© Козловский А. Д., 2022

© ООО «Издательство «Вече», 2022

– Добрый день! Можно?

– Заходи! – Женщина за столом отложила в сторону сигарету, причём даже не в пепельницу, а куда-то мимо, не глядя. Она и на вошедшего не взглянула, продолжая строчить пером по бумаге, а посетитель, молодой человек в потёртом демисезонном пальто, как открыл дверь, так и остался стоять у порога, только шапку снял и встряхнул, стараясь не очень-то ею размахивать, но, по-видимому, одна из снежинок всё-таки залетела на стол. Женщина подняла голову и вопросительно посмотрела на посетителя поверх круглых, в металлической оправе очков.

– Заходи! – повторила она хриплым голосом и сверкнула золотой фиксой. Эта фикса почему-то успокоила незваного гостя, и он отрекомендовался, тоже хриплым срывающимся баском:

– Я Ветлицкий.

– А я Сунцова, и что с того? – Пищущая была снова готова заняться своим делом, хотя женщину вдруг осенило. – Автор?

– Да, я стихи свои отправлял сюда. Их печатали.

– А-аг-а, – делано удивилась Сунцова, изображая, что силится припомнить нечто, но потом решительно тряхнула «комсомольской» стрижкой. – Нет, не помню. Стихов этих, старче, знаешь сколько подгоняют в газету, и случается, что наш брат, корреспондент, не всегда успевает с материалом, вот и заполняем пробелы школьными виршами. Кстати, ты гонорар получил? Нет? Значит, с адресом напортачил или вообще псевдонимом подписался? Ветлицкий – это фамилия или так?

– Ветлицкие, – осмелел собеседник, слегка обидевшись на такое нелестное предположение, – польский старинный род.

Женщина покрутила головой:

– Тоже скажешь мне, польский. Фамилия, скорей всего, поповская или еврейская. Ты, случаем, не Моисеевич?

– Андреевич!

– Не серчай, – видя, что парень щурится, успокоила его «комсомолка». – Раз пришёл в газету, значит, немного чокнутый? Здесь все не того, – и покрутила ручкою у виска. Покрутила и зашарила сигарету, а найдя, затянулась со смаком, слегка прищурившись.

К удивлению стоящего у двери, курившая отчего-то стала стремительно терять свой таинственный ореол, бросилось в глаза её скромное платье, худые плечи, почти детская грудь. «На вид под сорок, а чёлка скрадывает», – подумал о журналистке Ветлицкий, хотя и его возраст не соответствовал первым впечатлениям. «Молодому человеку» недавно стукнуло двадцать девять, и начинал он свой литературный путь с прозы ещё, когда учился в пединституте, в краевом центре. Там ему несказанно повезло с первым же опусом, повестью, когда отнёс в один из имеющих неплохую репутацию альманахов – первую часть. Её без слов напечатали, а в развязке второй части редактор усмотрел крамолу.

– Героиня твоя на свободу выходит с ба-аль-шими планами, но кончает самоубийством! Поработать над финалом придётся.

Андрей отказался и был немедленно выброшен из набора. Помнится – сильно переживал, хотя преддипломная практика и защита отодвинули на второй план его литературные страдания. Потом несостоявшийся прозаик закончил пединститут и устроился школьным учителем в пригороде областного центра – месте тихом и живописном. Правда, область вскоре переименовали в республику, и вообще – уже шла перестройка, которая и подвигла несомненное дарование к написанию виршей. Их-то он и сподобился как-то отправить письмом в редакцию республиканской газеты.

Конечно, из пригорода в редакцию можно было наведаться самому, но Ветлицкий не мог сразу перешагнуть черту, которая незримо существовала между ним и подобного рода учреждением после того, давнего случая в Красногорске.

– Ты вот что, старик, – вывел Андрея из области воспоминаний голос покуривающей журналистки, – если ещё чего намарал, так это за две двери от моего кабинета. Обратись к Лине Фёдоровне, а ещё лучше к Герману Старцеву, отвечающему за всю культуру, только вряд ли его застанешь, так что жми в секретариат!

Выйдя от «комсомолки», Андрей поплотнее прикрыл дверь и сразу понял, что совершил ошибку: в коридоре не горело ни единой лампочки и указанный кабинет он искал едва ли не на ощупь. Нашёл и снова почувствовал себя неловко.

Ответсекретарь тоже шуршала бумагами, но стихи взяла без претензий. Ветлицкий откланялся и по сумрачному коридору направился к выходу. На улице снег валил белыми хлопьями, а вокруг было тихо-тихо. Движение на оживлённом перекрёстке почти прекратилось, хотя казалось, что светофор горел на обе стороны зелёным светом. Редкие пешеходы стали очень маленькими и передвигались по улице боком. «Теперь я буду работать для вечности, – слегка иронизируя, подумал молодой литератор. – Всё-таки хорошо, что стихи приняли». И он тоже нырнул в снега.

– Сунцова, кто это у тебя был? – Вертлявая экзальтированная девица вопросительно уставилась на фиксатую даму.

– Уже усекла?

– Проплыл мимо меня коридором и потом ловил на крыльце снежинки. Такой смешной мальчик.

– Мальчик? Они, понимаете ли, по-эт!

– Вот везёт же тебе, Сунцова, начальство в кулаке держишь, и поэты к тебе прут.

– Начинается беспредметный трёп. Уходи, мне работать надо.

– Ты сухарь, Сунцова. Такой только кожанки с портупеей не хватает.

– Всё, гуд-бай!

– До свиданьица. – А уже через неделю Светлана Куксова улыбалась демисезонному мальчику своей лукавой и как бы обезоруживающей улыбкой: – Ваши стихи, Андрюша, такие искренние особенно про снега и девчонку, помните?

Андрей сознавал, что его писанина не настоль хороша, как бы хотелось, но внимание хрупкой женщины покоряло, и Ветлицкий охотно процитировал часть той строфы из подборки, которой Светлана «затыкала дыру» на полотне газетой страницы:

«Ты живёшь, календарик листаешь, дней, тебе лишь понятных одной, осторожно углы загибаешь…»

– Вот именно, как это здорово – загибать уголки пролетающих дней, когда снега за окном, – щебетала Куксова, мечтательно помешивая чай в не совсем чистой чашечке. – Я заметила, Андрюша, ты имеешь отличное зрение, верно?

– Почти. – Ветлицкому нравилась журналистка, чем-то напоминающая жену Людмилу, ту самую, с которой он ухитрился прожить три года и только недавно развёлся, верней они просто расстались на время, но жену-то Андрей любил, хотя и Светлана вдруг стала нужной, прямо как записная книжка или носовой платок. Быстрота, с которой они сдружились, была поразительной: даже первый поцелуй и всё, что случилось после, произошло почти сиюминутно, здесь же, в редакции, во время обеденного перерыва, когда большинство сотрудников заспешило прочь из крохотных, пропахших кофе и табаком кабинетов. Куксова просто сказала:

– Перекусим на месте, а чтоб не мешали… – повернула защёлку дверного замка изнутри и сама потянулась к пуговицам его рубашки.

Потом, когда Андрей бестолково приводил в порядок одежду, Светлана только слегка одёрнула свой пушистый свитер, оставаясь полулежать в неудобном кресле.

– Ух, как я испугалась, – не то серьёзно, не то в шутку проворковала она. – С вами, поэтами, нужно ухо держать востро. Ты всегда так напористо действуешь?

Озадаченный такой ложью Ветлицкий не знал, что и сказать, столь неожиданно было их грехопадение, а Куксова продолжала:

– Я прямо вся замерла, и вахтёрша по коридору ходила…

Раздосадованный любовник никаких шагов вахтёрши не слышал, но уже представил востроглазую старушенцию и поёжился, однако Светлана, по-быстрому причепурившись, осторожно выглянула за дверь, подманывая поэта пальчиком:

– Беги, пока в коридоре никого нет, а то скоро обед заканчивается. Да смотри не забегайся, а то знаем мы вас, стихоплётов, – и ещё что-то добавила вслед, но Андрей развил такую скорость, что не слышал последних куксовских наставлений. У выхода он неожиданно встретился с Германом, тот шёл от своего пикапчика и, увидев нашкодившего поэта, бесцеремонно протянул руку:

– A-а, Светкин хахаль, будем знакомы, я Старцев, «потомок недобитого колчаковского начштаба», как выразился один мой рассерженный оппонент. Следишь за газетной дискуссией о нашем прошлом?

Ветлицкий пожал руку культурника и сознался:

– Не всегда.

– Ну зря. Некоторые думают, что сейчас не гражданская война и можно запросто отсидеться, а мы, старик, идём от зачатия мира. Впрочем, я тороплюсь, ты забегай, когда время будет, а стихи Лине Фёдоровне не отдавай, они через мой отдел идут, да и на Куксову очень-то не распыляйся.

– Хорошо, понято! – безвольно согласился Андрей, глядя в спину удаляющемуся Старцеву и поражаясь тому, как быстро его здесь раскусили. «Словно в большой деревне», – уныло соображал «стихоплёт», решив, что неплохо бы заглянуть в Союз писателей.

В Союзе все куда-то спешили. В воздухе витали слова: «Выборы, штаб, программы…»

– Ты кого думаешь поддержать? – спросил Ветлицкого шустрый старичок, известный своей приверженностью к демократии, хотя, судя по его одежде, ничего хорошего ни от старых, ни от новых властей Василий Степанович не имел.

– Ещё не решил, – постарался уйти от прямого ответа Андрей. Из всех кандидатов на пост местного главы правительства ему нравился отставной полковник Орлов, и Василий Степанович, кажется, понял это.

– Зря на Орла ставку делаешь, мы за Пулькина. Он стройтрест с двумястами рабочими под своё начало принял, а довёл до полутора тысяч. Кормит всех, да и нам кое в чём не отказывает.

Андрей удивлённо посмотрел на агента по пропаганде каких-то знаний, прилепившегося к писательской организации. Ветлицкий знал, что Василий Степанович – человек безобидный и поэтому его милостиво терпели.

– Ах, Андрюша, оставьте политику. – Завидев новое лицо, секретарша Союза Фаечка потянула Ветлицкого в сторону. – Я читала ваши стихи в субботнем номере «Енисея». Впечатление неизгладимое: всё снега, снега… Где вы их столько берёте – снегов и женщин?

– Фаечка, я побегу, а вы, молодой вьюноша, подумайте насчёт нашего разговора о Пулькине, – заматывая шарф на шее, просипел старикашка. – Он ещё даст о себе знать, вот тогда воспрянем!

– Нашёл за кого страдать, – фыркнула секретарша, – вы должны работать для вечности.

– Для вечности… – эхом откликнулся Ветлицкий, поражаясь, что его собственные недавние мысли удивительно перекликались с мыслями этой девочки.

– Пойдёмте покурим, чтобы не на глазах, – предложила Фаинка, и Андрей покорно пошёл за ней. В дальней комнатушке Союза, возле окна стояло два кресла и смазливая секретарша, раскуривая сигарету, попросила Ветлицкого открыть фортку, дескать, Мирра ругается, когда курят.

– Мирра, – удивился Андрей, – а чего ей ругаться, ты не маленькая.

– Да она и сама подымить не прочь, только вчера начальство было, так один мужик, ты его не знаешь – клерк, а гонору, – говорит нашей Мирре: «Накурено», мол, в культурном учреждении – и такой беспорядок. Той и крыть нечем. Даже обидно стало, здесь каждый писатель гения из себя корчит, а Мирра – одна.

Тут на пороге комнаты появилась женщина лет тридцати двух, хозяйка Союза писателей – Мирра Нестеровна. Секретарша панически замахала руками, разгоняя дым, но тот упорно не хотел отправляться в форточку.

– Курите? – спросила громко вошедшая. – Ладно, чего уж там, дайте-ка сигаретку. Совсем забегалась.

– Ну, мне ещё печатать надо, – заторопилась Фаинка, – тут насчёт выступления из тридцать первой школы звонили.

– Подкинем мы им поэтов, – пообещала начальница и безо всякого стеснения, хотя знакомы они были весьма поверхностно, сразу взялась за Андрея. – Стихи я твои просмотрела. Нормальные, только, сам понимаешь, сейчас не прежние времена, когда рукопись в план вгоняешь – и пошло-поехало. Типографии деньги нужны, а деньги где, – если слегка подкорректировать Грибоедова.

– Где? – пожал плечами Андрей, словно давая понять, что материальная сторона его мало заботит.

– Брось юродствовать! Все мы писатели, только от замысла до книги ох сколько нервов нужно поистрепать. Ищи спонсора, а я со своей колокольни посматривать буду. Вернётся Василий Степанович, мы его к Левашову зашлём, хотя я этого жлоба знаю. – И, видя, что Ветлицкий и впрямь слабо ориентируется в такого рода премудростях, пояснила: – Леваш – бизнесмен. Выдвигается в кандидаты, как и Пулькин, к примеру.

– Меня Василий Степанович уже агитировал в этом плане.

– Вот проныра, хотя его кандидат – дохлый номер, а проходняк здесь полковник, но мне прямо к нему нельзя.

– Почему?

– Я с другими повязана, у которых деньги брала. Так вот, ты про Орла запомни. Левашов же – запасной аэродром, но вряд ли он раскошелится, а стихи ты пишешь нормальные, – ещё раз подчеркнула Мирра, – красногорская школа. Чего там делал?

– В Красногорске? Учился в пединституте и печататься начинал у Лунина. – Андрей незаметно для себя самого перешёл с Миррой Нестеровной на демократический способ общения, но та уже забыла и о Красногорске, и о стихах, а, подбежав к тумбочке, стала названивать по телефону, обещающе помахав собеседнику рукой, и тому ничего не оставалось делать, как ретироваться.

В приёмной, за пишущей машинкой, сидела Фаинка, а возле неё, опираясь на спинку кресла, стоял мужчина, одетый в туго облегающую мощный торс дублёнку, и, посверкивая лысой головой, о чём-то рассказывал прыскающей в кулачок девчонке. Увидев новенького, рассказчик смолк, и Фаинка, всё-таки достучав одним пальцем что-то в своих писаниях, сказала незнакомцу:

– Андрей Сергеевич, а это ваш тёзка, тоже поэт. Он на днях в «Енисее» печатался – Ветлицкий!

Лысоватый поэт улыбнулся:

– Будем знакомы. Значит стихи в «Енисее» печатаешь, а меня, представь, тамошний редактор на дух не переносит. Говорит: «Фомичёва лишь через мой труп на газетную полосу», – только я полагаю, что переживу и его, и газету. Вот Орлов придёт к власти, он это осиное гнездо порушит! Ты, конечно, за Лёшку голосовать будешь, а то наши Пулькина двигать намерены, тоже мне – фигурант. Я сейчас пародию на него почитаю.

Андрей с грустью слушал фомичёвскую хохму о похождениях гендиректора строительного треста и соображал, что на дневной автобус к себе в Отрадное он опоздал, а значит, вечером, когда люди будут возвращаться с работы, не избежать давки. Потом пародист предложил обмыть «встречу двух поколений», и Фаинка вытащила за стол Мирру Нестеровну, которая, посмеиваясь, продолжала внимать поэтическим изыскам тёзки Ветлицкого. Подвыпившая секретарша повизгивала в особо хлёстких местах, и казалось, конца-краю не будет импровизированным посиделкам. Действительно, расходились едва ли не в сумерках, причём Фомичёв предложил Андрею доехать с ним до автовокзала, но потом раздобрился, и двенадцать вёрст до пригорода, где жил Ветлицкий, были покрыты в считаные минуты.

Поэт вёл машину слегка рисуясь и всю дорогу хвастался, что у него все гаишники «знакомо», во что Ветлицкий почему-то сразу поверил. Он вообще был в раздвоенных чувствах: с одной стороны, жаль времени, угробленного впустую, а с другой стороны – лишнее знакомство не помешает, да и не киснуть же в одиночестве?

Высадив Андрея у дома, где в одной половине жили какие-то пенсионеры, а во второй он, Ветлицкий, друг всех ментов развернулся и, посигналив, уехал. Наш герой же махнул рукой и пошёл к себе, радуясь хотя бы тому, что добрался сюда бесплатно.

Предвыборная кампания набирала темпы: зарябило в глазах от пестроты плакатов, которые вроде бы сами собой проявлялись на самых неподходящих местах, начиная от дверей магазинов и кончая бетонными стенами общественных туалетов.

У Андрея в пятницу было два урока, а физрук собирался в спорткомитет, вот и предложил подбросить коллегу в город. При въезде, на заборе солдатских казарм, аршинными буквами красовалась надпись: «Банду Комова под суд!» Комов, нынешний председатель правительства, по слухам, был человеком слабохарактерным, и его друзья за спиной шефа проворачивали весьма рисковые делишки. Почти рядом с первым красовался второй призыв: «Орлята учатся летать!»

– Тоже мне летуны! – усмехнулся физрук, кивнув на агитку. – Никому не верю! Все они хороши, пока портфели не похватают, а там – полнейшая амнезия.

Ветлицкий думал совсем о другом и невпопад ответил:

– Знамо дело, Орлов – военный, он не станет терпеть такого, что творилось при Комове.

– Да брось, не станет. Возьми хоть его девиз – эти три «ЗА» – зарплата, занятость и защита.

Андрею было неловко спорить с хозяином потрёпанного «москвича» который имел в своём активе троих несовершеннолетних детей, но всё-таки он не выдержал:

– Хороший лозунг, как раз для нашей неразберихи.

– Так я Орлову твоему и поверил. Думаешь, на меня их демагогия действует? И не таких ловкачей видали. А, чёрт, на красный свет проскочили! Ну, теперь дёргаться поздно! Тебе куда в городе надо?

– Ближе к центру.

– Тогда на Садовой свернём. Удивляюсь твоей наивности. – Многодетный физрук покрутил головой, подгоняя машину к бордюрчику. – Скажешь тоже – три «ЗА». – Он, кажется, забыл, что сам рассказал Ветлицкому про орловское изобретение. – Об заклад бьюсь: дай полковнику власть – и все «за» обернутся «против»!

Смутившийся пассажир уклончиво пробовал возражать и твёрдость проявил только тогда, когда физрук предложил забрать Андрея назад, из города.

– Да нет, чего ты будешь меня выглядывать? На автобусе доберусь.

– Ну смотри, а то подскочу куда надо.

– Куда – ещё сам не знаю, ребята просили в радиокомитет заглянуть и так далее, – отнекался Ветлицкий и выскочил из машины услужливого физрука.

В Доме радио, на втором этаже, пока пригласивший его репортёр перематывал в подсобке плёнку и готовил аппаратуру, Андрей болтал с прехорошенькой журналисткой Мариной. В это время в студию вошёл мужчина в тяжёлой кожаной куртке, высокий, без шапки, в руке папка, тоже из чёрной кожи. Та напористость, с которой неожиданный посетитель предстал перед сидящими, выдавала в нём человека действия. Открытое лицо вошедшего показалось Андрею знакомым, и он поспешил подняться навстречу, протягивая руку:

– Добрый день, Ветлицкий, пишу стихи. Мы знакомы, кажется?

– Орлов Алексей Иванович.

Удивлённая Маринка, пискнув, скрылась за дверью, а школьный учитель с трудом постигал, что это и есть тот самый Орлов, за которого Андрей так ратовал сегодня перед физруком. Кандидат же в председатели республиканского правительства усмехнулся:

– Знакомы, говоришь? Ну, я-то твои стихи припоминаю в газете, где ты за своих коллег заступался, что им зарплату третий месяц не платят, или ошибаюсь?

– Да нет – всё точно, это же Комов виноват.

– Вот видишь, он слюни распустил и даже учительство обирает, но, думаю, с такой постановкой вопроса ему в кресле не усидеть.

Тут снова открылась дверь, и в комнату втиснулось человек пять. Все стали здороваться, похлопывать Орлова по крутым плечам.

– Пойдёмте в главную студию, Алексей Иванович, а Пулькин-то не явился, как договаривались.

– Да этот гусь никогда не согласится на дебаты лоб в лоб, вот и Комов – тоже. Нечего им возразить против того, что уже имеем!

Когда дамочки увели Орлова, парень, тот самый, что пригласил Ветлицкого на радио, Влад Булгабин, крикнул ему из соседней комнаты: «Заходи!» – и Андрей, не успев попрощаться с полковником, раздосадованно махнул рукой. Потом они скоренько записали на диктофон несколько стихотворений, причём Влад не скупился на комплименты, комментируя запись. Впрочем, это не очень понравилось «нашему поэту», но в целом на душе у Ветлицкого полегчало, и от Булгабина он вышел с тайной надеждой ещё раз увидеть Орлова. «Пожалуй, физрук не прав, – соображал Андрей, – нельзя жить так, чтобы никому не верить, а то, что судьбы других взаправду волнуют кандидата, совсем не плохо». Доморощенный пиарщик так распалился в своих политических измышлениях, что совсем забыл зайти к Светлане Куксовой, которой обещал подарить сборник Бродского, а вспомнив, повернул к центру города.

В коридоре редакции, к удивлению Андрея, ввернули лампочки и двери многих кабинетов были распахнуты настежь. По пути заглянув к Лине Фёдоровне, он с интересом выслушал её рассказ о том, что Орлов с Левашовым сегодня у них встречались, к несказанной радости журналистской братии, причём Алексей Иванович остался недоволен однобокостью освещения его программы на страницах газеты. Проходившая мимо Сунцова, заслышав о том, что обсуждается реакция на её публикацию, стала оправдываться:

– Я отсебятины не порола. Полковник сам статью перед этим вычитывал.

– Будет вам статья, пятьдесят восьмая, – пошутил Андрей.

– Сейчас не то время, – огрызнулась Магда, – а вот с денежного довольствия могут снять. Это мы сегодня правительственная газета, а завтра – чем чёрт не шутит, может и городская дорогу перебежать.

– Городская? Ни в коем разе! – заверила заглянувшая в дверь Светлана. – У Орлова с ней нелады. – И пошла дальше, бросив через плечо: – Андрюша, зайди ко мне!

Ветлицкий сделал вид, что ему не очень-то понравилась такое запанибратство, но Магда усмехнулась:

– Не фордыбачься, девчонка твоими виршами интересуется.

И всё-таки Андрей, сохраняя хотя бы внешнее приличие, сначала заглянул к Старцеву. Завотделом культуры опять стал рассказывать о борьбе красных с белыми, но, видя, что это вовсе не волнует Ветлицкого, решил подсластить пилюлю:

– Ты об издании книги думаешь?

– Думай не думай, а денег нет, – вздохнул начинающий литератор.

– Будут, – разулыбался Герман. – Гришу Сапрыкина полнишь, он у вас комсомолом командовал?

– Не того ли, что в партию меня вербовал?

– Точно, теперь он птица большого полёта. На днях встретил и говорит: «Дам вам с Ветлицким по энной сумме, в виде спонсорской помощи. На книгу хватит». Так что готовь рукопись, а там видно будет.

Это сообщение заметно повлияло на рефлексирующего поэта, и к Светлане Андрей зашёл в приподнятом настроении. Света была не одна. За столом, напротив, сидела красивая женщина в белом пиджаке, каштановые волосы стекали на плечи шикарной такой волной. Куксова, заметив интерес молодого мужчины, недовольно дёрнулась:

– Вы знакомы? Это Кира Левашова.

– Левашова? – Ветлицкий постарался скрыть чувство растерянности, пока соображал, не родня ли она тому самому Левашову, который…

– Можешь не гадать, – не стерпела Светлана, – Левашова она по мужу – фирма «Лотос», и Альберт её ангел-хранитель.

– Кончай, Куксова, – улыбнулась Кира и тут же обратилась к Андрею: – А вы чем занимаетесь?

– Учительствую в сельской школе, верней в посёлке, и…

– Он у нас, Левашова, поэт. Ты не скромничай, расскажи тёте!

– Мне тоже фамилия ваша знакома – Ветлицкий… и тоже писал стихи? Нет – прозу, – раздумчиво произнесла женщина в белом пиджаке. – В Красногорске учились?

Андрей вспомнил, где он мог видеть эту дамочку. Как-то на литобъединении у Романа Лунина он заступился за неё перед очень уж строгими литераторами. Вспомнил и сказал об этом своей новой знакомой.

– Точно! – обрадовалась Кира. – Вот где встретились, а я сначала подумала: парень сюда объявление пришёл дать, у двери зажался. – И видя, что Куксова потянулась к своим замызганным чашкам, отстранилась. – Я спешу.

– Кирке лафа, она вольный стрелок: хочет – пишет, а хочет – нет, – заметила Светлана. – Недавно с мужем в Сингапур ездила. Нормально там, в Сингапуре?

– Брось хохмить, Светлана.

– Я бы с радостью бросила, да поднимать некому. О коммерсанте и не мечтаю, хотя бы сторожа. Вот Андрей куражится, а чем я хуже тебя?

– Ну-у, когда я с Аликом познакомилась, он дежурствами в общежитии подрабатывал, мы и встретились сначала на вахте.

– Где бы себе такого охранника подыскать?

– Я тоже пойду, пожалуй, – видя, что Левашова поднялась из-за стола, сказал Ветлицкий. Хозяйка кабинета, кажется, рассердилась, что её протеже собирается уходить с женой известного бизнесмена. И хотя они выплыли из редакции вместе, Кира села в машину и укатила, а Андрей потопал на троллейбусную остановку. Шёл, в душе сожалея, что выскочил за Левашовой. Зачем, он и сам не знал, полагая – вдруг ностальгия у той проснулась. Да плевать бывшей участнице литературных капустников Кире Стручковой (вот как её девичья фамилия) на таких полунищих поэтов, когда она запросто по дальним странам раскатывает, а чем ей ещё заниматься? Стихи Кира писала слабые. Правильно их тогда ребята раскритиковали. Зато теперь она на коне, а он, Ветлицкий? Впрочем, если бы Андрей знал, что вскоре он снова встретится с Левашовой, то не был бы столь категоричен.

Дня через три после разговора в редакции новая литературная звезда республиканского центра снова выбралась в город. В Союзе писателей, кроме Фаинки, никого не было, да и та уже собиралась уходить. Завидев Андрея, она обрадовалась:

– Я сейчас на митинг бегу – пойдёмте!

– На какой ещё митинг?

– Да вы как будто с луны свалились, сегодня пикетирование Дома правительства, чтоб зарплату людям давали вовремя, и выступления кандидатов.

Ветлицкий вспомнил, что недавно в школе на профсоюзном собрании тоже выбирали представителей ехать в город. Посмотреть на подобное представление Андрею показалось забавным, и он согласился.

На площади возле Дома правительства митинг уже шёл вовсю. Судя по плакатам, которыми помахивали на лёгком морозце манифестанты, здесь были в основном интеллигенты и пенсионеры. Здоровенный мужик растягивал руками бумажную ленту, на которой алела надпись: «Комов, гони деньгу!» Две вполне прилично одетые женщины время от времени поднимали над головами собравшихся лозунг с призывом к правительственным чиновникам: «Вам бы наши ставки, не нужно и отставки!» Посредине площади стоял грузовик, и на его платформе, у микрофона, сгрудилось человек пять.

– И Комов здесь, – подтолкнула соседа Фаинка. Предсовмина Андрей не заметил, зато Орлова увидел сразу. Тот, несмотря на хиус, стоял без шапки, в своей неизменной кожанке. Только белый шарф несколько смягчал черты его грубоватого, обветренного лица, и вообще во всём облике бывшего командира парашютно-десантного полка просматривалась готовность к решительным действиям.

Пока Ветлицкий разглядывал ораторов, Фаинка куда-то исчезла, но неожиданно Андрей почти вплотную столкнулся с Левашовой Кирой. Он её сначала не узнал, но та сама кивнула учителю:

– Для истории запоминаете? – и неожиданно добавила: – А у меня муж здесь. Слева от Орлова стоит.

– Так я и думал! – вырвалось у Андрея.

– Что?

– Ну, если ваш муж здесь, то кто же ещё, кроме этого молодца, может составить конкуренцию Алексею Ивановичу?

Хотя рядом с готовым всё сокрушить Орловым Кирин муж смотрелся не столь эффектно, да и стандартная униформа нового русского не располагала к тому, чтобы вызвать симпатии толпы, тем не менее Левашов поэту понравился, впрочем, и нынешний депутат Госдумы был в завидной спортивной форме. Когда один из ораторов перед Орловым сунулся к микрофону, на площади зашумели:

– Долой! Не хотим демагогов слушать!

Замурзаная бабёнка, стоявшая неподалёку, дико взвизгнула:

– Личный быт обустроил, теперь власти попробовать захотел?!

Андрей догадался, что это Пулькин, но Кира, придерживая соседа за локоть, зашептала, стараясь показать, насколько она информирована:

– Ты смотри-ка, Пулькина по кочкам несут! – и едва не захлопала от восторга в ладоши, совсем по-девчоночьи. При этом от Левашовой повеяло чем-то юным и свежим, а у микрофона уже стоял её муж.

К чему тот призывал собравшихся, смущённый молодой человек так и не понял. Ему казалось, что он ощущает только биение сердца своей соседки, когда та, при особенно громких возгласах с трибуны, всё плотнее прижималась к нему. Так они и стояли. Уже Орлов произнёс свою краткую речь, потом Комов не то оправдывался, не то обещал, переминаясь у микрофона… Наконец Левашова очнулась:

– Алик сегодня говорил сумбурно – тушевался, что ли?

«А ты разве не пропускаешь ни одного его выступления?» – хотел съязвить Ветлицкий, но сдержался и только заметил:

– Нормально. Сразу видно – деловой человек.

Такой отзыв, видать, понравился жене «делового человека», и она предложила:

– Я тебя с ним познакомлю?

– Сделай милость, – пожал плечами Ветлицкий, не до конца понимая, для чего это нужно, – если он не сбежит раньше времени.

Выступавшие уже спускались с грузовика, впрочем, Левашов уезжать не торопился: у самого трапа его перехватили два ветерана и основательно стали наседать на кандидата, но Кире надоело ждать.

– Извините, – тоже решительно оттёрла она надоедливых спорщиков, – Альберт, можно тебя?

Мужчины поумерили свой пыл, а Левашов протянул руку Андрею:

– Понимаю, очередной представитель медийных органов?

– Ты ещё не глава правительства, а уже такой проницательный, – пошутила новая знакомая, – это Андрей Ветлицкий, мой универовский товарищ.

И хотя Андрей никогда не учился с Кирой в университете, а тем более не числился в её прежних друзьях, он не стал объяснять, кем приходится жене бизнесмена, а просто пожал протянутую руку.

– Альберт, поехали! – замахали ему от автомобильной стоянки.

– Вот всегда так, – сказал он, – а ты, – обратился уже к Андрею, – забегай, когда время будет. Визитку Кира даст. – Но, видя недоумение на лице Ветлицкого, добавил, слегка помедлив: – Раз товарищ университетский.

Невнимание со стороны мужа слегка озадачило мадам Левашову, и она раздосадовано попеняла Ветлицкому:

– Вы, мужчины, всегда из себя занятых корчите, хотя мы тоже немало вкалываем. Лично я сама себя обеспечиваю, а то, что приносит Альберт – излишества, без которых вполне можно и обойтись.

– Насколько я понимаю – ты привыкла к таким излишествам, да и к вниманию, которое оказывается жене Левашова? – не удержался Андрей.

– Привыкла, и всё-таки иногда такое нахлынет. Вот закрою глаза и думаю: всё отдала бы за недельку-другую, чтобы вернуться, ну если не в детство, то хотя бы в студенчество – полуголодное, общежитское. Небось решил, что у меня дети роскошно устроены, прислуга и прочее.

– Угадала.

– Сыну шесть лет и живёт у мамы, а прислуга? Управляюсь самостоятельно.

Так, за разговором, незаметно подошли к автостоянке, откуда недавно увезли Левашова, и Кира спросила Андрея запросто:

– У тебя на сегодня какие планы?

– В Союз пойду, – ответил он, помешкав, – а то домой не хочется, да на вечернем автобусе бока мять.

– Разве ты не в городе живёшь?

– Нет, рядышком. В Отрадном.

– Господи, отчего мы раньше не встретились? У нас там дача. Ты, случайно, не ближе к бору живёшь?

Ветлицкому не хотелось распространяться о своём житье-бытье, и Кира, словно поняв это, предложила:

– Давай проветримся, мне тоже неохота домой, тем более Левашов вернётся не раньше двенадцати. Обратил внимание на ребят, что пошли за ним? – Андрей припомнил каких-то типов в кургузых чёрных куртяшках, которые повсюду таскались за Киркиным мужем. – Телохранители, а их Алик берёт с собой только на ответственные мероприятия. Я ему говорила: «Зачем тебе эти выборы?» Нет, упёрся, хотя понимает, что Орлова ему не обойти, но заело упрямство. Ладно, поехали!

Кира неплохо водила машину, и, поколесив по городу, они выскочили на объездную дорогу. Здесь, за новым мостом, в пойме реки, было тихо-тихо: ни ветра, ни шума, только снежинки, бестолково толкаясь, кружили над широкими полыньями, и синела сквозь частые заросли ивняка полоска леса, да за нею дымились трубы городской ТЭЦ.

Бросив свою «десятку» у обочины, женщина стала спускаться к реке, и Андрей, глядя на узкую цепочку следов, снова загрустил, хотя стихи писать не хотелось. Нравилось просто наблюдать за тем, как почти посторонняя женщина подошла к воде и склонилась над полыньёй с того края, где волна омывает камни. «А всё-таки у Левашовых в семье не всё так гладко, как бы это хотела представить Кира», – подумал Ветлицкий и, видя, что его спутница машет рукой, тоже стал спускаться к реке.

Остановился он почти рядом с присевшей на корточки любительницей зимних прогулок, и Кира, чувствуя на себе пристальный взгляд, резко выпрямилась. Лицо её зарумянилось, тёмно-каштановая прядь волос выбилась из-под башлыка дублёнки, и тогда Андрей не сдержался. Целуя Левашову, вспомнил про то, что почти так же близко стояли они на площади, только шум толпы был несравним с лёгким плеском воды и небо, кажется, посветлело.

Машина мягко подрулила к неказистому деревянному строению, в котором жил Андрей. Ему было неловко за такое жилище, но не просить же Киру остановиться за два квартала, а посему Ветлицкий решил: будь что будет. Там, у речки, они долго стояли на ветерке и за время, которое затратили на дорогу, не успели согреться.

– Я хочу посмотреть, как ты живёшь, – напросилась в гости Кира, и случайный пассажир истолковал такое желание как простой каприз.

«Всё правильно, – подумал он, – молодой и красивой бабе обрыдли изысканные презентации, деловые встречи и светские рауты, хотя всё это в нашем городе – не более чем провинциальная пародия на шикарную жизнь».

В квартире, не топленной с вечера, было прохладно настолько, что Андрей, заметив, как гостья подула на свои пальчики, бросился разжигать печурку, в комнате запахло дымком.

– Словно в лесу, у костра, – пробормотала Кира. – Да ты не спеши, позволь, я тебе помогу.

– Разве у тебя получится?

– И не только печь могу растопить, но и замесить тесто, подоить корову. В детстве мы жили в селе, и мама приучала меня к самостоятельности. Жаль, её наука почти не сгодилась.

– А знаешь, – не стал лукавить Андрей, – мы, наоборот, расстались с женой потому, что она как раз мечтала о благах цивилизации, я же смог предложить лишь такую хибару. – Пламя вовсю уже гудело в печи, и его отсветы плясали на стенах кухни, отчего-то Ветлицкому захотелось высказаться. – Даже такая ценность, как книги, – теперь не в пользу. Библиотеку собирали родители, полагая, что всё в мире преходяще и только разум вечен. Другие подсуетились отпрыскам с благоустроенным жильём, покупали машины, а мой чудак-отец унижался перед теми, кто имел доступ к книжной торговле.

Гостья не сводила глаз с распалившегося Андрея, а тот внезапно смолк, сообразив, что родителей давно нет в живых, а книжные стеллажи выполняют полезную роль, скрадывая изъяны стен, превращая простую комнату в сносное жильё. Он уже было направился в залу, когда Левашова лёгким движением руки придержала хозяина:

– Знаешь, я всё понимаю, но не стоит опережать события.

На прощанье она сама поцеловала Андрея и уже от машины крикнула: «Свидимся», – впрочем, Ветлицкий так и не понял, был ли это вопрос или многообещающее заверение.

Руководительницу Союза писателей Ветлицкий встретил неподалёку от её организации. Несмотря на прохладное время года, она была одета в лёгкое пальтецо, на голове – беретик, который так шёл ей, женщине с замашками европейской девочки-подростка.

– Андрей, привет! – на манер стопроцентной подружки поприветствовала Мирра Ветлицкого. Она умела снизойти до любого, не теряя при этом собственного достоинства. – Бегу из Союза, там объявился подвыпивший Фомичёв и, сам понимаешь, от него в таком случае не отвяжешься. Проводи-ка меня, заодно поболтаем о житье-бытье. Говорят, твои дела налаживаются?

Андрей сначала не понял, о чём его спрашивает Мирра, а она уже была в курсе того, что Сапрыкин обещал подкинуть денег на книгу:

– Кто такой этот ваш Сапрыкин?

– Из бывших комсомольских работников, друг Старцева. Вы, Мирра Нестеровна…

– Слушай, Ветлицкий, у нас с тобой разницы по годам – кот наплакал, а ты мне всё: «Мирра Нестеровна», – ещё бы тётей назвал, племянничек.

Вежливый педагог попытался было оправдаться, но председательница Союза его опять перебила:

– Хочешь казаться святее папы римского? Ладно, насиловать не стану, сам пообтешишься, а на обещания комсомольского функционера, пусть и бывшего, не очень-то надейся. Мы журнал организуем: «Стержень» – название не фонтан, однако спонсоры так пожелали, там редактор, ты её не знаешь, умница со столичным образованием, за бумагой к одному такому «Сапрыкину» ходила, а он в один день разорился, так что при случае не расслабляйся.

– Да я и так не очень.

– Вот и правильно. Давай на лавочке посидим, я сигаретку выкурю, а ты почему не куришь? Богеме положено.

– Какая с меня богема – сельский учитель, побирушка…

– Брось, Ветлицкий, комплексовать. Опыт в таком деле – штука наживная, могу поделиться, если о подаяниях заговорили.

Безденежный молодой человек с грустью посмотрел на засиневшее небо, и хотя ему нравился этот ни к чему не обязывающий трёп с красивой женщиной, Андрей боялся пропустить последний автобус, а у председательницы машины не было, только Мирру, кажется меньше всего беспокоил распорядок автобусного движения, ей искренне хотелось помочь товарищу по перу, заодно и в жилетку поплакаться.

– Запомни: спонсоры – люди рациональные, прагматики до мозга костей. Им чихать на твои сантименты, и поэтому лучше сразу ставить их перед фактом, что кроме базисных мощностей есть ещё и надстройка, в данном случае – литература. Мастодонты, конечно же, ни черта не читают и вполне уверены, что книг на белом свете и без их помощи напечатано предостаточно.

Слушая такие откровения, Ветлицкий загрустил: если даже у Мирры трудности с вышибанием денег у подобного рода публики, то куда ему, только имеющему желание поплавать в прибрежных водах рыночных отношений, без имени и поддержки, однако добровольная консультантка вошла во вкус:

– Несу я такому всяческую ахинею, а сама исподволь внушаю, что полученные доходы нужно тратить не только на личные прихоти, но и делиться с нашим братом-писателем. Не подумай, что всё так просто, случается – в ресторан приглашают, полагая, что за свои деньги нужно расплачиваться, и не только изданной литературой. Тебе в данном случае проще, всё же мужчина.

– Мирра Нестеровна… – Андрей вспомнил недавнюю установку насчёт разведения антимоний и смешался. – Мирра… – почему-то напирая на эти два «рр», – я и сам на Сапрыкина не очень надеюсь, только не сидеть сложа руки.

– Ну, правильно, рукопись собери и Германа настрой хорошенько, если ему этот «Савва Морозов» пообещал. Да, вот ещё что, ты в будущий журнал небольшую подборочку сделай. Хотя власть меняется, Комов деньги допрежь обещал, а то и новая гвардия не откажет.

Внимая Мирриным наставлениям и краем глаза наблюдая за дюжиной нахальных ворон, которые расселись неподалёку на голых ветках тополиной аллеи, безлошадный поэт подумал, что до последнего рейсового автобуса осталось минут тридцать, не более, но его собеседница внезапно поднялась со скамейки:

– Всё, Андрей, в следующий раз, когда в город выберешься, забегай, – и зацокала каблучками к зданию, где её ждали какие-то свои, председательские дела.

Андрей возвращался из школы, когда неподалёку тормознула «Волга» и на дорогу вышел мужчина. Ветлицкий узнал в нём Алексея Ивановича, а Орлов, здороваясь, сразу взял быка за рога:

– Привет поэтам! Так ты здесь обитаешь?

Из соседней автомашины выскочил человек с видеокамерой, хотя Андрея взяло сомнение, что их слова можно уловить с такого расстояния, вторая машина отставала от первой порядочно.

– Да, здесь, в Отрадном, а вы какими судьбами? – растерялся местный педагог.

– Насчёт подтопления. Это вас грунтовые воды топят?

– Правильно, ту часть посёлка, которая в пойме. Мне и то ясно, что в низине строить негоже.

– Ну, раньше строили, лишь бы деньги истратить. Ваше начальство ко мне за помощью обратилось, хочу посмотреть своими глазами, заодно и с людьми пообщаться.

– Соберутся ли, разве пенсионеры?

– Эх ты, стратег! Да пенсионеры по нынешним временам основные выборщики, электорат! Ладно, не прощаюсь, на обратном пути заскочим. Ты где живёшь?

И пока Андрей объяснял, как найти свой дом, подошедшему Василию Степановичу, тому самому, который агитировал Ветлицкого делать ставку на Пулькина, полковник всунул своё грузное тело в машину, и «Волга» медленно заюзила по скользкой дороге. Видя недоумение на лице учителя, «перебежчик» вежливо объяснил:

– Меня ребята с Орлом отправили, потому что жалоба и на Союз была, по старой памяти думают, что писатели – народные заступники, а тебе, Андрюша, если денег дать, можешь чего-нибудь сообразить на скорую руку? Мы без обеда по району мотаемся, не у одних вас, как видишь, проблемы.

От денег Ветлицкий вежливо отказался и сразу же поспешил домой, ломая голову над тем, чем он станет угощать гостей. Уже дожаривая картошку, Андрей услышал, как от ворот засигналил автомобиль. Не дожидаясь, пока хозяин выйдет встречать приехавших, в избу заскочил Василий Степанович. Оглядев непрезентабельное учительское жилище, он покачал головой и быстро залопотал:

– Кончай свою самодеятельность! Мы думали у тебя перекусить, а ваши в поселковой столовой обед сготовили. Орлов за тобой послал. Ты один или с супругой?

– Жена у матери.

– Разошлись или просто взбрыкнула?

– А кто его знает? Вчера, кажется, разошлись, а сегодня уже ночевать приходила.

– Дело молодое, поехали!

В местной столовой, за сдвинутыми столиками, собралось человек восемь. Андрей представил их в своей комнатушке и поёжился. Глава здешней администрации Серьгин выставил три бутылки армянского коньяка, но Орлов решительно воспротивился:

– Не гони, Михаил Кузьмич, – и, наклонившись к Андрею, тот оказался рядом, уточнил: – Я с апреля в рот не беру. Вот разве мой помощник, Рамзин?

Тот, на кого показал Орлов, только усмехнулся. Ветлицкий отметил необычную фигуру помощника: большеголовый, несколько сутуловатый мужчина, с умными, проницательными, как говорят в таких случаях, глазами. «Легко будет Алексею Ивановичу с такими гвардейцами, – отметил про себя приглашённый. – Да он и сам, пожалуй, не промах?»

Ели быстро: видимо, гости действительно торопились, – но и за столом продолжали обсуждать ту проблему, которую Орлов взял на заметку, хотя здесь одного желания было мало. Кроме того, что дома стояли в низине, мощная ГЭС, что находилась километрах в пятидесяти от посёлка, подпёрла грунтовые воды своим водохранилищем.

– Пока существенно не смогу помочь, – гудел через стол, в сторону главы местной администрации, Орлов. – Хотя кое-какие средства у своих друзей выдеру, чтобы воду из-под главных зданий откачать, а то вот учителя жалуются, что подвал в школе полный. Плаваете, Андрей? – повернулся благодетель к Ветлицкому.

– Плаваем – полбеды, фундамент может размыть.

– Это ты, Андрей Андреевич, заливаешь. – Серьгин неодобрительно покрутил головой. – Фундамент там ещё крепкий. – Но, сообразив, что в данном случае ему следует прибедняться, моментально развернулся на сто восемьдесят градусов, – а с другой стороны, конечно же, размывает.

Орлов усмехнулся:

– Лады! Вот если выборы забодаю, тогда посмотрим, что с вами делать, не на уровне благотворительности.

В окончании трапезы столовские официантки принесли арбуз, но Орлов, удивившись подобному деликатесу, решительно воспротивился:

– Пора ехать!

– Откушайте, – заискивающе произнёс Серьгин, – овощ не покупной, с полей возле поселковых дач. Там и левашовский терем стоит.

– Вот тебе раз, вотчина Левашова, а за помощью к нам идёте, – неодобрительно покрутил головой полковник.

– Да какой из Альберта глава правительства! Кроме своих лабазов, ничего не видит. – Глава администрации покосился на телеоператора. – Это я так, неофициально.

– Да ты не трусь, – успокоил Серьгина кандидат. – Мои ребята знают своё дело, что вырезать, а чего в эфир пустить. Пора закругляться.

Пока гости доедали арбуз, Орлов вышел с Андреем на крыльцо столовой.

– Ты нас прости, сбаламутили тебя с обедом. Думали просто перекусить, а ваш налим чуть не банкет закатил.

– Да можно и так просто в гости зайти, – смутился Ветлицкий, – заодно посмотрите, как нынешняя «богема» живёт.

– Сегодня некогда, в другой раз. – И засунув руку в салон «Волги», полковник длинно посигналил клаксоном.

На ходу вытирая губы, свита высыпала на улицу.

– По коням, хлопцы, как любил говорить мой батька, кубанский казак!

Когда машины скрылись за поворотом и поселковое начальство вернулось в столовую, Андрей побрёл в сторону дачных коттеджей. На фоне нынешнего разлада появление Кирочки Левашовой представлялось молодому поэту едва ли не предзнаменованием, последним шансом окончательно не погрязнуть в пошлости бытия, а заодно захотелось угадать, какая из дач принадлежит его новым знакомым. Впрочем, до сосняка Ветлицкий в тот день так и не добрался, встретив по дороге одну из своих учениц, которая уже неделю не ходила в школу, и та пожаловалась на отца-пьяницу. Пришлось вместе с девчонкой идти к ним домой и там ругаться с подвыпившими родителями, но наставления подействовали мало.

– Нету сапог у девчонки, – твердила растрёпанная мать ученицы.

– И сапог, и тетрадей, – поддержал жену сердобольный папаша. «А пьёте-то с какой радости?» – хотелось спросить Андрею, но он сдержался и, только пригрозив административной комиссией, недовольный, выскочил на свежий воздух.

Удивительный сон приснился Ветлицкому: они с Кирой на каком-то острове нежатся под лучами тропического светила, купаются в тёплом море, а потом вроде бы отправляются в ресторан. Столик заставлен изысканными блюдами, звучит мягкая блюзовая музыка, но Андрей понимает, что это сон, и пытается объяснить своей спутнице, чтобы она слишком-то не обольщалась, однако Левашова неловко отмахивается, и густо-красное вино из бокала, который Ветлицкий держит в руке, забрызгивает его белый костюм…

Любитель красивой жизни резко просыпается, не понимая, к чему бы всё это. Слегка кружится голова, и приходит сознание того, что ничего странного не произошло, а вот Кирочку встретить бы совсем неплохо, но его мечты осуществляются только через неделю. К тому времени предвыборная кампания уже перевалила через свой экватор. Соперники прямо зашвыряли друг друга горами компроматов, по вечерам развлекая сидящих у телевизоров обывателей похлеще, чем участники КВН. Правда, полковник Орлов стоял как бы слегка в сторонке. Человек в республике новый, он заявил о себе ещё на выборах в Государственную думу. Комовские законники попробовали было затеять возню вокруг его имени, но шумиха только помогла Алексею Ивановичу, теперь же сторонники существующей власти поджали хвост. Орлов на Комова тоже не задирался, против последнего работало само время – народ нищал на глазах: безработица и преступность брали людей за горло, а тут ещё Левашов намекнул в телевыступлении о каких-то неучтённых деньгах, и обыватели сделали стойку. На что Андрей был далёк от политики и то завернул к Сунцовой. Та, выслушав, усмехнулась:

– Брось горячку пороть, да и зачем тебе, Ветлицкий, про такое знать. Тут не тебе чета пробует бодаться, да пока…

– Понимаю, намекаешь про чужие сани, а сама жён новых русских в своих заметках бросилась защищать: и живут-то они серо, и валюту потратить не на что. Жди, пока муж за границу вывезет, – съехидничал орловский электорат, но Магда удар выдержала, хотя слегка огрызнулась:

– А ты у Левашовой спроси: каково ей? Думаешь, если в манто да на новеньком лимузине раскатывает – и всё? Кстати, она уже на «мерс» пересела, можешь посмотреть в окно, значит, Кирочка где-то здесь, в редакции…

Ветлицкий вышел от Сунцовой слегка смущённый. Он мечтал о встрече с женой бизнесмена, а когда появилась возможность увидеться, понял: не всё так просто.

Пока размышлял, как поступить, в коридоре нос к носу столкнулся с Германом и тот потащил к себе.

– Вот, – ткнул он своему новому знакомому газету, – тут про Гайдара дискуссию продолжаем, как он в Гражданскую здешних богатеев громил.

– Читал, – на всякий случай подстраховался Ветлицкий, поинтересовавшись, как там насчёт сапрыкинских средств на книги.

– Да куражится Гриша.

– Неохота капиталами делиться?

– Я его за язык не тянул, – заоправдывался Старцев и, видя, что собеседник собирается уходить, добавил: – Обещал – значит, сделает, а ты заходи ещё, поболтаем о смысле жизни.

«Точно, как маленький, всё красных с белыми примирить не может, в каких-то смыслах запутался», – думал Андрей, осторожно минуя дверь, за которой его могла поджидать Светлана, впрочем, совсем не радуясь, что так быстро выскочил из редакции, делать-то было нечего. В это время сбоку раздался сигнал клаксона. Иномарка цвета «мокрый асфальт» мягко выкатилась из-за торговой палатки, и женщина за рулём, ещё раз просигналив, поманила парня рукой. Ветлицкий узнал в ней Киру.

– Прыгай быстрее, – толкнула она дверцу изнутри, – а то ко мне тут уже напрашивались! – И едва Андрей успел плюхнуться на сиденье, как Левашова моментально прибавила газу. Послушный автомобиль легко, словно прыгнув, сразу одолел половину квартала.

– Вот и хорошо, что успели смыться, – Кира улыбнулась, – а то от крыльца Светка Куксова семафорила. Не заметил?

При упоминании о Светлане необязательный поклонник своей прежней журналистской симпатии затушевался и отвернулся к окну, вроде бы стараясь разглядеть ту, которая должна была им махать от редакционного входа, а сам соображал, случайно он встретился с Кирой или та поджидала Андрея нарочно?

Пока ехали по городу, водительница иномарки помалкивала: кажется, она ещё недостаточно освоилась за рулём новой машины, – зато за городом современная амазонка так придавила акселератор, что Ветлицкий забеспокоился.

– Можешь пристегнуться, – озорно посоветовала Левашова, – а то выпорхнешь из салона. Вы, стихоплёты, народ ненадёжный.

«Точно Светка ей обо мне разболтала», – с тоской подумал «ветреный» пассажир, а вслух признался – скорей всего, хотел просто о чём-нибудь нейтральном высказаться, но вышло нечто другое:

– Я всё время думал о нашей встрече.

Получилось напыщенно и не очень-то искренне, но Кира неожиданно сбавила скорость и посмотрела на сидящего рядом.

– Вот как? Очень приятно слышать.

– Даже сон про нас видел, – совсем распоясался новоявленный кавалер.

– Надеюсь, приятный?

– Ещё бы, вдвоём на берегу лазурного моря. Прямо Капри или Борнео.

– Я была на Бали. Там островитяне о нервах не имеют понятая, всё им до лампочки, – охотно отозвалась соседка, а подъехав к месту, где они прошлый раз останавливались, спросила: – К протоке съезжать не будем?

– Да она замёрзла.

– Тогда приглашаю тебя в гости, на дачу. Не возражаешь?

Неосторожный ловелас понимал, что оказался в глупейшем положении: если прикинуть, что мужу этой дамочки минут пятнадцать неторопливой езды от города, то в интереснейшем же положении может он оказаться, – и, кажется, Кира его поняла.

– Об Альберте подумал? – спросила она, впрочем ничуть не оставляя своего решения, потому что машина уже проскочила Отрадное и выехала к дальним дачам. – О муже не беспокойся, знаю, что делаю. У него выступление на ТВ, а потом небольшой мальчишник в ресторане часиков до четырёх утра.

– Какие же рестораны до стольких работают?

– Рестораны, сауны и массажные кабинеты для таких ребят не закрываются круглосуточно!

Скорей всего, Левашова специально провоцировала своего соседа и, кажется, достигла желаемого: городское прошлое и пединститутский спортклуб, где учили сбивать парой крепких хуков и не таких, как муженёк этой дамы, к имеющейся досаде добавили уверенности, но женщина снова снисходительно улыбнулась:

– Не комплексуй, сражаться ни с кем не придётся.

Пока Кира ставила машину в гараж, Ветлицкий определил, что живёт он отсюда минутах в двадцати ходьбы. Андрей и коттедж этот помнил, а вот хозяев ни разу не видел. Скорей всего, они не часто сюда наведывались.

Изнутри жилище мало напоминало типовую дачу, скорей это было нечто среднее между офисом и городской квартирой. Наверное, при оформлении интерьера боролись два вкуса, или начала: мужское – Альберта и женское – его супруги.

Усадив гостя перед телевизором, Кира вышла, наказав, чтобы он смотрел повнимательней, хотя сама она, по всей видимости, от передачи косяков не ждала.

В прямом эфире препирались между собой Левашов и Пулькин. Орлов почему-то отсутствовал, что снизило остроту встречи, но ведущая делала вид, что всё идёт по плану. Оба же кандидата весь свой пыл направили против Комова, который соизволил вместо себя прислать доверенное лицо.

– Как наши? – заглянула в зал Кира.

– Пулькин грозится «одиннадцатью чемоданами», комовского представителя стращает.

– Это он его третьего зама воспитывает, хотя всё здесь неискренне, каждый кукиш в кармане держит. Вот Орёл – тот, возможно, и рубанул бы. Переключи программу, а лучше, если ты мне поможешь.

Андрей поплёлся за хозяйкой на кухню. Правда, помощник из него получился неважный. Открывая бутылку с вином – раскрошил пробку, на что Кира не обратила внимания. Она вообще стала какою-то другою, переодевшись в домашний халатик, словно хотела тем самым подчеркнуть, что от прежней мадам Левашовой не осталось следа, к тому же на босых её ногах красовались обыкновенные шлёпки. При виде такого простецкого аксессуара Ветлицкий вспомнил жену. Зря они разругались. Зря, а дача у Левашовых действительно классная. Хорошо, что Кира не осталась тогда в его холодной холостяцкой квартире и сегодня не стала давить Андрею на психику.

– Ты на меня смотришь, как на эту… – рассмеялась хозяйка дома. – Давай лучше выпьем, прямо здесь, на кухне, за всё самое-самое…

Женщина не договорила, за что им следует пить, и первою торопливо пригубила бокальчик. Вино охмуряемому поэту понравилось, хотя всё-таки продолжала смущать возможность появления супруга госпожи Левашовой.

– Не о рифмах, случайно, думаешь? – улыбнулась Кира.

– Почти угадала. – Андрей увидел в распахе халатика её голую ногу, приподнялся и поцеловал сидящую напротив женщину, правда лишь губами коснувшись бархатистой кожи лица, и «бывшая студенческая подруга» провела рукой по его щеке:

– А помнишь наши лунинские посиделки, вечера поэзии? Как хорошо и просто тогда было: никаких проблем. Теперь же скажи честно: ты её любишь?

«Неужели про Куксову спрашивает?» – первое, что пришло в голову шкодливому молодому человеку. И, оттягивая момент ответа, переспросил:

– Кого?

– Жену.

На душе полегчало.

– Как сказать? – Андрею не хотелось врать, но и Киру расстраивать – тоже, но она сама догадалась.

– Можешь не отвечать, уже всё ясно. Любишь – и живёте порознь, а я – нет, и вместе, только что это мы всё о грустном? Ты ешь, а то останутся от встречи одни кривые воспоминания, как в зеркалах…

– Комнаты смеха красногорского парка отдыха, да? – подхватил Ветлицкий.

– Почти. Грустные зеркала прошлого, лучше почитай чего-нибудь.

– Давай ты своё. Небось пишешь?

– Только корреспондентский минимум, – вздохнула Кира, – и то больше для души. Впрочем, с меня Магда списала целую серию очерков о индифферентной жизни богатых женщин. Просто с другой колокольни взглянула, и что получилось…

– Пожалела богатеньких, а сама, скорей всего, бывшая комсомольская функционерка.

– Кто, Сунцова-то? Ты, Андрюша, шутишь или выпил лишнего? Ой, кажется, я и сама захмелела! Брось про работу трепаться, лучше о стихах поговорим. Вот Куксова до сих пор кропает…

– У Светланы не стихи…

– А что же?

– Опыты, у неё во всём – опыты.

– Здесь ты, пожалуй, прав. Куксова в больнице лежала – палату свою описывала, процедуры всякие, дефицит лекарств.

– У вас, наверное, всегда так: побежал дома кран – журналист заметку строчит, обобщает. Погасло электричество – может, веерное отключение – опять за перо.

– Что ты хочешь – обыкновенные люди…

– Вот и со стихами так же, только здесь ещё одна зацепочка нужна, влюбиться требуется в кого-то. Так что если захочешь продолжать…

– Всё-то ты знаешь, Ветлицкий, я уже влюбилась.

У Андрея неловко стукнуло сердце, словно напоминая о себе. Он бездумно поднялся и сделал первый шаг к той, которая в обыденном домашнем халатике вдруг показалась роднее жены, хотя о Людмилке он помнил и даже после, когда, лёжа с той, которая казалась в данный момент самой желанной и дорогой, не забывал об ушедшей от него женщине, невольно сравнивая два послушных горячих тела.

– А ты даёшь, стихотворец, – счастливо улыбнулась женщина, бессовестно включая торшер.

«Хорошо, что стихоплётом не назвала, – подумал Андрей, вспомнив, что так его навеличивала Светлана, хотя Кира была гораздо отзывчивей и чувствительней. – Наверное, права Магда, жизнь у неё с Левашовым – не сахар. Ишь как вцепилась». Но рассуждать подобным образом о женщине, только что безраздельно отдавшейся ему, было неловко, и Ветлицкий, памятуя о чужом муже, засобирался уходить.

Провожая Андрея, хозяйка дачи вышла на улицу. Тишина и звёзды, словно крохотные снежинки, пронизывали сосняк, и казалось, только крикни погромче, и они просыплются серебристым дождём на округу.

– Здесь останешься ночевать или в город вернёшься? – зачем-то спросил заботливый донжуан.

– Здесь, – ответила Кира и, откинув башлык дублёнки, встряхнула мягкой гривой своих пышных волос. Так и стояла русалкой, глядя вслед уходящему, и когда Ветлицкий обернулся на повороте, то увидел, что женщина помахала ему рукой. Он тоже сделал нечто похожее, в тот же миг едва не выстелился на дороге, решил, что это ему в наказание за сегодняшнею воровскую ночь.

В кабинете у Мирры Нестеровны сидел тот самый парень из радиокомитета, который когда-то записывал стихи Андрея, – Влад Булгабин, сильно смахивающий на дервиша, правда в современной интерпретации. Ветлицкий в душе иронически относился к тому, с каким старанием Влад культивировал и поддерживал свой имидж. Даже его застиранная джинса, которую тот носил, не меняя ни зимой ни летом, казалось, должна была работать на сей затрапезный образ. Мирра внимательно слушала парня, а тот, скосив глаза в сторону, не то оправдывался, не то ещё что, но уступать не хотел. Скорей всего, председательница Союза высказалась супротив мнения журналиста.

– Заходи, Андрей! У нас тут разговор о поэзии: у Влада превалирует отрицательное начало, а ты как раз исповедуешь противоположное, вот и сравним, а поскольку вы оба молоды, и учиться надо.

Ветлицкому не понравилось замечание про молодость, тем более сама Мирра не намного их старше, но, имея в активе три крепких сборника и солидную должность, могла себе позволить такое. Андрей читал стихи Булгабина, и ему не нравилась манера последнего снимать кальку с известных авторов, сдабривая написанное не то поповщиной, не то бесовщиной, но меньше всего Ветлицкому хотелось ввязываться в дискуссию именно поэтов. На Влада у сторонника полковника Орлова был другой зуб: как-то вечером, слушая по местному радио его рассуждения относительно выборов, Булгабин заметил, словно бы в угоду теперешнему руководству, что «…не нужно хребет ломать», – то есть пусть всё в республике остаётся по-старому. Сейчас-то и стоило напомнить об этом просветлённому дервишу.

– Стихи ладно, а как вот быть с тем, что не нужно хребет ломать? – спросил Ветлицкий. – Считаешь нынешнее правительство благочинным?

Влад сразу понял, о чём речь, но ничуть не смутился, здесь он чувствовал себя менее уязвимым, чем в поэзии.

– Да, считаю!

– Неужели не видно из радиорубки, что народ нищает, побирушками и бичами вокзалы забиты. Ты что, никуда не ездишь?

– Никуда.

– Но в церковь-то ходишь, глянь на паперть, – продолжал наседать Андрей, намекая на имидж радиокорреспондента.

– Издержки при любых властях и режимах бывают.

«Толстовствуешь, святой угодник», – захотелось уколоть собеседника Ветлицкому, да он сдержался, а вслух продолжил:

– Значит, если бьют по правой скуле – подставляй левую, так?

Долговязый начётчик, наверное, захотел разозлить оппонента, а может, просто отнекивался:

– Допустим.

– А мне кажется, ты просто своему начальству хотел угодить.

Влад усмехнулся… Мирру занимал этот диалог, и она, покуривая, сторонним наблюдателем поглядывала из-за своего большущего конторского стола на спорщиков.

– Начальство тоже уважать надо.

– Всё правильно, – продолжил духариться Ветлицкий, – то-то я смотрю, вы у себя, где на всю культуру тридцать минут в неделю даётся, для обзора литературной жизни то Блока, то Цветаеву с листа гоните, а разве мало у нас по республике молодых ребят? – Булгабин, склонив голову набок, похоже, и не думал возражать, а Андрея несло. – Да так-то оно и проще, когда взял с полки томик и почитал в микрофон вместо поездок по районам. – «Чтобы конкурентов плодить», – подумал и тут же добавил: – Вон Генка Тищенко, неплохой поэт, – спивается, или Игнат…

Тут Мирра, немного задетая словами Ветлицкого, не сдержалась:

– Ты напрасно развыступался, и с композицией по Цветаевой – тоже, её Коля Савин готовил у себя в театре, а насчёт молодых – так вот же вы, молодые. Спорите, даже ссоритесь, но стихи-то идут! Будем о ваших книгах думать, отправляем ребят учиться. Открыл Америку – поэты спиваются. Не сопьёшься, если голова есть.

Андрей и сам понимал, что спор зряшный, но простить Булгабину экивок в сторону разваливающего республику Комова, не мог, а собкор, тоже вроде слегка обидевшись, поднялся:

– Побегу я, Мирра Нестеровна, в двенадцать отбор материала, а у меня ещё кое-что не записано.

– Ты заглядывай, Влад. Кстати, – Мирра повернулась к Андрею, – наш Василий Степанович к Орлову переметнулся.

– Я знаю, они у меня были в Отрадном.

– Вот видишь, всё-то ты знаешь, а насчёт Орлова – встанет он у руля, ему будут дифирамбы петь. Ты политик слабый и не лез бы куда не просят, поверь мне на слово.

– Может, здесь вы и правы, но Булгабину я спускать не собираюсь, хотя бы за то, что больше о себе, любимом, пишет.

– Ну и ладушки. Я сейчас в «Енисей» иду. Если проводишь, по дороге доспорим.

В редакции «Енисея» первой, на кого наткнулся Андрей, была Куксова. Она поманила его пальчиком к себе и, захлопнув дверь кабинета, зло спросила:

– Заметаешь следы, Андрюша?

– Почему заметаю и от кого?

– Не строй из себя умника, а из меня идиотку. Наши уже в курсе, что ты с этой… на «мерсе» раскатывал.

Ветлицкому стало неловко, что его так быстро рассекретили, и он только пожал плечами, а Светлана продолжала наседать:

– Ты думаешь, что Кирка тебе денег на книгу даст или Альберт посодействует? Накося выкуси! Левашову полковника не обскакать, и все это понимают, даже Комов, а ты распустил хвост павлином, но опять же: если Алику про жену настучат, то его ребята тебе башку в два счёта открутят, вместе с мыслями и стихами.

Такой вывод Ветлицкому не понравился. Конечно, он допускал утечку информации, но когда это будет, а с другой стороны, той же Куксовой ничего не стоит раскрыть Киркиному мужу глаза на заморочки его жены с «университетским другом».

– Зря та сердишься, – стал отрабатывать назад бывший Светкин любовник. – У Левашовых дача в Отрадном, вот Кира меня и подбросила… по пути.

– Ой, не лги, Андрюша! В прошлый раз словно кот прокрался по коридору мимо.

– Просто ребята сказали, что ты на вызове.

– Тоже нашёл скорую помощь. Впредь придумывай что-нибудь посерьёзней.

– И придумывать нечего. Лину Фёдоровну спроси.

Андрей правильно рассчитал, что у Лины его подружка ничего узнавать не станет, и та в самом деле поверила, верней принудила себя к этому – ей терять Ветлицкого не хотелось, а уже через полчаса она весело болтала голыми ножками в своей кровати, обнимая заблудшего ловеласа, который покорно сносил заполошные ласки азартной женщины.

Наигравшись вдоволь, Светлана убежала в ванную, а Андрей, полёживая в постели, вспоминал недавнюю ночь с Кирой. На фоне нынешних скоротечных отношений в куксовской затрапезной хрущёвке та любовь с шикарной дамой казалась почти сном.

– Ты о чём задумался? – подкралась к кровати хозяйка алькова.

– О сухофруктах.

– Компоту хочешь? – засмеялась угодливо Светлана.

«Знала бы ты, чего я хочу», – про себя усмехнулся Ветлицкий, но сердить сотрудницу «Енисея» не стал и, улыбнувшись, провёл рукой по щеке Светланы, потом по шее, потом по груди… От молодой женщины пахло чем-то свежим и необычным.

– Нет, нет! – отстранилась коварная соблазнительница. – Хорошо, у тебя свободный от уроков день, а мне работать надо, я же у Лины не отпросилась и от Солодовникова не жди пощады. Кстати, он к тебе неровно дышит, в смысле не очень-то расположен.

– Как понять… не очень?

– Да так, что на планёрке сказал: «Хватит нам из некоторых классиков местного пошиба делать…»

У Андрея снова испортилось настроение, он сразу вспомнил, что в редакции было за него кому заступиться, хотя бы той же Сунцовой, но, видимо, не заступилась. Светлана же, видя, что зря она ляпнула здесь про выходку главного редактора, пугливо поворошила волосы развенчанному поэту:

– Ладно, не переживай, я побежала. Если хочешь, можешь поваляться до прихода дочери, но с ней очень-то не шали, потом не отвяжешься.

– Я тоже, пожалуй, потопаю.

– Как хочешь, только выйдем порознь. Соседи – сам понимаешь.

– Понимаю.

– Не так понимаешь. Я после развода ни одного мужчину домой не водила. – На глазах у хозяйки квартиры появились слёзы. – Потому и мелькать не хочу, что не блядь какая-то.

Лёгкого расставания не получилось и Ветлицкий стал постигать, что он совсем запутался в своих отношениях с дамами.

Подрастерявший было предвыборные очки Пулькин торжествовал: после очередной встречи с избирателями ему позвонила женщина и доходчиво объяснила, что имеет на Комова компромат, а если ближе к делу, то пусть копает под заказ на изготовление для одной из иностранных фирм специальных контейнеров, который обошёлся заводу в минус несколько миллионов.

– Ну и что? – не сразу соориентировался Михаил Степанович. – Значит, завод-то понёс убытки?

– Нисколечко, – заторопилась информаторша, – разницу компенсировали средствами из бюджета, отсюда и задержки в расчётах с учителями, врачами и прочими.

То, что разговор был такой или подобный, Андрею поведал Герман, а тому Сунцова рассказывала, хотя подобный факт из чёрного пиара предвыборной борьбы Ветлицкого задевал не очень. Окончательно запутавшись в отношениях с Куксовой, он и с Кирой не определился. Порой Андрею казалось, что всё само собой разрешится, но и Левашова в последнее время нервничала: избирательная кампания мужа не вытанцовывалась, полковник Орлов буквально наступал на пятки. Пулькин распетушился, а ведь расчёт был иным, и как бы жена продвинутого бизнесмена ни делала вид, что её личная жизнь и предвыборная кампания – вещи разные, но всё-таки уже не могла с прежней беспечностью флиртовать с Андреем. Дёргаясь и комплексуя, она ещё раз свозила его на дачу, после чего сказала, что муж, кажется, что-то пронюхал, да и немудрено – доброжелателей вокруг хватало.

В промежутках между встречами с Левашовой Ветлицкий ухитрился повздорить со Светланой, зато дважды наведывалась жена и в обоих случаях оставалась на ночь. Впрочем, Андрей привык к её нешумному существованию не вместе, но рядом, и та с этим вполне даже соглашалась, войдя в роль приходящей женщины настолько, что однажды, когда у их ворот тормознула чёрная «Волга», Людмила настолько переполошилась, что хотела спрятаться, вроде она-то и есть любовница. Ветлицкий вышел на улицу и сквозь затемнённые стёкла автомобиля различил Киру.

Оказалось, что Левашова взяла машину у своей подруги, так что, случись нарваться на местных гаишников… но Андрею такой прикол показался весьма забавным, и он, сообщив жене, что его вызывают в издательство, по-быстрому смылся из дому.

– Поедем к Лерке, страшно соскучилась по твоим бегающим глазам и растерянной физиономии, – иронизировала Кира по дороге. – Да, признаться, и надоело одной. Хорошо, когда есть отдушина.

– Выходит, старый друг – лучше новых двух? – заметил взволнованный пассажир.

– Ты ещё моих старых друзей не видел, и, к сведению, муж тобою интересовался. Зря мы тогда на митинге сунулись: «Альберт, познакомься…»

– Всё ты, а не мы, – вздохнул Ветлицкий.

– Я, я, строим скрытый матриархат. Ладно, это всё ягодки, теперь слушай меня внимательно. – Водительница чёрной «Волги» резко затормозила. – Выйдешь – и шагай вон до той девятиэтажки, квартира девяносто семь, подъезд третий и этаж тоже, но это минут через пять, я машину пока поставлю. Да не звони, заходи без стука, запомнил?

– Уже интересно, почти детектив.

– Интересно будет потом. Саёнара!

– Словечко из сунцовского лексикона?

– Не угадал, так японцы говорят «до свиданья», высаживайся быстрее.

Побродив, сколько было сказано, Ветлицкий пошёл к нужной девятиэтажке.

В указанной квартире его встретила Кира. Здесь, наедине, в чужой прихожей, она, почти как родная, прижалась к вошедшему, наверное, действительно соскучилась по своему новому любовнику, который, пока Левашова плескалась в ванной: «А то вся чужой машиной пропахла…» – успел послоняться по комнатам, снова завидуя хозяевам комфортабельного жилья. Потом пили вино, закусывали разной вкуснятиной, причём Андрею было неловко и за то и за другое.

– Зря комплексуешь, мне это ничего не стоит. Просто приятно посидеть вдвоём, посмотреть на этот снег за окнами, – тоже вроде бы оправдывалась Кира. – Представляешь, с удивлением поняла, что у меня, кроме тебя и сына, никого нет родней и ближе. Прости за откровенность, но я устала от левашовского кандидатства, от его друзей, лабазников и пройдох, устала от подозрений и назойливых телохранителей.

Андрей молча слушал Киру, а та становилась всё печальней и ближе. Ни о чём не хотелось думать: пусть всё останется как есть – чужая квартира, снег за окнами. Его собеседница подошла поближе. Запах, вернее, аромат чужого тела и дрожь желания накатили волной на ошалевшего мужчину. Андрею не верилось, что он уже обладал этой, с виду такой недоступной женщиной, столь тепла и приятна кожа, столь свежи и упруги груди, столь светла и щедра душа. Пусть всё длится до бесконечности.

Возвращаясь со встречи с Кирой, неожиданно по-королевски облагодетельствованный чужим вниманием школьный учителишка только крутил от удивления головой:

«Это надо же провернуть такое, возится со мной, как с мальчишкой, – думал Ветлицкий, подходя к городскому скверу. – Сегодня она была особенно привлекательна, и это несмотря на незнакомую обстановку, чужую постель». Андрей остановился под большим деревом, слегка кружилась голова, но удивительно легко дышалось прогорклой свежестью зимнего сада. Прохожих не было, только вдали по аллее шёл навстречу какой-то парень и, кажется, разговаривал по мобильнику. Подойдя поближе, крутой мен сунул телефон в карман и вежливо осведомился у слегка рассеянного поэта: «Закурить не найдётся?» Ветлицкий только пожал плечами и даже не успел сострить, мол, сотовый имеешь, а курева нет, как был сбит резким ударом в голову. Потом его долго пинали, перебрасывая с ноги на ногу, как тряпичную куклу, ещё двое откуда-то подвернувших хулиганов. Возможно, и покалечили бы, но помешал армейский патруль.

О своих спасителях пострадавший узнал в больнице, где его восстанавливали до прежней кондиции. Полёживая в больничной постели, любитель чужих жён и высокой поэзии с трудом сводил концы с концами в той ситуации, в которой он оказался. Выходит, права была Куксова, когда предупреждала о чём-то подобном, и та словно почувствовала, что о ней думают, не заставила себя ждать, появившись у постели больного.

– Ты как про меня узнала? – удивился Ветлицкий.

– В горотделе.

– Специально ходила?

– Брала информацию уголовной хроники.

– Я уже в хрониках фигурирую. Поздравляю себя – любимого: «Наш постоянный автор А. А. Ветлицкий в среду вечером подвергся нападению неизвестных». Да?

– Почти; только можешь добавить: «…и был спасён от неминуемой гибели солдатами местного гарнизона». Теперь всё ясно, кроме одного: а что ты делал в этом скверике ночью?

– Где же ночью, просто зима и… темнеет рано.

– В глазах у тебя потемнело рано, – улыбнулась Светлана. – Ничего, ты пока выздоравливай, завтра следак пожалует, я уже узнала в отделе.

– Что за фрукт, зачем? – переполошился Андрей. – Просили тебя?

– Не суетись, он бы и сам нагрянул, а следователь хороший, по особо важным…

– Господи, что ещё за «особо важные»? Три качка одного подвыпившего ротозея побили! – возмутился Ветлицкий и прикусил язык, поняв, что сболтнул лишнего, но Куксова сразу смекнула, здесь какая-то собака зарыта.

– Ты ещё и пьян был в придачу?

– Только самую малость.

– Уже теплее, колитесь, подследственный.

– Всё может быть, когда после сопоставления ряда факторов станет ясно, что жертва могла бы являться участником неких тёмных дел, которые ей помешали совершить случайные молодые люди…

– Добавь к этому, что ещё и переговаривались по мобильникам…

Положительно, у избитого хулиганами поэта какие-то шарики в голове сдвинулись!

– По мобильникам, значит, за вами, гражданин, специально следили?

– Да брось ты комедию ломать, сил нет отвечать. – Андрей стал слегка изображать усталость, но Светлана уже, кажется, крепко вошла в роль настоящей следачки.

– Ничего не брось, сердцем чую, что при твоей шустрости выйти на искомый объект можно, только хорошо организовав наблюдение. Говори, ты у Кирки был?

Андрею и вправду стало плохо.

– Какая Кирка, что ты несёшь?

– Всё логично, выследить тебя могли только её ребята, а верней, Альберта, и если даже я тебя в пять минут расколола, то они-то и впрямь башку оттяпают, и никакой патруль не спасёт, а сейчас, видимо, просто пугнули. Ладно, я побежала, выздоравливай, – крутнулась журналистка и, воровато оглянувшись по сторонам, сунула руку под одеяло. – Всё на месте? – и засмеялась, а виновник подобного рода внимания хотел рассердиться, но сумел сдержаться.

– Убедилась, что не отшибли?

– Ага, значит будем рассчитывать. – И чмокнув «героя» в безобразный синяк под глазом, пошла к выходу, шутливо покачивая бёдрами.

Светлана ушла, а, взволнованный только что услышанным, друг почувствовал себя очень маленьким и беззащитным, почти как в детстве, но там за него было кому заступиться, сейчас же не Кирке Левашовой жаловаться? «Пропаду, – подумал Ветлицкий, – и добрым словом никто не помянет. Из родных-то осталась одна жена, и та стала какой-то зашуганной, ишь как в прошлый раз испугалась, когда “Волга” к дому подъехала, только лучше бы характер проявила. Кто поймёт этих женщин, то они принципиальны сверх меры, а то ниже травы, тише воды, за-ра-зы!»

Благодаря чьим-то молитвам обещанный Куксовой следак в больницу к Ветлицкому так и не пришёл, а сам больной упросил врачей, чтобы его выписали пораньше – в школе заканчивалось первое полугодие, нужно было выставлять ученикам отметки, да и здоровье восстановилось, не считая головокружения и редких болей в груди.

Первым делом Андрей решил меньше болтаться по городу, а вплотную засесть за рукопись, тем более всё ещё теплилась надежда на сапрыкинские средства, но тут вскорости надвинулись новогодние праздники, а следом за ними и выборы, которые оказались удачными для Алексея Орлова.

Толпа, собравшаяся на принятие присяги новым главой правительства, шумела и волновалась, почти не слушая выступления победителя, да тот мало что говорил по существу, сам ещё до конца не поверив в случившееся.

Выстояв инаугурацию, Андрей решил заскочить в Союз писателей погреться, заодно прощупать почву насчёт помощи, которую обещала ему Мирра. Только в Союз ему в этот день так и не суждено было попасть: на переходе, у столовой «Гидропроекта», откуда-то сбоку вывернулась со своим репортёрским магнитофоном Куксова.

– Андрей! – замахала она поэту, и Ветлицкий понял, что никто за него тот узел, который он завязывал собственными руками, развязывать не собирается. Светлана была не одна. Рядом с ней пробиралась навстречу женщина в потёртой шубке и в чёрном кружевном шарфе, глядя на который ему показалось, что дама переживает траур.

– Знакомься, моя подруга. Может, заскочим в столовку, перекусим?

– Нина Штурова, – протянула руку высокая незнакомка.

– А я – Ветлицкий.

– Андрей, – вмешалась Светлана, – ей всё известно – и какой ты писака, и какой непостоянный.

– Постоянство – признак ограниченности.

– Завёлся, – констатировала журналистка и первой двинулась ко входной двери заведения общепита.

В обеденном зале, за церемонией подготовки к трапезе, Ветлицкий получше разглядел куксовскую подругу: с виду очень странную и, по всей видимости, несчастную женщину. Подтвердила его догадку и сама Нина. Уже доедали первое, когда она неожиданно громко сказала, почти ни к кому не обращаясь:

– Я читала ваши стихи в газетах, но сначала не поняла, что они столь грустны, а когда умер Володя…

– Брат, – поспешно пояснила Светлана.

– Да-да, мой брат, то после я поняла, в них какое-то странное начало, хотя пишете вы от лица мужчины.

– От чьего же лица мне ещё писать?

– Конечно, вот и Света… нет-нет, не подумайте ничего плохого…

Нина не нашлась, о чём говорить дальше, и слегка смутилась, а Ветлицкий подумал, что у его собеседниц нечто большее, чем простая дружба. Эта мысль неприятно удивила проницательного поэта. Он внимательно посмотрел в глаза своей новой знакомой, потом перевёл взгляд на Куксову. Возможно, его соседки что-то почувствовали, потому что обе как по команде повернули головы к окну и Светлана удивлённо воскликнула:

– Ой, народу на площади почти не осталось!

– А ты ещё хотела интервью у сторонников Орлова взять, – поддакнула ей Нина.

– У меня возьми, – пошутил Андрей.

– А правда, – обрадовалась Куксова и, достав диктофон, защёлкала кнопками.

– Прямо здесь надрываться? – переспросил интервьюируемый.

– Не в редакцию же к твоей Кирочке, – огрызнулась Светлана. – Да она и не в духе по поводу проигрыша Альберта, хотя можно и к Магде подвалить, она к тебе хорошо относится. Тут на днях говорит: «Сколько бездарей в нашем Союзе, а Ветлицкий такой способный, только книжки своей не имеет».

– Чего ты хочешь, – заоправдывался Андрей, – столько лет не писал, – и обернулся к Нине. – Так вышло, что крепко меня в Красногорске достали.

– У вас характер, – откликнулась грустная Нина. Чувствовалось, что она сбилась с отлаженного тона и не хотела больше возвращаться к тому разговору, который так неловко прервался её неожиданным откровением, а Ветлицкий вспомнил про позицию редактора «Енисея» и сказал, теперь уже обращаясь к своей подруге:

– Всё равно шеф не пропустит моего трёпа.

– Почему?

– Ты же сама говорила, что он против из кого-либо делать кумиров.

– Всё, Нина, пошли на площадь, пока последние ротозеи не разбежались и плёнка не кончилась.

– Ты что, разговор наш записывала?

– Ага, для истории… – И уже на крыльце столовой Светлана, покрутив колесики диктофона, сунула его к Ветлицкому: – Как вы относитесь, Андрей, к победе господина Орлова и чего ожидаете от новых людей в правительстве?

– От новых и ЖДУ нового, – неожиданно для себя дежурно ответил Ветлицкий, – тем более обстановка в стране не позволяет действовать по старинке.

– О, да вы не только в стихах разбираетесь, тогда коротко о себе…

– О себе? – растерялся Ветлицкий. – Я учитель – историк.

– Всё, плёнка кончилась! – Светлана засунула диктофон в сумочку. – Мы пошли, будешь в городе – заглядывай, а то прогуляйся с нами. Нина, возьмём доморощенного историка, тем более он такой находчивый… – и, помолчав, добавила: – …в сложных жизненных ситуациях?

Нина протянула руку Андрею:

– Рада была познакомиться.

Ветлицкий картинно раскланялся и потом ещё долго смотрел им вслед. Кого-то ему эта Нина напоминала. «Нина, Нина Штурова, впервые слышу такую фамилию, – подумал невезучий поэт, – и Светка, тоже мне штучка, то на шею вешалась, а то… “Правда, Нина?” “Будешь в городе – заходи!” – передразнил он Куксову. – Буду, зайду». Но в городе Ветлицкому удалось побывать не скоро. Сначала в классе случилось ЧП: выяснилось, что кое-кто из мальчишек его класса ходит к одному старшекласснику и там пробуют курить травку. Потом на школьном вечере КВН бдительный классрук простыл, и пришлось лечь в постель. Изредка наведывалась жена: ставила горчичники, варила обед и всё ждала чего-то, но Андрей думал только о Кире, как она пережила поражение своего мужа на выборах, впрочем, Кира не заставила себя долго ждать. Андрей ещё бюллетенил, когда в сенях стукнула дверь и вошла она, всё такая же красивая и почти неприступная. Не знай Ветлицкий вошедшую, можно было подумать, что такими земные женщины не бывают.

– Привет подпольщикам! – пошутила с порога Кира. – Ты куда исчез? Пока узнала о твоих злоключениях. Надеюсь, ты не считаешь, что это Левашов подослал ребят?

– Ничего я не считаю, нарвался и получил.

– Осуждаешь меня, что в больнице не засветилась? Была бы на сто процентов уверена, что не наши тебя мочили – пришла бы, а так… и тебе, и мне – одни неприятности.

Андрей отметил, что Кира проговорилась, и не сдержался:

– Значит, у тебя неприятности всё же были?

– Были, – вздохнула нестрогая дамочка, – но оставим это. Лучше расскажи, как тебя угораздило заболеть?

– В школе простыл, на празднике песни и строя.

– Лихо маршировал?

– Почти угадала.

– Жалея твою молодую жизнь и зная, что заботиться особенно некому, захватила гуманитарную помощь, и не вздумай отказываться, – застрожилась Левашова, видя, как больной замахал руками. Он сидел на кровати, свесив ноги в домашних шлёпках, и вид имел далеко не геройский, а посему Кира заговорила с ним таким строгим тоном, как врач с пациентом. – Здесь лекарства, продукты. Я могу и денег тебе предложить, но ведь мы гордые, не возьмём, а съестное – это как передача в больницу.

– Или в тюрьму.

Такое высказывание снова напомнило обоим о прошлой драке.

– Вот же чертовщина какая, – скривила губы опростоволосившаяся женщина, – до сих пор себя виню, что позволила тебе засветиться. Да Радик кого хочешь выследит.

– Кто такой Радик?

– Левашовский начальник охраны.

– Сам начальник меня курировал?

– Почему тебя, они меня охраняли.

– Охраняли тебя, а досталось мне?

– Ты, Андрей, как маленький, всем досталось от Левашова. Ну не сердись, я на минуточку заскочила, уже бегу!

– Боишься, выследят?

– Нечего бояться, меня Алик в машине ждёт.

– Ну и дела, значит, муж, тогда беги и передавай привет.

– Не кривляйся, а выздоравливай и запомни: муж – он и в Африке муж. Целоваться не будем, а то у тебя шторы нараспашку. Бывай!

Андрей ничего не успел возразить на это – Кира вышла, и только по свету фар снаружи Ветлицкий понял, что машина Левашовых развернулась и укатила, оставив рефлексирующего поэта в весьма растрёпанных чувствах.

Мирра Нестеровна встретила Ветлицкого доброжелательно. Кроме того, не забыла, что обещала помочь молодому дарованию с изданием книги. Она уже была наслышана о случившейся драке, но не стала донимать Андрея расспросами, а, мельком справившись о здоровье, стала знакомить со сложившейся ситуацией.

– Недавно я с Рамзиным виделась. Он до этого на заводе в Сосновоборске работал, а теперь его Орёл к себе первым замом переманил. Всеми деньгами Эльдар Аркадьевич распоряжается. – Мирра поднялась из-за секретарского стола, отошла к форточке и закурила.

– Рамзина я немного знаю, видел его однажды, – поспешил выказать свою осведомлённость Ветлицкий.

– Так вот, если вставит этот твой немножко знакомый человече нашу статью расходов в бюджет, то будут и командировочные, и презентации, а главное – книги, а если нет – пиши пропало. Набираю я нужный номер и слышу на другом конце провода голос, этаким громовым раскатом распекает кого-то. Понимаю, что не в мой адрес, ну и жму напрямую: «Секретарь Союза такая-то. У вас, – говорю, – там выражается кто-то или я, Эльдар Аркадьевич, не туда попала?» – «Туда-туда, что вам нужно?» Договорились о встрече без проволочек, и я заявляюсь почти тотчас в Совмин, у меня пропуск просрочен, но менты знакомы. Захожу к Рамзину, а он улыбается: «Это я электриков распекал. Извините, и ближе к делу». Башковитый он, этот Эльдар, согласился с моими доводами насчёт финансирования Союза. Вот и прикинь. – Председательница докурила сигаретку и заторопилась. – Мне ещё к археологам надо.

Андрей тоже заметил, что ему нужно увидеться со Старцевым, и в приподнятом настроении выскочил из апартаментов писательской организации, впрочем, встреча с Германом слегка поостудила пыл обнадёженного поэта.

– На ловца и зверь идёт, – раскинув руки, встретил друга на полпути к редакции «Енисея» его собкор. – Ты вчера телевизор смотрел, нашу студию?

– Телевизор, вчера? Не помню.

– Ха, не помнишь, значит, не смотрел, – оживился Старцев, – иначе бы помнил. Там в разделе хроники рейд показывали. Я сначала не вник, а потом глянул – менты руки мужику крутят, а тот кричит: «Посажу всех, сниму погоны! Я – племянник самого Орлова!» – Оказалось – Гриня Сапрыкин, пьян в доску. Сегодня утром ребят встречаю. Всё, Андрюша, плакали наши денежки, теперь Григорий пока от блюстителей порядка откупится, много воды утечёт.

– Почему так безбожно?

– Наоборот, по-божески. Он им после, когда телевизионщики уехали, говорит: «Развяжите руки, не убегу». Сняли с него наручники, а Сапрыкин – в драку, так что всё логично, да ещё за «племянника» придётся отдуваться, если не хочет, чтобы Орлов на него наехал: тоже, нашёлся родственничек.

– Вряд ли станет Алексей Иванович с ним связываться. Простит в честь вступления в должность новоявленного «Отрепьева».

– Значит, так, Андрей, сам понимаешь, что плакали наши денежки. Рукопись можешь пока засунуть подальше или самостоятельно ищи пенсы, не надеясь на Гришу Сапрыкина.

– Не рано ли пасуем?

– Нисколечко, ты сейчас куда путь держишь?

– Да вот к тебе шёл, а теперь, может, в книжный магазин зайду. Не составишь компанию?

В магазине Герман с неудовольствием покопался в книгах:

– Мура вселенская.

– Наши лучше были бы?

– А что, при нынешней-то полиграфии, пожалуй, не хуже, чем у тех, кто из себя небожителей корчит. – И снисходительно пощёлкал пальцем по корешкам поэтических сборников. Ветлицкий только хмыкнул, а про себя решил, что его новый товарищ просто бахвалится.

Принимая местный бюджет, депутаты рассорились – нестыковка получалась солидною. Андрей с тоской следил за их спорами по ТВ. «Не утвердят писательскую заявку, – думал он. – Кроме нас ещё художникам и театру надо». Недавно Магда рассказывала, что на приглашённого режиссёра уйму денег потратили, а выручка от спектакля – пшик. Короче, дотации нужны всем, и чего бы Рамзин ни обещал, но в конечном итоге писателям достались крохи.

Когда Ветлицкий заглянул в Союз, то в прихожей, у стола, где сидела Фаинка, сгрудились трое молодых парней. Они с удовольствием заигрывали с хорошенькой секретаршей и, завидев Андрея, недовольно покосились на вошедшего.

– Начальство у себя, проходи! – сказал один из них, высокий, в чёрном пальто. Чувствовалось, что ребята нездешние. Ветлицкий зашёл в кабинет к Мирре. Та сердито спорила с Василием Степановичем, но, видать, спор подходил к концу.

– Сдадим приезжим ваш кабинет, и это моё последнее слово.

– Помилуйте, голубушка, там документация, телефон.

– Не сдадим – всё равно за неуплату обрежут, а так ребята готовы и за связь платить.

Василий Степанович махнул рукой:

– По мне, так всё по ветру пустите! – и вышел из кабинета.

– Обиделся старикан, – кивнула Мирра, – бизнесменам из Красногорска боковушку в аренду сдаём под офис «Рога и копыта», так что придётся слегка потесниться ради общего дела. Посиди, я к ним выйду.

Андрей понимающе кивнул. Думая о своём, он плохо улавливал через полуоткрытую дверь суть разговора, но в конце беседы один из гостей сказал:

– Замок новый врежем, и ключей всем хватит.

– Или к нашему парочку дубликатов изготовим, – уточнила Мирра.

– Можно и так, значит, до понедельника. – И незнакомцы стали прощаться.

– Потихонечку ужимаемся, – вздохнула, возвратившись, глава писательской организации. – Прежде этих апартаментов казалось мало, а теперь комнатушки внаём сдаём. Эх, неплохо бы тебе, Ветлицкий, напечататься самостоятельно. В члены приём по первой книжке устроим, у меня связи в Москве остались. Жаль, что Влад на Союз не вытягивает, а ломать – упрямый, и ещё одно, как сказал бы классик: «А деньги где?» – так что уходим в свободное плаванье.

Разговор с Миррой явно не получался, и прежде чем уйти из Союза, Андрей мучительно соображал: куда податься? В редакцию «Енисея» – не улыбалось: после того как Солодовников объявил его едва ли не персоной нон грата, Ветлицкий стал замечать на себе косые взгляды редакционных сотрудников. Конечно, «стихоплёт» понимал, что пора переходить от простых публикаций к чему-то большему, вот если бы сборник издать…

Бесцельно слоняясь по городу, Андрей постигал, что если он не найдёт возможности достать денег, то так и останется до конца своих дней мальчиком, подающим надежды. Даже Кира к нему, кажется, не вполне серьёзно относится, а ведь поначалу Ветлицкому казалось, что между ними нечто такое… Ему нравилось чувствовать на себе взгляды завистливых свидетелей их беспечной связи, но постепенно пришло понимание, что всё это просто ширма, за которой у обоих ничего нет. Из прежних друзей осталась одна Светлана. Она по-прежнему с завидным упрямством носилась с его стихами, а также разрывалась между дочерью и газетой.

Вспомнив про Куксову, Ветлицкий зашёл на почтамт с намерением поговорить со своим верным оруженосцем по телефону, хотя и Светлана с появлением Штуровой вроде бы стала отбиваться от рук. В редакции подняли трубку, но это был кто-то иной. Андрею не хотелось называть себя, и он вежливо попросил, чтобы пригласили Куксову.

– А со мной не хочешь поговорить? – чуть ли не издевательски спросила неузнанная собеседница.

– Кира? – наугад произнёс любимец женщин.

– Почти. Так о чём ты, милый?

– Брось дурачиться. Это я – Ветлицкий.

– Вот беда-то, не узнаёшь? Магдалена с тобой беседует.

– Ну, озадачила, а чего у тебя голос такой, девчоночий? Молодеешь?

– Спасибо за комплимент.

– На здоровье.

– О, узнаю, моя школа. Не случайно шеф стал тебя придерживать.

– Конечно, до тебя ему не добраться. Высоко летаешь.

– Не выше некоторых.

– Слушай, Магда, – Андрею пришла интересная мысль, – что, Орлов разобрался с хозяйством? Вчера, выступая по телевизору, о каких-то долгах говорил, вроде их Комов успел наделать?

– Ты, я вижу, не только в поэзии разбираешься, только это не телефонный трёп, вовсе не телефонный.

– Где же мне с тобой встретиться?

– Вот пристал: я сегодня до трёх работаю, а потом презентация с половины пятого. Приходи в забегаловку возле редакции, угостишь кофейком, посекретничаем.

– О чём речь, бегу. – Ветлицкий прикинул свои возможности – расходы не бог весть какие, тем более если не увлекаться, то на кофе хватит, и с нетерпением посмотрел на часы.

На свидание с Магдой новоявленный разведчик заявился в три, но Сунцова уже сидела за крайним столиком. Завидев Андрея, отхлебнула из чашечки и сказала:

– Тебе тоже сейчас принесут, присаживайся.

– Так вроде бы я за тобой ухаживаю? – смутился Ветлицкий.

– Не страдай, сочтёмся. Гонорар за стихи отхватишь, тогда и бабки подбивать станем. Рукопись-то готова или всё по девчонкам бегаешь?

– Шутишь, как всегда?

– Почему, серьёзно. Так о чём секретничать станем?

Принесли кофе, и Андрей заказал шоколадку.

– Смотри-ка, разговор на сто тысяч тянет, – удивилась Сунцова.

– Просто мне с тобой интересно, Магда.

– Ох и льстец ты, Ветлицкий. Так чего, старче, нужно?

– Да хотел понять, о чём Алексей Иванович говорил, выступая по ТВ?

– А чего он такого наговорил? У меня телевизор смотреть времени не хватает.

Андрей задумал сходить к Орлову, попросить денег на сборник, но посвящать собеседницу в такие планы пока не спешил, а просто хотелось прощупать почву на предмет финансовой самостоятельности нового управленца.

– Векселя какие-то от предшественников нашлись. Говорят всё в республике продано. Теперь власть боится, что платить придётся.

– Векселя, платёжки… Комов действительно подписал кой-какие бумаги, а для чего тебе это?

– Старшеклассники интересуются, – извернулся Андрей, – я же толком объяснить не могу.

– Ты, учитель, скажи мне лучше, о чём с Германом по углам шушукаетесь?

– С Германом? Просто он стихи пишет и я…

– И Светлана Куксова?

– И Светлана – тоже.

– Так ты ей по этому поводу звонил нынче?

– Угадала. Не пойму только, как на твой аппарат попал?

– В номерах цифры схожие, у неё последняя – двойка, а у меня – тройка. Случается – ошибаются.

– Теперь буду внимательней.

– Ох ты и проныра, Ветлицкий. Сознайся – фамилия у тебя не того. – «Далась ей эта фамилия», – подумал Андрей, но сдержался, всё-таки не терял надежды прощупать почву насчёт Орлова, только Магда упорно не желала распространяться о том, что ей было известно, а может, просто не понимала, куда клонит сосед по столику.

– Слушай, Магда, и что Алексей Иванович?

– А чего? Портфели распределил среди тех, кто его сторону принял, а кто нет – баллотируются в депутаты.

– Комов – тоже?

– У того квартира в Москве, и расчёт получил приличный, а насчёт векселей, Ветлицкий, не лез бы ты не в свои сани. Там дело тёмное, они вроде есть, а возможно, и блеф всё это. Орлов такие бумаги у себя не держит. – Магда глянула на часы: – О-о, почти час с тобой проболтали, бегу, ты же не рыпайся!

Магдалена ушла, а Ветлицкий ещё посидел немного, допил кофе, догрыз шоколадку и, глядя в окно, на сгустившийся к вечеру поток пешеходов, подумал с горечью: «Вот живут же люди, ничего им такого не надо: купил полкило колбасы – доволен, новую резину для “жигулей” – ещё лучше», – хотя и ему нужны были сущие крохи в масштабах области для издания первой книжки, а поди достань. Без Орлова не обойтись. Значит, нужно как-то ломать себя и идти кланяться в ножки новому председателю правительства.

В Белом доме Ветлицкий успел дошагать лишь до лестницы, ведущей на второй этаж. Вежливый милиционер спросил:

– Вам к кому?

– К Орлову.

– Нужно пропуск заказывать.

– У кого? – растерялся Андрей.

– Позвоните в приёмную и согласуйте, если так необходимо.

– А где у вас телефон?

– В углу, за колонной.

Возле указанного телефона толпились какие-то личности. Ветлицкий смутился: он представил, как будет объяснять секретарше Орлова, зачем ему нужно к шефу.

А очередь у аппарата не уменьшалась. Андрей издали наблюдал, как одни уходили, другие прибывали вновь и каждый, как показалось просителю, с интересом прислушивался к тому, о чём названивают впереди стоящие. Нет, Андрей так не сможет. Махнув рукой на такие порядки, он решил попробовать выйти на Алексея Ивановича через писательскую председательницу и уже направился к выходу, когда в фойе столкнулся с мужчиной, который был в орловской свите у них в Отрадном. Столкнулся и неожиданно поздоровался. Мужчина остановился:

– Привет, но я тебя не припоминаю.

– Я Ветлицкий, – чуть ли не как те, кто звонил по справочному телефону, представился Андрей и тут же сам на себя разозлился за подобное малодушие. – Друг Орлова! Не вспомнили?

– Ха-ха-ха? Друг! Ну как же, ты от Алексея идёшь?

– Да нет, к нему, только ваши дальше первой ступеньки не пускают.

– Понятно, пошли!

– А вас пропустят? – решил сострить на радостях Ветлицкий.

– Да ты брось ваньку валять! Я – Рамзин, теперь у Алексея в первых замах числюсь, или телевизор не смотришь?

– Не смотрю, – соврал Андрей, хотя сразу сообразил, что именно про этого помощника рассказывала ему Мирра Нестеровна.

– Со мной! – бросил милиционеру его попутчик, и они пошли на второй этаж. Пока поднимались, Андрей отметил, что на широкой мраморной лестнице постелены ковровые дорожки, «как в кино». Вообще-то он полагал, что их стелют лишь в исключительных случаях.

Из своего кабинета Эльдар Аркадьевич позвонил шефу.

– Сам к нему пойдёшь или его сюда пригласить? – усмехнувшись, поинтересовался Рамзин.

– Сам, сам! – растерялся Андрей, запоздало домыслив, что деньги выпрашивать было бы верней в присутствии всесильного помощника, у которого вроде вполне располагающее настроение, но слово не воробей, и Рамзин, не кладя трубку, кивнул на дверь:

– Двигай, да побыстрей. Двести первый, налево.

Ветлицкий, вовремя вспомнив угодливую очередь у телефона, не стал раскланиваться, а просто сказал: «Спасибо!» – и вышел. Секретарша первого зама недоумённо посмотрела вслед неучтивому посетителю и только покачала головой. Орлов же встретил Андрея, как и подобает старому ну если не другу, то по крайней мере знакомому. Долго рассусоливать не стал, вскользь спросив про Отрадное, на что проситель заметил: «Всё нормально» – ему не хотелось расписывать трудности, которых и в посёлке, и в школе было более чем достаточно.

– Говоришь, книгу дописываешь?

– Рукопись готова.

– Если память не изменяет – стихи?

– Да, стихи.

– Может, чаю хочешь? – спросил Орлов. – Хотя мне чаи сейчас распивать не время. Ты вот что, Андрей, возьми в Союзе писателей отношение или письмо, я не знаю, как это называется, и отдай Эльдару, а он выйдет с ходатайством на нашу контору, потому что денег на издательскую деятельность мы выделили в обрез, но, думаю, сборник стихов – не «Война и мир».

– И даже не «Воскресение». – Ветлицкий достал из портфельчика тонкую рукопись и протянул Орлову. Тот повертел её, полистал и кивнул утвердительно:

– Со сборником мы постараемся. Сам понимаешь: у бабок не оторвёшь и от детских пособий – тоже, но что-нибудь придумаем. Может, по векселям, которые от прошлых властей остались…

– А что, Алексей Иванович, правда, Комов много чего в ценные бумаги перевёл?

– Не очень ещё разобрался, но думаю, что дыма без огня не бывает. Нашли кое-что.

– Мне Сунцова про это рассказывала.

– Журналистка из «Енисея»?

– Ага, Магдалена.

– С такими ухо надо держать востро.

– Да, Алексей Иванович, я о чём спросить хотел, – осмелел, окрылённый обещаниями, Ветлицкий, – вам и правда их прятать приходится?

– Кого – их? – На лицо председателя набежала лёгкая тень неудовольствия и Андрей понял, что залез не туда, но остановиться с ходу не мог.

– Векселя эти комовские?

– Всё, господин литератор, заболтались мы с тобой, вот и Рамзин уже топает. Держи свою писанину.

Ветлицкий спрятал в портфель бумаги, когда в кабинет ввалился тот самый помощник, который помог молодому человеку попасть к Орлову.

– Я за тобой, Алексей!

– Собираюсь, – тоже поднялся Алексей Иванович и протянул собеседнику руку. – Значит, будь здоров, позвонишь мне этак недельки через две. Утрясём с Эльдаром Аркадьевичем твою проблему.

Андрей выскочил из кабинета как на крыльях. Сравнение это было затёртым до невозможности, но другого в голову не приходило. Хотелось петь, подпрыгивать. Он намыркивал себе под нос нечто лирическое, размахивая портфелем, и, уже спускаясь с последнего лестничного пролёта, едва не столкнулся с Магдой. Та испуганно шарахнулась в сторону, и Ветлицкий бездумно пронёсся мимо, только внизу сообразив, что это не кто иной, как Сунцова, но возвращаться не стал, а просто помахал ей рукой:

– Привет корифеям!

– Привет, привет. – Магдалена посмотрела на ликующего поэта недоумённо и, тряхнув «комсомольской» причёской, стала уверенно подниматься по лестнице.

По тому, что в доме горел свет, Андрей догадался – пришла жена, только у неё были ключи от входной двери, и то, что она, несмотря на разлад, изредка наведывалась, слегка смущая при этом бывшего мужа, теперь же показалось последнему едва ли не счастливым предзнаменованием благополучного конца его невезухе.

По натуре большой сибарит, Ветлицкий не мог не переживать семейного разлада, хотя относился к уходу жены терпимо, знал, что та никуда не денется, тем более ему было неловко перед Людмилой за своё безденежье.

Войдя в дом, везунчик сразу уловил аппетитные запахи, что доносились из кухни. Людмила вышла в прихожую:

– Разувайся здесь, я к тебе с обновой.

В комнате, на полу, был расстелен новёхонький палас.

– Вот купила с зарплаты, надоело на старые половики смотреть.

– С этим тоже намаешься, вычищая.

– А чего здесь маяться, пропылесосил – и дело с концом.

Андрей с удивлением взирал на то, как преобразился вид его замурзанного жилья, да и жена смотрелась на фоне такой гармонии совсем по-иному, а может, он просто отвык от неё за эти дни? Отвык и соскучился.

– Тащила такую тяжесть, – пожалел Ветлицкий свою заботливую супругу и тоже похвастался: – А я сегодня у Орлова был насчёт книги.

– Дописал-таки?

– Закончил.

– Видишь, как на тебя наш развод подействовал. Не случись подобной оказии, до сих пор бы мучился в поисках вдохновения.

Андрей понял намёк Людмилы, но ему не хотелось сейчас заводиться, и неверный муж пропустил мимо ушей её справедливое замечание.

За ужином Ветлицкий стал расписывать в красках, как он познакомился с Рамзиным и попал на приём к Орлову.

– Алексей Иванович, – бубнил с полным ртом находчивый литератор, – мне сказал: «Издадим, Андрей, обязательно», – мол, писатели – народное достояние, представляешь?

– Ты жуй получше, подавишься.

– Не боись, такой вкуснятиной не подавишься.

– Спасибо, наконец-то заметил. – Жена потупила взгляд, и Ветлицкий молча обнял её за худенькие плечи, покорную и похожую на примерную школьницу, и тут вроде бы машина у ворот заурчала. Может, показалось, а если Кира опять пожаловала? У Андрея заныло сердце – впервые не хотелось видеть свою заполошную любовницу.

В сенцах зашумели, опрокинув пустое ведро, кто-то нашаривал дверную ручку. Жена вопросительно посмотрела на Ветлицкого и не успела ничего сказать – в квартиру ввалились трое, все в униформе городской шпаны: джинсы, кожаные курточки и чёрные вязаные шапчонки, надвинутые до бровей. Увидев супругов, слегка замешкались, но из сеней подоспел четвёртый. Он-то и спросил, чуть пришёптывая:

– Дома фраер?

– Да он с тёлкой, Радик.

«Радик», – Андрею вспомнились слова Киры о левашовском начальнике охраны. Неужели тот самый, который в сквере его накрыл? А сейчас чего ему надо? Может, думал опять Левашову здесь приловить? И, желая быстрее разубедить охранников, хозяин дома шагнул вперёд и сказал примиряюще:

– Это, ребята, моя жена.

«Ребята» переглянулись, но тот, кого неосторожно назвали Радиком, сразу сообразил, что Ветлицкий их расшифровал. Сообразил и резко толкнул Андрея назад, успев заодно кивнуть одному из непрошеных гостей:

– Выйди к машине.

Парень ушёл. Стоящий ближе всех к двери так и остался её караулить, а Радик вместе с Квадратным – Андрей сразу так окрестил про себя низкорослого и широкоплечего парня – прошли в комнату. Там Ветлицкий пригласил всех садиться и сам устроился возле жены, на диване.

– Вот и хорошо, – сказал Радик, – вижу ты кент с понятием, поэтому долго базарить не будем.

– Да что вы, ребята, если чем могу быть полезен.

– Вот именно – чем? Ты сегодня наверху был?

– Наверху?

– У Орлова.

– Конечно, только я по делу ходил.

– Ты, выходит, по делу, а мы к тебе – в гости?

– Не знаю.

– Не знаешь и не догадываешься?

Андрею не понравился этот вкрадчивый, слегка пришёптывающий говорок. Слышалось в нём скрытое нетерпение, даже угроза, хотя вечерний гость до поры до времени не хотел злить хозяина.

– А чего тут гадать, пришли – так спрашивайте, только если насчёт кого-нибудь, сами видите – я с женой, – и кивнул на Людмилу. Ветлицкий всё ещё подозревал, что левашовские костоломы идут по ложному следу, вынюхивая жену хозяина.

– Значит, крутишься и мозги нам пудришь? – неожиданно сменил тон Радик. – По какому такому делу ты Орла навещал и чего он тебе отдал?

– А чего он мне отдать может? Я ему рукопись стихов приносил.

– Стихи – нехило, а бумаги какие он тебе передавал?

– Зря мы с ним вату катаем, всё равно по-хорошему не столкуемся, – заметил Квадратный.

– Да что вы, ребята, никаких бумаг, только рукопись. Полистал и вернул, обещал проплатить книгу.

Радик недобро усмехнулся и подмигнул своему подручному:

– А ну-ка, Серый, потревожь его бабу, может, тогда он сговорчивей будет.

Андрей хотел сказать, чтоб ребята при женщине не хамили, но вспомнил, что им известны его отношения с Кирой, и смолчал, а Квадратный, он же Серый, вразвалочку подошёл к Людмиле и одним движением опрокинул её на диван, задирая лёгонький сарафанчик. Люда охнула и неловко выставила вперёд обе руки:

– Не надо!

– А кто говорит, что надо? – отступил парень. – И я о том же, а мужик твой – против. Молчит, скотина.

– Ты молчишь, паскуда! – И Серый ударил Андрея неожиданно сильно в нос. Из глаз брызнули искры, кровь потекла по подбородку. Люда пронзительно вскрикнула и тут же смолкла. Левашовский охранник ей врезал тыльной стороной ладони и молниеносно закрутил подол у горла.

– Заткнись! Где бумаги спрятали?

– М-м-м… – Ветлицкий пытался что-то сказать, но лишь мычал.

– Зря ты, Серый, поэта бьёшь. У него конституция нервная. Он и сам всё выложит. Где бумаги?

– Рукопись в портфеле.

– На хрена нам стихи, документы где, что Орёл передал спрятать?

– Только рукопись – «Дождь вдвоём».

– Издеваешься? Серый, начинай! – И Андрей с ужасом увидел, как тот самый парень, который держал Люду с закрученным у горла подолом халата, одним движением, только чуть пригнувшись, сорвал с неё плавочки. – Где бумаги?

И тогда Ветлицкий бросился, но не на низкорослого садиста, а на главного бандюгана, правильно рассчитав, что Серый отпустит Людмилу и поспешит старшому на выручку. Откинувшись назад и спружинив телом от диванной спинки, Андрей изо всех сил толкнул Радика. Тот лишь руками успел взмахнуть и боднул угол русской печки. Боднул и стал валиться на пол. Ни секунды не медля, хозяин квартиры с левой двинул Серого по загривку, но промахнулся, задев кулаком перекрестье рамы. Стекло зазвенело, посыпались осколки, и тут снова закричала Люда. Парень, карауливший дверь, заметался, а со двора заскочил четвёртый, что стоял на стрёме.

– Вы, суки, весь посёлок поднимете! У них соседи за стенкой не спят!

– А, чёрт, уходим! – И Квадратный ударил Андрея в грудь чем-то острым. Дальше сознание испуганного и почти убитого поэта отказалось что-либо воспринимать, чуть позднее, правда, до него донеслось, как один из налётчиков произнёс:

– Радику конец, на хрена нам труп? Зажигай! И бумаги сгорят со всеми.

И ещё Ветлицкий успел подумать, что никто, кроме Сунцовой и Рамзина, из знакомых не знал, что он был у Орлова, но и об этих двоих вспомнилось безо всякой злости, да о рукописи пожалел, теряясь в тягучем небытии.

То, как сознание возвращалось к Андрею, чем-то напоминало появление солнца: в сплошной черноте неба сначала чуть-чуть забрезжило, потом бесплотное пятно с того края, откуда положено ждать восхода, потеплело, наполняясь живым, розоватым светом, прошло какое-то время – и вот уже тьма окончательно отступила под напором грядущего дня. Он приоткрыл глаза!

– Ах, как славно, давно пора. Итак, молодой человек, мы смотрим, мы видим, зрачок реагирует на свет.

Белый потолок палаты, чуть в стороне никелированный шток со склянкой, опрокинутой горлышком вниз, а от неё, как венозная жилка, голубоватая трубка. «Значит, я жив, – соображал Ветлицкий, – верней, в порядке только зрение и сознание, да ещё слух».

– М-м-м…

– Спокойно, больной, вам нельзя разговаривать. У вас всё в норме: руки, ноги и даже внутренности.

«Брр-р… Говорит, как мясник: “…целы внутренности”».

– Он, наверное, пить хочет?

– Ну, посмотрим, посмотрим…

Ресторан «Золотой сон» открывался без лишней помпезности. Его затянутые узорчатыми решётками окна смотрели прямо на редакцию «Енисея».

– Кто из наших туда идёт? – спросила Сунцова заглянувшего к ней Старцева.

– Ресторан – это бытовуха, по части Куксовой, только, может, Солодовников самолично изволит засвидетельствовать своё почтение.

– Вряд ли. Да зачем ему теперь пресмыкаться перед денежными мешками, если зампред сегодня сказал, что берёт «Енисей» под крылышко правительства.

– Опять шеф усидел в кресле?

– Ещё не ясно, но скорей всего – да! Он к Рамзину на приём ходил, а через день выяснилось, что совминовский вестник сливают с нашей газетой и, конечно, под началом Ивана Петровича.

– Ты всегда в курсе, Магда.

– Должность обязывает, сам понимаешь.

– Понимаю. Смотри, какие буквы привинчивают. – Герман выглянул в окно. В это время в кабинет зашла Куксова.

– Привет заговорщикам, что вы там высматриваете?

– Да вот гадаем, как ресторан называться будет, – ответила Сунцова.

– С первым словом сомнения нет – «Золотой…» или «Золотая…» – чуть не пальцем на стекле вывел Старцев. – У новых русских всё золотое.

– Можете расслабиться, – засмеялась Светлана, – «Золотой сон».

– Почти как у Апулея «Золотой осёл», – закуривая, процедила сквозь зубы Магдалена.

– Думаешь, они Апулея читали?

– Не все же на одну колодку деланы. Вот взять хотя бы нашу Кирочку, той ни в уме, ни в начитанности не откажешь, – не спеша выпуская струйку дыма из язвительно поджатых тонких губ, всё в той же манере возразила опытная журналистка.

– Кире не откажу, но… – Герман поднял палец.

– Хочешь сказать – таких единицы, а я по своему выпуску сужу – набрали нас на спецкурс целую группу. Одних языков иностранных – целых три учили, вроде бы на Кубу готовили, и не только Сервантесом в подлиннике стращали, но и Санчесом Кастро мозги запудривали.

– Наверное, этот Санчес родственник Фиделю Кастро? – предположил Герман.

– Если и так, то, скорей всего, очень далёкий, – усмехнулась Сунцова, – не в этом дело. Учили нас хорошо, и дух вольности был не чужд, хотя выпустили мы однажды стенную газетку, где усомнились в том, что визит Никиты Сергеевича на берега Волги помог выиграть Сталинградскую битву. Нагрянула комиссия, и троих отчислили, а остальные нашли-таки себе место под солнцем.

– Насколько я понимаю, ты в их ряды не попала? – простодушно заметила Куксова.

– Я из тех, которую выгнали, пришлось потом заочно доучиваться на педфаке. – Скорей всего, несостоявшаяся новая русская продолжила бы свою лекцию, если бы не Светлана, которая ткнула пальцем в окно:

– Магда, смотри!

У крыльца ещё не открывшегося ресторана молодой человек в чёрной куртке и надвинутой на глаза лыжной вязаной шапочке выцеливал пистолетом мечущегося между автомашинами мужчину. Наконец раздались выстрелы и последний упал, а киллер побежал в сторону городского сквера.

– Семён, Семён, – Сунцова схватилась за телефон, – бери камеру и дуй к ресторану, там с кем-то счёты сводят, – и, не кладя трубку, крикнула Куксовой: – Забеги за фотографом, а то наш Семён никак не сориентируется, а я – сейчас!

В это время из притормозившего милицейского уазика выскочили двое и открыли стрельбу по убегавшему. Уже покидая кабинет, Светлана краем глаза заметила, как бандит шлёпнулся на бетонку возле коммерческого ларька…

Андрея разбудили тревожные голоса. Он открыл глаза и увидел при тусклом свете больничной лампочки, как в палату вкатили больного. Пока его перекладывали с каталки на кровать, невезучий учитель тупо соображал, что новенькому чего-то недостаёт, но собственная боль в груди мешала сосредоточиться, и Ветлицкий, кажется, застонал, потому что одна из медичек повернулась к нему:

– А этот всё бредит?

– Введите ему… – кто-то произнёс название замысловатого препарата. – Да когда здесь свет будет в норме?

– Денег на лампочки не дают, вот завхоз и выкручивается.

– На лампочки – не дают, а охрану поставили круглосуточную. – В голосе говорившего чувствовалось раздражение, и Андрей предположил, что охраняют, скорее всего, его, а что стало с женой Людмилой и с тем парнем, который упал возле печки?

Медсестра сделала Ветлицкому инъекцию, поправила простыню на вновь прибывшем, и все ушли, плотно захлопнув створки дверей в палате, но снаружи кто-то сразу их приоткрыл, словно боясь, чтоб лежащие куда не удрапали… и вдруг до Андрея дошло – у его соседа нет ног. Может, под состав угодил железнодорожный или в автокатастрофу попал? Как теперь ему жить, калеке? «Ты о себе подумай, – словно кто-то со стороны подбросил Ветлицкому мыслишку, о чём подумать, – неизвестно, чем для тебя всё кончится…»

В городской квартире Левашовых царил настоящий бедлам. Муж неистовствовал, а Кира, наблюдая со стороны, время от времени интересовалась:

– Ты, случайно, не клад ищешь?

– Случайно… да!

– Брось психовать, отбываешь по-тихому – и на здоровье. Кто просил тебя не в своё дело лезть? Теперь мандраж бьёт. Скажи спасибо, что следаки с тебя подписку о невыезде взять забыли, а то уехал бы.

– Не взяли, потому что не знают, кто руку ко всему приложил? Помогли ребята раскрутить твоего сопляка.

– Сопляк, а Радика приложил и теперь молись, чтобы того не опознали.

– Он обгорел, говорят, порядочно?

– Всё равно могут поинтересоваться – «где ваш начальник охраны?»

– Ну, какой начальник, просто телохранитель. – Левашов взглянул на часы, но нервозность мужа передалась и Кире.

– С Радиком пронесёт, Серый останется…

– Сам виноват, что влип, но тот почти не мелькал на публике.

– На авось надеешься, а вдруг докопаются, и шеф сбежал.

– Не сбегаю я, Рамзин в курсе.

Наконец Левашов извлёк из-под стопки журналов несколько листов бумаги.

– Вот они, документы пулькинские, жаль ребят: Радика и Серого.

– Говорят – его охраняют в больнице?

– Будем надеяться, что подохнет. И ведь надо же, то мента днём с огнём не сыщешь, а тут – как по заказу. Надрочил их Орлов.

– Можно и без приколов?

– Запросто, если всё утрясётся, к лету вернусь, а пока хахалю своему кланяйся.

– Полагаешь – скучать без тебя будет?

– Если выживет – обязательно. Они без сильной руки, как псы, скучают! Да, вот ещё что, оставляю тебе доверенность распоряжаться нашей недвижимостью, мало ли что случится…

– Ты же вернёшься?

– Вернусь, но с хоромами лучше разделайся. – Альберт обвёл рукою свою городскую квартиру. – Вернусь, восстановимся.

После ухода мужа Кира молча оглядела растревоженное жильё, потом стала двигать мебель, прибирать к месту книги и, кажется, даже всплакнула. «Съезжу к маме за сыном, и катись этот Левашов куда подальше. Распустил шпану». Вспомнив про телохранителей, Кира подумала о Ветлицком, давно ли она жалела его – одинокого, и вот у неё почти то же: муж в бегах; правда, фирма ещё работает, но уже всем ясно, что Левашов просчитался. Впрочем, ещё ничего не потеряно и рано ставить на себе крест. Поразмыслив таким образом, одинокая женщина успокоилась и ещё усердней принялась за уборку квартиры.

Про случившееся в Отрадном Мирра Нестеровна узнала случайно. Её тайное увлечение – Виктор Блинов, капитан в отставке, бывший десантник, а нынче просто Виконт, председатель Фонда инвалидов войны Афгана, заехал за своей пассией в Союз писателей через день после того, как Ветлицкий оказался в больнице.

Статный красавец Блинов слегка походил на улыбчивого цыгана, скорей всего потому, что нечто хищное проскальзывало в чертах его правильного лица, полублатной манере держаться, тяге весело проводить время, и всё-таки с Миррой он познакомился на похоронах одного из своих друзей, которого привезли в «цинке» уже с другой, чеченской войны. Тот парень в мирной жизни увлекался поэзией, подавал надежды. Председательница писательского Союза читала стихи погибшего, и многие плакали. Даже у Блинова, прошедшего огонь и воду, защемило сердце. Поэтесса покорила афганца прежде всего своей твёрдостью духа, с того скорбного дня они и стали встречаться.

– Далеко едем? – спросила, усаживаясь на переднее сиденье, женщина.

– Сегодня близко, а ты торопишься?

– Да нет, почти как в песне, спешить мне некуда.

В квартире, куда они поднялись, Мирра ещё не была ни разу: чистенькие комнатушки, вроде бы всё на месте, а впечатление – нежилые.

– Мы что, опять в какой-то отстойник попали? Здесь, кажется, уже год никто не живёт?

– С чего ты взяла?

– Холодильник пуст, как в плохой гостинице.

– Почему как в плохой?

– Вот заладил. Да потому, что кончается на «у». В ванной-то мыло хотя бы найдётся?

– Ты же не доктор перед клиентом, чтобы руки мыть, – пошутил Блинов.

– Хоть и не доктор, а приёмные дни и у меня бывают. Например – завтра опять мальчишки придут, стихи читать будут. Смешной народ эти самодеятельные поэты. У каждого свой бзик: Влад Булгабин, который с радио, под юродивого косит, помнишь?

– Знаю, шизик, скорей всего.

– Тоже скажешь, или Ветлицкий, школьный учитель.

– Тот, который тебе в рот заглядывает?

– Ревнуешь?

– А чего мне ревновать, пусть сначала выживет, тогда посмотрим.

Мирра побледнела, и Блинов понял, что зря он ляпнул своей дамочке про её подопечного, но дело уже было сделано.

– Что за шуточки идиотские?

– Почему шуточки, – невозмутимо произнёс бывший афганец, которого не так-то просто было сбить с толку. – Говорят ему крепко досталось: бандюганы наехали, подожгли квартиру, но соседи за стеной кипеж подняли.

– Ну а дальше? Да и с чего бы наезжать на Ветлицкого-то?

– Не знаю, парня спасли, а жена…

– Сгорела?

– Не сгорела, а задохнулась, премиленькая девчонка, ребята вчера рассказывали. Хватит об этом; иди мой свои ручки – и баиньки.

Мира упрямо сжала губы, всё ещё не в силах переварить услышанное, и поэтому, когда нетерпеливый любовник ещё раз напомнил о постели, зло спросила:

– Ты что, не выспался?

– Да тебя, как девочку, уговаривать надо? Шоколадку хочешь?

– Пошёл ты со своим шоколадом куда… поближе. Почему такая несправедливость, он и мухи-то не обидит. «Дождь вдвоём».

– Что за дождь? На дворе зима.

– Рукопись стихов так называется. Я ему недавно в деньгах отказала.

– На других бочку катишь, а сама: мне – сегодня, ему – вчера… отказала. Далеко пойдёшь, если менты не остановят.

– Сам не сядь со своими ребятами и делами.

– За меня не бойся.

– Не гримасничай. Всё, поехали!

– Куда ехать-то, хотя понимают, но твой приятель в реанимации. Вот завтра у братвы узнаю, что к чему, тогда и будем дёргаться. Вполне возможно, что даже деньгами смогу помочь твоему погорельцу…

– Знаешь, Виктор, мне не нравятся твои деньги.

– Мои не нравятся, а у всякой шпаны клянчить можешь?

Мирра устало привалилась к стене:

– И не только деньги, но и квартиры эти. Я пойду, пожалуй. – Но Блинов, вовсе не желая так просто отступать, шагнул навстречу женщине, и в глазах его заплясали не то злые, не то весёлые огоньки.

– Я убью тебя когда-нибудь за всё хорошее, и вообще, хватит на мне тренировать своё словоблудие.

Мирра сначала сопротивлялась, не в силах забыть про то, о чём только что поведал афганец, но очень быстро сдалась, словно бы испугавшись сумасшедшего блиновского взгляда. Она не выдержала и зажмурилась, хотя даже это не избавило строптивую любовницу от желания вырваться и куда-нибудь убежать.

– Итак, молодой человек, посмотрим: шов нормален, дренаж в порядке. Трубочка не мешает? Ничего, заживёт до свадьбы, а что слабость – это вы надышались какой-то гадости. Сейчас химия всюду: синтетика, полимеры, но дело вполне поправимое. Выздоравливайте, больной.

После утреннего обхода Андрей впервые внимательно посмотрел на своего соседа. Кого-то напоминал ему профиль лежащего в двух шагах на больничной койке парня. Где Ветлицкий мог видеть эту физиономию?

Размышления прервали медички, которые вкатили в палату незнакомый аппарат, состоящий из металла и трубочек, цилиндров и прочих технических приспособлений. Вкатили и стали колдовать у койки соседа. Ветлицкий закрыл глаза, а когда их снова открыл, то заметил в дверях омоновца. «Неужели меня охраняют? – подумал поэт-неудачник. – Крепко, видать, Левашов за поиск бумаг принялся, а может, бумаги здесь ни при чём и главное – виновата Кира».

На работу, в редакцию «Енисея», Левашова шла неохотно. Ещё вчера ей казалось, что она и люди, её окружающие, разведены друг от друга на порядочное расстояние, а сегодня Кира почти сравнялась с той же Куксовой или Сунцовой.

Впрочем, Светлана встретила коллегу во всеоружии, и как только Левашова вошла в кабинет, то сразу получила такой заряд информации о произошедших возле ресторана событиях, что сразу почувствовала себя их непосредственной участницей.

– Представляешь, мы смотрим в окно, а он…

– Кто – он?

– Ну, парень в кожаной куртке, выскочил откуда-то сбоку и целится в пулькинского прораба, между прочим, компаньона твоего мужа.

Кира слегка смутилась:

– Тоже мне, компаньон, если только по завидовскому руднику?

– Вот и я Магде говорю, что «Золотой сон» от фирмы в Завидово, а она спорит, хотя думаю, что финтит.

– Господи. Нашла кого слушать, Магду, тем более зачем Левашову с рестораном связываться? Он сейчас в Англию улетел, связи с британцами пробивать.

– Левашов смылся?

– Не смылся, а уехал, да и в первый ли раз?

– Прости, сама понимаю, что неточно выразилась, но такое дело…

– Ты что, в следователи переквалифицировалась? Лучше рассказывай, что у ресторана произошло?

В это время в кабинет заглянул фотограф и, поздоровавшись с Кирой, спросил у Светланы:

– Я тебе фотографии рейда по городу не отдавал?

– Заходи, Семён, – обрадовалась Куксова, – я тут Левашихе о нашей одиссее рассказываю. И вот выскакиваем мы на улицу. Семён плёнку на ходу вставляет, Магда ментам подмогу вызывает, короче, раскрутились на всю катушку. Подбегаем к «Золотому сну» – человек лежит вниз лицом, не двигается, а неподалёку киллер асфальт кровянит. Тут мордовороты из ресторана выскочили, прораба подняли и вовнутрь занесли, мы за ними. Я Семёна толкаю: «Снимай!»

– Всё так, только в зале освещения не хватает, вот и пришлось со вспышкой пару раз щёлкнуть, – вздохнул фотограф. – Охранники и заметили.

– Представляешь, Кира, они убитого положили на стулья – и к нам, фотокамеру разбить хотели, а она сумасшедших денег стоит. Мы – на улицу, вышибалы – следом, с утра уже пьяные… – Светлана порылась в бумагах. – Через день повестка из горотдела пришла, как свидетелей нас приглашают, а тогда… Пока Магда к милиции не подскочила, мол, журналистов бьют, те и ухом не повели.

– Снимки-то удалось спасти? – спросила Кира ради приличия, потому что знала она побольше Куксовой.

– Камеру отстояли, а плёнку засветили. Кстати, на нас же прокуратура и наехала, что плохо содействуем следствию.

– Ну а киллер в живых остался? – спросила жена бизнесмена как можно более равнодушно.

– Да вроде в больнице, ему обе ноги прострелили, и ещё говорят, что Андрей Ветлицкий…

– Я пойду, девчата. – Семён пошуршал фотографиями на столе, отбирая нужные, и, уходя, заметил: – Жаль, плёнка пропала, там ведь и посторонние в кадре могли оказаться, дополнительные факты следствию.

– На твой век криминала хватит, – успокоила коллегу Светлана. – Вот тебе и орловские три «ЗА». – Куксова специально перевела разговор на другое, ожидая, переспросит Левашова про Андрея или нет, но Кира тоже поднялась из кресла:

– Схожу к Солодовникову, отмечусь.

– Ну, сходи, – великодушно согласилась хозяйка кабинетика, – потом кофе попьём «Элит-классик», презентовали за одну статейку. – Сказала и покачала головой, глядя вслед уходящей из кабинета сопернице.

Фомичёв ворвался в Союз писателей, как обычно, шумный и негодующий:

– Бумажки перебираете, а пацанов отстреливают, как куропаток во ржи!

– Что, опять? – испуганно пискнула секретарша.

– Да вас скоро всех укокошат!

– Ты чего расшумелся, Андрей Сергеевич? – Мирра Нестеровна вышла в приёмную, а из той комнатушки, которую на время сдали в аренду, выглянул молодой человек, смахивающий стрижкой на панка. – Кто нас-то грохнет?

– А вот такие и перегрохают. – Фомичёв кивнул на дверь, за которой обитали красногорцы.

– Господи, как вы шумите, – приложила палец к губам Фаинка, – неудобно, посторонние могут подумать…

– Доработались. Двадцать лет состою в Союзе и стал оглядываться на кого-то, в родных-то стенах!

– Проходи в кабинет, перекурим, о делах потолкуем, – поморщилась, как от зубной боли, председательница.

– Да что толковать, и так всё ясно. Паренька, что с нами тогда выпивал, убили!

– Если ты Ветлицкого имеешь в виду, то жив он. Посетителей к нему не пускают, а передачи носить можно, звонила я.

– Передачи… словно в тюрьму.

– Зря паникуешь. Просто он лежит в одной палате вместе с тем киллером, который пулькинского прораба подстрелил.

– Вот видите, а наша контора его поддерживала на выборах.

– Ну, допустим, только Василий Степанович, так и тот потом к Орлову переметнулся, – уточнила Мирра Нестеровна.

– Значит, тёзка мой жив? Пародийная ситуация…

– Не очень и пародийная, – потянулась председательница за сигаретой. – Сам живой, а жена погибла. Ты, Фаинка, не знаешь, как её звали?

– О семье Ветлицкий помалкивал, да и вообще…

– Это точно, что вообще. Вот уляжется весь сыр-бор, и к кому Андрей за помощью обратится? Ведь квартира его сгорела.

– Тебе по штату положено думать, – засобирался уходить Фомичёв, но уже на пороге вспомнил. – А может, сбросимся по случаю воскрешения раба Божьего?

– Он там со смертью борется, а мы уже за здравие, – хмыкнула Мирра.

– Если б умер – за упокой.

– Находчивый наш Фомич, спасу нет, – заметила писательская председательница после ухода поэта-самородка, – хотя о Ветлицком нужно всерьёз подумать: у него в городе никого, только родители жены, но тем сейчас не до зятя. Ты, Фая, позвони в Отрадное, в их администрацию, узнай, что к чему.

– Мирра Нестеровна, – секретарша развела руками, – Отрадное – это межгород, а кто платить будет? И так арендаторы выручают.

– Ладно, может, я с чужого телефона переговорю, свет не без добрых людей, а если нет, тогда хрен с ними, с арендаторами – заплатят, ты узнай.

Ночью Ветлицкого разбудил чей-то голос. Пока Андрей корячился, придерживаясь за жгут, который был привязан к спинке его кровати, кто-то опять произнёс нечто похожее на призыв о помощи. Кажется, сосед бредит? Забыв о кнопке вызова, Андрей поднялся и пошёл в коридор. Сразу за дверью навстречу ему поднялся милиционер:

– Что случилось, больной?

Дыхание у Ветлицкого сбилось, стало трудно дышать.

– Разве вы меня охраняете? – спросил он бдительного часового.

– С чего ты взял? Твоего соседа, безногого.

– Так он и так не убежит, плохо ему. Позовите дежурную.

– А человеку, которого он ухлопал, думаешь, хорошо?

– Ничего я не думаю.

– Вот и спи спокойно. Без тебя позовётся, – свистящим шёпотом пообещал охранник и прикрыл за Ветлицким дверь. Андрей кое-как дошагал до кровати непонятного человека. Любопытство и страх боролись в его душе: выходит, что он лежит в одной палате с убийцей, и всё-таки легче стало от осознания того, что это не его охраняют. Рассудив, что если у парня отняли ноги, то воды глотнуть ему не помешает. Добровольный медбрат взял свой стакан, намереваясь напоить хрипящего парня. Лунный свет падал наискосок и, отражаясь от белой стены, усиливал освещение. Лицо безногого показалось Ветлицкому знакомым. Где он уже видел этот нос, подбородок с ямочкой посредине? Правда, цвет кожи землистый, серый. «Серый!» Тело окатило горячей волной. Неужели тот самый левашовский охранник, который ударил его, Андрея, ножом? Стакан выскользнул из руки и разбился. В палату забежали люди. Включили свет.

– Осторожней вы! – поднимая Андрея, крикнула медичка, кажется, менту. – Дренаж не повредите, тоже мне, санитар. Укладывайтесь на постель, больной.

– Да что вы так бдительно озираетесь, – попеняла медсестра охраннику, – никто вашего подопечного трогать не собирается. Он и сам не сегодня, так завтра концы отдаст. – Но Ветлицкий не разобрал, что на это ответил мужчина, в голове сидело одно: «Серый, Серый…»

– Это Серый, друг Радика, – наконец выдавил он из себя.

– Хорошо, больной. Завтра всех друзей соберём, человека в беде не бросим.

– Это сообщник Левашова, который выборы проиграл.

– Про Левашова что-то бормочет, говорит, что тот выборы проиграл, – обернулась девушка к милиционеру.

– Вот заботы у доходяги: Левашов пролетел на выборах. – И страж порядка вышел из комнаты. Андрей же не отрывая глаз смотрел на своего соседа и больше слова не мог вымолвить, а девушка поставила Серому укол, потом погасила свет в палате и тоже вышла.

Капитан Блинов дембельнулся из армии по ранению. Воевал он, как тогда говорили, «за речкой». В мирной жизни не сразу нашёл себя и всё-таки постепенно продвинулся в замы председателя Фонда инвалидов войны Афганистана, а когда его шеф без видимых на то причин покончил с собой, выбросившись в пролёт лестницы девятиэтажного дома, в котором он жил, то Блинов, он же среди друзей – Виконт, развил такую деятельность по похоронам, что всем стало ясно: лучшего кандидата на вакантное место и желать не надо. Место для умного человека было более удобным, чем борт из Афгана, тем более правительство, словно откупаясь от искалеченных войною людей, предоставило их организации ряд льгот и привилегий.

Первое, что сумел провернуть Виконт, занял пустующую квартиру шефа, выхлопотав под офис другое помещение, и потом, обладая не столько гибким умом, сколько хваткой, полученного однажды из рук не выпускал. Со временем вокруг него сгруппировались наиболее близкие и посвящённые, преимущественно ребята из охранной конторы «Вымпел», которую Владимир Борисович в своё время создал, и деньги потекли рекой. Матери погибших в Афганистане готовы были молиться на своего благодетеля за лишнюю тысячу рублей пособия, выделенную от щедрот фонда. Когда прямого дохода от легального бизнеса показалось мало, стали заниматься другим, незаконным. Вот с тех пор и повелось: то одна, то другая вдова, одинокая женщина, мать солдата, отписывала своё жильё всё тому же фонду. Отписывала и умирала порой быстрей, чем сама рассчитывала. Так появились в распоряжении у Блинова эти чистенькие пустые квартиры.

Мирра Нестеровна, прямодушная и неизбалованная, но уже привыкшая к некоторым изысканным мелочам, нутром чувствовала разлад, который довлел над нею, когда приходилось встречаться с любовником в таких случайных апартаментах, но это-то и прибавляло ей вдохновения. Занимаясь поэзией и любовью, она не забывала и о своих руководящих обязанностях, вот почему однажды, полёживая на койке и мысленно перебирая варианты мести своему врагу, Ветлицкий услышал шум в коридоре.

– А мне разрешение главного – не указ, – сказал, кажется, охранник, – мною органы распоряжаются.

– Я сама себе органы.

«Странно, – подумал Андрей, – знакомый голос, вроде бы не жены, да и не Киры?» Хотя очень сомнительно, чтобы те столь напористо разговаривали с охраной.

Голоса на короткое время смолкли, а потом дверь в палату открылась и в больничном халатике перед Ветлицким предстала…

– Мирра Нестеровна?

– Лежи, болезный. Вот скоты! – непонятно было, кого ругнула председательница Союза – обидчиков Ветлицкого или тех, кто её не пускал сюда. Охранник вознамерился проследовать за гостьей, но та сказала, как обрубила:

– Обойдёмся без понятых, гражданин хороший.

И «гражданин» вышел, но дверь в палату оставил приоткрытой, наверное, чтобы держать ситуацию под контролем. Мирра подошла к Андрею.

– Как наши дела? – И видя, что тот пытается заговорить, предупредительно подняла руку. – Я всё знаю, конечно, тяжело такое переносить, здесь словами мало поможешь, но прими мои соболезнования.

– Соболезнования?

По тому, как больной изменился в лице, Мирра поняла, что проговорилась, хотя вилять не стала.

– Да, жену твою не спасли, в дыму задохнулась, и квартира пришла в негодность, но о жилье не думай, я уже кое-что наметила, и с деньгами для книги соображать будем, а в остальном – мужайся.

Новость оглушила Ветлицкого настолько, что даже Мирра заметила: сунулась она сейчас со своей инициативой зря – и засобиралась уходить. Только когда женщина скрылась за дверью, Андрей вспомнил, что хотел Мирре Нестеровне поведать о своём соседе, который так неуместно располагался рядом, до сих пор не приходя в сознание, и всё равно давил на психику Ветлицкого, как верёвка с камнем на шее. Вспомнил и зажмурился крепко-крепко, боясь расплакаться, как мальчишка… Впрочем, долго кукситься расслабленному больному не пришлось. Вскоре после ухода писательской «мамки» дежурная медсестра привела в палату худощавого белобрысого мужчину и, оставив его у постели Ветлицкого, сразу же удалилась, плотнее обычного прикрыв за собою дверь, причём на сей раз снаружи её никто не попробовал снова открывать.

– Дёмин, – представился незнакомец, – следователь прокуратуры. Будем выяснять обстоятельства.

Это «выяснять обстоятельства» насторожило Андрея, и ему тоскливо представилась вся тягомотина сыскной рутины, к тому же он всё ещё не мог отойти от известия о гибели своей жены. Голова у «подследственного» закружилась, белый потолок палаты медленно съехал набок. Некоторое время Ветлицкий ещё силился понять, о чём спрашивает его пришедший, но так и не смог пересилить слабость.

Очнулся, когда врач, слегка придерживая Дёмина рукою за спину, осторожно подталкивал последнего к выходу, приговаривая:

– Завтра, голубчик, или послезавтра, а лучше на следующей недельке. Суббота, знаете ли, воскресенье… на той, голубчик, на той.

«Вот влип в историю, – соображал Андрей. До него стало доходить, что случившееся отнюдь не рядовая переделка, подобная той, в какую угодил Ветлицкий прежде. – Жену убили, квартира не подлежит ремонту, рукописи сгорели…» – тупо перебирал в памяти пострадавший от неизвестных налётчиков, хотя почему неизвестных, вот один из них – лежит рядом. И как только эти скоты могли догадаться искать у него чужие бумаги? Видел его у Орлова только Рамзин, ну ещё… Сунцова. Ветлицкий с грустью посмотрел в окно, и на память пришли строчки из его же давнего стихотворения:

Что мне твои пророчества? Сбыться им не дано.

Формула одиночества – жизни пустой кино.

В это время его сосед впервые зашевелился и, кажется, даже попытался приоткрыть глаза. «Вот бы кому следователя не помешало увидеть, а верней… Нет, лучше ни о чём не думать, а хорошо бы протянуть руку и щёлкнуть каким-нибудь тумблером на минуту-другую, отключив Серого от его системы…»

Андрей удивился кровожадности такой мысли, но потом вспомнил про Люду и снова чуть не расхлюпался, внезапно впервые почувствовав себя по-настоящему одиноким.

Однако если кто и чувствовал себя окончательно брошенным, то это – Кира. Прошло не так уж и много времени после отъезда Левашова, и чтобы хоть как-то сгладить это чувство щемящей сиротливости, которое навалилось на брошенную женщину подобно снежной лавине, она сначала хотела привезти из деревни своего сына, но потом слегка поостыла и вернулась в газету, решив, что теперь из преходящей корреспондентки станет самой деятельной и обязательной журналисткой.

– Зря ты киснешь, – заметила ей Светлана. – Я ведь тоже одна живу.

– У тебя хоть подруга есть, кажется?

Куксова поморщилась:

– Есть, подруги. Ты, например… – Ей не хотелось, чтобы Кира делала упор на ту самую Нину Штурову, у которой со Светланой были непростые отношения и которая была отодвинута в сторону с появлением Ветлицкого.

– Кофе пить будем? – прервала размышления коллеги мадам Левашова.

– Кофе… будем. Жаль, Андрея нет. Ты в больницу к нему ходила? – глянула Куксова на Киру, а та, хитрюга, пожала плечами:

– Я, зачем?

– А давай мы ему позвоним?

И подруги-соперницы дружно залистали телефонный справочник, но из больницы им как отрезали, сказав, что к больному никого не пускают.

– Видно, здорово приложили, – вздохнула Светлана, – второй раз уже. Ты, случайно, не в курсе, кому он дорогу перебежал?

Левашова опять замешкалась, но нашла в себе силы перейти в наступление:

– Тебе об этом лучше знать. Я с ним виделась раза два, не больше…

– Вот и он отпирается, а зря. Вы бы хорошей парочкой могли стать.

– Издеваешься? Да и мужчинка какой-то ветреный, всё порхал и допорхался…

В это время зазвонил телефон. Левашова подняла трубку:

– Кого, Светлану? Держи – тебя, чей-то сильный голос.

– Это Нина… Да-да, мы с Кирой. – И, прикрыв трубку, шепнула соседке: – Ей тоже твой голосок в масть, хочешь познакомиться? А впрочем – лишнее.

– Отчего же, – дёрнулась жена бизнесмена, – меня тоже одиночество заело. Можете вечерком забежать.

– А это мысль, посмотрим хоть, как живут господа! – обрадовалась штуровская подруга.

– Тогда приходите ко мне на Пушкина…

– Дом я знаю.

– А квартира сто тридцать восьмая. Часикам к шести.

Удивлённая таким поворотом дела, Светлана всплеснула руками:

– Ох и люблю я тебя, Кирюха!

– Ну слава богу. С авоськами можете не таскаться, у меня всё есть.

Левашова ушла, а в душе у глуповатой бабёнки проснулось нечто вроде ревности к той, с которой только что перезванивалась, но извечное женское любопытство отодвинуло на второй план подобные опасения.

– Нет, Виктор, сегодня у дочери собрание в школе, а вот завтра выезд в Старый Балтыган, на родину одного литератора, так я после двух часов свободна. Если устраивает, можешь подъехать за мной. Что не хватит? С двух часов дня не хватит?! – Мирра сердито хмыкнула. – Нет, ты просто издеваешься. Я свой график ломаю, а он… Значит, решено? С приветом…

В Балтыган афганец приехал с опозданием. Неофициальная часть по случаю юбилея была в разгаре. Выждав, когда Мирра выйдет в коридор покурить, Блинов подошёл к ней:

– Вижу – без меня не скучала?

– Угадал, да я все глаза проглядела, даже выпила меньше, чем предлагали.

– Хорошо, поехали!

– Только Василию Степановичу накажу, чтоб не искали, – и манерно козырнула, – мой генерал!

– Теперь я понимаю, почему Есенин так рано сковырнулся.

– Хочешь сказать, что страховкой не пользовался?

– Почти угадала.

«Девятка» выехала на трассу и помчалась, обгоняя попутные машины.

– Куда едем-то? – спросил, всматриваясь в панораму вечереющих далей, Виктор Борисович, и писательской председательнице пришла в голову очень хорошая мысль: а не выпросить ли у Блинова одну из его пустующих квартир для «опального» поэта? Мирра обожала заниматься благотворительностью: то она пристраивала подающих надежды городских недоумков в Литинститут, то считала себя обязанной срочно помочь издаться какому-нибудь графоману или пьянице…

– Поедем туда, где в прошлый раз были?

– В квартиру на Набережной?

– Ага! – и неожиданно с пафосом продекламировала: – «Во мне болезнь воображенья: уже давно не знаю я – где происходит жизнь моя, а где её отображенье…»

Водитель покосился на спутницу:

– Хорошо читаешь, твоё?

– Да нет, сокурсника по Литинституту.

– Тогда лучше своё почитай, а то повсюду только и слышно твоё железное имя.

– Вот приедем на место – и почитаю под мерное поскрипывание кровати.

Блинов чуть руль не выпустил и, еле сдерживаясь, тормознул у обочины, а остановившись, тяжело навалился на Мирру, но та, движимая навязчивой идеей обеспечить Ветлицкого жильём, всё же решила закончить задуманное.

– Всё, Виконт. Ну, пожалуйста, не хочу так… по-скотски!

– Это со мной-то по-скотски? – зло сверкнул глазами афганец.

– Почему с тобой, с моей милостью, если видишь. Заголил подол, как козе.

Последние слова рассмешили цыганистого кавалера, но сдаваться он не спешил:

– Хочу здесь и сразу.

– А стихи, Витя?

– Ты уже читала.

– Едем же, Блин с горы!

– Вот-вот, сматерись – поедем.

– А стихами можно?

– Валяй.

Мирра отстранилась от мужчины и продекламировала с усмешкой:

– Сама придумала?

– Тёмный ты, валет, это Пушкин.

К дому, где они уже однажды встречались, подъехали в сумерках. В слабоосвещённом подъезде Блинов едва не столкнулся с подозрительным старичком, который поспешно отступил в сторону и так же торопливо поздоровался.

– «Из тёмного леса навстречу ему, – пьяненько продекламировала председательница Союза писателей, – идёт вдохновенный кудесник…»

Блинов же только хмыкнул.

– Насовсем перебираетесь? – любезно осведомился старикан.

– Куда? – не понял Виктор Борисович.

– В наш дом, это вы владелец седьмой квартиры?

– А ты кто такой?

– Я, – струсил старожил, – здешний домоуправ Метёлкин.

– Ну вот и управляйся без шума и пыли, а в чужие дела не лезь!

– Пошли, Блин, – одёрнула Мирра своего спутника и, погрозив пальчиком любопытному управдому, продолжила путь по лестнице.

В прихожей скромной седьмой квартиры Блинов подхватил поэтессу на руки, и та уже не сопротивлялась, правда, о деле своём не забыла, а пока хозяин нёс её до кровати, успела ещё раз внимательно осмотреться, отметив, что жилище Ветлицкому подойдёт, однако и настырный Виконт тоже не забыл про обещание беспечной любовницы. Нетерпеливо овладев женщиной, он сказал:

– А теперь читай.

– Что читать? – удивилась Мирра, укладываясь поудобней.

– Стихи читай, как и обещала… Под скрип кровати.

– Она у тебя неважно скрипит.

– Ах, неважно! – вспылил Блинов. – Говорю, читай!

Казалось, ещё одно неосторожное возражение – и… Мирра струсила. Впрочем, не впервые. Она побаивалась заполошного афганца, замечая за ним некоторые странности, но и порвать не хватало сил. С виду независимая гордячка, оставаясь наедине с Блиновым, председательница Союза чувствовала себя слабой и беззащитной женщиной. Время шло, а Виконт, казалось, и не думал о передышке.

– Тебе нравится? – спросил он с угрозой.

– Нравится.

– Тогда читай, чтобы без базара. – И Мирра стала декламировать что-то из Цветаевой…

– Ты, того, не сердись, – наконец успокоился мужчина.

Только женщина вовсе не собиралась сдавать завоёванные позиции и поэтому, приняв душ, вышла к своему любовнику весьма решительная: Блинов сразу почувствовал в ней перемену и не то чтобы смутился, скорее в нём пробудилось чувство, которое возникает у сильного к равному себе, а председательница сразу взяла быка за рога, как только они вышли на улицу и сели в машину:

– Ты сегодня вёл себя по-хамски, Виконт.

– Сама виновата.

– Допустим, но я дама злопамятная, а потому здесь мы с тобой больше не встречаемся.

– Договорились, стоило ли огород городить?

– Ты меня выслушай до конца. – Мирра прищурила свои чарующие глаза. – Я всё о том же – Ветлицкому жить негде, а у тебя эта квартирка вполне для него сгодится…

– Вот даёшь, к чему столько слов, так бы и сказала сразу, а то напридумывала и про оскорбление, и про гордость. Пусть вселяется, ведь был же базар по такому случаю.

– Спасибо. – Мирра вдруг почувствовала усталость, а внизу живота появилась тяжесть, словно ртуть там, внутри, колышется. Даже привкус металла во рту ощущаться стал. – Высади меня ближе к дому.

– Ты же загодя выходила?

– Не могу, голова что-то не того…

– Будет сделано. – И Блинов послушно остановился там, где его просили, а тормознув, протянул ключи от недавно используемой квартиры. – Когда увидимся?

– Дай одуматься. Я сама тебе позвоню, и спасибо. Афганец молча кивнул в ответ, и «девятка» нырнула в ночь.

Поборов в себе искушение немедленно отомстить обидчику, Ветлицкий стал мысленно складывать кусочки своей невесёлой жизни, примерно так, как это делали бы с разбитой чашкой: один к одному. Но если осколки фарфора позволяли соединиться в единое целое, то фрагменты бытия невезучего поэта после всего пережитого изменились настолько, что их уже почти невозможно было подогнать друг к другу. Он вдруг сильно затосковал по своей жене, хотя прежде казалось, что семейная жизнь – это просто неловкая шутка, дань всеобщей привычке, стечение обстоятельств.

С Людмилой его и в самом деле мало что связывало, а теперь, когда даже их квартира сгорела, и вообще нужно всё начинать с чистого листа. Зачем жена в тот вечер возвратилась к Ветлицкому? Сейчас бы навестила супруга в больнице, принесла чего-нибудь вкусненького, а теперь… Захотелось выть, и один из виновников случившегося несчастья лежит совсем рядом.

Вспомнив про левашовского охранника, Андрей скосил глаза в сторону соседней койки и заметил, что парень вполне осмысленно смотрит на него. Болезнь и страдания изменили лицо налётчика, и если бы Ветлицкий впервые увидел его сейчас, то, пожалуй, и не узнал бы. Видно, что Серый хочет о чём-то спросить, и Андрей, сделав усилие над собой, поднялся.

– Где мы? – едва размыкая губы, спросил парень.

– В больнице, – с трудом сдерживаясь, ответил Ветлицкий.

– В тюремной?

– Зачем, в обыкновенной, городской.

Сосед удовлетворённо прикрыл глаза и вдруг снова открыл их, лихорадочно сверкнув расширившимися до черноты зрачками.

– На воле, выходит, братуха? Значит, можно бежать?

– Куда тебе-то? – И поэт показал парню на одеяло. Серый поморщился: по-видимому, ему тоже было не сладко – и переспросил:

– Так мы на воле?

– На воле, хотя ты уже отскакал своё, ног-то нет.

Андрей поймал себя на мысли, что, как ни трудно ему было произносить такие слова, наверно, ничуть не легче, чем когда-то Мирре Нестеровне сообщать Ветлицкому пр смерть Людмилы, но в душе он испытал облегчение, словно хоть так, да отомстил обидчику.

Как и договаривались, Светлана Куксова со своей подругой пришли к Левашовой ровно в шесть. Перед этим постояли у новенькой многоэтажки, полюбовались вечерними окнами, прекрасными лоджиями, позавидовали жильцам, хотя Нина весьма скептически отнеслась к Светкиной затее.

– Зачем всё это? – спросила она Куксову в лифте. – Посмотреть, как твоя знакомая будет перед нами выпендриваться?

– Что ты, Нина! Кира очень несчастна. Представляешь – на всём скаку вылететь из седла.

– С чего ты взяла, что она вылетела?

– Муж сбежал, и чует моё сердце, такие беспричинно не бегают.

Лифт остановился, и подруги вышли на лестничную площадку. Кира открыла сразу, чувствовалось – поджидает гостей. Одета она была простенько, хотя сразу не разобрать, то ли на ней вечернее кимоно, то ли обыкновенный халатик, но обстановка левашовской квартиры внушала удивление, и поэтому Светлана немножечко ошалела. Нина же сделала вид, что её подобное не задевает. Это раньше могло шокировать, а теперь в рекламных передачах и более крутые апартаменты показывают.

В зале Куксова не сдержалась:

– Ой, Кирка, у тебя кресла как пельмени, я в таких никогда не сидела, а цветов-то, особенно этот…

– Китайский розан, – подсказала хозяйка квартиры, приглашая гостей в столовую. – Я живу по-простому.

– Конечно, – снисходительно заметила Нина, – столовая отдельно от кухни сейчас у всех. – А когда Светлана, по пути заглянув в ванную комнату, изъявила желание тут же понежиться в джакузи, то неожиданно грубовато сказала: – Мойся хоть до утра, – и подтолкнула подругу в «помывочную».

В столовой Кира спросила Нину, как бы извиняясь за то, что сама обстановка левашовской квартиры провоцирует таких простаков, как Куксова, терять голову:

– Может, в зал перейти, но я банкет не готовила – вино, конфеты, салат вот сделала. Светка – она вообще-то раскрутная.

– Это у неё от нелёгкой жизни, хочется всего, а возможностей – мизер, – ответила Нина, и приглушённый тембр её голоса приятно поразил Киру. Вроде ничего особенного, но невольно хочется подчиняться, и поэтому, когда Штурова согласилась с предложением хозяйки перейти в зал, Кира даже обрадовалась, совсем не обратив внимания на то, что ею почти командуют.

– Эй вы, заговорщицы, мне несите сюда! – словно предчувствуя, что назревает небольшой разгуляйчик, закричала из ванной Светлана.

– Тебе фруктов или шампанского? – любезно сунулась в ванную Левашова.

– Всего и побольше!

– Она там совсем распустилась, – сказала Кира, зайдя в зал, где на диване сидела Нина. – Требует себе вина и закуси…

– Точно ещё несовершеннолетняя, хочу и можно – не понимает, предпочитая куражиться и хулиганить.

– А вы давно дружите?

– Давненько, но не в этом дело.

– Конечно, главное – хорошо быть с человеком, на которого можно положиться, а здесь… – Левашова не нашла в себе сил продолжить свой «вдовий» монолог и сразу же предложила: – Лучше выпьем за всё такое… Я рада, что вы меня сегодня расшевелили.

Нина кивнула. Вино сразу взяло за душу, помогая стереть ту незримую грань неловкости, которая существовала ещё между ними, почти незнакомыми женщинами. Кире хотелось просто наслаждаться вином, вкусом сладостей и, беспечно болтая, совсем не следить за временем. Нина тоже расслабилась. Взгляд её настороженных, словно у кошки, глаз, стал заметно мягче. О Куксовой вроде бы и забыли, но тут-то она появилась на пороге, закутанная в махровую простыню.

– Ну вы даёте, гадючки! Глотаете без меня, и хоть бы хны!

– А мы полагали, тебе в ванной прикольней…

– Кабы просто в ванне, а то в этой штучке, с гидромассажем, якудзе.

– Ты хочешь сказать «джакузи»? – улыбнулась Штурова, понимая, что Светка их просто разыгрывает, а может, намекает на что-то. – Вот и неизвестно, кто из нас пьянее.

– Тогда мне штрафную положено, если вы такие умные, – по-прежнему кривляясь, заявила Куксова. – Вон в тот фужер, да чего-нибудь посущественней.

– Изволь. – Кира налила дамочке коньяка.

– Винтом пошла, как говаривал мой алкаш, – уточнила Светлана и гордо отказалась от конфеты. – После первой… ничем!

– Тоже заповедь бывшего мужа?

– Заповедь, заповедь, – согласилась купальщица. – Хорошо сидим, только скучновато без музычки. Выдай, Левашова.

Пока Кира щёлкала кнопками музыкального центра, Светлана, захмелев, зло спросила Нину:

– Уже снюхались без меня?

– Почему «снюхались»?

– Ну-у, пили…

– Я и с тобой пила.

– Со мной – нет, только губки мочила с краешку.

– Да брось, Светлана.

– Поднимать некому, а то бросила бы. Значит, со мной тоже с удовольствием выпьешь?

– Запросто, только неловко без Киры.

– Почему без неё? Кирка – вон она!

– Вам чего поставить? Может, Джо Дассена? – спросила хозяйка музыки.

– «Французик из Бордо!» – пьяно процитировала Куксова. – Поставь лучше Далиду. Там ещё это: «Пароле, пароле, пароле…»

– Пароль – значит «слово».

– Всё ты, Левашова, знаешь и цветы у тебя в доме растут, как их?

– Китайский розан, если ты про этот, – небрежно ткнула Кира пальцем в приличных размеров деревце с тёмно-зелёными листьями…

– Ага, розан. Андрюша Ветлицкий небось тоже здесь жировал? Давайте за наше субтропическое растение выпьем. – Раздухарившаяся журналистка с презрением посмотрела на собеседниц. – Или нет, я лучше с Ниной на брудершафт за твоё, Левашова, здоровье.

– Да ради бога, какая стала примерная!

– Не-а, я просто тебя боюсь.

– С чего бы это? – поинтересовалась хозяйка квартиры, извиняюще глядя почему-то на Светкину подругу, и та сразу же перехватила этот слегка ироничный взгляд.

– А как же? Вдруг Нинку от меня переманишь, как Андрея?

– Несёшь всякую ахинею, – поморщилась Левашова, но обострять ситуацию не стала, а, словно нарочно, снова налила правдоискательнице полный бокал. Та выпила и бросила склянку под ноги:

– На счастье! – Но бокал, отскочив от ворсистого полового покрытия, не разбился. – Не видать мне счастья, как своих ушей, – расплакалась Светлана. – Даже посуда не бьётся!

Кира подняла бокал:

– Ты не пей больше, а то не дойдёшь до дому.

– А кто тебе сказал, что я куда-то идти собираюсь? Ночевать здесь останемся. Правда, Нина?

Молчаливо созерцающая как бы со стороны за пикировкой двух дамочек, гостья усмехнулась:

– Правда, правда.

– А значит, нужно за это выпить, девочки… «Пароле, пароле, пароле…» – хорошо поёт французская блядёшка. Селяви, селяви, селяви… Нравится мне твоя «трудная» жизнь, Левашова, а здесь… Как подумаешь, что джакузи без гидромассажа, совмещённое с клозетом, и кровать самая обыкновенная… Покажи спальню-то, а?!

– Песню не будешь дослушивать?

– Не хочу песню, хочу посмотреть, как новые русские почивают. – И Куксова без особого на то приглашения направилась вглубь квартиры. Её уже изрядно шатало, у Киры тоже голова шла кругом, и поведение Светланы отнюдь не казалось выходящим из рамок. Она знала, что от этой штучки и не того можно было ожидать. Между тем по пути в левашовский альков Светлана остановилась, гримасничая, у зеркала:

– Ничего ещё девочка! Не знаю, почему некоторые мной брезгуют? – Простыня, в которую куталась журналистка, наподобие древнеримской тоги, сползла с плеча, обнажив крепенькую, едва ли не девичью грудь.

Нина не пошла провожать подругу, но та с размаху упёрлась в дверной косяк и встала как вкопанная.

– Вот это я понимаю, сексодром, – восхитилась окончательно съезжающая с катушек Куксова и, отбросив с кровати атласное покрывало, картинно упала навзничь.

– Не шуми, – лучше укройся. – И Кира шутливо набросила на полуголую скандалистку отвергнутое той покрывало.

– «Не шуми», что я, маленькая? Сами вы не шумите. Все от меня морды воротят: Нинка, ты, Ветлицкий, этот китайский розан. Думаешь, я не знаю, что вы в «мерсе» раскатывали? Да если бы у меня такая кровать была, с кем бы он кувыркался сейчас? Всё, Кирочка, эскюзе-муа…

Левашова молча слушала откровения почти отключающейся подруги. На пороге спальни в это время появилась Нина. Заметив её, Куксова разошлась ещё больше…

– И ты тоже порядочная стервоза, Штурова!

– Это нервы, – сказала Нина вполголоса, обращаясь к хозяйке квартиры. – У тебя успокоительного нет, а лучше снотворного?

– Поищу.

– Накапай, а то ещё часа два будет выступать.

Кира так и сделала, а когда Светлана выпила предложенное зелье, сказала:

– Теперь ваву как рукой снимет.

– Отвалите вы от меня, шалашовки хреновы. Можете пьянствовать одни!

– Здорово её развезло, а главное, быстро. – Нина посмотрела сначала на свернувшуюся под покрывалом подругу, а потом на ту, которая так хорошо всё понимает. – Люблю с такого рода напарницами иметь дело.

– Уставать я стала, – неожиданно пожаловалась Кира. – Светка вмазала – и хоть трава не расти, а у меня всё по-другому.

– Близко к сердцу многое принимаешь. Это ничего, что я с тобою на «ты»?

– Нормально, а насчёт сердца – я уже говорила Ветлицкому: всё бы отдала за недельку-другую, чтобы отлететь от проклятой действительности, годы же берут своё. – Женщины прошли в зал, и там Кира, памятуя только что сказанное подругой, недоверчиво переспросила: – Я смотрюсь лучше Куксовой?

– И гадать не стоит, я-то знаю.

– Тогда выпьем за молодость, как сказал один краснозвёздный писатель: «…за бесцельно прожитые годы».

Кира слушала Нину и никак не могла уловить смысла сказанного. Голос женщины обволакивал, тело медленно наливалось теплом, а тоска между тем не проходила.

– Я, доктор, минут на десять, не более, только мне не хотелось бы со свидетелем в палате беседовать. Можно к вам в кабинет пригласить?

– Минут на десять?

– Да.

– Чудесно, только помните, дорогой Владимир…

– Данилович.

– Владимир Данилович, у него нешуточное ранение, и хотя застойных явлений нет, но дискутировать будет трудно.

– Какие споры, доктор? Он же свидетелем по делу проходит. Поговорим один на один, протокольчик составим.

– Хорошо. Лидочка, пригласите Ветлицкого из седьмой палаты, только не напугайте больного, а я через десять минут зайду, так что располагайтесь поудобней для пользы следствия.

Хозяин кабинета вышел, а вскоре Андрей, приглашённый медицинской сестрой якобы в ординаторскую, был препровождён в кабинет к тому самому следаку, который так не понравился Ветлицкому в прошлый раз и который теперь не стал рассусоливать, а сразу приступил к допросу.

– Ветлицкий Андрей Андреевич, одна тысяча девятьсот… – и так далее, короче, формальности соблюли быстро. – Значит, коротко, если можно, что произошло с вами в ночь с десятого на одиннадцатое февраля? Сами понимаете, хотелось бы узнать подробней, вы – живой свидетель.

– Поэтому вы меня охраняете? – схитрил Андрей, вроде бы не будучи в курсе, кого оберегают в его палате. – Обещали добить, да?

– Кого? – удивился Дёмин.

– Меня.

– Вас… добить? Кто обещал, кому?

– Да просто прикончить, а посему и охрана ко мне приставлена?

Следователь слегка опешил:

– Прошу яснее, кто вас хотел убить и зачем?

– Я не знаю. – Ветлицкий вовсе не собирался делиться с подозрительным следователем тем, что налётчики предполагали найти в доме бумаги полковника Орлова, тем более никаких бумаг Алексей Иванович ему не давал.

– Так не бывает. Соседи слышали шум машины, потом крики – происходило выяснение обстоятельств, надо понимать, и не одну минуту. За это время о цели прихода «гостей» вы могли бы узнать вполне. Или это были ваши друзья?

– Разве между друзьями такое бывает?

– Случается и похлеще.

– Меня подозреваете?

– Ни в коем случае, просто хотелось узнать, что вам известно?

– Да то, что жена погибла, квартира сгорела и библиотека, а ещё рукопись стихов.

– Чьих стихов?

– Моих…

Дёмин задумался, соображая, с какой стороны подступиться к такому свидетелю. То, что он крутится – ясно, непонятно – зачем? Может, всё-таки знает тех, кто приезжал в Отрадное?

– Ну, Ветлицкий, вы соберитесь…

И тут в кабинете появился врач. Он строго посмотрел на обоих, словно удивляясь появлению и того и другого в своей вотчине:

– Владимир Данилович, нарушаете договор, а вас, молодой человек, прошу в палату.

– Ещё два вопроса. Понимаю, доктор, что ваше любимое: «В понедельник…», но сегодня понедельник и есть.

– Значит, в следующий.

– Замечательно. Здесь убийство повисло в воздухе нераскрытое, а вы всё послезавтраками угощаете.

– У себя, уважаемый, у себя!

– Понимаю. Значит, до завтра?

– Нет, по вторникам у нас генеральный обход. Понимаете – генеральный!

– Почти как прокуратура – Ге-не-раль-на-я…

После ухода следователя доктор неодобрительно посмотрел на подопечного и молча кивнул на дверь. Видно было, что старик расстроился. Чем-то напомнил он Василия Степановича, хотя правоту свою мог отстаивать получше, чем заведующий отделом пропаганды писательского Союза.

Выйдя в коридор, Ветлицкий не пошёл в палату, а присел на диванчике возле окна. Там на улице царило оживление – кого-то привезла скорая, около неё толпились люди. Его, Андрея, тоже, наверное, подобным образом доставили сюда, и народ суетился похоже, и машина, возможно, эта же?

– Ветлицкий, на процедуры! Уже битый час сидите…

Больной из седьмой палаты усмехнулся, как-то странно прозвучало слово «битый» в применении здесь не к человеку, а ко времени. Встал и пошёл к себе…

После неудавшегося визита Дёмина, подколотого школьного учителя никто не беспокоил. За это время Андрей окончательно примирился с тем, что лежит в палате со своим заклятым врагом. Несколько раз Ветлицкий пробовал представить картину мести своему соседу, но всё-таки, наверное, у него не было должной закалки, чтобы действовать так, как нужно, да и кровожадности не хватало. Однажды додумался до того, что даже голова закружилась, а может, просто в палате был спёртый воздух. Разогнала его хандру Мирра Нестеровна, которая появилась у постели больного неожиданно, без обычного в таких случаях препирательства с персоналом и охраной.

– Лежишь, Андрей?

– Да, лежу, хотя дело идёт к выздоровлению, – заоправдывался несостоявшийся мститель. – Правда, вид у меня, скорей всего, неважнецкий?

– Вид нормальный, – косясь на безмолвствующего соседа Ветлицкого по палате, заметила председательница Союза писателей, – но поберечься тебе надо.

Я тебе тут журнал принесла, первый номер «Стержня», правда, без твоих стихов. Сам виноват, что во время редакторше подборку не отдал. Ну, не беда. Всё в наших руках, главное – выздоравливай, да и вот ещё что. – Мирра достала какой-то небольшой свёрточек. – Здесь ключи и адрес, если без меня выпишешься, поезжай прямо туда – твоя квартира.

– Как – моя?

– Я неточно выразилась, хотя можешь жить в ней, пока не определишься с бытом окончательно. Это в стороне Отрадного, на окраине города, зато отдельная и тебе понравится.

– Я ещё не выписываюсь, – вздохнул больной из седьмой палаты.

– Да брось, не век же тебе здесь с таким соседом под охраной милиции вылёживаться.

– Не пойму я, Мирра Нестеровна, к чему такие строгости? Когда безногие убегали? – Ветлицкий только хотел поделиться с пришедшей своими подозрениями насчёт участия Серого в налёте на его семью, как Мирра сама перебила Андрея, резко понизив голос:

– Ты, милый друг, простота святая. Не хотела я тебя травмировать, чтобы лишних страхов не набирался, да ладно – он человека убил возле ресторана, как раз напротив редакции «Енисея», Куксова и Сунцова статью с места события накатали. Светлана-то на правах старой знакомой не заходила?

– А ко мне никого, кроме вас и следователя, не пускают, – пожаловался Ветлицкий. – Значит, в любом случае этот парень крепко увяз в криминале? – Но делиться подозрениями и сейчас не стал, а только благодарно пожал протянутую председательскую руку, а после ухода Мирры недоумённо заглянул в бумажку с адресом:

«Набережная, 46, квартира 7»… и, повертев ключ, подумал, что если Набережная, значит, речку из окна видно будет, лишь бы квартира была не с другой стороны дома.

После неловкой вечеринки, проведённой со Светкой и её подружкой, Кира, к своему удавлению, обнаружила, что очень плохо знает себя. Как незнакомый, в сущности, человек, может враз привязать к себе.

С такими мыслями брошенная мужем журналистка ехала в редакцию «Енисея» в надежде узнать у Куксовой координаты её подруги.

Светлана встретила коллегу не очень-то доброжелательно и на вопрос последней, в чём причина негодного настроения, целую речь толкнула:

– Какая может быть причина, просто быт заел, повседневность. Надоело, Кира, наше трюкачество. Ты посмотри в газету: действительность – подлая, шутки – плоские, даже благие дела и те выходят боком, а реклама: сигареты, сахар, бананы да объявления о том, что кто-то кого-то ищет…

– Наши страсти и мысли – мелочи, – возразила жена бизнесмена, в душе соглашаясь, что в общем-то Светлана права, но до поры смолчала, да и Куксова была заряжена на другое.

– Мелочи по сравнению с мировой революцией.

– И с ней – тоже!

– Легко разводить философию, когда всё имеешь.

– Рассуждаешь как обывательница, – усмехнулась Кира. – Если дом в городке, а супруг – добытчик, то и верх блаженства?

– Почему верх? – Светлана прищурилась, словно бы раздумывая, откровенничать с Левашовой или нет. – Тряпки – действительно барахло, а вот одной по жизни мотаться – врагу не пожелаю. Вы посмеялись со Штуровой, что я быстро спилась тогда. – И увидев протестующий жест Киры, согласилась: – Ну, нет так нет, но Ветлицкий тоже сказал однажды, что мне серьёзности не хватает.

– Пошутил, наверное?

Денег мало, чтобы жить красиво. Да ему-то не богатство нужно, а равенство. Он с богатой, живя в достатке, тяготиться будет, сознавая, что находится на содержании.

– Вот спасибо, теперь я в курсе.

– Ты и раньше всё знала, только муж мешал, а если начистоту? Ведь это ваши ребята его в парке тогда избили?

– Почему ты думаешь – наши?

– Полагаю – Альберт из ревности шпану подослал.

– Левашову было не до того, он в предвыборную борьбу с головой ушёл.

– Одно другому не помеха, тем более чужими руками…

Кира слегка растерялась и неожиданно спросила про Штурову, воспользовавшись тем, что Куксова сама перед этим упомянула имя подруги.

– Послушай, всё это ерунда, мало ли у нас лупят прохожих, а вот про то, будто мы над тобой смеялись, – извини. Нинка тоже, как я поняла, одна, но ведь держится и не киснет.

– Нинка – да, она может терпеть, опять же работа требует собранности.

– Что за работа?

– Чертёжницей вкалывает в филиале «Гидропроекта».

– Неужели кому-то нужны проекты?

– Я сама удивляюсь, что в наше время такую обузу содержит городская мэрия. Вот у меня в записной книжке, кстати…

Зазвонил телефон. Светлана подняла трубку и тут же повернулась к собеседнице:

– Солод требует, после чаю попьём. Ты подшустри здесь пока…

Куксова убежала, а Кира как бы впервые оглядела их общий кабинет: стена заклеены пошлыми вырезками из журналов, фрагментами буклетов, предвыборными афишками – не стена, а паноптикум. Соскоблить бы всё и закрасить, хотя нет – фотография Збигнева Цибульского пусть останется. Несколько мешковатый, изломанный славой актёр рано ушёл из жизни, а играл изумительно: «Пепел и алмаз», «Как быть любимой», – Кира взята с письменного стола забытую Куксовой записную книжку: ничего особенного – черновые заметки, цитаты, адреса, телефоны… На страничке под букву «Ш» наткнулась на фамилию Штуровой и машинально запомнила номер – три шестёрки девяносто семь… Отодвинув в сторону записнушку подруги, прикинула, чем бы сегодня заняться: выходило, что день проходит впустую, как и многие до этого.

Светлана забежала в кабинет взъерошенная:

– Главред поручение дал, в школе-студии очередное мероприятие, бегу отвлекать народ от нелёгких мыслей репортажем в номер…

После ухода Куксовой Кира, вспомнив, что они собирались пить чай, налила в чашечку кипятка и потом долго смотрела, как, намокая, опускаются на дно чёрные чаинки, но так и не стала заниматься чаепитием.

Блинов встретил Крота на лестнице.

– Будь здоров, старик.

– Да пока не кашляю.

– Вот и хорошо, возвращаться не будем – по дороге всё объяснишь. Вы его завезли куда надо?

– Так точно.

– А он?

Невысокого роста парень оскалился:

– Говорит, что не брал…

– И куда, по-твоему, баксы делись?

– Не знаю, но квартиру по фальшивыми бумагам на сторону толкнул.

– Выходит, хотел сорваться?

Двое вышли на улицу. У подъезда посиживали старушки, а завидев их, собеседники смолкли. Впрочем, и так было ясно – ситуация непростая.

– Я свою машину на стоянке оставил, как и договаривались.

– Правильно, на моей доедем, нечего лишний раз мелькать, хотя, если здраво рассуждать, не в тылу врага и наш город ещё не дотянул до столичного. Мало ли кто и куда разъезжает?

У лесополосы «девятка» Блинова притормозила, и приехавшие спустились в низинку, где под кучей хворосту, для маскировки на всякий случай, их дожидался связанный по рукам и ногам человек, который должен был бы молить судьбу, чтоб замёрзнуть, а не ждать, пока командир афганцев приедет сюда лично. Остановившись у непокорного сотоварища, Виктор Борисович зло пнул его:

– Ну, мразь, допрыгался? Молоти, куда бабки дел?

– Он, Виконт, молчит. – Из ближайших кустиков показался ещё один участник расправы. – Мы с Кротом уже пробовали расколоть, бесполезняк.

– Ты послушай, Толя, ну зачем тебе чужой капитал? Понимаю, что решил обрубить концы, только разве от добра добра ищут?

Пленник отвернул голову, уткнувшись лицом в хворост, которым был прикрыт, и ничего не ответил.

– Молчишь, тварь? Дёшево же ты свою жизнь ценишь!

– Зря стараетесь, – закашлявшись, с трудом сказал тот, которого уговаривали отдать деньги, – мне теперь всё равно сдыхать, раз сюда доставили.

– Знамо дело, сдохнешь, но ведь можно по-человечески, а можно и так. Крот, неси бензин. Плесни за шиворот, враз запоёт. Ты подумай, Толян, каким на тот свет заявишься, а себя не жаль – о семье вспомни.

– До семьи у тебя руки коротки.

– Ага, выходит, думал о последствиях? – И Блинов снова пнул лежачего. – Завязать решил – чёрт с тобой, но другим-то пример какой, и с квартирою ты, сучок, наследил, а накроют – всех потянешь?

– Всё равно к одному концу.

– Хватит разводить базар, обливай и… я в последний раз спрашиваю… – Но лежащий парень даже не шевельнулся, вроде бы за шутку принимая весь этот разговор. Крот чиркнул зажигалкой и отскочил в сторону, при этом неловко задев ногой канистру. Пламя метнулось по спине парня, охватило голову и змейкой юркнуло под хворост. Те, кто стоял рядом, шарахнулись в стороны. Парень закричал и смолк, словно захлебнулся, или это взрывом заглушило крик. Лёжа на снегу, Блинов вполголоса материл подручного:

– Ты нарочно так плеснул, скотина?

– Да какой – нарочно…

Бензин прогорел быстро, и только хворост сырой потрескивал да лежащий человек чадил, но смотреть на него уже не хотелось.

Когда двое садились в машину к шефу, тот поморщился:

– Ну и прёт от вас, словно свинью палили!

– Он и есть свинья.

– Сам ты, Крот, свинья. Давно можно было допереть, что с Толяном могут быть проблемы.

– Я-то здесь при чём? Твой друган, армейский.

– Мой и твой.

При въезде в город председатель фонда тормознул возле первых многоэтажек:

– Выметайтесь, а о бабе Толика покумекайте.

– Ты бы сам её поискал через свои связи.

– Молодцы, додумались. Может, деньги по суду истребовать? – Виктор Борисович глянул на часы: «Ох, опаздываю». – И потом, увидев Мирру, стоящую неподалёку от здания, в котором находился Союз писателей, попытался отшутиться: – Начальство, как говорят, задерживается.

Женщина сделала недовольную мину:

– Надоело перед мужем оправдываться, всё-таки рабочий день у нас до пяти.

– Скажешь, что на встрече с пионерами задержалась.

– Да какие нынче пионеры, ты не с луны свалился?

– Может, и с луны. – Блинов вспомнил про недавнюю расправу с товарищем и слегка занервничал. – И куда едем?

– Тебе виднее.

– Тогда на прежнюю квартиру?

– Туда – нет, я уже ключи отдала мальчишке.

– Выписали, значит, твоего подопечного?

– Пока нет; лежит, и, представь себе, в той палате, где и киллер, которого подстрелили у ресторана.

– С Серым?

– Кто его поймёт, серый он или белый, только пост охраны у дверей круглосуточно.

– Подожди, – Блинов резко нажал на тормоз, – значит, твой поэт вместе с этим?

От внезапного торможения Мирру крепко мотнуло и она едва не ударилась о стекло:

– Осторожней, угробишь тоже, как и тех, что лежат в больнице.

– Те, как я понимаю, живы.

– Без сознания твой знакомый, под каким-то аппаратом лежит.

– Значит, техника выручает?

– Слушай, Виктор. Поедем, а то ещё немного – и можно уже никуда не торопиться, время прижимает.

Поколесив по городу, остановились у незнакомой председательнице Союза девятиэтажки.

– Другана моего, он сейчас в загранке, – коротко пояснил афганец. Женщина поморщилась, но Блинова занимали другие мысли, и потом, лёжа с Миррой в постели, он соображал, как бы ловчей распорядиться неожиданным подарком судьбы. То, что его любовница была вхожа в палату к Серому, предоставляло шанс избавиться ещё от одного свидетеля, но как подъехать с таким предложением к Мирре, это не с Кротом базарить, однако и сидеть сложа руки тоже непростительно, если Серый заговорит – всё пропало.

– Слушай, Мирра, а ты ходишь к поэту запросто?

– Когда как.

– И бываешь с ним наедине?

– Как тебя понимать прикажешь?

– Так и понимай.

– Ох и глуп ты, опять ревнуешь?

– Не в этом дело…

По дороге домой председатель фонда усиленно соображал, что делать. Вряд ли такая возможность больше представится, но Мирра выскочила из машины как угорелая, и, оставшись один, Блинов откинулся на сиденье. Голова работала плохо, и тем более в направлении, необходимом, чтобы сговорить ставших вдруг такими нужными интеллигентов – свою любовницу и её литературного протеже, но, так ничего и не продумав, афганец, раздражаясь, ударил руками по рулю и включил мотор.

«Значит, этот Серый крепко завяз, – подумал Ветлицкий, вспоминая о том, что ему рассказала Мирра Нестеровна. – Отсюда и все охранники, а я-то не мог понять, с чего бы такие строгости».

Размышления неудачливого литератора прервал какой-то странный звук, почти хрип. Андрей поднял голову и посмотрел в сторону соседа. Лежащий на кровати обрубок зашевелился и открыл глаза.

– Парень, – с трудом произнёс он, – по-мо-ги…

Ветлицкий приподнялся на койке:

– Сестру позвать?

– Не надо. Ты вот что, послушай. Да сядь, а то мент увидит. Кто это у тебя был недавно?

– Наша председательница писательской организации.

– Нет, мужик, который тебя на понт брал?

Андрей понял, что Серый интересуется следователем, и на душе у него заскребли кошки: что сказать этому налётчику? Правду или соврать, а вдруг он всё слышал? Так ничего не придумав, ответил:

– Дёмин, следователь.

– Значит, мы с тобой на больничке?

– Да нет, я же говорил уже, что в горбольнице, а мент… он тебя охраняет, Серый.

В то же самое время, когда Ветлицкий проболтался, что кличка его соседа не для всех здесь является тайной, Виктор Блинов позвонил Мирре Нестеровне на работу. Та всё ещё не могла остыть после вечерней ссоры с мужем, которого не убедили ссылки на творчество, заседания и кучу других дел. Даже дочь, казалось, приняла сторону отца, а тут снова звонок от прямого виновника её бед. Афганец сразу понял, что подруга не в духе, но ждать у него больше не было терпения, и Блинов сообщил, что хочет поговорить на весьма щекотливую тему.

– С ума спрыгнул? У нас все телефоны параллельны, – ужаснулась Мирра.

– Тогда давай встретимся на нейтральной территории.

– В ресторане.

– Можно и в кафе, к примеру, в «Айре», посидим в тишине под пальмою, покалякаем. За тобой заехать? Да ты не дрейфь, не на эшафот же.

– Только и осталось. Никуда заезжать не надо, я в Совмин к десяти поеду, а в половине одиннадцатого жди.

– Замётано.

– Ну и жаргон у вас, господин хороший.

– Я не писатель.

– Нашёл чем хвастаться. Пока! – Мирра бросила трубку. Для чего ей идти в министерство, если денег нет, а от того, что новая заместительница Орлова по делам культуры относится к писателям с пониманием, ни жарко ни холодно.

В кафе Мирра Нестеровна появилась позже Блинова. Тот уже ждал её за накрытым столиком, оставалось только заказать горячее, но женщина его остановила:

– Обойдёмся тем, что есть.

После бокала вина в голове у неё зашумело.

– Я закурю, Виктор! – Глаза председательницы уже не метали тех молний, которые она приготовила для своего любовника. – Так о чём будем беседовать, что за дела с утра… пораньше?

– Ничего себе – утро, а вообще-то я просто соскучился.

– Брось хохмить, Виктор. – Мирра снова недоброжелательно посмотрела на соседа по столику: мужчина выглядел вполне презентабельно… одет с иголочки, в тёмных очках, и… подружка Блинова знала: под пиджаком, как бы дополняя образ героя крутого вестерна, пистолет в кобуре. – Лучше скажи, зачем ты с собой «пушку» таскаешь? Может, в органах подрабатываешь?

– Пистолет – не вопрос, лучше скажи, как твой подопечный на ключи от квартиры прореагировал?

– Да, возможно, что и обрадовался, он помят сильно, так что не до проявления внешних эмоций, – уклончиво ответила Мирра и внезапно снова поинтересовалась, с чего бы это разговор о Ветлицком. – Но ты-то, думаю, действовал не чисто из альтруистских соображений?

– Почти угадала, – закуривая, пробормотал Блинов, сбившись с налаженного тона. – Даром только птички поют, как утверждал Шаляпин.

– Что, с Шаляпиным в Афгане встречался?

– Туда Кобзон прилетал и пел даром.

– А ты говоришь – только птички. – Мирра тоже докуривала очередную сигарету, и бутылка вина пустела весьма быстро. – Я не хуже тебя в нашей жизни ориентируюсь, но случается – пролетаю, а всё проклятые финансы: пообещала Андрею книгу издать – пролёт, хорошо, что с квартирою помогла… хотя и сборник стихов для молодого не помешал бы.

Блинов обрадовался. Дело оборачивалось таким образом, что Мирра сама напрашивалась на предложение.

– Так может, я удружу?

– Чем же?

– Хотя бы квартиру насовсем отдать, пусть живёт на здоровье.

– Выходит, с барского плеча? – Женщина накогтилась, видимо вино всё-таки её возбудило. – По-твоему, Ветлицкий – нищий?

– Тише, тише, – стал урезонивать соседку Блинов. – Всё нормально, всё под контролем, а что мальчик твой стихи пишет – неплохо, я всегда поэтам завидовал. Вы такое можете порой выдать, в чём люди, почти как в хлебе, нуждаются.

– Вот и помоги ему профинансировать книгу, всё же поэзия, а то – квар-ти-ру-у!

– И хату пусть забирает, и денег на книжку выделим через фонд. У него стихи про Афган имеются?

– И про Афганистан, и про Чечню.

– Тем лучше.

– Только я одного в толк не возьму: с чего ты, Виктор, расщедрился? Может, ко мне подлизываешься?

– И к тебе – тоже. – Блинов не знал, как ловчее подступиться к делу.

В кафе кое-кто уже стал посматривать на приметную парочку у окна.

– Знаешь, Мирра, поедем куда-нибудь проветримся, там и поговорим.

За городом, свернув на боковую дорогу, что вела к реке, Виктор Борисович притормозил, потом подумал и выключил двигатель.

– Хорошо здесь, тихо. На дачи мало кто зимой наведывается! А ты красивая, Мирра, – сказал новоявленный лирик и припал к сладковатым губам подруги.

– Зубы-то не заговаривай, – оттолкнула Блинова женщина, – и не думай, что я забыла о твоих обещаниях, но, кажется, ты не зря расщедрился?

– Угадала, хотя в принципе и без него обойтись могут в том деле, которое меня беспокоит, но для писателя это будет как бы расплата за квартиру и деньги, а то просто так он не согласится принять – гордый, как ты сказала?

– Я сказала – не побирушка!

– Правильно. Значит, Ветлицкий лежит в одной палате с фраером, который прораба грохнул?

– Тебе-то до этого киллера, подлечат и поставят к стенке, хотя теперь мораторий на смертную казнь, если сам не сдохнет.

– А если всё-таки не успеет отдать концы – тогда мне хана.

– Теперь понятно, – растянуто произнесла Мирра, – то-то я смотрю – расстарался: квартира, книга – значит, у тебя с тем бандитом завязка?

– В кошки-мышки играть не стану, хотя дело имел не с убийцей, а с пулькинским прорабом, который квартиры для афганцев строил.

– Значит, ты нам предлагаешь парня того убрать? А потом нам с Андреем в тюрьму садиться?

– Ничего страшного, если пошевелить мозгами. Пусть твой товарищ расскажет, чем Серый дышит, я у кого надо проконсультируюсь – и делов-то – пару краников привернуть, а потом заново всё открыть, минут через пять. И кто там разбираться станет, отчего зэк подох? Всех устраивает такое решение, даже Серому хорошо, на больничной шконке гнить не будет.

– Ладно, кончай болтать! Поехали в город.

– Значит, договорились. Вот и ладушки.

В глазах Серого промелькнул испуг, но только на мгновение. Кажется, он уже смирился с безвыходностью своего положения и не очень-то удивился тому, что его опознали.

– Ты, выходит, мент и ко мне подсажен?

Было странновато слышать голос того, против кого в душе у Андрея столько времени копилась ненависть и желание отомстить.

– Я не мент, а тот самый, к кому вы как-то приходили искать бумаги.

– Путаешь, братан, какие ещё бумаги?

– Да ничуть. – Ветлицкий покосился на дверь. – Радик, ты и ещё… двое.

Глаза Серого потемнели:

– Теперь вспомнил, меньше дёргаться надо было.

– А жена в чём перед вами провинилась? Она погибла.

– Я не трогал её, пугнул – и только.

– Считаешь вправе распоряжаться, кого трогать, а кого пугать?

Серый ничего не ответил, застонал и глаза прищурил. Возможно, прикидывался, а может, и правда ему плохо стало. Разговор не клеился, но желание врезать так и осталось простым желанием: «Нужно проситься в другую палату, терпения нет переносить такое соседство», – подумал Андрей, а левашовский охранник заговорил опять:

– Понимаю, что ты не при делах, у вас там свои дела с начальником. – Безногий пододвинул голову ближе к краю подушки. – Радику было сказано – стребовать бумаги, вот и кубатурь в этом направлении, если оказался под подозрением. Но и ты не овечка – другана моего приложил, пришлось в доме бросить.

– Я у себя был, а вы в чужой монастырь ввалились. – Ветлицкий понял, что мстителя из него не получится. – Сначала за меня решали, а потом у ресторана мужчину к смерти приговорили. Почти сверхчеловеки, выходит…

– Это уже другой случай. Там Блин марафет наводить взялся, а ему виднее, кто чего накрутил… Тяжело мне, кореш, позови сестрёнку, пусть ширнёт. – И опять захрипел, закашлялся, а Андрей, помедлив, словно желая удостовериться, что соседу и в самом деле плохо, нажал кнопку вызова.

Магдалена Сунцова заглянула в кабинет к Светлане:

– Ты одна?

– Как видишь, вот корплю над проблемами беспризорничества. Заходи, поболтаем.

– Да мне Кира нужна.

– Ты же знаешь, у Левашихи свободное посещение, а теперь и вовсе, Альберт смылся, и она – птаха вольная.

– Левашов удрал, – Магдалена уселась в кресло, – а тебе подруга ничего о муже не говорила? Куда уехал, зачем? Вы же, случалось, по пустякам сплетничали?

В голосе Сунцовой зазвучали фальшивые нотки, было видно, что Магда изо всех сил сдерживается, чтобы не выказать сильную заинтересованность, однако Светлана, чёркая что-то в своих бумагах, не очень-то придавала значение такой заморочке со стороны коллеги.

– Мы сплетничали, а ты-то вполне определённо многое должна знать из того, что подвигло Альку сбежать, да не куда-нибудь, а в загранку?

– Что я знаю – о продукции неучтенной, которую проверка в «Лотосе» выявила, про махинации со строительством жилья для северян у нас здесь, на юге, вкупе с Пулькиным, и ещё кое-что, по мелочам, но работы для налоговых органов предостаточно.

– Значит, не зря Киркин муж удрапал. – Хозяйка кабинета подмигнула Сунцовой. – Полагаю, что Орлову после своих предшественников года два разгребать завалы придётся, не случайно пулькинского прораба уже грохнули.

– Случайно даже чирей не садится. – Магдалена направилась к двери и, уже выходя, заметила: – Ты очень-то, о чём мы здесь с тобой трещали, не распространяйся, – и, хлопнув дверью, вышла, а Куксова, удивлённая тем, что Сунцова из ничего делает военную тайну, только плечами пожала и состроила рожу вслед осторожной журналистке:

– Надо будет, без тебя у ментов узнаю или в той же налоговой.

То, что возле седьмой палаты не оказалось привычного милиционера, насторожило Мирру Нестеровну – неужели Серого куда-то перевели? Войдя к Андрею, она сразу обратила внимание на пустую, аккуратно заправленную койку, где до этого лежал уголовник. Два противоречивых чувства вспыхнули в душе женщины – это радость от осознания, что теперь не нужно будет лгать Блинову, выдумывая различные предлоги, почему трудно осуществить его план по устранению Серого, и разочарование от упущенной возможности обеспечить Ветлицкого деньгами для первой книги.

– Ты сегодня один? Привет! – сказала она растерянно.

– Здравствуйте, Мирра Нестеровна. Пока никого не подселили, живу как некий функционер.

– А сосед твой где?

– Приказал долго жить, ещё вчера вечером. Перед смертью оправдывался. Его послушаешь – ангел с чёрными крыльями.

– Значит, всё само собой утряслось. – Мирра вздохнула. – Я присяду, а у тебя дело, вижу, идёт на поправку?

– Теперь уже точно, как говорит мой доктор.

– Да-да, – раздумчиво произнесла председательница писательского Союза, до неё внезапно дошло, что Блинова можно раскрутить безо всяких усилий с их стороны. – Андрей, послушай, эта смерть нам как нельзя кстати.

– Почему нам?

– Не спеши…

В это время в палате появилась медичка, которая с подозрением покосилась на посетительницу:

– Доктор просил, чтобы не утомлять больного.

– Вот и не утомляйте, – усмехнулась Мирра.

– Мне так наказали, а вас, Ветлицкий, жду на процедуры. – И вышла, сильней обычного хлопнув дверью.

– Ого? Ты уже здесь настолько оздоровел, что стал привлекать внимание женщин? – пошутила Мирра.

– Да я эту девочку второй раз вижу.

– Ну, любовь возникает и с первого раза, хотя… на чём мы остановились? Ты ключи от квартиры ещё не потерял?

– Да вроде бы нет.

– Теперь врубайся: стихи твои ребята уже по газетам собрали, ту дискету перевели, осталось заказ в типографии разместить и для полного счастья… – писательская председательница запнулась. – Остаётся разрешить денежный вопрос, но для этого даже душу закладывать не придётся, просто кивнёшь в ответ утвердительно, когда спросят. Понял?

– Не очень.

В дверь просунулась голова медсестры:

– Андрей Андреевич, вы один остались.

Мирра отмахнулась от надоедливой девчонки, как от мухи:

– М-минуточку, гражданка, – и уже к Ветлицкому: – Значит, вникай – будет у тебя и квартира, и деньги, если меня не подставишь, но если чистоплюйство выказывать станешь, тогда – уволь, и всё-таки не хотелось бы терпеть унижение.

Разволновавшись, Мирра достала из сумочки сигареты и отошла к окну.

– Да они уже курят! – Воздыхательница молодого поэта опять появилась на пороге палаты, но посетительница даже бровью не повела:

– Закройте дверь, всё согласовано с вашим руководством.

Девушка покачала головой и так хлопнула дверью, что стало понятно – больше она здесь не появится до конца жизни.

– Вот и хорошо. – Мирра загасила окурок. – У тебя, Андрей, всё будет, только нужно сказать одному человеку, если он тебя случайно спросит об этом, что Серому ты помог на тот свет отправиться.

– Да нет, Мирра Нестеровна, он сам хрипеть начал, – растерялся Ветлицкий, – я, наоборот, медсестру позвал, хотя была такая мыслишка – притвориться спящим.

– Тем паче, только скажи, что помог соседу отойти в мир иной.

– А кому сказать-то?

– Не бойся, не следователю. Есть такой меценат – Блинов, председатель афганского фонда, у того были счёты с бандитом. Он тоже хотел бы соседу твоему отомстить из благородных соображений. Понятно? – Андрей кивнул. – Я тогда побежала, а ты выздоравливай и очень-то не напрягайся.

После ухода Мирры недисциплинированный больной покорно выслушал сетования обиженной медички, потом посидел около телевизора и уже перед сном, перебирая события дня, вдруг припомнил фамилию: оказывается, это не кличка – Блин, именно про этого человека Серый сказал, что его вокруг пальца не обведёшь. Мирра же, повстречав своего любовника, заверила его, что Ветлицкий согласен.

– Только ты мальчишку без нужды не доставай, понятно? – наказала она.

– Отчего не понять, чистоплюи – самые щепетильные люди.

– Ну, не тебе об этом рассуждать, – нахмурилась заступница молодого дарования. Ей совсем не нравилась авантюра, в которую они втянулись, но отступать было поздно, Серый мёртв, а там доказывай, кто виноват и что делать.

В день выписки Ветлицкого удивили коллеги. Андрей стоял в задумчивости, размышляя – куда податься, и увидел, что в дверях приёмного покоя замаячила фигура физрука из отрадненской школы.

– Мы тебе передачи передавали, получал? – спросил Николай Алексеевич бодрым голосом и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Вчера позвонили, хотели с нашими нагрянуть, а тебя, говорят, выписывают сегодня. Вот я и приехал. Может, куда подбросить? В принципе можно и ко мне на первое время.

– Спасибо, – сказал выздоравливающий, – уже есть место, куда приткнуться, а что приехал, неплохо – квартира у меня на Набережной, а где – не знаю.

– Набережная – она и в Африке Набережная, – подмигнул физрук и уже потом, по дороге к новому месту жительства, всё сетовал на житьё-бытьё. Ветлицкий слушал про учительские заморочки и понимал, что это его почти не волнует.

У нужного дома водитель старого «москвича» спросил:

– Тебя подождать, Андреевич? – но, увидев ключ, который коллега ему показал, удовлетворённо кивнул головой. – Тогда шагай на здоровье.

– Нашим кланяйся, всем спасибо.

– На работу ещё не скоро? Бюллетень, поди?

– Да, не скоро, а с работою не решил. В школе всё равно ничего не платят, только обувь рвать.

– Тоже правда, Андрей Андреевич, но ты нос не вешай и заглядывай к нам почаще.

– Тебе счастливо, Николай Алексеевич.

Ветлицкий отвернулся от выруливающей на дорогу машины и посмотрел на дом – не старая ещё панельная пятиэтажка, и квартира на втором этаже, если Мирра не перепутала. Подниматься не трудно будет, а то грудь всё ещё побаливает. Да как-нибудь обойдётся. Поживём – увидим.

По-весеннему щедрое солнце, подобно ретивому дворнику, без каких-либо проволочек освободив городские дворы и улицы от скопления последнего льда и снега, с ещё большим рвением принялось наводить порядок на реке. Лениво увлекаемые мутным потоком отдельные льдины ещё пытались хоть как-то задерживаться на воде, цепляясь за выступы корневищ прибрежной растительности или выползая на речные отмели, но дни их уже были сочтены, и грязноватый весенний лёд очень скоро сойдёт на нет, подобно тому как с заживающих ран сходят подсыхающие коросты…

Ветлицкий следил из окна своей новой квартиры за ледоходом и размышлял о бренности жизни, но поток его ленивых мыслей прервал звонок. Андрей пошёл открывать, недоумевая, кто бы это мог быть, ведь его адрес почти никому не известен. Возле порога, за дверью стояла женщина лет сорока пяти, может, чуть старше, с тяжёлой дорожной сумкой, которую она тотчас подхватила в руку.

– Здравствуйте, а где Маруся?

– Маруся? – удивился хозяин квартиры. – Здесь только я живу.

– Вы – это кто? – тоже недоумённо поинтересовалась женщина.

– Я – Андрей Ветлицкий.

– И давно живёте?

– Не очень.

Временный жилец на глазах глупел. Было ясно только одно, что женщина приехала издалека и, скорее всего, к кому-то из своих близких, а та, словно предвосхищая очередные вопросы, пояснила:

– Маруся – моя подруга. Мария Ивановна Телешова. Мы переписывались, правда не часто, но ответов последнее время я от неё не получала и вот, проездом к сыну, в Иркутск, решила заглянуть…

Андрей припомнил, что действительно какая-то почта была.

– Не беспокойтесь, проходите в комнату, а я поищу ваши письма.

Женщина сняла плащик и повесила его на вешалку, видимо апартаменты подруги не стесняли вошедшую, хотя, мельком оглядывая знакомую квартиру, она определила, что почти вся обстановка комнат – скорей всего, собственность Телешовой, даже такая мелочь, как коврик у порога. Конечно, можно предположить, что хозяйка поменяла квартиру, но тогда как же быть с мебелью? Просто так в наше время никто ничего не бросает, и что это за молодой человек, откуда он? После смерти сына у Маши никого не осталось, а что если и она умерла? Тогда становится всё ясно – в ЖЭКе подождали, сколько положено, и вселили оного гражданина.

– Вот смотрите, что я нашёл, – Ветлицкий протянул незнакомке пару нераспечатанных конвертов, – письма.

– Действительно мои, – узнала женщина свои послания. Значит, парень здесь ни при чём, хотя неясное чувство беды растревожило душу. – А скажите, молодой человек, вы больше ничего из личных вещей прежней хозяйки не находили?

Андрей подумал:

– Пожалуй – нет. Так, попадались различные мелочи: косынка за тумбочкой в коридоре, тапочки, в ванной – полотенце, только я полагал, что его специально для меня оставили.

– Кто?

– Как вам сказать? – Наверное, беспокойство подруги бывшей хозяйки квартиры передалось и Ветлицкому, прежняя искренность в его голосе пропала, уступив место почти неуверенности.

– Да вы не тушуйтесь, – поспешила успокоить Андрея незваная гостья, – у меня поезд через три часа, если позволите, то письма я заберу, а тапочки? Да бог с ними, с тапочками. Пойду, пожалуй.

– А может, всё-таки на дорожку чаю? – спохватился озадаченный постоялец.

– Мне бы ещё здесь к подругам наведаться надо, к тем, кто живы.

Новый хозяин вздрогнул, ему показалось, что женщина оговорилась специально, и Ветлицкий безропотно согласился, а та прямиком поехала к своей давней знакомой и, с трудом отыскав её домик среди новостроек на городской окраине, попросила хозяйку:

– Вера, помнишь, у меня подружка была, Телешова Маша? Да-да, которая жила неподалёку от железнодорожной больницы. Я сейчас спешу на поезд, сходи в домоуправление, выясни, на кого квартира записана, и на всякий случай позвони в милицию, а то у Телешовой какой-то парень живёт. Где хозяйка – понятия не имеет или делает вид, что не при делах. Разузнай и черкни мне хоть пару строк ради нашей дружбы.

Андрей же, вовсе не подозревая о сгустившихся над его головой тучах, в задумчивости ходил по квартире, соображая о недавнем визите подруги незнакомой Марии Ивановны, и наконец решил, что при случае спросит у Мирры про владелицу данных апартаментов, заодно и о встрече сегодняшней ей поведает.

Оставшись одна после внезапного бегства мужа, Кира ко многому была готова, но то, что управленческий корпус и склады фирмы «Лотос» опечатали, а на всю левашовскую недвижимость наложили арест, не могло не выбить беспечную женщину из колеи.

– Подумать надо, – жаловалась она Штуровой, – Левашов меня бросил, как последнюю потаскушку, оставив наедине со своими заморочками. Отовсюду сюрприз за сюрпризом, последнюю квартиру, которая на меня записана, могут скоро отобрать в счёт покрытия недоимок. Вот житуха, Нина, ты одна меня понимаешь, давай выпьем по маленькой?

– Мне достаточно, завтра на работу, и так прогуливаю безбожно, – стала отпираться чертёжница, хотя ей нравилось раскручивать сразу поглупевшею подругу, но всё-таки подобная беспомощность начинала слегка раздражать.

– Ты прогуливаешь, а мне что делать?

– Ничего, другие и с меньшими возможностями не унывая живут, хоть бы хны…

– Вот именно, что сводят концы с концами, а когда сведут – радуются. Я же так не привыкла. Раньше думала, что сильная, а выходит – себя не знала.

– Теперь знаешь?

– Знаю, это ты меня расслабляешь.

– Ерунда!

– Нисколечко. Я впервые так набралась, почему – спросишь? Люди, Нина, неблагодарны. Солодовников даже поморщился, когда я его попросила не выводить меня из штата, этакий самодур, или вот Магда Сунцова. Я ей не верю ни на грош.

– Сунцова, что-то не припомню?

– Фиксатая, небольшого роста. Мы зимой её видели возле Дома быта, ты ещё после спросила, что за фифа в шубке.

– Не помню, – скривилась Штурова. У неё стало портиться настроение. – Я пойду, пожалуй, что-то голова разболелась.

– Голова? Прими душ, полежи в джакузи.

– Ты, кажется, надумала квартиру разменивать, вот провернёшь обмен – и конец твоему «Ташкенту».

Последние слова внезапно дошли до хмельного Киркиного сознания, и она, представив себя окончательной пролетаркой, заплакала.

Нина, выдержав небольшую паузу, сжалилась над растерянной подругой, помогла раздеться и повела в душевую. Там сначала заставила сунуть голову под струю воды и только потом тихо слиняла от Левашовой.

Дело с раскруткой пострадавшего двигалось медленно. После выписки Ветлицкого из больницы следователю городской прокуратуры Дёмину пришлось немало побегать, прежде чем он и его помощники не вышли на новое место жительства школьного учителя. Управляющий делами дома на Набережной, ещё не старый, но какой-то словно молью траченный мужичонка, на вопрос о жильце из седьмой квартиры сначала уклонился от прямого ответа, но Владимир Данилович на него нажал:

– Хочешь со мной в другом месте побеседовать? Выкладывай всё, что знаешь.

– А чего выкладывать? В той квартире вдова жила с инвалидом-сыном, а когда её сынок умер, занедужила, и пришло Марии Ивановне в голову завещать квартиру…

– Ветлицкому?

– Да нет, у того вроде фамилия – Блинов. Отписала она, значит, жилплощадь и… померла.

– А твой Блинов ей кем-то приходится?

– Да не мой он вовсе, так, пришлый гусь с ветру, но бывал здесь редко, да и нынешний постоялец – тоже не очень-то приметный.

– Один неприметный, другой гусь, и что прикажешь мне делать, а может, вы сообща укатали бабушку эту?

– Как укатали? – Управдом ошарашенно посмотрел на следователя. – Да и какая она бабушка, сорок восемь лет.

– Вот и я о том же, говори, что знаешь.

– Ничего не знаю, и зачем кому-то Телешову убивать? Блинову, как я понял, квартира без надобности. Он и был-то в ней раза два от силы. Даму привозил…

– Покупательницу?

– Какой там, вечером, только ту я знаю…

– Хвалю, Метёлкин, тебя на испуг возьмёшь – сразу всё вспомнишь. – Дёмин вытащил записную книжечку. – Как её зовут?

– Мирра Нестеровна Кумаева – у нас дачи рядом, и стихи её моя внучка любит. Красивая дамочка – писательница.

– Тоже мне, литературный салон: один – поэт, другая – поэтесса, а внучка – горячая поклонница. Ладно, ты здесь приглядывай на досуге, а я денька через три наведаюсь, но смотри, Метёлкин, языком не мети. Ох и ушлый ты фрукт, однако…

В паспортном столе Дёмин встретил свою старую знакомую, чуть ли не друга детства.

– Надежда, – сказал он бывшей симпатии, – посмотри, что у нас по седьмой квартире, улица Набережная, сорок шесть.

– Кто тебя там интересует?

– Сделай распечатку владельцев, что-то не по нутру мне эта точка.

Та, которую назвали Надеждой, засела за компьютер и быстро настучала следователю справку.

– Молодчина, с меня конфеты.

– А что случилось? – Паспортистка вопросительно посмотрела на Дёмина. – Этой квартирой недавно уже интересовалась одна женщина.

– Что ты говоришь?

– Верней, не квартирой, а её бывшей хозяйкой – Телешовой Марией Ивановной!

– Ну… и?

– Да вот сказала, что теперешний владелец – господин Блинов.

– Так сразу и господин?

– А кто же, личность в нашем городе известная. – Бывшая подружка улыбнулась замотанному делами следователю. – Полагаю, и ты о нём слышал – председатель Фонда инвалидов войны Афганистана.

– Точно, блин! – хлопнул себя по лбу сыщик. – Я сразу и не врубился. Однако интересная складывается картинка: Телешова – Блинов – Кумаева… – и далее – Кумаева – Ветлицкий – Блинов. Хорошо бы выяснить, каким образом потерпевший оказался на квартире этого афганца? Может, писательница устроила своего человека, попросив об этом Блинова?

– Ты о чём? – переспросила паспортистка Дёмина.

– Пустое – профессиональные заморочки, а вот что за женщина узнавала про бывшую хозяйку, не знаешь? Может, данные какие оставила?

– Нет, просто спросила и ушла.

– Ничего? Спасибо и на том, Надежда. Ты мне здорово помогла.

«Я-то тебе помогла, а толку-то, – вздохнула работница паспортного стола, когда старый знакомый вышел. – Так и просижу всю жизнь, выглядывая из окошечка. Вот тебе и надежда – пустые хлопоты…»

Постепенно у Киры вошло в привычку проводить время вместе с Ниной, которая целиком захватила её, привлекая и отталкивая одновременно, хотя и заставляла проклинать тот день, когда Левашова бездумно вверила себя той, что исподволь приобрела над своей партнёршей такую пугающе странную власть.

Между тем не только новая привязанность доставляла беспокойство хозяйке шикарной квартиры. Дела фирмы «Лотос» оказались столь плачевны, что, если бы не известная предусмотрительность Левашова, его супруга уже давно бы оказалась на мелководье. Денег на красивую жизнь катастрофически не хватало, а то, что соломенная вдова продолжала жить не по средствам, порождало некие слухи.

Однажды Кира походя заикнулась Нине, что неплохо бы левашовские хоромы разменять с доплатой. Штурова вздохнула:

– Резон есть, но и квартиру жалко, – однако всерьёз отговаривать подругу от предполагаемой авантюры не стала, а, наоборот, вскоре предложила: – Знаю одного человека, он бы смог нам помочь.

И Левашова заторопилась, ей казалось – вдруг следствие найдёт повод, чтобы опечатать дорогую квартиру супруги сбежавшего предпринимателя, ведь с «мерсом» уже пришлось распрощаться.

– Человек надёжный?

– Вполне, – уверенно заявила Нина, – действует через подставных лиц, но сейчас настоящие бизнесмены все так практикуют, сами оставаясь в тени.

– Словно акулы?

– Почти. Значит, свести тебя с покупателем?

– А как бы ты поступила?

– Не знаю, – хмыкнула Штурова, – твой товар, ты и думай.

После такого ответа спокойней на душе у Киры не стало, ко всему прибавились проблемы на работе. В «Енисее» после слияния республиканской газеты с правительственным вестником появились молодые, зубастые сотрудницы. Сразу возникли некоторые разногласия между ними и кое-кем из корифеев. Идти на поводу у новой власти некогда бойкая журналистка не очень-то и хотела. Короче, Левашова почувствовала, что выпадает из обоймы прежнего истеблишмента, а плестись в хвосте? Хватит с неё того, что уже распалась семья, потерян приличный автомобиль, есть намётки на почти вынужденный обмен квартиры, хотя люди живут и похуже. Взять, к примеру, того же Ветлицкого. Вспомнив о старом друге, Кира внезапно затосковала по такому же, как и она, неудачнику, чего сам о себе Андрей не сказал бы. Особенно после того, как в издательстве местного университета, при активном содействии Мирры Нестеровны, стала готовиться к выходу его первая книга стихов, правда, под не совсем оптимистичным названием – «Формула одиночества».

Возле двери, над которой красовалась вывеска «Отделение Союза писателей», в добротной курточке и при шляпе, слегка поёживаясь от холода, а может, и от того, что ему непривычно было отираться вот так неприкаянно, стоял Василий Степанович. На вопрос Ветлицкого, почему он не заходит в помещение, старичок лишь махнул рукой:

– Дежурю, как первоклассник. Мне документы готовить надо, а тут извольте – нет ключей от входа.

– Куда они подевались? – Андрей уже догадался, что всему виной арендаторы, которые врезали свой замок и, скорей всего, на всех запасных ключей не хватило.

– Куда-то, – вздохнул Василий Степанович и тут же спохватился. – Да, тебе вчера девчонка из газеты звонила, спрашивала, как найти.

– И что вы ответили?

– А что, надо бы адрес твой записать и номер паспорта, мало ли для чего могут пригодиться.

«Наверное, Куксова, – подумал Ветлицкий. – У Василия Степановича чутьё: Сунцову девчонкой не назовёт и Лину Фёдоровну – тоже».

– Говорите, девчонка? Сбегаю на почтамт, вдруг это Светлана мною интересовалась?

– Сбегай, ты молодой, а я ещё подожду немножко и… – Но Андрей, не дослушав рассуждений старика, поспешил на почту, правда, никуда ему звонить оказалось не нужно. Войдя в здание почтамта, Ветлицкий сразу увидел Светлану и Семёна Кругликова, которые стояли позади жиденькой толпы пенсионеров, ожидавших очередной выплаты пенсии.

– Привет, пропажа, – кинулась к своему не то бывшему, не то действительному любовнику Куксова. – Вот с Семёном ведём репортаж из очереди, как видишь, не то что раньше, когда здесь стойки гнули и барьеры сдвигали, в ожидании кровно заработанных, старушки – божьи одуванчики. Теперь свободнее стало.

– Я пойду, Светлана, – сказал фотограф коллеге, – ещё нужно фотографии отпечатать.

– Иди, – отмахнулась журналистка, продолжая делать вид, что ничего не случилось, но было видно, что испытывает неловкость за своё прежнее невнимание к недавно пострадавшему. – Отсиживаешься в подполье, наверное, на меня обиделся, но к тебе в больницу даже на этаж не пускали. Крепко, видать, стерегли?

– Они не меня охраняли, а того налётчика, который возле ресторана мужика продырявил.

– Слушай, пойдём отсюда, – потянула Ветлицкого за рукав репортёрша, – а то что-то жарковато.

На улице тоже было по-весеннему солнечно и тепло. В аллее, что тянулась посредине проспекта, на лавочках расположились длинноногие студентки, они оживлённо обсуждали какие-то свои ученические проблемы, некоторые украдкой покуривали.

Не старый ещё, при шляпе и с портфелем, бомж внимательно заглядывал в мусорницы, выискивая пустые бутылки. Андрей и Светлана прошли чуть дальше, к гостинице, и так же устроились на скамье.

– Значит, с Буйновским лежал?

– А тебе откуда известно, что он – Буйновский?

– Его наши ребята из редакции опознали. Мы же видели, как этот киллер стрелял в прораба прямо напротив окна редакции, через дорогу. Я выскочила с Семёном, тот стал снимать, а вышибалы из ресторана вцепились в фотокамеру и… Спасибо Магде, а то бы вышибалы нас поубивали.

– Так значит, Серого вышибалы стреножили?

– Серого?

– Ну, Буйновского.

– Ты с ним разговаривал в больнице?

– Запросто.

По тому, как глаза у Куксовой стали округляться, Андрей понял – сболтнул лишку.

– Ой, как здорово, а по официальной версии, он умер, не приходя в сознание.

– Да и мне этот киллер мало чего сказал, больше бредил и пить просил.

– Опять ты виляешь, Андрюша!

– Знаешь, – разозлился Ветлицкий, – я один чуть не месяц между небом и землёй болтался, ты и ухом не повела, а теперь на чистую воду выводишь?

– Ходила я и просилась, там не очень-то к вам прорвёшься.

– А вот Мирра Нестеровна сумела.

– Кумаева, что ли?

– Она самая, и квартиру мне нашла, и денег на книгу.

– Прости, Андрей, и прими мои соболезнования, а что Миррка тебя проведала – у неё возможностей больше. Я же квартирами не распоряжаюсь и с миллионерами не любезничаю. Верней, знала одного, так и тот сбежал.

– Твой знакомый – миллионер?

– Да и твой тоже, Левашов удрал за границу.

– Левашов сбежал вместе с Кирой?

– Кирка здесь, пришла ко мне – плачет: лоск с неё лоскутами сошёл, фирма развалилась. У неё квартира осталась и «Жигуль» занюханный.

– Это Левашова-то обнищала? – У Ветлицкого кругом пошла голова.

– Ну, до полного обнищания Кирке далеко, квартиру свою продаст и сто лет на одни проценты жить будет, она тоже к тебе не ходила?

– Тоже, одна Мирра Нестеровна. Ты знаешь, какая это женщина?

– Представь – не знаю, но с Блиновым видела вместях и неоднократно.

– Кто такой Блинов? – схитрил Андрей, чтобы исподволь выведать у собеседницы хоть что-то о человеке, от которого стал зависеть.

– Председатель Фонда инвалидов Афгана. Вот у кого, говорят, возможности.

– Откуда? – опять закинул удочку пронырливый поэт, но Куксова, казалось, вовсе не замечала нарочитой заинтересованности Ветлицкого, мечтательно всматриваясь в голубое небо.

– А про это у своей Мирры поинтересуйся, только смотри – осторожней наезжай на таких благодетелей. Пойдём лучше обедать.

– Опять со Штуровой хочешь свести в столовке?

– Здравствуйте пожалуйста, то за дурочку возле себя держал, а теперь с претензией. Ты, Андрюша, неисправим.

– Хочешь перевоспитать? Попробуй.

– Да нисколечко, хотя сначала хотела, но учёного учить – только портить. Я пойду, а то ещё статью в номер готовить надо, и Семён небось уже коллаж смастерил. Сам-то чем занимаешься?

– Тем же.

– А живёшь? Ах, совсем запамятовала, что тебе Кумаева хату организовала. Интересно, как она провернулась?

При упоминании о квартире Ветлицкий слегка поморщился:

– Ничего тебе не интересно, но адрес могу презентовать, мало ли что. – И Андрей назвал место своего обитания в доме на Набережной.

– Мне знаком этот район. Всё, бегу! Приходи в газету, посмотришь, как мы живём, хотя ничего особенного.

Светлана встала со скамьи и пошла вдоль аллеи, а Ветлицкий сначала подумал, что неплохо бы её проводить, но так и не смог пересилить в себе не то блажь, не то лень и, подождав, пока бывшая подружка скроется за поворотом, тоже поднялся с лавочки и пошёл на автобусную остановку, благо теперь не нужно было добираться до опостылевшего Отрадного.

– Ну, Ветлицкий, мне с тобой трудней, чем с матёрым рецидивистом. – Следователь вытер платочком лоб. – Тот хоть логику уважает, а ты?

– И я излагаю вполне логично.

– Не совсем. В прошлый раз кто мне говорил, что бандиты акции от вас требовали, а теперь спрашиваешь какие.

– Я не спрашиваю, а просто говорю, что не знаю толком. Этим делом жена занималась.

– Выходит, что ты в семье не хозяин?

– Не то чтобы, просто Люда мелочами распоряжалась, а я стихи писал… – Добровольному помощнику Орлова не хотелось сюда приплетать ни самого Алексея Ивановича, ни Рамзина, да и стыдно было признаться, что он так глупо вляпался в криминальную историю… – Грозили больше жене. Я, конечно, оборонялся, может, и толкнул кого.

– Ничего себе – «может», а откуда труп обгоревший? Не меж собою же налётчики в чужом доме разборку устроили?

– Откуда мне про такое знать? – соврал Андрей. – Хорошо хоть, сам кое-как наружу выбрался.

Дёмин даже слегка побледнел от злости:

– Знамо дело, неплохо: жену бросил, примет нападавших не помнишь.

– Вам бы хотелось получить с нашей помощью, к примеру, отпечатки пальцев? – Ветлицкий понимал, что следак о чём-то догадывается, но карт своих до поры до времени не раскрывает.

– Эк куда загнул. Отпечатков с тебя не требуют, но вот внешний вид описать ты толково можешь?

– Я уже двести раз описывал.

– Опять темнишь, а может, ты знал кого-нибудь из «гостей» и они тебе пригрозили? Такое случается, однако лучше всё-таки рассказать. – Дёмин глубоко вздохнул и внимательно посмотрел на свидетеля. – Доходит? Впрочем, я тут одну версию проверяю, и если срастётся, тогда ты у меня из невинной овечки моментально в подследственного переквалифицируешься.

– Мне скрывать нечего. Лучше бы настоящих преступников изобличали, чем потерпевших на понт брать.

– Ты смотри-ка, разговорился, что ж, давай по фене поботаем. – Владимир Данилович стал усердно перетряхивать свои записи. – Да, совсем забыл твой домашний адрес.

– Как вы могли его забыть, если повестку по нему отправляли?

– Случается и такое. Значит, ты проживаешь по…

– Улице Набережной, дом 46, в седьмой квартире. На втором этаже.

– Значит, квартиросъёмщик?

– Сам толком не знаю, кто я есть такой, просто друзья предложили пожить немного.

– Друзья?

– Мирра Нестеровна, наша председательница Союза писателей.

– Мирра предложила, а квартира чья?

Ветлицкий немного струсил, чувствовалось, что Дёмин подбирается, но куда? Невольный участник последних событий вокруг всего того, что сейчас завязалось, уже сотню раз проклял себя за то, что попёрся к Орлову выпрашивать деньги на книгу, но кто же мог знать?

– Держи пропуск, третий раз повторяю, – прервал раздумья бедового школьного учителя следователь, протягивая через стол бумажку.

Выскочив из дёминского кабинета, Ветлицкий направился домой и был неприятно озадачен встречей со своим домоуправом, который, как показалось Андрею, проводил жильца из седьмой квартиры внимательным и каким-то чересчур заинтересованным взглядом. Как Ветлицкий потом ни пытался освободиться от подозрения, что Метёлкин за ним следит и, скорее всего, приставлен всё тем же дотошным следователем, на душе остался осадок. Неужели Дёмин знает больше, чем следует, но ведь если говорить по большому счёту, то Андрей ни в чём не замешан. Только как убедить в этом своего пытливого оппонента, малоопытный в такого рода делах молодой человек не знал.

– Можешь поздравить меня, Нина, сегодня вызывали к следователю. У нас с ним, оказывается, уйма общих знакомых, начиная с Ветлицкого и заканчивая Буйновским.

– Буйновский – это кто? – Штурова отложила в сторону карандаш, а Кира, оглядывая чертёжную мастерскую, заметила:

– Темновато у тебя в кабинете.

– Здесь была раньше подсобка, потом три кульмана затолкали, но девочки разбежались, а я осталась – последней из могикан. Так что случилось с парнем, из-за которого весь сыр-бор?

– Да ничего хорошего, помнишь – у ресторана мужика грохнули – его рук дело!

– Ничего себе заявочки. – Нина прошла в боковушку, отгороженную шкафами. – Чаю хочешь?

– Лучше кофе, мозги прочистить после встречи с Дёминым. Хорошо у вас здесь, уютно. – Гостья обвела взглядом комнатушку. «Интересно, а я смогла бы вкалывать чертёжницей? – подумала она. – Скорей всего, нет, работа кропотливая и зарплата мизерная…»

– Хорошо, – откликнулась из-за шкафов Нина, – если заскочить на минутку. Ну и что Буйновский?

– Этот прохиндей значился охранником у Левашова, и его опознал кто-то из редакции «Енисея», хотя всё идёт по закону подлости. Он здесь недавно. Вот следак и подозревает моего дражайшего мужа в заказчиках убийства прораба.

– Вообще-то логично.

– В прокуратуре не наивные мальчики работают, потому следак и вцепился, как клещ. Много крови выпьет, пока отмажусь, да и отмажусь ли?

– Брось жуть нагонять, тем более кофе готов. – И женщины прошли в боковушку.

– О-о, у тебя здесь даже лежанка?

– Канапе от прежнего быта.

– А что, удобное, вдруг заночевать придётся? – И Кира улыбнулась, на время забывая о своих заморочках а Нина, словно почувствовав этот сдвиг в настроении подруги, заметила:

– Ты красивая, Кирка. Пей кофе, ешь булочки.

Пленница вспыхнула от такого комплимента и, чтобы скрыть волнение, стала усиленно дуть на горячий напиток.

– Кому нужна моя красота? Теперь об одном мечтаю, – скороговоркой выпалила «соломенная вдова», – бросить всё и укатить куда-нибудь подальше, тем более зря менты на Левашова наезжают, он Серого на убийство не посылал.

– Он-то не посылал, – усмехнулась Нина, – а там прикинут, что к чему, сопоставят факты, и тогда… Ты мне как-то рассказывала насчёт квартиры, впрочем, можешь не расстраиваться, если опишут, здесь поживёшь. В штат тебя возьмём, я с начальством договорюсь.

«Ну и шуточки у Нинки», – подумала неудачница, а вслух сказала:

– Я к тебе уже так привыкла, что не знаю, как отвыкать.

– Почему отвыкать, хотя…

– Разве ты не знаешь? Думаешь, в прокуратуре шутят? За всё отвечать придётся.

Левашова растерялась, хорошо было чувствовать себя этакой суперменшей за спиной мужа, зная, что всегда можно положиться на его помощь. Теперь же всё по-иному: Алик сбежал, Ветлицкого и Светлану заслонила Нина. Одна она осталась у Киры и поэтому, чуть не плача, воскликнула, словно спрашивая совета:

– Отвечать придётся?

– Всё может быть, думай.

– Думаю. Ты, мне помнится, человека обещала найти, чтобы помог разменять квартиру?

– Найти не штука, только тебе какая разница – из большой квартиры, описав имущество, выбросят или из той, что поменьше?

– Что же делать, Нина?

– Есть один вариант, только здесь всё на доверии строится. Просто так не крутанёшься.

– Я не собираюсь никого обманывать.

– А я собираюсь? Тем более основная часть денег от размена пойдёт на твой счёт в банке, где проценты приличные, и потом докажи, чьи там баксы варятся. – Штурова прищёлкнула пальцами. – Давай кофе пить, а то стынет.

– Какой кофе, Нина, мне кусок в горло не лезет, даже руки дрожат.

– О господи! На таблетку, успокойся. Да не боись, не отравишься.

Кира усмехнулась:

– Впору и отравиться.

– Ладно, слушай, только если мне доверяешь. – И Штурова, прихлёбывая из чашки, с расстановкой сказала: – Квартиру можно обменять на трёхкомнатную, которую у меня в своё время… – женщина запнулась, но быстро собралась с духом, – перекупили. Там хорошее место, дом не старый и соседи вполне терпимые.

– Трёхкомнатную, а не мало?

– Ты же маскироваться думаешь, а тем более разница у тебя останется, жить-то на что-то надо?

– Ты же говоришь, что и ту могут описать?

– Могут, если за тобой числиться будет, а если на другого оформишь, тем более я уже там мелькала, подозрений – ноль, и смотри, довыгадываешь, что будешь ночевать под забором.

– На кого же я её запишу?

– Знаешь, я и так тебе советов надавала предостаточно.

Левашова беспомощно заозиралась, словно ища поддержки со стороны:

– Значит, если фиктивно – лучше?

– Ничего не значит, – строго сказала Нина и отошла к окну.

– Ты, пожалуй, права, – вздохнула невезучая мадам Левашова, – и затягивать нет смысла, хотя трудно всё это переносить.

– Понимаю. – Штурова тоже вздохнула. – После смерти Володи, брата, я осталась одна. Настоящих друзей – ноль, хорошо, что тебя встретила. Извини, изредка на меня находит, потому что с мужчинами дел не имею, а среди нашего брата редко встретишь такую, чтоб тебя понимала. Мы – бабы, завистливые, жадные и похотливые существа…

Лицо у говорящей словно закаменело, и только глаза светились глубоким и ровным светом, смягчая скорбь и отчаянье, которое проступало сквозь маску отчуждённости и едва не злобы. Кира не знала, что ответить, но вдруг ей стало невыносимо жалко себя, и, заглянув в глаза Штуровой, простушка произнесла:

– Послушай, Нина, я уже решила. Квартиру можно записать на тебя. – И, помолчав, добавила: – Если это возможно, хотя бы на первое время, а там видно будет. Вернётся Альберт, порешаем, так что прошу тебя – не отказывайся…

«Интересная вырисовывается картина. – Следователь Дёмин, которому надоело выслушивать попрёки начальства из-за того, что расследование по его делам тормозится, старательно вычерчивал на бумаге схему прямых и косвенных связей. – Итак – квартира принадлежала М. И. Телешовой, сын у которой, инвалид-афганец, умер, после чего одинокая женщина в состоянии депрессии отписала её в Фонд инвалидов Афгана некоему Блинову, хотя получала жильё не без содействия этой организации. Правда, заправлял фондом тогда Владимир Штуров, вскоре погибший при довольно-таки странном стечении обстоятельств. Телешова тоже долго не зажилась, а квартира отошла всё к тем же, кто способствовал её получению. Только Блинов занимать жилище и не подумал, да и зачем ему двухкомнатная хрущоба на Набережной, если Виктор Борисович вскоре въехал в апартаменты своего предшественника, выжав сестру шефа в однокомнатную хибарку где-то на окраине.

В квартире же Телешовой обитает Ветлицкий, тот самый нервомотатель, который пострадал от рук бандитов в Отрадном». Следователь задумался и дважды обвёл имя Блинова на бумаге. Чувствовалось, что ему не нравится столько совпадений, связанных с фамилией председателя фонда, хотя Ветлицкий тоже ещё тот тип. О своих обидчиках говорит с большой неохотой, а это может означать либо то, что он сам имеет какое-то отношение к нападавшим, либо просто сильно запуган. Следак полистал бумаги, касающиеся владельца седьмой квартиры, и в заметках о людях, имеющих косвенное отношение к пожару в Отрадном, наткнулся на имя Киры Левашовой – жены сбежавшего из города бизнесмена. Тут, кроме личных контактов с учителем, один из охранников Левашова лежал с Ветлицким в больнице, и ещё… Мирра Нестеровна Кумаева – тоже странная дамочка, имела доступ в палату к обоим молодцам, и она же посещала вместе с Блиновым квартиру, где теперь обитает… Стоп! Дёмин взял чистый лист бумаги и попробовал подвести итог. Выходило: Телешова – Блинов – Кумаева – Ветлицкий – Левашова – Буйновский – Кумаева – и снова Блинов, чуть в сторонке Штурова и её брат. Что-то здесь не так – простые совпадения или круг замкнулся? А если между Левашовой и киллером поставить убитого возле ресторана прораба?

– Итак, Ветлицкий, ты опять финтишь? – Следователь весело и зло посмотрел на молчаливого собеседника.

– Да ни в коем случае.

– Что ж, давай вместе распутывать общую загадку. Значит, Буйновского не знаешь?

– Буйновского?

– Если скажешь – нет, вот наручники, и… пеняй на себя.

Андрей вспомнил, как он проболтался Куксовой, и вздохнул:

– Может, знаю, а может, и нет.

– Ты лежал с ним в одной палате.

– Это с Серым-то, только я соседей не выбирал.

– Погоди, а откуда ты взял, что он Серый? Ведь тот умер не приходя в сознание? Мы его даже допросить не успели. Значит, он с тобою в палате беседовал?

У Ветлицкого в голове замелькало несколько вариантов: сказать или не сказать? Если выдать левашовских телохранителей, то, значит, нужно и про Радика говорить, а если нет, то как объяснить, что он знает Серого? Пришлось схитрить:

– Не разговаривал, но я его сразу узнал.

– Раньше встречались, где?

– Скажу, только не под протокол.

– Можешь смело трещать, – смилостивился Дёмин. – Ты свидетель, а не преступник.

– Не обо мне речь, просто я хорошо знаю Левашову Киру, знакомы ещё по литературным семинарам в Красногорске, а муж приревновал и слежку устроил.

– Сам следил или как?

– Охранников навёл. Те меня подкараулили и избили в парке, а во время драки одного окликнули: «Серый!» Я его запомнил, а когда в палату привезли безногого – опознал. Потом Мирра Нестеровна сказала, что этот киллер человека убил, впрочем, про это вся больница знала, и даже пост у дверей стоял.

– Ну-ну?

– Я сначала подумал, что меня охраняют от бандитов, тех, которые били…

– В парке?

– И в парке – тоже!

Дёмин спросил как бы случайно, мол, которые в парке беспредельничали, а вышло – вроде одни и те же, что и у Ветлицкого на квартире. Андрей растерянно согласился:

– Знал.

– Вот и весь сказ, а чего темнил?

– Сам не знаю, хотя я про всех сказать не могу, только Серого и начальника левашовской охраны хорошо запомнил, его Радиком звали.

– Который в доме сгорел, а почему он не убежал со всеми?

Ветлицкий снова тормознулся с ответом. У него не было запасного варианта на случай такого поворота беседы, но, видя, что Дёмин настроен весьма решительно, сознался:

– Когда Серый на жену мою бросился, я, чтоб его отвлечь, Радика ногами толкнул, тот и стукнулся головой о печку. Тут заваруха началась, жена закричала, ну и всё такое.

– Молодец, да скажи ты нам сразу, кто есть кто. А почему ты думаешь, что это левашовцы на тебя наехали?

– Видел Радика с Альбертом вместе, – уклончиво ответил Андрей, не желая выдавать Киру, которая рассказала ему о крутых ребятах, охранниках мужа.

– Значит, главного они бросили?

– Там один крикнул: «Для чего нам труп? Зажигай!»

– Может, это тебя в первую очередь касалось?

– Может, и меня.

– Вот видишь, Ветлицкий, из тебя элементарные сведения нужно клещами выдирать, а что тогда говорить о закоренелых преступниках?

– У вас работа такая.

– Спасибо, разъяснил…

После ухода свидетеля Дёмин придвинул к себе лист с фамилиями, которые он уже обозначил, и вписал туда имя начальника левашовской охраны, а потом ещё и самого Левашова, а также управляющего стройтрестом Пулькина.

Когда Ветлицкий в очередной раз появился в Союзе писателей, там пыль стояла столбом: Василий Степанович спорил с Фомичёвым насчёт кандидата в депутаты Госдумы, место которого освободилось в связи с уходом Орлова в председатели республики. Поэт-сатирик кипятился и доказывал свою правоту так, что стены мрачноватого здания едва ли не сотрясались, даже Мирра Нестеровна вышла из своего кабинета и остановилась в дверном проёме.

– Кого жить учишь? – спросила она Фомичёва.

– Да всё тех же, начиная с Василия Степановича, которому вечно денег на жизнь не хватает, а я вот вчера свой сборник одному банкиру за сто зелёных продал. Сумел доказать, что трудов в моей книжке ровно на столько, сколько за неё запрашиваю. Умный умного всегда поймёт!

– Зря людей ерундой смущаешь. – Мирра Нестеровна посмотрела на литератора неодобрительно и кивнула Андрею. – Зайди на минуточку.

В кабинете у председательницы сидел мужчина, чем-то напоминающий артиста Зельдина в молодые годы, только ещё более цыганистый и франтоватый.

– Знакомься – мой старый друг, сейчас пишет мемуары.

– Блинов. – Красавчик окинул вошедшего снисходительным взглядом. – Виктор Борисович. Ты тоже, как я понимаю, поэт?

– Правильно понимаешь, – улыбнулась Кумаева и тут же пояснила Ветлицкому: – Кстати, Андрей, это твой спонсор, тот самый, который помогает издавать «Формулу одиночества», зря ты название поменял. «Дождь вдвоём» – тоже неплохо.

– Я трудов твоих не читал, но полагаю – талантливо, хотя поэтам не верю. Всё врут про любови свои неземные: Блок писал о Прекрасной Даме, а обхаживал красномордую дочь химика Менделеева, тоже и Есенин – сидел в бардаке с девицами, а вздыхал о Персии, или я не прав, Мирра?

– Конечно, не прав, – возмутилась председательница Союза, – и вульгарность твоя не к месту. – Но, похоже, такое замечание вовсе не смутило Блинова.

– Здесь не к месту – поедем туда, где «великих теней» поменьше.

Андрей же лишь застенчиво улыбнулся, он уже догадался, что перед ним тот самый Блин, про которого когда-то намекала Кумаева, говоря, что при случае нужно будет соглашаться, что он помог соседу по палате отправиться в небытие.

– Поехать можно, пообедать, к примеру. – Женщина посмотрела на часы. – Но только чтоб не рассиживаться.

– Тогда в «Айру», а то давай в «Золотой сон», – предложил Блинов.

– Спасибо, предлагаешь начать кутить, как провинциальные купчики? Пойдём с нами, Андрей, всё равно Виктор не отвяжется, у него душа широкая.

В «Айре» Блинов прямиком подался к столику под развесистым деревом с крупными тёмно-зелёными листьями.

– Китайский розан, – перехватив взгляд Ветлицкого, пояснила Мирра. Андрей так и предполагал, что в кафе обязательно должно быть некое экзотическое растение, вроде бы он уже где-то видел такое? Чувствовалось по тому, как уверенно его новый знакомый занял место за столиком, как запросто обращается к официантам, что приходит он сюда не впервые, да и Мирра держалась непринуждённо, впрочем, по-прежнему покровительствуя своему подопечному: – Заказывай, Андрей, что-нибудь посущественней, в спиртных напитках Виконт и без тебя разберётся, – продолжила она, слегка бравируя перед мужчинами, и что-то тревожащее душу заставило Ветлицкого насторожиться при упоминании прозвища Блинова. Вполуха слушая, о чём разговаривают между собой соседи по столику, Андрей старался и не мог вспомнить, где и когда он уже слышал подобное обращение, а те, слегка захмелевшие, казалось, вовсе не принимая в расчёт Ветлицкого, разбирались в своих делах. Наконец Виктор Борисович произнёс:

– Как житуха на новом месте? Граждане сопредельных территорий не беспокоят?

– На новом? – Андрей с трудом сообразил, что его спрашивают о житье в доме на Набережной. – На новом – нормально, вид на реку, спокойно, только вот женщина приходила… – Ветлицкий спохватился, что про визит незнакомки не обязательно было говорить, но деваться некуда, закончил: – какая-то странная.

Смуглое лицо Блинова слегка побледнело:

– Во сне увидел?

– Зачем, как положено, наяву.

– Ну, ты меня испугал, писака, – нервно хохотнул Виктор Борисович. – Я, грешным делом, подумал, что призрак в тех комнатах являться стал.

– Пить меньше надо, – вставила реплику Мирра Нестеровна, – тогда и чудиться будет меньше всякой чертовщины.

– Да я что? Просто беспокоюсь о твоём протеже, мало ли какой казус может приключиться с вашим братом, литератором, – словно оправдываясь за свою мнительность, сказал Блинов. – Так кто, говоришь, приходил и зачем?

– Я и сам не понял, – растерялся Андрей. Он не знал, какое отношение Телешова имела к нынешнему владельцу квартиры, только уютное с виду кафе стало казаться весьма запущенным, и вроде бы ветерком потянуло, даже листья розана залопотали…

– И что же она сказала?

– Ничего, прошлась по комнатам, письма свои забрала.

– Она что, письма тебе писала?

– Да не мне, а своей подруге, только той уже не было, вот они и лежали нераспечатанные.

Блинов занервничал, наливая себе в рюмку вина, и, никого не приглашая, выпил.

– Больше наведаться не обещала?

– Нет, она сказала, что у неё поезд через три часа и в городе лишь проездом.

– Бывает. – Виктор Борисович положил руку на колено Кумаевой, и Андрей заметил это. Мирра тоже поняла, что Ветлицкий видит столь панибратское отношение Виконта к своей спутнице.

– Знаешь, Виктор, нам пора.

– Я сегодня не тороплюсь.

– Ты не торопишься, а мне ещё кое-что нужно сделать.

– Ладно, Мирра, ты не того. Молодой человек, может, и занят, я его не задерживаю, а ты останься.

– И правда, спасибо. Схожу к ребятам…

– Сходи, – по-барски развалясь на стуле, разрешил афганец. – Полагаю, ещё увидимся, а если кто снова будет тебе досаждать, посылай их к едрёной фене. Ясно?

– Виктор!

– Да что он, маленький, твой подшефный? Спасибо, сынок, за компанию. – Андрей распрощался и вышел на улицу, вспоминая «папашу», – не в меру крут, и даже Мирра его побаивается, а вообще-то хорошо, что Ветлицкий познакомился со всеми здешними литераторами. Весеннее настроение, взбодрённое выпитым, постепенно смывало все наслоения грусти и неудовольствия. Но если затронутому весною поэту город казался необычайно приятным, то Мирра, наоборот, рассердилась и после ухода Андрея стала выговаривать своему любовнику:

– Ведёшь себя, как барин с крепостными актёрами.

– Обиделась? – усмехнулся тот. – Да мы все уже давно крепостными считаемся.

– Хочешь сказать – заложниками?

– Можно и так.

– Отчасти согласна. – Кумаева пьяно качнула головой. – А чего ты мальчишке допрос устроил, я же тебя просила не лезть к парню в душу. Он сейчас будет по городу ходить, казниться и каяться…

– Слушай, Миррок, это я уже начинаю на себе волосы рвать, что пустил его жить в ту квартиру.

– Конечно, места для блядок пожалел.

– При чём здесь это? Сегодня бабёнка какая-то объявилась, завтра ещё кто-нибудь на нового жильца выйдет, и потянется цепочка.

– Чего-то боишься? – Поэтесса достала сигарету и закурила.

– А сама как думаешь?

– Думаю, что – да, иначе зачем бы пистолет на подтяжке с собой носил?

– Не рассуждала бы ты, девонька, в чём не рубишь.

– Почему не рублю?

– Ну ладно, хватит болтать, поехали… баиньки.

Мирра хмыкнула:

– Проблемы проблемами, а об этом не забываешь.

– С тобой забудешь, подожди, тут один вариант намечается, если выгорит, то, пока я с женой на новое местожительство переберусь, можно с месячишку пожить, как белые люди. Увидишь – ахнешь!

– Не нравятся мне эти «ахи», Блинов. – Мирра впервые назвала своего любовника по фамилии, и тот сразу отметил это, только вслух ничего не сказал, а неожиданно сдавил руку женщины своей сильной рукой.

– Неплохая квартирка, Нина. Хорошо, что мы успели крутануться, а то следователь напустил туману: «Я вас предупреждаю, что мы будем всё досконально…»

– На испуг берёт, чего он такого может? Деньги пристроены, квартира на моё имя записана и была когда-то моею…

– Почему ты её лишилась?

– Длинная история, когда умер брат, не могу так, сразу. Обживайся пока, я с работы заеду, наведём порядок.

– Жаль, что мебели много пришлось оставить.

– Где её расставлять? Человек за всё рассчитался, а внимание привлекать? Не понравится – купишь новую, но сначала пусть всё уляжется. С Левашовым и без нас разберутся, если нет на нём ничего.

– Неужели ты сомневаешься?

– Я не прокурор, просто попал твой муж под кампанию, вот и стригут их всех, как баранов.

– Понимаю, только мне-то от этого не легче. Ты приходи поскорее.

– Как управлюсь. – Нина делано усмехнулась. Обычно немногословная, она сегодня, пожалуй, разговорилась, но в душе Штурова была рада: ещё бы – так блестяще провернуть дело, Виконта косвенно подставила и квартиру на себя записала, теперь только выждать и предлог найти, чтобы вышвырнуть из неё Левашову. Надоела эта зануда, и куда только прежний лоск исчез? Конечно, пока муж заботился, Кира могла себе позволить изысканные манеры, а теперь всё самой приходится делать, вот и раскиселилась, а Нине такие не нравятся. Она сама всю жизнь страдала, сначала за мать заступалась, когда ту пьющий отец доставал, потом брат вернулся покалеченным из Афгана. Штурова тогда сцепила зубы и всю личную жизнь побоку – выхаживала Володю как могла, даже настояла не отказываться от большой квартиры, чтобы жить им вместе, хотя дело при получении не обошлось без каких-то там нарушений, что позволило нынешнему председателю фонда Блинову вытеснить после смерти Владимира его сестру почти на окраину, в хрущевскую пятиэтажку, и вдруг – такое везенье! Не верилось, что можно опять вернуть себе прежние апартаменты, когда даже покупка простой пары зимней обуви и то проблема, а что касается Левашовой… Да плевать ей, Нине, на свою комплексующую подружку, но просто надеяться на авось Штурова не привыкла, и уже через недельку, вытурив Киру под благовидным предлогом в город, она встретила Блинова на пороге его бывшей квартиры. Тот, зайдя в прихожую, удивлённо заозирался:

– Послушай, никак не могу отделаться от мысли, что не я у тебя в гостях, а ты в моём доме и вот-вот нагрянет жена. Значит, квартируешь здесь, у Левашовой?

– Или она у меня. – Нина вызывающе поправила кимоно, чем сразу обратила на себя внимание нагловатого гостя.

– Не пойму тебя, Нинка, такая баба и без прицепа?

– Вы, мужики, многого не понимаете: я – одна и довольна, ты – женат и всё что-то ищешь?

– Много ты знаешь, небось новую хату обмыли, коньячку с влазин не осталось? – Блинов в нетерпении обшарил глазами окружающие предметы, впрочем, бутылка бренди стояла за стеклянной дверцею книжного шкафа, и гость сразу взял это на заметку. – Доставай заначку, не люблю базар вести на сухую.

Нина понимала, что задуманное с Блиновым просто так не провернёшь, и внутренне была готова стерпеть ещё одно унижение, закрыв глаза на его выкрутасы, как, впрочем, она, подавив в себе гордость, ранее предложила всё тому же Виктору Борисовичу купить у Левашовой её шикарную квартиру, верней обменять эту, некогда штуровскую, на прекрасную элитку беглого бизнесмена с соответствующей доплатой. Вот и теперь, достав вино и по-быстрому соорудив нечто напоминающее закуску, выставила всё перед нахальным гостем.

– Наливай, капитан, выпьем с… – Она чуть не сказала: «с горя», но вовремя спохватилась. – Выпьем со старой знакомой.

– За друга числиться не желаешь?

– Договорились же, без эмоций.

– Согласен, так-то, пожалуй, даже лучше.

Блинов, наполнив чашки чайного цвета жидкостью, подозрительно посмотрел на «старую знакомую». Нина выпила молча. Сразу мягко ударило в голову, захотелось взять нож, которым недавно резала огурцы, и всадить Блинову в горло, но, представив лужу крови и тело этого борова на полу, женщина с трудом подавила в себе подобное желание.

– Что, не берёт? – похрумкивая огурчиком, спросил капитан. – Видимо, много ты зла на меня имеешь, Штурова?

– Не больше, чем ты на семью бывшего друга.

– Так и полагаешь, что это я помог Владимиру свести счёты с жизнью?

– Чего теперь думать, что было, то было.

– Ладно, к слову сказать, давай помянем ребят, которые там, за речкой остались, и тех, с которыми судьба здесь поквиталась?

– Говоришь нескладно, Виконт, запинаешься.

– Ничего, сейчас разогреюсь. Ты же не риторикой меня пригласила заниматься или я ошибаюсь? – Блинов откровенно разглядывал сидящую напротив женщину. Нину слегка передёрнуло.

– Смотришь, как на девку в публичном доме.

– Бабы, Нинок, силу любят, напористость. Вот я привык уважать сильных, но только не у вашего брата. Кимоно чьё, твоё или Левашовой?

– Всё хамишь, афганец?

– Да нет, просто примериваюсь, с какого боку к тебе приступиться. Ну, иди сюда, – и грубо, впрочем, так он поступал со всеми, привлёк к себе новую хозяйку бывшей своей квартиры. Та хотела сначала вырваться, но потом вспомнила, для чего сама же и пригласила сюда этого негодяя, смирилась. Стиснутая в объятьях нахрапистого самца, Нина, ощущая запах мужского пота и жар его прерывистого дыхания, едва ли не теряла сознание, а Блинов долго не отпускал женщину, тем не менее не позволил себе то, о чём думал, идя на встречу с заносчивой сестрой бывшего своего сослуживца: то есть истерзать, измызгать, растоптать. Вместо этого, ослабив натиск, с присущей ему прямотой спросил:

– А чего звала?

И женщина, ощутив приближение чего-то такого, увлекающего её в небытие, почти со стоном выдохнула:

– Сделай так, чтобы Кирки здесь больше не было.

– У самой-то кишка тонка?

Услышав такую реплику, Штурова испугалась, что Блинов может неправильно истолковать её просьбу, и чуть не выругалась:

– Идиот, ничего такого не надо, просто пусть катится куда подальше. Всё-таки квартира по большему счёту моя и покойного брата.

– Ага, запела рыбонька. – Виконт так прижал к себе доморощенную авантюристку, что женщине показалось – хрустнули позвонки и она упёрлась ему в грудь рукой:

– Не зверей, только пугни… – Но Блинов, казалось, не слышал последних слов.

Сколько времени длилось это почти сумасшествие, Нина не знала. От всего, что она испытала, осталась только сухость во рту, сердцебиение и противная слабость. Наконец Блинов тоже ослабил свои объятия и уже потом, одеваясь, процедил сквозь зубы:

– Накажу Кроту, пусть шугнёт от квартиры твою заложницу, но не думай, что прелестями своими соблазнила, просто в ответ за левашовскую квартиру, моей жене она весьма приглянулась… – И Виктор Борисович стал разглагольствовать о человеческой порядочности, но Штурова, почти не слушая человека, который только что фактически изнасиловал её, молча поднялась с дивана, налила себе в стопку вина и, демонстративно прополоскав рот, выплюнула содержимое в цветочный горшок, на что мужчина, покрутив головой, заметил: – Уважаю в тебе настырность, почему и вяжусь с такою стервой, – и, уже выходя из комнаты, погрозил хозяйке квартиры пальцем, чем отнюдь не смутил последнюю.

Председатель правительства Орлов вызвал в кабинет своего заместителя Рамзина, и тот сразу понял – начальство не в духе.

– Послушай, Эльдар Аркадьевич, – действительно сразу стал наседать на зампреда Алексей Иванович, – что-то я наши органы, которые ты, кстати, курируешь, начинаю недолюбливать.

– Органы? – удивился Рамзин.

– Не перебивай и не прикидывайся, что ничего не понимаешь. Сейчас первейший вопрос какой? Правильно, самодостаточность республики, чтобы мы как можно меньше уповали на трансферты с центра, а больше своими мозгами шевелили.

– А кто против? – вошёл в ступор сообразительный в общем-то заместитель, но тут он что-то плохо стал понимать своего шефа.

– Знаю, что ты не против, я – тоже, а дела с накоплением средств в бюджет – ни с места, поэтому объясняю для особо непонятливых: твои органы не там роют. Вместо того чтобы бандитов ловить, от которых на улицах людям прохода нет, они в бизнес руки свои запускают, и, думаю, не без своекорыстия.

– Да какие руки, какой бизнес, Алексей, окстись, – попробовал перевести беседу в дружеское русло Рамзин, но Орлов на это не клюнул, он только раздражённо показал собеседнику на кресло подле своего стола, садись, мол.

– А бизнес такой, где у тебя управляющий трестом Пулькин, а заодно и бизнесмен Левашов. Понимаю, что оба против меня выступали на выборах, ну и что, выходит теперь, когда каждая копейка на счету, мы должны резать куриц, несущих золотые яйца?

В это время в кабинет к председателю заглянула секретарша.

– Вот, Алексей Иванович, то, что вы просили, – протянула девушка бумаги хозяину, – здесь сводки из МВД, а также налоговики отчитываются.

– Сводки-то я от тебя должен получать, Эльдар Аркадьевич, – попрекнул зама шеф, беря папку с документами от девчушки, которая тут же поспешила скрыться из кабинета, наверное, почувствовала, что начальство не в духе.

– Так у меня сегодняшняя тоже уже готова, – промямлил обычно тоже весьма напористый Рамзин.

– Сегодняшняя, а это за весь период, я лично просил ребят из управления подготовить, вот смотри: у Пулькина прораба убили, если там даже какие и махинации, так вместо того чтобы криминал прижать, вы самого начальника треста гоняете, как зайца, а Левашов у вас где?

– Кажется, в загранкомандировке по делам фирмы.

– По делам, в бегах он, а не в загранкомандировке, и что же делают наши законники, растрясли «Лотос», хотя понимаю, что у обоих рыльце в пушку: строили как попало, деньги бюджетные отмывали, но это уже твоё дело – указать вовремя на ошибки доморощенных предпринимателей, а чтобы разгонять? Кто на место Левашова пришёл? Да никого, а у того и поставки были налажены, и связи. Короче, думай, Эльдар, хорошенько думай, и лозунг наш – «Три «ЗА» – зарплата, занятость и защита – остаётся в силе, чтобы народу потом в глаза не моргая смотреть.

После того как бывший левашовский охранник Крот, встретив жену своего патрона, объяснил Кире Владимировне, что он лично её уважает, но лучше ей в этом районе не появляться, Кирочка поняла: больше ждать помощи не от кого и нужно надеяться только на себя. Поскитавшись около недели по ведомственные гостиницам (к знакомым было стыдно напрашиваться ночевать), незадачливая комбинаторша решила купить квартиру, но, как говорится, обжёгшись на молоке, дуют на воду. Левашова заосторожничала и сочла необходимым посоветоваться хотя бы с Магдой Сунцовой, хотя близкими они никогда не были, и всё-таки прагматичная Магдалена могла быть полезной.

Появившись в редакции «Енисея», Кира скоренько прошла коридором и шмыгнула в кабинет пронырливой журналистки. Та, покуривая, как всегда, строчила очередную корреспонденцию и, увидев озабоченную Левашову, всё же сделала вид, что нисколько не удивлена появлением бывшей миллионерши у себя в кабинетике.

Поздоровались, помолчали немного, ровно столько, чтобы слегка присмотреться друг к дружке, причём Магда сразу отметила про себя, что у гостьи весьма неряшливый вид, а Кира – то, что молодящаяся Сунцова вроде бы тоже поблекла и стала, кажется, ниже ростом. Проницательная журналистка словно Кирины мысли прочитала и, вздохнув, заметила:

– Что и говорить – всё течёт, всё меняется, и мы, Кирочка, не вечны.

– Брось прибедняться, Магда. Я к тебе, – Левашова решила сразу начать с дела, – посоветоваться пришла. Говорят, меня шеф уволил по сокращению штата? – Эту новость Кира услышала от корректорши, с которой случайно встретилась в городе, но та сразу же уточнила, что всё это на уровне слухов.

– Да, уволили! – Магдалена не стала изворачиваться. Кира вздохнула свободней, теперь с одной неопределённостью покончено, можно браться за разрешение следующей.

– Ничего, переживу. Я спросить хотела, ты квартирными делами когда-нибудь занималась?

– Это к Светке Куксовой – бытовой вопрос.

– Нет, я не о газете, а лично тебе приходилось приобретать жилплощадь?

– Недавно для дочери квартиру покупала. Ты что, цены узнать хотела?

– Цены я знаю, но так вышло, что левашовские апартамента разменять пришлось и… – Кира замялась, не решаясь сообщить Сунцовой, что осталась без квартиры и не всё получилось, как бы хотелось.

– Понимаю. – Магдалена затянулась сигаретой. – Может, кофейку попьём? Да брось ты скромничать, – видя, что гостья отрицательно машет головой. – Мне тут внучка бутербродов наделала, а благодарный герой одного очерка презентовал шоколадный набор.

В приоткрытую дверь кабинета заглянула Куксова и, увидев Левашову, хотела было отпрянуть назад, но любопытство взяло верх, и она, секунду помешкав, бочком протиснулась в комнату.

– Привет, пропавшая, а с Магдой я уже нынче виделась, – робко выдавила из себя Куксова, на что Сунцова незамедлительно отреагировала:

– Когда это мы с тобой встречались?

– На планёрке.

– Тогда, конечное, а ты что хотела?

– Какие у меня теперь желания, – заприбеднялась Куксова, – где позавтракала, туда и обедать иду. Вы, никак, чаи гонять собрались?

– Опростились мы в провинции, опускаться стали, – заметила Сунцова, но Кира неожиданно приняла реплику «комсомолки» на свой счёт.

– Я пойду, Магда, а за кофе спасибо, не надо.

– На меня обиделась? – прямо спросила Светлана, которой вдруг стало жалко Киру.

– Не в тебе дело, хотя оставь-ка нас минут на сорок, – сказала Сунцова непрошеной гостье, – видишь, мы заняты?

– Ох, ох… Да хоть на сорок две с четвертью. – И Куксова крепко поддала дверь ногой.

– Зачем ты, Магдалена, её выставила, теперь дуться будет.

– Кто, Светка? Устанешь ждать. Вот и кофе готов, да пей и конфеты бери, закусывай. – Последние слова рассмешили Сунцову. – Видишь, я тебя потчую, вроде бы уже и сто грамм налила.

– Ничего, я почти сыта, а про квартиру спросила потому, что купить хочу, какую-нибудь не очень роскошную, рядом с центром. Ничего мне не посоветуешь?

Магдалена посмотрела на собеседницу так, словно припоминая что-то:

– Посоветовать? Ну, вообще-то в центре даже однокомнатные недешёвые, но ты сходи в здание, где у нас банк коммерческий, «Старт», и там на четвёртом этаже фирму риелторскую ребята развернули, только вход со двора, и не обращай внимания, что перед банком народ тусуется, есть на кого посмотреть.

– А чего они перед «Стартом»-то?

Магда посмотрела на Левашову с недоумением:

– Так ведь лопнул сей банк. Приказал долго жить. Вроде бы Пулькин отказался от обязательств выплачивать по кредитам, я вот как раз по такому случаю статейку строчу, прямо в сегодняшний номер.

Такое и прежде случалось, но где-то, с кем-то, а чтоб у них… Кира тупо переваривала услышанное от Сунцовой, тем более данный случай напрямую касался её, левашовских, сбережений. Боясь поведать тому, что она вмиг осталась в положении самого заурядного бомжа, на всякий случай уточнила:

– И физическим лицам тоже не будут выплачивать?

– Каким физическим? Я когда материал собирала, мне один старикан из толпы пожаловался, что вчера ещё приходил снимать деньги, а ему сказали: «До сегодняшнего дня три процента вам причитается, а с завтрашнего – целых пять». Тот пожадничал, и двоих вообще скорая увезла. Да ты что? – Магдалена заметила, как побледнела её собеседница. – Что с тобой? Фирма риелторская – это уже другая контора…

– Какая фирма, Магда, у меня тоже деньги в «Старте» лежали, можешь поздравить идиотку. Вот узнал бы Альберт… – И Левашова, как ни была сражена известием о крахе банка, поймала себя на мысли, что впервые за много дней вспомнила о муже. «Уехал, смылся, как нашкодивший кот! Быть главой правительства захотелось, а вышло, словно в сказке о золотой рыбке. Теперь накось выкуси!» И незаметно для себя самой стала постукивать рукой по столешнице, приговаривая: «Накось выкуси, накось, накось…» – всё чаще и чаще, всё громче и громче. Магдалена выскочила из-за стола:

– Кира, Кира! – Но та не реагировала на увещевания. – Да помогите же кто-нибудь! – крикнула Сунцова в коридор и, ещё не зная, как поступать дальше, тем не менее приказала выскочившему из фотолаборатории Кругликову: – Сеня, скорую, и Куксову позови, живее!

Когда неотложка подъехала к редакции «Енисея», виновница переполоха уже затихла и понемногу приходила в себя, лёжа на широком диване в приёмной у Солодовникова. Самого Ивана Петровича на работе не было, и поэтому он не стал свидетелем истерики с его бывшей подчинённой. Магдалена про левашовский вклад смолчала, и все решили, что с Кирой случился припадок из-за того, что её уволили.

Старший лейтенант Дёмин, упорно копая под квартиру на Набережной, постепенно пришёл к выводу, что смерть её бывшей владелицы и наличие завещания пользу афганского фонда не просто случайные совпадения. В связи с этим выводом так и напрашивалась эксгумация Телешовой, впрочем, боязнь вспугнуть самого Блинова сдерживала следователя, тем более труп с городского кладбища никуда не денется, а вот беспечный Ветлицкий, заподозри Виконт неладное, вполне может испариться, да так, что и концов не найдёшь.

Опрашивая свидетелей, Дёмин поражался их полной беспечности, а то и глупости. Самым выдающимся здесь был всё тот же учитель из Отрадного, который всё-таки ухитрился укрыться от бдительного надзора и самого следователя и оперативников из управления. Председатель домового комитета Метёлкин оправдывался перед Владимиром Даниловичем:

– Так ведь вот не углядел, хотя бдил на совесть, и он, кажется, такое почуял.

– Спасибо, Константин Савельевич! Кто же вам поручал устраивать за Ветлицким слежку?

– Я хотел как лучше, и тем более с Телешовой не всё так просто, как все мы думали.

– Вы ещё кому-нибудь про такое не ляпните. – Дёмин строго посмотрел на управдома. – Или подписку о неразглашении с вас взять? Тогда, если проболтаетесь, будем вас заодно с преступниками судить.

– Да какой – проболтаюсь, товарищ следователь, из меня клещами никто не вытащит.

– Допустим, тогда скажите, как случилось, что Телешова вдруг умерла, а Блинов оказался во владении?

– Так ведь всё по закону, завещание Мария Ивановна подписала у нотариуса, добровольно.

– Добровольно. Она что, вам сама об этом говорила?

– Дак об этом все знали и шуму не было, опять же люди…

– Люди – нелюди. Значит, Ветлицкий с квартиры съехал?

– Прописку не аннулировал, – пожал плечами Метёлкин, – а дома не появляется. Такой получается кандибобер.

Следователь нарочно пытал старика, в надежде вызвать в его подсознании хоть что-то такое, чего он не мог вспомнить, а сам уже знал, что горе-поэт последнее время проводит у своей старой подружки, журналистки из «Енисея» Светланы Куксовой, которая тоже проходит свидетельницей по делу об убийстве у ресторана «Золотой сон».

– А может, его уже… того, укатали? – как последний козырь, попытался вызвать старика на откровение Дёмин, но тот лишь пожал плечами:

– Все под Богом ходим, я при нонешнем беспределе уже ничему не удивляюсь.

Позже, у себя в кабинете, вспоминая о разговоре с управдомом, следак обратил внимание на то, что он уже черкает, наверное, пятый лист бумаги, и везде мелькает фамилия Блинова, а ещё – Ветлицкого, и если бы Дёмин принял дело где-нибудь с половины расследования, то по логике выходило, хоть сию минуту отдавай приказ об аресте обоих субчиков, но в том-то и фокус, что Ветлицкий – совершеннейший лох и вины за ним, скорей всего, нет.

Следующей по бестолковости и невезухе была свидетельница Левашова. Та, в отличие от учителя и тоже, кстати, связанная с Ветлицким, после отбытия мужа за границу пустилась во все тяжкие, вернее просто проматывала семейное добро, связавшись с некой Штуровой. Где-то Дёмин уже слышал такую фамилию, причём это не Иванова или Петрова, и он набрал номер знакомого из военкомата:

– Слушай, Коля, это Дёмин тебя беспокоит. Да как живу? Начальство погоняет в хвост и в гриву, но дело не в этом. Ты мне скажи, где я мог слышать такую фамилию, как Штуровы? Редкая, надо сказать, фамилия, в голове крутится, а вспомнить не могу. Да-да, был, говоришь, и что? Выбросился в пролёт лестницы. Так выбросился или выбросили? Ну спасибо, я узнаю. Следствие-то велось, наверное? – Дёмин положил трубку. Выходило, что снова труп и снова можно привязывать к Блинову, ведь тот преемник этого Владимира Евгеньевича, и Штурова эта – тоже Евгеньевна, подружка Левашовой. Значит Штуровы – брат и сестра?

Сыщик почесал затылок и снова зачеркал авторучкой в своих черновиках, прямо настоящий клубок из близких людей, дел и всего прочего.

Как Левашова оказалась в салоне фургончика скорой помощи, она не помнила, но, увидев рядом с собой молодого человека, чем-то похожего на Андрея Ветлицкого, решительно воспротивилась:

– Я в больницу не поеду.

– Тогда, может, домой? – согласился врач.

«Кажется, он спросил меня, не желаю ли я домой? – тупо соображала виновница недавнего переполоха в редакции. – Домой, но куда?» Может, в ту гостиницу на окраине города, в которой Кира обитала последнее время? Как всё-таки ловко её обвели вокруг пальца! И вдруг словно бы пожаловалась совершенно постороннему мужчине:

– А вы знаете, у меня дома нет! – и, кажется, испугавшись, что её тотчас высадят из машины, возле которой уже начали собираться зеваки из числа подписчиков «Енисея», которые получали газету в редакции, поспешно уточнила: – Понимаете, квартиры лишилась, с работы уволили по сокращению штата, будьте добры, отвезите меня квартала за два отсюда, и я сойду, только чтобы не на глазах у наших.

– Вы журналистка?

– Да, Кира Левашова, наверное, читали мои статьи, хотя я не часто занималась газетной подёнщиной.

Молодой человек, всё-таки удивительно похожий на Ветлицкого, такой же большой и красивый, молча кинул, было непонятно, то ли удовлетворился ответом приведённой им в чувство женщины, то ли действительно читал её очерки.

– Петрович, – сунулся в окошко к водителю её сосед по салону, – заедь ко мне, кое-что взять необходимо.

Пока карета неотложки кружила по городу, мужчина помалкивал, словно соображая, что делать с неожиданной пациенткой, но, когда машина остановилась возле невзрачной пятиэтажки, доктор, выпрыгнув первым наружу, решительно протянул руку Левашовой:

– Прошу! – и словно предвидя возражения с её стороны, произнёс, чуть ли не извиняясь: – Вы не бойтесь, не понравится, можете уйти, верней оставить мои пенаты.

То, что медик выразился так витиевато, «оставить мои пенаты», – совершенно обезоружило Киру, лишив последнюю не только страха, но и чувства некоторой неловкости. Она позволила своему рыцарю помочь ей выбраться из салона и покорно поплелась следом в чужой подъезд.

Поднимаясь по лестнице за пригласившим её мужчиной, Левашова почти ни о чём не думала, шла как в тумане. Каждый шаг подъёма отдавался в голове глухим и тупым ударом: бум-бум-бум! Зачем она вышла у этой непрезентабельной пятиэтажки, что за альтруист, который согласился принять участие в её судьбе, – всё это беспокоило женщину, но только до тех пор, пока Кира не оказалась в небольшой квартирке, поразившей её необыкновенным порядком и чистотой, хотя ничего лишнего здесь не было: ни ковриков, ни занавесочек, ни статуэток или полувысохших цветов в вазах, в прихожей тапочки, серый половичок…

– Проходите, и давайте знакомиться, – предложил хозяин квартиры. – Глеб Стремилов.

– Кира Владимировна, – протянула нерешительно руку гостья. – Моя фамилия – Левашова, вряд ли вам о чём говорит, тем не менее…

– Отчего же, совсем недавно я голосовал за одного из Левашовых на выборах главы правительства. Дельный, как показалось, мужик, только быстро спёкся.

Кира вспыхнула, но румянец, верней огонь, охвативший её изнутри, не успел пробиться наружу и погас где-то на полпути, верней она сама задавила в себе чувство смущения, и мужчина ничего не заметил.

– Левашовых немало. Просто очередной однофамилец, хотя и я отдала за него свой голос.

– Ну ещё бы, в каком-то колене вы всё равно родичи, – усмехнулся врач и вдруг спохватился. – Да что мы стоим в прихожей? Проходите в комнату, я вас очень прошу, и не стесняйтесь, пожалуйста, горячая вода в трубах с утра была, поесть захотите – еда в холодильнике. Отдыхайте, а если плохо станет… – И он протянул ей таблетки в хрустящей слюдяной упаковке. – Вы дождитесь меня, может подменюсь, хотя навряд ли. Приду в одиннадцать, – вздохнул он и, произнеся ещё несколько ничего не значащих слов, удалился, наверно, чтобы окончательно не смутить Киру своим неожиданным заступничеством, а та, убедившись, что входная дверь захлопнулась за ушедшим на защёлку, первым делом прошла в ванную и открыла краны.

Действительно – горячая вода была даже излишне горячей, а холодная… или это показалось затворнице, прямо-таки кристально чистой. Возмущая рукою водную поверхность, Кира вспомнила про своё джакузи и вдруг поняла, что ей никуда не хочется уходить отсюда. Лёжа в волнительной купели, женщина представила, что живёт она здесь давно и, выражаясь языком газетного штампа, каждая половица в этой квартире знакома: если пойти налево – кухня, там газовая плита, столик и холодильник, напротив ванной дверь в спальню, а может, и в кабинет? Любопытство заставило Левашову по-быстрому закончить водные процедуры и пойти на разведку. Вид противолежащей ванной комнатушки разочаровал и обрадовал Левашову – обстановка вписывалась в представление о холостяцком быте, кровать-полуторка, застелена аккуратно, а на стенке бра, в углу платяной шкаф, и в следующей комнате – диван, телевизор и книжный шкаф, в коридорчике антресоли и ниша, прикрытая фанерной дверцей.

Вот, оказывается, как можно жить – совсем без тех излишеств, которыми окружала себя до этого чета Левашовых. Где-то теперь её благоверный? Возможно, загорает на каком-нибудь побережье и просаживает последние баксы в задрипанном казино, а его жена тем временем изучает чужой быт и зябнет чуть ли не нагишом в незнакомой квартире. Осознав, что разгуливает по комнатам неодетой, Кира включила в коридорчике свет и стала рассматривать себя в настенном зеркале, а что – она ещё ничего. Перипетии судьбы почти не отразились на её ладной фигурке. Конечно, изначально приученная к мужским ласкам, новая русская постоянно ощущала в себе ту пустоту, которую самой природой можно было заполнить только с мужчиной, и Штурова, кажется, поняла это, однако не ясно, почему же надо так жестоко мстить за это? А ведь Кире мнилось, что она умеет разбираться в людях и даже знала, как вести себя в блестящих салонах, ориентироваться в чужих аэропортах, болтать с таможенниками и официантами, – всё впустую. Оказывается, гражданка, которая вроде бы и не была дальше её родного города, смогла запросто облапошить всезнайку.

– Итак, Ветлицкий, я тебе обещал, – Дёмин решил не церемониться со своим собеседником, – что, как только у меня сальдо с бульдой сойдутся, ты сразу окажешься под следствием?

Андрей уклончиво пожал плечами.

– Значит, думаешь и дальше отлынивать от дачи показаний? Всё, кончились игры в бирюльки, подпишись, что обязуешься говорить только правду, а иначе загремишь на три года.

Ветлицкий молча подписался там, где указал Владимир Данилович, и отвернулся, снова продемонстрировав полное равнодушие к словам следака, хотя на душе у задержанного скребли кошки: ещё бы, повязали его вчера на милицейском уазике, подкатив к школе и не спрашивая ни о чём, засунули в камеру местного ИВС, где он и заночевал на отполированных чужими боками нарах, тоскливо оглядывая шершавые стены и потолок с негасимым светильником над железной дверью, рядом с которой красовалось отхожее место, но больше всего его достали клопы. Как теперь возвращаться к Светлане, у которой он последнее время обитал, то ли после в подъезде вытрясать одежду, то ли вообще выбросить её на лестничной площадке, Ветлицкому до сих пор не верится, что взяли его всерьёз. Конечно, Дёмин пообещал своему подследственному устроить пакость, но не такую же? Сразу вспомнились газетные публикации и передачи ТВ, где приводились примеры милицейского произвола. Случалось, что даже осуждали невинных. Это соображение не понравилось Андрею, и он слегка передёрнулся, что не ускользнуло от внимания следователя.

– Итак, надумал?

– А чего мне думать?

– Ты ещё и вопросы будешь задавать? – повысил голос удивлённый Владимир Борисович. – А на недельку в карцер не желаешь, где ни нар, ни сокамерников и вода по колено? – Дёмину стало смешно смотреть, как быстро сходит лоск с этого «шляхтича». – Итак, последний раз говорю: выкладывай по-хорошему.

– Чего выкладывать? – по инерции затянул Ветлицкий: видимо, система опроса нерадивых учеников глубоко въелась в душу.

– А того, что если хочешь – напомню. Значит, первое: почему после выхода из больницы ты оказался в квартире, принадлежащей Блинову? А ведь это нечистая квартира. Помнишь женщину, которая приезжала к своей подруге?

– Меня Мирра Нестеровна туда устроила.

– Что за дама? – притворился несведущим Дёмин.

– Писательница, председатель Союза…

– За красивые глазки, да?

Андрей почувствовал неподдельный интерес следователя к данной теме.

– Почему за красивые, просто знала, что я – погорелец, вот и устроила.

– Складно получается, привезла в чужую квартиру, а не к себе, к примеру. Кто ей Блинов – сват или брат?

– Он тоже книгу об Афгане пишет, поэтому и познакомились.

– Ну хорошо, ты после выписки из больницы сразу туда попал или скитался где?

– Сразу.

– Когда же успели сговориться?

– Она приходила ко мне два или три раза, не помню точно.

– Это в охраняемую-то палату?

– Она пробивная женщина.

Дёмин прищурился:

– Пробивная, и чего же вы с нею добились? А знаешь, что Серый, сосед твой больничный, с Блиновым как два сапога – пара? Значит, Мирра к тебе приходила и пообещала устроить жильё, и что за это просила?

– Да ничего.

– Ну, Ветлицкий, я думал, мы с тобой без очной ставки с твоей председательницей обойдёмся, выходит же… – У Андрея холодок пробежал по спине, а следователь продолжал: – Теперь второе, почему Блинов тебе денег на книгу удружил?

– Я действительно тогда вам присочинил, – сник Андрей под напором дёминского красноречия, – насчёт акций. Всё иначе было…

Итак – доигралась. Ну чего, казалось бы, не хватало: от природы – красота и здоровье, от Бога – покровительство и талант, так нет же – взвалила на спину чужой крест и тащу, но теперь – конец! Хотя в чём её нынешняя вина – сказала мальчишке, что Блинов хотел бы помочь Буйновскому навсегда заткнуться? Так тот и без посторонней помощи приказал долго жить. Впрочем, как ещё следствие повернётся, тем более интерес упрямо прослеживается у Ветлицкого: квартира, деньги на книгу, и Мирра посредницей выступает, членом преступной группы. Она – председательница Союза писателей, которую вся республика знает, – а до мужа дойдёт? Остаётся одно: «До свиданья, друг мой, до свиданья…» Мирра вздрогнула. Строчка из предсмертного есенинского стихотворения сама собой всплыла в памяти. Есенину хоть было кому такие слова сказать, а ей? Доверилась, дурёха, Блинову. Он использовал любовницу, как хотел, и умыл руки. Думала Ветлицкому, как лучше, сделать, а тот продал всю её с потрохами, стихоплёт несчастный. Зря старалась, и для кого? Кумаева оглядела свой кабинет, убогую обстановку бюджетной организации. Разве это представительские хоромы – квартира давно умершего писателя, переделанная под офис. Мирра смяла и выбросила пустую пачку из-под сигарет, распечатала новую (следствие потом установит, что женщина перед смертью много курила). Да-а, и всё-таки она много знала, много видела, не раз была свидетельницей бесед Блинова с охранниками из «Вымпела» – тех же головорезов и рэкетиров. Видела и закрывала глаза. Ей казалось, что острота общения с подобного рода людьми вдохновляет. Лучше пишется, когда нервы находятся на пределе – своеобразный допинг или наркотик, и Андрея за собой потянула, правда из благих намерений…

Стукнула входная дверь. Хозяйку тёмного кабинета охватил ужас, мелькнула нехорошая мысль – а если это Блинов? Возможно, афганец никуда не уезжал, скрывается в городе. Мирра хотела встать, но не смогла подняться. Ноги отказывали служить, а тем временем снова стукнула дверь. Рядом вход в магазин, наверное, там… стучат?

Страх по-прежнему не отступал. Прикуривая, Мирра долго не гасила зажигалку и даже грешным делом подумала, что неплохо бы напоследок подпалить штору: здесь хватит бумаг и дерева, сгорит контора и она вместе с ней. Никто и не узнает, отчего сгорела и почему. Да-да, пожар – только этого не хватало. Лучше бы Блинов пришёл и пристукнул её прямо здесь. Женщина представила деревянный крест на своей могиле и заплакала. Она жалела не столько себя, сколько дочь. Про мужа не думала, тот, конечно, женится, но что делать? Так просто загреметь в тюрьму, или, может, свершится чудо и всё спишется на сбежавшего Виконта! Простил же Орлов махинатора Левашова, и Пулькин, по слухам, отделался лёгким испугом, а у них-то столько накручено, впрочем, многое на уровне сплетен, хотя дыма без огня не бывает, так и про неё скажут. Невозможно будет людям в глаза смотреть.

Вот тогда-то все бездари, которым она в своё время дорогу в Союз прикрыла, на ней отыграются…

Мирра закурила, решив, что в последний раз. Опять долго не гасила зажигалку и, поставив её, зажжённую, на стол, достала из сумочки небольшой флакончик – снотворное, подумала и достала ещё один. «Может, написать им что-нибудь на прощанье, да кому это нужно, только дочери? Не настолько она ещё взрослая, чтобы всё понять, зато следователь… – И, представив, как Дёмин станет обнюхивать каждую буквочку и запятую, решительно прогнала от себя эту мысль. – Перебьются, раз я такая пропащая – пусть думают, что хотят…» Не включая свет и не гася зажигалку, неспешно пересыпала в ладонь таблетки и проглотила, запив их тёплой водой прямо из тяжёлого графина, потом проделала то же с содержимым второго пузырька.

В какой-то момент Мирре показалось, что её вырвет от противной, застоявшейся воды, но она собрала последнюю волю и перебралась от стола на диван. Голова кружилась, но всё-таки хватило сил, чтобы потушить зажигалку, импровизированный Вечный огонь.

Так и нашли её утром, полулежащей на казённом диване с зажигалкой в руках, и напрасно следственная бригада, чертыхаясь, перерывала многочисленные чужие рукописи, а также документы писательской организации – предсмертного письма, даже записки, покойница не оставила.

Ветлицкий добирался из Отрадного в город на попутных. Автобус, на котором он сначала ехал, сломался, и пришлось голосовать. Денег на левака у Андрея не было, и оставалась надежда только на грузовой транспорт. У переезда, возле железнодорожного шлагбаума, остановился и, занятый своими мыслями, не обратил внимания на вишнёвого цвета «шестёрку», из полуоткрытого окна которой его окликнули. Оказалось – Кира.

Неудачник-поэт не слишком-то обрадовался подобной встрече, а Левашова, словно и не было между ними этих тяжёлых времён разлуки, продолжая по-прежнему улыбаться, переспросила:

– Далёко собрался? Если в город, забирайся к нам, подвезём!

В машине, рядом с бывшей подругой, сидел мужчина, пожалуй, моложе своей спутницы, и мальчишка прыгал на заднем сиденье, по виду школьник начальных классов.

– Знакомься. – Кира, видя, что Ветлицкий не проявляет очень уж большой радости, тоже сбавила тон. – Мой муж, Глеб, а тот непоседа, что рядом с тобой, – сынишка. Помнишь, я тебе о нём когда-то рассказывала? Живёт у мамы, в деревне. Теперь мы его забрали, пусть адаптируется к городской среде, в первый класс пошёл, за ним глаз да глаз нужен, а мать справиться с нынешней школьной программой не в состоянии.

– Тебя-то вон какой грамотейкой выучила, – заметил молодой человек и тоже улыбнулся Андрею.

«Как их растащило на улыбки!» – подумал Ветлицкий, но и сам помягчел душой.

– Вы из Отрадного?

– Ага, у нас там участок, только не подумай, что с прежней дачи.

В это время мимо прогромыхал какой-то задрипанный тепловозик, и шлагбаум открылся.

– Продала?

– Описали, но Левашов вернулся, только у меня с ним бесповоротно всё кончено. Да он, кажется, и не в претензии.

– Не живёшь с Левашовым?

– Привет семье. – Кира чуть не остановила машину прямо на железнодорожном полотне, но сзади засигналили скопившиеся за время вынужденного ожидания машины, и водительница вишнёвой «шестёрки» прибавила газу. – Вот, Глеб, перед тобой типичный пример человека не от мира сего. Ветлицкий недавно выпустил книжку с обалденным названием «Формула одиночества», правильно я говорю – «Формула»?

– Точно, – пробурчал пассажир с заднего сиденья и с обидой подумал: «Бросили меня все, разбежались, как зайцы, в разные стороны, а теперь: “Не удивляйся, Глеб…” – знал бы этот красавчик, какие фортели твоя нынешняя пассия прежде откалывала, а то я же и виноват», – но вслух произнёс другое: – Я действительно слегка поотстал от жизни: то в больнице лежал, то под следствием маялся, так что извините. Вот с работой в школе пришлось проститься, буду в городе что-нибудь подыскивать.

– Теперь с этим делом трудно, – неожиданно совсем по-взрослому произнёс сидевший рядом мальчишка. Андрей удивился:

– А ты откуда знаешь?

– Мама сказала.

– Трудно, – согласился Ветлицкий, – но что-то сообразим.

На некоторое время все замолчали. Город накатывался кварталом недостроенных коттеджей. Они располагались скученно, словно бы и не жилой массив формировался, а нечто временное, выставочное, на одну-две недели, чтоб потом развести чудо-теремки по отдельным лужайкам, поставив возле речек, у лесных озёр, но все знали, что этот «Ташкент» здесь надолго, хотя если вспомнить про тех же Левашовых, то всё относительно. «Интересно, как они разбежались? Нужно бы у Куксовой спросить?» Однако, вспомнив про Светлану, подумал, что она вряд ли станет распространяться о Левашовой, что-то их развело в разные стороны, да и только ли их?

После того как Блинов сбежал, а Мирра Нестеровна поквиталась с жизнью, у Андрея на душе спокойней не стало. В Союзе писателей запустение: Василий Степанович больше на больничном сидит, красногорские арендаторы съехали, Фаинка перешла на работу к Фомичёву, в его садово-огородническое товарищество, где поэт-сатирик занимал солидную должность…

– Тебя куда подвезти? – прервала размышления бывшего любовника Кира.

– Меня? – Андрей посмотрел в окно. – Да поближе к центру, если по проспекту поедете.

– Поедем. Правда, мужики?

«Мужики» согласились, и водительница «жигулей», наверное, чтобы не молчать, спросила Ветлицкого:

– Ты Магдалену давно видел?

– Когда к Светке в «Енисей» захожу – встречаемся. Только я там редко бываю.

– Тебя Солодовников так и не реабилитировал? Я тоже уволилась, верней попала под сокращение штата.

– Тормозни здесь, – не ответив на вопрос Киры, попросил попутчик, но та засмеялась:

– Сразу видно – шофёром не был. Здесь знак! Придётся доехать до сквера, и почти у редакции высажу, если не возражаешь.

– Давай у редакции.

Провожая Ветлицкого, женщина тоже вылезла из машины. Прощаясь, подала руку:

– Не сердись, Андрей, я тоже еле-еле на этот свет выкарабкалась. Из всего имущества лишь этот «Жигуль» остался. – И, видя недоумение на лице друга, пояснила. – Живу с Глебом, он на скорой помощи работает и квартиру имеет, двухкомнатную, нам хватает, а с Альбертом разведена. Фирму левашовскую прикрыли, но Рамзин с Орловым пошли навстречу и позволили опять с Пулькиньм поставить дело на широкую ногу: будут северян товарами обеспечивать не только из России, но и из Юго-Восточной Азии. Связи-то старые у Левашова остались. Правда, по заграницам пока не ездит, но, думаю, у него не заржавеет, и ещё, не хотелось тебе говорить… Помнишь, в доме на тебя напали – левашовские, Радик, Серый, Крот, так вот это всё Блинов замутил, впрочем, ты его вряд ли знаешь.

– Не знаю, – соврал Ветлицкий.

– Левашов сразу пронюхал, что эти беспредельщики векселя искали, а вот почему на тебя вышли, не понимаю.

Из машины длинно посигналили. Видно было, что это Киркин сынишка проявлял нетерпение.

– Как его звать? – спросил Ветлицкий про мальчугана, и собеседница сразу сообразила, о ком речь:

– Кирилл, рослый мальчишка, правда?

– Нормальный.

– Я поехала, Андрюша, а ты запомни адрес: Беговая, 7–43 – и заскакивай, когда время будет, может, и книжку подаришь?

– Хорошо, заеду. Теперь времени достаточно, впору за прозу приниматься, тем более повести у меня, которые ещё в Красногорске начинал писать, остались не переделанными. Многое устарело.

– Ты способный, справишься. Ну, пока, Андрей. Целоваться не будем, а то Глеб приревнует.

Ветлицкий вспомнил, как однажды ему Левашова такое же сказала про Альберта. Пожалуй, она не очень-то изменилась.

«Жигули» тронулись, и Андрей долго смотрел, как, обернувшись на заднем сиденье, мальчонка махал рукой. Казалось, что это не живая ладошка, а механическая игрушка покачивается из стороны в сторону растопыренной пятернёй, словно предупреждает о чём-то или прощается… навсегда?

– Послушай, Герман, а не мало мы снаряжения взяли, да и продуктов?

Молодой человек в модной курточке и в брюках от обыкновенного костюма, заправленных в кирзовые сапоги, вопрошающе посмотрел на своего товарища, идущего рядом по лесной дороге. Тот, кого назвали Германом, откликнулся не сразу: во всём его облике было нечто от заправского таёжника – в свободных брезентовых штанах, энцефалитке, на голове шляпа со срезанными сзади полями. Он заметно отличался от обеспокоенного собеседника.

– Не боись, сухари, консервы, картошки нароем на деляне, думаю, что селяне её ещё не повсеместно выкопать ухитрились, всё-таки сентябрь. Прежде к этому времени орешничать заканчивали, зато шишка спелее.

Андрей согласно кивнул. Герману в знании таёжного быта не откажешь, зато Ветлицкий опередил журналиста на издательском поприще, издав небольшой сборник стихов. Впрочем, их нынешний поход был не связан с литературными занятиями, просто у Старцева отпуск совпал с окончанием летнего сезона, и тот предложил другу, послушав жалобы последнего на нескладную жизнь, совместить приятное с полезным.

«Набьём ореха, реализуем, тут тебе и доход, и отдых». Ветлицкому сразу вспомнился Фомичёв с его полезными советами, но деваться было некуда, и Андрей согласился, хотя о таёжном промысле имел весьма смутное представление.

– Орешничать я не против, только вот экипировка у меня не фонтан.

– Ерунда. – Старцев снисходительно оглядел собеседника. – Будешь внизу стоять, а я по деревьям лазать, впрочем, спелую шишку можно и колотом бить.

– Колотом?

– Да что зря трепаться, вот прибудем на место, сразу врубишься, а сапоги я тебе у одной старушки возьму, от её мужа остались. Мы когда-то вместе орех промышляли.

– С покойника возьмёшь?

– Почему с покойника? Старика в белых тапочках хоронили, а сапоги уже третий год без дела валяются.

Теперь, вспоминая тот разговор, Андрей только поудивлялся своей наивности. За последнее время с ним столько всякого случилось, что пора бы уже привыкнуть.

– А овчинка-то выделки стоит? – поинтересовался Ветлицкий. – И ружьё нам зачем?

– В тайге-то, а вообще ты прав, хотя будем надеяться, но, чтобы сорвать добрый куш, нужно в бригаде работать, транспорт иметь, снаряжение, а у нас, кроме пары «когтей» да верёвки, ничего нет, впрочем, детишкам на молочишко хватит. У тебя дети есть?

– Откуда?

– Завидую я таким босякам, как ты, Ветлицкий, а здесь… – Журналист «Енисея» лукаво посмотрел на друга. – Всё время приходится беспокоиться о спиногрызах, хотя я тоже одно время чуть было маху не дал.

– Такой расчётливый и рациональный, – Андрей недоверчиво покрутил головой, – что-то слабо верится.

– Да, с твоей бывшей пассией, Светкой Куксовой, загулял.

– А она говорила, что перед тем, как со мной познакомиться, только что с мужем развелась. – Странное дело, только здесь, на природе, обо всём рассуждалось легко, без боязни опростоволоситься. Не хотелось говорить с обиняками, тем более Герман сам вызвался на откровенность.

– Это она потому так сказала, что дочь свою к матери спровадить вовремя не успела, а то ещё бы за девочку сошла.

– Мне-то что за печаль? Я к ней только по-дружески отношусь, хотя… вот вернусь из тайги, может, снова помиримся?

– Не помиритесь.

– Это почему?

– Потому что меньше гонор свой нужно было показывать, к тому же мамзель твоя вторую неделю замужем – механик из авиаотряда, мужик нормальный.

– Тебя-то Светкино замужество тоже заело? Смотри, пока здесь орешничаешь, жена… того…

– Хочешь сказать, что может с каким-нибудь пилотом скрутиться, – прищурился Старцев и тут же всё перевёл на шутку. – Всякое бывает. Женщины – они лошадки тёмные, хотя чего зря трепаться, пора с просеки сваливать, а перед этим лучше передохнуть, – и осторожно пристроился на большой пень.

– Пить охота. – Андрей облизал шершавые губы.

– Лучше потерпи, – посоветовал бывалый таёжник, – а то если сейчас расслабишься, будешь всю дорогу жаждой мучиться, так что привыкай к походной жизни, Ветлицкий.

По чёрным тропам вселенской смуты, из конца в конец Присаянья, гулял в своё время бедовый парень – казак Ванька Збруев. Давным-давно пришли его предки в эти края, чтобы взять под своё начало бесхозные, как они считали, земли, с их пушниной и лесом, рассыпным ручьевым золотом и прочими экзотическими богатствами.

От своих предков унаследовал Иван Григорьевич пытливый ум, деловую хватку и присущее только тем, кто полжизни проводит в седле, в обнимку с винтовкой-драгункой, презрение к смерти. Крепкого, домовитого работяги из сумасброда не получилось, и Збруев, сколотив не то отряд, не то банду, мотался от села к селу, от прииска к прииску, а следом за ним тянулась людская молва о баснословных богатствах, которые атаман якобы успел пригрести к себе. Только вот действительно ли Ванька богат или это враки, толком не знал никто, но с тех пор, когда уже и само тело лесного татя истлело в сибирском скупом подзоле, не давало шальное золото покоя горячим головушкам, помнящим о легендах почти восьмидесятилетней давности, заставляя людей тревожить земную твердь, хотя и безуспешно. Как известно, клады, особенно окроплённые кровью, в руки простым смертным просто не даются. Здесь тоже необходимо либо через кровь переступить, либо вытворить нечто такое, после чего уже никаким потусторонним силам устоять невозможно, а на это, даже в теперешнее перестроечное мутное время, далеко не каждый решался. Потому и водит за нос збруевская схоронка любителей чужого добра, какими бы они ни были вездесущими и отчаянными.

Герману Старцеву по ходу своей журналистской работы не раз приходилось слышать о Ванькиных похождениях, который через много лет после бесславной смерти вдруг предстал в образе народного героя. Постарались здесь те московские литераторы, которые озлились на тогдашнего премьера Гайдара, чей дед в своё время изрядно погонял по тайге лесного царька Ваньку Збруева, а заодно и пошерстил местных жителей, без чьей помощи было нелегко укрываться ему от чекистов.

Прикинув, что к чему, Старцев решил обрушиться на премьерского деда и тоже внёс определённую лепту в романтизацию местного «Стеньки Разина», правда, делая упор не столько на героизм Ивана Григорьевича, сколько на материальную сторону его похождений, тем более девяностолетние старцы, действительные и мнимые участники тех событий, охотно делились с дотошным корреспондентом своими соображениями насчёт предполагаемых сокровищ.

Ещё больше газетчик убедился в том, что находится на правильном пути, когда узнал, что вдова одного из пособников атамана, золотопромышленника Копытова, приезжала в начале тридцатых годов на родину и по сговору с властями открыла им несколько тайников с ценностями. Вот и решил Старцев, что если попытать ему счастья, погоняться за збруевскими сокровищами, то и он вполне может быть вознаграждён за проявленное упорство. Вот и надумал в очередной раз навестить те места, в которых разбойничал Ванька Збруев. Настырный любитель авантюр и чужого добра сманил ничего не подозревающего Андрея Ветлицкого в тайгу, чтобы поискать чужое золото.

– Послушай, Герман, а зачем мы с собой ещё и лопаты таскаем, лучше бы лишнюю пачку сухарей прихватили.

Старцев посмотрел на своего спутника, как и подобает старшему, снисходительно:

– То переживал, что амуниции мало взяли, а теперь – наоборот. Что же до сухарей, то в тайге в это время с голоду не пропадёшь. Слышал про Лыковых?

– Кто же их не знает, люди старой веры.

– Старообрядцы, которые ещё в двадцатых годах укрывались от произвола советской власти в верховьях Абакана.

– У тебя, Старцев, один бзик – политика, а на самом деле всё гораздо проще…

– Или сложнее, – огрызнулся Герман, – только не в этом суть. Когда я к Агафье Лыковой на вертолёте с геологами летал, так она недостаток хлеба кедровым молочком восполняла. Короче, кончай трепаться, а берись за колот! – И более опытный таёжник легко поднял нечто больше похожее на огромный деревянный молоток на длинном черенке, сварганенное накануне, и, уперев рукоятку в землю, рядом с могучим красавцем-кедром, скомандовал: – Теперь не зевай. Я становлюсь лицом к дереву, а ты – лицом ко мне, и по команде сначала отводим колотушку на тебя, а потом бьём по стволу.

– Ясно! – Ветлицкий глянул на крону лесного богатыря. – Наверное, много шишек-то сверху полетит?

– Это как ударим. Да вот что ещё, шишкарь, голову прячь под чурку, а то так по кумполу навернёт, что и про орехи забудешь, или, может, местами поменяемся?

– Чего туда-сюда крутиться, поехали!

Друзья-компаньоны ухнули тяжеленным молотом по кедру: смолистые шишки глухо и часто застучали по земле…

– Этак мы за день набьём телегу, – воодушевился Андрей, но Старцев его оборвал:

– Не говори гоп, пока не перепрыгнешь.

– Сглазу боишься?

– И сглазу – тоже. Мне сдан знакомый рассказывал, он на рынке дамские шляпки продаёт, знаешь такие… навороченные? Так вот, продаёт он их, а одну вторую неделю не берут, соседка по прилавку смеётся: «Хочешь, помогу продать» – и надевает её на свою голову. Покрутилась перед зеркалом: «Ничего шапочка» – и положила на прилавок. Минут через пять сразу покупательница нашлась, а ты говоришь… в природе всё может с человеком случиться, недаром у местных народов шаманизм – вера в духов. Ладно, давай работать…

К вечеру шишек набили порядочно.

– Может, хватит пока? – спросил Ветлицкий товарища.

– Отчего же, куй железо, пока горячо, – зажёвывая копчёное сало куском чёрствого хлеба, не согласился Герман. – Завтра с «когтями» для интереса по деревьям пошастаем. У меня прежде напарник был – Лёха Смирнов, так он ещё и бинокль на кедр брал, чтобы с высоты подходящие деревья высматривать.

– Говоришь, был? – Андрей покосился с опаской на голубое небо.

– С кедрача сорвался. Видишь, там, наверху, макушки раскачиваются? Здесь тихо, но тайга-то шумит. Ладно, уговорил, пора к избушке подвигаться. Пока добытое стаскаем – и ночь…

– Ты в тайге как дома, даже спишь, словно на курорте, – неловко подольстился к товарищу Ветлицкий, – храпака задаёшь – медведь не разбудит.

– Про медведей тоже не следует лишний раз языком чесать, – предостерёг Старцев горе-таёжника. – Ты не у Куксовой Светки в спальне. Бывало, залезешь на кедрач, а там верхушка с оглоблю толщиной сломана. Кем, спрашивается? Впрочем, осенью хозяин сыт, в отличие от нас, россиян зачуханных.

– Послушай, Герман, ты вроде бы на весь белый свет обижен, то советскую власть критиковал, теперь уже и до России добрался?

– Да не то чтобы добрался, просто я не очень-то доверяю нынешним реформаторам, которые прежде отделы ЦК возглавляли, а теперь…

– Ты не возглавлял, согласен, – Андрей криво усмехнулся – потому, что возможности не было. Хотя бы по комсомольской линии к небожителям приобщился?

– Не надо, просто я всю жизнь честно вкалывал, пером разгребал завалы, а насчёт комсомола, это ты, Ветла, правильно подметил – не успел. Годков не хватило. Впрочем, и тебе – тоже. Это сейчас хорошо честным быть, вот если бы чуток пораньше, то, скорей всего, тоже бы совковую историю детям в мозги вставлял? В чужом-то глазу и соринку видим, а в своём и бревна не замечаем…

Андрей, глядя на склонившегося над мешком Старцева, пожалев, что затеял этот разговор, и словно извиняясь, перевёл разговор на другое:

– Тяжёлый, небось? – сказал он, берясь за уже упакованный рюкзак с шишками.

– Своя ноша не тянет. Давай и вправду поторапливаться. За раз нам, пожалуй, не унести, – буркнул Герман и первым шагнул на тропу, ведущую к охотничьему зимовью.

Место своей стоянки, которое облюбовали искатели приключений, не совсем отвечало представлениям Ветлицкого о подобного рода строениях. Ему приходилось видеть таёжные избушки: обычно вросшие в землю, с покатыми крышами и тусклыми оконцами, они поражали своею убогостью и внутри. Это же был почти деревенский, немалых размеров дом, с приличными окнами, широкими лавками вдоль стен, прочным столом посредине и сложенной из кирпича печью.

– Настоящий лесной теремок, – заметил он, озирая неожиданные хоромы.

– Зимовье принадлежало золотопромышленнику Копытову, который в здешних местах развлекался на досуге.

– Хорошо сохранился, только пол слегка покороблен.

Герман загадочно улыбнулся:

– В этой избушке под полом-то и был один из копытовских кладов спрятан, вот и перевернули. Да, – хлопнул себя по лбу журналист. – Кайло я забыл прихватить. Здесь же копни поглубже – плитняк.

– Кайло? – До Андрея стало смутно доходить предназначение взятых с собою лопат. – Думаешь, что не всё золото жена Копытова чекистам сдала?

– Догадлив, учитель, – рассмеялся Герман, – только не совсем. Есть у меня задумка на золотишко Ивана Збруева, которое до сих пор под землёй гуляет, выйти, Соображаешь, Федя?

– Какой я тебе Федя? – возмутился Ветлицкий.

– Да брось ты выпендриваться, не перед Куксовой. Тайга маменькиных сынков не любит. Ишь, розовые очки нацепил, а ведь уже пора привыкать к реалиям жизни, впрочем, я сам виноват немного…

Андрей посмотрел на друга: щегольская его бородка слегка взлохматилась, голубые глаза потемнели, едва заметные прежде морщинки на лбу вдруг прорезались под блестящими залысинами головы потомка «начальника колчаковской контрразведки», как обозвал его однажды в письме рассерженный читатель «Енисея, озлившись на чересчур вольные измышления о делах давно минувших.

– В чём ты винишь себя?

– Давай лучше не будем об этом, – не стал заедаться Старцев. – Вот набьём ореха, а там посмотрим… – и замолчал.

В избе от сваленной в углу груды кедровых шишек стоял смолистый запах тайги. Ветлицкий вытянулся на лавке, закинув руки за голову и представив, что лежит у костра. Казалось, даже искры от потрескивающих в печи дров не затухают здесь же, на железном листе у топки, а красноватыми бесконечными огоньками уносятся ввысь, теряясь среди крупных застойных звёзд.

– Спишь, романтик? – окликнул его Герман.

– А?

– Спишь, спрашиваю?

– Да нет, соображаю, – откликнулся доморощенный философ, – почему какой-то Пулькин такими делами заворачивает, мы же орехи бьём, чтобы с голоду не подохнуть, а ведь тот в школе, надо полагать, учился на галимые трояки?

– Почему на трояки?

– А ты вспомни, кто прежде в строительный шёл? Вот и прикинь – он строительство левое вёл, с мэром завидовским снюхался, через Левашова чего-то там проворачивал, и хоть бы хны. Мне Кирка недавно сказала, что власти им всё простили и даже больше – договора на северные поставки разрешили заключать.

– Ты тоже, Ветла, везунчик. – Старцев присел у печки и стал подбрасывать сушняк в ненасытное зево печурки.

– В чём же?

– Напрашиваешься на комплимент? Ладно. Значит, так: во-первых, морду тебе в парке левашовские ребята били?

– А ты откуда знаешь?

– Не в том суть, били и не добили, а ведь запросто могли на тот свет отправить. Во-вторых, на квартире они же тебя прищучили? Снова Богу свечку во здравие ставь.

– Разве это везение? – хмыкнул раздосадованный такой осведомлённостью герой недавних событий.

– Не спеши. Теперь в-третьих, ты в больнице в передрягу попал с киллером Буйновским?

– И про Серого знаешь?

– Ещё бы, это я его опознал и шепнул кому надо.

– Тоже, нашёл, чем хвастаться. Куксова ещё раньше пронюхала, что к чему.

– Не в Светке дело, лучше скажи, что Мирру на самоубийство подтолкнуло? Молчишь, а всё оттого, что с Кумаевой вы одной верёвочкой связаны, а значит, и с Блиновым, за которым много чего числится.

– Всё не так, Герман.

– Почему же, если разговор наш откровенный? Я – газетчик. У меня должность такая: по крупицам собирать факты и делать выводы, а отсюда совет – бесплатный: если ты к тридцати годам выше хрена не прыгнул, больше ловить нечего. Стишата свои бросай и берись за прозу. Материала хватает, а типажи какие: Пулькин, Буйновский, Левашов.

– Вот и пользуйся, – несмело откликнулся всё ещё не пришедший в себя от журналистских откровений неудачник-поэт.

– Запросто, только пока у меня газетой голова забита, а чтоб вольно жить – деньги нужны. Здесь неподалёку от избушки есть гора… – Старцев, как опытный конспиратор, зачем-то оглянулся по сторонам, и вдруг… или это им показалось, за окном словно тень мелькнула? Герман вскочил и, схватив валёк, которым шишкари намеревались обшелушивать кедровые шишки, прошипел:

– Кажется, там кто-то есть, – и кивнул на окно. Но Андрею показалось, что дружок его шутит.

– Есть, так выйди, ты же вон какой здоровенный и вооружился, как Аника-воин.

– Пошли вместе.

– Что-то грудь болит, может, к непогоде? Растревожил я старые раны на свежем воздухе.

– Ох и сачок ты, Ветла. Ладно, лежи. – Старцев выскочил за порог избушки. Сквозь приоткрытую дверь Андрей успел заметить чернеющую стену леса и огромные звёзды над ней. И сразу действительно заныл рубец. Захотелось домой, в город. Нужно было ему, Ветлицкому, ввязываться в очередную сомнительную авантюру, тем более Германа он знал постольку-поскольку, хотя и числил его с некоторых пор в своих друзьях.

Старцев вернулся минут через пять, растрёпанный и без орудия производства.

– Где валёк-то, посеял? – нарочито громко спросил Андрей.

– Я его в кусты забросил, показалось, что там кто-то есть. Ничего, завтра найдём, а нет, так другой вытешу, сгоряча о ружье забыл.

– Орешничать лучше всего с «калашниковым» ходить… Слушай, Герман, а ты никому не рассказывал о том, что мы в тайгу собираемся?

– Только Магде Сунцовой.

– Магде… и кто тебя за язык тянул?

– Здравствуйте-пожалуйте, она же мой непосредственный начальник теперь, когда Солодовников в кандидатском отпуске. Да и об этой копытовской избушке она напомнила из своих прежних очерков о Збруеве.

– Вот теперь и расхлёбывай. Раззвонил по всей редакции…

– Давай спать, Ветлицкий, только о нашем разговоре подумай. – И было непонятно, что имел в виду непрошеный советчик: то ли то, что пора переходить на прозу, то ли учесть его разглагольствования о жизни?

Андрей скоренько постиг нехитрые секреты промысла. Он уже не хуже Германа мог взбираться на высоченные деревья и здесь, словно бы пребывая в другом мире, любовался на лесные дали. Забывалось, что впереди ожидает тягучее время холодов и лишений, тем более надежда на чужие клады была весьма призрачна, хотя сегодня Герман ушёл куда-то вверх по небольшой таёжной речушке, наказав своему напарнику отвеивать сор от ошелушённых шишек.

Ветлицкий исправно трудился, изредка посматривая в ту сторону, откуда должен был появиться Старцев, но Германа он всё-таки проглядел. Впрочем, тот появился раньше положенного срока и совсем не оттуда, откуда его ждали. Енисейский журналист картинно восседал на лошади, и Андрей подумал, что на такой их добычу, пожалуй, не увезти, но следом из-за деревьев тоже верхом выехал мужчина, одетый по-городскому, лишь сапоги и тиролька придавали незнакомцу походный вид.

– Вот, – сказал Старцев, подъехав поближе, – привёл покупателя. Сколько увезёт – всё ихнее.

– Николай, – нехотя представился мужчина, и что-то неуловимо знакомое промелькнуло в его лице.

– Андрей, – не стал представляться по фамилии Ветлицкий и сразу направился за мешками в избушку, а после, затаривая орехи, он изредка поглядывал на старцевского покупателя, силясь припомнить, где он мог того уже видеть. Впрочем, то, что удачно удалось освободиться от приличного груза, радовало начинающего таёжника мало, да и ночевать, как прежде уговаривались с Германом, одному в тайге не пришлось.

После того как круп последней лошадки скрылся за деревьями, Старцев, присев на приступочку покосившегося крыльца, достал из кармана пачку денег, причём это были отнюдь не крупные купюры, и видя, что его друг не очень-то восхищён, вздохнул:

– Конечно, негусто, зато провианту привёз.

Андрей неопределённо хмыкнул.

– Много ты понимаешь! – И Герман стал сокрушаться по поводу забытого в сенцах полмешка орехов. – Их тоже можно было продать, а то завтра снимаемся, лишние килограммы.

– Куда снимаемся? – переспросил Ветлицкий.

– На кудыкину гору. Кто под руку кудыкает. Ох и тёмный ты человек, – в сердцах замахал руками рассерженный предприниматель, но Андрей снова стал припоминать личность приезжавшего, и вечером, уже после ужина, он спросил друга:

– А что за фрукт с тобой приезжал, ты его знаешь?

– Кольку-то? Они здесь, на соседней заимке, околачиваются.

– Может, и Кольку, а может, и… – Мысль о том, что Ветлицкий уже где-то видел этого человека, продолжала беспокоить. Старцев, отложив ружьё в сторону, равнодушно зевнул:

– Он что, тебе знакомым показался?

– Да вроде бы где-то видел.

– Может, в городе?

– Лучше бы они тебе ещё сухарей отвалили побольше, а то уже в горле першит от кедрового молочка и от рассказов о староверах, которые только им и восстанавливают силы.

– Скоро снег ляжет, тогда и диету сменим, – возразил Герман, совсем, похоже, расслабившись, но Ветлицкий вернул его к ранее разработанному плану:

– А как же со збруевским золотишком?

– Золото не орех, не отсыреет, и снова тебе говорю – не вякай под руку, а то задолбал уже: как да как.

Андрей отвернулся от Старцева. После недавней встречи с незнакомцем на душе было неспокойно – и дался же ему этот заготовитель? В голову лезли всяческие необязательные мысли. Вспомнилась последняя встреча с Кирой, чувствовалась за её стремлением казаться благополучной совершенно иная ситуация, тем более Левашова непостижимым образом ухитрилась размотать нажитое ранее имущество, хотя Куксова намекала на её мутные отношения с Нинкой Штуровой.

– Ты спишь, мушкетёр? – внезапно окликнул мечтателя Старцев.

– Почти.

– Я спросить хотел. Не вспомнил про нынешнего покупателя?

– Да уж очень он замаскировался.

– А мы с тобой, думаешь, лучше выглядим?

– Думаю, что не лучше. В город вернусь – точно бороду брить не стану.

– Так-то сразу в милицию угодишь, очень у тебя вид с бородой подозрительный.

– Ну, ментовки-то мы не боимся.

– Везёт же тебе, Ветла, как утопленнику. Везде побывал, можешь опытом запросто поделиться.

– Это нужно на своей шкуре испытать, с чужих слов – не сразу доходит.

– Ничего, у нас до утра времени хватает, а кстати, с чего ты в истории с левашовскими вышибалами оказался едва ли не главным действующим лицом?

– Я к Орлову ходил денег на книгу просить, а там разговор зашёл о векселях. Вот. Думаю, окажу услугу Алексею Ивановичу, спрячу векселя у себя, которые он до поры до времени придерживал.

– Говори яснее. – Старцев привстал на лежанке.

– Не о чем говорить. Орлов над таким предложением только посмеялся, на том и расстались, а вечером ко мне Радик с головорезами нагрянул. Подозреваю, без Блинова здесь не обошлось.

– А Блин через кого на тебя вышел?

– Тоже не знаю, только я как раз рукопись со стихами в портфель прятал, когда в кабинет заместитель Алексея Ивановича зашёл.

– Рамзину ваши заморочки без надобности, он с Орловым заодно и не станет руки марать о какие-то паршивые векселишки.

– Векселя отнюдь не паршивые.

– Всё равно, а больше тебя никто у начальства не видел?

– Да нет, хотя, когда с лестницы спускался, Магда Сунцова навстречу шла. Мы ещё поздоровались по-доброму и разбежались.

– Магда, говоришь? Хм…

Старцев на мгновение замолчал, и в это самое время послышалось, как за окном, словно под чьей-то ногой, хрустнула ветка, потом ещё и ещё раз. Герман в два прыжка подскочил к ружью…

– A-а, чёрт, не заряжено, – свистящим шёпотом выругался журналист. – Где патроны, Ветла?

– Ты же с ними возился, наверное, в рюкзаке.

Горе-охотник, не зажигая коптилки, склонился над рюкзаком, обхлопывая его со всех сторон:

– Вот дьявольщина, это твой майдан, а где мой?

– Может, под столом?

– Точно.

Пока Герман тусовал патроны, соображая, какие из них с картечью, за окном стало тихо. Наконец он зарядил одностволку и буркнул в сторону друга:

– А ты чего разлёгся, подстрахуй? Да первым, первый иди.

– Почему я и без оружия, чтоб шарахнули первым?

– Вот дурень, тебя шарахнут, а я с ружьём – отобьёмся. Если же меня вырубят, всем хана!

– Да кому мы здесь нужны, Гера?

– Мало ли, выходи без звука, если старшие приказывают.

Андрей вздохнул, накинул курточку и шагнул за порог. Вселенская тишина охватила его, как будто Ветлицкий оказался на дне очень чистого и глубокого водоёма. Только звёзды горели над головой, неподалёку чернела тайга, и где-то в стороне, слева, словно бы валежина затрещала, но звук тотчас же оборвался. Стало слышно, как сзади сопел Старцев.

– Дышишь, как паровоз, – обернулся к нему Андрей.

– Простыл малость, когда за лошадью ходил.

«А ещё клады собрался раскапывать», – хотел попрекнуть старателя Ветлицкий, но, вспомнив, что Герман запретил обсуждать эту тему, только вздохнул. – Хорошо-то как, и чего ты дёргаешься? Начитался Гоголя.

Тут опять зашумело слева и словно бы конь всхрапнул. Герман не выдержал, и выстрел оглушил Андрея. Запахло порохом, зазвенело в висках.

– Теперь понял? Нужно дверь изнутри запирать, а то перережут во сне, как куропаток.

– Тебе-то чего трястись, вооружённому?

– Можешь взять себе, – зло ткнул прикладом Ветлицкого в бок охотник за привидениями. – Только не дрыхни без задних ног.

– Я сплю чутко, а с дробовиком своим сам нянькайся, да и что трепаться, всё равно завтра уходим.

На том и порешили. Вернувшись в избушку, сразу же завалились спать, правда, Андрей ещё пытался некоторое время прислушиваться к различным шорохам, но ничего, кроме возни какого-то существа под полом, так и не услышал.

Утро выдалось на редкость тёплым и солнечным. Кажется, затянувшееся бабье лето решило задержаться в этом глухом уголке земли. Сразу же возле крыльца всё пространство до большого морковника было затянуто замысловатой сетью паутины. Возможно, она висела здесь и раньше, но лишь теперь мельчайшие капельки росы сделали её видимой, а солнце, высветив низкими лучами, и вообще превратило в фантастическую реальность. Не верилось, что это творение невзрачного лесного насекомого, хотя вполне вероятно, что хозяин такого чуда находится где-то поблизости, держа лапку на одной из сигнальных нитей.

Пока Андрей любовался паучьей сетью, Герман не поленился сходить туда, откуда им показалось вчера, доносились непонятные шорохи. Лазал он минут десять, промок и поцарапался, но так ничего и не нашёл.

– Болотина, – сокрушался Старцев, – а с другой стороны чащоба.

– Вот я и говорю, кому ты здесь нужен, – простодушно возразил Ветлицкий. Ему вообще показалось, что Герман разыгрывает напарника: заманил в тайгу отдохнуть и прикалывается. Все ночные страхи отступили сами собой, особенно тогда, когда после подъёма на перевал перед путниками открылись такие дали, но Старцев, вместо того чтобы наслаждаться красотами первозданной природы и всеобъемлющей тишиной, вытащил из рюкзака транзистор.

– Во, понял? – предъявил он приёмник другу.

– Что же ты его раньше не доставал? – удивился Ветлицкий.

– А чтобы тебя раньше времени из экстаза не выводить, небось нравится в здешней тайге?

– Да, неплохо, по крайней мере от суеты отвлекает.

– Хорошо, пару минут послушаем, а потом я эту штуковину в речку брошу.

– Лучше ружьё своё выбрось, а то и вправду в какую-нибудь историю попадём.

– Опыт имеешь? Верю, но если разговор зашёл о земном, то сознайся, Ветла, это вы с Мирркой помогли Серому на тот свет отправиться? Только не ври.

Удивительно, но теперь данный вопрос вовсе не смутил Андрея.

– Если интересно, в следователи иди, – отрубил он. – Лучше давай послушаем чего в мире творится. – И Герман легко согласился, протянув красную коробочку «Веги» товарищу, но приёмник работал плохо, скорее всего батарейки подсели, а может, и расстояние до главных центров цивилизации было приличным.

– Чего там? – вяло поинтересовался Старцев.

– Да, всё то же: террористы-глобалисты, арабы-евреи и далее в том же духе, – возвращая транзистор Старцеву, сказал Андрей, но тот вежливо отстранился:

– Можешь у себя оставить, и давай трогаться, а то к вечеру до места не доберёмся, ночевать же в тайге без палатки не совсем комфортно. – Заодно, может, и ружьё понесёшь?

– Нет, старик, эту игрушку ты приобрёл, тебе и таскаться с нею.

– Пацан ты ещё, Андрюша. Думаешь, всё так просто?

– Просто – сложно, какая разница?

– Какая, говоришь, а это что? – Старцев достал из кармана своего ватника пачку «Кэмела». – Ты куришь?

– Нет! – У Ветлицкого отвисла челюсть.

– И я – тоже. – Следопыт торжествующе посмотрел на опешившего товарища. – Не хотелось тебе прежде времени настроение портить, но, как видишь, нашёл там, куда стрелял вчера. Пачка-то почти целая. Сигареты отсырели малость, а так. Сохраню, как вещдок…

Андрей, сбитый с толку предъявленной Старцевьм пачкой сигарет, не заметил лесной колдобины и с ходу залетел в неё, пребольно стукнувшись плечом о торчащее корневище. Обернувшись на вскрик, Герман подошёл к лежащему на боку неудачнику.

– Чего разлёгся? – спросил он удивлённо. – Вот теперь я вижу, что экзамен на выживаемость ты сдашь.

– Какой экзамен? Кажется, руку выбил в плече…

– Руку? Приподнимись-ка.

Ветлицкий попытался подняться и не успел даже глазом моргнуть, как Старцев ловко ухватился за кисть и дёрнул её на себя. Андрей снова вскрикнул и сразу почувствовал – стало легче. Он сел на край рытвины и укоризненно произнёс:

– А если бы ты мне её совсем оторвал?

– Не боись, тут и ежу понятно, что надо было действовать молниеносно, к ночи бы плечо так разнесло, что впору вертолёт вызывать.

– У тебя и рация есть?

– Рации нет, хотя если связался с таким недотёпой, то стоило бы запастись, – заметил Старцев, но без раздражения, и Ветлицкий с лёгким сердцем простил другу его насмешки.

Часам к пяти вечера, перевалив через гриву, вышли к подножию заросшего желтеющим лиственничником хребта. Чередою высоких вершин он уходил вдаль.

– Считай, до монгольской границы, – кивнул Герман на гольцы, а на похвалу товарища, что он хорошо ориентируется в чужой стихии, сказал: – Почему в чужой? Вот город – это действительно противоестественная среда, а природа – мать. Жаль мне тебя, Ветла, продукт современной урбанизации, которому только бы по бабам таскаться.

Здесь Ветлицкому стало ясно, что Старцев вновь завёлся.

«Сейчас либо на Куксову, либо на Левашову съедет в своих рассуждениях, уж очень он воодушевился», – подумал Андрей, хотя в глубине души был согласен лучше разговаривать о женщинах, нежели слушать разглагольствования журналиста о власть имущих, но Герман неожиданно замолчал, а лишь поправив рюкзак, бодро зашагал вверх по склону, чего никак не мог позволить себе Ветлицкий из-за застарелой боли в груди, и, чувствуя, что он не выдержит такого темпа, в конце концов окликнул друга. Тот остановился не сразу.

– Что, кишка тонка, бабский угодник? – спросил Старцев, улыбаясь. – Ты прости, я тебя не испытывал, просто привык по тайге ходить быстро, да и вечереет уже, а нам ещё топать, да не по асфальту. Ладно, давай перекурим.

Напоминание о куреве опять заставило обоих мысленно вериться к найденной утром пачке «Кэмела». Герман, попив из фляжки, протянул её другу, а сам извлёк из кармашка рюкзака сигареты и стал рассматривать нарисованного на пачке верблюда.

– Хорошо скотине, два горба имеет и может по месяцу ни воды, ни еды не требовать, – изрёк назидательно журналист.

– Нашёл кому позавидовать. – Андрей отвалился на спину и стал разминать здоровой рукой ноющее плечо.

– Верблюд к тому же может спать, в отличие от нас, под открытым небом, а посему, Ветлицкий, нужно спешить на збруевскую заимку.

– Думаешь, что избушка цела, всё-таки столько лет прошло, молния могла сжечь или просто от времени развалиться.

– Там не избушка, старик, а пещера. Здесь по хребту разлом проходит, вот и намыло в известняках ходов, да таких, что заблудиться ничего не стоит, но ты не дрейфь, пещера наша самая обыкновенная, лишь бы гости вчерашние не пронюхали, – снова пошутил Старцев, а может, вслух высказал свои опасения?

К пещере, в которой намеревались расположиться искатели приключений, нужно было подниматься по едва угадываемой горной тропе. Со времени, когда ею перестали пользоваться, со склона на тропу накатало немало валунов, одни из которых успели врасти в землю, а другие, наоборот, лежали так, что при малейшем прикосновении срывались и с гулким шумом уходили в пропасть, где протекала река – Чёрный Июс. «Действительно, чёрный», – отметил про себя Ветлицкий. Даже отсюда было видно, как вспениваются его воды, притягивая взгляд бурунами холодных потоков, как воюет он с земной твердью, вгрызаясь в неё изо всех сил своей упругой и непокорной плотью, словно хочет доказать кому-либо, что, несмотря на тысячелетнюю борьбу, не устал, не смирился, а, наоборот, полон желания победить.

– Вниз не смотри, голова закружится, – коротко бросил Старцев, – и к скале плотней прижимайся. Да ногами не борозди по земле.

Почти у самого входа в пещеру, когда Герман, закинув свой вещмешок на площадку, обернулся к Андрею, тот заторопился, и его сапог поехал по влажной траве. Пытаясь удержаться, неопытный верхолаз взмахнул руками и плюхнулся на тропу.

– А хорошо, что я тебя за шиворот успел подхватить, – хвастался после Старцев, – как щенка. Моли Бога, иначе хана тебе, романист.

– Тебе тоже немало бы пришлось перед следаками оправдываться, доказывая, что не рыжий.

– Ерунда, кому это сейчас надо? У нас ценностями другое считают. Люди же – бросовый материл. Кто-то из нынешних горлопанов сказал, что тех, кто вырос при социализме, уже не перевоспитаешь. Значит, все мы – балласт.

– Брось ерунду нести, и без того от здешней высоты дух захватывает.

– Разве это высота? Вот завтра выше полезем, в следующую пещеру.

– Тут ещё и выше есть?

– Выше – та, основная, с неё-то все хода и выхода начинаются. Вот где бы порыться, но там специальное снаряжение необходимо: верёвки, лестницы, карабины…

– Карабины зачем? Или полагаешь, что духи гор без боя не сдадутся?

– Ох и тёмный ты, а может, прикидываешься? Карабины – это защёлки металлические для соединения, хотя первобытные люди обходились и без наших альпинистских премудростей. Они там рисунки на стенах оставили. Первобытные, а рисовали… мы же твердим, как попки: самоокупаемость, хозрасчёт!

Андрей на минуту отключился от того, о чем продолжал философствовать напарник, и осмотрелся. Ничего особенного из себя эта пещера не представляла: размером с небольшую комнату, с выходом в сторону реки и каменистой тропою справа, наверное, продолжением той самой кривой дорожки, по которой они карабкались сюда?

Из всего, что успел отметить про себя начинающий альпинист, ему понравилось большое количество сушняка вокруг, и вскоре, под недовольное ворчание Германа, они разложили костёрчик и соорудили чай.

За ужином Старцев не утихомирился, выводя всех на чистую воду, но когда в разговоре коснулся Киры, решил заступиться за старую подругу.

– Левашовой нечего ловчить, у неё муж – бизнесмен.

– Спасибо за разъяснение про эту шишку на ровном месте. Он сюда из Красногорска приехал, шестёркой у Шибаева в стройтресте работал, позднее к Пулькину переметнулся, а потом и вообще обособился, фирмой стал заворачивать. Кирочка тоже узду закусила и понеслась со своим благоверным: тот на выборы, эта по любовникам, вот и ты под неё угодил, как под поезд…

– Меня никто силком не тянул.

– Это кажется так, а на самом деле от этой стервы флюиды исходят, когда надо такого, как ты, простака захомутать.

– Давай лучше о чужих богатствах порассуждаем, – взмолился Ветлицкий, которому не понравился тон Германа, но тот снова закусил удила.

– О богатствах на ночь глядя не стоит, и Левашовых ты зря выгораживаешь. Они словно сыр в масле катаются, а мы христарадничаем.

– Вот и договорился, что рассуждать стал, как те же большевики, против которых вёл дискуссии в «Енисее», хотя не личит такая коммунистическая мораль потомку недобитого колчаковского офицера.

Старцев расхохотался и внезапно смолк, будто подавился. Где-то внизу раздался неожиданный шум, словно камень сорвался с тропы и забухал в пропасть по ребристым уступам склона. Герман схватил было ружьё, но потом передумал и, подобрав с пола приличный булыжник, запустил его вниз.

– Пускай летит для острастки, если кто шарится, где не положено…

– Ты ещё ничего не нашёл, а уже тумана напустил, если же клад откопаем? – покачал головой Ветлицкий.

– Типун на язык такому прорицателю. Давай лучше спать укладываться, а насчёт збруевского капитала – какая разница, найдём – не найдём, зато материала для писанины и душевный заряд: горы, небо, река… – Герман махнул рукой на вход в пещеру и… выпучил глаза. У Андрея мурашки побежали по спине; боясь повернуться, он смотрел на старцевскую физиономию и такое продолжалось, казалось, целую вечность. Наконец лицо друга стало принимать обычное выражение: – Тьфу ты, чёрт, показалось…

Наконец Андрей тоже повернулся к выходу: чернота, небо в звёздах, и всё.

– Опять шутишь, Старцев?

– Вот ещё, ты же не девочка, может, почудилось.

– Что?

– Да вроде горный дух стоял в полный рост. Нет, Ветла, отвыкли мы с тобой от общения с природой. Ты хоть после не очень-то распространяйся, как мы тут орешничали, а особенно про Збруя помалкивай. Был Иван Григорьевич и весь вышел.

– Сам не лопухнись.

– Ничего, всё образуется, а завтра мы на разведку по утрянке сходим.

Поднимаясь в верхнюю пещеру, Андрей сильно сомневался, что в ней жили первобытные люди, возможно, какой-нибудь сумасшедший неандерталец и забрался для непонятных целей или шаман совершал там свои обряды, но чтоб жить? Здесь и голову было свернуть недолго, вот сокровища прятать – это да. Сюда лишний раз не сунешься, особенно по снежку.

Когда Ветлицкий, вслед за новоявленным Иваном Сусаниным ступил на край слегка выдвигающегося над скалой гранитного основания верхней пещеры и оглянулся, сердце у него ухнуло, словно нырнуло в пропасть. Андрей невольно сделал пару шагов вглубь вместительной ниши.

– Смотри, – сразу обратил его внимание на потолок Старцев, – весь верх расписан. И как только художник туда забирался без строительных лесов?

Действительно, высота пещеры метров пять, а свод её куполообразный заполнен рисунками удивительных животных, которые местами потеряли свои первоначальные контуры, но в большинстве охристая краска проступала весьма ясно.

– Теперь здесь не то освещение, – вздохнул Герман, – вот летом… – Ветлицкий молча пялился не то на бизонов, не то на туров, которые разбрелись не только по потолку, но и по стенам. – Художник здесь один, Володя Капелько, что копировал это чудо, тоже всё ахал. Однажды даже чуть за порог вместе со своими кальками не вышел. Так бы и полетел вниз, голубем мира, как говорил Щукшин.

– Капелько?

– Высокий такой, лохматый – талантище, ему в наших краях нет равного. Теперь-то уже покойный. Говорят, американцы за его копии с настенных росписей миллиард долларов предлагали, а вдова бедствует.

– Слушай, Герман, а где здесь твои выходы на другие горизонты? – прервал сетования товарища Ветлицкий, которому было стыдно сознаться, что малосведущ в творчестве местного живописца.

– Загляни за выступ. – Старцев подошёл к противоположной от входа стене. Андрей осторожно посмотрел туда, куда ему велели: действительно там чернело небольшое отверстие.

– Дальше советую не соваться, – предупредил Герман, – вниз идёт колодец метров семь, а потом маленький зал, там и ступай куда хочешь, хоть на тот свет, если духу хватит.

После осмотра пещеры Старцев, демонстрируя свою храбрость и слегка поддразнивая напарника, уселся на край выступа, который нависал над вечерней долиной. У Ветлицкого снова закружилась голова, а в ушах зашумело, словно он на самолёте летит, тем более вид был вполне подходящий: уходящие вдаль хребты синеватых гор до самого горизонта, теряясь в скоплениях серых туч, которые, казалось, никогда не сходили с остроконечных горных пиков.

– Сколько здесь в метрах? – спросил Андрей.

– Не знаю, но гольцы доходят до трёх тысяч.

«Всего-то, а на вид такие внушительные, – подумал горе-путешественник, – что же тогда о тибетских восьмитысячниках говорить? Вот тебе и человек – царь природы. Нет, до царя таким букашкам далековато».

– А мы вон из того распадка чешем, – показал куда-то вниз Герман. – Видишь, ниточка чёрная – это и есть Июс. Представляешь, какой силой воли нужно было древним народам обладать, чтобы пускаться на освоение таких просторов, да и предкам нашим? Кремень были люди, не то что ты, ветка хрустнет, камень о камень щёлкнет – уже в кусты. Спустимся вниз – выброшу ружьё.

– Не жалко, всё-таки вещь полезная, ворон пугать?

– Сам ты ворона. Чем заниматься будешь, Ветла, когда в город вернёмся?

– Ещё не знаю, но в школу не пойду. Приткнусь куда-нибудь, вот с жильём сложнее. К Светке не сунешься, раз авиамеханик там окопался.

– Ну, Куксова к тому времени уже будет свободной пташкой. Подари ей духи, ночнушку – и дело в шляпе, а шляпа на папе. Знаешь такую присказку?

– Знаю, – сказал Ветлицкий и, возвращая Старцева к прежней теме, спросил: – А где мы с тобой орешничали?

– Это чуть левее, смотри туда, где река теряется, отсюда по воздуху добираться недалеко, а если между сопок петлять – набегаешься.

Андрей посмотрел туда, куда ему указал Старцев, и ничего, кроме рыжей, в проплешинах тайги, не увидел и с тоской предложил спускаться к месту ночлега.

– Пожалуй, на сегодня хватит, а вообще-то, Ветлицкий, привыкай к высоте.

– Я не горный орёл, чего привыкать-то?

– Завтра ещё выше полезем. Вообще-то поторапливаться надо, чуешь, как с гольцов холодком тянет, быть ненастью. В горах в это время что дождичку, что снежку – плёвое дело выпасть. Утром встанешь, а вершины белые, тогда не то что вверх, а и вниз впору на пятой точке съезжать.

– А зачем Збруев сюда забирался?

– У него выше пост наблюдательный был. Жаль, бинокль не захватили.

– То жалел, что рации нет, теперь бинокля, а время придёт, об отбойном молотке мечтать будешь?

Позже, когда спустились в первую пещеру и наскоро поужинав, улеглись на ватники, Герман, словно бы в продолжение разговора, пообещал:

– Вот погоди, если выгорит дельце, тогда посмотрим, кто из нас был прав. Головёнка-то уже не болит, интеллигенция с Обжорки. Ничего, человек ко всему привыкает.

Однако Ветлицкий решил отмолчаться, потому что он опасался, как бы Старцев опять не свалил на тему отношения с женским полом, что у него весьма ловко получалось, а ещё того тошнее, на анализ современной политической ситуации.

На следующий день, поднимаясь за другом по тропе, Андрей сказал:

– Ты смотри, Герман, земля-то сухая, даже пылит.

– Это плохо, – обернулся тот, – на траве росы нет – к дождю. Зря мы вчера прохлаждались, нужно было сразу брать быка за рога.

– Ты же меня приучал к высоте.

– Хоть этой наукой правильно пользуйся. Главное – не дрейфить и вниз без надобности не смотреть, и если повезёт, – он сплюнул через плечо, – в пещеру возвращаться не будем. Спустимся по южной стороне. Там путь длиннее, но под гору, а здесь, боюсь, ты назад дорогу не осилишь.

– Почему не осилю? – удивился начинающий верхолаз.

– Потому хотя бы, что тропу может намочить. Зачем лишний риск?

– Но у нас там ружьё, орехи, вещички кое-какие. – Но Старцев ничего не ответил и ещё более резво устремился вверх.

То, что слова Германа о трудности подъёма от верхней «бизоньей», как окрестил её про себя Ветлицкий, пещеры до смотровой площадки Ивана Збруева, были не простым трёпом, Андрей убедился, как только ступил на тот самый выступ, на котором вчера рассуждали о превратностях жизни. Герман достал капроновую бечеву и, захлестнув кургузый обломок ветки каким-то хитрым узлом, протянул Андрею:

– Только на руку не наматывай, а то стянешь меня со скалы, просто подстраховывайся, но больше на себя надейся. Детский сад кончился.

Ветлицкий согласно кивнул и, помня наказ партнёра по восхождению не смотреть вниз, стал карабкаться следом, причём изредка мелкие камушки из-под сапог идущего впереди больно ударяли по плечам и голове, и хотя Герман изредка оглядывался, вопрошающим взглядом интересуясь состоянием ведомого, но тот помалкивал.

Здесь, на порядочной высоте, приходилось передвигаться по крутому склону почти на четвереньках, и вдруг Андрею стало всё равно. «Наверное, на войне так бывает, когда солдаты в атаку идут, отчаявшись, – подумал он про себя. – Каждой пуле не накланяешься, рукой махнёшь… и вперёд!» Да, честно говоря, и он, Ветлицкий, никому не нужен: дома нет, семьи – тоже. Спасибо хоть, Старцев возится. Вот если бы действительно клад найти? Пусть повезёт не настолько, чтобы сразу квартиру и «ауди» или девочек в ресторане развлекать, но хотя бы, чтобы на первое время жить сносно.

Почти у самого верха мечтатель почувствовал, как натянулась страховка, и Андрей понял, что Герман уже на месте и теперь помогает другу, а сообразив это, Ветлицкий позволил себе несколько расслабиться и оглянулся: тошнотворная пропасть лежащего внизу пространства дохнула на него смертельной опасностью, и у горе-путешественника снова закружилась голова. Крутая поверхность скалы, покрытая редкой альпийской растительностью, поплыла в сторону, и верхолаз зажмурился. Старцев же, сообразив, в чём дело, посоветовал сверху:

– Держись за страховку, чудак, да постарайся думать о чём-нибудь постороннем. Кстати, ты так и не вспомнил, где видел нашего заготовителя?

Андрей представил личность приезжавшего за орехами парня, его бороду, патлы… Не может быть? Просто чудится с перепугу всякая чертовщина: неужели это один из тех, что приходили к Ветлицким за векселями? Тогда этот и закричал: «Вы, суки, посёлок поднимете…» Такое открытие так подхлестнуло Андрея, что остаток пути он преодолел чуть ли не единым махом. Очнулся только на небольшой площадке, где высилось деревянное сооружение, напоминающее смотровую вышку.

– Твой перекупщик, – первое, что произнёс Ветлицкий, несмотря на потрясение от подъёма, – это охранник Левашова, – и, видя, что ему не верят, повторил упрямо: – Да-да, левашовский холуй!

– Хм, выходит, что Крот? Он в бегах значится, после того как прокуратура на Блина вышла. Вот почему он здесь болтается.

– Всё-то ты, Гера, знаешь!

– Сплетни – на уровне редакции, а ты молоток, Ветла, теперь будем думать. – Старцев оценивающе посмотрел вокруг: правее пятачка, на который взобрались охотники за чужим добром, возвышалась скала, но такая, что дух захватывает, но и сзади, откуда они только что пришли, было не лучше. «Пропади всё пропадом, – решил про себя Андрей, – лучше неделю по лесам скитаться, а к пещере спускаться не стану», – но Старцев, словно прочитав мысли друга, согласился:

– Домой возвращаться будем через верх, – и махнул в сторону склона, заросшего редким лесом, – а то костей не соберём, если в пропасть опять полезем. – Тем более глянув на небо, добавил: – Этого нам ещё не хватало. – Из-за соседней сопки надвигалась внушительных размеров туча, грозя скрытным снеговым зарядом. Рваные её края словно бы неторопливо прощупывали пространство перед собой, тёмно-дымчатый окрас обманчиво удивлял пушистой фактурой, и на фоне голубого неба казалось, не стоит обращать внимания на такую милашку.

Старцев заторопился и, поплевав на ладони, взялся за лопату. Ветлицкий последовал его примеру, но острое лезвие скользило по камню, отказываясь углубляться в скалу.

– Кайло бы сейчас пригодилось, – посетовал Старцев. – Зря мы кинулись очертя голову, надо было сначала всё обмозговать. – И пока Андрей отдыхал, озирая окрестности, Герман с видом ищейки, чуть ли не на карачках, обследовал площадку, приговаривая: – Нет… нет, здесь тоже навряд ли… Слушай, Ветла, у тебя голова свежая, вот на месте Збруева куда можно добро здесь спрятать?

– Я не знаю.

– Пораскинь мозгами, проанализируй, так сказать!

– Смотря на сколько отлучиться задумал: если на недельку-другую, то поближе, а если дольше, то совсем другой коверкот.

– Стратег, – хмыкнул Старцев. – Вот будет нам коверкот за шиворот. Чёртова погода, хотя чего с неё взять – и так нынче сентябрь тёплый. Знаешь, а попробую я на вышку слазать.

– Гнилая она, Герман.

– Сам вижу, и к тому же вполовину меньше, чем была когда-то, видать, молнией спалило. Давай лопату лезвием в трещину воткнём, а ручку к прожилине примотаем. Вот так…

Андрей подсадил Старцева, и тот скомандовал сверху:

– Теперь вторую дай!

После того как вездесущий журналист оказался на порядочной высоте, Ветлицкий забеспокоился: небо обещало нешуточную нахлобучку, но Герман уже вовсю орудовал там, докуда только мог дотянуться, выгребая из расселины почву и сор, накопившийся за много лет.

– Берегись! – вдруг истошно закричал он. Тяжёлая, примерно с конскую голову, каменюга ухнула рядом с зазевавшимся поэтом и, отскочив от гранитного валуна, с грохотом ушла в бездну. Тут же послышался голос кладоискателя, не то одобрения, не то удивления.

– Ты чего завыл, – спросил Андрей, – руку защемил?

– Кажется, здесь что-то есть.

– Смотри не навернись от радости, а то будет тебе, бабушка, Юрьев день, – посоветовал снизу Ветлицкий. Напарник же ещё чуточку повозился и, наконец вытащив руку из трещины в скале, постучал по камням какой-то жестяной коробкой:

– Держи, только не упусти вниз!

Андрей ловко поймал находку, потом принял нож и топор. На землю Старцев спускался медленно, не отвязывая лопат, а очутившись на площадке, нетерпеливо потянулся к находке.

– Дай-ка, только чует моё сердце, как бы здесь вместо клада махорка не оказалась. Что-то легковато для золотишка?

Обстучав коробку и нарочито медля, Герман поддел ножом крышку. Внутри лежали какие-то ордена, а под ними бумаги.

– Георгии, – заметил кладоискатель, – солдатские. Вряд ли намного потянут, а вот эти… – словно взвешивая на руке две регалии, – можно подороже толкнуть. Документы потом посмотрим. Кажется, нас сейчас начнёт поливать.

Действительно, в это время косматая туча вплотную приблизилась к их скале и крупные капли дождя застучали по серым камням. Старцев торопливо закрыл шкатулку.

– Может, там, дальше, что? – неуверенно спросил Андрей, отворачиваясь от холодных водяных брызг.

– Да нет, трещина сужается. Оно, конечно, можно порыться, только вряд ли. Ордена загоним, а Георгии оставим внукам на память и роман сочиним – детектив о нашем неудачном путешествии.

– Мы с тобой уже замахивались на общий сборник, – поёжился Ветлицкий. Дождь переходил в снег. Уже забелели редкие заплатки на чёрном фоне скалы, и откос стал напоминать бурое солдатское одеяло.

– Надо бы костёр развести, а то задубеем здесь и ляжем под Георгиевскими крестами, как герои Шипки.

– Всё благодаря тебе.

– Брось скулить, Ветла, – окрысился Герман, но внезапно снег прекратился, тучу отнесло в сторону и засияло пусть не жаркое, но всё же светило.

Сопки сразу заголубели, тайга в рыжих пятнах желтеющих берёзок, осин и лиственниц стала выглядеть ещё привлекательней, и Старцев приободрился:

– Значит, сейчас перекусим – и вниз!

– Ты что, издеваешься? Собирались по горе уходить.

– Правильно, по горе – это если бы мы здесь килограмм двадцать золота огребли.

– Так ты же ещё хотел порыться?

– Хотел, да расхотел. Скорее всего, что збруевский клад гуляет в другом месте, а здесь – небольшой схрон: кресты Ивана Григорьевича, а ордена – высшего офицерья, где-нибудь на стороне подобрал.

– Слушай, Герман, а как твои бандиты сюда всякий раз забирались?

– Во-первых, они не мои, а во-вторых, полагаю, здесь могла быть верёвочная лестница… Хорошая мысль: вдвое сложить – бечёвки не хватит, а если в одну, она выдержит, только надо узлов накрутить почаще.

– Да какие здесь узлы, это же не верёвка – шпагат капроновый.

Старцев на минуту задумался: «Можно палочек напривязывать, лишь бы руками было за что цепляться и по такой страховке вниз».

– Я не смогу. Сюда лез и то с ходу про Крота вспомнил, а назад…

– Всю его биографию? – Герман улыбнулся, наверное, он понимал, что затея спуска по мокрой траве – занятие опасное, но и бросать скарб, тем более когда золота они не нашли, не хотелось. – Давай так поступим: привяжем страховку к вышке. Если она меня раз выдержала, то и второй тоже не подведёт.

Захлестнув конец бечевы вокруг одной из опор, Старцев стал с другого быстро навязывать деревянные палочки-держалки, а закончив, подмигнул другу:

– Не боись, я мигом спущусь за вещами, привяжу их тебе к верёвке, вытянешь, а потом конец назад бросишь, – и, видя, что напарник стоит истуканом, посоветовал: – Ты, Ветла, всё равно подстраховывай, на вышку надёжа слабовата.

Андрей с готовностью ухватился за бечёвку и стал торопливо выбивать себе ямку в земле для того, чтобы покрепче упереться ногою. Герман споро спускался вниз, Ветлицкий подтравливал страховку, и только подумал, что неплохо бы перехватить бечеву так, чтобы пропустить её за локтем, как его изо всех сил мотнуло и едва не бросило на землю. Андрей ещё не успел сообразить, в чём дело, как услышал какой-то сдавленный вскрик, верней ругательство, а по тяжести, которая враз навалилась на подстраховщика, понял: Старцев сорвался. Правда, тому повезло, потому что страховка успела зацепиться одним из навязанных колышков под мышкой ватника у Ветлицкого, тем более Андрей, скорей машинально, чем сознательно, расклинился между стенкой и трещиной на площадке. Волновало одно: капрон может перетереться о край гранитного выступа, и тогда начинающий альпинист стал осторожно приспускать страховку. Герман, кажется, понял его маневр и закричал снизу:

– Только не спеши, Ветла, стравливай осторожно! – но бечёвка в это время зацепилась одним из колышков за край площадки, не давая возможности продолжать спуск.

– Узел мешает, Герман.

– Вижу!

– Что делать?! Я не могу сойти с места, ты тяжёлый и стаскиваешь меня. – Старцев немного помолчал, чувствовалось, как тоненькая страховка эластично пружинит, а каменная плита на краю площадки тоже шевелится, но, скорей всего, это у Ветлицкого голова кружилась, впрочем, страх высоты пропал.

– Если получится – смещайся ближе к тропе! – посоветовал Старцев.

– Боюсь, страховку срежет!

– Попробуй приподняться и ослабить нагрузку на трос у края.

Андрей стал медленно менять положение, и вдруг его бросило в жар – тем колышком, который зацепился у него за ватник, стало медленно отрывать рукав.

– У меня рукав телогрейки вместе со страховкой ползёт! – крикнул сверху Ветлицкий, но Герман и сам заметил, что бечёвка заскользила вниз. Журналист явно перетягивал партнёра, но Старцев что-то придумал.

– Ветла, – глухо донеслось из пропасти, – сделай так, чтобы твой рукав попал между скалой и страховкой, тогда сможешь безбоязненно сместить меня к тропе.

Дальше Ветлицкий действовал как во сне и очнулся только тогда, когда услышал снизу голос друга:

– Я на месте!

– Ночевать здесь будем, чёрт с ним, с ружьём и прочим барахлом. До пещеры ещё метров шесть было спуску, а мне, с рукой-то, уже не до этого.

Старцев лежал на правом боку, привалившись к одной из опор вышки, кисть его левой руки представляла из себя непонято что – вся в крови, лоскуты кожи свисали бахромой.

– Чем бинтовать-то будем, Герман? – У Андрея сердце сжималось от жалости к пострадавшему.

– От рубах, с подолов, лент нарви – и забинтуем, а внизу подорожник найдём, я знаю.

Располосовав рубаху, Ветлицкий как умел стал забинтовывать повреждённую бечевой руку друга, и тот помогал ему, причём пытаясь даже шутить, словно не он совсем недавно висел над могилой.

– А признайся, что ты, Ветла, уже со мной попрощался.

– Да я и подумать-то не успел ничего, а тут ещё рукав у фуфайки оторвался, теперь точно буду как бич, в таком одеянии.

– М-да, ситуация, – покачал головой Старцев. – Я почему сорвался – нога по снежку скользнула. Там плешинка в тени не растаяла, вот и съюзил.

– Послушай, Герман, а зачем нам здесь ночевать? Давай спускаться в тайгу, там и заночуем. Под ёлками потеплее, и крыша над головой.

– Действительно, надо выбираться, – поморщился журналист. – Только если косогором идти, более двух суток теряем.

– А если назад, в пропасть, то две башки!

– Всё понятно, уговорил. Ружьишко жаль и транзистор.

– Кто-нибудь обрадуется, если случайно забредёт в пещеру.

– Случайно не забредёт, сюда с целью идти надо. Ладно, собирай вещички и с лопат черенки сбей, заберём их с собой. – И, перехватив ироничный взгляд Андрея, хмуро пробурчал что-то насчёт овса, который нынче дорог.

– Не дороже жизни, – огрызнулся Ветлицкий.

– Смотря когда, бывает, что и дороже.

С тем и побрели по косогору. Уже отойдя на приличное расстояние от дозорной вышки, Андрей оглянулся: кто бы мог подумать, что совсем недавно там случилось, и сорвись Герман в пропасть, так просто Ветлицкому из тайги бы вовек не выбраться. Вот и не верь после этого в судьбу.

Проснулся Андрей от того, что рукав телогрейки, который был прихвачен по-быстрому, оторвался и обнажившаяся рука не только замёрзла, но и упёрлась в еловые колючки. Костерок еле теплился и в свете его согбенная фигура Старцева казалась ещё несчастней. Герман покачивался из стороны в сторону, нянча свою больную руку, словно ребёнка.

– Болит? – спросил Ветлицкий товарища.

– Мозжит. Подкинь-ка дровишек, а то ни черта видно.

Когда костёр разгорелся, Старцев размотал повязку и тяжело вздохнул:

– Плохие мы с тобой эскулапы, даже аптечку внизу оставили. Я сейчас думаю, что можно было нам в пещеру спуститься, тем более у тебя кураж появился, и я как-нибудь извернулся бы.

– Ты и со здоровой рукой оплошал, – отвёл глаза в сторону Андрей.

– Ничего, это она сейчас ноет, а тогда, вгорячах… Маху мы дали. Там бы по перекату на другой берег Июса запросто перейти, а здесь я бродов не знаю, к тому же опять белые мухи залетали.

Действительно, сквозь частые ветви деревьев в слабой синеве утра было видно, как сеется тихий снег, и, чтобы отвлечь друга от скорбных дум, Ветлицкий сказал:

– А ведь я, Герман, стихи написал о том самом времени, когда чоновцы здесь шмон наводили.

– И где же они?

– Действительно, где? – Ветлицкий сунулся в рюкзак, но записной книжки там не было.

– Наверное, там же, где ружьё и радиоприёмник, – предположил Старцев, – но ты не унывай, ещё Булгаков, кажется, говорил, что рукописи не горят. Даже если мы сгинем в тайге, лет этак через десять кто-нибудь наткнётся на пещеру и станет счастливым обладателем твоей нетленки.

– Издеваешься?

– Ничуть, даже боль утихла от нашего спора.

– А может, Гера, тебе руку мочой продезинфицировать?

– Пошёл ты, лекарь хренов, со своей мочой, к такой бабушке.

– Зачем моей, можно и хозяйской.

– Скажи лучше, Светкиной – у той она лечебная!

– А ещё лучше Кирочки Левашовой. Вот вернусь домой, найду Кирку, книжку ей свою подарю… только бы всё обошлось.

– Опять каркаешь, Ветла? Сюда шли, всё о кладе мечтал, вот и вспугнул стоящую добычу, назад – тоже ноешь. Смотри, уже почти рассвело. Давай перекусим – и в путь. Ох, рученька моя, ручка…

Друзья уже порядочно времени шли по тайге, придерживаясь берега реки, в надежде встретить рыбаков или туристов, чтобы попросить их переправить на другую сторону, но в такую глухомань люди, кажется, не забредали. Под вечер второго дня Герман заводил носом:

– Горелым пахнет, верней палёным. Здесь где-то поблизости костёр жгли?

И точно, вскоре горе-кладоискатели вышли на прогалину, где среди пожухлой травы чернело костровище.

– Свежее, – определил Старцев. – Видишь, ещё пепел не выдуло, а вот и постель – ветки аккуратно нарублены.

– Давай здесь переночуем, а там видно будет.

– Эх, подвожу я тебя, Ветлицкий. Плот нужно мастерить, но с моей-то рукою, да и слабею вроде, поташнивает слегка.

– Может ты в положении? – сострил Андрей. – Тех тоже мутит всё время. – Но Герман шутки не принял.

– Не хотел я тебя пугать, но, кажется, это не та река, которая нам нужна, хотя если даже и та, то нам ещё долго топать, а съестные припасы на исходе. – При этом журналист здоровой рукой, порывшись в рюкзаке, извлёк из него пачку патронов. – Во, ты смотри-ка, ружья нет, а патроны прихватили! И когда это я успел их в рюкзак засунуть? Старею, друже, на покой пора.

– На таких ещё пахать да пахать можно, – заметил Андрей, направляясь в кусты. Он и отошёл-то всего ничего, как вдруг… или это Ветлицкому показалось? Протиснувшись через заросли, он увидел какие-то вещи, брошенные навалом.

– Герман, иди сюда!

Старцев подошёл тотчас:

– Чего шумишь?

– Посмотри! Вроде бы палатка, спальники. Неужели кто бросил? Ну и чудеса.

– Тащи всё на чистое место, разберёмся. Ты смотри-ка, привалило. – Старцев покачал головой. – Не нравится мне такое, свалили в кучу. Так настоящие хозяева не сделают, да и не настоящие.

«Ага, – подумал Андрей, – если наше добро в пещере найдут, тоже решат, что какие-то охламоны оставили». – Но Герман продолжал рассуждать:

– Либо они на лодке уплыли ненадолго, либо… Надо бы по реке пройти, посмотреть на отмелях.

– Теперь уж темнеет, куда пойдёшь? Может, палатку поставим?

– Нет, палатку мы ставить не будем, – вдруг заупрямился журналист. – Вот ветки нарублены, ночлег есть, а лучше вообще заночевать где-нибудь подальше.

– Например, в пещере… – съязвил Ветлицкий.

– Хотя бы и в пещере. Не нравится мне нынешняя тайга. Бывало, уходил на промысел в одиночку – и ничего, а сейчас… Шляются здесь всякие.

– Ну хоть спальники взять можно и котелок, что им сделается? – взмолился озябший поэт. – Хозяева объявятся – извинимся.

– Вопрос не в нас…

Старцев спустился к реке и пошёл вниз по течению, чуть ли не принюхиваясь, то обходя завалы, то подолгу останавливаясь у самой воды. Андрей нехотя брёл за ним. Хотелось есть и спать, а вообще-то он уже давно пожалел, что дал втянуть себя в подобную авантюру.

– А ну-ка, поищи какой-нибудь шест подлиннее! – крикнул Герман.

– За топором сходить надо.

– Так сходи, – зловеще прошипел Старцев. – Стоишь, как недоделанный.

Андрей удивился резкости товарища. Обычно уравновешенный Герман мог разве с долей иронии послать куда подальше, но чтоб так… и повернулся, намереваясь идти к костровищу.

– Стой! – опять приказал старший. – Вместе пойдём. Да по сторонам озирайся, не ходи как сонный. Тайга, брат, разинь не уважает.

Вырубив жердь подлиннее и оставив на конце её ветку в виде крючка, смущённые следопыты вернулись к реке.

– Смотри туда, – показал Герман на воду, – вроде чернеет что-то? – Ветлицкий ничего не увидел, но на всякий случай кивнул. – Киваешь, – набросился на простофилю Старцев, – а сам ни черта не видишь. Ох, рученька моя, ручка! Чем тебя, Ветла, делали – может, пальцем? Да забреди ты поглубже, сапоги-то не протекают?

– Вроде нет.

– Левее, теперь видишь? Цепляй.

Наконец и Андрей увидел находку Германа, а когда, зацепив, вытащил на берег, то это оказался рюкзак, где кроме котелка, посуды и прочих мелочей внутри лежало несколько булыжников. Ветлицкий растерянно смотрел на трофеи. Старцев же злобно выругался:

– Скатываться отсюда надо, только куда? Час назад ещё знал, а теперь – не знаю. Вверх идти – пустое дело, а вниз – на тех, кто здесь разбойничал, запросто нарваться. Опять же, плот рубить ни сил, ни возможностей, да и плыть на виду у всех… а ты говоришь, спальники возьмём. Здесь мокрухой пахнет. Лучше бы нам с горы тем путём уходить, которым туда притопали.

– Ты же руку поранил?

– Не скажи, руку я повредил уже после того, как ты в штаны наложил, а если бы мы сразу решили в пещеру спускаться, то и настрой другой… Теперь же попали, как кур в ощип.

– Возможно, не так всё плохо, Гера?

– Если по-твоему, то откуда вся эта амуниция брошенная? Голову даю на отсечение, что если хорошенько пошарить, то и трупы можно найти. Два спальника – два трупа, понятно, маменькин сынок? – Старцев недобро посмотрел на Андрея, но того такой расклад вовсе не устраивал, и он тоже вдруг огрызнулся:

– Знаешь, выходит, это я тебя за чужим золотом сманил, я на подозрительных заготовителей напоролся, я Крота в лагерь притащил?

– Может это вовсе не Крот, – заотпирался Герман, – но, с другой стороны, что ты скажешь про пачку «Кэмела»?

– И это из твоей оперы: сигареты, стрельба по кустам, камни с горы на тропу… короче, жути нагонял, пока сам не обделался.

– Хватит попусту языком лязгать, – огрызнулся Старцев. – Может, потому мы с тобой и живы ещё, что те, которые возле нас крутятся, остерегаются нашего умения защищаться, а так бы взяли голыми руками, как щенят из логова. Теперь надо быть осторожней, жаль, что ружья лишились, зато патроны остались.

– Не в задницу же их заряжать?

– А это на любителя, главное – самим там не оказаться, пошли.

– Может, спальники заберём, а то без костра и в сырости?

Герман подумал немного и скривил губы:

– Ладно, в силу сложившихся обстоятельств, но если честно, то не хотелось бы связываться с этим бесхозным имуществом. Забирай спальники – и вперёд, насколько успеем отойти отсюда. Да, и ещё вот что, – когда уже отошли на порядочное расстояние, спохватился бывалый таёжник, – мне показалось, что в чащобе вроде бы рукоять не то ракетки, не то ручка весла промелькнула? Я тогда рукою на ветку напоролся, и словно из ума вышибло, а теперь вот вспомнил. Надо бы завтра посмотреть – лодка этого стоит.

Андрея разбудил какой-то странный звук. Он открыл глаза и увидел, что Герман, склонившись над размотанной рукой, не то стонет, не то просто случайно вскрикнул от боли. Из спальника выбираться не хотелось, но и лежать, наблюдая за мучениями друга, тоже не годилось. Поёживаясь, Ветлицкий высвободился из тёплого плена.

– Покажи-ка.

– Чего уж, – скривился Старцев. – Хорошо бы пластырь из свежей травы наложить, впрочем, сейчас все травы жёсткие и сухие. Вот если бы отвар?

Разглядывая искалеченную руку, Андрей не знал, чем помочь другу. Светало, и в бледном свете нарождающегося дня вид ободранной кисти не обещал ничего хорошего. Нужно было поскорее выбираться в город, но неадекватное поведение Геры смущало поборника цивилизации.

– Итак, продолжаем голодать, гражданин поэт, – наскоро забинтовав руку, решил развеять предутреннюю тоску журналист. – Сейчас неплохо бы грамм по двести… колбаски или сыру копчёного.

– Кончай дразнить, Герман, расскажи лучше про рецепт кедрового молочка. Помнится, ты утверждал, что оно и калорийно, и витаминизировано.

– А вот выйдем к кедровнику, шишек насобираем, сейчас падалки много, и будет тебе молочко, но сейчас разговор о другом: помнишь, я вчера обещал вернуться назад и поискать… кажется, весло? Вроде бы именно оно лежало в кустах или мне померещилось?

– Нет, не обратил, а ты всё же думаешь, что это было лодочное весло или байдарочное?

– Если байдарочное, тогда нет нужды нам беспокоиться. На байдарке без должных навыков далеко не уплывёшь, кувыркнёшься на первой волне. Вот если катамаран изготовить, принайтовить на распоринах.

– Это по теории, а на практике – иди принайтуй.

– Да что ты завёлся? Надо быть оптимистом, понятно?

– Куда яснее, – вздохнул Ветлицкий. – Однажды мы с твоим оптимизмом уже навернулись, да так, что пришлось чесать по тайге в другую сторону.

– А теперь я всё больше проникаюсь уверенностью, что мы с тобой правильно поступили, – неожиданно жёстко произнёс Старцев.

– Опять ты за старое?

– Старое, говоришь? – Лицо Германа исказилось. – Тогда смотри. – Он подошёл к своему спальнику и отвернул одну из его половинок. – По-твоему, это что?

Андрей пожал плечами.

– Это, Ветлицкий, кровь!

– А не кофе или ягоду кто раздавил?

– Ягоду? Понюхай, если уши не заложило.

– А при чём здесь уши? – Андрей сделал шаг назад.

– Вот я и говорю, при чём? – перефразировав давнишний рекламный слоган, Старцев продолжил наступать в присущем ему идиотском стиле. – Всё ещё не доходит, что мы влипли в нехорошее дело? В любом случае за эти спальники с нас спросить можно, где их владельцы, тем более мы там наследили порядочно.

– Ты уверен, что здесь попахивает убийством?

– Я ни в чём не уверен, но в тайге всё может случиться, поэтому лодку нужно искать осторожно. Пошли мало-помалу.

– Так туман ещё.

– Туман простоит до обеда, а то и дольше. Пакуй свой рюкзак, маэстро, и помоги мне спальник скатать. Да патроны не выбрасывай, авось сгодятся.

Андрей только хмыкнул и стал молча собираться в дорогу.

– Кажись, здесь. – Старцев осторожно раздвинул кусты. – Но, может, и ошибаюсь. – Ветлицкий сунулся с другой стороны, зацепился за ветку и чуть не сбил друга с ног, тот ошалело отпрянул в сторону.

– Извини, – буркнул Андрей и тут увидел то, о чём говорил Герман: чуть левее из кучи валежника выглядывала гладкая рукоять. Пригнувшись, Ветлицкий вытянул небольшое весло, но Старцев уже беспокоился о другом:

– Знаешь, Ветла, это действительно то самое место, только куда исчезла палатка и остальные вещи? А ну-ка, пошарь в чащобе.

Андрей добросовестно облазил вчерашнюю стоянку неизвестных им людей и опять вернулся на место, где его дожидался товарищ.

– Всё осмотрел – пусто.

– Понятное дело, весло они проглядели, а палатку и рюкзак унесли, а не найдя спальников, сделали соответствующие выводы. Мотаем отсюда, ты возьми нож, я – топор, и гляди в оба. Неохота пропадать ни за понюх табаку, чтобы остались наши труды неизданными.

– Потомки найдут, издадут и оценят. Зато фотографии в книгах этаких красавчиков будут что надо… – И Ветлицкий, хмыкнув, подал Гере топор, сам же переложил нож из рюкзака в карман и, прихватив найденное весло, осведомился: – Куда двинемся?

– По логике вещей вниз по реке, но только осторожно.

– Так мы с тобой до второго пришествия будем скитаться, есть нечего, скоро волком взвою.

– Ну а ты что предлагаешь?

– Да ничего, только думаю, что те, кто палатку забрал, уже далеко отсюда. Зачем ты им сдался, Гера?

– Поэтому давай ещё разок всё осмотрим, авось на лодку наткнёмся, иначе для чего весло?

Сняв рюкзаки и вооружившись орудиями защиты, друзья стали осторожно расширять круг поисков. Солнце уже поднялось, и туман рассеялся, видимо погода решила сжалиться над несчастными флибустьерами, но трава всё ещё была мокрой, и Андрей настолько промок, что уже хотел было просить пощады, когда вдруг под одной из упавших лиственниц заметил нечто странное.

– Смотри, – окликнул он друга, – там сапог.

Действительно, из травы выглядывала подошва и каблук сапога. Друзья осторожно приблизились к находке, и Ветлицкий ткнул её веслом.

– Герман, это нога.

Старцев, скоренько осмотревшись вокруг, склонился над упавшим деревом:

– Точно, человек!

Это был мужчина в штормовке, верней в синем водонепроницаемом костюме. Впечатлительному поэту стало не до красот природы, тем более Старцев распорядился пошарить у мертвеца в карманах.

– Сам пошарь.

– Мне с одной рукою неловко. Пугал я тебя, да? – неожиданно построжал Старцев. – Смотри сюда – результат налицо. Разинули варежку, а теперь, вполне возможно, с милицией придётся иметь дело.

Ветлицкий уловил мерзкий запах тлена, или это ему показалось, но…

– Я не могу, сейчас стошнит.

– У-у, маменькин сынок! То он в горах раскис, то его от трупа воротит, а если бы в медицинском учился? – Герман склонился над мертвецом и, повозившись, извлёк из кармана рубашки завёрнутый в целлофан пакет. В нём оказалось немного денег и студенческий билет на имя Логачёва Валерия Васильевича, а ещё справка.

– Это приписное свидетельство, хотя сам в Красногорске учился. Может, уже отчислили? Вот матери-то подарочек. Эх, дурень.

– Он-то здесь при чём?

– Да при том, что тайга шуток не любит.

– В подъезде скорей пришьют.

– Знаешь, Ветла, этого парня с нами спутать трудно, и всё равно нужно ушки держать востро.

– А может, положим назад документы?

– Сказанул тоже, тут одних отпечатков наших пальчиков на две картотеки. Нет, лучше всего колоться при встрече со следственными органами.

– И про награды, которые нашли наверху, тоже?

– Про награды не стоит. Буду очерк писать – упомяну про те, которые лично Ивану Григорьевичу принадлежат, а ордена и загнать можно. Скорей всего, они денег стоят, и немалых, если Збруев их в тайнике хранил.

– Лучше бы он золото там прятал.

– Теперь нечего фантазировать. Пошли.

Осторожничая и поминутно озираясь, друзья вернулись к своей поклаже. Та, к счастью, была на месте. Осенний денёк уже разгулялся, но больная рука Германа и осознание того, что опять влипли в нехорошую историю, окончательно испортили настроение. Водрузив рюкзаки на плечи, охотники за призрачным счастьем двинулись параллельно реке, хоть и держась от воды в отдалении, но так, чтобы не терять её из виду: Герман с подвязанной рукой шёл впереди, и Андрей про себя отметил, что его товарищ за последнее время заметно сдал. Конечно, первопричиной всему рука, но и последние события не прибавляли оптимизма. Грядущая встреча со следователями тоже не угнетала Ветлицкого, оставался один Крот. Вот знать бы, что именно он приезжал тогда за орехами, но что-то перекупщика насторожило. Скорей всего, тот не поверил в благие намерения двух заготовителей кедровых деликатесов. Может, он лопаты, которые Старцев за собою таскал, заметил и теперь думает разжиться чужим золотишком?

– Стоп, привал! – вывел Андрея из задумчивости короткий приказ старшого. – Передохнём немножко, да и подкрепиться не мешает.

– Может, костерок разведём, чаю погреем, а то внутри уже всё скукожилось, – заканючил Ветлицкий, и Герман, поупиравшись, согласился:

– Валяй!

Стоянку разбили на широкой отмели: с одной стороны река, а с другой – лес.

– Нормально. Из-за кустов нас не видно, а мы всё пространство перед собой контролируем.

Пламя костра приятно согревало тело, мокрая одежда заметно подсыхала, вода в котелке закипала. Старцев насобирал каких-то листьев, даже ягод шиповника принёс и покидал их в кипяток.

– Вот это другое дело, – подметил Андрей. – Сейчас бы картошечки испечь.

– Куда тебя растащило, – хмыкнул Герман. – Лучше шишек насобирать да попробовать из кедровых орехов молочко замастырить. Оно питательное.

– А если устриц с уксусом?

– Насчёт устриц – не знаю, а вот хариус и таймень – королевская закусь, тут стоит подумать.

– Ты же светиться на реке не хочешь?

– Не хочу, а потому доставай наши скудные припасы, Ветлицкий. – И журналист пододвинул рюкзак к костру. Андрей только хотел заметить, что тот слишком близко оказался у огня, но Германа как пружиной подбросило. Он вскочил, тут и Андрей увидел, как по прогалине, наискосок, идут двое. У одного из них за плечом висела двухстволка.

– Ты чего всполошился, Герман? – прошипел, не поворачивая головы, напарник. – Может, это охотники?

– Надо отрываться, – только и сказал Старцев, хорошо понимая, что бежать некуда, а те двое приближались к расположившимся у костра путешественникам, и чем ближе они подходили, тем яснее становилось: никакие это не охотники, в первом угадывался тот самый друг Блинова – Крот, второй же, незнакомый, многозначительно поигрывал двухстволкой.

– Вот это встреча, – нагловато улыбаясь, проговорил первый, – а я думаю, кто здесь костерок развёл, за столько вёрст от жилья? Ты ещё не поверил, Петруха, что это мои давние клиенты. Ну, будем здоровы.

– Здравствуйте, – ответил Андрей и придвинулся поближе к Герману, хотя зря, теперь их можно было держать на одной мушке.

– Хо, да у вас ещё и балабасы имеются, – съязвил Крот, кивая на последнюю банку тушёнки. – Прикинь, братка, а ты базарил, что они с голоду загибаются. А что с рукой, кореш?

Герман скривился:

– Пустяки, до свадьбы заживёт.

– Не поздновато ли жениться надумал?

– В самый раз.

– Вот и порядок, а перед этим самым решили по збруевским схронам наведаться, ну и как?

– Что – как? – уныло переспросил Старцев. Андрей искоса наблюдал за незваными гостями и про себя отметил, что главный действительно приезжал к ним за орехами, второй же, чуть пониже ростом, почти в таком же, как у Германа, ватнике, зачем-то ловчее перехватил ружьё за цевьё, так, чтобы в любую минуту можно было изловчиться для стрельбы. Правда, курки остались не взведёнными.

– Как, спрашиваю, вояж?

– Гулять – не работать.

– Не врубился в вопрос. – И парень подмигнул своему товарищу. – Вы, насколько я понимаю, не только свежим воздухом в тайге дышали?

– Базара нет. – Крепыш поднял ружьё и взвёл один из курков. Крот сделал предупреждающее движение рукой.

– Не спеши, ребята слегка растерялись, сейчас они сами обо всём расскажут.

– Слушайте, мужики, мы к вам не лезем, – выдавил из себя Ветлицкий.

– Смотри-ка, и этот заговорил, – сплюнул в сторону тот, что с двухстволкой, – а я думал – глухонемой.

– Да нет, я его тоже знаю – трепло. Вот инвалид однорукий не расколется, а это… интеллигент вшивый…

Приняв реплику старшего за руководство к действию, тот, кого называли Петрухой, сунул стволы ружья чуть ли не под нос Андрею.

– Хватит вату катать. Последний раз тебя спрашиваю…

– Да вы ещё и первый толком не объяснили, чего требуете от нас, – поспешил на выручку Старцев.

– Не придуривайся. Неужели думаешь, мы к вам чай пить пришли? – И Крот поддел носком сапога котелок. Вода, расплескавшись, попала на горячие угли и зашипела, поднимая облачко пара. В это время Герман, изловчившись, схватил палку-перекладину, на которой висел котелок, и бросился на зачинщика, причём Андрей успел заметить, как прямо на костёр одним боком съехал его рюкзак, тот самый, в котором лежали патроны. Крепыш же, не дожидаясь, пока его огреют дрючком по голове, нажал на курок. Попал ли, Ветлицкий не разглядел, потому что сам кинулся на Крота, получив от последнего скользящий пинок в живот, всё-таки сумел извернуться и, схватив лежащий чуть в сторонке топорик, так и отбивался лёжа, правда, понимая, что выкрутиться из данной ситуации будет весьма непросто. Даже мысль мелькнула: «Теперь конец…» – как вдруг из-за сопки вынырнул вертолёт. Он шёл очень низко, и, увидев стрекочущую машину, Крот оставил на какое-то мгновение свою жертву в покое. Воспользовавшись паузой, Андрей вскочил и бросился на прогалину.

– Менты! – донеслось до его слуха, и тут сзади сразу что-то ухнуло, словно гранату взорвали.

С вертолёта, видать, заметили и странную группу людей на отмели, и густой дым, и, возможно, на взрыв обратили внимание. «Стрекоза» резко, почти на месте, развернулась и зависла над берегом. Андрей, сам не зная зачем, петляя, устремился навстречу машине. Он совсем забыл и про Германа, и про всё остальное. Перед глазами маячил только зелёный борт вертолёта, причём Ветлицкий едва не попал под винт, когда, заходя на посадку, винтокрылую машину слегка качнуло. Уворачиваясь, старцевский напарник шлёпнулся на речную гальку и прикрыл голову руками.

Когда Андрей немного очухался, то увидел, что какие-то незнакомые люди возвращаются из леса. Герман лежит неподалёку, и один из прилетевших, скорей всего врач, склонился над беспомощным журналистом. Он уже привёл его в чувство и теперь чего-то колдует над рукой журналиста.

– М-да-а, здесь в стационар надо, и побыстрее.

Пока врач делал Старцеву укол, Ветлицкий поднялся с земли и подошёл к другу. Тот замотал головой и тоже попытался сесть.

– Кто вы? – спросил, обращаясь к пострадавшим, один из вертолётчиков и, выслушав сбивчивое объяснение Андрея, нехотя пробурчал: – Майор Бережной из МЧС республики, работаем по просьбе красногорских коллег, ищем двух студентов. Вышли ещё две недели назад на маршрут – и вот ни слуху, ни духу.

– Двоих студентов… – Ветлицкий посмотрел на Старцева. – Где бумаги того… парня?

– В рюкзаке.

– Мы тут документы нашли, они здесь были, где патроны… – И Андрей показал на остатки рюкзака с обгоревшими лямками. – Так это, по всей видимости, патроны бабахнули?

– Вы подробнее расскажите, что здесь за представление было? – спросил майор.

– Своди их к дереву, Ветлицкий, – сказал Старцев. – Парень под ним… вроде из Красногорского универа, второкурсник, а где второй – мы не знаем, и вот ещё что, спальники тоже, скорей всего, их: один весь в крови, а второго рюкзака нет.

– Кто в крови, какого рюкзака нет? Глеб Валерианович, помоги господам войти в норму. – Бережной кивнул на Германа, и тут Андрей, глянув на врача повнимательней, узнал его – это же муж Киры Левашовой! То ли от радости, то ли от растерянности, Ветлицкий неожиданно брякнул:

– А вы меня, доктор, не помните? С Кирой до города подвозили…

– Ха, мир тесен, так вот где я тебя видел!

– Ты, Глеб, работай, – произнёс эмчеэсник. – После со знакомыми разберёшься.

– Действительно, надо что-то с пострадавшим делать.

– Это Герман Старцев, собкор «Енисея», – с готовностью пояснил приблудный поэт. – Я тоже пишу, стихи больше.

– Дай им обоим спирту, Стремилов, – посоветовал майор врачу, – и пойдёмте к вашему дереву. Там тоже помощь нужна. Прямо Ледовое побоище…

– Никому больше помогать не нужно, – процедил сквозь зубы Герман, – трупу немало дней, благо в тайге нежарко. Я вас сам провожу. Ветлицкий всё равно не найдёт, да и вертолёт охранять надо.

– Вот сейчас вижу – очнулся, – констатировал Глеб, – гляди-ка, раскомандовался! – Но Старцев, с трудом поднявшись, покачал головой:

– Нет, не могу. Сведи их, Андрей, вон в ту сторону… – и опять уселся на спальник.

Через полчаса, загрузив труп и прихватив Германа, вертолётчики снялись с отмели, оставив Бережного, врача и Ветлицкого.

– Завтра утром ждите, – пообещал пилот.

– Ты группу сюда посылай, чтобы хорошенько тайгу прочесать. Тех «музыкантов», которые здесь гастролировали, ловить надо. Скорей всего, трупы – это их рук дело. Как думаешь, учитель?

– Вполне возможно, – согласился Андрей.

– Вот и лады, – махнул рукой майор, и вертолёт стал медленно подниматься над отмелью.

После отлёта борта мужчины разбили палатку и развели костёр. Бережной достал фляжку:

– Чистый спирт, медицинский, нам вроде не помешает. Правильно, док?

– За Хребтовой пожар, вот меня и мобилизовали, заодно и студентов искать, – не обращая внимания на майора, пояснил Глеб, – мой друг, Бережной, не забывает.

– Тебя учили людям помощь оказывать?

– Кто спорит.

– Послушай, Глеб, а что у Старца с рукой, как ты думаешь? – спросил, осмелев после выпитого, Ветлицкий.

– Не знаю, обширный процесс, но гангрена ещё не началась. Не понимаю, что вас в тайгу потащило?

– Осень, холода… – поддакнул майор, затягиваясь сигареткой. – Сам-то куришь?

– Нет, спасибо, – вежливо отстранился Андрей. – Мы сначала орешничали, а потом Герман решил по следам Ивана Григорьевича пройтись.

– Какого Ивана? – не понял майор.

– Збруева, того самого, который здесь с чоновцами в Гражданскую воевал.

– С чоновцами или против?

– Да скорей всего, сам за себя. Прежде белоказаком считался, а по нынешним временам борцом за Расею значится. За крестьян заступался.

– Сейчас всё на уши поставили, даже генерала Власова обелить пытаются, – изрёк Бережной.

– И с Власовым не всё ясно, – заметил Стремилов. – Одни утверждают – враг, а другие – борец против сталинизма.

– Тоже мне, борец. – Майор опёрся об автомат. – Зато писатель Гайдар, который этого Збруева гонял, теперь за живодёра и алкаша сходит.

– Тогда время другое было, – возразил врач, – а теперь людей поголовно интересует, кто есть ху.

– Поголовно! Рассуждаешь, как ветеринар, – сострил Бережной.

– Какая разница. Лекарь – он и в Африке лекарь. – Глеб замолчал и стал прислушиваться к тому, что творилось вокруг. – Так говоришь, те двое, которые вас здесь мордовали, в тайгу сбежали?

– Если окончательно решили свалить, то теперь уже далеко. Я одного успел мотнуть, а Герман даже палкой ударил другого.

– Кажется, ходит кто-то? – сказал Киркин муж, верней сожитель.

– У них двухстволка, могут из кустов жахнуть, – поёжился Андрей.

– Где ходит? – вполголоса переспросил Бережной.

– Да у тебя за спиной.

– Может, это второй студент, друг того, что в кустах лежал.

– Вряд ли. – Майор незаметно спустил автомат с предохранителя и, с ходу выпустил длинную очередь по чернеющей неподалёку стене деревьев.

В чащобе послышался треск, может, вскрик. Андрей и Глеб остолбенели.

– Руки в гору! – взвизгнул Бережной и ещё раз выстрелил, теперь уже одиночным, но лес ответил глухим и коротким эхом.

– Кажется, кричал кто-то? – неуверенно произнёс Ветлицкий.

– А я выше голов стрелял. Идти смотреть надо.

– Если это ваши, Ветлицкий, незваные гости, – сказал Стремилов, – то шут с ними, а если нет? По инструкции должен быть предупредительный выстрел.

– Правильно, – заоправдывался майор, – когда в армии, на посту, а здесь – тайга. Может, я уже у бандитов на мушке был?

– Нервы у тебя слабые, – усмехнулся Глеб.

– Ну, если у вас сильные, то и шуруйте в лес. Проверить не помешает.

– Мы сходим, если ты нас прикроешь.

– Подождите, нужно шумнуть для острастки. Эй! – крикнул в темноту эмчеэсник, но тайга молчала. – Всё, идите смело. Вот вам ракетница, в случае чего палите. Ракетой тоже можно убить запросто.

– Убить и пальцем можно, – глубокомысленно заметил врач. – Пошли, Андрей.

Без толку прошарившись по вечерней тайге минут тридцать, мужчины повернули назад.

– Надо быть круглым идиотом, чтобы на рожон переть, – сказал Стремилов. – Наверное, ветки трещали, которые наш герой посбивал, когда палил в чащу?

– Может, и ветки, а может… Я теперь учёный. – Андрей глубоко вздохнул.

– Мне Кира кое о чём рассказывала.

– Даже так? – удивился Ветлицкий.

– Представь себе… – Глеб выдержал паузу. – Она, кажется, даже гордится, что знакома с тобой.

– Тоже, нашла чем гордиться.

– Не чем, а кем, – как-то не совсем тактично поправил писателя врач и, словно желая замять неловкость, громко расхохотался, адресуя свой смех якобы майору.

– Что, бесполезно? – отозвался тот от костра.

– Бить наугад, а попадать в десятку. – Стремилов имитировал треск автоматной очереди. – Та-та-та-та… Этого ты хотел?

– Ничего я не хотел. Давайте по такому случаю выпьем по граммульке – и спать… по очереди.

– Ты, конечно, первый?

– На правах старшего. – Майор отвинтил крышку фляжки. – Выпьем без тостов, просто с устатку.

– А я думал, ты продрог у костра. Ночи-то холодные.

– Разве это холод? Вот мы зимой самолёт из-под снега выкапывали. Помните, что в гору въехал?

– Помним, – сказал Ветлицкий, – только почему – непонятно.

– Теперь поди разберись. Так вот, снег по пояс, а ручками надо всё перебрать, ручками… – Бережной выпил из раздвижного стаканчика и протянул его Глебу. – Причастись, медицина.

– Ну, разве только за таких храбрецов, как ты, которые грабят погибшие самолёты и спасают маленьких детей от поноса. – Но майор шутку не оценил. Он уже клевал носом и, осовело посмотрев на врача, протянул тому автомат.

– На, Айболит, игрушку, а я вздремну пару часиков.

– Спи, родной, – отмахнулся Стремилов и добавил, глядя на Андрея: – Зря я сказал, что у майора нервишки слабые, сейчас задаст храпака, всех медведей в тайге разбудит.

Глеб поудобней уселся на корягу, Ветлицкий расположился напротив. Помолчали, всё ещё не отойдя от недавней вылазки в лес. Наконец врач заговорил первым:

– Кира не знает, что я с ночёвкой уехал. Конечно, если ребята догадаются звякнуть, а не допрут – тогда… Тебе налить?

Доктор протянул фляжку собеседнику, но Андрей отрицательно замотал головой:

– У меня ещё от случившегося в глазах туман, хорошо, что Герман определился.

– Да, не повезло бедолаге. Как его так угораздило кожу с руки снести?

– На страховке повис, когда с горы спускался. Легко отделался, а то меня бы потаскали.

– Ещё притянут, будь спок. Нормально, что вдвоём были, следствию легче.

– Если не сговоримся?

– Это уже другой вопрос, хотя у них свои методы на сей счёт имеются, как и у врачей, впрочем.

– Разве врачам тоже приходится кого-либо изобличать?

– Симулянтов хватает, и не только…

Ветлицкий вспомнил палату, в которой лежал, Мирру Нестеровну, и ему стало плохо. Машинально плеснув в стакан спирту, морщась, выпил, и в голову ударило горячей волной, грудь обожгло, кажется, даже костёр поплыл в сторону. «Крепко я сдал на подножном корме», – подумал горе-путешественник и отставил фляжку.

– Тело вы лечите, – переводя разговор в менее щекотливое русло, промямлил Андрей, – а вот душу…

– Душа заболела? – спросил Глеб и потянулся к фляжке. «Привык спирт на работе лакать», – неожиданно с неприязнью подумал Ветлицкий про эскулапа. Впрочем, что он ему такого сделал: живёт с Кирой, так с ней и Левашов жил, а неприязни к мужу любовницы Андрей не испытывал, хотя и натерпелся от него.

Вспомнив продвинутое семейство, Ветлицкий ляпнул прямо, без перехода:

– Левашова-то как поживает?

– Кира? – Нынешний супруг некогда любимой женщины немного помедлил, словно прикидывая, стоит ли откровенничать, но выпитое развязало доктору язык. – У Киры есть свои странности.

– Может, ты её как мужик не устраиваешь? – окончательно оборзел Ветлицкий.

– По-твоему, я похож на импотента? – ничуть не обиделся Стремилов.

– Не в том смысле, – заюлил Андрей. – Вот когда мы были с ней в… дружеских отношениях…

– То в дружеских, а я всё-таки муж, впрочем, не стоит разводить глубокую философию на мелком месте, скоро Бережного будить на вахту…

Когда сменились и уже укладывались в палатке на ночлег, Глеб пошутил:

– Зря мы майору автомат оставили. Если бандиты настоящие, отберут пукалку и тогда все наши разговоры о ценностях жизни – просто блеф, а что касается Киры – тут я слукавил, всё в ней понятно, и шарм её женский – блажь.

«Много ты понимаешь», – думал, засыпая, бывший любовник красивой женщины. Врач ещё о чём-то трындел, но его голос медленно отплывал в сторону, представляя дорогу глубокому и всеочищающему сну.

Вертолёт, как и вчера, вынырнул из-за сопки неожиданно. Пока Бережной зачем-то суетливо искал ракетницу, брюхатая «стрекоза» снизилась и, немного повисев над отмелью, плюхнулась почти рядом, так что даже бежать навстречу прибывшим не пришлось. Наблюдая за тем, как ловко выпрыгивают на землю поисковики, Ветлицкий спросил майора о названии той речки, на берегу которой они в данный момент находятся.

– Шоша, – зевнул эмчеэсовец.

– А где же Июс?

– Эка хватился. Если Чёрный, то намного левее, а если Белый – правее.

– Эй ты, потерпевший! – крикнули в это время от вертолёта, и Андрей пошёл к позвавшим его людям.

– Я – следователь из прокуратуры – Купцов Владимир Иванович, – представился мужчина в добротной болоньевой куртке, – а это командир поисковой группы – Медведкин, старший лейтенант.

– Саша, – старлей протянул руку Ветлицкому и, расправляя топографическую карту на каком-то брезентовом мешке, спросил: – Так укажите ваш маршрут, а заодно и почему вы здесь оказались?

Начинающий следопыт, путаясь и поминутно справляясь о значении того или иного условного знака, в конце концов с горем пополам ввёл Медведкина в курс дела. Оказалось, они действительно отклонились от предполагаемого старцевского маршрута.

Выслушав бестолковый рассказ свидетеля и коротко кое-что записав, Купцов махнул вертолётчикам:

– Парня с доктором забирайте. Да, и вот ещё что, – повернулся следак к Андрею, – адрес мне свой оставь.

– Адрес? Так это… если только через Старцева?

– М-да-а, тогда максимум через неделю, найдёшь меня в республиканской прокуратуре. Понятно?

– Хорошо, найду. – Ветлицкий поймал себя на мысли, что ему хочется от души выругаться, но он только мысленно чертыхнулся и пошёл к вертолёту. Какой-то парень в форменке помог ему забраться вовнутрь, дверь захлопнули, и винтокрылая машина, качнувшись, пошла по диагонали, забираясь всё выше и выше. Андрей сидел на жёстком металлическом сиденье и, хотя уже прошло немало времени, не мог оторваться от заоконных пейзажей. Не верилось, что уже через сколько-то времени он снова окажется в опостылевшем городе, один на один с его мрачными домами, продуваемыми насквозь улицами, которые даже проспектами-то не назовёшь, со своими старыми и новыми друзьями… или врагами? Летел, словно в прошлое возвращался, а хотелось бы наоборот.

– За руку, за руку его тащи! – Начальственного вида мужчина командовал, покрикивая на более молодого парня. Оба они суетились около третьего, сильно пьяного человека.

– Может, его лучше в вытрезвитель сдать?

– Нет! – категорично возразил начальник. – Фокин ещё сгодится, да и неудобно перед товарищем.

– Нашли товарища – алконавта.

– Тоже верно. Вот завтра проспится, и я его уволю.

Андрей от нечего делать наблюдал за комичной сценой.

– Может, вам помочь? – предложил он мужчинам.

– Давай! Берись за другую руку, – сразу же воодушевился старший.

Подтащив полутруп к зданию парковой конторы, мужики стали рассуждать, что с ним делать дальше, а Ветлицкий присел на скамейку.

– Пускай он, Анатолий Васильевич, здесь, на крыльце, трезвеет.

– На крыльце – непорядок, да и ночи теперь холодные. Пусть в коридорчике переспит, а после я его точно – выгоню.

– Не выгоните вы его, – вздохнул молодой.

– Пожалуй, ты прав, – согласился руководящий товарищ.

– Тогда меня увольняйте. Рабочий должен помогать, а Фока только водку жрать мастер, и где он только столько её находит?

– Алкоголику, Никодимыч, и полстопки хватит.

– Я тоже не ишак – за всем здесь приглядывать: платформы домкратить, оси шплинтовать, вися, как акробат на перекладине, троса натягивать…

– Ладно, уволю, если так настаиваешь. Только где замена – кругом народ проходящий. – Мужчина в пиджачной паре, скорей всего директор парка, обернулся к Андрею, словно приглашая Ветлицкого разделить его, начальственное беспокойство.

– А что нужно делать? – машинально поинтересовался добровольный помощник.

– Ничего, – вставился молодой, – если десять процентов работы за этого проходимца делать будешь – уже хорошо.

– Запросто! – неожиданно согласился Ветлицкий.

– Да ну? – не поверил парень.

– Никодимыч, – торопливо прервал его старший, – не в свои сани не садись, а вы…

– Андрей Андреевич.

– Андрей Андреевич, ступайте за мной, в контору.

– Этого тоже брать? – спросил молодой.

– Зачем? – неожиданно продемонстрировал полное равнодушие к судьбе подчинённого директор. – Он, считай, уволен. Можно ментов вызывать, пусть помогут ему протрезвиться.

– Не стоит, – великодушно заступился за коллегу Никодимыч. – Давайте его в кладовушку затащим, там он живо на метёлках в себя придёт.

Андрею стало неловко, что вроде бы из-за него увольняют рабочего, но отступать было уже поздно, и, как только Фокина водворили на ночлег, Анатолий Васильевич спросил прямо в лоб:

– Сам-то хоть с документами?

– Вот. – Ветлицкий протянул трудовую книжку и паспорт.

– Подходит, – кивнул мужчина, почти не посмотрев в бумаги. – Значит, будешь в парке работать… Стоп, а прописка у тебя где?

– Городской нет, – вздохнул Андрей виновато.

– Это плохо. Выходит, тебе и жить негде?

Будущий пролетарий почти затосковал, ему вовсе не хотелось работать в парке, на виду у всего города, но путь назад неожиданно отрезало заступничество механика Никодимыча:

– Зря вы бюрократию разводите: есть прописка – нет, какая разница?

– Бюрократию? – Мужчина строго посмотрел на заступника. «Не примет», – с облегчением подумал Ветлицкий, но, кажется, рановато. – Тогда, конечно, берём! – И стукнув стальной дверцей небольшого сейфа, запер туда паспорт и трудовую книжку.

– А документы? – тоскливо осведомился Андрей.

– Если не в розыске, и так сойдёт, – резюмировал Анатолий Васильевич. – Никодимыч тебе покажет, куда инвентарь складировать, будешь уборщиками руководить.

– Какими?

– А каких наберёшь, ты тут просвети новенького. – Директор посмотрел на механика, потом на часы. – Мне ещё в мэрию надо, фонды выбивать.

– Ничего он не навыбивает, – сказал молодой, когда шеф ушёл. – Видишь, какой тюха-матюха, но в душе непрост, за что купил, за то и продаст.

– Паспорт забрал, – чуть ли не пожаловался Ветлицкий.

– Целей будет. Тебе же бичуру на работу блатовать – публику ненадёжную, вороватую.

– А если я не сумею?

– Тогда сам мети, но лучше находить для этих целей других. Веселову за бардак в парке от начальства завсегда влетает.

– Веселову?

– Директору нашему, Анатолию Васильевичу. Так что с утра пораньше беги на рынок, приглядывайся к подсобникам и, когда они освободятся, – блатуй. Работа сезонная, и нет нужды держать постоянных уборщиков.

– За что же мне их блатовать?

– Это самое простое: возьмёшь у кассирши под отчёт денег с аттракционов, купишь спирту, и твоя миссия закончена. Вот такие займы и сделали Фоку пьяницей. В общем, Андрей, не трусь. Тебя, кажется, так зовут?

– Точно.

– А меня Никодимом кличут, а по отцу – Фёдоровичем. Так что не церемонься. Сам-то где живёшь?

– Да по-разному, а у вас места нет?

– Только если в конторке, заодно и сторожить будешь. Может, Веселов растрясётся на такую штатную единицу, хотя сейчас без охраны нельзя. – И механик рассмеялся, а новоявленный работяга с тоской обвёл взглядом помещение конторки – выходило, что попал он далеко не в роскошные апартаменты.

Короткие язычки пламени перебегали с одного ажурного листа на другой, и Андрей молча наблюдал за синеватым дымком костра: пахло чем-то забытым, сугубо провинциальным. Вспомнилось, что в детстве он так любил ходить по аллеям, засыпанным сухой листвой, и совсем некстати глупое увлечение, но не Люда, а намного раньше – первая любовь к женщине, с которой никогда не был близок, – к их соседке. Теперь-то он понимал – обыкновенной разведёнке с ребёнком, мальчиком лет пяти, который к тому же казался Ветлицкоцу очень надоедливым и привязчивым человечком, хотя мамаша слыла во дворе красавицей. Андрей всё время недоумевал, если приходилось случайно повстречать объект своего обожания на пути, как можно было бросить такую женщину? Оказывается, всё можно. С той давней поры в голове у несостоявшегося любовника застряла мелодия простенькой песни, вовсе не связанной с темой любви, скорей лёгкой человеческой грусти об утерянном безвозвратно.

Не желая расставаться со своими прошлыми заморочками, Ветлицкий пошёл в контору и спросил механика:

– Никодимыч, у тебя есть запись с такими словами: «Листья жгут, листья жгут, листья прошлогодние?»

– Не помню, кажется, на старой пластинке, – устало откликнулся тот. Ещё вечером какие-то безобразники сунули в механизм главной карусели железный прут, и теперь её предстояло ремонтировать.

– Поищи, а?

– Да ты что, Ветлицкий, офонарел? У меня же трансляция с магнитофона.

– Переключись на проигрыватель.

– Переключись, а «Орбиту» ты за меня чинить будешь, пока я концертом по заявкам занимаюсь?

– Я бы починил, да в технике ни бельмеса не секу.

– Учиться надо было, паря, на технаря, – глубокомысленно заметил Никодимыч.

– Вот спасибо за хороший совет. Ну, поставь пластинку, а я помогу тебе эту ерундовину наладить.

– Ловлю на слове, – сразу согласился механик. – Да не смойся, как в прошлый раз.

– Нет, если только в прокуратуру вызовут.

– Ох, докрутишься ты, Андрей! Сначала по прокуратурам, а потом и в тюрягу засадят. Мне же опять одному здесь грыжу наживать.

– Предлагаешь садиться вместе? – усмехнулся Ветлицкий и пошёл по дорожке вниз, туда, где у танцплощадки догорал костёр из опавшей листвы, но примерно на полпути из динамика послышалась знакомая мелодия, которая словно бы позвала за собой. Сколько раз Андрей мечтал, что его малознакомая женщина принадлежит только ему, мальчишке, только как вот быть с её кручёным сыном? Впрочем, сейчас это не имело никакого значения, и парковый рабочий представил, как он это делал несчётное количество раз тогда, в семнадцатилетнем возрасте, себя наедине с милой соседкой. Ах, какая между ними могла бы…

– Ветлицкий, ты что делаешь?! – перед размечтавшимся поэтом или бывшим школьным учителем, стоял директор парка, чем-то смахивающий на завклубом из «Карнавальной ночи».

– Я?

– Ты-ты, – видя, что его попрёк не доходит до подчинённого, ещё больше воодушевился Веселов. – Кто велел листья жечь? Захотел в могилу меня свести?

– Сколько тут листьев, – стал оправдываться Ветлицкий. – Ветра нет, пусть горят ради осеннего антуража.

– А если пожарные оштрафуют за такой антураж? – Анатолий Васильевич сделал злое лицо, хотя по натуре он не был кровожаден.

– С моей зарплаты высчитаете?

– Ты издеваешься? – Директор безнадёжно махнул рукой. – Какой спрос с работяги?

– Я не работяга, – возмутился нарушитель пожарной безопасности.

– Даже так? Тогда пошли. – И Веселов решительно зашагал к зданию конторы. Там он ткнул пальцем в угол. – Это что?

– Что? – прикинулся простачком Ветлицкий, хотя он сразу понял: директор ещё с утра приметил старый ватник, принадлежащий новому другу здешнего сторожа, дяде Саше. С некоторых пор этот бомж, с бородой, как у порядочного старовера, захаживал поболтать сюда.

– Ты не коси под шута, а лучше объясни: чья шкура? Может, твоя?

– Да ничья, я её под лавочкой в парке нашёл, – глазом не моргнул Ветлицкий и подумал, что Никодиму на ветошь сгодится. Вечно он в претензии, что механизмы протирать нечем.

– Какие механизмы, ещё от силы недели две – и все аттракционы пойдут на консервацию. Так что опасней дурака – дурак с инициативой – запомнил?

Это замечание, а верней тон, каким оно было произнесено, напомнило Андрею об его беседах с Купцовым. Следователь при последней с ним встрече тоже почти в таком же ключе сказал: «Стыдно, молодой человек, так бездарно врать!» – а с чего ему стыдно? Да ни в одном глазу. Просто была договорённость с Германом молчать о находке на скале, вот Ветлицкий и помалкивал. Купцов же, как хорошая ищейка, чувствовал эту недосказанность и наседал…

– Видал ферзя? – пожаловался новенький механику, когда Веселов вышел из конторки, но Никодим отнюдь не встал на сторону обиженного.

– Сам виноват, разбросал шмотки, как в бич-салоне.

– Да это не мои, дядя Саша попросился переночевать, тот, что с рынка.

– Зря ты его привечаешь, нахватаешься от ихней братии вшей, чесотки. Небось чесался когда-нибудь?

– Нет.

– Не стоит пробовать. – Механик закурил и как бы пожаловался: – Здесь бобра не убьёшь: денег платят мало, директор вахлак и кричит без толку.

– Разве это кричит? – заступился Андрей за начальство. – Пар выпускает.

– Тоже мне, паровоз нашёлся, – буркнул Никодим и пошёл вон, а Ветлицкий, спрятав телогрейку за тумбочку, подумал, что неплохо бы перебраться в тот двухэтажный домик в углу парка, верней не домик, а будку, первый этаж которой занимал сарай, а на второй вела узенькая деревянная лестница с перильцами, словно в ласточкино гнездо. Андрей давно присматривался к жилищу и как-то спросил механика:

– Что за скворечник у нас под тополями?

– Бывшее здание сторожки, – ответил тот. – Сейчас муниципалы парк охраняют, так что надобность в ней отпала.

– Надо бы посмотреть избушку.

– Посмотри.

– Да там замок с конскую голову. Ключ, скорей всего, у директора?

– Возможно, – равнодушно зевнул Никодим, его занимало одно – как бы побыстрее уйти с работы. – Ты попробуй подкатить к шефу, когда он от Клавки выходит.

– От кассирши?

– Ага. Уважает Веселов женский пол, ему и Фока не в жилу был от того, что не умел подметальщиц в парк подбирать.

– А при чём здесь подметальщицы?

– Как же, можно всякой шушеры навербовать, а можно вполне нормальных бабёнок.

– Тогда лучше самому этим делом заниматься?

– Сам он ленив, а вот кто бы угодил нашему Анатолию Васильевичу – другой коленкор. Так что мотай на ус, Андрюха.

Ветлицкий криво усмехнулся, представив, как он из тех дамочек, что на рынке прописаны, за суррогатный спирт своему директору подбирает объекты для удовлетворения его нешуточных, хотя и мимолётных, страстей.

Осеннее утро на рынке, что расположен впритык к парку, в любом случае отлично от летнего, когда сама площадь и окружающие её окрестности оживают сразу: нетерпеливое пофыркивание грузовичков и пикапчиков перемешивается с бодрыми выкриками продавцов и снабженцев. Осенью люди на работу идут неохотно. Без видимых причин злые искры ссор там и тут проскакивают, словно электрические разряды, между разноимённым полюсами конкурирующих предпринимателей. Сердитые грузчики бесцеремонно толкают мясными тушами неосторожных прохожих, шофёры едва сдерживаются, чтобы не спустить с тормозов свои, доверху нагруженные товарами, машины: «Эй ты, мать твою перемать, чего хлебало раззинул?!» – и далее в том же духе.

Андрей опасливо пробирается через рыночную площадку туда, где возле киосков толкутся бомжи и бомжихи. Памятуя о вкусах своего начальника, он только мельком оглядывает трёх помятых, с синюшными лицами бабёнок, а публика, одна другой краше. Ветлицкий не представляет, как бы он выкручивался из создавшегося положения, если бы не совет его нового товарища, дяди Саши:

– Ты в меховой ряд иди, особенно пораньше. Там у здешнего контингента место тусовки, вот и подберёшь работничков. Тебе сколько хозяин велел?

– Да человека три.

– Три человека, а где ты здесь людей видишь? Скоты мы, парень, сволочи недорезанные.

Андрей улыбнулся, вспомнив тот диалог, но кой-чему и его, Ветлицкого, жизнь уже научила.

В шляпном ряду бродячая публика почище, женщины одеты во вполне ещё сносные куртки и спортивные костюмы. Завидев постороннего, стараются изобразить из себя людей занятых, которым дела нет до любопытствующего мужчины, и только одна, в зелёной дутой болонье, мастерски сплюнув, начинает прощупывать почву:

– Младой человек, закурить не найдётся?

– Курить? – Андрей не желает влезать в лишние расходы. – Нет!

– Да он нас не понял, Настя, – влезает в разговор слегка помятая дамочка.

– Не понял? – иронично улыбается Настя. – Выходит, что нецелованный?

– А ты его поцелуй, – теперь уже все, а их человек пять, весело поглядывают на вербовщика, и Ветлицкий решается сразу брать быка за рога.

– Девочки, у меня дело к вам на сто тысяч… – Андрей сказал про «сто тысяч» и напугался, не желая сразу обнадёживать женщин большим кушами, но те отреагировали спокойное.

– А пошёл ты со своим делом, – сказала Настина подружка и отвернулась. Конечно, она всё отлично поняла и тем самым стала негласно повышать ставку, но Андрею отступать было некуда.

– В парке, здесь рядышком, намечается уборка аллей: листья мести, обрезать сучья, и расчёт безо всякого промедления – спирт и закуска.

– Вот прохиндей! – высокая, со следами былой красоты, женщина, удивлённо изогнула бровь. – Мы полагали ты нам тёплый угол и хороших мальчиков предложишь, а тут… сучья? Неужели похожи на пахарей?

– Похожи – не похожи… – Ветлицкий понимал, что настоящие путаны с утра по базарным рядам не ошиваются. Эти, скорей всего, с похмелюги и на обещанную выпивку должны клюнуть. – Пойдёте – не прогадаете.

– А что, бабёнки, может, того… пообрезаем сучья, как говорит этот фраер?

– Может, и ему кое-что обрезать? – вставил кто-то из острословок, и все они, кроме одной, которая стояла поодаль, захохотали.

– Значит, согласны?

– Смотря как привечать будешь.

– Привечу, только пойдёмте, – заторопился «десятник», хорошо понимая, что работницы перед ним не ахти какие, но выбирать не приходилось, да и не с чего, верней не из кого.

В парке, раздавая инвентарь своим «кадрам», Андрей подмигнул механику: как, мол? И тот украдкой показал большой палец. Веселов тоже обрадовался, увидев подходящую публику. Забегал, закомандовал и стал лично разводить уборщиц по аллеям, хотя прежде в такое дело да совался, успевая при этом погладить одну-другую по туго обтянутыми спортивными штанами, попкам, на что получил соответствующее замечание: «Смотри, дядя, ставки повысим за сверхурочные».

– Это как бухгалтер позволит, – заотнекивался директор.

– Вот и гладь своего бухгалтера, – огрызнулась Настя. – Все вы, кобели, одинаковы.

– Не боись, девочки, за начальством не заржавеет, – выручил шефа Никодим.

– А кто у вас начальство?

– То самое, которое вас на крепость испытывает.

– Да-а-а, – разочарованно протянула Настёна. – Мы-то думали, что вон тот, – и показала метлой на Андрея.

– Этот, – механик улыбнулся, – старший помощник младшего дворника. – Ветлицкий равнодушно прислушивался к трёпу собравшейся публики, в душе радуясь, что его внешний вид ещё не совсем поблек, если дамочки за начальника принимают, поэтому, пользуясь тем, что сумел в глазах Анатолия Васильевича отличиться, спросил о ключе к замку на сторожке.

– Возьми у администраторши, – махнул рукой тот, – но учти, там печь развалена и вообще свинарник.

Оказалось, что директор слегка преувеличил. Внутри каменные палаты выглядели весьма сносно, хотя на припечке действительно лежало несколько кирпичей, и новому хозяину не стоило большого труда вставить их на место. Он уже заканчивал подметать пол, когда снизу его окликнул механик:

– Эй, начальник, а за спиртом Пушкин пойдёт?

– Иду-у, – отставляя веник, чертыхнулся Андрей.

– Двигай, двигай, а то красотки тебя причешут, – усмехнулся напарник и протянул деньги. – Бери из расчёта на четверых, подшустрил за тебя у бухгалтерши.

– Спасибо, только их, кажется, было пятеро?

– С пятой Веселов сам рассчитается.

– Какой он быстрый, – удивился Ветлицкий.

– На то и щука в озере, чтоб карась не дремал, – поднял палец кверху механик, а на вопрос Андрея, почему он сам отстал, безапелляционно ответил: – Я к тёлкам отношусь с подозрением, да и денег общественных пожалел, тогда бы и на меня шмурдяк брать надо.

Увидев банку с прозрачной жидкостью, от которой за версту несло не то ацетоном, не то денатуратом, «девочки» оживились:

– Куда пойдём, бабы?

– Только не на виду у народа! – категорически замахал руками механик. – Менты такого не любят, – и кивнул на двух стражей порядка, прохаживающихся неподалёку.

– Тогда на «пароход». Я с детства любила такую забаву, – предложила Настя, чем опять ввела Никодимыча в транс:

– Да вы, девоньки, офонарели. Среди бела дня распивать водку в аттракционе. Там же ребятишки…

– Катись ты к такой бабушке, – грубо заметила та, что была старше всех. Она и утром ругалась отменно.

– Ладно, – сжалился над уборщицами механик, – знаю одно место, только и я, чур, с вами.

– Замётано, и начальство своё бери, – кивнула Настя на Ветлицкого.

– Это уж как полагается. Пошли, Андрюха!

– Нет, вы отдыхайте, а у меня ещё дел по горло.

– Брезгует студент, – заметил кто-то, и вся компания двинулась за сломанное колесо обозрения, так называемую «Орбиту».

Устроившись в парке на жительство, Ветлицкий сразу же решил отыскать Германа. На звонок из редакции «Енисея» ему ответили, что Старцев ещё бюллетенит. Вторым человеком, который связан для Андрея с тайгой, был следователь Купцов, он тоже не оставил своего «крестника» в покое. В отличие от Дёмина этот вёл расспросы жёстко и любил ошарашивать собеседника своей проницательностью, а появился Ветлицкий в прокуратуре, как и договаривались ранее со следаком, самостоятельно. Конечно, была мыслишка потянуть время, но теперь-то большой вины за собой горе-путешественник не чуял и пошёл смело.

В приёмной посетителю сказали, что Владимир Иванович ушёл в МВД:

– Подождите.

Пока ждал Купцова, обратил внимание, что в дальнем конце коридора, на низенькой банкетке у стены, сидит не кто иной, как сам Герман Старцев. Рука у него была перебинтована, а весь вид скорей напоминал нашкодившего школяра, нежели журналиста ведущей газеты.

– Ты же бюллетенишь, чего припёрся?

– Да у меня неформальная встреча, а сам-то?

– Тоже неформально.

– Тогда не забудь про уговор, если начнёшь перед Купцовым исповедоваться. – Старцев, видать по привычке, нянькался с рукой.

– Что за уговор?

– Про ордена, а в остальном чеши как на духу, что орешничали, а после двинулись по следам боевой славы, мол, сбором материала для будущих книг занялись.

– Какие теперь следы боевой славы, да ещё у бандита Збруева?

– Сразу видно, Ветла, что ты лопух. Это прежде он таковым считался, а теперь – герой.

– Збруев-то герой?

– Не ты же…

Спор их прервал мужчина, тот самый, что разговаривал с друзьями у вертолёта.

– Давно ждёте? – И, не дожидаясь ответа, кивнул Герману: – Заходите, вы первым будете. Кажется Старцев?

– В прошлый раз был именно им, – неудачно сострил журналюга, и Ветлицкий понял, что его дружок уже побывал у этого Купцова, впрочем, в кабинете Герман задержался ненадолго, а выйдя, успел сказать:

– Дело у них и без нас продвигается, а те-то, двое, пока гуляют на свободе, так что хоть запротоколируйся… Андрея следователь встретил более официально, чем в коридоре, все формальности выдержал, называл только на «вы», короче, обскакал Дёмина по всем статьям.

– Итак, в тайге увлекались промыслом?

– По мере возможности.

– Ничего себе… по мере, даже бизнесом занялись?

– Да ради этого и весь сыр-бор затеялся, – вздохнул Ветлицкий, намекая на своё полунищенское существование.

– Понимаю, мне многое уже известно, но хотелось бы и вас, молодой человек, послушать. Из первых уст, знаете ли… – И Андрей около часа рассказывал о своих злоключениях, вплоть до появления вертолёта на речной отмели.

– Об одном из преступников вы сказали, что вроде бы его уже встречали где-то?

Ветлицкий про себя усмехнулся, не припоминая, чтобы он об этом говорил Владимиру Ивановичу. Тот, казалось, слушал вполуха, но выводы делал правильные.

– Преступника встречал раньше?

– Да нет, вы что-то путаете.

– В казаков-разбойников играть не советую. – Купцов постучал авторучкой по столу.

– И не думаю играть, но, возможно, мне показалось, что одного из нападавших где-то в городе видел.

– Вот это правильно, видели, и давайте вспоминать, в ваших же интересах.

Эти самые интересы в конце концов подвигли автора будущих романов рассказать, как он попал в переделку в Отрадном, как несколько раз пересекалась его дорожка с охранниками не то Блинова, не то Левашова, а также не преминул заметить, что в казаков-разбойников если кто и играл, то, скорей всего, Старцев, который для чего-то палил в темноту, сбрасывал камни с горной кручи, короче, прикалывался на полную катушку и дочудил на свою шею…

Купцов бодро строчил в протокол, сказав напоследок:

– Прочитайте и распишитесь под каждой страницей. И ещё раз уточните, где прописались?

Где он прописался? Да Ветлицкий и сам не знал. В парке он явился не скоро: побродил по осенним улицам, борясь с искусом заглянуть в отделение здешнего Союза писателей. Странно, раньше он оттуда, считай, не вылазил, несмотря на то, что жил в Отрадном, а теперь, когда до писательской конторы десять минут ходьбы – ни ногой? Конечно, без Мирры местная гвардия стала неприкаянной? Недавно Фомичёва встретил, тот пролетел мимо старого друга на кофейного цвета иномарке и, скорей всего, просто не захотел замечать безработного и неухоженного Андрея, а впрочем, всё это ерунда. Разве она хуже, его нынешняя жизнь почти отшельника в каменной сторожке парка, чем прежнего, который считал, что все и вся ему чем-то обязаны?

Вечерами, сидя в своей обители без света, Ветлицкий специально не включал электричество, радуясь тому, что перед глазами открывался целый мир освещённого слабыми фонарями пространства, а ещё его занимало видение, почти мимолётный промельк лица той женщины, которая встретилась ему в толпе бесприютных бродяжек, нанимаемых парковым работником на уборку территории. Вот ещё одно наваждение, и всё-таки где же его пути пересекались с той молчаливой и печальной дамой, почти блоковской Незнакомкой?

– Ветлицкий, ты у меня сдельно работаешь или как?

– Скорей всего «или как». Все равно почти ничего не платите, Анатолий Васильевич.

– На спирте надо экономить и на продуктах. Тебе Клава сколько вчера выдала? Взвод солдат прокормить хватит, а ты всё на трёх подёнщиц. – Шеф, кажется, завёлся надолго, но тут заметил, что шофёр паркового грузовичка переехал бордюрчик, чтобы поближе подпятить к большой куче мусора. – Куда, куда тебя несёт?! Скажи ему, Настя!

– Да пошли вы все, начальники хреновы, – бодро отозвалась теперь уже почти штатная подметальщица.

– Кормитесь около меня всем гуртом и меня же ещё посылаете? – Веселов побежал делать выговор водителю, а Андрей подался к выходу, по пути соображая, где бы разжиться деньгами. Может, Герман уже реализовал проект по закладке найденных ранее царских орденов? Лучше всего было бы позвонить в редакцию, но тот, пожалуй, опять станет увиливать – дескать, не телефонный разговор и вообще лучше пока лечь на дно, а то можно подумать, что Ветлицкий очень хорошо на плаву держится. Да он с тех самых пор, как ушёл от Куксовой, уже давно в придонном иле отлёживается, только плавниками едва шевелит, правда, толку от этого шевеления немного.

Район, где находится редакция «Енисея», ничуть не изменился: всё так же снуют автомобили, подчиняясь командам светофора, непослушные пешеходы по-прежнему перебегают дорогу в неположенном месте, как и во времена не столь давние. Напротив редакции ярко поблёскивает вывеской ресторан «Шанхай», бывший «Золотой сон». Вспомнилась присказка: «Как до Шанхая пешком…» – далеко, значит, вот и ему, бывшему школьному учителю, до всего хорошего и стабильного – как до далёкого китайского города, и чем, собственно, сможет помочь сейчас Герман, если в деньгах откажет, да вполне возможно, что и журналист, пожалуй, ещё на больничном. «Узнаю на вахте – и назад, – решил попрошайка, – в лоб не ударят…»

Он заметил, что невольно стал подражать парковому механику, выражаясь различными затёртыми оборотами речи, хотя и это ещё не всё, у бомжей он невольно перенял манеру движения: замедленную, вроде бы растягивающую время никчемного существования и даже их привычку смотреть в никуда, концентрируя внимание не столько на лицах, сколько на уровне карманов, прилавков… «Не хватало ещё научиться проявлять интерес к мусорным бачкам, оставленным на скамейках недоеденным бутербродам, хотя здесь большого ума не требовалось».

В редакции Германа не оказалось, зато Ветлицкий нос к носу столкнулся с Магдой Сунцовой.

– Привет поэтам!

– Здравствуй, Магдалена! – Андрей специально выразился этак старомодно, зная, что ведущая журналистка республиканской газеты любит, когда её так называют.

– Как живёшь?

Магда посмотрела на старого знакомого с некоторой иронией:

– Знаешь, старик, если меня об этом спрашивают враги, я им отвечаю: «Не дождётесь», – в смысле, что ещё долго буду жить, а тебе скажу: «Нормально». Кстати, спасибо за книжку, которую мне передали. Вот немножко разделаюсь с делами и рецензию напишу. Сам-то творить продолжаешь?

– Продолжаю… творить, – уклончиво ответил Ветлицкий, совсем забывший, что когда-то передавал свою книжку в подарок журналистке.

– Твори, твори, старичок, а в какую это вы с Германом историю вляпались? Я у вертолётчиков интервью брала, так они порассказывали…

– С Германом? Ах, да. – Тут уже Андрей слегка сфальшивил и вроде бы нехотя признался: – Со Старцем орешничать ходили, а потом заблудились и напоролись не то на бродяг, не то…

– Ты, Ветла, не заливай омлет вишнёвым сиропом, там чистый криминал: ребят-студентов грохнули. Второй труп до сих пор не найден. Сами-то выпутались?

– Да нас вроде не подозревают.

– Ладно, мне сейчас некогда, а вот денька через два забегай, в среду. Продолжим нашу дискуссию.

– В среду мне к прокурору надо.

– К прокурору?

– Ну, к следователю, в прокуратуру, оговорился я.

– Ох, смотри, – погрозила пальчиком женщина. – Светлану давненько видел?

«Премудрый пескарь» пожал плечами:

– У Куксовой теперь муж, дочка и, возможно, ещё прибавления ждут…

– Да брось людей смешить, Светка – ждёт? Она одна и даже Катьку в Томск сплавила, к матери. Так что не комплексуй, а мирись, тем более она в твою сторону неровно дышит. – Сунцова заторопилась и уже напоследок ещё раз погрозила растерянному поэту пальчиком.

После разговора с Магдаленой парковый отшельник ещё острее почувствовал своё одиночество, особенно в такие часы, когда он сидел в своей каморке, не зажигая огня и всматриваясь в черноту заоконного пространства. Из его комнаты хорошо виден боковой вход, детская площадка для игр, на которой вкопаны вытесанные из огромных брёвен богатыри, изукрашенные резьбой избушки на курьих ножках, уродливые деревянные качели. Чуть подальше угадывается пятачок танцплощадки, где летом, по словам Никодимыча, разыгрываются настоящие баталии: драки и поножовщина. Молодёжь постепенно дичает, отсюда и все эксцессы в их невзрачном республиканском центре, хотя республика – это одно название. С тех пор как в Москве решили поприжать местных князьков, власть полковника Орлова стала настолько призрачной, что некогда бравый боец, похоже, опустил руки, к тому же в рыночных отношениях господа из его правительства не очень-то разбирались, а тут преступность замордовала, нищета и хамство безработных люмпенов.

Андрей уже было засобирался заняться чтением и включить свет, когда на центральной аллее задвигались какие-то силуэты, послышались голоса. Ветлицкий придвинулся к стеклу: прямо через кусты к избушке бросился некто в белой курточке, скорей всего девушка. Вообще-то парковый работник предпочитал не вмешиваться в местные разборки, особенно после случившегося в тайге, но сейчас он всё-таки накинул пиджак и вышел на крыльцо. Сверху хорошо было видно, что спорившие в аллее парни принялись рыскать по сторонам и двое двинулись по направлению к сторожке. Андрей сбежал по ступенькам навстречу незнакомке. Увидев его, девушка шарахнулась в сторону, но оттуда, откуда она только что появилась, уже слышались топот и злые выкрики.

– Постойте, я здешний рабочий, – сказал неожиданный заступник вполне миролюбиво. – Не бойтесь.

Убегавшая остановилась.

– Кто-кто?

– Сторож, вон и жильё моё, можно там спрятаться, только быстрей, быстрее.

Девушка мигом сориентировалась и бросилась наверх, и только Ветлицкий, помешкав, собрался за незнакомкой, как сбоку, из кустов, на него выскочили преследователи.

– Ага, гадина! – Один из парней с ходу вцепился в светлый пиджак заступника.

– Что вы, ребята, – всё тем же пасторским тоном проговорил Андрей, – здесь какое-то недоразумение.

– Да это не Надька, – подоспел второй. – Ты что за фрукт?

Ветлицкий сначала хотел пояснить, что он здешний сторож, но потом передумал. Выходило, что если так, то и сторожка его рядом.

– Да никто, просто иду мимо.

– Идёшь, а девку в белой куртке не видел? – Похоже, парни ему не поверили. – Нашу тёлку?

– Ни девки, ни тёлки, просто свернул в кусты по нужде.

– А ты дай ему в зубы, Сэм, – сказал первому его подвыпивший товарищ, – чтобы не гадил где не положено. Надо Надьку искать, тут какая-то хата, может, туда забежала?

После этих слов заступнику стало ясно, что девчонку надо спасать, так как один из преследователей уже направился к парковой сторожке.

– Мужики, я вам говорю, что здесь никого не было.

– Ты нам ещё указывать будешь? Накось! – Но Андрей, не дожидаясь, когда ему врежут, сам толкнул державшего за лацкан пиджака парня и тотчас ухитрился дотянуться ногой до другого.

Что произошло потом, Ветлицкий почти не запомнил: ясно, что его пинали и он отбивался, хотя справиться с двумя сытыми лоботрясами заметно отощавшему учителю было не под силу, но зато он лучше контролировал ситуацию и знал местность. Сообразил, что если его здесь уложат, то парни обязательно двинутся на поиски девушки, и тогда, улучив момент, Андрей кинулся в сторону наиболее глухой части парка. Обидчики бросились за ним, но Ветлицкий, описав полукруг, нырнул под высокий настил «Орбиты». Сидя в своём убежище, он слышал, как парни, посокрушавшись насчёт того, что упустили лоха, а заодно и свою подругу, походя упомянули про какого-то Феликса, который всё равно рассчитается с кем положено.

«Сэм, Феликс…» – думал парковый сторож и представлял, каково сейчас девушке в его убогой сторожке.

После того как опасность миновала, невольный зачинщик драки выполз из-под колеса обозрения и, оглядев себя, понял, что отделался только несколькими ушибами и приведённым в нерабочее состояние пиджаком. Подойдя к месту своего временного проживания, Ветлицкий потоптался под деревом и, не заметив ничего подозрительного, поднялся на верхнюю площадку. Дверь оказалась запертой изнутри. «Молодец девчонка, быстро сориентировалась, хотя здесь высадить оконную раму – пара пустяков. Хорошо бы решётку изнутри приспособить, тогда можно выдержать любую осаду», – подумал хозяин сторожки, осторожно стучась в дверь, но ему никто не спешил отвечать.

– Девушка, послушайте, это я! – боясь громко взывать к своей ночной гостье, заскулил Ветлицкий. Ночная сырость и холод стали основательно досаждать настоящему хозяину каморки над парковым складом. Недавнее приключение стало терять свою романтическую окраску, заставляя неловкого заступника прибегнуть уже к стуку в окно. Стекло рамы задрожало, отзываясь противным и гулким звоном. Кажется, стук был слышен даже на другом конце парка. – Девушка!

– Да, – наконец-то изнутри отозвалась жертва недавнего нападения.

– Я хотел бы попасть к себе.

– А вы кто такой?

– Это уже становится забавным, – начал терять терпение Андрей. – Почти как в сказке про петуха и лису.

Наконец крючок клацнул и дверь приоткрылась.

– Вечер добрый! – Ветлицкий бесцеремонно прошёл ближе к почти уже протопившейся печке и тут же скомандовал: – Задёрните штору, а я включу свет, Надежда, или как вас там?

– Допустим, а вам откуда известно?

– Секрет, спасаю таких по очереди: сегодня – Надежду, завтра Веру, потом – Любовь… Неловких судеб звездочёт. – По мере того как Андрей согревался, приходило ощущение дискомфорта и боли, сгоряча он, кажется, недооценил возможностей своих недавних обидчиков. Незнакомка задёрнула штору. – Впрочем, со светом слегка погодим, а то ваши преследователи могут вернуться. Я и стучать-то боялся поэтому.

– Согласна, – вздохнула девушка. – Я ещё посижу немного и пойду. Страшновато выходить в такую темень.

– Отчего же, вы мне совсем не мешаете. Сейчас свечку лучше зажжём, а то ваши друзья меня слегка поцарапали.

– Это не мои друзья, – отозвалась новая знакомая, зажигая свечу. – Ой, что с вами?!

– Ничего страшного, сейчас умоюсь и стану вполне читабельным, – пошутил Ветлицкий.

– Ни в коем случае. У вас бинт или вата найдутся?

– Вы, случайно, не доктор? – Андрею показалось, что девушка даже обрадовалась возможности поухаживать за пострадавшим.

– Угадали, медичка. Работаю в горбольнице, так что хоть здесь вам повезло.

«Быстро освоилась, – подумал хозяин каморки, – кажется, не из робких». Он с интересом посмотрел на собеседницу: лет двадцати, с правильными чертами лица. Ей удивительно шёл белый цвет импортной курточки.

– Вы так меня изучаете, словно портрет собираетесь написать.

– Да нет, просто, – стушевался Ветлицкий, – не каждый вечер на мой огонёк залетают такие…

– Ночные бабочки? – подхватила девушка. – Кстати, а вас как зовут?

– Меня? Андрей… Андрей Ветлицкий.

– Ветлицкий? Отчего-то знакомая фамилия, впрочем, сейчас главное – привести вас в норму. – И случайная гостья решительно подступила к своему спасителю. – Нужно включить свет, да с таким дверным запором стыдно кого-либо опасаться.

– Пожалуй, вы правы. Включатель справа.

Обрабатывая ссадины на физиономии Андрея, девушка посетовала:

– А здорово они вас уработали. Морды-то отъели в ночном клубе.

– Я так и подумал, что это скорей всего торгаши, – чтобы поддержать разговор, сострил пострадавший.

– Это они вам напоследок сказали, что меня Надеждой зовут?

– У меня, сирого и убогого поэта – подобная, не самая худшая из ситуаций, – поморщился скорее от боли, нежели от самоуничижения Ветлицкий.

– Поэт, – девушка даже вату из рук уронила, – Ветлицкий? Теперь мне понятно, отчего ваше имя мне так знакомо. Я читала сборник с такими строчками, где говорится про окно как формулу одиночества, ваши?

– Несомненно, – снова заюродствовал незадачливый литератор, продолжая морщиться.

– Потерпи, – с ходу переходя на «ты», медичка и даже поклонница молодого литератора, опять взялась за тампон, – и не комплексуй. Не всегда бытие определяет сознание. Хотя ещё в школе учили…

– Я и есть школьный учитель… истории.

– Почему не литературы?

– Чтобы заниматься творчеством, совершенно не обязательно заканчивать профильный факультет.

– Да-да, ещё мама мне говорила, что поэты Богом поцелованы. Знаешь, Андрей, – словно дело совсем решённое, сказала девушка, – сейчас пойдём ко мне, там найдутся необходимые медикаменты, заодно вкачу тебе противостолбнячный укол, а там видно будет.

– Видно-то, видно, а вдруг наткнёмся на твоих знакомых? – заупирался «Богом поцелованный». Ему вовсе не светило завершить сегодняшний временной отрезок вечера препротивным уколом.

– Думаю, что в ближайшие дни мы не встретимся.

– Они что, не знают, где ты живёшь?

– Полагаю, что хватит с них и того, что они вполне могут вычислить твоё местожительство.

– Вряд ли меня они приняли за работника парка или бомжа. – Андрей почувствовал, как апатия и усталость забирают остатки сил. Захотелось уснуть, провалиться в яму небытия…

– Да тебе, никак, плохо? – теперь уже опекунша Ветлицкого тронула его за плечо. – Не бери в голову мелочные условности, а лучше помоги мне одеться, рыцарь печального образа.

– Похож на Дон Кихота?

– Почти.

Погасив свет и повесив на дверь замок, Андрей помог девушке спуститься с лестницы. Ему нравилось, как он плавно переходит в ранг подопечных, почти как в случае с Кирочкой Левашовой. Впрочем, раз на раз не приходится, но и сопротивляться обстоятельствам было уже выше его, Ветлицкого, сил.

Жизнь успела побаловать и пожурить Наденьку Вострецову за её неполные двадцать пять лет предостаточно. Ко времени встречи с Ветлицким у медсестры городской больницы бывало всякое: отец её, главный врач заполярной клиники в городе, мэр которого в своё время был плотно завязан с господином Пулькиным махинациями со строительством был другом нечистого на руку администратора. Эта старая дружба позволила дочери врача сначала беспрепятственно поступить в медицинский институт, а потом и успешно его закончить, хотя быть отчисленной у Надежды причин хватало. Полубогемная жизнь продолжалась у дипломированной медички и после окончания института, что в конце концов привело врача-терапевта в город, где стараниями всё того же друга семьи, надо полагать, через господина Пулькина, Надя подучила прекрасную квартиру. Правда, увлечения молодости не прошли даром, и на новом месте ей пришлось довольствоваться положением медицинской сестры в городской больнице. Конечно, если бы управляющий строительным трестом тоже не попал в полосу неудач, Вострецовой светила бы куда лучшая должность, однако она и сама не хотела оставаться врачом, вести больных одной или двух палат, корпеть над заполнением историй болезней. «Голова должна быть чистой, чтобы отдаваться творчеству», – говорила она подругам, изображая из себя чуть ли не Марину Цветаеву, потому что с некоторых пор стала пописывать стишки, отсюда неожиданная встреча с одним из таких же «чокнутых» обрадовала медичку.

Осматривая квартиру, куда они пришли, Ветлицкий сделал вывод, что живёт его новая знакомая далеко не настолько, насколько позволяет оклад нынешней медицинской сестры. «Может, от мужа осталась квартира и всё остальное? – подумал он, однако расспрашивать девушку о источниках её существования счёл излишним. – Мне-то какое дело? Жить я здесь, кажется, не собираюсь…»

– Проходи, Андрей. Я прозябаю в одиночестве, так что отчитываться, как видишь, не перед кем.

– Живёшь одна?

– А чему тут удивляться?

– Просто… – пожал плечами вечерний гость. – Я решил, что это от прежнего замужества, – не столько развязно, сколько от нежелания лицемерить устало заметил Ветлицкий.

– Нет, просто друг папиного товарища, некто Пулькин, удружил.

– Пулькин? – удивился Андрей, сразу сообразив, что ему не стоит афишировать свою осведомлённость. – Что-то слышал, но не уверен.

– Зато он в себе – аж на сто процентов, но не в этом дело. Сейчас мы продолжим процедуры: раздевайся, у нас уже давно отопление подключили. – Надежда командовала, как и полагается медицинскому работнику. – Ты же в курсе, что я врач.

– Медсестра? – посмотрел пострадавший на хозяйку квартиры с некоторым недоумением: в её поведении угадывался характер лёгкой авантюристки, сродни с Куксовой. Вот ещё не хватало из огня попасть в полымя.

– Вообще-то, судя по диплому, была врачом, но сейчас действительно медсестра, и даже это позволяет видеть мне на твоей шее кровь. Лучше тебе всё-таки принять ванну.

Ветлицкий нехотя согласился и прошёл в комнату, где стояло внушительных размеров «корыто», правда поскромнее, чем у Левашовых, но тоже с гидромассажем, однако даже такое открытие не могло отвлечь гостя от созерцания своего не совсем свежего нижнего белья, да и верхнего – тоже: рубашка ещё туда-сюда, а вот майка… Включив краны на полную мощь, Андрей с силой рванул её обеими руками. Сухой и короткий треск был почти не слышен за шумом струй. Теперь можно сказать, что майка пострадала в драке, а плавки срочно простирнуть, и пока он плещется в ванне, те просохнут.

Нежась в завораживающей купели, Ветлицкий глазел по сторонам: надо же – обыкновенная медсестра – и так устроилась, и всё благодаря связям с каким-то Пулькиным, а что если Надежда – любовница управляющего строительным трестом? Правда, она что-то говорила ещё о друге семьи, мэре заполярного города, но такие подарки в любом случае просто так не делаются.

Из душа печальный рыцарь вышел посвежевшим и даже розовощёким. Запахивая рубашки, чиркнул себя рукой по груди:

– Порвали ребята майку, пришлось выбросить. – В душе он жалел одну из немногочисленных вещей своего гардероба, но всё-таки приходилось держать марку.

– Сегодня тебе спешить не стоит, так что и без майки сойдёт, а там видно будет.

«Сегодня не стоит, а завтра? Если это явочная квартира, то в любой момент может нагрянуть истинный хозяин, и тут – нате вам, подозрительная личность…» Размышления Ветлицкого прервала хозяйка квартиры, которая потащила своего заступника в кухню, где у неё на столе уже стояла раскрытая коробка с медикаментами. «Пусть мажет, если это доставляет ей удовольствие», – решил пострадавший, покорно отдаваясь во власть своей новой знакомой. Тёплые пальцы женщины легко дотрагивались до лица, до шеи, до обнажённого тела, голова слегка кружилась. «Это от голода», – решил Андрей, и ему действительно стало дурно: кухня поплыла перед глазами, спиной он коснулся рельефных обоев стенки и вдруг понял, что зря хорохорился, ещё немного – и грохнется в обморок.

Очнулся он всё там же, где и сидел. Хозяйка гостеприимной квартиры стояла напротив со шприцем в руке и улыбалась.

– Не думала, что мой пациент – такая впечатлительная личность, – произнесла она иронично. – Впрочем, не мешает и перекусить, а чтобы кровь разогнать по жилам, можно принять коньячку.

– Пожалуй, – согласился Ветлицкий и уже через некоторое время лихо расправлялся с предложенной едой.

– Да ты не стесняйся, – для чего-то приговаривала Надежда, – у меня больше полуфабрикаты, но, сам понимаешь, некогда готовить, да и не для кого.

– Неужели всё время одна? – кося под ещё не оправившегося от случившегося, спросил Андрей.

– Нет, зачем же, есть друзья, книги, комп позволяет интернетом баловаться. Кстати, я там впервые твои стихи выловила, у Романа Лунина электронная версия его журнала, а потом подруга сборник подарила…

– Тоже любительница чужих виршей?

– Любительница, виршей… Как смешно ты говоришь, странный человек, да и живёшь в какой-то сторожке.

– Не хочется унижаться перед всякими.

– И только-то?

– Считаешь, этого мало?

– Пожалуй, нет, но излишняя щепетильность ради того, чтобы существовать в симбиозе со своими дождями, призрачными рассветами, в ауре суггестивных настроений и, конечно, в разладе с эпохой – это вопрос спорный.

– Не знаю, возможно, ты и права, только первый тайм мы уже отыграли… как пели когда-то.

– Это слова из любимой песни моего отца. Ой, совсем я тебя заговорила, – всплеснула руками Надежда. – Как голова-то?

– Шумит немножко, и плечо побаливает, – неожиданно признался Андрей.

– Ещё бы, так настучали, мерзавцы. – Девушка почти вплотную приблизилась к мнительному больному, Ветлицкого прямо-таки резанула беззащитная белизна её обозначившейся в разрезе кофтёнки, груди, чистота кожи, совершенство всех форм, и, не в силах справиться с охватившим его желанием, ночной гость положил обе руки на бёдра своей поклонницы. Та не отстранилась, только перевела взгляд с плеча поэта чуть выше. Глаза её, абсолютно чёрные, окаймлённые длинными, накрашенными ресницами, смотрели на собеседника внимательно, и уже никакой настороженности не было во взгляде такого же одинокого, как и он, человека.

– Я ещё в Красногорске на твои стихи наткнулась, случайно, в краевом «Дне поэзии», как сейчас помню:

– Это случайный опыт, я потом прозой занялся, а теперь опять… – Ветлицкий смотрел на свою новую подружку и говорил одно, но думал совсем о другом, что именно таких ласковых и ухоженных девочек всякие Пулькины охотно подбирают себе в любовницы. Он прекрасно сознавал, что утром это создание, мило зевнув, скажет: «Спасибо за всё хорошее, но мне пора на дежурство…» – и прощай, красивая жизнь, придётся снова возвращаться в каменную хибарку с единственным тусклым окном, выходящим на чёрную парковую аллею, однако вышло иначе.

На другой день хозяйка продвинутой квартиры посмотрела на своего заступничка так, словно они много лет знакомы, и предложила:

– Оставайся здесь, никуда я тебя не пущу. Ты что, в городском саду сторожем работал?

– Там сторожей нет, милиция изредка навещает, а я рабочих блатовал на уборку территории, вроде завхоза, ну и жил, конечно, в известном тебе месте.

– Всё правильно, – сразу нашлась Надежда, – поэты вообще любят уединение, чтобы не зависеть от сильных мира сего.

– Да нет, квартира у меня была в Отрадном и жена – всё как положено, хотя в один из прекрасных, в кавычках, дней Людмилу убили, дом подожгли, а жалеть меня не надо, – закончил Ветлицкий.

– А кто тебя жалеет? Просто от души предлагаю пока вместе покантоваться, а там видно будет, согласен?

– Да разве во мне дело, – замялся Андрей, – только как же твой богатенький Буратино на всё это посмотрит?

– Какой там Буратино, просто друг папиного друга, но я у него в приживалках не числюсь.

– Тогда смотри, – выдохнул Ветлицкий, разрешив судьбе в очередной раз протащить себя по течению, а после они весь день мешали дело с бездельем, читая друг другу стихи, предаваясь воспоминаниям, и Андрей не переставал удивляться, как много общего у его новой знакомой и Киры Левашовой, как почти параллельно они жили ещё там, в Красногорске, и только одно отравляло сознание гостя, что вся окружающая его роскошь заработана чужим человеком, а он всё-таки, как ни крути, вроде бы перешёл на содержание – и даже не к спасённой им девушке, а к напарнику Левашова, с которым те вместе совсем недавно штурмовали высоты вожделенного председательского кресла главы правительства.

Впрочем, деваться Ветлицкому было некуда, и, решив не обращать внимания на такие нюансы, он безоглядно стал предаваться любовным играм с почти незнакомой женщиной, за что и был вскоре наказан.

Через день у Надежды начались дежурства, и Андрей, оставшись один, совсем потерял бдительность, когда, даже не подумав, смело снял трубку зазвонившего телефона.

– Надю можно? – спросили приятным баритоном на другом конце провода.

– Надю? – Только теперь до Ветлицкого дошёл весь ужас его двусмысленного положения, возможно, это звонит сам Пулькин? Вот влип так влип. Нужно было что-то предпринимать, и, немного помедлив с ответом, хитрец бодренько поинтересовался:

– Какую, собственно, Надю?

– Вострецову, – уже раздражаясь, чуть ли не потребовал мужчина.

– Здесь и в помине нет таковой. Скорей всего, вы ошиблись номером. Перезвоните, пожалуйста. – «Козёл», – хотелось добавить по адресу владельца приятного баритона, но остряк-самоучка сдержался изо всех сил и аккуратно вернул трубку на место. Через некоторое время телефон зазвонил вновь, но теперь Ветлицкий был уже учёным.

Когда Надежда вернулась из больницы, Андрей поведал ей о звонке и как он едва не попался.

– Ерунда, – успокоила постояльца хозяйка. – Пулькин сам виноват, давно пора поставить автоответчик и не дёргаться вслепую.

– И часто он так дёргается?

– Да нет, наверное, собрался куда-то? Я ему из больницы звякну…

На следующий день, вернувшись с дежурства, Надежда растормошила поэта:

– Просыпайся, служитель муз.

От неё пахло вином, запахом дорогих сигарет и ещё чем-то таким, незнакомым. «Ты что, от Пулькина откупалась?» – хотел спросить Ветлицкий, и на душе у него заскребли кошки, но не спросил, а просто завертел носом, вроде бы спросонья ничего не понял.

– Это мы с девочками день рожденья одной мымрочки отмечали.

– Хороши поборники здорового образа жизни.

– Мы что, знал бы ты, как докторанты за воротнички закладывают. Я, между прочим, и гоняться за такими не стану. Кстати, посмотри на улицу, какой снег.

Действительно, за окнами, словно кто-то очень щедрый, но осторожный, спускал сверху бесконечное полотно кружевной материи.

– Вот и закончилась моя парковая служба. Теперь с уборкой листвы до весны отложено. Правда, снегу опять же навалит, – раздумчиво произнёс Андрей.

– Нашёл о чём заботиться, – защебетала Надежда, забираясь в постель к поэту, – подвинься.

– Лучше перелазь через меня.

Женщина закинула ногу.

– Так и сиди.

– А что, я могу.

– Всё можешь?

– Скажем так – многое, – улыбнулась Надежда.

– Завтра надо в Отрадное съездить, – хриплым голосом и вроде бы вовсе не к месту сказал Ветлицкий.

– До завтра ещё дожить надо, – тоже загадочно посоветовала новая пассия и, приблизив своё лицо к лицу Андрея, закрыла его своими распущенными волосами.

С расчётом в Отрадненской школе произошла заминка. В учительской, кроме физрука, никого не было. Николай Алексеевич, увидев коллегу, обрадовался:

– А-а-а, Андрей Андреевич, заходи!

– Я на минутку, узнать о расчете.

– Да у них опять с деньгами не слава богу, зарплату повысили, а платить, один чёрт, не собираются вовремя. Ты-то в городе небось устроился? Там свой бюджет, и денежки, значит, другие.

Ветлицкий замялся, не хотелось посвящать физрука в свои заморочки. В это время прозвенел звонок, и, словно обрадовавшись, бывший учитель истории заторопился уходить.

– С учителями не хочешь поговорить? Они тебя вспоминали.

– Хотел бы, но дел по горло.

– Ну-ну, стихи-то пишешь?

– Да так, балуюсь больше, они у меня теперь злые стали, даже сам не рад, что так раскрутился.

Физрук побарабанил по глянцевой поверхности стола:

– Понимаю, топчемся на месте, а как заполошничали, помнишь: «Даёшь новое правительство!» Теперь нечего дёргаться, за что боролись… как говорится.

– Диалектика, – пробормотал Ветлицкий и, пожав руку коллеге, вышел в уже наполняющийся детьми коридор.

После посещения школы бывший учитель не спеша побрёл вдоль по главной улице посёлка, потом свернул в тот край, где стоял его дом. Видно было, что соседи кое-как подлатали свою повреждённую половину, а вторая так и осталась стоять никому не нужной. Свежевыпавший снег принарядил округу, и действительность уже не казалась такой мрачной, какой была осенью, но даже этот снегопад не мог засыпать чёрные глазницы выбитых окон, закопчённые наличники. Андрей сначала хотел зайти во двор, но потом передумал и только постоял, опершись на ограду: кто-то приткнул повреждённую калитку к столбикам и накинул сверху ржавый обруч. Свежих следов не было, но, заметив, что от крыльца соседей к воротам идёт человек, Ветлицкий резко повернулся и зашагал вдоль по улице, согревая руки в карманах полуспортивной куртки, которую одолжил у своей новой знакомой. Впрочем, не одолжил, а надел запросто, благо теперь женская и мужская одежды почти не различаются, разве что пуговицами, так эта и вовсе на молнии…

Вернувшись из Отрадного, Андрей застал Надежду на кухне. По тому количеству различных банок, бутылок и посуды, выставленных на стол, стало понятно, что его подружка затевает нечто большее, чем простое приготовление ужина на двоих.

– Что произошло? – удивился он, раздеваясь.

– Произойдёт, дорогой.

– Пригласила кого? – меланхолично спросил Ветлицкий, в душе сильно опасаясь, как бы этим некто не стал вострецовский благодетель Пулькин.

– Пригласила, а чего скрываться? Раньше, когда я жила в малосемейке, мы с девчонками часто собирались. Отчего не развеяться с теми, кто тебе близок?

«А потом ты с дикими криками носишься по кустам от этих близких…» – вспомнил Андрей про недавнюю сцену в парке. Любительница пирушек, словно угадав мысли своего нового товарища, улыбнулась:

– Наверное, вспомнил про то, в какой я переплёт попала в парке?

– Почти угадала.

– Вот видишь, всегда интересно жить на грани… – Надежда замешкалась с выводами, но её выручил звонок. Хозяйка поспешила открывать дверь, и сразу же стало слышно какое-то шевеление, возгласы, повизгивание – в общем, всё то, что сопутствует встрече особ женского пола. Пришли Надеждины подруги – Галя и Лариса, как представились они Андрею, причём последняя понравилась квартиранту: стильная, элегантная девочка.

– Вместе работаете с Надей? – спросил он свою новую знакомую, когда они остались случайно одни.

– Нет-нет, просто давно знаем друг дружку, – уклончиво ответила та, и Ветлицкий оставил попытки выведать ещё что-либо, зато Лариса в свою очередь поинтересовалась, расставляя рюмки:

– Как вы полагаете, на скольких гостей Надька замахнулась?

«Надька», – отметил про себя горе-помощник и пожал плечами:

– По-моему, это у неё экспромтом вышло, нахлынуло, как цунами.

– Разве цунами случается неожиданно?

– Вообще-то я историк, так что вопрос остаётся открытым.

– Историк, а я слышала, что вы стихи пишете?

– Это с какой стороны посмотреть, – осмелел Андрей. – Творить красоту – это удел немногих, но взять, к примеру, ваших родителей…

– Можете не стараться, я – детдомовская.

– Неужели? – опешил Ветлицкий.

– Отчего же, разве в детдомах одни уроды воспитываются?

– Нет, конечно, – засмущался почти натурально поборник красоты, – но всё равно не укладывается в сознании: детский дом – и вы, Лариса.

Тут в комнате появилась Надежда, она несла хлебницу и салат в хрустальной вазочке, почти в выставочном экземпляре.

– Андрей, на кухню к Галке, она покажет, что брать!

Опять запиликал звонок в прихожей, и гости стали наполнять вострецовскую квартиру. Андрей опасался, что среди приглашённых вдруг появится кто-либо из тех парней, которые скандалили с Надеждой в парке, но только гости расселись за столом, как на пороге комнаты появился уже знакомый Ветлицкому врач скорой помощи и Кира. Да, Левашова пришла с Глебом, и все зашумели, полезли с расспросами, стали предлагать штрафную. Стремилов ломаться не стал, Кира – тоже, и оба хлопнули по фужеру вина.

Когда сумбур стал потише, Надежда спохватилась и решила представить Андрея, как полагается:

– Знакомьтесь, кто ещё не успел, – сказала она, – это мой лучший друг, поэт…

– И гражданин? – переспросил кто-то со смехом.

– Этого я не знаю, под одним маскхалатом с ним в разведку не ходила.

– А под одним одеялом скрывалась от… врагов народа? – опять раздалась смешливая реплика, но Ветлицкий мало на кого обращал внимание, так ошарашил его приход запоздалых гостей.

– Очень рада, Андрей, – ухмыльнулась Левашова, чем несколько озадачила хозяйку дома.

– Будь здоров, старик, – словно попрощался Стремилов, тут Надежда совсем отпала:

– Выходит, что вы знакомы?

– Да кто же в нашем городе не знает автора стихов «Формулы радости», – чуть ли не издевательски произнёс Кирин муж.

– «Одиночества», – уточнил известный автор.

– Да-а, но «Формула радости» – согласись, старик, звучит более оптимистично.

– Кончайте трепаться, – поднялась из-за стола Галина. – Я не знаю, кто тут законный поэт, а кто вор в законе, – гости рассмеялись, – только предлагаю выпить за хозяйку этого скромного, почти блоковского «Балаганчика».

«Или шукшинского бордельеро», – зло подумал Ветлицкий, которому изначально не нравилась затея подобной пирушки.

После второго или третьего тоста присутствующие расслабились настолько, что больше никого не надо было уговаривать выпить. Надежда куда-то исчезла, и Андрей оказался рядом с Кирой. Они искоса посматривали друг на друга, не зная, с чего начать, наконец Кира спросила:

– Ты с кем здесь нарисовался? Я так рада видеть тебя живым-здоровым. Мне Глеб рассказывал, как вас с Германом поприжали в тайге.

– Это не нас, – уклонился от первой части вопроса Ветлицкий, – наоборот, мы влезли не в своё дело.

– Как это на тебя похоже.

– Андрей! – Надежда появилась весьма некстати и хищно зыркнула в сторону Киры. – Вы жена Глеба, а он мой однокашник по институту.

«Так я и думал, что Стремилов ещё достаточно молод, – ничуть не удивился Ветлицкий. – Правда, с Кирой они почти одногодки…»

– У Глеба только на Северном полюсе нет знакомых, – ответила Кира, – а впрочем, я ошибаюсь. Слышали о враче, который сам себе операцию аппендикса сделал? Тоже наш, красногорский. В музее, говорят, даже есть инструменты и чучело пингвина, которые он подарил городу.

– Разве на Северном полюсе есть пингвины? – удивился Андрей.

– Нет, Кира просто слегка полюса перепутала, – уточнил незаметно подошедший Стремилов.

– Ничего не перепутала, просто не успела сказать про Антарктиду, – обидчиво заметила Левашова, и её муж понял, что зря влез в чужой разговор.

– Надежда Викторовна, мы здесь мешаем, – поспешил ретироваться Глеб.

– Какой обидчивый, – сказала Кира про супруга, когда тот вместе со своей однокурсницей вышел в другую комнату. – Ты мне так и не ответил: как оказался здесь?

– Очень просто. – Ветлицкий решил, что нет смысла выкручиваться. – Хотя сам не знаю, то ли живу с хозяйкой этого «балаганчика», то ли выполняю роль громоотвода.

– Ишь ты, как завернул, – вздохнула бывшая любовница. – Наверное, большую школу жизни прошёл с тех пор, как мы расстались?

– Главное, что учителя хорошие… попадались.

– Кстати, Надька – первое стремиловское увлечение, до сих пор не рвут отношений. Вот и сейчас думаю, что пошли их продолжать.

– И ты так спокойно об этом говоришь?

– Прости, не догадалась, что тебе неприятно будет. Всё-таки Вострецова теперь твоя пассия.

Кира говорила ещё о чем-то, но Андрей почти не слушал её, в голове засела информация о взаимоотношениях двух только что скрывшихся с глаз людей.

– Да ты зря психуешь, – дёрнула Левашова за рукав своего собеседника. – Брось комплексовать, я пошутила. Хочешь, сейчас сходим и посмотрим. Только не в этом дело. Расскажи лучше, как сюда попал?

– Очень просто, работал ночным сторожем в парке и соблазнил девушку в белой курточке.

– Она сама к тебе пришла или закадрил от нечего делать?

– Выручил из одной пикантной ситуации, теперь понимаю – зря.

– Казнишься и каешься? Как мне это в тебе знакомо. – Кира, незаметно для окружающих, положила руку на колено Андрея, но сидящие за столом, кажется, меньше всего обращали внимание на мирно беседующую парочку. – Знаешь, а мне Левашов опять предлагает жить вместе. Его достаёт то, что сынишку воспитывает чужой дядя.

Ветлицкий хотел уточнить, мол, всё равно Кирилла воспитывала бабушка, но тут к ним подошла Галина.

– А куда Надежду спрятали? – спросила она, наклоняясь к Андрею.

– Где-то на заднем дворе с моим благоверным детство вспоминают, – неожиданно грубо вставилась Кира.

– Вот как, – растерялась Надькина подруга. Она недоумённо пожала плечами и отошла, скорей всего тут же забыв про сказанное подвыпившей гостьей, а вскоре вместе с Ларисой стала организовывать игру в пресловутую бутылочку.

Пока хмельная компания, целуясь и лапая друг друга, крутила на поду бутылку из-под шампанского, к растерянной парочке вернулась Надежда. Глеб где-то задержался. Ветлицкий, который в спорах о жизни не упускал главного, попивая хозяйское винцо, хотел сначала устроить выяснение отношений, но потом смалодушничал и решил умыться. Не доходя до ванной, он увидел в просвете приоткрытой двери в боковушке сидевшего на диванчике Глеба и, сам не зная зачем, подошёл к Киркиному супругу. Тот несколько удивился появлению оскорблённого в своих чувствах теперешнего хозяина здешних апартаментов.

– Заходи смелее, старик!

– Ты уже приглашаешь? – нахмурился Андрей.

– Извини, забыл, кто в доме хозяин.

– Надька-то не напомнила, – голова у Ветлицкого закружилась, – пока вы здесь…

– Хочешь сказать – выясняли отношения?

– Может, чего и покруче?

Глеб приподнялся с диванчика:

– Пить нужно меньше.

– Может, я и пьяный, – пробормотал едва ли не рогоносец, – но Киру за твоею спиной не лапал.

– Вот и зря, она бы не отказалась.

– Не хочу и другим не советую.

– Да брось юродствовать, – засмеялся Стремилов. – Хочешь, Надьку позову, она подтвердит, только ты всё равно не поверишь?

– Сам-то… – Ветлицкий дёрнулся и вдруг, отпружинив от столешницы, резко нанёс удар корпусом маячившему пред ним силуэту, но Глеб, кажется, был начеку, потому что вместо мощного столкновения Андрей ощутил как бы разверзшуюся перед ним пустоту, боль в плече и грохот, скорей всего от столкновения с рядом стоящей тумбочкой.

Утром борец за справедливость проснулся с головной болью и онемевшим плечевым суставом. Правда, спал он всё-таки на диване и даже укрытый пледом, но подозрение того, что зловредный Киркин муж слегка попинал своего соперника, у Андрея осталось. Немного размявшись, Ветлицкий отправился на поиски той, которую так безбожно приревновал накануне. Вострецову он нашёл в постели. Потому как лежала она одетая на нерасправленной кровати, стало ясно, что сожительница спала одна и что надралась она с вечера не меньше, чем сам Андрей.

– Вставай, графиня, – стал тормошить он подругу, удивляясь, насколько хрипло и фальшиво звучит его голос, – нас ждут великие дела!

– Это ты? – открыла глаза «графиня».

– Ага.

– Значит, я так и спала… одна?

Ветлицкий поморщился, сразу вспомнив вчерашнее объяснение со Стремиловым.

– И спала, и одна, что-то голова трещит с бодуна.

– Давай слегка опохмелимся, а с чего мы так надрались?

– Вот и я спрашиваю – с чего?

В это время заверещал телефон. Андрей на всякий случай отошёл в сторону, а Надежда, нечёсаная и слегка припухшая, что вовсе не безобразило её, взяла трубку.

– Да-да, обязательно, – закивала она невидимому собеседнику. – Сегодня вечером, я с дежурством договорюсь. Ой, я тоже хочу в Таиланд. Ол райт, как говорят в Сингапуре.

Закончив разговор, хозяйка квартиры посмотрела на своего сожителя умоляюще:

– Давай наведём порядок. Полагаешь, часа за три управимся?

– Да что случилось?

– Ничего, просто Пулькин с Левашовым завтра улетают по делам фирмы, а сегодня шеф обещал меня проведать.

– Приятно удивлён. Значит, тебе нужно быть на уровне? – скривился поэт.

– Мне его нужно встретить и… проводить, чтобы потом опять очень долго жить без проблем, а ты как думал? В наше время даром ничего с неба не сыплется, кроме метеоритов. Ох, совсем забыла, – видя растерянное лицо любовника, владелица роскошной «хаты» поковыляла к одному из шкафов и, порывшись в ящичках, достала ключи. – Вот, – протянула она один из них Ветлицкому. – Золотой ключик от дверцы, перед которой висит старый холст с очагом папы Карло.

– Что ещё за «папа»?

– Шутка, ключ от моей комнатушки на Тельмана, возле Дома быта. Поживешь денька два или только переночуешь, пока я от шефа отнекаюсь. «Отработаешь безбедное существование…» – с горечью подумал Андрей, выслушивая последние наставления подруги, но кочевряжиться не стал, да к тому же уборки вокруг было предостаточно, и, когда работа подходила уже к концу, Надежда неожиданно ласково прижалась к своему помощнику:

– Спасибо, родной, беги и не скучай без меня. Я же понимаю, как тебе нелегко.

Ветлицкий заставил себя улыбнуться, потому что утверждать обратное было бы верхом всякого лицемерия.

Выйдя от Вострецовой, Андрей решил, что на Тельмана он успеет – день хоть и зимний, а длинный, когда спешить некуда, и решил завернуть в парковое хозяйство Веселова. Там царил полный покой: Никодимыч отключил аттракционы, будочка кассирши была закрыта на висячий замок, и только к зданию конторы вела узкая стёжка, протоптанная в глубоком снегу. Ветлицкий, не зная, то ли ему забрать у директора документы, то ли сказаться больным и попросить отпуск без содержания, стоял, раздумывая, у развилки, но тут на крыльце появился механик, и бывший парковый разнарядчик решительно зашагал навстречу.

– Привет, Никодимыч!

– Здорово, а мы решили, что тебя бомжи схавали.

– Приболел я немного, – поморщился лгун.

– Святое дело, особенно с похмелья, – подмигнул понимающе Никодим. – А тебя тут какой-то фраер искал.

– Меня – кто? Может, с рукой перевязанной?

– Может, и с рукой, я не обратил внимания. Спросил и сразу же смылся.

– Наверное, Герман? Эх, не хотелось мне в редакции показываться…

– А ты позвони.

– Верно! Пойду звякну. – И Андрей пошёл в контору. Из «Енисея» ему ответила Лина Фёдоровна. Про Старцева она сказала, что у того выходит материал о Збруеве и Герман должен сегодня обязательно быть в отделе.

– Во сколько? – забеспокоился Ветлицкий.

– К одиннадцати обещал, а уже без пяти обед.

Старый друг явно не торопился отметиться на работе, и, прикинув, что теперь его нужно вылавливать в редакции только после перерыва, Андрей попрощался с механиком и потопал в город.

Выпавший с ночи снег приятно преобразил округу. С наступлением холодов большинство автомобилистов загнали свои машины в гаражи и на автостоянки, так что стало меньше шума и копоти, хотя возле дома, где располагалось отделение Союза писателей, стояла кофейного цвета «тойота», возле которой разминался не кто иной, как сам Фомичёв. Завидев старого знакомого, он замахал ему:

– Привет молодёжи! А я тут Василия Степановича поджидаю, собрались на встречу с пацанами в каком-то лицее. Ты-то как живёшь? Читал я, тёзка, твою последнюю хреноту.

– Что-то вы нынче расчертыхались, Андрей Сергеевич, – удивился автор не понравившейся Фомичёву книжки.

– A-а – всё к одному, правительство обещает налоги на иномарки поднять, коммунисты – вообще лишить собственности, а нынешние либерасты… знаю я вас, тихушников.

– Да побойтесь Бога, господин Фомичёв, вот Герман Старцев…

– Знаю я твоего Германа, скрытый троцкист и авантюрист. Эх, жаль, Мирра от нас рано ушла, а Василий Степанович на вожака не тянет. Не то что писателям средства пробивать, так он и Союзу ничего наскрести не может. Ты-то, вижу, тоже неважнецки живёшь? Да не морщись, не морщись. До сих пор по проспекту в бабьей курточке шлындаешь.

Андрея словно кипятком окатили. Он-то думал, что никакой разницы нет, а Фомичёв сразу подметил.

– С чего вы взяли, что это не… мужская курточка?

– Хм, с чего, а вытачки для сисек, вот они, по бокам! – И поэт-сатирик бесцеремонно провёл пальцами по обеим сторонам куртки. – Этак тебя скоро голубые за братана считать будут.

Фомичёв излагал свои доводы громко, и Ветлицкому показалось, что прохожие ухмыляются, глядя на толстяка в дублёнке и парня в красной осенней курточке. Прервал поток бурных фомичёвских высказываний бывший заместитель Мирры Нестеровны, который, старчески шаркая растоптанными ботинками по тротуару, подошёл к беседующим.

– Задержался я, господа писатели. Как поживаешь, Андрюша?

– Как он поживает, если в бабьей кофте ходит, – заржал Фомичёв.

– Не скажи, Сергеевич, курточка на парне модерновая, хотя на стихах и такую заполучить – чудо. Тебе уже тридцать есть, Андрюша?

– Какая разница, – перебил старика Фомичёв, – тридцать ему или сорок? Пока экономически не определится, до тех пор будет на побегушках бегать по городу. Поехали, Василий Степанович! – И оба писателя стали усаживаться в иномарку, а Ветлицкий вздохнул и побрёл в редакцию «Енисея», стараясь по возможности прикрывать рукавами две еле заметные строчки по бокам его куртки.

Кабинет Старцева был открыт, и Андрей опасливо, дабы не напороться ещё на каких-либо нежелательных знакомых, заглянул в него.

– Заходи, – увидев Ветлицкого, приветливо закивал «потомок недобитого колчаковского офицера». – Я тут хоть и с одной рукой, но всё же настучал на машинке про нашу таёжную экспедицию, как говорится: дорога ложка к обеду.

– Подожди ты со своей ложкой, – отмахнулся Андрей, – тебя о чём следак спрашивал?

– А о чем он может спросить, сам понимаешь, алиби у нас железное, вертолётчики видели, а потом санитарный врач, который меня в больницу отправил. Ты его больше не встречал?

– Брось лапшу на уши вешать, что думаешь делать с орденами? – Ветлицкий опасливо покосился на дверь. – Ценные они или так, одна бутафория?

– Я с этим делом ещё не разобрался: один точно наш – Святого Владимира, а второй – корона наверху вроде российская, а написано по-латыни, но главное, что бриллиантов ни в одном нет!

– А ты бы хотел камушков с орденов наковырять? Они же сами по себе историческая ценность. – Андрей собрался прочитать целую лекцию о преемственности поколений, но в это время в кабинет заглянула Лина Фёдоровна, которая всегда благоволила к Андрею, вот и сейчас расплылась в улыбке:

– Никак ещё один заговорщик пожаловал? Ну, как тебе пишется?

– Как дышится, – соврал Ветлицкий. – Если всё наладится, буду второй сборник комплектовать.

– Материал, Лина, готов. – Герман потряс листами, которые только что совал другу.

Ответсекретарь повертела рукопись:

– Это нужно печатать в рубрике «По следам наших выступлений» а ты, Андрей, чего нам дашь? Тут Магда надумала небольшую рецензию на твой сборник делать, так что, думаю, обстановка несколько нормализуется. Ладно, я побегу, – заторопилась Лина Фёдоровна и кивнула Страцеву: – Выздоравливай!

– Постараюсь.

После ухода Ветлицкий продолжил прояснять обстоятельства, наседая на Германа, но тот умело уходил от прямых ответов, а когда Андрей упомянул вскользь имя своей бывшей покровительницы, которая покончила жизнь самоубийством, Старцев и вообще вышел из себя:

– Ты опять за своё, Ветла? Здесь даже мы утверждать не можем, что Кумаева не виновата.

– Отчего же, я точно знаю, что Серый сам загнулся, впрочем, хватит по-пустому языком чесать. Ты думаешь реализовать ордена?

– Со сбытом, приятель, сложности. Город наш не ахти какой, к кому попало не сунешься, нужно, чтобы покупатель имел понятие. За бесценок толкать – себе дороже, так что всё ещё впереди.

– Что за шум, а драки нет? – В дверях старцевского кабинета показалась Светлана Куксова.

– «Тут и драка вскоре случилась…» – в пику ей, строчкой из зощенковского рассказа ответил Герман.

– О-о, какой ты начитанный! – Светлана и бровью не повела, увидев старого друга, вроде бы и не было между ними ничего.

– Куда нам, сирым и убогим, – улыбнулся Старцев и сразу же поинтересовался: – Ты с чем пожаловала?

– Да ни с чем, слышу, что в кабинете хозяин объявился, вот и заглянула.

– А мы с Андреем в тайгу по осени шастали, кое-что разнюхали, теперь подводим итоги.

– Это «кое-что» опять на статью тянет? – Куксова хитро посмотрела на спорщиков.

– Ты, как всегда, права, – хмыкнул бывший любовник, – уголовную.

– Тогда я пас, разбирайтесь без меня, мальчики. – Журналистка недоверчиво покрутила головой и вышла.

– Не получилось душещипательной встречи, – констатировал Старцев.

– Нашёл перед кем распинаться, лучше посоветуй, как…

– Рокфеллером стать?

– Хотя бы просто с голоду не сдохнуть.

– Тогда надо ушами работать, на честном труде очень-то не разбогатеешь.

– Вот и подсуетись по части реализации збруевского наследства.

– Как получится. Тебе к следователю когда?

– Да вроде завтра. Пойду я, Гера… и вот ещё что, забыл спросить: это не ты меня в парке разыскивал?

– Когда? – Старцев удивлённо поднял брови, и Ветлицкий понял – не он.

– Хорошо, не важно. Сам быстрей выздоравливай. – У Ветлицкого не было зла на друга, но шуточки и выпендрёж Германа всё-таки действовали на нервы, и ещё раздражала его привычка давать ничего не значащие советы, почти как Фомичёв. Правда, поэт-сатирик был более сведущ в вопросах экономики, чем журналист республиканской газеты, но вообще-то они оба были одного поля ягодки, да и Андрей тоже почти из той же компании.

Пятиэтажка на Тельмана, куда Андрей поспешил после встречи в редакции, выглядела вполне прилично, только вот округа была крепко захламлена: мусорные баки переполнены, из-под снега выглядывает строительный мусор, видать остался после летнего ремонта, а тропинки заляпаны тошнотворным вороньим помётом, который накапливался от снегопада к снегопаду. Немногочисленные деревья во дворе и сейчас изобиловали этими завсегдатаями городских помоек, их громкое карканье то ли предвещало смену погод, то ли их тревожило что-то.

Нужную квартиру Ветлицкий отыскал на третьем этаже – обыкновенная коммуналка, комнаты которой распределялись между разными семьями, а туалет с ванной и кухня – общие. Владельцев сопредельных апартаментов он не встретил, кроме женщины и девчонки, которым молча кивнул, проходя мимо. Соседка тоже поздоровалась с ним безо всякого интереса, а девчонка и вовсе отвернулась.

Комната Надежды новому постояльцу понравилась, хотя и просто, но со вкусом обставлена, только пыль везде, но, вооружившись пылесосом, Андрей скоренько навёл порядок. После таких упражнений ему захотелось есть, но, подсчитав наличность, квартирант с унынием обнаружил, что надолго его ресурсов не хватит, хотя если не шиковать, а взять молока и хлеба, то жить можно, тем более кой-какие концентраты в кухонном шкафу остались.

Возвращаясь из магазина, Ветлицкий не удержался и стал украдкой откусывать от батона маленькие кусочки, стараясь есть незаметно от окружающих. Так незаметно батон оказался наполовину съеденным, и чувство голода уступило место сытому равнодушию. Поднявшись к себе, Андрей разделся, взял из Надеждиной комнаты полотенце и пошёл в ванную, где долго плескался, верней брызгался под душем, подставляя уставшее тело под тугие горячие струи. Через тонкую дверь ему были слышны голоса женщины и девчонки. Подумалось, что случись чудо – и хозяйка соседней комнаты вдруг постучится к нему… Глупая фантазия взволновала, появилось смутное желание близости с незнакомкой. Он стал прислушиваться к разговору, но ничего не смог разобрать, потому что почти оглох от дикого вожделения к той, что говорила глубоким и сильным голосом, а когда, совершенно разомлевший, пришёл себя, то услышал, как в дверь ванной действительно случат.

– Чего надо? – хрипло и отрешённо спросил Ветлицкий.

– Ты, мужик, не один в доме, чтобы по часу плескаться в общественном санузле! – враз отрезвил его чужой голос. Только что переживший некое наваждение, Андрей прислушался, но женского щебетания из кухни больше не доносилось. Тогда по-быстрому сполоснувшись и прибравшись, он откинул крючок и вышел в коридорчик. Оказывается, отрезвил его «бычок» лет этак сорока пяти, с накинутым на шею полотенцем, который стоял, привалившись к стене и с интересом взирая на мокрого и взъерошенного новосёла.

– Ты откуда свалился, такой чистюля? – спросил мужчина Ветлицкого.

– Я товарищ вашей соседки, – показал Андрей на комнату Вострецовой и стал боком пробираться по коридорчику в свою комнату, успев краем глаза заметить, что женщина по-прежнему хлопочет у плиты. Схватив с подоконника жестяной кофейник, он сразу вернулся.

– Можно воды набрать? – спросил, желая завязать разговор, новый постоялец.

– Конечно. С лёгким паром.

– Спасибо, только какой же в коммуналке пар?

– Не знаю, так принято говорить.

Понимая, что мужем только что встретившийся «бычок» этой женщине вряд ли является, Ветлицкий заметил:

– Супруг у вас очень серьёзный, я думал, что он меня за шиворот из душа вытащит.

– Да нет, – поспешила откреститься женщина от такого супруга, – это сосед, он здесь давно, а мы въехали по обмену… – «Вот тебе и фунт изюму, ужасно интересно», – хотя что тут может быть интересного. Андрей прервал свои размышления, потому что у женщины сбежало варево. Она засуетилась, и Ветлицкий невольно отметил, как волнительно означилось под лёгким халатиком её тело.

– Я с мужем в разводе, – справившись с плитой, продолжила собеседница, – поделились, и в результате – имею то, что имею.

– Почему же он вам с дочерью такую каморку уступил или прежняя квартира была маленькой?

– Да нет, квартира вполне соответствовала, – голос женщины задрожал, – а насчёт дочери – это сестра пришла в гости.

– Вот как? – Хитрец изобразил на лице неподдельное удивление, но, скорей всего, вид у него был действительно глуповатый, потому что соседка неожиданно рассмеялась и протянула руку:

– Меня зовут Мариной.

– Андрей, – пожал тёплую и узкую кисть Ветлицкий. – Значит, познакомились?

– Значит, хотя о себе-то вы не сказали ни слова, да и чайничек ваш стоит на холодной конфорке.

– Как на холодной?

– А эта часть плиты не работает.

«Знала про такое и смолчала, – подумал Андрей – выходит, что ей тоже хотелось со мной поболтать, а к “бычку” не питает симпатий, по всей видимости, может, оттого и сестру к себе залучила, чтобы не оставаться с соседом наедине?»

В это время мужчина вышел из ванной, но вступать в разговор со стоящими возле плиты не стал, а молча прошагал в свою комнату.

– Грейте, – сказала женщина, отодвигая кастрюльку в сторону. – Я сварила, и, кстати, если у вас нет заварки…

– Действительно нет, – заприбеднялся Ветлицкий. – Проблема вечного скитальца.

Марина открыла дверцу шкафа в узеньком простенке и, несмотря на то что её сестрёнка уже не раз выглядывала из-за двери, стала нарочито медленно копаться внутри и наконец протянула Андрею жестянку.

– Спасибо, – расшаркался польщённый поэт. – А знаете что, приходите ко мне ваш чай пить. Одному так тоскливо.

– Одному? – удивилась женщина. – Вы же, кажется, имеете отношение к настоящей владелице комнаты?

– Да нет, у той свои дела, у меня – свои. Мы свободные люди, мало чем друг дружке обязаны. – Ветлицкий вспомнил, для каких целей Надежда осталась у себя, и комплекс даже малейшей вины перед нею у бездомного литератора окончательно пропал.

– Странно, а мне интуиция подсказывает, что вы с Надей находитесь в довольно-таки близких отношениях.

В это время закипел чайник, и Андрей обрадовался, что не придётся лишний раз выкручиваться, впрочем, женщина и не ждала от него объяснений. Через несколько минут она, отнеся кастрюльку в комнату, вернулась назад, неся конфетницу и два тонких стакана в подстаканниках, но в тот самый момент, когда Марина протягивала стаканы Ветлицкому, на кухне появился сосед. Женщина растерялась и поспешила ретироваться. Конечно, этот пассаж с отступлением не мог обмануть наблюдательного мужчину, но Андрею от этого было ни жарко ни холодно, а посему оставалось одно – тоже удалиться.

Сначала он хотел подождать, когда сосед исчезнет и тогда Марина вернётся чаёвничать, но тот не уходил, и в щель чуть приоткрытой двери была видна его тень, мелькавшая по коридорчику… Время шло, чай давно остыл, и настроение незадачливого ловеласа заметно ухудшилось. От нечего делать Ветлицкий прошёлся по комнате, потом сунулся в книжный шкаф. Книги были самыми заурядными, но в то время, когда их приобретали, весьма дефицитные.

На верхней полке Андрей наткнулся на альбом с фотографиями и только на нескольких узнал Надежду. Он уже собирался задвинуть альбом на место, когда у самой стенки, в просвете между книгами, увидел уголок тёмно-бордовой папки, но внимание его она не привлекла, и, решив, что книги от Ветлицкого не уйдут, а шанс провернуть небольшую интрижку с женщиной глупо было бы упускать, вострецовский постоялец решительно положил альбом на место и стал обдумывать, как лучше выйти на объект неожиданного внимания.

Взяв стаканы и косясь на дверь жилища упитанного жильца, Андрей двинулся туда, где его, вполне возможно, ждали, но комната оказалась запертой изнутри. Вздохнув, Ветлицкий немного помедлил и вернулся к себе.

От безделья Ветлицкий снова сунулся в шкаф и снова обратил внимание на папку, но для того, чтобы её достать, пришлось вытащить томиков пять или шесть, только после этого та оказалась в руках любопытствующего квартиранта.

В папке, к вящему неудовольствию Андрея, были копии каких-то поручений, правда суммы удивляли своими размерами, и почти все они являлись платёжками из того самого заполярного города, мэр которого приходился другом Надеждиному отцу, но поступали на имя небезызвестного Пулькина и на его фирму. Особенно ни о чём не думая, Ветлицкий без интереса полистал бумаги бухгалтерских документов, пока ему на глаза не попался листок, на котором значилась оценочная стоимость некоего коттеджа в Отрадном. Андрей знал, что из себя представляют тамошние убежища новых русских, и чтобы хоть одно из них стоило так дёшево? Он стал заново тасовать бумажки и вдруг сообразил, что готовый компромат сам плывёт к нему в руки, а это не старцевские ордена…

Аккуратно разогнув скрепки, Ветлицкий вытащил часть бумаг и положил папку на место. Спал он в ту ночь неважно и, когда утром соседи загремели посудой, поднялся с больною головой. Теперь, когда пребывание в чужой квартире стало осмысленным, светиться Андрею лишний раз расхотелось, впрочем, решив, что стаканы всё равно вернуть надо, начинающий аферист осторожно постучал в комнату соседки. Женщина вышла тотчас, словно уже поджидала, что её позовут.

– Вот принёс ваши стаканы.

– Извините, – улыбнулась Марина, – я при соседе постеснялась.

– Будем считать, что «инцидент исперчен», – как сказал поэт.

– Я знаю – это Маяковский.

– О-о, вы любите поэзию? – не совсем искренне справился Ветлицкий. – Ну, тогда нам нужно обязательно выбрать время и кое-чего обсудить.

– Считайте – договорились.

– Значит, я ваш должник. – Андрей неумело поклонился, но мысли его были заняты не предстоящим чаепитием, а украденными документами и возможностью быстрого, хотя и небезопасного обогащения благодаря так неожиданно подвернувшемуся компромату.

Через день, когда Андрей появился у своей законной любовницы, Надежда ошарашила его известием о неожиданном ухудшении состояния здоровья главы республики.

– С чего бы это? – удивился Ветлицкий.

– Ты словно в другом мире всё это время находился, уж не Маринка ли во всём виновата?

– Уже взревновала, – слегка засмущался вострецовский постоялец, ему было, с одной стороны, лестно, что его ещё могут к кому-то ревновать, а значит, ценить, а с другой стороны, удивляла наблюдательность, да и вообще женская интуиция подруги, и, чтобы перевести разговор на другое, Ветлицкий снова спросил об Орлове.

– Говорят, какую-то трассу, кажется горнолыжную, теперь все на этих лыжах слегка подвинулись, на вертолёте полетел открывать, а тот возьми и зацепился хвостом за линию ЛЭП…

– Один летел? – Ветлицкий всё ещё не мог поверить, что человек, на помощь которого он хоть как-то надеялся, сейчас, возможно, лежит в больнице и…

– В том-то и дело, что не один, как всегда с Рамзиным, конечно, корреспонденты. Телевизор включи – узнаешь, а для Москвы Алексей Иванович не фигура.

– Тоже, сказала, если Орёл не фигура, тогда кто, а ведь как хорошо начинал: на пост главы правительства шёл как в бой, людей за собой звал, наобещал им калачей на берёзах, думал – проблемы пройдут сами собой.

– Ты не прав. – Подружка доморощенного критика посмотрела на своего собеседника едва ли не с сожалением. – Не прав прежде всего потому, что чужие слова повторяешь, а сам думаешь иначе. Начни я Орлова ругать, первым бы на защиту бросился…

– Конечно, теперь снова всякая сволочь из щелей повылазит, – озлился Ветлицкий, понимая, что Надежда права. – Пулькин твой – точно. Как у него дела? – хотел спросить.

– Дела идут в гору, и опять же благодаря Алексею Ивановичу, ведь запросто мог под статью его вместе с Левашовым подвести, но пожалел. Нет, Орёл – мужик что надо. Так что Пулькиным ты меня зря попрекаешь, но даже по отношению к нему нужно быть человеком. Да Алексей Иванович вполне терпим, семья нормальная и всё такое.

– Ты и с ними знакома? – снова подколол подругу Ветлицкий. Видимо, время, проведённое Надеждой с управляющим строительным трестом, задевало больное самолюбие литератора.

– Знакома, знакома. Я всех нужных людей держу на прицеле, не то что некоторые.

– Меня имеешь в виду. – Андрей нервно заходил по комнате, в голове как гвоздь сидело последнее сообщение об Орлове, но и то, что совсем недавно в этих комнатах его… почти жена, а проще сказать – женщина, ублажала какого-то борова, тоже не давало покоя.

– Тебя! Нужно понастырней быть, чаще тому же Орлову на глаза попадаться. Ты всё-таки неглупый малый, образование имеешь, способности, так нет же, раскис, сидя в своей избушке на курьих ножках в парке, какими-то бичёвками заведовал, ждал, сам не зная кого…

– Ты не знаешь, а берёшься судить, – Андрей даже пристукнул ладонью по краю стола, – как бы я сам навяливался начальству, возьмите, мол, пресс-секретарём, да?

– Хватит. – Надежда подошла к разгорячившемуся оратору и обняла его, вся такая тёплая, податливая. – Я так устала, а сегодня ещё дежурство.

Потом они лежали в постели, и Ветлицкий упрямо отгонял от себя мысль, что её широкое ложе всё ещё хранит тепло чужого тела. Хотя в принципе ему не было никакого дела до человека, который провёл здесь пару ночей и теперь, скорей всего, подрёмывает в удобном кресле авиалайнера, далеко отсюда.

– Тебе хорошо со мной? – спросила женщина.

– А разве не чувствуется?

– Раньше чувствовалось, а теперь… не знаю.

– Ерунда, просто ты действительно немного устала, Надя. – Ревнивец приподнялся на локте и провёл пальцем по носу, губам и подбородку любовницы. – Все мы сейчас выбиты из колеи гнусной действительностью, безденежьем, а тут ещё это известие. Ты о Рамзине толком не сказала.

– Да сам всё узнаешь, электролиния была обесточена, и вертушка спланировала на снег, он в тайге, говорят, метра два… Кстати, тебе деньги нужны? Мне тут Пулькин презентовал на безбедное прожитьё, можешь брать сколько угодно.

Ветлицкий мысленно скрипнул зубами: получалось, что его уже открыто покупают, но, вспомнив, как он выкраивал без Надеждиной помощи на пару батонов, сделал вид, будто ничего особенного не случилось.

– Будем живы – не помрём, – ответил Андрей уклончиво, и грациозная самочка не стала заострять внимание на финансовой проблеме, а тут же засобиралась куда-то, скорей всего на дежурство.

– Я тебе позвоню с работы, про Орлова узнаю точно. Да и ты не куксись, может, займёшься чем?

– Займусь, – пообещал горе-любовник, но при этом сам ощутил некоторую фальшь в таком ответе, правда, подруга не обратила на это внимания.

В тот же вечер в больницу к полковнику Орлову прибыли два известных светила из не столь отдалённого университетского центра, а ещё через день нетранспортабельного полковника, вопреки всякой логике, самолётом повезли в Москву, но что-то у медиков не сложилось, и кто бы мог подумать, что пройдёт совсем немного времени – и нынешнего главу правительства будут с почестями провожать в последний путь у себя на родине – в тёплых южных краях.

Вернувшись с похорон, Рамзин уже на вполне законных основаниях взял бразды правления в свои руки, благо он сам в той авиакатастрофе пострадал минимально, да и другие отделались лёгкими ушибами. Ветлицкий вместе со всеми поудивлялся изменчивости судьбы, крепко жалея пусть и не очень близкого, но всё же, как он считал, товарища, однако последующая возня вокруг места главы правительства аполитичного поэта задевала мало, у него появилась реальная возможность сбыть компромат на Пулькина. Андрей уже пожалел, что не прихватил все бумаги, тем более если решил играть, так нужно было играть по-крупному, ведь Пулькин вряд ли упустит возможность побороться за власть, но и того, чем успел разжиться, Ветлицкий решил – хватит для начала, а там видно будет. Теперь, в первую очередь, не нужно обострять отношений с Надеждой, чтобы у той и мысли не было хоть в чём-то упрекнуть своего нынешнего друга, впрочем, если Пулькин начнёт показывать когти, оказавшись на крючке компромата, то из Вострецовой защитницы не получится. Всё-таки начинающий шантажист не мог не осознавать, что затея весьма рискованная, но другого выхода стать самостоятельным в ближайшее время не намечалось.

Улучив удобный момент, когда у Надежды выпало время дневного дежурства, он взял ключи от квартиры на Тельмана и, на всякий случай изготовив дубликат в киоске «Металлоремонта», двинулся за оставшимися документами. Настроение у Ветлицкого по такому случаю вполне соответствовало моменту, появилась цель, и авантюрист воспрял духом.

На переходе (опять на переходе) с ним неожиданно поздоровалась женщина в чёрной приличной шубке. Он бодро ответствовал и потом долго гадал, кто бы это мог быть, неужели подружка Куксовой? «Штурова, вот как её фамилия», – вспомнил Андрей, но женщина была уже далеко, да и вообще какой смысл в общении с данной девицей? Так, в рассеянных мыслях и чувствах Ветлицкий стал обдумывать свои дальнейшие действия, чтобы не нарваться на кого-либо из жильцов смежных комнат. Мужчина днём постоянно отсутствовал, а вот Марина? «Всё-таки не нужно было затевать с ней интрижку, не возникла бы необходимость при встрече оправдываться», – упрекнул себя неловкий домушник. В этой роли бывший школьный учитель чувствовал себя неуютно, а между тем город жил своей обыденной жизнью, и никому не было дела до молодого человека в потёртом демисезонном пальтишке, купленном по дешёвке в секонд-хенде, на которое Андрей сменил модную курточку после едкого замечания Фомичёва. Утешало ещё и то, что в нынешнее беспокойное время каждый где-нибудь что-нибудь помышлял стянуть. Думая так, Ветлицкий почти успокоился, хотя сердчишко его снова забилось довольно сильно перед знакомой дверью. Ключ легко вошёл в замочную скважину, где не захотел проворачиваться. Неумелый грабитель торкал его так и этак, пока не сообразил, что, скорей всего, это не тот ключ… и точно, дверь открылась без шума.

Войдя в прихожую, непрошеный гость на всякий случай закашлял и поздоровался, но квартира была пуста. Тогда Ветлицкий быстро прошмыгнул в Надеждину комнату, и все действия по извлечению документов заняли не больше минуты. Он подумал, что неплохо бы имитировать настоящее ограбление, но тотчас отогнал от себя столь корявую мысль. Засунув бумаги в карман пальто, Андрей уже направился к выходу, когда наружная дверь громко стукнула и женский голос спросил:

– Александр Иванович, вы дома? – Незадачливый грабитель обмер. Первое, что пришло в голову – покинуть комнату через окно, но тогда вошедшая поднимет шум, да и окна сейчас заделаны в зиму наглухо, и, моментально сориентировавшись, Андрей вышел навстречу Марине, как ни в чём не бывало.

– Вот, – сказал он бодро, – бритвенный станок забыл.

– Господи, как вы меня напугали. Я сначала подумала – сосед вернулся, а обуви-то на коврике нет.

– Да я тоже не стал разуваться, тут и дел-то – одна минута.

– Ну, если станок, тогда конечно, – раздумчиво произнесла жиличка и вдруг, словно спохватившись, предложила: – Может, чаю попьём?

– А разве ты не работаешь? – упорно не замечая, что женщина обращается к собеседнику на «вы», продолжал тыкать ей Ветлицкий.

– Работаю, только не полную неделю, и такое почитается за удачу, других давно сократили. Так вы остаётесь? Я как раз из магазина.

– Из магазина, наверное, для сестрёнки чего-нибудь вкусного припасла?

– Нет, она придёт завтра.

Это «завтра» неожиданно заставило Андрея сменить планы: «Вот и пусть все думают, что я приходил к Марине, хотя в принципе – кому какое дело до того, куда я хожу», – решил незваный гость, а вслух произнёс:

– С удовольствием, если ты мне выкать перестанешь.

– Конечно, – обрадованно согласилась Надеждина соседка, и всё снова встало на свои места.

Чай пили, болтая ни о чём. Впрочем, Ветлицкий постоянно помнил о бумагах, которые он так бессовестно экспроприировал, и поэтому совсем уж непринуждённой беседы не получалось.

– Ты, возможно, торопишься? – наконец-то заметила неадекватное состояние своего собеседника приветливая хозяйка, которая, кажется, не имела никаких видов на сидящего напротив случайного гостя. Просто она была по натуре приветлива и всё-таки одинока, понимая, что и Андрей такой же.

– Тороплюсь? – переспросил рассеянный молодой человек. – Да-да, тороплюсь. Знаешь, я лучше потом ещё раз заеду, возьму конфет, вина… Ты мне сразу понравилась, а сейчас действительно некогда. – Ветлицкий нёс какую-то ахинею, но помнил о цели своего прихода твёрдо и в конце концов попросил женщину, чтобы она о сегодняшней встрече никому не рассказывала: – Хотя криминала здесь нет, и ключи мне Надежда сама дала, видишь? – С этими словами Андрей извлёк из кармана ключи и показал их соседке: – Просто так получилось, ты же не подумала, что я грабить сюда наведался?

Марина расхохоталась:

– Сначала было такое, когда дверь увидела приоткрытой, а потом – сам видишь, стала бы я с воришкой чаи распивать.

– А что, вообще-то есть что тащить? – решил перевести в шутку свои слова Ветлицкий: – Может у вашего куркуля?

– Александра Ивановича? Да какой он куркуль. Электриком на СТО работает или слесарем.

– Может, электрослесарем? – подсказал, поднимаясь из-за стола, Андрей, причём подсознательно понимая, что нужно как можно ближе расположить к себе женщину, если не удалось держаться с ней на безразличном расстоянии, неловко обнял Марину и поцеловал в полные, едва ли не девчоночьи губы. Хозяйка квартиры не отстранилась, только покраснела, и Ветлицкий тоже смутился, резко отстранившись, уже на выходе, снова попросил:

– Только не говори обо мне, Мариночка, а мы скоро увидимся…

Взволнованная женщина молча кивнула, и мелкий воришка выскочил на площадку, даже не надев пальто, потом чертыхнулся и, уже забирая свою одежду, ещё раз прижал к себе хозяйку одной из комнат.

Вполне уверовав в свою безнаказанность, Ветлицкий бодро спускался по лестнице, когда уже почти на выходе не обнаружил в кармане своего пальто ключей, тех, настоящих от вострецовской квартиры. «Может, когда демонстрировал их перед этой мадемуазелью, уронил или в прихожей сунул мимом кармана…» На всякий случай обследовав полутёмный подъезд, Ветлицкий в третий раз возвращаться в коммуналку не решился. Так и провёл остаток дня в смешанных чувствах: своей покровительнице отвечал невпопад, даже последние городские сплетни и домыслы касаемо аварии вертолёта выслушал невнимательно. Теперь махинатора занимало совсем другое, всё-таки дело он задумал раскрутить явно превышающее его слабые силы, но кто же мог подумать, что возникнет столько нюансов.

Узнав, что Верховный совет назначил внеочередные выборы на освободившееся место председателя кабинета министров, Ветлицкий тоже решил активизироваться, и, хотя времени было достаточно, всё-таки откладывать реализацию бумаг не стоило, а посему Андрей первым делом направился к своему старому другу – Герману Старцеву. Тот встретил товарища по несчастью в коридоре редакции «Енисея».

– Ты-то мне и нужен, – обрадовался Герман, – я тут серию очерков задумал о нашей таёжной одиссее, уже и с шефом договорился, кстати, наш Солодовников выдвинул свою кандидатуру на пост главы правительства. Теперь очередь Пулькина или Левашова.

– Почему ты считаешь, что или-или, а если оба?

– На первом этапе – вполне возможно, но потом кто-нибудь снимет свою кандидатуру в пользу товарища. Пошли ко мне, потолкуем.

В своей репортёрской комнатушке Герман повертел перед носом Ветлицкого заживающей рукой:

– Все пальцы работают, а ты боялся.

– Сам в штаны наложил, а теперь храбришься.

– Брось, как раз мне-то всё до фени было: бандиты, вертолёт, эмчеэсники, но финал, согласись, был классический, хоть сейчас в сценарий приключенческого фильма вставляй. Да, совсем забыл тебя предупредить, – Старцев зашуршал бумагами, – в тайге мы случайно наткнулись на след старой базы Ивана Збруева, запомни это на всякий случай.

– Ох и темнило ты, Гера. Смотри, расколет тебя Купцов.

– Не боись, следак понимает, что убийство студентов на нас не повесишь, когда свидетелей целый борт. Ты кого-нибудь после встречал из тех, спасателей?

Ветлицкий припомнил сцену пьяной стычки с Глебом, и ему стало неловко.

– Киру Левашову с её супругом, врачом неотложки, которого вертолётчики с собой брали, впрочем, у меня к тебе, старче, сугубо конфиденциальное дельце. – И Андрей похлопал себя по карману. – Часть бумаг имею в наличии, остальные – дома.

– Показывай! – сразу накогтился собкор.

– Смотри. – Ветлицкий достал из записной книжечки сложенную в несколько раз бумагу.

Герман бегло пробежал глазами казённый бланк и отодвинул в сторону:

– Неплохая телега, однако не стоит того, чтобы резко поднимать волну. Это чья писулька?

– Тебе-то какая разница. Ясней ясного, что здесь такая бомба под пулькинский особнячок заложена, который на уровне собачьей конуры оценен, а ведь он будет подавать сведения о собственности.

– Верю, верю всякому зверю…

Было непонятно, то ли Старцев осторожничает, то ли опять придуривается.

– И это, как я уже сказал, не всё: платёжки, счета, и опять же через наших воротил, до самого Заполярья. Ты понимаешь, Герман, если этот компромат вовремя преподать, можно знаешь как нажиться?

– Солод бы запросто взял, но у него денег – кот наплакал.

– А Рамзин?

– Про Эльдара знаю одно, что за него промышленники, тоже не очень-то богатые по нынешним временам люди. Да ты сначала бумаги принеси, а там видно будет.

– Может, ещё и на консультацию к юристам сходить?

– Иронизируешь? Ой, смотри, свернут нам головы, и будут вместо доходов осиновые колья на кладбище.

– Знамо дело, нужно смотреть в оба, – захорохорился владелец опасного компромата, – тем паче тебе есть что терять: семья, зарплата, тёплое местечко под крылышком Солодовникова, если шеф победит на выборах.

– Во разнылся. Да ты сначала документы принеси. – И глядя, как Ветлицкий старательно обматывает шарф вокруг шеи, посочувствовал: – Сильно-то не унывай, лучше к Светке Куксовой загляни. Она тоже притихла.

– Я не скорая и не группа «Ногу свело», чтобы поднимать дух.

– Вижу, – покачал головой собкор, – жёстким ты стал, Ветла, наверное, стихи писать бросил?

– Вот разбогатею, куплю компьютер, тогда посмотрим – кто кого переплюнет.

– Да чего уж смотреть, «Формулу одиночества» двинул, а я всё на Гриню Сапрыкина уповаю. Видел недавно, богатеет по-тихому. Может, всё-таки сдержит слово, обещал же?

– Может, и сдержит, – Андрей помедлил, – а лучше больше на себя надеяться.

– Кто спорит.

Ветлицкий вышел от Старцева слегка встревоженный, Герман продолжал вести непонятную игру: вроде бы он и «за», а вроде – не очень. В раздумье остановился в коридоре: к Светлане идти не хотелось, к Магде – тоже, вот если бы Кира была в редакции? С той можно было бы пообщаться, но опять же не на тему о компромате на близкого друга её бывшего мужа. Значит, нужно самому думать, как лучше провернуть дельце.

После всего случившегося в тайге Герман стал гораздо осторожней, хотя он и прежде не отличался завидной смелостью. Неутомимому корреспонденту «Енисея» повсюду чудились какие-то мрачные личности, которые рыскали по пятам Старцева. Он даже со следователем посоветовался, но Купцов успокоил:

– Не стоит паниковать, господин хороший: если бы мне, к примеру, так же метаться, то и вообще за работу сыщика браться не было смысла. Сколько всяких раскручивать приходится, брать на испуг, хранить в закоулках памяти такие досье, и поверьте, запросто найдутся охотники вывести из строя эту мозговую машину, – показал следак на свою голову.

– Выходит, ждать, когда прихлопнут как муху?

– Бросьте, Старцев, думаю что вы переоцениваете свою личность…

Собкор не поверил Купцову и правильно сделал. Однажды в подъезде дома, где он жил, к Старцеву подошёл мрачноватого вида парень:

– Слушай, ты…

Герман оглянулся на белеющий проём входа и невольно сжал кулаки:

– Ну?

– Поговорить надо…

Тут послышались голоса, это спускалась шумная стайка молодёжи. Воспользовавшись ситуацией, Старцев прошмыгнул вверх по лестнице и быстро нырнул в свою квартиру, а потом долго прислушивался, не позвонит ли кто. За дверью было тихо, тогда перетрусивший охотник до чужих кладов подкрался к окну на кухне и глянул во двор – парень топтался у подъезда, потом стрельнул закурить у прохожего и скрылся за углом кирпичного долгостроя.

Дня через два после той странной встречи Ветлицкий принёс бумаги. Герман, уже без прежней уверенности, стал просматривать компромат и заметил, что товар, несомненно, хороший, но куда его сейчас девать – он не знает.

– Пусть дозревает…

К тому времени «Енисей» начал печатать серию очерков под общим названием «Уходим чоновскими тропами»: вроде бы авторы его, верней автор, всё тот же Герман, шёл по следам борца с белобандитами и вышел на его опорную базу.

Первая реакция, как ни странно, была со стороны сыскных органов, причём Купцов сам зашёл в редакцию.

– Читал ваши очерки, Герман Николаевич. Отличное исполнение, и главное – намного правдивей, чем то, о чём удалось записать со слов свидетеля Старцева.

– Правдивей? – Герман сделал круглые глаза. – Вот и вы клюнули на пресловутую удочку, Владимир Иванович. Правдивей ровно на столько, на сколько требует жанр.

– Не скажите, мне вы говорили, что пошли только орешничать, а в очерке упоминание о лопатах. Зачем лишний груз с собою таскать, да ещё по колдобинам?

Собкор про себя чертыхнулся: дурацкая корреспондентская привычка – точность описания.

– Лопата – это громко сказано, обыкновенный сапёрный скребок. Знаете ли – окопать палатку, зачистить место.

– За мальчика держите, наверное, когда очерк пишете, то видите в читателе этого лопушка с длинными ушами?

– Почему же? – Старцев снова себя ругнул за желание объективно оценивать событие. – Если того требует конструкция, могу и просто приукрасить, а уж воля ваша, что будете думать…

– Согласен, а сейчас-то зачем увиливать от правдивых ответов?

– Ничуть не увиливаю, но в крайнем случае можете конфисковать материал прямо из портфеля редактора, я всё сдал для публикации.

– Вот видите, не желаете откровенно, а потом жалуетесь, что за вами по городу слежка. Тревожит вас что-то?

– Да это ещё с тайги осталось: однажды показалось, что кто-то подсматривает за нами, и я, больше пугая Ветлицкого, выстрелил из ружья по кустам, но самое настораживающее, что утром нашёл в зарослях пачку американских сигарет.

– А позднее?

– И позже – тоже, в пещере чертовщина почудилась, пришлось камень пустить вниз по тропе.

– Знаете что, Герман Николаевич, у вас действительно раздвоение чувств, но кажется, что с напарником своим вы всё-таки сговорились и в тайгу отправились за тем, чего не теряли, а точнее говоря – искать збруевские сокровища.

– Не столько клад, сколько материал для здоровой журналистской сенсации, – осмелел собкор «Енисея».

– Это мне понятно, да и вам, а поймут ли те, кого нужно на самом деле бояться? Поэтому, если не затруднит, извольте предоставить опись найденного.

– Да ради бога. – И Старцев выложил перед Купцовым содержимое жестяной коробки, утаив два высших ордена, которые всё-таки надеялся продать.

Сыщик добросовестно переписал название документов, хотел акт изъятия составить, но потом внял просьбе хозяина кабинета и махнул рукой:

– Пока владейте, но помните, что за них вы несёте полную юридическую ответственность, ясно?

– Возражений нет.

С тем и расстались, но спокойствия это визит «вежливости» Герману не прибавил.

Пулькин и Левашов вернулись домой едва ли не к шапочному разбору. Уже определился с выбором Солодовников, Рамзин закончил собирать голоса в свою пользу, даже Гриня Сапрыкин и тот изъявил желание поучаствовать в дележе лакомого кусочка, поэтому двум друзьям пришлось поднапрячься. Первым активизировался Пулькин.

Ветлицкий услышал об этом из выпуска местных теленовостей, посиживая на диване в комнате Нади Вострецовой. «Всё, – подумал он, – теперь компромат на любителя заграничных вояжей будет в самый раз, только бы покупателя найти». Из всех доверие вызывал Рамзин, но к тому так просто не подобраться, и вообще путаницы хватало, хотя потерю своего командора республика переживала без видимых потрясений. Объяснялось это отчасти и тем, что Алексей Иванович своих обещаний выполнять не спешил, вот разве что сократил управленческий аппарат, но и то скорей всего на бумаге.

– Слышишь, Надя, – крикнул бывший сторонник почившего в бозе главы правительства так, чтобы женщина, возившаяся на кухне, его услышала, – у вас в медицине кого-нибудь сократили?!

– В каком смысле? – появилась на пороге в приятном халатике любовница.

– А помнишь, Орлов обещал усечение штатов?

– У нас и без этого врачей не хватает.

– Вот и переходила бы на работу по специальности.

– Да катись они все, пусть только Пулькин победит на выборах…

– Полагаешь, он Рамзина одолеет?

– Люди знающие говорят. У нас техник один, башковитый такой мужик, так он прямо заявляет, что Эльдар будет прежнюю линию гнуть.

– Выходит, что у ворюги Пулькина лучше получится? – высказался в сердцах Ветлицкий и понял, что едва не проговорился.

– С чего ты взял, что Миха ворует?

– Про такое ещё во время прошлой предвыборной кампании слушок был.

– Верь слухам.

Тут из кухни потянуло горелым.

– Чего-то пахнет? – обрадовался Андрей столь удачному разрешению чреватого для него спора. Защитница управляющего строительным трестом бросилась к плите, а Ветлицкий, в рассеяности нажимая кнопки дистанционного управления, опять наткнулся на уточнение теледикторши, которая сообщила, что господин Пулькин внёс денежный залог вместо сбора подписей в свою пользу. «А кандидат времени зря не теряет. Если так дальше дело пойдёт, то мои бумаги могут сильно повыситься в цене», – подумал шантажист и представил себя вмиг разбогатевшим.

Ужинал Ветлицкий в приподнятом настроении и потом чуть ли не на руках носил свою благодетельницу по комнате, читал ей без умолку стихи, на что Надежда заметила:

– Лентяй ты, Андрюша, мог бы уже не одну книгу написать, а ты лишь по городу… – Женщина замешкалась, подбирая нужное слово.

– Хочешь сказать – шляюсь?

– Хочу сказать, что с тобой невозможно разговаривать серьёзно, ко всему прицепишься, как полицейский крючок.

– Ты ещё крючков не видала, – вспомнил своих следаков не то свидетель, не то подследственный и его оптимизм сразу улетучился, расхотелось дурачиться, несмотря на то, что полы Надюшкиного халатика уже давно разлетелись в стороны, обнажив стройные ножки никогда не рожавшей дамочки, а глаза прямо-таки гипнотизировали смутившегося поэта.

– Брось усложнять действительность, – неровно дышащая почитательница таланта своего постояльца обняла последнего за шею, и они вместе завалились на диван, тем самым предпочтя хоть на время забыться, а верней, отрешиться от всех проблем.

– Нам нужно спешить! – Ветлицкий посмотрел на друга так, как будто стоило тому захотеть – и всё задуманное осуществится.

– Зачем? – Старцев постучал карандашиком по столу. – Трезвый расчёт, Ветла, вовсе не помешает.

– Хорошо тебе рассуждать, а у меня с Надеждой не всё срастается, раньше в рот заглядывала, а теперь… короче, нужно что-либо реализовывать: либо твои ордена, либо мои документы, но главное – в обоих случаях не продешевить.

– У меня идея. – Собкор перестал выстукивать «Турецкий марш» и даже приподнялся в кресле. – Нужно к Магде сходить, про бумаги не будем очень-то распространяться, а почву прощупаем. Она из Дома правительства не вылазит, тем паче сейчас, когда Солодовников в отгуле по случаю выборов, а вся газета на ней и на Лине Фёдоровне.

– Магда заменяет Ивана Петровича?

– А ты думал.

– Нет, она сразу допрёт, что здесь не всё чисто.

– Кого это вы собираетесь раскручивать? – В дверях стояла та, к кому заговорщики только что хотели идти: тёмно-коричневая норковая шубка удивительно ладно сидела на Сунцовой, шляпка и сумочка гармонично дополняли наряд. Мужчины открыли рты и зацокали языками…

– Какой симпатичный девушка! – подмигнул Андрею собкор.

– Прямо сахар, вай-вай! – подыграл тот в свою очередь.

– Кончайте зубоскалить, – грубовато оборвала их Магда, но чувствовалось, что она польщена.

– Заходи, дорогая, – продолжил игру Герман. – Мы тут гадали, у кого больше шансов на председательское кресло.

– Прикидывали, – подтвердил поэт.

– Вот как? – не выдержала напора двух прохиндеев солодовниковская заместительница и перешагнула порог кабинетика. – Я вообще-то за тем, чтобы сказать тебе, Гера, не тяни с очерком о Сапрыкине и помни – ни миллиметра газетной площади за спасибо. Пусть платят, а насчёт того, кто кого обскачет, то Гришку можно сразу со счетов списывать, он Рамзину, да и Пулькину не конкурент. Ещё вчера доверенное лицо Эльдара в тесном кругу несло по кочкам и нашего шефа, и этого Сапрыкина.

– Вроде бы рановато ещё карты на стол выкладывать? – удивился собкор.

– Нормально, вот разделается Рамзин с партократами, а там и за новых русских возьмётся.

– Значит, он и есть главная фигура? Однако ещё при Орлове не очень-то преуспел, – продолжал упорствовать Старцев.

– А ты бы сумел провернуться?

– Я и не лезу.

– И правильно делаешь, занимайся журналистикой, как говорил Маяковский, улицу от харчков вылизывай.

– Ну, это ты сильно сказала.

– Как получилось. – Магда рывком поднялась со стула и, даже не попрощавшись, вышла.

– Видал-миндал, какие мы стали? – корреспондент обидчиво покосился на своего товарища, словно бы приглашая разделить его досаду.

– А чего ты хотел, Магдалена и прежде была резковата, а теперь и вовсе её голой рукой не возьмёшь.

– Но, с другой стороны, на чёрта нам её голой рукою брать? – возразил Старцев. – Ещё раз продумаем всё до мелочей и… встретимся завтра, а то мне сейчас нужно Гришкой Сапрыкиным заниматься.

Андрей согласился с доводами друга и, попрощавшись, вышел в коридор, где столкнулся нос к носу со Светланой Куксовой.

– Андрюша! – Светка слегка растерялась.

– Салют акулам пера.

– Ты чего здесь прохлаждаешься?

– Вот именно – прохлаждаюсь. У Германа посидел, сейчас иду туда, сам не знаю – куда, чтобы принести то, сам не знаю – что.

– Не знаешь, а стихи? Теперь Солоду не до тебя, да и табу он, кажется, снял.

– Он-то снял, а Магда, насколько я понимаю, полностью решила коммерциализировать газету?

– Ерунда, с ней работать можно, просто она движение любит.

– А ты считаешь, что я болтаюсь на месте? – нахмурился Ветлицкий.

– Не серчай, пошли по городу прошвырнёмся, я на тебя при дневном свете хоть посмотрю, а то всё в полутьме…

Выйдя из редакции, бывшие любовники двинулись в центр.

– Киру давно не встречал? – поинтересовалась Куксова.

– Давненько, а вот знакомую твою видел, я её сначала не узнал, а потом вспомнил – Нина.

– Это Штурова, – подсказала Светлана. – Она, стервоза, у Левашовой квартиру оттяпала.

– Квартиру? – искренне удивился Андрей. – Ту самую, с ванной джакузи?

– Да там не всё так просто, но, короче, наказала, так что не удивляйся, если Кирка тебе на судьбу плакаться будет. Сам-то где обитаешь?

– Да… почти нигде, – замялся герой-любовник, тем более они подошли к перекрёстку.

– Мне кто-то натрещал, что видел тебя с Вострецовой?

– Ты и Надьку знаешь?

– Пулькинскую подстилку? Больше понаслышке, а так хотелось бы у неё про дела ейного хахаля поспрошать!

– А если узнаешь, то что тогда?

– Да сейчас такой материал в цене, пошли, пока светофор позволяет, – дёрнула за рукав пальто журналистка своего рассеянного попутчика.

«Вот кого нужно пристегнуть, – подумал Ветлицкий, – девка хваткая, и смелости ей не занимать».

– Послушай, а если я тебе уже готовый компромат покажу по интересующему тебя типу, ты сможешь его выгодно пристроить?

– Кому – владельцу или конкурирующей фирме? – сразу почуяла наживу Светлана.

– Кому хочешь, лишь бы за хорошие бабки.

– Посмотреть надо, кстати, можно продать или даже обнародовать?

– Лучше без благотворительности.

– Хорошо, я сейчас иду интервью брать у одного капиталиста, а там как насмелишься – приходи. Можно прямо домой, без церемоний.

– Ладно, жди.

– Надеюсь, не до второго пришествия? – усмехнулась Куксова и нырнула в ближайший проулок.

«Чья же здесь фирма может быть неподалёку?» – соображал Ветлицкий, слегка разочарованный столь простым разрешением его вопроса.

Вернувшись в редакцию, начинающий комбинатор самовольно изъял несколько документов из папки в старцевском кабинете и, не дождавшись хозяина, потихонечку вышел на улицу, под лёгкий предновогодний снежок. Глядя на кружение белых мух, Андрей припомнил, что совсем недавно он стоял на крыльце редакции, и казалось тогда, что ничто не предвещает столь бурных событий, а вот поди ж, ты, случилось, да ещё такое…

К Новому году Герман подготовился плохо, и оказалось, что ёлка, которую он в последний момент купил, не удовлетворяет запросы домашних.

– Какая-то облезлая, – заметила разочарованно жена, – не мог лучше достать?

– Почему не мог? Давай деньги, принесу хорошую.

– Давай – и это говорит мужчина, глава семьи?

– Я-то здесь при чём, если газета финансируется из бюджета, а Орёл сама знаешь где.

– Вот что меня меньше всего волнует, это откуда ты будешь профинансирован, а пока хоть на городскую ёлку своди сынишку.

– Пойдём, Павлик, настоящую красавицу тебе покажу, а то мамка уже запилила.

– Там и Дед Мороз настоящий, и Снегурочка? – сынишка доверчиво потянулся к отцу.

– Все настоящие, даже целый город изо льда и снега.

– Вот здорово, тогда и маму возьмём.

– Обойдётся, ей без нас дома лучше.

Там, куда пришли Старцевы, не в пример тому, что помнил сам Герман с детства, было грязновато и как-то неуютно: гигантские фигуры, высеченные из серого снега, смотрелись удручающе пошло, горки – маленькие, катушка из грубых досок без бортиков, да и освещение оставляло желать лучшего. Павлик же вовсе не замечал того, что так расстраивало отца. Он носился туда-сюда, то взбираясь на ступеньки ледяной избушки, то выкатывался на животе из огромной пасти не то льва, не то рыси.

– Папа, давай вместе кататься! – взывал он к отцу, стараясь перекричать громогласный рык диктора, который рекламировал какие-то товары по местной трансляции.

– Катись один! – помахал рукой сыну осторожный папаша и оглянулся, возле него стоял высокого роста мужчина с усиками и в затемнённых очках.

– Развлекаетесь? – кивнул тот в сторону Павлика.

Герман поздоровался, посетовав в душе, что стал забывать людей, ему показалось, что где-то они уже встречались.

– Да вот жена отправила на культурное мероприятие, в наказание, что ёлку домой принёс никудышнюю.

– Почему же такой наворот? – мужчина недобро усмехнулся.

– Денег не хватило на фирменную.

– Тебе-то грех жаловаться на отсутствие средств, – скривился незнакомец, неожиданно переходя на «ты» и беря своего собеседника за локоть. – Разговор есть, отойдём.

– Павлик, – хрипло крикнул Старцев, – Павлуша!

– Что, папа? – отряхивая пальтишко от снега, мальчишка с любопытством посмотрел на взрослых.

– Пойдём отсюда, мне с дядей поговорить надо.

На душе у Германа заскребли кошки. Показалось, что подошедший к нему мужчина не один, и точно, опытным взглядом журналиста окинув поредевшую толпу, Старцев заметил, что неподалёку маячит фигура человека, который, кажется, уже однажды подходил к собкору в подъезде его собственного дома.

Выйдя из увитых праздничными гирляндами ворот, Герман остановился:

– Я вас слушаю. – Он всё ещё надеялся, что разговор может быть связан с идущей предвыборной кампанией, очерк о ком-нибудь написать, восхваляя сверх меры или наоборот – разнести по кочкам.

– Да нет, это мы вас слушаем, господин литературный сыщик. – Мужчина поправил шарф, и до Старцева стал доходить смысл происходящего. Скорей всего, это тот самый заготовитель, который уже встречался им в тайге, как его… не то Ерш, не то… Крот? Вот так встреча, на него объявлен всесоюзный розыск, а бандит разгуливает по городу среди бела дня, только усики отрастил и нацепил очки.

Внезапное прозрение взволновало собкора, он испугался, но больше не за себя, а за Павлика, который нетерпеливо приплясывал рядом. Сынишке хотелось туда, где бегали ребятишки, а не стоять со взрослыми.

– Пап, мы скоро пойдём кататься? – дёрнул он отца за пальто.

– Скоро, – вмешался в разговор отца с сыном Крот, – вот побазарим на одну тему – и пойдёте, если найдём общий язык, а нет… Тогда ты, мальчик, отправишься в другое место. Так что думай, мужик, хорошенько.

– Всё загадками говорите. – Герман стал даже слегка заикаться. – Чем я могу вам помочь?

– Вот это уже другой трёп, а нужно нам твоё барахло, которое вы нашли в тайге.

– Мы, в тайге?

– Не держи меня за лоха и думай о своём короеде.

Старцев беспомощно заозирался: вокруг сновали люди, проносились красивые автомобили, в сгустившемся по-зимнему воздухе ярче засверкали разноцветные огоньки.

– Суслик, – продолжил усатый, – возьми мальчишку, пусть пока покатается, а мы окончательно договоримся, а то это фраер буровит, сам не знает чего.

– Пусть Павлик здесь стоит.

– Да ты нас за дураков держишь? Кому он нужен, а понадобится – из детсада возьмём или со двора выдернем. Иди, Суслик, с парнишкой, – подтолкнул старцевский собеседник Павлика в спину. – Беги на горку, дядя Коля присмотрит. – Павлик вроде только и ждал, когда ему разрешат кататься, и со всех ног бросился к ёлке. Герман было сделал шаг за сыном, но прямо животом упёрся в кулак своего нахального собеседника.

– Ты не понимаешь, что с таким же успехом и на перо можешь наскочить?

– И как же будем делить, или у тебя всё забрать?

– Да чего делить-то? – взмолился Старцев.

– Добычу, недаром же вы через гору удрапали, даже ружьё в пещере бросили, а мы вас ждали. Суслик – глупец и тот догадался, что вы там затарились.

Герман посмотрел в сторону ушедшего с сыном мужчины.

– Я и нашёл-то, что три ржавых Георгия и два ордена, за которые здесь, в захолустье, и по двести баксов не дали бы.

– Да ты, никак, гонишь? Зачем же вам сваливать по-быстрому, если ничего не взяли?

– Я с обрыва сорвался и руку себе поранил, ещё и сейчас как следует не прошла, да если это вы у речки были, то видели – рука плетью болталась.

– Мужики, дайте закурить, – сунулся к беседующим какой-то прохожий.

– Хером будешь дурить, – не оборачиваясь, процедил Крот, и «стрелок» в недоумении пошёл прочь, а Крот сердито зыркнул на упрямца. – Хочешь сказать, что, кроме побрякушек, ничего не имеешь?

Понимая, что просто от него не отвяжутся, Герман неожиданно вспомнил про компромат, который нарыл Ветлицкий, и, словно боясь опоздать куда-то, забормотал:

– Есть один вариант, дело в том, что по ходу избирательной кампании у меня появился материал на известных предпринимателей…

– Не тяни, – сразу накогтился Крот.

– Короче, на Пулькина и Левашова. Вам что-нибудь говорят эти фамилии?

– Эй! – Крот махнул в сторону своего помощника и, когда мужчина со старцевским сыном подошли к беседующим, предложил: – Прошвырнёмся по городу, а то надоело глаза здесь мозолить. – И они не спеша двинулись вдоль низенького паркового ограждения в сторону кинотеатра.

– Продолжай.

– Тут и продолжать нечего, я сам прикидывал, что к чему, но вижу, что у вас это лучше получится, так что при случае уступлю процентов за двадцать.

– Тебе и десяти хватит, – усмехнулся Крот.

– Конечно, здесь не столько мне, сколько тому, кто достал материалы.

– Значит, говоришь, куш сорвать можно клёвый.

– Конечно. Документы, если их обнародовать, сулят владельцам большие неприятности.

– Считай, уболтал, мужик. Где бумаги?

– В редакции, но там по случаю праздника всё закрыто и поставлено на охрану.

– Вот же хохма, а когда же их забрать можно?

– Не раньше пятого января.

– Скорей всего, ты прав, – согласился вымогатель. – Тогда я в понедельник к тебе притопаю, часикам к десяти, в скверик, возле «Шанхая», а ты смотри не вздумай вилять, сын-то один?

– Один, – глупо согласился Старцев.

– Тем более… – С этими словами друзья резко свернули с тротуара, перешли дорогу и скрылись во дворах, а Герман только хлопал глазами. Получалось, что он помимо своей воли распорядился бумагами Ветлицкого; безо всякой для последнего пользы.

– Папа, это твои знакомые дяденьки? – спросил Павлик.

– Очень даже знакомые, – ответил Старцев и, отряхнув с пальто сына снег, повернул назад.

По дороге он несколько раз опасливо оглядывался, но, похоже, «дяденьки» удовлетворились полученным разъяснением и следить за собкором не собирались.

Дома на вопрос жены о том, как они отдохнули, Герман только развёл руками, а Павлик стал рассказывать о городской ёлке, не забыв упомянуть и про «папиных знакомых».

– Что за люди? – поинтересовалась жена.

– Да мужики из строительной бригады, я у них интервью брал когда-то. Простые работяги, а тоже политикой интересуются, минут двадцать допрашивали.

– Лучше бы ты с ними насчёт ремонта договорился, – вздохнула супруга.

– На ремонт деньги нужны, – огрызнулся Старцев.

– Вот и живи в облезлой квартире, раз такой добытчик.

«Знала бы ты, кто есть ХУ…» – подумал глава семьи и пошёл мыть руки.

Дом, в котором находилась квартира Куксовой, как показалось Андрею, заметно постарел, тем более на фоне свежевыпавшего снега изъяны облезлых стен стали совсем безобразны. Ветлицкий вспомнил то время, когда он жил здесь, поднимаясь по лестнице, считал ступени и молил судьбу, чтобы его бывшая любовница оказалась у себя.

Так оно и случилось.

– Ты одна? – спросил незваный гость Светлану с порога.

– Как видишь.

– Ничего пока не вижу.

– С каких это пор мы стесняться стали? – хозяйка квартиры поправила причёску и слегка одёрнула синенький, в белый горошек, передник, который очень шёл женщине, о чём Ветлицкий тотчас упомянул.

– Спасибо, хоть один оценил.

– А что, с тех пор, как мы с тобой расстались, ты даже похорошела, – неловко подольстился поэт и тут же засуетился: – Я тут бумаги обещанные принёс. Ничего, что прямо домой?

– Нашёл о чём переживать, – оборвала Ветлицкого Куксова, – раздевайся, а будет время – с бумагами разберёмся. Они как к тебе попали?

Андрей наморщил лоб, понимая, что глупо в данном случае изображать забывчивость, но ничего лучшего, как сознаться, не придумал:

– Случайно нашёл в одном приличном доме.

– Вот оно что, тогда темнить не советую, всё-таки я должна знать, на сколько процентов риска рассчитывать и как действовать, осторожничая или в открытую, а это вещи разные, да и на величину гонорара влияют.

– У одной пулькинской знакомой, роясь в шкафу… – начинающий шантажист протянул журналистке несколько листков.

– Негусто.

– Пока столько.

– Хорошо, я посмотрю, а теперь проходи, позавтракаем. С Рождеством тебя…

– Разве сегодня праздник?

– Ох и хитрюга, сам заявился ко мне среди бела дня, а иначе бы я была на работе, и так после Нового года пришлось в редакции дежурить. Думала, ты придёшь, вспомним дни золотые, когда тебя все ждали, всем ты улыбался, отпускал комплименты, а тебе за красивые глаза все грехи прощали.

– Какие грехи, Света? Жизнь такая сложная…

– Ух ты, как заговорил! – удивилась, снимая передник, Светлана.

– Зря снимаешь, тебе так лучше.

– Это домашний наряд, а то выходит, что ко мне кавалер пришёл, а предмет его вожделения в рыцарских доспехах. Хочешь, и блузон сниму?

Куксова наглела прямо на глазах, впрочем, Андрей не понимал, когда она шутит, а когда серьёзно разговаривает.

– Сними.

– В честь праздника?

– А разве по праздникам грешить можно?

– Вполне. Ты иди пока в комнату, посидим, поболтаем. Вина, конечно, не прихватил?

– Нет, я думал…

– Всё ясно, тогда будем водку пить.

– А где Катька?

– У матери, её же воспитывать надо, а на каком примере?

После того, как немного посидели за столом, Светлана, пьяненько усмехаясь, стала вспоминать прошлую жизнь и незаметно, улучив момент, забралась к Ветлицкому на колени.

– Натюрморт с Саксией, – резюмировала она.

– Почему натюрморт?

– А потому… – Женщина, приблизив своё распылавшееся личико к лицу Андрея и постоянно ёрзая своим аккуратным задком, поинтересовалась: – Хорошо тебе со мной, на коленях?

– Лучше в спальне, – отчего-то застеснялся проныра, всё-таки получалось, что о своей давней любовнице он вспомнил не просто так, бескорыстно, а лишь потому, что решил пристроить через неё некий компромат.

В спальне Светлана моментально сбросила с себя одежонку и тотчас, забыв о стеснении, долго не отпускала от себя партнёра, требуя всё новых и новых ласк.

Натешившись, беспечная бабёнка откинулась на подушки и принялась, почти безо всякого перехода, рассуждать о том, как было бы здорово вернуть прежние времена.

– Конечно, неплохо, – поддакнул Ветлицкий.

– Но у тебя же другая есть, – заметила Куксова.

– Почему другая, просто мы знакомы.

– Знакомы, а спите вместе? Тоже мне, нашёл кого ублажать, пулькинскую подстилку.

– Ты же её не знаешь, а говоришь.

– Спасибо за комплимент, – раздухарилась Светлана, – когда я в больнице лежала, она лечащим врачом была.

– Теперь медсестрой работает.

– Вот видишь, турнули из медиков, а на какие шиши тогда такую хату содержит, да не одну? Ты, скорей всего, просто на крючок попался к ценительницам поэзии: сначала Кирка приручить думала, теперь эта…

– Да ну их, Светка, – взмолился бесхарактерный донжуан. – Ты сейчас со мной, и не лучше ли поговорить о наших взаимоотношениях?

– А какие они у нас? Перепихнулись случайно, так твоей Надьке меньше достанется. Впрочем, Пулькин – хахаль приличный. Восполнит на уровне.

– Знаешь, я лучше пойду, а то ты сегодня какая-то взвинченная, – стал собираться Ветлицкий.

– Иди, иди, только ухо востро держи. Башку-то Надькины мужики враз открутят, и никаких бумаг не понадобится.

«Зря я со Светкой связался, – одеваясь, тоскливо подумал Андрей. – Пока не пьёт – баба что надо, а позволит себе расслабиться – и пошла-поехала…»

– Полагаешь, что я – дура? – склонив голову набок и усаживаясь поудобней в постели, спросила Куксова и, перехватив заинтересованный взгляд своего любовника, который имел неосторожность довольно откровенно посмотреть на неё, переспросила: – Собираешься к Вострецовой, а пялишься на меня?

– Брось задираться, Света. Ты лучше вникни в бумаги, – миролюбиво прогудел Ветлицкий, – да сильно не зарывайся, в случае чего у меня ещё один вариант имеется, Герман…

– Вот-вот, обоим-то и достанется.

– Да что ты… – Андрей хотел сказать, мол, каркаешь, но в последний момент сдержался, – заладила: достанется, не достанется… Хуже не будет, – и походя поцеловал прорицательницу. – Бывай здоровой.

– Хочешь сказать – не кашляй?

– И не кашляй тоже…

Впрочем, Куксова словно в воду глядела. Поднимаясь в квартиру Вострецовой, молодой нахал внимания не обратил на продвинутую иномарку, которая стояла возле подъезда, а когда подошёл к нужной двери, оказалось – она слегка приоткрыта. Из прихожей доносились голоса, причём один из них мужской, а второй – Надеждин. Она, кажется, оправдывалась, но и незнакомец не уступал. Тогда Ветлицкий осторожно поднялся этажом выше и, навалившись на перила, стал посматривать вниз. Стоять ему так пришлось минут пять, не больше. Дверь хлопнула, и на лестничную площадку вышел хорошо одетый мужчина. Догадавшись, что это Пулькин, Андрей моментально отпрянул назад, боясь, что Надеждин опекун может его заметить, но тому было явно не до посторонних. Тут на площадку выскочила и Надежда.

– Михаил!

– Ты же первою нищей станешь со своим медицинским жалованьем, и вообще, что-то здесь не стыкуется.

– Да не было у меня никого!

– Значит, соседей нужно тряхнуть, впрочем, теперь только ради морального удовлетворения.

Пулькин вызвал лифт, и за шумом работающего механизма почти ничего нельзя было разобрать, но Андрею и без того стало не по себе – скорей всего, управляющий разнюхал о пропаже своих бумаг из книжного шкафа в квартире на Тельмана.

После ухода фирмача, незадачливый комбинатор немного потоптался перед дверью и, слегка труся, позвонил. Надежда встретила его чуть ли не со слезами.

– Что случилось? – изобразил удивление Ветлицкий.

– Это у тебя надо спросить? – вопросом на вопрос ответила женщина.

– У меня?

– Да, разгуливаешь допоздна, скоро и вообще в отрыв уйдёшь.

– С чего ты взяла, просто по городу побродить вышел.

– Побродил?

– Развеялся малость.

– А ты возле подъезда никого не встретил?

– Да вроде бы никого, на дворе темновато, если кого и видел, то не узнал.

– Пулькин был, – устало вздохнула Надежда, – и между прочим, сильно интересовался: кто хозяйничал в моей комнатушке на Тельмана?

– Я только пропылесосил… – смутился Андрей, начиная понимать, в чём дело.

– Смотри, на Пулькина кто-то наехал или только собирается, но в любом случае это грозит всем нам ба-а-льшими неприятностями.

– Как – неприятностями?

– Да просто его шантажируют деловыми бумагами, и они стоят того, но тот, кто их добывал, тоже может быть заодно продан. Вот тогда всё и выплывет.

Андрею стало не по себе, Герман вряд ли успел так быстро распорядиться компроматом, а может, здесь что-то другое?

– Ты-то здесь причём, – спросил он у Надежды, – если на Пулькина наехали?

– Косишь под блаженного, – всплеснула руками женщина, – из моей комнаты бумаги пропали, а кто там в последнее время был? Кстати, где ключи?

– Ключи? Я их потерял.

– Час от часу не легче! Лучше бы ты голову посеял.

– Не переживай, есть дубликат, при случае выкрутимся.

– И выкручиваться не надо, всё равно дверь взломали.

Так ни до чего не договорившись, расстроенные любовники провели остаток вечера в разных комнатах: Андрей гонял телевизор по скучным и однотипным программам, а его подружка ушла в спальню и скорей всего если не читала, то просто пялила глаза в потолок.

Впрочем, если о чём и нужно было крепко думать, то это самому кандидату на главный пост в правительстве. Казалось, всё так хорошо начинается, и вдруг нате вам – этот телефонный звонок и угроза разоблачения. У Пулькина голова стала пухнуть: кто? Гришка Сапрыкин отметался сразу. Может, Солодовников, но уж больно напористо закручивалась интрига, оставался Рамзин, хотя Эльдару Аркадьевичу не нужно было шантажировать соперника, требуя выкуп. Впрочем, какая разница?

То, что документы выкрали из Надеждиной квартиры – это однозначно. Сразу же после звонка Михаил Степанович бросился к Вострецовой, но, не застав ту дома, сам поехал на Тельмана, прихватив слесаря из фирмы. Входную дверь открыла какая-то женщина, а уж ту, которая вела в комнатку любовницы, слесарь распечатал быстрее, чем консервную банку.

А между тем Старцев ждал визита своего незадачливого товарища и дождался.

– Понимаешь, Андрей, – закрутился он в кресле, – такая история…

– Понимаю, выкладывай как на духу.

– А ты что, уже в курсе?

– Не совсем, просто Пулькин на мою хозяйку наехал, но, кажется, ничего от неё не добился. У него сейчас голова о деньгах болит. Сколько ты с него запросил, если он крутится, как ошпаренный?

«Хотел бы я сейчас посмотреть, как ты закрутишься», – тоскливо подумал Старцев, а вслух сказал:

– Запросил с него вовсе не я.

– Не ты, а кто же?

– Нашлись люди, хотя нам от этого вовсе не легче.

– Что-то не пойму я тебя, Гера.

– Тут и понимать нечего – на всякий яд есть противоядие.

– Как всегда, говоришь загадками, наверное, общение со следаками не прошло зря?

– Не прошло. Знаешь такую поговорку: идя за шерстью, не вернись стриженным.

– Тебя что – остригли? – стал кое о чём догадываться Ветлицкий, в это время в кабинете собкора зазвонил телефон, и по тому, как с готовностью Герман ухватился за трубку, стало понятно: Старцеву этот разговор неприятен, даже нежелателен. Скорей всего, что-то у него не срослось, но ведь на Пулькина кто-то вышел? «У-у, рожа, – подумал Андрей, с неприязнью глядя на друга, – видите ли, за шерстью он пошёл. Стригаль несчастный, скорей всего, загубил верное дело».

Старцев положил трубку и сказал, глядя куда-то в окно:

– Встретился мне твой старый приятель Крот, и пришлось откупаться бумагами за все прошлые и будущие грехи.

– Да какого же ты перед ним? – чуть не выругался Ветлицкий.

– Хотел бы я на тебя посмотреть, если они сына моего пригрозили выкрасть.

– Сына… – Ветлицкий не мог собраться с мыслями, – про бумаги-то как разнюхали или ты искал, через кого их сбыть?

– Они сами на меня вышли и стали требовать збруевское золото, впрочем, и до тебя обещали добраться, – соврал Старцев, – тогда и пришлось раскошелиться.

– А при чём здесь бумаги? Или ты свои вонючие ордена пожалел?

– Да плевали они на них, вот компроматом на Пулькина удовлетворились. Ещё и нам кой-чего обещали подкинуть, только я в их благородство не верю.

– Постой, да ведь Крот в розыске?

– Мальчики, – заглянула в кабинет Светлана, – о чём шумим? Я сразу поняла, если у Германа тусовка – значит, Ветлицкий здесь. Ты потом ко мне загляни.

– Заглянет, – отмахнулся Старцев от привязчивой журналистки, – мы уже… того.

Ветлицкий подождал, когда за Куксовой закроется дверь, и спросил:

– Значит, я рисковал напрасно?

– Не знаю, как этот Крот решит.

– Решит, вот выкупит Пулькин у него компромат, пролезет наверх, а тогда и с нами разберётся.

– Думаешь?

– Запросто, то ты без Павлика мог остаться, а потом Павлик – без тебя. Так что в любом случае гроб заказывай, – зло пошутил на прощанье Ветлицкий, но Герман ничего не сказал. Светлана же встретила Андрея, как заговорщица.

– Ну, Ветла, я обдумала всё нормально.

«Поди, как и твой коллега?» – чуть не вырвалось у облапошенного комбинатора, но он сдержался.

– Обдумала?

– Пока не стоит тасовать детали, хотя на приличную сумму мы рассчитывать вполне можем.

– За две бумаги такой навар?

– Да какая разница, две или корзина?

– Смотри, Светлана, очень не зарывайся.

– Не учи учёную, можешь денька через три заглянуть. Если получится, считай, деньги у нас в кармане, а если телегу через газету пустить, тогда и вообще Пулькину хана.

– Через газету не надо, а то жрать не на что.

– Понимаю, потому и взялась помочь. Да ты, никак, дрейфишь, Андрюша? – Куксова посмотрела на друга с явно выраженным сожалением на лице.

– Просто устал немного.

– Тебя девочки утомляют, а тут ещё я… со своей любовью, – неожиданно призналась Светлана и сразу же осеклась.

– Ты отзывчивая такая, – промямлил Андрей, не понимая, как реагировать на столь откровенное признание. – Заботишься обо мне, хочешь, чтобы жил безбедно.

– Не в этом дело, Ветла, хотя… Ладно, приходи, раз условились.

Ветлицкий поднялся с кресла и стал осматриваться, словно впервые оказался в куксовском кабинетике: всё здесь было по-прежнему, как тогда, когда они впервые отдались в нём своему первому бездумному чувству.

– Пойду я?

– Иди.

Андрей выскочил в полутёмный коридор редакции и до самого выхода корил себя за то, что так и не нашёл добрых слов для этой взбалмошной доброй девчонки.

На крыльце он столкнулся с Сунцовой. Несмотря на холодное время года, Магдалена была одета в лёгонькое пальто.

– Мороз, а ты в летней форме, – поздоровавшись, заметил Ветлицкий.

– Я теперь при машине, так что нечего норку трепать. Сам-то далеко направился?

– Точно не знаю, может, домой.

– Домой – это в какую сторону? – Было непонятно, может, редакторша просто разыгрывает его, и Ветлицкий неопределённо махнул рукой.

– Туда? – Он махнул так неопределённо, что самому стало неловко.

– А хочешь, поедем со мной, услышишь много интересного. Ты же современник всему происходящему, может, когда-нибудь роман сочинишь?

– Если берёшь, отчего же…

По дороге Магда, сидя рядом с шофёром, раза два оборачивалась, но спрашивала о несущественном: первый раз – о работе, и Андрею нечего было ответить, а второй – о дружбе с Германом.

– Мы в тайге вместе орешничали, – снова уклонился от прямого ответа Ветлицкий.

– А мне Старец все уши прожужжал о каких-то приключениях, вроде хочет детектив написать?

– Врать-то он может, – согласился Андрей.

Уже съезжали с виадука, когда на первую полосу втёрся зелёный ЗИЛ, и, хотя скорость у редакторского «жигулёнка» была достаточной, самосвал не отставал, а даже, наоборот, стал отжимать енисейцев на полосу встречного движения.

– Ишь, что вытворяет, гад! – Шофёр, немолодой мужчина, старался увернуться от прилипчивого ЗИЛка, но тот упрямо нависал многотонной громадиной справа.

– Пропусти его, Петрович, – крикнула Магда, и водитель резко сбросил газ. Тут же, словно предвидя это маневр, нажал на тормоза и водитель грузовика, причём что-то противно скребнуло, машина дёрнулась, и встречная «Волга», отчаянно сигналя, пронеслась мимо. ЗИЛ прибавил скорости и ушёл вперёд, мало обращая внимание на ограничительные дорожные знаки, а Петрович сразу же остановился возле невысокого бордюрчика.

Походив около «жигулёнка» и потрогав измятое крыло, шофёр сказал что-то о гаишниках.

– А ты ехать можешь? – в свою очередь поинтересовалась Сунцова.

– Ехать – пожалуйста, а вот крыло кто будет чинить?

– Похоже, не автохулиган, который нас так прижал.

– Конечно, только это всё неспроста, – изрёк опять же Петрович.

– Ты думаешь? Впрочем, поехали, и так опаздываем.

Выслушав от шофёра за оставшийся отрезок пути несколько прямодушных отзывов в адрес скрывшегося водителя грузовика, подъехали к зданию городского клуба «Железнодорожник», возле которого уже было припарковано немало крутых авто.

– Мы не на свадьбу, случайно?

– Почти, хотя на свадебного генерала наш объект не похож, он человек дела, – убеждённо изрекла Магда, выбираясь наружу.

На крыльце клуба толпились любители покурить, Сунцова, не останавливаясь, прошагала мимо. Мужчины заоглядывались, и Андрей, польщённый тем, что ему перепадает немного славы, гордо прошествовал рядом с «главредшей».

В фойе к ним поспешила молодая женщина.

– Можно у меня раздеться, – сказала она по-свойски.

– Хорошо, Вера Николаевна, только я не одна.

– Без проблем.

Женщина провела гостей на второй этаж в свой кабинет.

– Послушай, Магда, – принимая пальто от редакторши, спросил Ветлицкий, – я так и не врубился в твои планы.

– Разве? – удивилась Сунцова, и было непонятно, то ли искренне, то ли опять надуманно. – Приехали мы на презентацию программы Пулькина – Левашова, которую они намерены толкать народу… в одно место. Понял?

– Где же здесь народ, все зализанные, степенные?

– Главное в их деле – вообще заявить о себе погромче. Кстати, буфет халявный, за счёт виновников торжества, и вот ещё что, я покурю. Компанию не составишь?

– Да нет, так и не научился, – замотал головой Ветлицкий.

Пока журналистка курила, впечатлительный собеседник попытался прощупать почву относительно недавнего наезда по дороге к клубу, но Сунцова, посмеиваясь, докурила свою сигаретку и как ни в чём не бывало заспешила, приговаривая:

– Значит, сумочку я взяла, диктофон, блокнот… пошли на бомонд посмотрим. Тебя-то знакомить со сливками общества?

– Как получится, но лучше я со стороны посмотрю, – скорее стесняясь своего непрезентабельного внешнего вида, нежели увиливая от полезных встреч с людьми, которые вполне могли бы потом пригодиться, считая самих виновников торжества – Пулькина и Левашова.

– Стесняешься рядом со старухой ходить?

– Ты-то старуха?

– А кто же?

– Если такими пренебрегать, то коммунизм не построишь, – попробовал пошутить Ветлицкий, но вообще-то он был прав, в своем вечернем платье Магда выглядела весьма эффектно, к тому же ей нравилось покровительствовать растерянному поэту и слегка озадачивать его при этом.

– Хочешь, я тебя всё-таки засвечу немного? – спросила Магдалена, польщённая отзывом вроде бы бесхитростного молодого человека.

– Как это… немного?

– Там увидишь, пошли! – И они стали спускаться по тайной клубной лестнице, и только сейчас Андрей вспомнил про женщину, которая привела их наверх.

– Где же твоя знакомая, Магдалена? – спросил он, придерживая редакторшу под руку и ощущая округлость её неожиданно упругой груди.

– Знакомая… – Сунцова остановилась на площадке, вроде бы оглядываясь. – А действительно, где?

У Ветлицкого перехватило дыхание, ноги наполнились свинцом: близость красивой женщины взволновала его и, скорей всего просто из озорства, не всё же рядовых сотрудниц лапать, он охватил её хрупкое тельце, Магдалена тоже, скорей всего притворяясь, ойкнула, отстраняясь, только сильнее прижалась к Андрею, а он, изображая пылкого любовника, позволил себе грубо схватить свободной правой рукой Магду за грудь, левой же скользнул чуть пониже талии, шаря по маленькой аккуратной попке своей покровительницы. То, что попка, как и грудь, женщины была так же упруга, приятно удивило молодого нахала, и он, действительно теряя контроль над собой, впился губами в отдающие тонким ароматом помады губы соблазнительной самочки.

Это безумие продолжалось минуты две, может и больше, Ветлицкий уже стал полегоньку подтягивать кверху подол вечернего платья, когда женщина совершенно спокойно похлопала рукой по плечу разгорячившегося партнёра и сказала едва ли не ледяным голосом:

– Всё, приехали! Кончай комедию, а то настоящие актёры останутся без работы. Придётся вернуться и привести себя в порядок, хотя примета, согласись, не очень.

Ветлицкий в недоумении разжал объятия:

– Магдалена…

– Всё-всё, и впредь обойдёмся без этих штучек, хотя я сама расслабилась, просто интересно стало, не потеряла ли нынешняя молодёжь вкус к авантюре. – И, не давая Андрею рта раскрыть, продолжила: – Вижу, не потеряла. Ну и плутишка ты, Ветла, правда, в роли ловеласа смотришься неплохо.

Они вернулись в кабинет директорши, где Сунцова снова взялась за своё:

– Видишь, как здесь всё отлажено: и дамочка моментально испарилась, и диван под рукой, совершенно нет необходимости подкарауливать женщину на тёмной лестнице, прижимая к холодным перилам…

Было непонятно, смеётся Магда или говорит серьёзно.

– Я…

– Ты, ты. Пошли вниз скорее, и не вздумай повторять налёт, а то я хоть и без комплексов, но могу рассердиться.

Андрей пожал плечами и покорно поплёлся за редакторшей.

В фойе Магдалена уверенно подошла к группке холёных, стандартно одетых новых русских. Её узнали, стали раскланиваться. Ветлицкий искоса наблюдал за бойкой журналисткой: был в её облике некий шарм, и, всё ещё находясь под впечатлением случившегося, сунцовский спутник шагнул поближе к женщине.

– Ты что? – упрекнула его редакторша. – Знакомьтесь, господа, мой старый друг и коллега, не скажу, что маститый, но поэт, у которого всё ещё впереди.

И тут «старый друг» увидел среди прочих Алика Левашова с… Кирой. Конечно, будь он менее занят мыслями о своих амурных фортелях, то, скорей всего, заметил бы «сладкую парочку» и пораньше, а значит, и что-нибудь предпринял бы, но теперь отступать было поздно. Ветлицкий картинно раскланялся и стал пожимать всем руки, причём сразу же наткнулся взглядом и на человека, которого совсем недавно видел у Наденьки Вострецовой, а судя по предвыборным плакатам, самого Пулькина.

Кира знакомиться отказалась:

– Зачем нам, Магда, с Андреем знакомиться, когда мы уже знакомы лет двенадцать.

– Неужели двенадцать? – усомнилась Сунцова, и Ветлицкому послышались в ее голосе едва уловимые нотки ревности. «Ага, всё-таки тебя задело то, что мужик потискал на чёрной лестнице?» – злорадно подумал он и ещё раз хищно пробежался взглядом по стройной фигурке редакторши. Пробежался и… наткнулся на холодные расчётливые глаза той, которую ещё минуту назад мысленно представлял своей любовницей.

– А сколько же, – не обращая внимания на телепатическую дуэль, продолжала бывшая жена Левашова, – если мы ещё в Красногорске одно литературное объединение посещали?

– А я училась вместе с Ларисой Васильевой, тоже известной литераторшей. Читали «Кремлёвские жёны»? – тут же похвасталась уязвлённая журналистка.

– Послушайте, Магдалена Георгиевна, жёны – это замечательно, тем более кремлёвские, а когда вы про нас с Михаилом Сергеевичем напишите? Да так, чтоб не хуже самой Васильевой?

Такое сравнение понравилось акуле пера и всё-таки она не клюнула на левашовскую наживку.

– На платной основе, ребята, хоть круглосуточно будем строчить.

– Везде презренный металл правит бал, – вздохнул притворно Альберт.

– Бал, Алик, правит сатана, – уточнила Кира.

– Не спорю, – согласился мужчина, а Ветлицкому захотелось спросить блистательную мадам Левашову, чьей же супругой она теперь является, и ещё Андрей изредка посматривал в сторону Пулькина, но невозмутимый вид последнего говорил о том, что ему сейчас скорей хорошо, нежели наоборот.

Тут прозвенел звонок, и люди потянулись в зал, даже из буфета, где, судя по информации Сунцовой, сегодня бесплатно угощали напитками и бутербродами. Ветлицкому неинтересно было выслушивать то, чем обещал угостить публику бывший управляющий стройтрестом, и поэтому он постарался незаметно улизнуть ото всех сунцовских знакомых, тем более краем уха Андрей услышал, как Левашова громко сказала мужу:

– Вы идите, делайте свою политику, а я соку попью.

– После фуршет намечается, – заметил Альберт и неторопливо прошествовал за своими, а Кира осталась в фойе. Ветлицкий ещё соображал, каким образом ему подкатить к бывшей любовнице, а та уже сама оказалась рядом.

– Теперь безо всякого кривляния – здравствуй! – И, видя, что поэт всё ещё находится как бы не в своей тарелке, спросила: – Сердишься на меня, но, как видишь, мужья приходят и уходят, а старые друзья не забываются.

– Вижу, – наконец справился с волнением Андрей. – Ты-то как здесь очутилась, на правах журналистки или с Альбертом?

– Пулькин к себе в команду привлёк, просил помочь в создании имиджа.

– На столичных мастеров не раскошелился, а как же Глеб?

– Ерунда, мы с ним вместе бледновато выглядели – оба зарабатывать не умеем, а у меня сын, да и веселее в прежней компании. Сегодня, после всей этой тягомотины, ужин. Я тебя приглашаю.

– А как же муж?

– Что муж, не в постель же зову?

– Я с Магдой приехал, – заотнекивался Андрей.

– Вот причина: приехал с одной, уедешь с другой – или ты уже пажом при этой мадам Бовари?

– Почему Бовари, она что, к французам имеет какое-то отношение?

– Да нет, просто созвучно девичьей фамилии, Блиновой.

– Как – Блиновой? – Ветлицкому сразу припомнился цыганистого вида брюнет в компании с Миррой Нестеровной в «Айре», и он переспросил: – Это что, руководитель афганским фондом её…

– Брат, впрочем, какая разница, у братца своя жизнь, у Магды – своя. Пошли в буфет, а то торчим здесь…

За буфетным столиком Андрей с грустью посмотрел на собеседницу и сказал безо всякого выпендрёжа:

– А ты сегодня красивая, Кира. Красивая и умная, всегда найдёшь выход.

– Не фантазируй, Левашов до сих пор посмеивается, когда вспоминает, как я за полтора месяца осталась чуть ли не нагишом. Спасибо Глебу, а то знаешь, как это бывает, когда весь мир против тебя?

– Знаю, – согласился Ветлицкий, сразу припомнив и следователя, и Германа, и украденные бумаги. – Теперь-то у тебя всё хорошо?

– Да почти, если Пулькин выиграет, меня в штат возьмёт, хотя Рамзин тоже не спит: на шефа телеги всякие приходят, заставляя при этом мошной трясти.

– Что за телеги? – прикинулся простачком Андрей.

Левашова в рассеяности постучала по столу пустым одноразовым стаканчиком:

– Принеси-ка ещё соку, болезный, если не можешь даму шампанским угостить.

Ветлицкий пошёл за напитком, а Кира достала сигареты и закурила.

– Там не дают, – вернулся от буфетной стойки горе-кавалер.

– Ну и хрен с ними, – неожиданно грубо высказалась Левашова. – Давай смоемся отсюда.

– Как это – смоемся и куда? – спросил Андрей.

– К тебе хотя бы. Ты сейчас где обитаешь?

Ветлицкий представил, как он вваливается к Вострецовой с этой дамочкой, и постарался сменить пластинку.

– А знаешь, нас сегодня припугнули малость, когда с Магдой сюда добирались. ЗИЛок накатил справа, хотел на встречную полосу отжать, даже крыло у «жиги» помял.

– Крыло… да-да. – Видимо, пулькинская помощница не слушала старого друга. – Что ж, бывает. Ты скажи мне, Ветла, ну писали мы с тобой стихи, к чему-то стремились, неужели к тому, что теперь имеем?

«Не знаю, как у тебя, а я, кроме книжки стихов, точно – ничего», – хотел возразить Андрей, но сдержался и сделал вид, что ждёт, о чём Кира будет говорить дальше, и та действительно продолжила: – Начинала жизнь с Левашовым, потом Глеб… хотя до этого ещё был ты, а после связалась с Нинкой Штуровой. Поверила ей, Нинка же меня уговорила квартиру Алика разменять, потом и из той, что после обмена, с помощью Крота выставила.

– Крота?

– Да, бывшего нашего охранника, хотя Левашов с ним повздорил, тем более с Блином не хотел никаких дел, в отличие от Пулькина, иметь.

– Всё-то ты знаешь, – уныло заключил Ветлицкий, и его равнодушие, кажется, задело расчувствовавшуюся собеседницу, потому что глаза у Киры стали какими-то необычными, она даже привстала на стуле.

– Знаю, даже то, что ты документы у Пулькина стянул.

– Какие документы? – Голос у Андрея подсел от растерянности.

– Которые то и дело всплывают перед шефом, точно дерьмо из проруби.

– Уверяю тебя, ошибаешься.

– Да ни капельки, хотя сама виновата я перед тобой, Ветлицкий, что не оттолкнула прочь в своё время, показала красивую жизнь. Вот и теперь ты за неё цепляешься, с Наденькой Вострецовой. Как видишь – всё знаю, отсюда и про папочку на Тельмана. Не юли, Андрюша, хоть раз в жизни побудь мужчиной. Брал бумаги?

«Вот как они меня, эти Пулькины – Левашовы достали, – подумал мелкий, как он полагал, воришка, – и у всех платформа имеется, на порядочность напирают, сверхчеловеков из себя строят. Выложить бы эту документацию перед Купцовым, хотя и там вряд ли правду найдёшь». Ветлицкий почувствовал, как ему стало холодно в жарком, прокуренном буфете.

– У тебя диктофона в сумочке нет? – наконец спросил он Киру.

– У меня в голове компьютер, Андрюшечка. Небось помнишь, как тебя Куксова называет? – «Ей и про Светку, пожалуй, известно», – запаниковал вымогатель и, чтобы закончить этот опасный разговор, сказал:

– Бумаги взял, хотел подзаработать немного, потому что нищенствовать устал, только впрок сии документы не пошли: отдал Герману, а тот лопухнулся и Кроту вместо выкупа за своего сынишку предложил – вот и весь навар.

– Опять крутишься, выкладывай начистоту.

– Больше ничего не знаю, может, Гера темнит, хотя вряд ли. Крот его так запугал, что Старцеву небо с овчинку показалось, а Светка здесь ни при чём.

Кира натянуто улыбнулась:

– Нравится мне твоё рыцарское отношение к дамам, Ветлицкий. Каким ты был, таким и остался. Поедем сегодня на банкет, выпьем, повеселимся за чужой счёт, тем более у тебя принцип: грабь награбленное.

– Зря ты, Кира, стараешься казаться круче… чем ананас.

– Осуждаешь, как моя мама… – Здесь из дверей актового зала стали выходить люди, и Левашова, не закончив фразы, поднялась со стула. – Вот и поговорили, возьми визитку, у меня теперь другой телефон и квартира другая – звони, а ещё лучше – с бумагами как-то разделывайся. У Пулькина денег на самом деле гораздо меньше, чем все вы думаете, хотя припирать его к стенке о-очень опасно. Учти!

– Спасибо, – коротко ответил Андрей и стал пробираться к выходу. Видеться с кем-либо не хотелось, тем более с Магдой, которая вроде была виновата уже в том, что является сестрой капитана Блинова, а может, вовсе и нет?

Первым желанием Куксовой, после того как Ветлицкий передал ей компромат на Пулькина, было стремление посоветоваться с кем-либо из коллег, но понимание того, что дело небезопасное, заставило Светлану действовать в одиночку. Не откладывая дела в долгий ящик, она позвонила из телефона-автомата во вновь созданную Михаилом Степановичем фирму, но управляющего на месте не оказалось, и пришлось отложить разговор до завтра.

Остаток дня Куксова обдумывала, как бы ловчее организовать обмен документов на презренный металл, вспоминая соответствующие сцены из кинофильмов, причём её постоянно отвлекал стук расхлябанной двери в подъезде, к которой кто-то приделал тугую пружину, и теперь приходящие к соседке снизу, торгующей спиртом на первом этаже, заставляли вздрагивать весь подъезд, тем более клиентов хватало.

«А что, – соскочив с дивана, Светлана побежала на кухню, – окрестный двор хорошо просматривается, и место ладное. Не нужно никаких ухищрений – всё можно обтяпать в своём подъезде, используя для этого пустой ящик из-под цемента, о который жильцы спотыкаются с осени». Останавливало одно, что перед секретаршей она засветилась, разговаривая с той своим, женским голосом. Надо было того же Ветлицкого попросить, но кто же полагал, что лучшего места, чем у них в подъезде, не придумаешь?

Как и было договорено с фирмой, сразу же после звонка Куксовой, на следующий день с Пулькиным её соединили без лишней нервотрёпки, и кандидат на место председателя правительства понял свою «доброжелательницу» с полуслова. Договорились довольно быстро, условия передачи бумаг и денег вполне удовлетворили обе стороны. Теперь нужно было действовать. Вернувшись в редакцию, потому что Светлана снова звонила с таксофона, журналистка сказалась больной, впрочем, и притворяться очень-то не пришлось: сердце билось как сумасшедшее, лицо горело и глаза блестели.

– Что-то морозит меня, – сказала Куксова Лине Фёдоровне, и та моментально согласилась:

– Конечно, если больная, правда, работы невпроворот, но… я передам Магдалене Георгиевне, лечись на здоровье.

По дороге домой Светлана зашла в гастроном: купила хлеба, молока, только бы Ветлицкий не припёрся, а то узнает от кого-нибудь, что его компаньонка «болеет», и заявится. Она ещё раз пригляделась к цементному ящику, хотя о чём было беспокоиться: входные двери постоянно хлопали, любители спиртного сновали мимо, как заведённые, причём не только мужчины, но и женщины, а к каждому сыщика не приставишь. Риск, конечно, был, но кто не рискует, вспомнила Куксова затёртую поговорку, тот не пьёт шампанского. Женщина не спеша поднялась к себе, выставила на стол купленную снедь, потом разделась и прошла в комнату, где завернула документы в старую газету, после чего прямо в лёгонькой кофтёнке выскочила на лестничную площадку.

То, что бумаги украл Ветлицкий, не вызывало ни малейшего сомнения. Как только Пулькин получил первый сигнал о документах, замаячивших на горизонте, он сразу прокрутил в голове несколько вариантов, привлёк, кого надо, для консультаций и выяснил, что в квартиру Вострецовой заселился подозрительный тип. Михаил Степанович уже не раз пожалел, что позволил себе привязаться к взбалмошной девчонке, но бывшего директора стройтреста с Наденькиной семьёй связывали давние отношения, правда во всей истории с документами настораживало одно: бумаги всплыли сразу в двух местах, и главный пакет предъявил к оплате один из левашовских охранников. Конечно, можно было сдать Крота операм, тогда бы потянулась ниточка к убийству пулькинского прораба, но как быть со второй ниточкой, ведущей к газетчикам «Енисея», а если бы здесь Солодовников играл на опережение, хотя ему-то проще сразу тиснуть компромат у себя в печатном органе… И всё-таки именно Магдалена недавно приехала на встречу с кандидатами, прихватив Надеждиного поклонника, сильно напоминающего безыдейного террориста, которому несколько сотен баксов явно не помешали бы: одет в потёртый пиджак, брюки – пузырём на коленках, и вообще странный симбиоз – эта газетчица и её спутник.

А тем временем Андрей, нимало не заботясь о том, что именно его упорно вычисляет Пулькин, да скорей всего всё равно что-то знает, стал прикидывать, чем бы ему заняться, пока Надя находится на дежурстве. После того как Старцев все документы отдал Кроту, не получив с того ни копейки, вся надежда осталась только на Светлану, но, вспомнив о разговоре с Кирой, начинающий шантажист как ни храбрился, а приуныл – перспективы быстрого получения денег с Пулькина явно не предвиделось, тем более тот тоже не сидит сложа руки.

Так ни до чего не додумавшись, Ветлицкий оделся и спустился вниз. Город, только что отметивший очередной праздник, смотрелся как одна сильно захламлённая квартира после крупной попойки: из сугробов там и тут выглядывали горлышки пустых винных бутылок, повсюду валялись жестяные пивные баночки, апельсиновые корки, огрызки яблок, тротуары были усыпаны разноцветной перхотью конфетти – и всё это создавало впечатление чего-то утраченного, заставляло ещё больше тревожиться… К редакции «Енисея» Андрей подошёл вовсе упавшим духом, но вера в то, что жизнь должна как-то наладиться, всё-таки не оставляла его, и поэтому, когда в вестибюле газетного здания, прямо с противоположной стены от входа, с очень сильно увеличенной фотографии на Ветлицкого глянули лучистые Светкины глаза, он даже не сообразил, в чём дело. Показалось, что это новогодний прикол или выставка одного портрета, хотя был он перехвачен с угла муаровой чёрной лентой и на тумбочке подле лежало несколько алых гвоздик.

Ничего не понимая, Андрей прошёл по мрачноватому коридору вглубь редакции и уже около куксовского кабинета вдруг подумал, что, скорей всего, Светка там. Однако комната его подружки была пуста, никого не было и в соседних, только у Лины Фёдоровны толпились люди, но эти личности ни о чём не говорили Ветлицкому. Подождав, пока Лина освободится, он молча кивнул, и ответсекретарь, опережая вопрос, тихо сказала:

– Убили нашу Светлану. Нашли в подъезде своего дома, чуть ли не босиком, и чего она выскочила? Да благо бы у двери, на площадке, а то внизу, почти на выходе во двор… Завтра похороны, ты узнай у Германа, что к чему, он в курсе. – И заплакала как-то совсем по-детски, горько и безысходно.

Ветлицкий посмотрел в окно, туда, где на противоположной стороне улицы посверкивала вывеска шикарного ресторана, и вспомнил рассказ Светланы о крутой разборке возле этого вертепа, а теперь вот и она попала в подобную ситуацию, скорей всего, из-за тех документов, которые ей Андрей передал недавно. Теперь очередь за ним, неудачливым шантажистом. Значит, нужно броситься под защиту Купцова, а не поздно ли? «Явлюсь, как цуцик…» – зло подумал Ветлицкий и вдруг ляпнул ни с того ни с сего:

– Это я виноват, что Светлану убили. У нас бумаги были на Пулькина, вот она и взялась раскрутить управляющего, а силёнки не подрассчитала…

– Да-да, – вяло согласилась Лина Фёдоровна. Похоже, что до неё не дошёл смысл сказанного. – Журналистам всегда достаётся первым. Вот и тогда, когда человека у ресторана ранили, Светочка фотографа нашего потащила на место происшествия, что-то пыталась предпринять. Ты приходи, Андрей, помянем девочку… – и снова наладилась плакать, а Ветлицкий, пятясь, потихонечку выбрался из кабинета и пошёл к выходу.

Он брёл по городу, сам не зная куда. Перед глазами так и стояла фотография погибшей, причём виделась так явственно, что Андрей подумал, не бредит ли он? Совершенно не к месту вспомнилась их первая встреча, торопливое, по-детски озорное совокупление, когда Куксова чуть ли не силой затащила Ветлицкого на себя, а потом ещё и вахтёршей припугнула. Журналистка всегда была несколько авантюрна в своих поступках, вот и сейчас, по-видимому, немного не рассчитала.

Значит, в городе Андрею не жить, все пути отрезаны. Нужно бежать в Красногорск, упасть в ножки Роману Лунину: «Помоги!» Впрочем, кто теперь будет им серьёзно заниматься, начинающим стихотворцем? Не чета ему литераторы влачат нищенское существование. И всё-таки нужно бежать именно в Красногорск, отсидеться там до выборов и… если победит Рамзин, то можно будет хоть на что-то надеяться, а если Пулькин, то хуже, чем сейчас, не будет.

Андрей совсем было направился к дому Наденьки Вострецовой, чтобы забрать кой-какие вещи, когда почти вплотную к нему подъехали вишнёвого цвета «жигули» и сидевший на заднем сиденье мужчина в кожаной куртке, приоткрыв дверцу, спросил:

– Эй, парень, скажи, как в Союз писателей проехать?

– В Союз? – Ветлицкий слегка отодвинулся от машины. – Это вам прямо надо, до светофора, потом повернёте направо, а там… с задов лучше, потому что на проспекте одностороннее движение.

– Может, покажешь? – улыбнулся мужчина. – Не откажи, приятель, нам ещё в администрацию надо.

– В СП зачем? – рассеянно поинтересовался Андрей, понимая, что своими ответами только путает незнакомцев.

– Предприниматели мы, типографию думаем открывать, вот и хотелось бы почву прощупать. Да ты садись, – мужчина выскочил из «девятки», жестом приглашая поэта в салон, – а потом Струк тебя подбросит, куда надо, пока мы с местными литераторами покалякаем.

Андрей тяжело вздохнул и, садясь в машину, спросил:

– А вы не из Красногорска?

– Угадал, а ты что, оттуда?

– Да нет, но собираюсь. Учился в педагогическом когда-то, знакомые там остались, тоже литераторы.

– Слышь, Струк, везёт нам сегодня. Только приехали и сразу на нужного человека наткнулись.

– Я правильно еду? – вместо ответа спросил водитель.

– Правильно, на следующем перекрёстке свернёте и со двора подрулите.

– А когда к нам собрался-то, если не секрет? – поинтересовался всё тот же, разговорчивый в кожанке.

– Да хоть сейчас, только вещи забрать. – У Ветлицкого затеплилась надежда на то, что, пока ребята бегают по своим делам, можно в машине отсидеться, а потом даром до Красногорска добраться, только знать бы, когда они обратно поедут. – Вы сегодня же думаете возвращаться?

– Сегодня, шеф в Союз заскочит – и вперёд…

– А как же администрация? – спросил Андрей.

– Ах да, хотя это само собой.

Во дворе, на задах дома, где располагалось отделение Союза писателей, сидевший рядом с шофёром довольно-таки хмурого вида человек вышел из машины, а тот, который занимал Ветлицкого беседой, и шофёр остались.

– Начальство без нас базар наладит, а ты, как я понял, хотел бы с нами поехать. Мы не против, Струк?

– Конечно, лишь бы шеф не застопорился.

– Ему теперь не до нас, вчера перебрал малость, а тут командировка. За четыре часа допёрли по автобану, правда на перевалах снег, но ничего, водила у нас классный. Вещички-то у тебя есть и с работой как, паспорт, трудовая, не требуют снятия с учёта?

– С работой у меня никак, паспорт тоже при мне, – сказал Андрей, – а что до вещичек, то две стопки книг и барахлишка полчемодана.

– Нормально, значит, ты последнее время не работал? – Сосед Ветлицкого, по всей видимости, вовсе не собирался покидать салон, и Андрей, чтобы слегка размяться, попробовал открыть дверцу от себя, но та не открывалась.

– Она заблокирована, – пояснил сосед, – а то на повороте, когда ездишь с бабами, они на снег вылетают, – и расхохотался. – Струк у нас лихач!

Тут из-за угла вышел хмурый шеф.

– Двери в вашей конторе на замке, теперь и в администрацию нет смысла ехать. До чего дрянной городишко.

– Правда, дрянь, – откликнулся тот, что сидел с Андреем. – Мы, шеф, тут парня в Красногорск берём, ты не против?

– Пускай едет, а что, сразу и в Красногорск?

– Я не сразу, – пояснил Ветлицкий, – просто обстоятельства так сложились, что хоть вой, а в крае у меня друзья: Роман Лунин, может, слышали? Он теперь тоже при губернаторе щустрит, а был таким же, как я, поэтом.

– Ты поэт? – удивился сосед. – Как фамилия?

– Ветлицкий Андрей, только вряд ли знаете, редко печатаюсь.

– Не тушуйся, мы запросто поможем, только почему отсюда-то лыжи навострил?

Андрей вспомнил про Светлану и вдруг пожаловался:

– Подругу у меня убили, местную журналистку.

– За что?

– Не ясно, – спохватился беглец, его несколько насторожила назойливость соседа в кожаной куртке.

– Может, под мафию копала, ихнего брата за это запросто мочат.

– Она отчаянная была, Светлана, наверное, кой-кому не понравилось.

– М-да-а, приятного мало, но ты не вешай носа. Где, говоришь, вещи свои оставил? Струк, вникай!

Андрей показал, куда ехать, и когда машина подрулила к дому, где жила Надежда, мужчина в кожанке предложил:

– Я помогу тебе.

– Ерунда, – отмахнулся Ветлицкий.

– Мне совсем не трудно, да и разомнусь перед дорогой.

Поднимаясь по лестнице, Андрей опасался, что Надежда окажется дома, но её в квартире не оказалось. Пакуя вещи, Ветлицкий радовался такой удаче – через несколько часов он будет далеко отсюда.

– Угол снимал или как… – поинтересовался добровольный помощник.

– Да не то чтобы угол, у бабы одной, – грубовато, почти по-свойски ответил Андрей.

– То-то я смотрю – шмоток мало. Кстати, меня Вадимом зовут, – неожиданно протянул пятерню мужчина.

– Андрей.

– Вот и замётано. Пошли.

Укладывая вещи, Ветлицкий поудивлялся тому, что ехавшие якобы из Красногорска бизнесмены, кроме запаски и домкрата, совсем не имели багажа. Какое-то мимолётное, едва уловимое чувство опасности охватило встревоженного поэта, но Андрей отогнал его от себя, целиком отнеся это на счёт переживаний от гибели Куксовой и скоропалительного бегства из вострецовской квартиры.

Когда вырулили на проспект, сидевший рядом с шофёром мужчина внимательно посмотрел в зеркало заднего обзора и сказал:

– В одно место заскочим – и хватит болтаться по городу.

– Дело сделано, – отозвался Вадим и тоже вроде построжел лицом. Так, молча, кружили минут десять по пригороду, пока не въехали в открытые ворота не то дачи, не то коттеджа, но совсем не по той дороге, которая вела в Красногорск.

– Выметайтесь, – сказал шеф, – и так почудили на славу.

– Прощу всех в дом, – откликнулся Вадим.

– Может, мне здесь подождать? – спросил Андрей.

– Ты что, бедный родственник? Отдохнём, перекусим.

И Ветлицкий тоже поплёлся в дом, который удивил его своим нежилым видом.

– Не растопить ли камин? – спросил товарищей тот, кого называли Вадимом.

– Ещё стол прикажи накрыть? – откликнулся главный, зачем-то взвинчивая себя. – Струк, закрой дверь и… значит, говоришь, что стихи пишешь? – сразу же перевёл он свой взгляд на Андрея.

– Пишу, – пробормотал Ветлицкий. Кажется его спутники были совсем не теми, за кого они себя выдавали.

– Стихи пишешь, а прозу воруешь?

– И прозу могу, только не пойму вас, ребята?

– Не поймёт. Объясни ему, Струк, популярно.

– Не заводись, шеф, – заметил Вадим. – Парень с понятием и без подлянки расскажет, если есть о чём.

– Значит, согласен не разводить базар? – перешёл на блатной жаргон угрюмый. – Смотри, а то мне с тобой вату катать некогда. Рассказывай, какие бумаги у Надьки стырил?

Самые худшие подозрения оправдывались, неужели Кирка сдала бывшего любовника с потрохами, а впрочем, у Пулькина и своя голова на плечах имеется. Удивляло, что его взяли последним, теперь разговор короткий – перо в бок, и ещё на одного неприкаянного в этой жизни меньше.

– Документы я действительно взял, – решил не темнить Ветлицкий, – так вышло, что пришлось заночевать на старой квартире Вострецовой, там и нашёл их.

– Вот стерва, завела знакомство с писакой, лучше бы со спортсменом скрутилась, у тех желания в чужих бумагах копаться меньше. Правда, Струк?

– Кончайте трепаться. Давай дальше, пацан! – грубовато оборвал юмористов старший.

– Я же не думал, что так всё закончится. Отдал часть бумаг Старцеву, собкору «Енисея», а на того Крот наехал, сына грозился выкрасть, вот Герман и струсил, кинулся откупаться.

– Понятно, а девка эта как сюда попала?

– Светлана? Она тоже с Германом в газете работала, мне хотела помочь, только не срослось что-то, и её убили.

– Да что ты? Выходит, из-за такого мудилы боты надвинула? Вот видишь, какой ты гад! – Тот, кто допрашивал, сделал быстрый шаг вперёд и… Андрей почувствовал, как враз все жизненные заслонки закрылись в организме: исчезло зрение, пропал слух, стало невозможно дышать…

Когда очнулся, то снова увидел рядом физиономию «шефа».

– Фу ты, думал, ласты склеил, но живуч оказался. Говори, дохляк, кому ещё бумаги чужие раздавал, а то ранетки враз поотшибаю!

– Да что ты его на понт берёшь, Вовчик? – впервые по имени назвал угрюмого сосед Ветлицкого. – Он же сказал, что только этим двоим журналюгам.

Андрей пошевелился, и боль пронзила всё тело.

– Тоже мне, нашёлся советчик, лучше сходи к машине да перетряхни его барахло, может, чего на развод оставил, а ты, Струк, обыщи эту паскуду, – скомандовал мрачноватый мужчина.

Шофёр сунулся к Ветлицкому, и Андрей почувствовал, что ещё немного, и он, пожалуй, обмочится – низ живота скололо то ли от побоев, то ли от страха.

– Тут его документы, учитель, бля…

– Вы, деловые, – заскочил в дом Вадим, – машину-то увели!

– Как увели? – ещё успел спросить Вовчик и все трое дружно бросились к двери. Пока они бегали, Ветлицкий попробовал хотя бы сесть, но голова у него закружилась, и он снова нырнул в темноту.

Пришёл в себя неудачливый шантажист, когда в доме уже темнело. Сел, пошарив руками по полу и, найдя какие-то книжечки, машинально засунул их в боковой карман пиджака, понимая одно: нужно поскорей отсюда выбираться.

Кое-как поднявшись, Ветлицкий обшарил комнату, и наткнувшись на какую-то хламиду, накинул её на себя, потом попытался открыть дверь.

Во дворе показалось чуть-чуть светлее, и Андрей, превозмогая боль, покандылял за угол дома, а прокравшись вдоль забора, выбрался на задворки усадьбы.

Искали его или нет – Ветлицкий не знал, потому что, как ни болело тело, ноги сами несли его в ночь. Позволил беглец себе малость передохнуть только на краю настоящих жилых кварталов, дальше идти не рискнул, а забрался в полуразрушенный не то гараж, не то склад, да так и просидел в нём почти до утра и только потом, почти окоченевший, двинулся к центру города.

Похоронная процессия уже сворачивала на боковую улицу, когда Андрей обратил на неё внимание. «Это же Светлану хоронят», – подумал он и прибавил шагу. Тело после ночной экзекуции и ночёвки на свежем воздухе было словно чужое, о голове и говорить не стоило, но всё-таки это не смерть, а вот Светлана… Конечно, она представляла, на что шла, на деле же всё оказалось и проще, и хуже.

Догнав жиденькую колонну редакционных работников, Андрей заметил в первом ряду провожающих самого Солодовникова. «Наверное, речь будет говорить? – отметил про себя Ветлицкий и тут же одёрнулся. – Скорей всего, просто по-человечески пришёл проститься, иначе народу бы собрал побольше…» Герман, заметив старого друга, хмурясь, кивнул, мол, пробирайся поближе.

– Решили по проспекту пройтись, а дальше на автобусах до самого места, – еле слышно пояснил журналист.

– Пройтись? – зло переспросил Андрей.

– Ну, оговорился, не в том дело.

– Не знаешь, за что её? – Ветлицкий показал глазами на гроб.

– Нет, всё как в лесу, почему убили в своём подъезде, зачем Светлане надо было без пальто разгуливать?

– Может, она к соседке собралась?

– Следствие разберётся, хотя… сам понимаешь, много они наразбирались? Тебя больше к Купцову не вызывали?

– Нет.

– Крот теперь запросто от любого следака откупится, он-то сумел растрясти Пулькина.

Вспомнив про Крота, Андрей поискал глазами Магдалену, припомнив слова Киры о родстве последней с Блиновым. Кстати, самой Левашовой среди идущих за гробом не было, хотя что это меняло? Светку уже не вернуть.

Всю дорогу люди, ехавшие в автобусе на кладбище, молчали, да и последние речи у могилы были скупы, только Магдалена, как показалось Ветлицкому, слегка переборщила, зато Солодовников не позволил себе ничего лишнего, просто попрощался, как рядовой товарищ, и всё. Чувствовалось, что Иван Петрович зря полез в избирательную кампанию, тем более за любой просчёт нужно платить.

– Поджал Солод хвост, – шепнул Старцев своему компаньону, но тот не обратил внимания на замечание друга. У него не выходили слова Кирочки о родстве Магды с афганским капитаном. «Никогда Сунцова не упоминала о своём братце, даже вскользь. С чего бы так конспирироваться, если ничего не знала о тёмных делах последнего, – думал незадачливый аналитик. – И тогда, когда я спускался по лестнице от Орлова, кто попался навстречу? Снова она, Магдалена, а вечером заявились эти, блиновские или левашовские? Не всё здесь так просто…»

– Ты один остался! – подтолкнул в бок Ветлицкого собкор «Енисея». – Пошли скорее, а то люди в автобусе мёрзнут. Помянем Светку.

– Я к ней домой не поеду, – заупрямился Андрей.

– А кто сказал, что домой? Мы в редакции организовались, а дома её мать только для соседей немного собрала.

– Катька теперь у неё останется?

– А то где же, да она и так у старушки последнее время жила.

– Всё-то ты знаешь, – вяло огрызнулся Ветлицкий, – лучше бы под простофилю косил.

– Не можешь бумаг мне своих простить? – возразил Герман. – Зато башка на плечах, а Светка, между прочим, в земле лежит.

– Лежит, а тебе-то какое дело?

– Самое непосредственное: не всё здесь так просто, как некоторые хотят представить. Недаром вы шушукались в последнее время.

– Меня подозреваешь?

– Предполагаю пока, потому что если у меня бумаги были, то, вероятно…

Андрея словно обухом по голове стукнули.

– Врёшь! – чуть не закричал он. – Сам хорошее дело зарубил, а теперь козлов отпущения ищешь? Никаких дел, из-за которых могли убить, у меня со Светланой не было!

– Вы что, ночевать собрались на кладбище? – у ворот их поджидала, докуривая, Синцова.

Мало что понимая, Ветлицкий уставился на солодовниковскую заместительницу. «Точно на Блина походит! Меня тогда заложила, а теперь опять что-то вынюхивает?» – подумал он и, уже не в силах справиться с нахлынувшей обидой, вылепил той прямо в лицо:

– Ночевать, говоришь, а ты сделай так, чтобы мы тоже здесь остались, тогда и ждать не придётся. Правда, Герман?

– Ты чего, Ветла, мелешь? – отшатнулся от друга Старцев.

– Ничего не мелю: спроси-ка эту святошу, кому она сестрой приходится?

– Кому? – захлопал глазами Герман, переводя взгляд с одного на другую.

– Пусть сама скажет, какие у неё отношения с афганцем Блиновым, а заодно объяснит, как людей левашовским головорезам сдавать.

Магдалена нехорошо прищурилась и оглянулась, но вокруг никого не было, только возле автобуса покуривали мужчины.

– Тебе лечится надо, мил друг, хотя я понимаю, что Светланина гибель всех выбила из колеи.

– Врёшь, ты спокойна!

– Андрей, брось собачиться, и пошли. – Старцев потянул друга за рукав.

– Хромай отсюда, двуличник, к такой бабушке.

– Да, Герман, изволь. Мы сейчас успокоимся и тоже пойдём, – махнула рукой Магдалена, и оскорбившийся Старцев зашагал к автобусу.

– Что ты болтаешь, Ветла, совсем берега потерял? – зло спросила женщина. Андрей обратил внимание на её враз побелевшее лицо, чёрные и прямо-таки буравящие собеседника глаза, на узкую полоску губ.

– Ничего не болтаю, – упрямо мотнул головой поэт. – Просто мне недавно сказали о том…

– Что я родственница сбежавшего руководителя фонда? – Сунцова не стала повторять фамилию брата.

– Всё ты, Магда, знаешь. Думаю, и про Светку – тоже.

– Здесь-то как раз лучше вас с Германом расспросить, а что до Блинова, то это просто бред сивой кобылы, и кто такое наплёл?

– Хочешь знать, кто?

– Валяй!

– Подружка твоя новорусская, перед которой ты бисер метала когда-то. Да и теперь, сдаётся, не прочь.

– Кира? И ты поверил?

– Ну, поверил – не поверил. Потерянного назад не вернёшь, только с какими глазами-то после всего случившегося жить на свете?

– Ты бредишь, Ветла, и это от большой нужды, а ещё… опять кто-то на подобном правдоискателе зло срывал?

– Да уж лучше на мне, всё-таки мужик…

Возле автобуса ожидающие закончили дымить и замахали стоящим у ворот кладбища:

– Поехали!

– Действительно, пойдём, – примиряюще сказала «главредша», – а то озлился на весь мир, хотя винить во всех бедах лучше себя самого.

– Никуда я не пойду, ехайте без меня.

Сунцова покачала головой, но настаивать не стала, и Андрею показалось, что она всё-таки не забыла их мимолётного стояния на лестнице в городском клубе.

Коллеги Светланы уехали. Ветлицкий с тоской посмотрел в сторону чернеющей среди заснеженных холмиков и надгробий могилы, хотел вернуться туда, но январский морозец стал чувствительно пробирать через пальтецо и заставил его хозяина поспешить к остановке городского транспорта.

Маршрутка уже вовсю шуровала по проспекту, а Андрей всё никак не мог придумать, куда ему податься, как вдруг на одной из остановок в салон вошла женщина и улыбнулась одиноко сидевшему в сторонке пассажиру.

– А я вас сразу заметила, – сказала она, усаживаясь рядом.

– Марина? – неуверенно произнёс слегка смущённый отшельник. Опрятный зимний наряд, пальто, норковый беретик молодили соседку Наденьки Вострецовой по коммуналке и сбивали с толку.

– Не узнали?

– Теперь узнал, я же вас видел только в домашней обстановке. Вот еду с кладбища, – неожиданно пожаловался он, – хоронили тоже одну замечательную девчонку. – Сказал и спохватился, так неуместно прозвучало подобное сравнение. Марина кивнула:

– Понимаю.

«Ничего ты не понимаешь, – подумал смутившийся собеседник, продолжая разглядывать свою соседку, – но не станешь же тебе объяснять про Куксову и про то, что во всём виноват я, а ещё те, которые так истово готовятся захватить власть над всеми едущими в автобусах, идущими по тротуарам, перебегающими дорогу и толкающимися в универсамах».

– Я нагнал на вас грусти, простите, Марина, – сказал, помедлив, Ветлицкий. – Простите великодушно, это скоро пройдёт.

– Ой, моя остановка! – Женщина засобиралась выходить, Андрей тоже поднялся.

– Провожу вас немного, всё равно один и…

– Один, а как там моя бывшая соседка?

– Почему бывшая? – машинально переспросил Ветлицкий.

– Я теперь вернулась на прежнюю квартиру, муж съехал, – торопливо зачастила Марина. – Вот в этом доме, первый подъезд, третий этаж… Заходите. Вы теперь где проживаете?

– У друзей, – уклончиво ответил Ветлицкий. – Моя квартира сгорела, и с тех пор… – Непрезентабельного вида провожатый замялся, не мог же он объяснять Марине про свои скитания за последнее время, и ещё не выходил из головы разговор с Магдаленой у ворот городского кладбища. Всё-таки нелогична связь беглого преступника Блинова с женщиной, без пяти минут редактором солидной газеты, конечно при условии, если Солодовников победит на выборах.

– …заходите, я буду рада. – Отвлёкшись от своих мыслей, Андрей услышал окончание фразы и машинально пожал протянутую Мариной руку.

– Да-да, конечно. Когда заходить-то можно? – спросил он, всё ещё не поняв, о чём речь.

– Я работаю в первую смену, а вечером – дома. Без коммуналки скучаю даже.

– Из меня тоже весельчак не ахти…

– Ничего, без конца зубоскалить в наше время не приходится.

– Вы правы.

– Вот и хорошо, значит, жду!

Посматривая вслед уходящей женщине, Ветлицкий медленно постигал своим негибким, замутившимся разумом, что он, кажется, нравится этой Марине. Соображая, куда податься, Андрей меньше всего полагался на нынешнее приглашение. «Пойду в парк, может, Никодимыч чего присоветует?» – решил Ветлицкий и, запомнив, просто так, дом, на который указывала Надеждина соседка, пошагал в центр города. Голова немного кружилась, все переживания и эмоции отступили перед одним из первейших инстинктов, хотелось есть и ещё… согреться, хотя бы на часок-другой, а там видно будет. Удивляло, что, несмотря на трудности современной жизни, прохожие были розовощёки и веселы, а спешащие из школ ребятишки весьма подвижны. Короче, всем было хорошо, кроме Андрея.

У входа в парк молоденькая продавщица бойко распродавала мороженое. Ветлицкий поёжился и заспешил по тропинке к парковой конторе, подумав, что если она закрыта, то остаётся либо в люк залезть, чтобы заночевать у тёплой трубы теплоцентрали, либо зайти на виадук возле железнодорожного вокзала и броситься сверху под проходящий поезд, третьего варианта на ум не приходило… и действительно – контора была на замке, тогда бывший «десятник» направился к той самой сторожке, откуда ещё по осени ушёл к Наденьке Вострецовой.

На дверях и этого полутораэтажного каменного убежища красовался амбарный замок. «Вот, кажется, я и приехал, – думал он, бредя по центральной аллее мимо детской площадки, закрытых фанерных будок и представляя себя ночующим вместе с бомжами. – Выходит, что впереди голодное существование, грязь, вши, чесотка и полное неприятие окружающих. Небось, теперь Кира в свою машину не пригласит, если даже старый друг Фомичёв проносится мимо…» Стало мучительно стыдно при мысли, что он может, и не раз, столкнуться с кем-либо из прежних товарищей. «Вот Светка меня бы поняла», – решил начинающий бомжеватель и вдруг снова припомнил недавнюю встречу с Мариной, хотя и решил, что это на крайний случай, как явка у резидента.

Рассуждая подобным образом, Ветлицкий добрался до автобусной остановки, но, сообразив, что денег у него, пожалуй, даже на билет не наберётся, поёжился и, поправив воротничок своего замызганного пальтишка, неуверенным шагом двинулся вперёд по весьма оживлённому проспекту.