Они появились у калитки последней квартиры Ветлицкого часа в три-четыре безликого осеннего дня, до этого побывали в школе и даже в районном отделе народного образования. После Андрею рассказывали учителя об этих двоих. «Впечатление пренеприятнейшее», – сказала учительница литературы про встречу с оперативниками, словно холодком подуло из подвала. Унылые типы шастали по коридорам, вынюхивали что-то. «Спросили про тебя, – поведала про встречу с милиционерами другая моя коллега. – Как где, наверное, на работе, у них занятия в старших классах с обеда». После, раздувая кампанию клеветы (их обычный приём дискредитации и подготовки общественного мнения), эти законники напишут в одной из статей, что арестовали фигуранта на автовокзале якобы по заявлению одной из потерпевшей. Как всегда, они просто лгали…

Заметив двух молодых парней, Ветлицкий отодвинул тюлевую занавеску и замахал им рукой, приглашая войти, не имея понятия, что это за люди спешили в дом. Зашли хмурые, резкие…

– Такой-то?

– Он самый.

– Собирайся!

– Куда?

– Там узнаешь…

– Да вы проходите в комнату.

Не пошли, только рукой махнул один из них, тот, что повыше, в приличной норковой шапке. До Ветлицкого наконец дошло, наверное, опять по тому делу, из-за которого их уже беспокоили примерно полтора года назад, летом. Он с женой тогда как раз организовали побелку, а поскольку работники аховые, то и провозились с ремонтом дней пять, только мало-мальски прибрались в доме, как пожаловали строгие ребята, не эти, которые заявились сегодня, другие. Сразу же стали пускать пыль в глаза:

– Мы являемся поклонникам вашего таланта. Правда, чересчур смело, прямо-таки со знанием дела, описываете некоторые пикантные сцены. Чтобы так ненавязчиво и между тем правдиво далеко не у всех современных авторов это получается… – Но, дождавшись, когда жена вышла во двор, сразу сменили и тему и тон разговора. Где я мог быть «вчера», если занимался побелкой!

– Дома.

– Ну хорошо, а вы знаете, что у нас в городе наблюдаются случаи нападения неизвестным преступником на женщин. Он бьёт их и убегает. Шустрый такой, подлец…

Позднее, когда Андрея уже арестовали, один из приезжавших в то лето скажет матери городской племянницы жены: «А мы сразу поняли, тётя Галя, что это не тот человек. Староват тот и по внешнему виду не подходит…» Расстроенная женщина, как утопающая за соломинку, ухватилась за такое признание: «Вы бы узнали, ребята, в чём там дело…»

– Узнаем! – твёрдо пообещал, сыщик. Ушёл, и больше его «тётя Галя» не встречала.

Видимо, дело принимало нешуточный оборот.

– Куда вы его? – всполошилась вернувшаяся со двора жена, видя, что сожитель уже почти одет, а все апелляции к тому, что нам уже надоели мелочные милицейские придирки, не помогают.

– Куда надо!

– У нас уже были ваши люди.

Вконец растерявшаяся женщина наконец сообразила и потребовала показать одного из парней своё милицейское удостоверение, тот поморщился и небрежно сунул чуть ли не в лицо жене красную книжечку.

Тогда, летом, сыщики успели втихаря (это надо же так изловчиться), допросить и Валентину. Та подтвердила: «Вчера муж был дома, как и позавчера, и в среду». После того как «поклонники моего таланта» уехали, стало известно, что прежде чем заехать к Ветлицкому, оперативники беседовали с соседями, и всё насчёт его «вчерашнего» алиби, а пока:

– Пошёл… – подтолкнул один из них незадачливого писателя к машине.

Хлопнула дверца автомобиля и дальше разговор продолжился уже в горотделе, где бразды собеседования взял в свои руки вполне респектабельный мужчина лет сорока пяти, невысокого роста, по виду типичный «шкраб».

– Ветлицкий?

– Он самый.

– Ваш паспорт.

– Пожалуйста.

На вопрос, с кем имею дело, усмехнулся:

– Алексей Сергеевич, подполковник, тоже закончил пединститут, но как некоторые, разбоем не занимался…

– Какие – некоторые? – не понял намёка Ветлицкий.

– А такие, как ты, – обрадовался педагогически образованный опер и ткнул растерявшегося задержанного пальцем в грудь (они часто прибегали потом к этому магическому приёму). На возражение жены, что дело, в котором они подозревают мужа, мог совершить только умалишённый, оперативник сразу подхватил эту мысль: «А он и есть сумасшедший!»

– Учитель, писатель довольно известный? – удивилась Валентина Дмитриевна.

– Нам нужно громкое дело, как раз такая личность подходит, – цинично ответил другой сыщик испуганной арестом женщине. Тогда они ещё не виляли, действовали нагло и открыто, обозлённые, что столько лет настоящий, ими не пойманный преступник, водит их за нос. И так, подполковник в штатском сразу стал деловито шуршать бумагами, демонстрируя свой товар, то есть профессионализм, лицом. На его недоумённые вопросы и заявление, что тот непричастен к подобного рода преступлениям и даже требует адвоката (хоть до этого додумался), Алексей Сергеевич лаконично ответил:

– Не виновен, разберёмся…

– И тогда что?

– Извинимся!

Долго же Ветлицкому пришлось ждать, нет, не извинения, а хотя бы того, что отпустят на «свежий воздух», целых четыре месяца перекидывали из одного изолятора в другой, изредка показывая психиатрам, но те за своего «клиента» Андрея отказывались признавать, а всё из-за того, что дыру в целых шестнадцать заявлений нужно было срочно кем-нибудь заткнуть, а кем? Да учителем, он ещё и писатель, вон книга у него вышла, подозрительная книжка, не такая, какие писали до этого местные литераторы, уж слишком в ней откровенно изложено «про любовь», а тут ещё знакомая журналистка непонятно, то ли поиграла, то ли реализовала старую обиду, когда наш правдолюбец не совсем лестно отозвался о стихах её приятеля, но, будучи в МВД по заданию редакции и увидев, как там составляется фоторобот преступника, одевавшего перед разбоем чёрные очки, эта дамочка заметила: «Подумаешь… чёрные, вон у нас есть один писатель, так он их всё время с носа не снимает». В редакции она поведала о своей выходке в горотделе как бы шутя, а Ветлицкого такое «внимание» обидело, как же – доработался, что попал в разряд неблагонадёжных, тем более доброжелательница, которой не давали покоя лавры Фаддея Булгарина, после не раз подначивала: «Девочки в горотделе по-прежнему интересуются твоей персоной, как бы, мол, поближе с ним познакомиться?» – но желания завести знакомство с «девочками из отдела» у Андрея не возникало и всё катилось своим чередом. Тогда он ещё не подозревал, что дело здесь вовсе не в девочке-журналистке, хотя теперь уже с уверенностью можно сказать, что два молодых опера, смущённые и озадаченные опусом Германа из газеты о путешествие на Джебаш, только дожидались удобного случая, и он представился, с одной стороны, совпадение, с другой – сложившиеся обстоятельства. Между тем Ветлицкий продолжал наезжать в город, выступая, где только возможно, с чтением своих стихов, печатался в журналах, газетах, готовил к выпуску книгу, и везде этим публикациям сопутствовали фотографии его простоватой физиономии в неизменных чёрных очках и с усами, да и чего было осторожничать? С предполагаемым преступником никакой ассоциации у Андрея не возникало. Кстати, на фоторобот он просто не обратил внимания, впервые ему показал газетный снимок всё тот же Алексей Сергеевич.

– Что скажешь на это? – спросил он с плохо скрываемым злорадством. – Похож?

– Кто?

– Ты!

Ветлицкий повнимательней вгляделся в изображение предполагаемого преступника.

– Если и похож, то больше на вас, – парировал литератор, не подумавши, и поразился почти стопроцентному сходству сыщика с фотографией, вот разве только у человека были слегка угадывающиеся монголоидные черты лица, но Алексей Сергеевич неожиданно стушевался и тут же убрал листок с изображением преступника в стол.

Задержавшие Андрея оперативники на всех парах помчались делать обвальный «шмон» у него дома, причём провозились там до трёх часов ночи, попутно успев не только перерыть всё вверх дном, но и смертельно испугать понятых, двух пожилых женщин, в конце концов, выпроводив старух, приступили к допросу жены арестанта:

– Сознавайся, – кричали они ей, – сколько раз изменяла мужу? Это не с твоей ли подачи он бросался на женщин?

– Никого он не трогал, да и зачем это нужно?

– Зачем, а у нас есть точные сведения, что вы вместе занимались разбоем, при этом ты подыскивала объект, а он выбивал у них пудреницы, губную помаду. Позднее, уже задним числом анализируя такое рвение оперов при обыске, Ветлицкого не покидала мысль, что искали они отнюдь не вещи потерпевших, о которых не было упомянуто ни слова. Им хотелось, скорее всего, проверить то, что ловцы за счастьем якобы должны были найти в тайге, то есть вожделенный презренный металл. Нашли и припрятали, только это была их личная инициатива. Когда же прокуратура освободила их от работы с Ветлицким, то и этот таёжный след повис в пустоте. Всё это было потом, а пока…

Так как преступления, судя по высказываниям оперов совершались больше вечером, то сначала сыщики полагали, что у того, кто совершал преступления, то есть у Ветлицкого, есть личный автомобиль. Найдя при обыске сувенирные часы с миниатюрным глобусом, подарок коллег ко дню рождения, обрадовались:

– Где ваша машина?

Жена удивилась:

– О чём это вы?

– Не строй из себя дурочку, где, спрашиваем, личный транспорт?

– Да нет у нас транспорта: ни личного, ни общественного… Отсутствие средств передвижения несколько подрывало версию о возвращении в посёлок тем же вечером, правда, ещё оставалось такси, но тут снова выходила неувязка: каждый раз нанимать машину, да ещё с оплатой в оба конца, и это с нищенской учительской зарплаты? За один раз подобного «удовольствия» денег тратилось бы на пару приличных женских сапог или импортных мужских ботинок, опять же куда девать любопытство соседей? Нет, здесь у сыщиков уже положительно не всё сходилось, и сколько бы они не грозили в столь поздний час беззащитной и ошарашенной горем женщине, сколько бы ни изображали из себя героев приключенческих романов, в конце концов сгребли почти всю мужскую одежду, пачки рукописей, книг и, наказав Валентине минимум три дня не появляться в городе, время, за которое они планировали вытрясти из размазни-писателя материал для предъявления прокурору, уехали. С конфискованными вещами тоже вышел казус: той одежды, которую запомнили на преступнике потерпевшие, у Ветлицкого не нашлось, хотя кое-что они старались привлечь как вещественное доказательство. Так обстояло дело со светлыми брюками, которые оперативники нашли в сундуке.

– Смотри, вот это чьи?! – радостно совал один из сыщиков предмет из гардероба мужа. – На преступнике были точно такие же.

– Были? – Жена покачала головой. – Только эти же новые, даже с этикеткой. Посмотрите получше.

– Нечего нам смотреть, – горячились оперативники, но всё же вернули брюки на место, занявшись поиском других вещественных доказательств.

– Скажи, – тыкал Андрею молодой оперативник, назовём его Сеней, – почему эти тряпки подходят по описанию к тем, которые видели на преступнике? У меня, к примеру… – он принимал картинную позу, – можно найти две-три подобных вещи, а у тебя?

Тот пожимал плечами, сильно сомневаясь в сказанном Семёном. После выяснилось, что преступника не единожды видели в джинсовой синей рубашке с короткими рукавами и с ярко-жёлтым орлом над карманом, у Ветлицкого была джинсовая рубашка… с длинными рукавами, но даже эту рубашку дознавательница пыталась напялить на него при опознании, хорошо, адвокат воспротивился:

– Если наряжать, то всех, – сказал он, показывая на статистов, – а не только моего подзащитного.

Женщина улыбнулась этак хитровато, без напряжения. «Не вышел маскарад, и ладно, – наверное, подумала про себя. – Возьмём не мытьём, так катаньем». Стоит заметить здесь, к слову, и о защитниках. Уже с первых минут, как только Андрей заикнулся об адвокате, сыскное начальство, в лице поразительно похожего на фоторобот подполковника и «лакированного» майора, сразу стали вести активную пропаганду против привлечения такового в следственный процесс, прибегая даже к наглядной агитации.

На стене их кабинета висело два плаката: первый – с картинкой довольно-таки облезлого, хотя и ощетинившегося, зверя и грозной надписью «ТАМБОВСКИЙ ВОЛК ТЕБЕ ТОВАРИЩ!». То есть душка-майор как бы заранее отгораживался от тех, кто не принадлежал к его касте.

– Я всегда заставку делаю этой репродукцией, когда монтирую телепередачи из жизни уголовного мира, – пояснил он охотно.

На втором же плакатике, выполненном на листе чертёжной бумаги при помощи обыкновенного трафарета, было приведено ленинское изречение об адвокате (Ильич и сам состоял в данной гильдии), который является порядочной сволочью, и что держать его надо в ежовых рукавицах, ибо данный человек способен на различные пакости…

После того как Ветлицкий попытался уличить подполковника в сходстве с предполагаемым преступником, думаю, он тоже бы попал в затруднительное положение, начни оправдываться. Тон Алексея Сергеевича несколько помягчел, чем уж тот руководствовался, но Ветлицкому пришлось выслушать чуть ли не всю его биографию, особенно подполковник напирал на то, что тоже закончил педагогический институт, и Андрею опять захотелось напомнить ему про сходство с фотороботом, но тут в дело вмешался «лакированный» майор, хотя справедливости ради нужно отметить, что какой-либо неприязни, в отличие от своего товарища, майор не вызывал, тем более, судя по тону, с каким он разговаривал по телефону с дочерью, наказывая ей подождать папу с работы, человеком сей сыщик был деликатным, что совсем не помешало ему тут же заметить: «Ты попал под машину (заметьте, какой контраст в обращении с ВЫ на ТЫ) и она тебя переедет!»

Так, мешая дело с бездельем, просидел я в кабинете сыскного начальства, выслушивая их разглагольствования то о деле афганского подполковника, следствие по раскрутке которого затянулось на два года, как выразился один из милицейских работников: «Мы его уже двадцать пять месяцев по тюрьмам катаем, а он, собака, на себя ни одного убийства брать не хочет». Какая незадача: им нужно, а тот не хочет… Прямо несознательный элемент, или взять, к примеру, дело угонщиков автомобилей, тоже наши раскрыли и обезвредили бандитов. Короче, уже через час-другой Ветлицкий понял, что с ним не просто беседуют, а пытаются вызвать на откровенность, только не понятно, какую? То, что к избиению женщин тот не имел ни малейшего отношения, оперативникам было ясно задолго до сегодняшнего задержания, ведь приезжали они как-то летом в посёлок и убедились – не тот, заодно шустрым операм не терпелось попытать счастья в наличии дикого золота, за которым наш кладоискатель ходил с Германом Старцевым. Да нет, глупости всё это – нужно было громкое дело, а ещё шанс отличиться перед новым начальством, благо прежнего министра «ушли на пенсию», а новый ещё плохо знал своих флибустьеров, вот и хотелось выпендриться за чужой счёт: «Мы полковников арестовываем, членов правительства, – похвалялся своими заслугами майор, – так что помни, раз попал под машину…» – далее следовала знакомая песня о неотвратимости наказания…

Ветлицкий смотрел на этих самодовольных оперативников, на обстановку их кабинета, на окно, затянутое снаружи фрагментом косой паутины из стальных прутьев, прислушивался к разговору сыщика по телефону с дочерью и всё сильней убеждался в зыбкости всеобщего нашего благополучия: и чем больше Андрею приходилось вглядываться в лица хозяев отдела по борьбе «против личности» (как пошутил майор), тем яснее приходило осознание того, что у сыщиков железная хватка, соединённая с апломбом и прямо-таки пещерным вероломством. «Мы всю общественность поднимем, пусть знают, какой ты есть на самом деле…» – смеялись они задержанному в лицо, упиваясь властью над растерявшимся человеком, который никогда не имел дела с их конторой. «Насмотрелись „видиков“, – после сказал один из городских адвокатов жене Андрея, – вот и открыли сезон охоты».

Уже темнело, когда в кабинете оперативников раздался телефонный звонок.

– Всё, пойдём, и вздумай только пикнуть, – грубо пригрозил Алексей Сергеевич.

– Далёко?

– Отсюда не видать. У тебя есть наручники? – обратился подполковник к младшему по знанию майору. – Хотя не стоит, никуда он от нас не денется, а там видно будет…

Ветлицкого привели в кабинет, кажется, это был какой-то подвальчик со слабым электрическим освещением. На скамье, у стены, уже сидели двое: оба черноусые, но один из них – совсем мальчишка, а другой чуть постарше, мордатый. Статистам приказали надеть очки, тоже чёрные, Андрей же свои не снимал. В углу, на стульях, расположились понятые. «Всё ясно, началась фабрикация дела, и вспомнилось майорское: „Вот проведём парочку опознаний, а для нас это легче лёгкого, при желании римским папой признают…“»

Даже теперь, случившееся в тот вечер, воспринимается, как страшный сон: откуда-то сбоку вывели девушку, высокую, в тёмной шубке. Она внимательно посмотрела на представленную троицу и сказала:

– Пусть встанут…

Сидя, опознаваемые были неузнаваемы, когда же встали, то Ветлицкий оказался на голову выше других статистов, и женщина, посомневавшись, кивнула в его сторону. Дальше всё завертелось с удвоенной скоростью: Алексей Сергеевич, уже не церемонясь, стал давить арестанту на психику, тыча пальцем чуть ли не в глаз и вопрошая таким тоном, каким обращается обманутый в своих лучших чувствах супруг, уличая потаскуху-жену:

– И после этого отпираться? Да ты видел, на кого показала женщина?

Андрей пожал плечами, пытаясь что-либо возразить и понимая, что сейчас потерпевшую сыщики обвели вокруг пальца, как, впрочем, и всех остальных (ловкачи, одним словом, работали в отделе борьбы «против личности»).

– Так ты всё ещё не поймёшь, в чём тебя обвиняют? – принимая растерянность собеседника за нерешительность, воспрянули духом оперативники и стали ещё решительней подталкивать Андрея к тому, чтобы он взял вину неизвестного на себя.

– Да ты не бойся, – вдруг сменил гнев на милость обличитель, – там и делов-то на мелкое хулиганство, даже травм у девчонок не было. Одно плохо, что судью ударили и кого-то из высоких начальниц…

«Господи, – подумал Ветлицкий, – сколько здесь на меня хотят навалить. Ясно, что преступник накуролесил предостаточно, но и сыщики тоже хороши, работали спустя рукава, коли не смогли изловить подобного психа…»

– Зря вы затеяли этот спектакль, – возразил Андрей подполковнику в штатском, – на обмане и подтасовках далеко не уедете… Я хоть и неопытен, но и то понимаю, что на мне столь запутанного дела не вытянуть…

– А вот бросим тебя в подвал, там уже зэки решётки трясут на клетках, ожидая такого самоуверенного, тогда посмотрим, вытянем или не вытянем…

То, что городские оперативники «гонят жуть», Ветлицкий осознал много позже, а пока панический страх, почти ужас, вцепился в его неискушённую и сметенную душу.

Подвала он испугался. Это уже позднее, поменяв не одну камеру в изоляторе временного содержания, тот узнал, что мордовать арестованного в городском ИВС не позволят. Знай об этом заранее, разве так бы переживал? Видя затравленный вид учителя, сыщики, кажется, удовлетворились и поэтому, передав задержанного двум охранникам, стали собираться домой а тот, попав к начальнику криминальной милиции, стал умолять не садить его в изолятор, объясняя, что невиновен, что всё это, мягко говоря, недоразумение. Тогда Ветлицкий ещё не знал, как вызывающе нагло и открыто действовал преступник, а что до рассказов из последней книги Ветлицкого, то здесь и вообще едва ли не анекдот: одна из «следачек» сказала Валентине, вызвав ту на допрос:

– Вы меня должны благодарить за арест мужа. Я прочла его книгу и между строк поняла, что автор и есть тот самый маньяк.

«Маньяк, маньяк…» – и пошло, и поехало. Вот чего не хватало этому городу – своего маньяка и тогда его сделали из первого попавшегося гражданина. Не зря, выходит, ест хлеб отдел по борьбе «против личности».

Начальник криминальной милиции слушал Андрея с сочувствием.

– У тебя есть где переночевать? – спросил он, помедлив. Ветлицкий посмотрел за окно и подумал, может, он отпустит его, и торопливо произнёс:

– Если к сестре жены, правда, я у ней давно не был. – Но тот покачал головой, словно передумал:

– Нет, уже поздно. Ночуй здесь, а там видно будет. Утро вечера мудренее.

«Конечно же, мудренее», – огорчился Ветлицкий, но лучик надежды промелькнул в его голове. Он не помнил, сколько времени прошло, но вскоре охранники предложили пойти с ними. По пути зашли в туалет, и Андрей с тоской посмотрел в приоткрытое окно четвёртого этажа: «Может, выброситься отсюда и разом покончить с этими унижениями?»

Внизу, казалось, в подвале, на самом деле это был цокольный этаж, в железной двери приоткрылся смотровой глазок, и сопровождающие сунули туда развёрнутые удостоверения. Лязгнул засов, всё, как показывают в подобного рода кинофильмах, входная дверь отворилась, и вот Андрей уже в так называемом «телевизоре»-боксике для досмотра.

– Раздевайся, – скомандовал дежурный, – одежду на стол. Присядь три раза, вытянув руки.

Позднее ему объяснили, что таким образом проверяют, не пытается ли задержаний пронести «торпеду», запаянный в целофан наркотик: «травку» или героин, спрятав таковые в заднем проходе. Вроде и смеяться не над чем, но встречаются и здесь юмористы: как-то соседи по камере (а пересидел Ветлицкий за месяц на ИВС со многими), рассказывали, что надзиратель при обыске заметил, как у одного такого курьера снизу волочится нитка до самого пола, тот прижал её носком ботинка, приказав задержанному подняться. Заключённый встал, и весь его груз оказался на цементном полу.

– Что за сюрприз, откуда? – давясь от смеха, спросил проверяющий.

– Сам не знаю, начальник, – пролепетал сбившийся неудачник. – Кто-то успел засунуть…

С теперешним досмотром дело обстояло проще: ремень, паспорт и деньги изъяли ещё наверху, деньги жене вернули, паспорт отдали фигуранту, сразу же после освобождения из тюрьмы, а ремень и многое другое, в том числе две важнейшие улики «хорошего» отношения к подозреваемому: изорванную рубашку с окровавленной майкой так и не возвратили. «Они уничтожили улики своих незаконных действий», – сказал очередной следователь прокуратуры, ведущий дело, против допрашивавших Андрея оперативников, но о том разговор впереди, а пока Ветлицкий, дрожащий всем телом от нервного потрясения, от того ли, что просто в «телевизоре» было холодно, стоял перед парнем в защитного цвета форме и не знал, на что надеяться, чего ожидать в будущем… Казалось, все про него забыли, никому он вдруг стал не нужен и будут в этом унылом здании делать с ним всё, что заблагорассудится «начальникам» и «командирам».

– Выходи! Руки назад! Лицом к стене! Быстрее по коридору, ещё быстрее! Стой! Лицом к стене! Руки перед собой! Ноги шире!

Опять «шмон»? Только что обыскивали, и опять эта процедура, правда, без раздевания, просто обхлопали по бокам, по груди, заставили повернуться, снять ботинки, вывернуть носки. Дежурный сам лезет руками в обутку… Камера №… хотя какая разница, кажется, обыскали. Лязгает замок. Дверь открывается неполностью, она на страховочном тросике, чтобы заключённые изнутри пинком не распахнули. Тросик прицеплен едва ли не на средине створки, поэтому, входя в камеру, приходится нагибаться. Случалось наблюдать, сколь по-разному минуют створ двери заключённые. Опытные сидельцы проскакивают в камеру слегка боком. Изящно это у них получается, выработанная годами привычка, наверное, из-за боязни, если замешкаешься, получить дубинкой по спине. Андрею не перепадало.

В камере изолятора кроме Ветлицкого ещё двое. Один из задержанных лежит лицом к стене, как потом выяснилось – бизнесмен, убил из ружья вымогателя. Считает, что про этот случай в республике знают все. Второй – с лицом, заросшим до самых бровей, мужичонка. Андрей осмотрелся: камера небольшая, справа от входа унитаз, по-ихнему «алёнка». Тех классических параш, то есть бадеек с ручками, которые нужно по утрам выносить, нет, значит, прогресс и сюда проник. Прежде ему приходилось бывать на экскурсиях в различных подобного рода крепостях: Петропавловской, Шлиссельбургской. Вот глупец-то, ездил за тысячи вёрст от дома, чтобы посмотреть на… «кичу». Да гори она ясным огнём. Утром бизнесмена увели. «На суд», – пояснил чернявый мужичонка. Обслуга, которая состояла из «суточников», под присмотром милиционеров стала разносить хлеб и чашки, расставляя всё это под каждой дверью, по числу находящихся внутри, так что если исхитриться, то в щель «кормушки» можно было увидеть, что в «хате» напротив сидит трое, а дальше – пятеро. Чуть наискосок квартируют женщины. Ночью было слышно, как одна из них громко стонала, а подружка её просила: «Командир, а командир, подойди к седьмой!» – «Ну чего тебе?» – недовольно вопрошал дежурный. «Кукле плохо, дай обезболивающего». – «Утром скажете на обходе». – «Не выдержит, вызови скорую». – «Всё, меня нет…» – Милиционер уходил, а больная на минуту стихала, потом повторялось всё сначала.

– Будешь получать еду, – поучал Ветлицкого сокамерник, – нагибайся пониже, да смотри в пол и шевелись проворней, а то получишь вдоль хребтины дубинкой. Теперь-то стало понятно, что это была очередная порция «жути», а тогда… трудно было смириться с мыслью что всё это происходит с тобой и на самом деле. «Господи, за что?»

Лязгнули замки, приоткрылась дверь. Нагибаясь, Андрей делает шаг в коридор и берёт хлеб, по булке на брата, правда, каждая из них ну разве чуть побольше обыкновенного школьного пенала – чёрная и потрескавшаяся, далее в дюралевой тяжеленой миске на троих около литра светло-коричневой жидкости… Толян утверждает, что это компот. Вполне возможно, тем более сладковатый и каша или уха, но всё только приблизительно напоминает пищу, которой соответствуют подобные названия на воле, хотя есть можно и с голоду не помрёшь, вот разве что… хлеб?

– Через три месяца гастрит обеспечен, а то и язва желудка, – ворчит сосед, но выбирать не приходится и завтрак съедается, кроме хлеба. Хлеб на весь день, да такую булочку и не съешь в один присест. Старожилы после рассказывали, что, до того как местный пищеблок был прикреплён к одной из колоний, заключённых кормила церковь. Тогда и батоны были и котлеты. «Ишь ты, чего захотел, котлет!»

После завтрака, в восемь часов, поверка. Ограничительный тросик с двери снимается, и в камеру входит начальник ИВС, вернее, человек, его заменяющий: стрижен наголо, невысокого роста мужчина лет тридцати пяти. После переклички вопрос один: какие жалобы или просьбы. Здесь может быть разное: кого к следователю, кому адвоката или к врачу. Прямо-таки райское место, а между тем Ветлицкий совершенно деморализован… ему бы сейчас к урокам готовиться, дописывать книгу, ту самую, на которую просил денег у спонсоров. Кто-то из правоохранителей прибегал к главному редактору с желанием запретить издание, уж не знаю, почему, но их план раздавить подопытного кролика общественным презрением рушился окончательно, ибо, как сказано: «Можно короткое время обманывать многих, долго – небольшую кучку людей, но нельзя обманывать всех и всегда». Хотя в данном случае и на короткое время обмануть кого-либо из знакомых арестованного не удалось изначально, однако не забывайте: «Нам нужно громкое дело!» – и шестерёнки бездушной машины, под которую попал задержанный, со скрежетом завертелись…

– Итак, Андрей Андреевич… – Когда есть надежда его разговорить, то обращаются по имени-отчеству, в иных же случаях сразу переходят на грубости. – Будете чистосердечно раскаиваться?

– Мне раскаиваться не в чем.

– Уверены?

– Абсолютно!

Ветлицкий пытается вразумить оперативника, начиная говорить убедительно, что отождествлять его с преступником глубоко ошибочно, только дело запутается, но у Семёна другое мнение.

– Выходит, не вы?

– Даже безо всякого… выходит.

И тут же Андрей получает по лицу. Его голова мотнулась, дыхание перехватило. «Как, за что меня бьёт мальчишка, а если бы ударил ровесник, тот же „лазоревый“ майор, разве от этого легче?» – пока так допрашиваемый раздумывает, опер склоняется над своей жертвой: его глаза почти рядом, его дыхание перемешивается с дыханием Андрея. Неужели он всегда так себя ведёт на допросах, и смотри-ка, не брезгует. Даже врач, когда приказывает больному дышать глубже, просит слегка отвернуться, а этот дышит чуть ли не в рот, и ничего…

Придя в себя, Андрей принимает ещё пару ударов ребром ладони всё по тому же месту, но теперь он уже настороже и успевает слегка отстраниться. Должного эффекта не получается, и молодой человек вскипает. Он перегибается через стол и хватает допрашиваемого за лацканы пиджака, хватает и только тут приходит в себя, воровато оглядываясь на дверь. Так вот в чём дело, оперативник идёт к двери, плотно прикрывает её и поворачивает ключ в замочной скважине…

– Итак, Андрей Андреевич, будем вспоминать? Будем! Надо! Ничего не знаешь? Напомню, я тебе напомню, прохиндей! – Он продолжает трясти Ветлицкого, и уже не только пиджак страдает от рук опера. Он даже запыхался, и тут следует стук в дверь, скорее всего, в коридоре слышно, как проходит «собеседование». Теперь Ветлицкий думает, зачем вообще нужно что-то доказывать? Просто молчать и требовать адвоката. Всё ещё впереди, а пока… стук в дверь 742-го кабинета, и Семён идёт открывать. Входит его коллега, удивлённо посмотрев на клиента, спрашивает оперативника:

– Что он, с похмелья? Ишь, рожа какая красная…

Сыщик что-то бурчит под нос, и тот, который пришёл, понимает, что вопрос в данном случае неуместен, а посему произносит скороговоркой:

– Я к тебе за дубинкой, минут на двадцать…

Голова у Андрея действительно раскалывается, лицо горит, и перед глазами если не огненные плавающие круги, то нечто похожее.

Вскоре Ветлицкого выводят в коридор и спускают в подвал, только там снимая наручники. Эти стальные браслеты так надавили запястья, что большие пальцы рук немеют. «Ещё не хватало забот, чтобы кисти отнялись; как же готовиться к урокам?» – глупая мысль, но Андрей её хорошо запомнил; беспокоясь о том, как писать планы, а писать вскоре действительно пришлось, только не поурочные, а то, что будет диктовать бешеный оперативник. Теперь, когда те кошмары несколько сгладились во времени, кажется, что подобные издевательства можно было перенести, не бросаясь очертя голову на канцелярские ножницы.

– Такой-то на выход! – лязгают дверные замки. – Лицом к стене, руки повыше, ноги шире. – Охранник обыскивает, вернее, шмонает повсюду: начиная от обуви и кончая воротничком рубашки. – Всё, пошёл!

Ветлицкий идёт по длинному коридору, если попадается кто-либо навстречу, кого-то из них поворачивают лицом к стене – видеть друг друга задержанным не положено. Сворачивают налево, и сразу возле столика дежурного видит этих двоих, которые таскали его на допросы, сами же и ведя следствие. Почему? При этом ничего не записывают, только оскорбляют и беседуют, задержанный оправдывается, приводит различные доводы, но их никто не берёт во внимание, впрочем, кто будет выслушивать человека, попавшего под «машину».

Глядя на Семёна, молодого и красивого парня, Андрей задумывается: отчего в нём столько всего намешано? Его напарник, тоже ещё мальчишка, лет двадцати двух, потише и постеснительней.

Однажды, когда Семён предостаточно наорался, а Андрей вдоволь насмотрелся на его разъярённую физиономию, тот неожиданно предложил своему напарнику:

– Может, подразомнёшься? – И кивнул в сторону допрашиваемого, поигрывая пистолетом. Второй, кажется, его звали Женей, отрицательно покачал головой. Ни слова не сказал, просто покачал головой и всё, хотя пистолет у него тоже торчал где-то под мышкой, прямо как у заправского сыщика… Этакие супермены. Предполагается, что им подспудно нравилось заниматься таким делом, раскручивать любого, кто попадал в их поле зрения, и пистолеты они ещё носили с удовольствием, хотя что может грозить юнцам в этих стенах. Попав за решётку, начинаешь невольно вести себя так, как привык в прежней жизни, то есть белое называть белым, чёрное – чёрным. Андрей сначала пропустил мимо ушей слова элегантного майора о том, что у них верить никому нельзя. «В том числе и мне», – уточнил тот в первые часы задержания, почему-то сделав ударение на последнем слове. Потом он напомнит об этом, уже после того, когда Ветлицкий, сломленный физически и психически, согласится подписывать всё, что молодые оперативники будут надиктовывать в черновые записи, а заодно, испугавшись угрозы ареста жены, и отказаться от адвоката. «Где ты ещё пятнадцать „лимонов“ возьмёшь, чтобы за жену заступаться?» – сказал Семён. «Она не виновна тоже…» – «Ну-у-у, пока разберутся, а денежки-то платить надо, тем более городские защитники с вами работать отказываются. Или надеешься на золотишко, которое вы в тайге отыскали? Мы тут, в отделе, сразу сообразили, чем дело пахнет, как только прочитали статью ещё одного писаки про ваши поиски чужого добра. Погоди, ещё и до Старцева доберёмся, хотя пока с этим делом нужно разобраться».

– Ну почему, – вопрошал оперативник, время от времени встряхивая Андрея, как грушу, – мы изъяли у тебя одежду, и вся она совпадает с той, которая была на преступнике? Моя, к примеру, не совпадает.

Ветлицкий терялся в догадках, совсем не думая, что Семён может лгать, да ещё так убедительно, поглядывая своими честными, хищными глазами. Оказывается, может, только до тех пор, пока этими «честнягами» (как он, его друг Женя и ещё кое-кто из той же компании), не занялась прокуратура. Впрочем, сама их работа обязывала вести нечестные игры, хотя бы такие, какую с Ветлицким повела новая «следачка», женщина лет сорока, довольно-таки приличная с виду, вполне респектабельная дама, которой он безраздельно верил, апеллируя как к защитнице, верил до того, что она даже сказала однажды, как бы оправдываясь:

– Знаете, Андрей Андреевич, а ведь я должна работать против вас…

Рано, выходит, он записал её если не в свои друзья, то по крайней мере в человека порядочного, способного разобраться в той ситуации, которая складывалась к моменту его выписки из больницы, где он лежал после ранения в живот. Сам себе и загнал эти ножницы в брюшину. Женщина эта, следовательница, назовём её Хельгой Степановной, тоже, оказывается, лгала. Односельчанам говорила одно, видя ту горячность, которую проявляли они, бросившись на защиту своего учителя, кстати, и сама не верила в его виновность, сетовала на массу процессуальных нарушений, жаловалась людям на необъективность своего начальства, которое захотело её, Хельгу, подставить, поручая фабриковать это дело, а после, когда стала осуществлять план формирования общественного мнения, то в первом же интервью городской газете нагородила такого, что прессовать-то арестованного никто не прессовал, и сидел-то он в лучшей камере, и допросов без адвокатов не было, конечно, случались недоразумения, с ножницами сам на свою жизнь покушался, так это исключительно из непонятных побуждений… Как тут было не удивиться, слушая колыбельные от такой обаятельной женщины, что: «Не надо вмешиваться, пускай развивается следствие…» – и оно развивалось.

Вся последующая неделя пребывания в МВД превратилась в сплошной кошмар: Ветлицкого то спускали в изолятор, и там, лёжа на голых нарах, оставался он один на один со своими невесёлыми мыслями, «гнал» или «кубатурил», как говорят в таких случаях. Эти слова – почти синонимы, но если первое подразумевает бездумное нагнетание страха тоски и безысходности (если сильно «гнать», то может «гусь улететь» – есть такое тюремное выражение, означающие вполне вероятную возможность сойти с ума), то второе – хоть как-то контролировать своё психическое состояние и стараться найти выход из сложившейся ситуации. Выхода Андрей не видел. Опера лгали, что все от него отвернулись, что город шокирован известием о том, кто оказался тем ненавистным маньяком. Ветлицкий, конечно, и в мыслях не допускал, что кто-либо из его знакомых мог бы принять версию милицейских работников, но с воли не доносилось ни звука, хотя нет, в пятницу утром опять подняли в 742-й кабинет и вроде бы случайно оставили там одного. Работало радио, шла местная передача «Регион», то есть обменивались между собой последними новостями Томск, Кемерово, Барнаул и центр нашей республики. Андрей слушал и ушам своим не верил: «Задержан сельский учитель, член Союза писателей… общество повергнуто в шок…» – и так далее, только что фамилию не назвала журналистка, жена бывшего прокурора. «Вот и всё, началось обещанное ещё в первый день задержания формирование отрицательного общественного мнения». Не мог Ветлицкий знать, что адвокат, от услуг которого он так опрометчиво отказался, уже требует встречи с ним, но, с другой стороны, и прокурор уже тоже готов подписать или не подписать постановление об аресте на десять суток, а там… автоматом, ещё до двух месяцев, и что случится за это время, одному Богу известно…

После очередной разборки в 742-м кабинете затюканного подследственного спустили вниз, но не в прежнюю камеру, а в ту, которая посветлей, хотя это с какой стороны посмотреть, где лучше, в той, что имеет тусклую лампочку, или наоборот… Только он всё равно не спал, загонял себя в такой угол, из которого выхода не предвиделось.

В камере никого не было, Андрей присел на край нар, всех вещей-то четвертушка мыла, которую он выпросил у горе-бизнесмена, и обрывок туалетной бумаги. Вскоре открылась дверь и в камеру бочком протиснулся мужчина метра под два ростом, аккуратно одетый, впрочем, ничего примечательного, вот разве только сумка внушительных размеров, в таких современные «челноки» перевозят свои товары. На общепринятом тюремном жаргоне подобные сумки называли «майданами».

– Здорово, – сказал пришелец, мельком взглянув на Ветлицкого. Ты, кажется, не баклан.

Ветлицкий не помнил, что ответил на такое замечание, но польстило то, что вошедший принял его за человека бывалого. Какой он всё-таки был простак, да вошедший уже на три ряда знал и свою задачу, по-хитрому запугать сокамерника, склонив к сотрудничеству с оперативниками, начал исполнять чуть ли не с порога. А мужчина тем временем достал из «майдана» байковое одеяло, сложив его повдоль, расстелил на нарах, потом аккуратно пристроил в головах вместо подушки свою куртку и закурил. Звали нового соседа Серёгой, Сергей Котов. Не успели переброситься парой фраз, как снова дверь открылась и ещё один «новосёл» очутился в «хате». Увидев Серёгу, вошедший сделал вид, что несказанно рад такому совпадению, но, по всему видать, попали они в одну камеру не случайно. Позднее, из разговоров, которые они вели между собой, мне стало понятно – старые друзья. Новичок (Серёга называл его Цыганом) был моложе своего товарища лет на десять.

У Цыгана тоже был приличный баул, к тому же каждый вечер к нему приходила жена, от которой он узнавал городские новости и, между прочим, как сообщил нам Генка, так его звали на самом деле, Танюшка прямо пасть разорвала бы тому «козлу», который избивал женщин и которого, говорят, поймали. Теперь-то стало понятно, что братков специально подсадили к Андрею, чтобы по-хорошему понуждать к сотрудничеству с оперативниками, исподволь запугивая в случае непослушания. Тот же, видя их расписные тела, готов был провалиться сквозь толстые доски нар или раствориться в бетонной, покрытой цементной «шубой» белёной стене, а парни, закончив обсуждение своих дел, приступали с рассказами о том, как нелегко в неволе, какие страсти бушуют в тюремных камерах, как тяжело отбывать наказание в карцерах, и вообще лучше сейчас облегчить себе житуху, подписывая то, чего просят, и в тюрьме выбивать тогда ничего не придётся, а там шутить и цацкаться с интеллигентом не будут… «Пропал, совсем пропал… Господи, неужели ты не слышишь меня?» – свербило в голове у Ветлицкого, и тогда, чтобы заглушить страх, а скорее всего, найти заступничество свыше, начинал повторять про себя молитву: «Отче наш, иже еси на небесах…» – и слова её хоть на время да заглушали разглагольствования кого-либо из опекунов.

Порою казалось, что сокамерники не догадываются о тех преступлениях, которые оперативники стараются повесить на Ветлицкого, но однажды Цыган, слегка двинув его ногой, как бы ненароком, спросил:

– Андрюха, а ты зачем бил баб?

Тогда Ветлицкий пропустил этот вопрос мимо ушей, но желание покончить с собой после этого случая только укрепилось, тем более опера совсем распоясались.

У него всё внутри сжималось не столько от страха, сколько от безысходности, когда приходилось видеть их, поджидавших подследственного в тамбуре изолятора с приготовленными для своей жертвы наручниками… несколько раз на дню, а потом ещё вечером и даже ночью. На замечание, что с людьми так не обращаются, они только усмехались:

– Так-то с людьми, а ты… да и чем докажешь, синяков-то нет. Синяков на лице не было, а вот на теле – как-то один из них не сдержался… У дознавательницы Натальи Петровны, женщины грузной, любительницы побаловаться чайком, не с чем было идти к прокурору, чтобы продлить арест. Это «не с чем» и спровоцировало оперативника на последнюю крайность, а может, просто Семён не сдержался, но когда на его очередное предложение поработать с ним над заявлениями потерпевших Ветлицкий стал отказываться, опер бросил листы на стол и неожиданно ударил несговорчивого подследственного по шее. Удар пришёлся и по левому плечу, Андрей упал на пол. Оперативник бросился на него и успел раза четыре пнуть по рёбрам, пока его напарник не появился на пороге кабинета:

– Ты что, Семён, забьёшь!

– Забью, – отпыхиваясь, пообещал опер, – а то и вообще пристрелить могу…

– Да уж лучше пристрелите меня, ребята, чем так издеваться. – Андрей медленно поднялся и сел в кресло.

Тяжело описывать эти сцены в кабинете у сыщиков, где Семён всё грозился, потрясая листами заявлений, но Ветлицкому уже было всё равно…

– Согласен.

В глубине души Андрея теплилась надежда, что если подпишет «явку», то его выпустят на свободу, только бы вырваться отсюда, ведь не все же вокруг идиоты, чтобы поверить в милицейскую байку о нём как о преступнике.

– Давно бы так, Андрей Андреевич, – сразу сменил тон оперативник. – Вот бумага, вот авторучка, только вносите свои показания.

– Что вносить?

– Ты опять за своё? – моментально сменил тон Семён, но, видя, как фигурант сжался в кресле, сменил гнев на милость: – Ладно, давайте успокаиваться. Пишите: «Я, такой-то, такой-то, 15 ноября 199… года далее, всё, о чём слышали на опознании с первой женщиной…»

Андрей промямлил, что многого не запомнил.

– А чего там помнить, улица известная, два дома на отшибе, перпендикулярно трассе. – Но, видя, как Ветлицкий ошарашен и не может «врубиться» в суть дела, опер достал чистый лист бумаги и стал чертить на нём схему. – Вот улица, вот эти дома, а вот первый подъезд искомого дома. Понятно? А заодно и схему своего похода по местам трудовой и боевой славы белобандитов, чтобы ещё и Старцева сюда не вытаскивать. Начертишь план, где нападал на женщин в данном эпизоде, а заодно и схему Джебашского маршрута, ведь была же у вас карта? Не вслепую же вы такой крюк дали? Найденное в тайге ещё не поделили?

– Да как вы себе это представляете?

– Ты дурочку-то здесь не включай. Географию ведёшь в школе, значит, с планами и схемами местности имеешь дело, ты меня понял, какое мы тебе задание даём?

Хоть Ветлицкий и кивнул утвердительно, но яснее ему стало немного позже, когда на следующий день, утром, в изоляторе велели перед выходом одеться. Заботились (позже, когда после операции нужно было ехать в больницу, снимать швы, никто Ветлицкого не предупредил, что предстоит «прогулка» по свежему воздуху в тридцатиградусный мороз, и возили швы снимать в футболке, трико и тапочках на босую ногу), а сейчас заботились. Оказывается, нужно было закрепить показания на месте происшествия, перед этим Семён его крепко проинструктировал, пообещав поговорить ещё круче, если что-нибудь пойдет не так, как оговорено.

В салон милицейского рафика сели две понятые, девчушки из педучилища, Ветлицкий, Наталья Петровна, двое оперативников, один из них с видеокамерой, Семён занял место радом с водителем. Андрей с удивлением глазел по сторонам, казалось неправдоподобным, что люди идут как ни в чём ни бывало… наверное, они и после его смерти будут так же ходить…

Пока наш пленник надуманных обстоятельств рассуждал о бренности земной жизни, шофёр проскочил заранее оговоренный подъезд, и Андрей, перехватив многозначительный взгляд Семёна, торопливо показал на соседний дом. В подъезде Наталья Петровна поспешила забраться в лифт, и Ветлицкий тоже вознамерился подниматься с нею. Нужно было о чём-то рассказывать, только он начисто забыл обо всём, что говорилось на опознании, а теперь не знал, где выход из создавшейся ситуации, поэтому стал гадать:

– Мы сели в лифт и поехали. Там, на этаже пятом, а возможно, шестом, лифт остановился, и я… ударил женщину.

– Значит, поехали? – переспросила дознавательница.

– Поехали. – «Вот сейчас можно броситься вниз, стоит только подняться до девятого этажа…» – и я нажал кнопку пуска, но оперативник подставил в щель ногу:

– Стоп! Показывай здесь – как бил.

– Как-то так.

Даже сейчас дрожь берёт вспоминать ту низость, какую Ветлицкий испытал, согласившись идти на поводу у наших «законников», а тем хоть бы что. Знали, что их жертва такого не делала и ни один не даже бровью не повёл, хотя нет, уже потом, много позже, на очной ставке у следователя по особо важным делам городской прокуратуры, один из оперативников, юля и изворачиваясь, всё-таки нещадно краснел и потел, но тогда встал вопрос уже об их уголовной ответственности.

Назад возвращались продрогшие. На свороте, у ЗАГСа, Ветлицкий заметил идущую в том направлении, откуда они только что возвращались, одну из его заступниц. Оказывается, уже два дня она бегала но всем инстанциям, запустив механизм спасения. Потом все упрекали его, что надо было крепиться. Андрей и сам знал, что надо, что не выдержал тогда натиска оперативников, опять же кофе, которым в ночные часы уж очень настойчиво угощали своего «опекаемого», скорее всего, был с известными добавками.

После поездки в девятиэтажку зашли в кабинет, нужно было дооформить кое-что в протоколах. Опер схватил кофейник, и Ветлицкий подумал, что здесь распивают кофе, а у него кроме обмылка, выпрошенного в первый день у соседа по камере, ничего нет, даже полотенца, даже зубной щётки. Потом он сказал об этом Семёну.

– Что, изо рта дурно пахнет? – осклабился оперативник. – Ничего, потерпишь.

Конечно, потерпеть можно, он тогда не знал, что жена давно привезла всё необходимое из вещей и еды. Милиционеры хоть и встретили её отчуждённо, но передачу взяли с удовольствием. «Вы ему ещё курочку привезите, – наказывали, – мы вашего мужа курочкой покормим».

Один из знакомых, узнав о том, что было сказано Валентине в отделе, усмехнулся:

– Носите, носите, только вряд ли он всё это увидит.

Словно в воду глядел, да и немудрено, сам он до этого провёл в тюрьме приличный отрезок времени.

Днём ездили на следственный эксперимент, а часа в три опять вызов в 742-й кабинет.

– Ну, смотрите, Андрей Андреевич, у вас есть последний шанс, если откажетесь от показаний, тех, которые уже оформили, берегитесь, всё будет зависеть от вас, и есть ещё одна маленькая формальность, помните, что на двух адвокатов у вас средств не хватит, да и вряд ли жена выдержит здешний режим существования…

Всё правильно, если решено плясать под их дудочку, то адвокат ни к чему, и жену подставлять тоже не имело смысла, хватило и того, что над Андреем поиздевались досыта, но пока, сидя в боксике, тот припоминал, о чём должен сказать прокурору. Молодые ребята, которые тоже ожидали своей очереди встретиться с человеком, во многом определяющим их судьбу, не унывали. Почти все они привлекались «за наркоту», надежд на освобождение не теряли и, уходя на собеседование, подбадривали друг друга, жизнерадостные, хорошо одетые. После Ветлицкому приходилось видеть, как сидельцы на нарах принуждали их «добровольно» отдавать эти ладные дублёные курточки, эти высокие прошнурованные ботинки, эти элегантные ангорские свитера, и превращались весёлые пацаны, ёжась на скамье автозака, в обыкновенную малоприметную шпану, а уж после того, как тюремный цирюльник небрежно смахивал на пол их каштановые шикарные кудри, вовсе в обычных зэков.

Прокурор, высокий худой мужчина, с усталым и каким-то отрешённым лицом, сидел напротив входной двери за столиком, слева – Наталья Петровна, возле неё молодой человек.

– Ваш адвокат, – показала «следачка» на молодого. Теперь я жалею, что не знал тогда, скольких трудов стоило моим родным добиться присутствия адвоката, после того как оперативники убедили Ветлицкого, письменно отказаться от защитника.

«Я впервые сталкиваюсь с таким делом, когда препятствуют моей работе», – сказал он потом Валентине, но Андрей уже держал слово, которое дал в отделе, и поэтому ответил:

– От адвоката МЫ решили отказаться, – давая понять тем самым, что решение отказаться от защиты отнюдь не добровольное, но прокурор сразу кивнул мужчине на дверь.

– Может, я послушаю? – спросил молодой человек несмело.

– Зачем же, от ваших услуг отказываются.

После ухода адвоката Ветлицкий повторил всё то, что было приказано сказать, и он на себе мысленно поставил большой чёрный крест, правда, отвечая прокурору, мол, чего же тот хотел, добавил: «Учить детей и писать книги». И, как говорится: «Туши свет!» – тот и потух. Железная дверь лязгнула, Ветлицкого вывели в коридор, а дальше туда, в камеру к уголовникам. Ни рассуждать, ни анализировать свершившееся не хотелось, как не хотелось спать и есть. Просто лежал и смотрел в потолок, на котором среди набелённых неровностей угадывались очертания различных звериных и человеческих физиономий, а то и просто корявые рожи невообразимых чудовищ.

– Андрюха, ты спишь? Тебя на коридор, – толкнул его ногой Цыган, чувствовалось, что вся эта тихушная «прессовка» ему не по душе, поэтому он сердился.

– Не сплю, – сказал Андрей и неспеша поднялся. Голова кружилась, тело болело, и всё время поташнивало. В 742-м кабинете опекуны, оперативники, оба без пиджаков, пистолеты на помочах под мышками (точно так же разгуливали они перед домашними Ветлицкого, проводя обыск в первую ночь после его ареста). Одна бойкая на язык соседка, из понятых, заметила: «Нас не перестреляйте». – «Молчи, бабка, что считаем нужным, то и делаем!» – прикрикнул на неё Семён, кроме их пистолетов я обратил внимание, на столе лежали ножницы, рукой дотянуться можно.

– Итак, что ты говорил прокурору?

– Что я мог ему такого сказать?

– Не умничай, а выкладывай…

Андрей не знал, для чего было нужно, чтобы именно он рассказал оперативникам о разговоре с прокурором, тем более (в чём арестованный убеждался ни раз), суть его дела до мельчайших подробностей знали не только оперативники, но и все те заключённые, которые осуществляли, мало сказать надзор, а в открытую принимали участие, чтобы полностью загрузить Ветлицкого чужим делом, хотя та же Хельга Степановна, следовательница, сменившая Наталью Петровну, имела другое на сей счёт мнение, и, когда Андрей однажды прямо спросил её об этом, ответила:

– Ну что вы, никто наших дел не читает.

– И даже оперативники из шестого отдела?

– Конечно, – вроде бы слегка смутилась женщина, но тут же справилась с собой и поинтересовалась, почему это Андрей называет отдел шестым.

– Не знаю, все так его называют.

Ветлицкий, ещё не раз оговариваясь, называл это подразделение шестым отделом, и всякий раз Хельга Степановна, вроде бы чувствуя некоторую неловкость, давала понять, что всё это ерунда, но парней из отдела борьбы «против личности» как бы даже побаивалась…

После того как он вкратце пересказал беседу с прокурором, Семён неожиданно потёр ладоши:

– Всё, – сказал оперативник, злорадно улыбаясь. – Теперь-то ты крепко увяз, значит, надо браться за работу. – И он направился к столу, полистав уже знакомую подшивку с заявлениями потерпевших, ещё раз улыбнулся. – Итак… заставим тебя «вспомнить», к примеру, два последних майских преступления.

– Как майских? Выходит, что последние нападения были в мае, а сейчас-то декабрь.

– Какая тебе, собственно, разница. Давай разбирать детали. Ты понял, что мне надо? Понял? Сейчас быстро-быстро будем прогонять «твои» похождения, и не вздумай вилять. Значит, первое, в средине мая, по… – Далее следовало название улицы. – Вспомнил?! – Женя, замкни дверь, я ему вправлю шарики… так, улица? Повторяй за мной.

– Такой не знаю.

– Как не знаешь, только что о ней говорили. Я её только что называл.

– Вы называли…

– Правильно, там всё и произошло. Здание консультации помнишь? Так в этом же доме, только с другой стороны. Ты шёл за женщиной…

– Да ни за кем я не шёл.

– Шёл, не шёл, ты, не ты… – Далее следовал набор соответствующих случаю слов. Ветлицкий смотрел снизу вверх на оперативника, ожидая удара. Семён замахивается, но кулак едва касается кожи, это как в бесконтактном каратэ, только ветерком обдаёт лицо. Позднее, в тюрьме, один из «прессовщиков» попробовал пугнуть Андрея для начала таким способом, но у него ничего толкового из этого не получилось, и синяк был обеспечен. У опера приём получился чисто. Видимо решив с битьём погодить, Семён открыл сейф и достал из него план города.

– Смотри сюда, – стал водить он пальцем по бумаге, – видишь центральную улицу, теперь здание возле одного из желтоватых прямоугольников, обозначавших дом, стоял крестик, дальше ещё… Их было много, таких крестов, и оперативник время от времени указывал на них. Когда же нужного результата не достигалось (Ветлицкий плохо знал город, хотя планы читать мог, всё-таки учитель географии), он хватался за чистый лист бумаги и чертил фрагменты нужного квартала авторучкой. Их достаточно потом накопилось, таких чертежей, но после незапланированного попадания подследственного в больницу все они куда-то исчезли, впрочем, как и та схема путешествий со Старцевым по тайге в поисках Иванова золота, а заодно и черновики описания преступлений, которые Ветлицкий набрасывал со слов Семёна. Пропал и лист с приблизительно записанными для него усердным опером датами лет и месяцев случившихся происшествий, которые тоже должен был заучить.

Не знаю, кому из начальства пришло в голову таким способом попытаться заштопать прореху в хитоне отчёта по раскрываемости уголовных дел. Андрей далёк был от мысли огульно обвинять всю милицию, как-то случай свёл его с парнем, который в людном месте закрыл своим телом гранату. Он потом охранял Ветлицкого в приёмном покое республиканской больницы, куда его привезли оперативники, после того как до этого похитили всё из той же больницы, чтобы дать показания следователю городской прокуратуры о доведении Андрея до попытки самоубийства. Назад потерпевшего лечащий врач отказался принимать, мало ли что с ним могли сделать милиционеры за время умыкания из хирургической палаты, вот и пришлось коротать больному длиннющую зимнюю ночь в приёмном покое прикованным за руку к больничной кушетке.

Охранник этот сочувствовал тому, кого он должен был охранять, но снять наручники не решался, такова инструкция, да и проверить их могли в любую минуту. Примерно через полгода они встретились в городе.

– Я знал, что ты невиновен, – сказал он Андрею и заторопился прочь, неподалёку его ждала женщина, тогда припомнился его рассказ, как трудно ему было бороться за жизнь после случившегося в баре, как постепенно, один за другим, отваливались его друзья, как он выжил, благодаря заботам не той ли женщины, которая поджидала его в сторонке?

– Хорошо, что у вас есть такие друзья, – сказала как-то жене Ветлицкого Хельга Степановна, имея в виду всех, кто бросился на защиту.

– Разве у вас не так? – спросила Валентина. Следовательница молча покачала головой. Вот ведь как получается, но это он уже забрался далеко вперёд, а пока молодой и настырный Семён со своим напарником Женей, сытые и энергичные старательно напитывают оперативной информацией вконец замордованного учителя средней школы, запугивают всевозможными страшилками, которые ожидают того в тюрьме, но и уже содержат в изоляторе с двумя уголовниками, чтобы те помогали операм принудить к самооговору соседа по камере, хотя «прессовщики» явно перестарались, потому что всего через неделю, на втором официальном допросе у Натальи Петровны, замордованный писатель попытался свести счёты со своей уж очень безоблачной до этого жизнью.

– Ты всё запомнил? – нагло усмехаясь, спросил Семён. – Или повторить?

– Мне вспоминать нечего.

– Ладно, не умничай, а лучше бери бумагу и авторучку: посидишь, подумаешь и запишешь подробно, не мне тебя учить, как писать, писатель. Смог же накатать истории, сможешь и «явки» настрочить. Да пиши, чтобы правдоподобно выглядело, а то…

Вникая в их разглагольствования на тему, как надо писать, Андрей только диву давался: сначала слушая Семёна, потом Хельгу, не верилось, что такую фарисейскую чушь может нести женщина в самом расцвете лет, но перещеголяла всех одна из работников следственного отдела, которая, прочитав книгу между строк, поняла – автор «Зеркала» и есть тот самый преступник, которого столько лет не может поймать милиция. Как сказал позднее один из адвокатов: «Нет ничего страшнее неудовлетворённой женщины».

После появления Ветлицкого в «хате» с листами чистой бумаги его сокамерники заметно активизировались, воспринимая подобное как сигнал к действию. Кажется, они даже потирают руки, хотя формально оба как бы не в курсе, чего от него требуется наверху.

– Так ты за что, Андрюха, сидишь? – начинает один из них, тот, что помоложе и который уже не раз намекал Ветлицкому, мол, пора сознаваться.

– А сам-то разве не слышал? – прерывает дружка Серёга.

– Да слышал, но как-то не верится.

– Не верится, слышал, о чём с коридора сейчас кричали?

– Кричали? – машинально переспрашивает Ветлицкий Серёгу.

– А ты как думал, так что рассказывай, не виляя, может, в чём и поможем!

Припёртый к стенке прямым вопросом Андрей решается поведать товарищам по несчастью свою печальную Одиссею. Они слушают невнимательно, хотя и делают вид, что им всё это интересно, постоянно прерывая Ветлицкого различными замечаниями, особенно упрекая за то, что он пытается хоть как-то да оправдаться:

– Брось, Андрюха, мы же всё понимаем, ну, не виноват, и ладно, можешь операм лапшу на уши вешать, а перед нами басни рассказывать не надо. Поверь, плохого не посоветуем, особенно плюй на адвокатов. Зачем тебе такие расходы? Вот у меня был один некий защитничек, – пустился в рассуждение Серёга, – так тот на суде и двух слов не сказал. Знай, если адвокат с судьёй не живёт, так хоть из московской коллегии прощелыгу выписывай, влупят на полную катушку… Поэтому уже сейчас нужно принимать меры, и здесь ты на нас надейся. Бумагу тебе для чего всучили?

– Чтобы «явки» писать, с повинной…

– Какие «явки»? Ну, ты, фраер, даешь. Явки пишутся в первый день, а теперь валяй «чистосердечные признания». Усекаешь в чём разница? А мы хитрее их будем. Это тебе повезло, что опера простаки такие, – продолжал придуриваться Серёга, – в камеру дали писать. Они думают, что ты здесь с каким-нибудь лохом паришься. Рассказывай по порядку, мы им вату катать не будем…

Ветлицкий не знал, верить соседям или нет, позже стало понятно, что раскрутка началась ещё здесь, в изоляторе временного содержания, тем более легче было сломить человека, чем контрастнее настоящее и прошедшее. Не мог Андрей привыкнуть ни к действующему на нервы круглосуточному свету электрических лампочек (наконец-то стали понятны слова из песни о Таганке: где «ночи полные огня»), ни к вою служебных собак за стеной изолятора, ни к окружающей обстановке, где люди находятся преимущественно среди бетона и железа, ни к специфическому запаху заточения: дешёвого курева, отхожих мест и казённой еды, изредка перебиваемому ароматами солдатского одеколона от охранников и начищенных ваксой ботинок…

– Рассказывай, братка, будем закреплять на бумаге.

Скрипя сердце Ветлицкий кое-как записал два или три проштудированных с оперативниками случая нападений на женщин… После, когда выводили на допрос, дежурные просматривали то, что он нацарапал в камере, и, усмехаясь, возвращали. Они-то наверняка понимали, с кем имеют дело, но ему казалось, что теперь охранники будут думать об подследственном как о настоящем преступнике, отождествляя с тем, от лица которого написаны эти «чистосердечные» признания, или обыкновенном лохе. Вообще-то вопрос отношения к происшествию различных людей настолько неравнозначен, что, к примеру, когда уже после освобождения Ветлицкий встретил старого знакомого пенсионера-судью (когда-то вместе отдыхали на бальнеологическом курорте) и он выслушал рассказ обо всех злоключениях, удивился: «Ну а „явки“-то для чего писал?» – Перечитывая наброски, Серёга удовлетворительно кивал головой:

– Ты ещё нас благодарить будешь за то, что на путь наставляли истинный, мы так всё обстряпаем, что опера носа не подточат, а выберешься отсюда, тогда… – Но Ветлицкий давно уже поставил на себе крест и понимал, что выйти на волю будет практически невозможно. Конечно, глупо погибать так рано: только что втянулся в написание большого романа, спонсоров для издания подыскал, и на тебе: «посадил дед репку…» Нечего и гадать, строить какие-то планы, уж теперь-то оперативники постараются закрепиться на завоёванных позициях, коли пустились во все тяжкие. Вот вам и: «У нас разговаривают с подследственными на вы», эти слова подполковника, который принимал активное участие в аресте, по злой иронии перекликались с теми, что сказал поздней в коридоре горотдела милиции (когда Андрей, истекая кровью, стоял у стены) один из милицейских чинов: «Смотри, пока мы с тобой на ты разговариваем, перейдём на вы – хуже будет», а в голове сидело одно, как можно быстрее избавиться от кошмара. Сердце стучало так, что, казалось, готово в любую минуту рассыпаться на кусочки, и «сиделец» сознательно подстёгивал свои мысли, то мысленно разбивая голову о стену, то втыкаясь ею же в «робот» (о таком случае слышал от своих сокамерников). «Робот» – выступ на двери камеры, сваренный из железа предохраняющий намордник на кормушке, с узкими прорезями для обзора и дверцей сбоку. Он выступает двумя своими сторонами под прямым углом, напоминая не то часть рыцарского забрала, не то личину механической головы «железного дровосека».

Даже в субботу не поленились попечители Ветлицкого прийти в отдел, чтобы посмотреть написанное, проверить, как запоминается то, что они сами же рассказали, опять не обошлось без крика, без унижений, впрочем, всё это было настолько однообразным и страшным, к тому же происходило в довольно-таки узеньком кабинете, так что развернуться оперативникам было негде. Какая же перспектива ожидала Андрея, когда б господа оперативники перешли в обращении со своим подопечным на ВЫ?

Шёл пятый день его пребывания в горотделе, а он, казалось, только и делает, что снуёт под охраной из камеры изолятора в 742-й кабинет и обратно. В самом здании шёл ремонт, к зиме меняли трубы парового отопления, вокруг лежали штабеля радиаторов, по полу змеились шланги сварочных аппаратов, пахло сыростью и карбидом. Рабочие равнодушно взирали на тех, кого водили в наручниках по коридору. Однажды, во время такого вояжа, навстречу Андрею попался парень в штатском, он приостановился и сказал:

– А ведь это я у вас тогда дома был, летом девяносто шестого…

Ветлицкий ничего не успел ответить милиционеру, потому что останавливаться не разрешалось, а тем более разговаривать с кем-либо, да и какое теперь это могло иметь значение, но многого Андрей тогда ещё не понимал. Вот, к примеру, адвокат, тот самый, от которого принудили отказаться, сказал жене подследственного:

– Посмотрел на его «признание» и сразу понял – ерунда, нет причины, а она здесь – главное, к тому же меня не подпускают к подзащитному, ясно, что дело «шьётся».

Понимали и оперативники, что отсутствие весомой причины – это такая дыра в следствии, которую одними измышлениями не залатаешь. Вот и решили они посвятить субботу работе с подследственным, небось сообща до чего-нибудь стоящего додумаются. Только все их старания были напрасны, такое мог знать лишь настоящий преступник.

– Итак, Андрей Андреевич, что вы сказали прокурору о целях своих нападений на потерпевших?

– Ничего.

– Как ничего, что-то же вы ему сказали?

– Сказал, что хочу учить детей и писать книги…

– Ты меня за идиота считаешь?! – сменил тон оперативник. Его товарищ за столиком напротив покачал головой, было непонятно, то ли он осуждает такое упрямство и нежелание сотрудничать с ними, то ли резкость тона, на который моментально перешёл Семён. – Прокурору ничего не сказал, будешь мне говорить. Ведь будешь?

Опер не поленился встать из-за стола, обошёл его и приподнял голову допрашиваемого за подбородок.

– Ну, давай вспоминать. Тебе жена изменяла? Нет? А ты шарился по бабам? Судя по твоей писанине, ты не пропускал ни одной юбки. Ведь не пропускал? Правда?! Говори, тварь! Тебя ещё самого не трахнули там, внизу, в изоляторе?

Ветлицкий припомнил своих соседей по нарам, что-то не похожи они на тех, кто мог бы заниматься таким беспределом.

– Нет.

– Что – нет? Нет – не трахнули или не пропускал ни одной юбки?

Было больно, и я, выворачивая подбородок из руки оперативника, произнёс:

– Юбки не пропускал.

Но Сеня опять ухватил Андрея за челюсть, и опять (не перестаю удивляться, как это ему не претило) приблизил своё лицо. Глаза у опера были совершенно безумные, а вот спросите – какого цвета – не припоминается. И как только потерпевшие могут брать на себя смелость «узнавать» человека, хотя должны бы, кажется, понимать, что от их «узнаваний» зависит многое, порою даже жизнь человека. Вот и допрежь кто-то из женщин уже «узнавал» преступника, а чем это грозило всем невиновным, недаром один из людей, обличённых немалой властью, потом сказал Ветлицкому:

– Будь ты менее известен, уже распрощался бы с жизнью! – Причём произнёс такое вполне уверенно, скорее всего, знал, о чём говорит.

– А теперь слушай меня, – продолжил оперативник. – Ты в школе работаешь, видишь, каково людям живётся. Иная нарожает для своего удовольствия, а общество расхлёбывай. Думала, ребенка приносит, а на самом деле нищету плодит. И ты правильно делал, что эти юбки не пропускал, бабы, они для того и созданы, чтобы рожать, но отвечать-то кому-то надо. Вот ты и ответишь, хватит – понежился на белом свете, за всё надо платить, так что имей мужество принять то, во что вляпался… И ещё было у Ветлицкого сильное подозрение, что все эти явки-пароли – только прелюдия к их со Старцевым увлечением, отыскать збруевское золото и за пока ещё робкими попытками оперативников выведать у назначенного «маньяком» об этом, причём узнать так, чтобы старшие по званию ничего не пронюхали. Будь они в ином положении, так давно бы своему «подопечному» башку раскололи о первый же стол в отделе.

– Итак, думаем над причинами!

Иногда Семён, играя, произносил слово «вспоминай», вроде бы он точно знает, что Андрей – преступник, иногда даже не прикрываясь тем, что якобы помогает «вспоминать», рассказывал о том, что узнал из заявлений потерпевших, а вот с какой целью наносились побои – неизвестно. Не знали этого и работники милиции, не знал и молодой опер, решивший заполнить такой пробел, а вышла какая-то несуразица, то есть было трудно судить, насколько Семён прав, возможно, всё гораздо проще, чем напридумывал он, возможно – сложнее, Ветлицкий полагал, что бил пострадавших заурядный «шизик». Говорят, что сыщики даже к полнолунию пробовали привязать даты нападений, ну, здесь они точно «видиков» насмотрелись.

– Запоминай: первое – ты долго работал в школе и устал от детей. Ясно?

Андрей хоть и не совсем долго работал, но не до такой же степени устать, чтобы свихнуться.

– Понял? Теперь второе – ты хотел обратить внимание на нищету, что плодить таковую негоже.

Хотя и такое утверждение Ветлицкому показалось вздорным, на опознаниях стало ясно, что все потерпевшие были женщинами молодыми и состоятельными. Две из них даже в милицию пришли в приличных шубках, так о какой же нищете могла идти речь? Что-то здесь у Семёна не вытанцовывалось, но Андрей соглашался, страшась его выходок.

Третий пункт и вовсе попахивал мистикой, почерпнутой из прикольной литературы, якобы бивший от удара должен был зарядиться какой-то энергией и вдохновением для того, чтобы лучше писалось (так и хочется заметить – бред сивой кобылы), но это Андрей сейчас так думал, а тогда, только молча кивал головой.

– Ты не кивай, не кивай, а повторяй, чтобы лучше запомнить. Завтра дознавательнице на допросе всё в точности повторишь, и не дай бог, чего-нибудь перепутать.

После того как он запомнил третью причину, была ещё и четвёртая, то есть опер действовал по принципу – кашу маслом не испортишь и чем больше «натрещим» в протокол, тем правдоподобней будет выглядеть. Так на четырёх причинах и остановились… это завтра, когда ему придёт в голову пятая, совсем уже беспонтовая, идея о близости конца света, Семён не постесняется даже при Наталье Петровне выдать таковую, но о том чуть позже, а пока – суббота.

Перед входом в камеру изолятора дежурные обыскали Ветлицкого и, найдя краткие записи, которые делались наверху, только головой качали, передавая один другому листы бумаги. Может, они удивлялись ловкости «работы» оперативников, а может, и правда негодовали, ведь не все же милиционеры были посвящены в тонкости разработки дутого дела.

Ночь Андрей опять провёл без сна. Серёга с Цыганом тихо беседовали между собой. Все разговоры у них крутились вокруг двух-трёх человек: то о какой-то Петровне рассуждали полушутя (было понятно, что Петровна – голубой, на положении денщика жил в тюремной камере, и слыл одним из обиженных), то об Ивановиче – опере на тюремном «продоле». Последнего они крепко побаивались. Не имея ни малейшего представления, Андрей почти не вникал в то, о чём говорилось в его присутствии, голова кружилась от своих проблем: при одном только воспоминании о 742-м кабинете сердце начинало бешено колотиться, узоры на потолке принимали зловейщие очертания, даже собаки во дворе изолятора начинали ворчать как-то по-особенному. Завтра уже первое декабря, вернее, послезавтра, начало зимы. Нынче она, пожалуй, будет суровою, уже и теперь нижет холодом из-за «решки». Господи, как быстро привыкаешь к тому, чего и врагу бы своему не пожелал! Состояние такое, словно бы забылся тяжёлым сном и никак не можешь очнуться. Понимаешь, что происходящее необъяснимо ужасно, такого просто не может быть, однако же… Ещё полгода назад Андрей не знал, в чём отличие оперативника от постового милиционера, а теперь всего лишь за неделю прибывания на ИВС такого навиделся. Послезавтра всё начнётся заново: опера будут репетировать с подозреваемым, дознавательница, изображая этакую беспристрастную посредницу между ними и допрашиваемым, заполнять «липовый» протокол, а настоящий преступник будет гулять на воле.

В понедельник утром Андрея снова вызвали на допрос всё к тому же молодчику с лицом «железного Феликса». Отдохнувший за воскресенье оперативник жаждал наверстать пропущенный день и взялся вкачивать в Ветлицкого сразу два происшествия: одно непосредственно на улице, что находится в районе рынка, а второе – на Трудовой. Причём здесь была знакома только остановка с одноимённым названием, но даже не на нужной улице.

Они никак не могли понять друг друга, наконец всё закончилось сплошными оскорблениями и угрозами в адрес Ветлицкого, лихорадочными поисками листа чистой бумаги и новым чертежом, выполненным той самой рукой чекиста, о чистоте которой так пёкся основоположник революционной законности. Вальяжная Наталья Петровна неспеша заполняла протокол допроса, уличную сцену Андрей худо-бедно запомнил со слов настырного оперативника и теперь не без его редких, но нетерпеливых подсказок излагал своими словами, а вот с целями случилась заминка. Семён уже со стула несколько раз приподнимался. Ах, если бы не присутствие дознавательницы… Как ни гримасничал, строя жуткие глазки, строгий репетитор, но многое из того, о чём он внушал вчера, перепуталось в памяти и забылось. Впрочем, даже то, что уже было сказано до этого, не вызывало у Натальи Петровны большого энтузиазма: какая-то усталость от учеников, а то ещё подзарядка энергией от рукоприкладства… И тут «мента» осенило.

– Да он же ещё днём об самой главной своей причине упоминал, забыли, Андрей Андреевич.

– Какой главной?

– Задёргался…

– Ей-богу, не…

– Вот-вот, о Боге, о конце света… напомнить? – С этими словами оперативник наклонился к тумбочке и поставил на стол чёрный пластмассовый органайзер с целым набором каких-то блестящих штучек, притом многозначительно посмотрев на опрашиваемого, процедив сквозь зубы:

– Он о конце света распространялся, вот и выходит, что на это нужно было кому-то обратить внимание.

– Я такого не говорил.

– Забыл?

– Да при чём здесь конец света, что я, сектант какой-то, и подписывать протокол не стану с такой галиматьёй.

– Станешь, как миленький станешь. Ты у нас, всё подпишешь.

С этими словами оперативник поднялся из-за стола и пошёл к двери. «Всё, – подумал Ветлицкий, – теперь он и дознавательницы не побоится, хотя они все здесь, видать, заодно…»

Путь к органайзеру был свободен. Вот случай разделаться с этой жизнью, возможно, последний, дальше пойдут одни издевательства, цепь унижений и всё равно смерть. Вспомнились слова элегантного майора: «…Тебя доставят в суд на носилках». – Чего ещё ждать, пока на Андрея не повесят все эти мутные дела?

Ветлицкий срывается с места и прыгает на стол, хватая ножницы из органайзера. Наручники мешают, нужно поднять рубашку, майку и ударить себя в живот… От двери прыжками несётся опер, сходу он толкает Андрея со стола, тот падает и локтем задевает раму. Слышится звон стекла, чей-то крик, может, Наталья Петровна визжит с перепугу, но сознание почти отключается, припоминается только, что уже на полу несколько человек пытаются отобрать у него ножницы. Потом Ветлицкого усаживают на стул…

– Я больше не буду плясать под вашу дудку, хватит исполнять все дурацкие прихоти и разрешать умозаключения. Такое обращение вы называете корректным?

– Хорошо, хорошо, – быстро соглашается дознавательница, вот вам протокол, только подпишите, и всё…

– Не буду я выдумки, которые вы тут со своими оперативниками изобретаете, подписывать.

– Согласна, только тогда так и отметьте, своей рукой.

С Андрея снимают наручники, но окружающие стоят настороже. Ветлицкий, несмотря на неудобство, боли от ран не ощущает, но мокрая майка липнет к телу, берёт авторучку и пишет, что от всех показаний отказывается, требуя предоставить адвоката. Сидящий напротив пожилой мужчина неудовлетворительно покачивает головой, поборник справедливости замечает этот жест и говорит ему:

– Да, отказываюсь. Хватит на себя наговаривать. Вы сначала поймайте настоящего преступника, а потом головой покачивайте.

– А мы его уже нашли.

– Где?

И этот, как потом выяснилось, полковник, тоже тычет пальцем, едва ли не в лоб:

– Он перед нами!

На пороге кабинета появляется человек в белом халате. Оказывается вызывали скорую помощь. Врач осматривает раненого, щупает живот… дальше Андрей мало чего запомнит.

Его выводят из кабинета и ставят лицом к стене. Видно, что под ногами набежала целая лужица крови, начальники, наверное, совещаются с доктором, что делать с таким клиентом? Наконец решение принято, и того везут в медицинском рафике, кажется, в республиканскую больницу, где он, почему-то запомнилось именно это, хочет чтобы все знали, перед ними тот самый учитель и писатель, которого незаконно задержали, а теперь заставляют взять на себя чужие преступления, объявляя маньяком и едва ли не душегубом, но его вины в том нет.

Пришедшая женщина-хирург осматривает рану и удовлетворённо кивает медичкам:

– В операционную.

Пациента начинают готовить к операции. Медицинские сёстры недоумевают, что делать с наручниками, но никто их снимать не собирается, кажется, Семён увёз ключ с собой. Тогда женщины начинают срезать ножницами с Андрея сначала рубашку, потом майку. Приходит доктор и видит пострадавшего на каталке… в стальных браслетах. Услышав, что оперативники отказываются их снимать, возмущённо спрашивает кого-то:

– Может, будут ещё указывать, что нам делать? Живо убрать наручники!

Ищут оперативника… Временами Ветлицкому становится совсем плохо, только он всё силится поведать о своей беде, ведь должен же кто-нибудь завтра, сменившись с дежурства, рассказать своим близким или родным, что в больницу из горотдела привезли мужчину с распоротым животом. Парень-ассистент, которому Андрей тоже пытается объяснить ситуацию, в которой оказался не по своей воле, спрашивает медичку:

– Сколько?

– Двести сорок, – отвечает она.

Он понимает, что это о кровяном давлении. «Двести сорок…» – и далее провал.

Очнулся лишь ночью, на кровати, которая стоит посредине палаты, первой у входной двери. В хирургии всегда так, центральное место для тех, кого привозят из операционной. Приподнимает голову и видит, что напротив, в коридоре, сидят двое в милицейской форме. Пробует пошевелиться, не тут-то было, руки нарастяжку пристёгнуты наручниками к железной станине. Кружится голова, нестерпимо хочется пить, но никто не спешит на помощь… Наконец приходит осознание, что случилось, и… опять провал. Приходит в себя утром. Видит, охранники восседают на стульях по-прежнему на своих местах. Опять пробует шевельнуться, и опять стальные браслеты сдавливают запястья. Тело ноет, очень трудно дышать. Лежащий на угловой койке мужчина, подзывает одного из моих сторожей:

– Освободи ему руку.

– Не положено, – следует ответ и омоновец выходит в коридор.

Ах, если бы можно хоть маленько сместиться сначала на один бок, потом на другой… Лежачий больной на угловой койке разозлился не на шутку:

– Да подойдите кто-нибудь, мать вашу так!

Нехотя в палату заходит охранник.

– Отстегни собачник, – кипятится мужчина. – Освободи хоть одну руку, ему легче будет. Куда он отсюда убежит, видишь, ломает после наркоза, и воды дайте, мало ли что врач не разрешает, немножко можно.

Милиционер выходит в коридор, советуется с напарником и потом достаёт ключ, отстёгивая правую руку от койки… Не хочется обвинять омоновцев в равнодушии или в излишнем служебном рвении – среди тех, кто дежурил в эти дни у дверей больничной палаты, попадались разные люди. Были такие, что ревностно исполняли приказ, стоило невзначай спрятать свободную руку под одеяло, как подходил приличного роста верзила и жёстко советовал держать её сверху, или вот в туалет, всегда водили, как на расстрел, вдвоём, пристёгивая там к батарее центрального отопления и не разрешая прикрывать дверь… наверное, по инструкции. С подобной установкой пришлось столкнуться позже, возвращаясь из Красногорска в железнодорожном вагоне, «столыпине», выводя конвоируемых на оправку, там так же не разрешалось закрывать дверь в туалет и так же над тобой возвышался бдительный охранник, но то в вагоне, где около сотни заключённых, здесь же, в больнице, на Ветлицкого по-прежнему продолжали давить, хотя и среди охранников попадались вполне терпимые парни. Один из них даже предложил сыграть в шахматишки, но тогда было не до игры, хотелось пить, хотя врач не позволяла употреблять в сутки больше стакана.

– Столько положено по инструкции.

– А сверху нельзя, мне уже лучше…

Женщина улыбнулась:

– Ладно, уговорил, ещё полстакана от себя добавлю.

Несколько лет назад пришлось лежать здесь же, во второй хирургии, и операцию делала – эта же, светлой души, докторша. Не знаю, возможно, она, в отличие от охранников, не поверила в то, что привезли преступника, но в отношении к Андрею не чувствовалось отчуждённости, впрочем, как и от остальных медичек, нянечек, сестёр… Больные тоже проявляли сочувствие, предлагая кто кисельку, кто кефира, но лечащий врач разрешила пока только бульон.

На второй день убрали дренажную трубку, а на третий – перевели на угловую кровать, у окна, освобождая место для следующего оперируемого. Ещё лёжа распятым, как на кресте, Ветлицкий, лишь только охранники отвлекались, любезничая с медсёстрами, стал заговаривать с соседями по палате. Выяснилось, что к одному из них ездит на том же автобусе, который идёт через его поселок, жена.

– Напиши ей записочку, пусть передаст моим с кем-нибудь из попутчиков: я такой-то, учитель из местной школы. Схватили, загнали на ножницы невиновного…

И всё-таки, несмотря на случившееся, райским местом показалась Андрею больничная палата, после камеры изолятора и после недели в застенке здания, о пропаганде любви к которому так пекутся официальные лица силового ведомства.

После того как больные стали дружно протестовать, Ветлицкого перестали приковывать нарастяжку, но держать на цепи у койки продолжали. Наверное, здесь, кроме необходимости соблюдать инструкцию было у тех, кто «ломал» подследственного, какое-то мстительное чувство удовлетворения от сознания своего вселенского превосходства, своей безграничной власти над униженным и растоптанным тяжестью несправедливого обвинения человеком. Хотя чему тут удивляться, если ещё Бертольт Брехт писал: «Идут бараны, бьют в барабаны, а шкуры для барабанов поставляют всё те же бараны…»

Но вернёмся к нашим баранам. Хоть и прикованный к постели, Ветлицкий был совершенно счастлив, что находится в человеческих условиях, среди самых обыкновенных людей, впрочем, забыть о только что перенесённом кошмаре было невозможно даже на минуту.

Только что врач разрешила пить бульон, и Андрей подумал: «Лежать мне в больнице ещё неделю», как часов в десять утра в дверном проёме замаячили знакомые фигуры оперативников. Охранник отстегнул наручник от койки, защёлкнув его на свободной руке.

– В нашей больнице будем долечивать, – бросил Семён. Было видно, что он озлился, словно вместо благодарности за его добрую к Ветлицкому предрасположенность тот отплатил последнему чем-то неподобающим, бросился на ножницы…

По дороге в милицию Семён снова наклонился к Ветлицкому, только что за отвороты шубейки не стал хватать:

– Будешь трепаться, из-под земли достану, а к вашей находке в тайге мы ещё вернёмся, если ты к тому времени совсем себе башку не снесёшь.

Андрей сначала не сообразил, о чём это он, может, не нужно было «явки» на себя писать, да навряд ли, так что же случилось? Ему и в голову не приходило, что оперов притянут к ответу прокуроры.

В горотделе пострадавшего завели в знакомый кабинет, освободили от наручников, и незнакомый мужчина, выждав, когда охранники оставят их одних, представился:

– Дорош – следователь прокуратуры. Итак, Андрей Андреевич, что случилось? Почему оказались в больнице?

Ветлицкий стал торопливо рассказывать о ночных допросах, о беспределе оперативников.

– Понимаю, – кивнул Дорош.

– Ещё что?

– Душил, хватаясь за лацканы пиджака и тряся, как… – Хотел добавить про грушу, но следователь перебил Андрея:

– Сознание теряли?

– Кажется, нет.

– Хорошо, вот бумага, авторучка, пишите на моё имя.

Он вкратце изложил суть дела. Дорош перечитал заявление и удовлетворенно кивнул головой. Поймав его сочувствующий взгляд, Ветлицкий пожаловался:

– Давили они на меня сильно.

– Больше не будут.

Вошедшему в кабинет оперативнику следователь показал на дверь:

– Пройдёмте.

Минут через десять Семён вернулся.

– Ну, Андрей Андреевич… – Он запинался, называя Ветлицкого по имени-отчеству. – Ну вы даёте. – И тут же, заметив, что второй оперативник зовёт Андрея, опять прошипел, видимо, не мог даже сейчас совладать со своей натурой. – Я тебя под землёй найду… кладоискатель.

В коридоре Ветлицкого встретил Дорош.

– Извините, хочу жалобу на имя министра… к кому обратиться?

– Лучше на прокурора – и отдайте любому оперуполномоченному, передадут.

Ветлицкий потом недоумевал, размышляя, каким образом дело дошло до прокуратуры, оказывается, писательница, назовём её Миррой Нестеровной, бывшая некогда Председателем отделения Союза писателей, тут же побежала по всем инстанциям… После встречи с Дорошем милиционеры, видя, что состояние Андрея оставляет желать много лучшего, струсили и в подвал спускать не решились, а отправили назад, в больницу, но теперь уже лечащий врач, у которой пострадавшего тоже, оказывается, украли, не захотела брать на себя ответственность (мало ли что произошло в отделе), за его здоровье… вот и пришлось ночевать в приёмном покое республиканской больницы. Старушка, которая ведала раздевалкой, узнала «больного», дело в том, что ему и прежде приходилось лежать у них, и, когда во время карантина приходили друзья, женщина разрешала им посидеть немного за чужими пальто и шубами.

– А я тебя помню, – сказала она Андрею, что случилось?

– Бабушка, я не виноват. Меня арестовали вместо другого человека и заставляют брать его преступления на себя.

Пожилая женщина с состраданием смотрела на его руки, закованные в наручники, что она могла сказать, чем утешить? Только вздохнула… Старший из охранников, тот самый Саша, который некогда бросился на гранату в баре, куда-то ушёл, а Ветлицкий остался с другим, молоденьким, пареньком.

– Что-то здесь темновато, – сказал милиционер и щёлкнул выключателем. Над дверью загорелась лампа дневного света. Ветлицкий сидел на кровати, а его страж на стуле. Времени телохранитель не терял, по-хозяйски расставляя на тумбочке термос, свёртки с едой, какие-то баночки, наверное, знали, что придётся здесь ночевать. Минут через десять вернулся старшой и заругался:

– Вы что, хотите без глаз остаться?

– Почему?

– Кварцевую лампу включили для обеззараживания помещения…

Потом он рассказал, сколько ему пришлось провести времени, мотаясь по различным подобного рода лечебным заведениям, отсюда и знание всех медицинских премудростей. Пользуясь хорошим настроением охраняющих, Андрей упросил их разрешить ему постирать под краном в соседней комнатушке приёмного покоя носки и плавки, что-то около десяти дней прошло со дня задержания, тем более вода в трубах была горячей и мыло дармовое, больничное. Старшой Андрея поторапливал, боясь, что в любую минуту их могут проверить, видимо, его порядочно настращали, потому что, когда Ветлицкий попросил не пристёгивать пока к кровати наручниками, он вздохнул и сказал:

– За одну руку всё равно придётся, вдруг кто заявится – нарушение, сам понимаешь.

Ночь прошла относительно спокойно, больные в приёмный покой не поступали, но утром их всё-таки попросили в коридор. Никто не знал, что с Ветлицким делать. Собиравшиеся на работу медики с удивлением поглядывали на странную парочку: замызганного мужчину в наручниках и молоденького милиционера рядом. Хотя вполне возможно, что это была просто иллюзия всеобщего внимания. Здесь и не такое видали. Вернулся второй конвоир и сказал:

– Сейчас машину пришлют, в отдел поедем.

Всё начиналось заново, а может…

В камере изолятора временного содержания действующие лица остались прежние – Серёга и Цыган. Они встретили Ветлицкого настороженно. Заметно было, что оба излишне нервничают, суетятся даже.

– Нy, ты, Андрюха, даёшь, что случилось? После того как тебя забрали, охранники всё вверх дном перерыли, нас допрашивали на предмет твоего поведения. – Серёга в свойственной ему манере гнал волну лёгкой жути. – Наверх таскали…

То, что их «таскают» наверх, Ветлицкий и раньше догадывался, а вот перспектива и дальше проводить время в обществе двух соглядатаев его не радовала, значит, опера вовсе не отказались от своих замыслов. Такой вывод поверг Андрея в уныние. Не успел он устроиться на старом месте, как открылась кормушка, и в камеру заглянул надзиратель.

– Всё нормально?

– Да вроде. – Серёга посмотрел на Андрея. Теперь замордуют, будут через пять минут проверять, чтобы опять чего не отмочил, вообще-то, это зряшное дело. У нас в СИЗО был случай: один решил вскрыться и перекусил себе вену зубами, ребят подвёл, те в кипешь, перевели лоха из одной «хаты» в другую, там в третью и везде – «мочили», наконец братве надоело, дали «мойку»: «Режься, подлюга!»

Серёгины страшилки Андрей слушал без обычного трепета, острота подобных рассказов заметно притупилась, и это означало то, что к нему постепенно приходил опыт…

В открытом окне кормушки опять промелькнуло лицо дежурного.

– Всё в порядке, командир! – бодро заверил проверяющего Цыган. Ну, Андрей, задал ты хлопот ментам, и нам теперь покоя не будет.

– Последнее дело – над собой изголяться, – поддакнул Серёга. Ветлицкий тогда не придал значения тому, что они не спрашивают о случившемся, вроде бы сами давно уже в курсе, и только потом, словно спохватившись, Котов поинтересовался:

– А что всё-таки произошло?

Рассказ Андрея изредка прерывался появлением в смотровом окошке физиономии дежурного…

– М-да-а. – Серёга покрутил головой. – Знал я случаи. Вообще-то неплохо, что ты в кабинете у «следаков» вскрылся, только смотри мне, здесь фестивалить не надо, а то затаскают нас. Так, говоришь, заявление написал Дорошу? Всё это ерунда, и раньше на оперов подобные заявы писали, да потом забирали. Все они одной верёвкой повязаны… – Сокамерник устроился поудобней на нарах, приготовившись слушать дальше, но тут лязгнул дверной засов, и Ветлицкого «выдернули» наверх, в следственный боксик.

Он с тоской поозирался, осматривая комнатушку: два столика, один против другого, привинченные к полу табуретки, на стене, противоположной от входа, регистры центрального отопления, над ними, у самого потолка, узкое, похожее на бойницу, зарешёченное окошко, они все здесь такие и причём на каждое столько металла наварено, что создаётся впечатление, будто раз в году или по приходу очередного начальства, как годовое кольцо на дереве, появляется очередная железная обрешётка на тюремном окошечке…

Потом долго водили по кабинетам, чувствовалось, что начальство не знает, куда девать беспокойного арестанта, пока Ветлицкий не попал в знакомый 742-й кабинет, тот самый, где ещё недавно пытался свести счёты с жизнью.

После выхода из тюрьмы многое прояснилось. Первый заместитель председателя правительства близко к сердцу принял жалобу Мирры Нестеровны, той самой писательницы, которая говорила: «Я не верю, что Андрей мог сделать подобное! Даже если он сам скажет мне об этом, я отвечу ему, что врёшь!» Женщины гораздо лучше чувствуют истину, за редким исключением, неслучайно среди тех, кто бросился на защиту невезучего литератора, были в большинстве своём они, милые и отзывчивые представительницы прекрасного пола…

Наконец Ветлицкого, так ничего и не решив, спустили в подвал, а дело, как выяснилось позднее, передали Хельге Степановне, чиновнице, по слухам, не так давно оступившейся на скользкой дорожке юриспруденции, а посему более гибкой и обязательной по отношению ко всему, чего от неё требовало вышестоящее начальство, но ещё до встречи с Хельгой дня два продолжалось странное перемещение Ветлицкого по кабинетам известного управления… Шум, поднятый на поверхности «болота», заставил выглянуть оттуда рыбину покрупнее. Для этого Андрея привели к тому самому начальнику УГРО, который уже тыкал перстом в его лоб, убеждая сознаться в чужих грехах. Чего он хотел на сей раз, Ветлицкий не знал, только здесь же, в его кабинете, он увидел в сторонке подобающего положению приличного роста, плотного телосложения и, в отличие от некоторых из этого здания, ни капли не схожего с фотороботом. Может, потому и не был похож, что обладал крепкой лысиной, которая незнакомца, кстати, совсем не портила, а только солидности добавляла.

– Вы знаете, кто я? – подступил к Андрею неизвестный гражданин.

«Вот тебе на, – тоскливо подумалось, – ещё один Шерлок Холмс». И покачал головой. Надо сказать, что в кабинете было жарковато, наверное, регистры центрального отопления здесь уже подключили, а раздевать арестанта, как и снимать наручники, кажется, никто не собирался. Пот в конце концов добрался до незатянувшихся рубцов на животе, и они нестерпимо зудели.

– Я, – продолжил инкогнито и назвался по имени-отчеству… Всё стало ясно – самый главный милиционер. Вот когда бы проявить Ветлицкому своё красноречие, если даже впустую, потом бы не пришлось жалеть о так бесславно загубленной партии, а то вышло, как у героя известной повести Валентина Катаева, командиру-то Андрей так и не показался, значит, и вся Одиссея приобретала тенденцию затяжного, почти неизлечимого заболевания, которое в лучшем случае должно было закончиться ничьёй, а в худшем… даже думать о таком не хотелось. Беседа не запомнилась, лишь один из вопросов остался в памяти: «Как же это так можно вести допросы, что уже менее чем через неделю человек, который работал с детьми, вынужден был попытаться свести счёты с жизнью?» Хотя вряд ли это стало для самого главного чина откровением, так и расстались, друг другом неудовлетворённые.

После ухода солидного гражданина в кабинет заскочили двое: один – всего лишь «видеоинженер», а другой – небольшого росточка, верткий, не иначе мастак по какому-нибудь садистскому виду спорта, прямо булгаковские персонажи. Они безо всякого объяснения, но полагаю, начальник УГРО был в курсе, подхватили Ветлицкого под руки и едва ли не силой вытащили на улицу. Яркий солнечный свет резанул глаза, зимний день царил надо всем, в своём сказочном великолепии. Как-то иначе выглядели и автомобили, почтительно снижающие скорость перед столь уважаемым зданием, и люди, идущие мимо этой крепкой бетонной коробки, равнодушно посматривающей на мир своими сотнями подслеповатых окон, а скорее всего, им и правда не было никакого дела до бравых омоновцев, до коварных убоповцев и разных прочих «шведов», это Андрей должен был их признавать, впрочем, по той хватке, с которой меньшой сопровождающий вцепился в рукав куртки, можно было понять, что и они почуяли что-то неладное, а значит, либо скоро отпустят, либо…

Заталкивая арестанта в салон «жигулей», «самбист» нарочито грубо пригнул его голову, так поступают герои забугорных боевиков, когда грузят в легковую машину какого-нибудь сопротивляющегося верзилу, но Ветлицкий-то, со своим расчерченным ножницами и скальпелем животом, сопротивляться не собирался. Мысли крутились вокруг одного: куда везут? День субботний, все учреждения не работают, нет же, неутомимые шестерёнки силового ведомства крутятся без остановки.

Вот и сейчас куда-то везут, бдительно охраняя, народ же перебегает дорогу белым «жигулям», и пешеходам дела нет до того, кто ещё недавно разгуливал по этим проспектам, а возможно, сидящий на моём месте конвоир так же негодует, видя отсутствие внимания у прохожих. Неужели для того, чтобы хоть изредка задумываться о тех, кому очень плохо, обязательно нужно пройти через какое-нибудь ужасающее испытание? Неслучайно в тюрьме одним из первых вопросов к Андрею, впервые попавшему за решётку, был такой: «А ты думал о тех, кто сейчас здесь находится?» – «Нет, не думал», – сознался он перед сокамерниками, людьми, в сущности, глубоко несчастными. Не думал, пока не пришлось хлебнуть лиха.

Кирпичное здание, возле которого остановилась «жига», оказалось кабинетом судебно-медицинской экспертизы. Там подъехавших уже поджидал некто в белом…

– Раздевайся медленно, не делая резких движений, – снимая наручники, предупредил всё тот же злющий охранник, «видеоинженер» молчал. Он уныло нависал над Ветлицким, весь в чёрном, со скучающей миною на лице. Андрей потом не однажды встречался с ним и всегда в каких-нибудь экстраординарных ситуациях. Всё-таки опера шестого отдела не оставили своего шефства, хотя их и отстранили от этого дела.

Судмедэксперт рассматривал пациента издалека. На его столе лежали медицинские инструменты, ножницы, в том числе и «самбист» издевательски предложил врачу убрать их подальше, но тот на такую шутку никак не отреагировал. Казалось, ему вообще не нравилась эта профессия, да и кому придётся по душе изо дня в день осматривать трупы, полутрупы или таких, как этот, доходяг с пятнами синяков на теле, измерять длину рубцующихся ран. Врач смотрел и записывал, а Ветлицкий думал, что все они заодно: оперативники, следователи, эксперты, но позднее, когда в очередной раз городская прокуратура возобновила дело на избивавших его милиционеров, следователь заверил, что бить у нас никого не положено и те из работников милиции, которые распускают руки, понесут должное наказание. На что пострадавший только махнул рукой:

– Да что вы говорите, судебный врач вряд ли что отразит в своём заключении, он, похоже, с оперативниками запанибрата.

– Нет, он очень опытный работник…

После этой фразы Андрей пожалел, что в своё время, опасаясь делать «резкие» движения, не приспустил пояс брюк, где на правом бедре у него красовалось несколько синяков, следы от которых даже сейчас ещё ясно просматриваются.

В изолятор Ветлицкий вернулся слегка встряхнувшимся. Возле знакомой двери, зная, что тяжёлая рука дежурного может задеть по животу, он осторожно предупредил его насчёт ранения.

– Мы в курсе, – сказал шмонавший лаконично, и вообще здесь не было заметно проявления какой-то грубости. Чувствовалось, что обслуга занята своей повседневной работой, и всё – ни больше, ни меньше.

Сразу после того, как Ветлицкого доставили из больницы, Афганец, так звали временно исполняющего роль начальника ИВС, капитана, выпроводив «шмональшика», стал по-дружески внушать, что замахиваться на свою жизнь нехорошо. Здесь, в подведомственном ему учреждении, Андрея пальцем никто не тронет, только боже упаси полоснуться хотя бы «мойкой». «Мойка» – это лезвие от бритвенного станка. От подопечных своих он лезвия тоже прятал, изымая их не только из передач, но и у всех, кто попадал в ту «хату», где сидел Ветлицкий. Тогда он сказал Афганцу, что если они к нему относятся по-человечески, то почему же он должен их подводить, вот кабы тот помог от сокамерников-опекунов освободиться, на что начальник развёл руками:

– Не всё в моей власти, понимаете… – И потом на утренних поверках всегда спрашивал, вроде бы у всех, но стараясь посматривать на меня: – Как дела, жалобы есть?

Конечно, смешно было в таком положении жаловаться Афганцу, когда он сам нацелился на оперативную работу, отсюда и альтруизм в отношении к заключённым – излишний шум ему был не нужен.

Заключив джентльменское соглашение, беседующие разошлись относительно, на сколько такое было возможно, удовлетворённые друг другом, и пока Андрея дежурно обыскивали уже у двери «хаты», он обратил внимание на полиэтиленовый пакет с продуктами и вещами… Что-то до боли знакомое было в этом слегка помятом пакете… Закончив «шмон», дежурный протянул две бумажки – оказалось, опись того, что передавали родственники. «На киче» в таком случае спрашивают, от кого, и если друзей и родных в данном городе много, то можно перебрать не одну фамилию, пока разводящий не кивнёт удовлетворённо, здесь же, кажется, вообще никто не спросил про такое, если приняли, значит – получи и будь доволен, только распишись в обеих квитанциях, что есть в наличии: сахар – одна пачка, мыло – два куска, зубная паста… но к тому времени Андрей уже кое-чем обзавёлся. Дело в том, что днём раньше, когда его, как слона, напоказ водили по кабинетам начальства, к полковнику Степаненко, тому самому, который тыкал в представляемого перстом, убеждая признать в себе преступника, Ветлицкий пожаловался ему, пребывающему в хорошем расположении духа, не знаю по какому случаю, но теперь в полковничьей форме, что его подчинённый на просьбу о зубной пасте только ухмыльнулся и поинтересовался запахом изо рта. Полковник на такую жалобу отреагировал тотчас, позвонив кому-то:

– Валера, купи немедленно зубную пасту – и ко мне!

Через пять минут я уже держал в руках приличную тубу с пастой, в мягкой, полиэтиленовой упаковке.

– Спасибо, Григорий Васильевич.

– Ничего, а сознайтесь, Андрей Андреевич, что вы меня сегодня не узнали…

– Почему я вас должен был не узнать? – решил не подыгрывать Ветлицкий полковнику.

– Как же, ведь до этого вы меня видели только в гражданской форме.

Так вот где собака зарыта! «Ну, твои-то работники из шкуры лезут, чтобы втереть потерпевшим очки, и то они запинаются, а такого-то „генерала“ да не узнать», – подумал Андрей, но вслух ничего не сказал.

Появление в камере передачи несколько оживило соседей «самострела», но не обрадовало настолько, как её истинного владельца. Уголовники были сытыми, имели домашнюю «сменку», а Ветлицкий был рад, кроме всего прочего, считай, первой весточке из того, параллельного, мира: обыкновенным комнатным тапочкам, клетчатой рубашке, простому хлопчатобумажному полотенцу и, простите, его стареньким, чистым плавкам. В тюрьме эту часть нижнего мужского белья презрительно именуют «дольчиками», и как после объяснил один рецидивист: «Тюрьма, Андрей, ходит в трусах», но обращать внимание на такую мелочь, Ветлицкий не счёл нужным, кто-то ходил и в плавках. Кроме белья в той «дачке» был сахар, лук, печенье и дешёвенькие конфеты. Чувствовалось, что родичи с кем-то проконсультировались. Правда, не было бритвенных станков, их изъяли при досмотре и положили в каптёрку, чтобы вернуть при отправке, но не на волю, до воли ещё было, как до Луны пешком.

Много чего нельзя в том безбожном и жутком мире. Один заключённый на полном серьёзе говорил, что в России существуют целые институты, работающие над проблемами того, как сделать тюремную жизнь рационально невыносимой.

– Всё – от питания до обстановки в камерах, от распорядка дня до правил поведения продумывается в мелочах.

Андрей, правда, усомнился в таком объяснении тех условностей, которые составляют основу невольничьего существования, но спорить не стал – институты, так институты, хоть университеты. Теперь же с наслаждением и звериной тоской по воле вдыхал он запахи всего, что передали. Вот, казалось, посидеть бы минут пять на завалинке своего деревенского дома да и умереть можно. Почти с такой же безнадёгой позднее, в тюрьме, он будет мечтать о стакане сладкого чая и куске белого хлеба с маслом: «Съесть бы и тоже…» – всё тоже.

«Мало же человеку надо, – думал Ветлицкий, разбирая принесённую снедь: сахар, или на тюремном жаргоне „глюкозу“, головку-другую луку, зубок чесноку, – и сиделец уже счастлив». Поддержишь себя углеводами, не будет кружиться голова, подкрепишься витаминами – не выпадут зубы, станет крепче иммунитет, а то схватишь влёт какую-нибудь заразу и будешь чахнуть. Удовлетворившись в малом, стал мечтать о байковом одеяле, о вместительной и лёгкой сумке, о бритвенных принадлежностях, не говоря о «Жилете», хотя бы простеньким станком разжиться. Не было у него кружки, хорошо бы иметь и ложку. Вот тоже странность – в Красногорске разрешалось иметь алюминиевые обыкновенные ложки, а в Магинске только деревянные или пластмассовые. Ну, стальные – понятно: заточку могут смастерить, хотя и без того в каждой камере есть «ступик». Ещё Солженицын в «Одном дне Ивана Денисовича» рассказал о том, сколь выгодно иметь свой ножик. Вспоминается такой случай, когда в красногорской «транзитке» надзирательница заметила, что хозяйственный мужичонка, его все звали Мишкой, стоя в пол-оборота к двери, резал пайку на части, она открыла дверцу кормушки и приказала:

– Дедушка, иди сюда!

– Кто, я? – стал заговаривать зубы женщине рядом стоящий парень, сразу сообразивший, в чём дело.

– Не ты, а дедушка в красной рубахе.

«Дедушка» подошёл.

– Я, что ли?

– Ты, ты! Чем хлеб резал?

– Ложкой, – не сморгнув глазом, соврал Мишка.

– Как ложкой, а где она?

– Вот! – И проштрафившийся показал ручку алюминиевой ложки, когда только успел подменить ею ножик.

– А ну-ка, продемонстрируй, как это у тебя получится?

К великому удивлению, Мишка ловко отхватил от буханки приличный ломоть. «Дубачка» захлопнула дверцу. Легко отделался «дедушка в красной рубахе», в подобной ситуации земляк Толян, но уже в Магинске, попался с шилом, когда чинил тапочки. Кормушка раскрылась почти бесшумно.

– Давай! – протянул руку в камеру надзиратель. Толян отдал шило, но вскоре был вызван «на коридор» и вернулся весьма потрёпанный.

– Хорошо, хоть в карточку замечание не записал, – виновато усмехнулся он, поёживаясь, – а то потом полгода зачёты в зоне идти не будут.

Вечер в день получения передачи прошёл без напряга, Серёга, словно бы по привычке, рассуждал о бесполезности спорить с начальством, Цыгана увели, скорее всего, на «свиданку», а Ветлицкому стало легче дышать, хотя безысходность создавшейся ситуации по-прежнему гнула к земле. Он сидел на нарах и в такт своим мыслям покачивался.

– Ты чего качаешься? – в открытую дверцу кормушки рыкнул дежурный.

– Болит, – ничего лучшего не нашёл он ответить, имея в виду свои раны на животе.

– Ну, смотри не балуй, – удовлетворившись ответом, словно бы посочувствовал милиционер и отошёл от камеры.

– Зря ты, Андрюха, волну поднял. Я по молодости с «ментами» сцепился, всё права качал, так и поплатился тремя сломанными рёбрами, а то поспорил с дежурным «на коридоре», как раз только с больнички вернулся, так мне такой справедливости накачали, что все швы на боку разошлись…

К тому времени Андрей уже стал понемногу отличать зёрна, от плевел и, глядя на расписное тело, где змеи переплетались с крестами, не заметил на нём ни одного шрама, но возражать в открытую не решился.

– Всё правильно, только никто следователя прокуратуры не вызывал, скорее всего, они сами…

– Сами, не сами… менты меж собой всегда сговорятся, знаю я этого Дороша, он мужик неплохой, но против ветра плевать не станет, зачем ему из-за тебя с операми ссориться? Уже много позже, в мирной жизни, услышал Ветлицкий, что Дорош теперь значится в адвокатах. Не заладилась у него прокурорская служба, а пока… действительно незачем.

Декабрьское утро следующего дня началось с того, что за Ветлицким пришли уже не привычные опера, а совсем другие ребята. На четвёртый этаж поднимались неторопливо. Удивляло оживление в коридорах. Никогда бы не подумалось, что здесь бывает столько посетителей. Все они на идущего в наручниках, да ещё под охраной, человека, невольно обращали внимание. Наверное, принимали за какого-нибудь отпетого уголовника, не за лоток же морковки с дачного участка ведут мужика в «браслетах». Постоянно оказывать психологическое давление на арестованного было неотъемлемым правилом содержания зэка под стражей.

В небольшом кабинетике горотдела, за одним из столов, сидела женщина средних лет, жгучая брюнетка, правильные черты лица которой придавали ему некую отстранённость, даже холодность, возможно, обусловлено это было и спецификой работы незнакомки. Строгий красного цвета костюм только подчёркивал её официозную женственность. После, когда Андрей узнал, что она пыталась с ним вытворять, эта жгучая красота не будет казаться ни притягательной, ни женственной, но сейчас…

– Хельга Степановна, – кто-то представил женщину, – а это ваши защитники, – всё тот же не запомнившийся обратил внимание Ветлицкого на двух солидных мужчин, сидевших, за столиком напротив. Эти двое были не менее колоритны, чем новая следовательница, а возможно, в чём-то даже превосходили её своей импозантностью: постарше – типичный русский Плевако, волосы аккуратной причёски с лёгкой проседью, борода курчавится завитушками, второй – черноволосый, тоже с густой шевелюрой и бородой, будто из парикмахерской, оба в приличных костюмах, оба с кейсами…

Андрея чуть кондрашка не хватила: сколько же такие возьмут, в смысле гонорара, но эта меркантильная мысль тут же погасла – жизнь дороже. Сразу стало легче, веселей даже, повеяло теплом: «наверняка эти двое встречались с моими близкими», и клиент не ошибся. Оказывается, оперативники распустили слух, что никто из местной адвокатуры не хотел защищать «преступника». Более мерзкой и провокационной мысли о людях столь гуманной профессии и придумать было нельзя, но это теперь Ветлицкий знал, а тогда… Жена заключила договор с одним из городских адвокатов, но и тогда арестованного вынудили от него отказаться.

Исходя из всего того, что было сказано об адвокатах, они же и посоветовали жене съездить в соседний город, тот самый Магинск, где когда-то прошло детство Андрея и в тюрьме которого он потом оказался. Валентина в слезах прибежала к Мирре Нестеровне, и они помчались в магинскую адвокатуру…

– Александр Григорьевич!

– Михаил Дмитриевич!

Господи, если сказать, что очень приятно, значит, ничего не сказать.

– Мы работаем вместе, – пояснил тот, что постарше, – знаете ли, процессы, отвлекаемся, а так… один всегда может подстраховать другого.

После процедуры знакомства Хельга вышла, предоставив право возиться с Ветлицким дознавательнице горотдела «операми» любезнейшей Татьяне Васильевне, хохотушке-хохлушке, которая потом не раз пыталась подогнать его одежду под ту, которая ближе подходила к одеянию преступника, ничуть не смущаясь, если ей указывали на незаконность такого камуфляжа, моментально отступала. Так она принесла из вороха чохом конфискованной одежды джинсовую рубашку с длинными рукавами, руководствуясь тем, что у того, кто нападал на женщин, тоже была такая же, только с короткими рукавами.

– Надевайте, Андрей Андреевич, – подсунула она ему джинсовку перед процедурой опознания.

– Вы что же, всех статистов будете в такие одевать?

– Зачем же всех, где я столько рубах наберу.

– Ну, Татьяна Васильевна…

– Хорошо, отставим…

Первым делом, чего потребовали адвокаты, это поговорить с подследственным наедине, но милейшая дознавательница только улыбалась и не уходила из кабинета, охранники тоже стояли, как истуканы.

И так, если Татьяне Васильевне так и не удавалось подкорректировать личность Ветлицкого, с помощью одежды она старалась подобрать статистов с такой внешностью, что признать их хотя бы отдалённо имеющими сходство с фотороботом было весьма затруднительно. Андрей уже описывал двоих черноусых парубков, с которым его сравнивали в первый день задержания. В последующих же двух случаях проведения следственного эксперимента посадили между седым, но с приличной лысиной мужчиной в строительной синей фуфайке и парнем коренной национальности, почему-то с рыжими волосами, но без единой сединки. Потерпевшая с недоумением оглядела такую троицу и нерешительно ткнула рукой в направлении Андрея.

– Что, сомневаетесь? – поинтересовался кто-то из присутствующих.

– Я его в лицо не видела.

– Почему же вы предлагаете узнавать «в лицо»? – спросил дознавательницу адвокат.

– Хорошо, мы их сейчас повернём, – легко согласилась Татьяна Васильевна. – Развернитесь. Теперь узнаёте?

– Пожалуй.

– Девушка, вы лучше смотрите, – взмолился Ветлицкий, – от этого жизнь человека зависит.

– Я его по рукам узнала, – неожиданно скороговоркой произнесла потерпевшая, видимо, рассердившаяся на замечание. – Мозолей нет, значит, он и есть писатель.

Выходит, её уже заранее нацелили на опознание писателя.

– Так вам, наверное, его фотографию показывали? – уточнил адвокат.

– Показывали!

– Ну, Татьяна Васильевна, у нас слов нет, – развёл руками Александр Григорьевич. – Слов нет…

– Слов нет, – возразила дознавательница Александру Григорьевичу, – а у вашего подзащитного они нашлись. – И показала через стол на вытянутой руке страничку с записью, как показалось, последнего допроса, с упоминанием тех причин, которые придумывали опер с Натальей Петровной…

Адвокат покачал головой. Непонятно, что его опечалило, то ли осознание объема работ, то ли удивление того беззакония, которое так и высовывало свои уши с каждой страницы подобной фальшивки милицейского протокола.

Как бы там ни было, а следствие продолжалось, но Хельгу Ветлицкий видел редко. Вечерами сокамерники прикалывались друг над другом, причём Цыган шутливо называл Серёгу «дедушкой»:

– С чего это ты меня в старики записал? – сердился Котов.

– Ты как тот мужик, что любил повторять: «Какой я вам дедушка, если во мне кое-что шевелится!» – И подмигивал приятелю: – Может, чифирнём?

– Пожалуй, – соглашался Серёга, и Генка шёл ставить чайник. Изредка они просили сделать это соседа по нарам, но без какого-либо желания унизить, а просто если Андрей был в это время у столика. Мысли о самоубийстве отступили в сторону и на электропроводку Ветлицкий уже смотрел без прежнего вожделения, да и дежурные заглядывали в камеру частенько.

– Навёл Андрюха шороху, теперь менты замордуют и раскумариться по-хорошему не удастся. Цыган, забей пару косяков.

Друзья затягивались ароматной «травкой» и тут же начинали кашлять.

– Я «машину» с собой пронёс, – похвастался Генка, – в половой тряпке лежит. Ты, Андрей, там осторожней, когда пол подтирать будешь.

(«Машина», значит одноразовый шприц). На что Серёга резонно замечает:

– А где «ханку» брать, попроси своих, пусть купят.

– Танюха не согласится, а старики… разве они сумеют крутануться?

– То-то и оно, ты, наверное, на меня надеялся?

«Выходит, Цыган знал, что встретится с Котовым», – сделал вывод Андрей. Вокруг за эти четыре месяца перебывало много людей, но среди них всегда сохранялось определённое количество сокамерников, которые были удивительным образом осведомлены о приписываемых ему делах и прямо-таки горели желанием «помочь» впервые попавшему за решётку лоху. Действительно, по сравнению с тем, что Ветлицкий имел в своём активе, его даже «бакланом» нельзя было назвать, то есть был он никто и звали его никак, по тюремному выражению, и мечтал Андрей там лишь об одном – уснуть и не просыпаться. Дорого бы дал за дельный совет, как быстрее уйти из жизни.

Сам Дорош когда-то говорил, правда, осуждая попытку суицида:

– Знаете, покончить с собой можно и простым ногтем, отточить и чиркнуть по вене, но это не выход из положения, в любом случае нужно бороться…

Что ж, поживём – увидим, а пока… очередная комедия, разыгрываемая кем-то из вышестоящих в охранных органах, есть и исполнительница – всё та же улыбчивая Татьяна Васильевна, которая на этот раз привела на процедуру опознания статистами двух рослых молодых людей с приличными шевелюрами, в которых ни единого седого волоска.

– Где же у других-то седые волосы? – не выдержал один из понятых, когда потерпевшая указала на Ветлицкого, единственного из всей троицы, обладателя лёгкой седины.

– Как где, – не растерялась дознавательница и, привстав со своего места, стала внимательно изучать причёски его соседей, едва ли не водя при этом пальцами по их волосам, – а вот, кажется, есть седой волосок, – делано обрадовалась она то ли действительно найденному среди прочих седому волосу, то ли, по обыкновению, пуская пыль в глаза.

– Внесите в протокол замечание, – устало сказал адвокат.

– Обязательно, – охотно согласилась Татьяна Васильевна и опять улыбнулась. «Поистине играет под дурочку», – подумал Андрей, но промолчал, помня наказ Александра Григорьевича не вступать в перепалку на опознании.

Как теперь было понятно, Серёгу и Цыгана нельзя было вечно держать на ИВС. По инструкции вообще больше десяти дней там никому обитаться не полагалось, отчасти из-за того, что в изоляторе нет бани, Андрея же мариновали ровно месяц, только 25 декабря отправив в тюрьму.

Обычно задержанному не положено знать, когда его отправляют. Просто с утра предупредят, что готовься с вещами, Котов же ещё с вечера пришёл от следака в неважном расположении духа.

– Твоё дело Купцов ведёт? – спросил он хмуро Ветлицкого.

– Нет, Хельга Степановна, а что?

– Ничего, это я так.

Однажды в разговоре уже всплывала фамилия того следователя прокуратуры, который допрашивал обоих кладоискателей после приключения в тайге в поисках золотого запаса бандита и белогвардейца Ивана Збруева, теперь же Андрей, к тому времени уже научившийся кое в чём разбираться, стал прикидывать: «Если следователь не Купцов, то выходит, что тому кто-то неофициально поручил влезать в чужие дела, тем более Купцов из прокуратуры, а эти из милиции. Конечно, всего не предусмотришь, вот и с Котовым у них осечка. Серёга оказался слабоватым прессовщиком, скорее всего, он, как опытный зэк, сразу понял, что „эта шняга“ вовсе не столь перспективна, чтобы „мусора“ довели её до конца, а тут Ветлицкий ещё и „вскрылся“ в кабинете у опера, такое братва ценит. Если бы подобное произошло в камере, тогда всё ясно, мало ли чего там можно не поделить, даже просто на тоску списать».

Непонятно, что терзало Серёгу, но всю ночь перед этапом Котов мерял узкое пространство камеры шагами: четыре в одну сторону, четыре – в другую, и то, если шагать не размашисто, а так, словно бы ты стреножен. Может, Котова угнетало то, что он, будучи не в силах раскрутить Ветлицкого, теперь побаивался своих хозяев, хотя бы того же Ивановича – оперативника на продоле в Магинской тюрьме? Больше всего такие, как этот сокамерник, нарушители воровских законов, боятся «запуска в космос», то есть перевода сначала в одну камеру, где тебя мигом раскалывают простые зэки, потом в другую… и везде «прессовщика» ожидает мордобитие, и приходится бедолаге «вставать на лыжи», то есть ломиться из камеры в коридор. Здесь доказать ничего нельзя, вроде бы никто команды избивать не давал, а что у заключённого «рыльце в пушку», так про это, дескать, оперу ничего не известно.

Уходя на этап, Серёга оставил Андрею свою кружку (у него их было две), а на вопрос, как вести себя в тюрьме, если он попадёт туда, просто ответил:

– Веди, как ведёшь, и всё будет в норме.

За прошедшую ночь Котов, кажется, постарел, осунулся с лица, вокруг глаз ясно проступили кофейного цвета коричневые круги. После Ветлицкий неоднократно замечал, что у тех, кто долго томится в неволе, особенно когда человек спит, глазницы проваливаются, и ясно проступают вокруг сомкнутых век круги, словно тени.

– Повезут «на тюрьму», просись в нашу «хату», – добавил напоследок Сергей и назвал номер камеры…

– Как просись?

– У каптёра на «продоле» и раньше, у того, кто карточки заполняет, я их задобрю, чаю дам, сахару…

Теперь-то понятно, что темнил Серёга, но тогда Андрей всё принимал за чистую монету.

После того как Котова увели, Ветлицкий остался вдвоём с Цыганом, правда, здесь возникло одно неудобство, он ушёл «на свиданку», Андрея же оставлять в одиночестве побаивались. Дежурный нервничал, беспрестанно щёлкал заслонкой глазка в двери, наконец вообще открыл «кормушку», но Ветлицкий уже мало обращал внимание на такого рода наблюдение. Вспомнился старый тюремный анекдот, который когда-то рассказывал Серёга: «К заключённому, который сидел в одиночке, заглядывает надзиратель:

– Иванов, ты здесь?

– Так точно!

– Ну, сиди, сиди.

На следующий день процедура повторяется:

– Иванов, ты здесь?

– Так точно!

– Ну, сиди, сиди.

И на третий день надзиратель заглядывает в глазок:

– Иванов, ты здесь?

– Так точно!

– А куда ещё тебе деться! – И смеётся…»

Андрей тоже сидел под стальным запором и деваться ему было некуда. Пришедшего со свидания с полным баулом продуктов Цыгана вскоре забрали тоже:

– Карташов, на выход…

Цыган занервничал, и хотя он относился к Ветлицкому похуже Котова, прощаясь, протянул большое красное яблоко:

– Ну, бывай, не кашляй, – и вышел из камеры, еле волоча свой огромных размеров «майдан». Мог ли Андрей предполагать, что вскоре опять судьба сведёт их, теперь уже в магинском централе, и про то, что когда-то угостил яблоком, Цыган не вспомнит, правда, и бить не станет, найдутся для этого дела другие, но поддакивать им Генка будет. Жаль молодого парня, которого так быстро искалечила тюрьма.

Сидеть в одиночестве Ветлицкому пришлось недолго. В коридоре наметилось небольшое движение, дверь открылась, и в камеру бочком протиснулся высокий худощавый парень, коротко остриженный (значит, из тюрьмы), но почему в столь поздний час? Всё ясно – перетусовка, то есть перемещение арестантов из «хаты» в «хату». Такое правило вообще характерно для изоляторов. Скорее всего, это делается для того, чтобы зэки друг к другу не привыкали, опять же «тусовать» надо с умом, чтобы, не дай бог, своего «бээсника», то есть бывшего сотрудника, не подсадить в так называемую «людскую хату», к обыкновенным уголовникам. Кстати, в художественных фильмах любят такое обыгрывать. «Бывший сотрудник в нормальной камере сидеть не будет», вот почему у Ветлицкого сразу закралось подозрение, когда позднее, в Магинской тюрьме, среди прочих зэков в «хате» оказались и два таких бывших: прапорщик и майор.

То, что вошедший был калачом тёртым, стало ясно по тем двум приличным «челночным» сумкам, которые он занёс с собой. Вот тоже обуза, по всем этапам таскать за собой своё имущество, и если у новичка это всё-таки лёгкий баул, то у старожила вещей хватает.

– Толян! – весело представился новенький.

– Андрюха, – в пику ему пробурчал Ветлицкий. Возможно, теперь лёгкая доля иронии присутствовала в манере его изложения тех давних событий, но тогда в каждом незнакомце Андрей видел врага, от любого ждал подвоха, а то и прямой опасности. Конечно, сидеть вдвоём непорядок, значит – ещё кого-нибудь подсадить могут…

Не успели они переброситься парой фраз, как в камеру запустили совсем молоденького парнишку, хотя позднее оказалось, было ему уже двадцать пять лет, но жил он всё ещё с родителями и попал на ИВС «за наркоту».

– Меня на Пушкина повязали и враз затолкали в уазик, а по дороге оперативники засунули в карман «ляпку». На Жукова останавливаются – сразу к прохожим: «Будьте понятыми…» – стал рассказывать парнишка. – После даже карман вырезали.

Тут Андрей обратил внимание, что не только кармана осеннего полупальто лишился новый знакомый, но и каблуки у его модных полуботинок тоже отсутствовали.

– Оторвали? – кивнув на обутку, весело заметил Толян. Он уже расположился на байковом одеяле, которое, как вошёл, тотчас достал из сумки, в головах пристроил спортивную курточку и полулёжа с интересом прислушивался к сетованиям молодого наркомана.

– Сказали – либо внутренний карман отрежем, либо всё пальто заберём.

– Ну, если ты «этим делом» не баловался, то бояться нечего. Экспертиза ничего не покажет.

– Как же, не баловался, ещё с армии…

– Покажи вены, – быстро сориентировался Толян. – И, посмотрев на полуобнажённую руку парня, провёл пальцем по сероватым шрамам. – «Дороги»?

– Они самые.

– Тогда не рыпайся, а то отшибут «трататушки».

Наркоман, застегнув рукав рубашки, вздохнул:

– Конечно, ширялся, но что обидно, в этот раз пустой шёл, от друга.

– Они, наверное, за тобой следили. Раньше-то задерживали?

– Один раз.

– А сколько тебе надо? Не попадайся, вот и «выцепили».

Конечно, разговор между моими новыми товарищами был несколько свободней. Толян, так тот и вовсе речь свою нашпиговывал таким количеством матерных слов, что впору сразу браться за составление не четырёхтомного, подобно американскому изданию, словаря, а сразу десятитомника…

– Вообще-то я вашего брата не люблю, – стал развивать свою мысль Толян. – Вы народ ограниченный. Вот взять хотя бы тебя – прожил четверть века, а что имеешь в активе – ноль! Спроси у такого, что на воле новенького? – кивнул на паренька нарконенавистник.

Ветлицкий только усмехнулся, вовсе другие мысли занимали его голову: во-первых, не ясно, с какой целью оказался здесь этот приблатнённый Толян, а во-вторых, близилась пора снимать швы, но, по всему видать, делать этого никто не собирался.

– У них спросишь: «Что на воле новенького?» – не отступал от молодого Толян, а в ответ: «Всё по-старому двадцать на пять…» – двадцать штук «ляпка», пять – ангидрид.

На вечерней проверке Ветлицкий сказал Афганцу:

– Мне швы пора снимать, не знаю, что и делать.

И уже после завтрака дежурный крикнул в «кормушку»:

– Такой-то, на выход, быстро!

Андрей, как был, в тенниске, тапочках и трикотажном спортивном трико, так и выскочил в коридор, не подозревая, что его могут везти в больницу.

– Шевелись живее!

Чуть не бегом, даже не обыскивая, провели к выходу, надели наручники и вывели во двор. Морозный туман висел над тесноватым закутком перед изолятором. Милицейский «воронок» уже фыркал неподалёку: синеватый, бензиновый дымок порциями выбрасывало из выхлопной трубы.

– Садись.

Андрей молча влез в железную коробку и протиснулся в первую секцию, за решётчатую перегородку. Сопровождающие, охранники в тёплых бушлатах, разделились: один сел в кабину к шофёру, второй – на переднее сиденье напротив.

– Поехали!

Мокрый и потный, Ветлицкий очень быстро замёрз, хотя сказать что очень быстро, не то слово, он замёрз сразу, как только оказался во дворе. Наверное нужно было возмутиться, запротестовать, но только подумал: «Может, простужусь и… умру. Так даже лучше будет».

В раздевалке хирургического отделения тяжёлые бушлаты конвоиров не взяли.

– Оставьте их здесь, никуда не денутся, – кивнула на лавочку перед стойкой гардеробщица – пожилая женщина в белом халате, а на Андрея посмотрела с жалостью. Возможно, именно так смотрели где-нибудь в конце девятнадцатого века сердобольные русские бабы на арестантов, или она заметила, что менты привезли такового в больницу раздетым?

– Что ж это ты, такой красивый, и уже в наручниках? – спросила она, осуждающе покачивая головой.

– Мамаша, я невиновен, взяли вместо другого человека и выдают за преступника, – прошептал Ветлицкий в ответ.

– Ладно, топай! – Охранник подтолкнул его к внутренней двери, где в тесном закуте под лестницей всем идущим в хирургическое отделение положены тапочки и накидки. Поднявшись на второй этаж, один из конвоиров отправился на поиски врача, Андрей же остался в коридоре, где сопровождающий встретил какого-то военного.

– Твой кадр! – кивнул он военному, не объясняя тому, в чём дело, но, как показалось, тот уже был в курсе. Возможно, это был некто из администрации местной колонии.

– И не с такими справлялся, – процедил сквозь зубы «военный». Нужно заметить, что и позднее, после того как работники МВД поняли, что списать на учителя все не раскрытые дела об избиении неизвестным преступником женщин не удаётся, они стали посматривать на Ветлицкого не столько, как удавы на кролика, сколько просто как на не совсем хорошего человека, который не желает войти в их положение и взять вину на себя добровольно. Так себя ведут по отношению к другим капризные дети или манерные барыши: дуют губки, сучат ножками – короче, уросят, добиваясь желаемого.

Наконец вернулся первый милиционер с хирургической сестрой, и Андрея повели в ординаторскую, или перевязочную, точней, так называемую крохотную комнатушку с белой кушеткой во второй хирургии. Когда тот проходил мимо его палаты, то только успел заметить, что кровать, та самая, на которой некогда изнывал распятый и пристёгнутый наручниками к раме сетки после операционный больной, лежал теперь очередной прооперированный. Наверное, больные Ветлицкого узнали, а отчего бы и не узнать, разве одежда была отнюдь не больничная, хотя всё равно на плечах серая накидка…

Вся операция по снятию шва заняла не более двух минут: нитки подрезали и выдернули пинцетом и, хотя прошло уже около 12 дней, опасения насчёт того, что шов зарос и будет мучительно больно удалять хирургическое суровьё, не оправдались.

– Нам ещё нужно в регистратуре справку заверить, – сказал шофёру один из милиционеров, – так что притормози около главного входа у первого корпуса…

Мокрый и усталый Ветлицкий понуро сидел в железном ящике автозака. Холод пробирал до костей. Казалось, мороз до того обрадовался, видя, что наконец-то к нему в объятия попался едва ли не вовсе раздетый человек, что уж своего-то он теперь не упустит. До изолятора добрались нескоро, но когда Андрей оказался в камере, то, забыв про своё желание как можно сильнее простыть, бросился к чайнику и стал глотать едва ли не кипяток… И всё равно простудился, более трёх месяцев, ещё и после освобождения, кряхтел и кашлял, но Бог миловал, и «тубиком» он не стал, хотя имел на то все шансы. До сих пор нельзя найти объяснения столь бесчеловечному отношению даже не к заключённому, а всего лишь к подозреваемому. Хоть убейте, но не находится оправдания тем охранникам, которые либо поленились, либо специально, чтобы сломить его волю, а то и из чувства мести возили больного человека через весь город почти раздетым в морозное декабрьское утро.

Хельга Степановна сверкнула, как метеор, и пропала из поля зрения, зато разлюбезная Татьяна Васильевна, кажется, усовестилась и наконец пригласила на опознание более или менее схожего с фотороботом статиста.

Когда Ветлицкий вошёл в кабинет, там уже сидели двое: первого он не запомнил, а второй, который располагался ближе к двери, седоватый сорокапятилетний мужчина среднего роста, плотного телосложения, как оказалось позднее, привлёк внимание не только Андрея. С Ветлицкого сняли наручники, соблюли формальности, правда, «видеоинженера» с кинокамерой не было после того курьёзного случая, когда дознавательница водила пальцем по волосам одного из подставных при опознании, тщетно пытаясь отыскать седину у соседей, и когда адвокат потребовал опечатать кассету с записью, чтобы тут же запереть её в сейф, Татьяна Васильевна, видимо, решила больше не искушать судьбу и на замечание Александра Григорьевича она воскликнула:

– Как опечатать? – вроде бы она впервые слышала о такой процессуальной условности. – Мы же её, то есть плёнку, показываем…

– А вот как раз потому и опечатать, чтобы вы её до суда никому не показывали.

Началась волокита, граничащая с издевательством. Часа два потребовалось, чтобы найти целлофановый пакет, чистую кассету, переписать видеозапись. Кажется, гарантии того, что прежняя не стёрлась, была весьма незначительна, да это уже мелочи, главное – сам процесс «беспристрастности» следствия был упакован и спрятан в сейф.

– Ввести потерпевшую, – командует дознавательница, и это звучит почти так же, как извечное капитанское: «Отдать концы!» Отдают… и вводят женщину, скажем так, которой уже за сорок. Андрей удивлён, неужели и такие могут попадаться? Ну а почему бы и нет: одета прилично, в песцовой дошке, очень элегантная особа.

Потерпевшая внимательно изучает лица и вдруг совершенно определённо показывает на седоватого мужнину возле двери. Тот, Ветлицкий видит это краем глаза, съёживается, а Татьяна Васильевна заносит показания в протокол. Женщина отходит ближе к выходу, и её мучают некоторые сомнения. Она наклоняется к статисту, впрочем, мы все здесь статисты, настоящий преступник гуляет где-то в другом месте…

– Тот выглядел помоложе, – говорит она, беспомощно разводя руками. Женщина опять наклоняется к тому, на кого она только что указала, её смущает явная седина мужчины:

– А вы никогда не красились? – продолжает наивно допытываться она, настолько убеждённая, по-видимому, оперативниками, что преступник именно среди нас троих, что ей и в голову не приходит сказать об отсутствии такового в данной комнате вообще.

– Никогда.

Дознавательница зачитывает протокол, и женщина с удивлением взирает на Ветлицкого. Так вот кого ей предлагают, того самого писателя, о котором уже столько наслышаны все в городе! Кто-то распускает слухи, граничащие со сплетнями, и о каких-то, имеющихся у него конспиративных квартирах, и о париках, и об искусственных бородах с усами. Но хватит отвлекаться, у милиционеров есть ещё одна потерпевшая, то есть дочь той женщины в шубке, которая только что была на опознании, как Андрей понял позднее, значит, предыдущую свидетельницу как раз-то и не били, вот почему она так детально успела разглядеть преступника. Скорее всего, и на мужчину у двери не показала бы, если б не опера, со своим твёрдым убеждением изобличить именно одного из предъявленных напоказ.

Вторая, молодая женщина в светлой длиннополой дублёнке, вошла и безо всякой прикидки сразу показала на всё того же ёжившегося у двери мужика. Вот и согласись на роль статиста, сделай доброе дело, а может выйти себе дороже, ведь недаром один из охранников пошутил: «Теперь уже и „сотку“ можно выписывать вполне законно», – то есть задержать несчастного на трое суток…

Так «машина», в качествах которой нисколько не сомневались оперативники при аресте Ветлицкого, стала давать серьёзные сбои: то довела подозреваемого до попытки самоубийства, то опознания, если не мухлевать, пошли не в нужную для дознавателей сторону, опять же с попыткой представить его сумасшедшим.

В один из ясных, морозных дней, теперь уже одетого, Андрея и ещё двоих из соседних камер повезли на судебно-психиатрическую экспертизу. Высадили где-то за городом, вернее – на окраине, вокруг белым-бело, снег искрится и переливается всеми цветами радуги так, словно это первый день Сотворения мира: «Да будет снег!» – но долго любоваться красотами природы не дозволяют, а сразу – в коридор. Руки заводят за спину, требуется стоять, уткнувшись в стену лицом, причём не поднимая головы. У каждого из троих свой опекун, то есть следователь… Ждали членов психиатрической комиссии, и соседи тихо переговаривались друг с другом. Высокий дылда с ярко выраженным лицом дебила говорит второму – маленького роста буряту в замызганной джинсовке:

– Я в спецшколе учился, так что признают…

– А я уже здесь был однажды, мента при задержании через себя перепустил, тот «дыней» в бетон воткнулся…

– Плохо.

– Да, чего уж хорошего…

– Разговорчики! – вмешивается охрана.

По коридору бочком проходят члены комиссии, и среди следователей начинается лёгкая перепалка, кому идти первым. Хельга не выдерживает натиска двух других, и Андрей оказывается последним, впрочем, члены ненадолго задерживают дебильного дылду и «джинсового самбиста». Заводят… За столом – трое: молодой человек, девушка и седовласый мужчина – все в белых халатах, все – врачи, насколько было понятно.

– Фамилия, имя, отчество.

– Ветлиций.

– Кем работали, где?

– Школьным учителем.

– Занимались литературной деятельностью?

– Да.

– Кого из красноярских фантастов можете назвать?

Андрей навскидку называет троих. Чувствуется, что у членов комиссии больше вопросов нет, и, словно исполняя неприятную, но вынужденную обязанность, психиатр спрашивает:

– А как вы объясните то, что совершили?

Скорее всего, старому и опытному врачу давно понятно, что перед ним вовсе не тот человек, за которого его выдают…

– Такое делал совсем другой человек.

Мужчина кивает головой, и аудиенция на этом заканчивается. Ветлицкого опять выводят в коридор, и он ждёт, когда Хельга Степановна заберёт документы.

Потом вновь заснеженная окраина, железная будка на чёрных резиновых колёсах, в ней решётки, тусклая лампочка под крышей, лязг жестяной двери и дорога «домой», в сырой подвал затхлого изолятора.

Городская комиссия сумасшедшим Ветлицкого не признала… но милиция уже сделала свой выбор, и руками Хельги пытается не то шить, не то штопать «тришкин кафтан обвинения». Пока Андрея «тусовали» из камеры в камеру, она моталась по городам и весям. Не поленилась побывать у родных подследственного, до этого туда уже наведывался оперативник, довёл тётю Лену едва ли не до инфаркта и потом жаловался в отделе, что упрямая старуха чуть его не покалечила. У опера, говорят, даже нервный тик появился. Хельга же приехала в город, где прошло детство Ветлицкого и в который позднее отправят его, только не домой, а в «магинскую» тюрьму, к тёте сразу нашла подход, заявив, что не верит в дело, которое сама же и вела. Только мало она получила «нужной информации»: что рос с малолетства без матери, что изредка проведывал родных, привозя гостинцы и делясь деньгами, не бог весть с какой шикарной учительской зарплаты – всё это не героизм, но и не повод для объяснения преступления, которое Хельге так не терпелось поскорее задокументировать. Потом она поехала в посёлок, где Ветлицкий жил и учительствовал, и там, опять же, всем говорила, что не верит в виновность Андрея Андреевича, ещё раз обыск устроила в школе. Перерыла таблицы, карты. Оперативники, которые ей помогали, зачем-то заглядывали за классную доску в географическом кабинете, за батареи отопления, дома перелопатили заново всю библиотеку, вроде бы документы искали какие-то, словно это был торговый агент или директор прогоревшего банка…

Этак они искали, а Ветлицкий сидел в изоляторе уже почти месяц. На допросы больше не вызывали, изредка, вечерком, в следственный «боксик» спускалась следовательница побеседовать по душам. В литературе она не разбиралась, психоанализом не владела, поэтому сказала Андрею, что хочет привлечь психолога из университета, чтобы заполучить заключение всё о той же его последней книжке прозы. Хельге нравилось при этом изображать из себя непорочную деву, хотя она была тоньше, тактичней и вообще человечней в некоторой степени других женщин на следствии. Однажды, во время одной из бесед, конечно, без адвоката и протокола, заикнулась, словно бы оговорилась:

– Вы думаете, что все о вас забыли, а я бы так не сказала. Недавно ваша председательница Союза писателей статью в газете напечатала, защищая коллегу, правда, с вашей фотографией. Конечно, это удар по следствию, а с другой стороны, теперь даже те, кто к нам не обращался, и те пришли с указанием на вас. – Андрей растерялся и обрадовался одновременно: выходит, не забыли ещё товарищи, а насчёт того, что приходят потерпевшие – тоже принял за чистую монету, не зная, чему больше верить, кого больше бояться. Жена потом рассказывала:

– Прихожу в отдел как раз после выхода куваевской статьи. Хельга бегает из кабинета в кабинет со свежим номером «Шанса», а за ней тот самый оперативник, который у нас обыск делал и потом всё выпытывал, а не изменяла ли я тебе, кричал даже. Отдел гудит, как растревоженный улей. Хельга встретила Мирру Нестеровну и говорит ей: «Хорошо же вы нам помогли, теперь мы всех пострадавших, которые ранее к нам не обращались, соберём благодаря той фотографии, что вы опубликовали…» – Мирра чуть не в слёзы, но постепенно выяснилось, что следовательница, как всегда, врала.

И всё-таки Андрей был порядком расстроен. Контингент в изоляторе менялся, но почти каждый из вновь прибывающих в камеру лез с расспросами. К тому же опера, отстранённые от дела и лишённые возможности попутно производить дознание о золоте Ивана Збруева, грозились расправиться с добытчиками, если утаили, заодно крови Андрею там попортили много. Наконец Ветлицкий не выдерживал и рассказывал очередному зэку историю, заставившую броситься его на ножницы. После этого всё вставало на свои места. То, что Андрей пострадал от оперов, в глазах сокамерников имело немаловажное значение, таких людей, если они придерживались неписаных тюремных правил, уважали. Оперативники это понимали, и поэтому круг тех, кто мог бы «прессовать» простака, сужался до самой отпетой «красноты», как выразился адвокат, сам немало проработавший во всей этой системе и дослужившийся до подполковника. Так что выбор у оперативников был скуден, хотя многого Андрей ещё не знал, но возможности узнать кое-что вскоре были предоставлены, и с лихвой.

Как-то под вечер, но ещё до проверки, Ветлицкого перебросили в самый угол коридора городского изолятора. В небольшой камере, достаточно светлой и тёплой, на нарах сидел только один лет этак тридцати парень. До пояса голый, крепкого телосложения, он был разрисован наколками, как иконостас, впрочем, и нечисти на нём тоже хватало самой разнообразной. Несмотря на мощный торс, лицо у парня-аскета, измождённое, тяжёлый взгляд затравленного и вместе с тем не покорившегося обстоятельствам человека. Он сидел на цветастой махровой простыне, на полу стояли две его крепких, добротных сумки. Сердце у Андрея ёкнуло в нехорошем предчувствии – очередной опекун? Разговорились. По его словам выходило, что его уже полтора года содержат под стражей, шьют мокрое дело, хотя он убийствами не занимается – обыкновенный вор. О соседе наслышан, но полагает, что сумеет помочь. Достал тетрадь, где были записаны десятки адресов, начиная с городских и кончая республиканскими комитетами, вплоть до ООН. Сосед по камере изолятора, назвался Игорем.

– Я, – рассказывал он, – на каждый день свободы имел алиби, нет же, закрыли и теперь шьют «делюгу», но ничего у них не получится…

После, в тюремной камере, он становился с Ветлицким отстранённо-надменным, хотя видно было, что это у него напускное, здесь же, один на один, вёл беседы на равных.

Такое предложение в помощи мало убедило Андрея, и он решительно закрутил головой.

– Ничего я писать не буду. – И больше они к этому разговору не возвращались. Страшилками он перестал Ветлицкого запугивать и вообще делал вид, что тот ему неинтересен, но Хельга, скорее всего, понимала, что возня с уголовниками, затеянная операми, через какого-то подпольного инспектора, должных плодов не приносит, Андрей тоже осознавал, что вечно ему в изоляторе не жить, но всё-таки умолял следовательницу воздержаться от направления в тюрьму. Ещё не сидевший там, он каким-то шестым чувством ощущал её тяжёлое, смердящее дыхание.

Хельга обещала одно, а делала совсем другое. В разговоре с Ветлицким и его близкими она всячески убеждала всех в своей лояльности к подследственному, сама же вела двойную игру. Непонятно, возможно, она побаивалась оперов, возможно, желая загладить свои прошлые грехи (говорят, были у неё такие), старалась выслужиться перед начальством, и клятвенно пообещав не отправлять в тюрьму, тем ни менее… Вечером Андрея вызвали «на коридор», но наверх поднимать не стали, а завели в следственный боксик при изоляторе. Там уже сидел… Дорош, тот самый следователь прокуратуры, который вёл уголовное дело на избивавших Ветлицкого работничков.

– Завтра вас отправляют в тюрьму, – сказал он между прочим, вовсе не делая ударения на этой информации, и действительно, какое ему дело до того, что невинного человека спровадят в СИЗО, мало ли их туда отправляли до этого и сколько таких будет ещё? – Хотелось бы перед тем, как вы уедете, соблюсти некоторые формальности. – И протянул бланк заявления, теперь уже не просто чистый лист, а выполненная по всем правилам бюрократического искусства казённая бумага с соответствующими графами. Ветлицкий сначала хотел было воспротивиться и заявить, что без адвоката не будет ничего заполнять, но благоразумие взяло верх, тем более Дорош показал графу, в которой чёрным по белому было написано, что тот, кто заполняет подобного рода анкету, является потерпевшим.

Только они засели за составление заявления, как дверь в боксик приоткрылась и на пороге появился один из задержавших Ветлицкого когда-то старших оперов – майор, он же и поучал Андрея когда-то, что в их ведомстве нельзя никому верить, даже ему. Помня такое наставление, Ветлицкий действительно мало поверил его объяснению, что вот, дескать, принёс небольшую передачку, которую оставили родственники, и стал совать кулёк, в котором оказалось нижнее бельё и немного печенья. Даже Андрею стало понятно, что это лишь предлог, чтобы разузнать, для какой цели здесь присутствует Дорош. Тот молча смотрел на майора, а сыщик всё что-то лепетал про посылочку, это после почти месяца лежания таковой у них в кабинете? Наконец элегантный майор ушёл, следователь – тоже, а Ветлицкий сидел, ошарашенный: во-первых, известием, что его отправляют в тюрьму, а во-вторых, коварством Хельги Степановны, которая, как выяснилось позднее, чтобы хоть как-то отыграться на несговорчивом подследственном, заявила жене, что в Магинском централе-то лафа получать посылки отойдёт. Потом, когда появится большое количество статей, в которых пишущие будут, отнюдь не голословно, изобличать следователей в некорректном ведении дела, подтасовке материалов, неубедительности обвинений, следовательница схватится за голову, и будет отчего, ведь все её проделки рассчитаны были на «тайну следствия», и вдруг… Не прошло и недели, как уже был забрызган кровью пол 742-го кабинета и в коридоре, куда Андрея вывели, возможно, для того, чтобы врач скорой помощи не знал, откуда он такой появился, из чьих апартаментов, потом кровь в операционной, республиканской больницы, где Ветлицкого «штопали», потом кровь в тюрьме. И та же Хельга, оправдываясь перед людьми, заявит в одном из своих интервью, что он сам, выходит, себя «пощипывал»… Вот как, но это ещё когда будет, а пока Андрей возвращается из следственного боксика в камеру, а в голове одно: тюрьма, и только из знакомых – Игорь, поэтому, когда на следующий день дежурный выкрикнет: «Такой-то, с вещами», Ветлицкий будет ничтоже сумняще просить Комкова найти его в Магинске и не дать погибнуть.

Удивительно, Ветлицкого выводят в коридор, он пуст. «Может, не в тюрьму?» – мелькает искра надежды, но тогда куда же. Ведут в «телевизор», досматривают, потом оставляют в боксике. Наконец появляется разводящий, защёлкиваются на запястьях наручники, Андрея выводят во двор, и та самая надежда, которая умирает последней, тихо испускает дух при виде зловещего автозака. Арестанта подсаживают в загруженный уже «воронок», места в «стакане» нет, там сидят девчонки, которых он видел до того, как попал в боксик для досмотра. Один из конвоиров встаёт к двери, а Ветлицкого усаживают между двумя другими, на лавочку, напротив решётки, отделяющей обе секции с заключёнными. Сегодня ровно месяц со дня задержания, а сколько их ещё впереди, этих месяцев или лет, хотя Андрей твёрдо решил, терпеть унижения и издевательства больше не будет, лучше… и всё-таки надежда умирает последней.

Дорога казалась бесконечно долгой. Сколько раз приходилось Ветлицкому проезжать по ней раньше, думал ли, что будет вот так, в наручниках, трястись по её никудышнему асфальту и вспоминать, некогда сказанное бабушкой: «Человек предполагает, а Бог располагает». И ещё одно утверждение, что Бог испытывает того, кого любит. На что жена недавно воскликнула с горечью: «Уж лучше бы он тебя меньше любил!» Лучше-хуже, что теперь гадать, Андрей в роли арестанта, едет в железной будке в город, где прошло его детство, в ту самую тюрьму, под стены которой бегал, ещё учась в младших классах. Рядом с «кичей» располагалось геологоуправление и прямо на пустырь его работники выбрасывали сотни мешочков с отработанными образцами горных пород. Чего только он ни находил, роясь в куче этих «производственных отходов»: камни, песок, глины – все разные по цвету, фактуре… Может, увлечение геологией и определило в дальнейшем выбор профессии, и ещё вспомнилось, что тогда, возвращаясь домой, всегда проходил мимо стен кирпичной, ещё не оштукатуренной тюрьмы, с интересом поглядывая на мрачное здание магинского централа с цифрами на фронтоне: «1912» – год постройки. Заботилось царское правительство об арестантах, воздвигало по всей Сибири новые тюрьмы, чего нынешние демократы не делают – нет денег.

Позднее, в камере, когда в тюремную «осуждёнку» переводили очередного заключённого, получившего немалый срок, Ветлицкий говорил отчаявшемуся бедолаге, что на полный срок можно не надеяться, больше пяти лет в таком хаосе нам не продержаться: ни охранять, ни кормить зэков будет некому. Мало кто в это верил, но всё же это были хоть какие-то слова утешения, и если кто упрекнёт пишущего эти строки в сочувствии к убийцам, бандитам, ворюгам, то здесь уместно напомнить слова из Библии: «Помни об узниках…» – действительно, помни.

Машина плавно остановилась, чуть постояла, наверное, ожидая, пока откроются ворота, и въехала во двор тюрьмы. Андрея первого, в наручниках, высадили из автозака и под охраной провели в приёмник. Присутствующие, здоровенные мужики в военной форме, смотрели на гражданина в крытой шубейке, в потрёпанной шапчонке и с мешком, в каких обычно фасуют сахар, несколько удивлённо, хотя они здесь всяких видали, но всё-таки один из встречавших спросил конвоира, кивая в сторону высадившегося:

– Чего это вы его таким образом? – скорее всего, имея в виду, что везли в наручниках и под усиленной охраной. Теперь-то понятно, «жуть» нагоняли, а тогда… Ветлицкий был настолько ошарашен, деморализован и вообще выбит из колеи, что почти лишился рассудка.

– Ещё тот фрукт… – неопределённо процедил сквозь зубы охранник и сразу провёл меня в комнату для досмотра. «Шмонавший» вещи чернявый паренёк не очень-то усердствовал, правда, заставил зубную пасту из двух тюбиков передавить в целлофановый пакетик и пустые тубы небрежно отшвырнул в сторону.

– Теперь иди туда. – И показал на человека, сидевшего за соседним столом, который заполнял какие-то формуляры. «Наверное здесь нужно проситься в камеру к Серёге», – подумал Андрей, но и только.

– Фамилия, имя, отчество… ценности, часы, деньги? Ничего… Ясно. Во внутренних войсках не служил, в милиции? Всё, отходи.

Только Ветлицкий направился к двери, как чернявый кивнул на мешок:

– Бери и пошли.

Слева конвоируемый увидел парикмахера, который моментально его оболванил, а дальше начался путь навстречу неизвестному, надо полагать – несколько не по регламенту, потому что Андрея не повели ни в баню, ни в карантин, о котором он столько наслышался от тех, кто уже сидел с ним ранее, ни в санчасть. Повели одного по холодному и мрачноватому подземному переходу, который тянулся, извиваясь, надо полагать, под зданием тюрьмы, и, пока вели, Ветлицкий умолял сопровождающего, чтобы тот позвонил на работу дяде Андрея, тот занимал небольшую должность в магинском центре занятости… но солдатик молча исполнял то, что ему приказали. Даже тогда, когда поднялись наверх, отмыкая раза три или четыре какие-то двери, передав оперативнику на тюремном коридоре, который здесь именуют «продолом», он промолчал, зато «кум», внимательно оглядев вновь прибывшего, сказал:

– Двигай за мной, да застегнись. В тюрьме ходят застёгнутыми, руки назад, смотреть в пол и башкой по сторонам не вертеть.

– Здесь моей вины нет, – заметив, с каким вниманием тот смотрит в свои бумаги, начал было оправдываться Ветлицкий перед новым начальником.

– Сомневаюсь, – кратко возразил оперативник и повёл по коридору. Плотного телосложения, в меховой безрукавке, старший лейтенант производил впечатление человека бывалого, порядком поднаторевшего в вопросах обращения с заключёнными.

Он провёл будущего зэка коридором, по обе стороны которого располагались камеры с неимоверным количеством дверных замков, засовов, заплатами «кормушек», глазками, прикрытыми металлическими или резиновыми кружочками.

Конечно, Ветлицкий имел возможность более детально узнать и рассмотреть всё несколько позже, а пока… остановились у тяжёлой стальной двери. Опер отомкнул её, затем другую, решётчатую:

– Заходи! – И ловушка захлопнулась.

Небольшая камера, правда, с очень высоким потолком (старая постройка), слева – «алёнка», две кровати, вернее два деревянных топчана (приспособления на стенах говорят о том, что когда-то они пристёгивались к стенам), посредине столик… Левый топчан свободен, на правом, застеленном матрасом, сидят двое: один из них – Цыган, второго, раздетого до пояса расписного, Андрей видел впервые. Ветлицкий, радуясь, что встретил знакомого, протянул Генке руку. Тот нехотя ответил на приветствие. Татуированный сосед внезапно спросил, довольно развязно:

– Ты, когда сюда входил, читал, чего там написано, над дверью?

– Нет, а что? – пугаясь, переспросил Андрей у него.

– Камера смертников, ты в другой раз почитывай, когда куда-нибудь лезешь!

Не поняв, то ли он пошутил, то ли действительно когда-то это была камера смертников, Ветлицкий в нерешительности посмотрел на Цыгана.

– Изолятор здесь, карцер, – говорит Генка. – Вот и сидим…

– За что же вас?

– Да в «хате» повздорили, теперь суток на десять…

– Хватит нам зубы заговаривать, – прерывает расспросы второй, – как звать-то?

– Андрей.

– Выходит, Андрюха, а меня Васька Крутов (врал). – Цыган вскоре проговорился, называя товарища Ледогором, и Ветлицкий вспомнил, что Игорь в разговорах с Серёгой именно с ним хотел в чём-то разобраться. – Ты, случайно, в Саяногорске не был, а в Шушенском, что-то личность мне твоя знакома? – стал брать «на арапа» Васька Ледогор. Андрей смотрел на его расписное тело, на плутоватую физиономию и понимал, что большой опасности от этого человека ждать не стоит. Игра в кошки-мышки продолжалась недолго. После того как соседям Ветлицкого в открытое окно «кормушки» подали чай и вся троица слегка подзаправилась, есть не хотелось, но, поддерживая компанию, новичок пожевал хлебную корку и с тоской ещё раз осмотрел камеру. Тяжёлое чувство безысходности давило на психику. Сколько же людей здесь побывало допрежь, сколько сломанных судеб, разбитых надежд!

После ужина Цыган отвалился к стене и «уснул», предоставив всю просветительскую работу вести Ледогору. Тот, пробуя начать разговор то с одного, то с другого, наконец не выдержал, да он, скорее всего, не был мастером утончённых подходов, опять же и времени ему было отпущено, как выяснилось потом, только до утра:

– Ты вот что, Андрюха, мне Цыган уже про тебя рассказывал, так что давай порешим: делал ты чего или нет – меня не касается, а вот первое опознание, то, которое ты уже подписал, должен заново изложить на бумаге.

Ветлицкий решительно замотал головой:

– Ничего излагать не буду, тем более невиновен.

– Опять заладил: виновен – не виновен, да мне сто лет этого знать не нужно, своя «дыня» пухнет от забот, ещё о тебе думай. Пока сидим в карцере, а если ты всего-то об одном деле напишешь, завтра ж пойдём в другую, хорошую, «хату», где тебя пальцем никто не тронет, место дадут и пайку – само собой…

Часа два мы этак препирались.

– Пойми, – продолжал Ледогор, – ты спрашиваешь, для чего «шняга» вся затевается? Очень просто ответить – ты у оперов вскрывался, их в прокуратуру таскают, чего тут таить, сам, понимаешь, немаленький. Ну, вот наш Иванович, «кум», он на себя такую ответственность брать не хочет, а ты напишешь… и порядок. Выйдет нечто навроде ручательства, он твою бумагу у себя оставит для перестраховки…

«Проснувшийся» Цыган посмотрел на Андрея с неприязнью:

– Всё слушаешь, Ледогор, этого писателя. Он тебе уже всю биографию, наверное, рассказал и про то, как с операми вязался?

Последние слова Андрея обидели.

– Я-то как раз друзей не подвожу, сокамерников не закладывал, а вот вы против воровского хода идёте.

Тут Ледогора заело, видать, ему наступили на больное место. Действительно, то, чем занимались они, пытаясь раскрутить Ветлицкого, среди зэков не поощрялось. В колонии за такое дело отрывали голову, это даже Андрей знал. Взбеленившегося Ваську, как пружиной подбросило, и он ударил законника уголовных понятий по голове. На минуту потеряв сознание, Ветлицкий пришёл в себя от того, когда понял, что на голову ему льют холодную воду, а тряпка, которую Ледогор прикладывал к виску, была окровавленной. Неловкий «прессовщик» струсил. Человек по натуре незлой, он тем не менее отчаянно боялся тюремного оперативника, того самого Ивановича, который заправлял здесь на одном из продолов тюрьмы.

– Что же делать? – смотрел он на приличную ссадину. – Ты мочи её холодной водой. Сам виноват, обвинитель, да я «сукой» никогда не был.

– Я не обвиняю, – смиренно возразил Ветлицкий, – просто делать то, что вы заставляете меня подписывать, я не делал.

– Мы тебя?! – опять взвился Ледогор. – Да ты сам нас об этом попросишь, чтобы мы походатайствовали. Разве не так?

– Да ничего мне не надо.

– Видишь, ты опять за своё, а сукровица-то бежит, – говорил он, разглядывая ранку на голове. – Иванович будет ругаться. Что же мы ему скажем?

Ледогор опять послал пострадавшего к водопроводному крану, заставляя омывать ссадину.

– Пусть на парикмахера сопрёт, – посоветовал Цыган, – тот, мол, его машинкой поранил, когда подстригал.

– Точно, скажешь Ивановичу, что поранился у цирюльника.

Вскоре зашумели в коридоре лифты – баландёры стали развозить завтрак, и дежурный увёл из карцера Цыгана. Уходя, тот зло посмотрел на бывшего соседа по ИВС, словно тот в чём-то обманул Генку, а вскоре забрали и остальных.

Трое против одного

Молодые опера, все планы по разработке Ветлицкого не только как уголовника, бившего женщин, но и как человека подозреваемого, что на след золота Ивана они со Старцевым всё-таки вышли, были отстранены от дела на самом интересном месте. Да и кто бы мог полагать, что этот психопат Ветлицкий загонит себе ножницы в живот. Оставалось одно:

– Слушай, Иванович. – Семён подмигнул своему напарнику Евгению и слегка покачал телефонной трубкой. – Мы тебе чего звоним. Прокуратура нас не только от дела, на которое мы имели виды, отстранила, но ещё и на нас «делюгу» завела.

– Молодцы, нечего сказать. – На другом конце телефонного провода «магинский дубак» Фёдор Иванович Коняев поморщился, он носом чуял, что путешественники по «чоновским тропам» не только шли по местам боевой славы писателя Гайдара, всё-таки поверил тем фактам, которые изложил в своей статье Герман Старцев, и хотя он заикался об «Ивановом золоте» довольно абстрактно, но чутья у Коняева ещё хватало. – Молодцы, – повторил оперативник на третьем коридоре Магинской тюрьмы. – И недели с фигурантом не проработали, как уже загнали пацана на ножницы.

– Да кто знал, что он такой номер выкинет?

– А замять-то этот казус никак нельзя, чтобы вас опять к нему прикрепили?

– Теперь не замнёшь, нас от дела убрали.

– Раньше надо было думать и версию с золотишком разрабатывать, если не в первую очередь, то параллельно, параллельно…

– Вот и доразрабатывались. Весь отдел на уши поставили, да что отдел, городская прокуратура наехала. Сам Дорош нас под колпак засадил.

– Прессовать надо было осторожней, умеючи. Перед вами не просто уголовник, а интеллигент с улицы, нежный, как куриная грудка. Дознание вести мягче, а самим…

– Да кто его трогал, я по морде пару раз двинул, а Женька и вообще из себя сострадальца строил.

– Ладно, раз Ветла нашим «гостем» на «продоле» оказался, вы к нему подход только через меня будете иметь, и то косвенно, значит, по-другому надо работать, потому что нашему контингенту хотя бы, дай бог, из него подтверждение тех «явок», какие он прежде написал и которые у вас прокуратура изъяла, выжать. Про золотишко-то им не поручишь. Через день вся «кича» знать будет, что Иванович, мол, старательским делом заинтересовался. Не хватало ещё мне на краевую инспекцию нарваться.

– Всё правильно, Фёдор Иванович, мы же понимаем. У Ветлицкого и следователя сменили, так что ходим, как по лезвию ножа. На ИВС тоже пока капитан-афганец, временно исполняющий. С ним каши не сваришь, боится шаг влево – шаг вправо сделать, а лишний шум и нам ни к чему.

После такого телефонного разговора разработка дела с участием Ветлицкого повисла в воздухе, а до Германа Старцева руки у Коняева не дотягивались. Того и гляди, что опять в газетную статью угодишь, а Фёдору Ивановичу и без прессы головной боли хватало.

Этот город, скучающий и ленивый, не имел ни своей истории, ни своих героев, ни даже характерной для таких населённых пунктов своей архитектуры. Правда, названия улиц он изредка менял, да ещё окрас прокопчённых садов и парков, соответственно временам года… Вот, пожалуй, и всё, хотя нет, с некоторых пор, как прыщи на нечистой коже, то и дело на его лице вздувались и тут же лопались многочисленные учреждения, конторы и банки, извергая в окружающий мир миазмы суетности и страха.

Молишься, и молитва твоя искренна, как никогда, потому что сейчас она адресуется только Богу. Безнадёжность пронизывает тебя настолько, что делает это обращение абсолютно простым и чистым, без оттенка лукавства, хотя молитва – это всегда надежда, что обстоятельства переменятся, тем более сейчас ты находишься в бесконечном, всепоглощающем вакууме зла и чьей-то железной воли, которую невозможно не то что преодолеть, но даже понять – кому это нужно… тогда и приходит желание безотчётно твердить слова обращения ко Всевышнему. Ты вроде бы сомневаешься, но сила, с которой тебя влечёт повторять молитву, сильнее той, что была посеяна ещё в детстве, а плоды, выходит, пожинал всю жизнь. Теперь же, как последняя надежда на это заветное заклинание, этот вой, этот плач, надоедливый для чужого уха, поэтому нужно таиться, и ты затихаешь, становишься маленьким, незаметным, но всё-таки, сидя на нарах, невольно раскачиваешься в такт словам…

– Эй ты, почему раскачиваешься?! – следует оклик надзирателя. Он смотрит на тебя в упор через круглое отверстие в железной двери, так называемую «пику».

– Я? Просто, – ничтоже сумняшеся бормочешь ты и вдруг понимаешь, что отвечаешь тихо и неубедительно. – Просто очень больно, – тут же уточняешь скороговоркой, и охранник удовлетворяется, наверное, думая, что здесь всё в порядке: хорошо, что узнику больно, хорошо, что молчит, хорошо, что ответил прямо, а ведь мог бы… Самое страшное и непозволительное в этих стенах – быть непонятым, даже в мелочах, тем паче по-крупному. Например, как это быть арестованным – и вдруг невиновным? Виновность, попавшего в эту яму, считается аксиомой. Обычному гражданину ещё с незапамятных времён внушалось, если кого «замели», значит, так надо. Кому, для чего – неважно, если на всё обращать внимание, можешь с ума сойти. Известие о том, что кому-то плохо, воспринимается большинством обывателей вполне терпимо, это как исповедовать на смертном одре малознакомого человека, но случается и другое – избавление приходит от тех, на кого почти не надеялся, вот тогда-то и осознаёшь, что не зря обращался к Богу, бесконечно твердя молитву, и точил, точил каплями её слов камень чужой бессердечности. «Иже еси на небесах…»

Этот город был населён обывателями, которые в своё время познали холод и голод, карточную систему и блат, рождение и смерть близких, склоки и психоз демонстраций, ленивую скуку осенних вечеров и бодрящую радость первой пороши. Были у него и свои паханы: партийные и криминальные лидеры, и если первые, дрянно царствуя, всё-таки доживали унылые дни в относительном благополучии, то вторые, по обыкновению, погибали в кровавых разборках, ужасающих по своему несоответствию с теми задачами, для решения которых приходит в сей мир человек. Не было в городе лишь своего изгоя, знакомством с которым тайно или явно гордились бы все и город просто изнемогал, исторгая из своих недр то средней руки писателя, то ремесленника-учёного, а то разухабистого артиста, но все они мало отвечали амбициям простых смертных, отсюда и комплекс неполноценности, столь характерный для жителей сереньких микрополисов, а значит, и муки скрипучей неудовлетворённости…

«Майор» спрыгнул на цементный пол с верхних нар, а точнее, «шконки», довольно неловко. Так сбрасывают с плеча надоедливую вязанку тяжёлых дров, сравнение, вполне соответствующее фигуре бывшего эмвэдэшника, хотя когда-то это был ладно скроенный человек, там, на воле, вполне возможно, даже нравившийся женщинам, теперь же заметно подрастерявший свой внешний лоск и тем ни менее старавшийся всё ещё как-то держаться, но Ветлицкий отметил и стук, с которым сокамерник приземлился внизу, и невольную гримасу его лица, и даже ту атмосферу сырости и неуюта, которая моментально сгустилась в тюремной «хате» после столь незначительного события, а Майор медленно разогнулся, сунул ноги в дырявые шлёпки и покандылял на оправку. По камере заструился тошнотворный запах человеческих испражнений.

– Что за извращенец там окопался? – сразу отпустил реплику один из дежурных шутников. – Фу, какой «аромат»!

Подпевала, а таковые всегда находятся, угодливо подхватил:

– Кому же ещё быть, как не Майору?

– Сука, жрёт за троих, а потом беспредельничает. Надо бы ему ограничить рацион хавки.

Внимание от Майора всех отвлёк ещё незнакомый Ветлицкому шум…

– Баланда, баланда, – зашелестело по нарам. Удивляло то, как арестанты, которые начисто отрезаны от внешнего мира, привыкают распознавать самые различные звуки, доносящиеся извне: будь то обход медичек, появление библиотекаря в сопровождении заключённого из обслуги с деревянным ящиком книг, девушки из спецчасти или это людей на этап вызывают, в баню ли нужно готовиться, на прогулку, а то и к очередному «шмону», шум же, сопутствующий раздаче еды, – и вовсе простое дело, хотя за время сидения за решёткой Андрей так и не смог усвоить многого из того, что положено знать простому зэку. Однажды, во временной паузе между раздачей первого и второго блюда, заслышав лязг открываемой снаружи дверцы кормушки, он бросился со своей пластмассовой «шлёмкой» к окошечку, но снаружи чья-то рука брезгливо отбросила чашку на пол. Это оказался один из тюремных писарей с очередной бумагой, не помнится, кого это касалось, но если ещё говорить о казусах, происходивших с новичком у кормушки, то, будучи в транзитной камере красногорской тюрьмы, где контингент «хаты» постоянно менялся и у тюремной обслуги не было ни времени, ни желания затруднять себя соблюдением очерёдности дежурства, просто открывалось железное окошечко во входной двери, и у первого сунувшегося к нему заключённого спрашивали:

– Как фамилия?

Ha сей раз таким простофилей оказался Ветлицкий. Назвался и услышал брошенное, как бы в насмешку за излишнею прыть:

– Ты и будешь дежурным, записываю!

Вообще надзиратели любят «подкалывать» узников. Так, первое время, выходя в коридор на утренню поверку (в красногорской тюрьме положено раздеваться до пояса и выстраиваться на проверке лицом к охране, во всех же остальных случаях поворачиваться спиной), Андрей, случалось, путался, и когда по привычке поворачивался к стене, то проверяющий миролюбиво шутил:

– Сегодня расстреливать не будем.

Впрочем, до путешествия в краевой центр, на так называемый «криминал» было ещё далеко, а пока… справивший нужду Майор вышел из-за ширмы и осмотрелся, выбирая для себя жертву, чтобы в очередной раз излить на неё порцию словесного поноса, и поскольку Ветлицкий был в камере новичком, то его-то он и выбрал объектом своего майорского беспредела. О чём в то утро пытался поведать своему собеседнику этот жёлчный и, в сущности, глубоко несчастный человек, Ветлицкий не помнил, меньше всего Андрей прислушивался к его рассказам о прежней жизни: о том, как любим был женщинами, как удачно складывалась карьера… только у Ветлицкого от дум голова раскалывалась, чтобы ещё вникать в майорские бредни…

Внешний вид камеры, куда втолкнули Ледогора и Ветлицкого, производил удручающее впечатление. Наверное, это оттого, что Андрей не видел других подобных помещений.

Узкий длинный… пенал со сводчатым потолком, таким высоким, что даже со второго яруса нар не достать рукой до потолка, справа, вдоль стен, четыре спаренных спальных места, здесь их называют «шконками», слева – три, из толстых, трёхдюймовых досок ещё с царских времён, закреплённых на железных стойках, ближе к выходу – бетонная раковина с подведённой холодной водой водопровода, так называемая «чистюля», рядом унитаз на небольшом возвышении, вмонтированный прямо в бетонный пол – «алёнка», более усовершенствованная «параша», такую не нужно выносить, а рядом ведро для сора – «светланка», или «сахарница» – это уж кому как понравится, так и называет. На проверке же охранник просто говорит дежурному по камере:

– Сор выносим!

Стараясь обустроить быт, обитатели камеры застлали пол двумя байковыми старыми одеялами, а зарешеченное окно прикрыли рамой, обтянутой целлофановой плёнкой, которую перед каждой проверкой необходимо было снимать, скорее всего, для того, чтобы администрация могла убедиться, что трижды зарешеченное окно никто не старается повредить. Впрочем, окно это выходило во внутренний двор, и убежать даже без наличия «железа» в раме, всё равно невозможно, однако таковы здесь порядки.

– А вот и мы, – бодреньким голосом сказал Ледогор, – знакомьтесь.

Все, кто не спал, стали протягивать руки: «Женька, Юрка, Андрей…»

– Женька, – передразнил Ледогор долговязого, нескладного парня по кличке Мразь, – пятнадцать лет сроку, из них пять – «крытой». Хочешь, приговор покажу?

Новичок решительно отказался от подобного предложения, выходит, старшему не понравился миролюбивый тон знакомств, по замыслу тех, кто планировал заставить Ветлицкого бояться тюрьмы, не входило такое братание.

– Сестру друга своего изнасиловал и убил… на приходе! Слышь, Мразь, расскажи, как ты её убивал, задушил, подлюга?! А то – Жень-кя… – передразнил ночной знакомый долговязого и продолжил: – А это Саня, у него тоже восемнадцать в приговоре, и у Кислого, и у Хари… – все тут ханыги…

Пока Ледогор так кривлялся, к Андрею подошёл парень, одетый получше и почище других, чувствовался в нём интеллигент…

– Будем знакомы – Юрий.

– Андрей.

– Здесь твоё место, – показал на вторую полку в середине слева Ледогор. – Располагайся. Да не пыжься, всё равно всех сразу не запомнишь, постепенно входи в курс дела. Эй, Майор, покажи новенькому «хату», познакомь с нашими порядками.

Майор, конечно, не из отдела «борьбы с личностью», а тот заключённый, с которого Ветлицкий, считай, начал своё грустное повествование, чем-то походил на татарина или бурята, но речь его была правильной, лысеющий мужчина, подошёл прихрамывая:

– Сижу долго, без движения, вот ноги и стали отказывать, – пожаловался новоявленный «Вергилий» и стал объяснять, какой порядок существует в камере. – В шахматишки играешь? – спросил он под конец.

– Играю, но сейчас не хочется.

Ветлицкому не понравилась манера этого Майора разговаривать, почти вплотную подсовывая своё лицо к лицу собеседника. В это время из коридора вроде бы как фамилию Андрея кто-то выкрикнул, и вчера – тоже, когда он сидел в «камере смертников»… «Может, по ошибке не туда засунули, – мелькнула мыслишка, а теперь ищут?» – «Сиди тихо, – сказал тогда Ледогор, – а то вообще в зверинец попадёшь, там карцера настоящие – воды по колено и весь день на ногах. Благодари Ивановича, что к себе забрал, а то узнал бы, как бабёнок бить…»

После такого внушения желание откликаться у Ветлицкого пропало. Кому надо – найдут. Андрей присел на нижнюю «шконку», рядом с Юрием, в отличие от первого Юрки, наркомана и вообще личности пренеприятнейшей, потом не раз приходилось убеждаться, что оснований не доверять своему чутью нет, да и «погоняло», то есть прозвище, у этого было Кислый, а того, интеллигентного, тоже не называли по имени, а навеличивали Москвичом.

Только Ветлицкий с ним разговорился, как Ледогор не поленился встать со своей постели и, проходя мимо, вроде бы невзначай, задел соседа плечом, кивнув при этом, Москвич встал и прошёл за ним. О чём беседовали, не знаю, но больше Юрий ко мне не подходил. Он изредка посматривал в сторону Андрея и в глазах его, как это принято говорить в таких случаях, где-то глубоко-глубоко таилась не то грусть, не то обида. Видно было, что ему хочется излить душу, но по какой-то непонятной причине такое было запрещено, и вообще Ледогор всячески побуждал камеру к тому, чтобы её обитатели, хотя бы словесно, угнетали рыжего парня. Стоило тому забраться на свою «шконку», как Ледогор из своего угла начинал:

– Что, полез? Баиньки захотел?

– Захотел! – огрызался Москвич. Удивляло, что тот не очень-то боится задиру, но старшой не спускал:

– Устал, поди, нюня?

Кто-нибудь, чаще Андрей, невысокого роста крепыш с пушком на голове, чем-то напоминающий совёнка, по кличке Пьяный, поддерживал Ледогора и минут пять они его склоняли вдвоём, потом всё стихало или разговор переходил на других: чаще на Кислого – наркомана, либо на Женьку – Мразь. Эти тоже частенько служили объектами для насмешек, правда, не столь злых.

– Расскажи-ка нам, Мразь, про свою «делюгу».

Тот, ничуть не смущаясь, начинал азартно расписывать происшедшее:

– Зашёл я к другу, а того нет дома, одна, бабка и эта, сестра. «Давай, – говорю девчонке, – проводи». Та и согласилась. По пути зашли в пустой дом, там я её на полу разложил, правда, брыкаться стала, даже куснула разок, меня такое обращение взбеленило, пришлось кокнуть. – Рассказывая, Женька гримасничал, извивался, угрызения совести его явно не мучали. Окружающие воспринимали всё это спокойно, наверное, уже ни единожды слышали подобное повествование, а возможно, считали за неотъемлимую часть спектакля, разыгрываемого ради нового человека. То, что задача в этой «хате» у всех общая, заставить Ветлицкого подтвердить написанное под диктовку городских оперов ранее, было ясно, вот лишь относились к ней по-разному, вернее, кроме Ледогора, Мрази, Кислого и Пьяного, никому до новичка дела не было, а некоторые, наблюдая за тем, как изощряются, добиваясь своего, доводя дело до избиения, подходили и втихаря извинялись: «Прости, Андрей, сам видишь, что здесь я тебе не помощник», – и отходили, пряча глаза, а один из них, Иванов Серёга, пока Ветлицкого били, сидя на своей шконке незаметно чинил его шапку, которая к тому времени изрядно поизносилась и стала расползаться прямо по живому. Он и после жалел изгоя, разливая общий чай, никогда не обходя его кружки, если Ветлицкий спал, а наступало время раздачи хлеба, то всегда откладывал «хозяйские» полбуханки «с галстуком», то есть с довеском, в его, висевшую на стене, рядом с такими же, целлофановую торбочку.

Жили в той камере и два земляка Андрея, один – Сашок Дворяк, почти мальчишка, успевший побывать в местах не столь отдалённых, задиристый, но незлой. Ветлицкий его по вольной жизни не помнил, он его – тоже, а вот встретились же, и где, второй – Толян (Анатолиев здесь зовут Толянами), тот из райцентра, тоже прошедший огонь и воду, попал за решётку на бытовой ссоре, драке ли? И ещё двое, на которых Андрей не то чтобы не обратил внимания, – «обиженный», про которого один из парней сказал: «В других камерах „петухи“ живут под нарами, а у нас Петровна на отдельной шконке», потому что стирает для первой «семейки», и «Водяной», несколько чудаковатый парень, который следил за «алёнкой», частенько мыл полы, хотя наводить чистоту в камере «западло» не считалось, и на ИВС первым делом, что Андрей отметил, когда в камере там появился Серёга Котов, это то, что он тотчас помыл пол, Игорь тоже всегда подтирал за собой в городском изоляторе. Правда, в тюрьме за них это делали другие, чаще Водяной либо Петровна. Про этого Петровну я немного слышал и раньше от Цыгана и Серёги, в разговорах они частенько позволяли отпускать беззлобные шуточки в адрес «обиженного», а теперь я увидел его. Парень как парень, ну, стирает, массаж делает тем, кто попросит, а вот ест из отдельной миски, кипятильник у него тоже свой и кружка – всё в углу на полу. Когда нет спичек, братва пользуется его кипятильником – всё как бы в порядке вещей, а вот дотрагиваться до него – «заминёхаешься». Родители Петровне передачу передали в камеру, так все продукты у него забрали, выделив владельцу лишь малую часть. Когда в Красногорске, «на криминале», Ветлицкий рассказал о таком одному из блюстителей тюремных законов, московскому киллеру, тоже проходившему судебно-психиатрическую экспертизу, тот сделал круглые глаза:

– Что-о-о, у педераста еду отбирали? Да что там у вас за «хата»?

Андрей стушевался и замял разговор. Как-то Петровна засобирался в камеру, специально выделенную для таких, и, когда Игорь спросил его:

– Ты что, рапорт подал, уходить от нас хочешь?

«Обиженный» наклонил голову:

– Там у меня земляк.

Вскоре его увели, а стиркой занялся Водяной.

Впрочем, идиллия первых знакомств и узнаваний скоро кончилась. «Тихий час» в тюрьме, как и везде, приходится на послеобеденное время, когда могут «выдернуть» из камеры разве что на этап, в больничку, но это касается единиц, все остальные, кому хватало места, придрёмывали, а кому не хватало, те либо играли в нарды, либо в шахматы, либо гадали на домино или его же костяшками играли в различные «карточные» игры – премудрость, которую Ветлицкий так и не освоил. Постоянное ожидание чего-то нехорошего, подстерегающего на каждом шагу, заставляло ко всем азартным играм относиться настороженно, ко всему новому – с предубеждением.

Воспользоваться послеобеденной передышкой Андрею не пришлось, то с одним поговорил, то с другим, позднее ему стало понятно, что это был хитрый ход, чтобы ни в коем случае не давать передохнуть, там подоспело время ужина, потом вечерней проверки, где по именам не выкликали, просто обитатели камеры выстраивались в две шеренги, и дежурный докладывал, сколько человек присутствует. Всех пересчитали, приняли письменные заявления на предмет того, кому что нужно и… до утра, времени целых двенадцать часов. Вот почти все двенадцать и продолжались мытарства несговорчивого новичка.

Сразу после проверки Ледогор приступил со своими «железными» доводами, что если Ветлицкий напишет «явку», то Иванович успокоится, а иначе – перекроет им все каналы, по которым в «хату» заходит чай, курево, кроме того, лишит магнитофона. Везде ли есть такая роскошь, но под музыкалку очень легко беседовать так, чтобы другие не слышали, кроме того, в камерах магинской тюрьмы не было проводного радио, изредка приносили газеты и могли за какие-то заслуги на недельку-другую разрешить смотреть телевизор. Стоит предположить, таковой находился и в этой «хате», потому что все, кто уговаривали Андрея не ломаться, а написать «чистосердечное признание», утверждали, после этого Ледогору разрешат съездить в город, он напишет с ИВС своей жене. Тогда у нас будет чай, курево и телевизор.

– Я не знаю, чего ты делал, чего не делал, – сказал ему кто-то из приблатнённых, – хочу жить по-человечески, «чифирить», курить и смотреть ящик. – Магнитофон глушил слова всех опекунов и «доброжелателей», но Ветлицкий твёрдо стоял на своём, один раз уже поплатившись за то, что расслабился, когда его «уговаривали» оперативники. Эти же, меняя друг дружку, так и не позволили прикемарить, и странное дело, когда на ИВС можно было спать сколько хочешь, сна не было ни в одном глазу, теперь же голова падала, почти терялось сознание… Однажды из коридора дежурный заметил в глазок, возможно, его привлекла чересчур громкая музыка магнитофона, но «кормушка» открылась, и раздался повелительный окрик:

– Вы чего там вскружили этого?!

«Этого» – значит, Ветлицкого.

– Всё в порядке, командир.

– Я вижу.

– Да кому он нужен, – отодвинулись в сторону Кислый и Мразь.

– Ну, то-то же, и магнитофон вырубайте, отбой!

– Мы тихонечко, только самую малость, – подскочил к двери Пьяный и, обернувшись, махнул рукой: – Сделайте тише звук!

Громкость убавили, кормушка захлопнулась, и всё началось сначала…

Так прошла ещё одна ночь, в течение которой Андрей успел достаточно получить тычков по спине и голове. Спасало ещё то, что на животе у прессуемого розовели только что затянувшиеся швы после удара ножницами и операции. Под дых не били, зато обозлённый Ледогор однажды не рассчитал точность удара и заехал Ветлицкому своим тяжёлым кулаком прямо в глаз. Боль была вполне терпимой, но синяк появился.

– Заметно, заметно, – забегали вокруг «шестёрки». – Ну, что теперь будет от Ивановича?

Видимо, оставлять следы на физиономии Ветлицкого, как, впрочем, и на теле, было запрещено. После стало понятно, почему – тот ещё не прошёл медосмотр.

– Иди, извёсткой затри, – посоветовал кто-то.

– Да что извёсткой, зубной пастой надо, – огрызнулся Ледогор. – У тебя есть паста?

– Он морду-то нарочно подвернул под твой удар, я заметил, – не то шутя, не то на полном серьёзе подсуетился Кислый.

Ледогор только ухмыльнулся… Голова у Андрея гудела, что он делал, чем мазался – соображал слабо, но синяк, как его ни замазывай, всё-таки просматривался.

Перед построением пострадавшего затолкали во второй ряд, за спину высокого парня, все его звали Прапором. Ветлицкий сначала думал, что это просто взятая с ветру «кликуха», но оказалось, что на воле он действительно служил в чине прапорщика в какой-то вневедомственной охране. Про себя сказал коротко, кажется, Майору:

– Раз провернули дело – понравилось, а во второй – залетели, хотя там и садить-то было не за что, больше языками трепались где не надо. Ничего, вот все говорят «красные», а я давно уже «красный». В зоне на вышку охранником попрошусь! – «Шестёрки» Прапора не любили и заставляли его прислуживать им, накрывать на стол, подавать еду. Пока у них были продукты, которые Прапор получил в передаче, он ел в «первой семейке», а когда продукты кончились, его живо от стола отвадили, и свою чашку баланды он уже пристраивал на доске для игры в нарды…

В восемь часов утра, как только умолкла сирена, двери в камеру открыли, и вошедший в сопровождении дежурного старший лейтенант в меховой безрукавке, который сажал Ветлицкого в карцер в первый день пребывания в тюрьме, спросил:

– Как дела, анархисты-утописты? Вопросы, жалобы есть?

– Нет, – в тон ему ответил неунывающий «совёнок».

– У тебя-то какие могут быть жалобы, Пьяный? – Старшой смотрел в сторону Андрея. – Та-а-к, – произнёс он раздумчиво и вышел, при этом у двери снова оглянулся. – Понятненько…

– Он увидел, увидел! – Как только захлопнулась дверь за «кумом», бросились к Ледогору «шестёрки».

– Да я усёк.

– Андрюха сам повернулся харей, вот и заметно стало, что синяк под глазом…

– Никуда я не думал поворачиваться, – стал оправдываться Ветлицкий.

– Не думал?

Стукнула дверца «кормушки».

– Ледогоров, на выход!

– Всё, Васёк, «выцепил» тебя Иванович, теперь ранетки поотшибает… Аккуратней надо было.

Ледогор поспешил к двери. Походка его была какой-то виноватой, ёжась, словно бы отмахиваясь от мух, выскочил «на коридор». В камере стало тихо, даже музыку выключили. Все сидели, насторожившись. Наконец загремели запоры, и главный заводила ночных «концертов» опять возник перед нами.

– Ну чего, Васёк?

Тот отшутился:

– Ништяк!

В сторону побитого даже не глянул. Дверь опять загремела, теперь Иванович поманил пальцем Ветлицкого. На «продоле» подтолкнул к одному из охранников:

– Двигай.

Идти оказалось совсем недолго. В комнатке с открытой дверью, что было так необычно для тюрьмы, стоял столик, стул и зеркало приличных размеров красовалось на боковой стенке.

– Руки, – приказал хозяин кабинета. Все, кроме Ивановича да ещё двух-трёх человек, казались Андрею на одно лицо, одним словом – обслуга. Тогда-то он и увидел на столе штемпельную подушку с краской и казённые бланки, расчерченные по определённой схеме, увидел и понял – будут снимать отпечатки пальцев и даже всей ладони. Здесь тоже решили запечатлеть на память в одном из мест «не столь отдалённых», хотя не понятно, почему раньше так говорили, это теперь зэков далеко не возят. Только вокруг республиканского центра колонии три или четыре? Ну что ж, по крайней мере для родственников тех, кто сидит «за колючкой», не приходится тратить много денег на дорогу, отправляясь повидать близкого…

После того как все мыслимые и немыслимые отпечатки сняли, осталось только сфотографироваться. Ветлицкий сел на указанное место, раздался щелчок и… бывай!

В камеру заявился весь перемазанный чёрной краской. Оказалось, что это тушь, она легко смывается, а вот насчёт того, что фигуранта щёлкнули только единожды (где же профиль?). Кто-то из бывалых, пояснил:

– Не боись, там зеркало сбоку, так что всё на мази…

Позднее, когда Андрея при освобождении выписывали из тюремной картотеки, он видел эти фотографии – качество ужасное. Неведомо, коснись кого-нибудь искать по такого рода снимкам, вряд ли найдут и вполне могут схватить очень даже… другого.

Ветлицкий не спит уже третьи сутки в отместку за отказ написать хотя бы одну, ту самую первую, «явочку», приговаривал очередной агитатор: «Бумага никуда не пойдёт, останется в столе у Ивановича для его подстраховки», при этом Андрея били, но уже стараясь избегать оставлять следы и привлекая к агитации почти всех содержащихся в тюремной камере заключённых. Правда, такие, как Иванов, будто принудку отбывали, сказав пару бесцветных неубедительных фраз, самоустранялись. Водяной и Петровна вообще не принимали участия в общем шабаше, у них свой круг обязанностей: стирка, уборка, прислуживание «первой семейке», то есть поставить «чифир» или «купчик» (менее крепкий чай), но запасы продуктов и чая с воли заканчивались, и братва становилась злее.

В один из вечеров Ледогор, доведённый до белого каления упорством уговариваемого написать «явку», схватил зимний ботинок за голенище и стал им охаживать упрямца по бокам и по спине. Было и больно, и впечатляюще, на окружающих подобные сцены производили гнетущее ощущение пытаемого, да и их безвыходности… «Шестёрки» не могли этого не заметить, и беседы стали переноситься на более позднее время.

На четвёртые сутки, когда кроме того времени, что приходилось на приём пищи, Ветлицкому не только не позволялось спать, но и садиться, он стал задрёмывать стоя, но, как только сознание затухало и организм расслаблялся, ноги подкашивались и… опять эта душная, провонявшая табачным дымом, и запахом «параши» камера, опять эти «шконки» перед глазами, и одна радость – прогулка.

Сразу после утренней проверки в дверь ударяли чем-то тяжёлым, возможно, сапогом пинали:

– Такая-то камера, на прогулку готовсь!

Те, кто ночью провозился с Андреем, недовольно ворчали: «Идите без нас». Но в магинской тюрьме, в отличие от красногорской (об этом он позже узнал), кроме субботы и воскресенья, на прогулку обязаны были ходить все, потому что в это время в камере производился досмотр, или, проще говоря, «шмон». Зэки выстраивались по двое в коридоре, руки за спину, и вперёд… На каждом свороте – постовой с собакой, не обязательно чтоб была овчарка, лишь бы приличных размеров и злости хватало… Однажды, когда шли строем в баню, последним ковылял Костя, ленивый и добродушный паренёк. Вот этот Костя, успокоенный обманчивым видом сопровождающей нас псины, заметил охраннику:

– Ходишь с каким-то телёнком.

Не успел остряк-самоучка закончить фразу, как собаковод только шевельнул поводком, и «телёнок» бросился на толпу. Костя с перепугу даже тапочки потерял.

Путь до прогулочного дворика не занимал много времени.

Ветлицкий с тоской посматривая на небо, примерно ориентировался, в какой стороне находится дом его детства, припоминая грустную тюремную шутку: «Когда я был маленьким, то из окон своего дома видел тюрьму, теперь же – наоборот: из тюрьмы смотрю на окна нашего дома…» Кстати, в Красногорске, «на криминале», один из сокамерников говорил:

– Если меня признают сумасшедшим, то отправят в ачинскую психушку, а она как раз находится через дорогу от моего дома…

Андрей отнюдь не собирался симулировать сумасшествие, да и окон, даже чужих, домов, из прогулочного дворика не видно: четыре трёхметровых стены, крупная сетка поверху, дверь с извечным «волчком» и крохотная железная лавочка у входа, вделанная ножками в бетонный пол и поставленная, скорее всего, из сострадания к какому-нибудь обезноженному заключённому. Отсюда видно только небо, и ещё где-то вдалеке, скорее всего, за тюремной оградой, в частном секторе, тополя, вернее, их верхушки, да ещё шест (возможно, бывший некогда флагштоком).

В прогулочном дворике, на свежем воздухе, все начинают судорожно курить, это называется – дышать кислородом, хотя в Красногорске ребята брали с собой тряпичный мяч и играли в футбол, здесь же дежурные захватывают те самые байковые одеяла с полу и хорошенько их протрясают, избавляясь от пыли. Было и ещё одно отступление от устава. Однажды, кажется, во время сильного мороза, когда прогуливаться не водили, «шмон» всё равно был и всем лежащим на «шконках», необходимо спрыгивать на пол, но один из проверяющих, детина двухметрового роста, рыкнул: «Можете оставаться на своих местах!» – Андрей не разобрал и сиганул сломя голову с полутораметровой высоты на бетонный пол. Надзиратель посмотрел на него с сожалением и покачал головой:

– Я же сказал, что можно сидеть на месте… – При этом он весьма формально постучал сбоку по настилу «кровати», деревянной киянкой на длинной ручке. Вообще-то, когда такой штукой стучат сильнее, то всё, что заткнуто в щели, вылетает веером на пол, а это могут быть иголки, булавки, лезвия безопасных с бритв, так называемые «мойки» и даже ножички, изготавливаемые заключёнными из чего угодно, от настоящего ножовочного полотна до ручек мельхиоровых ложек и даже всевозможных жестянок. В красногорском подвале психиатрической больницы зэки, получив в «палату» баночку майонеза, успели заначить маленькую металлическую крышечку. Пока сестра-хозяйка поняла, что её надули, и подняла шум, эти умельцы уже успели её разогнуть и заточить один край…

– Ребята, отдайте по-хорошему, – уговаривала покладистая в общем-то женщина рукастых лоботрясов. Те не отдавали, а делали вид, что знать не знают, о чём речь. – Сейчас позову охрану, будем делать обыск!

Эта угроза возымела своё действие, и, пока одни ещё перепирались, заговаривая зубы сестре-хозяйке, другие, делая вид, что ищут крышку в мусорном ведре, лихорадочно приводили «изделие» в первоначальный вид…

Итак, прогулка, в зависимости от погоды, продолжалась минут десять – двадцать, и опять нужно было идти в камеру. Ветлицкий с тоской смотрел на то самое небо, под которым прошли его лучшие года, и вспоминал свой рассказ о той далёкой, счастливой поре – «Высокие облака детства», а ещё то, что одна из радиопередач о правах заключённых тоже называлась «Облака»… Действительно – только облака для всех общие, только эти белые облака, что плывут над тюремным двориком куда-то далеко-далеко и, как пел Галич: «В них ни горечи, ни забот…» – а здесь… плакать хочется.

Прогулка разгоняла сон, однако в тепле становилось невыносимо, особенно после обеда. Кто только ни вёл разъяснительных бесед, даже тот Сашок, который получил свои восемнадцать лет сроку и готовился вот-вот убраться на зону либо в тюрьму, только ещё дальше, чем наша, магинская, Ветлицкий так и не понял, за что ему столько намотали, потому что разговоры с ним начинались стихами, ими же и заканчивались (испытавший сильнейший стресс Саня, вдруг начал писать стихи). Посвящал он их все только своей жене, конечно, это были самые банальные строки, но они целиком захватили начинающего литератора. Андрею, честно говоря, было не до стихов, но он терпеливо выслушивал то, что ему читали, однако от советов воздерживался, да он, кажется, в них и не нуждался. Закончив чтение, парень принимался уговаривать собеседника, пойти на уступки сокамерникам и черкануть пару «явок», при этом по лицу его было видно, что его и это тоже мало волнует, так отбывают принудку, и действительно, вскоре дежурный его предупредил, чтобы собирался с вещами, и все сразу засуетились:

– На этап, Саня, на этап.

Он вздохнул и стал складывать в сумку свои нехитрые пожитки, а вскоре вызвали и Ветлицкого.

– На больничку, – откомментировал Ледогор.

Действительно, в коридоре пожилой мужчина в звании прапорщика произнёс удивлённо:

– Так вот ты где сидишь, а мы тебя совсем потеряли. Срочно в санчасть. Потерянный заложил руки за спину и пошёл за сопровождающим, или тот шёл за ним, точно не помнится, но спокойствия это посещение лечебного учреждения Андрею не прибавило, хотя обследовали там таких, как он, довольно-таки внимательно. Спросили, чем случалось болеть, но когда Ветлицкий вздумал было заикнуться о своей невиновности, медичка голосом, не терпящим возражений, произнесла:

– Такое нас не касается, наше дело – лечебный контроль.

Всё понятно. К тому времени Ледогор от Андрея уже отступился, видя, что тот по привычке не ложится на свою «шконку», а вроде бы ожидает очередной порции издевательств, он неприязненно посмотрел на испытуемого и махнул рукой:

– Ладно, хватит вату катать, а то сил нет с тобой попусту балаболить, ложись…

Ветлицкий сперва не поверил своим ушам, но, видя, как Ледогор резко отвалился лицом к стенке, тоже полез наверх и, скорее всего, сразу же уснул, хотя ещё днём его слегка помурыжили, но тут началось посещение больнички, подоспела передача с лекарством…

Теперь Ветлицкому «повезло» больше. Как-то он записался на приём к врачу, но это было уже почти перед самым освобождением. Когда сидельца вызвали «на больничку», ребята посоветовали:

– Скажи, Андрюха, что плохо спишь, пусть димедролу с собой дадут.

После кратенького осмотра Ветлицкий пожаловался медичке на плохой сон и попросил димедролу «с собой унести», но, видимо, не только его сокамерники были такими ушлыми…

– Унесёшь, – пообещала женщина в белом халате и вкатила посетителю лечебного заведения вместо одного два укола, как надо полагать, один из них со снотворным. По приходу в камеру пришлось разочаровать любителей сильных опущений, а тот минут через десять, наблюдая за игравшими в нарды, так и задремал стоя, и даже ноги на этот раз не подкосились…

В больничку Андрея водили тридцатого декабря, а тридцать первого в «хату» дежурный передал пихтовую веточку, таким образом тюремная администрация позаботилась об арестантах. Ледогор сразу организовал ёлку: ветку поставили в какую-то посудину, нашлась вата, разноцветную мочалку раздёргали на нечто, отдалённо напоминающее ёлочный дождь… Работа шла полным ходом, когда Ледогора выдернули «на продол». Вернулся он растерянным (играл, как я понял позже) и объявил, что его зачем-то забирают на ИВС. Кто бы это на выходные из тюрем забирал в городской изолятор, да за праздники туда столько набьётся нарушителей и алкашей, что хоть впору ещё в тюрьму отполовинивать… Просто Ледогора, как не справившегося с основной задачей, переводили в соседнюю камеру, Ветлицкий в ней ещё побывает, но это будет нескоро, а пока Васёк лихорадочно собирает шмотки и уходит.

Елка наряжена, отобедав, Андрей облегчённо вздыхает, теперь-то опасность, по крайней мере на выходные новогодние дни, несколько отодвинулась в сторону. «Шестёрки» его «прессовать» не будут, а там посмотрим. Плохо же он знал тех, кто вёл следствие.

Послеобеденный сон был прерван появлением в камере нового человека. Ветлицкий открывает глаза и видит, что «новенький» оказался его старым знакомым – это был Игорь, тот самый, с которым он уже имел счастье видеться в городском ИВС, друг Серёги Котова. Червячок сомнения лениво зашевелился где-то в самой глубине души, однако надежда на лучшее не оставляла: разве не Игорь обещал помочь, возможно, Андрей был не совсем прав, когда видел в нём одного из участников милицейского сговора. Мало ли в какой роли выступал Игорь там, в изоляторе, но Андрей хорошо помнил, как разговаривая с Серёгой, Игорь осуждал Ледогора за скаредность, обещая разбить ему морду. Пожалуй, наш оперативник был в курсе их взаимоотношений, то-то так волновался перед отбывкой Васёк, за тем, как подобострастно суетятся «шестёрки» перед заехавшим в «хату» смотрящим, Ветлицкий тоже решил не ударить лицом в грязь и, не слезая со «шконки», радостно поприветствовал Игоря. Тот снисходительно усмехнулся:

– Здорово, Андрюха.

«Вот как, меня ваш смотрящий тоже знает».

Игорь по-хозяйски оглядел камеру, заметив хвойную веточку, наряженную под новогоднюю ёлку, подозвал Петровну и отдал ему команду освежить к празднику кое-что из вещей, то есть, попросту говоря, постирать грязное бельё. Пьяный суетливо доставал из сумки свежие простыни и, то угодливо заглядывая Игорю в глаза, то сердито прикрикивая на помощников, приступил к заправке хозяйской постели. Вообще-то слово «хозяйской» здесь употреблено не совсем точно. В тюрьме хозяин один – её начальник. Игорь же, разгрузив одну из привезённых с собой сумок, выставил на батарею пару блоков «Золотой Явы» и «Петра», он их будет курить сам, изредка оделяя своих помощников, но если случится, что кто-то из сокамерников, видя шефа в хорошем расположении духа, попросит:

– Игорь, угости «америкой», то он не откажет. Привёз «смотрящий за хатой» и чаю.

– Игорь уже второй год «хату греет», – уважительно ввёл Андрея в их тюремную действительность Сашка Дворяк.

После того как ажиотаж первых минут встречи несколько стих, Игорь, включив погромче магнитофон, занимает своё место на «шконке», и к нему на совет по одному подсаживаются приближённые. О чём они разговаривают, не ведомо, но то, что разговор был и об его персоне, становится совершенно ясно.

– Андрюха! – подманивает Ветлицкого пальцем «смотрящий». – Присаживайся.

Кажется, времени у моих опекунов на то, чтобы меня заставить заново себя оговорить, становится всё меньше и меньше, поэтому разговор идёт напрямую.

– Ты сделал, что тебя просили?

– А что я должен был сделать? – Всё в душе упрямца обрывается, последние надежды на заступничество «друга» рушатся, и в душе поселяется знакомое чувство безысходности и наплевательского отношения к жизни…

– Не виляй, помнишь наш разговор в изоляторе?

– Помню.

– Так вот, я тебе помогу, и мы станем вертеть операми как захотим, но для этого нужно их успокоить, сунуть им эти «явки», как собакам кость: «Гложите!», и пока они с написанным разбираются, мы – жалобы: одну, другую… Ты же видел, сколько у меня адресов, пусть потом трясут своими бумажками… Или ты мне не веришь? – Игорь нехорошо прищурился. – Я тебе не мальчик и не дай-то бог со мной играть в прятки. Ледогор-то как себя вёл?

– А что Ледогор? – Андрей уже не позволяет опять провести себя вокруг пальца, начиная догадываться, что всё это одна компания. – Ледогор тоже просил написать про то, что узнал от оперативников или на опознаниях…

– Оно и хорошо, больше и не надо, напишешь. – Иванович отстанет, а на него начальство давить не будет…

Ветлицкий молчал. Мотать головой, как прежде, боялся, но и согласиться на то, отчего уже раз нашёл в себе силы отказаться, тоже не мог. Пока он мучительно искал выход из создавшегося положения, кормушка открылась и дежурный выкрикнул его фамилию.

– Дачка, Андрюха, это «дачка заехала»! – радостно бросились навстречу сокамерники. Ветлицкий подошёл к двери и согнулся над окошечком.

– Фамилия, имя, отчество. Так! От кого передача?

«От кого же может быть: возможно, из дому или от тёти Лены?» – наугад назвал фамилию тётушки.

– Нет!

Теряясь в догадках, вспомнил – может, от её дочери, Ольги?

– От Свиридовой?

– Правильно! Адрес…

Называется улица и номер дома. Дежурный удовлетворённо кивает головой и предлагает, сравнив содержимое посылки с описью, поставить внизу свою подпись…

Посылка оказалась большой, и ребята с готовностью стали сносить продукты на стол, что, конечно же, являлось со стороны получателя промашкой. По такому случаю нужно было достать свой баул и всё сгружать туда, потом уже оделяя других и не ущемлять себя, а так… Впрочем, вскоре Андрею пришлось забыть не только о передаче, но и вообще обо всём на свете.

Последним из коридора подали большой пакет с яблоками и апельсинами, разрезанными на дольки, и Ветлицкий протянул его тем, кто был поблизости.

– Угощаешь? – переспросил Кислый.

– Конечно.

Фрукты мгновенно улетучились со стола, причём, пока Андрей носил сколько-то спящему Серёге Иванову, ему самому ничего не досталось. Тогда Пьяный, тот самый приближённый к Ледогору парень с пушком вместо волос на голове, пошёл туда, где на «шконке» сидел Дворяк, и вернулся с половиной яблока и апельсином.

– Ешь, Андрюха, а то здесь не успеешь глазом сморгнуть, как без штанов оставят…

Ветлицкий удивился порядочности «шестёрки», но фрукты взял. Желая быть до конца великодушным, а с другой стороны, хоть этим задобрить «первую семейку», предложил:

– Возьмите себе сколько надо.

– А зачем? – удивился Игорь. – Пусть всё здесь лежит, и ты сам будешь с нами шамать.

Понимая, что каждый раз подходить к столу, возле которого находились «шконки» Игоря и Ледогора, распорядителю «дачки» будет не с руки, тем не менее – ничего не поделаешь, пришлось все продукты оставить у его попечителей. Чувствовалось приближение Нового года, до ужина осталось часа полтора, может, меньше, когда Андрей подозвал меня к Игорю.

– Так что, Андрюха, надумал?

Поняв, что дело упирается всё в те же пресловутые «явки», но не рассчитывая, что допрос продолжится сразу же после того, как братва подзаправилась присланными пряниками и конфетами, Ветлицкий растерялся:

– Ребята, понимаете…

– Понимаем. Он, Игорь, не врубился…

– Ладно, идите отсюда, – грубо оборвал «смотрящий за хатой» своего подручного. – Я немного посплю, что-то голова разболелась.

С этими словами Игорь откинулся на подушке и, скорее всего, сделал вид, что его тотчас сморил сон, а Андрей, этот маленький крепыш с совиным личиком, кивнул мне:

– Пошли!

– Куда?

– В спортзал, если по-хорошему не понимаешь.

«Спортзалом» оказалось пространство всего в трёх шагах от стола, возле «шконки», где стояла наша посуда.

– Стой здесь и думай, – приказал мне Андрей, а сам отошёл к столу пошептаться о чём-то с Мразью и Кислым. Вернулся он быстро, и неожиданно Ветлицкий получает довольно-таки ощутимый удар по позвоночнику, потом ещё и ещё. Заныла спина и если бы он одной рукой не держался за металлическую стойку, то, скорее всего, упал бы.

Андрей, кличка у него была Пьяный, заглянул снизу вверх:

– Я ведь могу так ударить, что у тебя враз ноги отнимутся…

Вспомнились слова одного из оперативников: «Будешь упрямиться, в суд принесут на носилках…» Кажется, слова сыщика начинают сбываться, а чего бы ещё ожидать? Окинув глазами камеру, Ветлицкий лишний раз убедился, что всё давно отрепетировано: многие лежали, делая вид, что дремлют, кое-кто даже укрывшись с головой. Возле допрашиваемого оказался тот самый бурят – Майор, который изводил всех своими теориями и объяснениями в невиновности, а также Дворяк, и обидчик – Пьяный. Причём Ветлицкий услышал, как Серёга Иванов со своей верхотуры успел зло прошипеть Дворяку: «Около его кормишься – и на него же хвост поднимаешь, сучонок…» Сашка крутился рядом, скорее всего, из любопытства, но слова Серёги его «достали» и больше во время расправы Ветлицкий его не видел. Остались только Пьяный и Майор…

– Ну, так ты надумал, будешь писать?

Андрей промолчал, и тогда началось то, что и должно было в конце концов начаться: его стали методически избивать, причём Пьяный, скорее всего, получил подробную установку, куда бить и как. За всё время он ни разу не ударил свою жертву в живот, ибо там были швы, они хотя уже и заросли, но от хорошего удара «под дых» мало ли что могло разойтись внутри. Пьяный бил в основном по груди и спине, стараясь попасть в одно и то же место несколько раз подряд, причём раза три Ветлицкий падал на пол, но «боксёр» набирал в рот воды и обрызгивал упавшему лицо, а Майор, присев на корточки, делал уточнение:

– Сознание ещё не теряет…

Майор был тем самым уголовником в одном большом деле, про которого Андрей недавно прочитал в газете, что ему дали, учтя чистосердечные раскаяния, два года тюрьмы. То есть, учитывая срок, уже им отсиженный, сокамерник, скорее всего, сразу из зала суда вышел на свободу. Вот натерпелся же Ветлицкий от Майора, но вспоминая, как почти на каждой проверке Иванович ему говорил: «Кактусев, не расслабляйся! Скоро опять пойдёшь в карцер…»

Неведомо, для чего его там держали, но, вернувшись в очередной раз из городского изолятора, Андрей увидел, что Майора в камере нет, а на вопрос о нём Дворяк ответил: «Пойдём на прогулку, посмотришь, выглядывает, как собака из „кормушки“ двенадцатой „хаты“ той самой „камеры смертников“, в которой успел побывать и Андрей, в день своего первого сюда заезд».

Экзекуцию прервал шум «на коридоре».

– Ужин, – зашевелились зэки, лениво поднимаясь с постелей. Пьяный оставил на время своё занятие и усадил Ветлицкогона на койку к Прапору. Все принялись за еду, избитому же Андрею было не до этого, он тупо смотрел в пол и понимал, что просто так на этот раз ему не отделаться.

– Ешь! – Ложка с кашей ткнулась в губы. Это «боксёр», присев напротив на корточки, решил таким образом «продлить удовольствие». – Ешь, говорю, а то снова в «спортзал» пойдём.

Ветлицкий стал послушно глотать вязкую массу. Удивительно, несмотря на переполняющую его обиду, плакать не хотелось, хотя Хельга, обосновывая потом отправку подследственного на судебно-психиатрическую экспертизу, привела как один из доводов то, что у того появилась слезливость и уже в Красногорске тамошний врач, спрашивая, не страдает ли Ветлицкий вспыльчивостью, опять сослался на Хельгу.

– Нет, не страдаю.

– А здесь утверждают… – ткнул пальцем в бумагу эскулап, – им кажется…

– Может, кому и кажется, но я в своём характере такой черты не замечал.

После ужина, подождав, пока баландёры заберут назад чашки, Пьяный спросил:

– Надумал писать объяснительные или продолжим?

Андрей промолчал, и всё началось сначала.

– Руки, руки убери! – горячился, покачиваясь в боксёрской стойке около Ветлицкого, «совёнок». – Не дай бог, я пальцы свои сломаю… – И удары снова обрушивались на «боксёрскую грушу».

Во время одной из коротких передышек, когда Ветлицкий, покачиваясь, сидел на краешке «шконки», его талисман (изображение Богородицы с ребёнком, вделанное в плексигласовый кулончик) свесился на шнурке, выпав из разреза рубашки, Пьяный чуть не упал, увидев его:

– А ты почему мне ничего не сказал про эту штучку?

Скорей всего, он опасался, что повредит казанки кулака, или нечаянно вобьёт его в грудь избиваемого, что оставит серьёзный след, хотя таковых он набил столько, что, когда Ветлицкий через пять дней пошёл на встречу с адвокатом, любезнейший Александр Григорьевич, который сам повидал немало, потом сознался: «Я всю ночь не мог уснуть, вспоминая твои синяки». – И позже, на встрече с прокурором, когда заступники Андрея спросили того:

– Почему Ветлицкого бьёте?

– Никто его не бьёт, – ответил советник юстиции.

– Ну как же не бьют, если он весь синий?

– Не весь, – ничтоже сумняшеся ответил прокурор, – просто у него обширный синяк с левой стороны груди…

Значит, никто не бьёт, а просто обширный синяк, хотя всех здесь переплюнула Хельга Степановна, когда на допросе она попросила Андрея показать следы побоев и, увидев их, сразу поспешила к оперативнику, тому самому Ивановичу, скорее всего, наказать, чтобы в таком виде не вздумал своего подопечного выпускать из тюрьмы по любому требованию, а Ветлицкому сказала, что она сильно поругалась с опером из-за того, что он допускает такие методы в обращении с заключёнными.

– Кто тебя бил? – глухо спросил Иванович, сопровождая от следовательницы в камеру. – Ты же ходил по «хате» и падал, падал, а потом сам себя пощипывал… Понял? – Ветлицкий кивнул головой. – То-то же, а то брошу тебя в общую камеру, а что они там придумают, это меня не касается…

Но самое удивительное было не это, а то, что, когда Андрей выбрался на свободу, то в одном из интервью Хельги Степановны прочёл, что в камере к нему относились наилучшим образом, несмотря на то что он сам себя изредка «пощипывал». Выходит, как у той унтер-офицерской вдовы, которая сама себя высекла…

Сняв кулончик, Пьяный заставил его убрать, и Ветлицкий положил талисман в свой мешок… Больше той заветной вещицы, того оберега, он не видел. Куда тот исчез, неизвестно. Стоит заметить ещё одну особенность: воровство в «хате» не поощрялось, даже «посещение» без разрешения владельца его «майдана». Если что нужно – спроси, иначе автоматически перейдёшь в разряд «крыс».

Избитого Ветлицкого Мразь и Пьяный потащили к себе в угол и усадив на «шконку», стали угрожать.

– Ну, хоть первую «явку с повинной», ты же всё равно её уже накатал, а здесь… Сам видишь, камера, сидит на голох… евке, твоей «дачки» на раз куснуть, Игорь тоже не будет всех снабжать чаем и куревом, ребята ждут.

Ветлицкий сидел, опустив голову, и соображал, как бы ему вырваться от своих мучителей и врезаться лбом в железную дверь. И вдруг того осенило. Зачем в дверь? Край бетонной «чистюли», то есть раковины под водопроводным краном, острый… Сейчас пойти якобы сполоснуть лицо и… Хитреца отпустили:

– Сходи.

«Всё, биться – так биться, иначе замордуют». – Ветлицкий успел удариться два раза, при этом он никогда бы не подумал, что лобная кость может оказаться столь прочной. После один из адвокатов на такое объяснение безрассудного поступка показал шрам у себя над бровью.

– Я тоже, когда в аварию попал, думал, хана, но доктор пошутил: «Кость ото лба до затылка…» – И рукой показал: откуда до куда.

Голову Ветлицкий себе возле «чистюли» не повредил, но кожу рассёк, и кровь залила лицо, причём немного оглоушив себя таким ударом. Испугавшиеся «прессовщики», подскочили к Андрею, стали прижимать к ране полотенце и, подождав, пока кровь немного остановится, уложили на нижнюю койку. Ветлицкий лежал и бредил, но изредка, когда ему становилось лучше, улавливал, что все обитатели камеры собрались к праздничному столу встречать Новый год с теми самыми продуктами, которые по наивности своей передали Андрею родственники.

– Нам сказали, – поделилась на сей счёт своими соображениями тётушка, когда Ветлицкий приехал к ней после освобождения, – что чем лучше передача, в тюрьму, тем добрее к получателю отношение… – Андрей только усмехнулся:

– Конечно, если тем, кто занимался его раскруткой, обещали послабление в режиме, «свиданку» с близкими, а то и возможность уйти под расписку…

Ветлицкий слышал такое от Серёги Котова, хотя надеялся на благородство оперов он зря, его, как и Игоря, мастера сыска просто обманули. Не в их власти отпускать таких на свободу, а вот «в космос» запустить они могли, и тем, у кого рыльце в пушку, такое путешествие из камеры в камеру смерти подобно… Вот вам и «хорошие передачи».

Первое утро нового года Ветлицкий встретил совершенно разбитым. К себе, на верхнюю «шконку», залезть не мог, кроме всего прочего простудный кашель изматывал так, что казалось, всё нутро вывернет наружу, а кашлять было почти невозможно – боль отдавалась по всему телу, и приходилось, подавляя кашель, надсадно хрипеть. Некоторые сокамерники негодовали, как, к примеру, Серёга Иванов, тот самый «портной», который во время вчерашнего избиения чинил его старенькую шапку. Он же потом громко сказал:

– Надоело здесь штаны протирать, подам заявление, чтобы перевели в хозяйственные мастерские, буду в подвале работать…

Некоторые его поддержали. Видно было, что поведение «первой семейки» многим не нравится, да те и сами это почуяли. Много позже, когда Андрей вернулся «из криминала», тот же Пьяный подсел к нему и сказал:

– Не сердись, Андрюха, сам знаешь, я против тебя ничего не имел.

Игорь тоже перед переводом в другую камеру спросил Ветлицкого, вроде бы подстраховываясь:

– А скажи, я тебя бил?

– Ты же знаешь, Игорь…

– Нет, я тебя бил?

– Ты не трогал, но…

«Смотрящий» не дослушал такого лепета и отошёл, бурча на прощание, что неплохо бы Ветлицкому забрать заявление на оперов, но как-то так неуверенно произнёс эту фразу, что окружающие, пожалуй, и не поняли, о чём речь.

День прошёл серо, но за Андрея на этот раз решили взяться с удвоенной энергией, тем более кто-то из «шестёрок» проговорился, что Иванович придёт второго января, то есть завтра, и уже от того, напишет упрямец объяснительные или нет, будет зависеть весь дальнейший быт, а главное – это даст он в камеру телевизор или нет. На сей счёт Ветлицкий уже как-то сказал Пьяному, что они хотят «ящик» смотреть, «музыкалку» слушать, а невинный должен голову в петлю совать? На что Пьяный ответил:

– А по мне-то. За твою башку я и пару чаю не дам, и запомни: здесь ты – никто и звать тебя – никак!

После обеда Пьяный, поинтересовавшись, на желает ли его визави опять посетить «спортзал», но только «тренером» теперь будет Мразь. «А тот бьёт покрепче», усадил Андрея за стол, выложив пачку тетрадных листов и авторучку. Ветлицкий слабо отодвинул рукой бумагу. Началась обычная тягомотина с угрозами, уговорами, обещаниями, что никуда, дальше кабинета «кума» эти «явки» не пойдут, а иначе станет ещё хуже…

Кто знает, не напиши Андрей то, что от него требовали, возможно, его «одиссея» была бы ещё печальней, возможно – короче, но адвокаты раньше сказали:

– Скорее всего, в тюрьме тебя в покое не оставят, и если совсем уж будет невмоготу, так собирай всё, что придёт в голову, вплоть до того, что в Париж ездил с целью показать француженкам нечто подобное…

Игорь искоса посматривал на те потуги, которые предпринимались со стороны его верных «оруженосцев», наконец это ему надоело, и он опять подозвал меня:

– Знаешь, Андрюха, я вижу, ты по-хорошему не понимаешь, – говорил он вполголоса, да и магнитофон заглушал нашу речь, – думаешь, я не вижу, как ты выпендриваешься, эти взгляды бросаешь, моля о помощи, в мою сторону. Разве я тебе должен сейчас помогать? Ты сам себе не желаешь облегчить положение. В общем так, чтобы сейчас же садился и шестнадцать «явок с повинной» выложил на стол, а то смотри, ты меня за фраера держишь?.. – Ноздри его носа расширились, лицо побледнело, скулы чётко обозначились, и желваки на них ходуном заходили. Казалось, все наколки «Змеев-Горынычей» на его теле ощерились. – Пьяный, неси бумагу!

Андрей полез в сумку… и пока он там рылся, Игорь подозвал Кислого:

– Завари-ка чифиру, у Андрюхи, по-моему, голова на плечах не держится. Кто это его так? – показал он рукой на свежий шрам на лбу.

– Да сам он, Игорь, сам, – подобострастно заверил шефа Юрка.

– Рукосуи подлые, – продолжал придуриваться «смотрящий», – пальцем Андрюху тронете, на парашу отправлю! Ты вот что, когда девок бил, наверное, в состоянии аффекта был? Не отпирайся, я знаю, сам три десятка квартир обчистил и после все припомнил, даже если не по адресам, то на машине по городу возили, а я вспоминал. Так что основные «явки» ты мне на стол к утру положи, а там придёт Иванович – и всё будет тип-топ! Давай прихлёбывай, – пододвинул он кружку с чёрной горячей жидкостью. Ветлицкий закрутил головой: «Не чифирю». «Да какой это чифир, так себе – купичик! Зато мозги будут нормально соображать или ты опять из себя целку строить будешь? – Игорь схватил Ветлицкого за горло. – Будешь?!»

Андрей захрипел, пытаясь поймать его за руку:

– Пусти.

– Будешь писать? Давно бы так. Зря ты, Андрюха, корки мочишь. Пойми, вся камера внакладе. Мне-то что, уеду на ИВС, там родные подкормят, а их кто? Иванович кислород перекрыл: ни табаку, ни чаю, а телевизор…

Опять этот чай, опять это курево, опять этот телевизор, но надо видеть тех, кто лишён хотя бы первых двух «удовольствий», впрочем, табак и чай были больше, чем удовольствием, в бесцветной зэковской жизни…

Всю ночь, прихлёбывая густую заварку, Ветлицкий строчил «явки», сначала описывал те случаи, которые надиктовывал Семён, потом о которых узнал на опознаниях, но всё равно больше пяти-шести не набиралось, а нужно было шестнадцать… Откуда же их брать, хоть убей, больше ни от кого не слышал? Ну, убить-то вряд ли убили бы, а вот идиотом сделать или того пуще «петухом»… Хотя один из более опытных товарищей в красногорской тюрьме заметил, что признай его врач сумасшедшим, то жизнь стала лучше бы, чем у педераста.

– Почему лучше? – наивно поинтересовался Андрей.

– А то… ему бояться нечего. Самая хорошая жизнь.

Значит, если больше шести «раскаяний» у Ветлицкого не получалось, да и те не имели к нему ни малейшего отношения, то не будет большого греха, что и оставшиеся он тоже выдумает. Главная трудность заключалась не в том, чтобы написать ещё десять «явок», а в том, что оперативник захочет подстраховаться и заставит всё переписать заново. Выдумывая очередное происшествие, Ветлицкий старался привязать событие, которое описывал, к какому-нибудь памятному ему зданию или улице города. «Так, – рассуждал он, – выдумал случай налево от основной магистрали, теперь – направо. Та женщина, которая фигурирует в нападении, будет одета, как вот эта его знакомая, а другая, как та…»

К утру второго января, закончив творчество, Андрей передал все бумаги Игорю со словами:

– Только четырнадцать накатал, больше не вспоминается, всё плывёт в голове. – Намекая на то, что вчера, крепко ударился об «чистюлю».

– Ладно, – поморщился он, – может, сойдёт? – И убрал листы в папку. – Ложись, болезный, а Иванович придёт, тогда посмотрим.

После такого напутствия стало ещё тошней. Конечно, оперативник покажет бумаги Хельге, и обман раскроется… Тогда фантазёра точно угробят, только сразу, чтоб не мучиться, и Ветлицкий стал подумывать, как бы «заначить» бритвочку, или, говоря по-блатному «мойку».

К обеду вся «первая семейка», сгруппировавшись возле Игоря, что-то активно обсуждала – ждали появления старшего лейтенанта, который, несмотря на выходной, обещал прийти за «явками». То есть всё было рассчитано точно – «убивать» меня во время праздника, когда в коридоре нет излишнего движения обслуги.

Нет, недаром такие дни в тюрьме считаются самыми гиблыми… Иванович не приходил, и Дворяк шепнул мне:

– Опять эта мразь что-то замышляет.

Оптимизма такая информация не прибавила, но что Андрей мог поделать, только ждать и терпеть. Наконец загремел засов, и пришедший опер громко выкрикнул:

– Ком, ко мне!

У Игоря фамилия такая – Комков. Он заторопился, бросился на голос, потом вернулся, схватил папку и скрылся. Прошло пять или десять томительно длинных минут.

В камере все затихли, если б мухи были, то их гудение принималось бы за гул многомоторных самолётов. Но всему приходит конец, раздались шаги, лязгнули запоры и… в необычно широко распахнутой двери показался Игорь, который торжественно, как самый дорогой подарок, нёс перед собой средних размеров телевизор.

Зэки вздохнули облегчённо, в том числе пострадавший, значит, оперативник удовлетворился его «явками»… Теперь пока он их свозит в город, пока там разберутся что к чему, пройдёт немало времени, так что не стоит умирать раньше времени. Поживём – посмотрим заработанный кровью телевизор.

Получив «явки», старший, лейтенант решил сразу переоформить их в материалы, якобы записанные с моих слов. Для этого он вызвал Ветлицкого в свой кабинет и, посадив напротив, стал вкратце излагать суть каждой по-своему, сличая с подлинниками, причём в конце каждого такого «произведения» он заставлял делать приписку, что документ сей составлен строго добровольно, и тут же подписывается. Кабинетик у Ивановича был совсем крохотный: стол, два стула, телевизор цветной на тумбочке, вот не помнится, был ли традиционный сейф, но шкаф, встроенный в стену, был и дубинка была у хозяина нашего продола. Он раза два грозился мне потом, что сам будет принимать меры, стращал, скорее всего, потому что однажды «кум» возмутился:

– Ты у меня самый неудобный заключённый. Не успели ещё побить, а уже известно начальнику тюрьмы… Короче, сведения про золото Ивана, якобы нами с Германом Старцевым найденное у Ивановича, тихо уплывали из рук, да и время прижимало.

На следующий день Андрея повели вниз. Он терялся в догадках, строил различные предположения, оказалось – ничего особенного, просто пришёл адвокат. Основательный Александр Григорьевич стал живо интересоваться, как себя чувствует его подзащитный, надо сказать, что появился он в тюрьме на десятый, день заключения и, конечно же, узнав, что в его отсутствие с Ветлицкого выжато аж четырнадцать «лже-чистосердечных признаний», вполне в духе исполнителя домашних спектаклей, воскликнул:

– Андрей Андреевич, что вы с нами делаете?

Конечно, вопрос такого рода был задан от души, но с учётом столь запоздалого появления адвоката в тюрьме он не показался Андрею искренним на сто процентов, ведь не этому благополучному бородачу было страшно и больно, тем паче он сам в стенах данного заведения дослужился до подполковника, правда, на политической работе, хотя в этом тоже есть свои плюсы. Именно стараниями Александра Григорьевича были отведены от Андрея значительные неприятности, которых точно бы не избежать, окажись на его месте какой-нибудь другой защитник…

– Спасался, из нескольких зол выбирая меньшую, – ответил Ветлицкий опечаленному адвокату и, расстегнув рубашку, показал ему грудь – сплошной синевато-лиловый кровоподтёк. Нужно отдать должное, Александр Григорьевич проникся к страдальцу неподдельным сочувствием, и хотя Андрей упросил его не подавать заявление на медицинскую экспертизу (тюремщиков страшился), но защитник всё же дела этого так не оставил, а вскоре и Хельга Степановна неожиданно появилась в тюрьме, даже с «видеоинженером», наверное, затем, чтобы заснять триумф её сыскных способностей, однако, услышав отказ давать показания со ссылкой на 51-ю статью Конституции, тотчас остановила видеозапись и произнесла:

– Поднимите рубашку…

Значит, адвокат всё-таки ей предъявил претензию… Андрей поднял. Глаза у Хельги полезли на лоб.

Несмотря на утверждения знатоков, что синяки сходят быстро, эти рассасывались едва ли не месяц, и почти весь январь Ветлицкий ничего не делал, просто проводил время с такими же, как и он, заключёнными, правда, те знали, за что сидели, Андрей же… за что – знал, а вот за кого – нет! Куда исчез тот, кому положено было нести заслуженное наказание, может, уехал, может, умер?

А знакомый писатель, любитель выпить, но человек вполне серьёзный и обязательный, как-то окликнул Андрея у пивного ларька, он был с женой, и те подошли к нему неохотно. Приятель отвёл Ветлицкого в сторону и, страстно жестикулируя, стал объяснять:

– Понимаешь – я его выследил, того мужика, который бил женщин. Он живёт на Пушкина, точно как в ориентировках. По городу ходит как ни в чём не бывало, надо сказать об этом моему знакомому в органах…

– Скажи, – согласился Андрей с ним, а сам подумал, что если и этот не тот, то лучше бы доморощенному Шерлоку Холмсу помалкивать…

Но до встречи у пивного ларька было ещё далеко, а между тем тюремная братия жила своей обычной жизнью: кто-то уходил на этап – в колонию, в городской изолятор, кто-то заезжал к нам. Продукты постепенно заканчивались и даже «первая семейка» перешла на баланду, но случалось, что с кем-либо из осужденных «заходил» в камеру приличный баул, тогда Пьяный развивал кипучую деятельность: хорошие сигареты, если такие имелись, – направо, плохие или табак – налево, то есть на «общак», и любой мог курить сколько хочет. Правда, изредка Игорь возмущался:

– Курите, как перед расстрелом!

Но «смертники» пропускали мимо ушей справедливое замечание «старшого». Вообще в «колхозе», каковым являлось скопление столь разнообразных личностей, существовало правило: ничего не оставлять на завтра, что можно употребить сегодня. Касалось ли это еды, курева или спичек…

Нет, каждый курил, когда ему хочется, и о рачительности мало кто думал. То же и с продуктами: если на столе появлялась «дачка» на два килограмма – она съедалась мгновенно, если на десять, то и ту «убивали» тотчас.

– На «хозяйских» харчах не пожируешь, – поучал Андрея заехавший в камеру после суда Юрка-толстый, мужчина лет сорока, спокойный и основательно вознамерившийся отсидеть все положенные ему пять лет. – Да, не пожируешь, но и дуба не дашь, а если учесть, что «хату» ещё и с воли греют, то и вообще жить можно… хотя контингент, с которым Андрей сидел, состоял в основном из тех, на кого давно уже махнули рукой родственники: ушёл на этап Сашок, тот самый, который сочинял стихи своей горячо любимой жене, забрали Москвича. Нужно сказать, что перед самым его уходом, это было ещё до той «варфоломеевской» новогодней ночи, когда Ветлицкого избивали, Юрка, как последняя, хоть и слабая, надежда Ледогора, подсел к Андрею, чтобы тоже провести душеспасительную беседу, убеждая написать «явки», но вместо этого он под шумок магнитофона стал вводить мало чего понимающего в тюремных порядках новичка в курс невольничьей жизни.

– Это нехорошая «хата», – говорил он, настороженно косясь на Ледогора, развалившегося напротив на своей «шконке», – есть так называемые «людские камеры», где ты, как интеллигентный человек, не будешь горбатиться наравне со шпаной, делая уборку и прочее… где мало сквернословят, где не позволяется сотрудничать с «красными» и вообще с «ментами». Ты ещё увидишь, если здесь задержишься, как «шестёрки» давят на тех, с кого нужно заполучить признание либо навешать на него чужую вину… – Музыка стихала, и Юрка-Москвич переключался на другое, потом, дождавшись, пока Пьяный сменит кассету, продолжал: – Я побывал во многих «хатах», и здесь, тоже не в почёте, а всё почему? Да потому, что не отдал джинсы Ледогору, силой он их забрать побздёхивает, но злобу на меня затаил, боюсь, что перед отправкой на этап изобьют… Ты, Андрей, если вызовут к Ивановичу, скажи, мол, Москвич просил перевести его в другую камеру…

Ветлицкий стал Юрку разубеждать, говоря, что Ледогор больше играет под крутого, а сам действительно труслив и осторожен до упора. Так оно и было на самом деле, Андрея он бил больше для близира, вот разве что спать не давал, зато Ком… После, когда с Игорем разговорились, Ветлицкий сказал ему об этом, и «смотрящий» принял такие слова как бы за похвалу.

– Ты, Андрей, скажи Ивановичу при случае, что Ледогор и Цыган – слабаки, а у меня ты сразу раскрутился…

Прекрасно понимал Комков, что делает, но, встав однажды на «красную» дорожку, больше уже свернуть с неё не мог, да и не стремился, побаиваясь охранников, вернее, оперативников, с товарищами же по камере был крут… Как-то на ИВС в припадке откровения он поделился с Ветлицким соображениями на этот счёт:

– Мразь эту уголовную я вполне презираю, ты же страстотерпец, но жалеть всякую шушеру не стоит, ещё увидишь, как я их всех держу, как они передо мною на «цырлах» ходят.

Будучи в хорошем настроении, особенно когда удавалось, возвращаясь с этапа, разжиться «травкой», Ком подзывал Водяного:

– А ну, чёрт, пляши!

Тридцатилетний парень, бывший механизатор, который попал за то, что украл три рулона рубероида, но на суде стал ругаться матом, получил пять лет и теперь состоял в услужении у таких, как Игорь… Включалась соответствующая музыка, и Водяной отрывался в диком танце, соединяющем в себе твист, чарльстон и разные прочие буги-вуги с элементами па из репертуара первобытных охотников…

После того как Водяной заканчивал танец, он подходил к Игорю и просил у того сигаретку или щепоть чаю.

– Пьяный, отсыпь чёрту за труды. – Вальяжным жестом Ком показывал в сторону плясуна.

– Опять Пьяный, всё Пьяный да Мразь, а у нас чай с неба не сыплется, – изображал из себя делового «совёнок».

– Ладно, не жадничай, сам-то небось весь сахар «убил»?

– Какой сахар, сколько его там было? – оправдывался Пьяный.

– Убил, убил, – подпевал Кому дружбан проворовавшегося завхоза, Женька – Мразь. – Он жрать здоров, не успеешь оглянуться, как банку «приговорит».

– Я и тебя уделаю за такие слова, – бросался Андрей на сокамерника.

– Чур, чур, – кривлялся Женька, – я не сука, молчать не буду.

– Тресни ему, Пьяный, по «дыне», чтобы не шестерил, – советовал Игорь.

– Всех заложу, – продолжал дурачиться Мразь. – «Сколько было?» – голосом оперативника вопрошал он. – «Один!» – сам себе отвечал, показывая между тем три пальца, Женька. – Я не сука, молчать не буду.

Смотреть на эти кривляния было тяжело, что-то надломленное, пропащее сквозило в напускном бодрячестве уголовника. Когда Андрей вернулся из Красногорска, то Мрази в камере уже не было.

– Забрали в Песчанку, спецтюрьму для таких скотов, – сказал Костя – «Наркоша», и вообще «старичков» в «нехорошей хате» осталось мало. Майор опять залетел в карцер, Водяной ушёл в зону, Кислый – на больничку, Только Пьяный, да этот – великовозрастный балбес, сидевший за то, что натаскал в дом с чужих огородов маковой соломки, вот и расхлёбывал теперь кашу, которую сам же и заварил.

– Меня Иванович тут маленько вздрючил, – пожаловался он.

– За что?

– Да кто-то ему наплёл, вроде бы я масти вскрывал: кто «красный», кто еще какой… оперу не понравилось, вот он и выспался на мне.

Теперь, когда все плохое понемногу стирается из памяти, то время все еще кажется Андрею самым страшным и неподдающимся никаким объяснениям, но думается, что прошёл он тогда, словно по лезвию ножа… Конечно, рядовые исполнители воли своих наставников зла не держали, как тогда Пьяный сказал: «Не сердись, Андрюха, не по своей воле…» – по чьей, уточнять не стал, то же самое и Комков, когда Иванович от греха подальше переводил Ветлицкого из «хаты», где верховодил Игорь (он, зная, что скоро Андрея выпустят на волю), то же оправдывался, что, дескать, лично меня не бил… Вспомнил и вечно придуряющегося Женьку – Мразь. Действительно, было в его вихлянии что-то противоестественное человеческой сущности, а вот поди ж ты, увидев на нем кожаные перчатки, не стал отбирать или нагло выклянчивать, а предложил на обмен шерстяные варежки, которые сам связал, используя вместо крючка «пастик», то есть стержень от шариковой авторучки. Ветлицкий без сожаления обменял их, тем более в изоляторе Ком уже предлагал поменяться на похожие, но потом почему-то передумал. Хотя Андрею было всё равно, в зону он не собирался, просто не верил, что позволит себе дожить до суда и заключения.

После нежелания Ветлицкого выступить перед видеокамерой с очередным поклёпом на себя оперативники не оставили надежды как-нибудь ещё повязать его с теми «явками», которые они уже получили… Однажды, уже затемно, зимний день короток, Андрей как раз сидел в следственном боксике тюрьмы с адвокатом, то есть приезжали они оба, но пока один занимался с каким-то своим подзащитным, второй разговаривал с Ветлицким. Нового в тот вечер Александр Григорьевич не сказал тому ничего, но после их ухода Андрей прождал часа полтора, пока на пороге боксика не показался дежурный, но повёл он подследственного не в подземный коридор тюрьмы, а к выходу, в тот самый дворик, куда спячивает автозак с заключёнными, когда их завозят в СИЗО.

Миновав решётчатую железную дверь, подошли к какому-то зданию, скорее всего, к тому, в котором находится охрана внешнего досмотра, перед воротами.

Открыв входную дверь, Андрей заметил в глубине коридора двоих, которые сначала сделали попытку как бы спрятаться, но, поняв, что их увидели, нахально уставились на меня, причём один из них – городской опер, второй же, тот самый «видеоинженер», так вот Семён недобро усмехнулся и многозначительно поднял кверху палец, мол, понимай как знаешь, но ничего хорошего эта встреча для бывшего клиента горотдела не сулила. Дежурный толкнул дверь слева, и Ветлицкий с охранником оказались в небольшой комнатке, слабо освещённой только светом настольной лампы. За столиком, на котором лежали какие-то бумаги, сидел Иванович, что Андрея порядком встревожило… Он осмотрелся, предчувствуя какой-то подвох во всём том, что сопутствовало появлению в тюрьме оперов и этого стола с бумагами, за которым сидел местный «командир».

– Садись, – кивнул Иванович на стул, который стоял у противоположной от него стороны стола. – Итак, ты не собираешься, надеюсь, сейчас отказываться от того, что уже однажды сообщил мне? – спросил старлей, и в голосе его послышались зловейие нотки, как принято говорить в таких случаях про подобную интонацию.

– Не собираюсь, – сказал Ветлицкий, а сам лихорадочно обшаривал глазами комнату, причём делать это приходилось исподтишка, пока опер что-то вычитывал в текстах, скорее всего, тех самых «явок», которые были написаны после Нового года. В это время дверь слегка отворилась, и в её проёме обозначился силуэт «видеоинженера». Он заметил, что Андрей смотрит в его сторону, и отстранился назад, «кум» же, окончив читку, стал задавать простые вопросы по двум последним, как было понятно, случаям нападения неизвестного на женщин. Здесь у Ветлицкого были алиби, про которые Иванович ещё не знал, причём женщины последних «явок» указали на статиста, хоть здесь справедливость восторжествовала. Так что Андрей несколько успокоился, продолжая озираться, пока не увидел… видеокамеру. Замаскированная тряпьём, она равнодушно взирала на нас с полки книжного шкафа из полутьмы дальнего угла… Стало понятным присутствие и любопытство «видеоинженера», так вот оказывается, что задумали оперативники. На душе стало легче, он даже осмелел немного. Правда, смелость заключалась лишь в том, чтоб начать нести порядочную околесицу, жалуясь Ивановичу на всяческие трудности жизни в тюрьме… Опер, кажется, понял, что рассекречен, и, посчитав, что достаточно, коротко прервал жалобщика: «Хватит на сегодня, хотя была у меня ещё одна задумка поговорить с тобой насчёт одного щекотливого дельца, но здесь много лишних нюансов».

И вошедший дежурный тотчас вывел Ветлицкого прочь. По пути он заметил, что его городские знакомые куда-то исчезли, может, просто в машине курили?

В камере на вопрос, где он был, ответил: «У адвоката». Впрочем, спрашивающий, скорее всего, притворялся, что находится в неведении относительно пребывания на негласном допросе у Ивановича, потому что минут через десять, прошло ровно столько времени, сколько понадобилось старлею, чтобы, коротко переговорив с гостями, подняться на свой продол, открылась «кормушка», и подбежавший к ней Пьяный выслушал какое-то наставление.

– Операция отменяется, – радостно сообщил он Игорю, даже не дождавшись, когда железная дверца захлопнется. – Всё в полном порядке!

Ветлицкий не мог поверить своим ушам, выходит, его снова едва не избили, и это несмотря на все, казалось бы, железные доводы в пользу того, что бить Андрея опер поостережётся… До сих пор Ветлицкий лишь смутно понимал, вернее, догадывался, что означал сей «отбой воздушной тревоги»? Возможно, он хотел попытаться раскрутить своего собеседника об итогах таёжного похода двух искателей приключений. Даже Хельга не очень-то поверила оперу, и по приезду в город заключённого «нехорошей камеры» ещё долго таскали по различным врачам.

Оставшееся до 25 января время Ветлицкий досиживал, ежедневно ожидая какого-нибудь подвоха со стороны комовских «шестёрок», хотя сам Игорь вёл себя так, словно Андрея и в камере не было. Во время его отлучки в городской изолятор Пьяный, видя, что его подшефный несколько расслабился, вынудил поспорить с ним на предмет того, кто больше выдержит без сна, перед этим Ветлицкий уже трое суток не спал, но тогда можно было хоть урывками уснуть, а вышло так, что в камеру заехал новенький, вернее, уже имевший опыт отсидки мужчина. Он быстро нашёл общий язык с аборигенами, а спать устроился на «шконке», где в первую смену спал Майор. Новичок по кличке Лезгин, хотя был он русским, нахально забросил свою тушу наверх и ночь продрых, с боку на бок не перевернувшись, днём там успел вздремнуть Майор, а после обеда Лезгин опять позволил себе немного расслабиться… и так трое суток.

Андрей потыкался, помыкался – везде занято, но во время очередной проверки Иванович с недоумением посмотрел на новенького и спросил:

– А ты что здесь делаешь? – И тот был сразу переведён в камеру напротив, как сказал Серёга Иванов, определив по шуму в коридоре.

Выходка Пьяного выбила Андрея из колеи, скорее всего, поднялось давление, а тут ещё в камеру заехал какой-то мужичонка, типичный сельский житель, какими любят их изображать киношники. Перед этим «совёнок» куда-то отлучался и, придя в «хату», стал наседать на «колхозника», все его сразу прозвали Комбикорм, потому что он ухитрился сесть за два мешка комбикорма. Просто так хлопать глазами было чертовски трудно, а тут ещё на улице потеплело, значит, и у нас в камере тоже, выпал снежок (всю ночь шкрябали лопатами по плацу тюремного двора)… Глаза непроизвольно слипались, голова становилась тяжёлой, а Пьяный грозится:

– Смотри, Андрюха, уснёшь – «спортзал»!

Казалось, ещё немного – и сердце остановится. Спать, спать хотя бы сидя, хотя бы смежить веки на минуточку, но страх перед наказанием заставлял мобилизовываться, тем более непонятно, зачем Андрею нужна очередная зацепка, чтобы начать меня колошматить, Пьяному тоже было не до сна, он с Кислым и Мразью подтянули к столу Комбикорма и вынуждали его что-то писать, кажется, очередное «чистосердечное признание». Зачем это нужно было оперативнику, а возможно, что по собственной инициативе «шестёрки» грузили мужичка, но даже издали было слышно, как он говорил окружившим его прессовщикам:

– Я два мешка взял, так и писать?

– Два-а, – растягивая слова, передразнивал свою жертву Женька, – пиши – четыре!

– Пиши, пиши, – в тон ему вторил Кислый, и все трое согласно кивали головами, причём Пьяный не забывал искоса посматривать на меня:

– Не спи…

Он был двадцатипятилетним парнем. По жизни приходилось встречаться с различными людьми, только чтобы столько цинизма, человеческой подлости и нахальства у одной личности не встречалось. Было непонятно, где он рос, кто его воспитывал. Судя по разговорам, у Пьяного где-то за городом жил отец, он жалостливо отзывался о своём брате, утверждая, что даже взял часть вины последнего на себя.

Закончив возню с Комбикормом, вся эта «шобла» испытала некое удовлетворение и несколько расслабилась. Утром, после проверки, «совёнка» вызвали «на коридор», и он точь-в-точь, как когда-то Игорь, прихватив листки с писаниной несчастного воришки, бочком выскочил за дверь. Вернулся Пьяный вполне довольным. Немного пошептался с дружками, покомандовал и вскоре завалился спать, словно бы враз забыв о своём подопечном. Ветлицкий ещё поклевал носом немного и тоже полез наверх… Проспал часа полтора, но и того хватило, чтобы хоть немного восстановиться после бессонных суток…

Комков Игорь вернулся, как обычно, в пятницу, а Андрей уже почти месяц безвыездно загорал «на тюрьме». Изредка по своим делам наведывался сюда адвокат и ставил своего подзащитного в известность, как идут дела, но сказать ему было особенно нечего, а возможно, он просто не хотел расстраивать Андрея. Нового компромата у следователей не было, да и откуда ему было взяться, хотя Хельга провела ещё один обыск в поселковом доме и в школе. На этот раз оперативники держались корректно, просмотренную книгу ставили аккуратно на своё место, а сама следовательница на все попытки Валентины поговорить с нею о муже только делала круглые глаза, жестом показывая на оперов и прикладывая палец к губам… То есть вела себя довольно странно, правда, до этого в приватной беседе посетовала, что, когда вручали ей, Хельге, это дело, то она сразу сказала начальству, мол, хотите убрать из органов и уточнила: «Я же не садистка».

Вот и в тот раз «гости» уехали не солоно хлебавши.

Зато однажды Пьяный поманил Ветлицкого в угол, на «шконку» Ледогора. Андрей подошёл к Пьяному, и тот, прибавив громкости в магнитофоне, доверительно склонился к собеседнику:

– Знаешь, Андрюха, я вижу, как ты маешься, а если и вправду жить не хочешь, научу, как…

Не ожидая подобного от «совёнка», Андрей с удивлением ошарашенно уставился на такого советчика:

– Ну?

– Может случиться так, что тебя куда-нибудь повезут, значит, лови момент и беги. Сразу пристрелят. Усёк?

Пришлось молча принять совет Пьяного за очередную «шнягу», как говорят блатные. Куда Ветлицкого могли повезти, разве на ИВС, в автозаке, так там всё отработано до мелочей: из двора, тюрьмы – во двор МВД, сопровождающие – цепью… Вряд ли кто стрелять будет, дадут по спине прикладом – и вытянешься под ногами у охранников. Но в понедельник, не помнится какого уже числа, Андрея выдернули на этап. Игорь удивился:

– Рановато, хотели вместе со мной, в среду…

Ветлицкий радовался, что оторвался от опекуна, но в среду, вечером, в камере изолятора временного содержания появился Игорь, и стало понятно, от него никуда не деться. Впрочем, кроме того, что в изоляторе можно было не опасаться «прессовки», здесь больше перепадало из передач от родных… Игоря каждый вечер выдёргивали: наверх он возвращался приободрённым и тоже с едой, которую ему приносили домашние. Однажды вернулся возбуждённым и пьяненьким, похваставшись:

– Я сегодня стакан водки и пива выпил, кстати, ты с Гуровым не знаком?

Гуров, кажется, тот самый следователь, который обязан был негласно влиять на Ветлицкого через уголовников по таёжному делу.

– Нет, не знаю, а что?

– Да так, ничего, – уклончиво ответил Игорь, поняв, что фамилию «следака» он засветил. – Мы с тобой, Ветла, такую карусель завертим, – пообещал он радостно. Чувствовалось, что спиртное ему ударило в голову, но буйным Ком от этого не стал, наоборот, заметно подобрел. Хочешь, и тебе встречу с женой организую? Ты ей «мульку» напишешь и передашь потихоньку.

– Как это, потихоньку?

– Ну, возьмёшь себе в рот и при поцелуе толкнёшь, понял?

– Зачем же мне такие ухищрения? – отстранился Андрей от советчика. – Я и с адвокатом могу что угодно пересказать, опять же секретов у меня нет.

– Взялся за старое, нет или есть. Положись на меня, я уже больше года отбрыкиваюсь, а тоже невиновен. – Игорь в какой уже раз принимался рассказывать про свою «делюгу», но всякий раз не доводил повествование до логического конца. Раз чуть не заплакал, посетовав, что «мусора» запугивают свидетелей.

Только пусть они не рассчитывают, что легко со мной справятся, они своё, а я – жалобу. Знаешь, Андрюха, тебя они боятся… – сказал Игорь безо всякого перехода, и это сообщение не столько удивило Ветлицкого, и он даже не стал переспрашивать Комкова, предполагая, что дело на оперативников, которые довели подследственного почти до самоубийства, не заглохло, значит, опасаться им было чего.

– Сам-то ты как? – перевёл Андрей разговор на другую тему.

– А что я, либо грудь в крестах, либо… лоб зелёнкой намажут. Другого выхода нет. Мне бы таких адвокатов, как у тебя: один дверь пинком в тюрьму открывает, другой сам бывший следователь, а моя фифа только деньги с мамки вытягивает.

Откуда он узнал про крутых адвокатов, было понятно, всё от того же неизвестного, который устраивал Игорю свидания вечерами, когда-в коридорах МВД уже почти никого не оставалось, впрочем, однажды Комков пришёл расстроенным.

– Сейчас со своей «следачкой» из прокуратуры столкнулся нос к носу. Чего она сюда припёрлась? Увидала меня и говорит: «А мы вас, Игорь Аркадьевич, ещё не вызывали», но Славка, сопровождающий, не растерялся и отвечает ей в том же духе: «А мы его, Вера Ивановна, ещё обратно не отправляли…» – теперь я пропал, Верка докопается, почему я здесь околачиваюсь…

Ветлицкому окончательно стало ясно, что Игоря возят за ним на ИВС и обратно, чтобы давить своим присутствием на несговорчивого подследственного, то есть давать «советы», а при случае, как это было под Новый год, и применять силу…

Прошло несколько дней, Ветлицкого никто не вызывал к Хельге, а тут ещё Игорь сообщил:

– Завтра ты «на тюрьму» покатишь.

– Как «на тюрьму», зачем же меня сюда привозили?

– Не знаю…

Утром Андрей в ответ на дежурное: «Какие будут вопросы, жалобы?» – попросил проверяющего:

– Хочу встретиться со следователем.

– Хорошо, если она будет свободна.

День прошёл в томительном ожидании. «Что же это такое, – думал сиделец ИВС, – вызвали в город, портили нервы, продержали здесь около недели – и сразу назад, в тюрьму?» – только при одном воспоминании о магинской «киче» у Ветлицкого становилось муторно на душе, вечером, после ужина, раздалось из коридора:

– Такой-то, на выход. Можно не одеваться…

Значит, кто-то пришёл сюда. Этот «кто-то» мог быть адвокатом, а могла и Хельга навестить своего подопечного. И точно, за столиком следственного боксика сидела она, опять в своём красном костюме, заметно осунувшаяся, тяжёлые мешки под глазами словно напоминали о том, что пора бы ей подумать и о своём здоровье, а то всё «заботится» о других, чтобы они себя в камерах не «пощипывали»…

Всегда учтивая в разговорах, на самом деле это была совершенно другая женщина, неслучайно на вопрос одной из заступниц: «Зачем вы, Хельга Степановна, Ветлицкого подстригли? Вместо того чтобы дальше проводить опознания?» – она вызывающе ответила:

– А вот вы пишите везде жалобы, я его и подстригла, – выходит, как в той фразе: «Назло кондуктору пойду пешком…» – или хотя бы высказывание Валентине насчёт того, что мужа переводят в тюрьму, дабы он там поголодал, а то на ВВС передачи не ограничены… На что она надеялась? После взмолилась, что её уже считают все страшным человеком, даже знакомые близкие люди. Правда сказал один из городских адвокатов про наших сыщиков:

– Насмотрелись «видиков», и куда уж дальше…

– Решила отправить вас на судебно-психиатрическую экспертизу, – сразу же, без сюсюканья, сказала Хельга, как только Андрей присел на привинченный к полу табурет.

– Но ведь меня уже проверяли здесь, в городе…

– Понимаете, если вас сейчас освободить, то потом придётся туда ехать за свой счёт, а это очень большие деньги, – без зазрения совести врала Хельга про непредвиденные расходы на экспертизу. – А что неделю вас продержали в изоляторе, так это мы свою машину налаживали, хочется поскорее закончить с этой процедурой…

Опять лгала, разлюбезная Х.С., если бы Ветлицкого отправили из тюрьмы на «столыпине», как это делается обычно, то за неделю он бы до Москвы доехал, а не то что до Красногорска, где находилась эта самая судебно-психиатрическая экспертиза, а в просторечии «криминал». Да и о какой спешке могла идти речь, когда, как выяснилось позднее, подобное путешествие занимало даже при самом благоприятном стечении обстоятельств не менее полутора месяцев, но Хельга оставалась верна себе, и сразу вспомнились слова сокамерника Пьяного о том, что если Андрею надоело жить, то можно бежать в дороге, когда тебя, мол, куда-нибудь повезут… а там уже будь спокоен – пристрелят не задумываясь… Конечно, было над чем поразмышлять…

То, что Хельга решила отправить Ветлицкого «на криминал», Игорю он не сказал, да тот и не спрашивал, тут всё было ясным, от его оперов не зависящим. Красногорская экспертиза знала своё дело, и если бы каждому следователю заглядывала в рот, ведь контингент их сидел по тюрьмам, дожидаясь своей очереди от Тывы до Якутска, так что на такую, как Хельга, красногорские психиатры меньше всего обращали внимание, и о чём бы она ни намекала главному в своём письме, Сан Саныч при Андрее пробурчал, читая Хельгину сопроводиловку:

– Я две статьи подписывал: о неразглашении и о достоверности диагноза. – В тот же вечер Ветлицкого ещё раз выдернули в следственный «боксик» – пришли адвокаты, оба настроенные на борьбу.

– Главное, не падай духом, – сказал Александр Григорьевич, – помни, что тебя не забывают, а в ответ на Хельгино интервью мы свою статью приготовили, вот гранки, передашь Сан Санычу, ему тоже будет интересно познакомиться, какими методами работают наши пинкертоны. Да не скрывай от него, что требовали оперативники. Помни, ты нам нужен здоровым, не вздумай «косить» под умалишённого, а то тебе здесь советчики по камерам напоют, мол, дураков на волю выпускают. Твоя вменяемость – главное, а там видно будет.

Господи, как наивны были адвокаты, сразу видно, что ни один из них не побывал на этой экспертизе. Разве там «закосишь»? Андрей видел любителей изображать из себя припадочных… после двух уколов галоперидола они быстро приходили в себя и забывали о своей придури.

Повертев в руках копию ответа Хельге Степановне от своих адвокатов, Ветлицкий понял, что нести такое в камеру, где его поджидал Игорь, не стоит, но куда же её деть? И тогда выручил дежурный по ИВС, он посмотрел статью и сказал:

– Можешь её в каптёрке оставить, а утром заберёшь вместе с изъятыми ранее лекарствами, бритвенными принадлежностями.

Так Андрей и сделал. В камере Игорю сказал, что приходили адвокаты, просто по пути зашли, работая здесь с одним из своих клиентов, вот и навестили… но Комкову было сейчас не до чужих защитников, он оживлённо беседовал с новенькими: один шёл транзитом чуть ли не в Мирный, а другой – обыкновенный воришка, молодой, испуганный, собирался завтра на следственный эксперимент, куда-то в Ужур…

Поговорив с обоими, Ветлицкий немного успокоился. Вскоре соседи задремали. Поворочавшись на байковом одеяле, к тому времени полученном из дома, Андрей тоже заставил себя притвориться спящим, а сам всё думал о будущем, страшась и желая грядущих перемен…

В седьмом часу утра, только Ветлицкий с молодым человеком, который так же готовился отбыть из камеры, успели попить чаю, как дежурный выкрикнул Андрею, чтобы собирался с вещами. Игорь сделал удивлённые глаза, Ветлицкий тоже…

В следственный «боксик» Хельга пришла тотчас после появления удивлённого подследственного.

– Решила вас проводить, Андрей Андреевич. – И раскрыла папку с бумагами, а тот вспомнил, как Игорь наказывал чуть раньше:

– У тебя в деле записано: «Не стричь!» – а ты как появишься в «хате» (имел в виду камеру магинской тюрьмы), так сразу обрейся «под мойку». Не хочешь на себя лишнего наговаривать, так стой на 51-й статье, и всё.

Наверное, оперативники отчаялись или напрямую не решались давить на упрямца, что просто отказа давать показания и невозможности проводить опознания им хватит.

– Хельга Степановна, – сказал Ветлицкий, наученный горьким опытом того, как заезжают в тюрьму, – а ведь меня могут подстричь в Красногорске, и тогда опять затяжка со следственными экспериментами и надежда, что справедливость восторжествует.

– Да? – Хельга смутилась. – Нет, тебя стричь неправильно, я напишу красногорским оперативникам. В Магинске охранники просто в дело не глянули.

Глянули! После Андрею пришлось убедиться, что никаких записей о том, чтобы не трогать его волосы, в деле нет, но это будет ещё нескоро, а пока следовательница пишет на отдельном листке просьбу об оставлении коротенькой «шевелюры» в неприкосновенности и, скорее всего, делает внизу приписку, чтобы этот листок они оставили у себя. Написав, ещё раз осматривает опекаемого с головы до ног, вернее, окидывает взглядом так, словно прощается навеки, и уходит. Дежурный заводит «путешественника» в «телевизор», на досмотр. Убедившись, что все соответствует нормам, охранник приносит бритвенные принадлежности и дубликат статьи, которую Ветлицкий должен отдать доктору «на криминале».

– Бери, и пошли!

Вышли во двор, затем на улицу: раннее морозное утро конца января, редкие прохожие у центрального входа в МВД, неподалёку стоят обыкновенные гаишные «жигули», почему-то во двор ИВС они не въехали, а затерялись в ряду гражданских «легковушек». Сопровождающий рыжеусый лейтенант, «ивээсник» Андрей, подводит Ветлицкого к багажнику, шофёр открывает его, куда и заталкивается баул и где уже стоят четыре двадцатилитровые канистры с бензином.

Кроме лейтенанта и шофёра на подневольного пассажира недобро посматривает внушительных размере детина, с коротеньким автоматом в руках. Он сетует на то, что даже денег им не дали, так, сухпаёк, впрочем, в пути трапезой не занимались, хотя в Красногорск приехали после двух… но не стоит забегать вперёд. В голове всё та же мысль, о предложении сокамерника: «Если тебе жить надоело, побеги в дороге – и враз пристрелят». Осторожно едем по городу, сиденье радом с шофёром пусто, наверное, ещё кого-то взять, и точно, на окраине города, петляя в закоулках частного сектора, сигналим у деревянного дома. Из ворот выходит мужчина с папкой, «товарищ подполковник», как его кто-то назвал потом. Вышедший открывает правую переднюю дверцу, в салоне загорается лампочка, и «товарищ» заглядывает к нам.

– Здравствуй, Андрей, – говорит он, и в голосе его слышится не то досада, не то неуверенность, – а ты как здесь оказался?

– Здравствуйте, – отвечает Ветлицкий мужчине, но тот смотрит на него как на пустое место, и наш пассажир начинает соображать, что обращается он к тому Андрею из ИВС, который сидит рядом.

– Да вот, начальство моё отправило с вами, – ухмыляется тёзка.

– Тогда поехали, раз отправили, – говорит старшой, и «жигули» выруливают на центральную улицу.

Город ещё только просыпается. Андрей с тоской и удивлением взирает на слабоосвещённые проспекты, на согнутые и торопливо снующие фигурки людей – всё внове, всё необычно, и на всём, для него по крайней мере, лежит печать фатального невезения. Как наивны и доверчивы прохожие! Они думают, что люди, которые едут в гаишных «жигулях» призваны их защищать, но недаром на эмблеме наших силовиков обоюдоострый меч. Мы же после беспомощно и запоздало констатируем: «Лес рубят – щепки летят». – Вот, одну такую «щепку» и несёт по трассе Магинск – Красногорск, через город, в котором находится и наше управление.

Возле одного из киосков «товарищ подполковник» велел остановиться и купил бутылку «Тархуна». Полиэтиленовая «полторушка» отливала малахитовым цветом, зелёные тени пробегали по лицу того, кто держал в руках это свидетельство мирной жизни, а хозяин же, отхлебнув пару глотков, предложил бутылку сидевшим в салоне милиционерам, но те отказались. Тогда он покрепче закрутил пробку и засунул «Тархун» в бардачок машины:

– Поехали!

Быстро светало. Где-то возле Шира ремонтировали дорогу, жигуль объехал брошенное строительство, и вновь однообразие зимней степи: всё те же заснеженные поля, колючая рыжеватая стерня полей, унылые линии электропередач с провисшей паутиной серых высоковольтных проводов, но Ветлицкий радовался, словно попал в иной, желанный и необъяснимо прекрасный мир. Встречных машин было мало, на обгон гаишников тоже любителей не находилось, да и скорость позволяла лететь с ветерком. Ехали молча, с подполковником в гражданском наши «форменные» милиционеры не заговаривали первыми, а тот думал о чём-то своём, сидел, как истукан, возможно, обиженный, что дожил до сопровождения зэков, действительно, человек с положением – и вдруг такое, впору обидеться, как когда-то осерчал дворянин Тургенев на царя, что получил от того приказ сопровождать в Святогорск тело покойного Пушкина… «Вроде бы на большее я уже и не годен…» – сетовал он в письме к другу, а что, если и сей подполковник подобным образом жаловался кому-нибудь из своих коллег?

Не стоит гадать на кофейной гуще: Ветлицкий, стиснутый с двух сторон, хотелось бы написать – автоматчиками, но Андрей вооружён пистолетом, только у соседа справа штурмовое оружие. Этот малый каждый раз косится, когда охраняемый пошевеливается, всё-таки сидеть в наручниках не совсем удобно, да к ношению таковых за последние два месяца уже появилась привычка, ещё бы, такого преступника заарканили, недаром «товарищ подполковник» сразу поинтересовался, как только залез в машину:

– А этот у вас в наручниках?

Ах, вот где сопровождающие засветили гражданского типа, ответив: «Конечно, товарищ подполковник».

За Балахтой въехали в леса. Здесь снегу больше, чем на полях родной сторонушки. Всё, как в лучшей классической прозе – молчаливые заснеженные великаны елей по обе стороны от дороги, лента шоссе, убегающая вдаль, и плавно ныряющая с одного облесённого холма на другой… Забираемся в предгорья Западного Саяна… Скоро бивак, вот бы и отдохнуть, выпить горячего чаю, но едущие останавливаются не у придорожного кафе, а в глухой низине. Слева и справа откосы, лес, едва ли не в двух шагах… Охранники вылезли из машины, дверцы открыты, рядом, казалось бы, никого, что ещё надо: «Беги, Андрюха», – как советовал мне «сердобольный» сокамерник, – «если жить надоело!» Но потенциальный беглец не имеет ни малейшего желания куда-то убегать, тем более понимая, что раз «ивээсник» здесь, он не даст так просто расправиться, по крайней мере при нём не столкнут в кювет, провоцируя побег, всё-таки его начальник из городского изолятора в ответе за такую, как Ветлицкий, воробьиную личность, если позволил вести на необорудованной машине. Правда, понимание всех нюансов транспортировки приходит к беспечному пассажиру позднее, а пока он тоже вылезает на свежий воздух и кропит белый снег застоявшейся зэковской мочой. Что-то не манит заканчивать жизнь таким ясным, чудесным днём, и на память приходят стандартные выражения типа «Смерть меня подождёт» или «Всем смертям назло». Поживём – увидим, а пока: «Поехали!»

«Товарищ подполковник» садится первым, и все торопятся занять свои места в казённом «лимузине». Это сколько же денег тратится по милости шустрых оперативников? Куда только списывать будут, когда выяснится то, что они попросту водили общественность за нос и, как говорится: «Можно долго обманывать немногих или короткое время значительное количество людей, но нельзя обманывать всех и всегда», – хороший эпиграф к заключительной главе такого повествования, но будет ли она написана, последняя глава, Ветлицким?

Подъезжая к Красногорску, его сопровождавшие стали спорить о том, как проехать к здешней «киче». То, что судебно-психиатрическая экспертиза находится где-то там поблизости, никто не знал, просто им сказали, что в тюрьму, вот они и ехали. Видимо, нечасто приходится выполнять подобные задания городским «ментам», возможно, вообще впервые. Эх, если бы не этот парень из ИВС, то что тогда? Как знать… Наконец нашли дорогу, ведущую прямо в СИЗО-1, уж лучше бы у Андрея сразу спросили; он здесь когда-то учился в пединституте (здесь, разумеется, в Красногорске, а не в тюрьме, хотя и она – неплохая школа, но лучше бы не знаться с таким «университетом», даже заочно).

Машина остановилась у глухих ворот, и старшой вместе с автоматчиком пошли узнать, туда ли они приехали, шофёр вылез покурить, а двое тёзок остались сидеть на заднем сиденье. Перебросились парой фраз. «Ивээсник» поведал о том, что их изолятор уже много лет является образцовым среди подобных учреждений. Это надо же, оказывается, и здесь могут быть какие-то показатели, интересно, а кладбища соревнуются между собой?

– Заезжай! – командует вынырнувший откуда-то автоматчик, и «жигули» вкатывают в ворота тюрьмы, которые сразу же закрываются, спереди тоже преграда, а сбоку крыльцо, как на весовой. Впечатление, что будут взвешивать автомобиль вместе с его «содержимым», но на боковой балкончик с перилами выходит бравая дежурная в форме и предлагает сопровождающим сдать оружие, оказывается, даже у штатского «товарища» имеется «пушка». Пока конвоиры Ветлицкого возятся с оружием, женщина начинает их просвещать:

– Вы почему клиента привезли на необорудованной машине, мать вашу так? Не вздумайте назад за ним на такой же «лайбе» приехать, тюрьма не отдаст.

О тюрьмах в той среде, куда он попал, говорят как о живом существе. «Тюрьма не примет, тюрьма не отдаст» или вот: «Тюрьма-старуха, дай кликуху», – кричат новички-малолетки из прогулочных двориков, обернувшись к стене тюремного здания, и затянутые железными бельмами «зонтов» окна в ответ ревут:

– П… дюк!

– Не надо, дайте другую…

– Засранец!

– Нет.

– Прокуда!

– О, эта сойдёт…

Конвоиры после того, как услышали, что если сейчас «мероприятие» сорвалось из-за того, что начальник городского ИВС подстраховался, то, возможно, на обратном пути, когда снова за Ветлицким поедут уже без «ивээсника», удастся спровоцировать подследственного на нехороший поступок, но, выходит, нужна спецмашина, и уже будет труднее объяснить побег из подобного «воронка»… Интерес к «пассажиру» сразу же катастрофически падает, и вскоре его сопровождающие отбывают восвояси, а тот послушно выкладывает содержимое своего баула на оцинкованный стол, перед новыми хозяевами, внимая их приказанию отложить в сторону деньги, ценности, часы и… сахар.

Неведомо, почему у всякого входящего под эти своды отбирают не только надежду, но и «глюкозу», но так было, хотя что касается вновь прибывшего, то надежду он здесь, наоборот, надеется окрылить с помощью красногорских психиатров.

После «шмона» Андрею предложили помыться, для чего провели во внушительного размера белёное помещение, унылое, со множеством труб, абсолютно ледяным полом и каким-то окном в сторонке, куда посоветовал после помывки шумнуть сопровождающий. Надо сказать, что бумагу Хельги с просьбой не стричь «клиента» те, кто принимал, прочитали и легко согласились. Надо полагать, этим-то разницы в том, как будет выглядеть подозреваемый, никакой. Они здесь относились к таким поднадзорным безразлично, «на криминал», а этим всё было сказано.

Оставшись один на один с «ледяным домом» бани, не снимая ботинок, Андрей нагишом походил между шлангов и труб, покричал во дырки, которые обнаружил в бетонных стенах – бесполезно и, помня о том, что сопровождающий обещал прийти за ним минут через пятнадцать, покорно намочив свой хохолок отрастающих волос несколькими каплями воды из-под какой-то одиноко подтекающей трубки, стал одеваться. Приняв вновь крещённого, дежурный окинул якобы вымывшегося равнодушным взглядом и повёл по длиннющему коридору, пока не остановился перед железной дверью камеры на первом этаже.

– Эта, что ли, «транзитка»? – спросил он у дежурной.

– Ты кого привёл, психа?

– Может, он поумнее нас с тобой, – пошутил сопровождающий, – но вообще-то «на криминал».

– Эта. – И Андрей шагнул в новую «хату».

По тому как Ветлицкого встретили, сразу стало понятно, что здесь никто никому не нужен, так и оказалось впоследствии: местная «осуждёнка» ждала отправления на этап, другие же, подобные Андрею, ждали очереди на судебно-психиатрическую экспертизу, причём пятеро, к удивлению, оказались из магинской тюрьмы, то есть земляки, прибывшие сюда не за шесть часов, как некоторые, а за двенадцать, но на «столыпине», однако, учитывая неделю томления на ИВС, в ожидании, когда милиционеры отремонтируют свои «жигули», то версия с «побегом на дороге» не показалась маловероятной.

Не желая ударить лицом в грязь и заодно демонстрируя свою опытность в подобного рода «заездах», Ветлицкий сразу поинтересовался у парня в спортивной майке, плотного, уверенного в себе «джентльмена» лет этак тридцати пяти, интуитивно угадывая в нём «старшого»:

– Где располагаться-то?

– Какой быстрый, – усмехнулся тот, он действительно оказался здешним «смотрящим за камерой», зэк со стажем («Не успел один срок отмотать, как опять „за манду“ на пять лет устроился».). – Постой-ка пока, где стоишь, осмотрись, а там видно будет.

Ветлицкий последовал совету парня и стал осматриваться: камера на четырнадцать спаренных мест, «алёнка», «чистюля», застеленная цветной клеёнкой «слониха», на ней чёрная полиэтиленовая банка с набором разнокалиберных ложек (Андрей сразу отметил, что среди деревянных есть и алюминиевые, запрещённые в Магинске), окно, напротив входной двери наглухо забранное железным зонтом с просверленными в них отверстиями для света – первый этаж всё-таки, за окном какой-то пропускник, угадывается по выкрикам проезжающих и характерному металлическое стуку ворот.

Потолок в камере низкий, прямой, значит, эта часть красногорской «кичи» современной постройки, хотя само здание основного корпуса постарше своей магинской подружки… Заботилось царское правительство о заключённых, ведь строительство тюрем и есть один из показателей такой заботы.

– Осмотрелся? – возвратил его на грешную землю «смотрящий». – Давай знакомиться, я Виктор.

– Андрей Ветлицкий.

– Сойдёт, значит Ветла. Вот твоё место, – и парень указал на верхнюю «шконку» посредине камеры. – Располагайся. Ты, как я понял, «на криминал»?

– Конечно.

– Ну, здесь почти все такие же…

Действительно, кроме нового знакомого, потом того самого «дедушки в красной рубахе», о котором Ветлицкий уже как-то упоминал и ещё двоих: Олега – внешне похожего скорее на менеджера, а не наркомана, как позже выяснилось, и ещё одного Витьки, тёзки нашего «старшого», парня по кличке «Колобок» – бывшего шофёра на красногорском ТВ, загремевшего за разбой, мастеровитый Серёга из Камска, чем-то похожий на того Серёгу, который сочувственно относился к Андрею в магинском централе, Ваня – восемнадцатилетний оболтус, спустивший весь домашний скарб «за наркоту», вплоть до телевизора и холодильника, ещё один Сергей, парень лет двадцати семи, умница, с тремя курсами университета, но вспыльчивый, что его и сгубило – убил сверстника на вечеринке. Кроме них было ещё два наркомана: вихлястый подросток Женька и опытный вор, кажется, туберкулёзник, Юрка, замашками похожий на Кислого. Кроме заурядных личностей было здесь трое, которые несколько из общей массы: первый – Жеха-Одеколон, бывший слесарь, изготовивший на работе тесак и пырнувший им прямо на рынке свою жену-«челночницу». Убил «особо дерзким и циничным способом», – как значилось в обвинении. Вроде сделать подобное в укромном месте менее ужасно и омерзительно? Но таковы уж наши понятия. Одеколон рассказывал, впрочем, такое он объяснял всем вновь прибывшим, что толпа бросилась на него, и милиции пришлось спасать убийцу от разъярённых сограждан. Второй обитатель «транзитки» – полусумасшедший Володя, тот самый «обиженный», что спал под нарами, тоже прикончил женщину, свою мать. Говорит, что ничего не помнит, а третий – уникальный старик, с приличной бородой, бывший диссидент, который всем показывал вырезки из газет десятилетней давности с описанием своих «подвигов», когда он, протестуя против «брежневщины» писал на заборах лозунги, призывая народ не молчать. КГБ порядком потрепало нервы «борцу за дело демократии», но на судебно-психиатрическую экспертизу он загремел за то, что крепко поколотил жену за измену, и та Свирида Антоновича не пожалела, а чего жалеть старикашку и теперь он доказывал свою правоту тем, кто ожидал очереди для отправки «на криминал», причём, в отличие от последних, Антоныч уже вернулся «оттуда», что давало ему право на постоянное запугивание новичков баснями навроде той, что «в больничке» пытают электрошоком, держат в смирительных рубашках и ставят болезненные уколы. Справедливости ради нужно сказать, что всё это было чистой воды враньём, той самой «лапшой», которую навешивал выживший из ума старикан ошалевшим от всего, что на них свалилось, подследственным. Кстати, Свирида почему-то дружно недолюбливали все зэки. Юрка-наркоман, не вынеся дедовой болтовни, пообещал тому нечто ужасное. Антонович только усмехнулся:

– Ну, что ты мне можешь сделать, трепло?

Юрка опешил, действительно, драться в «транзитке» не полагалось, тем более «прессовать». Вообще-то, насколько Андрей понимал, Хельга зря торопилась с отправкой Ветлицкого «на криминал» в легковом автомобиле, всё равно будущих «психов» выдерживали недели по две, а то и более в камере красногорской тюрьмы, где они просто ожидали своей очереди к врачу-психиатру, но уже здесь за теми, кажется, начиналось наблюдение.

«Дозревшие» уходили «на больничку», а взамен приводили новеньких с этапа или подобных Антоновичу, от Сан Саныча из психушки.

Не успел Андрей обжиться «на верхотуре»: расстелить одеяло, пристроить в головах торбу с вещами, как «смотрящий» со своей «шконки» спросил:

– Бакланишь, Ветла?

Скорей всего, он имел в виду, что тот является новичком в той системе, куда попал, хотя, уловив скрытую иронию в его вопросе, Ветлицкий всё-таки ответил утвердительно:

– Бакланю.

Виктор кивнул и пригласил на собеседование.

Минут двадцать «жевали сопли», как говорят в таких случаях. «Старшой», не очень-то нажимая на суть дела, пытался выведать нечто поверхностное: как жил раньше да что думаешь делать? Андрей же и вообще не склонен был исповедоваться «смотрящему». Ещё Игорь посоветовал когда-то:

– Будут спрашивать, за что сидишь, скажи, что подрался на вокзале, а жена пострадавшего оказалась шишкой на ровном месте, тем более у тебя и статья-то 206-я, а это хулиганка.

Конечно, Хельга потом постаралась в отместку за его упрямство закатить едва ли не сто одиннадцатую по новому УК, но только прикрыв её тридцатой. На вопрос о последней уклончиво ответила:

– Да так, просто попытка.

Один из друзей после предположил:

– Может, они побег постараются тебе навешать? Эти «ребята» просто так не отпускают, но вернёмся к красногорской «транзитке». Провести Ветлицкому пришлось там, как выяснилось, две недели. За это время он успел получить две хорошие передачи от сына Валентины, своего пасынка, который на красногорском рынке зарабатывал на жизнь, причём у дверцы «кормушки» произошёл один из тех курьёзов, которые всегда сопровождают бедных «психов».

Дежурный, доставивший «дачку» к дверям камеры, стал выпытывать, как это и положено по инструкции, от кого передача да по какому адресу проживает её приславшее лицо. Андрей до того растерялся, что названия всех улиц, на которых проживали его красногорские родственники, вылетели напрочь из головы. Дежурный уже начал нервничать, но выручил всё тот же многоопытный «старшой», Виктор, прикольный, вообще-то, парень.

– Да ты что, – подскочил он к «кормушке», и обращаясь к бдительному охраннику, – разве не понимаешь, что перед тобой псих?!

– А-а-а, – только и пробормотал «дубак» и стал безропотно передавать в «хату» пакеты с китайской лапшой, конфеты, лук, сахар и печенье. Витёк не отходил от «кормушки», следя через её окошко за действиями охранника, и пока Ветлицкий расписывался в приходной ведомости, его ребята всё перетаскали на стол. Расписавшись, Андрей протянул руки за пакетами, но дежурный отдал последний, упавший возле двери «булик» куриного бульона «Кнорр», подобный тем, которые сейчас так усиленно рекламируются по всем программам ТВ. Хозяин посылки с растерянностью посмотрел на бульонный кубик.

– А это тебе, Ветла! – удачно пошутил Витёк, и железная дверца захлопнулась перед самым носом, и такое утверждение оказалось недалёким от истины: конфеты, сахар и «булики» перекочевали сначала на пустую «шконку» над спальным местом «старшого», а после в его бездонный «майдан».

– Чтобы мухи не ели, – опять сострил неунывающий Витёк, впрочем, добавив: – Если чего тебе надо, бери смело у нас.

Ветлицкий только вздохнул, наученный горьким опытом, что лучше не обострять отношения с теми, от кого следует держаться подальше. Изредка у него хватало решимости попросить немного сладостей, но «первая семейка» в этой камере состояла из четырёх человек, и продукты разошлись гораздо быстрее, нежели Андрей опять насмелился чего-либо попросить…

Плотно пообедав, Витька принимался рассуждать, кому в их камере ещё могут прийти подобного рода передачи. Ему самому, судя по тому, что даже бритвенного станка он не имел своего, вряд ли, а про письмо, полученное от сестры, сказал:

– Лидка больше писать не будет, денег нет на конверты, а у неё трое детей, так что мотайте на ус, ублюдки, – шеф голодает, вы же гаситесь каждый на своей «шконке», и хоть трава не расти. Каждый думает, лишь бы «на криминал» смотаться, но пора бы и о «хате» подумать…

То есть больше думать о нём, Витьке, чем о себе, и Андрею стало жаль тех вовсе нелишних денег, которые потратил Валентинин сын на передачи в тюрьму, тем более, кроме напряженки, получатель ничего не испытывал. Дело в том, что сокамерники поочерёдно подходили ко Ветлицкому и просили:

– Ветла, угости сахарком.

– Ветла, дай печеньку.

Тот затравленно озирался по сторонам, понимая, что если пойдёт с подобной просьбой к «смотрящему», то Витьке это не понравится и ничего хорошего такой делёж для Андрея не обещает, и тем не менее просили и ждали, когда владелец «дачки» поделится с ними тем, чем давно уже не владеет. Он разводил руками, и просители уходили с горьким осадком в душе и заметным раздражением, адресованным «жмоту»… Родные же такого понимать не хотели и продолжали бомбардировать красногорскую тюрьму продуктовыми «бомбами», между тем жизнь шла своим чередом и однажды даже оказалась несколько разноображена срочным переселением всей «хаты» в другое помещение (на время ремонта), оказывается, тюрьмы тоже изредка подвержены такому стихийному «бедствию», как ремонт.

– Забирайте всё, – командовал Витька, – в новой камере нам никто ничего не оставил…

«Психи» скатывали в рулоны матрасы; упаковывали в коробки посуду (в отличие от Магинска, здесь чашки не забирались после еды баландёрами, причём у рядовых заключённых «шлёмки» были пластмассовые, а у верхушки – железные, эмалированные, с ярким цветочным орнаментом чашки, в них и суп наливался погуще). Ветлицкий, заметив это, приспособился есть из такой посудинки, но Мишка, «дедушка в красной рубахе», сказал:

– Ты чего, Ветла, из ихних чашек ешь?

– Из чьих? – искренне удивился Андрей, потому что всё расставлялось на один стол сразу, и «первая семейка» обедала позже, да и баланду не всегда жаловала, так что претензий до поры до времени к любителю есть из козырных чашек не предъявлялось.

– Эмалевые шлёмки – ихние. – Уверенный в своей правоте дедок кивнул в сторону Витьки и Олега. Всё стало понятно. Итак, камера переезжала в другое помещение, которое находилось на противоположной стороне коридора и ещё ждало своего звёздного часа.

У новой «хаты» было своё преимущество перед старой: «мрачное окно» выходило на прогулочный дворик, тем более, как оказалось позже, в нем дышали свежим воздухом представительницы прекрасного пола.

Ветлицкому, правда, не пришлось наблюдать, как выгуливают в красногорской тюрьме женщин, но «старшой» не слезал с «решки», пытаясь переговариваться с фланирующими по дворику «тёлками». Такие беседы не поощрялись дежурными, и необходимо было кому-то прикрывать спиной «пику», то есть глазок в двери. Про эту «пику» ходило множество анекдотов, наиболее часто рассказываемых про новичка, которого дежурный заводит в камеру и тому сразу задаётся вопрос, рассчитанный на неосведомлённость лоха в тюремной «фене»:

– «Пику» в глаз или в ж… раз?

Напуганный зэк начинает ломиться в дверь.

– Тебе чего? – удивляется надзиратель.

– Ты куда меня привёл? Здесь одни педерасты! На всю камеру ни одного одноглазого!..

Здесь обыграно слово «пика», которое воспринялось новеньким в его первоначальном смысле. Теперь этот злополучный глазок Витька поставил прикрывать Андрея.

– Выручай, Ветла.

Не знал он, кого просит покараулить сектор обзора. Ветлицкий добросовестно закрыл спиной «пику», а Витька стал предаваться беседе с «заоконными» дамочками:

– А, слышь, тебя как звать? – кричал он во дворик.

– Таня! – слышалось оттуда.

– Какая «хата» гуляет?

– 265-я.

– А 264-я?

– Не знаю!

– Ладно, ты сдвинься чуток, а то плохо видно.

– Может, ещё и панталоны снять?! – нахально интересовалась Витькина собеседница, причём дружный хохот остальных девах свидетельствовал о том, что острота понравилась.

– Я бы с тебя…

Дальше диалог прервался. Из коридора послышалась резкая команда:

– Убери спину!

– Витька, палево! – сразу в несколько глоток задавленно зашипели сокамерники, предупреждая «смотрящего». Тот щучкой бросился от окна на постель верхней «шконки», но было уже поздно, потому что секундой раньше Ветлицкий, как ужаленный, отскочил от двери.

– Спишь? – раздался всё тот же громкий голос дежурной из коридора, адресованный любителю светской беседы. – Ты у меня поспишь!

– Я, что ли? – приподнял голову «старшой».

– Нет, я! – С этими словами «волчок» снаружи закрылся металлическим кружочком, видимо, у дежурной не было охоты сволочиться с нарушителем устава, впрочем, несколько позже Витьку вместе с Олегом вызвали «на коридор». Андрей, принимая за чистую монету всё, что перед этим от них услышал, а услышать пришлось немало, как смертного часа ожидал возвращения парней, но, скорее всего, их вызывали за тем, за чем и всегда – отчитываться за свои наблюдения над «психами». Вообще-то в камере не любят, когда кого-нибудь дёргают к начальству. Считается, что такой «козёл» стучит на своих, однако в «транзитке» отлучки «смотрящих» были как бы законным делом, надо полагать, местные понимали, сидение с «психами» – это их работа, особенно у Витьки и Олега, а то, что контингент нашей «хаты» пользовался определённой репутацией и даже сочувствием со стороны обслуги – это было понятным даже Андрею. Вспоминается такой случай во время одного из «шмонов», а в красногорской тюрьме шмонали не тогда, когда зэки гуляли, а обычно после шести вечера, всех вывели в коридор и усадили на корточки в два ряда. Закончив обыск, скомандовали:

– Пошли!

Сначала должны были встать те, которые сидели во втором ряду, потом – кто ближе к проходу. Первые замешкались, и один из охранников шутя замахнулся железным крючком, которым выдёргивают «коней» из канализационной трубы, на одного из зазевавшихся, но товарищ охранника придержал коллегу:

– Брось, не видишь, что «психи».

Здесь подобное определение нужно было понимать, как выражение сочувствия к больным людям, а не простую боязнь связываться с заключёнными, обладающими непредсказуемостью своего поведения, хотя и всерьёз ненормальными вряд ли кто нас считал…

Витька с Олегом вернулись как ни в чём не бывало, и уже назавтра всё повторилось снова.

– Таня, привет! – орал Витька со своего верха туда, в прогулочный дворик.

– Привет, привет! Ты чё это вчера пропал куда-то?

– «Дубачка» застукала…

– Ну-ну.

– Я тебя плохо вижу, отойди подальше, к двери. Там и стой, а ты красивая.

– Какая уж есть.

– Послушай. – Витька болтал без умолку, надеясь на хорошего сторожа, теперь «на стрёме» стоял Мишка. – Ты чё, одна русская, что ли?

– Одна.

– А эти цыганки?..

В красногорской тюрьме было много цыганок. Говорят, что в цыганских семьях торгуют «травкой» и «ханкой» только женщины и в случае провала они и отвечают за незаконный промысел…

– Таня, тут Юрка хочет с кем-нибудь из «сербиянок» познакомиться.

Юрка-наркоман пристроился с другого края «решки».

– Ауё, Таня!

– Чего тебе?

– Вон ту, в красном пальтишке, как зовут?

– Зоя!

– Эй, Зоя!

– Юрка, кончай, дай мне поговорить.

– Витька, палево! Палево, говорю. – Мишка сигналил от дверей, хотя стоял «на часах», как стойкий оловянный солдатик, и, только убедившись, что оба говоруна разместились на верхних «шконках», отступил от «пики».

– Лежите? – спросила дежурная (почему-то здесь среди обслуги было много женщин и собак).

– А чё делать, дежурненькая? – елейным голосом поинтересовался «старшой».

– Прямо-таки дежурненькая? – съязвила не расположенная шутить «дубачка». Вот запишу замечание в карточку или докладную подам кому надо, тогда узнаешь, что делать, Быстров!

– Да за что же, дежурненькая? – Витька уже спрыгнул с лежанки и оказался возле двери – Я чист, как невеста.

– Ладно, хватит базар разводить, и вообще я сегодня болею.

После того как охранница прикрыла «глазок», Витька, прижав палец к губам, выразительно посмотрел на собравшихся.

– Всё понятненько, – произнёс он свистящим шёпотом, – у нас критический день, а Быстров виноват. Попалась бы ты мне, так сразу все болезни прошли. Видел, как она на меня смотрела на проверке? – обратился «старшой» к товарищу. Юрка кивнул:

– Такого жеребца, как ты, грех в тюрьме держать. И за что только твоя девка «заяву» накатала?

– Да припадочная такая же, как эти, – кивнул Витёк в нашу сторону.

– А что, впёр бы сейчас «дубачке»?

– Конечно!

– Только как?

– Я бы через кормушку ей, на-а-а!!!

– Ты потише, – поднялся со своего места Олег, а то у нас, в той «хате», где сидел раньше, один вот так же распрыгался, а дежурная, оказывается у двери стояла. Выслушала его и открывает кормушку: «Ну что, козёл, говоришь, впёр бы?» – тот и в штаны наделал.

– Я не наделаю…

– Смотря на кого нарвёшься.

Скорей всего, Олег знал, что говорил, вся спина у него была в следах от синяков. Андрей уже знал, что если наркоман сидит, то, как правило, не столько за «наркоту», сколько за кражи, потому что пагубное пристрастие к наркотикам требует денег, каких честным трудом не заработаешь. Попав же в лапы оперативников, редко кто просто так раскалывался, вот и появляются потом малообъяснимые пятна на телах любителей красиво жить.

В чужой камере сокамерники Ветлицкого сидели с понедельника до четверга, то есть три полных тюремных дня, а значит, связь с внешним миром, не считая общения «смотрящего» с прогулочным двориком, была приостановлена. В четверг, утром, так же неожиданно, как и в понедельник, в окошко «кормушки» дежурный прорычал из коридора:

– Готовьтесь обратно переезжать!

И все стали с радостью собирать свои пожитки.

Обновлённая камера поразила прежних хозяев чистотой: стены побелены, панели покрашены коричневой краской, осталось пол и «шконки» от извёстки отмыть и приделать ширму к «алёнке». Несмотря на то что вода сводила пальцы рук, настолько она была холодна, но почти все «транзитники» работали рьяно, даже Антонович усердствовал. Только самые приближённые к «старшому» зэки чинно расхаживались и покрикивали на тех, кто, как им казалось, филонит. Ветлицкий не переставал удивляться той ловкости, с какой человек может приспособиться к окружающей его среде. В той камере, откуда только что ушли, к ним добавился новенький: молодой парень, которому едва исполнилось девятнадцать, но он уже успел поучиться в институте и даже пожить красиво… Под два метра ростом, боксёр, он мало кого боялся в этой «транзитке», хотя изо всех сил стал подпевать «первой семейке»… Стоило Витьке сделать замечание кому-нибудь, как Петруха, так звали парня, начинал ему вторить:

– Да что ты, Витёк, хочешь… Тут разве люди, все, как крысы, гасятся на «шконках», и хоть трава не расти. Каждый думает только о себе, а чтоб в «хату» чего притащить…

Было не понятно, откуда и что «психи» могли притащить в камеру. Правда, запуская их сюда, дежурный сказал:

– Всё! В последний раз ремонт за казённый счёт. Мы сделали, что могли, на следующий год уже ни краски, ни извёстки дармовой не будет, так что говорите родным, чтобы присылали…

– Сейчас, – съязвил Витёк, как только охранник закрыл дверь с той стороны, – мы сидим у него, мы же и ремонтируй за свой счёт. Не жирно ли будет, господин лодочник?

Последнее определение «смотрящий» взял из пользующейся популярностью у братвы песни, в которой описывается побег из тюрьмы одного зэка. Он плывёт на лодке мимо караульных постов и обещает прикончить лодочника за то, что тот не смазал уключины…

«Я убью тебя, лодочник, – хрипел, подражая Высоцкому, певец. – Я убью тебя…»

Мрачная песня, и у Андрея всегда сжималось сердце, когда прежде он слышал её в камере магинского централа. Здесь же у ребят магнитофона не было, зато в ходу проводное радио, в этой же «хате», даже трёхпрограммный приёмник, который перед каждым «шмоном» приходилось снимать со стены, а если шли в баню, то забирали с собой, где в отличие от магинской тюрьмы во время помывки охранники в вещах заключённых не рылись, там же, откуда Ветлицкий прибыл, даже в тапочке нашли электронные часы у одного любителя точного времени…

– Надо в обувь прятать, в обувь! – кричал Ледогор на того, у кого изъяли запрещённую вещь.

– Так я и прятал «в обувь», – зло передразнил Ваську неудачник.

– Ну и смотри теперь в свою обувь, раз так заначил…

Вообще после отсидки в тюрьме Андрей долго не мог прийти в себя, не понимая тех, кто уже раз хлебнул из этой чаши, попадает туда опять, но с другой стороны – если на свободе тебя никто не ждёт, нет работы и средств к существованию, то путь один. Вот и ныряют такие, как Серёга Иванов или Дворяк, туда-сюда и обратно… везде находят себе друзей, везде находят занятие…

– Я сапожничать могу, – говорил Серёга, после того как Ветлицкий пришёл в себя от побоев в камере магинской тюрьмы, – и сантехником. Уйду в хозчасть.

Здесь же, в Красногорске, молодой Петруха, ничего не умея делать, утверждался другим способом: где лестью, где наглостью. К Андрею он пристал с предложением поменять одеяла: у него синее, у Ветлицкого коричневое, но хитрости начинающему барыге не хватило, и он проболтался, что одеяло это «хозяйское», то есть казённое, а значит, при выходе из тюрьмы немедленно конфискуется.

Жизнь в «транзитке» текла неспешно, каждый убивал время как мог: Витька Быстров развлекался тем, что с раннего утра до позднего вечера сидел над «алёнкой» и переговаривался через канализацию с ближними камерами при помощи склееной из газет переговорной трубы. С дальними же он связывался «конём», отправляя адресатам «мульки», а взамен получая что-либо из съестного. В одной из «хат» у него была зазноба, которая с нашим «смотрящим» крутила самую настоящую любовь с ревностью, страстью, изменами – всё, как у людей, за исключением одного – знакомство у них было заочным, что было понятно из разговора Витьки с дежурным по коридору.

– Ты хоть рожу-то её видел? – спросил раздражённый охранник, которому надоело со стороны слушать сварливые диалоги влюблённой парочки.

– Кого, её? – заюлил Быстров.

– Той, с которой базаришь весь день?!

– Ну, тогда я тебя поздравляю, валяй дальше, – усмехнулся дежурный, но Витька на замечание не отреагировал и продолжал флиртовать дальше, как того ему пожелал охранник.

Близилось восьмое февраля. Когда-то эта дата отмечалась у нас в стране как День антифашиста, был и такой праздник, после он затерялся в череде других весёлых праздников, а тогда День антифашиста был хлебом для учителей иностранного языка, физруков и пионервожатых. По такому случаю припомнился такой праздник и Андрею, а преподнёс его сидельцу ещё в магинской тюрьме наш физрук – Николай Алексеевич.

Вроде бы вызывают Ветлицкого на «продол» и ведут в какое-то административное здание. Охранники оставляют его в комнате одного, безо всяких наручников, и сразу заходит наш физрук из отрадненской школы.

– Здорово, Андрей, Андреевич, – говорит он своим командирским голосом. – Как ты здесь поживаешь?

– Да вот, – отвечает Ветлицкий и, расстегнув свою клетчатую рубашку, показывает в ссадинах и кровоподтёках свою грудь.

– Я знаю, – говорит физрук и нарочно, чтобы не разжалобить, хмурит брови, – но за тебя много людей. Вот поешь, – достаёт он из кармана дублёнки большое жёлтое яблоко и уже очищенный апельсин, завёрнутый в обёрточную бумагу. – Ешь, чтоб с собой не носить…

Ветлицкий начинает торопливо поглощать уже почти забытое лакомство, а физрук продолжает:

– Ты тут держись, разберёмся, весь посёлок, учителя, писатели, даже артисты – и те подписывались в прошении к прокурору республики. Я тоже написал тебе письмо и передал с адвокатом…

Рот заполнен сочной мякотью апельсина, Андрей судорожно глотает её и вдруг начинает осознавать, что всё это только сон…

– Письмо Александр Григорьевич не показывал, но передал на словах, что ты осуждаешь меня за согласие взять на себя чужую вину… Я не брал, но меня жестоко избили, не давали спать, ты же видишь эти следы побоев. – И Андрей опять распахивает рубашку. Николай Алексеевич отводит глаза. Чувствуется, как он страдает, а на пороге уютной комнаты уже стоит охранник:

– Я пойду. Ты не должен раскисать и помни, что за тебя сражаются многие люди.

Свидание, как и сон, заканчивается.

– Двигай! – подталкивает Андрея конвоир в спину стволом короткого автомата (откуда у него автомат?). Он удивлён, но спросить не решается и покорно плетётся по длинному подземному переходу, сцепив руки за спиной…

Сон улетучивается от лязга дверцы «кормушки». Баланда. Потом утренняя проверка и далее прогулка. Ветлицкий вместе с несколькими сокамерниками ходит по кругу на манер вангоговских заключённых. День удивительно солнечный в синем небе белые лёгкие, прямо-таки весенние, облака. Жёлтая кирпичная стена тюремного здания нависает над прогулочным двориком, и кажется, что металлические листы «зонтов» на её окнах вот-вот отпадут, но не вниз, а упорхнут куда-то вслед за облаками. Вот уж действительно: «Февраль. Достать чернил и плакать…» – как некогда сказал Пастернак.

На следующий день Ветлицкого уводят на больничку судебно-психиатрической экспертизы. Конвоир опять представляется Вергилием, так долго плутают они по тюремным коридорам, изредка подходя к какой-нибудь из камер, и тогда эта компания пополняется сначала мальчишкой-цыганёнком, потом парнем-таджиком и наконец худощавым брюнетом лет сорока. По его экипировке видно, что эта птица высокого полёта, и действительно, позднее оказывается, что это залётный киллер, которому врач посочувствовал:

– Ты и до суда не доедешь, Аркан, уберут свои, не боишься?

– Раньше надо было бояться, а теперь поздно.

– Хотелось бы? – допытывается врач, но киллер только улыбнётся хищно, интеллигентно, и тогда становится жаль этого пропащего человека, который, разменивая чужие жизни на звонкую монету, прекрасно понимал, что так же он поступил и со своей.

– Этого, – кивнул конвоир на Аркана шедшему сзади с огромным волкодавом омоновцу, – держи рядом с собой…

Так и оказывается вся тёпленькая компания в больничных апартаментах, словно в преисподнюю спускается, но страхи Ветлицкого оказываются напрасными. Сан Саныч, посмотрев на шкалу прибора, измеряющего давление, хмыкнул:

– Двести на сто десять, да не боись, здесь «прессовать» вас никто не будет…

Новеньких поместили в одну «палату», где уже жили такие же бедолаги, двоих Андрей знал, их спустили сюда из «транзитки» на неделю раньше: Ваня – наркоман тот самый, который повытаскал всё из дома, и Серёга, попавший в тюрьму за убийство. Ещё с двумя познакомились тут же: горе-дезертир «бээсник» Саня, если его не признают «психом», пойдёт под трибунал, и Мишка-тувинец, загремевший за решётку по глупости, послушался друга, побаловаться с девчонками, который в случае пролёта обещал заступничество дяди, высокопоставленного кызыльского чиновника, и дядя действительно заступился, лишь за племянника. Вот и пришлось теперь любителю развлечений «косить» под Водяного, развивая перед Сан Санычем теорию водного дисбаланса в человеческом организме на грани двух тысячелетий: второго и третьего. Впрочем, коварство друга оказалось столь неожиданным, что возможно, у Мишки и вправду «поехала крыша».

Ваня и Серёга обрадовались появлению Ветлицкого, словно родного встретили, с остальными тоже все быстро перезнакомились. За неделю пребывания «на криминале» Серёга успел изготовить из хлебного мякиша (благо хлеба хватало) шашки и шахматы, нарды и ещё какую-то несерьёзную игру, а в унитаз, который постаментом возвышался в красном углу, сделали «тычку», а то все испарения сверху растекались тончайшими ароматами по средних размеров комнатёнке, в которой кроме четырёх двухъярусных кроватей ещё располагались длинный железный стол и лавка, так что для прогулок оставался лишь пятачок размером метр на полтора перед огромной дверью, с всё той же пресловутой «пикой» и традиционной «кормушкой», и ещё, в отличие от тюремных камер, где в каждой было всего лишь по одному окну, здесь их имелось два – одним словом, больничка!

Старожилы ввели новеньких в курс дела, или, вернее сказать, в курс жизни этого лечебного заведения.

– Кормят здесь, пацаны, неплохо. Даже мясо и масло дают, – доложил Ваня, тот самый, из-за прожорливости которого «смотрящий» приказал хлебную пайку каждого хранить не в общем кошеле, а в своих «майданах», так как за ночь этот великовозрастный балбес ухитрялся объедать всю шестнадцатиголовую «хату»…

– Кормят хорошо, только чай холодный, – подтвердил Серёга. Про это мы знали и раньше от Антоновича. Старик утверждал, что туда подмешивают снотворное, чтобы «психи» не буйствовали, но это была очередная «шняга», выжившего из ума диссидента. Никаких средств не хватило бы у медиков, чтобы блюсти такие меры безопасности. А ещё испытуемым не полагались бритвенные принадлежности, и «психи» выходили из больнички, как космонавты из сурдокамеры, с бородами. Глядя на эти бороды, Аркан сделал вывод, мол, у людей умственно ущербных растительность на лице либо почти отсутствует, либо растёт не так, как у всех нормальных бородачей. Справедливости ради нужно сказать, что изложил киллер свою теорию после того, как потрогал крохотный кустик своей щетины, весь уместившийся на подбородке. Зеркал, верёвок, не говоря уже о колюще-режущих инструментах, больничка не терпела тоже. Мочалку и зубную щётку с пастой следовало хранить «на коридоре» и получать по мере надобности у дежурной нянечки или сестры-хозяйки. Не положена была и ширма перед «алёнкой», и поэтому всякий справляющий нужду возвышался над сокамерниками, подобно раскорячившемуся монументу. «Пойду покормлю крокодила», – говорил хотя бы тот же Серёга, и самые деликатные «психи» отворачивались на своих койках к стеночкам…

Так начался двадцативосьмидневный период пребывания Ветлицкого «на криминале» у Сан Саныча – царя и бога на весь этот длинный и между тем самый спокойный период тюремной жизни.

Знакомство с доктором происходило у каждого из пациентов одинаково. До этого, как Андрей правильно понял, пока клиенты прозябали в «транзитке», Сан Саныч времени зря не терял, изучая дело каждого в отдельности, а их было немало, вот почему он выказал явное неудовольствие Хельгой Степановной, которая ухитрилась засунуть в бумаги кроме бредовых «ментовских» изысков и результатов подтасованных «опознаний» ещё и злосчастную книгу рассказов. Старик скрепя сердце прочитал её, но не высказал никаких суждений по поводу литературных способностей автора, лишь заметил, что его друг, красногорский психиатр Николай Ермолин, тоже пишет стихи и даже является членом Союза писателей, впрочем, в Красногорске половина писателей – врачи, а из врачей половина – психиатры. Не знаю, чем объяснить такой феномен, но на память пришёл старый анекдот, когда главный врач, докладывая проверяющим о делах клиники, говорит:

– Всё у нас хорошо, только мой заместитель с небольшим заскоком.

– В чём же он выражается? – интересуются члены комиссии.

– Называет себя Наполеоном!

– И что?

– Но ведь Наполеон здесь я!

Хотя к местным писателям такое не относится – неплохие ребята, когда Андрей загремел за решётку, все поднялись защищать коллегу: писали звонили… «Достали», как говорится, едва ли не всех сильных мира сего в республике и выше. Дай им бог долгого, и в первую очередь психического, здоровья.

– Так говоришь – книги пишешь?

– Пишу.

– А женщин зачем обижал? – Саныч смотрит на своего пацинта с иронией. Перед этим он уже высказался по поводу правления нынешних «демократов», посетовал на невнимание федеральных властей к нуждам его больницы, где даже ангелы-хранители, то есть милиционеры, относились к группе малоимущих. Причём врач чуть ли не ежеминутно употреблял фразу: «Ваш Ельцин…» – почему он был их, остаётся самой большой загадкой среди всего таинственного, что окружало Андрея на «криминале», вот хотя бы пепельницы железнодорожные, в служебных помещениях откуда? Сашок «бээсник» объяснил:

– «Менты»-то, железнодорожники, они тюремной администрации не подчиняются, отсюда и эти дюралевые «окурницы». Именно этих «железнодорожников» тот же Сашок выбрал объектом для своих ежедневных тренировок, призванных подтвердить его недееспособность. Вместе с Ваней и примкнувшим к ним четырнадцатилетним цыганёнком Гуськовым, втроём устраивали небольшие концерты перед работниками охраны, а всё начиналось с якобы безобидного вопроса симулянта-«бээсника» к одному из дежурных:

– Какая погода на Марсе? – И так при каждом удобном случае. – Какая погода на Марсе?

Даже после того, как самый крепкий из железнодорожных охранников, Игорь, пообещал забросить туда любознательного подследственного, Саня не успокоился: «Какая погода на Марсе?»

Вообще-то формы заработать себе «психушку» были самые разнообразные. Цыганёнок постоянно переспрашивал у всех, в том числе и у медиков, как его зовут (то есть самого Гуськова), с какого он года рождения, если в данный момент пацану исполнилось уже четырнадцать лет, Ваня, тот упросил Серёгу слепить ему из хлебного мякиша наручные часы, что и было исполнено последним с достойной восхищения аккуратностью, и всё время интересовался временем у тех, кто обращал на него внимание, но всех «умней» (а может, здесь и кавычки не требуются) оказался Мишка-тувинец, со своей теорией дурной воды в человеческом организме. К его научным изыскам прислушивался даже Сан Саныч.

– Среди всех вас, – сказал он как-то Аркану на собеседовании, – один Чедамба настоящий псих, остальные – симулянты. Под остальными он имел в виду тех, кто проявлял склонность к притворству. Аркан, Юрка-таджик, Андрей и Серёга не делали никаких попыток, чтобы хоть каким-то образом подтолкнуть врача к признанию их сумасшедшими. Юрка, что и характерно для восточного человека, надеялся, что его вызволят из тюрьмы богатые родственники, Аркан – на своих друзей, уж не на тех ли, про которых Сан Саныч намекнул киллеру при первом знакомстве? Серёга вообще не питал никаких надежд на снисхождение, а Ветлицкий целиком положился на порядочность доктора, помня его утверждение о том, что он две статьи подписывал: за неразглашение и правильность диагноза, тем более свою компетентность Сан Саныч подтвердил ссылкой на пятнадцатилетнюю работу в институте Сербского.

– В Москве Сан Саныча ещё не забыли, – говорил он о себе в третьем лице, и мои диагнозы оспаривать бесполезно.

Здесь нужно сразу сказать, что известный доктор душою не покривил и всех признал нормальными, кроме бедолаги Чедамбы, которого сразу же после экспертизы отправили в камеру к душевнобольным, а это для него был прямой путь в психиатрическую больницу.

Вместе с Сан Санычем в «психушке» работали ещё несколько сотрудников, молодых людей, по натуре прикольных, не без чувства юмора. Когда из очередного собеседования с одним из них вернулся в палату наш Гуськов-цыганёнок и стал рассказывать, как его спрашивали об отличии куклы от девочки или самолёта от птицы, все только посмеялись, но когда эти же вопросы стали задавать и остальным, то стало понятно, врачи развлекаются.

– А я всё ждал, когда ты задашь свой коронный вопрос, – заметил Саныч коллеге, – и дождался.

Оба расхохотались, улыбнулся и Андрей, но осторожно, ибо думал, что всё здесь может быть истолковано не то чтобы превратно, а с неожиданной стороны. Действительно, кошмар какой-то.

– Главное – не суетиться, – поучал Аркан, – если не хотите попасть на крючок, – самому же Олегу оставалось надеяться лишь на Господа, потому что попал он в ту самую яму, которую сам себе вырыл:

– У меня в Октябрьском районе два «трупишки», – равнодушно прикидывал киллер, в Антоновском – тоже два, но кем это доказано? Никем…

– Как же ты клиентов подкарауливал? – интересовался простак Ванюша.

– Очень просто, засяду с вечера в кусты и жду… Искомое лицо появилось, а я стреляю на звук – дело сделано!

Однажды, уже под конец отсидки, один из охранников, крепко выпив или сделав вид, что пьян, стал «доставать» киллера из-за двери:

– Аркан, а Аркан, ты зачем товарищей так подвёл?

– Пошёл ты! – огрызался со своей кровати Олег.

– Нет, ты скажи, зачем? Может, думаешь этим самым участь свою облегчить?

Нервный «штамповщик трупишек» соскакивал на пол:

– Я сказал – пошёл!

Милиционер уходил, но потом, выключив свет в коридоре, невидимкой подкрадывался к глазку двери:

– Аркан, а Аркан, так ты знаешь, что жить тебе остаётся «с гулькин хер»?

И так весь вечер, пока дело не дошло до того, что потерявший бдительность «мент», оставил «кормушку» открытой и прыгнувший к двери Аркан, чуть не поймал пьяненького дежурного за грудки, но всё-таки тот успел отскочить, а киллеру осталось только пообещать «выцепить» обидчика при выписке из больницы…

– Во вторник как раз твоя смена, вот тогда и поговорим! – угрожающе выкрикнул в черноту больничного коридора Олег, впрочем, в день выписки милиционер, не желая обострять отношений с пациентом Сан Саныча, кажется, подменился, но вернёмся к беседам доктора со своими «больными». Читая дело Ветлицкого, он внимательно, чуть ли не миллиметр за миллиметром, обшаривал взглядом лицо собеседника:

– Выходит, что женщин ты не обижал?

– Нет.

– Допустим, а откуда здесь эти «явки»?

– Они сами мне диктовали…

– Кто, женщины?

– Оперативники.

– Согласен, расхождения тогда откуда?

– Я же не мог всё в точности запомнить, ведь кое-что заставляли записывать в подвале следственного изолятора на черновик, но чтоб дознавателю докладывал без бумажки…

Врач усмехнулся, кажется, он всё прекрасно понимал, и полутора месяцев пребывания «на криминале» для Сан Саныча вовсе не требовалось, но…

– Раньше здесь по неделе всего сидели, – заметил однажды всезнающий Аркановский, – потом люди возмущаться стали, что не досконально изучается личность. Вот и сделали двадцать восемь дней, а если суд направляет, то и все тридцать пять…

Санёк-«бээсник» исправно отстрадал пять недель в криминальной палате и вышел с определением – симулянт! Вот тебе и «Какая погода на Марсе?»! Хорошая погода, если не считать пыльных бурь и размеров вечно меняющихся марсианских шапок, то жить можно, хотя влияние последних на климат «красной планеты» не имело отношения к нашей действительности… с чем бы, пожалуй, согласился даже Сан Саныч, но дискуссировать на эту тему он не стал.

С гораздо большей охотой доктор любил проводить обходы своей лечебницы, причём это был некий симбиоз традиционного врачебного досмотра не только больных, но и их вещей, а также своеобразный диспут между людьми в белых и серых халатах, хотя упоминание о халатах подследственных несколько преувеличено в силу бедности судебной медицины…

Обход начинался с того, что всех загоняли на свободное пространство около входной двери и младший обслуживающий персонал начинал «шмон». Прощупывалось всё, вплоть до матрасов и подушек, причём с особым тщанием велись поиски средств связи через канализацию, а попросту говоря, поиски «коней», хотя сестра-хозяйка за нашу палату заступалась, говоря:

– Эти ведут себя тихо…

Пока женщины усердно рылись в личных вещах «больных», доктор искоса посматривал на толпу, провоцируя малодушных.

– Ну как, Аркан-таракан, всё ещё ползаешь, откладывая свои яички во все щели, или уже смирился с тем, что получишь?

– Уповаю на милость Божью, то есть на вашу, – смиренно отвечал задиристый в общем-то Олег.

– Ну, уповай, уповай… а ты, Гуськов, в четырнадцать лет – и уже ребятишек на рынке грабишь? Каково тебе будет в колонии, небось «на малолетке»-то доставалось?

– Я, Александр Александрович, думаю письмо домой написать, мамке!

– Письмо можно. Каждому разрешается по одному накалякать, пусть передачи организуют. Только без криминала…

– Он же писать не умеет и читать, какое ему письмо, – ставил в известность доктора Ваня.

– А ты умеешь? Который час? – Саныч показывал на часы из хлебного мякиша на руке оболтуса.

– Я сам только что хотел об этом у Игоря спросить, то есть у милиционера, стоящего у порога открытой двери.

– Что, остановились твои золотые? Надо было домашнее барахло по дешёвке не растранжиривать. Всё из квартиры вытащил?

– Всё… – вздыхал Ваня.

– Ну и дурак, люди в дом несут, а ты из дома. Дурак он, писатель, – обращался ко мне Сан Саныч. – Учись у простого народа жизни, это тебе не баб колошматить…

После того как обход заканчивался и команда проверяющих уходила, начиналось обсуждение только что услышанного.

– Ты, Гусь, не лезь со своим идиотским письмом. Чего можно у твоей мамки выпросить, разве только е… ть? – презрительно спрашивал «бээсник» у цыганёнка.

– А я видел, как папка мамку трахал, – ничуть не смущался пацан. – Он ей ноги… вот так… – И Гуськов заваливаясь на нижнюю койку, раскорячивал свои ножки…

– У них мода такая, – вставлял своё веское слово киллер и отворачивался к стене.

– А тебя, Андреевич (с лёгкой чьей-то руки здесь Ветлицкого величали по отчеству), Саныч почему-то писателем обозвал…

– Да он рассказывал о своём дружке, который стихи пишет, а я сознался, что тоже в детстве марал бумагу, вот он и сострил: «Буду тебя писателем звать». – Сокамерники удовлетворились таким объяснением и больше к этой щекотливой теме не возвращались, про баб и вообще пропустили замечание психиатра мимо ушей, но с тех пор Ветлицкий ухо с доктором держал востро, стараясь не провоцировать Саныча на подобного рода уколы, зато в письме отсюда ни разу не упомянул таких слов, как «тюрьма» или «камера»…

– У нас больница, понимаете? – разорялся он на идиотов, которые расписывали своё положение «на криминале», приукрашивая в худшую сторону быт здешней «психушки». Конечно, это была больница, не принимая во внимание некоторых нюансов, таких, к примеру, как приём лекарств, которые полагались не всем, а только из чисто терапевтических соображений. Принимать их приходилось весьма своеобразно: в двери открывалась «кормушка», и больной усаживался перед ней на корточки, обязательно с полиэтиленовым стаканом с водой в руке для запивания таблеток, причём располагаться нужно было так, чтобы медсестра хорошо видела рот того, кто сидит за дверью.

В протянутую руку клались пилюли и затем тут же отправлялись по назначению. Чтобы убедиться, что лекарство не осталось за щекой, медичка требовала широко разевать пациенту пасть, а в самых сомнительных случаях предлагалось произнести загадочную фразу «тридцать три».

– Тридцать три! – радостно повторял «псих», и наступала очередь следующего.

Почти месячное пребывание в строго изолированном пространстве, в обществе из восьми человек, накладывало известный отпечаток на взаимоотношения, а заодно и позволяло проявиться некоторым чертам характера у «подопытных кроликов». Так, первым не выдержал Аркановский. Когда медичка дала ему таблетку, киллеру показалось, что от лекарства ему вдруг стало хуже, а может, совпало так, с каким ни на есть поветрием, но на следующее утро он не встал, а женщина ещё и поинтересовалась: мол, как дела?

– Совсем заскучал, – вылез вперёд Гуськов.

– Разве ещё живой? – неудачно сострила медработница.

Ошарашенный таким вопросом Олег запаниковал, поднял крик, но медичка захлопнула дверцу «кормушки» и удалилась. В камере началось движение.

– Все они заодно, на тот свет стремятся меня отправить, – жаловался пострадавший киллер сыну тувинских гор, и Мишка покорно кивал головой:

– Правильно говоришь, Аркаша. Во всех нас чёрная вода кругами ходит, поднимая со дна различную муть…

– И когда эта муть доходит до «репы», – подхватывал слова кызыльца Серёга, – тогда человек испытывает величайшее наслаждение… Расскажи нам лучше, Чедамба, зачем ты с девками экспериментами занимался, и нужно было им под подолы заглядывать?

– Они сами просили, – ничуть не смущаясь отвечал Мишка. – У меня дома свой «мерс».

– Случайно не «шестисотый»?

– Двести. Внутри настоящей кожей обтянут, вот мы и катались с другом… – Далее следовало повествование о коварстве дружка, который подставил бедного Чедамбу, и теперь вся надежда только на Сан Саныча…

– Тот уже заявил, что из всех нас только ты достоин носить звание придурка.

– Как суд определит, а то может вынести решение – до излечения, а там – в колонию, и мотай срок. Сколько тебе причитается? – Аркан поднял голову от подушки.

– Я не знаю – года три.

– Не знаешь, тогда читай УК и УПК. Нужно знать свои права и обязанности. Даже заключение медицинской экспертизы твой следак обязан вручить адвокатам по первому требованию.

Мишка соглашался и при этом он почему-то всё время как бы приплясывал, часто переступая ногами. Ветлицкий сначала думал, что он таким образом разминается, но Юрка-таджик пояснил:

– Эта пляска от лекарств у него, может, галоперидол ставили, чтобы фокусы не выкидывал.

То, что «психи» могут изредка откалывать номера, Андрей имел возможность убедиться ещё в «транзитке». По мере приближения срока ухода в больничку Женька-Одеколон стал терять человеческий облик, частенько задумывался, оброс и однажды, сидя на верхней «шконке», подобрав под себя ноги по-турецки, голосом одичавшего янычара вдруг закричал:

– Десятый батальон, за мной! – Но весь «десятый батальон» транзитки и ухом не повёл, застрельщик же засмущался. – Отбой!

– Что, Жеха, крыша едет или гайку сорвало? – спросил «старшой».

– Гусь улетел с горя, – поддакнул «шефу» Юрка-наркоман.

– Смотри мне, «косить» будешь у Саныча, а здесь лучше помалкивай.

– У Саныча тоже не почудишь, – со знанием дела резюмировал Антонович. – Закрутит в смирительную рубашку и стукнет электрошоком!

– Пропал наш Одеколон. Сидеть-то не хочется?

Женька, не вступая в полемику, завалился на постель.

Оставалась неделя сроку, когда в понедельник ушли те, кто заехал раньше: Чедамба, Серёга и Ваня-наркоман. Чаще других этот безобидный увалень, словно жалея соседа по палате, предлагал:

– Андреевич, партеечку… – И Ветлицкий играл с ним в шахматы, хотя Ваня, как правило, проигрывал. Юрка-таджик, или проще говоря, Юнус, не отказывался сыграть раз-другой в «нардишки». Аркан любил наблюдать за теми, кто играл, и давать в самый неподходящей момент советы типа: «Лошадью ходи…»

На смену выбывшей троице к Сан Санычу заслали двух старичков, которые только ели и спали, зато третий, молодой парень из-под Магинска, Васька Поздняков, был на редкость активным и жестоко-весёлым субъектом. У него пропала подружка (куда исчезла – никто не знал), а Ваську заподозрили в убийстве девушки, посему и катали девятый месяц по тюрьмам, пока не оказался он в здешней больнице.

– Я недавно в «пресс-хате» побывал, – хищно улыбаясь, поведал он безо всякой опаски. – Заводят меня в камеру, а там уже трое сидят. Один, самый прыткий, встаёт и, поигрывая удавкой, идёт навстречу:

– Ну что, сразу расколешься, или поиграем?

– Тогда я ему с правой в челюсть, потом с левой по «репе», он в аут, второй тоже чуть ласты не закусил, а третий здоровый попался, пришлось повозиться, «дубаки» слышат, что у них не всё по задуманному выходит, и сразу убирают меня оттуда.

– Слушай, Васька, а ты и вправду можешь человека прикончить? – запанибрата приступал к новенькому цыганёнок.

– Свободно, вот смотри: первый способ – бьёшь в переносицу и завозишь «рубильник» в мозги – всё, считай, труп, или делаешь вот так. – Поздняков слегка замахивается с левой. – Противник, отшатнувшись, вдыхает в себя воздух, и тогда наносится удар в сердце. Тоже аут, сразу надвинет боты…

– Ловко, – восхищается Гуськов и тут же предлагает чем-нибудь поменяться.

– Да у тебя ничего нет.

– Он здесь половину камеры обобрал, – смеётся со своей кровати Олег. – Даже в письме к матери только разговоров – о шмотках…

– А ну-ка, покажи бумагу. – Васька подталкивает цыгана.

Тот приносит читанное-перечитанное письмо.

– Обрати внимание, – продолжает Аркановский, – он в «хате» натрепался, что хорошо жил, ещё бы, мать либо спиртом, либо ханкой торгует, вот пацанва на «малолетке» и составила это послание, чтобы мать сюда телевизор подогнала, спортивный костюм большого размера… Зачем тебе такой-то, придурок?

– Носить буду, – гордо посматривал на окружающих Гуськов.

– Сразу отберут, под себя и писали… «большого размера», – передразнивает его Аркан.

– Ты, маленький идиот, – хватает Васька за горло мальчишку, и глаза его становятся злыми-злыми. – Ты хоть понимаешь, что такое мать? Телевизор он требует…

– Понимает. – Сашка-«бээсник» приподнимается на локте с постели. – Он за ней подсматривал, когда та с мужем трахалась.

– Подсматривал, негодяй? – Васька делает страшные глаза, но Гуськов соображает, что это всего лишь игра, и радостно кивает головой. – Ну и как?

– Отпусти, покажу.

Поздняков разжимает руки и цыганёнок лихо опрокидывается на кровать:

– Смотри, вот так… а-а-а!

– Прямо так шприцевалась и стонала, что ли?

– Ещё почище…

– Ну, ты и гад! – Васька опять хватает цыганёнка за горло. Заканчивается представление тем, что новенький дарит Гуськову добротные шорты с каким-то абстрактным рисунком, и тот сразу же облачается в них, ничуть не смущаясь, что для мальчишки они всё же великоваты…

В соседней камере тоже перемены, в стену три раза стукнули, и Гуськов бросается на «алёнку».

– Ауё, третья!

– Чего орёшь, рядом же «хата», базарь нормально, – одёргивает Юнус оглашенного. – Лучше отойди, пусть Василь поговорит.

– Туда Юрик должен заехать, – говорит Поздняков и отодвигает Гуськова в сторону. – Ауё!

– Четвёртая, от вас кто ушёл?

– Я не знаю.

– Пусти, – ломится к зеву унитаза цыганёнок. – Юрик, это ты? – обращается к заехавшему из «транзитки» Юрке-наркоману он так, словно бы сто лет знакомы.

– Я, а ты что за фрукт?

– Он тоже цыган, – говорит Ветлицкий Гуськову.

– Юрик, ты и вправду цыган? А у вас малолетки есть?

– Есть, так кто до тебя подходил, Васька, что ли?

– Юра, ты? – Поздняков опять склоняется над парашей.

В это время дверца «кормушки» лязгает, и охранник из коридора интересуется:

– Долго будете вякать «на алёнке»?

– Всё, Юрик, пойдём, расход! – бьёт в стену кулаком цыганёнок и тут же подбегает к двери. – Который час, Игорь?

– Пошёл ты, знаешь куда? – захлопывает дверцу милиционер.

– Знаю, – кривляется пацанёнок, и Васька, подкравшись сзади, сдёргивает с него подаренные шорты. – Опля! – Все хохочут, а Гуськов ныряет на свою постель, хотя это вовсе не означает того, что он обиделся. Многодневное сидение одних и тех же людей в замкнутом пространстве психиатрической больнички влияет и на него. Когда мальчишке что-то не по нутру, он начинает усердно маршировать по свободному пространству перед входной дверью: туда-сюда, четыре небольших шага по диагонали. Аркан молча наблюдает за демаршем раздосадованного представителя свободного племени и наконец не выдерживает:

– Цыган, кончай портить нервы! – Но Юрка продолжает усердно мерять шагами прогулочный пятачок. – Подойди ко мне! – командует киллер. Цыганёнок круто разворачивается и молча останавливается у кровати Олега. – Зря бесишься, – начинает тот, – на мать свою обижаешься, а она умная женщина. За что тебя, сучонка, сюда отправила? Не знаешь, а у неё правильная задумка, если тебя сейчас психом не признают, всё равно через несколько лет, когда ты сядешь уже по-крупному, это пребывание «на криминале», может стать для тебя лишним козырем. Иметь такую карту в кармане дорогого стоит, пацан. Понял?

Цыганёнок всё так же молча кивает головой.

– Да ничего этот баран не усёк, – влезает в разговор «бээсник», – и зря ты перед ним, Олег, распинался. Вот вернётся на свою «малолетку», тогда с него спросят, почему он письмо не отправил…

– А конверт где? Олег, дай конверт!

Но Аркановский конверта цыгану не даёт, зато Ветлицкому, когда он ещё в самом начале этого «сидения» попросил его об этом же, дал без слов.

– Найдём мы для тебя конвертик, – сказал при очередном обходе главврач, хотя до конца срока остались считанные дни. Мартовское солнце не проникало в нашу полуподвальную палату, но уже чувствовался приход весны. Размалёванные предшественниками щиты из тонкой деревоплиты, стали чаще сниматься с зарешёченных окон, и имелась возможность изредка наблюдать за парой-другой проходящих мимо людей из хозяйственной команды, слышать их голоса и скулить, отвернувшись к стене, сожалея лишь об одном, что привелось дожить до такого времени. Даже сейчас невыносимо трудно пытаться анализировать его тогдашнее состояние жалкого, тщедушного существа (по крайней мере сам он себе таким казался), безмерно униженного, безмерно запуганного, подавленного и почти уничтоженного осознанием своей беспомощности и всё-таки всё ещё на что-то надеющегося, хотя бы на получение письма от жены, первого за четыре месяца, правда, уже после того, как Ветлицкого подняли из больнички в «транзитную» камеру.

– Что, Андрюха, дома не всё в порядке? – спросил кто-то из ребят.

– Нет, всё нормально, – только и нашёл он в себе силы ответить сочувствующему и заплакал, перечитывая строчки, написанные ровным, красивым почерком. После, уже по прибытии в Магинский централ, у Андрея это письмо изъяли при «шмоне». Оказывается, так положено по инструкции.

«Получила „Известия“, сейчас пойду за другой, красногорской теперь уже, газетой», – писала жена, но эти строчки ему ни о чём не говорили и только позднее Ветлицкий узнал, что в них вышли статьи в его защиту… «Писателю грозит самоубийство…» – утверждала в своей корреспонденции одна из заступниц. Эта-то статья и заставила городских сыщиков отказаться от стремления уничтожить разрабатываемого «маньяка» любой ценой и даже больше, с момента выхода материала следить теперь уже, чтобы, не дай бог, не спровоцировать арестанта на суицид… но это будет позднее, а пока…

На заключительном собеседовании при выписке из больнички Сан Саныч разговаривал с Ветлицким как обычно: корректно и обстоятельно, объясняя не только пациенту, но и председателю комиссии, какому-то медицинскому светилу что Андрея Андреевича он признал на все сто процентов дееспособным. Так и сказал:

– Мы полностью подтвердили ваше душевное здоровье. – И едва ли руку не пожал напоследок. – Думаю, что вам не на что было у нас обижаться: переписка, неограниченные возможности получать передачи…

– Спасибо, Александр Александрович, – сказал Андрей в ответ и вышел в коридор, где уже дожидались решения своей участи все те, кого вели сюда двадцать восемь дней назад по длиннющему тюремному коридору, даже омоновец с собакой, кажется, был тем же старым знакомым…

Лязгнули дверные запоры, в последний раз пациент Сан Саныча посмотрел на лампу дневного света, которая горела в коридоре «психушки», и, несколько согнувшись, казалось, потолки здесь настолько низкие, что их запросто можно задеть головой, вышел следом за цыганёнком, Юнусом и Саней-«бээсником» на «свободу», шествие замыкал Аркан, которому так и не удалось свести счёты с дежурившим в ночь с седьмого на восьмое марта, милиционером, но зато омоновец ни на шаг не отпускал заезжего киллера от себя, хорошо помня прежнюю инструкцию первого сопровождающего:

– Этого держи рядом… – Хотя куда мог сорваться отсюда Аркановский?

Как и месяц назад, «тёпленькую компанию» вели тюремными коридорами, поочерёдно, теперь уже возвращая в прежние камеры, причём «транзитка» на этот раз встретила Ветлицкого, как своего, чем и была вознаграждена немалым запасом чая, который дожидался своего часа в каптёрке больнички.

– Вот тебе, Андрюха, место, – великодушно произнёс Витёк и хлопнул рукой по свободной «шконке», той же самой, на втором ярусе, где он спал ещё до «криминала»…

На третий день пребывания Ветлицкого в «транзитке», возвратившись с прогулки, он услышал торопливые слова одного из сокамерников:

– Андрюха, с вещами, на этап…

Этап – это значит домой, под надёжным конвоем, в относительно комфортабельном вагоне, который носит имя известного реформатора Столыпина. Вагон с виду обыкновенный, только вот окна слегка зарешёчены да стёкла матовые. Впрочем, в середине марта уже тепло, и вагонные окна до упора опущены книзу. Как хорошо-то на улице…

Загружают где-то на периферии вокзала, вплотную подгоняя автофургон к входной двери «столыпина», потом долго катают по запасным путям и наконец подцепляют к обыкновенному железнодорожному составу, говорят, пассажирскому…

За окнами настоящая весна, мимо проплывает пустой перрон, на котором лишь два подвыпивших гражданина стоят, обнявшись, у самого края перрона, один из них, видать, знакомый с лагерной жизнью, завидев вагон, машет вслед рукой и весело кричит: «Здорово, братва!» но «братва» безмолвствует… Путь неблизок, пятьсот километров, но едут уже без приключений.

На одной из станций в соседнее купе провели молодую женщину, но так быстро, что Андрей толком не успел её разглядеть, а сосед, мальчишка-хакас, сразу попытался вступить с ней в разговор:

– Тебя как звать? – негромко поинтересовался он.

– Валя! – кокетливо ответила девушка.

– А меня Анатолий…

– Ну, ты, закройся, – оборвал паренька конвоир, он как раз подошёл к нашей клетке. Сосед, выдержав паузу, опять стал нарываться на «комплимент» охранника.

– Валя, ты по какой статье загремела?

– По 228-й, не смущаясь, откликнулась незнакомка.

– Понятно, а что, у тебя переднего зуба нет, правильно?

– Да…

– Сейчас и у тебя не будет, – пообещал солдат (вагон охранялся ребятами в военной форме).

– Какой нервный «дубак», – обратился к Андрею попутчик. – Ты в Магинске уже сидел?

– Конечно, – со знанием дела ответил Ветлицкий ему, как бывалый каторжанин.

– А я на красногорской «киче» в «пресс-хату» попал. Ночевал две ночи…

– В «пресс-хату», – оживился второй попутчик, этапированный из Новосибирска за кражу мотоцикла, совершённую в здешних местах…

– Да, пришлось побывать «на прессах», но я им был не нужен, просто переночевал, и всё, но хозяин камеры без работы, видать, скучал, весь вечер свою «шестёрку» пичужил, а наутро поднялся и говорит:

– Свежего мяса хочу!

– Мяса он хочет? – Сосед полез в свою торбу и достал хлеб, затем солёную рыбину (всем давали паёк на дорогу: хлеб и селёдку, но, наслушавшись про то, что водой снабжают в поезде неохотно, Ветлицкий вторую часть пайки не взял), а его спутник уминал «хозяйский» презент за обе щёки, причём время от времени он почёсывался, и Андрей с парнишкой перемигнулся, подозревая, что новосибирец прихватил из соседней области тех паскудных живых существ, из опасения перед которыми во всякой уважающей себя «хате» новичку предлагают: «Пробейся!» – то есть внимательно проверь изнанку своего белья на предмет поиска и уничтожения вшей.

Сосед поел и завалился на третью полку, Ветлицкий лежал на второй, а пацан сидел пригорюнившись внизу, думая о чём-то своём. Мимо проплывали всё ещё не освободившиеся от снега поля, редкие перелески, то и дело попадались донельзя запущенные посёлки, а на память приходили строки из блоковского стихотворения о родине и серых избах её деревень в таких же нищих и блеклых полях:

Заканчивалось оно примерно такими словами:

Здешний ямщик посиживал в будке тепловоза где-то далеко впереди состава и, возможно, пел весёлую песню, а Ветлицкому подумалось, что и в этих стихах большого поэта не обошлось без упоминания об остроге, о глухой тюремной тоске, как, впрочем, о том же писали и Пушкин, и Лермонтов, не говоря о Шаламове, Жигулине и Мандельштаме. Вот разве Павел Васильев, забитый в застенках НКВД молодой поэт, не успел ничего подобного рассказать о тяжёлой своей судьбине, хотя… увы, Ветлицкий и здесь ошибался, одно из последних стихотворений Павла заканчивалось припиской: «Февраль 1937. Лубянка. Внутренняя тюрьма…»

Есть в этом стихе, посвящённом женщине, радость осознания своей причастности к таинственной магии взаимоотношений между двумя любящими сердцами и горечь невозвратной потери всего того, что дано человеку от Бога.

Конечно, глупо проводить параллели, но и Андрей, вспомнив прошлое своё ремесло, всё-таки принимали его в Союз писателей по цеху поэзии, таясь от сокамерников, уже в последние дни своего заключения, набросал на листочке несколько совершенно неадекватных понятию о высокой поэзии, грубо зарифмованных строф и даже ухитрился передать сей листок на волю, друзьям. Те печатать сей опус не стали, а Ветлицкий так и не нашёл в себе силы, чтобы выправить корявый экспромт. С тех пор всякий раз, когда он попадался ему на глаза, морщился, но перечитывал вновь и вновь…

Жаль, число не поставил, но до освобождения оставалось совсем немного, а пока Андрей покачивается на средней полке «столыпина» и поезд останавливается едва ли не возле каждого столба, вагон постепенно наполняется «пассажирами», так что парня на нижней полке совсем стеснили, но вскоре заключённых стали сортировать по каким-то только конвоирам известным соображениям. Ветлицкого перевели в другое, более просторное, купе, однако и туда постепенно набили столько народу, что люди сидели буквально друг у друга на коленях.

Наконец замелькали знакомые домики пригорода, дачные скворечни, стала гуще сеть проводов на опорах электролиний, проплыло здание местного железнодорожного вокзала, тепловоз дёрнулся пару раз, лязгнул буферами и остановился. Вольные пассажиры из других вагонов бросились к выходу, а заключённые сидели, как мыши, ожидая прибытия автозака.

Когда «воронок» подъехал, сопровождающие и встречающие долго возились с документами, наконец их стали едва ли не бегом перегонять из одного «вольера» в другой, причём считавший зэков охранник все время сбивался, что приводило в ярость начальника конвоя. Ветлицкий грузился во вторую секцию автофургона в числе последних и ехать пришлось на корточках, ноги сразу же затекли, тем более за время малоподвижной жизни в камерах без заметной нагрузки на суставы они стали скрипеть и хрустеть. Ещё Солженицын писал, что в нашей тюрьме, в годы сталинских репрессий, администрация год не выводила арестантов на прогулки, а потом заключённых двадцать километров прогнали пешком до железнодорожной станции, той самой, с которой сегодня везли и нынешних арестантов, по дороге несколько человек погибло… Теперь все остались целы, потому что «путешествовали» по всем правилам должностных инструкций: выгрузка, помещение в боксик, оттуда на «шмон», затем стрижка… Стоп! Здесь, помня, что стричь Ветлицкого нежелательно, иначе приостановится следственный процесс опознания, он бросился к дежурному, апеллируя к записи в деле.

– Ничего тут нет, – повертел бумагами дежурный, но Андрей продолжал настаивать, и тогда он разрешил ему дождаться прихода офицера.

Наконец появился какой-то лейтенант.

– Этот говорит, у него в деле указано, чтоб не стричь, а я ничего там не вижу. Да волосы ещё коротковаты, может, не стоит, если ему надо?..

Лейтенант взял папку и скрылся за дверью, вскоре он появился вновь, но уже построжавшим и молча махнул рукой, мол, катись куда полагается, то есть к парикмахеру.

После соблюдения целого ряда формальностей все пошли в баню, а дальше в «карантин». Ветлицкому он почему-то всегда представлялся в виде больничной палаты с койками и чистым постельным бельём на них, на деле же их ждала грязная камера с прокопчёнными стенами, вдоль которых всё те же «шконки» безо всяких матрасов, не говоря уже о постельном белье.

В «карантине» уже были ребята из ранее прибывшего этапа. Удивил Андрея старик в обтерханном полушубке и тяжёлых валенках.

– За какие грехи заехал, батя? – спросил Ветлицкий его.

– Бабку свою порешил, – ответил дедушка, не смущаясь, и Андрей подумал, что сидеть теперь пожилому мужчине долго.

Господи, невозможно без горечи в душе вспоминать его, а о молодых и вовсе сердце болит, недаром в Библии пишется: «Помните узников, как бы и вы с ними были в узах, страждущих, как и сами находитесь в теле…»

Конечно, картина «карантинки» безрадостна, но здесь было спокойней, чем в той «хорошей» камере, где за помощь оперативникам, те снабжали услужливых помощников чаем, куревом и даже телевизор давали. Про такие камеры всем известно и номера их простые смертные произносят с затаённым страхом в душе. Недаром, когда Ветлицкий однажды, поджидая своего адвоката, сидел в «боксике», на вопрос вновь зашедшего паренька:

– Ты из какой «хаты»? – назвал номер своей камеры, тот сразу с опаской от соседа отодвинулся, а когда вскоре туда втолкнули ещё одного мальчишку, то первый сказал второму шёпотом: – Этот из такой-то «хаты».

Неизвестно, за кого они приняли Андрея, но в камере могут меняться люди, а худая слава так и будет за ней тащиться.

Между тем народ «в карантине» стал понемногу осваиваться, кто-то встретил старых друзей, кто-то познакомился в пути следования… Напротив сидел, опустив голову, солдат в пятнистой форме.

– Из Тывы паренёк, ударил офицера и загремел на нары, – поделился с Ветлицким только что узнанным сосед, тот самый, с которым ехали из Красногорска и который хвастался, что сидел в «пресс-хате».

– Долго ещё нам торчать в этом хлеву? – спросил в свою очередь Ветлицкий.

– Если ты прикреплён к какой-нибудь камере, тогда могут выкликнуть, а так – сидеть до понедельника…

Конечно, Андрей был крепко привязан к «хате», в которой верховодил Игорь Комков, так что перспектива ожидания ему не светила, и действительно, часа через полтора открылась дверь:

– Всех, кого выкликну, с вещами к выходу, – провозгласил дежурный и стал зачитывать по бумажке фамилии. Набралось человек шесть – первая партия. Все вышли в коридор и построились лицом к стене.

– Пошли, и разговорчики, разговорчики у меня! – на всякий случай предупредил разводящий, хотя никто и не думал разговаривать.

Камера встретила Ветлицкого, как и положено, с молчаливым любопытством, но когда новенькие увидели, как он здоровается со своим земляком Толяном, Костей-наркоманом, и без особого энтузиазма с Пьяным, то поняли, что здесь концерта не будет, хотя можно было при случае посмотреть. Как-то ещё до «криминала» Ветлицкий с вечера задремал, а проснулся от того, что в «хату» заехал новенький – здоровенный мужик, про таких говорят – деревенщина.

– Га-га-га, здорово, дядя!

– Ты знаешь, куда попал? Здесь же сатанинская «хата», а мы его слуги!

– Не веришь, а зря. Когда я в церковь захожу – свечи гаснут! – затянул знакомую песню Ледогор. Надо сказать, что весь фарс, разыгранный когда-то в изоляторе временного содержания Игорем и Серёгой перед Андреем, навроде того, что Ком недолюбливает Ледогора, не оправдался. После тот имел возможность наблюдать, как Игорь, обращаясь к Ваське, проникновенно восклицал:

– Братка, Ледогор…

Теперь этот «братка» наводил жуть на новенького. Наутро смотреть на новичка было жалко, он сидел, поёживаясь, почти раздетый: всё, что можно было у него отнять, отняли, вернее, выпросили, потому что явный грабёж Ивановичем не поощрялся, и тот же Пьяный пожаловался после возвращения Ветлицкого:

– Помнишь Лезгина, того самого, что спал на твоей «шконке»? Он, гад, мне «спортивку» подарил, а потом, как только Иванович его перевёл в другую «хату», забрал.

– Прямо так и забрал? – удивился Андрей, не представляя, как можно забрать куртку, сидя в другой камере.

– Ну да, Иванович открыл «кормушку», руку протянул, мол, гони, Пьяный, «спортивку», и всё стало ясно – Лезгин скурвился, а ведь он сам мне её подарил.

Так и тот мужик, которого «закрыли» за какие-то махинации с казённым мясом, оказался очень «щедрым». Андрей после высказал ему потихоньку, что зря он раздал свои вещи, но мужик лишь вздыхал и надеялся на условное освобождение.

Бросив быстрый взгляд в угол, Андрей понял, что Игоря в камере нет, значит, он либо на ИВС, либо в дочерней «хате». В отсутствие Комкова роль «смотрящего» выполнял другой, разрисованный с ног до головы заключённый.

– Вовчик, – сказал он Андрею, протягивая руку, но по тому, как это было сказано, стало понятно, этот «прессовать» не будет.

– В «хате» нас трое осталось, из прежних, – ввёл меня в курс дела Костя-наркоман. – Прапора «нагнали», то есть освободили, многие ушли на зону, так что я, Пьяный и Толян…

– Ну, Андрюха, когда мы пойдём к тебе «в гости»? – посматривая на мою сумку, ласково произнёс «совёнок».

«Перебьёшься», – подумал Ветлицкий про себя, а вслух стал отнекиваться, утверждая, что ничего там особенного нет. И действительно, все вещи в «майдане» были прежними.

– Возьми станок. – И протянул Пьяному одноразовый «Вилкинсон».

– А ещё чего ты подаришь мне? – стал наглеть Пьяный.

– Больше ничего нет!

– Так уж и нет, вон у тебя что-то цветастое. Хороший матерьяльчик на трусья, – резюмировал давнишний обидчик.

– Это простыня, понял?

– Да мне-то. Я просто так говорю, Толян сейчас всем желающим выкройки трусов делает и себе уже парочку сшил… – пошёл на попятную вымогатель. – Знаешь, а у Вовчика статья про тебя есть, мы все читали.

То, что статью читали не все, Ветлицкий понял, когда в первый же удобный момент попросил новенького дать ему газету.

– У Лёнчика, – сказал «смотрящий».

Лёнчик, паренёк лет восемнадцати, был его земляком. Давая газету, паренёк спросил потихоньку, хотя Пьяного он, кажется, не боялся, чувствуя защиту старшего друга.

– А правда, что тебя здесь «прессовали»?

Ветлицкий молча кивнул головой, но Ленчик не унимался:

– Кто, Пьяный, да?

– Пьяный, Мразь и Кислый, где они, кстати?

– Мразь увезли мотать срок, хватит по транзиткам штаны тереть, а Кислого я не захватил, но вроде бы «закосил» на больничку.

– Баба с возу… – вздохнул Андрей.

Статья, о которой говорил Пьяный, была Ветлицкому знакома. Именно в ней его адвокаты давали полный «отлуп» Хельге Степановне на её интервью в городской газете. Жена потом рассказывала, что после выхода её напрочь лживого интервью защитники пришли к такой «доброжелательнице», всё время приговаривая: «Ну вы нас уели, Хельга Степановна, ну уели», – а на прощанье, как бы вскользь, заметили:

– Теперь слово за нами, ждите ответа.

Хельга гордо посмотрела на якобы униженных адвокатов, но, получив статью, копию которой Андрей возил Сан Санычу «на криминал» и от которой он отказался, мотивируя свой отказ тем, что газетам не доверяет, забегала.

– Я пришла в отдел как раз после выхода «Шанса», а они друг за дружкой носятся по кабинетам, – рассказывала Валентина, – Трясут газетой… Той самой, которую Андрей бегло просмотрел, потому что уже знал обо всём.

– А Вовчик Мрази по морде дал, – ни с того ни с сего сказал Лёня, когда Ветлицкий возвратил ему зачитанный номер «Шанса». – Он и Пьяного ненавидит.

То, что «смотрящий» держал «совёнка» в чёрном теле, было очевидно, к Андрею же он относился по-доброму, рассказывал о своей семье, показал почти карманного формата книжицу, где были собраны семейные фотографии, и вообще, глядя на него, не скажешь, что за плечами у Вовчика были годы отсидки. Андрей не слышал, чтобы Вовчик повысил голос, но Пьяного поколачивал, причём делал это вроде шутя, но удары были весьма ощутимые.

– Пьяная мразь, – замахивался на «совёнка» Вовчик, и тот, гримасничая, отпрыгивал в сторону. – Куда? На место! – командовал «смотрящий», и тот нехотя приближался к обидчику, хотя с появлением Игоря воспрянул духом, зато настроение Ветлицкого резко пошло на убыль…

Комков прибыл в камеру с первым этапом из городского изолятора. Возможно, оперативники узнали, что того, кого они отправляли «на криминал», Сан Саныч не признал сумасшедшим, в противном случае на фигуранта можно было сгрузить всё…

– Игорёк, здорово! – бросился к шефу Пьяный, остальные не очень-то изъявили желание выражать своё почтение прибывшему, да и кому было изъявлять-то? Наркоша сказал, что Серёга Иванов ушёл в хозкоманду, Водяного отправили в зону, а верующего Коляна в больничку. С этим Коляном Ветлицкий не был в дружеских отношениях, пришёл он уже после суда и больше крутился возле «первой семейки», но однажды Ледогор обратил внимание на то, что тот постоянно штудирует Библию.

– Брось ерундой заниматься, – набросился он на Коляна, но парень стоял на своём. – Тоже нашёл занятие! – Ледогор опять пустился в рассуждения насчёт того, что он относится к сатанинскому племени, как и многие из здесь сидящих.

– Не слушай ты его, – подбодрил Ветлицкий тогда Коляна, и он понимающе закивал головой, а уже перед самым отъездом «на криминал» так совпало, что горестно поделился своей бедой:

– У меня тубик и сифак прогрессируют, я говорил медичке, что надо лечиться, а она: «Вот придёт подтверждение с твоего прежнего места работы, тогда и пойдёшь на больничку…»

Услышав такое признание, Андрей подумал, что Колька, болея, чифирил в «первой семейке», пуская кружку с заваркой по кругу и куря, часто оставлял «бычки» докуривать всем желающим.

Игорь, заметив присутствие Ветлицкого, сам подошёл поближе:

– Здорово, Андрюха!

– Здравствуй.

– Игорёк, ты смотри, чего мне Андрюха подогнал, – подбежал не столько хвастаться, сколько докладывать, что, дескать, с вернувшимся из «криминала» Пьяный уже «базарил» и даже кое-что получил, в результате такого общения.

– Ну дай, посмотрю, – протянул руку к бритвенному станку Ком.

– Заберёшь?

– А ты как думал… – И Игорь, подождав, пока ему заправят постель, уселся на своё место, достал из сумки грязное бельё и бросил Косте-наркоману:

– Постирай.

– А мыло или порошок? – заикнулся было тот.

– Чё?!

– У меня есть, – услужливо вставился Пьяный. – Понял! – грозно посмотрел тут же на Наркошу.

– Ты чё, не понял? – Игорь хмуро глянул из своего угла.

– Почему же, – пошёл на попятную Костя.

– То-то же… Андрюха, как съездил? – перевёл разговор на другое Комков.

– Нормально.

– Да я вижу.

Лязгнула задвижка на двери, и из коридора окликнули «смотрящего», тот суетливо устремился к выходу. Вернулся Ком минут через десять, не понятно, то ли получил какие инструкции от Ивановича, то ли уже всё знал, и «кум» его только лишний раз предупредил.

– Так что, говоришь, что съездил нормально? – продолжил прерванный разговор Комков.

– Кстати, Игорь, меня кто-то Ивановичу заложил, что тогда под Новый год тусовались. Не он ли? – И кивнул в сторону Андрея.

– Никого я не закладывал.

– А кто сказал, что били: один маленького роста, а другой – Мразь.

– Не знаю, может, Майор, – сказал Ветлицкий безо всякой задней мысли, так как уже слышал от Кости-наркомана, что бывший эмвэдэшник любил всех закладывать.

– Ты «стрелы» на других не переводи, – огрызнулся «совёнок», но Игорь, чувствуя, что атмосфера накаляется, осадил «шестёрку»:

– Кончай, Пьяный, не в этом дело. – И, уже отвернувшись, добавил, адресуясь явно не к «шестёрке»: – Заставить бы тебя написать отказ… – И Ветлицкий понял, что Игорю в горотделе намекнули, неплохо бы каким-то образом принудить забрать заявление на избивавших Ветлицкого оперативников, которым, кроме всего прочего, не давала покоя мысль о якобы найденном им со Старцевым чужом золоте, только находясь под колпаком у прокурора, у оперативников не было возможности развернуться и до одного кладоискателя, по их мнению, руки оперов никак не доставали, а как иначе к нему было подобраться, не знали.

Иванович, понимая, что в камере складывается совсем не та обстановка, и не желая рисковать своим положением, если «прессовщики» начнут свою работу по-новому, вызвал Андрея к себе…

– Бунтуешь, не желаешь брать вину на себя?

– Вы же знаете, Владимир Иванович…

– Знаю, говорят – жить не хочешь?

– Не хочу!

– И зря, вот у меня видеозапись есть, как там люди мучаются, которые наложили на себя руки…

Как ни страшился Ветлицкий оперативника и его «приказной» избы, но всё-таки он позабавился, представив, что Иванович каким-то образом достал кассету с того света…

– Ладно, иди… пока.

«Пока… – пронеслось в голове, – значит, мои мучения не закончились?» – Андрей ещё не знал, что в магинской тюрьме бить его больше не будут и сам опер, гроза заключённых всего «продола», вскоре переведёт «страстотерпца», как когда-то высказался пьяненький Игорь Комков, в другую камеру.

По возвращении от Ивановича ребята смотрели на Андрея сочувственно:

– Он тебя не бил?

Ветлицкий замотал головой, и слёзы навернулись на глазах. Внимание остальных, конечно, кроме Игоря и Пьяного, расслабляюще подействовало на нервы, и он, отвернувшись в угол, заплакал горько, не стесняясь окружающих… Понимал, что не нужно показывать свою слабость, и не мог остановиться, даже тогда, когда забрался на «шконку», и с горечью подумал, почему судьба так несправедлива к нему, в чём он согрешил на столько, чтобы в наше-то время попасть в такой ад, хотя Богу виднее…

Успокоился Ветлицкий только тогда, когда слез со своей лежанки, взял половую тряпку и стал лихорадочно протирать пол, трясти половики, несмотря на то что вечернюю приборку в камере должен был делать кто-то другой… Оперативнику, кажется, донесли, что после возвращения от него Андрей плакал и вся эта сцена произвела на остальных удручающее впечатление.

Вечером следующего дня открылась дверь, и «кум», замаячив у порога своей крепкой фигурой, всё в той же зимней казённой шапке, в зелёной меховой душегрейке, приказал:

– Ветла, с вещами!

«Что, куда? – Ветлицкого охватил ужас. – Почему на ночь глядя, ясно, что не на этап, об освобождении он тогда ещё и думать не смел. Господи, неужели опять к каким-нибудь людоедам? Да за что же такие муки?» – В голове прокручивалось несколько вариантов: «Если поведут направо, значит, в неизвестную камеру, если сразу пересечём коридор, то в изолятор, но там уже сидит Майор, если налево, то в ту самую мутную „хату“, о которой ходит столько противоречивых слухов…»

Свернули налево, миновали кабинетик оперативника, сразу за ним, Иванович приказал:

– Садись у стены и голову вниз!

Ждать пришлось недолго, но Андрею показалось, что прошло много времени, на самом деле, как он потом прикинул, ровно столько, сколько понадобилось Ледогору собраться из той камеры, куда вели Ветлицкого, поменяться местами.

Когда Васька шёл по коридору, Андрей оглянулся:

– Не верти башкой! – грубо прикрикнул оперативник. – Пошли! – И втолкнул его почти в конуру – узкий пенал: две спаренных «шконки» справа, одна – слева, и того шесть мест, на маленьком столике магнитофон, и на всю «хату» лишь два обитателя, один из них, старый знакомый – Серёга Котов.

– Во, Андрей, здорово! – удивился он. – Знакомься, а это Фёдор. – Да не трясись, здесь тебя трогать никто не будет… – почти как «на криминале», когда Сан Саныч сказал: «Тут тебя прессовать не будут».

– Да я, Серёга, всё понимаю. – На душе стало немного легче, хотя кто его знает?

– Сам виноват, что меня не искал, – сказал Котов, продолжая давнишнюю игру, начатую ещё в городском изоляторе. – Я каптёру и чаю, и конфет дал, чтобы он затянул тебя в нашу «хату»…

– Так получилось, – уклончиво ответил Ветлицкий и стал устраиваться на свободном месте, про себя отметив, что матрасы здесь получше, чем там, где ему приходилось бывать до этого.

Не успел Ветлицкий осмотреться, как дверца «кормушки» откинулась наружу и зычный голос оперативника крикнул:

– Эй!

Серёга шустро подскочил к двери.

– Суй рыло в кормушку! – скомандовал всё тот же голос.

Котов послушно склонился над раздаточным оконцем и стал глухо переговариваться с кем-то третьим, невидимым, потом резко распрямился и дверца тотчас захлопнулась.

– Ну, наглец, ещё и закурить ему дай! Откуда у меня курево, небось не табачная фабрика…

– Кто был? – спросил Фёдор, молодой парень, так же, как и Андрей, оболваненный «под Котовского».

– Ледогор, сигарет ему, видите ли, отвали! Иванович тоже умник, привёл фраера. Нашли снабженца, а вот хрен они у меня сосать не будут? Давайте лучше чай пить…

У обитателей крохотной камеры нашлись и конфеты, но, соблюдая приличие, Ветлицкий взял только одну карамельку, да так, катая её в деревянной ложке, и выпил свою кружку чаю, благо хлеба было достаточно.

На другой день, сразу после проверки, оперативник забрал магнитофон и увёл Котова. Серёга вернулся быстро, торжественно неся перед собой небольшой телевизор. Это что-то новенькое, ещё никого не «прессуют», а «ящик» уже в камере. Кажется, Иванович решил новичка успокоить…

– У Фёдора Ивановича выпросил! – радостно сообщил «старшой», ещё бы, люди и на воле днями просиживают у голубого экрана, а то здесь, за решёткой.

Несмотря на заметное «потепление», неопределенность своего положения Андрей воспринимал как жесточайшую пытку, тем более не зная, для чего его так изолируют, наверное, готовится очередная подлянка? Серёга же почти не обращал на него никакого внимания, он то смотрел телевизор, то переговаривался через стенку с соседней камерой, которую занимали женщины.

– Танюша! – кричал он, предварительно постучав три раза. – Ауё, как меня слышите?

– Нормально.

– Ты чем занимаешься?

– Спать укладываюсь.

– А меня возьмёшь?

– Я баба честная…

– Не спорю, ну а всё же?

Такой ни к чему не обязывающий трёп заводился на полчаса. За это время заочные любовники успевали обсудить множество сексуальных проблем и вполне удовлетвориться общением друг с другом. Молодой Фёдор на равных вставлял свои замечания, встревая в разговор, и Серёга воспринимал это как должное. Но вскоре такая тюремная идиллия закончилась, к ним подселили двух юнцов-наркоманов. Серёга сразу невзлюбил одного из них и гонял нещадно. Заметив, что Андрей не одобряет такого дела, вроде бы как оправдался:

– Зря ты его, Андрюха, жалеешь. Вот попадёшь к таким в стаю – загрызут.

Паренёк старался не перечить Котову, сильно его угнетала эта обстановка, хотя по сравнению с тем, что Ветлицкий видел, такая жизнь была раем, но и без этого молодой наркоман быстро сник, впрочем, их вскоре перевели в другую камеру, а сюда с очередного этапа завалила орава из четырёх довольно-таки потрёпанных граждан, все с баулами, все горластые и суетливые. Не успели оглядеться, как лязгнули запоры на двери и раздосадованный Иванович всех вновь прибывших выгнал «на коридор».

У Андрея ёкнуло сердце, когда он увидел оперативника: «Сейчас опять по мою душу…» – но всё обошлось, правда, телевизор забрали и магнитофон не вернули, но Серёга такой демарш воспринял спокойно, проболтав с соседками допоздна, днём он укладывался спать.

В тот день Иванович вызвал Ветлицкого к себе. Разговор зашёл о книге, той самой, которую Хельга отправляла на экспертизу, причём оперативник явно расспрашивал по вопроснику, который лежал у него на коленях, чтобы не видно было из-за столешницы. Андрей не помнил, что тюремному оперу ещё было надо, тем более, как позже выяснилось, один из моих адвокатов убедил Ивановича, мол, безнаказанно мордовать писателя не получится: «Вот выпустят его на свободу, он и напишет о тех безобразиях, которые вы здесь устраиваете…» – Ветлицкий не знал, насколько такая аргументация повлияла на оперативника, но то, что он значительно помягчел в обращении, не обещая избить самолично или бросить в такую камеру, где Андрея с землёй сравняют, кое о чём всё-таки говорило. В придачу ко всему Фёдор Иванович вдруг посетовал на несправедливости жизни и стал посвящать собеседника в перипетии своего бытия, как хорошо и богато они жили, сколько лошадей было у его отца и деда, а дед ко всему ещё и промышлял старательским ремеслом. Конечно, от золотого запаса семьи Коняевых самому Фёдору мало чего осталось, а вот деда затаскали по тюрьмам и ссылкам, где он с бабкой и сгинул. «Ты прикинь, Ветла, вот вы с корреспондентишком этим, как его, Старцевым, по тайге шастали в надежде поймать удачу за хвост. Только всё, что тайга поглотила, не означало, что это вам фарт. Ты вот зубы сцепил и левых „явок“ нам накидал, нате, мол, грызите, как собаки кость, а про то, зачем вы по Джебашу лазили и почему до сих пор вами Купцов интересуется, словом не обмолвился. Думаю, он так просто из своих клещей не отпустит. Владимир Иванович и в наш пруд удочку закидывал, только здесь уже не его епархия, доходит? И вообще, ты со своим дружком Старцевым, или как его там, слабаки. Вас даже новичками не назовёшь. Полагаешь вы одни такие хитрые? Вот скажи мне, если вы у Джебашских гольцов заблудились, какого чёрта вас туда затащило? Опять же ночевали вы в зимовье золотопромышленника Копытова, и вынесло вас потом на Шошу, вместо Июса. Этот Старцев изображал из себя всезнающего краеведа. – Здесь Фёдор Иванович достал из ящика стола замызганую газету „Енисей“ со статьёй Старцева и что-то долго выискивал в ней, изредка поглядывая на Ветлицкого. – Да-а, мест вы этих не знаете, а ведь здесь неподалёку и наше родовое гнездо. Я тебе даже больше, Ветла, скажу, золотишко мой дед, вполне возможно, куда-то в надёжное место припрятал, но, если в мои руки оно не пошло, то вам, слабакам, и подавно. Ты вон одной оплеухи в горотделе на допросе не выдержал, сразу на ножницы полез, а здесь… Ну, поколотил тебя Пьяный, так у него и вес-то мухи, а ты уже… – Оперативник так посмотрел на Андрея, что, кажется, была бы его воля… – Только нечего ёжиться, я об тебя рук марать не стану, так вот, побуцкал тебя Пьяный, а ты уже и явки выложил перед нами. Опять видно же, что всё либо сочинил, благо хоть это ремесло осилил, либо те объяснительные срисовал, которые на опознаниях услышал. Я, Ветлицкий, не меньше твоего в таких делах разбираюсь. Эх, опера в горотделе – слабаки, только дело испортили, завалили мазь. Хотя чего это я тебя убеждаю, вижу, что в несознанку ты крепко ушёл. Ещё бы, все газетчики за тебя горой встали, адвокаты, опять же. Александр Григорьевич сам на тюрьме, считай, до пенсии доработал, мои кадры пытался на понт брать, мол, смотрите, братва, за беспредел ваш тоже могу „маляву“ куда надо подбросить, меня стращал, что, если ты бумагу марать можешь, то и мою личность по выходу на волю вполне сумеешь преподать в лучшем свете».

Ветлицкий предпочитал помалкивать, а Иванович после такого монолога по-быстрому закрыл свой вопросник и молча проводил его в камеру.

После обеда Серёга спал, а Андрей с Фёдором засели за нарды. К большому неудовольствию напарника, тот проиграл вторую партию, когда «кормушка» открылась и кто-то из дежурных назвал фамилию Ветлицкого, предложив собираться с вещами… Страха не было, просто тот не успел испугаться, всё так неожиданно произошло.

– Куда это тебя? – лениво спросил Серёга, поднимая голову от подушки.

– Не знаю, – растерянно ответил ему Андрей и добавил, вспомнив, что записывался на приём к врачу. – Может, на больничку?

Сборы, как поётся в песне, были недолги… и уже через несколько минут он стоял за дверью, покорно повернувшись к стене и опёршись о неё руками, предполагая обязательный «шмон», но пришедший за Ветлицким охранник (кажется, Андрей его уже где-то видел), обыскивать послушного зэка не захотел.

– Куда меня? – спросил тот, без особого, впрочем, энтузиазма.

– На освобождение, – ответил сопровождающей и… ничего не произошло. Ветлицкий даже не успел обрадоваться, просто взял сумку и покорно пошёл вниз тем же самым коридором, каким уже не однажды спускался и поднимался на свой этаж.

– Я вас вспомнил, – сказал конвоируемый прапорщику, – вы вели меня сюда когда-то, в первый день моего заезда «на тюрьму», а я просил позвонить моему дяде.

– Теперь сам позвонишь, – сказал охранник и открыл дверь в дежурное помещение.

Далее всё шло, как обычно: после «шмона» к Ветлицкому подошёл молодой оперативник в штатском, как позже оказалось, посланный за ним Хельгой Степановной.

– Руки можете назад не держать, – заметил он и после этой фразы стало понятно – тюремной эпопее конец!

– Сколько денег заплатил? – весело пошутил кто-то из группы охранников, толпившихся в помещении приёмника, намекая на то, что Андрея отпускают.

– Нисколько, я не виноват, – робко возразил последний шутнику и в ответ услышал дружный хохот…

– Отсюда так просто не уходят! – Но сказано это было беззлобно, просто скучающие служители тюрьмы таким образом убивали время.

Был конец рабочего дня, пересменок, и пришлось долго ждать, пока оформят какие-то нужные бумаги. Вот здесь-то, на карточке личного учёта, Ветлицкий и увидел свою фотографию. Господи, на кого же он там похож…

Во дворе тюрьмы, уже возле самых обыкновенных гражданских «жигулей», на которых за ним приехали из МВД, Андрей случайно столкнулся со своим «кумом» Фёдором Ивановичем и, растерявшись, ляпнул:

– До свиданья, – но тут же себя одёрнул, какое ещё может быть свидание с этим оперативником, а он как-то странно улыбнулся и спросил:

– Теперь книгу напишешь?

Андрей горько усмехнулся, и на этом их пути, кажется, разошлись. Он пошёл в то самое помещение, в которое водил Ветлицкого сниматься на видео, а тот сел на заднее сидение жиги, причём успел поговорить с шофёром, который пожаловался на безденежье и на то, что тоже собирается уходить из милиции…

– Потом объяснитесь, – вежливо прервал разговор вернувшийся незнакомый оперативник, и машина тронулась с места.

Выехав за ворота тюрьмы, двинулась вдоль одной из магинских улиц, потом вырулила на автостраду, и только тогда шофёр прибавил скорость. Часам к пяти Андрей был уже в кабинете у Хельги. Она ещё копалась в своих бумагах, когда в кабинет вошли двое: жена Валентина и племянница.

Женщина посмотрела на гражданина, стоящего возле стены; стриженого, в потёртой крытой шубейке, как на пустое место… Слёзы навернулись у Ветлицкого на глаза при виде родных, и только тогда она наконец-то узнала своего мужа. Они неловко обнялись в присутствии посторонних, хотя Хельга предусмотрительно отвернулась…

– Это и есть ваша невестка? – спросила она после жену, красногорская невестка сидела у неё в печёнках, потому что открыто заявила корреспондентам: «Отца они в тюрьме принудят к самоубийству!» – чем окончательно расстроила хитроумные планы следовательницы.

– Нет, всего лишь наша племянница.

– А-а-а, – не то с облегчением, не то с жалостью произнесла Хельга. Провожая нас до машины, она, ведя свою грязную игру, стала убеждать, что неплохо бы Андрею первое время пожить где-нибудь вне дома, у родных в Магинске или в Красногорске, а то как бы кто-нибудь из посторонних не устроил над ним расправы. Кто мог себе такое позволить, она не уточнила, но чувствовалось, что Хельга блефует, как и после, когда водила Ветлицкого с адвокатами по закуткам МВД, намекая на то, что телефоны в её кабинете прослушиваются, но это уже другой разговор, а пока он едет к родственникам жены, живущим неподалёку, где бывшего зэка отправляют в душ, кормят ужином и увозят в тот самый посёлок, из которого ровно четыре месяца назад он был доставлен оперативниками в горотдел МВД.

Всё тогда ему и холёным оперативникам виделось в другом свете, но… как говорила покойная бабушка: «Человек предполагает, а Бог располагает».

Так оно и вышло…

Закончив листать рукопись своих злоключений в кабинетах и камерах всех этих правоохранительных органов, Ветлицкий подумал, что его одиссее несть конца, если бы не старания красногорских писателей, которые по своим каналам вышли на Генеральную прокуратуру, и та не затребовала дело несчастного любителя поисков золота бандита Ивана Збруева, которое до сих пор не отпускало от себя всех искателей приключений и охотников до чужого добра. Наверное, прокуратуру не нашла в нём того, в чём местным законникам захотелось все 16 дел свалить на затюканного писателя, разом улучшив свои производственные показатели, а заодно и пощупать того в наличии чужого золотишка, если они его нашли. Не обнаружив в этом мутном деле вины учителя, предписали передать дело в местную, республиканскую, прокуратуру.

– Ты пойми, Ветлицкий, прокуроры эту «делюгу» против тебя не заводили и им нет нужды что-нибудь сочинять и приписывать твоей милости. Если бы они захотели «накатить телегу», то отдали бы дело Клакину. Он к телеграфному столбу предъяву запросто может выкатить, – объяснял Андрею один из адвокатов, Михаил Дмитриевич. – А наш республиканский прокурор дело поручил Олегу Санину. Тот и добросовестнее, и вообще… Слышал про дело «жестянщиков» – он раскрутил.

– Прокурорский следователь дело откладывать в долгий ящик не стал.

– Давайте-ка к следующей нашей встрече… – Ветлицкий уже тогда находился на какой-то странной подписке о не выезде из отрадненского места жительства. Мог болеть, мог болтаться, где только вздумается, но к означенной дате должен быть у следователя. – Итак, чтобы к следующей нашей встрече свои «алиби» к датам случаем с пострадавшими у вас были на руках.

– Дело-то серийное, – пояснил один из адвокатов, – только одно несовпадение, нестыковка случится, уже у обвинения возникнет большое затруднение.

Начиналась обычная рутинная проверка, и когда были предоставлены следователю прокуратуры едва ли не десяток своих «алиби», он удовлетворительно хмыкнул и с полмесяца убил на то, чтобы проверить указанные факты и даты. Вспомнилось, что, когда по ходу следствия в милиции жена предложила Хельге Степановне пройтись по означенным датам, подтверждающим пребывание мужа совсем не там, где в данный момент совершалась такая хулиганская выходка, она снисходительно улыбнулась:

– А вы ещё сомневаетесь, и напрасно, а мы – нет.

На последнюю встречу с прокурорским следователем Андрей уже приехал без адвокатов. В углу его кабинета стояла довольно-таки внушительных размеров сумка. С такими «челноки» мотаются по рынкам, городам и вокзалам, закупая товары для перепродажи, а по-тюремному «майдан».

– Привезли из милиции всё твоё имущество. Доказательную базу, так сказать.

Чего там только не было: и куртки, и обувь (зачем опера из отдела борьбы с правонарушениями собирали всё это), и рукописи, коих набралось достаточное количество, чтобы успеть посадить глаза ни одному эксперту, вычитывающему их в поисках описания несовершённых Ветлицким преступлений, и, конечно, книги, написанные не только Андреем. Как милицейские сыщики собирались представить всё это суду, не понятно.

Получив справку, что с Ветлицкого сняты все обвинения, он волоком потащил добро к выходу из прокуратуры. Свободный человек, битый, но не убитый, дотащил баул до первой попавшейся на пути «мусорницы» и выбросил часть «доказательной базы» в неё, потом – до следующей. И пока этаким образом дотащился до автовокзала, остался с вполне подъёмным грузом, даже за багаж не пришлось доплачивать.

Дома его встретили, как и полагается, а уже на следующий день Андрей пошёл в школу, проводить свои уроки.

Кажется, вполне обычная история, так громко возбуждаемого дела и так запросто закончившегося. Хотя курьёзы, несомненно, были.

При высвобождении из цепких объятий следователей и, в частности, Хельги Степановны, забирая в её кабинете кое-какие документы, старые оправы очков, Ветлицкий увидел у неё на столе в целлофановом пакете свой охотничий нож, который у него хранился ещё с той поры, когда вместе с Германом Старцевым бродили по тайге с тайной надеждой найти то самое золото, которое когда-то схоронил в наших краях Иван Збруев.

– Хельга Степановна, а мой нож? – спросил Андрей следовательницу.

Та сделала удивлённые глаза:

– Какой нож? А это не ваш, он совсем из другого дела.

Ветлицкий не стал спорить, поняв, что Хельга Степановна уже приспособила данное вещественное доказательство под свои пинкертоновские нужды.

Как-то через полгода ему пришлось столкнулся со своей мучительницей нос к носу на колхозном рынке у автовокзала и машинально поздороваться с одетой во всё тот же красный костюм следовательницей. Она ошарашенно глянула на Андрея и отпрянула в сторону. Причём, или это просто показалось, в глазах её промелькнул какой-то затравленный испуг, словно это он «прессовал» Хельгу Степановну в милицейских и тюремных казематах, а не по её указке совершались все эти противоправные деяния.

Махнув рукой на такой «подарок судьбы», Ветлицкий двинулся своим путём, как всегда, спеша на автобус, а Хельга тут же затерялась в толпе. Кажется, такой встречи в её распорядке дня не было запланировано.

Вот и в этом опусе поставлена точка. Ветлицкий без сожаления посмотрел на стопу исписанных листов. Вроде бы обо всех упомянул, всё отразил, как было?

Всё и не всё. Чего-то здесь не хватает. Ах, да ощущения второго дна или неба. Это как бы другая неизвестная цивилизация существовала параллельно нашей. У неё всё не так: и в окружении, и в сущности. Словно какие-то неизвестные нам существа ушли жить либо в подземный мир, либо в океан, благоденствуя, если об этом можно так сказать, одни в виде китов и дельфинов, другие – ползая по дну и накапливая своими известковыми скелетами толщи известняков. Которые через миллионы лет нехотя поднимутся из глубин и получат названия полезных ископаемых, а пока их польза только в том, что эти особи дают работу своим надзирателям, а те кормятся плодами своего труда и кормят своих близких. Кажется, всё нормально, всё хорошо. Но злая энергия исподволь накапливается внутри всей этой субстанции, чтобы уже сейчас медленно сочиться наружу.

На крыльце редакции «Енисея», как обычно, тусовался народ. Андрей сразу узнал среди них Германа Старцева, который что-то увлечённо рассказывал, слушательницам. Увидев Ветлицкого, девчонки из секретариата пискнули и предпочли скрыться за редакционными дверьми, и только Магда, а это была она, не спеша докуривала сигарету.

– А, ещё один кладоискатель пожаловал, – пошутила Сунцова в сторону поэта. – Ты почему не на уроках?

– У меня в четверг «свободный день».

– Как это «свободный» или по «болонской системе» можно вообще детей не учить?

– Ты, Магдалена, дай хоть Ветлицкому одуматься, – прервал любознательную журналистку Герман.

– Одумываться у него, полагаю, было время. Да, задал ты нам работёнки, Андрей, и всё это твоя, Гера, писанина. Помнишь, когда ещё Солодовников главредил, я категорически была против, чтобы этот ваш «чоновский поход» печатать? Да и написал ты вроде обо всём и ни о чём. Понимайте, как знаете.

– Кому надо, те поняли. – Герман словно бы обращался за поддержкой к Ветлицкому.

– Как раз поняли те, кому не надо. Что-то сквозит здесь, пойдёмте в кабинет.

– Ты, Магдалена, после того случая, как Солода в редакторском кресле заменила, какая-то хлипкая стала. – Герман с прищуром посмотрел на Андрея. – Эх, и прописал бы я сейчас о похождениях Ветлы настоящую балладу или интервью взял на два разворота.

– Ветлицкому сейчас, по-моему, не до баллад. Пусть сначала свою шевелюру отрастит. Как ученики-то приняли, Андрей, после всех твоих приключений?

– Ученики-то нормально. – Ветлицкий провёл ладонью по только что начинающему отрастать ёжику волос и с тоской посмотрел на кудрявые весенние облака. – После тридцати жизнь только начинается.

В кабинет к новому редактору «Енисея» Магдалене Сунцовой наши заговорщики не пошли, а решили немного прогуляться по улице, на которой находилась редакция.

– Насиделся я по этим кабинетам, Магдалена, хочется свежим воздухом подышать.

– Подыши, подыши. – И Сунцова нырнула в чрево редакции.

Улицы весеннего города жили своей привычной жизнью. Горожане, вечно спешащие по своим делам, и теперь не изменяли своим привычкам. Поток машин несколько поубавился. Много легкового транспорта было припарковано не там, где разрешалось, а там, где было удобно хозяевам этих легковушек, молодёжь стайками перебегала через дорогу, и тоже не там, где было положено. Ветлицкий за время отсидки, привыкший всё соотносить с законом, и здесь невольно отмечал про себя даже малозаметные нарушения установленного порядка.

– О чём задумался, Ветла? – вернул его из забытья старый друг. – Магда правильно сказала, что сейчас не время для интервью. Ты со своим делом-то разделался?

– Я-то разделался, а они ещё нет.

– Всё ещё под следствием?

– И так и не так. Теперь прокуратура с моими «алиби» разбирается, да и дело тоже у них.

– Я так и знал, что этой тягомотины ещё на твой век хватит. Там если прицепятся, то долго из их тенет не выпутаешься.

– Да нет, мои адвокаты полагают, что у ментов ничего не выгорит, самих бы за беспредел не привлекли. Кстати, тебе привет от Фёдора Ивановича. Ба-а-льшой такой. Прямо приветище.

– Брось разыгрывать, что за Фёдор Иванович? – Старцев с недоверием и беспокойством посмотрел на собеседника.

– Какой привет, говоришь, и от кого? От твоего самого внимательного и дотошного читателя, о котором ты даже не подозреваешь.

– Да кончай загадки загадывать, Ветла. Не знаю я никакого Фёдора Ивановича.

– Зато он тебя хорошо знает, наслышан и даже весьма заинтересован в знакомстве.

– Если ты о «следаках», то хватит с меня и Купцова. Что-то мы чуть не бегом по проспекту чешем. Уже прохожие оглядываются. Давай-ка на лавочку присядем. Да не здесь, а вон там, в скверике за редакцией.

В городском сквере за редакцией «Енисея» было, на удивление, пустынно. Возможно, потому, что обеденный перерыв закончился, а рабочее время ещё нет.

– Тебя в редакции не спохватятся? – Ветлицкий испытующе посмотрел на друга.

– Меня-то? Я теперь свободный художник. Минимум строк набросаю и жду в очереди за гонораром.

– Ты и набросал минимум, что даже «дубак» на третьем продоле Магинской «кичи» тобой заинтересовался.

– Забудь ты, Ветла, свой блатной жаргон. Строишь из себя вора в законе, а небось из-за решётки на все голоса орал, чтобы тебя вытащили.

– Посмотрел бы я, как ты запел. Впрочем, если Фёдор Иванович про тебя не забудет, то и у вашей милости будет сто процентов возможности оказаться там, где Макар телят не пас.

– Прямо на сто процентов? – Старцев недоверчиво посмотрел на своего собеседника.

– Пусть не на сто, а процентов этак на тридцать.

– Брось хохмить и жуть нагонять, Ветла. Где эти твои тридцать, а вот задумка у меня есть. Я тут в бывшем партийном архиве покорпел…

– Как это ты туда попал?

– Теперь перестройка, гласность, да и я не просто человек с улицы. Как бы по заданию редакции. Материалов перетусовал горы. Так вот слушай; в местах, где мы с тобой шастали, владения трёх богатеев были: золотопромышленника Копытова, татарского князца Мадьяса и скотовода Коняева, который к золотишку тоже интерес имел. Допрежь старательское прошлое было у этого Коняева.

– Стоп, стоп! Разошёлся Шерлок Холмс, не остановишь. Я за ходом твоих мыслей не успеваю.

– Хорошо, что не успеваешь, только чует моё сердце, что не в тайге рыть надо, а где-то ближе к людскому жилью.

– Я и говорю тебе, Герман, чтобы не спешил, потому что Коняев Фёдор Иванович и есть тот самый хозяин третьего продола в Магинске. Он статью «Уходим чоновскими тропами», по-моему, до дыр зачитал и выводы о твоей авантюрной личности сделал.

– Так это и хорошо, Ветла. Значит, мы на верном пути. Вот смотри. – Любитель поисков чужих кладов поднял сухую ветку и начал чертить на песке. – Здесь мы орешничили, так?

– Ну, так, только к чему ты клонишь?

– А к тому, что ночевали мы с тобой на «Копытовской заимке», потом сквозанули якобы к Июсу, а оказались у Шоши. Где сбились?

– Где, где, в Караганде. Руку-то ты себе на спуске у пещеры ободрал.

– Правильно, только ты меня не сбивай. Такой опытный таёжник, как Иван Збруев, да ещё и с присными, не ограничился бы одной базой у Копытовской заимки, значит были ещё места и схроны. Так вот, выходит, что «Коняевское зимовье» мы проморгали. Да и «друг» твой Фёдор Иванович стал кое-что дотумкивать только после моей статьи, а так, как самому ему было шастать по тайге не с руки.

– Почему не с руки, Гера?

– А вот чего не ведаю, того не ведаю. Может, он больной или на работе он у себя на «продоле» один всеми «делами» заправлял.

– Сказал тоже – больной. Поздоровее нас с тобой будет, отъелся на казённых харчах.

– На баланде-то?

– Не знаю, может для обслуги отдельно варят. В хозкоманде не состоял.

– Вот и я говорю – не знаю, а у самого Коняева не спросишь, мол, как ты думаешь, Фёдор Иванович, куда твои родичи накопленные ценности дели? Значит, время ещё есть. У тебя-то, Ветла, когда отпуск?

– Какой отпуск, Герман, ты что, офонарел, с меня ещё и подписку о невыезде не сняли.

– К лету снимут, сначала дослушай. Ты уходишь в отпуск, у преподов он длинный, тем более я вообще круглый год свободен. И мы ищем «Коняевское зимовье». Я ещё в архивах покопаюсь, а когда твоего Фёдора Ивановича пощупаю… считай, «коняевские пенсы» у нас в кармане.

– Ишь ты, какой Буратино нашёлся. Сам-то Коняев – тёртый калач, покруче «левашовских» охранников будет. Да и напарники его из горотдела хоть и молодые, но с оружием обращаться умеют, заодно и самбо профессионально владеют. Так что не убежишь и не спрячешься.

– А кто сказал, что мы прятаться будем? – Герман посмотрел в сторону редакции и резко поднялся. – Всё, расходимся. У тебя телефон мой есть?

– Да был где-то в бумагах, если найду.

– Отстал ты от жизни, Ветла. Уже и пэйджеры по боку. Люди на сотовую связь переходят. Так что осовременивайся.

Наученные горьким опытом два искателя приключений снаряжением и продуктами запаслись основательно. Ветлицкий едва ли не все свои учительские отпускные вложил в благое дело, а Старцев четверть библиотеки знакомому библиофилу заложил.

– Чуешь? – похвастался он другу, похлопывая по рюкзаку и откинув полу китайской куртки на синтепоне, показал такое, что Андрей только рот разинул от удивления:

– Да ты, старче, никак оружейный магазин ограбил?

– Ну, магазин не магазин, а кое-кого из друзей раскрутить пришлось. Да ты не боись, это у меня «травмат» и ракетница. Хочешь, тебе один ствол презентую, а то пояс оттягивает.

Ветлицкий с опаской покосился на травматический пистолет и взял ракетницу.

– Из ракетницы мы палили, когда ещё в этнографической экспедиции были на третьем курсе.

– Ну, слава богу, хоть здесь от тебя ощутимая польза, Ветла. А всё мои старания: лопатки сапёрные достал и топор пожарный. Ты-то хоть компас прихватил?

– А зачем компас, если маршрут неизвестен? По солнцу будем ориентироваться. Я когда географа замещал, мы как раз подобную тему проходили.

Старцев с сожалением посмотрел на такого продвинутого напарника.

– Тему они проходили… Ох, не смеши ты меня, Ветла, ладно? Я вот ещё кальку снял с карты тех мест, куда идём, так что не будем, как слепые котята, по тайге тыкаться.

– Ты же сказал, что мы в тайгу на сей раз не пойдём.

– Ага, татарские курганы в Койбальской степи раскапывать будем. Их уже до нас на три ряда раскрыли и не то что золото древних алыпов, даже черепки все пронумеровали и по музейным коллекциям растащили. В общем кончаем трепаться, но компас остаётся на твоей совести. Тему они, видите ли, проходили, в пятом классе…

– Не все же такие продвинутые скалолазы, как ты, Гера. Рука-то действует?

– Рука – это та рука, у кого надо рука. По крайней мере на пишущей машинке исправно стучит всеми пятью пальцами.

Старцев покрутил широко растопыренной пятернёй в воздухе и весело заржал:

– А вот когда выйдем на коняевское золотишко, тогда пусть он попробует из этой руки хоть один царский червонец выцарапать. Пусть попытается, это ему не у себя на «киче» беспредельничать. Небось натерпелся ты, Ветла, от этого пережитка социализма? Да вижу, что натерпелся, ишь как поджилки затряслись, глазёнки забегали.

– Посмотрел бы я на тебя, Гера, такого храброго, когда на третьем «продоле» под началом Ивановича очутился.

– А-а, пуганая ворона и куста боится. Хватит трепаться, до Ефимкино на автобусе доедем, а там рюкзаки за плечи – и вперёд, да не просто вперёд, а вперёд и с песней. Усёк?

На автовокзале было полно народу, и нужный нашим «туристам» маршрут по наполняемости не выдерживал никакой критики. Уже выезжали с посадочной площадки, когда Ветлицкий саданул со всей силы товарища под бок.

– Смотри, Гера, вон справа мужик, у тумбы с расписанием движения транспорта, стоит. Да не у той тумбы, а у другой, в защитной форме.

– Никакого я мужика не вижу, бабёнку пьяненькую заметил, а мужика – нет.

– Эх, разиня, бабу заметил, а мужчину – нет. Сдаётся мне, что это наш Фёдор Иванович был. Вот мы и вляпались. Ещё никуда не уехали, а нас уже срисовали.

Герман протолкался к заднему стеклу, но автобус уже свернул на главную улицу, и водитель поддал газу.

В пригороде, у дач, пассажиры стали массово покидать автобус, и появились свободные места. Наши поисковики расположились рядом и только тогда стали горячо обсуждать, сумел ли их Иванович заметить с полной походной выкладкой или нет? У Германа ещё и двухместная палатка была принайтована к рюкзаку.

– Я же говорю, Ветла, что пуганая ворона куста боится. Может, это вовсе и не твой Иванович был. Чего со страху не привидится.

– Скажи ещё, что у страха глаза велики.

– И скажу… – Герман пустился в рассуждения, что когда он бегал от законной жены по своим шустрым бабёнкам, то ему тоже на каждом шагу казалось, что его благоверная мелькает.

– Да-да, кто про что, а вшивый знаешь, про что?

– Знаю, ты смотри, Ветла, чтобы нужный сворот не проморгали, а то будем из райцентра лишних десять километров по бездорожью топать.

– Ты у нас, Герман, за топографию отвечаешь, так что веди, Сусанин.

– Почему это я Сусанин?

– А кто же, Сусанин и есть. Ведь вывел вместо Июса на Шошу, или память начисто отшибло, пока на капроновой бичёвке над пропастью болтался?

– Подстраховщик был такой надёжный. Если бы рукав от фуфайки в расселине не тормознулся, то, скорее всего, оба к тем студентам на том свете присоединились.

Автобус нещадно пылил по гравийке, в салоне было пыльно и душно, но Ветлицкого целиком захватил ни к чему не обязывающий трёп.

– Почему оба на тот свет укатили?

– А потому, что без меня ты так и засох бы в пещере под охренительными рисунками на потолке.

– Да, может, выбрался бы с Божьей помощью.

– Если Бог сподобился забрать такой экземпляр к себе. Смотри, вон и наш сворот, кажется. Теперь ни какому Ивановичу не будет по силам нас догнать.

– Если только он нас на автовокзале не сфотографировал. А ты, Ветла, случайно, фотик не захватил?

– Случайно, не захватил ни фотик, ни компас. Удочки складные захватил и пустую банку из-под американской кукурузы, для червей. Кукурузу-то мы с Валентиной съели.

– Товарищ водитель, господин, или как вас теперь, на свороте нас высадите.

Отряхнувшись от дорожной пыли, Старцев с интересом огляделся по сторонам.

– Теперь попутную машину поймать бы, а то так-то топать ещё километров сорок, это в лучшем случае.

– А ты что, Герман, опять решил на Джой свалить?

– Не я решил, а от Уйского перевала до Копытовской заимки не так и далеко. Нужно бы в том районе пошарить хорошенько.

– Значит, на Ивановом золоте крест поставил?

– Значит, поставил. Иван Григорьевич получше нас с тобой тайгу знал. Да вообще я полагаю, что оно в Монголию утекло. Так что давай не будем ловить журавлей в небе.

– Эту песню я уже слышал. Полагаешь, Копытовская синица понадёжней?

– Может, и так, а может, на Коняевкий схрон выйдем, только тоже большой вопрос, чтобы знакомый твой, как его…

– Коняев Фёдор Иванович.

– Я и говорю, большое меня сомнение берёт, чтобы этот Фёдор Иванович в своих владениях до сей поры не похозяйничал.

– Видимо, не похозяйничал, если твоя коньюктурная статья не подвигла его на поиски фамильного добра.

– Э-э, вон и грузовик пылит. Голосуй, Гера.

Наши любители путешествий ещё долго тряслись на попутке, глотая пыльный воздух, так не похожий на целебный кислород Джойских предгорий. Стояла в то лето великая сушь, и одно могло радовать ловцов чужого счастья, что комара и гнуса в тайге было в разы меньше обычного. Шофёр как-то жалостливо посмотрел на своих пассажиров и объяснил, что все близлежащие речки лучше всего обходить по верховьям, русла-то почти у всех пересохли, и на прощание пошутил:

– Что-то я у вас лотков для мытья золота не вижу, или просто порыбачить решили?

– Какие из нас старатели, – Герман изобразил из себя полного профана. – Мы и золото видели разве что на ветринах универмагов.

– Ну-ну. – Шофёр ещё раз махнул рукой в сторону засиневших на горизонте горных вершин, и его «лайба» попылила дальше, а Старцев с усмешкой посмотрел на своего спутника:

– Да, Ветла, смотримся мы на природе, как две белые вороны. – И, видя, что Ветлицкий действительно приуныл, полез в один из карманчиков своего необъятного рюкзака, достал прозрачную коробочку чуть побольше спичечного коробка. – Не унывай, Ветла, компас я всё-таки захватил, правда, ученический, у сына конфисковал. Можно и на тебя буссоль повесить, но съёмки местности мы пока делать не собираемся, так что потопали.

– Я же, Гера, всё-таки исторический заканчивал, а географ так, на замене и по совместительству.

Солнце уже садилось в распадок, красное, предвещавшее и на завтрашний день галимую сушь. Даже среди мощных елей, которые устремлялись вверх, словно карабины некогда промышлявших здесь разбойничков, то ли колчаковских, толи семёновских банд, а может, и самого барона Унгерна, не ощущалось вожделенной прохлады.

– А смотри, Гера, – со знанием дела заметил Ветлицкий, – всяких пород деревьев хватает: и сосны, и ели, и осины, не говорю уже о берёзах и лиственницах, а кедрача что-то не видно.

– Кедры здесь росли, да люди их вывели.

– Как вывели?

– Очень просто. Там, чуть выше деляны леспромхоза располагались. А местная власть предприятия обонкротила, а территорию китайцам под лесозаготовки нарезала. Те и развернулись. Лекцию тебе о пользе этого дерева читать не буду, сам понимаешь. Только одно скажу, у меня дядя в Магинске бондарем работал при мясокомбинате. Он со своим другом на дому, в частном секторе, бочки под солонину делал, мясо в них на Север по Енисею отправляли. Так вот клёпка для бочек исключительно кедровая была.

– Всё ты, Герман, знаешь.

– Я знаю. – Старцев с усмешкой посмотрел на своего товарища. – И про клёпку и про уторники, и про наструги, не говоря уже о рубанках-фуганках. Небось и слова-то такие впервые слышишь?

Ветлицкий порядком запыхался, поднимаясь вверх по тропе, и уже ловил ртом воздух, а Старцеву хоть бы хны. Пёр, как лось, ещё успевал разводить турусы на колёсах, тоже, кажется, по выражению старцевского дяди-бондаря. Наконец, Герман заметил, что его друг «пары пущает». Остановился и присел на замшелую лесину.

– Всё, Ветла, привал, хотя до перевала мы с тобой сегодня не дойдём в таком темпе.

«Всё-таки им неймётся», – подумал хитрый лис Фёдор Иванович про Ветлицкого и второго его спутника, надо полагать, того самого Старцева, автора краеведческой статьи в «Енисее» о красотах и богатствах здешних мест, а заодно и о молодом чекисте Гайдаре, гонявшем банду Ивана Збруева по просторам татарских лесов и полей. Почему татарских, а потому что ещё с малых лет усвоил Федька из рассказов своей бабки, что коренных жителей его малой родины, она иначе как татарами не называла, хотя большим авторитетом безграмотная старуха для Фёдора не была, да и он по младости своих лет мало что запомнил из семейных преданий. Старшая его сестра Катька слыла значительно смышлёней своего заполошного братца, а всё-таки не дозналась у старших, куда они свои богатства попрятали.

Фартук денег прабабка Дарья своей правнучке показала, только деньги те были бумажными и через некоторое время превратились в пыль. Зато золотой запас спрятали столь надёжно, что отец Федьки, Иван Петрович, обшарил все углы, да так, что ещё и Фёдору хватило. Правда, жизни на этом свете отцу Федькиному не много намерено было. Трудился тот на лесосплаве, заготавливая древесину для колхоза, вот и затянуло невезучего папашу под здоровенную лесину, когда плоты вязали на Усть-Сее. Это после уже молевой сплав освоили, не слишком-то заботясь о сохранности леса, а прежде кормилицу-реку берегли, лес гуртом не сплавляли. При молевом сплаве много древесины в воде тонуло и превращалось в «топляки», заодно закисляя воду.

Вообще-то Федька на родню был зол, как-то не по-хозяйски разделались они с наследством прадедов, хотя и себя винил. После армии, а попал он во внутренние войска, зону охранял, там кое-чему обучился, поднатаскался, на курсы младших командиров попал. Служба есть служба, да и та выпала на Дальнем Востоке. Не скажешь отцам-командирам, мол, отпустите дедовский схрон пошукать. Только он крепко помнил, что не зря его прадед Петро за Ишимом сгинул. Может, память о ссыльном помогала ему в работе, подхлёстывала?

Хватка у Фёдора Ивановича была ещё та. Жалел ли он своих подопечных на «продоле» магинской тюрьмы? Может, и жалел. Вот свалился же на его голову этот «писака» Ветлицкий, хлопот он ему доставил выше крыши, и дружок его, Старцев, тоже, можно сказать, «бумагомарака». Фёдор Иванович с таким контингентом нечасто сталкивался, самолично, так сказать. Может, потому и подтянул молодых оперов с горотдела, посоветовал тем, что делать и по какому направлению, раз уж они по счастливой случайности одного из тех писарчуков себе в отдел залучили. Всё по полочкам разложил, да, видно, у самого грамотёшки не хватило, а у напарников его гонору через край. Перестарались, и нет, чтобы всё методично с этого легковера Ветлицкого вытрясать, они его через неделю едва ли не на самоубийство подвигли. Потом оправдывались, мол, кто же от этого хлюпика такого мог ожидать? А Фёдору Ивановичу он уже под увеличительным стеклом общественности достался, и в конце концов Ветлицкого из цепких лап правосудия всё-таки вытащили. Да ещё адвокаты пообещали «всех благ» рьяному надсмотрщику «третьего продола» в магинской тюрьме. С тех станется, и ведь не скажешь, что за большие деньги старались, скорее всего, славу себе, любимым, «пиар» новомодный подтягивали.

«Бог с ним, с этим писаришкой», – решил Фёдор Иванович и совсем было махнул рукой на такое скользкое дело, если бы случайно не увидел на автовокзале двух промышлял в полной дорожной амуниции. Увидел и понял, что кладоискатели своего промысла не оставили. Вырядились, как заправские поисковики: рюкзаки, палатка, даже сапёрными лопатками обзавелись. Правда, ружьишка что-то при них не видно было. На ружьё разрешение надо, бумаги, то да сё, а вот «пукалками» попроще вполне могли вооружиться. Фёдор Иванович проследил, по какому маршруту эти охотники за Жар-птицей собрались, и понял, что ловить их надо в районе родной Коняевской заимки. То есть не ловить, а дождаться, когда они что-нибудь около прадедовой заимки накопают. Може, вся их затея пустышкой окажется, а возможно, и нет. Всё же с дураками ему, Фёдору Ивановичу, везло.

Теперь только мозгами пораскинуть в правильном направлении и своего шанса не упустить. Кое-как выправил у начальства тюрьмы отпуск, благо одних отгулов за сверхурочную работу набралось больше, чем на неделю, снаряжаться ему, как безголовым добытчикам Старцеву с Ветлицким, тоже не было нужды, в архивах сидеть, очевидцев выискивать. Всё знал старый лис Фёдор Иванович, навыки охотничьи ещё не совсем утерял. Короче, на третий день старлей Магинской «кичи» выдвинулся в район действий двух кладоискателей. Теперь нужно было раньше времени им на глаза не попадаться.

Палатку наши «туристы» разбили, так и не дотянув до перевала. Причём Старцев долго изучал свою «секретную» бумагу. Ветлицкий через плечо заглянул на его картосхему.

– Что ты там, Гера, высмотриваешь? Я небольшой геодезист, и то вижу, что она у тебя «километровка», миллион на сантиметр, короче, если хотя бы «двухсотка».

– А ещё лучше – к спутнику привязать, – огрызнулся Старцев. Теперь учёные работают над привязкой объектов через спутниковые системы.

– Так то учёные, а мы с тобой, старик, самоучки.

– Ладно, хватит философствовать. Ставим палатку здесь, у ручья.

– Какой-то он больно хилый, и вода мутная.

– По нынешнему году скажи спасибо, что хоть на такой наткнулись. А ты знаешь, Ветла, что в здешних местах все ручьи и речки золотоносные?

– То-то шофёр пошутил насчёт старательских лотков.

– Знаю, работай. Лапника под спальники наруби, а костерок сушняком топить будем. Да окапывай костровище. По-хорошему бы ещё и камнем по периметру обложить.

Хоть и находились за день наши путешественники порядочно, есть не хотелось. Старцев всё время подтрунивал над учителем, а Ветлицкий до того устал, что, как только забрался в спальник, так сразу и отрубился.

Всё-таки посвежевший горный воздух делал своё дело. Старцев же долго колдовал над своими бумагами, сверял с записной книжкой, что-то высчитывал, глядя на почти чёрное небо, утыканное полным набором разнокалиберных звёзд. Мысли о коняевской захоронке его все-таки волновали. Едва ли не с малых лет он мантулил, собирая деньги на сберкнижку, с которой они в одночасье сделали кульбит. Те, на что вчера ещё можно было купить квартиру, сегодня не дотягивали и до холодильника, а между тем старцевская двойня подрастала и требовала не только крепкого отцовского внимания, но и родительской, вполне материальной помощи.

«Ради чего с ума сходили, бегали на митинги, на выборах нервы портили». – Старцев числил себя активным демократом. Как и любой из журналистов, вплотную интересовался политикой, но… – так и не додумав, в который уже раз Герман поднялся, ещё раз внимательно посмотрел на небо и, убив у себя на лбу комара, тоже полез в палатку.

На следующий день наши искатели приключений проснулись с восходом солнца, вскипятили чай, причём Старцев, изображая из себя бывалого в тайге человека, набросал в котелок с кипящей водой не то веточек, не то каких-то целебных трав, «очень для здоровья полезно, бодрит и придаёт силы» – откомментировал он этот колдовской, почти шаманский напиток и пояснил в заключении: «Татары в здешних местах – язычники и толк в такой медицине понимали не хуже, чем лекари с универовскими дипломами».

– Тоже скажешь, Гера, то-то не благодаря ли этим народным методам их соплеменники превратились в вымирающее население?

– Здешние племена никогда малыми народами не были, малыми их сделал Чингисхан, – заканчивая ничего не значащий трёп, изрёк Старцев.

После чаепития, собрав палатку и с сожалением, едва ли не взвесив рюкзаки, за прошедшее время крепко полегчавшие, двинулись к перевалу. Наверху было прохладнее, чем в низинах, но солнце решило спуску непрошеным гостям не давать, и, уже спускаясь к обмелевшей реке, Ветлицкий ощутил, что тело покрылось испариной, Герман же вышагивал, как молодой лось.

– Гера, ты меня загонял! – взмолился Андрей, отпыхиваясь и норовя сбавить шаг.

– Ты, Ветла, прошлый раз демонстрировал свою интеллигентность, и опять. Кстати, забери-ка из моего рюкзака патроны для своей ракетницы.

– А «травмат» уже не доверяешь?

– Нет.

– Спасибо.

– Где тебя потом с этим оружием искать? Отдохнули, ну, и потопали. Нам до предполагаемой Коняевской заимки ещё два суворовских перехода.

– Этак-то наши вещмешки совсем полегчают.

– Полегчают, будем молодую кору с осин глодать, как кролики.

Судя по маршруту, который Старцев проложил на своей картосхеме, поисковики за день отмахали километров двадцать. Причём Старцев так и не отучился от своей привычки хохмить и запугивать впечатлительного напарника: то ему медведь почудился в чащобе, то какой-то мужик сродни «снежному человеку» на противоположном склоне замаячил, километрах в полутора. Ветлицкий, которому надоели россказни друга, попытался того урезонить:

– Сам ты на снежного человека похож, Гера.

– Не веришь, твоё дело, но всё-таки не расслабляйся.

И Ветлицкому вспомнилось, как Иванович наказывал Майору в тюремной «хате», чтобы тот не расслаблялся, а то карцер сидельца уже заждался. Андрей не стал Герману рассказывать про этот эпизод из его тюремной практики. Он боялся расспросов дотошного собкора «Енисея» и по возможности гасил любопытство при первых же поползновениях последнего хорошенько допросить товарища.

На Копытовскую заимку вышли дня через два. Наконец-то появилась возможность расслабиться, вопреки наказу Старцева и хоть одним боком пристать к относительному бережку цивилизации. Но и тут Герман не изменил своей паскудной привычке всё усложнять.

– Печку топить не будем, чуешь, с гольцов хиус тянет. Занесёт искру в чащобу, и спалим гектар пятьсот заповедного леса. Да хорошо, если сами выберемся.

– Тогда давай костерок сотворим.

– И костерок не станем палить. Мало ли кто выйдет на огонёк.

Ветлицкий вздохнул и наскоро пожевав сухих галет, наладился спать. Ему изначально не нравилась старцевская затея выйти на коняевский схрон, да и был ли этот некий «золотой бычок», если за полста лет он так и не проявил себя? По крайней мере его, Ветлицкого, вместе с кладоискателем Старцевым явно не поджидал, а Герману хоть бы хны.

Несмотря на свою покалеченную руку, тот чувствовал себя в тайге, как дома, а то и лучше. Дома у Старцева жена, дети, да ещё и тёща в придачу, а здесь вольному воля. Даже то, что лето выдалось на редкость засушливым, многие ручьи и речки начисто обмелели, зато в брод переходить можно было без труда и опасения, что если не снесёт куда подальше, то заставит обходить не один километр в поисках брода, опять же комарья – этого извечного бича таёжников, было намного меньше обычного, а гнус и вовсе пропал. Ветлицкий вспомнил, как на учительских курсах усовершенствования заехали они в Абазу. Даже у костра не было спасения от злющей таёжной мошки. Чёрным густым налётом набивалась эта тварь под обшлаги рукавов энцифалитки, а мошка не комар, она не протыкает кожу, а вырывает из неё куски, и боль от сотен укусов становится большой проблемой.

На следующее утро уже вошло в привычку вставать с восходом солнца, Старцев запалил костерок. Вода быстро закипела. Ветлицкий рассеянно рылся в заметно отощавшем рюкзаке, как из «ближнего леса навстречу ему идёт вдохновенный кудесник…» – и пусть вышедший из чащи путник вовсе не походил на пушкинского кудесника, реакция у «пуганых ворон» на сей раз была почти мгновенной.

Оба ощетинились своим оружием: один «травматом», другой – ракетницей. Ветлицкий ещё и топорик не успел выпустить из рук. Вышедший из-за деревьев незнакомец не выказал никакого испуга. Он внимательно оглядел обоих и примерительно произнёс:

– Вы что, ребята, игрушки-то уберите. Свой я.

– Какой ещё свой? – выдавил из себя Ветлицкий. – Свои по тайге в такую рань не рыщут.

– Рыщут, ещё как рыщут.

Незнакомец хоть и был с ружьём, но не сделал ни малейшей попытки скинут ремень с плеча.

– Я за вами уже давно наблюдаю. Вижу, что ходоки вы не ахти какие. Городские, наверное?

– Городские. – Старцев, не убирая своё орудие защиты, испытующе посмотрел на пришлого. – Что, слишком глупо смотримся на лоне родной природы? Это мы просто прикидываемся простофилями, а так-то ещё ого-го!

– Я и вижу, что «о-го-го». Брагин я, охотовед из Новосельцева. Не слыхали?

– Нет, – уже подобрее откликнулся Ветлицкий.

– Значит, вы обошли их стороной, а я здесь, у родителей, тоже наездом, в гостях, но места эти мне хорошо знакомы, с детства, так сказать. Вот пока за вами наблюдал, все родные куртинки вспомнил. С малой родиной повидался, заодно и отцовскую избушку на Джое навестил.

– Джой, это где? – поинтересовался Старцев, решив не строить из себя знатока, но мужчина вроде бы и не слышал его.

– Сами-то зачем в такую даль забрались?

– Мы краеведы, – отрекомендовался Старцев, напарник мой – школьный учитель, а я собкор газеты «Енисей» Старцев. – Может, читали, я в нашей газете большой разворот давал со статьёй «Уходим чоновскими тропами», по местам революционных событий.

– Нет, стать ваша мне не встречалась. Сам я из Кемерово, оно хоть и по соседству, а всё-таки СМИ у нас несколько разнятся. Работаю охотоведом в тамошнем лесничестве, а зовут меня Николаем Сибирцевым.

– А это Ветлицкий Андрей Андреевич, – расшаркался Старцев. – Моё имя Герман, Старцев Герман.

– Выходит, познакомились. Чайком-то угостите? – улыбнулся пришлый охотовед.

Искатели приключений переглянулись, помня, что запасы еды катастрофически подходили к концу.

– Понимаю, шамовка, как говорят, заканчивается, но я вас выручу.

После импровизированного чаепития охотовед спросил у приунывших хозяев:

– Карта у вас есть?

– У Германа, – кивнул Ветлицкий на друга.

Глянув в карту, Сибирцев поцокал языком.

– А вы рисковые ребята, револьверами обзавелись, а хорошей картой – нет. Это же учебное пособие для второго класса, а не карта.

– У меня ещё картосхема есть, – неуверенно произнёс Герман и достал запасную бумагу. Охотовед сунул нос и в неё.

– Хрен редьки не слаще. Ладно, объясняю на пальцах. Перевалите через гору, вниз не спускайтесь, а идите по хребту. Как три высотки одну за другой одолеете, так увидите тропу. Тропу увидите, говорю, – уточнил он, заметив, что Герман пытается соотнести наставления Сибирцева со своей схемой.

– Да-да, понятно. Через три вершины – тропа.

– Так вот по этой тропинке выйдите к избушке – сторожке моего деда, а в ней возьмите провианта себе. Весь забирайте, я скоро уезжаю, а пришлые люди, надеюсь, позапасливее вас будут. Прогулялся я здесь достаточно, и домой пора. Только за золотишком сюда не ходите, тем паче за кладами. Нет здесь золота ни збруевского, ни колчаковского.

– Да мы вовсе не за чужими схронами, – заюлил было Старцев, говорю же – краеведы, и, уже совсем обнаглев, поинтересовался у добрейшего Николая Сибирцева: – Копытовскую заимку мы знаем, она ещё уцелела, а вот Коняевскую бы…

– Ну, про Коняевскую на пальцах не объяснишь. Давайте свою карту и схему, попробуем сориентироваться.

Охотовед как бы задумался на время и потом склонился над старцевскими бумагами:

– Где-то здесь она, на карте, – и ткнул пальцем весьма неопределённо, – а вот здесь, на схеме. Давайте карандаш или авторучку.

Сделав крестик на месте предполагаемой коняевской сторожки, он снисходительно посмотрел на собеседников.

– Полагаю, что у Колумба карты точнее были, когда он свой путь в Индию прокладывал. Искал Индию, а попал в Америку. Смотрите, чтобы у вас так же не получилось, потому что если промахнётесь, то как раз в Туву выйдете, а там и до Монголии рукой подать.

– Шутите? – несмело вставился Ветлицкий. Ему сразу расхотелось путешествовать с таким поводырём, как Старцев.

– Да нет, не шучу, но я бы на вашем месте не рисковал.

Когда охотовед скрылся в близлежащих зарослях, Ветлицкий с негодованием бросил другу:

– Вот тебе и снежный человек.

– Какой ты прыткий, – огрызнулся Герман, – а может это вовсе и не он был. Думаю, что долго за нами ходил, тоже присочинил. Стал бы отдыхающий из Кемеровской области за посторонними людьми по тайге мотаться.

– Чужая душа – потёмки, – вздохнул Андрей. – Может быть, и стал.

– А вот с этого места поподробней. – Старцев ехидно заглянул в глаза другу. – Значит, ещё к заимке и близко не подошли, а уже двое со стороны нас срисовали? К тому же и третий должен когда-нибудь появиться, сам Коняев, твой надзиратель, если это он на автовокзале нам встретился.

– Не много ли для начала? – Ветлицкий нахмурился.

– Ладно, хватит трепаться, пошли Николаевы горки мерить, а выйдем на его избушку да заполучим еду из обещанных припасов, тогда и горевать не о чем.

Ковыляя с горы на гору, почти по абрису, на это только издалека смотреть хорошо, а ползти за этим косолапым Старцевым Андрею было очень неудобно. Тут ещё солнце подкидывало градусы к температуре тела. Пока до искомой точки дотелепали, свет стал не мил, одно утешение – тропа в самом деле была и спускаться по ней было приятно. Впрочем, Старцев развил такую скорость, что часа через три они уже подходили к избушке, которую им великодушно засветил Сибирцев. Избушка была и провиант в ней был, а сил уже не было, особенно у Ветлицкого.

– Ты, старче, куда хочешь сегодня мети, а я пас…

– Тоже мне охотник за бриллиантами, ещё и близко никуда не подошли, а он, видите ли, пас. Лучше посмотри, сколько нам Колян отвалил. Поистине Николай чудотворец.

– Не богохульствуй, Старцев.

– А я и не богохульствую. Просто удивляюсь, что просто так, считай, с куста, получить и мяса сушёного, я полагаю, это маралятина, и рыбы, и сухофруктов, не говорю о сухарях. Смотрю я на рыбу, такую бы под пивко. Ты, Ветла, не знаешь, как эти стручки называются?

– Не знаю, здесь у нас один краевед, а я историк. Хватит филонить, давай ужин готовить.

– Готовь, если по кухне соскучился, а я сухого мяса пожую, как Амундсен.

– Амундсен своих собак по очереди ел. Ему некогда было собачатину вялить. Он Роберта Скота обогнать вознамерился.

– Знаю, знаю, что обогнал и Южный полюс в 1911 году открыл, а Северный – Роберт Пири, американец, на год раньше.

– Скучно с тобой, Старцев, всё-то ты знаешь, ко всему руки приложил. Только вот когда я сидел, ты здесь икру метал, и не потому, что статью свою краеведческую в «Енисее» тиснул, а за тот очерк в брошюрке, в котором и обо мне упомянул, как раз перед арестом. Струсил, что и вашу милость могут за штаны притянуть?

– Ничего не струсил. Кто это тебе такую туфту занёс?

– Зачем туфту. Сам небось перетрусил и к Мирре Нестеровне побежал за советом, только она что тебе сказала?

– Никуда я не бегал и ничего никто мне не говорил.

– Опять врёшь. Она тебе сказала, дорогой Герман, как совесть позволит. Ты, конечно, очерк обо мне со своей брошюрки не выбросил, но штанами потряхивал и очки, хоть они у тебя совсем не тёмными были, носить перестал. Наверное, решил, что если Ветлицкого замели, то его дружка вполне к ответу притянуть могут как соучастника.

– Ну точно расфантазировался, писатель – от слова «писать», кривыми стежками.

– Меня, Герман, не уешь, а вот плюсов в биографию тебе этот эпизод не прибавит.

После таких объяснений в расстроенных чувствах плюнули на осторожность и залегли спать в избушке, чтобы завтра двинуться на поиски коняевского зимовья.

Здесь, около избушки Николая Сибирцева, солнце из-за сопок поднималось гораздо позднее, но его яростных лучей вполне хватало, чтобы испортить настроение ни одним охотникам до чужих схронов, и казалось, что оно задалось целью не пускать чужаков в свои царственные приделы.

По пути к коняевской заимке им попались два шурфа, совсем оплывшие, а третий, ещё крепкий, был обшит изнутри тонкомером.

– Зачем нам, Герман, рыскать здесь, как доберманы-пинчеры, и золота, слышишь, что Сибирцев говорил, нет в пределах досягаемости.

– Ну, шурфы необязательно под золотишко били.

– А под что ещё?

– К примеру, нефрит в наших краях людей привлекает. В Китае сей минерал подороже золота ценится. Сила в том камне, не слыхал?

Про чудодейственную силу нефрита Ветлицкий мало что знал, разве то, что саркофаг Тамерлана был сделан из этого самого камня. Значит, не такой он и драгоценный, но доказывать Старцеву, что тот слегка заблуждается, не стал, а Германа уже несло.

Достав свою сапёрную лопатку, он спрыгнул в шурф. Рылся там, рылся и наконец показал камень величиной с ноготь большого пальца. Грязно-зелёный, он не вызывал ни восторга, ни впечатления от своей значимости.

– Смотри, – протянул находку Старцев своему напарнику. Недаром здесь стенки шурфа тонкомером обшиты. Глубже намеревались идти, да что-то их остановило.

– Камень как камень. – Андрей повертел находку, не видя ничего ни таинственного, ни волшебного.

– Да ты его оботри, а лучше – промыть.

Ветлицкий пожал плечами и, чтобы не разочаровывать друга, согласился с его доводами.

Наконец Старцев выбрался из шурфа и бесцеремонно отобрал камень у мало что понимающего в геологии товарища.

– Приедем в город, отнесу ювелиру, пусть вделает в перстень, и буду носить, как талисман.

– Тоже мне нашёл талисман, вот у меня оберег покруче твоего талисмана будет.

Андрей сунул руку за пазуху и достал образок, оттиснутый на куске толстой кожи с изображением какого-то старца.

– Сын Валентины привёз, когда из Красногорска приезжал. Знал, что этого нашего рода-племени заступник, святитель Войно-Ясенецкий.

– С каких это пор у тебя, Ветла, такой защитник появился? – Герман с недоверием посмотрел на друга и его оберег.

– Да уж поверь, неоднократно проверено. Как надену, так удача сама в руки плывёт. У меня отец был командиром разведки на Северном фронте. Около двух десятков «языков» с финской стороны доставил. А разведчики, они всегда от штаба работают и пленных в штаб доставляют. – Герман поёжился, похоже, солнце и его достало, но Ветлицкого уже несло. – А когда фашисты прорвались, то отец со своими разведчиками организовал оборону и отбивались, как говорится, «не щадя живота своего». Тогда-то батю тяжело ранило, ключицу перебило. Фронтовые лекари своими силами пытались отца выходить, ан нет, и поехал он в далёкий тыл. В Красногорский госпиталь 1515, а там главным хирургом Войно-Ясенецкий был, этот самый священник Валентин Феликсович.

– Ладно, пошли, Ветла, по дороге расскажешь, а то уже скоро обед, а мы всё ещё у места ночёвки топчемся.

По тропе, указанной Сибирцевым, протопали километров пять. Шли маршрутом по картосхеме корреспондента «Енисея». По дороге приходилось не раз задерживаться: то Герман нашёл два деревянных жёлоба, причём если первый сгнил, то второй был ещё весьма крепкий.

– Видишь днище у него, как бы в зарубках, – демонстрировал свою осведомлённость Старцев, – потому что воду из ручья по нему направляли.

Крупицы золота в этих самых зарубках и задерживались.

– А где ты, Герман, здесь ручей видишь? – с недоверием поинтересовался Ветлицкий.

– Был ручей, да весь вышел. Сушь-то какая стоит!

– Фантазируешь, старче, нашёл благодатную почву для своих излияний.

Вот и лепишь горбатого. Лучше в свою схему внимательнее смотри, а то проскочим коняевскую заимку.

Во время обеденного привала решили сделать ревизию содержимого рюкзаков.

– Ты, Ветла, патроны от ракетницы либо в карман куртки положи, либо… а лучше вообще держи их поближе. Это у меня «травмат», как «смит-вессон», а твоя пушка однозарядная – допетровская гаубица. Ты у нас, Андрей, тяжёлая артиллерия.

– Понял, только с ракетницей при случае много не навоюешь.

– Не скажи, помнишь рассказ, кажется, у Василя Быкова «Третья ракета»? Вижу, что не читал, как-нибудь на досуге перескажу.

День клонился к вечеру, стали длиннее и путаней тени, появилась безвредная мошкара-толкунчики. Старцев всё чаще останавливался, всё внимательней изучал и карту, и свою картосхему.

– Метку Сибирцева вижу, а коняевскую избушку – увы, и русел бывших здесь некогда речушек тоже полное отсутствие. А ты знаешь, Ветла, мне один бывалый промысловик рассказывал, что золотишко, как и полудрагоценные камни: нефрит, жадаит и даже листвинит – нужно под водопадами искать. Здесь, в Южной Сибири, их полное наличие имеется.

– Дело за малым, осталось водопады найти и греби полезные ископаемые лопатой.

– Всё иронизируешь? Нет, Ветла, ты неисправим. Вот, кажется, это самое место, где заимка должна стоять, а избушки нет, одни бугры. Старцев сбросил рюкзак с плеч и осмотрелся.

– Доставай, помощничек, лопату. Проверим искомое место на вшивость.

Ветлицкий ковырнул дерновину пару раз. Ему мешала ракетница, да ещё запасные патроны в кармане. Что-то тревожно было на душе. Марево жаркого летнего дня висело над косогором, который зарос редким сосняком и полусухим кустарником. Место для заимки было выбрано коняевским дедом неплохое. Зимой снегом не заносило, летом водой не заливало.

Старцев ещё раз оценивающе обошёл по периметру того, что, несомненно, являлось фундаментом предполагаемой избушки.

– Ты смотри, Ветла, все избушки целы, полусгнившие, мхом заросли, но стоят, а эту напрочь сожгли, словно в отместку. Наверное, недобрыми были хозяева.

– Да уж куда добрее. Попадись ты в лапы Фёдору Ивановичу, сполна бы убедился в его доброте.

– Не каркай под руку, Ветла, избушку явно сожгли и давно. Давай так: по внутреннему периметру целиком горелое зачистим, а по внешнему – с верхней стороны.

– Почему только с верхней?

– А потому что там и снегом меньше заносит и водой не заливает.

– Золото не сгниёт. С чего ему только по верху быть запрятанным, может, и сбоку?

– Может, может. Давай сначала подкрепимся, оно и работать будет веселее.

Ветлицкий не прочь был отдохнуть, заодно и порассуждать насчёт этичности их поступка, но в Германе уже проснулся дух настоящего охотника. Он несколько раз обошёл вокруг бывшей избушки, выбросил пару-тройку полусгоревших бревёшек, какие-то ржавые обручи, но ничего стоящего, разве что крепко помятый и порядком окислившийся медный самовар да колченогий таганок. Под конец своих изысканий сделал вывод:

– Всё-таки мне кажется, что избушку просто сожгли, и никто здесь после пожара не рылся.

– После пожара – да, а вот до пожара, это ещё вопрос.

Ветлицкий взял лопатку и первым приступил к работе. Начал с угла и почти сразу бросил, как только снял верхний слой горелой трухи.

– Дальше, Гера, плитняк сплошняком идёт, а плитняк – это материнская порода.

– Так, считай, что нам повезло, – резюмировал Старцев, – сразу видно, потревожено место или нет.

– Тогда нам всю внутренность придётся зачистить.

– Придётся – зачистим, не зря же мы сюда столько вёрст киселя хлебали.

– Зря – не зря, перемазались в саже, как черти. – Андрей посмотрел на напарника и расхохотался. – С нас теперь только картину писать «Углежоги на привале».

– Жаль, что ты не художник, а то бы занялся по совместительству. Отдохнём немного, и что ты про батю своего не досказал?

– А то, что Войно-Ясенецкий в начале войны в ссылке был, а уже тогда слава как врача от бога впереди его бежала. Написал он в Москву, что согласен отсидеть положенное после войны. Вот его из ссылки вернули и назначили главным хирургом над всеми красногорскими госпиталями.

– Приспичило, так забегали. То, вишь, враг народа, а то главным.

– Ему даже в рясе оперировать разрешили и службу править в Николаевской церкви, это сельцо такое, на окраине Красногорска.

– Ну и что, батю-то твоего вылечил?

– Как видишь, я-то без отца, наверное, на белый свет не появился бы. У того уже заражение пошло, а Войно-Ясенецкий в гнойных болезнях и травмах хорошо разбирался, даже книгу написал о гнойной хирургии и Сталинскую премию за неё получил.

– Так что вся наша семья, выходит, ему по гроб жизни обязана.

– Значит, нам должно повести, если образок архиепископа с тобой. Освободили вашего заступника-то?

– Освободили, он после в Крыму свою деятельность продолжил, а умер, так его весь Симферополь хоронил, святителя Луку, может, слышал, ты же начитанный весьма.

Герман только раскрыл рот, как откуда-то снизу послышался шум мотора и на отлогий склон выехал допотопный уазик с матерчатым верхом. Наши кладоискатели переглянулись.

– Может, это Сибирцев нас решил проведать? – неуверенно произнёс Ветлицкий.

– На «может» нет надёжи, – отрывисто бросил Герман. – У тебя ракетница в порядке, а патроны? Небось опять, как в прошлый раз, в рюкзаке, на самом дне?

– В твоём рюкзаке были в прошлый раз, старче.

Пока этак-то перепирались, уазик лихо подкатил к избушке и остановился у кучи сушняка, жёлтого лапника и старой, сухой травы. Из машины вылез мужчина, в котором Андрей узнал старого знакомого – Фёдора Ивановича, надо полагать, хозяина этой самой сгоревшей коняевской заимки, половину основания которой уже зачистили изнутри от земли и гари наши кладоискатели.

– Работаете, ребята? – оценивая обстановку и пока ещё не приближаясь, спросил он старателей.

– Да вот трудимся помаленьку, Фёдор Иванович, – выдавил из себя Ветлицкий.

– Андрюша, никак? А помнишь, ты мне тогда, во дворе тюрьмы, когда на освобождение уходил, сказал: «До свиданья». – Ещё и задний ход дал, какое, мол, до свиданья, Фёдор Иванович. У меня нюх, чуял, что ещё пересекутся наши дорожки, а это, наверное, тот корреспондентишка с тобой, который ходит чоновскими тропами по чужим дорогам? Ходит, ищет, чего не терял.

– Старцев, – уточнил Ветлицкий.

– Ну, сейчас будем знакомиться, только ружьишко возьму. – Коняев открыл дверцу и потянулся вовнутрь. Это действие подъехавшего вывело Старцева из коматозного состояния и он закричал напарнику:

– Пали, Андрей, а то он нас здесь рядышком положит!

Ветлицкий выстрелил под ноги Ивановича, ракета с шипением нырнула вниз и ушла куда-то вбок, а пока он перезаряжал ракетницу, услышал ещё два хлопка. Это Старцев палил из своего «травмата». Коняев отскочил от уазика и бросился было к нашим кладоискателям.

– Машина горит! – Закричал Ветлицкий, показывая туда, откуда только что отскочил Иванович.

Фёдор Иванович оглянулся. Сухая куча валежника мгновенно занялась, скорее всего, от горящей ракеты. Тент уазика тоже с одного бока заполыхал. Коняев бросился к машине и, скорее всего, попытался отогнать её от полыхающей кучи. Он совершил прямо-таки милицейский разворот и покатил под уклон. Уже у самого сосняка, видно было, как человек выпрыгнул из горящего уазика, а тот воткнулся в сосну, и сухую, смолистую крону мигом объяло пламенем.

Старцев подхватил свой рюкзак и на бегу крикнул Андрею:

– Чего рот разинул, беги!

Вскоре они скрылись за гривой и бежали, наверное, так, что не только тучному и уже в годах надзирателю Магинской тюрьмы, но и самому знаменитому бегуну Владимиру Куцу, а задно и братьям Знаменским было бы не по силам их догнать.

Когда углубились в тайгу, Старцев предложил возвращаться назад тем же путём, каким и пришли, а за гривой уже занималось зарево пожала.

– Достанется Ивановичу на орехи за то, что тайгу запалил.

– А Иванович ли? – засомневался Ветлицкий.

– Не Иванович, так ты, – криво усмехнувшись, уточнил собкор.

– Пусть уж лучше Иванович, – пошёл на попятную Ветлицкий. – У него среди спасателей много знакомых, надо полагать, есть кому заступиться.

– Если его поймают, судя по твоим рассказам, старый лис всегда сумеет отвертеться.

– Его вряд ли прищучат.

– Уходить надо и как можно быстрее из тайги выбираться. Если ветер направление сменит, хана нам, и до суда не дотянем, а кстати, где твоя сапёрная лопатка, Ветлицкий?

– На коняевской заимке, надо полагать.

– Теперь спасибо Иванович тебе за такой подарок не скажет.

– Думаю ему сейчас не до раскопок. – Старцев прибавляя ходу, помахивал своей уцелевшей лопаткой. – А моя цела.

Клубы чёрного дыма за спиной подгоняли неудачников и вскоре они уже были далеко и от лесного пожара, и от коняевской заимки. Где-то на полпути замелькали между деревьев крыши каких-то строений.

– Скорее всего, это, те самые Новосёлки, о которых говорил Сибирцев. – Ветлицкий, как хорошая ищейка, повёл носом. – А дымом не пахнет.

– Дымом у нас позади хорошо несёт, а здесь летом кто же печи топит, – возразил Старцев. – В деревню заходить не будем, не стоит светиться. Всё равно в ней дворов с десяток, да и те, надо полагать, полупустые.

– Всё равно народ надо предупредить.

– Чего их предупреждать, вон за спиной уже дым в полнеба. Полагаешь, что таёжники слепые? Самим сматываться побыстрее надо, да и ветер сейчас от деревни тянет.

Оба неудачника скоренько обошли Новосёлки стороной и вышли на дорогу в надежде на попутную машину.

Жаркое лето душило в своих объятьях не только окружающие пригороды, но и городу доставалось по полной программе. Уже полмесяца прошло с той поры, как Старцев и его друг Ветлицкий возвратились из вояжа по злачным местам. Как ни доставалось от Ивановича его опекаемому в Магинске, но всё-таки душа у Ветлицкого была не на месте, болела и беспокоилась о том, а спасся ли Коняев, вышел ли к людям. Уазику-то его точно кранты. Встретив Старцева в редакции «Енисея», попробовал завести разговор об их общем знакомом.

– Тебе что, Ветла, мало от него перепало? – недобро усмехнулся собкор. – Вижу, что мало. Помнишь строчку из певца народного горя Некрасова: «Люди холопского звания, сущие псы иногда. Чем тяжелей наказание, тем им милей господа…» Чуешь, батька, «Милей господа…».

– Ничего не чую и судьба Коняяева меня просто по-человечески беспокоит.

– А ты сходи под ворота Магинской «кичи», постучись: «Как, мол, здесь Фёдор Иванович поживает, я о его здоровье беспокоюсь».

– Брось юродствовать, Гера, всё-таки мы тоже руки приложили к Ивановичему косяку.

– Я и говорю, сходи к своему «дубаку», передачу принеси, или как там у вас «по фене», «дачку», кажется?

– Просто ты на меня из-за провала экспедиции разозлился?

– Оченно надо, обидно, что сил столько положили, да и средств. Дети у Наташки, видите ли, к школе не готовы. Жаль, что статейку нельзя тиснуть. Поднесло твоего Ивановича. – Старцев ехидно посмотрел на Андрея, и тот вспылил:

– Почему это Иванович моим стал? Он такой же мой, как и твой.

– Ха-ха-ха, можно подумать, что это я в Ивановича из ракетницы запустил?

– Не ты, так и прижми хвост, может, моя ракетница и ни при чём вовсе. Ты тоже палил из «травмата». Вполне мог бензобак пробить.

Между некогда лучшими друзьями наметился крепкий разрыв, когда в комнатушку, где сидели спорщики, заглянула секретарша Фаечка:

– Андрей Андреевич, вас Магдалена Георгиевна к себе приглашает.

Ветлицкий был рад такой развязке и покорно поплёлся за Фаинкой.

Сунцова хоть и заняла место редактора, солидности ей это не прибавило.

Даже не располнела, сидела за редакторским столом этакой синицей.

– А ты что, Ветлицкий, носа не кажешь? Мы тут за тебя сражались, как русские при Бородино, а ты?

– Да, Магда, Магдалена Георгиевна, то школьные дела, то со Старцевым… – Ветлицкий замялся.

– Опять чоновскими тропами куролесили. Кстати, в тех местах, где вы с Герой гужевались, ба-а-льшой пожар случился.

Андрей, как школьник, опустил голову и уставился в пол:

– Я не знал.

– Случился, случился. Недавно на пресс-конференции у Веселова, нового начальника МЧС была, так он крепко выражался. Уголовное дело, говорит.

– Почему, Магдалена, если пожар, то обязательно криминал?

– А потому, что там сгоревший УАЗ нашли, в нём канистры выгоревшие, из-под горючки, ружьё в негодном состоянии…

– А мечеть, полагаешь, тоже я развалил? – попытался всё свести к шутке смущённый литератор.

– Да нет, это я просто так с тобой разболталась. Привык у нас народ, где криминал, там без Ветлицкого не обходится. Где пожар – тоже. Это твой дом в Отрадном горел?

– Горел когда-то, только я там ни при чём был.

– Тебя и здесь никто не винит, только недавно встретила Наташу, жену Старцева, и она жаловалась, что её проходимец по тайге шастал, новую куртку подпалил.

– Куртку можно и у костра… того-самого…

– Можно. Ладно, Ветлицкий, рада была тебя видеть на этот раз живым и здоровым. Что-то стишата перестал к нам заносить?

– Старею, Магдалена Георгиевна. «Года к суровой прозе клонят», – как заметил ещё «наше всё» – А. С. Пушкин.

– Опять Пушкин провинился. Везде Пушкин, а сами-то мы где?

От Сунцовой смущённый литератор вышел как бы чуток разоблачённым, но вину за случившийся пожар на себя брать не стал, только решил, что даже со старыми друзьями ухо надо держать востро.

В очередной раз Ветлицкий приехал в город из Отрадного в свой свободный от занятий день и шёл, намереваясь навестить коллег-писателей в их Союзе. Прошло уже более полугода, после тех памятных летних событий, когда они со Старцевым пытались достучаться до золотых запасов семейки Коняевых. Хоть и немало времени, только Андрей всё трясся, вот придут, вот арестуют, и пусть Старцев по своим источникам пронюхал, что пожар небольшой, в том районе как раз совместно с кемеровскими пожарными были учения, но учения, может быть, и были, а вот судьба Фёдора Ивановича ни Старцеву, ни его спутнику из посёлка оставалась неизвестна, что заставляло тревожиться, бояться и переживать.

Уже у самого сворота к редакции, впритирку к рассеяному пешеходу подкатила продвинутая иномарка. То, что это иномарка наш торопыга догадался по наличию руля на правой стороне.

– Ветлицкий? – Здоровенный детина, приоткрыв дверцу, высунулся из машины. Андрей сначала хотел соврать, мол, ошиблись, уважаемый, а потом решил не искушать судьбу и не усугублять своё всё ещё шаткое положение, махнув рукой: «Будь что будет», – скорее всего, интересно, да и на всю жизнь не набегаешься.

– Допустим, – ответил он с достоинством, решив, что, возможно, это кто-то из спонсоров проявил благодушие и сердечность.

– Не допустим, а точно надо. Дело-то хоть и пустяковое, но не шуточное.

Вами Фёдор Иванович Коняев интересуется, вот я и вылавливаю такого шустрого по всему городу, как старик золотую рыбку.

«Старик… по городу… как золотую рыбку», – пронеслось в голове у любителя чужих тайн. Пока ехали к Ивановичу, Андрей, как нашкодивший школьник, перебирал варианты предстоящей встречи…

Дорога оказалась неблизкой, до самого Магинска, и Ветлицкий с грустью посматривал на унылые степные пейзажи с редкими соснами, то тут, то там попадавшиеся на обочинах. Водитель не раскрывал рта, и Андрей забеспокоился:

– А домой-то я сегодня успею? – на всякий случай поинтересовался он. – Завтра мне в первую смену, с утра, – робко выдавил он из себя.

– Да какая тебе первая смена, если у вас сейчас каникулы? – заметил водитель. – Да ты не очкуй. С тобой перетереть кое о чём хотели о делах ваших общих.

«Знаю я вашего переговорщика», – отметил про себя Андрей, но вслух только хмыкнул и снова уставился в окно машины.

К Магинску подъехали со стороны нового микрорайона, миновали сворот на больницу, потом на тюрьму. Значит, дела у Коняева не столь и плохи. С одной стороны это успокаивало, а с другой – вполне возможно, что следователь с третьего «продола» просто ещё не оклемался после пожара, хоть живой – и то ладно. Миновали коммунальный мост, потом проехали мимо Спасского собора и дальше покатили в частный сектор.

Дом Коняевых оказался почти на другом конце города, возле парка. Крепкий такой из кругляка, не чета той избушке, которую Андрей с Германом отыскали на безымянном косогоре. Из ограды незнакомой усадьбы доносился отрывистый собачий лай, почти гуканье. Ветлицкий с опаской шагнул следом за сопровождающим во двор. Часть ограды была отгорожена и забрана сеткой рабицей наподобие вольера, в котором металось несколько собак, приличных таких размеров. «Наверное, тюремные экземпляры, – подумал Андрей. – Засунет меня Иванович к этим зверям», но его сопровождающий пояснил, заметив испуг в глазах гостя:

– Отец отбракованных служебных собак к себе на дожитие забирает. Жалеет он их.

«Собак жалеет, а людей…» – и, словно угадав мысли своего спутника, провожатый пояснил: «Он теперь и людей жалеет. Жалостливым стал, набожным. Вот и за тобой послал». «Найди, – говорит, – Ветлицкого. Должок у меня перед ним, потрещать перед смертью нужно, покалякать». «Ему хочется, а мне не очень», – подумал Андрей и устремился навстречу полной, беспросветной неизвестности, но уже то, что Иванович жив, снимало камень с души.

В доме Коняевых стоял полумрак. Какая-то женщина промелькнула перед вошедшими и спряталась в боковушке. Комнат в доме было немало и в одной из них на диване, полулежал измождённый человек, чем-то напомнивший героя картины не то Перова, не то Крамского «Некрасов в период его „Последних песен“», только лицо этого человека было обезображено. Свеженарощенная кожа лица стянула его левую половину, но хозяин и не пытался такое скрыть. По всему видать, он уже притерпелся к данности. Скорее всего, хозяин такого лица крепко обгорел и теперь то ли выкарабкивался из того ада, в котором он побывал, то ли готовился туда уйти.

– А, Ветлицкий. – Лежащий в постели человек попытался усесться поудобнее, и сопровождающий Андрея человек с готовностью помог Фёдору Ивановичу. – Мой сын, или вы уже познакомились? Он у меня энергетик, не пошёл по моим стопам, да и не надо. В Красногорске работает. Ты не бойся, надолго я тебя, Ветла, не задержу. Просто хотелось перед смертью грех с души снять.

– Да я, Фёдор Иванович, в священники не гожусь, самому бы кто грехи отпустил.

– Как-то мы не с того края зашли, а может, и с того. Костя, подай тот образок, что в комоде лежит.

Сопровождающий Ветлицкого детина выдвинул ящик комода и достал небольшую иконку в металлическом, потускневшем окладе.

– Узнаёшь? – Коняев слегка напрягся, видно, что ему трудно было говорить.

– Да, узнаю. Неужели это образок, который мне родственники на тюрьму подогнали? Только у меня его Игорь Комков сразу забрал.

– Он у тебя, а я у него. Знаю, что у этой публики ничего просто так не оказывается.

– Игорь его забрал перед тем, как Пьяный свои приёмы бокса на мне оттачивал. Я же спорить не стал, решив, что пусть святой Николай изнутри этих рукосуев подтачивает.

– Наточил твой святой Пьяному пять лет, да и тех условно. Брата своего грехи не удалось замотать, а Ком на все полтора десятка загремел. Вижу, жалеешь ты их, а они, выходит, тебя не жалели. Опять же вины ихней не больше, чем моей. Дай, Костя, отвару.

Фёдор Иванович с трудом сделал несколько глотков и пошарил рукой по белому покрывалу:

– Холодно мне, – выдавил он из себя эти несколько слов, – только я ещё речь не закончил. То, что ты невиновен, гадом буду, я только под конец твоего сидения у нас понял. Был бы ты уркой, я бы с тобой и разговаривать не стал.

– И всё-таки разговаривали, – вставил Андрей замечание, – да ещё на таких нотах…

– Что было, то было. Я про сегодняшний разговор речь веду.

Хоть и несилён был Андрей в медицине, было понятно, что Фёдор Иванович угасал, и бывшее его ремесло не давало покоя оперативнику.

– Мне немного осталось, так что прости, если можешь, а за чужими кладами вы с другом зря охотились. Я ведь почему тогда за вами поехал. Конечно, попугать хотелось, но и назад на машине подбросить, чтобы вы ещё неделю зря ноги по горам не били, а вы шутку не поняли.

Обожжённое лицо Фёдора Ивановича непроизвольно задёргалось, и сын Коняева подхватил Ветлицкого за локоть.

– Пойдёмте и образок свой возьмите. Отца, скорее всего, другие святые на тот свет сопровождать будут.

Костя соизволил подвести Ветлицкого до Отрадного. Простились молча, рук друг другу не подали. Просто чужие люди, отсюда и холодным вышло прощание. Коняев же скончался вскорости. Старцев опять узнал об этой смерти по своим «секретным» каналам и сообщил Андрею, впрочем, неожиданностью смерть Фёдора Ивановича для Ветлицкого не стала, а иконку святителя Николая он поставил рядом с двумя простыми софринскими иконками святителя Луки, в миру Валентина Феликсовича Войно-Ясенецкого.

На похоронах Фёдора Ивановича Коняева самого Ветлицкого не было. Во-первых, о таком неприметном событии он не знал, а во-вторых, если бы даже знал, то не пошёл бы. И пусть в своё время во власти «дубака» на третьем «продоле» судьба несчастного учителя и литератора все цело зависела от воли, да и желания Коняева, однако и сам попавший в такие мялки следователь СИЗО не то чтобы прозрел, но всё-таки совесть окончательно не потерял. Может, ему в этом помогла внезапно проснувшаяся вера в Бога, хотя атеистом Фёдор Иванович никогда не был, но чувство к Всевышнему, скорее всего, в нём посеяно было ещё родителями, потому что деда, а тем более прадеда-богатея, канувшего в пучине Ишимских болот, у Коняева сохранилось, как теперь принято говорить, в генах. У того щекотливых и борзых ситуаций хватало, а вот Ветлицкий окончательно уверовал в Бога, когда ему в голову, лежащему на нарах городского ИВС, пришло словно свыше: «Семь тысяч раз прочитаешь молитву „Иже еси на небесах…“ и освободишься от всей этой нечести, которая тебя вскружила». И узник, несущий ярмо чужих прегрешений денно и нощно, при каждом удобном случае твердил эти магические слова.

Нельзя сказать, что близился его день освобождения, но какое-то просветление наступало, исподволь проникая в смущённую душу. Посещение умирающего Фёдора Ивановича только сильнее убеждало некогда сомневающегося атеиста Ветлицкого в существовании безграничной, фатальной силы, в которую истово верили оцерковлённые люди, а менее убеждённые старались перевести силу и взаимосвязь природы в иные малообъяснимые явления. Впрочем, Ветлицкий был довольно-таки внушаемым человеком и, поверив раз, больше уже ни на шаг не отступал от проверенного.

Альберт Левашов, или, как его ласково и не без подтекста Кира называла, Алик, опять загулял, тем более бизнес его при новом губернаторе расцветал. Конечно, доходы фирмы были не сравнимы с доходами российских гигантов, однако, чтобы погулять с обворожительными красотками, хватало с лихвой, хотя и жена его не оставалась в накладе. Вспомнив про своё давнее увлечение, над которым всё ещё витал ореол мученика и страдальца, она уверовала, что теперь с Андреем можно оторваться по полной программе. В голове у неё застрял стереотип, что если особь мужского пола побывала в местах не столь отдалённых, то из него получается неплохой любовник, этакий мачо.

Встретить Ветлицкого не составляло большого труда, левашовская дача всё ещё пустовала в Отрадном, похоже, самого хозяина уже не устраивало, некогда престижное место проведения провинциальных оргий, а для амурных планов его жены такое гнёздышко подходило как нельзя кстати. Подкараулить такого лоха, как Ветлицкий, прожжённой вертихвостке Левашовой было лишь делом техники. Она знала, где он работает и где живёт у своей перестарки-жены.

Вот и сейчас, завидев уныло вышагивающего после уроков невольника, она почти вплотную подогнала свой крузерочек к бредущему домой учителю.

– Андрей, привет! – Она даже несколько испугала намеченную жертву своим полным интимного тембра голосом. – Ты чего скрючился? – приоткрыла дверцу машины Левашова. – Совсем заучился. Садись, у меня к тебе дело.

«Опять дело», – невесело подумал Ветлицкий. Подумал, но послушно забрался в машину к давней знакомой. Внутри левашовского авто пахло чем-то неземным: то ли цветами, то ли фруктами, и вполне возможно, что Киркиными феромонами.

– У меня, знаешь ли, проблема, дача совсем отсырела, и камин дымит.

– Так ты меня как истопника намерена использовать?

– А это будем посмотреть, всё от тебя зависит, как раскочегаришь, так и поплывём по волнам нашей памяти.

Ветлицкий понял, что от разохотившейся Левашовой ему трудно будет отвязаться, и деланно вздохнул:

– Поехали, только я пить не буду, а то у Валюшки нюх знаешь, какой.

– Ох-ох-ох, нюх у твоей благоверной удивительно острый. Да скажешь, что у кого-нибудь в коллективе юбилей или просто день рождения. Вот и отметили.

– Ты, как всегда, находчивая, а мне бы и в голову не пришло так врать.

– Головка – вава, не в тюрьме ли мозги отшибли? – И видя, что её пассажир как бы обиделся, примиряюще исправилась: – Не дуйся, это я тебя просто подбодрила. Усёк?

За такой ни к чему не обязывающей болтовнёй подъехали к даче Левашовых. Внутри запущенного, нежилого помещения было действительно сумрачно и сыро. Кира повсюду включила электричество и сама принесла дров для камина. То ли камин давно не топили, то ли дрова отсырели, но с растопкой последнего пришлось повозиться.

– Пропах я у тебя дымком, дорогая, – словно бы с сожалением, произнёс Ветлицкий. – Тут уж на юбилей не спишешь.

– А ты скажи, что праздник у кочегара был, – сострила Кира. – Кочегарам-то у вас не запрещают юбилеи отмечать, или вы их за людей не считаете?

– Кочегары у нас на уровне администрации котируются. К тому же их целых четыре.

– Ого, с чего это ваше РОНО так расщедрилось?

– Не РОНО, а по технике безопасности так положено. Они перед началом отопительного сезона ещё и экзамен по ТБ сдают, и вообще по обращению с котлами.

– Ты по технике безопасности, насколько я понимаю, ни в зуб ногой, – перебила его Кира, – вижу, надымил здесь, как в кочегарке, а потом претензии предъявляешь.

Потом Андрей только вздыхал и мрачнел, а Левашова натащила из своих потайных запасов каких-то закусок, и без коньячка не обошлось.

– Ты пей, а то я за рулём. Сейчас гаишники своего не упустят, враз прав лишить могут. У меня косяков по этой линии хватает.

Немного согревшись, Левашова не церемонясь потащила своего бывшего любовника в койку («У тебя время перед женой лимитированно, да и мне рассиживаться некогда»). Чувствовалось, что искра прежней любви между ними так и не вспыхнула.

– Слушай, а ты точно в тюрьме сидел? – одёргивая платье, спросила Кира.

– Только это когда было.

– Понимаю, да и на голодного зэка ты не похож, даже на подогретый банан не тянешь.

До Андрея наконец дошло едкое замечание некогда бывшей поэтесски Кирочки Левашовой, задевающее его мужское достоинство.

– Понятненько. Посмотрел бы я на тебя после шестиурочной смены. Как бы тогда запрыгала.

– А я бы на твоём месте и прыгать не стала. Да ты не обижайся, это я просто со зла. Вот даже у тебя, такой рохли, на семейном фронте всё аб гемахт, а здесь сына – и того свекровь забрала, муж, когда не пьёт и по бабам не бегает, всё свои дебиты-кредиты в кучу сводит, а я? – Кира часто заморгала глазами и зашвыркала своей курнопелей. – Ты меня, Андрюша, не бросай. Всё-таки старый конь борозды не портит.

– Хочешь сказать, что и глубоко не вспашет?

– Да не этого мне надо, а хотя б кому сгодилась. Стой, где стоишь, я тебя до школы доброшу.

Неудовлетворённая женщина, пока ехали, молчала и, только прощаясь, опять наладилась хлюпать, и было не понятно, то ли это у неё показушное, то ли взаправдашние слёзы.

В редакцию «Енисея» в свой свободный день Ветлиций шёл с твёрдым намерением встретить Старцева или хотя бы от Лины Фёдоровны дозвониться до своего старого друга.

«Всё в мире меняется. Коняев умер, физрук Николай Алексеевич свою жигу обменял на ещё крепкую „Ниву“. Зачем ему „Нива“, впрочем, он на рыбалке свихнулся. Кирочка Левашова хотя и утверждала, что общение ей дороже любых утех, уже месяца три как носа не кажет. Скорее всего, опять очередной бзик у жены владельца северных перевозок, а у меня всё та же рутина: вечно отлынивающие от занятий ребятишки, вечно занудные планёрки, посещения открытых уроков и ученических квартир. Скорее бы до отпуска дотянуть. Старцев, и тот почти на газетные полосы не вылазит со своими полемическими статьями. Крепко его Магдалена в узде держит, философа от привычной жизни, отсюда и гонорары у „свободного“ художника такие, что кошелёк не оттягивают. Хорошо, что хоть с зарплатами напряжёнка исчезла…»

Пока этак-то рассуждал, дошагал до редакции. Все кабинеты обошёл, Старцев никому на глаза не попадался. В стенах некогда желанного учреждения тоже затишье, из старых кадров только Магдалена Сунцова, Лина Фёдоровна и Фаечка – секретарша, да ещё жена Старцева – Наташа. На вопрос о муже только пожала плечами: «Я за этим „добытчиком“ не слежу, а ты, Андрей, всё иллюзии питаешь на халяву разбогатеть. Пальтишко-то ветром подбитое?» – съязвила угнетённая обстоятельствами корректорша.

– У меня, Наташа, твёрдый доход, да и у Валентины Дмитриевны – тоже. Её родителям престарелым помогаем и моей тётке в Магинске. К тому же учительская зарплата оставляет желать лучшего, но не в деньгах счастье.

– Слышу я эту песню от своего благоверного почти ежедневно, только полагаю, что деньги – зло, когда их нет. Да вот же он, твой Старцев! – воскликнула Наташа, указывая на мужчину, быстрым шагом идущего по тротуару мимо большого окна корректорского кабинета.

– Куда-то опять нацелился? Наверное, убойный материал разнюхал…

Последней фразы раздосадованной жены репортёра Ветлицкий не дослушал, пулей выскочив из кабинета, устремился к выходу. Как оказалось, и правильно сделал, потому что Старцев в редакцию заходить не собирался.

– Эй, добытчик, – окликнул Андрей своего давнего дружбана, – куда лыжи навострил?

– А, Ветла, здорово. Да понимаешь, тут один материальчик наклёвывается. Хочешь, пойдём вместе?

– Вместе не хочу. Чего это ты опять с какими-то трубками носишься?

– Приспособления для усовершенствованной палатки.

– Опять семейный бюджет приводишь в негодность?

– Привожу, не привожу, только жить-то на что-то надо.

– Стоп, старче, не оглядывайся, только вот бластится мне, что за тобой «хвост» от самых «Спорттоваров» тащится. И часто у тебя такое. Не оглядывайся.

Ветлицкий через плечо друга следил за какой-то серой личностью в глубоко надвинутой почти на самые глаза вязанной шапочке:

– Точно следит. Мы остановились, и он тормознулся на углу.

Ты вот что, давай проверим. Я зайду в редакцию, а ты потихонечку двигай дальше, на переходе остановишься у светофора и не делай резких движений, мало ли кто по проспекту шарится.

Так и решили, Ветлицкий зашёл в редакцию и притаился у полу застеклённой входной двери, а Старцев медленно пошагал к переходу. Как раз светофор выдал ему долгий красный свет, потому что переходить нужно было вспомогательную дорогу. Крыльцо редакции как раз приходилось на угол, и тот, который якобы следил за Старцевым, заозирался, но так, как была ещё поздняя весна, то деревья стояли голые и за ними не спрячешься, тогда следивший за собкором человек, направился к двери, за которой притаился Ветлицкий. В «топтуне» Андрей узнал своего тёзку и соседа по тюремной камере, Пьяного, который принуждал его к написанию «явок». Тот опешил и, по всей видимости, тоже узнал сокамерника. В это время подоспел Старцев. Прихватив следившего за воротник, он затолкал последнего в редакционный тамбур.

– Ты кто? – стал наседать Старцев на незнакомца.

– Да это, Гера, тот самый, с которым вместе на «киче» парились, Пьяных Андрей, – еле выдавил из себя Ветлицкий, только соображаловка, как и положено репортёру, у Старцева сработала оперативней.

– Этот, что ли, тебя у Ивановича, в «спортзал» водил? Ты почему, фраер, к двери приклеился, а не пойти ли нам в скверик.

– Не надо, Гера, мы уже помирились.

– Помирились, говоришь, а кто обещал так по позвоночнику ударить, что у тебя сразу ноги отнимутся? Умеешь, гадёныш, только не на того нарвался. Я тебе не Ветла, сам могу так завезти, что из тебя враз весь ливер вытряхнется. Ещё следить за мной пристроился. – Чувствовалось, что Старцев наливается звериной злостью. – Чего примолк, на Ивановича надёжи нет. Знаешь, где он теперь, твой наставник? Ага, уже там, а смотрящему на «хате» ещё до конца срока далеко. Если мы тебя сейчас не пришьём, то всё равно залетишь где-нибудь, птичка-невеличка. – Старцев держал здоровой рукой перетрусившего «тренера» чуть ли не на весу, выталкивая его в около редакционный сквер. – Я хоть и руку в походе повредил, – Старцев покрутил растопыренной пятернёй перед носом, уже начинающего синеть, осведомителя, – только тебя без синяков ещё так замочить могу, что твоим ментовским покровителям меня привлекать не за что будет. Да ты смотри, Гера, он, кажется, дара речи лишился.

– Очень хорошо, ему болтать много не надо.

– Ша, мужики, я всё понял! – взмолилась зашплинтованная «шестёрка».

– Ладно. – Старцев выпустил обидчика Ветлицкого из своих клещей. – И совсем забыл, не вздумай на нас стучать своим хозяевам, из-под земли достанем. Ветлу его адвокаты ещё не забыли, да и у меня знакомой шпаны хватает. Усёк?

Но ответа Старцев с Ветлицким так и не дождались. Пьяный уже нарезал вдоль аллеи без оглядки.

– Кажется, ещё с одним рассчитались.

– Хватит тебе, старче, крутого из себя изображать. Такой малец сунет нож в селезёнку, и растает твоя молодая жизнь, «как сон, как утренний туман».

– Что-то у меня, Герман, от общения с этим «боксёрчиком» голова закружилась. Присядем на лавочку. Вот ещё одного Бог наказал твоими руками.

– Что-то ты, Ветла, набожным стал? Раньше за тобой такого не замечалось, хотя Бог ни чьими руками, говорят, не наказывает.

– Меня последнее время совесть мучает, такое чувство, что и не объяснишь. Я же учитель, слово-то какое – Учитель, а ведь это слово к Богу прямое отношение имеет.

– Забегал, заметал икру, когда приспичило, а прежде, чем думал, когда такие, как ты, с красными флагами на демонстрациях прохаживались и церкви рушили?

– Припомнил. Я допрежь был как все. Мой дед Иван, когда храм на месте нынешней пятой школы, ломали, домой телегу кирпича церковного привёз на русскую печку. В профсоюзе строителей первым активистом был, безбожником. В том же, сорок первом, и умер, а через год сына его, дядю Митю, на фронте убило.

– Тогда этому значения не придавали.

– Тогда не придавали, а у меня квартира первая сгорела, и жену, Людмилу, убили.

– Эх, куда хватил! Дед твой, как я понимаю, в Магинске церковь ломал, а ты в Отрадном жил, когда под левашовские разборки попал.

– Не вижу разницы, только за грехи наши нам и воздаётся.

– Ага, тогда всех поголовно наказывать надо. Прежде газетного номера не выходило, чтобы верующим не попеняли. Да ты сам помнишь, в учительских планах целый раздел об атеистическом воспитании как обязаловка был, и попробуй напиши неубедительно, и чтобы пионерам своим до ума доходило.

– Да был, был. Мы ведь когда о Боге вспоминаем, когда к горлу подопрёт. Я в Красногорске учился, то по директиве райкома комсомола студентов по церквям на Пасху распределяли. Церкви битком набиты на Всенощную, так мы группами от факультетов на крыльце дежурили, молодёжь несознательную отгоняли.

– Я и говорю – то атеистами были убеждёнными, а то вмиг прозрели. Ты, Ветла, крещёный?

– Конечно.

– А небось, когда в комсомол принимали, скрыл от бюро?

– Скрыл. Теперь только доходит.

– Позднее же у тебя зажигание, на клады надеешься, а сребролюбие – тоже грех, мы же с тобой всё мечтаем разбогатеть.

– Да не очень-то пока и разбогатели, а нищим тоже не жизнь, а просто существование.

– Почему? Есть, кроме всего прочего, десятины с доходом на церковь уделять. Разве ты десятую часть от своей зарплаты носишь на храм?

– Здесь ты прав, старче, но это дело поправимое.

– Стоп, темнило, а куда я свои трубки для палатки дел?

– Кажется, в тамбуре «Енисея» остались, а зачем они тебе?

– Как зачем, если Иванович умер, то избушка его сгоревшая вообще бесхозная. Вряд ли коняевский сынок на своей иномарке туда сунется.

– Разве к избушке дорога есть?

– А ты как думал, до самых Новосёлков, от них идти до заимки с гулькин нос.

Ветлицкий мысленно прокрутил план Старцева, и вдруг его осенило.

– У нас в школе физрук свою жигу на «Ниву» обменял. Может, возьмём Николая Алксеевича в долю?

– А что, это идея, если он согласится. Твоя задача – до лета этого физрука обработать.

– Не знаю, так-то он мужик хороший, сговорчивый, за меня отдельно от коллектива жалобу прокурору написал.

– Заступался, значит, а этой гниде, которая за мной слежку устроила, я лапки живо поотрываю. Да-а, если мы будем при машине, то и засечь нас будет весьма непросто, тем более с рюкзаками по вокзалам не мотаться.

Школьная жизнь напрягала не только Ветлицкого. У физрука Николая Алексеевича в работе тоже были свои прорехи. Все три волейбольные команды отрадненской школы с треском проиграли районный кубок на приз парня, погибшего на острове Даманский, тоже уроженца Отрадного.

– За своего героя не могли постоять, – кипятился Николай Алексеевич. – Он земляк наш, невзирая на численное превосходство, сумел Родину защитить, а мы честь школы не смогли.

Физрук чуть ли не каждому готов объяснять, сколько было тренировок, и всё псу под хвост, и ещё в случае побед команд его школы значительно повышались шансы на получение очередного разряда, а значит, и заметной прибавки к скромной учительской зарплате самому Николаю Алексеевичу.

В такую полосу жизни огорчённого физрука и подгадал набирающий жизненного опыта историк Андрей Ветлицкий. Он поймал физкультурника в пустом спортзале и, удивляясь совсем не кстати отличной акустике, завёл разговор об отдыхе, об отпусках, о скудных выплатах учителям, прибавка к которым была бы совсем нелишней.

– Да какие там отпускные – слёзы, – заметил физрук. – Мне ещё за машину долги отдавать; перерегистрация, коврики новые нужны, чехлы… – кажется, стенаниям автолюбителя несть числа.

– Тогда вы, Николай Алексеевич, как раз по нужному адресу попали. – Ветлицкий, учтя акустику спортзала, снизил громкость своего голоса и покосился на двери.

– А ты что, Андреевич, теперь финансами командуешь или взаймы предлагаешь?

– Взаймы не взаймы, а предложение есть.

– Да не тяни ты кота за хвост, – занервничал собеседник, – говори, раз заикнулся.

– Я и говорю. Мы со Старцевым этим летом надумали в одно местечко наведаться.

– И что мешает? – Физрук уже стал действительно нагреваться.

– Да то и мешает, что до места этого, если пешком топать, то неделей не обойдёшься в один конец, а ещё снаряжение на себе тягать. Под конец вылазки верблюдом станешь, а у тебя машина.

– Хм, машина. Вы что, опять на Июс рыбачить собрались?

– На Июс, не на Июс, почти угадал. У нас со Старцевым, знаешь друга моего, собкора «Енисея»?

– Почитываю на досуге его измышления и опусы. Только сдаётся мне, что товарищ твой фантазёр и любитель навешивать лапшу на уши доверчивых читателей.

– Не скажи, Николай Алексеевич. Он их исподволь берёт.

– Да не тяни за душу, Ветлицкий. Ты, наверное, от собкора своего перенял манеру наводить тень на плетень?

– Ладно, скажу, если ты согласен с нами в одно место смотаться.

– Ты меня, Андреевич, достал; либо объясняешь, в чём суть, либо расходимся, как в море корабли.

Пока Ветлицкий вводил в суть дела владельца вожделенной «Нивы», физрук окончательно потерял контроль над собой, и детально продуманное мероприятие грозило войти в штопор, ещё не набрав высоты. Наконец физрук предложил съездить к этому авантюристу Старцеву, а там будет посмотреть.

Зачинателя идеи быстрого обогащения пришлось вытаскивать из дома, и тот в два счёта объяснил преподавателю из Отрадного, как хорошо жить с деньгами и как плохо без оных. Сторговались на том, что бензин и питание за счёт предпринимателей, а машина, соответственно, загоревшегося идеей физрука.

Свою «ласточку» Николай Алексеевич жалел, каждая неровность дороги отзывалась болезненною гримасой на его лице. Ветлицкий представлял состояние физрука, когда они вырулят на «гравийку», не говоря уже о проселках. Все населённые пункты, где можно было объехать по объездной, водитель направлял в объезд.

– Ты что, Николай Алексеевич, права дома забыл? – поинтересовался сидевший рядом с водителем Андрей, а Старцев только хмыкнул. Чувствовалось, что современные кладоискатели ещё не притёрлись друг к другу.

– Права, не права, только гаишники всегда найдут повод к чему-нибудь придраться.

За Абазой, где физрук заправил свою «ласточку», свернули на Арбаты, а точнее, на Малые Арбаты, и дальше направились строго на юг. Встречные машины попадались всё реже, и только лесовозы шли гружённые добротным строевым лесом, а физрук беспрестанно цокал языком, ища повод лишний раз упомянуть недобрым словом зародившуюся демократию.

Съехав на грунтовую дорогу, Николай Алексеевич скомандовал:

– Стоп. Нужно мотору дать отдохнуть. Только до Абазы три перевала одолели. По шоссейке чего не ехать, а дальше?

– И дальше – тоже, ездят же люди.

– Ездить можно по-разному.

– У нас шанцевого инструмента хоть отбавляй, отовсюду выкарабкаемся.

Дальше троица путешественников распределила обязанности: у физрука – машина, Ветлицкий отвечает за обед. Причём о такой нагрузке Андрей имел весьма смутные представления, однако надеялся на помощь старших, если они не захотят спать голодными. Самая ледачая должность была у Старцева, он отвечал за топографию. По количеству новых бумаг Ветлицкий подозревал, что собкор только строит из себя опытного геодезиста, а с таким проводником есть шанс повторить судьбу польских интервентов, положившихся на Ивана Сусанина.

– Чего тут сложного, – хлебая кулеш, сваренный Ветлицким, разглагольствовал Герман. Говорят, что в Америке уже какой-то джи-пи-эс в ходу. Со спутников наводку, таким как мы, автомобилистам, дают.

– Ещё не очень-то у них всё гладко получается, но как только спутники появились, так америкосы стали на ус мотать о практическом применении таких систем.

– Да уж, те ребята – большие практики. Дядя с фронта пришёл и уже тогда нахваливал их «студеры».

– Просто ты, старче, фильмов насмотрелся: «У „студеров“ мотор втрое…» – вернул Андрей своего товарища на грешную землю.

Физрук пошёл к «Ниве», а Старцев понизил тон своего рассудочного голоса: «Как будем найденное имущество делить?»

– Как и договаривались – поровну, – зашипел в ответ Ветлицкий, видя, что Николай Алексеевич возвращается к костерку. Старцев сделал страшные глаза, но развивать свою мысль далее не стал.

То, что необустроенная дорога значительно уступает асфальтированной трассе, наши «кладоискатели» заметили сразу. Ветлицкий на всякий случай поинтересовался у Старцева, водит ли тот машину.

– Я всё вожу – от машины до самолёта. Ещё с детства на верёвочке эту технику таскал, – отшутился собкор, – и на всём катался. Даже на оленях.

Казалось, он не разделял тревоги друга, за состояние здоровья водителя, а того от такого просёлка, глядишь, в скором времени, вполне могла и кондрашка хватить.

В горах вечерело быстро; слева чернел обгоревший лес, справа те самые три вершинки, по которым в прошлый раз ныряли туда-сюда наши путешественники, прежде чем выйти на тропу.

– Здесь до коняевской заимки рукой подать, – уточнил Старцев.

– Только выехать на неё как? – засомневался физрук.

– Коняев же как-то нашёл дорогу.

– Нашёл, – внёс свою лепту в общий разговор Андрей, – только это ещё до пожара.

– Зато у коняевского «бобика» один ведущий мост был, а у нашей «Нивы» – целых два.

Начинало смеркаться, но здесь уже у физрука взыграло ретиво, и он осторожно повёл свою «ласточку» вперёд. Повести-то повёл, но вскоре его «Нива» клюнула в колдобину. Все выскочили наружу и стали соображать, как выручить в засевший автомобиль.

– Подважить надо в две слеги, – нашёлся Старцев, – вон и берёзки подходящие. Мы ножёвку-то взяли?

– У меня по металлу только, в багажнике. Такими только золотые гири, подобно Шуре Балаганову, пилить.

– Сознайся, Алексеевич, имел виды, потому и прихватил сей инструмент? – не унимался собкор.

– Хватит речи толкать, такие-то берёзки и топором срубить можно. – Физрук живо принялся за дело. Вскоре две ваги были готовы, которые он называл не иначе как слеги. Старцев и Ветлицкий приналегли и помогли машине выехать из колдобины.

– Хватит экспериментов, завтра продолжим нырять по шурфам, – заметил физрук.

– Полагаешь, что это шурф? – С видом знатока Ветлицкий обратился к коллеге.

– И полагать нечего, шурф, только оплывший сильно, да изначально пробовал кто-то, наткнулся на сланец и бросил бить.

После ужина, спасаясь от комаров и мошки, которых в это лето было значительно больше, чем в прошлом, придвинулись к костру. Физрук молча грыз травинку, и Ветлицкий решился рассказать про свой странный сон в магинской тюрьме.

– Меня как раз сильно побил тот «боксёр», которого ты, Гера, недавно в редакционном скверике чуть не придушил.

– Правильно бы сделал, придушил и головой в урну засунул. Кто после стал разбираться?

– Погоди, Герман, так я про сон, Николай Алексеевич, вроде ты меня на «киче» навестил?

– Какой же это сон, когда начальник тюрьмы – двоюродный брат моей жены? Она в девичестве Вострякова. Сходила к брату, он и разрешил меня негласно к тебе пропустить, а этот ваш смотрящий «на продоле» ещё поинтересовался, может, ему тоже поприсутствовать на свиданке. Только Сашка Востряков, начальник тюрьмы, его матом послал: «Какого ты там забыл!»

– Его и не было, когда мы тогда в «красном уголке» беседовали. Выходит, что даже не в комнате для свиданий. Спасибо тебе, Николай Алексеевич.

– Да разговор, как говорится, тет-а-тет. А твой старлей против полковника не катит. Разные весовые категории, но прищучили они тебя тогда так, что даже начальник тюрьмы не мог этот клубок распутать. Знать бы чуток пораньше, а то каша уж больно крутая заварилась.

Физрук подбросил сушняка в догорающий костёр, и наши искатели приключений полезли коротать ночь в машине.

Утром, а здесь солнце всходило в пятом часу, наскоро позавтракав, даже не предъявляя претензий к повару, так велико было желание побыстрее заняться делом, ради которого затевалась вся экспедиция, двинулись искать полузабытую в тайге деревушку Новосёлки. «Нива» осторожно колесила по неожиданно появившейся дороге, которой и дорогой-то назвать трудно. Как заметил один умный человек: «В России не дороги, а направления», но, следуя по данному направлению, Николай Алексеевич даже без помощи всезнающего «картографа», выехал на небольшое скопление ветхих домишек. Добравшись почти до середины малоприметного селения, физрук длинно посигналил, потом ещё и ещё раз. На этот звук автомобильного сигнала из ворот близлежащего домишки вышел древний старик и, опираясь на клюку, покандылял к непрошеным гостям. Николай Алексеевич с готовностью сдал назад:

– Здорово, батя, – словно к старому знакомому, обратился к хозяину этих мест Старцев. Вышедший навстречу автомобилю старик, приложил руку к уху.

– Здорово живёте, – повторил Старцев, уже значительно громче.

– Да живу пока с Божьей помощью. Я подумал, может, автолавка приехала.

– У вас ещё и автолавки бывают?

– Да у нас и почта из Арбатов приезжает. Раз в месяц.

– Для одного человека-то? – удивился Ветлицкий.

– Нет, нас здесь семь душ, я самый ходячий, остальные вона, в окошки вызрелись: три старика и четыре бабки.

– Да малость до отделения Красной Армии не дотягиваете, или вы потомки недобитых казачков?

– Зачем недобитых, я в германскую не успел, а на этой, Отечественной, от звонка до звонка. У меня и награды есть. Пойдёмте до хаты, покажу.

Старик разговаривал, с трудом произнося слова, с придыханием и остановками. Ветлицкий подумал, что сюда бы и «скорой помощи» не помешает наведываться, к этим Богом забытым старикам.

– Некогда нам, отец. – Физрук неторопливо направился к машине. – Кстати, не подскажешь, как на коняевскую заимку выехать? Журналисты мы, очерк о вашей земле надумали сочинить. Торопимся, чтобы к свежему номеру газеты поспеть.

– Знавал я «писателей» и посурьёзней вас, ну да ладно. Это вам нужно до большой лиственницы у сворота доехать, в ту сторону. – Старик махнул рукой вдоль дороги, а там только тропа. Да с огнём не балуйте. Недавно такие же, как вы, торопыги, тайгу подожгли, а может, это вы и были?

– Нет, отец, не мы.

– Вижу, что другие. У тех «бобик» был, и водителя ихнего от нас в город отправляли с этим, как его МПС?

– Может, МЧС? – вклинился в разговор Старцев.

– Правильно, МЧС, все разноцветные такие. Даже на вертолётах были.

Когда наконец отвязались от разговорчивого деда, Старцев спросил, поудобнее устраиваясь на заднем сиденье:

– Сколько же говоруну лет?

– Полагаю лет девяносто, – отозвался Ветлицкий, – а всем жителям этой ячейки больше, чем на полтысячи накапало.

– Много больше, я думаю, Ветла. Много больше, а вон, кажется, и наше эльдорадо. Подворачивай, Николай Алексеевич, к намоленному месту.

Когда вылезли из машины и обошли коняевское стойбище вокруг, Старцев изрёк с видом знатока:

– Кажется, никто после нас здесь не рылся.

– А кому здесь рыться? – вторил ему Ветлицкий. – Сам Коняев Богу душу отдал, а сынок его, скорее всего, опять укатил в свои города и в наличии клада прадедовского давно разуверился.

Разобрав инструмент: лопаты и лом с деревянной ручкой, по-сибирски «пешню», принялись за работу, расчищать остатнюю замусоренную часть пола коняевской избушки. Оголив пол избушки, Николай Алексеевич как самый приспособленный к физическому труду вооружился молотком и стал простукивать плитняк, который до этого был скрыт под слоем древесного угля, вместе с наносной почвой и остатками растительности, буйно разросшейся и сформировавшей себе дерновину за много лет жизни без вмешательства человека. В одном месте, ближе к углу, возле бывшего некогда порога, удары молотка стали глуше.

– Давай, Андреевич, пешню, будем здесь долбить.

Впрочем, сильно-то упираться не пришлось. Плита в этом месте напоминала пятиугольник, почти схожим по очертаниям со знаком качества из атрибутики советских времён. Физрук поддел ломиком заветный камень и, встав на колени, сунул руки в проём по самые локти. Сердце у Ветлицкого замерло, Старцев тоже занервничал, переступая ногами, как тот тувинец на «криминале», получивший инъекцию галоперидола.

Наконец физкультурник стал медленно распрямлять спину и поставил к ногам истомлённых кладоискателей средних размеров глиняный горшочек, горловина которого была закрыта прикипевшим медным кружком, с закатанными краями.

– Кажется, что-то нашёл, – выдохнул Николай Алексеевич.

– Ты ещё там пошарь, раз уж залез, – посоветовал Старцев физруку. – Пошарь хорошенько.

– Фонарик надо.

Пока Ветлицкий бегал за фонариком, Старцев ещё раз сунулся в проём, но ничего, кроме куска бересты, оттуда не извлёк. Стали вскрывать крышку горшка и вытряхивать наружу его содержимое. Андрей исподволь наблюдал за Старцевым. Лицо собкора то бледнело, то покрывалось красными мадежами. Казалось, Герман и был-то рождён только для этого момента. Физрук равнодушно попинал бересту и вытряхнул из горшка на грязноватый сланцевый пол избушки мешочек из грубой материи. В мешочке оказались золотые червонцы. Здесь и Ветлицкий утратил контроль над собой, лихорадочно соображая, куда он будет пристраивать свою долю. И только Николай Алексеевич не терял самообладания. Разбросав найденное добро по кучкам, велел своим напарникам отвернуться, по очереди спрашивая, кому какая доля достанется. Быстренько поделили добытое коняевское рыжевьё, хотя не только Ветлицкий, но и остальные ещё не понимали, что они будут делать с приобретённым богатством. Надо бы рассовать это добро куда-нибудь, а то на первом же посту гаишники глянут на наши физиономии и устроят «шмон».

Может, и дедок из Новосёлков звякнуть куда надо.

– Здесь нет связи с внешним миром, – возразил Старцев. – А за собой убраться надо, хоть как-то замаскировать следы.

С этим все участники поисковой экспедиции согласились и, пока прятали золотишко в машине, и наводили порядок внутри избушки, прошло достаточно времени. Ветлицкий искоса наблюдал за товарищами, маскирующими место деятельности. Судя по выражения лиц и суетливости движений, оба они уже лихорадочно прокручивали в уме, как потратят найденное. У самого Андрея не было ни детей, ни машины, и на что тратить неожиданное богатство, он не знал.

Ветлицкий уже пожалел, что Коняев так глупо ушёл из жизни, зато его сообщники, городские опера, ещё благополучно здравствовали, и Андрей вдруг представил их растерянные и алчные лица, увидь они найденные золотые червонцы.

Рассовав добытое по тайникам «Нивы», троица покатила домой, когда до Ветлицкого дошло:

– Николай Алексеевич, остановись-ка где-нибудь в укромном местечке.

– Что, Ветла, пробрало от внезапно свалившегося счастья? – заметил Старцев.

Физрук остановил машину, и Андрей поделился своими соображениями насчёт шанцевого инструмента, который оставался при них.

– Инструмент мой, лопаты – ерунда, можно и выбросить, а вот пешню жалко, – заметил физрук, – ещё дедова.

– С пешни можно рукоять деревянную сбить, а саму её в багажнике спрятать.

– Можно и так сделать, только обтереть жало хорошенько.

Так и сделали: лопаты прислонили к близстоящему дереву, может, кому пригодятся, а черенок от пешни владелец дедовского достояния с лёгким сердцем забросил в чащобу.

У подъезда к Абазе, городку при молибденовом комбинате, «ласточку» тормознули гаишники.

– Откуда, ребята? – сунулся к машине один из них.

– Из леса, вестимо, – опять сострил Старцев, чувствовалось, что его так и распирало похвастаться удачно проведённым поиском.

– Понятно, что не из пустыни Сахара, а в лесу-то чего забыли?

Выручил физрук, он вылез из машины и, деловито попинав колёса, сказал, вернее, доложил почти по-военному, чувствовалось, что за спиной у Николая Алексеевича армейская школа.

– Недавно купил, – кивнул он на свою тёмно-вишнёвую «ласточку», – вот и решил в горной местности движок проверить, заодно и черемши нарезать.

– Какая же теперь черемша? – удивился гаишник.

– Мы городские, не рассчитали. Да хоть свежим воздухом подышали. Красота здесь у вас.

«Гаишник» ещё немного покрутился около машины, сунулся в багажник, скорее для порядка, чем по инструкции, и махнул рукой, напоследок посоветовав:

– На перевалах поосторожней. Там недавно поливало прилично.

– Ты, Алексеевич, ещё тот психолог, – заметил Старцев, когда отъехали от поста.

– Будешь с их братом психологом, когда уже десять лет за рулём. Отстали, и ладно. Я, пожалуй, со стороны Отрадного заеду, – устало бросил физрук. – Заодно и Андреича высадим.

Расставались по-будничному просто, и всё-таки у каждого сидела в душе заноза, что делать с коняевскими червонцами, куда прятать, кому сбывать: «Не было печали, купила баба порося», – пошутил при прощании Старцев, уж он-то надеялся, что своего при сбыте такого товара не упустит, хотя и о других подумал, что, пролети один из них, ниточка всех наружу вытянет.

Первым, как и следовало ожидать, попался Ветлицкий. Жена устроила грандиозную уборку в доме, и неожиданно ей приспичило вынести в кладовушку старый учительский портфель. Тот показался ей подозрительно тяжёлым, тут и накрылась медным тазом тайна нашего добытчика.

– Вообще-то это уголовное дело, – заметила Валентина. – Тебе, наверное, ещё не надоело по тюрьмам таскаться?

– Ничуть не уголовное, Старцев весь кодекс перелопатил. Если историческая ценность, то и тогда только с государством придётся дело иметь за какой-то процент.

– Ладно, портфель засунем в ларь с мукой. – Валентина Дмитриевна, похоже, не очень-то обрадовалась неожиданному прибытку. Связей среди ювелиров у неё не было, да и побаивалась почти провинциальная учительница такого подарка.

Зато Николай Алексеевич раскрутился на все сто, ну, если не на сто, то на пятьдесят процентов точно. Брат его жены, к тому времени ушедший на пенсию и оставивший свой пост начальника тюрьмы Александр Васильевич Востряков, хоть и не дослужился до генерала, но полковником был крепким, со связями и от предложения своего шурина не отмахнулся. Покрутив золотые червонцы так и этак, неожиданно предложил физруку:

– Беру, Алексеевич, за живые деньги, правда, только за половину стоимости, но оптом, и отдаёшь ты их, считай, в надёжные руки, а погонишься за дурной прибылью, так и голову могут отвернуть в два счёта. Поверь, уж я-то повидал всяких «орёликов», даже и двухголовых, как на царских гербах, обе головы, как одну, теряли.

Провернув удачную операцию через влиятельного шурина, физрук решил помочь и своему коллеге Ветлицкому ещё и потому, что Андрей Андреевич первым может попасть в переплёт. Прихватив деньги, полученные от Вострецова, физрук поехал в Отрадное и там уговорил простака-историка отдать свой золотой запас Николаю Алексеевичу за половину полученных от шуряка денег. Вышло, что Ветлицкий получил свои двадцать пять процентов, словно от сделки с государственными органами. Зато Старцев развернулся на полную катушку. Всё у него было знакомо: от врачей-стоматологов, до мастеров-ювелиров и даже директоров магазинов. Герман и к Андрею приходил, но тот честно сознался, что свой куш он уже пристроил, даже похвастался тугой пачкой денег. У Старцева деньги тратила жена по мере поступления. Наташка хоть и опасалась, помятуя, что во всех читанных ею книгах наличие золота до добра не доводит. Так-то в книгах, а на деле деньги, вырученные мужем от продажи коняевской заначки, очень даже доводили, если не до добра, то до чего же? Она и детей в школу собрала, и сама приоделась. «А то хожу, как нищенка, – заметила она мужу. – Дошки приличной не имею, сапоги – заплата на заплате. Уже люди на улице оглядываются, на работе знают кто у нас „добытчик“, так вроде и примелькалась уже».

– Теперь будешь красоваться, как мадам Бовари, – ответствовал Старцев. – Погоди, ещё до копытовских заначек доберёмся, тогда машину купим.

До машины дело не дошло, потому что однажды Германа крепко попинали, может, дружки Андрюхи Пьяного, а может, кто из тех, кому он сбывал свои червонцы. Только остатки денег как раз пригодились ушлому собкору на поправку пошатнувшегося здоровья.