл себя, как охотник, почуявший добычу. Заезжая в лесной массив по разбитому просёлку, тормознул в густом березняке и достал нечто наподобие топографической карты, долго изучал её, наконец ткнул пальцем:

– Мы здесь, а вот и нужная нам дорога. – Немного подумав, словно про себя, произнёс. – Отсюда начинается вотчина артели «Смена». С этой шарашкиной компании мы и станем щупать курочку, какие яички она здесь несёт. Возможно, что золотые. – И рассмеялся, довольный таким сравнением. – Да не вешай ты нос, Ветла, попадём в ситуацию – скажем, что заблудились или на предмет сбора орехов разведку ведём. Самый сезон, помнишь, сколько мы с тобой ореха добыли, когда я Кроту его спихнул?

– Лучше бы про ту историю и не вспоминал, рука-то небось до сих пор побаливает, а насчёт ореха, какой же здесь орех? – слабо возразил Ветлицкий. – Здесь и кедровника не видать.

– А нам и не надо, говорю же, на разведку поехали. Самое сейчас время орешничать.

Продукт спелый, только успевай заготавливай. Тоже тема для хорошей серии статей. – Старцев настроился на свой фирменный лад рассуждения, невзирая, внимает ему слушатель или нет. – Помнишь, как мы с тобой колотом по кедрам лупили? Полагаешь, самый безвредный способ? Почти, только кору с кедра всё равно оббивали, конечно, если дерево сильное, молодое – выживет, а если уже старичок, то хана, но и это не самый варварский способ добычи. Некоторые ухари с бензопилами на заготовку идут.

– Неужели совести хватает? – ради приличия удивился Ветлицкий. – Насчёт совести у таких «заготовителей» он давно лишился всяких иллюзий.

– Совести? Да ты знаешь, что у них вместо совести выросло, вот и я о том же. – Герман ещё долго упражнялся в словопрениях, если бы не подъехали к первому заинтересовавшему наших обличителей объекту.

Во всей своей красе неприглядная деятельность золотодобытчиков раскрылась, когда старцевская «Нива» хоть и не без трудностей, но вырулила за поворот, прямо к указателю, на котором ярко-красными буквами было выведено: «ЧАСТНАЯ ТЕРРИТОРИЯ», и внизу чуть помельче: «ООО «Смена».

– А по Конституции недра – всенародное достояние, – заметил Ветлицкий, на что Герман только хмыкнул и подрулил к вагончику.

– Неподалёку от него начиналось какое-то сооружение в виде жёлоба или лотка, по которому неслась жёлто-бурая масса, смесь песка, глины и галечника. Работяги в грубых, замызганных робах споро орудовали лопатами, поспешая за резвым потоком, другие же только успевали подвозить тачками горную породу.

Из вагончика, наверное, увидев гостей, вышла, а верней, выползла довольно-таки невзрачная личность и недружелюбно посмотрела на приехавших.

– Здорово, дядя, – как-то совсем запанибрата поприветствовал Старцев вышедшего мужчину.

– Здоровей видали, – ответствовал тот. – Кто такие?

– Орешничать вот собрались, так на разведку.

– Орешничать самое время, ореха нынче хватает.

– И я о том же, убедиться охота, что к чему и сколь на рубль. – Чувствовалось, что ответ Старцева не удовлетворил мрачноватую личность, и он грубовато заметил.

– Так орех по кедровникам искать надо, а у нас тайга сорная. Лет пятнадцать назад по здешним местам пожар прошёл, затянуло тайгу всякой дичью.

Наверное, заслышав голоса, хотя вряд ли, от лотка лавиной окрест неслись шум воды, шкрябанье лопат по днищу и грохот высыпаемого в жёлоб материала. Скорей всего, в оконце вагончика мужчина заметил чужаков и соизволил поинтересоваться лично, что за люди? Вышедший был явно рангом повыше. Защитного цвета комбинезон сидел на нём ладно, словно специально подгоняли.

– Что за экземпляры, Никодимыч? – спросил мужчина.

– Так они ещё того, не представились, говорят, орешничить имеют намерения.

– Орешничать, тогда ладно, а сами-то откуда… – И, узнав, откуда подъехали сборщики лесного продукта, покачал головой: – Далековато, а документы у вас есть?

– Зачем вам наши документы? – заикнулся было молчавший до этого Ветлицкий.

– А как же, вы указатель на въезде видели? «Частная территория», поэтому и обозначьте свои личности.

– Да есть у нас и паспорта и права. – Старцев даже зевнул для вида, тем самым давая понять, что намерения у приехавших что ни на есть миролюбивые.

– Ладно, шут с вами и вашими документами, не желаете, как я понимаю, разоружаться. – И мужчина в новеньком комбинезоне громко свистнул. Те, что орудовали у жёлоба, стали подтягиваться поближе.

– А берите-ка вы этих добрых молодцев под белы руки да примкните в сарае до полного установления личностей.

«Добры молодцы» было заерепенились, но их быстро затолкали в сарай, где в беспорядке были брошены тачки, кипы рабочей одежды, плотницкие принадлежности и прочий шанцевый инструмент.

– С таким «джентельменским набором» отсюда выбраться плёвое дело, – выпалил Ветлицкий.

– А машину, Ветла, уже за аргумент против любого побега ты не считаешь? Я машину не брошу.

– Да, возможно, у них шутки такие, проверка «на вшивость», так сказать.

– Ничего себе шуточки. – Тревога за оставленную снаружи «Ниву» не прибавляла спокойствия владельцу средства передвижения.

– Не дали они тебе, Гера, развернуться, даже сфотографировать весь этот бардак не успел.

– Хищники, как и повсюду, хотя у таких золотарей всё, как под копирку. Гарантию даю, в вотчину Гришки Сапрыкина наведайся, тот же результат.

– Засядь за Интернет и, как по трафарету, строчи, – дал совет Ветлицкий озабоченному товарищу.

В щели, между досками сарая пробивались лучи солнца, хотя было ещё тепло, но спокойствия такое заключение под стражу нашим пленникам не прибавляло.

– Долго они нас так мариновать собрались? – возмутился Старцев, и, словно в ответ на его вопрос, загремел замок и в дверь просунулась всё та же физиономия, что встретилась первой в этом не то вертепе, не то в приюте частных разбойников.

– Кто у вас старшой, к бригадиру велят доставить.

Старцев нехотя поднялся и двинулся к выходу.

– Велят, так велят. Начальству подчиняться надо.

Позднее он рассказывал Ветлицкому:

– Я ему корреспондентское удостоверение предъявил и корочки члена Союза журналистов, наплёл, что хотелось бы рассказать в газете о нелёгком труде старателей и всё прочее…

– А он, бригадир этот?

– Да что он, они, скорее всего, без лицензии здесь воду мутят в прямом и в переносном смысле.

– Моют золото без лицензии, а золото куда сбывают и отчёты кому предоставляют?

– Я полагаю, что здесь-то собака и зарыта. Для меня ещё до конца механизм их деятельности неясен, только «крыша» у них, несомненно имеется. Поэтому и мурыжат нас в этом сарае, для форса понты нагоняют.

Пленникам начинало надоедать бесцельное времяпрепровождение под замком, и Старцев стал барабанить в дверь.

– Эй, беспредельщики, если вы нас арестовали, то кормить и поить обязаны, а ещё «до ветру» выводить.

Наконец старый знакомый, владелец помятой физиономии, приоткрыл дверь и просунул в щель булку хлеба и пятилитровку явно не бутилированной воды, набранной здесь же, неподалёку, в реке.

– Посмотри, Ветла, там на дне крупинки золота не осели?

– Золото не осело, а пара бекарасов плавает.

– Получается, мы, Андрюха, плавно переходим в разряд заключённых, – с усмешкой произнёс Герман.

– Пока ещё только подследственных, – со знанием дела возразил другу Ветлицкий.

– Тебе виднее, хотя хрен редьки не слаще.

С утра не евшие летописцы быстро умяли булку хлеба, и хотя с опаской, но выбирать не приходилось, а понадеявшись на авось, попробовали утолить жажду.

– Теперь только на Господа Бога уповать надо и на волю Ея величества случая, – подытожил своё положение в этом сарае Старцев.

Ближе к вечеру на их стук работники ООО «Смена» реагировать перестали, и пленники шарашкиной конторы, перетряхнув складированное здесь же тряпьё, стали укладываться на ночлег.

Крыша сарая была сделана на совесть, и звёзд не было видно, а вот стены – Старцев пытался сквозь щели проверить, не видно ли его «Ниву», но та была, по всей видимости, за пределами обзора, зато чувствовалось, как терпко несёт хвоёй и лиственным опадом. Спать не хотелось, громыхание горной породы по железному жёлобу наконец прекратилось, и разговаривать можно было, не напрягая голоса.

– Смотрю я на тебя, Ветла, и образование имеешь, и специальность, а ума так ничему и не дал, а всё отчего?

– Отчего же? – Ветлиций даже приподнялся на локте.

– А от того, что стишки твои второсортные, спонталыку сбивают. Только начинает жизнь устаканиваться: бац – и мимо! Кому в наше время нужна поэзия? Возьми, к примеру, эту Мирру, она то верит в тех, кто стихи пишет, а вот кто их читает – понять не может. – Мирра ваша, как её…

– Нестеровна.

– Так вот Мирра Нестеровна здесь права абсолютно. Мудрая женщина, это её-то менты от самоуправства Блинова чуть не год на писательских дачах прятали?

– Да не очень-то она этого бандита с большой дороги и боялась.

– Ну, боялась, не боялась, а подстраховаться на всякий пожарный не помешало. Теперь по-прежнему вашим Союзом рулит?

– По-прежнему.

– Ты сам-то в эту организацию тёпленькую ещё не вступил?

– Хватился ещё прошлой осенью, на семинаре, в Горно-Алтайске нас принимали. Эх, старче, вот где красо́ты природные! Нас туда Мирра и возила, до Горно-Алтайска на самолёте, а там после разборки…

– Что, у писателей тоже разборки случаются? – зевнул Старцев.

– Ты сначала дослушай до конца, а потом наезжай. После литературной разборки наших рукописей давал рекомендации в Союз писателей сам Борис Укачин.

– Не знаю такого, даже не слышал.

– Ну ты и темнота, а ещё собкор газеты.

– Почему темнота, вот если бы там Евтушенко или Вознесенский присутствовали на ваших шабашах…

– А до этого Николай Рубцов на Алтае бывал: «Шумит Катунь, шумит…» – восхищался их природой.

– Восхищался и довосхищался, что жёнушка пьяного подушкой придушила.

– Нас тоже могут в этом сарае как мешки с мукой подвесить, вон на той балке и «ни дна, ни покрышки…», как говорил Твардовский.

– Александр Трифонович это говорил совсем по другому поводу, а вообще-то, алтайцы лучше нашего живут в своей писательской организации.

– Чем они так лучше зажили?

– А как же, региональный сход нескольких писательских организаций организовали, а под конец совещания такой банкет на берегу Катуни закатили. Сам Айдаров, глава их писателей, всем заправлял. Ох и гульнули мы.

– По тебе, Ветла, и не скажешь, что ты – гулеван.

– Ну гулеван, не гулеван, а «обед силен был», как говорилось в древнерусской летописи.

Старцев расхохотался: «Ты уже и туда попал, как в кинофильме об Иване Грозном, который меняет свои профессии».

Ветлицкий вздохнул, понимая, что старший товарищ по обыкновению прикалывается, а Герман ещё немного посетовал, на невозможность лицезреть свою «ласточку» и, кажется, утихомирился.

Становилось зябко, и, как ни походили на постельные принадлежности рабочие робы, выбирать не приходилось, нужно было устраиваться на ночлег.

– «Скажи-ка, дядя…» – почему нас до сих пор не обыскали, а, Герман?

– Хоть ты, отрок, с перепугу Лермонтова вспомнил, но я им уже все свои документы предъявлял, так сказать, в наличии, мол, журналист и всё прочее.

– А у меня диплом об окончании филфака и даже корочки члена Союза дома оставлены…

– Ишь ты какой, весь законспирированный, прямо как Штирлиц.

– Штирлиц, не Штирлиц, а давай сговоримся о единой, правдоподобной версии нашего визита на сию «лесопилку».

– Я же сказал, что по кедровые орехи отправились, а заодно могу и отразить жизнь их трудового народа, если они нам по пути попались.

– По кедровые орехи, а хоть один мешок у тебя есть, под эти самые орехи? То-то и оно, что экипировка у нас заготовительская слабовата, а значит, и подложка нашей теории.

– Да нет, я ихнему бригадиру в уши надул, что хотелось о тяжёлом труде старательского народа поведать и что книгу, мол, собираюсь писать, а вот ты свои писательские корочки зря не взял, получилось бы, что оба писатели… Два писателя.

– Ильф и Петров – не смеши меня, Гера.

Старцев быстро захрапел на артельных спецовках, а Ветлицкий никак не мог заснуть. Вспомнился случай из его давней студенческой молодости, когда ни о каком золоте, да по большому случаю и о стихах, не очень-то думалось. Вспомнилась его первая, неудавшаяся любовь, может, из-за неё-то в жизни Андрея всё и пошло нараскосяк.

Тогда они встретились в магазине случайно. «Светка!» – хотел окликнуть женщину в черном и замялся, боясь ошибиться. Та повернулась к нему сама: «Здравствуй…» – И Андрея смутили тени под некогда прекрасными, завораживающими глазами, скорбные морщинки у губ и опять же вуаль косыночкой. Заметив растерянный взгляд, она вдруг сморщила носик, но не заплакала, только прядку волос со лба откинула знакомым движением головы. Людей в торговом зале с утра немного, вокруг строгая чистота, витрины заставлены разнообразной снедью, правда, цены безбожные, а у Светки в руках авоська – доверху, в пору день рождения отмечать. «Ты чего?» – удивился Ветлицкий и кивнул на сумку, впрочем, кажется, лишь кивнул. Его знакомая тяжело вздохнула: «Вадим умер. – И через паузу: – Нынче год». – Слова о смерти дошли не сразу, это если бы кто другой, а то крепкий, веселый, самый удачливый из парней факультета – Вадим, вот и Светка ему досталась по справедливости, тоже красавица. После института в город распределились, хотя связей особых не было. Когда остальные отправились комаров кормить, они уже работали под надежной крышей, дальше – у каждого свои болячки, а Светка с Вадимом новоселье праздновали, сразу в приличном доме. – Вспомнилось, – если случались командировки, к сокурсникам не заходил, но встретил однажды главу везучего семейства на автобусной остановке, и тот стал усиленно зазывать в гости, объясняя, какая у них квартира, двое мальчишек… «Близнецы?» – «Нет, погодки, но совершенно очаровательные, тебе понравятся. Приходи, только вечером, когда все в сборе». – «Понятно, зайду!» – и не зашел, наверное, не смог побороть в себе ревность. Он на Светку раньше дыхнуть боялся, планы строил – предложить ей руку и сердце. Господи, сколько лет прошло, только Светка осталась Светкой, а Вадим… язык не поворачивается спросить, как же так, молодой, красивый? Вроде красивые умирать не должны, и женщина, словно почувствовав недоумение, уточнила: «Вадим в экспедиции подрабатывал прошлым летом. Сорвался, упал. Они его потеряли в провале…» – И заплакала. Ветлицкий припомнил, что тогда он окончательно растерялся, протянул руку к авоське: «Давай, помогу». – «Потеряли, – продолжала плакать и рассказывать Светка, – привезли домой только вещи. Как хочешь, так и ищи. Я к Бабичу ходила. Помнишь, начальник здешнего МЧС, он у нас на курс выше учился, Паша – прагматик?» – Андрей не помнил никакого Пашу, но на всякий случай кивнул и стал медленно продвигаться к выходу с продуктовой авоськой, а Светка стояла, и пришлось другою рукой ее за руку тащить – так и вышли, как школьники, сцепив пальцы.

«Бабич помог, поднял вертолетчиков, только время не ждет…» – Светка наконец перестала плакать. «Спасибо, – сказала она, потянув сумку к себе, – мне здесь близко». – И шагнула к бордюру, намереваясь перейти улицу. Вдруг он вспомнил, что даже не попрощался, не сказал своей давней знакомой ничего успокаивающего. Поднял голову и увидел Светку, она стояла неподалеку, на островке безопасности, а вокруг, огибая ее, мчались автомобили. Недолго думая, Андрей перепрыгнул ажурное ограждение и, отмахиваясь от легковушек, точно от мух, оказался рядом. Там подхватил авоську, он и женщину взял бы на руки, как когда-то на фольклорной практике при переправе через горный ручей. Девчонки из их отряда разувались нарочито медленно, кому хочется лезть в жидкое стекло ледяной воды, а он… в ботинках, словно боясь, чтоб не опередили, поднял необычную ношу и устремился на другую сторону. После студентки посмеивались, когда он, воду из обутки своей сливая, подрыгивал поочередно ногами в бело-красных носках, он и сейчас бы так поступил, просто поток машин иссяк, и они без помех миновали проезжую часть улицы, а потом уже шли, не сговариваясь, через площадь, наискосок. Светка действительно жила неподалеку от центра, в хорошем доме, где чистый, правда, несколько замысловато спланированный подъезд удивлял неловкостью лестничных переходов и не удивлял бездействующим лифтом. «С гробом бы здесь навертелись», – некстати отметил про себя сопровождающий, и мрачное расположение духа опять вернулось к нему, а Светлана даже шагу прибавила и голову слегка запрокинула. Так она вновь стала походить на его прежнюю, безвозвратно потерянную любовь. Дамский плащик слегка развевался, обозначился стук каблучков. «Эхо, словно в горах», – не к месту подумал Ветлицкий, и его спутница оглянулась… знакомое, давнее полоснуло по сердцу: «Ах, Светка, Светка!» – впрочем, уже пришли. «Заходи, – кивнула хозяйка, – я сегодня одна мотаюсь. К вечеру Галя обещалась помочь, подружка, вместе лямку тянем. – И добавила: – Мальчики у свекрови, дачу ей обихаживают. Вот как время летит». – Андрей, помедлив, шагнул за порог чужого пристанища.

Квартира ему не понравилась, хотя при чем здесь квартира? Казалось, она снова расплачется, и мужчина коснулся ее плеча: «Ты знаешь…» – И замолчал. На стене он заметил ту самую «переломку», с которой Вадим носился во времена их студенческой практики. Из-за этого допотопного «инструмента» не Вадим, а он – сегодняшний провожатый, перенес тогда Светку через ручей и потом помогал на крутом подъеме, а ее будущий муж карабкался впереди и, надо полагать, отчаянно ревновал, потому что черный зрачок перекинутого через Вадимово плечо вниз стволом ружьеца грозно следил за беспечной парочкой. Вспомнилось чеховское ружье, что в конце концов должно выстрелить. Хозяйка квартиры, перехватив взгляд мужчины, разрыдалась вновь, причем тяжко, по-вдовьи. Это надо же, Светка – вдова, дико звучит такое, а разве его одиночество – вещь нормальная? До сих пор сердце ноет о той девчонке, с которой и целовался всего-то дважды: первый раз у костра, когда фант отыгрывал, а второй, как ни странно, на ее с Вадимом свадьбе, в студенческом общежитии, где невеста в разгар пирушки, словно чувствуя за собой вину, заманила поклонника в бытовую комнату и там вдруг прижалась к нему, послушная, он же, только после того как наткнулся на девчоночью ладную грудь, сообразил, что другой будет вскоре ласкать его Светку, и тогда, обнимая трясущимися руками разгоряченное тело чужой возлюбленной, представил ее своею… Ничего у них больше не было. После вышли к гостям порознь, и одно лишь он слышал: «Горько!» – да мелькало в толпе подвенечное белое платье…» – воспоминание лёгкой болью задело нынешнего пленника обстоятельств, и Андрей удивился, что время, скорей всего, так безжалостно сгладило все углы давней трагедии и в его, и в Светкиной жизни. Он лежал на пропахшей чужим потом рабочей одежде и почти бездумно пялился в темноту, из которой на него наплывали такие грустные, хотя уже почти анестезированные, воспоминания. Старцев тоже ворочался, скорее всего, во сне, потому что его постоянные всхрапывания мешали уснуть. «Наверное, жена с ним вместе не спит, если он такой беспокойный, – подумал Ветлицкий, – а может, это Герман о своей машине беспокоится?» – на такой ноте и Андрей нырнул в тягучую дрёму сна.

На следующее утро бригадир лично явился к «писателям» в сарай. Походил вдоль распахнутых створок ворот, попинал слегка своё шансовое добро и заявил тоном, не терпящим возражений:

– Вы, братва, я вижу, народ грамотный, понятливый, а посему решил так: выкладывайте все ваши сбережения на бочку – и расстанемся полюбовно.

– За что? – было заикнулся Ветлицкий.

– А хотя бы за ночлег под охраной, за питание, оплата за стоянку автомобиля и вообще, считайте штраф за вторжение на чужую территорию. Я понятно выражаюсь, а если вас такой расклад не устраивает, другие варианты не принимаются.

Старцев и Ветлицкий хотели было поторговаться, поняв, что наказание строгим не будет и это всё-таки выход, поэтому вывернули карманы, представив всю свою наличность добродушному бригадиру. Тот, словно оправдывая сложившееся о нём впечатление, деньги пересчитывать не стал, а отделив несколько дензнаков, протянул их Старцеву:

– Здесь вам на бензин, корреспонденты, а то по сей жизни даром только птички поют, хотя я лично придерживаюсь другого понятия, что деньги – зло.

– Когда их нет, – добавил Старцев.

– Правильно понимаешь, литератор, а остальные, – он кивнул на купюры, которые Старцев ещё не убрал в карман, – остальные гонорарами за свои сочинения доберёшь. Правильно я говорю, господа писатели?

Позже, по дороге от места расположения ООО «Смена», Старцев зло заметил:

– Разговорчивым попался наш собеседник, ещё и шутки юмора понимает.

– Скажи спасибо, Гера, что отделались лёгким испугом, а то прикопали бы нас под одной из здешних берёзок, и всё.

– Не всё, свидетелей слишком много было, а убить человека – это тебе не фунт изюму слопать.

– А ты фунт изюму за раз не осилишь.

– Может, и не осилю, я не пробовал, но дороговато нам обошлась ночёвка на свежем воздухе, по цене лучшего столичного отеля, да ещё у таких приличных господ…

Ветлицкий только тяжело вздохнул и подумал, что жену свою, Валентину, ему обрадовать будет нечем и снова придётся заняться порядком поднадоевшим репетиторством, опять втолковывать деткам правила правописания и, видя их лукавые физиономии, осознавать, что нужны эти правила будущим строителям капитализма как телеге пятое колесо. Вспомнилось, что в школе тоже занимался без большой охоты, и когда бы не первая его учительница Нина Александровна, у которой кроме назидания всегда находилось такое, что позволяло осваивать предмет, тот же русский язык, без видимого напряга. Вот она наклоняется над его тетрадью и говорит: «ВМЕСТЕ, Андрюша, пишется ВМЕСТЕ, чувствуешь, «В» вместе?» – До сих пор Ветлицкому помнятся такие нехитрые приёмы правописания… Жалела его учительница, почти сироту, которого воспитывали бабушка и материн брат дядя Миша, книжки дарила, на автобус «трёшки» совала втихаря от других учеников, и Андрюша брал, не задумываясь, что у Нины Александровны своих четверо детей было, а «трёшки» эти в их семейном бюджете были явно нелишними.

Возвращаясь домой, Ветлицкий увидел, как его жена быстрым шагом удаляется от своего подъезда в неизвестном направлении. Для посещения магазина её одежда явно не подходила. «Может, ещё со школы не переоделась?» – подумал незадачливый любитель приключений на свежем воздухе. Сначала он хотел окликнуть Валентину, но что-то остановило его. Конечно, как и всякий культурный человек, Андрей считал моветоном устраивать слежку за родным человеком, тем более Валентина Дмитриевна была взрослым человеком, таким взрослым, что на целых три года старше своего сумасбродного нового супруга. До поры из знакомства будущая жена Ветлицкого уже побывала замужем и даже успела развестись. Андрей как-то сразу поверил в вину её первого мужа, в последнем присутствовал полный набор пороков. Правда, информация о семейной жизни выдавалась весьма дозированно, от встречи к встрече, только с таким же успехом можно было перечислять грехи любого из известных ему особей мужеского пола. Да Ветлицкий и сам знавал за собой множество грехов, ладно бы с незамужними женщинами типа Светланы Куксовой, пусть пухом будет ей земля, но и с такими, как Кирочка Левашова или Надька Вострецова, хотя та и была незамужней, но это её любовнику – бизнесмену Пулькину фактически «наставлял рога» наш «честный малый», даже с Магдаленой Сунцовой, сначала замом редактора, а потом и гендиректором газеты «Енисей», предпринимал попытки завести любовные шашни ревнитель целомудренности в семейных отношениях.

Пока этак-то рассуждал и старался найти оправдания слежке за женой, Валентина была уже далеко от мужа и пришлось наддать ходу и даже чуть ли не перейти на бег.

Жену он застал у самого подъезда досель незнакомого ему дома. Уязвлённый супруг мысленно поблагодарил наш городской сервис, в доме ещё не было домофона, и подневольный сыщик неслышно проскользнул за Валентиной. В полутьме цокольного этажа Ветлицкому показалось, что жена нырнула в незнакомую квартиру. Выждав некоторое время, которое длилось едва ли не вечность, ревнивец решил не поднимать бучу, когда ещё ничего не ясно. «Могла она к подруге зайти, – размышлял Андрей, – вполне могла, или… – Эта мысль не очень-то понравилась следившему за женой мужчине. – Возможно, она за какой-нибудь одинокой пенсионеркой ухаживает. Волонтёрская жилка в характере педагога была развита ещё с детских лет и постоянно получала подпитку при участии её класса в различных мероприятиях… а могла и… завести любовника, тогда самое время накрыть «голубков» в их гнёздышке». – На такой корявой ноте оборвалась мысль нашего детектива. Дверь по соседству с квартирой, в которую зашла Валентина, распахнулась, и из неё высыпалась на площадку куча детей в сопровождении двух дамочек, и вся эта орава устремилась вниз по лестнице.

Ветлицкий развернулся и сиганул из подъезда, проклиная себя за нерешительность. Нужно было сразу идти следом, посмотреть, чего это жена делает в квартире, которую незнакомой не назовёшь, кажется, именно её старушка завещала своей внучке, правда, это было ещё до того, как «молодожёны» сошлись, зайти и сразу расставить все точки над i. «Нет, положительно таким тюфяком нужно было уродиться, а ещё порывался искать какие-то сокровища, клады. Сколько раз мог лишиться своей молодой жизни, хотя упоминать о молодости в его-то годы попросту неудобно. Нашёлся юнец». – Пока этак-то рассуждал, Валентина вышла из подъезда и отряхнулась, как нашкодившая кошка.

Ветлицкий знал, что жёнушка сейчас пойдёт домой, а он заявится чуток позднее и скажет, что только вернулся из поездки со Старцевым, где тот собирал материалы для новой серии очерков о добыче драгметаллов в разлюбезной республике. Выходит, Старцев за свою серию гонора отхватит приличный куш, а неловкий следопыт – почти нерешаемую задачу с посещением своею женой бабушкиной квартиры, впрочем, он был не совсем уверен, что это была именно завещанная бабушкой квартира, и выходит, пока не разберётся с Валентиной в этой головоломке, покоя в его душе не прибавится… это надо же было так неудачно выследить последнюю.

Два дня после того случая, когда Ветлицкий встретил жену выходящей из квартиры чужой пятиэтажки, он обдумывал, как бы половчее разговорить Валентину и снять с неё все подозрения. Опыта слежки у Андрея не было, возможно, овчинка выделки не стоила? Мало ли зачем жена могла заходить в тот дом: к подруге, например, или к родителям нерадивого ученика. Последний вариант натолкнул Ветлицкого на мысль использовать своё занятие репетиторством на пользу делу, и вскоре на месте, где обычно жильцы этого дома вывешивали объявления о своих надобностях, он прикрепил извещение о занятиях с репетитором.

Его расчёт оказался верным. Вскоре и ученик отыскался, квартира которого находилась в том же подъезде, куда заходила Валентина. Теперь, если бы даже столкнулся со своим объектом слежки нос к носу, отговорка становилась железной и даже вполне желанной. Как назло Валентина ему здесь не попадалась. Занятия с на редкость шустрым и таким же тупым учеником большой радости Ветлицкому не доставляли. Ему надо было вычислить, куда уходит жена, и обманутый, как он считал, муженёк даже придумал тренировочную игру на развитие памяти и заодно наблюдательности.

По условиям этой игры нужно было по очереди описывать жильцов квартир своего подъезда. Его подопечный морщил лоб, вспоминая, кто живёт в квартирах на их лестничной площадке, потом этажом выше и ниже. Всё как-то не вытанцовывалось, то семейка многодетных, которая уже однажды вспугнула невезучего наблюдателя, когда он впервые потащился за Валентиной в этот злополучный подъезд, то семейка молодожёнов, даже две, вот уж к кому жене Андрея был путь заказан, одна из квартир вообще была нежилая, а в другой всё время выла собака. Больше ничего из мальчишки выжать не удалось, и то он, кажется, консультировался с родителями, хотя ещё в одной из квартир жила девчонка из их школы, с уж очень заботливой и визгливой старухой, наверное, бабушкой.

Уже совсем отчаявшись, Ветлицкий решил было прекратить надомное обучение, тем более видя, что результатов его работы нет, родители ученика стали тянуть с оплатой за проведённые занятия, как вдруг однажды, после очередного урока, он встретил подозрительного мужчину. Сразу бросилась в глаза его ладно скроенная фигура, широкие плечи на низко посаженной голове, кепка в клеточку, но не это было главным, когда поднимающийся по лестнице субъект поднял голову и взглянул на Ветлицкого, тот обмер, узнав в незнакомце не такого уж и незнакомца. Сразу вспомнилась схватка на речной отмели, из которой живыми уйти Андрею со Старцевым помог только эмчеэсовский вертолёт, кажется, Петрухой назвал своего товарища Крот, левашовский охранник из банды Блинова. Дальше додумать Ветлицкий не успел. Мужчина остановил несчастного репетитора, вроде бы ненароком, прижав его к перилам. И здесь фортуна в очередной раз улыбнулась учителю. На площадке чуть выше хлопнула дверь, и мальчишка, его подопечный, громко закричал:

– Андрей Андреевич, вы шарф забыли. Бабушка отправила вас догонять. Говорит: «Ещё простудится твой учитель!

Мужик выпустил из своих железных лап слабо трепыхающуюся жертву и молча стал подниматься наверх, а Ветлицкий, выхватив шарф из рук ученика, бросился сломя голову вниз, к выходу на улицу и дальше, к остановке автобуса, где толпился народ. Непонятно, с чего Андрея била мелкая, противная дрожь. Он полагал, что давнишняя встреча в тайге уже забылась, канула в Лету, как любят выражаться люди его профессии. В городе перестали мелькать и Блинов, и Крот, даже его давние приятельницы Левашова и Вострецова тихо исчезли с горизонта, тем более давнишний покровитель Нади, бизнесмен Пулькин, где-то проворачивает дела на севере Красногорского края, а муж Киры, комбинатор Алик Левашов, лишившись заступничества погибшего губернатора Орлова, не то просто свернул бизнес, не то ему помогли его свернуть, только сокурсница Ветлицкого по Красногорскому универу, словно растворилась в небытие.

Несостоявшийся или исписавшийся поэт «сдулся», как выразилась председательница местного отделения Союза писателей Мирра Нестеровна Кумаева про другого такого же некогда подающего надежды литератора. Сдулся и занялся мирным репетиторством, хотя писательский зуд время от времени тревожил душу. Да и сумбурно прожитое прошлое не оставляло его в покое. Совсем было решил, что у него началась новая полоса, пусть и не совсем белая и всё же, а тут нате вам с кисточкой, как с Луны свалился этот Петруха, или «квадратный тип», как окрестил его Андрей, да ещё в подъезде, куда Ветлицкий сам проложил дорожку. И вдруг его прямо-таки прошила неприятная мысль: а что, если этот субъект и Валентина как-то связаны, и не к нему ли любимая жёнушка шастает на квартиру, но если к нему, то вполне вероятно, друг Крота и есть первый муж Валентины. Эта неприятная догадка стала преследовать неудачливого репетитора днём и по ночам, когда он вставал попить воды, и, глядя на разметавшуюся во сне жену, не то с неприязнью, не то с жалостью смотрел на неё и не мог представить их вместе, с встретившимся ему на лестнице другом Крота. Друг ли он ему был или просто с перепугу, от неожиданности, но как бы там не было, картины одна неприятней другой мерещились Ветлицкому. Обуреваемый сомнениями Андрей решил посоветоваться со Старцевым насчёт появления в городе того самого типажа, от присутствия которого прежде их избавили вертолётчики, а пока он продолжал мучиться в сомнениях насчёт Валентининого знакомого, хотя какой он ей был знакомый, если прежде она была за ним замужем?

Дело о пропаже двух студентов-второкурсников Технологического института всё ещё было не закрыто, хотя бы потому, что если на одного из убитых наткнулись наши горе-кладоискатели Старцев и Ветлицкий, то второй как в воду канул. Чьих это рук дело, тоже было не совсем ясно. Следователь прокуратуры Купцов Владимир Иванович, который немало попортил крови обоим искателям приключений, опять крепко присел на своего любимого конька, тем более, по сведениям из надёжных источников, те, кто приложил руку к этому грязному делу, осели в Абазинске и чувствовали себя в безопасности, хотя сказать, что в полной, тоже нельзя, тем более это один из них, некто Першин Пётр по кличке Петруха, на днях так неожиданно встретился в подъезде дома, где занимался репетиторством свидетель Ветлицкий.

У самого же, если так можно сказать о репетиторстве, частного предпринимателя чувство опасности обострилось, даже стало зашкаливать, после встречи с Першиным. Он понимал, что лучший выход – это пойти в прокуратуру и там сообщить кому надо, что встретился ему тот самый Петруха, человек с ружьём, который напал вместе с Кротом на него и Старцева на речной отмели реки Шоши в то самое время, когда наши искатели приключений блуждали по тайге. «Заявить не штука, только как же быть тогда с Валентиной, своей новой женой, к которой он, беспутный и бездомный учитель, уже успел привыкнуть. Да ещё и не вопрос, что его жена имела какое-либо отношение к встретившемуся ему бандиту.

Сама же Валентина Дмитриевна виду не показывала, что её крамольная связь почти раскрыта, и, кажется, разоружаться перед законным супругом не собиралась, а того одолевали подозрения насчёт преступной связи жены с некогда левашовскими охранниками: Кротом и Петрухой.

«Если я пойду в прокуратуру, – размышлял Андрей, – и там вскроются неблаговидные связи Валентины, то я вполне могу опять оказаться на улице». Ведь была же у него когда-то квартира, не в Отрадном, которая сгорела, а там, в доме на Набережной, только организованное Миррой Нестеровной через своего друга Блинова жильё оказалось принадлежащим матери Владимира Штурова, руководителя «Фонда помощи воинам-афганцам». После того как Блинов скрылся из города, опасаясь уголовного преследования за свои делишки, пришлось и Ветлицкому бросить всё и перебраться… – Тут несостоявшийся домовладелец чуть не заплакал. «Почему так-то, одним всё, а другим… С Валентиной сошёлся, репетиторством подрабатывал, времени предостаточно: хочешь с давним товарищем по тайге шастай, хочешь – стихи между делом пиши, шляйся с ними по редакциям, отправляй в журналы». Тем более содействовавший ему Роман Лунин помогал в продвижении творчества молодого дарования вплоть до Москвы.

– Сегодня Купцов в прокуратуру вызывал меня, а до этого ещё и Старцева, – сказал вечером жене хитрец, а сам следил за реакцией Валентины, но та и бровью не повела, только спросила:

– Зачем?

Доморощенный сыщик офонарел, он полагал, что Валентина тотчас расплачется, станет каяться в своей нечистоплотной связи с Петрухой, в конце концов бросится в ноги, умоляя о пощаде, а она: «Зачем?» – и тут Ветлицкий дал слабину. Вместо того, чтобы сразу, как говорится, брать быка за рога, стал вилять и объясняться с женой, говоря не о сути, а крутиться вокруг да около:

– Мы, когда прошлой осенью со Старцевым в тайгу орешничать ходили, попали в неприятную историю…

Валентина снова не проявила никакого интереса:

– Тебе попадать в неприятные истории не составляет большого труда. Хоть бы раз в приятную попал.

– Да меня она вообще не касалась, просто нашли в тайге труп студента. Холодновато уже было и личность его была хорошо сличаема по документам, которые при нём находились.

– Сохранился, так сохранился, вы-то здесь при чём? Ты и сейчас со своим Старцевым неделю мотался. Николая Алексеевича, серьёзного человека, в свою авантюру втянули, а что имели от этого?

Деньги с куша Пантелея Прокопьевича Ветлицкий утаил от Валентины, а та всё больше распалялась:

– А потом опять всё с тем же Старцевым к каким-то мутным старателям наведались. И как они вам головы не открутили?

Жене, скорее всего, надоело это бесцельное препирательство, и она, хмыкнув как-то слишком вызывающе, удалилась в комнату, а озадаченный муж стал подумывать, как ему выйти на предмет разговора о Петрухе и связях последнего с Валентиной.

А между тем у Валентины состоялся откровенный разговор со своим бывшим супругом, Першиным.

– Ты, Пётр, опять за старое взялся? – упрекнула она Петруху.

– С чего ты взяла, что за старое, а оно, новое-то, у меня было когда-нибудь?

– Как я понимаю, без приключений ты не можешь?

– Могу, не могу, что вату катать без понта?

– Вату… без понта. Русский язык нам для чего дан? Не знаешь, а я знаю, это у московских лабазников, на Сухаревке, свой язык был, так у них конкуренция артельная, а у вас?

– У нас тоже есть заморочки.

– Именно заморочки. Ты на вокзале драку затеял и получил свои три месяца обязательных работ, которые были совсем необязательны. Теперь, вместо того чтобы тихо отсиживаться в бабушкиной квартире, ведёшь себя просто вызывающе.

– С чего ты взяла?

– Соседка Клавдия Петровна сигнализирует, а между тем мой благоверный уже вокруг дома круги нарезает.

– Так это и есть твой слабоработающий, а я кубатурю, что за типаж? Недавно столкнулся с ним на лестнице, что-то фейс показался знакомым, чуток бы – и с лестницы столкнул, да мальчишка сверху помешал. Ты-то сама откуда про этого фраера узнала?

Валентина Дмитриевна тяжело вздохнула:

– Да я его уже с неделю наблюдаю, как он за мной слежку ведёт. Срисовала его, так у вас принято выражаться?

– С волками жить – по волчьи выть. – Бывший муж властно и настойчиво приобнял бывшую жену.

– Подожди, костюм школьный помнёшь. Где мой халатик? – И Валентина Дмитриевна скоренько освободилась от униформы и прошла в душ. Петруха пристально проводил её долгим взглядом. Всё было у женщины на месте: высокая грудь, аккуратная такая попка, гибкая талия и стройные ноги. Она совсем не походила на ту учительницу, да ещё русского языка, которых в школе не иначе как мымрами не называют.

– Ты смотри, синяков мне не наставь, – отбивалась она в постели от настырного теперь уже любовника. – Хватит того, что Андрей подозревает меня во всех смертных грехах. Выследил он нас, как первоклассников, ученика в твоём подъезде нашёл.

– А хочешь, я ему по ходу враз желания и следить за тобой, и…

– Не хочу. Он хоть парень со странностями, но всё-таки стихи пишет и вообще человек культурный.

– А я, по-твоему, не культурный?

Здесь Валентина закатила прежнему супругу такой оргазм, что он разом забыл свои претензии на звание культурного человека. Со всей звериной страстью он тискал бывшую жену в своих объятьях, и потом они ещё долго приходили в себя.

Вечером, памятуя о том, что лучший способ защиты – нападение, Валентина, улучив момент, когда разговор зашёл о таёжных похождениях двух охотников за натурализмом, выложила перед супругом вырезки старцевских очерков из «Енисея» о визите к золотодобытчикам.

– Почитай, что твой друг пишет, распустил хвост, как павлин, и торжествует. Наверное, и гонорар неплохой получил, и материалом для будущей книги запасся…

– Деньгами меня попрекаешь, а знаешь, одна умная женщина когда-то сказала, что мы, поэты, работаем для Вечности. Понимаешь, для ВЕЧ-НОС-ТИ!!

– Что-то за такую работу, да ещё и для вечности, не очень гонорарами балуют? – продолжала нагнетать ситуацию Валентина.

– За Тютчева спрятался. Так Фёдор Иванович – дипломат. Он не стихами себе на существование зарабатывал.

Короче, не сказать, что поругались, но спать улеглись поврозь, и Валентина совсем забыла, что хотела сравнить темпераменты бывшего и нынешнего мужа, а тот вспоминал, как хорошо он начинал свою поэтическую карьеру. Как, заглянув однажды на магинском базарчике в ларёк с периодической печатью, купил в нём сборничек стихов «Годовые кольца» красногорского поэта Романа Лунина, как поразили его эти стихи своей образностью, необычностью, и как потом, когда сам уже начал писать стихи, набрался смелости и отправил Роману свои довольно-таки несовершенные вирши, но красногорский литератор, печатавшийся тогда уже в московских журналах, разглядел в нём зачатки какого-то рода. Пригласил на литературный семинар «Дивногорская весна» таких же, как и Андрей, начинающих стихотворцев. Город гидростроителей тогда радушно принял творческую молодёжь. Кроме разбора и взаимного чтения стихов организовали им экскурсию на Красногорскую ГЭС, и сам начальник строительства Бочкин беседовал с ними под кадкой у развесистой пальмы, а красногорское телевидение снимало эту встречу и беседу с выдающимся человеком. «Нет, с литераторами коммунисты всё-таки умели работать… и доработались. – Уже засыпая, Ветлицкий вспомнил, что с диссидентами они так и не смогли наладить отношений, как потом пел один из них про Никиту Сергеевича: «И проглядел талант Пастернака…» – Одно оправдывало во всём его «коммунистическом» прошлом – то что ни единой строки, восхваляющей тот строй, у Андрея не было, и не потому, что он тоже видел тупиковую суть строительства коммунизма, Ветлицкий даже хотел воспеть «гром побед социалистического строя», тогда подобные стихи очень даже приветствовались, но не получалось у него примазаться к подобным реляциям, и это хоть как-то извиняло писательство молодого литератора за всю его безыдейность и рефлексию. Теперь Валентина да и Мирра Нестеровна посмеиваются над его инфантильностью, но если он такой, какой есть. Растревожив себя подобными мыслями, Андрей ещё долго не мог заснуть и, словно в пику нынешним отношениям с Валентиной, вспоминались отрывки начала его встреч со своей первой женой Людмилой. Тогда, под осень, в их городе зарядили унылые дожди – стучали по жестяным карнизам подоконников, множеством светлых струек спадали с деревьев, и в слабом свете фонарей те казались покрытыми прозрачными накидками. Крупные капли воды, скользящие по проводам, попадали под голубые лучи фонарей и, наполняясь холодным светом, исчезали, а из темноты набегали новые, и было таинственным перемещение холодных дрожащих огней. Люда следила за ними, а он за ней, и душа наполнялась жалостью к этому беззащитному существу, словно предчувствовал, что жизнь его девушки, а позднее жены станет такой трагической и короткой. Ветлицкому предстояла преддипломная практика, и он должен был вскоре уехать. Напоминание о предстоящей разлуке больно задело обоих; сразу стал заметен промозглый ветер, налетающий из-за реки, неуютная чернота ночи, и Люда вскоре ушла, а он ещё долго мок на хлипком мостике через канаву неподалёку от её дома. В доме том Андрей был только раз. Как-то ездили за город и возвращались голодные, усталые… Зашли к ним: дряхлый кот встретил их равнодушным взглядом, в узком простенке стучали громоздкие часы – всё в доме было серым и тесным, казалось давно пришедшим в негодность. Не верилось, что Люда живёт здесь, трогает пыльные гири часов, рассохшиеся дверцы дубового шкафа, читает старинные фолианты, теснящиеся за этими дверцами неровными рядами. И дом, и окрестности деревянного пригорода казались неясным видением, стоило покрепче зажмуриться, тряхнуть головой – всё рассыплется. Часто, когда Люда в порыве юношеского любопытства прижималась к нему своим чутким и гибким телом, Ветлицкий жадно впитывал тончайшие запахи её волос и кожи, думал, что встречи эти у них – игра, мимолётная сладкая блажь, и приходило осознание того, что время неумолимо уходит, летит куда-то в непонятную даль.

Прощались они на маленьком, засыпанном грудами шелухи и разноцветных обёрток вокзале. Оба молчали, но молчание не тяготило их, а скорее настраивало на странную волну, когда с безысходностью расставания не ведаешь, как бороться. Такси, вынырнувшее из-за угла, всё разрешило сразу: Андрей заторопился, Люда протянула озябшую руку, хотела о чём-то спросить, но дверца захлопнулась, и словно жизнь в этом месте надломилась. Шофёр вглядывался в серую полумглу, а по сторонам проплывали кварталы провинциального городка, потом выскочили на мост, и внизу сверкнула вода обмелевшей речушки, белые, будто костяные, отмели, а дальше поплыли лениво от дороги одинокие сосны в полях, остатки древних лесов на послеледниковых моренах, и, как последняя надежда, застряла среди сонного моря тишины его горькая мечта, девочка с озябшими руками, которая так тянулась и ждала его возвращения.

Засыпая, Андрей успел подумать, что чуда, по большому счёту, в их жизни так и не произошло. После окончания Ветлицким универа они поженились и жили в Отрадном, пригороде другого города. Андрей к тому времени уже присел на стихи, наладились связи с Красногорском, с его литературной молодёжью и всё, казалось, идёт к тому, что поэтическое творчество станет основным в жизни начинающего поэта, если бы не желание побыстрее продвинуть свою рукопись стихов. Сборник стихотворений не получил продвижения, и Люду молодое дарование тогда потеряло… Именно Крот со своими дружками по наставлению их шефа Левашова нагрянули на квартиру молодых якобы за компроматом, полученным от кандидата на высокий пост полковника Орлова. В завязавшейся драке бандиты убили Люду, и Ветлицкому перепало немало, но всё-таки он жив, а Люда…

Пытаясь реанимировать дело о гибели студентов, следователь прокуратуры Купцов опять стал дёргать свидетелей, а прежде всего Старцева и Ветлицкого. Он по очереди выкладывал перед ними вырезки из материалов таёжной эпопеи обоих. Причём более осторожный Старцев всё время ссылался на свою повреждённую руку, демонстрируя затянувшиеся рубцы перед Владимиром Ивановичем, и дотемнил, что следователь спросил, задав вопрос прямо в лоб:

– И зачем это вы, господин собкор, болтались на этих скалах? – Только этим нисколько не смутил последнего.

– Если повнимательней читать очерки, Владимир Иванович, – с жаром бросился в бой Старцев, – то, вполне вероятно, можно заметить, что это всё из-за желания моего напарника Ветлицкого, учителя по специальности, самолично изучить рисунки, сделанные охрой на стенах и на потолке пещеры в горах Западного Саяна, убедиться, так сказать, воочию.

– Он что, историк, ваш друг? – Купцов понимал, что Старцев рассказывает ему ровно столько, сколько сам захочет, и старался подловить ускользающего свидетеля на мелочах.

– Зачем же историк, он словесник.

– А вы говорите про фрески древних охотников.

– Вы не правы, Владимир Иванович, взять, к примеру, «Слово о полку Игореве», где здесь кончается словесность и начинается история?

– Затрудняетесь, а я бывал в Ипатьевском монастыре, где впервые в прошлом веке Мусин-Пушкин обнаружил рукопись произведения бессмертного русского эпоса. Мы тогда на германском трофейном теплоходе «Владимир Ильич» вместе с самим академиком Лихачёвым путешествовали из Ленинграда в Карелию, а оттуда, по каналам и Волге, через Москву, до Углича. Знаете, это где царевича Дмитрия прихвостни Бориса Годунова зарезали…

– Ох, и мастер вы, Герман Николаевич, лить пули, всё собрали, даже царевича успели убить, только к нашему делу ни на йоту не приблизились. Я вам про Фому, а вы мне про Ерёму.

– При чём здесь евангелист Фома, под Костромой известный библиофил Мусин, он же почему-то Пушкин, хотя Пушкин там и не ночевал, а вот не вполне известный, по крайней мере не совсем доказанный летописец в этом «Слове…»

– Ты мне, Старцев, только лекции о древнерусской литературе не читай, мы все учились понемногу чему-нибудь и как-нибудь.

– То же самое, Владимир Иванович, я хотел и про себя заметить, так вы же мне мысль не позволяете раскрыть.

– Ты свои мысли ближе к делу подстраивай, а не растекайся «мысью по древу».

Конечно, ничего к тому, что было уже известно Купцову, собкор не добавил, хотя следователь задавал ему про одно и то же по нескольку раз, меняя только формы вопросов.

– Мы сначала весло байдарочное нашли, а потом рюкзак, набитый камнями, из речки выловили. Неподалёку тело паренька этого, закиданное валежником, обнаружили.

– Одного?

– Как есть одного, с документами, всё чин чинарём.

– А второго?

– Второго не было, хотя спальников два было. Я Ветлицкому или он мне, не помню, короче, хотели с собой их взять, но не решились.

– Почему?

– А потому что, во-первых, испугались, а во-вторых, не до спальников нам было, блуждать уже стали. Мы полагали, что на Июсе находимся. – Старцев сделал постное лицо. – Оказалось, на Шоше, хотя об этом нам позднее эмчеэсники разъяснили.

– Так-так, а вот когда те двое из леса на вас вышли, вы никого не опознали?

– Почему же, Ветлицкий Крота, левашовского охранника сразу узнал, то есть не сразу. Сразу они на нас драться двинулись. Потом он уже объяснил, что один из них у него дома, в Отрадном, шмон наводил.

Разговор со Старцевым затягивался. Вроде всё правильно, а чувствовалось, собкор явно не договаривает, что, несомненно, бросало тень на все старцевские показания. Ветлицкого следователь допрашивал погодя, через несколько дней, и тот уже всерьёз опасался, что Петруха исчезнет из города. Опять, как же доносить на бандита, не причиняя вреда Валентине? Однако Купцов, похоже, не сидел без дела и перетряхнул все дела, какие касались происшествий в тайге за время от обнаружения тела студента в тайге до сей поры. Возможно, друзья-приятели поссорились между собой и один порешил другого, а сам ударился в бега? Удариться он ударился, а спальники оказались на месте, в тайгу налегке не побежишь.

Допрос Ветлицкого следователь вёл на высоких тонах, однако боялся перегнуть палку, потому что такой человек враз разнюнится и, забыв про истину, начнёт себя выгораживать, то есть опять пробуксовка.

Купцов спрашивал Ветлицкого, задавая такие же вопросы, как и Старцеву, но литератор и по совместительству репетитор был совсем не так прост, как это могло показаться с первого раза. Он то забывал некоторые моменты, то вспоминал о самых незначительных и мелких деталях, которые не только не проясняли сути произошедшего, но и уводили следствие в сторону. Наконец, когда терпению Купцова наступил предел, литератор, словно бы походя, бросил:

– Вы знаете, а один из тех, кого вы ищите, чуть ли не под окнами самой прокуратуры разгуливает.

У Владимира Ивановича отвисла челюсть. Он вытаращился на допрашиваемого, и показалось, что сыщика сейчас хватит апоплексический удар.

– Вы хоть понимаете, о чём говорите? – Возможно, Купцов решил, что это прикол либо уставшего вконец человека, либо у Ветлицкого «поехала крыша».

– Тут и понимать нечего, просто те двое, об одном из которых я хочу сообщить, не есть убийцы студентов, по крайней мере никто этого ещё не доказал.

– Так не поймали же их, чтобы достоверно доказывать.

– Вот про этого одинокого пешехода и хочу вам сообщить, гражданин следователь, и дело в том, что не только я опознал его, но и он меня. Даже хотел придушить…

– Придушить, свидетель Ветлицкий, только учтите, если это опять ваши фантазии, то придётся вас привлечь по статье за дачу ложных показаний. Знавал я этаких шутников, которые потом слёзно каялись, да поезд уже ушёл. Всё, – ещё не веря в удачу, устало произнёс Купцов. Он дал себе некоторое время помолчать, отрешившись от действительности, а потом долго и нудно вёл допрос, детально записывая слова Ветлицкого о Валентинином любовнике, хотя как бывший муж мог стать любовником своей жены и стал ли, тоже до конца не было ясно.

На место предполагаемого проживания Петра Першина выехали опера горотдела. Такой случай выпадал не каждый день, и они, пока ехали, нервно подшучивали друг над другом, почти как в фильме Станислава Говорухина «Место встречи изменить нельзя», только эти, в отличие от киношных героев, были пообразованнее и позанозистие тех, говорухинских, хотя в итоге, пока они вычисляли искомую квартиру, Петруха опередил своих преследователей и ушёл чердаком, а там – поминай как звали.

– Сыщики, мать вашу так, пинкертоны грёбаные! – надрывался Купцов, а опера даже не огрызались. В кое-то время выпало настоящее дело – и так бездарно его провалить.

– Больше я на допросы к этому неудачнику не пойду, – заявил Ветлицкий жене. Валентина же ходила как в воду опущенная. – Кто мне полгода в уши дул, какой он гад, и вдруг… раскиселилась.

Та, вздыхая, старалась выгородить своего первого муженька:

– Возможно, что он не вписывается в стандарты усреднённого члена общества, но как человек он хороший.

– Меньше фильмов надо смотреть с психологическим раскладом об этих хороших человеках.

– Сам-то понял, о чём сказал? – спросила жена и внезапно расплакалась, и плакала долго, не показушно, навзрыд.

– Да не плачь, – успокаивал Ветлицкий жену, – его ещё не поймали.

– Я не о нём плачу, а о тебе, дурачке.

– С чего бы?

– Да он тебе первому башку отвернёт.

– Здравствуйте, я ваша тётя, а при чём здесь моя персона? Старцев тоже показания давал, да и вертолётчики их обоих с Кротом видели.

– Не виляй, будь хоть теперь мужиком. Старцев Петьку в городе не встречал, вы же друг другом в подъезде стенки тёрли. – Валентина перестала плакать, а Ветлицкий подумал, что новая жена его никогда не любила и, случись что посерьёзней, о нём точно плакать не станет. Он нехотя сравнивал Валентину с Наденькой Вострецовой и с Кирочкой Левашовой, они были почти ровесницы, только две последние привыкли устраивать свою жизнь, эксплуатируя, в прямом смысле, других мужиков, выторговывая все блага своим телом, а Валентина зарабатывала средства к существованию через нудный и не всегда благодарный труд учителя… Так, жалеючи и сердясь на свою вторую жену, Ветлицкий задремал, и ему приснилась старая пристанская окраина. Он много лет туда не заглядывал, а в том районе так ничего и не изменилось: вот улочка, по которой бегал в школу, а это что за склады, крыши которых залиты чёрным гудроном, чтобы не протекали? Наверное, частенько подмачивало складское имущество, потому что их опять ремонтируют загорелые, в белых майках навыпуск и широченных шароварах рабочие, вечно гогочущие над чем-то. Развели они среди улицы жаркие костры и, растопив в чугунных котлах смолу, заливают щели на крышах, и Ветлицкий кивает им, как старым знакомым. То вдруг видит он себя, только что выскочившего из тёплого дома на декабрьскую улицу, немеющего от восторга перед вселенской чернотой, окутавшей городок его детства и превратившего все окружающие постройки в нечто сказочное. Чернота эта заполнена морозным туманом, сквозь который едва пробиваются призрачные пятна света от редких фонарей, которые слабо прорисовывают яичным замороженным светом фрагменты крыш и заборов. То опять он идёт по улице полусонного от исчадия июльской жары города и мимоходом рассказывает некто о его лучшем друге, которого уже нет в живых, который много раньше поведал Андрею с грустью: «Знаешь, у меня дядя совсем молодым застрелился из-за горькой любви». – И вот сам не сладил со своею любовью. То вдруг выплыл откуда-то дом в Отрадном, тогда ещё целая, не сгоревшая квартира, засыпанная снегом ограда, где они с Людой, его первой женой, беззаботно играют в снежки. Кажется, Андрей даже заплакал во сне, потому что проснулся он с тяжёлой головой, и щека, которая соприкасалась с подушкой, была слегка влажной.

Дело о погибших студентах не попало в разряд «глухарей». Слишком много людей крутилось вокруг этого убийства. Купцов перебрал его чуть ли не по букве на каждой строчке: при многочисленных и пространных показании свидетелей всё время на ум приходила фраза: «Лжёт, как очевидец».

Труп второго студента так и не нашли, хотя Купцов подозревал, что и не искал никто. За пропавшего без вести отписались родителям, что обстоятельства до конца не выяснены, но надежд терять не надо, в полицейской практике бывали случаи и посложнее. Зато с Логачёвым намного яснее, его убили из гладкоствольного ружья, скорее всего, из той двухстволки шестнадцатого калибра, из которой тогда ещё неизвестный мужчина, друг уголовника Крота, держал на мушке двух любителей таёжных приключений. Купцов без большого энтузиазма перебирал показания всех, кто находился в вертолёте МЧС, когда он вывернул к заварухе на отмели у реки Шоши.

– На планёрке у прокурора города Купцов хоть и со скрипом, но выпросил разрешение продолжить дело в связи со вновь открывшимися обстоятельствами, хотя бы то, что один из потерпевших, некто Ветлицкий, утверждал, что не далее как два дня назад он столкнулся в подъезде дома, где жил его ученик, с тем самым другом или подельником Крота, который стрелял в них у костра на речной отмели. При этом сам репетитор толком так и не объяснил, что его толкнуло заниматься репетиторством чуть ли не на другом конце города от собственного дома. Чувствовал Купцов, что всей правды не договаривает ему этот фантазёр. Возможно, привык видеть всё в романтическом свете, вот и городил огород, ходил вокруг да около, перестраховываясь, потому что натура у свидетеля была весьма и весьма трусливою. Отсюда и осторожность, и фантазии, не отличимые от действительности. Впрочем, про некого Петруху изложил более или менее внятно, и тут всё понятно было следователю Купцову, он опирался здесь не только на свою прокурорскую интуицию, но и на немалый опыт. Ветлицкий боялся за свою шкуру, понимал, что знакомства их на речной отмели и в подъезде пятиэтажного дома хоть и были мимолётными, но их вполне хватило, чтобы запомнить друг друга.

Как только Ветлицкого стали вызывать в прокуратуру, Валентина Дмитриевна поняла, что её теперешний муж сдаст Петруху с потрохами, и устремилась на поиски первого супруга. Где его искать, она не знала. Ясно было, что на первую квартиру он не заявится. Эта теперь уже как бы «явочная» квартира прежде принадлежала умершей Валиной бабушке. Соседки и по сей день помнили старушку с книжкой на лавочке. Эту свою любовь Софья Константиновна привила и внучке. Та закончила филфак института и уже преподавала в школе, когда бабушка тихо скончалась здесь же, на лавочке возле своего дома, опять с книгой в руках.

Всё бы ничего, как и полагается по течению неспешной и бренной жизни, но дальше у любимой и единственной внучки жизнь пошла не по бабушкиному хотению.

С Петькой Першиным, приблатнённым парнем, Валя Стогова познакомилась в местном клубе «Автомобилист», который функционировал в те времена на окраине города. Тогда город можно было назвать столицей шоферской братии. В городе было несколько автомобильных предприятий. Через Абазинск шла бойкая торговля с Тувой, теперь её больше называют Тывой, с Красногорским краем и самим Красногорском, а интенсивнее всего с близлежащим Магинском. У шоферов был свой клуб, свой джаз-оркестр, которым руководил выпускник местного музыкального училища Юрий Иванович Горюнов, парень видный, саксофонист, кумир городских девчонок и местной окраинной шпаны. На танцах частенько случались драки. Побить могли любого, а музыкантов не трогали, это была как отдельная, почитаемая каста. Так вот Юра Горюнов, который ещё приходился какой-то далёкой роднёй Валентининой бабушке, и познакомил Валю со своим другом Петькой Першиным, или просто Петрухой. В тот вечер Валентина пришла со своей подругою Раисой. Юрка сразу на Раю глаз положил, как это в песне про девчонку с таким именем: «На «Форде» том работала Рая…». Подружка работала не на «Форде», а как и Раиса, в школе только преподавала биологию, что не помешало им с Юркой быстро найти общий язык, а Вале, куда деваться, достался шалопут Петруха. Знать бы, что в жизни всё пойдёт нараскосяк, после, как её муженёк сдружился с местным баламутом Колькой Кротовым. Времена, надо сказать, были мутные, их ещё потом «лихими девяностыми» называли. Каждый выживал как может: автомобильные предприятия банкротились одно за другим и пошёл наш Юрий Иванович гонять фуры с товарами из Владика, так по-свойски люди окрестили Владивосток, в Центр России, через Урал и далее. Тогда на трассах рэкет процветал, на каждом отдельном участке дороги своя банда руки грела. Юрий Иванович от этого беспредела уставать стал, и решили они с Раисой своё, менее прибыльное, но всё же доходное дело начать, тем более товарные базы в окрестных городах от Иркутска до Новосиба были им знакомы, а у Валентины с этим беспутным Петрухой ничего хорошего, тем более делового, не намечалось. Сначала Першин и Кротов с местных торговых точек дань собирали, а после, когда в милиции стала порядок наводить, переквалифицировались в охранников, бизнес Левашова и Пулькина охранять или окучивать, теперь уже и не разберёшь. Охраняли, охраняли и достукались, что всю тёпленькую компанию отправили в места не столь отдалённые. Валентина с Петрухой развелась, чем тот не очень-то и опечалился, а как только «деловые» положенный срок отмотали, опять взялись за старое.

У Петрухи всё-таки чувства к прежней жене не совсем угасли, а та хоть и пыталась наладить новую жизнь с Ветлицким, но поставить на место своего первого мужа или не смогла, или не захотела. Вот и допрыгалась, а вроде уже самостоятельной женщиной слыла, учительницей родного языка и литературы. Возможно, любовь к словесности и сбила её с панталыку, когда она приглядела учителя русского языка на весьма ограниченной преподавательской ставке, зато Ветлицкий слыл поэтом, первый свой сборник издал в Красногорске и в местном «Енисее» регулярно публиковался. На «часы» из пригорода в городскую школу ездил, а как с Валентиной сошёлся, стал репетиторством подрабатывать. Только денег жена поэта не видела, то на один сборник ушли, то на другой. Гонорары из журналов, в которых Ветлицкого печатали, текли очень тоненьким ручейком, а потом и совсем прекратились. Наметилось было шикарное издание, спонсором которого выступал Ашанин Сергей, его магинский земляк, Ветлицкого тоже пригласили принять участие со своими стихами, но как-то так, вскользь, а у него уже приличный роман «По кругу любви и печали» вырисовывался. Вот и послал он редактору-составителю Сашке Жёлтышеву отрывок из этого романа сибирской прозы, а тот стишата, собранные впопыхах, поставил, как дыру заткнул в первом громком издании альманаха, и на этом участие Андрея в «Приенисейской Сибири» закончилось.

– Альманах потом до Москвы протащили. Сама Мирра Нестеровна за свою крепкую подборку стихов премию получила известного литератора Искандера. Жёлтышева, правда, совесть не то что мучила, но как-то напоминала о прозе абазинского поэта, и он то «Свидание в Жиндарёвке» в региональном издании красногорского журнала опубликовал. В журнале этом у Андрея было с десяток публикаций, и здесь никто Америки не открыл, только когда Ветлицкий пожаловался Мирре, какой, мол, этот редактор-составитель жох, она, потупив глаза, сказала: «Здесь, пожалуй, не Сашка виноват, а я. У красногорцев договор был, из нашей республики никого без моего ведома не давать».

Валентина Дмитриевна, узнав про историю печатанья, а скорей непечатанья мужа в новом альманахе, заметила: «Тебя специально подставили, не предупредив, что стихи нужно тематической подборкой давать».

Ветлицкий вспомнил, сколько Мирра Нестеровна с ним возилась, сколько крови себе и другим попортила, заступаясь за молодое дарование, и с мнением Валентины не согласился.

– Мирра Нестеровна сильный поэт, и премию ей вполне заслуженно дали.

– Все вы сильные, – слабо огрызнулась Валентина, – а главное – оказаться в нужное время и в нужном месте. Твоё время, Андрей, так и проскачет мимо. Ты ведь тоже когда-то надежды подавал, и немалые, недаром тебя Роман Лунин от Красногорского края на совещание молодых литераторов в Москву отправлял, и ты там среди лучших по Союзу оказался, если не врёшь?

– Я вру? – возмутился Ветлицкий. Отчёты в «Литературке» были, а первую книжку стихов «Дни осени» мне кто – дядя издавал? В Москве мне сказали, если Красногорское книжное издательство откажется, мы вас в «Молодой гвардии» издадим, и вторую, «Светлые леса», тоже красногорцы вскоре выпустили, а после второй книги тогда в Союз писателей принимали, – разошёлся Андрей, он даже пот со лба стёр, хотя потливости за собой не замечал прежде, так разволновался, вспомнив удачное свое восхождение на Парнас.

– И что же ты не вступил, если твой Лунин все бумаги прислал: «Вступай, наше молодое дарование, в СП, и твори сколько вздумается, но уже под эгидой такой почтенной организации?»

– Ещё в первом случае надо было написать Жирмунской Тамаре Александровне, которая вела наш семинар поэзии вкупе с Долматовским, что не издают мою первую книжку, тогда она вышла бы в Центре, а это далеко не краевое издательство. Здесь я прошляпил, да и текучка школьная затянула, а Роман Харисович меня тогда в Красногорск переманивал, говорил: «Перекантуешься с годик в общежитии – и квартира, считай, у тебя в кармане.

– Так уж и в кармане? – не поверила Валентина, считая всё это плодом фантазии новоиспечённого мужа.

– Да не так… уж. Красногорские молодые тогда все получили, менее продвинутые – в «хрущёвках», а более заслуженные – в Академе и Студгородке. Возьми хоть Успенского Мишку или Александра Ивановича Астраханцева. Это он сейчас только по имени-отчеству именуется, а тогда просто Сашка, и мои земляки Третьяков с Щербаковым… что и говорить, упустил жар-птицу из рук, теперь вынужден перед рядовыми чиновниками из Минкультуры унижаться.

– Правильно, так тебе и надо, посланцу красногорской литературы. Зависть пока ещё никто не отменял.

– Да тут не только зависть, тут ещё и страх своего тёпленького места лишиться. Я когда роман написал «Фикус Бенджамина», то одна из функционерок Марина из Минкульта подкатилась этакой доброжелательницей, мол, дай, Андрюша, рукопись почитать, только свой первый, черновой, экземпляр. – Андрей вспомнил, как он, по выражению Шукшина, «разлысил лоб» и «нате вам, пожалуйста», а сам понимал, что в черновике он слегка переборщил в отношениях между мужчиной и женщиной. Переборщил, и в чистовом варианте самые «конфетные» места вымарал… эта дамочка рукопись втихаря в Дом творчества вернула, а мне при встрече как-то вскользь намекнула, что при их жизни за казённые деньги они такое печатать не будут. Она под свой отказ базу подвела, мол, морально-этически не выдержан, хотя знала, что роман давно выправлен и имеет вполне правильный, с любой точки зрения, вид. Потом, правда, закрутились. «Толстый» по объёму, мол, а каким роман должен быть, если не толстым? Предлагали его по частям печатать. – Ветлицкий снова с надеждой посмотрел на жену, ожидая если не одобрения своему монологу, то хотя бы сочувствия.

Но Валентина не пошла на поводу у раздухарившегося мужа.

– Ты поосторожней по городу крутись. Снова Крот сюда вернулся, правда, бородёнку и патлы отпустил, полагая, что менты его не вычислят. – Валентина с сожалением посмотрела на своего нового мужа-литератора. – Для тебя и Петрухи за глаза, а с Кротом они такого-то в два счёта уделают.

– Хочешь сказать «уконтрапупят»?

– Что хотела, то и сказала. Да, кстати, Раю Горюнову встретила на рынке.

– Торгует?

– Не торгует, продукты на поминки закупала. Её Юрий Иванович скончался. Завтра похороны. Пойдём проводить в последний путь музыканта нашей молодости?

– Да ты что? – На Ветлицкого подуло холодком. – Говорил я ему, бросай курить, Юрий Иванович, а он мне, мол, за рулём засыпаю, а сигареты помогают развеяться. Я как знал, помнишь, стихи ему посвятил «Печальный саксофонист». – И Ветлицкий стал рыться в своих записных книжках. – Вот, слушай, нет, лучше сама читай, как-то сразу так накатило. Ему и лет-то было немного старше меня…

Валентина взяла протянутую ей записную книжку мужа:

Видя, что Валентина вот-вот расплачется, Андрей нарочито грубо спросил:

– На похороны пойдём?

– Я пойду, – выдавила из себя жена, – а ты как знаешь, там же Петруха может быть, они с Юркой когда-то дружили.

– Да видел я твоего Петруху, знаешь где?

– Знаю и почти уверена, что струсишь.

– Он сам сейчас ото всех прячется. Купцов полагает, что убийство студентов в тайге – их рук дело. Так что не только ты своим бывшим интересуешься.

От этих слов Валентину как-то странно передёрнуло, но с годами приобретённая привычка сдерживаться не подвела её и на этот раз.

На похороны Горюнова собралось много народу, что, несомненно, было на руку как Кроту, так и Петрухе. Пришли его бывшие сокурсники по музыкальному училищу и друзья по джаз-банде из клуба автомобилистов. Опробуя инструменты и подбирая тональности, музыканты время от времени нарушали тишину пронзительными, хотя и приглушёнными, звуками. Валентина сразу подошла к своей безутешной подруге, так неожиданно в одночасье ставшей вдовой…

Ветлицкий позвонил Старцеву и поделился своими опасениями насчёт встречи с Першиным и Кротом. Герман как-то неуверенно стал подбадривать друга, в конце концов спросив:

– А вообще ты зачем попёрся на эти похороны?

– Так Горюновы вроде как друзья Валентины.

– Горюновы и Першину с Кротовым тоже друзья… – Помолчав, добавил: – Юности магинской. Так что появление их на похоронах близко к нулю. Можешь смело разделить горе своей супруги и семьи почившего в бозе.

Слегка подбодренный таким советом Ветлицкий уже смелее поднимал голову, даже пытался делать скорбным лицо, но страх столкнуться с бывшим Валентининым супругом пересиливал всё его бодрячество. Купцова тоже в числе провожающих Андрей не обнаружил. «Спят сыщики, отсиживаются по кабинетам, всё ждут, когда дядя за них работу сделает, – думал не единожды потерпевший. – Два фраера, да каких там фраера, настоящих убийцы под носом, можно сказать, ходят, а служителям Фемиды и дела нет.

Когда стали загружать гроб в катафалк, музыканты наладились со своей скорбной музыкой, толпа, конечно, двинулась за погребальной «газелью», в это время сзади кто-то положил руку на плечо Ветлицкого, и он обернулся. Всего в полуметре на него смотрело ничего не выражающее лицо Петрухи, хотя Андрею смиренным оно не показалось. «Надо было мне поближе к Валентине держаться, – мелькнула трусливая мыслишка у провожающего. – Сейчас сунет финку под ребро – и ищи ветра в поле».

Только Петруха орудовать финкой не стал, скорее всего, это вовсе не входило в его планы. Он слегка приобнял Ветлицкого, и со стороны эта парочка смотрелась, как два скорбящих об утере товарища.

– Что, охотник до чужого добра, – спросил он Андрея, – своего-то ещё по жизни не нажил?

Ветлицкий вздрогнул и попытался освободиться от «дружеских» объятий.

– Не дёргайся, а хоть здесь побазарим, как фраера.

– Не о чем мне с вами разговаривать! – «Охотник до чужого добра» снова дёрнулся.

– Ладно, – убрал руку с плеча перетрусившего литератора Петруха, – не хочешь по-пацански – с тобой Крот по понятиям разберётся. Ты зачем в прокуратуру, как на работу, шлындаешь, наверное, что знаешь и чего не знаешь выложил. Фоторобот не западло составлять?

Ветлицкий брёл, как бычок на заклание, но всё-таки изредка взбрыкивал.

– Кому этот фоторобот нужен, у Валентины все твои фотографии сохранились. Как реликвию драгоценную хранит, только что не молится, – приврал от себя Андрей.

– Выходит, она их к «следаку» не носила?

– Её никто и не вызывал в прокуратуру.

– Нормалёк. Ты вот что, передай ей, сам я, походу, светиться возле не буду, да и не до меня ей сейчас. – Петруха в очередной раз оглянулся по сторонам, хотя не видно было, чтобы он кого-то боялся. «Обнаглели сволочи», – подумал пленник хамоватого собеседника. – Передай, чтобы фотки мои уничтожила. Они ей без надобности. Было и прошло.

Ветлицкий поднял голову, но Петруха так же внезапно исчез, затерявшись в толпе провожающих Юрия Ивановича, как и появился до этого.

«Ты смотри, он ещё и условия ставит, – мелькнуло в голове у свидетеля гибели двух студентов, хотя никто его сильно-то и не пугал, – чего им пугать, если надо пристукнуть, так и без того, чтобы брать на испуг, пристукнут».

При очередной встрече с Купцовым Андрея так и подмывало спросить, мол, как же это получается, что убийцы разгуливают по городу, а надзорные органы и ухом не ведут, но, понимая, что со «следаком» шутки неуместны, Ветлицкий смолчал. Зато дома, с нетерпением дождавшись возвращения Валентины из школы, всё-таки решился выложить, весь, как на духу, разговор с «ейным хахалем».

Жена тоже ехидно улыбнулась:

– Долго же ты терпел, а про то, что Петр велел фотографии с его личностью уничтожить, так я их уже давно в «мусорку» выбросила.

– Как это ты решилась, такая трогательная память, за подобные действия и привлечь могут.

– Меня не привлекут. – Валентина жалостливо посмотрела на мужа. – Я не улики уничтожала, а с прошлым нити рвала. Письма, фотографии – баловство всё это.

– Для тебя баловство, – вскипел Ветлицкий, – а для следствия большая подмога.

Убедившись, что Валентину перевоспитывать поздно, Ветлицкий решил со Старцевым детальнее обсудить явление двух бандюганов перед народом. Тот, в отличие от Валентины, к появлению старых знакомых в городе отнёсся не на столько индифферентно.

– Ты, Ветла, вроде даже рад появлению этих отморозков в наших пенатах?

– Не больше твоего, полагаю, что разделка под орех нас обоих в их планы не входит.

– А что же тогда входит?

– Входит поиск хороших денег в полунищем городе.

– Ничего себе полунищий, сто восемьдесят тысяч жителей, три вокзала, три рынка, больше десятка гипермаркетов, не считая ресторанов, кафе и прочих злачных местечек. Да, совсем забыл, пять отделений банков, а обменников вообще не счесть.

– Ты, старче, как «Википедия», только забыл добавить, что есть одно СИЗО, три отделения милиции.

– С чего три?

– А транспортная «ментовка» тебя уже не устраивает? К тому же всю охрану ведомственную и вневедомственную приплюсовать.

– Тогда и пожарников заодно.

– То-то уберегли тебя твои пожарники, когда хата в Отрадном горела?

– Не уберегли, – помрачнел Ветлицкий.

– Тогда нечего их считать. – И словно возвращаясь к началу разговора, Старцев спросил: – Ты про встречу на похоронах следователю рассказал?

– Что я, дурак, расскажи про Першина, придётся и Валентину в это дело впутывать. Не хватало повесить на неё новое ярмо.

– Тогда тащи его на себе и не ной, что всего боишься.

Старцев забыл, что этот монолог происходил в кабинете редакции «Енисея» и повысил голос, а спохватившись, приложил палец к губам.

– Опять вспомнил свои приколы, наверное, у вас здесь прослушки установлены?

– Бережёного Бог бережёт, Ветла. Мне, как говорил Шукшин, эти заморочки весьма и весьма не нравятся.

– Мало ли кому что не нравится. Против реалий жизни не попрёшь.

– Не скажи, Ветла. Это твои вирши, кажется:

Старцев улыбнулся.

– Дальше читать?

– Читай, если помнишь, или запамятовал?

– Почему же, хорошо помню. Их Солод, редактор бывший, в номер не пропустил:

Тут Ветлицкий уколол собкора:

– У нас же цензура Конституцией запрещена.

– У вас запрещена, а у нас на усмотрение редактора. Вот Магда сейчас стрижёт, как умелый парикмахер, а какая перестройщица была!

Ветлицкий вспомнил, как впервые появился со своими юношескими стихами в редакции «Енисея». На Магдалену и наткнулся:

– День был не по-осеннему холодный и, кажется, шёл снег. Да, снег, на мне ещё пальтецо ветром подбитое…

– А оно у тебя когда-нибудь теплее было? – Старцев с некоторой долей иронии посмотрел на собеседника.

– Дело не в пальто, это я просто конкретизировал, что зима уже наступала. Так вот я со стихами прямо к Магде тогда попал, а она, покуривая, стала насчёт происхождения моей фамилии интересоваться, а стихи ей были пофигу, к Лине Фёдоровне отправила.

– Правильно, тебя не Магда в газету по большому счёту ввела, а Лина, царство ей небесное и пусть земля будет пухом.

– Уходят наши старички, да что там старички, Юрий Иванович тоже поторопился, сердчишко подвело. – И Андрей чуть ли не уронил слезу.

– Ты, Ветла, с женой и её прошлыми связями чего решил делать? – Старцев пытливо посмотрел на собеседника.

– Валю я сдавать не намерен. Пускай Купцов своих оперов расшевелит, а то, выходит, мы фигурируем, как ни за что ни про что пострадавшие, мы же и ловить преступников должны?

– Не совсем «ни за что ни про что». Они почему нам на хвост упали? – Старцев опять понизил голос. Бандюганы полагали, что мы нечто ценное нарыли.

– Да, кстати, а ты, Гера, царские ордена пристроил из Ваньки Збруева захоронки?

– Хватился, – громко присвистнул Герман, забыв, что до этого он усердно шифровался, – как говорил Есенин:

– Богатая, однако, твоему деду шапка досталась, подороже, чем Мономаха.

– Не скажи, но дед, в общем-то, не жалуется.

– А со мной ты, Гера, поделиться не подумал? Всё-таки вместе по тем горам штаны рвали.

– Поделиться? Да моя как вцепилась в деньги, я и сам не подозревал, что у неё такая хватка, а ещё спиногрызы… их тоже одевать-обувать надо, да и кормить всю ораву… Ты сам-то детьми обзаводиться думаешь? Валентине тоже давно пора, не девочка уже.

– Не думал как-то об этом, – потупился Ветлицкий. – Действительно, года бегут, спохватишься – и стакан воды подать некому.

– Правильно соображаешь, как твой Роман Лунин говорил:

– Не знаю, поговорить надо с Валентиной, кстати, у самого Лунина детей не было. Галя, жена его, сидела сиротой у гроба, плакала в одиночестве. Народу много было, и похоронили его на «Аллее Славы» в Красногорске, на Бадалыке… только что с того, теперь редко кто вспоминает, хоть и человек был хороший. Заместитель губернатора по культуре. Успел вовремя, теперь в Красногорске собираются крематорий строить, так что в банку запечатают – и прости прощай.

– Что-то много они там строить собираются.

– Много чего?

– Тёмный ты человек, а для строительства метро уже оборудование завозят.

– Они уже однажды завозили, а воз и ныне там.

– Да брось ты ныть, Ветла. С детьми решать надо, можешь Петьку Першина попросить, у того гены хорошие, породистый, собака, и характер не чета твоему, сынок получится что надо!

– Всё шутишь, а мне не до шуток, Гера, сейчас правда не время.

Старцев вновь с сожалением посмотрел на собеседника:

– Не время, а когда ваше время наступит, тогда будет поздно такой вопрос решать.

На этой тоскливой ноте и расстались. Старцев наладился в типографию, а Ветлицкий, как невольник, побрёл домой. Настроение ему собкор испортил окончательно, ещё про детей от Петрухи намекнул, лучше бы за своей женой смотрел, а то детей наплодил, а от кого они – тоже большой вопрос, хотя Натаха, женщина порядочная и авантюристу Старцеву она не пара, тот и сам понимает это, изо всех сил пытаясь зашибить лишнюю копеечку, только деньги с неба не падают. «Вот пальто старым попрекнул, можно подумать, что сам, как министр, одевается, надо бы, при случае намекнуть Герману на его безалаберность и неумение организовать жизнь своей семьи, хотя лучше такие нотки в собкоровской душе не задевать, а то опять в какую-нибудь историю затянет».

Петруха с Кротом встретились… нет, не в ресторане и даже не в кафе или столовой. Чуть ли не по всему городу были расклеены их фотороботы, схожие с оригиналами, как портрет Льва Толстого с Александром Пушкиным, и всё же на нервы тем, кого ищет полиция, это действовало. Сидя в цехе заброшенного кирпичного завода, в простонародье «Кирпичиками», некогда чуть ли не хозяева города мучительно искали выход из создавшегося положения, а ещё пуще из лютого безденежья, в котором они оказались. «Этих кладоискателей трясти бесполезно, к Валентине – тоже безполезняк, какая у школьной училки зарплата, самой бы с голодухи ласты не склеить, у косорукого журналюги – опять голяк. Да, скорее всего, ничего они там не нашли, так, фуфло гонят. Кирка Левашова всё, чем её муж оделил, давно размотала, а рынки сейчас все под азерами, тоже запросто не наедешь. Остаются магазины и кассы». – Петруха выразительно посмотрел на своего подельника, и тот, словно прочитав мыслишки кореша, уточнил:

– Точно, кругом голяк. Обложили нас, Петруха, по всем правилам Уголовного кодекса, и заметь, кроме всего прочего шамать хочется, да где балабасами разжиться?

– Можно в кафешке раскрутиться и, не рассчитываясь, смыться.

– Вполне, а можно и под видеокамерой засветиться. Ничего в башку не лезет. Куда ни кинь, всюду клин… Знаешь, а у меня с этими «Кирпичиками» только самые добрые воспоминания.

– Шнягу гонишь?

– Ничуть. Мне было лет двенадцать; мать – алкашка. Вот мы и подрабатывали, пацанва – кирпичи сырые в печи затаривали и назад обожжённые майнали.

– Трудно небось?

– Майнать из горячей печи – да и сырые загружать на обжиг – тоже не мёд.

– А у меня батя правильный был. – Петруха сладостно потянулся. – Жалел меня, всё пытался воспитывать.

– С чего же ты таким неправильным вырос?

– Батя нас бросил, вот и весь коверкот. Мать говорила, что я весь в отца.

– Тоже Вальку бросил…

– Базара нет, пойдём к Валентине, если до сих пор не сдала, то и сейчас не выдаст, накормит – уже хорошо, а там видно будет.

«Ловцы за счастьем» доловили его, что рады были хоть какому закутку, куда можно было приткнуться. Шли по полупустынным улицам вечернего города и шарахались от любой тени.

– Да, Петруха, докозыряли мы с тобой, что даже в этом задрипанном Абазинске чувствуем себя как последние шныри, а помнишь песенку:

– Да-да, положение хуже губернаторского… – Петруха поглубже, почти до бровей, натянул на лоб свою кепку и только прибавил ходу.

– А пустит нас твоя Валька? – Крот испытующе заглянул в глаза своему спутнику, но тот промолчал и продолжал всё так же резко и торопливо вышагивать вдоль улицы. Похоже, намерения у него были самые решительные. Пустит – не пустит, куда им было деваться? Изредка на «Досках объявлений», а то и просто на фонарных столбах встречались бумажные листки с фотороботами припозднившейся парочки. Крот не выдержал и подпалил одно такое сообщение или уведомление, щёлкнув зажигалкой, но Петруха тотчас задул робкое пламя.

– Зачем лишний раз давать о себе знать? – посмотрел он строго на кента, Крот с готовностью согласился.

– Живут же люди, – только и процедил сквозь зубы Кротов, – пьют, хавают, девок щупают, когда захотят, а здесь мечешься, как волчара загнанный.

– Кто тебе виноват? – бросил в ответ Петруха, и больше они до самого Валентининого дома не перекинулись ни словечком.

Когда Ветлицкий увидел, кто стоит перед их дверью, подумал: «Хана мне, доигрался в благородство. Если бы сразу сдал Петруху, то и спал бы спокойно».

Видя, что Валькин муж ловит ртом воздух и не может выдавить из себя и ползвука, Крот сказал:

– Ты не дрейфь, пацан, Валентина дома?

– Дома, – только и выдал Андрей. Так ему хотелось, чтобы это был кто угодно, только не эти хорошо знакомые ему люди.

– Кто там? – отозвалась на непонятный шум Валентина Дмитриевна.

– К нам гости, – ничего не придумал лучшего Ветлицкий, отступая в сторону.

– Что-то поздновато для гостей, – но, увидев, кто пришёл, фыркнула: – Незваный гость хуже татарина.

– Ты кипеж не поднимай, – вполне миролюбиво отозвался Петруха. – Ночь перекантуемся и уйдём. Сама знаешь, обложили нас мусора.

– А вы такие чистенькие, невинные…

– Ты не прокурор, а мы не на допросе, – бесцеремонно располагаясь в комнате, буркнул Петруха и потом больше помалкивал, хотя какие могли быть разговоры? Гости, порядком оголодавшие, быстро уничтожили все хозяйские запасы и, кое-как разместившись на диване в тесноватой двушке, улеглись спать.

Ночь для Ветлицкого превратилась в нескончаемый кошмар, ему казалось, что вот сейчас кто-нибудь из пришедших подкрадётся к нему и… зарежет, да так, что и пикнуть не успеешь. Его одного, а возможно, что и с Валентиной, а избавившись от трупов, после будут жить в их квартире. На вопросы же соседей придумают что-либо, не вызывающее никаких подозрений в свой адрес. Время тянулось медленно и ночь казалась ему бесконечной. Ему хотелось разбудить Валентину. Как она могла спать, когда рядом храпят настоящие монстры?! Задремав, продолжал испытывать мандраж даже во сне. То ему снился Петруха с громадным ружьём, то Крот с топором, лезвие которого хищно сияло на солнце, то разом оба кидались на беззащитного жителя «хрущёвки», а все соседи выкрикивали из окон, что правильно, давно надо было этому «писаке» укоротить язык, расписался тут, ещё и по редакциям бегает. Не знаешь, чего ждать от него сегодня, а завтра и вообще – кошмар.

Чуть свет Валентина выпроводила «гостей» из квартиры.

– Сейчас люди на работу пойдут. Не хватало, чтобы они вас сфотографировали, таких красавчиков, а Ветлицкий подумал, что правоохранительные органы могли бы быть порасторопнее, хотя и его вина есть в том, что данные субчики всё ещё на свободе, и если у подъезда их дома остановится полицейский лимузин, то в первую очередь заграбастают его, скрытого врага создавшегося беспредела. Он уже совсем было хотел отдаться в руки правосудия, хоть тому же Купцову, но в последний момент всё-таки решил посоветоваться с Валентиной. Как-никак она тоже была не последней в сложившейся ситуации.

Подойдя к школе, он долго и нервно прохаживался у крыльца, привлекая внимание охранников, и если бы они его не знали, точно вызвали бы наряд.

Жена, выслушав сбивчивые доводы мужа, сказала:

– Не истери, но если ты решил, что тебя обязательно должны погубить, то самое благоразумное – это явиться с повинной к следователю.

– К следователю? Вот поймают твоих друзей, да каких друзей, если мы уже подельники. Ты хоть представляешь, что такое камера на ИВС или в СИЗО, понимаешь – хата, а ещё и зона есть: мужская и женская?

– Ну запел. – Валентина, словно подзадоривая мужа, сказала: – Мне ничего не будет, я отопрусь, скажу, что вы оба меня запугали.

– Как это оба, а обо мне ты подумала?

– Подумала, ты же знаешь, что такое ИВС, изолятор временного содержания, или как там у вас ещё, а о СИЗО тоже представление имеешь, хотя лично я разницы не вижу.

– На ИВС – нары, а в СИЗО – шконки, так спальные места называют.

– Чудненько, – продолжала подначивать жена. – Теперь знать буду.

– Нет, дорогуша, там ещё подследственные и заключённые есть. Такие же головорезы, как эти двое, ночевальщики.

– Если такие, как эти, то, видишь, ни с тобой, ни со мной ничего страшного не случилось.

Ветлицкому стало казаться, что на них уже обращают внимание прохожие, и он сбавил тон своих высказываний, скрывая от жены, как мытарили его по камерам следственного изолятора, пытаясь повесить чужие грехи, как отправили «на криминал» в Красногорске, и только честность тамошнего врача-психотерапевта спасла его от психушки. Ребята писали потом, что умер тот врач, и Ветлицкий посчитал своим долгом включить о нем стих в один из своих сборников:

Валентине всего не объяснишь, да и не нужно ей знать про мытарства магинского литератора. Хватит того, что с Петрухой натерпелась, да и до сих пор он её не оставил, хотя, если честно сказать, давно пора забыть про первую жену, тем более, по всему видать, не очень-то он ценит её любовь, и Валька та ещё дура. Вцепилась в этого уголовника, впрочем, пути Господни неисповедимы. Остаётся терпеть и нести свой крест.

– Отец, отец, там, в копне, совсем странный человек. Лохматый и лежит.

Пожилой хакас, верней, шорец Мухас, отец девушки, пошёл за дочерью не торопясь, прихватив на всякий случай вилы.

– Где он, Тойна?

– Да вот же, в соломе, лицом вниз.

Мужчина отставил своё орудие обороны в сторону и наклонился над лежащим ничком человеком. Тот, словно кукла, позволил себя перевернуть.

– Однако совсем исхудала твоя находка. Однако в избу надо.

– Пить, – прошептал неизвестный.

– Пить просит, неси, Тонька, ему водички отварной.

– Я молока принесу, – крутанулась дочь.

– Молока не надо, воды надо тёплой, отварной. Желудок совсем пустой, может быть худо.

Незнакомец с трудом сделал два глотка.

– Ты чей, как сюда попал? – в присутствии отца осмелела девчонка. Чувствовалось, что она рада появлению хоть такого, порядком обросшего и в лохмотьях, молодого человека.

– Поведём его в избу, отец, накормим, а то у него, видать, язык с голодухи не шевелится.

Парень с помощью старика поднялся и с трудом поковылял туда, куда его вели. Усадив за стол, налили тарелку похлёбки.

– Сене, больше ему ничего не давай, – обратился хозяин дома к жене. – Хлеба не давай, мяса не давай, один сухарик давай. Размочи сухарь и давай, а больше не давай, потому как кишка за кишку завернуть может, а места в животе мало. Совсем худо будет.

По тому взгляду, который незнакомец бросал на еду, чувствовалось, что тот не ел много дней. Лицо его представляло чуть ли не маску дикаря: заросший многодневной, хоть и жидковатой юношеской щетиной, впалые щёки и обветренные, запёкшиеся губы.

– Как тебя звать, откуда ты? – приступала к незнакомцу та, которую отец называл Тойной. – Я Тойна, значит Тоня, по-вашему, а ты кто?

Наконец до чужака дошло, что девушка интересуется его личностью.

– Я не помню, – собравшись с силами, произнёс парень.

– Как это ты не помнишь, может, ты беглый какой? Здесь и городов поблизости нет, да и посёлков – тоже. Как тебя звать?

Парень силился хоть что-нибудь вразумительное ответить, но только кивал головой, словно соглашался со всеми предположениями окружающих.

– Его поди били, шибко-шибко били, – ощупывая голову пришлого парня, предположил старик. – Его били, а он убежал.

– Тебя били? – продолжала приставать с расспросами та, которую назвали Тоней. Мать её тоже пыталась вставить что-либо от себя.

– Да вы приведите человека в божеский вид, накинулись две любопытные сороки. Человек из тайги к нам пришёл.

– С чего ты взял, что из тайги?

– А как же, одежонка у него вся рваная, в степи так не ухайдокаешься, видно, крепко за сучья цеплялся, и гнусом искусан так, что живого места на нём нет.

– Его подстричь надо, – предложила Сене, мать Тони, – и отмыть, да коросты той мазью смазать, которой мы овец лечим. Она хоть и для скотины, а полезная.

– Полезная, бесполезная, – ворчал старик. – Стригите тут без меня, а я пойду баньку подтоплю.

Когда старик вернулся за найдёнышем, тот уже был приведён в надлежащий вид.

– Однако на тебе живого места нет, – ворчал старик легонька протирая кожу молодого человека мягкой тряпочкой. – Ничего, заживёт, как на собаке, тогда мочалкой рогожной ототрём. Будешь как новый рубль.

– Кто я, где? – наконец разлепил губы молчавший до сей поры незнакомец.

– Хороший, однако, вопрос, – усмехнулся старик, – а документы твои где?

– Какие документы?

– Удостоверение личности, паспорт.

– Не знаю.

– Да ты, брат, харындас, по-нашему, себя не помнишь? Я думал, что такое только в кино бывает.

После стрижки на скорую руку и банных процедур стало ясно, что найденный у копны сена несчастный – совсем молодой человек, пожалуй, ровесник дочери Мухаса и Ксении, обихаживающих его людей.

– Ещё один прибыток, на нашу голову, – вздохнула женщина. – У овец окот, коровы с телятами блудят где ни попадя, а тут новые хлопоты.

– Не ворчи, старуха, тебе сам Господь Бог послал работника. Мне сейчас некогда его по городам развозить.

– С чего ты взял, что он городской?

– С чего, с чего, а ты одёжу его смотрела, городская одёжа и руки, только что пораненные малость, а не рабочие. Пускай пока живёт, а кто-нибудь к нам заедет по пути – и отправим куда следует.

Это их «отправим куда следует» затянулось надолго. Сергей, так назвали прибившегося к хутору парня, после неизвестной никому истории напрочь лишился памяти. Приютившим его людям некогда было вести следствие да и копаться во всей этой истории не было нужды.

– Ты корми его, мать, покрепче, может, и отойдёт. Да и рабочие руки сейчас нелишние, то сахман, ягнят с матками выпасать надо. Пусть Тойне помогает, а там и сенокос подойдёт. Мужская хватка – не ваши женские руки. Совместные дела крепко сдружили молодых. Бывает, Тойна заскочит в дом: «Где Сергей»? или молодой человек встретится с кем-либо из старших: «Где Тоня?» Так и ходят друг за дружкой, а тут стрижка овец подоспела. Сергей скоренько научился ножницами орудовать, всё-таки мужская сила с женской не сравнится.

По-хорошему говоря, дружить им было некогда, в степь ходить, на закаты вечерние любоваться. Природа постепенно, исподволь подгоняла их под себя. Когда сахманили, Тоня, показывая дикие травы Сергею, хитро щурилась:

– Я много трав знаю, бабушка была известная травница. Будешь отвары пить – память вернётся. Вот смотри, чабрец, или богородская трава. Он теперь уже отцветает, но им жилища обкуривали, злых духов изгоняли, а если подушку травой набить, спать будешь, как убитый.

– Да я и так на отсутствие сна не жалуюсь, только голова болит.

– Может, ещё пройдёт, ты пей травки, которые тебе мама запаривает. Здесь, по степям, тысячелистник беленькими такими цветочками цветёт, в корзиночках, а листьев у него на черешках и в самом деле тысячи, ещё подорожник целебный, для ран первое лекарство, в день затягивает. Молодой человек соглашался, вроде до него и в самом деле доходило сказанное Тойной.

За обедом, тыча вилкой в отварную картофелину, со смехом спрашивала, как по-нашему картошку зовут, и, не дождавшись ответа, говорила, а зовут её «яблах», или «чаблах», потому что на яблоко похожа, правда? Раньше у шорцев да и хакасов многие фрукты были в диковинку, а то и совсем никаких не было, оттого такие слова, как лимон, груша, виноград, тыква, так и произносятся.

– Тыква-то, наверное, была? – удивлялся Сергей.

– Ячмень был, пашеница была, так её и зовут у нас «пугдай», а толокно из жареного ячменя с молоком называли «талкан».

– Поди не очень-то вкусно? – сомневался парень.

– А это как приготовить, – смеялась Тонька и продолжала тараторить:

– Мучная каша на сметане – «потхэ», а кровяная колбаса – «хан». Ты пробовал когда-нибудь кровяную колбасу? Пальчики оближешь, а то её с гречневой кашей набивали.

Сергей сомневался, что ему пришлись бы по душе национальные блюда приютивших его хозяев, и, чтобы как-то уравновесить экзотику туземных блюд, приводил в пример изделие своего пищепрома – ливерную колбасу.

– Не пробовала? Эта колбаса больше для кошек подходит, а конфеты у вас делали?

– Конфеты? Нет, у нас вместо конфет шарики с молотой черёмухи катали, сладкие такие шарики, медовые и на масле, настоящая вкуснятина. По-нашему «нымырт хаях». Я, когда маленькою была, у бабушки попрошайничала, а бабушка строгая, если напроказничаю, то никаких конфеток из черёмухи, а чтобы я отстала, говорила, что такое вкусное блюдо обязательно на поминки подавали. Я спрашиваю: «На поминки – это когда?» – А она в ответ: «Вот помру, тогда узнаешь». Бабушку нашу «пуга» закатал.

– Кто-кто?

– «Пуга» – значит бык, был такой баловень. Его дед приучил между рогов чесать, а он от этого и сдурел, ото всех требовал, чтобы его ублажали. Бабушке некогда было этого буяна умасливать, вот он её и закатал по земле до самой смерти. Я тебя, Сибдей, буду по-нашему учить говорить, у нас язык простой, лёгкий, ты скоро научишься.

Паренёк только улыбался, всё откладывая изучение языка на потом.

Ксения с дочерью подогнали одежду Мухаса под фигуру Сергея, кое-что пришлось перешить, а старик как-то встретил в отлучке знакомого охотника и наказал ему, что прибился к ним парень, сам себя не помнит и вроде не притворяется. Охотник пообещал сообщить куда надо, с тем всё и кончилось.

– Надо бы тебе, Сибдей, в город ехать, – сказала Ксения, а Тойна в слёзы. Мать только головой покачала, но к дочери стала присматриваться повнимательнее. Сене понимала, что они с Мухасом уже в годах и пора бы Тоньке заводить детей, только где их здесь, в их кобыльем углу, заведёшь, а поэтому была совсем не против того, чтобы молодые сошлись друг с другом.

– Послушай, как им сходиться, если у Сибдея никаких документов нет, как у того кота Матроскина: только усы и хвост?

– Тебе-то откуда про этого матроса известно?

– Я у брата в Междуреченске по «ящику» смотрел, познавательный такой.

– По-моему, у Тойны и без свадьбы документ от Сергея прёт в животе.

– Всё в хозяйстве прибыток, – вздыхал старик. Тойна у них была последышем, из пяти братьев и сестёр одна с родителями осталась, до девятого класса в интернате для хуторских ребятишек училась. Скучала по дому, по родной тайге и степи, по отцовской небольшой отаре, по телятам и прочей живности. Житьё в интернате до того ей опостылело, что продолжать учёбу вне дома не захотела, научилась за скотиной ходить.

– Пусть поживёт с нами, – решили родители, – хлебнуть мурцовки ещё успеет, – и мир для Тоньки сжался до пределов хуторской территории.

Отец, случалось, говаривал: «Живём на краю тайги, рядом Горная Шория, а мы, значит, шорцы. Мать твоя Сене, правда, русской крови в себя через бабку приняла, вот и вышло, что по вере мы русские. У матери брат где-то в Саянах живёт, звать Иваном, по отчеству Тимофеевич. Я его уже сколько лет не видел и мать твоя, Сене, тоже. Може, уже и не встретимся? Трудно было жить, кого куда судьба раскидала, вот и Тимофеевич через детские дома прокатился. Фамилию ему другую назначили, Плотниковым записали, а он ещё несмышлёнышем был, как у вас говорят: хоть горшком назови, только в печь не ставь. Ксения долго брата искала, уже и я помогал, но всё-таки дознались, Сене сильно переживала, поседела даже».

Только прогноз старого Мухася насчёт долгой разлуки сестры с братом не оправдался. Однажды под вечер к избе Дориных подъехал чудной автомобиль, и наружу вылез крепкий рыжебородый мужичонка, чем-то похожий на Сене – Ксению, мать Тойны.

Увидев брата, Ксения, а за ней и Тойна расплакались:

– Иван Тимофеевич, а я тебя уже и в живых не чаяла застать. Мухасу все уши прожужжала. Мы как бы и твой след потеряли.

– Это вы совсем ум потеряли, – заметил Мухас, узнавший в приехавшем мужичке заблудшего шурина, а тот достал деньги и рассчитался с водителем внедорожника.

Как только блестя лакированными боками и целым набором фар на бампере и капоте, чудо автомобильной техники укатило прочь, Иван Тимофеевич, тот самый егерь из кемчугской лесной дачи, друг Старцева, словно оправдываясь, сказал:

– Мир, сестра, большой, в нём потеряться не мудрено. Вышел на пенсию и решил вас проведать.

– Самое время, Иван, – заметил Мухас, – у нас твоя крестница, младшенькая, Тойна, себе мужика нашла, хотели свадьбу играть, да куда там, сам видишь, Тойна!

Девушка, видать, стесняясь своего уже хорошо выделяющегося живота, подошла к дяде и, осторожно обняв его, ткнулась лицом в рыжеватую, с проседью бороду.

– Ну что ж, родить – не водицы испить. – С этими словами Иван Тимофеевич достал пачку каких-то непонятных для стариков купюр и протянул Тоньке. Та ещё больше смутилась, а гость спросил:

– Жених твой где? Хотя какой он теперь жених, уже муж и отец. На кого загадала?

– Нам, Ваня, без разницы, чей бы бычок ни прыгал, а телёночек наш.

– Ясное дело – ваш, и где этот бычок?

– Да что мы у порога стоим, устроили гостю допрос с пристрастием, пошли в дом, теперь хоть комар и упал, а жигалки жалятся.

Дома Тойна, на удивление Ивана Тимофеевича, деньги мужу не отдала, а сунула матери, мужики же ещё раз крепко обнялись и стали пододвигаться к столу.

После, когда Сергей вышел, Иван Тимофеевич спросил свойственника:

– Чего зятёк такой нелюдимый? Больше молчит. Тонька вон какая болтушка.

– Да он память напрочь потерял, прибился к нам весь побитый, бессчётно дней по тайге плутал. Теперь уже поправился.

– Если памяти нет, значит, не совсем ещё в норму пришёл. Полечить бы надо, голову поправить.

– Где же в нашем углу лекаря такого взять?

– Голову ему я сам могу попробовать наладить и снадобьями нужными отпоить, не таких доходяг случалось выхаживать.

– Хорошо бы, коли помогёшь, братец, а то парень с виду справный, а в голове непорядок, опять же, не чужой он теперь.

– Ясное дело, не чужой, девке учиться надо, а вы в глухом углу просидели и девчонку возле себя нянькаете.

Иван Тимофеевич промучился с якобы Сергеем около месяца. Уже степь предгорий сбросила с себя весенний наряд, по низинам голубым цветом отцвёл ирис, по-сибирски – «пикулька». Мухас стал приносить из тайги вкусно пахнущую чесноком черемшу. Здесь её называли колбой. Витаминов в этой черемше был настоящий кладезь. Сене, мать Тойны, с недоверием и затаённой надеждой посматривала на лечебный процесс над зятем, но однажды, после очередного сеанса, муж дочери чётко и ясно выговорил:

– Сергей.

– Чего Сергей? – подпрыгнула Тонька.

– Сергеем меня звали.

Правда, начинающему обретать память молодому мужчине не очень-то и поверили. Посчитали, что привык к полученному наугад имени, вот и бластится ему, что Сергей, но, когда он ясно произнёс фамилию Лопухов, все удивились и обрадовались, только Иван Тимофеевич велел не торопиться, и когда новоявленный Сергей Лопухов, отдыхая на раннем покосе под навесом из берёзовых веток, вспомнил, что он ещё и студент, а учился в Красногорске, Тонька, которая уже вовсю готовилась стать матерью, спросила:

– Студент – это ладно, как дитё назовём?

– Не загадывай прежде времени. Ты сначала родь, а потом языком чеши, – оборвал её отец.

– Ладно, – ничуть не смутилась будущая мамаша, которая принесла им в жбане холодненького кваску, – пусть скажет, сколько будет семью восемь?

– Пятьдесят шесть, – отчеканил Сергей и вдруг засмеялся, обхватив жену за плечи. – Ты опять тяжести таскаешь?

– Ничего, пусть дитя закаляется, а то его ещё просто так и не вышибешь.

Сама же трусила и, когда пришло время рожать, уединилась с матерью в бане и вскоре оттуда послышался басовитый детский крик.

– Никак мужика нам Бог дал, – сказал Мухас и перекрестился.

Иван Тимофеевич после родов у племянницы тоже засобирался в дорогу.

– Куда ты, Иван, – сокрушалась сестра, – прямо лесной человек. Пожил бы ещё с месячишко, Сергея полечил.

– Да он уже здоровее вас всех вместе взятых, – отшутился Иван Тимофеевич. А парню сказал, отведя в сторонку: – Здесь банковская карта, тут вам на всё хватит, не сидеть же в этой дыре, вы молодые, а если ты студент, то и учёбу продолжать надо. Не вспомнил, где учился? Ничего, время придёт – всё вспомнишь, да племяшку мою не обижай.

– Её обидишь.

– Вот и лады.

После сеансов лечения у Ивана Тимофеевича к Сергею стали возвращаться картины прошлого, правда, во сне. Отрывочные и страшноватые: то плывут они с товарищем по какой-то реке, по сторонам нависают над водой тяжёлые скалы, то ночуют в палатке у слабо тлеющего костерка. Сергей выбирается из спальника и натыкается на незнакомых людей. Люди эти прямо зверски кидаются на ребят. Товарищ его, Сергей не может вспомнить ни его имени, ни фамилии, сразу падает, а Сергея долго бьют. Чего требуют, не помнит, знает только одно – бежать надо, да как друга бросишь? Потом словно кто подсказывает: «Беги, дурак, убьют ведь, а так спасёшься и, может, на выручку кого позовёшь». Кого в тайге позовёшь, бежать надо, бежать. И он бежит, ветки хлещут по лицу, по голове… Сон прерывается, а на следующую ночь опять за своё: двое угрюмых, озверевших людей молотят Сергея, он защищается, прикрывает голову от ударов… потом опять провал и снова он бежит по тайге: куда, зачем? В голове одна мысль – не убьют, тайга слопает, поглотит и косточки выплюнет на жухлую траву. Иван Тимофеевич, прознав про то, что зятёк кричит по ночам и от кого-то убегает, успокаивает сестру:

– Бежит, кричит. Пусть побегает, во сне к нему нутренная память возвращается, может, и своих супостатов вспомнит, если он их знал до этого, в чём я сильно сомневаюсь, а ещё запомни, когда человек сон видит, значит, организм исцеляется. Только я, Ксюша, не Господь Бог и много чего ещё не постиг в этой жизни, хотя и пожил немало. В путь мне собираться надо, не век же здесь вашу скотину караулить, а Сергей в свои города уедет, там хорошие врачи есть, подлечат…

– Куда же ты, Иван, столько не виделись, и уже покидаешь нас?

– Покидают – это когда на тот свет собираются, а я в большую жизнь, пора в нонешней теперь обустраиваться, а вашим я хороший куш на обустройство их нужды отделил, пускай только правильно всем распорядятся. И Сергей пущай за своим здоровьем следит, как это сейчас говорят, стресс перенёс немалый, кроме физического ещё и душевный. Приглядывай за ним, Тонька.

Наутро Иван Тимофеевич, прихватив харчей на дорогу, ушёл по лесной дороге, ключом в воду канул, а вскоре в жизни наших молодых произошли значительные подвижки.

Так же внезапно, как ранее, на хутор Дориных по лесной дороге прикатил Иван Тимофеевич, появился полицейский уазик. Старший лейтенант, казалось, проклял всё на свете, по крайней мере он всё ещё ругался, чуть ли не матом, выбираясь из машины.

– Куда вас, Дориных, занесло?

– Что случилось? – одновременно обрадовались и испугались отвыкшие от общения с внешним миром люди.

– А это я должен спросить, что случилось? У вас здесь обитает такой Лопухов Сергей Васильевич?

– У нас, а чего он натворил? – всплеснула руками мать Тойны. – Чуяло моё серденько, что не к добру этот пришелец нам.

– Ну, пожалуй, не так уж и не к добру, а, Герман Николаевич? – обратился полицейский к собкору «Енисея», это был тот самый Старцев, который вот уже больше года вёл журналистское расследование по делу о пропавших студентах.

– Представляешь, мне знакомый, да что там знакомый, одноклассник звонит, мол, если успеешь к завтрашнему утру в район Приискового добраться, там у вас эмчеэсовцы как раз собрались на учения, вот они и рассказывали о хуторе, на котором обитает один из студентов из Красногорска. Да, предположительно, тот самый, которого вы тогда на Шоше потеряли. – Герман прямо светился весь, пересказывая Ветлицкому всё расследование об истории убийства, как считалось, той истории, в которой они были частично осведомлены. – Купцов тоже активизировался, перехватив нас уже в Абазе. Это надо же, такая удача для прокуратуры – и сразу два «глухаря» прикрыли.

– Хочешь сказать «раскрыли», – Ветлицкий со знанием дела поправил друга.

– Пусть раскрыли. Студент этот собирался по-тихому слинять в Красногорск, ему учиться надо. Только какая там учеба: молодая жена, ребёнок, но главное здесь не в этом для нас, сечёшь?

– Пока ничего ясного. Нашёлся живой свидетель преступления в тайге, Купцову сразу повышение светит.

– Да не только в Купцове дело, там у них от нас сбежавший Иван Тимофеевич объявился.

– Так уж и объявился?

– Не знаю, так или этак, но только он жене этого студента дядей оказался. Представляешь, какой материальчик намечается, только бы Магда командировку подписала.

– Тебе, Герман, неймётся, лавры Василия Пескова не дают покоя. Как я понимаю, на том хуторе только двое пожилых людей остались и что они могут рассказать?

– Предположим, что ты прав, тем более я там уже был с полицией, когда этого студента обнаружили, а за семь вёрст киселя хлебать, или, как говорил мой дед, овчинка выделки не стоит, и всё-таки сенсационный материал налицо.

– Теперь-то ваши души успокоятся, хотя с чего ты, Гера, взял, что на хуторе Иван Тимофеевич подвязался, где хутор этих самых Дориных и где наш Плотников!

– Этот Плотников жене шорца Мухася братом приходится. Студент к ним прибился, говорят, что заросший и начисто его из памяти вышибло.

– Кто вышиб и при чём здесь студент?

– Ты, Ветла, всегда не дослушаешь, а ещё учитель, а учителям воспитанными полагается быть.

– Что, всё, конец повествованию?

– Кабы конец, так вот к этим шорцам, а точнее, к сестре хозяина хутора, приехал наш Иван Тимофеевич.

– Точно наш или предположительно наш?

– Не знаю, документы у него полиция не проверяла и студента этого беспамятного на заметку взяла, только он уже к тому времени в память вошёл…

– У тебя, Гера, как в сказке про Василису Премудрую и Иванушку-дурачка: то вошёл, то вышел, то Иван Тимофеевич, то Тимофей Иванович…

– Не желаешь слушать, не слушай, – обиделся вдохновенный Старцев.

– Да рассказывай дальше, пошутил я, пошутил.

– Шуточки у тебя, Ветла, какие-то людоедские. – Собкор хотел продолжать, и его прямо-таки распирало от желания поделиться новостью, только, всё время натыкаясь на подножки недоверчивого слушателя, журналист терял вдохновение и сбивался с заданного темпа.

– Ты будешь рассказывать дальше, или это у тебя уже конец?

– Приехал на хутор к сестре Ивана Тимофеевича, а племянница у него от этого молчуна уже в положении. Тот, конечно, удивился, мол, как да что, а те ему и поведали историю своего новоявленного зятя. Старик наш как истинный таёжник и целитель взялся голову править, а надо сказать, что найдёныш Тонькин заявился мало что голодный, но и весь побитый.

– Тонька – это кто?

– Да хозяйская дочь. Так вот стал наш егерь голову этому студенту править, память возвращать и травами его отпаивать.

– С чего ты взял, что это студент?

– Студент натуральный, он сам им об этом поведал, когда Тимофеевич его в память ввёл.

Ветлицкий недоверчиво покрутил головой:

– Прямо как в сказке.

– В сказке будет потом, этот паренёк – напарник того самого Логачёва, убитого в тайге, которого мы с тобой нашли под кучей валежника.

– Так сразу бы и сказал. – Андрей поморщился. – А то развёл антимонию на четыре акта.

– Да хоть на пять, знаешь, как Купцов обрадовался, когда этого говорящего студента нашёл, я тоже с ним был.

– Был, да сплыл, старче.

– Не совсем, буду детектив писать на тему: «Загадка таёжной речки».

– Возле речки только один Логачёв оказался, и какая же здесь загадка, чтобы на ней целую книгу отгрохать?

– Как какая? – Старцев ошарашенно посмотрел на Ветлицкого. – Это теперь нам почти всё ясно, а тогда кто убил, кого убили, где второй студент, где преступники? Тысяча вопросов.

Андрею стала надоедать въедливость друга, а тот вошёл в раж:

– Представляешь…

– Да что мне представлять, я сам с тобой был.

– У тебя, Ветла, отсутствует аналитический ум, ты можешь одно: выглянул в сад – и накарябал лирическую картинку, посмотрел на девушку – и запел соловьём, а здесь… – Старцев многозначительно поднял палец вверх. – Здесь нужно сначала создать интригу, озадачить читателя, а потом… бах!

– «И мимо», – как говорил Яшка-артиллерист в «Свадьбе в Малиновке».

– «Не спеши!» – там тоже так говорили.

Ветлицкий с недоверием посмотрел на Германа:

– Даже если Иван Тимофеевич сейчас предстанет перед тобой, то, выслушав такого речистого, как ты, отправит нас обоих куда подальше. Золотишко всё равно принадлежит ему, и нам этот старовер ничегошеньки не должен, даже машина, которую по таёжному бездорожью физрук бил, пока твоя благополучно ночевала в гараже, и то не наша.

Только следователю прокуратуры почивать на лаврах было рано. Оба фигуранта дела, Першин и Кротов, разгуливали на свободе, и поймать их было не совсем делом техники, несмотря на то что правоохранительные органы обложили двух друзей как медведей в берлоге, а верней, загнали как волков под красные флажки, повесив едва ли не на каждом столбе их предполагаемые фотографии с фотороботов, воз был и поныне там. Ветлицкий хвост прижал, понимая, что рано или поздно бандюганов поймают, а связи Валентины со своим первым мужем вот-вот выплывут наружу. Если бы его теперешняя жёнушка не уничтожила все Петрухины фотографии, Андрей уже был готов показать их где надо, и вряд ли бы кто посчитал его доносчиком. Впрочем, от всех поползновений подобного рода трусоватого репетитора избавило одно в духе известных боевиков событие.

Старцев чуть свет позвонил другу. Валентина, узнав, кто звонит и глянув на часы, недовольно заворчала:

– Ни днём, ни ночью от твоего Старцева нет покоя, на, слушай.

Собкор прямо слюной давился:

– Слышь, Ветла, дрыхнешь без задних ног, а здесь такие дела творятся…

Ветлицкий, считая звонок друга очередным приколом, уже был готов положить «сотик», но в последний момент отозвался:

– Веселей, старче, выдавай дрова на гора́…

– Зря ты фордыбачишься, тебя тоже, между прочим, касается, и не в последнюю очередь. – И, больше не в силах сдерживаться, выпалил: – Наши фигуранты что выкинули, в ночном клубе «Лотоса» захватили смену, растрясли кассу, а те как раз инкассаторов ждали. У них там ещё и подпольное казино работало, рулетка…

– Какие фигуранты, какое казино? – не мог со сна врубиться в слова собкора Андрей.

– Да проснись ты наконец. Я здесь с Купцовым, у «Лотоса». Они «вертушку» потребовали, охранников разоружили, сейфы повскрывали…

– Ты что, Гера, опять за старое взялся, без шуточек своих дебильных не можешь? Кто, кого и за сколько, если не шутишь?

– Петруха с Кротом в «Лотосе» заложников держат и «Робинсона» требуют, вертолёт такой типа стрекозы. Короче, Купцов советует и тебя для опознания наших старых знакомых подпрячь.

– Если они пока с переговорщиками торгуются, то пусть для начала их живыми возьмут.

– Живыми, мёртвыми, всё равно опознавать придётся, так что не вяжи варежку, Ветлицкий.

Старцев замолк, наверное, что-то у них с задержанием налётчиков не срасталось. Валентина заворочалась и недовольно пробурчала:

– Чего там, Андрей?

– Чего, чего, а того, что, кажется, твоего бывшего повязали.

– Моего, где?

– В казино, что в «Лотосе», каких-то заложников с Кротом держат, выкуп требуют, вертолёт, короче, Купцов советует и тебе для опознания старых знакомых прибыть на место задержания.

Валентина, потягиваясь, села в постели:

– На Петьку это похоже, допрыгался. Вертолёт ему подавай.

– Ухлопают их «менты» в два счёта, – безо всякого зла заметил Ветлицкий, но до Валентины Дмитриевны только сейчас стал доходить весь смысл происходящего. – Так почему же мы сидим, надо к этому «Лотосу» ехать. Вызывай такси!

– Нам-то зачем? – попытался отвильнуть от поездки Ветлицкий.

– Может, уговорим? – чуть не плача, стала торопливо одеваться жена. – Пристрелят – и глазом не моргнут. Будут они им вертолёты подавать, да и откуда в нашей «дыре», – зачастила Валентина, – вертолёты?

Таксист, несмотря на ранний час, подъехал на удивление быстро. Узнав, куда надо ехать, сообщил:

– Я уже два раза там был, родственников заложников подвозил, и откуда только узнают люди?

«Земля слухами полнится», – хотел заметить Ветлицкий, но промолчал и только сделал вид, что следить за мелькающими строениями ему интересней, чем всё, что творится у «Лотоса».

У вечернего кафе собралась приличная толпа. Люди кучковались за оградительной лентой. Андрей с Валентиной, заметив Купцова и Старцева, протолкались к ним. Завидев их, Старцев что-то сказал следаку, тот недовольно окинул добровольных помощников взглядом:

– Вы, что ли, жена этого пирата?

– Бывшая.

Было заметно, что лицо Валентины Дмитриевны поминутно менялось, оно то покрывалось красными пятнами, то становилось бледным, едва ли не с синюшным оттенком.

– И полагаете, что у вас что-либо получится? Всё-таки «бывшая», это далеко не настоящая. – Купцов кивнул одному из полицейских. Пропусти!

Как только Валентина оказалась внутри оцепленной зоны, она быстрым шагом направилась ко входу в кафе. Шла и не знала, правильно ли она поступает и вообще там ли её Петруха?

– Куда? – охнул Купцов. – Точно погоны снимут.

– За что? – глупо спросил Ветлицкий.

– Вот положат сейчас её эти захватчики, и будет картина маслом, а ты, Ветлицкий, чего здесь забыл, или тоже родственником бандитам приходишься?

– Я – нет.

– Тогда марш за оцепление и прессу с собой прихвати.

– Из-за тебя и меня Купцов выгнал, – возмутился собкор, сматывая шнур от микрофона. – Вечно ты только заботы и несчастья приносишь.

– Ещё раз здравствуйте вам, то ты меня с постели поднимаешь, то кроешь во все корки, а ты отсюда из-за меня выпорхнул? Меньше надо было из себя незаменимого помощника полиции изображать…

Пока друзья этак меж собой препирались, Валентина уже дошла до входной двери и в нерешительности остановилась, не представляя дальнейших своих действий. Толпа притихла, а кто-то отчётливо произнёс:

– Да она с ними заодно, наводчица!

– Все они тут заодно, – заметил кто-то.

– Развели мафию по беспределу.

Но бывшая жена, а нынешняя любовница одного из налётчиков, не слышала возмущённых возгласов.

– Петя. – И поняв, что её не слышно, уже громче выкрикнула: – Першин!

– Чего орёшь? – высунулся в створ двери Крот. – Тебя кто приглашал?

– Позови Петра, – всё так же громко повторила Валентина.

– Может, тебе ещё и Екатерину пригласить… Вторую?

В толпе заволновались:

– Скажи им, пусть заложников освобождают. Люди всю ночь работали, а тут, погляди-ка, распорядители нашлись.

– Наши условия не изменились, деньги и вертолёт! – ответствовал Крот и уже к Валентине обратился: – Да иди, откуда пришла.

– Я не к тебе пришла, а к Пете.

– О Пете надо было ещё до развода думать.

Тут прилегающее пространство огласилось звуками полицейской сирены. Из спецмашины высыпали люди в чёрном одеянии, опираясь на капоты, выставили свои винтовки снайперы, и Крот нырнул вовнутрь кафе.

– Возвращайся! – крикнул Купцов добровольной переговорщице и, обернувшись к Старцеву, заметил: – А то подстрелят, как куропатку.

– Она же как лучше хочет, с ними совсем не связана.

– Обзор стрелкам закрывает ваша доброхотка. Ишь выставилась.

Только Валентина никуда не собиралась уходить. Она подошла к двери почти вплотную и принялась барабанить в гулкую створку сначала робко, а потом изо всех сил.

– Вот привязалась, только мешает, а не помогает, – заметил Купцов. Тут подоспел какой-то чин с громкоговорителем и прокричал:

– Граждане налётчики, предлагаю вам сдаваться, пока я добрый. Разъясняю для особенно тупых, в нашем городе нет никаких вертолётов. – И добавил потише, но вполне членораздельно: – И городская казна пуста.

– Шутишь, командир, – высунулся в притвор двери Крот, и тут же планку чуть ли не впритирку с его головой разнесло в щепки. Валентина от неожиданности присела. Кажется, до неё стало доходить, что здесь не в игрушки играют.

– Кто давал команду стрелять? – окрысился Купцов.

– Молодой, – отозвался один из людей в чёрном.

– Молодой, – вскипел капитан, – а если он там за дверью заложника положил? На кого смерть списывать будешь, на молодость? Из тюрьмы выйдет уже в годах.

Тут подъехала ещё одна полицейская автомашина с громкоговорителем на крыше. Она уперлась в ограждение и стала увещевать налётчиков отпустить заложников.

Видя, что дело принимает нешуточный оборот, Валентина опять попыталась приблизиться к двери. Створка приоткрылась, и, прежде чем бывшая жена Петрухи успела что-либо сказать, высунувшаяся наружу рука затянула женщину внутрь.

– Пропала баба! – охнул кто-то из столпившихся зевак.

– Граждане, прошу очистить территорию! – начали вещать в микрофон из подъехавшей спецмашины. – Вы мешаете работать правоохранительным органам и подвергаете свои жизни опасности. Граждане… Капитан Одинцов, – продолжили распоряжаться из машины, – почему не принимаете меры по зачистке территории?

Капитан замахал руками. Однако, видя, что его действия не приводят к нужному результату, кивнул подчинённым, но толпа, в которой было много родственников заложников, не очень-то подалась назад. Время неумолимо двигалось вперёд. К уже существующей толпе стали подтягиваться любопытные из окружающих домов, и количество зевак увеличилось.

– Надо им путь на чердак перекрыть, уйдут, – посоветовал Купцов капитану.

– Да пусть катятся к такой бабушке, отмахнулся капитан. – Стану я своими людьми из-за какой-то сволоты рисковать.

– Рисковать? – удивился Купцов. – Да на них уже два убийства, как минимум, висит.

– Хотите ещё два или все четыре прибавить?

– Штурмом пригрозите – возможно, дадут слабину.

– Дадут ли, – криво усмехнулся капитан, – бабушка надвое сказала.

Говорящий рупор на полицейском автомобиле то грозился, то обещал во всём разобраться по-хорошему.

– Если два убийства, то вряд ли они клюнут на ваши посулы, – заметил Старцев, и Ветлицкий был с ним вполне согласен. Он хоть и боялся за жену, но в душе верил, что всё должно закончиться без смертоубийства.

Купцов снова схватился за телефон. Начальство призывало к штурму. Владимир Иванович не соглашался. Это стало ясно по тому, что он кричал в трубку:

– А с кем здесь мне штурмовать: девять спецназовцев да моих два сотрудника без полномочий! И немного погодя снова убеждал кого-то наверху: – Да с кем я оцепление организую, поднимутся на чердаки, а там по секциям уйдут.

– Наверное, придётся принимать самостоятельное решение, – устало поделился с капитаном следователь прокуратуры Купцов. – Наделили правами, обещали подмогу, а людей вокруг собралось, людей…

– Я думаю, много зевак не пострадает. Не знаю, есть ли у бандитов принесённое оружие, а у охраны казино только перцовые балончики и «травматы».

– Ладно, давай рискнём.

«Рискнут они, – подумал Ветлицкий, – если бы своими жизнями рисковали…» – и поделился соображениями со Старцевым.

– Своими, – удивился тот, – а то чьими же, не твоей жизнью рискуют и вообще ты можешь линять отсюда.

– Сам позвонил, а теперь заедаешься.

– Я позвонил, полагая, что твоя жёнушка поможет, а она ишь, как хвостом вильнула. Все карты Купцову попутала, наверное, у неё любовь к своему бывшему не прошла?

– Что теперь говорить, и не тебе судить, по большому счёту, об этом.

– Ясно, не мне, – согласился Герман, – только она и с твоей персоной не очень считается, ишь запела: «Петя, Петя…» А этот Петя чуть нас не положил тогда, у костра на Шоше.

Капитан уже дал команду своим бойцам рассредоточиться под стеночками дома, подтянуться ко входу в кафе и по сигналу взламывать дверь, только буквально за мгновение до штурма двери распахнулись, и на пороге появилась Валентина, но пружина механизма атаки разжалась и не в силах уже была вернуться в исходное положение. Спецназовцы, бросая свето-шумовые гранаты во внутреннее пространство кафе, ринулись вперёд. Вышедшую женщину сшибли с ног, наружу повалил густой дым, раздались скупые и как бы приглушённые хлопки. Капитан тоже бросился вовнутрь, Купцов и Старцев за ним.

Ветлицкий сначала растерялся от неожиданности случившегося, но потом и он бросился… к Валентине. Она ничком лежала у порога заведения, и Андрей оттащил жену в сторону. Скорых приехало сразу несколько, за ними телевизионщики, подоспело два наряда полиции. Санитары первою загрузили жену Ветлицкого в скорую, и Андрей еле упросил, чтобы взяли и его на правах законного супруга. Сидя на сиденье подле жены, Ветлицкому казалось, что машина еле ползёт по городским улицам, притом с выключенной сиреной, хотя во всех репортажах неотложки неслись, как угорелые, тревожа окрестные кварталы сумасшедшим воем сирен. Андрей уже хотел сделать замечание водителю, но вспомнив, что его самого запустили в салон из милости сопровождающих, решил помалкивать и молча всматривался в лицо Валентины: оно, полузакрытое кислородной маской, не выражало никаких эмоций, кроме неподдельного страдания, что ещё сильнее действовало на сопровождающего её мужа. Наконец, скорая помощь остановилась у здания с высоким подъездом и распахнутыми дверьми.

В приёмном покое травматологии, куда из каких-то непонятных сопровождающему соображений доставили его жену, Валентину сразу определили в стационар, а растерянного мужа отправили домой, наказав приходить на следующий день, а лучше – когда всё станет ясно о состоянии здоровья пострадавшей. Возражений от Ветлицкого со стороны медицинского персонала не принималось.

– Хоть жить-то она будет? – Ничего лучшего Андрею не пришло на ум.

– Я не Господь Бог, – сердито буркнул либо врач, либо санитар.

Заботливый муж без сил опустился на табурет в приёмном покое. Так и сидел в позе невольника, укоряя себя за то, что не совсем внимателен был к жене прежде, хотя она и не забыла Петруху. «Постоянство – признак ограниченности» – совсем некстати пришло на ум изречение, слышанное, как ему теперь казалось, ещё в далёкой юности.

Из состояния оцепенения, если не сказать больше – анабиоза, его вывела женщина необъятных форм, в белом халате:

– Идите домой, – сказала она басовито. – Всё равно сегодня не пустят, да никому неизвестен результат обследования. Здесь она не одна…

– Да, да, – заторопился мужчина, – однако на всякий случай поинтересовался: – Только завтра я где жену найду?

– Найдёте, если сильно захотите.

Пошатываясь, Андрей вышел на крыльцо приёмного покоя, сильно опасаясь, как бы его самого заодно не положили в больницу, и вдруг его охватило такое состояние, как будто он опоздал на поезд, состояние глубокой тревоги и понимания, что поезд уже не догнать.

Домой Ветлицкий возвращался, как в бреду. Всё здесь смешалось в один большой эпизод: вспоминалось, как познакомился он с Валентиной, как долго она не соглашалась сходиться с коллегой, и да, и нет. Теперь-то стало понятно – Петруху она не забыла. «Наверное, всё дело во мне, – соображал Андрей. – Будь я понастойчивее, поудачливее, может, их совместная жизнь и началась бы пораньше и была посчастливей, хотя какое это имеет теперь значение?»

А в зале кафе «Лотос» царил полный разгром, такое впечатление, что здесь оттопталось стадо ополоумевших слонов и среди всего этого бедлама прямо в центре стояли Купцов, Старцев и ещё какой-то незнакомый мужчина. Они, разговаривая вполголоса, сгрудились у трупа человека, лежащего навзничь. Как Андрей оказался снова у места побоища, не помнил, возможно, доехал назад в одной из скорых, но денег на такси у него точно в карманах не было.

Завидев Ветлицкого, Герман сразу взял его в оборот, только обращался он к Купцову:

– И Андрей может вам подтвердить, правда, он трупов боится.

– Не больше тебя, – огрызнулся Ветлицкий. – Чего тут подтвердить надо?

– Личность убиенного.

Перед впечатлительным литератором лежал некогда человек с ружьём, который выследил их у костра на отмели реки Шоша, а ещё это был первый муж Валентины, тот самый, который ночевал у них в квартире вместе с Кротом, совсем недавно. Петруха, а точнее, Пётр Першин, о чём Ветлицкий признался Купцову, утаив факт ночёвки последнего у них дома.

– Жаль, второй ушёл. – Старцев уже разыгрывал из себя опытного Пинкертона.

– Вы Крота упустили?! – от души сожалея, воскликнул Ветлицкий.

– Тут такая заварушка случилась, да что я тебе объясняю, Ветла, сам видел. – Собкор отрывался по полной. – Люди говорят, он же патлатый, на башку платок натянул, типа банданы, и поминай как звали.

– Да, Кротов нам всю статистику портит, как тут закроешь дело, если один из фигурантов разгуливает на свободе? Ох и намылят мне шею за самоуправство. Будем искать, – словно читая мысли учителя, констатировал следователь. Пойду перед начальством отчитываться. – И Купцов, поручив труп санитарам, удалился с неизвестным субъектом, так и не проронившим ни единого слова.

– Это из ФСБ товарищ, – объяснил потом Ветлицкому собкор «Енисея», он тоже торопился передать информацию о происшествии в «Лотосе» своему редакционному начальству, и только школьному учителю и репетитору не перед кем было отчитываться на данный момент, а поэтому он, отрешившись от всего случившегося, брёл вполне бесцельно по улице теперь, можно сказать, родного города, которому до всех его горестей и переживаний было ровным счётом наплевать. То он сетовал на Валентину, то ругал самого себя. Всё-таки пострадавшая была женщиной, а он – мужчина, и, значит, последнее слово должно было быть за ним, а какое тут последнее слово? Валентина Дмитриевна привыкла в силу своих учительских замашек брать ответственность на себя, вот и сейчас зачем-то сунулась к двери этого самого кафе, как она помогла Петрухе, а ему как? Если бы начать всю их совместную жизнь сначала, то он, Андрей, уже не допускал бы той мягкотелости, не старался при каждом удобном случае спрятаться за спину жены, вот и она, чувствуя слабину в характере мужа, привыкла всё брать на себя, а такая привычка, как показал сегодняшний случай у дверей кафе, до добра не доводит. Купцов-то сразу воспользуется случаем и всё поведение Валентины поставит в вину ему, Ветлицкому. Андрей уже видел, как Владимир Иванович, постукивая карандашиком по следовательскому столу, спросит при очередной встрече в прокуратуре: «Что ж это вы так жену распустили? Похоже, она вами верховодит, а не вы в семье хозяин?»

Вернувшись домой в весьма растрёпанных чувствах, Ветлицкий собрал и поскидывал в ящик комода вещи жены, заправил постель, присел на краешек дивана и стал соображать, как он пойдёт завтра навещать Валентину, что ему взять с собой: продуктов или букет цветов – и то, и другое казалось Андрею нелогичным, тогда он, не раздеваясь, просто завалился на убранную постель и незаметно для самого себя задремал.

На следующий день после инцидента с захватом заложников Ветлицкий отправился на поиски жены Валентины в больничном комплексе, к которому он специально пошёл пешком, чтобы окончательно прийти в себя. По дороге зашёл на рынок, купить для жены цветы, пряча свою неудовлетворённость и шаткость за негромким букетом. То, что отношения с её бывшим мужем для Андрея были не совсем в порядке вещей, стало ясно после того, как он увидел, с каким безрассудством и отвагой она бросилась уговаривать Петруху. Парень тот был, конечно, видный, но его безалаберный образ жизни не мог, в конце концов, не привести к разрыву. Ветлицкий вспомнил, как там, в тайге, где произошла их встреча с Кротом и Першиным, последний хладнокровно целился то в Старцева, то в него и ведь выстрелил, правда, впопыхах промахнулся, хотя на бандитах уже висело убийство студентов и терять им было нечего. Терять было нечего, но и приобрели они не бог весть что, если решились на ограбление в «Лотосе».

Андрею не понятно было, почему Валентина до сих по продолжала цепляться за своего первого мужа. Вспомнилось, с какой решительностью она двинулась к двери увеселительного заведения, а ведь Валентина Дмитриевна преподаватель, личность на виду. Не подумала ни о себе, ни об Андрее, их отношениях и любви. Значит, прежнюю совместную жизнь можно было назвать одним словом – сожительство. Ветлицкому стало горько, что он так внезапно перешёл из пылкого любовника в разряд едва ли не квартиранта, а любовь у них с Валентиной была полна страсти и бурных признаний во взаимных чувствах. Была и сплыла. Андрей шёл на встречу с пострадавшей женой и не знал, какою будет эта встреча, какими будут их первые друг другу слова.

«А если она умерла, – мелькнула беспокойная мысль, – если она сейчас лежит в морге, на цинковом столе, и врач равнодушно вскрывает её тело?» – хотелось плакать, да что там плакать, выть, доведя себя до той критической точки, после которой уже ничто не важно. Шёл, вспоминая своё детство, когда в семейной ссоре погиб его отец, а мать и деда с бабкой отправили в места не столь отдалённые, дав немалые сроки, приравняв к врагам народа, потому что отец к тому времени был уже и председателем колхоза и участником войны, а главное, Героем Труда, отсюда вывод, на чью жизнь покусилось семейство матери. Хотя теперь-то Андрей понимает, придя с войны и поспешно женившись, отец его не мог так просто отказаться от сознания, что он выжил в тяжёлом и скорбном водовороте военных событий. Он, как и те солдаты, возвратившиеся с войны, не мог поверить, что остался в живых, а женщины, которые стали вдруг так близки и желанны, это и его женщины, которые тоже требуют, чтобы их любили. Ревность ли матери, бесшабашность ли и загулы отца стали причиной той страшной зимней ночи, после которой так круто повернулась жизнь маленького Андрюшки. Брат матери, дядя Миша, принял опекунство над племянником и строго следил за тем, чтобы сестре, сидящей в северных лагерях, не пришлось после попрекать брата в поверхностном отношении к воспитуемому. Как ни хорошо было в доме дяди, и всё-таки сиротское детство постоянно напоминало о себе, когда он сталкивался с нечто подобным в жизни других. К матери Андрей не испытывал горячих сыновьих чувств ни тогда, когда она отбывала срок, ни потом, когда вышла на свободу. В душе он понимал, что не прав, тем более наблюдая, чаще по телевизору, в соответствующих тематических передачах, как тоскуют о матерях, как грустят о материнском тепле дети, оставленные родителями, он корил себя за чёрствость, за отсутствие тоски по матери, её теплу, её словам поддержки или даже осуждения, когда Ветлицкий в чём-то был неправ. Приметно такое же отношение Андрей наблюдал и в отношении Валентины к своему красногорскому сыну, хотя в их отношения он старался не вмешиваться.

Так, одолеваемый сомнениями и предположениями, Андрей дошёл до больничного комплекса. Блуждать по больничным коридорам ему не пришлось.

Дежурная кивнула на листок, прикреплённый к доске объявлений:

– Ищи здесь, если фамилию знаешь.

– А что, бывает, не знают? – машинально поинтересовался ранний посетитель и стал изучать длинный список фамилий этого скорбного учреждения. – Уже нашёл, в шестой палате, Стогова В. Д.

Дежурная позвонила на пост.

– Её сегодня выписывают, – сообщила женщина посетителю с цветами.

– Как выписывают, ведь её только вчера на скорой к вам привезли.

– Вчера привезли, а сегодня выписывают.

– Что-то рановато, – удивился Ветлицкий.

– Бывает, что прямо с носилок убегают, а когда в машину грузили, глаза закатывали.

– Где же мне теперь её искать? – переспросил даже, кажется, слегка разочарованный муж. Он уже представлял, как будет ухаживать за женой, навещать её в больнице, кормить различными вкусняшками, как они быстро помирятся и забудут про существование этого Петрухи, тем более его уже отправил на тот свет какой-то спецназовец. Тут ему и суд, и приговор. Ещё бы Крота привлечь за все его художества.

А между тем Крот, удачно выскользнув из толпы, мучительно соображал, как ему быть дальше. Работать физически он не привык, может, опять к Левашову податься, говорят, он на Севере нехилые дела проворачивает? Надо у левашовской жены адресок взять, правда, он, Колька Кротов, по решению того же Левашова, посоветовал Кирке, чтобы она больше мужу на глаза не попадалась…

Было время, когда Крот запросто распоряжался судьбами людей, жизнями их и смертями. Случались и у Крота промахи, такие, как история с двумя студентами, что за ребята, вроде бы сплавлялись по рекам, самосплавом развлечение тех лет называлось. Вот и сплавились до Петрухи с Кротом. Студенты не пожелали поделиться продуктами, то есть отдать последние, в завязавшейся драке одного сразу убили, второго оставили подыхать как собаку, и что с ним потом стало, им было неинтересно, только второй студент на редкость живуч оказался, до жизни охоч. Вот и вышло, что кроме убежавшего в тайгу ещё на двух свидетелей напоролись, охотников за збруевским золотым запасом. С теми двумя «лесные братья» хотели разделаться как с ненужными свидетелями, да последних вертолётчики эмчеэсовские выручили. Одного не учли бандиты, что по их следу давно уже шёл дотошный сыщик республиканской прокуратуры Купцов. Дело то сходило на нет и его едва не отправили в архив, то проявлялось вновь.

«Жаль Петруху, – рассуждал Крот, вспомнив другана и подельника. – Говорил я ему, что давно пора из города мотать, а у того любовь проснулась к своей первой жене, Валентине. Вот и доцацкались, ни письма, ни денег, как говорили у них на зоне. Теперь отсидеться бы недельку, другую и…»

Переждав, пока в городе стихнет суматоха после бури в «Лотосе», Крот двинулся на окраину, где у его дружбанов была контора, автосервис «Факел». Почему «Факел», Кроту было неведомо, а вот троих автомехаников – Струка, Вовчика и Вадима – очень даже хорошо помнил. Тогда, ещё на «малолетке», они крепко друг за друга держались, а теперь? Были у Кольки кое-какие сомнения, хотя в крутые «девяностые» их пути не единожды пересекались. Кротов тогда около Левашова крутился, а друганы его как бы сами по себе, в городе на путь исправления становились.

В шиномонтажке «Факел» работа шла ни шатко ни валко, на зимнюю резину переходить было рановато, а с крупным ремонтом к этим ханыгам не обращались.

– Где ваши? – спросил, пройдя в ангар, Крот у парня в синей спецовке.

Тот, пожав плечами, кивнул на дверь в противоположной стене: «В конторке, наверное, гужуются».

Кротов тоскливым взглядом оглядел помещение ангара: железные балки перекрытий уже лет полста как никто не красил, и паутина густой сетью свисала там и тут. Прокопчённые стены с некогда полукружными ясными окнами недалеко ушли от унылого вида балок, и только новенький тельфер для поднятия тяжестей напоминал, что здесь в самом деле размещается какое-то техническое сооружение для ремонта и обслуживания механизмов. Наконец Крот, которому некуда было податься, двинулся к двери, на которую ему указал работник «Факела».

В тесном помещении конторки было накурено, и вся троица, кажется, чифирила, потягивая «чай» из одной кружки и время от времени доставая карамельки из лежащего тут же, на столе, пакетика. Поздоровались и, похлопывая друг друга по спине, обнялись: «Здорово, братуха…» К сути дела долго не приступали, Крот медлил, и дружбаны его не торопили. Времени у совладельцев автомастерской хватало, и проблемы бывшего другана их мало интересовали. Решившие завязать с прежним криминальным ремеслом его владельцы не бог весть как обрадовались появлению такого товарища.

Искать жену Ветлицкому не пришлось. Дежурная, по-видимому, сообщила, что за пациенткой их больничного учреждения уже пришли. Там, где находилась Валентина, явно не ожидали такого скорого появления родственников, потому что дежурившая в приёмном покое женщина ответила:

– Пошевеливайтесь вы там, а то её муж чуть ли не ночевал возле меня. Побыстрей эту побитую отправляйте.

– А разве её били? – удивился Андрей.

– Не знаю, сами разбирайтесь. – И отвернулась к окну, давая понять, что судьба женщины, привезённой на скорой помощи, её совсем не интересует.

Ветлицкий удивился чёрствости дежурной, но смолчал, к тому же дверь в приёмный покой открылась, и перед ним предстала пострадавшая при освобождении заложников в кафе «Лотос» Валентина собственной персоной. Конечно, не скажешь, что вид у жены был цветущим: на голове повязка, левая рука в подвешенном состоянии, правда, лицо без швов и ссадин. У ожидавшего много худшего Андрея отлегло от сердца, а понимая, что приёмная больнички – не самое лучшее место для изъяснения чувств, оба двинулись к выходу, только Ветлицкий, вручив припасённый букет пострадавшей, предложил вызвать такси.

– Можно и такси, – вяло согласилась Валентина, – куда через весь город в таком виде. Вызвали «Яндекс» и вскоре уже были дома. Не успели привести себя в порядок, как позвонил Купцов:

– Извините, я в больнице справлялся, сказали, что пациентку выписали в хорошем состоянии. Вы, Андрей Андреевич, предупредите жену, так, на всякий случай, помягче, что второго фигуранта не взяли и мало ли каких неожиданностей от него следует ожидать? – Нужно бы уяснить кое-что, а уловив нотки неудовольствия в ответах Ветлицкого, ничуть не смутился и добавил: – Понимаю вас, она не в форме, что ей сейчас тяжело, только в ваших же интересах, чтобы по горячим следам…

Андрей посмотрел на жену, заметив вполголоса: «Боится, что следы остынут», – и хмыкнул, как-то непроизвольно у него это получилось, но Купцов принял такой пассаж на свой счёт и, ещё раз извинившись, всё же спросил:

– Вы сейчас дома? Хорошо, я минут через двадцать подскочу.

Не удивляясь такому напору, Ветлицкий добавил, как бы звонившему вслед: «Скакал казак через долину…» – а жене сообщил:

– Минут через двадцать их сиятельство прибудут собственной персоной. Велено ожидать.

Появление Крота в шиномонтажке не бог весть как обрадовало давнишних корешей.

– Да вы здесь живёте, как кум королю, сват министру, – удивился Кротов.

– Живём, хлеб жуём, – отреагировал Струк.

– К вам я, братаны, – безо всякого вступления объявил Крот. – Вчера менты в «Лотосе» накрыли.

– Они бы вас не накрыли, только вы сами подставились. – Струк попинал резиновый балон и отвернулся, как бы давая понять, что сильно-то разговаривать им с беглым беспредельщиком не о чем.

– Хотели «капусты» срубить, – осклабился Крот, – да кое-где не срослось.

– Если с капустой у вас напряжёнка, то пододвигайся, хоть чайком побалуемся.

– Принимаете меня? – Кротов подошёл к столу и сразу, не откладывая разговор в долгий ящик, продолжил: – Мне бы здесь недельку перекантоваться, грехи кой-кому отпустить, рассчитаться…

– Если есть чем рассчитываться? – встрял в разговор Вовчик, с виду самый интеллигентный из всех, без блатных манер.

– С тех, кто задолжал, взять бы.

– Вообще-то у нас и без твоих дел невпроворот, работать надо.

– Ишь, как вы запели: «Работать надо», а кто из вас базарил, что работа не волк, в лес не убежит?

– Работа непыльная, да и крыша хорошая. – Струк поднялся из-за стола. – Кстати, если здесь думаешь отсидеться, то ненадолго, народу слишком много постороннего вокруг шастает. – И, словно оправдываясь, добавил: – Бывает и «менты» свои лайбы подлатать пригоняют…

– Расповадили их, вот и шастают. Небось на халяву им тачки чините?

– Когда как, – уклончиво заметил Струк. – Мы народ подневольный.

– Во терпилы, вы уже и под ментами ходите?

– А ты вольный сокол, – усмехнулся всё тот же Струк, – то-то прибежал, запыхавшись, как заяц, петлял по городу, следы запутывал?

– Харе собачиться, пошли, пацаны, а то скоро клиенты прибудут, а у нас ещё ни в шубу рукав, как говорил «дубак» на продоле. – Вовчик поднялся, а за ним остальные, оставив Кротова сидеть возле пустой кружки с остатками чифира и кульком карамелек.

Позднее, когда собрались в подсобке, Вадик спросил у Крота:

– С кем поквитаться собрался?

– Скорей с чем, чем с кем, вы их знаете, один фраерок по кличке Ветла, стихоплёт, помните, которого вы упустили тогда с бумагами?

– С бумагами бизнесмена Пулькина, у Надьки Вострецовой, его шмары.

– Что-то мелковата рыбка для таких ловкачей, как ты.

– Ёрш зловредный. Он теперь возле Вальки трётся.

– Что за «кадра»?

– Петрухина жена. Того шлёпнули в кафешке.

– Понятно. – Вовчик зло посмотрел на Кротова. – Единственный правильный мужик был – и того прошляпили.

– Я тут ни при чём. Валька переговорщицей от ментов заявилась и давай Петрухе лапшу на уши вешать. Тот и раскис. Может, сейчас на ИВСе чалился бы, живой, а там видно будет, так жёнушка его бывшая всю мазь испортила. – Крот шумно вздохнул. – Петруху сговорила идти с повинной, а тут спецназовцы на штурм пошли, Першина, кажется, первым положили.

– Петруху положили, а ты вывернулся.

– Так, видно, карта легла. Еле до вас добрался.

– Ты, Крот, и на зоне крученым был, чего тебе не сидится, пора бы уже и остепениться. – Вадик неодобрительно посмотрел на Кротова.

– Куда мне до вас, до правильных. – Крот цвиркнул сквозь зубы на бетон мастерской.

– Ты, Крот, не собачься, отсиживай свою «недельку» и сматывай удочки, – подвёл черту под «базаром» с бывшим кентом, Вовчик и вся троица пошла в гараж по своим делам, а Колька Кротов, сидя за убогим столом и посасывая «хозяйскую» карамельку, может, впервые задумался о ходе своей никчёмной жизни. Правильно люди говорят, что всё начинается с семьи, а какая семья была у Кротовых, да почти никакой. Сколько себя он помнил, жили они в полуподвальном помещении городской окраины, мать работала техничкой в ОРСе, к скудной своей зарплате, которую отец, грузчик на пристанских складах, ухитрялся пропивать безо всякого зазрения совести, ничем больше не могла прибавить к семейному доходу. Правда, когда отец приходил пьяным в дым, мамаша приводила в тесную комнатушку чужих мужиков, и после этого у неё появлялись лишние копейки. Тогда Колька со своим младшим братом летели в магазин и тратили материнский приработок с неимоверным, если так можно сказать, размахом. Только на «левый материнский приработок» сильно не пошикуешь, и приходилось ждать очередного батиного загула. Однажды отец заползл в полуподвал, едва держась на ногах, да тут же и рухнул на пол, но Колька заметил, что в руке у него были зажаты несколько денежных бумажек. Отчаянно труся, мальчишка подобрался к отцовской руке и осторожно вытянул двадцатипятирублёвую купюру. В школьном буфете, не думая о последствиях, он накупил себе всяких вкусностей, и ещё осталась десятка. Поваляв её для пущей правдивости в придорожной грязи, он отдал деньги матери, сказав, что нашёл у хлебного ларька. Мать несказанно обрадовалась, а отец только подивился честности родимого отпрыска и тут же отобрал деньги у матери, а домой опять заявился пьяным.

В школе к Кроту относились безо всякого почтения, что было взять с сына технички и грузчика, когда в их классе учились дети капитанов «Речфлота», механиков, дети конторских работников с различных пристанских предприятий. Девчонки были одеты всегда не в пример другим – в кружевных белых фартуках, пионерские галстуки всегда на них были шёлковыми и заботливо отглаженными домашними работницами, а Кольку и в пионеры-то не приняли вместе со всеми, пообещав принять позднее, да так и забыли. Впрочем, сорванец этим нисколько не тяготился, учился он кое-как и понимал, что состоять ему в столь уважаемой организации, числясь внучонком Ильича, и по штату не положено. Постепенно втянулся с такими же, как и он, малолетними отщепенцами в игры на деньги, стал курить, короче, покатился под уклон, а после того как они стянули в клубе речников задрипанный магнитофон, загремели все участники кражи на «малолетку».

Как и обещал, Купцов уже через двадцать минут был в квартире Стоговой. Обойдя жилище, зачем-то выглянул в окно и заметил, как бы мимоходом:

– Это хорошо, с одной стороны, что у вас четвёртый этаж.

– А с другой? – уловив нотки беспокойства в словах следователя, спросил Ветлицкий.

– Да с любой хорошо, если хорошо кончается. – И, не давая больше возможности хозяину квартиры поупражняться в словоблудии, с полчаса донимал вопросами Валентину Дмитриевну своими что да почему. Может, и дольше затянулась бы его беседа с потерпевшей, если бы сам Андрей не стал нарочито греметь посудой на кухне, и когда подобное не возымело должного воздействия, то направился к беседующим в комнате.

Жену он застал едва ли не в полуобморочном состоянии и осуждающе посмотрел на Купцова, тот всё понял и, уходя, сказал Ветлицкому, но так, чтобы не слышала Валентина:

– А всё-таки хорошо, что у вас четвёртый этаж.

– Что так? – нарочно переспросил заботливый муж.

– Воздух свежее, – усмехнулся Купцов и добавил: – Допоздна по городу не прохлаждайтесь. Режим дня советую Валентине Дмитриевне соблюдать, да и вам… тоже.

После ухода следователя Андрей сказал:

– Тоже мне, успокоил. Доктор нашёлся, покой прописал нам обоим и побольше свежего воздуха на своём этаже. И для чего только эти органы внутренней безопасности государство содержит?

– Он из прокуратуры, – слабо отреагировала жена.

– Одно другое не отменяет, зачем ты только к этим… в кафе попёрлась? Приехали спецназовцы – и пожалуйста вам. Так, возможно, обоих голубчиков повязали бы?

Ветлицкий нарочно вызывал жену на откровенный разговор, хотя понимал, что подобное с потерпевшей женщиной начинать рановато. Наказ Купцова и его особенное внимание к безопасности жилища, в котором проживают супруги, а так же к их собственной безопасности, как-то болезненно насторожил обоих, тем более Андрей ещё не был вполне уверен в том, знает ли жена о гибели своего первого мужа, а та никак не показывала, что ей известно, а что – нет.

– Тебе хоть больничный лист выписали? – спросил он Валентину. – Теперь в таком виде недели две в школе носа не покажешь.

Та поморщилась.

– Да какие-то бумаги дали и сказали, чтобы у своего лечащего врача всё оформить в районной поликлинике.

– Всё равно по городу до больницы ещё добраться надо, да и мне своих учеников реанимировать для занятий пора. Из-за какого-то паршивого Крота работу не оставишь.

– Почему только из-за Крота, а разве Першина ты уже не считаешь за действующее лицо во всей этой комедии?

– Першин на тебя зла не держит, – заюлил Ветлицкий, поняв, что едва не проговорился, – а вот Крот…

– Кротов один на дело не пойдёт. – Валентина Дмитриевна вопросительно посмотрела на мужа.

– Да, да: «Раз пошли на дело, выпить захотелось…» – Андрея так и подмывало сообщить супруге о гибели её первого муженька, тем более, чем быстрее Валентина приходила в себя, тем сильнее обида на её поступок в кафе брала за душу впечатлительного и мнительного поэта.

В кои-то века всё складывалось в их семейных отношениях как нельзя лучше. Вроде бы появилась семья, завязалась прочная связь с положительной женщиной, он уже и о ребёнке стал подумывать, квартира, пусть и Валентины Дмитриевны, но всё-таки не скажешь, что некая малость, даже работа, почти не напрягающая, живи в своё удовольствие, так нет же, нарисовался этот Петруха. – Ветлицкий чуть ли не с ненавистью посмотрел на больную жену, и та, перехватив обозлённый взгляд, истолковала его по-своему:

– Не принимай близко к сердцу, Андрей, ну, случилось и случилось. Старцева твоего поднесло, как всегда, не вовремя.

– Много ты знаешь про Германа, у него профессия такая – газетчик. Мы сами виноваты, что помчались, не ведая куда: позвонил и позвонил, позвал и позвал. Зачем сразу-то срываться? Подождали бы, узнали, а тогда…

– Какой трезвый взгляд! – слабо возразила Валентина, словно забыв, что это она подняла волну и потащила своего мужа к «Лотосу». В душе виновница неудовольствия мужа понимала – в кафешке что-то пошло не так. Может, она не столь убедительно уговаривала Петра, пусть арестовали бы его, пусть отправили в заключение на несколько лет, Валентина тайком ждала бы свою первую любовь. Ей по-прежнему снилась та пора, когда она бегала в клуб «Автомобилистов» на танцы и дружила она с Петрухой в их маленьком провинциальном Магинске, где зимою улицы с низенькими частными домишками ёжились от морозов, где многочисленные мелкие предприятия вывешивали длинные гудки, и школьники знали, что сегодня под минус сорок градусов, значит, можно не идти на занятия, и где весною звонкая капель выбивала на щербатом асфальте у завалинок свою весёлую капель, а вскоре оттаявшие улицы захлёбывались от удушающего запаха цветущих садов и где в палисадах начинала благоухать кипень сирени и черёмух. Только когда всё это было, а теперь её тайные мысли были там, где осталась её первая любовь Петька Першин, сорвиголова из магинской глухой окраины. Городишко их маленький был поделён на части, каждая крышевалась своей «кодлой», как тогда говорили. Были пристанские, парковские, победские, были запроточные, центральские, отдельно с цыганского края и Коровьей площади. У каждой группы отвязных пацанов, их и парнями-то назвать язык не поворачивался, был свой вожак: Медведь, Варлам, Лёха, был Грек и Петруха, а где Петруха, там и Крот. Вечерами так просто по городу не пройдёшь, если оказался на чужой территорией, бери ноги в руки, а если с девчонкой с другого края дружил, тогда только на удачу надейся да на беспонтовые связи. Узнают, за кого держишься, может, и отпустят, а нет, ну тогда пеняй на себя. Правда, правила тоже кое-какие были, к примеру лежачего не бить и девчонок – тоже. Ни к чему хорошему такая постанова не приводила, многие на «малолетку» попали, а дальше тюрьма или армия. С тех пор как стали после отсидки к службе привлекать, появилась в армии дедовщина, а ещё переход с трёхлетнего срока на двухлетний. Старослужащим обидно, что они по три года лямку тянули, а сменщики – по два, вот и пежили вновь заехавших, прислуживать заставляли. И ещё одну ложку дёгтя добавляло то, что сержантский и старшинский состав, не говоря про офицеров, из тех, что пороху на войне понюхали досыта, стали на дембель уходить, а у замены гонору выше крыши, надо было как-то самоутверждаться, авторитет зарабатывать, хотя тому же Кроту служба в армии не грозила, он её миновал, отбывая сроки в местах, как говорится, не столь отдалённых. В перерывах между отсидками шпана шокировала блатными манерами глупых девчонок, и те клевали на «романтиков с большой дороги», а потом не знали, как им жить дальше, как детишек растить, как самим определяться среди простого люда. Ждать – значит на себе и судьбе своей крест поставить, не ждать, тоже проблема. Вернётся такой ухарь и начнёт куражиться, изображать из себя Крым и Рым прошедшим. Ветлицкому такое тоже знакомо было. На их пристанской окраине подобных субчиков хватало, то у подгулявшего работяги карманы вывернут, и хорошо, если бока не намнут, то квартиру обчистят, ходят… куда с добром, королями. Потому и не мог он спокойно переносить, глядя, как унижается Валентина, бегая за своим первым мужем, как куражится он над женщиной, впрочем, возможно, это всё Андрею казалось, и чьей тут вины было больше, жены его или Петрухи, одному Богу известно было.

Старцев торопился с отчётом. На происшествие у «Лотоса» слетелась братия репортёров, словно мухи на мёд. Ещё бы, не каждый день случается такая история в их захолустной провинции. Подобное разве что по телевизору увидишь, а тут: захват заложников, свето-шумовые гранаты и жертвы налицо. То, что спецназовцы ухлопали главного закопёрщика Першина, собкор «Енисея» первым сообразил. Он и опознал его первым. Тогда в тайге, на отмели таёжной речушки, когда его с Ветлицким выручил вертолёт эмчеэсников, Першин ружьём размахивал, и неизвестно, не подоспей майор Бережной со своими, живы ли были Старцев с его другом по несчастью – учителем и литератором по совместительству Андреем Ветлицким.

Репортаж собкора по времени подгадывал к выходу газеты, и Магда даже выбросила «Вести с полей», тут же посадив секретаршу на телефон, чтобы она записала диктовку Старцева с места действия в «Лотосе», а уже наутро, в общем-то неповоротливой газете, коей всегда слыл «Енисей», в духе лучших репортёрских событий вышло сообщение под заголовком «Стрельба в «Лотосе», или Чикаго в Абазинске». Верхнее начальство поморщилось, мол, не стоило превращать солидный, чуть ли не партийный орган в таблоид западного образца, да ещё с желтоватым оттенком. Зато последний номер газеты побил все мыслимые и немыслимые тиражи. Старцев, нарушивший табу следственных органов, даже фотографию организатора налёта ухитрился под шумок протащить на первую полосу, всё-таки зачатки демократизации не совсем увяли в провинции.

К обеду следующего дня, когда страсти, взбаламутившие город, стали затихать, Ветлицкий пошёл выносить ведро с мусором и, возвращаясь назад, увидел на пустой скамейке возле подъезда забытый номер «Енисея» с репортажем Германа Старцева на первой странице. Не придавая особого значения «информационной бомбе», он засунул обмусоленную газету торчком в карман куртки и вернулся домой, собираясь как-нибудь втихаря от жены почитать, как его друг осветил такое скандальное событие, в котором и они с Валентиной принимали деятельное участие, вернее, участие принимала жена, а два друга-товарища были всего лишь свидетелями, хотя если «по чесноку», то Андрея запросто можно было отнести к разряду зевак.

Валентина, подоспев за пустым ведром, увидела торчащую из кармана куртки газету, поинтересовалась, с каких это пор её муж стал увлекаться прессой? Выкручиваться было поздно, и Андрей чистосердечно признался, что в ней репортаж Старцева.

Не надо быть большим психологом или провидцем, чтобы предугадать дальнейший ход развития событий. На Валентину с первой страницы смотрело лицо погибшего мужа. В обморок женщина грохнулась почти классически. Стоило только удивится, как это в старинных романах дамы падали в обмороки по всякому пустяку и почти без последствий для своего здоровья?

Фельдшер скорой помощи ничего не стал обещать Ветлицкому и наотрез отказался брать его в салон автомобиля.

– Отстаньте, гражданин, как там вас?

– Хороший, – нашёл в себе силы ответить этот самый гражданин, на что медик не счёл нужным обращать внимание и захлопнул дверцу автомобиля.

«Сам найду» – решил Андрей и устало опустился на ту самую лавочку, на которой он подобрал злополучную газету полчаса назад.

Если бы Ветлицкий был повнимательнее, то заметил бы, что в почтовом ящике его ожидало ещё одно неприятное сообщение – повестка к следователю. Ознакомившись с содержанием казённой бумаги, никудышний свидетель удивился, что повестка пришла обыкновенным, а не заказным письмом, не предполагавшим даже вручение под роспись. Наверное, у Купцова он был не первым по важности лицом, с которым следователю прокуратуры хотелось бы побеседовать. Рассуждая таким образом, Андрей решил сначала найти свою жену, благо городской больничный комплекс был расположен весьма компактно, да и он на днях уже имел возможность побывать в этом узилище здоровья.

Валентину Дмитриевну на этот раз поместили в неврологическое отделение, где ни телевизоров, ни газет, ни радио не полагалось, телефонная связь тоже не приветствовалась.

Посетители допускались строго дозированно, только с разрешения завотделением и Ветлицкого, конечно, по закону подлости к жене не пустили. Тогда он решил пойти на встречу с Купцовым, но перед этим завернул в «Енисей». Старцев его встретил с радостью и сразу потащил к Магдалене. Вдвоём они стали поить Ветлицкого чаем, хотя чай предложила редакторша, но Старцев так раскомандовался, что создалось впечатление, здесь хозяин он, Старцев Герман Николаевич, а остальные так, «вышли погулять», как выражался один из героев Высоцкого. «А Валентина, Валентина Дмитриевна-то какова, смело зашла в логово врага, – нагнетал Герман, цитатами из своего газетного лексикона. – Пошла и уговорила… – Журналист сделал большую, чуть ли не театральную, паузу. – Пошла и уговорила освободить заложников.

– Как это ей удалось? – заинтересовалась Магдалена Георгиевна, хотя была осведомлена ходом развития событий не хуже своего подчинённого, и тут Старцев, не будь он трижды Старцевым, если бы не ляпнул:

– Так этот Першин был первым мужем Валентины, соперником нашего литератора и постоянного автора, который сейчас находится меж нами.

«Постоянный автор» готов был сквозь землю провалиться.

– Зря ты стушевался, Андрей, было бы странно, кабы ты не влип и здесь в очередную детективную историю, – усмехнулась редакторша.

– Так это ещё когда она с Петрухой жила вместе, а ты, Старцев, в каждой бочке затычка, – возмутился Ветлицкий.

– Видишь, Магда… – От волнения Старцев перешёл с начальством на ты. – Я же ему позвонил, с постели, как сурка, снял, и я же виноват.

– Действительно, Герман Николаевич, мог бы и потактичней.

– Да что, он шуток не понимает, хотя какие здесь могут быть шуточки! Петруха действительно был мужем его жены.

– Запел, «мужем его жены», – Ветлицкий даже выскочил из-за стола. – Валю вчера скорая второй раз в неврологию увезла, а он здесь сенсационные разоблачения устраивает.

– Всё, закрыли тему! – Магдалена решительно пристукнула ладонью по своему редакторскому столу. – А ты, Ветлицкий, не распускайся. Нам хорошо известно, что Герман любит всё приукрашивать и преувеличивать, это его журналистское кредо.

После такого финала ничего не оставалось делать, как расходиться, и «муж его жены» с тяжёлым сердцем покидал кабинет главного редактора «Енисея», сожалея лишь о том, что надо было сразу идти в прокуратуру, хотя одно другого стоило и от Купцова Андрей тоже не ожидал ничего хорошего. Мысли о Валентине наплывали на него, как тучи осенней низкой облачности, которые всё плотнее сгущались, если и не над его головой, то по крайней мере над головой Стоговой.

Купцова в кабинете не оказалось.

– Он с операми из горотдела уже с утра мотаются, а где, кто его знает, – сказала дежурившая на вахте. – Вы ему позвоните, а то можно до вечера прождать – и бесполезно.

Андрей устыдился сознаться, что у него нет номера мобильного телефона следователя, ведущего дело об убитом в тайге студенте и застреленном в кафе бандите. Ветлицкому хотелось, чтобы вся эта тягомотина с убийствами в конце концов завершилась благополучно, по крайней мере для их семьи, хотя какое здесь благополучие?

Он брёл по городу, который уже вовсю убаюкивала осень: то засыпая палой листвой, то заливая мелкою россыпью долгих и нудных дождей, то пронизывая холодным осенним ветром, с прилегающих к городу сырых полей. В своём лёгком демисезонном пальто ему было и жарко, и холодно одновременно. Из головы не выходило падение Валентины в обморок из-за известия о смерти Петрухи. Ему виделось тело убитого студента Логачёва и вспомнилось, что нашёлся второй участник сплава по Шоше. Меньше всего он думал о том, о ком, по логике вещей, должен был думать в первую очередь, о так ненавистном ему Кольке Кротове, и тот не забывал стопроцентного свидетеля своих похождений, да что там похождений, преступлений, тем более кто, как не Ветлицкий, мог многое добавить в досье Купцова о сей одиозной со всех сторон личности. В пору его юности на пристанских окраинах встречались подобные архаровцы: то по наводке свекрови трое соседских парней убили невестку этой ненавистной старухи, которая, спровадив сына в какой-то профилакторий, подбила их на подобное злодеяние, то любители лёгкой наживы выследили мужика на базаре, который продавал мясо забитой коровы, и тряханули его после того, как продавец закончил свои дела. Только выходило, что загубили они жизнь невезучего предпринимателя зря. В кармане у того оказалось всего несколько рублей на дорогу, а всю выручку, полученную за реализованное мясо, тот продавец передал уехавшей чуток раньше домой жене. И совсем уж ни в какие ворота не лезло убийство известного доктора Ян Яновича, отсидевшего из-за смерти пролетарского писателя Максима Горького в сибирских лагерях не один десяток лет и оставшегося врачевать горожан в их далёком от Кремля сибирском городишке. Бандиты как решили – что поскольку доктор был весьма знающим, то и золотишка подкопил от благодарных пациентов немало. Как пристанские варнаки проникли в дом Яна Яновича, то Андрею было неведомо, только нашла приходящая прислуга поутру тело известного врача бездыханным и страшно изуродованным, что, несомненно, говорило о том, что доктора перед смертью пытали и кое-чем они в той квартире у старика, несомненно, успели поживиться, потому что дело об убийстве тянулось долго-долго, так вроде бы и окончилось ничем.

Из небытия, а верней, из нахождения вне настоящего времени Андрея вывел всё тот же майор Купцов. Владимир Иванович прошёл мимо сидящего на казённом диванчике в коридоре прокуратуры – и Ветлицкого словно подтолкнул кто. Купцов тоже заметил ожидавшего его посетителя и кивнул:

– Проходите, Ветлицкий.

Андрей поплёлся за надзорником, как невольник. Меньше всего ему сейчас хотелось разговаривать с кем-либо, тем паче с Купцовым.

В кабинете следователь предложил свидетелю присаживаться и подождать минуточку. Эта «минуточка» продолжалась минут десять, а возможно, и больше, наконец Купцов отстранился от изучения каких-то бумаг и ответов на деловые звонки.

– Знаете, зачем я вас, Андрей Андреевич, пригласил, так сказать, полуофициально, отсюда и утренняя накладка. У нас не столько мы располагаем временем, сколько оно нами, согласитесь?

Ветлицкий кивнул и отозвался эхом:

– Насколько оно нами.

– И я о том же. Хотелось поговорить с вами в неофициальной обстановке, но подумал, не в кафе же вас приглашать или в филармонию. – Купцова понесло: – Хотя в филармонии какие могут быть разговоры, а кафе мы, кажется, недавно посетили, «Лотос», не так ли? Кстати, вы бывали в филармонии?

«Бывал», – хотел соврать школьный учитель, но потом решил, что хватит врать и изворачиваться. – Нет, не был.

– И я не был, уже больше года, – вздохнул Купцов. – Некогда мне по филармониям прохлаждаться, здесь с антисоциальными элементами в срок бы управляться. Значит, мы с вами на равных в этом вопросе, и, согласитесь, на равных беседовать всегда взаимовыгодно?

Андрей хотел возразить следователю, но смолчал, а тот, видимо, придерживаясь какой-то усвоенной им ещё в университете методы, стал налегать на личности законопослушных людей и особенности преступных субъектов.

Возможно, Купцову надоедали постные физиономии, окружающие умного человека, и он стремился вызвать на откровение хотя бы такого наивного собеседника, как Ветлицкий. О чём бы ещё мог поведать школьный учитель, не единожды попадающий в переплёт удушающих обстоятельств, как не посоветовать быстрее ловить Крота? Так оная бандитская харя уже была в западне у следователя в кафе «Лотос». Тогда они его проморгали, а теперь советуют остерегаться, и правильно советуют. Крот не мальчик, а хищник с когтями и зубами. Он так просто не сдастся, а будет рвать и метать, так чем же может помочь рефлексирующий литератор трезвомыслящим вооружённым не только огнестрельным оружием, но и всеми наисовременнейшими приёмами криминальной техники и теории сыщикам?

И всё-таки Купцова не устраивала игра в кошки-мышки, и тот прямо спросил своего собеседника, так сказать, задал вопрос в лоб безо всяких теорий и ухищрений:

– Как вы полагает, Валентина Дмитриевна могла быть сообщницей Першина?

– Валя, сообщницей? Конечно, у неё были отношения, но чисто лирического плана, а в крутых делах Петруха в дамских сообщниках не нуждался.

– Выгораживаете жену, Андрей Андреевич, а как же квартира, в которой жил Першин? – Купцов с хитринкой посмотрел на Ветлицкого, пытаясь если не уличить визави, то хотя бы вызвать на откровенный разговор.

– Я же сказал, что между ними сохранились кое-какие отношения. Любовь, по всей вероятности, тоже присутствовала, по крайней мере – остатки любви.

– Выходит, она вас не любила?

– Выходит… не любила.

Купцов опять, теперь уже строго, посмотрел не собеседника.

– Не любила, а жила с вами, и не здесь ли кроется весь корень зла у Першина, ненависть к вам и к остальным людям?

Ветлицкий пожал плечами. Он, правда, безо всякого интереса наблюдал за грачами или воронами. Ещё с уроков школьного курса природоведения путался Андрей в этой орнитологии, хотя картину Саврасова «Грачи прилетели» любил. Читая о судьбе великого художника, завидовал ему. Вот он, Ветлицкий, да хоть трижды спивайся, ничего с него путного не получится, а Алексей Кондратьевич смог.

– Ветлицкий, наверное, стихи на ум пришли: «Осень наступила, пуст наш бедный сад…» – Купцов усмехнулся, Андрей же, помня о прошлой словесной тираде следователя, произнёс:

– Думайте как хотите, что до стихов, то, как заметил мой красногорский друг Лунин Роман, теперь-то его уже нет в живых, и к делу такого свидетеля не привлечёшь:

Я до Раскольникова не дотягиваю, да и вы, полагаю, не Порфирий Петрович, тот тоже прямо заявил студенту: «Ведь это вы старушек убили». – Так и здесь, хотите на роль убийцы Валентину Дмитриевну подогнать, мол, в ней вся причина, что Першин убивал и разбойничал.

– Эх, куда завернул. – Купцов сразу сбавил свой наступательный тон то ли оттого, что психологический эксперимент не вытанцовывался, то ли ещё по какой причине. – По-моему, я зря с вами только время теряю, имея в виду вас, Андрей Андреевич и Старцева. Вот задержим Крота – и всё встанет на свои места.

Было видно, что он беспокоился за своё место, за свою карьеру, а Ветлицкому его «Страдания молодого Вертера» были совсем не к чему, только вряд ли Владимир Иванович придавал столь большое значение своему продвижению по служебной лестнице, увязывая его с нейтрализацией этих бандитов. У Купцова случались дела и позаковыристей. Он просто с некоторых пор перестал понимать тех случайных молодых людей, которые проходили свидетелями, а то и пострадавшими по делам нарушителей закона. Вот взять хоть тех же Старцева и Ветлицкого, их и молодыми-то уже не назовёшь, вроде бы и жизнь их достаточно потрепала, особенно последнего, Ветлицкого, а кто он есть, где рос, кем воспитывался, какие книжки в детстве читал? И Владимир Иванович вспомнил своё детство: выросший в семье прокурора, он был окружён книгами, отец придавал большое значение тому, что читал Володя, а Купцов-младший, по натуре спокойный и сдержанный ребёнок, рос крепким, умеющим постоять за себя человеком. Ему совсем не было нужды укрываться за спину отца, а может, окружающие, имея представление, чьим сыном он был, не очень-то и старались задевать мальчишку. Так вот из книжек, прочитанных в юные годы, ему почему-то запомнились больше всего две – это «Сержант милиции» и «Дело пёстрых». Кто написал эти книги, Владимир не знал, только позднее ему встретились критические разборки оных, и там господа литературоведы нелестно отзывались о художественных достоинствах и той, и другой книги. Купцов не имел представления, правы ли те литературные критики или нет, разбирая по косточкам написанное криминальное чтиво, но ему эти книжки запомнились и, как ни странно, не профессия отца, а именно «Сержант милиции» и «Дело пёстрых» повлияли в конечном итоге на то, что Владимир стал увлекаться криминалистикой и в конечном итоге занялся юриспруденцией. Правда, позднее, в спорах с сокурсниками, Владимир старался не прибегать к аргументам данных художественных произведений, но при случае, когда по телевидению демонстрировали тот или другой фильмы, с удовольствием пересматривал их, словно окунался во времена своей беззаботной молодости. Вспоминая отечественных создателей детективов, Купцов совсем упустил из виду ещё одно действующее лицо криминальных драм – это Шерлок Холмс. Книги Конана Дойля в общем доступе городских библиотек отсутствовали и нужно было прибегать к услугам читального зала Центральной библиотеки. Сманил Купцова-младшего на посещение столь недоступного зала одноклассник – Валерка Давыдов, но несовершеннолетних почитателей творчества английского писателя в «читалке» ошарашили требованием предоставления поручительства от родителей, и наши поклонники Шерлока Холмса пригорюнились. Выручил пробивной Валерка, предложив сходить на работу к своему отцу и заручиться нужною бумагою. Давыдов-старший слесарил в одном из автопредприятий города. Поручительство он им дал, не забыв упомянуть и фамилию Купцова. В читальном зале удовлетворились предоставленной бумагой от Валеркиного отца, поинтересовавшись у Владимира насчёт Купцова Ивана Даниловича, всё-таки фамилия прокурора что-то да значила для работников госучреждений их города.

Колька Кротов хотя был ещё тот карась, но попадаться на крючок Купцова не торопился и старым корешам очень-то не доверял, да и те вовсе не собирались идти в подручные к Кроту, который, по теперешним меркам, числился у них едва ли не нищебродом, а рисковать из-за его авантюр вполне легальным бизнесом – увольте. Чувствовалось, что в долю к себе Струк и партнёры Крота брать намерений не имеют, а в городе, где повсюду расклеен фоторобот с его фейсом, даже не безопасно. На иждивении шиномонтажников тоже не просидишь, тогда Крот предложил им подогнать пару тачек. Те сначала отбрыкивались, но предложение было весьма заманчивым, тем более на честных делах сегодня долго не протянешь, когда каждый стремится обойти конкурента если не на прямой, то на кривых дорожках.

Струк, выслушав доводы бывшего подельника, заявил:

– О чём базар, ты и угони, а если всё чисто обделаешь, может, и возьмём в долю.

Сбрив жиденькую бородёнку и подровняв патлы, Колька стал присматриваться к мелькающим там и тут автомобилям. Наиболее лёгкой добычей, как он приметил, была стоящая целыми днями без присмотра новенькая «Нива». Стояла себе и стояла, пока Крот удачно не определил ей место в гараже у «шинников». Теперь предстояло перегнать её в один из заброшенных сараев бывшего кирпичного завода, а там его кореша неспеша разберут на запчасти внутренности почти новой «Нивы». Выслеживая предстоящую жертву, Кротов заметил, что приезжал и уезжал от редакционного скверика тот самый дружок Ветлицкого, человек с повреждённой рукой и которого ещё тогда, на отмели у реки, спасло лишь появление вертолёта пожарной охраны, а раз такое дело, то и совесть у автоугонщика чиста.

Пригнав машину своим корешам, Крот вместо благодарности получил выговор:

– Ты, друган, больше спецмашины с нестандартным верхом нам не подгоняй, куда мы с ними, лучше вазовские модели с обыкновенными кузовами. Их перекрасишь, номера на движке перебьёшь – и толкай лохам по дешёвке.

– Может, вам ещё и с готовыми документами подгонять?

– С готовыми не надо, у нас есть такие асы в типографии, что могут не только документы, но и американские «баксы» выдавать.

Крот принял такую шнягу за шутку, а вот Старцеву, у которого неизвестные угнали машину, было не до смеха. Жена обычно зудела: то ей туда надо, то сюда, ребятишек на дачу и с дачи, опять же, доставить. Теперь, кажется, отъездились.

В полиции Германа обнадёживать не стали:

– Ваша «Нива» уже где-нибудь за сто первым километром у мастеров незаконного бизнеса на отстое, а то и дальше. Вполне возможно, что на дорогах соседнего с Чёрным морем региона виноград в корзинах на рынки подвозит.

– Виноград в корзинах? Она у меня приметная, вишнёвого цвета.

– Была вишнёвого, а за двадцать четыре часа станет цвета мокрого асфальта или вообще цвета чёрной икры с побережья.

Старцев схватился за голову:

– «Ниву» хоть крась, хоть не крась, а машина приметная.

– Тогда на запчасти раскидают за одну рабочую смену.

– Что, автоугонщики теперь посменно работают?

– Когда надо, то и сверхурочными подрабатывают.

– В ГАИ к заявителю тоже отнеслись несерьёзно, а когда увидели, что владельца угнанной машины чуть кондрашка не хватила, успокоили:

– Будем искать, как тот халат с перламутровыми пуговицами у Юрия Никулина.

– Отъездился я, Ветлицкий, – жаловался собкор товарищу. – Когда теперь на машину скопишь?

– А ты на неё копил? От коняевских щедрот досталась, и всё потому, что нажитое махом, как говорят в народе, проходит прахом. Да и те золотые червонцы вы делили не по совести.

– Давай подсчитаем. – Герман почесал затылок, будто припоминая что-то важное и досадуя одновременно на такое беспардонное заявление Андрея.

– Мне, Гера, сейчас не до твоего лимузина. Автомобиль – это роскошь и средство незаконного обогащения, так что пользуйся общественным транспортом.

– Почто, мил друг, ты сегодня такой взвинченный?

– Валентину Дмитриевну из «психушки» не выписывают.

– Кто же мог знать, – стал оправдываться Старцев. – Ты, Ветла, ещё тот конспиратор, всё в облаках витаешь. Полагаешь, что со стихами в рай попадёшь, а вот поэт Станислав Льговский утверждает, что членов Союза писателей в рай не берут.

– Твой Льговский никак в небесной канцелярии секретарём работает?

– У него нюх и талантище – ого-го-го, а ты хоть и филфак закончил, а элементарных вещей не знаешь, к тому же и не член СП, так о чём беспокоиться?

– Я-то не член? Да мне ещё Роман Лунин документы на оформление в Союз присылал, а потом Мирра Нестеровна на Алтай возила.

– Да-да, припоминаю, вы там ещё на берегу Катуни с тамошними литераторами это дело обмывали.

– Обмывают покойников, а мы отмечали принятие новых членов в Союз писателей. С тех пор я в нём и состою.

– Что-то незаметно, чтобы тебе такое членство ума, а вернее, таланта прибавило.

– Можно подумать, что если ты, Гера, член Союза журналистов, то талантище так и лезет из тебя в каждом очерке, только я тебе скажу так, проза у вас вся однотипная, очерковая, и как вы все ни старайтесь, а это как отпечатки пальцев, их не сотрёшь.

– Тоже мне нашёлся ценитель. Можно подумать, что у тебя иной стиль. – Старцев, довольный, расхохотался. – Тоже мне литературный феномен, Чехов в квадрате.

– Злишься, только все вы, журналисты, выше головы не прыгнете, как ни тужьтесь, а талант, он и…

– Слышали уже, он и в Африке талант. Тоже мне Чомбе нашёлся, в купе с Чемберленом с Британских островов. Вот погоди, Купцов Крота поймает – и все ограничения о неразглашении снимет, посмотрим, что читать будут, ваши повестушки или мои очерковые репортажи.

А пока Крота не поймали, тот занялся поставкой автомобилей на разборку, для сидящих на голодном пайке корешей из «Факела». Только снабженец «от Крота» вышел никудышним. Позарился на лёгкую добычу, из «Вазона» мужик едва ли не на четвереньках вылез, даже ключи в замке зажигания оставил, вот Крот и клюнул. Уже бластились ему довольные физиономии корешей, а угоняемая машина возьми и заглохни, рванул дверцу, а она заблокирована, оказалось, как бы специально для поимки таких ухарей, как Крот, рассчитана. В отделение привели, батюшки светы, что-то сильно с личностью фоторобота сходится. Позвонили в прокуратуру, Купцов чуть дар речи не потерял:

– Так мы же за этой птицей второй год гоняемся.

Загремел Крот, копнули и «шиномонтажку». Сразу троих накрыли. У правоохранителей процент раскрываемости чуть ли не до небес подпрыгнул. Был Владимир Иванович советником юстиции второго класса, сразу повышение получил, только Кроту от таких повышений по служебной лестнице ни жарко, ни холодно. Теперь «пожизненное» светит. Старцев, как узнал, что этих штукарей из «Факела» накрыли, ещё одну «заяву» написал. При встрече с Ветлицким стал строить далеко идущие планы.

– Вот вернёт полиция мою «ласточку»… – Машину его из сарая кирпичного завода доставили в ограду шиномонтажки порядком разобранной, и тут же была опечатана по всем правилам, дожидаясь окончания следствия. Старцев чуть с ума не сошёл. Впору самого к Валентине Дмитриевне в неврологию отправлять. Про шуточки-прибауточки напрочь забыл и над Ветлицким уже не потешался. От превосходства его в знании жизни не осталось и следа. Начальница собкора Магдалена Георгиевна могла лишь посочувствовать, да фельетон по такому случаю о нерасторопности кой-кого в газете тиснуть, девчонки из редакции собирались подписной лист пустить, но потом, по прошествии времени, острота чувств притупилась. Дело о гибели студента Логачёва было закончено, и осталось от него в сухом остатке только материнское горе о загубленной молодой жизни её сына.

Петька Першин снился Валентинке постоянно: то он, молодой и красивый, приглашает девчонку на танец. «Танец белый! – хочет крикнуть Валентинка, тогда ещё студентка педучилища, то Петя катает её на мотоцикле, и свежий ветер развевает волосы девушки, выбившиеся из-под мотоциклетного шлема. Однажды он сманил Валентинку на лесное озеро за кувшинками. Они долго ехали по просёлочной дороге, и Валентинка прижималась к широкой спине парня, ощущала его силу, как послушно вёл себя мотоцикл под ними, и, когда прибыли на место, девушка была просто очарована и тёмной, почти чёрной гладью озера и кувшинками, которые раскрылись перед ними во всей своей красе. Казалось, ровный, волшебный свет исходит почти от неземных созданий. Петька разделся и поплыл за кувшинками, надёргал их целый букет, и казалось, что счастливей Валентинки нет никого на свете, правда, эти хрупкие божественные создания быстро скукожились, и девушке стало жаль загубленных соцветий, их тончайшего фарфора лепестков, а Петька, молодой, сильный, горячий, там же, у лесного озера, впервые овладел своей избранницей, и Валентинка сквозь полуприкрытые ресницами глаза следила, как мерно покачиваются верхушки деревьев и как голубизна небес изливает на влюблённую пару свою благодать. На их свадьбе вовсю благоухали другие цветы и слышались крики: «Горько!» – было не понять, то ли жизнь для невесты заронила эту горчинку, то ли просто предупреждение от сглаза. После окончания училища Валентину приняли в школу, учить ребятишек начальных классов, и она поступила на заочное отделение местного университета. Петька гордился, что у него жена «белая кость». Сверстники завидовали везунчику Петрухе, и молодые уже надеялись на прибавление семейства, но вскоре мужа призвали в армию, да не куда-нибудь, а в элитные войска ВДВ.

Пока Петруха служил, Валя себя блюла, да и народившийся сынок не давал расслабиться, а из армии её возлюбленный вернулся слегка охладевшим к семейной жизни, и в их отношениях что-то сломалось. Петруха стал работать инструктором по рукопашному бою в одной из шарашек, деньги появились, тогда уже Валентина подозревала, что не совсем это чистые деньги. Она плакала, тихо скулила в отсутствие мужа в подушку, на то, что мужик образумится, надежд не теряла, только со временем Петруха стал по чужим девками и бабёнкам уже открыто похаживать, а тут и давний дружбан, ещё по Магинску, Крот – Колька Кротов, с такими же горе-дружками, как и он, подвернулся. Сначала у местных воротил на побегушках подвизался, научился гордость свою армейскую через колено ломать, прислуживать наловчился, словно верный пёс, других людей ни в грош не ставить, а своих корешей и себя, чуть ли не за свехчеловеков считать.

С Валентиной развёлся, возомнив себя пупом земли. Петруха знал, что он-то, во всяком случае, не пропадёт, а Валька, она хоть и училка, а всё же баба. Наблюдая такие неполадки в жизни, мать Стоговой забрала сынишку от Петрухи к себе, в город Красногорск, и всё семейство зажило своей, с виду вроде бы упростившейся до невозможности, жизнью.

Жёнушка его разлюбезная к тому времени уже университет закончила, на русский и литературу в старших классах перешла, и хоть долго не могла забыть бывшего мужа, по жизни нашла себе другого мужчину, правда, мечтателя и фантазёра, ко всему стишата новая пассия пописывал, в местных и краевых газетах печатался, вроде не бог весть какой писатель, но для преподавательницы русской словесности было вполне понятно и достаточно. Она с радостью воспринимала его увлечение стихами, видела в нём не графомана, а подающего надежды литератора, тем более в краевой писательской организации его поддерживали. Сам Роман Лунин не чурался с таким дарованием вести переписку: из Германии да из Швейцарии давал о себе знать, когда находился там в творческих командировках. Уже и в коллективных сборниках мелькали стихи Андрея Ветлицкого, обещали после издания второго сборника принять в красногорский Союз писателей, да только этот второй Валентинин муж не очень-то придавал значение своей литературной карьере. Дело дошло до того, что уже сама Валентина Дмитриевна стала упрекать Ветлицкого в наплевательском отношении к своему таланту.

– Да какой там талант, так, баловство. Теперь только ленивый если не прозой, так стихами балуется, – отбивался некогда так ловко начинавший литературную карьеру неудавшийся стихотворец. Валентина же приводила в пример его закадычного друга, Старцева.

– Вон Герман твой – рядовой корреспондент, а и тот туда же, любой газетный материал рассматривает как начало если не повести, так романа.

– Тебе-то откуда известно? – слабо оправдывался Ветлицкий. – У Старцева апломба выше крыши и фантазийный отдел его мозга работает на всю катушку.

– Ишь ты, «фантазийный отдел», где-то словечек нахватался?

– Ты учитель литературы, а тоже лексикончик… не того, – попробовал уколоть жену Андрей, но та на провокацию не поддалась и продолжала наседать на мужа:

– Распустила вас Мирра Нестеровна ваша. Хочу – пишу, хочу – по тайге за какими-то мифическими богатствами скитаюсь, а вот у Юрия Олеши было железное правило «Ни дня без строчки».

– Ты ещё Мопассана приведи в пример, тот тоже в день по рассказу взял за правило выдавать.

– Про Мопассана не знаю, думаю, какой-нибудь бойкий биограф для пущей значимости своих изысканий придумал, а вот о себе ты сам должен побеспокоиться и безо всяких на то Мопассанов, – подвела черту под своей воспитательной речью Валентина Дмитриевна, и Ветлицкий опять безропотно согласился.

– Без Мопассанов так без Мопассанов, надо бы за стихи опять взяться всерьёз, тем более дело к осени подвигается, а осенью сам Бог велел поэтам, махнув на все текущие дела, заниматься литературой.

Осень! Словно праздничный фейерверк, пролетала она, шипя и разбрасывая тысячи разноцветных искр, освещая своим волнующим светом распахнутые людские души, их же смущая чувством глухой тоски. Как зачарованный, Ветлицкий мысленно бродил по её затухающим паркам и лесам, точно впервые открыв для себя прелесть коротких вечеров, когда небо над городом затянуто хмарью и лишь у самого горизонта, за дачными садами, истекает малиновым светом тончайшая полоска зари. Впечатления медленно впитывались в него, сначала чем-то неопределённым, едва заметным, отражающим свет неба и листьев, пока не становились словами:

Да, золотая, как ветры, а может, она уже прошла, и не для него они дуют – вечные скитальцы земли?

Ранние сумерки, призрачный свет, бесконечное шуршание подсушенной солнцем листвы аллей – смутное и прекрасное время, последние тёплые дни. За шумом машин, за свистом крыл, за бормотанием дождевых струй за окнами, за мельтешением падающей листвы не уследишь, когда истает последняя струйка медового воздуха, последняя летняя благодать. «Смотреть на звёзды» – к кому он обращался сейчас? Расплывчатые тени облаков бежали по окружающему пустопорожнего мечтателя пространству, а из-за далёкого хребта выносило тяжёлые снеговые тучи. Кончики пальцев слегка покалывало от холода, и казалось, что они наполняются студёной минеральной водой. Птичья стая скользнула чёрной веточкой по краю низкого неба и пропала за горизонтом. В такое время Ветлицкому приходили на память их отношения с погибшей женой. Люда ценила в нём умение наблюдать, радовалась, как школьница, новым стихам, переписывала их в толстую тетрадь, хотя Андрея уже печатали в литературных уголках газет и его прозрачные акварели хвалили вовсе не знакомые ему люди. Сколько раз он мысленно пытался написать своей нестрогой почитательнице: «Ты думаешь, боль прошла, затянуло время душу, как стекло морозным узором? Всё ещё окропляет наша осень красной листвою травы. Ах, ты бестолковое моё бытие… От этого не сбежишь, не спрячешься, как мальчишка за синим забором лета, а между мной и тобой снега, как в песне, только песни той здесь никто не споёт. К лучшему это, боли меньше», – но слова не доходили до бумаги… и боль утраты оставалась незаживающей раной.

Узнав об изменениях в судьбе бывшей жены, Петруха взбеленился. Его, «орла и красавца-мужчину», променяла Валентина Дмитриевна на какого-то «писаришку штабного». Писаришкой своего соперника Петрухе хотелось считать потому, что его рисковая натура на дух не переносила тех, кто хоть в чём-то перещеголял его, а здесь не «хоть в чём-то», а нашла быстренько, не вздыхая, не мучаясь, беспонтово. Зажила, по всему видать, без видимых проблем и угрызений совести за оставленного такого супермена, как Петр Першин, но жизнь брала своё, и дружба с корешами, подобными Кроту, до добра не доводила.

Наверное, так и катилась бы судьба-судьбинушка бывшего лихого парня под гору, если бы на одном из её поворотов снова не встретились два некогда любивших друг друга человека, и, как оказалось, прошлое неумолимо затянуло в улово былых отношений обоих.

Валентина, хоть и годы прошли, формы свои и стать не потеряла. Единственный родной человек, бабушка Ефросинья, покинула сей мир, оставив своей ненаглядной внученьке, скромную квартиру в пятиэтажке, на Сурикова. В этой-то, казалось, брошенной квартирёшке, и началась новая веха в жизни мужней жены Валентины Стоговой. Её нежная, неиспорченная натура искала настоящей любви, и любовь эта находила выход не в странном и почти таком же неиспорченном характере её второго мужа, а в полной противоположности – натуре Петьки Першина, отчаюге, сорвиголове, который всё-таки помнил своё юношеское увлечение, свою первую бесшабашную любовь, с танцами в захудалом клубе, с неподвластным и страстным влечением на берегу лесного озера, с ветром в голове и в тяжёлых раздумьях армейской жизни, после того как молодая его жена оборвала ниточку, связывающую её с мужем. Уже, кажется, всё было сказано-пересказано между ними, когда даже разрыв отношений стал настолько очевидным, к тому же подкреплённым изменами одного и вторичным замужеством другой, а вот поди ж ты… Валентина Дмитриевна присела на лавочку в городском сквере, возвращаясь после уроков в школе, то ли день такой выдался, то ли так уж было на роду ей написано, когда подняла голову, а вот он, Петька, в полуметре от неё на той же скамейке. Сидит почти рядом и улыбается такой знакомой и родной улыбочкой, что Валентинка враз забыла про всё на свете, вроде и не было меж ними этих длинных колючих лет, не стояли образами её женские горючие слёзы. На этот раз они и перебросились всего несколькими фразами, но их оказалось достаточно для того, чтобы строгая учительница литературы поднялась с парковой скамьи и пошла быстрым шагом, чуть впереди своего Петрухи, не оглядываясь, но зная, что тот идёт за нею. Опомнилась она уже в пустующей квартире умершей бабушки, на узеньком диванчике в бабушкиной же комнатушке, а подле, что отметила про себя угоревшая от внезапно нахлынувших чувств женщина, им вовсе было не тесно, а даже наоборот, вроде бы хорошо и свободно обоим. С тех пор они постоянно встречались в этом укромном местечке, и странно, только Валентина совсем не чувствовала угрызения совести перед вторым мужем.

Андрей забирал жену из психоневрологического отделения во вторник, а в среду Купцов вызвал обоих в прокуратуру.

– Так, мелочёвка осталась, – позвонил он Ветлицкому, – хвосты подчищаем, в общем-то канцелярщина, только доделать требует закон и порядок.

– Знаем, – ответил Андрей, – по телевизору Пиманова смотрим, так что в курсе.

– Тем лучше, жду вас. Пропуск на вахте возьмёте.

– Нам вдвоём к вам идти или только Валентине Дмитриевне?

– Куда же без вас, Ветлицкий. – Купцов, кажется, усмехнулся, хотя ничего предосудительного в этом смешке следователя прокуратуры не наблюдалось.

Владимир Иванович встретил парочку ещё на лестничной площадке, скорей всего, с вахты позвонили. Любезно улыбаясь, проводил в кабинет и предупредительно открыл дверь, пропуская посетителей вперёд себя.

Не понравилось Андрею такое обхождение, хотя если бы Купцов встретил их более неприветливо, да ещё промурыжил с полчаса в коридоре, тоже неприятно, зато понятно, всё на своих местах: Владимир Иванович – человек занятой и не одно лишь дело об убийстве студента в его разработке.

Соблюдя кой-какие формальности, Купцов стал спрашивать Валентину о бывшем муже и, понимая щекотливость и двойственность положения Стоговой, хотел попросить Андрея подождать в коридоре.

– Да она ещё здесь грохнется, – припугнул следователя Ветлицкий, – а у нас с Валей уже всё давным-давно переболело и устаканилось.

– Ишь ты, «устаканилось».

– Да это я так, к слову, – смутился остряк-самоучка.

– Ладно, разрешаю присутствовать, если у вас уже всё откипело, а то знаете, какие мужья-ревнивцы случаются. Прямо в кабинете кидаются на жён.

– Я не кинусь.

– Уже лучше.

Потом Купцов долго допрашивал Валентину, больше напирая на её связь с бывшим муженьком, про их встречи на бабушкиной квартире, той, что на Сурикова. Причём при самых щекотливых моментах строго посматривал на Ветлицкого, словно это он встречался, а не Валентина Дмитриевна со своим бывшим супругом.

– Слушая однозначные ответы жены, всё больше проникался к ней жалостью, а не ревностью. Вину он возлагал на коварство и двуличие Першина, тот казался ему монстром и вурдалаком, а Валю считал просто жертвой и игрушкой в руках безжалостного манипулятора.

Андрей вспомнил, как хладнокровно держал Першин их со Старцевым на мушке «двухстволки», и когда Купцов по окончанию допроса предложил ему, Ветлицкому, скорую очную ставку с Кротовым, воспринял это как вызов судьбы.

– А вы, Ветлицкий, лучше, чем я о вас думал, – резюмировал окончание разговора следователь, когда провожал их до двери.

Ветлицкий криво усмехнулся, он отнёс сей комплимент в свой адрес исключительно как экивок вежливости со стороны должностного лица.

Очной ставки с Кротом Ветлицкий не боялся, потому что Кротову под стражей уже обломали зубы и выглядел он не столь бойко и грозно, как прежде, на воле.

Перед тем как начать диалог между учителем городской школы и «временно» нигде не работающим бывшим охранником бизнесмена Левашова, следователь долго перекладывал бумаги с места на место, наконец ему самому стало это надоедать, и он приступил сначала к представлению «дуэлянтов», а потом и к проведению очной ставки.

Кротов молча выслушал рассказ Ветлицкого, как он со своими корешами завалил в жилище учителя в Отрадном, как приставал тогда к жене Андрея, угрожая изнасиловать последнюю, если её муж не отдаст бумаги, которые якобы кандидат на пост губернатора полковник Орлов передал на хранение подвернувшемуся под руку литератору. Компромат, скорее всего, имел убойную силу, но Орлова и без него избрали руководителем их игрушечной республики, а сам Крот тогда удачно скрылся и потом ещё несколько раз появлялся на горизонте молодого поэта. Купцов слушал молча монолог Ветлицкого, а Крот в конце концов не выдержал:

– Да больше слушайте вы его, гражданин следователь. Пургу гонит ваш терпило. Кому он нужен, слизняк. – Купцов не внял совету подследственного, и Андрей ещё долго рассказывал, как встретили они со Старцевым этого гражданина в тайге, когда только появление пожарного вертолёта спасло наших путешественников от неминуемой расправы со стороны бандитов.

– Да-а, гражданин Кротов, вижу, вы социально опасный тип и вам ещё рановато свободно жить в человеческом обществе.

– Ишь, какой разговорчивый этот ваш свидетель, мастак вешать лапшу на уши, а с виду так, недоносок, – скривился подозреваемый. – Фуфла нагородил, он мне ещё за базар ответит, жертва неудачного аборта.

– Отвергать – это уже ваше право, – подвёл итог для него весьма обычной процедуры следователь. А вот суждения свои прошу оставить при себе.

Подписав протокол, Ветлицкий столкнулся в коридоре со Старцевым.

– Тебя тоже Купцов вызывал? – спросил он собкора «Енисея».

– Купцов вцепился в Крота мёртвой хваткой, кое-какие детали порешать надо, наш Владимир Иванович на следственный эксперимент обещал всех действующих лиц свозить.

– Далековато будет.

– Ничего, денежки казённые, а закрепить их художества не помешает. Да и мою «ласточку», понимаешь, нашли.

– Где?

– В сарае кирпичного завода, хотя какая там «ласточка», порядком потрепали да на запчасти кое-что пустили.

– Чьих рук дело?

– Да всё того же Крота и его подельников, левашовские охранники беспредельничали. Пойду я, Ветла, а то Купцов ждать не любит.

Андрей смотрел вслед идущему по коридору Старцеву и удивлялся: «Гляди-ка, у него Купцов уже «нашим» стал, а прежде на него в Москву жаловаться хотел… Вот что делает частная собственность с человеком. Машину угнали, а он уже на весь мир бочку катит.

Пока валандались с Кротовым, собираясь вывести его в тайгу, попутный вертолёт снарядили, Ветлицкого со Старцевым да понятых проинструктировали. Там лёту-то на полчаса, если умеючи, только наши сыщики ориентацию потеряли. Вроде по карте всё сходится, а не там.

Андрей с интересом наблюдал за вползающей в осень тайгой. Берёзы стало прихватывать желтизной с верхушек, и это, пожалуй, указывало на раннюю осень, осины словно кто-то облил красной краской, до того непривычно было видеть такую щедрость природы ему, городскому жителю, и даже лиственницы зажелтели однолетними иголками, они единственные из хвойных сбрасывали на зиму свой колючий наряд. Только чернеющие там и тут ели, словно пики, упрямо нацеливались в небо остриями своих верхушек, а небо творило чудеса, вскипая по фронту кипами белых облаков, что говорило, что до осенней слоистой облачности ещё придётся подождать. Наверное, красотой залюбовались не только пассажиры «вертушки», но и сами лётчики, потому что сели они как раз не на той отмели, а гораздо ближе, это уже потом всё определили, а пока суть да дело, та отмель или не та, хватились, а Крот опять улизнул, и это в тайге, при наручниках. Умно и дерзко сбежал, а дознаватели и все прочие прошляпили его глупо и безответственно. Купцов всех на ноги поднял, предложил идти по берегу реки. Пока вертолётчики что-то колдовали по карте и определяли, что за река, стало смеркаться. В горах рано кончается день, солнце село за ближайший хребет, вот тебе и вечер. Против предложения Купцова выступили вертолётчики: «Где мы вас искать будем? Если ваш уголовник такой отчаянный, то смотрите, как бы он вас поодиночке не передушил. Наручниками горло захлестнуть проще пареной репы».

– Головы надо на плечах иметь, а не репы, – возмущался Купцов. – И чему вас только в этих училищах учат, ориентироваться на местности не можете, а если пожар, дым и прочая напасть?

– Ещё и медведи в тайге есть, – добавил Старцев.

– Ну, медведи им на верхотуре не страшны, там они сами, как медведи, в облаках ворочаются с боку на бок. – Купцов даже выругался со злости. Короче, подследственного они глупо проморгали.

– Теперь держись, господин свидетель, – наклонился к Ветлицкому собкор. – Я уже и материал разметил, да с меня этот бдительный «следак» подписку о неразглашении взял, хотя материальчик убойный. Такой по заказу не напишешь и нарочно не придумаешь.

– А меня только невыездным сделал, – похвастался Андрей, хотя ему-то не до шуточек было, а тем паче не до похвальбы. Он ещё и за жену опасался, та медленно приходила в себя. В больнице ей рекомендовали сеансы у психотерапевта, и Ветлицкий, поджидая в мрачноватом коридоре перед кабинетом врача, вслушивался в монологи молодой специалистки с сидящими вполукруг её пациентками.

– Чувствуете, как ваше тело наполняется теплом? – вопрошала она преимущественно собравшихся пожилых дам и старушек. Те, по-видимому, прислушивались к себе, но упрямо ничего не чувствовали.

– Какая часть тела? – наконец поинтересовался кто-то из больных.

– Верхняя, – вещала психолог.

– А нижняя? – робко спросил кто-то из принимающих сеанс.

– В нижней у вас одно дерьмо, – резко ответствовала врачевательница, и Ветлицкому становилось ещё тоскливей. Он вспоминал, какая добрая и отзывчивая всегда была с ним Валентина, но как она могла быть такой ласковой с ним и одновременно таскаться к своему первому мужу? Непостижимо, а вот поди ж ты. Нет, натура человеческая ещё во многом не познана и мало изучена. Чем сейчас может помочь эта врачиха-девчонка, что может разглядеть она в страждущих помощи людях за короткое время сеанса, если он, Ветлицкий, столько времени живший с фактически родной ему женщиной, так и не смог разобраться с состоянием и настроем её души?

Закончился почти спиритический сеанс, и супруги пошли домой. После дерзкого побега Крота из-под стражи они не решались прогуливаться по городу, хотя осенняя, в меру дождливая и тёплая погода так располагала к неспешному моциону, будила желание побродить по засыпанным листвой аллеям парка, посидеть на скамье, наблюдая за такими разными и по виду, и по возрасту проходящими мимо людьми: школьницы-девчонки пробегали чуть ли не вприпрыжку, деловые мужчины проходили скорым шагом, и Андрей отмечал, что у них, как и у него, тоже наблюдается отсутствие автомобиля, женщины шли всё больше с каким-то измученным видом, чуть сгорбившиеся, нагруженные полными авоськами, и если смотреть вслед, то не понять, сколько им всем лет, только старушки тоже никуда не торопились и старались пристроиться если не рядом, то на соседних скамейках. Старики же не встречались совсем, словно в этом городе их никогда не существовало, а маленьким горожанам было совсем не знакомо слово «дедушка». Такое наблюдение сподвигло Андрея на тему: «Город, в котором нет стариков», а куда они подевались? Наверное, войны, потом болезни, которые во многом зависели от злоупотребления спиртным, потом курение: «Курящие старики долго не живут», – мелькнула в голове мысль, – а ещё тяжкий ежедневный труд, но опять же не все мужчины в их городе были заняты тяжёлым физическим трудом. Нет, пожалуй, это для меня слишком сложно», – решил литератор и начинающий летописец города, в котором он собирался прожить долгую и счастливую, надо полагать, жизнь.

Иногда к Ветлицким заходил Старцев. После побоища в «Лотосе» собкор чувствовал себя слегка виноватым. Не позвони он им тогда, сообщив о событиях, разворачивающихся в кафе, то вряд ли с Валентиной случилось бы нечто подобное и она так неожиданно не раскрылась бы перед Андреем. Хотя здесь больше Купцов виноват, это он привлёк их к опознанию трупов, а один из так называемых «трупов» до сих пор где-то поблизости скачет, причём весьма опознанный.

Словно чувствуя свою вину перед мужем, Валентина вела себя тише воды ниже травы, впрочем, она и прежде не очень-то показывала характер. Ветлицкому было жаль это безропотное существо. Как-то так получилось, что уже давно они потеряли самых близких родных. Кому пожаловаться, перед кем преклонить колена, даже денег стрельнуть до получки и то не у кого. Пока жива была бабушка Валентины Дмитриевны, она время от времени отделяла от своей скромной пенсии чисто символические суммы, которые большой роли в их семейном бюджете не играли, и всё-таки это была поддержка, какая-никакая, а поддержка, больше моральная, чем материальная.

Воспоминание о бабушке жены сразу вызвало и другое, что это в её квартире обосновался Петруха Першин. Квартира эта стала невольной свидетельницей любовных утех Валентины и её первого мужа, их так внезапно вспыхнувшей взаимной страсти.

Чувство жалости у Андрея проходило и приходило чувство обиды, чувство обманутого мужа, мужчины, следовательно, типичного рогоносца. До сей поры выступать в данной роли рефлексирующему провинциальному литератору ещё не приходилось, хотя сам он не единожды наставлял рога довольно-таки гордым и самостоятельным особям мужеского пола. Осознание такого факта как бы уравновешивало поведение неверной жены по отношению к опростоволосившемуся мужу. Иногда Ветлицкому хотелось всё бросить и уйти от жены, но куда и к кому, поэтому приходилось мириться со сложившимися семейными обстоятельствами и делать вид, что вообще ничего такого не было.

Сеансы у психотерапевта ощутимых результатов не приносили. Валентина как однажды потеряла себя, так больше и не нашла, оставаясь на грани прошлого и настоящего.

Правда, врачи никаких существенных отклонений от нормы в её организме и поведении не находили, но Андрей чувствовал, что надлом в её душе всё-таки произошёл.

Бюллетень закрыли, и Валентина Дмитриевна снова вышла на работу, к своим ученикам, к их весёлым и не очень тетрадям, постепенно сживаясь с заданным ритмом жизни: с еженедельными планёрками при директоре школы, отчётами о посещении квартир учеников, собеседованиями с родителями этих недорослей, которые изворачивались как могли при каждом удобном и неудобном случае, с выматывающими душу педсоветами и, конечно, мероприятиями к знаменательным и важным датам. Нагрузка получалась солидною, и если приплюсовать сюда постоянное осознание, что где-то есть обозлённый друг её первого мужа, который, конечно, не упустит случая поквитаться если не с Валентиной Дмитриевной, то с её сожителем, отнюдь не прибавляло уверенности и спокойствия.

Учительница литературы и русского языка худо-бедно приспосабливалась к ритму жизни, оставалось и Ветлицкому своим репетиторством заняться. Пора хождения по так называемым инстанциям подходила к концу, за это время они порядочно поиздержались, а клады в искомых схронах ушли глубоко в землю, как пошутил при очередной встрече Старцев. Он не мог забыть бесславной истории своей «ласточки», только от его стенаний ничего в лучшую сторону не менялось, хотя вишнёвого цвета кузовок многострадальной «Нивы» медленно наполнялся нужным содержанием.

– Я теперь полицейским перестал доверять, простое дело не могли разрулить! – возмущался собкор «Енисея» после планёрки в редакции газеты. Магдалена Георгиевна, в лице главного редактора, выражала сочувствие ценному кадру, но выше линии своей финансовой ограниченности прыгнуть не могла.

– Ничего, Герман Николаевич, больше половины простых смертных не имеют личного транспорта, – успокаивала она собкора. – Нарушений дорожного движения значительно меньше. Сам-то за рулём не единожды небось правила нарушал, подвергая опасности свою жизнь и жизнь мирных пешеходов?

– Ни мирных, ни военных вовсе не подвергал, как ты говоришь, Магдалена, – возражал начальнице Герман.

– Так и не подвергал?

– Как на духу говорю, что от меня вреда общественному порядку не наблюдалось. Теперь хожу безлошадным, и всё благодаря этому уголовнику Кротову, – изливал обиду, пользуясь благодушием Сунцовой, расчувствовавшийся собкор.

– А что, Герман Николаевич, твои сыщики сняли запрет на полное освещение событий в «Лотосе»?

– Да шут их поймёт, специально не узнавал, но финала эффектного не получилось. Крот пока на свободе порхает.

– Вот и фунт изюму. Ловили, ловили, деньжищ бюджетных под эту бестию ухлопали немерено… Один рейд вертолёта чего стоит.

– Вертолёт у них был из попутных, чего-то там гидрологи в тайге измеряли. Купцов и присоседился со своим следственным экспериментом, вот и дохимичил, что Кротов сбежал.

– Следовательно, подписку о неразглашении он с тебя не снял?

– Да не ясно.

– Законы жанров у нас разные. – Магдалена потянулась к пачке сигарет. – Тебе не предлагаю, знаю, что не куришь.

– Впору и закурить. – Старцев с тоской посмотрел за окно, словно предполагая, что, стоит лишь хорошенько присмотреться – и в просвете оголившихся тополей редакционного сквера обозначится вишнёвого цвета его «ласточка».

продекламировал, как заклинание, он хокку из японской поэзии. – Из всего только сорная трава осталась. – Собкор махнул рукой и вышел из кабинета.

После ухода Старцева Магдалена подошла к книжному шкафу и достала с полки томик японской поэзии. Она, как и всякая женщина, была в меру сентиментальной, но, став главным редактором республиканской газеты, тщательно скрывала эту черту своего характера от окружающих за напускной строгостью и неприступностью. Впрочем, однажды друг собкора Андрей Ветлицкий чуть не соблазнил её на «подвиг» во имя любви, поприжав на лестнице в драмтеатре перед каким-то важным не то совещанием, не то конференцией. Она потом не раз вспоминала его горячие, нетерпеливые ладони на своих давно забывших мужские прикосновения ягодицах. Кажется, махни она тогда рукой на занудное совещание, уедь с Андреем домой, отдайся ему безоглядно, возможно, и жизнь её потекла бы по иному руслу. Магда тогда подавила в себе то минутное, почти нестерпимое желание – и вот… осталось только листать томик чужой поэзии, наслаждаясь изъяснением чувств давно ушедших из жизни людей далёкой эпохи.

Магдалена открыла страничку со стихами поэтессы Тиё. Сколько раз она перечитывала так волнующие редакторшу строки, сколько раз плакала над описанием горя матери о смерти маленького сына:

Она тоже когда-то потеряла сына, а с этой потерей и любовь близкого человека, оставив ей только работу, работу и работу. Подавив в себе всю лирику, она подошла к рабочему столу и в рассеянности перелистала заметки Старцева о всех его похождениях, которые тянули уже на целую книгу. Правда, конец этой истории ещё достаточно не прорисовывался, и нужно либо что-нибудь придумывать, либо ждать развязки. «В любой работе недостатки и промахи недопустимы, газетчик может неосторожным словом ранить человека, учитель – ученика, но больше всех, – подумала Магдалена, листая материалы Старцева о неудачном для силовиков побеге Кротова, – больше всех опасность для общества представляется в промашках правоохранителей, и правильно Герман возмущается. Надо бы его поддержать, как только случай представится, заострю этот вопрос на очередном совещании при губернаторе».

После того как Иван Тимофеевич ловко улизнул от своих захребетников Старцева и Ветлицкого, он стал вдвойне осторожен. Документы у кемчугского егеря были в полном порядке, правда, лыковское золото, зашитое в бандаже, доставляло некоторое неудобство, но своя ноша не тянет, и Плотников, привыкший к тяжёлому физическому труду, стоически переносил такое. Иван Тимофеевич с годами становился подозрительней и мнительней, а теперь и вовсе ему стало казаться, что каждый встречный и поперечный должен коситься на его располневшую фигуру, да и деньжонки у старого пройдохи подходили к концу. Как ни хотелось ему возвращаться к Пантелеймону Прокопьевичу в Аскиз, как ни корил он себя за нерасчётливость, решив, что ему хватит денег до тех мест, куда собирался отчалить, а вот не хватило. Сильно поиздержался у сестры Ксении, по-ихнему – Сене, дочери ей, Тоньке, пачку «зелёных» отвалил, тоже неосторожно. Начнут тратить. А откуда в их медвежьем углу американская валюта взялась? Короче, куда ни кинь, везде клин и придётся назад к Пантелеймону возвращаться да в ножки кланяться, меняя золотишко на бумажки.

Пантелеймон хоть не больно-то обрадовался появлению старого друга у своего двора, но у кержаков свой уклад, свои понятия и своя постанова.

– Выручу я тебя, Иван, – поскрёб седеющую бороду единоверец, – только времена сейчас мутноватые, раньше проще было.

– Когда раньше, может, при коммуняках?

– Ну, ты сравнил. Раньше – это когда перестройка ихняя, тьфу-тьфу-тьфу, только начиналась.

Получив деньги и отсыпав из своих запасов золотишка, Иван Тимофеевич так же неожиданно исчез, как и появился у двора Пантелеймона Прокопьевича. Теперь руки у него были развязаны, и можно было путь держать, куда изначально намечал, в Горную Шорию к старым друзьям, а то и родичам-единоверцам. Несведущие люди последних по-разному называли; кто староверами, кто кержаками, а были такие, что ровняли с молоканами и даже с иудеями, но сам Иван Тимофеевич больше склонялся к православной вере и, помня о старых канонах, всегда перед сном творил привычную молитву, скорей заклинание: «Боже, еси на небесах…» – и утро начинал с неё же.

На одном из железнодорожных перегонов Иван Тимофеевич подошёл к машинисту грузового состава:

– До Балыксы подкинешь, браток?

Машинист посмотрел на деньги, которые протягивал ему егерь, и кивнул, приглашая к себе:

– Загружайся, только комфорта не обещаю.

– Мы привычные. – Иван Тимофеевич, покряхтывая, тяжело поднялся в кабину машиниста. Помощник, молодой парень, слегка потеснился:

– Чего торопишься, отец? – спросил он неожиданного попутчика.

– Сестра у меня в Балыксе заболела, боюсь, не успею проститься, а с вами самый короткий путь добраться.

– Вообще-то у нас должностная инструкция посторонних не брать, – буркнул машинист.

– В энтих местах я не посторонний, – заметил егерь. – Он хотел ещё доплатить взявшим его железнодорожникам, но подумал, что не будет ли подозрительной такая щедрость для простого таёжника.

– Сестра у меня, младшенькая, единственная, и выходит, что я её переживу, хотя на всё воля Божья.

Тяжело гружённый состав медленно полз по путям железнодорожной магистрали.

– Ориентировка в управление дороги пришла, – весело сообщил помощник своему пассажиру. – На какого-то беглого молодого бандюгана. Бежал из-под стражи.

– Так вот едешь, а тут ориентировка. Слава богу, я уже немолодой, да и бегун из меня никудышний, – всматриваясь в затухающую тайгу, словно бы про себя, произнёс Плотников.

– Все мы такими будем, – философски заметил машинист.

На подъезде к железнодорожной станции тепловоз сбавил ход.

– Странно, почему нас не принимают. Светофор горит, – откомментировал молодой.

– Да вон же, на переезде, полицейский уазик, – заметил машинист.

– Вы, ребята, выпустите меня, – протиснулся к двери Иван Тимофеевич.

– А как же Балыкса? – улыбнулся помощник.

– К куму в Бискамжу заверну, может, с ним и до сеструхи добираться буду. – И забыв про свои болячки, кемчугский егерь сиганул с поезда. Спрыгнул на насыпь, да, видимо, не совсем удачно, ту ногу, которую надсадил ранее, подстраховывая Старцева на мокром склоне, пронзила непривычная боль, и старик, захромав, ушёл в тайгу. Машинист посмотрел ему вслед и, покачав головой, посоветовал своему помощнику:

– Ты про этого доходягу помалкивай. Неизвестно, что ещё за фрукт: то ему срочно к сестре надо, то сигает с поезда на половине пути, и опять же, где Балыкса, а где Бискамжа, хотя ему виднее. Ох, доведёт нас, Гошка, жадность до цугундера, но рассчитался он намного выше тарифа.

– Да и на преступника он совсем не похож, – тормозя у переезда, заметил подручный машинисту, а на вопрос полицейского старлея клятвенно заверили оба, что по дороге никого не подсаживали и в случае чего будут иметь в виду.

Сбежав от полицейских по пути на следственный эксперимент, Крот чуть ли не полдня ухлопал на то, чтобы освободиться от наручников, в кровь изодрал запястья, долго возился с импровизированной отмычкой и, когда сбросил «браслеты», понял, что хоть это была большая беда, но настоящие трудности ожидали его впереди.

Кротову приходилось бывать в тайге, и ориентировался он среди таёжных буреломов относительно неплохо, но одно дело – когда ты имеешь хороший запас еды и полное обмундирование: вьючную лошадь и ружьё с патронташем, набитый патронами от «бекасина» до «жакана», а ещё лучше – карабин типа кавалеристской «драгунки», и совсем другой табак, когда ты продираешься налегке сквозь чащобу в неизвестном тебе направлении. То, что он сейчас выступал не в роли охотника, а на него самого была объявлена охота, это резко меняло дело, и Крот вовсе не был уверен в удачном исходе такой корриды. Теперь все дороги в предполагаемом районе побега перекрыты, кордоны оповещены, транспортники поставлены в известность. Некогда считавший себя чуть ли не королём положения объявленный вне закона преступник мог надеяться только на свою интуицию, чудовищное везение или случай, да такой, после которого или грудь в крестах, или голова в кустах.

И такой случай представился на третий день шараханья Кротова по тайге, он чуть ли не нос к носу столкнулся с Иваном Тимофеевичем, который тоже не горел желанием иметь дела с правоохранительными органами. Вина его была невелика, то, что утаил золото от государства, это ещё доказать надо было, просто удачно натолкнулся на схрон некого несознательного гражданина, вот и хотел бы его сдать государству. Так или не так, но своего запаса кемчугский егерь лишился бы в одночасье, а там как бы карта легла, может, получил бы причитающиеся проценты от найденного клада, а может, и срок за незаконную добычу драгоценных металлов. Теперь задача была одна – удачно добраться таёжными тропами до своих друзей-единоверцев, а там… короче, старость он себе обеспечил. Одно обстоятельство делало Ивана Тимофеевича уязвимым – это нога, которую он подвернул, прыгая с поезда на железнодорожную насыпь перед переездом. Как человек с опытом егерь понимал, сейчас одно ему помогло бы – это покой, настойка из трав, только где в тайге покой, да и травы в большинстве своём уже утратили целебную силу.

Встретиться на таёжной тропе двум путникам, двум антиподам, означало один исход, тем более Кроту терять было нечего, а голод и холод осенней тайги для человека из города, а это, считай, как из другого мира, обострял все хищнические инстинкты и понуждал к действию.

– Здорово, батя.

– Здравствуй, мил человек. – Иван Тимофеевич, имея один охотничий нож на поясе под плащом, вовсе не собирался выяснять отношения, да и ссора с незнакомцем ему была ни к чему.

– Пошамать бы чего не найдётся? – И, словно оправдываясь, добавил: – Мой рюкзак медведь утащил, второй день за мной по пятам ходит. – Крот старался не прибегать к блатной фене, но повадки и сама манера общения выдавали в нём уголовника.

– Хозяина ты зря, паря, прикормил. Теперь он от тебя не отстанет.

Иван Тимофеевич покандылял к открытому месту, где деревьев было мало, а вместо лиственного опада проглядывали из земли два приличного размера валуна, покрытых мхом и лишайником с северной стороны.

Соорудив костерок, егерь пристроил котелок, исподтишка наблюдая за незнакомцем. Крот, словно чувствуя, что его держат в поле зрения, не обращал внимания на поведение старика, голод понуждал его действовать почти в полусне, и когда вода в котелке закипела, то не стал дожидаться от старика дальнейших действий, а сразу налил себе в чужую кружку горячей жидкости.

Иван Тимофеевич достал сухарей, вяленой оленины, а про сало сказал:

– Этого пока не трожь, для живота твоего тяжеловато будет. Если долгонько не ел, то сразу требуху не набивай, погрызи сухариков и маралятины чуток. В чай я травок пользительных добавил. Пока ещё кормит и лечит матушка-природа, правда, не тем мы оплачиваем за её доброту.

Наблюдая, как встретившийся на таёжной тропе человек рвёт зубами подсохшее мясо, Иван Тимофеевич догадывался, что встреча эта для него лично ничего хорошего не сулит. Он уже прикидывал в уме свои дальнейшие действия, когда Крот спросил:

– Ты, батя, чего в такой глуши промышляешь?

– У меня здесь угодья свои охотничьи, вот пришёл проведать, а так-то мы балыксинские, таёжные люди.

– А я из Абазинска, слышал небось такой город. С друзьями орешничить собрались, да вот заплутал в тайге. Отбился от своих и заплутал. Как назло, по тайге буря прошла, тебя не застала?

– Я этакую страсть дома переждал.

– Может, и меня к себе пригласишь, батя? Мне бы только к людям выйти, а там до города доберусь автостопом.

– Да какой в тайге автостоп? Прежде, когда в здешних местах леспромхоз хозяйничал, тягачи с лесом так и сновали…

– Где сновали? – насторожился Крот.

– Недалече тут, а к себе не зову, старуха занедужила, какой день ей неможется. Как бы Богу душу не отдала.

– Да мне в хату не надо. Я в «хатах» насиделся, где-нибудь в сараюшке перекантоваться, а дальше загадывать не буду. Знаешь, батя… – Крот почувствовал лёгкую сытость и прилив сил. Довольный, потянулся и икнул. – Так я вот о чём, если хочешь рассмешить Бога, расскажи ему о своих планах на завтра.

– Знамо дело, – поддакнул егерь, а Крот тем временем нацелился покемарить на солнцепёке. Комар в тайге уже упал и не доставал, как летом, и мошка не могла испортить краткосрочный отдых лесного бродяги.

Проснулся Колька, словно его кто под бок толкнул. Возле костерка никого не было, и только за прогалиной, у поворота тропы, мелькнула спина его недавнего собеседника, быстро сообразив, что уходит не только его беда и выручка, а с нею и ночлег в уютной сараюшке, уходит и вся хавка Ивана Тимофеевича. Старик со своей больной ногой торопился изо всех сил, но Крот в три прыжка догнал его.

Поняв, что уйти не удалось, егерь обернулся и ощетинился с ножом на своего преследователя.

– Так вот, батя, как ты людей привечаешь? – прохрипел уголовник.

– Разве ты людь, ты нелюдь, – скороговоркой вымолвил Плотников. – Узнал я тебя, парень, и к людям тебе нельзя соваться. На всех столбах твоя личность обозначена. Кордоны везде, полицейские посты расставлены, так что уходи подобру-поздорову.

– Поделишься хавкой, и уйду. – Крот нарочно тянул время, кажется, соперник вовсе не расположен был с кем-либо делиться своим провиантом. Егерь недобро глянул на Крота и сделал ещё одну попытку к примирению. Крот лихорадочно подыскивал, чем бы можно было выбить нож из руки Ивана Тимофеевича, пока не увидел сбоку от тропинки порядочный дрючок. Прыгнув в сторону, противник ухватил дубинку и, как егерь ни уворачивался, Крот с первого же раза крепко огрел его по плечу, потом по голове. Бил, не осознавая, что Иван Тимофеевич уже отошёл в иной мир.

Отдышавшись, Крот стал лихорадочно оббирать его. Забрав рюкзак, заметил, что сквозь повреждённую одежду на рыжеватую почву тропы сбегает тоненькая струйка золотого песка. Нападавший не верил своим глазам, кроме котомки, набитой продуктами, у старика в заначке, а вернее, в холщовом поясе было спрятано порядочно золота мелкой россыпью. Вытерев нож о траву, – егерь всё-таки задел Крота, повредив левую руку, – таёжный хищник распорол верхнюю одежонку старика, содрал пояс и, видя, что тот был повреждён, скрутил находку и засунул в торбу Ивана Тимофеевича, в которой он обнаружил ещё пару свёртков. Оказалось, деньги различными купюрами.

Не веря привалившему богатству, Крот стал соображать, куда теперь податься? Прикинув шансы выбраться из тайги, Колька Кротов решил идти навстречу движению Ивана Тимофеевича. Смущало одно, в тех населённых пунктах, если верить бывшему владельцу несметных богатств, почти на каждом столбе висел фоторобот, а возможно, уже и фотография, ведь опознал же его старик. Как говорится: «Чисто «уголовка» метёт…»

Крот шёл и как-то не думал, что он в незнакомой и чужой для него среде, что тайга и не таких соискателей её богатств уматывала, что всё золото и деньги, только так легко доставшиеся ему, ещё не самый ходовой товар среди этого угрюмого лесного царства.

«Ничего, – думал Крот, – мне бы только до жилья добраться, а там нет такого человека, который устоял бы против «Золотого тельца». Жаль, что Петруху ухлопали. Вдвоём бы мы развернулись, не одна бы «тёлка» ползала у ног крутых парней».

Фортуна, казалось, наконец повернулась к пацану лицом и распахнула свои объятья: «Вот я, вся твоя, бери меня, пока я ещё такая податливая, тёпленькая, на всё согласная. Бери меня, пользуйся, Николай Васильевич Кротов, приглашай своих корешей, накрывай столы в лучших столичных ресторанах. Гуляй, рванина, от рубля и выше…»

На этой весёлой ноте оборвалась счастливая сказка уголовника Кротова. Он поднял голову, чтобы оглядеться, в конце тропинки стоял медведь и, принюхиваясь, сверлил злющим взглядом свою беззащитную жертву. Крот забыл и про нож, и про заветный баульчик старика, и про будущие забеги в ширину. У известного пакостника и бандита в голове проскакивала одна и та же фраза из просмотренного когда-то на зоне кинофильма о медведе-людоеде: «Злой дух Ямбуя, злой дух Ямбуя…» Только медведь руководствовался отнюдь не высшими соображениями, его привлекал запах крови, который исходил от будущей жертвы, запах снеди из котомки человека, и он не собирался откладывать предстоящее пиршество на сколько-нибудь длительное время.

Иван Тимофеевич очнулся от горячего, почти псиного дыхания. Словно мягкая, шершавая ладонь вылизывала его лицо. Сквозь щелочку заплывшего глаза он видел только нечто розовое и привязчивое, а чем дольше продолжалось это живительное для старика действо, тем яснее становилось его сознание и чётче проявлялся окружающий над человеком мир. Этот мир сначала обозначился в виде нечто лохматого, большого-большого, закрывающего собой и высокие деревья, и голубизну неба, и одинокую птицу, недвижно висящую над ним. Старик застонал, лохматое видение отстранилось, и почти неживой человек увидел перед собой тяжёлую медвежью морду. Зверь нависал над навзничь лежащим стариком, которому сейчас было, по всей видимости, не до испуга, до того он был избит и повержен другим таким же человеком. «Где тот лихоимец, – мелькнула первая мысль, – а где я сам, возможно, меня уже нет, или это всего лишь чудовищный, грязный сон?» Только удивительно сказочная голубизна неба, словно льющаяся с высоты и неясная фигура какого-то лохматого чудовища, нависшая над распростёртым на траве стариком, ещё связывала его существование с действительностью.

Преодолевая страх и боль, Иван Тимофеевич заставил себя сесть, медведь осторожно отодвинулся чуть подальше, не спуская внимательных глаз с человека. «От одного зверя Бог уберёг, а второго мне посылает…» – продолжал соображать поверженный егерь. После того случая как смешная девчонка с лесозаготовок наставила его на ум и научила не бояться этого лохматого врага человечества, Иван Тимофеевич потерял страх перед медвежьими особями и в самом деле он стал считать этих зверей чуть ли не братьями. Когда-то давно, ещё на кемчугской фазенде, он подобрал возле убитой браконьерами, а возможно, и специально отстрелянной по приказу заводского начальства медведицы крохотного медвежонка. Есть такое выражение: «крохотный, с рукавичку». Кто не знает, ни за что не поверит, что этакая махина, более двух центнеров весом, родит совсем игрушечное дитя. Так и есть, ей бы самой на подкожном жире дотянуть в своей берлоге до весны, а тут ещё надо выкормить детёныша, а то и двойню.

Иван Тимофеевич тогда взял шефство над малышом, сколько он претерпел мук, доставая свежее молоко, утаивая коробками банки со «сгущёнкой», и неразумное существо привязалось к няньке, как к законному, природой определённому пестуну, медвежьему подростку, в обязанности которого входило пестовать медвежьих дитяток. Не считаясь с изодранными в клочья унтами, сапогами, фуфайками, Иван Тимофеевич никогда не прибегал к наказаниям, только лишь в крайнем случае похлопает в ладоши над куцым медвежьим ушком, и Бурый, так кемчугский егерь прозвал своего питомца, становился послушным и смирным. Бурый, он и есть бурый, только если цвет медвежьей шерсти слегка рыжеватый, действительно можно было так назвать, то у этого медвежонка за ухом едва ли с ладошку маленького ребёнка было более светлое, чем остальная шерсть, пятнышко, с возрастом оно превратилось в заметную метку.

Медвежонок до того обвык и привязался к своему новому усыновителю, что следовал за ним по пятам, порою пугая девушек из обслуги фазенды. Уходя на охоту или заготовку лесных припасов, егерь манил за собой медведку, боясь, что без присмотра тот не только напакостит в меру своих медвежьих сил, но и напугает кого-либо из прибывающих на лесную дачу гостей. Охота с подрастающим хозяином здешней тайги шла насмарку, медвежонок то забегал вперёд, то отставал, шалил, ломая подходящие ему по силам ветки деревьев – короче, вёл себя, как и полагается обыкновенному лесному зверёнышу. Это медвежье дитя уже запросто могло побороть своего опекуна или пестуна, могло запросто завалить звено окружающей дачу ограды, если ему по какой-либо надобности приспичило прогуляться по тайге, примыкающей прямо к фазенде. Наконец завхозу, ведомству которого принадлежала лесная дача комбината, надоели все жалобы и медвежьи недоразумения, и он, конечно, предупредив Ивана Тимофеевича, в один прекрасный день вывез подросшего проказника за пределы вверенного ему культурного объекта.

Первое время Иван Тимофеевич и хотел, чтобы его питомец вернулся к своему хозяину, и боялся, что была вероятность отстрела неслуха. Правда, медведь не вернулся, в чём причина такого наплевательского отношения со стороны медвежьего подростка к человеку, которого он, по всей вероятности, считал и за отца, и за мать, кемчугский егерь не знал, а тут вскоре началось строительство для отходов этого самого комбината: бульдозеры и экскаваторы вкупе с многотонными самосвалами так перебаламутили тайгу, что и дикое зверьё разбежалось, не говоря об изнеженном, приручённом медведко.

Долго на холодной земле не просидишь, тем более всё крепче приходящий в норму организм Ивана Тимофеевича сильно требовал посмотреть, что и как с его недавним супостатом. Тот лежал в нескольких шагах, чуть в стороне от тропы, рядом малость распотрошённая торбочка и рюкзак. Пошарив вокруг себя, старик подобрал тот самый стежок, которым его охаживал незнакомец. Опираясь на палку, Иван Тимофеевич, будучи не в силах обернуться назад, прохрипел: «Бурый!» – Он с затаённой надеждой в груди, грешным делом, подумал, а не его ли это медведко, которого егерь пестовал у себя на фазенде. Старик хотел, чтобы медведь оказался рядом, и всё-таки, несмотря на всю свою заговорённость, побаивался неожиданного спасителя из тайги, тем более светлое пятно за ухом зверя угадывалось весьма слабо. «А может, в их родове все такие, «меченые»? Сейчас он вроде как смирный, а в любой момент хряпнет лапою по башке почище, чем бандитским дрючком, и в ладоши не успеешь похлопать, как та девчонка учила».

Убедившись, что ходьба у него получается с горем пополам, Иван Тимофеевич с трудом навьючил на себя рюкзак, прошерстил торбочку: золотишко в холщовом поясе почти не просыпалось, деньги были на месте, и, перекрестившись на дорогу, попробовал продолжить свой путь, предварительно всё-таки похлопав в ладоши. Медведь не тронулся с места.

– Прощай, Бурый, – с ноткой лёгкой грусти произнёс старик, – прости меня, дурака, тогда я тебя не смог защитить, а ты вона как отплатил мне, прости великодушно.

Пятясь, Иван Тимофеевич дошёл до сворота тропинки и уже ловчее двинулся в путь, изредка оглядываясь на медведя, который так и не сдвинулся с места, пока его бывший хозяин не скрылся из виду. Видать, не простил он предательства человеческого, хоть и к жизни вернул, а не простил.

В ноябре в тех местах, где развернулась таёжная драма, выпал снег, и промысловики двинулись в тайгу. Их привлекали не красоты зимнего леса, ни голубизна небес над тайгой, ни похожие на винчестеры чернеющие тут и там стволы елей, их привлекала разведка мест, где могла быть пушнина: куниц, соболей, белок и прочих носителей дорогих шуб.

Выйдя на тропу, где развернулись события конца октября, охотники наткнулись на крепко объеденный зверьём труп.

Поисковая следственная группа следователя Купцова вместе с членами судебно-медицинской экспертизы установили, что это был тот самый бандит Кротов, который ловко сбежал во время следственного эксперимента, так что его дело как участника убийства студента Логачёва и ещё многих неприглядных историй можно было считать законченным.

Собкор республиканской газеты «Енисей» Старцев среди коллег считался везунчиком, хотя женился Старцев, как ни крути, рановато. Жена его Наташа, тоже студентка и тоже с филфака, не из бог весть какой зажиточной семьи, изначально тяготела к богатой жизни, а какой богатей из будущего мужа, такая же студенческая голь, как и жена, вот разве с детьми им повезло: не успели насладиться студенческой, вольной жизнью, как Наташа забеременела, а где первая старцевская наследница, там и вторая. Известно дело, молодое, а это, как ни крути, уже перебор. Сам хозяин семьи на заочное с третьего курса перевёлся, в газету республиканскую устроился, стал по командировкам мотаться, лучше бы в геологоразведку на вахту подрядился, а так… тираж у тогдашнего «Енисея» не о чём простому обывателю не говорил, одним словом дотационный. Сталкиваясь с бытом старательских и прочих артелей, Старцев понимал, что на плоды честных журналистских гонораров семью не прокормить, тем более Наташа вообще учёбу забросила, с двумя-то детишками не до лекций и семинаров, а тут ещё мужика Бог дал «добычливого». Герман же по ходу своей службы наслушался старательских баек про дурное сибирское золото, и как пример рядом с республиканским центром прозябал совсем не перспективный городишко Магинск, когда-то центр и прибежище едва ли не всех золотодобытчиков Юга Сибири. Не редки бывали случаи, что в этом городишке уже спустя более чем полвека то в одной из бывших купеческих усадеб, то в другой обыватели находили схоронки золота. На берегу местной енисейской Протоки стояло кирпичное здание – бывший дом купца Егонского. Сам-то хозяин, только запахло жареным в революционное лихолетье, успел скрыться в другие края, вполне возможно, что и за границу, а усадьбу свою с прилегающими строениями, приспособленными для хранения различных купецких товаров, бросил на произвол судьбы. Да что там дом, что склады, золотишко накопленное пришлось бросить где-то на территории бывших складских помещений в надежде на скорое возвращение. На беду богатея Елисеева, усадьба как нельзя лучше подходила для хранения всяческих запасных частей к автомобилям и тракторам, а сам дом – для конторы. Заведение стало назваться «ГУТАП» – главное управление тракторной и автомобильной промышленности», ни больше ни меньше, а звучно и значимо. Из окрестных совхозов и автохозяйств ехали механики в этот самый «ГУТАП» по запасные части к автомашинам и тракторам, а поскольку эти железяки представляли из себя некую материальную ценность, то при данной снабженческой организации полагались круглосуточные сторожа. Вот один из таких охранников и поведал рабочему люду, что появился однажды в ночную пору человек, немолодой уже, но с виду ещё довольно-таки крепенький, и предложил этот доброхот скрасить ночное сидение за бутылочкой «белоголовки», а проще говоря, «Столичной». Для простого мужика, который за всю свою охранную жизнь ничего, кроме обыкновенного «сучка» – водки из древесных опилок, не пробовал, отказать такому богатому гостю не хватило сил, ну и разговелись они на полную катушку. Утром сторожа нашли в крепком подпитии на крыльце «гутаповской» конторы, замок на одном из складских помещений был напрочь сломан, и шкаф с картотекой сдвинут в сторону от кирпичной стены, в стене той ниша была продолблена приличных размеров, ровно такая, на сколько нужно было, чтобы содержание её уместилось во внушительных размеров саквояж. Пришедший кладовщик утечки казённого имущества не обнаружил, и с милицией решили не связываться, вычтя стоимость скрученного замка и засова из зарплаты охранника. Собкор «Енисея» Старцев узнал о ночном происшествии уже через третьих лиц и дня два обхаживал опростоволосившегося сторожа, здесь дело тоже не обошлось без «злодейки с наклейкой», впрочем, данный охранник опасался прессы и выпивал с корреспондентом без большой охоты, но, полагая, что собкор был не из самого Магинска, а из соседнего республиканского центра, всё же раскрыл душу перед участливым и внимательным собеседником, жалуясь последнему, что «гутаповское» начальство поступило с охранником несправедливо: во-первых, отказалось привлекать к этому делу горотдел милиции, а во-вторых, если бы искуситель, который подпоил охранника, чего-нибудь утащил из государственного имущества, а так охранника нужно было не наказывать, а, по всей вероятности, даже наградить.

До сей поры слушавший сторожа вполуха Старцев проявил завидный интерес к сообщению собеседника о проломе в стене и во время обеденного перерыва обследовал объект нападения вместе с ночным сторожем, подумав, что материальных ценностей, если таковые в тайнике были, неизвестный гражданин унёс порядочно, и где теперь ловить предполагаемого хозяина ценностей, неизвестно. Впрочем, елисеевская схоронка весьма впечатлила енисейского собкора, и, чтобы как-то оправдать вояж в соседний город, Старцев смастерил небольшой очерк о доисторических нравах жителей старинного купеческого городка, вскользь упомянув о ночном происшествии в елисеевской усадьбе, чем вызвал неудовольствие республиканского начальства, которое во всё, что отражала на своих страницах газета, вникало задним числом, когда изложенные новости уже порядком тускнели и теряли остроту изложения. Здесь самое время нужно было заметить, что у собкора Старцева давно сложилась своя собственная точка зрения на освещение событий окружающего местечкового мира.

В Сибирь предки Германа попали как репрессированные, потому что имели несчастье не соглашаться с тогдашними блюстителями устоев. Люди прежней веры были кремень, это ещё сибирский художник Суриков отразил на большом полотне «Боярыня Морозова», такие от своего не отступят. К Герману эти слова мало отношения имели, ко времени его появления на свет уже все взгляды у людей не единожды переменились. Может, оно было и к лучшему, только одно в характере Старцева-младшего осталось – это его неуёмное желание разбогатеть. Ему бы не в служители пера и бумаги, какие у корреспондентов заработки, а к служителям золотого тельца или в банковские работники податься, а ещё лучше – дело своё организовать, но для этого стартовый капитал нужен. К своим-то годам Герман уже порядком устал за жар-птицей гоняться, только Старцев надежды не терял, он всё ещё верил в золото Ваньки Збруева. То, что они с Ветлицким на маяке нашли (ордена царские, пару Георгиев ещё дореволюционных) – считай, побрякушки, хотя и имели цену, но настоящего дела с тем схроном не откроешь, а Герман твёрдо был уверен, что Ванька-Каин своё золото надёжно спрятал. Конечно, был как вариант, что его уже кто-то и до Старцева выгреб, а если не выгреб? Тогда искать надо, только тайга после горбачёвской перестройки опасной стала. Людишки в неё попёрли, как глупые рыбы в невода, и пусть она многих переломала, передушила в своих тенетах, но от этого люди только сильней озлились. Каждому хотелось на дармовщине разжиться. Так что Герман был здесь не первым и, надо полагать, не последним.

Андрей Андреевич – школьный учитель не самой высокой учительской квалификации, в отличие от своего друга Старцева, нестерпимым желанием поймать удачу за хвост не страдал. Он вообще о старцевских да и своих способностях был не очень-то высокого мнения, отсюда желанием разбогатеть не грезил, какие уж тут желания вознестись над другими, более везучими да удачливыми! Работай – и с голоду не помрёшь, хотя случалось, что учителям чуть ли не по году зарплату деньгами не выдавали, а поддерживали больше натуральными продуктами или товарами, но Ветлицкий не жаловался, не клял судьбу, хотя пару раз его нынешний друг Старцев в авантюрные истории вовлекал, только навару от тех историй как-то не случалось. С находкой царских регалий у Старцева, если верить собкору, ничего не вышло, а доход с коняевской схоронки тоже протёк, как песок между пальцами у наивного педагога. Впрочем, Андрей не очень-то огорчился, понимая, что нужно настоящим делом заниматься, а не ловить журавлей в небе, да и нынешняя жена, Валентина, не позволяла заниматься маниловщиной.

Как-то зашёл у них разговор о прежней жизни, и Валентина в сердцах ему высказала, что вот её неудачная любовь – Петька Першин, умел жизнь наладить, всегда при деньгах был, на что Андрей возразил, что через это умение и положил свою буйную головушку на пороге «Лотоса». Смерть, надо сказать, не бог весть какая героическая, да и кореша у него были, подобные хотя бы тому же Кольке Кротову. Валентина Дмитриевна дёрнулась:

– Учитель литературы, а классику не уразумеешь.

– Я-то не уразумею, что ты имеешь в виду?

– А то, помнишь у Пушкина, в его «Капитанской дочке», что Пугачёв сказал барчуку Гринёву про орла и ворона?

– Эх, куда замахнулась, а забыла, как твой Емелька жизнь свою закончил? – И помолчав, добавил: – На плахе…

– Я и говорю, – подначила Валентина, – Лучше раз напиться крови, чем всю жизнь питаться падалью.

И хотя Ветлицкому не хотелось спорить с женой, он почти через силу добавил:

– Твой Петька и крови не напился, да и падали ему не досыта перепадало.

– Петька не ворон, – перебила мужа Валентина Дмитриевна. – Он человек и ко мне всегда относился по-человечески.

Стычки с женой по любому пустяшному поводу случались всё чаще, вот почему, когда в очередной раз со своими авантюрными планами к нему подкатился Старцев, Андрей дружка на полуслове оборвал, крепко был на Старцева обижен после того, когда тот, считай, вместе с физруком при дележе монет от коняевской схоронки обвёл вкруг пальца. Впрочем, здесь больше Николай Алексеевич, школьный физрук, виноват. Вот когда Старцев в очередной раз завёл песню про «Златые горы», не отмахнулся и позволил себе прислушаться к увещеваниям собкора «Енисея», да и что Ветлицкий терял? Впереди целое лето, времени – вагон и маленькая тележка. Встретились два друга-неудачника всё в том же редакционном скверике и Старцев боясь, чтобы Андрей не передумал, понимал, что прежняя обида у бывшего друга не прошла, погнал безо всякого рассусоливания, припомнив, что как-то во время рассуждения о способах добычи лёгких денег Ветлицкий поведал другу о том, что некогда в доме, в котором прошло его детство, висела на стене дома, купленного его родными у художника, который уезжал в Красногорск, непонятная картина, о которой ходил не то рассказ, не то легенда, что хозяин изобразил на ней какой-то непонятный не то скит, не то часть погоста на берегу реки. Андрей уже почти забыл про данную историю, да и дом был уже к настоящему времени трижды перепродан, но Старцев, оказывается, ничего из поведанного Андреем не забыл, а даже проявил завидное усердие в раскрытии тех наполовину выдуманных событий.

– Понимаешь, Ветла, я все справки по твоей наводке собрал: в Магинске, на Пристанской улице, действительно есть дом мещанина Огнёва.

– Ты, старче, давай ближе к делу, а то привык по-своему, по-рабкоровски, рассусоливать. Огнёвы-то здесь при чём?

– Объясняю, что дом этот Огнёвы купили у художника, когда тот задумал в Красногорск переезжать.

– Понимаю, только художник-то здесь при чём? – Ветлицкому уже начинала надоедать эта извечная манера Старцева разводить турусы на колёсах, и он стал поторапливать рассказчика, но Старцев не был бы Старцевым и совсем не торопился.

– Художник и есть гвоздь программы. Когда этот владелец дома в Красногорск уезжал, то оставил новым хозяевам, как бы в залог, несколько картин в надежде со временем выкупить свою мазню, хотя хозяева уже поменялись, теперь там какая-то бесхозная старуха проживает, а рассказ твой про картину я крепко запомнил.

– Да мы-то здесь при чём? – взмолился Ветлицкий.

– А при том, как выведал я, что одна из картин имела к нашему интересу самое прямое отношение, если только она ещё в старом доме находится. Вполне возможно, что последующие владельцы дома эти художества куда-нибудь на чердак пристроили.

– Да не тяни ты, старче, кота за хвост, – взмолился Ветлицкий. Он уже пожалел, что повёлся на речи этого краснобая.

– Картина к нашему интересу имеет самое прямое отношение. На ней, как мне удалось выяснить, монашеский скит на берегу реки.

– Что за река? – не удержался Ветлицкий.

– Опять ты, приятель, засомневался! – вскипел Старцев. – Нет у тебя выдержки и такта нет. Ну, в кого ты такой любознательный удался?

– Удался я в тех, в кого надо, – попробовал обидеться на друга Андрей и тут же осёкся, видя, как побледнели губы у собкора «Енисея». – Всё, всё, молчу. Давай дальше про свои пейзажи пой. – Старцев вздохнул, в его расчёт не входила сейчас ссора с напарником.

– Так вот, на этом пейзаже художник, бывший хозяин дома, очень точно отобразил и сам монашеский скит, и природу, его окружающую, хотя художник он был так себе, только нам-то это и на руку. Там кроме леса и тайги ещё и перья изображены.

– Чьи перья? – склонив голову набок, изобразил заинтересованность Ветлицкий.

– Не чьи, а выходы сиенитовых останцов, так называемые «Перья».

– А-а, – выдохнул Андрей, – так на красногорских «Столбах» такие же выходы есть. Чего огород-то было городить? – попробовал остудить пыл рассказчика учитель.

– Такие, да не такие, так вот слушай; поедем в Магинск – заедем к нынешним владельцам жилья и попробуем эту картину у старухи выпросить.

– Ну, слава богу, а то я уже, грешным делом, подумал, что ты опять какую-нибудь беспредельщину замутить удумал.

– Да, в принципе, можно было эту картину запросто со стены скарамчить, только бабка эта хромоногая постоянно дома. Зато и плюс в этом деле тоже имеется: можно бы хозяйку поспрошать о месте написания шедевра, вдруг художник между делом ещё чего им рассказывал?

– Может, кому и рассказывал, – засомневался Ветлицкий, – но, по твоим же изыскам, хозяева уже на третий ряд поменялись, и сильно я сомневаюсь, что этот хлам на стене уцелел.

– Ты, Ветла, сколько хочешь можешь сомневаться, а я просто так башмаки рвать не намерен, так что едем. Помощь твоя нужна и… – тут Старцев ехидно улыбнулся, – и лёгкая твоя рука.

В своё время детство и юность Ветлицкого прошли в Магинске. Он хорошо ориентировался в его прямых улицах и кривых переулках, где любая усадьба, любой дом были пропитаны самой историей. Город подпирали запроточные сады, а на другом берегу ответвления русла Енисея от основного протока горбились доисторические дюны, поросшие реликтовыми сосняками. На одной из таких дюн местный садовод построил свой дом, над самой рекой, так называемый «Дом на дюнах», где во время войны проживал известный писатель Черкасов, написавший знаменитую, и не только в Сибири, трилогию о людях тайги, и, словно в память об этом, горожане окружающий бор берегли. Андрей был ещё молод, а вот его тётушки и бабки прекрасно помнили множество мест, где в том бору можно было запросто насобирать лукошко брусники или маслят на засолку. На островах же, окуная корни в живительную проточную воду, благодетельствовали перепутанные стволы черёмух с необычно крупными для такого кустарника ягодами.

Пристанская улица как бы стекала к самой протоке, заканчиваясь причалом, у которого во время навигации всегда теснились готовые уйти в плаванье на Север, почти до самого Ледовитого океана, так непривычные для этих прозаических мест красавцы-теплоходы.

– Вон тот самый дом, под крашеной железной крышей, – кивнул в сторону стоящего на пригорке строения Герман, – где ты жил когда-то, ещё мне про картины художника, бывшего хозяина, рассказывал. Там какая-то старуха на лавочке у ворот сидит, значит, владельцы не дремлют, хотя теперь пока старушенция расшевелится, она на подъём нескорая…

Однако женщина, узнав, в чём причина неожиданного визита двух заинтересованных молодых людей, легко снялась со своего насиженного места и сопроводила их в ограду, где, придерживая цепь серьёзной собаки, посоветовала:

– Да вы не бойтесь его – пустобрех. – Однако пёс так и норовил вырваться их рук хозяйки до тех пор, пока непрошеные гости не заскочили сначала на крыльцо, а потом и в избу.

Дом, который снаружи показался довольно-таки большим, на самом деле состоял из комнаты и кухни, причём в комнате, было видно через дверь, у кровати висел плюшевый ковёр с оленями, а над лавкой между двух окон – та самая картина монашеского скита у реки, берега которой поросли дремучим лесом, а за ним скалы, которые придавали картине весьма загадочный вид.

– Картина-то, бабушка, ещё цела? – подмигнул хозяйке прямо с порога незваный гость.

– А что ей сделается, если уже почти век здесь висит. Все ремонты пережила.

– Художник-то был кондовый, видать, из самоучек, – сразу взял быка за рога Герман, что, по всей видимости, обидело старуху.

– Из самоучек, говоришь, а сами уже который раз сюда наезжаете. – Из чего Ветлицкий сделал вывод, что его друг ещё не все карты перед ним раскрыл.

– Я вам, бабушка, эксперта сегодня пригласил, – ткнул Ветлицкого под бок Герман. – Шибко он в делах искусства разбирается. – Помогите, Андрей Андреевич, что вы на это скажите?

Андрей даже опешил. Они так не договаривались, но Старцева уже несло и надо было выручать друга.

– Что скажу? – разважничался Ветлицкий. – Из всех достоинств замечу, что это работа начала двадцатого века, а так – примитивное искусство. Видимо, рисовальщик действительно самоучка. – И вписываясь в роль на полную катушку, решил подыграть Герману. – Где он только такой вид с натуры, надо полагать, открыл?

– Кто ж его знает. – Старушка склонила голову набок и, не приглашая гостей сесть, продолжила безо всякого перехода: – Мы до переезда сюда в Бараите жили, потом на углу, у самой пристани, там, где теперь лабулатория.

– Какая ещё лабулатория? – удивился Герман.

– Да водницкая больничка. – Старуха тяжело плюхнулась на высокую табуретку. – Там у речников всякие анализы берут, чтобы в горбольницу всякий раз матросиков не гонять.

– Амбулатория, – догадался Герман.

– Она самая, – с готовностью закивала головой хозяйка дома.

– Так мы чего, бабушка, – поумерил свой наступательный пыл Старцев, поняв, что старуха в его деле не помощница. – Картину эту не презентуете нам для… – Помедлил и неожиданно выпалил… – для музея. Она хоть и не очень древняя, а всё же городской быт окраинных жителей отражает.

– Отражает, – согласилась старушка. – Здесь ещё скит был пририсован, так мой внучок от старшего сына, когда в «художку» ходил, на ней тренировался и скит этот замалевал.

– Где, в каком месте? – оживился мнимый музейный работник.

Хозяйка картины неопределённо ткнула в угол полотна, скорее всего, туда, докуда смогла достать своей палочкой:

– Где-то здесь.

– Эх, жаль, – притворно вздохнул Герман, – со скитом её ценность вдвое увеличилась бы, а так…

– Да я вам её задарма отдам, если для музея. Пущай люди смотрят, просвещаются.

Старцева даже разочаровала та лёгкость, да и бесполезность, с которой досталась им картина местного живописца.

Друзья в смешанных чувствах от своего визита покидали дом на Пристанской, отмахиваясь фанерной картиной от наседавшего от них пса, который в отличие от хозяйки никак не хотел расставаться с имуществом бывших владельцев.

– Нечего делать, – по дороге на автостанцию резюмировал итоги своего визита добычливый собкор. – Надо бы в местный музей заглянуть, там у них различные специалисты, хранители фондов, архивариусы. Может, чего и накопаем?

Местный музей был как раз по дороге и, к счастью наших краеведов, не был закрыт ни на обед, ни на учёт.

Первая же попавшаяся им смотрительница показала рукой вверх по лестнице:

– А это вам, ребята, к Михаилу Ивановичу надо. Он, кажется, у себя.

Музейный спец действительно оказался в своём кабинетике и, обследовав со всех сторон картину, сделал вывод: это он на Себежинке писал. Да-да, там и скит был монаха Пантелеймона. Потом хранитель объяснил, как добраться до места, указанного на картине, и, хотя наши поисковики на ближайший по времени абазинский автобус всё-таки опоздали, зато Старцев был доволен. Ещё бы, не каждый день такое везение выпадает, чтобы вот так, сразу: раз, два – и в дамках.

– Надо было этому старику на «чекушечку» дать, – разошёлся на автостанции добычливый поисковик.

– А не послал бы он нас, Гера, с этой «чекушечкой» туда, куда Макар телят своих не гонял? – уныло возразил Ветлицкий.

– Как предлагать бы стали, а то, возможно, и послал бы, – согласился Старцев. – Зато мы сразу двух зайцев убили: во-первых, картину заполучили и, во-вторых, место скита, считай, точно определили безо всяких усилий. Теперь несколько дней на подготовку и … жаль, что у этого старикана не узнали точнее, где эта самая Себежинка находится.

– Я, пожалуй, не поеду с тобой, – решил больше не связываться с авантюрного склада собкором Ветлицкий.

– Да ты что, Ветла, разбогател?

– Разбогател или нет, а меня Валентина не напрягает.

– То-то я вижу, что жирком обрастать стал, весь учительский отпуск на огород угробишь, зато в тайгу прошвырнуться – настоящее дело.

– Если твоё дело ещё выгорит, а если нет? Небось возле этого скита что и было захоронено, так любители лёгкой наживы уже вокруг на три гектара всё перелопатили.

– Если бы да кабы-то. Пессимист ты, Ветла, а скорее всего, лодырь, что ты эту Валентину пасёшь, как корову на лужайке? У неё сын есть и внук, а тебе она не то что наследника… – Последние слова понравились Старцеву, и он расхохотался. – Ха-ха-ха, да какое у тебя наследство, чего наследовать: тетради, контурные карты, открытки с изображениями классиков русской литературы? Знаешь, как таких людей называют?

– Не знаю, но по твоей градации – догадываюсь.

Бездушные ловцы призрачного счастья уже подходили к автобусной остановке, чтобы разъехаться по своим микрорайонам.

– Хорошо, что ты такой догадливый, – усмехнулся Старцев и, словно желая окончательно принять друга на болевой приём, добавил: – Нищеброды таких людей называют. Усёк?

Ветлицкий тяжело вздохнул и неожиданно для самого себя согласился:

– Нищеброд – так нищеброд, зато живу, не напрягая совести.

– Ладно, поезжай в свои пенаты, а я пока здесь среди свободных антикваров пошарю, что за монах жил в скиту на этой самой Себежинке, а там видно будет.

Пока Ветлицкий добирался до дому, про себя решил, жене ничего не рассказывать. Опять насмехаться будет, хотя после смерти Петрухи Валентина как-то сникла, даже с красногорским сыном стала перезваниваться реже. Андрей заметил, что в натуре его деловой и энергичной жены проявилась как будто усталость, ко всему она напрочь отвергла мысли о прибавлении в их семье и больше уже не заводила разговоров о ребёнке.

– Куда мне людей смешить, а ты, если стремление имеешь, так подыщи себе подходящую пассию, по крайней мере будет на старости лет утешение, заодно и наследник.

«Вот заладили: то Герман, то эта, заботливые какие – всё о наследника рассуждают, что я им, купчишка какой?» – а вслух ни прежде Старцеву, ни теперь Валентине возражать не стал, но про себя решил, что надо попытать счастья, а то вправду вроде бы неполноценный мужик.

Уже третий день Старцев не появлялся на горизонте Ветлицкого. Последний даже думать о корреспонденте «Енисея» забыл, решив, что Герман заблудился в трёх соснах: между семьёй, ненайденным богатством монаха и всем остальным миром. На четвёртый день «сотик» Ветлицкого завыл как-то по-особенному длинно и требовательно, конечно, мелодия телефона трезвонила безо всяких эмоций, и всё же у Андрея заскребли на сердце кошки. Потянув чуток время, Ветлицкий всё-таки решил откликнуться на звонок друга.

– Ветла, ты что там, заснул в своих апартаментах или от Вальки оторваться не можешь? Кстати, привет ей от меня.

– Ты что, только поэтому трезвонишь? – раздражаясь, откликнулся Ветлицкий.

– Поэтому, не поэтому. Я тебе из редакции звоню. Нужно бы встретиться, отпускник ты наш ненаглядный.

– У меня отпуск вполне законный, а вот чего ты с утра всполошился?

– Ничего себе с утра. У нас уже планёрка закончилась. Магдалена раздобрилась и даже мне за внеплановое отсутствие не попеняла.

– Да просто она привыкла к твоим фантазиям и отлучкам, Гера. Ты чего звонишь?

– Звоню по делу. – Герман выдержал вполне в его духе длинную паузу, а после сразу предложил встретиться. – Лучше на старом месте. Я подскочу, и ты, не задерживаясь, подруливай.

– Я ещё не завтракал. – Ветлицкий не ожидал от предстоящей встречи ничего хорошего, хотя и плохого тоже не ожидал.

На привычное место у абазинского автовокзала Андрей приехал с небольшим опозданием. Герман прохаживался перед выходом на привокзальную площадь, нетерпеливо оглядываясь на всех прибывающих, и, заметив Ветлицкого, нетерпеливо замахал рукой:

– Я уже было подумал, что ты пешком из Отрадного топал.

– С чего ты взял, что я в Отрадном живу? Валентина меня пока ещё из квартиры не попросила. Обосновался на вполне законных основаниях горожанина.

– Ладно, кончай острить, у меня дело к тебе на сто тысяч.

– Денег хочешь дать, взаймы или без отдачи? – не мог остановиться Андрей.

– Ты со своим языком опять всю мазь отпугнёшь.

– Ого, – только и нашёлся что возразить Ветлицкий. Они уже миновали привокзальную площадь, рыночные временные ряды и углубились в небольшой городской парк, тот самый, в котором некогда жил да и подрабатывал Ветлицкий.

– Так вот слушай, – с загадочным видом, усаживаясь на лавочку вместе другом, стал вещать Старцев. – В Магинске, в районе цыганского хутора, живёт старик. Ты знаешь, где там цыгане обитают?

– Коровью площадь знаю, а сразу за ней и вотчина интересующего тебя племени, – силился уловить мысль собкора Андрей.

– Хо, завернул, хотя ладно. Не в том дело, как, а где среди этих цыган старика найти, Савву – имя у него по нынешним временам редкостное.

– Выходит, что опять в Магинск мотаться надо, – недовольно откликнулся Ветлицкий. – И зачем тебе этот Савва сдался? Скорей всего, человек с таким именем вполне допотопный.

– Ещё не знаю. – Герман в задумчивости попинывал пробку от бутылки. – То ли он цыган, то ли старовер. Если бы последнее, то я бы с ним запросто сговорился.

– Цыгане-сербияне, – никак не мог постигнуть хитроумного хода мыслей друга Ветлицкий. – Зачем он тебе? Ты, наверное, без меня уже полгорода перешерстил, а всё темнишь?

– Допустим, не половину города, а покопаться в бумагах пришлось. Прежде в Магинске у нас один архив был, это уже после сталинских реформ, когда область автономию получила, а там и республикой стала, пришлось все учреждения и аппарат поделить.

– Любишь ты, старче, тень на плетень наводить.

– Тоже скажешь – тень, вот я завтра свою «ласточку» на ход поставлю, и мы к этому Савватию в Магинск наведаемся. Старики любят по душам беседовать.

На том порешили, и Андрей, помня наказ Старцева, держать язык за зубами («а то знаю я тебя, в момент сглазишь, нам же вспугнуть этого старикана никак нельзя»), дома, Валентине, распространяться про очередную задумку Германа не стал и не смог придумать ничего лучшего, что собираются они со Старцевым на Маглинскую писаницу, чтобы кальки поснимать.

– Ох, ох, ох, – заохала Валентина, – да с неё Володя Капелько, местный художник, ещё десять лет назад всё срисовал, и кальки эти уже в учебниках по краеведению давно опубликованы.

– Давно, да не очень, что, по-твоему, эти наскальные рисунки на маглинских выступах одни? Там несколько горизонтов петроглифами изрисовано, и это, считай, изученных, а другие? – Боясь сказануть чего-либо лишнего, Ветлицкий сделал вид, что страшно устал, и сразу занялся огородными делами.

Утром он пораньше поднялся с постели и выскользнул за дверь, а уже после, сидя в автобусе, осознал, что дал промашку, забыв позавтракать. «У Старцева чего-нибудь перехвачу», – решил он, однако Герман сразу потащил его за собой, и уже по дороге в Магинск Ветлицкий понял, что он сильно захотел есть.

– Терпи, казак, атаманом будешь, – успокоил напарника компаньон, только «казак» терпеть не захотел, и пришлось заскочить в закусочную в универсаме возле краеведческого музея. К удивлению первых посетителей, несмотря на ранний час, порции пшённой каши были необычайно вкусны, а кофе – горячим и наваристым.

– Теперь можно и в цыганский край отправляться, – похлопал с удовольствием Старцева по уже вполне осязаемому животу Андрей.

– За своим пузом следи, – огрызнулся Герман, и они сели в автобус, идущий в восточный край города, потому что Старцев напрочь забыл о своём обещании к сегодняшнему дню наладить свою «Ниву», так ловко пущенную под разборку левашовскими охранниками.

Цыганская слобода озадачила наших горожан своим почти деревенским видом. Кроме деревянных добротных домов, или по-здешнему – коттеджей, встречались и «саманушки», построенные ещё в начале минувшего века, белёные домишки с подслеповатыми оконцами.

Старика Савватия в здешней слободе люди знали.

– Да вон, крайняя избушка его, – ткнула в сторону выезда разбитная бабёнка. – Зачем этот замшелый пень вам понадобился, он уже и разговаривать-то, поди, разучился?

Окраинная улица Магинска краем своим упиралась не то в зелёный луг, не то в болото, которое и болотом-то назвать было нельзя, и для пущей убедительности встречная женщина пояснила:

– У нас эти зеленя Коровьей площадью называют, потому что на ней жители своих бурёнок выпасают. Не может местная интеллигенция с обжорки от частнособственнических привычек избавиться.

Старцев ей на всякий случай поддакнул и переспросил:

– А Савва-то ваш, видать, давненько в самом углу поселился, считай, на отшибе?

– Старовер он, живёт себе и никого не трогает, а вы сами-то к нему по какому поводу?

– Фольклористы мы, – пояснил Старцев. – Стариной, значит, интересуемся.

– А-а, – удовлетворила своё любопытство бабёнка. Оно, конечно, только интересуйтесь побыстрее, а то, неровен час, загнётся ваш объект, полагаю, что немного ему на этом свете осталось. Прежде всё на лавочке возле дома посиживал, а теперь давненько не вижу.

Старцев после такого пояснения заспешил к избушке старика. Ветлицкий за ним едва поспевал.

– Да ты там, у этого объекта, помалкивай, а то вылезешь со своими стишатами, – остановившись у калитки, наказал писателю бывалый собкор.

– Нужен мне твой старик, – смутился Андрей. У него в голове вообще никаких видов на этого реликтового пенсионера не было.

На стук и долгое гупанье собаки к калитке никто не вышел, и это показалось весьма странным, учитывая то, что домишко стоял на отшибе и прохожие здесь случались редко.

В дом наши путешественники всё-таки пробрались, перед этим долго стучали в дверь и, не дождавшись приглашения, последовали в кухню, потому что никаких сеней или коридора в доме старика не было. Хозяин вышел из комнаты на удивление для пожилого человека споро, и Старцев, не разводя антимоний, сразу взял быка за рога, поинтересовавшись, как хозяина зовут по имени-отчеству. Старик с неохотой назвал себя и вопросительно посмотрел на непрошеных гостей.

– Краеведы мы, – стал заходить издалека Старцев. – Я – корреспондент из газеты, а это – руководитель школьного музея. – Герман похлопал Ветлицкого по плечу. – Стариной интересуемся, историей здешних краёв, говорят, что Магинская округа когда-то на весь юг Сибири добычей всяческих минералов славилась.

– Было дело: в Лугавском заводе железо плавили, печное литьё мастерили. – Старик произносил слова с трудом, стараясь не показаться невеждой перед пришлыми людьми. – У купца Гусева стекольный завод был, а в самом Магинске винный завод Данилова знатное питьё выпускал, да в Знаменке спирт гнали из сырья здешних садов и огородов.

– Знали богатеи, где поживиться можно.

Старик тяжело вздохнул и переместился на широкую лавку к окну:

– Как «железку» открыли, так литьё дешёвое с Урала рекой потекло, а наше производство захирело, не выгодно стало местным хозяйчикам с рудой и железом возиться. На конной тяге далеко не уедешь.

Ветлицкий отметил про себя, что старика хлебосольным не назовёшь, не то что угостить чем, даже чаю не предложил гостям.

– Хм, – покрутил головой Старцев, – а золотишком-то небось баловались?

– Как не баловаться. В Магинске воротилами Вильнеры значились, Банщиковы, Пашенные – все, кроме основного занятия на таёжных реках свой промысел имели, мыли золотишко, где по лицензии, а пуще – диким образом за этим самым золотом гонялись, да не всем оно легонько давалось. Да что там о купчиках говорить, если даже люди духовного звания не гнушались в земле покопаться.

– Разные по вере люди были, – наконец вставил своё слово Ветлицкий.

– В Сибири всякого народа хватало, кто в мир бежал, а кто – от мира.

– У вас здесь и скит монашеский неподалёку от Магинска, говорят, был?

– И скит был, только давно, это ещё до переворота, а как батюшку-царя с престола сбросили, так и скит захирел.

Старцев заёрзал на лавке, словно на горячую плиту уселся:

– Людишки-то, поди, разбежались. – И испытующе посмотрел на Савву.

– Да нешто на печи сидеть, кормиться-то всё одно надо.

Чувствовалось, что старику наскучило одному в своей избе на отшибе и он неожиданно разговорился:

– Теперь-то ни людей, ни скита, а до этого здесь люди жили справно. Долго жили, даже кладбище там, за скитом, было. Всё поближе к Богу от нехристей, а как монах умер, его в склепе похоронили, только богатств, говорят, тот монах не нажил. Святой человек, больше о небесном, чем о земном, думал, и народец его стремление понимал.

– Что-то я не встречал упоминания о склепе. – Старцев в задумчивости, скорее отводя разговор о захоронении монаха, чем о беседе вообще, покачал головой. – Ты смотри-ка, как придумывали хоронить, да ещё всяческих легенд насочиняли. Людишки хотя и грешные, а покой всё одно нужен.

От разговорившегося деда наши «краеведы» выбрались, так и не договорившись не до чего, после два дня собирались ещё побеседовать с интересующим их местным жителем. Пока то да сё, на третий день снова выбрались в Магинск. Старцев к тому времени так и не подлатал свою «ласточку».

– Хорошо бы прихватить с собой дедулю, – предложил Андрей. – Он, по всей видимости, в данной местности хорошо ориентируется?

Только когда они добрались до цыганского края, то возле дома, где они в прошлый раз беседовали со стариком, стоял похоронный фургон и топталось несколько понурых людей.

– Чего это здесь? – поинтересовался Герман у стоявшего крайним мужчины.

– Преставился наш Савва, вот в морг отправляем, а там и не знаю, кто его хоронить будет, может, апосля свезут на кладбище как безродного.

– Жаль старика, – вздохнул Ветлицкий.

– А чего его жалеть, отстрадал своё, а что родни у Савватия не было, так уж вышло – всех пережил, – вздохнул посторонний мужчина. – Оформят где следует, а там только Всевышнему ведомо, куда таких стариков определять. Вообще-то он был человеком безвредным, хотя не дай-то бог вот так, одному, окочуриться.

– Может, родичи у него имеются? – неуверенно произнёс Старцев, стараясь откликнуться на слова постороннего мужчины.

– Может, где и имеются, властям виднее, запросы сделают. Только я о таковых что-то не слыхивал. А вы сами-то кто такие, что-то я вас не знаю, – подошёл к ним другой мужчина.

– Я собкор из газеты, – не стал уточнять Старцев, из какого он печатного органа. – Очерк о дедушке писать хотел, много что повидал старик на своём веку.

– Что-то поздновато спохватились вы там, в своей газете. Теперь оно уже и без надобности вроде. После смерти принято о героях писать, а простой труженик – он и есть простой… – Старцев помедлил, – простой человек и память о нём простая, как и его жизнь.

Похоронный уазик тронулся с места, и народ стал расходиться.

– Так проходит простая слава, вернее, совсем обыкновенная жизнь! – патетически воскликнул собкор, провожая взглядом расходившихся людей.

– Какая у старика слава? – возразил Ветлицкий, помнишь, как у Шукшина: жил, как все, и тихо отошёл в иной мир, а для чего жил?

– Этот старик ещё много мог бы рассказать, – возразил Старцев. – Мы тогда с тобой поскорее домой засобирались, только дома никуда не убежали, а дедка теперь ищи ветра в поле. Чего он нам про скит говорил?

– Да ничего особенного, а вот про какой-то чуть ли не некрополь заикнулся.

Надо нам, Ветла, прозондировать это место.

– Тебе лишь бы зондировать, Гера, а как сунешься, то со скалы навернёшься, то чуть возле Июса жизнь свою молодую не положил. Где его теперь искать, скит этот?

Старцев с сожалением окинул взглядом сомневающегося напарника.

– За чем дело стало. Он на старых картах есть, кстати, совсем неподалёку от Магинска, у Солдатовой заимки.

– Полагаешь, что так и лежат бриллианты под ногами, тебя дожидаются?

– Мало ли что. – Герман неопределённо хмыкнул. – Люди по купеческим схронам да лабазам шарят, а мы здесь пошукаем. Где эта деревня, Солдатово? Я про неё только одно знаю, что родился там Толик Третьяков – красногорский литератор, очень способный человечище, правда, как всякий литератор, любил приукрасить действительность и поэтому местом своего рождения называл Магинск, мол, магинский я самородок, а какой он магинский, если его мать в колхозе бригадой табаководческой руководила, в войну за магинскую махорку получила звание «Герой Труда» и фамилия её вполне созвучная с поэтическим началом своего сына – Третьякова-Гранкина. Она потом в Красногорске у Толяна жила, там и похоронена, впрочем, где тебе, Ветла, про такое слышать?

Последнее заявление друга возмутило Ветлицкого.

– Тоже мне, краевед. Да я с Третьяковым в одном литобъединении у Романа Лунина состоял.

– Неинтересный ты человек, Ветлицкий. Всё ты знаешь, про всё ведаешь, кроме настоящего дела.

– Знаю, как не знать и про мать Толика, и про то, что он в речном училище учился.

Пока на таких нотах вели беседу, дотопали до автовокзала и уже в Абазинске было решено скитом этим заняться плотнее, хотя Ветлицкому не очень-то хотелось опять связываться со Старцевым, но собкор его убедил, что на его отремонтированной «ласточке» до скита рукой подать, а скит, он в равнинной части тайги, по горам не придётся шастать, подобно горным архарам, и шишки набивать.

Остатки староверческого скита, несмотря на время, когда его забросили люди, всё ещё ясно обозначались среди таёжной растительности, тем более картина, которую наши герои выпросили у старухи в доме на Пристанской, должна была вполне соответствовать действительности. Правда, мелкая лесная растительность значительно затрудняла дорогу и меняла окружающий пейзаж.

– Всё, я дальше не ездок, – бросил руль своей «Нивы» Старцев.

– Что, дальше пешком пойдём? – поинтересовался Ветлицкий.

– Лопаты в руки – и расчищать заросли.

– Здесь скорее топоры пригодятся, – уточнил Ветлицкий.

– А кто сказал, что здесь? Ставлю сто против одного, что в самом скиту любознательные граждане на несколько рядов вокруг всё перерыли. Склеп надо брать.

– Брать не штука, только кто тебе, Гера, сказал, что именно в склепах для таких поисковиков монахи золота к покойникам наложили?

– А никто и не надеется. – Старцев бросил расчищать путь для своей «ласточки» и постучал обушком по стволу росшей рядом с дорогой сосны. – Ишь какие исполины вымахали с той поры, когда здесь староверы жили, а считается, что вторичные леса. – И Герман стал с видом знатока рассуждать о самовозрождении природы.

– И где тебя, старче, только всему выучили? – удивился Ветлицкий. – Куда ни кинь – везде клин, а для тебя ничего непонятного вроде бы и нет.

– Почему нет, – возразил Старцев, – а скажи мне, Ветла, стоило ли людям в такие дебри забираться, чтобы своей вере потакать?

– Вере не потакают, в неё верят, и твоим предкам хорошо это было известно, а насчёт того, что предки за веру на крест шли – так это стопудово.

– Ишь ты как запел, а сам, наверное, и в пионерах был, да и в рядах комсомольцев состоял, на политзанятиях пропагандистам поддакивал?

– Тогда все поддакивали и помалкивали в тряпочку.

– Далеко не все. – И Старцев, забыв о своих прямых обязанностях лесоруба, ещё долго просвещал Андрея об особенностях крещения и прочих мудростях веры.

– Давай лучше поисками склепа займёмся, если забрались в такую даль, а то уже вечереет и холодает к тому же. Здесь, оказывается, вполне зрелый таёжный гнус расплодился. Мошка так поедом и ест, – вздохнул Ветлицкий, не очень-то веря в задуманное Старцевым мероприятие. – Вон куда, бывалоче, забирались: чуть ли не в верховья Абакана, на Сею и Шошу, а толку?

Андрей втихаря наблюдал за Германом. Непонятно, то ли Старцев действительно кое-что разнюхал, то ли просто от жены на природу сбежал?

На теневой стороне распадка солнце, считай, здесь и в лучшие времена не появлялось, а в такое время суток – тем более. Оно хоть, считай, до скита рукой подать, только вместо могил одни бугры, а их и за всё лето не перероешь. Старцев понимал это не хуже Ветлицкого и, возможно, поэтому оттягивал время, чтобы углубляться в раскопки.

Время уже близилось к закату, а наши кладоискатели ещё к делу не приступали. Из распадка по ручью тянуло сыростью. Где-то не то ухало, не то гупало какое-то лесное существо. Таёжный гнус донимал нещадно, только не для того Старцев за семь вёрст киселя хлебать решился, чтобы взять и отвернуть в сторону. Он долго обследовал едва ли не каждый бугорок или кочку, пока решительно не вонзил лопату в землю:

– Отсюда зачищать будем, до сумерек поработаем, а там видно будет. Переплетённый корневищами дёрн поддавался туго и не отходил пластами, на что надеялись поисковики. Наконец Герман разогнул спину:

– Слышь, Ветла, не подвело меня чутьё, кладка здесь обозначена. Будем зачищать верх, если перекрытие обвалено, то ловить в этом месте нечего.

Кладка бугра уверенно вывела на крышу склепа, но уже под ногами у самого верха неожиданно упёрлась в скалу, словно бы устроители использовали здесь природный навес материнской породы.

– Не с того края зашли мы с тобой. – Ветлицкий смахнул со лба капельки пота, обращаясь к товарищу.

– Сам вижу, что правее надо было, да как угадаешь? Вот, к примеру, у кочевых народов юрты всегда входом на восток, так здесь это правило по-другому выходит, а если теперь, то всегда головой хоронят на запад.

Андрей с удивлением посмотрел на порядочную кучу земли и предложил:

– Может, кладку уже попробовать разобрать?

– Вот что значит труд, – усмехнулся Старцев, – великое дело. Труд сделал из обезьяны человека, и ты, Ветла, тоже стал в нужном направлении мыслить, только я думаю, что такую кладку мы вручную не одолеем, и как это древние египтяне свои пирамиды возводили, лезвие ножа между плитами не просунешь, наши тоже, выходит, не хуже, умельцы были. Вот тебе и Русь лапотная.

– Тебе бы, Гера, в преподаватели податься, уж больно любишь лекции читать.

– Для таких, как ты, верхоглядов и лекцию нелишне изредка послушать, только я полагаю, что такую крепость нам с маху не одолеть. Ладно, рой чуток пониже. – И Старцев ткнул носком туристического ботинка, показывая, где нужно рыть.

Дав указание Ветлицкому, сам он ушёл к машине и что-то долгонько там возился, а вернулся как бы с куском мыла.

– Ты что, старче, мыться собрался или обряд совершать, прежде чем брать этот дзот приступом? – удивился Ветлицкий.

– Разуй глаза, Ветла, это у меня такое «мыло», что враз любую стенку размоет.

Старцев вставил принесённый предмет в нишу между валунами кладки и велел Ветлицкому схорониться где-нибудь подальше, сам же, подпалив шнур, скоренько присоединился к другу.

Грянувший затем взрыв незнакомо качнул тишину распадка, и эхо ещё долго гуляло по окрестностям, а осколки горной породы защёлкали по камням и деревьям.

Не ожидавший такой напасти Старцев скоренько потрусил в первую очередь к своей машине и, только убедившись, что «Нива» не пострадала, вернулся к склепу. Значительный кусок склепа был разрушен, и в стене зиял приличных размеров пролом.

– А ты говоришь, Ветла, пирамиды. Против лома нет приёма, и нет таких крепостей, которые наш солдат бы не одолел.

– Откуда у тебя, Гера, взрывчатка?

– Да на всякий случай, к примеру, хоть рыбу глушить. Видел у Гайдая, как пёс за тремя браконьерами с такой штуковиной гонялся?

– Выходит, ты четвёртый браконьер, Гера? – Слегка оглушённый Андрей не стал дальше развивать свою мысль, тем более Старцев уже энергично расширял, образовавшуюся дыру.

– Тащи фонарик из машины, Ветла, здесь темнотища, как в камере фараона.

Когда Ветлицкий принёс фонарик, то увидел, что Старцев присел на ближайший валун и всё ещё не решается нырнуть в чернеющий в стенке проём. Не спускаясь в склеп, посветил вовнутрь.

– Хоть здесь повезло, кажется, этот мавзолей не разграблен, – выдохнул Старцев.

– С чего ты решил, что захоронение не тронуто? – Ветлицкий пошарил лучом фонарика по стенкам склепа.

– С чего, с чего, а вот видишь, колода с мощами стоит на возвышении?

– Так уж с мощами, – недоверчиво покачал головой напарник Старцева.

– Пусть не с мощами, так с останками, – возразил Герман.

– Знаешь, Гера, я на ночь глядя в этот склеп не полезу. Да ещё неизвестно, от какой заразы этот человек преставился.

– Полагаешь до завтра всё как есть оставить? – живо откликнулся Старцев.

– Предлагаю, за одно и запахи разные повыветрятся.

– Конечно, утро вечера мудренее, но и склеп бесхозным не оставишь. Давай спустимся вовнутрь, посмотрим для пущей убедительности. Пока ещё только смеркается, зато сейчас самые длинные дни и самые короткие ночи.

– Давай лезь. Можешь здесь, у входа, прикорнуть, а я лучше в машине переночую, её тоже охранять надо.

– Во сказанул, кто её здесь угонит, медведи?

– Меня ты пугаешь, а сам на ночь глядя не очень-то расхрабрился, медведей припомнил.

Старцев рассмеялся, но больше для поддержки духа:

– Медведь – друг человека, Ветла.

– Давненько ты с вальком за порог выскакивал?

– Ладно, уговорил. Сегодня в могилу не полезем, а завтра, как рассветет, займёмся склепом.

Для ночёвки вдвоём старцевский «лимузин» был приспособлен неважно. Ветлицкий хоть и намахался лопатой до ломоты в спине, всё-таки не мог пристроится поудобней. Герман тоже ворочался, но виду не подавал. С первыми лучами солнца кладоискатели отправились к склепу, а учитывая то, что пролом частично захватывал виды на восток, то лучи солнца слегка задевали и вход в последнее убежище монаха. Старцев, что было весьма нехарактерно для его кипучей натуры, предложил сначала напиться чаю, и Ветлицкий на правах кашевара нехотя возился с отсыревшим сухостоем, пока не развёл костёр. Потом путешественники долго собирались, словно оттягивая время со свиданием последнего прибежища монаха, тем более время, кажется, словно бы ускорило свой бег, и погода стала заметно портиться. Наконец они выдвинулись к склепу.

– Страховку из багажника достань, вещь надёжная, – скомандовал Старцев своему напарнику, и действительно это была крепкая, в палец толщиной, верёвка, а не та бичева, на которой некогда повис собкор.

Закрепив свободный конец за ствол ближайшей лиственницы, Герман склонился над проёмом. За время их отсутствия затхлый запах подземелья успел изрядно выветриться, но солнце вроде бы совсем перестало освещать пространство угрюмого склепа: сбоку у стены, на каменном возвышении, чуть сдвинутая, покоилась приличных размеров колода, выдолбленная из цельного ствола лиственницы или кедра. Дерево от старости потемнело, и когда Ветлицкий спустился к Старцеву, тот уже вовсю шарил по углам. Одно смущало незадачливых путешественников в потусторонний мир: всё пространство склепа вроде бы двоилось и к углам как бы искривлялось, а полумрак склепа проблёскивал бесчисленным сонмом искр и словно подстёгивал быстро текущее время.

– Ты в колоду, Гера, посмотри, может, похоронщики чего в гроб старцу положили.

– Сам посмотри, – огрызнулся Герман.

Под некогда расшитой полостью, надо полагать, парчой, дотлевал скелет старца. К удивлению Ветлицкого, сам хозяин, если можно было так сказать о скелете, сохранился довольно-таки неплохо, и если не считать напрочь покрытого зелёно-бурой патиной креста, на такой же, ещё крепкой цепи, в колоде у старца ничего не было, хотя в головах ещё лежала толстенная книга в чёрном переплёте. Слипшиеся страницы писания не позволяли разобрать написанное.

– Наверно, Библия, – сказал Старцев. – Обыкновенная, на старославянском, а старца мы тревожить не станем, – добавил собкор и со знанием дела добавил: – Грех беспокоить умерших.

– А рвать тротилом не грех? – сострил слегка продрогший напарник. – Да и вообще это глупая затея – рыскать по старым склепам.

– По старым – грех, предложи, где по новым можно, – свистящим шёпотом добавил Старцев. – Говорят, теперь братва кроме ценностей магнитофоны в гроб к умершим кладет. Придёшь проведывать такого братана, нажмёшь кнопку вызова на телефоне – и пожалуйста, музыка из-под земли… Концерт по заявкам.

Ветлицкий хотел усовестить друга, а сам уже стремился выбраться наружу, до него стали доходить вся глупость и кощунство задуманного ими предприятия.

На воздухе, при виде окружающего их лесного пейзажа, потусторонний мир, который они только что покинули, показался Андрею ещё более бездушным и странным, чем там, в склепе.

Старцев же всё ещё не мог примириться с постигшим их фиаско. Он, кажется, чуть ли не на ощупь исследовал стены и пол склепа, недоумевая, что ему так и не встретился вход в последнее прибежище старца.

– Да-а, знатно хоронили прежде, – подытожил своё появление на свет божий собкор «Енисея». – Не то что сейчас, глиной завалят, через год мраморной плитой прижмут, это в лучшем случае, и лежи ты хоть до самого Судного дня.

– Или до тех пор, пока неблагодарные потомки не потревожат их покой. – Ветлицкий счёл нужным поведать другу, что в Магинске от превращённого в продовольственный склад городской потребкооперации бывшего храма Вознесения по улице к центру города проводили теплотрассу, так на буртах вынутой наружу земли сплошь и рядом человеческие черепа и кости лежали.

– А ты что хочешь? – возразил Старцев. – Если бы старые кладбища под снос не шли, так уже вся земля могилами умерших предков покрылась.

– Старые могилы – это ладно, а склеп вроде бы и не относился к таковым, ишь как искры по воздуху бегали и внутри склепа воздух вроде стеклянного был, дышать трудно, и всё двоилось перед глазами.

– Задвоится, когда мы его так рванули, вот и сбили всю ауру, теперь только держись. – Старцев передёрнул плечами, вроде его озноб охватил.

– Ты у нас известный философ и наблюдатель, а может, это нам кто знак подавал от старца этого. Надо бы вход в склеп заложить, а то неловко получается. Зря только потревожили покой старика.

– Ишь когда тебя совесть пробрала, когда золото в склепе не обнаружили, – уел Герман друга, – а с другой стороны, если бы в каждом склепе клады хранились, то это сколько всех богатств на землю вышло?

Ветлицкий согласно покивал головой:

– Я и не надеялся, старче, на осуществление твоей авантюры.

– Не надеялся, а поехал, половину отпускных в предприятие вбухал. Небось Валентина Дмитриевна по головке не погладила за такой разбег в ширину.

– Мне жена не указ, сам пока зарабатываю, а что поехал, так просто отдохнуть на природе. Надоел город, да и тебе заодно компанию составить. «Нива»-то пока ещё бегает?

– Машина – это железо, для неё только уход мало-мальский нужен, бездушный механизм. – Старцев надеялся философствовать ещё долго, а между тем из-за старого скита надвигалась седая неопрятная туча. Шла и словно отстреливалась от кого-то невидимого одиночными, но пронзительными молниями, и беспрерывно гремел гром.

– Сердится на нас старик, – заметил Ветлицкий, – знамо дело, не всё коту масленица: збруевскую схоронку отыскали, коняевское золотишко к рукам прибрали, можно сказать везение, и теперь губу раскатали, – забираясь в машину, не мог не высказать Старцеву свои соображения. – За Абазинском село есть, Бондарево. Там тоже старец как бы в ссылке жил. С самим Львом Толстым в переписке состоял, так эти философы сошлись друг с другом взглядами на обустройство мира, что главное в жизни человечества – это труд. Он всему основа и голова, или, как в школе перефразировали в воспитательных целях, что хлеб всему голова.

Герман, обхаживая «Ниву», слушал рассуждения Ветлицкого в полуха. Он как-то сразу сник и вроде постарел лет на десять.

– Теперь грех замаливать надо. Склеп мы всё-таки потревожили.

– Ничего. – Ветлицкий, видя, что друга, кажется, до самых печёнок достала подобная неудача, попытался его успокоить. – Как говорила моя бабушка, без излишеств-то «спокойнише».

– На душе у меня, Ветла, словно кошки скребут и кажется, что мы с прежнего места словно куда-то сместились и там, в склепе, тоже возникало ощущение сломанного пространства.

Ветлицкий беспокойно заозирался:

– Да вроде всё как прежде, всё на своих местах: там склеп, здесь твоя машина, и костерок так же еле чадит. Кстати, по инструкции мы должны его загасить, а то веток посуше подбросим и концентраты заварим, а заодно и чайку покрепче, с травками, которые ты, Гера, мастак собирать. Бросай хандрить, не повезло в одном месте – повезёт в другом.

– Мне вовсе есть не хочется, – процедил сквозь зубы Старцев. – Я, пожалуй, прилягу в машине, а ты, Ветла, подежурь чуток, впрочем, не совсем удачное место мы с тобой для ночёвки выбрали.

– Конечно, прямо рядом с кладбищем, куда лучше.

– Не в кладбище дело и даже не в скиту, как-то не по-христиански мы с тобой за дело взялись. Теперь так, кажется, а в городе никакие сомнения на сей счёт не терзали. Это старик Савватий всё, заговорил он нас, не на ту дорожку направил. – Герман словно бы нехотя, как-то бочком, стал подвигаться к своей машине, не сводя взгляда ни с костерка, ни с Андрея. Лицо его стало похожим на маску, и Ветлицкий решил, что это стали проявляться всё те же так характерные для Старцева штучки.

– Ты чего, Гера, опять за старые приколы взялся?

Но Герман молча указал пальцем куда-то за спину своего товарища. Андрей нехотя, словно через силу, боязливо оглянулся: между двумя соснами в длинном холщовом рубище белого цвета покачивалась фигура давешнего монаха, такая же, как тот покойник из склепа, только росту раза в полтора, а то и на все два выше обыкновенного. Фигура загадочного монаха покачивалась из стороны в сторону, словно плыла над землёй.

«Ерунда, – подумал Ветлицкий, – умаялись за день, да ещё от болота в распадке испарение поднимается», – но стянутое гримасой лицо Старцева помимо воли Андрея возвращало к образу монаха. Ободрённый присутствием друга, Андрей заложил пальцы в рот и по-разбойничьи свистнул, но сведённые страхом губы выдали только шипение, больше схожее со стоном, чем со свистом. Привидение же никак не среагировало на подобную выходку кладоискателя, только стало ещё выше, тоньше и прозрачнее.

– Фу-ты ну-ты, бластится, – попробовал оправдаться Ветлицкий перед другом. – Давай лучше чайку попьём, старче. – Андрей сунулся к котелку и отдёрнул руку, разогревшийся над костром котелок был пуст. – Ты воды в него наливал? – спросил Ветлицкий своего неудачливого друга. Вместо ответа Герман молча покрутил пальцем у виска.

– Надо мотать отсюда, Ветла, и без всякого чаепития, – выдавил из себя Старцев.

Наполовину убывшая луна ушла за тучу, и местность погрузилась во мрак, хотя фигура монаха стала ещё заметнее на фоне чернеющих еловых стволов. Кажется, какое-то неведомое сияние исходило от видения, которое продолжало висеть, покачиваясь между деревьев, и даже пыталось двигать пустыми рукавами своих одежд, а белые кудри пришельца словно бы шевелились на ветру.

– Ты его перекрести, Старцев, – предложил Ветлицкий.

– Нашёл священника, сам крести, если такой ловкий, или нехристь?

– Я как все, а вот ты…

– У наших вера была крепкая, старого толка.

– Во даёт, уже и советская власть приказала долго жить, а мы всё старой веры придерживаемся. – Ветлицкий медленно отступал к Старцеву, а значит, и к машине. – Ты заведи, старче, свою шарманку, может, монах и того…

– Чего… того?

– Испугается техники. Вон она у тебя какая вонючая.

– Сам ты вонючий, а моя «лас…»

Тут монах опять закачался из стороны в сторону и вроде бы приблизился к тем, кто совсем недавно потревожил его. На фоне опять вынырнувшей из туч луны засновали тени летучих мышей, и в довершение ко всему в распадке не то заухало, не то завыло какое-то неведомое лесное чудище.

Наши искатели чужого добра сами не заметили, как очутились в старцевской машине, и Герман резко газанул, выписав такой разворот, что любой инструктор автошколы позавидовал бы умению собкора.

«Нива» отъехала уже на порядочное расстояние от скита, когда Старцев неожиданно нажал на тормоза. Ветлицкий чуть не воткнулся в лобовое стекло и громко выругался.

– Ты полегче можешь? – адресовал он свои претензии Старцеву, но тот даже глазом не моргнул и попытался свернуть и так с не очень-то наезженной дороги. Удался ему этот финт не с первого раза, и машина, дёрнувшись, заглохла. Вокруг, как и положено говорить в таких случаях, воцарилась звенящая тишина. Словно тяжёлое и непроницаемое покрывало окутало оно машину. Звёзды ясно обозначились на высоком небосводе, и луна нехотя окончательно выползла из-за туч перед заглохшим автомобилем.

– Ты что, старче, надумал назад возвращаться? – негромко спросил Ветлицкий вцепившегося в баранку друга.

– Куда назад? – наконец после некоторой паузы выдавил из себя Герман. – Разуй глаза. – И неопределённо ткнул перед собою рукой, но ничего, кроме чернеющих зарослей, Андрей не увидел. До сворота на основную дорогу оставалось совсем немного, и Ветлицкий испытующе посмотрел на Старцева.

– Заводи мотор. – Андрей уже стал опасаться, не случилось ли чего со старцевской «ласточкой», но Герман откинулся на сиденье и закрыл глаза. Ветлицкий тронул водителя за плечо:

– Ладно, кончай придуриваться, Гера. Считай, приехали. – Но Старцева била мелкая дрожь, и Андрею впервые стало действительно страшновато. Он заподозрил, что с его товарищем творится что-то непонятное: не может взрослый мужик до того войти в роль якобы растерявшегося или струсившего человека, что его тревога так явственно передалась другому.

Наконец Ветлицкий изо всех сил тряхнул друга, и тот раскрыл глаза, поверив, что всё происходящее с ними действительно имело место быть, а от этого Герману стало ещё страшнее: таёжные звёзды, тяжёлые, налитые ядовитым светом, и лесная дорога, которую и дорогой-то назвать нельзя, если по ней и ездили, то не иначе как лет сорок или пятьдесят назад. Прошло немало времени, пока Герман не разлепил запёкшиеся губы и не выдавил из себя:

– Куда тут поедешь, ведь он стоит впереди.

– Кто стоит? – недоумевая спросил Ветлицкий, озираясь вокруг и не видя ничего и никого, мешающего движению их автомобиля.

– Ты, Ветла, сам кончай придуриваться, или ослеп? – Герман продолжал таращиться на дорогу, но дорога по-прежнему была пуста.

– Заводи мотор и включи дальний свет, – посоветовал Андрей Старцеву, поняв, что тому опять мерещится прошлое видение. – Да посигналь, на худой конец, если есть помеха движению.

Старцев замотал головой: «Вперёд ехать нельзя».

– Почему же вперёд нельзя? – задал провокационный вопрос Андрей. – Впереди хорошая дорога, а там наш дом, твоя Наташа, дети, да и меня Валентина Дмитриевна… Ветлицкий для пущей убедительности назвал свою жену полным именем, – ждёт. Ехать надо, Герман. Трогай мало-помалу, только осторожно, не хватало ещё об сучок колесо пропороть, а может, вернёмся, у нас там вещи остались: кайло, лопаты, котелок…

– У тебя, по-моему, совсем котелок не варит. Говорю же, нельзя нам назад возвращаться. Вещи у него в тайге остались.

Возмущённый Герман, видя, что друг по несчастью его, кажется, не понимает, всё-таки малость пришёл в себя и завёл мотор, а после так газанул, что Ветлицкий уже второй раз за сегодняшнюю ночь чуть не вылетел из машины.

– А-а-а! – издал Герман какой-то прямо нечеловеческий звук и действительно длинно и громко посигналил, считай, в никуда.

Выехав на трассу, Старцев, по всей видимости, пришёл в себя. Он с недоумением посматривал то на сидящего рядом Ветлицкого, то на дорогу.

– И куда это мы с тобой, Ветла, попали?

– Куда хотели, туда и попали, – ответил Андрей. Смотри, чтобы гаишникам под раздачу не попали. – Он в душе радовался, что Герман пришёл в себя. Дорога в такой поздний час была пуста, и в голове почему-то засела мысль: «В час между волком и собакой… В час между волком и собакой…» – что это был за час и почему воспоминание о нём вызывало тревогу, Андрей запамятовал, просто «Час между волком и собакой…», но делиться такой навязчивой мыслью с крутившим рядом баранку Старцевым учитель и теперь уже постепенно становившийся известным литератором Андрей Андреевич Ветлицкий не стал. Он был напрочь опустошён событиями последних суток и думал, что надо начинать жить своим умом, а поддаваться влиянию таких искателей приключений, как Старцев, пора заканчивать. Вчера они лазали по горам, после вели раскопки в чужой стороне, а толку-то? Таким диким образом не разбогатеешь и спокойствия не обретёшь.

Старцев же, ведя машину по пустой трассе без должной осторожности, думал, что ему уже под сорок, а он как имел кучу проблем со своим семейством, а так незаметно и перебирается с ними в пятый десяток. И правильно его пилит время от времени жена, он, Старцев, мог бы уже повзрослеть, быть и добычливее и везучей, а то действительно свихнуться можно от всего случившегося: вот сегодня, к примеру, какой-то «белый монах» пригрезился. Хорошо Ветлицкому: у его жены сын – уже взрослый человек, сами они имеют в школе твёрдый заработок и, кажется, подумывают завести общего ребёнка, а отчего бы и не завести? Валька ещё крепкая женщина, крепкая и трезвая, в отличие от своего мужа, который действительно вообразил себя этаким литератором. Вот он, Старцев, филфак универа закончил и вроде бы очерки неплохие выдаёт, а не бегает по различным литобъединениям и совещаниям, не бьёт себя в грудь, мол, писатель я, правда, всё ещё недооценённый, так ему, Герману, или Гере, как называет его Ветлицкий, и не нужна мировая слава, ему и на страницах родного «Енисея» свободы хватает, тем более новая редакторша Магдалена Сунцова своего собкора распрекрасно понимает, командировочные без слов предоставляет и гонорары за публикации исправно платит…

Так, рассуждая каждый о своём, миновали они Отрадное, посёлок, где некогда начиналась не только трудовая, но и литературная жизнь его друга – Андрея Ветлицкого, который, кажется, задремал и так, в полусне, проехал одну из вех своей жизни, а впереди громоздился республиканский центр Абазинск, который для обоих искателей приключений на свою голову стал надёжным прибежищем в теперешней их сумбурной жизни.

Летний учительский отпуск для Андрея Ветлицкого подходил к концу, а он толком и не распробовал его затягивающую привлекательность, как горе-отпускника вызвал в школу директор. Уже по внешнему виду руководителя Ветлицкий понял, что Николай Александрович был крепко не в духе. Узрев вошедшего, тот не привстал из-за своего директорского стола, не расплылся ни к чему не обязывающей улыбке, а как сидел, выглядывая из-за раскрытой газеты, так и продолжал сидеть, буркнув нечто невнятное на негромкое уважительное приветствие вошедшего. Помурыжив смущённого таким странным приёмом подчинённого, директор школы наконец соизволил обратить внимание на покорно стоящего у двери учителя.

– Давай проходи, проходи, брат Ветлицкий, – совсем в нехарактерной для себя манере, директор школы кивнул на стул около своего стола. – Проходи и поведай мне, ты местную прессу почитываешь на досуге?

– Смотря какую, – слукавил на всякий случай теряющийся в догадках учитель. Ведь не для того же педант-директор вызвал его из отпуска, чтобы поинтересоваться, читают ли его кадры местные газеты.

– Хорошо, но не абы какую, – накогтился Николай Александрович, – а нашу, республиканскую.

– «Енисей», что ли? – слегка затянул время, словно нашкодивший школьник, Ветлицкий. Он терялся в догадках, чего это такого интересного мог узреть из этого печатного органа шеф.

– Вижу, что не читаешь ты, Андрей Андреевич, ведущей газеты нашей республики, и зря, понимаешь ли, несмотря на каникулярное время, нужно быть в курсе республиканских дел.

– Да в чём же вопрос? – чуть ли не взмолился всё ещё подпирающий дверной косяк учитель. – Они там в газете по очереди пашут информационную ниву, а я один и в законном отпуске, могу же позволить себе отдохнуть хотя бы летом, Николай Александрович?

– Слов нет, отдыхай на здоровье, только вот здесь некто Старцев Г. Н. – местный журналист, надеюсь, знакома тебе эта фамилия?

– Немного, – забеспокоился Ветлицкий, справедливо подозревая, что Герман опять вылез на страницы «Енисея» с очередной сенсацией, не столь правдивой, сколь завлекательной.

– Ага, попался, – обрадовался директор школы, – так вот что ты скажешь об этом? Да подходи ближе, брат Ветлицкий, к столу и, возможно, объяснишь мне, что за штуку смастерил в газете этот журналист?

Ветлицкий, подойдя поближе, потянулся за предложенным очерком, который был назван столько интригующе, сколько и непонятно, – «Белый монах». Так вот почему возбудился директор, хотя его подчинённый вовсе не соотносил свою личность с явлением «белого монаха» на страницах газеты, и всё-таки червь сомнений точил душу Андрея, кто его знает, как Старцев преподнёс их поход на таёжную заимку к склепу монаха Пентелеймона. Только навряд ли Герман станет разоблачаться перед многочисленными читателями своей газеты. И действительно, хитрюга Старцев выставил себя исключительно как наблюдатель, человеком со стороны, а главным действующим лицом во всей этой истории со склепом Пантелеймона собкор вывел некоего краеведа, преподавателя одной из абазинских школ, не то литератора, не то историка А. А. Метлицкого.

– Ты что, Андрей Андреевич, по слогам опус этого Старцева изучаешь? И как это тебя угораздило так опростоволоситься?

Тут только Ветлицкий заметил, что директор упорно обращается к нему на «ты», что было совсем нехарактерно в учительской среде.

– Вовсе не по слогам, Николай Александрович, только почему это вы решили, что А. А. Метлицкий – это я? Полагаю, Метлицких, а чище того – Метёлкиных в России много. Вот в кинофильме «Путь к причалу» главным действующим лицом был Васька Метёлкин.

– Тоже мне заюлил… – Директор наконец предложил своему подчинённому сесть и вообще успокоиться. – Лично я к тебе, Андрей Андреевич, претензий не имею, а в то, что ты склеп этого монаха динамитом рванул, я тоже не верю. Это если бы нашего физрука собкор «Енисея» подрывником вывел, то поверил бы, а чтоб литератор, любитель старины, уволь меня. – Тут и директор споткнулся, сообразив, что тоже разговаривает со своим подчинённым не иначе как на «ты». – Вот незадача с этим беглым монахом, – чуть ли не выругался Николай Александрович. – Конечно, «вы», дорогой наш словесник. Вы думаете, я этому Старцеву поверил, что это ваших рук дело – дыра в склепе, да ни на йоту не поверил, а кто тогда брешь в стене склепа пробил?

– Да Старцев этот и пробил, принёс какую-то штуковину, как печатку мыла, воткнул в неё шнур – и пожалуйста, – вскочил Ветлицкий, – как в кино, а в кладке приличный такой проёмчик образовался. – Свидетель нехорошего дела тяжело вздохнул. – Только мы в тот раз в склеп не полезли.

– Что, струсили? – Похоже, директор заинтересовался не на шутку.

– Да не то чтобы струсили. – Андрей впервые посмотрел своему руководителю в глаза. – Всё-таки могила этот самый склеп, да и монах белый, прямо видение, надо сказать, не из приятных, нарисовался.

– Что, из гроба встал? – Директор, видать, и в самом деле крепко заинтересовался.

– В том-то и дело, что не из гроба, а как бы из стены вышел белым таким призраком, раза в полтора крупнее того, что в колоде лежал. Я, Николай Александрович, больше за Германом наблюдал, знал, что Старцев чудить может, тот ещё мастер на всякие пакости.

– Так я и понял. – Директор потянулся за газетой. – Фантазёр этот корреспондент, полагаю, что здесь он больше для форса кое-чего присочинил. Газетчики – они вообще заливать горазды, даже собирался сначала их редактору…

– Редакторше…

– Чего редакторше?

– Да женщина там газетой руководит, Магдалена Георгиевна.

– Ты и Магдалену эту знаешь?

– Больше по литературным вопросам общались, – уклонился от прямого ответа Андрей.

– Женщина, – резюмировал директор, – как руководительница слабовата.

– Это почему же? – Ветлицкий позволил себе заступиться за Магду. – Она, знаете ли, как Жанна д’Арк, за газету свою хоть сейчас на баррикаду. Да с нею и в правительстве считаются.

– Ты думаешь?

– А то разве бы её главной назначили? Напористая дама.

– Напористая, говоришь? – Директор школы недоверчиво посмотрел на своего подчинённого. – Хорошо, что я ей «телегу» на этого собкора не накатал, а то Старцев при такой поддержке вышел бы сухим из воды, мне же, чтоб не совал свой нос куда не следует, в гороно нагорело.

– «Телегу»-то за что? Теперь не прежние времена: свобода слова, печати, опять же, цензура Конституцией запрещена.

– Эх, Андрей Андреевич, молодо-зелено, не всякую писанину за истину считать надо, а ты, извини за прямоту, впредь поперёк батьки в пекло не лезь. Небось с Законом об охране памятников культуры знаком?

– Так-то памятники. – У Андрея зачесалась переносица. – А здесь приведение, целый монах.

– Ветлицкий, вы у нас, кажется, уже побывали в истории. – Директор строго посмотрел на учителя. – А органы шутить не любят, возьмут за цугундер – потом доказывай, что не «рыжий».

Андрей хотел сострить по такому случаю, но директор замахал руками:

– Ладно, ладно, ты меня, милый друг, извини, что отвлёк от законного отдыха, но просто заинтересовался, даже невтерпёж стало: Метлицкий – Ветлицкий, да и склепы у нас, сам понимаешь, не каждый день так вот, по-варварски, тревожат, а всё-таки отчаянная дамочка эта Магдалина…

– Магдалена Георгиевна.

– Вот я и говорю, у меня такой Старцев долго бы в штате не задержался.

– Да он и так в свободном полёте…

Директор школы, приподнимаясь со своего кресла, зачем-то погрозил пальцем куда-то за спину Ветлицкого.

«Сейчас про Сталина начнёт рассуждать», – подумал Андрей, покидая кабинет школьного начальства. Ему снова вспомнилась та история с белым монахом, и тогда Андрей, купив в ближайшем киоске номер «Енисея», благо не все успели расхватать, со старцевской статьёй, уселся в сквере на лавочку и раза два прочитал очерк об их с Германом приключении, всякий раз удивляясь, как ловко Старцев свалил на своего товарища все самые неудобные моменты их путешествия за Солдатову заимку и про то, как удирали неудачники-кладоискатели, обуянные ужасом появления белого монаха в склепе упокоенного старца Пантелеймона.

«Опять этот Старцев»… – поморщился Владимир Иванович Купцов – следователь Абазинской прокуратуры, который пытался разобраться в поступившей на его имя жалобе от некоего стоматолога Друскина В. Я., хотя ту и жалобой не назовёшь, но заниматься этим пришлось ему, потому что Купцов не в столь отдалённом прошлом уже распутывал целый клубок о причастности к делу бывших фигурантов дела Старцева и Ветлицкого, то начальство и направило сей документ, а точнее, жалобу пронырливого стоматолога к Владимиру Ивановичу, не без оснований понадеявшись на свои кадры. Здесь, конечно, руководство прокуратуры слегка погорячилось, назвав криминальной подобную друскинскую историю с фальшивой царской десятирублёвкой, но собкора «Енисея» следователь на всякий случай пригласил к себе как одного из действующих лиц, тем более тот уже несколько раз вылазил на страницы родного печатного органа с изысками подобного плана.

Герман, получив повестку от Купцова, слегка струсил, поняв, что измышления газетчика – это одно, а заява на конкретное действующее лицо, каковым и являлся Старцев, совсем другое. Купцов, увидев перед собой слегка перетрусившего Германа, решил сразу брать быка за рога.

Соблюдая все формальности, выложил перед собкором заключение экспертизы о фальшивой десятирублёвке царского чекана.

Повертев в руках заключение, Герман сразу ушёл в глухую оборону. Он стал начисто отрицать свою причастность к появлению фальшивого золотого «дуката», тем более частично переплавленного в тигле стоматолога, и Владимир Иванович, с какого бы боку ни заходил на собкора, везде встречал глухую защиту последнего.

– Так значит, Герман Николаевич, полностью отрицаете свою причастность к этому материалу?

– Да я, Владимир Иванович, не то что отрицаю, но по хорошо вам известной 51-й статье УК РФ и вовсе не собираюсь наговаривать на себя. Хотя бы слово.

– Вынуждаете меня, гражданин Старцев, устроить вам очную ставку с вашим знакомым?

– Да какой он мой, Владимир Иванович? Лет пять назад сделал очерк об их шарашкиной конторе по заявкам читателей газеты, ну, там и о Друскине мимоходом упомянул, по наводке их шефа.

– М… да… Герман Николаевич, вижу, не хотите вы по-хорошему помочь следствию.

– Я повторяю, Владимир Иванович, что стою на 51-й статье, а Друскин ваш пускай лучше разбирается в своих делишках.

Старцев неожиданно для себя тяжело вздохнул, и, словно в унисон ему, так же тяжело вздохнул следователь прокуратуры:

– Не желаете разоружиться и помочь следствию, а возможно, мы через этого стоматолога на настоящую банду выйдем. – Купцов ещё раз с надеждой посмотрел на Старцева. – Неужели вы на збруевское золото вышли, надо полагать, что здесь и не без участия вашего друга Ветлицкого дело не выгорело?

Тут Старцев почувствовал, как стул под ним тихо поехал в сторону. Купцов знал, какую струнку надо задеть в собкоровской душе, чтобы мелодия, такая желанная для следователя прокуратуры, зазвучала в нужной тональности. Только и собкор «Енисея» не хотел бы так быстро сдаваться на милость сыщика, тем более тому ещё совсем не светила победа.

Звонка от Старцева Андрей, признаться, не ожидал, да ещё на ночь глядя:

– Ты что, старче, бессонницей маяться стал? Видать, крепко тебя белый монах напугал.

– Шутишь, Ветла, а мне совсем не до шуток. – По тому, как Старцев начал разговор, Ветлицкий понял, что его друг чем-то крепко озабочен.

– Да говори, что стряслось? – Андрей на цыпочках прокрался на кухню, хотя знал, что Валентина ещё не спит.

– Не телефонный разговор, как говорится… – Герман произносил слова с придыханием, и Ветлицкому показалось, что собкор опять взялся за свои розыгрыши. – Ты на завтра ни каких дел на планируй, а прямо с утра дуй в наш скверик часам к десяти. Успеешь?

– Да хоть к половине десятого… – Андрей заинтригованно улыбнулся, но Старцев не понял настроения друга и сразу же положил трубку, наверное, его Наталья призвала мужа к порядку, а Ветлицкий после такого сумбурного разговора ещё долго не мог уснуть, соображая, зачем он так экстренно понадобился другу, и на следующий день прибыл в редакционный скверик не к половине десятого, а в девять часов утра.

К удивлению Ветлицкого, собкор «Енисея» уже был на условленном месте, но не сидел, как обычно, вальяжно развалясь на скамейке, а нервно прохаживался по аллее.

– Ты чего? – удивился Андрей.

– А того, Ветла, что залетел я на этот раз на все сто.

– Чтобы ты, да залетел, хоть убей – не поверю. Ты же у нас, Гера, непромокаемый. Что случилось? – усаживаясь на скамью, удивился Ветлицкий. – Где опять прокололся?

– Да там, где и не подумаешь. Друскин, гад, на меня «заяву» накатал, и ведь не испугался, что самого могут тряхануть, хотя сейчас, не то что при коммуняках, свобода предпринимательства, но не до такой же степени.

– Да брось ты, Герман, наводить тень на плетень.

Старцев наконец-то плюхнулся на скамью рядом с другом:

– Я этому коновалу золотой червонец подогнал, а тот дутым оказался.

– Золотой, из коняевской заначки? – Ветлицкий злорадно посмотрел на Старцева. – Это даже хорошо, что ты пролетел; хапнули с физруком куш, а мне так, одни слёзы достались.

– Хапнули, а меня теперь Купцов трясёт. Не знаю, как и вывернуться… – Старцев всё говорил и говорил: припомнил, что у него кроме Наташки ещё две девчонки на иждивении и что пропадут они без него…

– Уж не в тюрьму ли ты, друже, собрался? – До Ветлицкого наконец стала доходить вся старцевская недога.

– Тьфу-тьфу-тьфу… – символически сплюнул через левое плечо Герман. – Вот говорю же я, что глазливее тебя, Ветла, нет человека, а знаешь, – Старцев пододвинулся поближе к другу, – я, кажется, нашёл выход, всё равно тобой Купцов заинтересовался по первое число.

– Как это «по первое»? – забеспокоился Ветлицкий.

– Да так. Он всю нашу конспирацию расшифровал и то, что Метлицкий в моих очерках – это ты, даже очной ставкой пригрозил.

– Вижу, «следак» крепко до тебя добрался. – Ветлицкий всё ещё не видел причины для беспокойства. – И чего ты запрыгал, Гера? Подумаешь, стоматолог предъяву выкатил. Можно подумать, что этого Друскина ты один золотым хламом снабжаешь. Пусть сначала докажет, что этот червонец он от тебя заполучил.

– Вот и я о том же, только, думаю, Купцов просто так не отстанет, давай скажем, что мы этот золотой червонец от Валентиной бабки получили.

– Какой такой бабки, да ещё от Валентининой?

– А чего, старуха-то всё равно померла, и пусть доказывает потом, где она его добыла, может, от своих родителей в наследство получила?

– А у тебя бабушка была?

– Была, да сплыла, не сто лет же ей жить на белом свете. – Герман изобразил кислую мину.

– Вот видишь, свою покойную бабку ты жалеешь, а нас с Валентиной, ещё достаточно живых, готов подставить, – горячо возразил Ветлицкий, пристальным взглядом провожая спешивших мимо прохожих. Все куда-то торопились по своим делам и никакого им дела не было до сидевших на скамье, которые горячо обсуждали такое далёкое от их сегодняшней жизни дело.

– Да моя бабка голь была перекатная. Откуда у неё царские золотые империалы?

– Вот-вот. – Андрея внезапно осенило. – Голь, говоришь, перекатная. Так и червонец этот друскинский тоже не настоящим был. – Ветлицкий хлопнул себя ладонью по лбу. – Возможно, он до сих пор дотянул до нашего времени, что не настоящим был. Ты не заметил, кстати, он покусан не был?

– С какой стати его кусали бы? – Герман, кажется, совсем потерял способность логически мыслить.

– А затем, золото всегда проверяют на достоверность, покусывая.

– Да там их в коняевском схроне полная крынка была, все не перекусаешь.

– Потому и фальшивый червонец среди многих затесался. Спешил, видимо, отец Фёдора Ивановича, когда клад прятал.

– И не говори, – вздохнул Ветлицкий, про себя решив, что Валентинину покойную бабушку в это мутное старцевское дело не впутывать. – Ты, Гера, сам залетел, сам и выкручивайся, тем более бабушка у тебя тоже была. Пусть Купцов сначала докажет, что она голью померла, перекатною.

– Да я ему и так по 51-й статье отказал.

– Вот и стой на том, мол, ничего не знаю, а стоматолог твой пусть другого простака найдёт для своего оправдания.

Дома Ветлицкий не удержался и поделился тем, что услышал от Германа.

– Вполне правдоподобно, тем более родители у бабушки были весьма зажиточными людьми, хотя я что-то не слышала, чтобы они рассуждали о золотых сокровищах.

– Понимаешь, Валя, если Купцову подкинуть идею о бабушкином золоте, так, возможно, он и отстанет от Германа.

– Конечно, от Геры отстанет, а к тебе пристанет. Мало ли какие драгметаллы у людей в заначках имеются.

Он с покорностью провинившегося ребёнка слушал рассуждения жены, пока та не устала обличать коварного Старцева.

– Ты ещё до конца не дослушала, в чём дело, а уже целую теорию выстроила. Тут никаких зажиточных родственников не требуется. Просто на Германа один стоматолог пожаловался, что золотой червонец, который тот купил у Старцева, оказался фальшивым.

– Тем паче, не хватает ещё в фальшивомонетчиках оказаться, в мошенниках, так сказать.

Валентина отошла к окну и сделала вид, что обиделась, а возможно, и правда её расстроила наивность мужа.

– Да не переживай ты так. – Ветлицкий подошёл к жене со спины и обнял за плечи. – Хочешь, я ему сейчас позвоню и скажу, пусть Старцев свою бабушку подставляет?

– Слова не мальчика, а мужа, – облегчённо вздохнула жена, и звонить Старцеву не пришлось. Гера сам связался с Ветлицким:

– Ты обмозговал нашу версию? – В голосе Старцева чувствовалась неуверенность.

– Обмозговал. Валентина меня на смех подняла, сказав, что её старики были пролетариями, так что отдувайся сам, а про очную ставку Купцов, полагаю, пошутил, а мы уже и обделались.

Хотя Ветлицкий и храбрился, но на душе у него скребли кошки: кто знает, как Владимир Иванович всю историю с жалобой стоматолога повернёт? Тут тебе и незаконное кладоискательство, и фальшивомонетничество, и сбыт драгметаллов. Только у Купцова нашлись дела поважнее, чем старцевская афера, потому что он в ближайшее время собкора не беспокоил, а Ветлицкий даже слегка пожалел, потому что он крепко помнил, как его облапошили при делёжке Герман и физрук, а теперь пронырливый собкор пожелал сделать крайним того же Ветлицкого. Конечно, это Герман заварил кашу, а Николай Алексеевич вовсе не был виновен, да и якобы обманутый стоматолог перестал появляться на горизонте несчастных фальшивомонетчиков, хотя тот царский червонец, возможно, единственный ненастоящий из всех монет, которые некогда были извлечены из коняевской захоронки.

Друскина крепко избили. Об инциденте со стоматологом собкор «Енисея» узнал одним из первых: девчонки из отдела информации пошли в Горотдел МВД за криминальной сводкой к субботнему выходу «Енисея» – и нате вам, дорогие читатели газеты. Валерия Яковлевича Друскина, известного в городе зубного врача, зверски избили, прямо на пороге своего частного строения. Конечно, им наказали органы, чтобы очень-то не рапространялись, но девчонки едва донесли печальную весть до порога редакции, как уже все её сотрудники знали, досталось теневому дельцу, известному врачу. Утром приходящая горничная сунулась в жилище эскулапа, а там… нате вам, хозяин сразу возле порога шарашится, а вроде как не в себе, и всё тело у него в синяках да ссадинах. Не иначе как крепко пытали, все вещи перерыты, а в доме ни унции золота, ни рубля денег.

Известие о налёте на Друскина нисколько не удивило Старцева, теперь никто не вспомнит о золотых коняевских червонцах, но, хорошенько поразмыслив, собкор «Енисея» понял, что новая неизбежная встреча со следователем прокуратуры приобретает совсем другой окрас, и первой мыслью была та, что надо бы позвонить Ветлицкому не столько сообщить о Друскине, сколько… да он и сам ещё не понимал, зачем звонить давнему другу, хотя проклятый клад тюремного опера на продоле магинской «кичи» деда Фёдора Ивановича Коняева крепко привязал их к сегодняшнему ночному происшествию.

И точно, на сей раз Старцева не просто вызвали повесткой к следователю, а за ним примчался прокурорский «лимузин». Жена только ойкнула, но сам хозяин, садясь в машину, уже начал соображать, или, как выражаются блатные, «кубатурить» о том, с чего это прокурорские стали за своими фигурантами отправлять казённый транспорт.

В коридоре, проходя к Владимиру Ивановичу, собкор заметил на диванчике у кабинета следователя съёжившегося Ветлицкого, и было непонятно, был он у Купцова или нет? Проходя мимо своего друга, Герман нарочно сбросил с ноги незашнурованный кроссовок и, пока обувался, успел спросить Андрея: «Был?» Тот или не понял, или нарочно сыграл под простачка, но сопровождающий почти так же, как когда-то на тюрьме Ветлицкому, сердито прикрикнул на Старцева: «Не крути башкой, сейчас тебе всё разъяснят, и разговорчики мне, разговорчики!»

Купцов встретил вошедшего безо всяких церемоний, вроде они и не расставались друг с другом.

– Ну что, Герман Николаевич, опять за 51-ю статью укрываться будешь, а дело-то посерьёзней прежнего, если Друскин, как у вас там выражаются, «надвинет боты», будем тебя разрабатывать по полной программе.

– Ничего не знаю, ничего не видел. – Старцева бросило в жар, как это он не подумал, что Друскин вполне может и того…

– Это хорошо. – Купцов, похоже, даже обрадовался. – Ты имеешь право отпираться, не давая на себя показаний, а мы имеем законное право задержать вас сначала на трое суток, перекантуетесь на ИВС, а там уже и на два месяца, только это уже в СИЗО, то есть в тюрьме, по-простому доводя до вашего сведения, где публика поинтересней, так что давайте по-хорошему, что вы скажете по данному делу с налётом на квартиру стоматолога Друскина?

«Друскин, налётчики, золотые фальшивки…» – Мысли у Старцева прямо метались и стучали изнутри по черепной коробке. Он лихорадочно соображал, что если выкладывать всё начистоту, то неизвестно, о чём натрещал следователю Андрей и почему его Купцов сразу не отпустил восвояси? Если допустить, что всё замыкается на червонцах, то здесь его вины немного, мало ли что можно было найти почти через сто лет под полом сгоревшей коняевской сторожки? Правда, компаньоны, дёрнула нелёгкая с ними связаться. Ну, Ветлицкий сразу расколется, школьный физрук – тот орешек покрепче, а что до бывшего начальника Магинской тюрьмы, так он ещё тот налим, его просто так не прищучишь.

– Соображайте, Старцев, побыстрее, а то меня ваш друг Ветлицкий заждался. Того хоть и напарили на «киче», зато теперь он хорошо знает, чем это пахнет. Сдаст вас с потрохами – и глазом не моргнёт.

Пока Старцев прикидывал что к чему, следователь вызвал дежурного, и на его вопрос: «Да, Владимир Иванович?» Купцов кивнул на Старцева:

– Решаю, или этого на ИВС, или с тем, кто на коридоре, свести? – И, подумав, махнул рукой: – А, заводи и Ветлицкого, лишним не будет.

Андрей вошёл в кабинет совершенно ошарашенным, у него, как говорится, поджилки тряслись, и когда Владимир Иванович заикнулся о ночном происшествии, Ветлицкий махнул рукой на счастливую жизнь:

– Давай, Герман, рассказывай про коняевскую заначку.

И друзья наперегонки, частенько перебивая и дополняя друг друга, довели до сведения следователя всё, что хоть как-то проливало свет на историю с золотыми червонцами, только особой радости на лице у Купцова они не обнаружили. Чистосердечный рассказ весьма косвенно приближал Владимира Ивановича к пониманию того, что случилось со стоматологом в собственном доме сегодняшней ночью.

– Хватит. – Купцов пристукнул рукой по своему письменному столу. – Всё это хорошо, да только к произошедшему с Друскиным не имеет, скорее всего, почти никакого отношения, если только не ваших это рук дело? Физрук ваш, надо полагать, старлей, военная косточка, и ему нет повода идти на разбой, а начальник тюрьмы – старик, тоже, полагаю, с бандюганами связываться не станет.

Купцов, закончив свою писанину, поднялся из-за стола и протянул бумаги несчастным кладоискателям:

– Прочтите внимательно, возможно, дополнения или исправления будут, и здесь всё, о чём вы только что сообщили. Надо будет, вас ещё вызовем, а то и с Друскиным сведём поплотнее, хотя я бы на вашем месте со спичками-то не играл. Вас отпускать поодиночке или обоих сразу?

– То есть? – не поняли друзья по несчастью, Купцов шутит или всерьёз говорит.

– Не передерётесь в коридоре?

– Что мы, маленькие? – нашёл в себе силы ещё и улыбнуться Старцев.

– Вижу, что не маленькие, а ведёте себя, как дети, ей-богу!

На крыльце прокуратуры Герман спросил Ветлицкого:

– У тебя от «рыжевья» коняевского осталось?

– Откуда? – вздохнул Андрей. – У меня там и было-то на четверть от третьей части, да и то Николай Алексеевич у своего дяди, начальника тюрьмы, пристроил.

– Эх ты, горе луковое, – пробурчал Старцев. – Тебе такие деньжищи в руки плыли, а ты физрука и его дядю облагодетельствовал.

Ветлицкий и сам понимал, что поступил опрометчиво, но откровенничать со Старцевым на этот раз не стал, что-то его настораживало в поведении собкора «Енисея»: то в его словах звучала уверенность, то сомнения и фальшь. Такого непривычного друга Ветлицкий видел впервые; того била лёгкая, почти незаметная для постороннего дрожь, и Андрей отнёс такое состояние друга на счёт недавнего посещения прокуратуры, а тем паче наезд на них следователя. Всё-таки не каждый день случаются походы в сиё весьма нерядовое заведение. Ветлицкий искоса наблюдая за Старцевым и, заметив у последнего на лбу испарину, совершенно искренне поинтересовался:

– Ты что, старик, заболел?

– С чего ты взял? – в свою очередь спросил собкор друга и, помолчав, добавил: – На себя посмотри. Небось перетрусил, когда Купцов стал на нас наезжать?

– И не подумал. Мне показалось, что его вся эта история с червонцами вовсе не впечатлила.

А между тем Старцеву было о чём беспокоиться. Его всё больше одолевала мысль о том, где бы сейчас можно было капиталом разжиться. Денежки, которые он отдал в семью, Наташка давно пустила на улучшение семейного быта, проще сказать, размотала, а так как на ближайшее время денежных поступлений не намечалось, она совсем запилила мужа. Тот оправдывался как мог, мол, у редакторши строгий лимит, а в голове у собкора даже если и есть какие сюжеты, так они в данный момент непроходные.

– А одевать-обувать девчонок тоже на сюжеты сошлёшься? Ты материалы в газету вовремя поставляй, а не сюжетами отделывайся.

– Всему своё время, – оправдывался Старцев.

– Вот-вот, слышали мы эти басни.

– Я тебе сколько денег приносил, бывало, пачками, где они?

– А они, – отбивалась Наташа, – то на палатки ушли, то на оружие. Вооружился так, словно на СВО собрался. Ну, травмат – ладно, а ракетница? Ты кому сигналы подавать собрался? Прошлый раз приехал белый, как стенка.

– Да понимаешь, не всё гладко получается. Мы с Ветлою…

– С Ветлою, у тебя только этот шалопут на уме, вроде и друзей-то больше нет…

– Да мы бы… если бы не белый монах… – слабо отбивался Герман. Второй-то раз боязно, кто знает этого Пантелеймона.

– Уже заговариваться начал, – наседала жена. – Ты мне зубы монахами не лечи, а девчонок, ещё раз повторяю для особенно непонятливых, одевать, обувать надо.

И такое повторялось чуть ли ежедневно. Белый свет стал Герману не мил, он вполне ощущал себя чуть ли неполноценным. На ум уже в который раз приходил Раскольников из сочинения Фёдора Михайловича Достоевского. Там студент, кроме дичайшего обнищания, ещё и проверить себя решил, смог бы он старуху-процентщицу наказать, а заодно и поправить своё материальное положение или не смог, да Старцеву и проверять себя не надо было, лишь бы деньги на бочку! Только золотых заначек в тайге меньше не стало, но не один же Старцев был озабочен, как подобрать к этим кладезям свой заветный ключик. Постоянно толкаясь среди людей, встречая чуть ли не на каждом шагу рекламы различных стоматологий, он чуть ли не с ненавистью лицезрел довольные лица клиентов в этих самых зубных клиниках, а мысль о том, как его подставил господин дантист с коняевским червонцем, не давала покоя: это надо же до такой степени обнаглеть, что он ещё имел наглость жалобу на Старцева накатать в прокуратуру. Хотя работал-то зубной врач вполне легально, наверное, и патент имел, но не до такой же степени распуститься, чувствуя себя полным хозяином новой жизни… Вот бы пощупать этого терпилу на наличие утаённого капитала, то есть, проще говоря, совершить налёт и на неблагодарного дантиста. Конечно, в одиночку с такого рода занятием Старцеву не справиться и… вот что значит везение. Всё в том же универсаме Герман нос к носу столкнулся с бывшим притеснителем его друга Ветлицкого, сидельцем магинской «кичи» – шустриком по кличке Пьянь или Пьяный. Тот выходил из дискаунта, а Старцев только что имел намерение туда зайти. Мысли собкора «Енисея» заработали в правильном направлении, и уже через некоторое время, сломав перегородку зыбкого недоверия, они уже обдумывали, как осуществить правосудие и наказать зажравшегося стоматолога, самим подставившись по миниму, где, несомненно, весьма пригодился опыт бывшего уголовника по кличке Пьянь или Пьяный.

Так как Друскин, случалось, принимал на дому, то попасть в его квартиру не составляло большого труда. Дождавшись, когда приходящая домработница покинет квартиру, сотоварищи по криминальному бизнесу проникли к зубных дел мастеру и, весьма поколотив последнего, стали не торопясь рыться в его вещах в поисках того, что представляло собой хоть какую-нибудь ценность.

Ничего стоящего горе-налётчики в квартире Друскина не нашли, кроме пары золотых колец и нескольких пятитысячных купюр, что явно не соответствовало широте их задуманных планов.

Уходя от Друскина, Пьяный крепко попинал хозяина квартиры, но, кажется, излишне перестарался, потому что Валерия Яковлевича привели в чувство много позднее после означенного выше события.

Добытое с такой помпой имущество налётчики тут же поделили между собой, причём Старцев тут же продал напарнику причитающееся ему кольцо стоматолога и с лёгким сердцем, но неспокойной душой оставил своего компаньона, даже не договорившись о новой встрече. Такой способ показался Старцеву слишком хлопотным и опасным, да и походил больше на месть злосчастному Друскину, чем на возможность хоть какого-то обогащения, а с другой стороны, весьма попахивало достоевщиной. Так, проверяя себя, Герман понял, что сверхчеловека из него не получится и дай-то бог, чтобы всё обошлось.

Кажется, все забыли и о Друскине и о Старцеве, а тем более о Ветлицком и Пьяном. Про Купцова тоже не было ни слуху ни духу, что не могло не радовать Германа, тем более он не вращался в кругах «старшака» и его присных. Теперь оставалось только ждать и копаться в своих растрёпанных чувствах. Дочери собкора подрастали и постоянно требовали к себе не только морального, но и материального вложения, хотя Наталья понимала, что деньги из воздуха не появляются, но на мужа надежды были весьма неопределённые, тем более Старцев за последнее время на семью махнул рукой. Его мысли занимало то, что вечно история с налётом на квартиру Друскина продолжаться не может. И опять этот несносный Купцов будет торжествовать: не зря же он не испытывал доверия к этой «сладкой парочке» – Ветлицкому и Старцеву. От этих писарчуков всего можно было ожидать. Всего, но не налёта же на квартиру стоматолога, вряд ли при обилии финансовых учреждений кто-то ещё станет хранить деньги под подушкой. Боясь разоблачения, Герман старался всё время быть на виду, обеспечивая себе алиби, хотя квартиру они с Пьяным обнесли ещё неделю назад. За всё это время Купцов ни разу не вызвал ни Германа, ни Ветлицкого к себе, и пора бы уже успокоиться, как одна из коллег собкора, вернувшись однажды из ведомства Владимира Ивановича, как бы между делом сообщила в присутствии Старцева:

– А Друскин-то вполне оклемался и даже стал кое-кого узнавать.

– Вокруг него из «кое-кого» одна приходящая домработница и была, или родственники слетелись на делёж наследства, – заметила Магдалена Георгиевна – редактор газеты «Енисей». Старцев сидел с каменным лицом и в разговор не вступал, степени выздоровления Друскина он не знал и уже мысленно примерял наручники на свои запястья. Почему-то подумалось, что хорошо Ветлицкому, он уже успел всё пройти и выйти, как говорится, сухим из воды. И подвернулся же под руку этот бандитёныш Пьяный, хотя Друскин его не знал, а вот Старцева, даже в балаклаве… Только Друскину было не до воспоминаний, он с перебинтованной головой меньше всего силился припомнить кое-кого из нападавших, хотя, придя в себя, стал проситься на выписку.

– Да по мне хоть сейчас. – Лечащий врач с сочувствием посмотрел на пациента. – Только вы ещё в пространство не вписываетесь. – И точно, как только Друскин попытался встать, так сразу чуть не упал возле кровати.

– Наверное, много богатств без присмотра оставил, – усмехнулся доктор, – ишь как торопится домой.

– Да какие у него богатства, рядовой стоматолог, – заметил только что вошедший в палату Купцов.

– Вы, доктор, его в отдельную палату водворите, как только одумается, у меня к вашему пациенту вопросы будут.

– Да не стоит больного из палаты в палату таскать. – Врач с пониманием посмотрел на следователя. – Просто вторую койку занимать не будет, пусть в одиночестве отдыхает.

– Слышите, больной, отдыхайте, а то устали, возможно, от трудов праведных, – назидательным тоном произнёс Купцов и вместе с врачом вышел в коридор, а там, придерживая эскулапа за локоть, попросил последнего: – Вы, доктор, прислушивайтесь к речам больного, возможно, припоминать кое-что начнёт, и своему персоналу тоже накажите, а я вас завтра навещу часикам к одиннадцати, как раз после обхода. Удобно будет?

– Да-да, – согласился врач и заторопился в свой кабинет.

Чувство впустую потраченного времени и сил на оставляло собкора «Енисея». Он уже не раз пытался найти оправдание своего налёта на квартиру Валерия Яковлевича. Возможно, если бы куш был побольше, то и раскаиваться было бы некогда, а так напакостили, наследили только, а взяли-то с гулькин нос. Заодно и проверить себя на мужскую смелость не очень удалось. «Выходит, что тварь я дрожащая и никакого права повелевать другими не имею, – размышлял Герман. – Возможно, мне интуитивно родители дали имя, а не в честь космонавта Германа Титова, которого только желание главного конструктора не пустило первым в космос, или в честь Германа из «Пиковой дамы». Так тот на героя не тянет, пустой человек, и всё».

Про выздоровление Друскина ничего не было слышно, и если за Старцевым ещё не приехал «воронок», значит, Валерий Яковлевич ещё не пришёл в себя, то с памятью у него не всё в порядке. Неизвестность угнетала Германа, хотя чувство вины перед Друскиным не очень-то мучало Старцева, но необходимость хоть с кем-то разделить свои сомнения заставила вспомнить Германа о своём друге.

Звонок застал Ветлицкого за завтраком. Валентина Дмитриевна ушла в школу, а у Андрея уроки выпали во вторую смену, так что на общение со Старцевым времени хватало.

К удивлению Ветлицкого, тот вызвал его в город, в редакционный скверик.

– Мне здесь как-то привычней, – замялся Старцев, словно оправдываясь за то, что потревожил Андрея в столь неурочное время.

– Тебе привычней, а я сразу и школьный портфель захватил, полагая, что ты опять с очередными планами разбогатеть.

– Считай, уже разбогател, и планы не понадобились. – Старцев пододвинулся поближе к Ветлицкому.

– Да ты что, неужели совесть заела и поделиться по-честному доставшимся хочешь? Весьма благородно с твоей стороны выглядит, что, в лотерею куш сорвал?

– Считай, что почти угадал, только не в лотерею, а, как бы это поточнее выразиться, только ты язык за зубами держать можешь?

– Ты что, мне свой язык предлагаешь покараулить?

Старцев вздохнул.

– Я сегодня, Ветла, шутить не намерен.

– Да не наводи ты, Гера, тень на плетень. Говори, зачем позвал?

– Ладно, только чтоб никому.

– Кому я могу?

– Знаю я тебя; первым делом с Валентиной Дмитриевной пойдёшь советоваться, в уши ей дуть. Она у тебя вместо иконы.

– Да говори ты, старче, в чём суть вопроса?

– А ссуть верблюды… в песок, как сказал один студент-африканист на кафедре своему профессору…

– Ну, точно зарапортовался, старче.

– Да пошутил я, проверить тебя захотелось, убедиться.

– Убедился?

– Почти, что доверять тебе, Ветла, серьёзного дела нет никакой возможности.

– А о чём тогда речь?

– О том, что посидели мы с тобой на лавочке и разбежались.

– Мне ещё рано, уроки с двух часов. – Ветлицкий полез за телефоном. – Да-а, рановато я припорол, думал, у тебя что-нибудь серьёзное, а так-то потрещать можно было и в свободное от работы время.

В душе у Германа что-то оборвалось, ему стало понятно, что если не сейчас, то больше уже никогда он не сможет начать этого разговора с другом.

Выслушав торопливый и как бы оправдательный рассказ Старцева, Ветлицкий, глядя куда-то вбок, сказал:

– Теперь моли Бога, чтобы Друскин выжил и Купцов тебя за цугундер не взял. – А подумав, добавил: – Видно, у нас планида такая – всю жизнь в нищете жить. У тебя вон две девчонки – и то каких вложений требуют, а меня подзадориваете: «Давай, Андрюха, приступай к работе по продолжению рода…»

– Здесь ты неправ, – вздохнул собкор «Енисея». – Знаешь, сколько семей желало бы иметь детей.

– То-то ты своих до сих пор спиногрызами называешь, – съязвил Ветлицкий.

– Да это я любя, – заоправдывался Старцев. – Давай закроем эту тему, может, посоветуешь, как из-под Купцова вывернуться?

– Я тебе уже всё сказал. – Ветлицкий и в самом деле не знал, что делать давнему другу. Вот казалось, что знакомы они давным-давно и довольно-таки успели притереться друг к другу, но подобного выверта Андрей от Старцева не ожидал, это ещё в лихие 90-е можно было как-то понять, но простить… даже тогда – большой вопрос.

Распрощались, и Старцев пошёл по аллее сквера к выходу. Ветлицкий смотрел в след сгорбившейся фигуре уходящего друга и припоминал совсем другого Старцева, деятельного, целеустремлённого, всегда шумного, всегда готового пошутить, разыграть любого, кто на данный момент подвернулся под горячую руку. Андрей посмотрел на часы в телефоне и понял, что до начала уроков ещё уйма времени, а чем его занять, это проклятущее время? Он вспомнил, что всё начиналось ещё по началу зимы, когда он, почти мальчишка, стоял и ловил снежинки на крыльце «Енисея». Теперь тоже скоро зима, полетят белые мухи, и он, Ветлицкий, почти забросил писать стихи, с неохотой заходит к друзьям-литераторам в Союз писателей и уже не радуется журнальным публикациям своих стихов, а что касается прозы, то так и не собрался сочинить чего-либо стоящего. Наверное, прав Герман, надо бы уговорить Валентину, чтобы родила сына или дочь. Как это здорово – взять и подарить кому-нибудь жизнь! Просто взять и подарить.

Ветлицкий вздохнул, переложил свой почти ученический портфель с одной стороны от себя на другую и решил впредь ничего не загадывать, а вот Старцеву он так и не помог, да и какой из него заступник, уж слишком неосторожно и безрассудно влетел Герман Николаевич в такую непростую историю, и где из неё выход, никто из них не знает.

Заканчивался обеденный перерыв, и газетчики потянулись к себе в редакцию, а вот у него, Ветлицкого, рабочий день только начинается, очередной рабочий учительский день в Абазинской школе.

После налёта на квартиру Друскина у Пьяного началась чёрная полоса. До этого дело они со Старцевым провернули громкое, резонансное ограбление из разряда дерзких, а доход – копеечный: два золотых кольца Пьяному и несколько бумажных купюр, хоть и пятитысячных – Старцеву, тот, по-видимому, сильно на богатства адвокатской квартиры надеялся, если ограбить её осмелился. Вроде бы грамотный человек и с головой дружит, а всё-таки решился на чёрное дело. Ещё неизвестно, выживет ли стоматолог, так первым делом на Старцева укажет, хотя последний балаклаву где-то достал и перчатки. Старцеву без перчаток нельзя, рука почище любого доказательства тому послужит, изуродовал он её, когда за золотишком бандита Збруева наведывался.

Пьяный засветился у ломбарда. Он и запираться не стал, дал показания в два счёта на своего подельника Старцева, он и в самом деле организатором шёл, а Пьянь паровозом в таком неприглядном деле быть не захотел.

Старцева вычислили в два счёта, и ко времени его ареста Друскин уже пришёл в себя. Началась обычная следственная работа. Герман и отпираться не стал. Куда его охотничий азарт делся, хотя прежде хорохорился, планы строил, как побогаче стать, но после разговора с Ветлицким что-то в нём надломилось: усталость появилась, интерес к жизни пропал, понял он, что плетью обуха не перешибёшь и Раскольников из него не получился, тем более напарник его Пьянков всё на Старцева валит. На Пьяни пять лет условных зависло, вот и получилось в итоге целых семь строгого режима, столько же и Старцеву заодно отмерили как главному.

На последней планёрке редактор «Енисея» попеняла своим работникам, мол, это всё либеральный подход виноват, дескать, корреспондентам находиться в творческом поиске вредно. Нужно всегда себя в тонусе держать, тогда и мысли правильные в голове будут, а не подталкивать своего хозяина к авантюрным решениям. Во многом, конечно, здесь и «новых русских» вина. Трётся наш брат корреспондент около них, нахватается верхушек – и… результат налицо.

Наташа, жена Германа, за время следствия извелась вся, не могла простить себе, что мужу много воли дала, опять же, с этим верхоглядом Ветлицким связался, всё разбогатеть хотели. Ветлицкий-то сухим из воды вышел, а Германа крепко упаковали. Как она, эта погоня за призрачным богатством, обернулась. Вот пописывал бы её муж свои полемические заметки – и дело с концом, нет же, его сначала золото как в омут за собой потянуло, а потом и вовсе за малиновой жар-птицей погнался, а птицы эти только в сказках-то и живут, да на самом деле… за ними ещё побегать надо, покараулить. Наш же Ивашка сколько теперь в колонии отмотает, так оттуда ещё вернуться надо.

Из роддома Ветлицкий встречал жену, как и положено: с цветами, машину арендовал, по такому случаю ему настоящий лимузин выделили. Сынишка у четы Ветлицких получился что надо, одним словом – мужик. Дома Андрея, промежду прочим, ожидало письмо из колонии, где его друг Старцев мотал срок. Повертев в руках конверт, Ветлицкий решил не откладывать читку в долгий ящик и тут же вскрыл конверт, хотя о чём ещё мог сообщить ему старый друг Старцев? Быт сидельцев был Андрею приблизительно знаком, так что с этой стороны ничего нового, и Ветлицкий поспешил убрать послание друга подальше, тем более Валентина Дмитриевна не одобряла поддержку их связей. Старцев, как говорится, «мотал срок», а у Андрея наконец-то появился наследник и руководство в 11-м, выпускном, классе, а так… Да всё по-старому, хотя при встрече с Наташей, женой Старцева, Ветлицкий только вздыхал и стыдливо предлагал той денежную помощь из своих скромных учительских средств.