О далекие славные времена – давно минувшие, но незабвенные! В ту пору еще молодой кандидат наук Иван Неверов жил в однокомнатной квартире многоэтажного дома на окраине новой Москвы. Место было тихое и удобное. За обширным загородным пустырем, поросшим мелким кустарничком, в лиственной жиденькой рощице желтели и розовели роскошные корпуса НИИ – там и процветала деловая жизнь Неверова.

Сам по себе, хотя с юности и в очках, был Иван Неверов привлекательным: рослый и отменно крепкий; крупные, резкие черты волевого лица и окатистые белые зубы; карие глаза, пристальные, но как будто неуловимые; русые волосы, вечно ниспадавшие, скрывали высокий лоб. Ничего не скажешь – уродился молодец.

Знатная пора: впереди будущее – все впереди. Что такое двадцать пять лет, если из этих двадцати пяти извлечь годы на глупое детство, на обязательную школу, на обязательный институт, на обязательную аспирантуру?! Много прожито, но ведь и пройдено много. И совсем не случайно на защите шеф сказал: по кандидатской работе Неверову можно было бы защитить степень доктора физики и математики, но спешить некуда – время терпит. Приятно для слуха, однако сам Неверов считал иначе: и время не терпит, и спешить есть куда. Уже тогда он жил наукой, ощущал в себе ее присутствие, как поэт ощущает звук слова, как наслаждается композитор предтечей гармонии. Уже тогда Неверов не сомневался, что в мире нет ничего невозможного, ничего случайного: мир велик, но и един, малое вмещается в большом, большое – в малом, все бескрайнее внешнее лишь продолжение собственного Я. Уверенный, что в конце концов познает и себя и мир, он был вполне удовлетворен, что оказался мыслящим существом именно в пределах Земли. А если так, то Земля – лаборатория Вселенной, ее познавательный аппарат, мозг.

Любил Неверов кофе, одиночество и ночь. По ночам, когда окраина мирно спала, а дорога вдоль домов освещалась лунным или звездным светом, ходил он и на прогулки…

Неверов шел по гулкому осеннему асфальту.

Мысленно, без напряжения он расщеплял, уплотнял, смещал – и все складывалось, все стыковалось. Еще год, два – и они с шефом потрясут умы. Захватывало дух… И все бы хорошо, но раздражали необъяснимые сомнения.

А завязывалось как будто с мелочей. То сосед этажом выше, летчик, напомнит, что кроме теории есть и практика – жизнь. То вдруг в короткие промежутки отдыха охватит нелепая тоска: не с кем общаться. Пытался Неверов по совету старой профессорши завести кошку, а потом и собаку – ничего не вышло. Мало того что приходилось сутками жить в институте, так и в обычные дни Неверов забывал кормить четвероногих. Требовалось существо, которое само о себе позаботилось бы и в любое время могло быть собеседником. Ему жениться бы, но об этом Неверов не хотел и думать… А непонятные сомнения вновь и вновь являлись и мучили – отвлекали от науки, и даже наука, увы, в такие минуты казалась сомнительной.

Как головную боль переживая приступ неудовлетворенности, Неверов ворчливо выругался:

– Тьфу, черт возьми… хоть провались.

И не то оступился, не то споткнулся – едва не упал, в то же время почувствовав, как за ногу кто-то схватил, цепко и захватисто. Неверов дернул ногой, отлягиваясь, но тщетно; склонился, прищурился: на асфальте валялась разветвленная коряга. Провел рукой по стволу – гладко, как если бы коряга пролежала полсотни лет в воде или в песках пустыни. Неверов усмехнулся, подхватил корягу на руки, причем ясно уловил посторонний вздох… Прикрыв за собой дверь, он прислонил корягу к стене и сказал:

– Стой.

– Уже стою, – ответила коряга.

Неверов повесил плащ в кладовочку-шкафчик, протер и надел очки и только теперь разглядел свое приобретение. Коряга напоминала вытянутый знак «X» с головой. Неверова поразила именно голова – как отполированный кабачок, какие продают осенью в овощных палатках.

– Ничего, хорош парниша, – подумал вслух Неверов, подхватил корягу за кабачок и поволок в комнату, причем чувствовал, как «парниша» выкручивается из рук. Он стукнул его рядом со столом и повелел: – Живи, чучело.

Повернулся к приготовленной постели, чтобы быстро – и спать, а в спину ему «чучело» проскрипело:

– Уже живу… голову чуть не открутил, дикарь.

Обычно просыпался Неверов мгновенно, тотчас, с одной и той же досадной мыслью: «О, этот сон, черт его возьми, можно бы и без глупостей; нет, спи, когда так много еще не сделано, всю жизнь проспишь». И он выскакивал из-под одеяла: ополоснуть лицо, перекусить – и в жизнь.

Но на этот раз он просыпался медленно и трудно – не доспал своих привычных пяти часов. Полусонное сознание сверлило чувство, что в квартире посторонний. Вот это мыслимое присутствие и неволило, поднимало раньше времени. Он противился, натягивал на голову одеяло, но увы. Наконец Неверов открыл глаза.

– К-хым, – недоуменно хмыкнул он, вытягивая шею.

Коряга за столом шумно хлебала кофе – крутой запах выдавал содержимое чашки.

– Эй ты, пенек, – без объяснений обратился Неверов. – Ты что это за письменный стол уселся, можно бы и на кухне?!

«Пенек» помалкивал. Видно было, как его шишковатый полированный затылок подрагивает. Однако уже тотчас «пенек» юрко повернулся к Неверову и, выдержав гримасу, поволок укоризненно:

– Образованный товарищ, кандидат наук, Дантон Андреевич, а этики ни на рупь… Ну что это такое? Даже не познакомились, а уже «чучело», «коряга», «пенек», Бабой-ягой осталось, так сказать, для определения географической принадлежности…

– Ну-ну, чурка… выкину с балкона. – Неверов зевнул, потряс головой и, шлепая домашними туфлями, побрел в ванную. Только там после холодной воды он окончательно проснулся. Энергично полотенцем растерев лицо, на ходу надевая очки, уже из двери он спросил: – Послушай, чурак, а откуда бы тебе знать, что мое первоначальное имя – Дантон?

– Я все знаю, – огрызнулся «чурак». – Садитесь пить кофе… жрите бутерброды! Устраивает такой сленг? Если нет, я почище могу… – В волнении, хлебнув горячего кофе, «чурак» затряс кабачком. Неверов засмеялся; он подволок к столу тяжелое старое кресло и предложил учтиво:

– Мой господин, а не пересесть ли вам сюда – мягче, солиднее?

«Господин» умильно прикрыл глазки и улыбнулся:

– Вот ведь, сразу и «мой господин». Пожурить нельзя… А вообще у меня, как, впрочем, и у всякого цивилизованного гражданина, водится застарелый геморрой, посему я предпочитаю жесткую или полужесткую мебель – для сидения, но если вам, Дантон Андреевич, угодно, я тотчас. – И он прямо-таки катапультировал из стула в кресло.

«Забавный малый… мешать ведь будет, стервец», – лишь подумал Неверов, как «стервец» уже ворчливо ответил:

– Не буду, не буду мешать, не буду.

– Ну, если так, – Неверов улыбнулся и склонил признательно голову, – то, действительно, пора знакомиться.

– И я тоже думаю так, – чинно согласился «стервец».

– Иван Андреевич Неверов, кандидат физико-математических наук. Дантоном оставался всего полгода по рождении, то есть до тех пор, как моя родительница не раскрыла происки моего покойного родителя, который поклонялся не только дорогам и мостам, но и всем бунтам, переворотам и революциям, поэтому и обозвал меня Дантоном; второго сына надеялся назвать Робеспьером, но, увы, не успел…

Согласно и одобрительно кивая кабачком, собеседник вздыхал и причмокивал губами:

– Да, да, я знавал вашего родителя, вашего папеньку. Хороший был товарищ, хороший человек. И Дантон – отменное имечко… Иван, впрочем, даже удобнее: Ваня, Иван, Иванушка… Иван Андреевич. – Он улыбнулся. – Ладно хоть не Крылов. А ведь солидный человек был, сын Северной Пальмиры, современник Новикова и Радищева, а уподоблялся французикам – зубоскалам-лягушатникам. – «Стервец» добродушно откинулся в кресле. – Хотя, признаться, кроме Красивого, Наполеошки и Голля – эти позор нации, позор! – и среди французов были личности – и Дантон, а Жанна, Жанна!.. Ах, воспоминания, ах, этот старческий грех… Значит, как меня зовут, спрашиваете?

Неверов не спрашивал, он с любопытством наблюдал собеседника, все больше и больше признавая в ночной коряге человека, пожилого, сухонького, с подвижными круглыми глазками, с маленьким, почти безгубым ртом, который скрывался под нависшим массивным носом. «Вот это носик, как у филина», – подумал он.

– Ах да, как же меня зовут, действительно? – и оживился, заерзал в просторном кресле, пружинисто закинул ногу на ногу, потер гладкие отполированные ладошки, хмыкнул и на мгновенье сосредоточился. – Как же, как, а? Ибн-Урбан-Давид… Нет, нет, – и ручкой запомахивал кокетливо, – так не годится, так уже было. А вот так не было: Харя-Асир-Марлен. – И звонко засмеялся. – Ну как?! Трудоемко, Иван Андреевич, не так ли? Но двадцатый век жутко любит ускорения, превращения, сокращения и прочие усекновения… Желаете, подброшу анекдотец? Приехал деревенщина (позорный пережиток царизма!) к нам в столицу. Остановился перед дверью и расшифровывает: «В – Всесоюзный, X – Хозяйственный, О – Отдел. Ды… ды… ды?..» – споткнулся. Шел современный мальчик, спрашивает: «Дядек, что дыкаешь?» – «Да никак не разложу», – отвечает. – «Нечего раскладывать – элементарно написано: «ВХОД». – Оба засмеялись. – Так вот и вы, Иван Андреевич, меня по начальным, то есть – ХАМ. Отличненько! Хам! Я действительно – Хам! А иногда я и хохмочки обожаю… О, не волнуйтесь, мой академик, только в часы отдыха. Работа – главное, работа прежде всего, во время работы не до хохмочек. Наука – о! Наука – это все, если она с умом! Наука – ух! Но сегодня спешить вам некуда, сегодня суббота, а по субботам – ни-ни, законодательство предусмотрело и субботу. Это шеф… – теоретик пахучий не признает суббот, а мы – о!

Глаза Неверова так и выкатились, язык мгновенно пересох: Хам назвал шефа по имени и отчеству и даже присовокупил фамилию – и это при первой категории секретности.

– Вы что… вы и его знаете?

– А как же, как же, – жеманно бормотал Хам, – знаю, знаю… занудный теоретик.

– Ну-ну, – настороженно предупредил Неверов. – Не то по кабачку врежу.

Хам подобострастно улыбнулся, как бы защищаясь, выставил вперед узенькую ладошку:

– Нет, нет, вовсе ничего пахан, стар, скоро того… а так ничего, неприсоединившийся.

В это время выше, за потолком взревел дерзкий летчик:

– Убью, вы-ыдра! Мы-мыло сварю!

– Шутничок, однако, мы-мылый, – подмигнув, Хам веселенько кивнул в потолок.

– С ума когда-нибудь сведет этот мылый, – со вздохом признался Неверов. Хам так и встрепенулся.

– Все будет сделано, мой академик. Уже не извольте волноваться. – Он так и пронзил Неверова сверлящими глазками и произнес как заклинание или заговор: – Все будет в законе, мы уже понимаем друг друга, мы – необходимы друг другу. Вы будете жить под моей эгидой: надежно, прочно, прогрессивно. Мы заключаем союз «Теопрак». – И вновь Хам перешел на игривый тон: – Этот, понимаете ли, летунчик, – он ткнул большим пальцем вверх, – в первой молодости перегнил сифилисом, а теперь бесплоден, а по незнанию обвиняет свою молодуху… Вот что, – Хам хлопнул в ладоши и потянулся к телефону так, что было ясно – просит услужить, пододвинуть аппарат. – Мы этого друга отправим на полгодика к товарищу… короче, полечим от алкоголя – любого из них от алкоголя лечить можно, столетие даром не прошло. А за это время его молодушка пойдет на поправку. Вот и счастливы будут. Отличненько! – И Хам с остервенением, точно вонзая остренький полированный пальчик в гнездышки, начал вращать номерной диск телефона…

Неверов, уже задумчивый, вышел на кухню, а Хам, поигрывая голосом, покашливая и усмехаясь, то и дело перекидывая одну ногу на другую, вопил в трубку:

– Король, Король, мой милый Король! Я от Дантона. Забери ты этого затруханного алкаша! Да нет, не Дантона, а над – летунчика, пилотика. Ну да, мешает, пьет, бабу бьет, шумит… Ради науки – увези. А мой академик объяснит ей теорему Безу… Хи-хи-хе, – радостно повизгивал Хам. – Адресок? Улица Альберта, ну да, Эйнштейна, дом 44-бланш, квартирка над нами. А кто над нами вверх ногами, – пропел Хам. – Квартирка 13, хорошая цифирка… И чтобы до обеда, – коротко и строго заключил Хам.

К тому времени Неверов сел работать, и Хам тихо положил трубку, тихо собрал посуду со стола, понес на кухню с тихим ворчаньем:

– Дуреху заставить хоть посуду мыть, не мне же этим заниматься.

Вполне довольный собой, Хам мирно отдыхал на диване, когда в квартире 13 уже завязалась приглушенная возня. Летун пьяно возмущался, его женушка беспомощно всхлипывала, а залетный мужской голос внушительно ворковал:

– Не волнуйтесь, товарищ, не волнуйтесь, гражданочка. Медицинское освидетельствование – ни больше ни меньше… Вот вам, прошу, милая, документик под круглой, под гербовой, значит, печатью – под гербовой! – там и адресочек… Товарищ, товарищ, вы же советский гражданин, прошу не сопротивляться, иначе я велю применить силу, силу закона…

«Ах, Король, какая оперативность! Наверно, погоняли машину с сиренкой. Ах, Король, умница Король!» – восхищенно соображал Хам, под нос себе мурлыча песенку:

– Ах, Лондон-папа, Одесса-мама и теща дерзкая – Москва…

– Послушай, Хам, – как-то вечером, досадно морщась, обратился Неверов. – Может, мне жениться? Ведь и так бывает… Плакала, говорит, что у нее «того». – И Неверов нелепо провел ладонью вниз от солнечного сплетения.

Хам, визгнув, так и подскочил на стуле.

– Что за детство! Что за ребячество! За что, за что на мою голову контузии!.. Как говорил наш уважаемый Самуил Кант – блеф! Во-первых, Катька в законном гражданском браке, а законы обязывают, не то и под суд можно. Во-вторых, какая женитьба! Работать надо, думать надо, а не жениться! В-третьих, нюнит она от счастья, радуется, что у нее «того», это самое. Пусть уже и радуется, пусть гордится – ей, дуре, повезло. – Хам замолчал, хмыкнул, но тотчас взорвался с новой силой: – Если мешает, я ее буду гнать, гнать, гнать! Но, простите, не заниматься же мне этими фартучными делишками! Я и рожден под пентаграммой ученого секретаря! – Хам сорвал с себя в кружевной оторочке фартук, скомкал, хлопнул его на стул и яростно заколотил тяжелой ложкой по трубе центрального отопления. – Катька, стерва! Спускайся, приказываю! – взвыл он. Хам дурачился, Неверов понимал это, но усмехался невесело.

Третий месяц Катя из тринадцатой ежедневно, а нередко и еженощно оказывалась в квартире Неверова. Как столковался с ней Хам – не известно, но Катя появилась в квартире в тот же день, когда увезли ее летуна. Сначала Неверов и не замечал ее, однако неделю спустя в его пропыленной квартире стало легче дышать – пыль исчезла, а запах кофе перемешался с нежным запахом духов. Заметил. Но и Хам, и Катя ухитрялись никогда не мешать, не быть в тягость.

– Да мы с Катькой ангелы! – балаганно восторгался Хам и непременно пощипывал Катю за бочок. Катя смущенно краснела и взглядом просила у Неверова защиты…

Когда Неверов впервые при свете ночника пристально смотрел в ее лицо, восхищаясь правильностью пропорций, Хам, кряхтя, укладывался спать на кухонном столе – он ворчал:

– О, хамство, на какие жертвы приходится идти ради науки. А кто оценит, кто оценит такое самопожертвование… Хам на кухонном столе, а Катька, стерва, на мягком диване с будущим академиком…

«Ах, Катя, Катя… Какое имя! Если бы я был астрономом, то вновь открытую звезду назвал бы – «Катя»… Шеф волнуется, он всегда так, когда близится завершение… Странно, почему у нее всегда влажные губы? Температура меняется – то холодные, то горячие, но всегда влажные. Катя, Катя. Что бы такое придумать, чтобы она была счастливой?.. К черту всех! Они мешают – к черту!» – примерно так – сумбурно – всю первую неделю думал Неверов. Новая область втиснулась между математикой и физикой и не давала покоя, требовала определения.

Однако вскоре он вновь перестал замечать Катю – она обрела свойство вещи, предмета: как кофейная чашка – вспоминается, когда время пить кофе. Но когда у нее открылось «того», Неверов вновь думал о ней. Смутно тревожили слезы, потому что он не мог объяснить их.

Послышались шаги, стукнула дверь, вошла Катя. В темно-синем платье с белым жабо, на ногах темно-синие домашние туфли «а-ля пудель». Лишь на мгновенье она задержалась в дверях, смущенно улыбнулась, но уже тотчас ринулась на Хама:

– Ты что, пластмассовый, как в набат барабанишь! Ты что глотку дерешь на весь дом! – И Катя ладошкой шлепнула его по кабачку. Хам самодовольно шмыгнул вечным насморком и, видя, что сбоку на платье застежка-молния не застегнута, визгнул от восторга:

– Что, Катька, уже не сходится?! То ли будет месяца через четыре!

Катя смутилась, опустила взгляд.

– Не твоего ума дело, вот. Что будет, то и будет, – беспомощно защитилась она. А Хам так и захлебнулся:

– Катька, дело-то это в аккурат и моего ума, а уж остальное, пардон, не моего! – Он корчил рожу, подмигивал в сторону Неверова. А Неверов вдруг нахмурился.

– Прекрати. Пошел вон!

– Уже, уже пошел, уже пошел, мой академик, уже, – пятясь, угодливо пробормотал Хам и смылся на кухню.

Работалось день ото дня легче, мыслилось глубже. Дома порядок и никакой заботы: вовремя дымился кофе, шипели завтраки и ужины; обедал Неверов обычно в институте или вовсе не обедал. Во всю стену встали стеллажи, книги с пола, с подоконника и со стола выстроились по полкам. Так, по определению Хама, создавался мини-уют. В знак благодарности Неверов купил Хаму стального цвета с синей ниткой костюм-тройку и великолепные на мягком ходу туфли. Хам был тронут, но категорически потребовал галстук-бабочку и ермолку.

– Да, да, ермолку бархатную, голубую…

Механически перелистывая новую публикацию шефа, Неверов согласился с ермолкой и спросил:

– А что это у тебя за шрамы на ноге? Да и прихрамываешь ты чуток. Воевал?

Хам кашлянул в кулачок:

– Нет, мой академик, я не воюю, хотя правильнее – я постоянно воюю, потому что жизнь – это борьба… А шрамы, о, шрамы! Вот когда я убедился, что и гении не все гениальны. Вы, мой академик, тотчас поняли, что моя миссия, моя эгида – благо, без меня жизнь обретает суету.

– Да, да, – рассеянно согласился Неверов, – без тебя будет хуже, ты как промежуточная функция…

– И не только, ведь наша обоюдная деятельность только начинается, – ввернул Хам. – Так вот, решил я как-то посодействовать одному небездарному юноше. А он и окажись психом, чухнутым. (Десять лет безрезультатно лечат!) Идиот, одним емким словом. Хлопал, хлопал он на меня своими гениальными зенками, да и взвыл: «Иуда!» Схватил топорик да хрясь по копыту, по ноге, значит. Его в больницу, меня – в музей. Очнулся от адской боли – это мне уже клеймо с инвентарным номером на ногу всобачивают. Пришлось терпеть. Ладно не на лоб… Что дальше? О, дальше! Дальше я воздавал по заслугам. Они запомнят 23107425 – мой инвентарный номер! – Хам победно запосверкивал глазками. Он аккуратно размял сигарету с фильтром, на огне газовой зажигалки прокалил фильтр, прикурил и тотчас пустил цепочку бисерных колец. – В первую ночь моей музейной жизни я определил, что к чему, во вторую ночь определил, что куда, третьей ночью позвонил за пределы – причем звонил из ученого кабинета, которым заведовал Растяпин, великолепная кликуха! – и попросил транспорт. Короче, организовал великолепную вывозку – ну, кое-какие иконки с окладами, кое-что из раскопок, из чеканного золотого – на миллионы международных пятачков. Но это так, ради проучения, – морщась, заключил Хам.

– Угу, следовательно, ты жулик, – определил Неверов. – Я сдам тебя не в музей, а куда следует.

– Нет, я не жулик, я – эгида. А если сдашь меня куда следует, я накажу и тех как следует. Вывезу, ну, хотя бы архивы. Ловко! – Хам подмигнул лукаво.

– А если тебя до этого к стенке: пих-пах!

– Ничего не получится – пытались! Я – вечный… А то и проще: пожалуюсь в ООН – в комитет по правам человека. Вот так, Иван Андреевич.

– Тебя не переговоришь, ты все хода и выходы знаешь, – невнятно ответил Неверов, погружаясь в чтение.

– Это точно, – согласился Хам. – Я все знаю, но не все могу. Хотя иногда мне кажется – точнее: я все могу, но ничего не знаю. Я, знаете ли, дифференциатор, все знаю, но лишь от готового единого целого. Целое, к примеру, выдумываете вы, мой академик, а уж дифференцирование я организую отличненько. Так сказать, причина ваша, следствие – наше.

– Все шутки молотишь, – Неверов отвлекся и тоже закурил.

– Какие шуточки, Иван Андреевич, не до шуточек, – возразил Хам и на какое-то время оцепенел, задумался: лицо его стерлось, сгладилось, и голос зазвучал сглаженно, без эмоций: – Да, мой академик, дела у нас затеваются большие…

– Не пойму, с какой стати ты вовсю меня кроешь академиком?!

– Ах, не лукавьте, не надо, Иван Андреевич. – Хам небрежно усмехнулся. – Или вы сомневались хоть однажды в своем академическом будущем? Если вы ответите «да», то это будет сознательной ложью… И, знаете, при рациональном расчете через пять-шесть лет вы, мой мальчик, – академик.

– До тридцати пяти?!

– Бесспорно… Кстати, чуточку пофантазируем. Итак, ваш милый кумир-теоретик болен. Заболел старикашка, заболел, м-да. Он скоро того, на жертвенник… Ну-ну, без амбиций, Иван Андреевич, я же сказал – пофантазируем. Да и все вы там будете в свое время, дело естественное. Только одному ясно, когда он туда, а другому до конца – не ясно. Старичку ясно, старичок ваш того, через полгода под фанфары, как говорят шутнички – в иное измерение… Ведь я же сказал, Иван Андреевич, – довольно строго повторил Хам. – Не каждый же день я в откровении. Лучше выслушать, а потом сожалеть, чем сожалеть, что не выслушал. Так вот. – Хам резко изменил интонацию, вновь шуточки, смешочки. – О, мой академик, через скорое время вы возглавите работу лаборатории, а ведь лаборатория – сердце института. А кому еще? Некому… Тогда уже, видимо, и предложат новую тему – заказ государственной важности, а я бы сказал, мировой важности… О, в этом заказе двадцать званий академиков, сотни премий и орденов, ну и степеней, естественно, не меньше. Короче, как говорили ваши древние: овчинка выделки стоит… В лаборатории будет тесновато, и здесь, – Хам обвел указательным пальчиком комнату и подмигнул, – тоже будет тесновато. Нам надобно перебраться, да и этот летунчик скоро заявится, мешать-то он не осмелится, но харю евонную созерцать невелико удовольствие. Так вот, мой академик, в ближайшее время надо бы перебраться поближе к центру, к Академии… Займем, ну, хотя бы небольшой этажик графского особнячка. Имеем право? Имеем, для того и революции вершили, чтобы пользоваться приватизированным. Итак, этим займусь я. – Хам хмыкнул, закатил глазки под потолок. – Катька, стерва, не греми каблуками, не сигналь! Брюхатая, ног не видит, а туда же!.. – И он снисходительно постучал ложечкой по радиатору. – Пусть потешится, скоро ее грешная жизнь войдет в постоянство, да и мы скоро, как говорят молодые, отвалим из этой одиночки… И кончится мое жертвоприношение! Приобрету широченную тахту, обставлю кабинет, буду устраивать приемы! Эх!..

Теперь уже Неверов искренне смеялся – фантазер! Но из головы не выходила тревога – предсказание о шефе.

На рейсовый служебный автобус Неверов опоздал: желто-красный пазик вынырнул из-за угла корпуса и весело заурчал по асфальту, ровно рассекающему заснеженный пустырь.

Такси не было, и Неверов отправился пешком: невелико расстояние – четыре километра, да и портфель пустой. По морозцу идти легко: солнце и ветерок в спину, так что уже вскоре он ощутил прилив животворящей энергии, как в детстве, когда всем классом, случалось, выходили на лыжные прогулки. Некоторое время он даже наслаждался упругостью своего шага, а в душе бесформенно вязалась неосознанная мелодия.

Вот в такие минуты Неверов, действительно, верил в свое будущее, не сомневаясь верил, что быть ему академиком, да и не просто академиком, а с именем. В такие минуты он не видел впереди непосильных задач: наука лежала перед ним покорно, как заснеженный пустырь. Виделось до бескрайности ясно, и вся трудность заключалась лишь в том, что «пустырь» этот, пространство это надобно пересечь, преодолеть, выбрав путь наиболее рациональный: пройти, проставить за собой вехи, чтобы затем чернорабочие в науке мостили бы по ним дорогу для общего пользования. Все ясно, лишь необходимая затрата сил и времени.

Теперь, когда все продумано и определено, когда и путь мысленно преодолен, какие могут быть сомнения – сомнений нет, сомнения – за пределами научного. Там – хаос. С кем-то надо соглашаться, кому-то уступать, от кого-то требовать, перед кем-то оставаться зависимым. Но эти «кто-то» и «кого-то» не более чем призраки, тени других измерений. Даже шеф не раз печалился: «Ах, Ваня, если бы не все остальное». Но сравниться ли с шефом?! Шеф все знает… «А, к черту, – весело отмахнулся Неверов, – есть у меня лаборатория, а остальное – к черту… Э, врешь, – тотчас возразил он себе, – это пока под шефом. Можно улизнуть, отговориться, сослаться – шеф поворчит, да и только… Вот если бы нажал клавишу – дома порядок, нажал другую – отметился на всех собраниях, на третью – все остальное», – мечтательно подумал Неверов; и в сознании уже шелохнулись фантастические планы, когда он скорее почувствовал, нежели услышал воркующее дыхание машины. Рядом вздрагивала бежевого цвета «Волга». Бывало, шеф и сам садился за руль, но последние годы машину водит Таричан. Неверов думал, что это армянская фамилия – Таричян, но оказалось – имя, а сам Таричан – русский по национальности.

Шофер открыл заднюю дверцу: там, старчески нахохлившись, сидел шеф. Он не отозвался на «доброе утро» и даже не кивнул в ответ. А когда машина побежала дальше по асфальту, не меняя нахохленной позы, он уныло сказал:

– Вы знаете, Ваня, вчера вечером, удивительно, я плакал. – Он помолчал, продолжая шевелить губами. – У музыки начало космическое, я давно об этом догадывался. Музыка – тоже открытие, на уровне элементарных частиц. – Он сокрушенно вздохнул и как бы подвел итог: – Это, пожалуй, мое последнее открытие.

Неверов сидел на краешке бочком, с недоумением поглядывал на шефа. Он даже заметил, как по сизой его щеке скатилась слеза и упала в бобровый воротник. Тряхнув головой, шеф усмехнулся:

– А знаете, Ваня, случилось так: всю жизнь я слушал и, казалось, понимал лишь органную музыку. Я и теперь убежден, что Бах – композитор космоса. Да, когда-то я специально ездил в буржуазную Прибалтику слушать орган, и когда я слушал орган, я бродил по космосу, ну, как по своему институту… А тут, видите ль, Ваня, какая модель: поет этот… Шаляпин песенку, и слова-то на манер «тыры-пыры», а я плачу. И песенка, нет, не пошлая, так, простенькая – «Не велят Маше за реченьку ходить». – Шеф беззвучно засмеялся: – Ну, не велят – и ладно, а у меня слезы и спазма в горле… М-да, а ведь при помощи лучевого анализа и это явление объяснить можно. Вот как. – Шеф вздохнул глубоко, нахохлился, замолчал.

Таричан остановил машину перед глухими воротами, оглянулся, без слов спрашивая: что дальше? Шеф не шелохнулся, и тогда Таричан посигналил, чтобы отворили ворота и въехать на территорию. По-генеральски степенно из проходной вышел охранник, он заглянул в машину, пожелал доброго утра. С надсадным урчаньем звенья ворот расползлись в стороны, предлагая машине въехать.

Странное поведение шефа Неверов объяснял его болезненным состоянием. Десять дней врач удерживал его дома, придумывал различные процедуры, режимы, лишь бы не выпустить. Естественно, на старика обрушилась хандра. Однако и в лаборатории он повел себя не менее странно: вдруг распорядился, чтобы кто-нибудь из сотрудников тотчас привез в лабораторию грамзапись с песней «Не велят Маше за реченьку ходить».

– Это, знаете ли, важно прочувствовать, для науки важно, – смущенно пояснил он и тотчас увел Неверова к себе в кабинет. С недоумением проводили коллеги учителя и ученика.

Весь день они не выходили из кабинета.

Неверов достал из кармана ключ, прицелился вложить его в личину, когда вдруг понял, что в квартире кто-то с кем-то говорит. Прислушался:

– Ты мой ученик. Ты моя надежда. Да, ты – это я, а я – распадаюсь, моя энергия исчерпана… Меня долго и нудно будут лечить, а может быть… недолго. Вот и уговорил неделю отсрочки. – Послышались шаги с пошаркиванием – шефа, и вновь: – Ты возглавишь лабораторию, да, да, и пусть тебя не смущает, что ты пока без степеней и званий. Закончите тему, тогда ни выберешь время защититься.

Собеседник кашлянул.

– До вашего возвращения… без вас мы не завершим.

– Ну, тогда ждите второго пришествия, – ворчливо ответил шеф, и снова шаги.

Неверов спохватился: нехорошо подслушивать. Он было отстранился от двери, но тотчас недоуменно хмыкнул:

– Так ведь это я, я с шефом. Сейчас он будет о новой теме.

Неверов торопливо отпер дверь: Хам возился на кухне, в комнате на рабочем столе вещал магнитофон. Неверов стремительно прошел в комнату, убавил громкость и осторожно присел на край стула…

– Я начинал с нуля, ты начнешь с того, на чем я остановлюсь, то есть с моей вершины, поэтому тебе труднее. Тем более помни главное: ученый не должен закрывать глаза на то, что он делает. Ученый должен быть уверенным, что его открытия несут благо, раскрепощают человечество и не подавляют духа… Есть и будут приказы, есть и будут обольстительные перспективы, но ты должен через все это перешагивать, иначе исчезнет право быть свободным ученым… Ученому сложно сохранять свободу, но минимум ее – необходим… Мне пришлось выдержать бой – по новой теме, я сумел его выиграть, и это моя последняя победа… Да, последняя. Тебе будет труднее… Я ведь стар, с меня и взятки гладки, а ты так молод, тебя… Ты не сломишься, только помни: не открывать и не создавать того, что может выйти из-под контроля. Если открыть закон, а затем дать его практическую модель – модель эта может уже существовать сама по себе, подчиняя все, в том числе и создателя… Новая тема…

– Продолжение на другой дорожке, – спокойненько подсказал Хам. Неверов вздрогнул, от гнева побледнел:

– А знаете, любезный, если я буду рубить, то буду рубить напрочь, а начну с башки! Что это?! – выкрикнул он.

Хам кисло сморщился, подергал себя за нос, издал неопределенный хрюкающий звук и через подлокотник полез в кресло.

– Вот вы, Иван Андреевич, уже и изволите сердиться, уже и с угрозами по вопросу так называемой рубекции. Что это? Ясно – магнитозапись. Ах, пленительная молодость… – Наконец он угнездился в кресле. – А ведь надо прежде всего из всего извлекать урок. Разобраться, рассудить, а потом и о рубекции по мере надобности и выяснения обстоятельств толковать. – Он закурил, сунул большой палец левой руки за жилетку, закинул ножку на ножку и продолжил все так же невозмутимо: – Во-первых, Иван Андреевич, вы можете в домашних условиях все это прослушать, так сказать, проанализировать. Во-вторых, Иван Андреевич, вам следует – и это главное! – усвоить раз и навсегда, то есть навеки: все, что говорит даже руководитель лаборатории, говорит он для общего достояния, то есть – прослушивания… Ваш теоретический старичок формировался во времена Плеханова, привык говорить вслух, полагая, что надежно огражден стенами и двойной дверью… И уверяю, если бы он уже не стоял одной ногой на жертвеннике, за продолжение беседы – сейчас послушаем – за все, что касается новой темы, за это ему не простили бы. Теперь же – все равно: смена поколений. А успешная разработка темы будет зависеть от вас, мой академик…

Хам юркнул из кресла, ласково из-за спины положил руки на плечи Неверова, предлагая раздеться. Неверов механически стряхнул пальто, передал Хаму шапку и шарф, а сам, точно оглушенный, сел на стул… Какой-то сумбур, суррогатные идеи мутили разум. И вдруг простая мысль взбодрила как холодной водой: «Черт возьми, да ведь Хам и есть то существо, которое избавит от тысячи забот, от всего прочего». И Неверов весело засмеялся. А Хам в это время сосредоточенно вкатывал в комнату аккуратненький пластиковый столик на колесиках. Он вкатил его между стулом и креслом, артистически взметнул с него белую салфетку – и визгнул, и затрясся от восторга: и ужин, и кофе – на столике.

– Великолепно! Ай да я, ай да Хамчик! – воскликнул он, но уже тотчас, закатывая глазки, пояснил: – Первое мое приобретение… О, то ли еще будет, мой академик!

В этот вечер Хам выдвинул программу практической деятельности. Он был особенно возбужден, базарил, радостно хихикал и все подливал и подливал в чашечки с кофе коньяк.

– Все отличненько, мой академик! Скоро старичок шлепнется в больничку, откуда, увы, уже сам не выйдет. Начинается новая эра, новая глава в биографии моего академика. Имя твое будет высечено на золоте! И не вздумай глупить, малыш, от заказа не отвертеться. Это я говорю – Хам! А Хам еще не ошибался. Ух, под какой ты надежной эгидой! Уже через год мы отпразднуем первую совместную победу. Пусть они все сдохнут! Ура! – пронзительно вскрикнул Хам и выпил коньяк без кофе.

Затем он подробно изложил план грядущего сценария жизни, он так и сказал: грядущего сценария жизни.

Все складывалось так, как и предопределял Хам: шеф не вышел из больницы, его вынесли. После панихиды, которая, кстати, смутила многих из коллег – в том числе и Неверова, – после отпевания в Троицкой церкви бывшего шефа, а теперь уже открыто – Владимира Ивановича Скобелева-Волобуева – задвинули в катафалк и повезли на жертвенник – в крематорий. Но это обстоятельство уже никого не смутило – в том числе и Неверова. Прямой и напряженный, как будто чуточку торжественный, Неверов собственными руками провожал уже не увитого цветами и лентами учителя в жерло печи. Жертва была принята равнодушно. Неверов, с позволения отодвинув крышечку глазка, успел захватить момент, когда бездушное тело Скобелева-Волобуева напряглось, содрогнулось и было поднялось из гроба, но в то же время воссияло голубовато-белым пламенем и осело, испепелилось. Еще какое-то время Неверов не мог оторваться от глазка, непроизвольно вычисляя количество энергии, выделенное телом при сгорании…

Неверов возглавил работу лаборатории. Как человек одаренный до гениальности, он не был тщеславным и готов был всю жизнь оставаться рядовым научным сотрудником, лишь бы не подчинять.

– Ты можешь чтить всех их как святых, – сказал свое слово Хам, – можешь любого подбодрить и обласкать, но в душе своей смотри на подчиненных как на низшую тварь, как на плевелы, как на касту, недостойную тебя, как на материал, выжимая из которого все ты призван вершить великие дела. Только тогда они будут тебя ценить как бога…

Общие вопросы Хам взял в свои руки. Чаще и чаще он бывал озабоченным, а на ежеутренней домашней пятиминутке после кофе Хам выкладывал прямо-таки программу на предстоящий рабочий день: тому сказать то, тому-то намекнуть на это, а с того-то не требовать, но лишь поинтересоваться результатами последних расчетов и т. д. Он доходил до таких тщательных деталей, что однажды – да, да! – заставил Неверова улыбаться перед зеркалом самому себе: учись улыбаться. Дело в том, что в лабораторию пришли две довольно-таки капризных докторши. Хам заикался, возмущался, таращил свои окуневенькие глазки, удивляясь тому, что Неверов никак не уяснит, что от этих двух особ будет зависеть многое.

– Эти две дуры должны быть наши, я их знаю, у них связи! – запальчиво восклицал он. – Они необходимы на время! Для приобретения требуется всего лишь хотя бы случайная улыбка. Не замечай, но – улыбнись! Голову чуть склони, голову. Вот так! – И Хам клонил на плечико кабачок, растягивая свой безгубый ротик в искусственной улыбке. Неверов неумело кривлялся перед зеркалом. Дело подвигалось с трудом. Но зато когда очередной урок был усвоен и Неверов – теперь уже шеф – одарил докторш улыбками – о! – он понял, какая сила сокрыта в этом дурацком растягивании рта!

Когда же Хам прослушивал записи с патетическими восклицаниями докторш по поводу «изумительного Ивана Андреевича», он яростно потирал полированные ладошки, подскакивал в кресле, радостно повизгивая:

– Наши, наши дуры, наши!

Не минуло и года с тех пор, как Неверов с Хамом скрепили союз «Теопрак» – «Теория и Практика», а Неверов уже настолько привык к опеке, что и представить бы теперь не смог практической жизни без Хама. Да и то сказать, жилось ему как за каменной стеной.

Так решился квартирный вопрос.

Неверов даже и представить не мог, по какому такому особому праву может он сменить свою заветную однокомнатную на особняк. Не было желания ни думать об этом, ни говорить. Однако Хам и не заводил разговора. Удлинив телефонный шнур, так что аппарат можно было утаскивать в ванную или на кухню, он часами напролет яростно названивал в разные концы столицы. То оскорбительно косноязычил и гунявил, то присюсюкивал и похихикивал, то развязно балаганил, и тогда казалось, что в ванной или на кухне он приятельски похлопывает кого-то по плечу. Но нередко голос его звучал металлически грозно, слова вырывались как свинец из дула пистолета – он приказывал, угрожал, после чего всякий раз шумно сопел, шмыгал вечным насморком, выслушивая, видимо, доклады и оправдания.

Но как бы то ни было, а однажды, когда Неверов уже оделся на службу, Хам, манерно хмурясь, сказал:

– Все нервы испортили – дикари; но я до них доберусь, грядет и на них судный день. – Тотчас он чему-то ухмыльнулся и, кротко клоня кабачок, спросил: – Мой академик, нет ли в ваших бумагах и книгах, исключая то, что находится в столе под замком, нет ли чего такого, к чему мне и – тем более! – посторонним прикасаться строго запрещено?.. В чем дело? Ах, дело пустяшное, но может так случиться, что придется срочно съезжать из этого угла. Ну, стол рабочий я беру под личную ответственность, его переправят так, что ни одна пылинка не колыхнется. А остальное?

Не принимая все это всерьез, Неверов ответил:

– Ах, Хам, Хам, все остальное и даже не остальное вот здесь, – при этом он постучал согнутым пальцем по Хамову затылку, – и там. – Он указал через окно в сторону института. – Ведь ты знаешь, что даже в столе под замком – только мое личное.

– Вот и отличненько, вот и прекрасненько, – залебезил Хам, вытанцовывая вокруг Неверова, щеточкой смахивая пылинки с пальто.

А спустя неделю в первой половине дня Хам позвонил в институт – впервые:

– Простите, Иван Андреевич, говорит ваш покорный слуга. Вынужден побеспокоить, будьте любезны и выслушайте…

– Ну, ну, в чем дело? – раздраженно прервал Неверов, он только что возвратился от начальства и был не в духе.

– Иван Андреевич, – кротко доложил Хам, – возьмите бумажечку, карандашик и запишите, так сказать, новые координаты.

– Какие, к черту, координаты! – возмутился Неверов, хотя уже взял ручку и пододвинул лист бумаги.

– Мы переехали, – все так же кротко известил Хам, а так как Неверов, видимо, оглушенный новостью, молчал, он продолжил известие: – Как и предполагалось: улица Толстого, дом 144 г, второй этаж. Ваш служебный пазик останавливается в сотне шагов от подъезда – здесь его конечная остановка. Самостоятельно удобнее от Эйнштейна на маршрутке… Да, да, да, так, так, так, – подтвердил любезно Хам и положил трубку. А Неверов, бросив перо, весело засмеялся, засмеялся необыкновенно раскатисто, весело как никогда. Даже закурив и успокоившись, он сквозь смех восклицал:

– Ну и сволочь, ну и Хамло! Вот так эгида!

То ли его смутила столь неожиданная перемена местожительства, то ли смутили какие-то другие обстоятельства, но так или иначе – Неверов смутился. Он вышел из автобуса, как обычно, на окраине города. Покрутился в районе знакомых магазинов и в конце концов сел в маршрутное такси, решив тотчас и практически освоить дорогу. Пока шофер выдерживал график, а тесный салон маршрутки заполнялся пассажирами, Неверов, притулившись в дальнем уголке, сокрушенно размышлял, а что же он ответит, если спросят, каким образом, на основании чего он оказался в новой квартире? Кривил в усмешке рот, пожимал плечами, но даже какого-нибудь нелепого ответа в голову не приходило. И отпала всякая охота ехать на улицу Толстого. Но деваться-то некуда. Неверов зябко поежился, вдруг с унынием осознав себя бездомным человеком. Подумалось, а не поселиться ли в углу кабинета, поставить ширмочку… и ни ходить, ни ездить не надо. Черт с ним, с Хамом, пусть себе там и живет один. И разлилась по всему телу гнусная тоска, точно такая же тоска, какую он пережил по выходе из крематория.

Но когда маршрутка покатила к центру города, Неверов уже отключился от квартирных и прочих бытовых проблем. Вновь – в который уже раз за последние недели – в сознании зазвучали знакомые и незнакомые голоса – хором об одном: институт обязан выполнить государственное задание, институт не может оставаться только теоретической единицей. И все это звучало и теперь убедительно, но всплывал родной голос Скобелева, последними словами которого были: «Не соглашайся, это будет кабальное открытие». Однако ему перечил иронический голосок Хама: «Не соглашайся! А что из того? Свет клином не сошелся. Кому докажешь? Не возьмешься ты, другие возьмутся. Только тогда поджимай хвостяру и переходи на подножный корм. Не соглашайся! Такой ведь теоретический… простите за выражение». И Хам не менее логично доказывал, что спецзаказ – это удача, которая дважды не повторяется. Это все: условия для любой последующей теоретической работы, слава, почет, звания всех мастей – словом, все, что необходимо гениальной личности в пределах земного. И главное, потребуется всего три-четыре года, максимум – пятилетка. А впереди жизнь! УП-1 должен быть создан и будет рано или поздно создан. И если Неверов ближе других к проблеме теоретически, то и у других ученых головы на плечах, а не на другом месте…

…Была встреча с президентом – надо! А предвидят ли они возможные последствия?.. Ведь все это гигантское создание должно быть снабжено самозащитным устройством, при идеальном решении система не подвержена опасности. Она защитит сама себя даже в случае космических бомбардировок. Энергетических ресурсов, скажем, должно хватить на 200–300 лет. Система на полном самообслуживании, отклонения и дефекты самоустраняются. И даже если «хозяин» решит избавиться от создания – он не сможет. А если в заданную программу вкрадется неточность или через 50 – 100 лет она окажется рутинной… Правда, пока непосредственная задача – разработать и предложить самовосполняющийся источник энергии. И это главное, все остальное решится элементарно. Само по себе открытие великое, открытие века, зато и может обернуться тем зверем, укротить которого уже невозможно. Не этот ли зверь и перекусит виток спирали…

Неверов почувствовал, как что-то мягкое и живое теснит его; затем он уловил слова, злобно сказанные: «Налопаются и как чокнутые. Ишь, развалился – барин». И только тогда Неверов освободился от своих мыслей. Толстая женщина с круглым песцовым воротником на шее и с большой хозяйственной сумкой на коленях, покручиваясь из стороны в сторону, пыталась еще и еще потеснить Неверова, хотя и без того он вплотную был прижат в угол. Неверов глянул за стекло – маршрутка стояла на прежней остановке, то есть там, где он и сел, в районе Эйнштейна. «Как долго», – подумал он, но тотчас понял, что уже поздний вечер. Значит, прокатился туда-сюда, а может, дважды. Осознав глупость положения, Неверов коротко засмеялся, а толстая соседка, прекратив на время возиться, покосилась на него подозрительно.

Неверов отвлекся, успокоился. Организованный Хамом переезд уже не огорчал, сомнения показались нелепыми. И вновь он засмеялся, видимо, окончательно убедив соседку в том, что рядом с ней душевнобольной. Теперь толстуха пыталась отодвинуться от ненормального. А вдруг буйный – укусит.

Дом 144 г Неверов отыскал без труда, хотя за фасадными многоэтажными коробками с лампами дневного света приземистый особняк не освещался. Но Неверов почему-то наверняка шел к этому дому.

Нижний этаж был слеп. Лишь за углом, сбоку, желто светилось небольшое оконце. Зато второй этаж сиял всеми окнами. Ярко был освещен и подъезд; рельефно, красиво вырисовывались кованые витые кронштейны парадного, массивное литье и даже замысловатая решетка под ногами – все выглядело солидно и внушительно.

Щурясь и озираясь, Неверов медленно поднялся по стертым мраморным приступкам лестницы на площадку второго этажа. Единственная дверь, под кнопкой электрического звонка на листе бумаги значилось «И. А. Неверов». Осторожно Неверов нажал кнопку, прислушался – не слышно. Он было уже решил, что звонок не работает, когда дверь бесшумно распахнулась и сияющий Хам, клоня голову, жестом правой руки предложил – прошу.

Из прихожей, где Неверов снял верхнее платье и переобулся в домашние туфли, они прошли в просторную пустую гостиную. Кроме сверкающей чистоты и амурчиков на лепном потолке, здесь ничего не было. Хам уже раскрыл рот для доклада, когда резко распахнулась обеими половинками одновременно дверь слева. Открыла ее женщина ягодицами. Не видя мужчин, она тотчас бухнулась на колени, продолжая старательно руками разглаживать ковровую дорожку.

– Кто такая? – тихо спросил Неверов.

– Это? Э, можно громко. Это Биржа Нюрка – во баба! – Хам вывернул вверх большой палец. – Она там, внизу, живет, вроде уборщицы или смотрительницы полуподвала. – Видя недоумение и укоризненность Неверова, Хам пояснил: – Вслух громко можно. Во, говорю, баба. Глухонемая. Не подслушает, не сболтнет! Я с ней договорился за четвертной в месяц: она у нас будет ажур наводить. Трудяга-баба, старательная. И вообще… – Хам лукаво подмигнул и, в то время когда женщина начала подниматься с коленей, в несколько скачков оказавшись рядом, звучно шлепнул ее по обтянутым платьем ягодицам. Женщина мыкнула, быстро вскочила на ноги и повернулась сияющая. Но смутилась, залилась румянцем, опустила глаза.

– Вот ведь она у нас какая за-а-астенчивая, – пропел Хам. – Ну, подними, подними харюшку, подними, – и пальчиком поддел под подбородок. Это была крепкая краснощекая женщина лет сорока. – Вот, Нюрка, это и есть Иван Андреевич, наш академик. – Слова были адресованы Неверову, а для нее Хам быстро объяснил пальцами. Она восторженно закивала головой, помыкивая, – поняла, хозяин пришел. Хам перевел ее жестикуляцию: – Пусть, говорит, посмотрит, хорошо ли убрала… Хорошо, хорошо, – сам же и ответил, – а плохо будешь служить – раз и квас, момент – и выгоню… Иди, иди к себе, – сказал он вслух и на пальцах, – завтра придешь. – И вновь припечатал глухонемую пониже поясницы, причем женщина, похоже, обошлась без смущения.

На замечание Неверова, что, мол, не следует так обходиться с больной, да и вообще… Хам подмигнул недвусмысленно и ответил:

– Я уже ее приручил… Однако хватит. Посмотрим, где мы будем жить, – академическим тоном предложил Хам и повел.

Не считая прихожей, кухни, ванной и других подсобно-хозяйственных помещений, восемь комнат этажа были великолепны – светлы и просторны, но пусты. Даже кабинет Неверова, более-менее обставленный, выглядел убого: нелепо торчали стеллажи, на метр не достающие до потолка, и двухтумбовый стол с черной настольной лампой выглядел дешевой гробиной, а индивидуальное кресло Хама – вовсе уродец. Словом, были великолепные паркетные полы, великолепные стены, высокие лепные потолки, великолепные окна, в конце концов, в столовой великолепный камин, выложенный массивными блоками полудрагоценного малахита, но и только. Вся перевезенная утлость затерялась, утонула, осела хламом, так что Неверов, смущенно улыбнувшись, сказал:

– Что-то, любезный, здесь мне не по душе. А не отвалить ли нам восвояси – к старику Эйнштейну?

Хам не воспринял реплику, Хам был задумчив и даже хмур. Полированным мизинчиком он быстро водил по оконному стеклу, чистое стекло певуче поскрипывало. Хам морщился. Наконец он заговорил:

– Теперь уже, Иван Андреевич, не до шуток, – он поджал и без того тонкие губы, прикрыл глаза. – М-да, не до шуточек. Коммунальная клетка на Альберта, 44 – уже забита осчастливленной семьей из четырех душ. А в нашем распоряжении, увы, недурственный этажик. – Хам выпрямился, потянулся, повыдвинул вперед грудную клетку, глянув на Неверова так, как если бы приглашал сойтись врукопашную. – Мы бедны, Иван Андреевич, и в этом вся беда. Мы нищи. Увы, мы не графья, денежки зарабатываем трудом праведным, не эксплуатируем народные массы…

Неверов беспомощно втянул голову в плечи, развел руки, как вдруг – встрепенулся: вспомнил, да ведь в портфеле 800 рублей – гонорар за одну из совместных с шефом публикаций.

– Вот, – и торжественно протянул деньги. – Здесь восемьсот рублей.

Хам скептически поморщился, небрежно взял пачку и лениво отбросил кредитки на подоконник.

– Гроши, Иван Андреевич, копейки, центы, пфенниги. А нам бы покрупнее. Тысяч двадцать хотя бы, двадцать. – Неверова точно в темечко клюнули. Хам усмехнулся. – Через полгода появится кругленькая сумма… Ваш коллектив уже выдвинут на соискание Государственной премии – за старую разработку. Да-да, не удивляйтесь – так и будет. Но это, запомните, государство даст аванс – материальный стимул – за будущую разработку спецзаказа. А новым, увы, пора заняться вплотную… Это так, для информации, а пятачки нам необходимы уже завтра. Какие тут шуточки, Иван Андреевич.

– Не знаю. Здесь все, что у меня есть. – Хмурясь, Неверов кивнул на рассыпанные по подоконнику десятки. – Надо поинтересоваться, может быть, взять какую-нибудь ссуду.

– Ссуду! – Хам застонал. – Ссуду на приобретение коровы – все те же восемьсот рублей! Ах, – он коротко взмахнул ладошку вверх. – Десять процентов годовых – хоп?.. Да что тут непонятного?! – слегка возмутился Хам. – Нам в портфельчике доставят денежки, ну, двадцать или сколько угодно тысяч. Разбогатеем в течение года – отдаем 22 000, на сутки передержим – 24 200 и т. д. Вся арифметика – устный счет, без всяких там компьютеров.

– Ну, если можешь, сделай милость, ты у меня распорядитель, – смущенно пробормотал Неверов. – Сам же говоришь, через полгода получим аванс.

Всю напряженность Хама рукой сняло, он, казалось, даже подпрыгнул на месте, заулыбался, запошмыгивал носом.

– Вот это по-нашему, с размахом, с перспективой, ай да Иван Андреевич, ай да мой академик! А аванец, ей-ей, будет, только работать надо, за дело браться, за дело, мой мальчик!

Хам вертелся то вокруг себя, то вокруг Неверова. Наконец понял, что ему необходим телефон. Он подхватил с пола аппарат, сунул его на подоконник, сорвал трубку и вонзил пальчик в номерной диск.

– Это я, это я! – нетерпеливо воскликнул он. – С улицы графа Толстого… Что? Толстые – все графья? Ну, зеркало, зеркало, отлученный, протестант… Без хохмачек: двадцать – через час. Ясно, ну и отличненько. – Хам умильно склонил кабачок, прикрыл глазки и аккуратненько положил трубку в гнездо аппарата. – Все, Иван Андреевич, все. А эти рублики, – Хам поклевал пальчиком в подоконник, – возьмите-ка себе на карманные расходы… Из них, да, уплатите за профсоюз – не стыдно, год не плачено, это вам не времена Галилея. И еще: собственноручно вручите полсотни Нюрке, можно семьдесят пять – за квартал. Да, вот что: организуйте – организую все я! – в каком-нибудь неброском кабаке неброский выпивончик, присовокупив его к защите. Кстати, Иван Андреевич, а вы не забыли – послезавтра защита. – Неверов и затылок поскреб – забыл. – Ну, это ничто, это формальность. А вот обмыть – обязательно, это не формальность. Приглашайте без выбора – всех. – Хам погрозил Неверову мизинчиком. – И не откровенничайте с Султановым, этот старый гомик еще занимается и плагиатом…

Они так и стояли возле окна, за которым шагах в пятидесяти в слабом освещении маячила полуразрушенная церквушка. Хам резко вжикнул пальчиком по стеклу и резко повернулся к Неверову.

– О Русь, – проскрипел он. – Там пришлось избавляться от сифилитика, здесь – от этой дикости. – Он кивнул за окно. – Зла не хватает. Неужели для этого революции, чтобы глазеть на эти лжемессианские пережитки. Бульдозером, под корень, ыы-ых! – Получился рычащий неумолимый звук. – Крестики, попики, опиум, и куда только партия смотрит… а все этот семинарист… Ах, простите, мой академик. Ужинать, ужинать, ах, худой мой кабачок! И шампанское во льду в честь первой ночи в графском домике. А ужин… – Хам звучно чмокнул в собранные пальчики и повлек, и повлек Неверова к столу.

А Неверов виновато улыбался, думая о том, сколько же хлопот взвалил на свои плечи Хам.

Не успели они и разместиться за столом, как запел мелодично электрозвонок. Хам встрепенулся, одернул жилеточку и заскользил по паркету в прихожую. Через минуту он возвратился, покачивая на пальчике новенький кожаный темно-желтый портфель.

– А вот и денежки припрыгали, – сообщил он и торжественно раскрыл портфель с тугими пачками кредиток. – А это расписочки, в коих мы и распишемся.

Расписки состояли буквально из десяти слов: обязательство возвратить полученную сумму с десятью процентами годовых.

– Не сомневайтесь, тютелька в тютельку, грошик в грошик – считать не надо, – приговаривал Хам, ставя подпись, а точнее – замысловатые крючки вместо подписи. Расписался и Неверов. Один экземпляр обязательства Хам сунул в портфель; размахивая вторым экземпляром, заскользил в прихожую. Через открытые двери донесся его голос:

– Ва-а-ли. Расписку получил? Получил. Что еще? Портфельчик? Вот тебе портфельчик! – раздался звучный шлепок ногой под зад. – Пошел вон! – уже сквозь смех цыкнул Хам. – Ну! Не то, как говорит мой академик: по кабачку врежу!

В пятницу десятого месяца восемнадцатого дня И. А. Неверов был провозглашен доктором физико-математических наук. Коллеги восприняли факт этот как триумф молодого двадцатисемилетнего ученого, а ученый, смущенно улыбаясь, сошел с кафедры и поразил ученую элиту слишком звучным заявлением:

– Пойдемте все в кабак, там, наверно, все готово.

После минутного замешательства грянули аплодисменты. Ай да Неверов – не оплошал, ай да молодец! Правда, ученая элита, как бы восприняв все это за шутку, удалилась, зато доктора и кандидаты наук, оживленные, отправились в кабак «Пекин».

Последнюю неделю Неверов настолько был занят, так много вдруг одновременно свалилось неотложных хозяйственно-технических забот, что все это время прожил он в двойном угаре.

А между тем двадцать тысяч, вверенные в распоряжение Хама, потрясли торговую Москву – нет, не суммой, а натиском. Черная «Волга» металась по столице. Хам врывался к директорам и завам магазинов и баз и, как говорится, с ножом к горлу. Нет, он не набрасывался на дорогие вещи: первым условием выставлялось удобство, вторым – гармония. При нем в темно-желтом портфеле был объемистый рукописный свиток, который он солидно распускал и, тыча пальчиком в наименования, степенно говорил:

– Мой академик выделил на ковры всего четыре тысячи рублей, – и косился на директора или зава, мгновенно угадывая и характер того, и настроение: – Ну-ну, Пупсик, ты мне телегу в мешок не тискай, мой академик не скуп – зелененькую на сигареты получишь, – цинично говорил он одному; зато другому не менее цинично напоминал: – Мой академик – друг Ландау, а Ландау не Ежов, Ландау шутить не любит. Чтобы через три часа вся эта номенклатура была отгружена, да не забудь счет и рабочих, – и тотчас вытягивался навстречу обескураженному администратору и шипел в лицо: – Башку, петух, скручу, только попробуй – сорви мне мероприятие. – И, надвинув на глаза шляпу-котелок, совал под руку темно-желтый портфель и мчался к черной «Волге», считая, что дело сделано.

И действительно, к дому 144 г по улице Толстого как по графику подходили и подходили машины-фургоны. Хам четко распоряжался, указывал что куда, причем истерично негодовал, когда рабочие пытались двигать по паркету тяжелые предметы. Одному с похмелья нерадивому он даже врезал по загривку. Зато каждому по окончании дела наливал по стакану хлебной водки, напутствуя:

– Молодцы, мужики, молодцы! Богатыри, ах, славно пьете! Пейте, пейте, за науку, за моего академика.

Мужики стеснительно стягивали шапки, глотали непривычно мягкую водку, закусывали прозрачными дольками балыка – и блаженно улыбались…

Хам уложился в смету. Всего лишь девятьсот двадцать рублей потратил он на «смазку» и на хлебную с балыком. Второй этаж графского особняка обрел неповторимое великолепие.

Стоило Неверову войти в прихожую, Хам тотчас понял: сегодня его подопечный нормален – видит, слышит, понимает. Тогда-то он и повел Неверова в изумительное путешествие по комнатам – даже в туалет обязал заглянуть. Особенно по душе пришлись три комнаты, предназначенные только для науки. Рабочий кабинет с тремя столами: физика, математика, общий. Из кабинета одна дверь вела в спальную, вторая – в изящную гостиную-библиотеку, где было все предусмотрено, чтобы уютно провести встречу с коллегами. Остальные комнаты распределились так: столовая, смежная с кухней; промежуточная комната – ничья; зал, или холл, как называл переднюю Хам, и далее две смежных шикарных комнаты – кабинет и спальная Хама. В спальной, действительно, стояла широкая тахта, на которой можно было бы спать и поперек. До крючочка, до пепельницы – все было учтено…

Просматривая отчет с остатком в 120 рублей, Неверов болезненно усмехнулся, подумав: а двадцать тысяч висит на шее. Но Хам тотчас подсунул газету, где черным по белому было написано, что группа ученых, руководимая ранее Скобелевым-Волобуевым, за успешную разработку и т. д. выдвинута Академией наук на соискание Государственной премии…

– Не извольте угнетаться, мой академик, все возместится…

Неверов заметно ободрился, погладил своего друга по полированному затылку и попросил приготовить ванну.

После ужина с массандровским вином они сидели в приземистых креслах перед камином, пили кофе, курили ароматные сигареты, обсуждали домашние вопросы. Витыми никелированными щипцами Неверов поправлял в очаге березовые чурочки, невольно наблюдая, как, охватываемая пламенем, скручивается и сочится береста, а Хам докладывал, объяснял, предлагал.

Бесшумная глухонемая убрала со стола посуду и теперь, затворившись, управлялась на кухне. Со двора глухо проникал рокот бульдозера, и от этого рокота сердце Хама то замирало в истоме, то билось учащенно. Вторую ночь механизированная бригада строителей сносила церквушку. И когда начинал постукивать пневматический молоток или завывал колесный экскаватор, Хам не выдерживал: срывался с места, отодвигал тяжелую штору и вглядывался за окно. А возвращаясь в кресло, всякий раз, как будто оправдываясь, ворчливо бубнил:

– Ну кругом, кругом пережитки, кощунство – и за что умирали…

Уже обсудили и решили, что необходимо заиметь говорящую женщину, которая занималась бы приготовлением пищи, была бы горничной и экономкой, и совсем хорошо, если бы и жила здесь – в ничейной комнате. Хам заверил, что на неделе такая особа будет доставлена, можно хоть завтра, но-де он, Хам, организует конкурс, чтобы бабочка была по всем статьям. Оставалось переговорить о новой литературе, которую Хам каким-то чудом доставал как из-под земли, когда из кухни быстро вышла Нюра: крутнула пальцами, мыкнула и ушла в прихожую. Хам пояснил, что звонят и что для глухонемой на кухне установлена световая сигнализация. Нюра возвратилась взволнованная. Она быстро объяснила, что за дверью четверо мужчин и что у одного под штатским военная форма.

Хам выскочил из кресла, зыркнул вокруг настороженными глазками, нырнул зачем-то под стол, выскочил и распорядился:

– Это в связи с началом работы над спецзаказом. Примите спокойно, лишнего не говорите, поглядывайте на меня. Я – замер. – И он яростно ощерился на Неверова и на бледную Нюру – идите, мол, встречайте.

Хам не ошибся, тем более одного из гостей, подполковника Ткачика, Неверов знал. Ткачик поддерживал постоянную связь со Скобелевым-Волобуевым. Поздоровались. Неверов предложил пройти, а глухонемой как смог объяснил, чтобы она сварила кофе и приготовила на стол.

Но каково же было удивление, когда в столовой между столом и камином Неверов увидел иксообразную корягу – Хам с табличкой на шее «С. Коненков. «Страждущий». Дерево».

Ткачик тотчас восхитился:

– Коненков, да, да, Коненков! Баз подписи не ошибешься… Вот, товарищи, можете полюбоваться – подлинник, в единственном экземпляре… Ах, какая работа, гениально! Это из периода «Егорыча-пасечника». – И восхищенный Ткачик пощелкал Хама по лбу.

За стол Неверов усадил гостей так, что «скульптуру Коненкова» прямо мог видеть только он сам. Хам одобрительно подмигнул. Старшим из гостей оказался полковник Троицкий, двое других майоры. Неверов предупредил, что домработница приходящая и глухонемая, можно говорить свободно. Гости одобрительно, но сдержанно посмеялись. Извинившись за вторжение, Троицкий по-военному кратко пояснил:

– Вы более, чем я, понимаете, что предосторожность всюду необходима. То, что вас поселили здесь – очень хорошо. Внизу глухонемая и старая рухлядь, низ мы уже опечатали, а здесь, кроме вас, – никого. Похвально. Итак, вы позволите товарищам осмотреть помещение, аппаратуру и прочее?.. Сидите, сидите, – остановил Троицкий. Из-за стола поднялись майоры и Ткачик.

Троицкий с Неверовым остались наедине, беседовали мирно обо всем, и Неверов вовсе не замечал и не догадывался, что опытный полковник попросту допрашивает его: о знакомых, о личных связях и т. д. Он одобрительно улыбался, когда Неверов смущенно объяснял, что ведет затворнический образ жизни и что ни друзей, ни даже личных связей с женщинами у него нет – некогда…

– Итак, две просьбы, – после паузы и коротких соображений подытожил Троицкий. – Первое: сообщайте Ткачику имена тех, кто будет пытаться завязать с вами знакомство или связь, исключая, понятно, ваших прямых коллег; и второе: за пределами института вам необходимо сменить фамилию. Ну а о личной вашей безопасности мы позаботимся.

Неверов скептически пожал плечами.

– Задача… Иванов, Петров, Сидоров – на выбор. – В это время он поднял взгляд: Хам подмигнул и тотчас выворотил язычище, который, скорее, напоминал солидную мужскую ладонь. На языке отпечатано: «Пророков».

– Иванов, Петров, Сидоров, нет, не то. – Троицкий сосредоточился. – Что-нибудь посамобытнее, что ли.

– Хорошо. Отныне я буду Пророковым.

– А вот это уже то, – одобрил Троицкий. – Завтра вам доставят документы на имя Пророкова. А заодно и табличку на дверь… Скажите, вы приглашали художников дли оформления комнат? – неожиданно полюбопытствовал он.

Хам так и затряс кабачком – нет!

– Нет, – вяло ответил Неверов, – я все продумал сам, правда, с помощью литературы.

– А я хотел адресок позаимствовать. Никак не могу со вкусом оформить свои апартаменты…

Пришли из обхода Ткачик и майоры.

– Все в порядке, товарищ полковник, – доложил Ткачик.

– И у нас в порядке, – улыбнувшись, ответил Троицкий. – Знакомьтесь: доктор физико-математических наук Пророков Иван Андреевич. Пророков, – внушительно повторил он…

Когда, проводив гостей, Неверов возвратился в столовую, Хам рявкнул из-под стола:

– Пророк! Будь здесь, никуда не ходи! Я организую дезинфекцию. – Он вынырнул из-под стола, но то была уже не скульптура Коненкова, а повседневный Хамчик в белоснежной рубашечке, в жилеточке с массивной серебряной цепочкой от часов.

– Вали дезинфицируй. – Неверов бухнулся в кресло перед камином и весело засмеялся. – Пророков!..

А Хам уже вовсю гремел телефонными аппаратами, хлопал дверями, возился в прихожей, в ванной – во всех комнатах. Наконец он возвратился усталый, но довольный. Вытер голову носовым платком и тоже бухнулся рядом в кресло.

– Лялю им в одеяле, товарищ Пророков, – Хам вывернул остренький кукиш. – Глазки и ушки у меня в кармане… Знаю я его… апартаменты, – он явно передразнил Троицкого. – Повесил на стену оленьи рога, сотню книг, как в музее, под стекло втиснул и радуется и думает – все знаю. А доченька каждую неделю ночевать нового чувака водит… апартаменты. Шерлоки Пронины, да я их всех бы, бездарей, с госслужбы вытурил, дотаций бы лишил… апартаменты. – И засопел обиженно.

Пригретый добрым березовым жаром камина, скрестив на животе руки, Неверов уснул в кресле. А Хам механически выщипывал из грозди ягоды винограда, давил их языком, задумчиво и отрешенно смотрел в костер камина. О, сколько он пережил огня – радостного и печального, победного и пораженческого. Далеко были его мысли, мысли его витали в тысячелетиях. Он видел и помнил огонь истории как сегодняшний день, он помнил уроки истории… Изредка Хам с поскрипыванием вздыхал и чему-то невесело улыбался тщедушной улыбкой.

Порой Неверову казалось, что он работает и во время сна, а иногда чудилось, что он и вовсе не спит – лежит и думает с закрытыми глазами. Как смена времени дня, как смена времен года, вся внешняя жизнь с большими и малыми заботами вновь не существовала для него – поглотила идея открытия. Он уже не задумывался о практическом использовании открытия в будущем, теперь для него реально существовал лишь мировой океан природы, и одну из великих тайн, одну из загадок этого океана и призван разгадать он – Иван Неверов. И не только идея властвовала над ним, но и он властвовал над идеей. В этом поистине достойном единоборстве и терялись одноликие дни его жизни.

Он руководил работой вновь созданного института. Здесь были собраны лучшие специалисты-ученые. И весь этот мощный мыслительный аппарат содрогался от напряжении. От каждого стола, от каждой машины и прибора невидимые нити стекались в кабинет Неверова, откуда он, случалось, не выходил неделями. Неверов, вероятно, и сам не сознавал, что в его голове проблема уже решена, открытие сделано, что задачи, поставленные перед многочисленными отделами, в его голове уложены в готовом виде. Руководители отделов и бюро поражались стихийности мышления молодого шефа. Шеф, как правило, посиживал за столом и отрешенно поглаживал нахохлившегося ворона – Карла. Посетитель предупредительно кашлял или тотчас обращался по имени и отчеству – Неверов вздрагивал. Нередко он морщился, иногда прерывал коллегу на полуслове и тотчас давал ответ на вопрос или крупным росчерком выписывал на листы бумаги готовые расчеты или необходимые формулы и выводы, ради чего и трудилось бюро или даже отдел. И все понимали: процесс необратим, результат поиска предопределен, необходимо лишь время.

Карла торжественно на день рождения подарил Хам. Ворон был необыкновенным хотя бы потому, что ему исполнилось полных двести лет. Неверов усомнился в таком долголетии, но золотое колечко, намертво вросшее в лапку птицы, неопровержимо свидетельствовало, что Карл закольцован в Париже в год своего появления на свет, о чем свидетельствовал и документ, оформленный в Ирландии и подтвержденный в России в 1788 году. Карл хромал на закольцованную лапку, летать толком не умел, чаще степенно ковылял вперевалку, но к домашним условиям был приспособлен вполне. Легко взлетал на стол, на плечо, на шкаф, перелетал из одного угла в другой. Лакомился ворон брынзой и устрицами с душком. И Неверов нередко нервничал и даже терял работоспособность, когда у Карла вдруг не оказывалось ни того ни другого.

Птица давно выцвела, утратила свой вороненый блеск, перо и пух, скорее, были грязно-серыми, и клюв серый, облупленный, и шея полуголая, и сплошные безразличные глаза под пленочной поволокой. Карл любил дремать на плече Неверова, но чаще он сидел на столе по правую руку. Охотно подавал сигареты, спички или зажигалку, ручку, но любимым занятием было откладывание в стопку исписанных листов. Стоило Неверову исписать лист до конца, Карл осторожненько подхватывал его толстым клювом и укладывал в ровную стопку. Хам утверждал, что Карл добрую половину жизни провел в писательских кругах. Если же что-то падало со стола, то поднимал непременно Карл и страшно сердился, кричал, если вдруг кто-то опережал его. Иногда они беседовали, хотя по-русски ворон говорил лишь свое имя, да и то с акцентом.

И вновь под ветром роптали опавшие листья, и небо за день по несколько раз меняло свой облик. Пустырь между институтом и окраиной города давно отцвел и пожух, отчетливее и холоднее обозначился асфальт прямой дороги – как лезвие ножа по рукоять в столице.

Неверов шел медленно и, казалось, бесцельно. Следом ковылял Карл, изредка сердито пощелкивая клювом. А сзади на почтительном расстоянии медленно их сопровождала «Волга» бежевого цвета: за рулем Таричан, рядом – теперь уже полковник в штатском – Ткачик.

Когда Карлу надоело скакать по асфальту, предупредительно вскрикнув, он в один мах взлетел на правое плечо Неверова.

Инстинкт вел домой. И там, где от автострады ответвляется улица с одним порядком домов – ул. А. Эйнштейна, Неверов свернул направо и скоро уже вошел в подъезд дома 44-бланш. На первом этаже торкнулся в однокомнатную квартиру – заперто. Он поднялся на второй этаж, но ни один из его ключей не подходил к замку. Тогда Неверов поднялся еще на этаж выше. От легкого прикосновения дверь под номером 13 отворилась, и Неверов с Карлом на плече предстал в дверях ярко освещенной квартиры.

На коврике посреди комнаты играла девочка. Лишь на миг она задержала на госте изучающий взгляд, но уже в следующую минуту сморщила носик и восторженно закричала:

– Мамочка, мама, беременские музыканты! – Она уперлась ладошками в пол и поднялась на ноги. Карл повел сонным глазом, мотнул башкой и громко объявил: «Карл!» Девочка даже визгнула, захлопала в ладоши: – Мамочка, беременские музыканты!

Неверов уже намеревался ускользнуть на лестничную площадку, когда из кухни вышла Катя. Она настолько растерялась, что бессмысленно руками подхватывала себя то за бедра, то за грудь, точно пытаясь освободиться от фартука. Наконец поздоровалась, притянула за гостем дверь, повернулась к дочери и сказала:

– Нет, доченька, это не музыканты, это… это Иван Андреевич Неверов. Иван Андреевич раньше там, внизу, жил.

И лишь теперь Неверов окончательно понял, где он и кто перед ним.

– Нет, – возразил он, – вы ошиблись, моя фамилия Пророков.

– Как же это? – она удивилась.

Клоня голову, Неверов повторил:

– Пророков.

– Иван Андреевич? – растерянно спросила она.

– Это точно – Иван Андреевич. – Он улыбнулся.

– Иван Андреевич, айда играть, – позвала девочка и потянула Неверова за полу плаща в комнату.

– Проходите, Иван Андреевич, проходите, – спохватившись, засуетилась и Катя. Неверов беспомощно оглянулся на закрытую дверь.

– А я, знаешь, и играть не умею, – сконфуженно признался он девочке. – Поиграй с Карлом… – Он уже намеревался спросить, а как зовут девочку, когда мать, поправляя дочери гребенкой челку волос, сказала:

– А это наша Наташа.

– Наташенька Валуева, – поправила дочка. – Мать засмеялась. – И мне вот сколько лет, – спрятав за ладонь большой и мизинчик, Наташа выставила три пальчика. – А ему? – и указала на Карла.

Теперь засмеялся Неверов.

– О, ему двести лет… Иди, Карл, поиграй с девочкой Наташей!

Карл, старчески поворчав, прыгнул с плеча на пол, подскочил к Наташе – и развязал бантик на ее голове; громко крикнул и заковылял по комнате, притворно волоча крыло: лови. Наташа, заливисто смеясь, пустилась вдогонку. Но притвору Карла догнать было невозможно: он ускользал из рук, вспрыгивал девочке на спину и точно потешался над ней: кар, кар, кар. Они устроили такую свалку, что вскоре разбили глиняную вазочку.

– Ах, Карл, как тебе не стыдно, – строго укорил Неверов. – Сейчас же убери черепки.

И Карл с Наташей занялись уборкой.

Он сидел, облокотившись на край стола; Катя стояла здесь же рядом и все пыталась пристроить куда-то руки – то прятала их за спину, то под фартук.

– Что ж вы, Иван Андреевич, и не зайдете, хоть бы заглянули другой раз… три года уже с лишним.

– Три года, – не то удивленно, не то вопросительно повторил Неверов.

– Три… А где вы теперь-то живете? – осторожно попытала Катя и тотчас, как будто оправдываясь: – Тогда так быстро поднялись: я в поликлинику ушла – были, пришла – нет.

– Да, да, – механически согласился Неверов и так же механически извлек из кармана небольшую лощеную визитную карточку – изобретение Хама.

Катя, поражаясь, медленно прочитала вслух:

– Доктор физико-математических наук И. А. Пророков, ул. Л. Толстого, дом 144 г, тел. 12345678… Вот ведь вы какой, Иван Андреевич. – Ей хотелось спросить о многом, пожаловаться, рассказать, но не осмеливалась на лишнее слово. – А поседел, и морщины, – вдруг с состраданием заметила она. – Наверно, работы много?

– Много, очень, – невнятно ответил он. В памяти его вдруг колыхнулось прошлое, что-то нежное и волнующее пробудилось, ожило в нем – это было когда-то давно, но после уже никогда не повторялось. Он медленно перевел на нее взгляд и спросил: – У вас ведь муж – летчик?

– Да, – она тряхнула головой, – летчик. Теперь он не летчик, теперь он бортмеханик. А сейчас в отпуску, на родину уехал.

– На какую родину? – озадаченно переспросил он.

– На родину, на родную, на свою. В деревню уехал в отпуск, из рязанских он.

– Вон как. – Неверов улыбнулся – и вдруг: – Катя… звезда Катя, Ка-тя, – произнес он с такой откровенной теплотой, что из глаз Кати так и брызнули восторженные слезы. Она слепо ткнулась ему на грудь, а он сидел все так же неподвижно, правой рукой медленно проводил по ее лицу – от виска, по щеке к подбородку.

Пронзительно и гневно вскрикнул Карл, вспрыгнул на плечо Неверову, хлопнул крыльями и ткнул Катю клювом в голову. А Наташа молча с любопытством смотрела на взрослых…

В квартире 13 Неверов вспомнил и уяснил все, не уяснил он главного, что Наташа – его дочь. Зато, когда, прощаясь, он спросил, что ей при случае привезти в подарок, Наташа без запинки ответила:

– Братика мне привезти.

И теперь, вспомнив это, Неверов добродушно усмехнулся. Карл перебрался на плечо Таричана и всякий раз пронзительно кричал, когда на дороге возникала опасность или же в светофоре загорался красный свет.

– Ну и как наши дела, уважаемый? – почти весело поинтересовался Неверов, когда они сели за поздний ужин.

– О, мой академик, ваши дела вам лучше известны, а мои – ничего: бодрствую, служу, процветаю. – Хам ощерился, откинул голову назад, так, чтобы видно было два этажа золотых зубов. – Зубы вот вставил, давно собирался…

– А что это за табличка у нас на двери «Ученый секретарь Ха. Московский»?

– Не понимаю. – Хам заносчиво тряхнул головой.

– Кто такой Московский, что именуется моим ученым секретарем?

– Перестань, подлец, не чавкай! – цыкнул Хам на Карла – на краю стола тот управлялся с консервированными устрицами. – Какая невоспитанность… Ученый секретарь – это я. Вас это смутило, мой академик?

Неверов усмехнулся, уже раскрыл рот, чтобы ответить, но в это время горничная принесла кофе, фрукты, сливки и сигареты. Горничная новая – трудно было бы на трезвую голову ошибиться. Неверов как будто оробел.

В ней все было великолепно: платье, пропорциональность тела, пластичные руки, изящная шейка, с мягким покатом плечи и открытая до возможного грудь, матовое лицо, черные вороненые волосы и полунасмешливый, полунадменный блеск черных диковатых глаз.

Неверов первым отвел взгляд, причем успел заметить, как губы горничной еле уловимо дрогнули, так что от уголка рта вниз скользнула тень морщинки. Горничная разгрузила поднос и молча бесшумно ушла на кухню – и ни слова. Неверов шепнул:

– Кто такая?

– Иван Андреевич! – Хам укоризненно покачал головой. – Она у нас уже вторую неделю…

Неверов неопределенно хмыкнул.

– Ты знаешь, друг мой, такие, наверно… и египетским фараонам не прислуживали… где ты такую отыскал?

Хам лукаво подмигнул и, перегнувшись через подлокотник кресла, переключился на заговорщический шепот:

– Частное приобретение… с прицелом… – Он окончательно вываливался из кресла, шептал взахлеб, так что понять его было невозможно, звучно раздавалось лишь похрюкивание. Однако Неверов понимал его, кивал головой, а в конце концов погрозил внушительно кулаком, на что Хам, вскидывая из кресла ноги вверх, радостно визгнул.

– Мой академик! – наконец восторженно объявил он. – Ее зовут – Эва! И без церемоний! Эва! – позвал он. – Мой академик желает тебя лицезреть! – Неверов хлопнул Хаму по кабачку. – Эва! – еще отчаяннее взвыл Хам. – Покажись, звезда моя голубая!

Боже мой, какая же это кухарка?! Королева!

Ева манерно склонила головку и спросила приятным, чуть резковатым голосом:

– Что бы вы хотели, Иван Андреевич?

– Я? – нелепо переспросил Неверов и потер подбородок, сминая его пальцами. – Я бы хотел, чтобы на столе появилась бутылка вина и чтобы вы, Ева, сели с нами за компанию.

Она признательно улыбнулась. В следующую минуту на столе появилось вино, и Ева сидела рядом.

Когда первое смущение поулеглось, а хмель – ах, этот непривычный хмель! – жаром растекся по телу и как огнем лизнул щеки, Неверов оживился, повеселел, однако все же спросил, о чем уже неоднократно намеревался спросить:

– Скажи мне, какое отношение к нам имеет скобелевская «Волга»?

Хам только руками всплеснул.

– Ах, мой академик, ах, милая наука, ах, гений мой! Не я ли еще в начале года докладывал, что мы выручили вдову Волобуеву – купили эту задрипанную «Волгу» вместе с Таричаном. Это ваш лимузин, а полковник как бесплатное приложение, чтобы можно было нарушать правила уличного движения.

Неверов подумал спросить, а на какие деньги сделано это приобретение, но взгляд его задержался на Еве, и показалось верхом неприличия говорить при ней о деньгах.

Стоило Неверову отвернуться или просто отвести взгляд, как Хам начинал яростно вращать глазками, скалиться и ширять в бок божественную Еву, как будто что-то приказывая или подсказывая ей, на что Ева снисходительно усмехалась.

Когда же и вторую бутылку вина ополовинили, Хам скромно предложил премьеру.

– Моя мечта, – получив согласие на выступление, воскликнул он, – в будущем при Академии наук организовать художественную самодеятельность! Уверяю: весьма, весьма научно и здраво! В 11.00 для академиков и прочей шушеры производственная зарядка, а вечерком после мозговой работы – репетиции в кружках художественной самодеятельности, выступленья, концерты. Изумительно! Я веду программу, я – конферансье, я – объявляю: «Уральская рябинушка»! Исполняет академик Шыдлек, нет, академик Балахнин!

Неверов и Ева, переглядываясь, улыбались, но когда Хам вдруг неподдельным голосом академика Балахнина запел «Уральскую рябинушку», Неверов засмеялся, смеялся он до слез, так что исполнитель вынужден был делать паузы для роздыха. Затем Хам, посверкивая глазками, сдернул с плеча жилеточку и балаганно крикнул:

– Карлуша! Вам-пир! Сальто-мортале! – перевернулся через голову и принял позу.

Карл на камине встревожился, потянулся на лапках и начал вращать и тянуть шею так, как если бы его теснил китель с тугим негнущимся воротником. Воздев руки, Хам выкрикнул непонятные слова на жаргоне или на каком-то из иностранных языков, однако Карл, очевидно, понял его: захлопал крыльями и, трижды каркнув: Карл! Карл! Карл! – перемахнул на кабачок Хама. Распуская крылья, ворон вращался вокруг себя, вскидывал поочередно лапки, явно импровизируя танец… И началось невообразимое: Хам что-то выкрикивал, Карл пронзительно отвечал – создавался какой-то базарный галдеж. Но галдеж был только аккомпанементом к действию: они импровизировали пьянку – пьяных мужиков, драку, стреляли друг в друга и пели дуэтом. Однако венцом выступления был полет в космос: дважды по кругу обогнув столовую, перемахнув через стол, они друг за другом оба исчезли в камине… И как-то сразу вдруг наступила гробовая тишина. Неверов ощутил неприятный озноб. Видимо, то же переживала и Ева. Она поежилась и порхнула из своего кресла к Неверову, втиснулась рядом, прижалась как дитя. Невольно он обнял ее. Она уже потянула к нему вздрагивающий ротик, но распахнулась кухонная дверь и в столовую ворвался Хам с ковриком в руках – премьера продолжалась. Он бросил коврик под ноги и только встал на него, только закатил глазки к потолку, как из кухни крадучись приковылял Карл, прихватил толстым клювом край коврика, взмахнул крыльями – и дернул. Хам как подкошенный бухнулся навзничь. Ворон лениво взлетел на камин, нахохлился и тотчас задремал. А Хам лежал. Наконец он зашевелился, держась за кабачок, со стоном поднялся.

– Ну, погоди, стерва двухвековая! – скалясь из-под нависшего носа, проскрипел Хам и потряс кулаком – погрозил Карлу. Припадая на инвентаризованную ногу, придерживая затылок, Хам прихватил коврик и поволокся в свои покои. В дверях он вновь огрызнулся:

– Стерва, все мозги перевернул… премьеру испортил…

Утром Неверов вышел в столовую получасом позднее обычного. На столе ждал завтрак. Карл, нахохлившись, дремал на спинке кресла. Хам, уже забыв о ночном травматизме, в фартуке и в белом колпаке, который то и дело падал на глаза, возился на кухне и нарочито громко ворчал:

– И эта стерва в постель забралась, а я – кухарь… только ведь и у Хама организм не электронный… все Хам, все Хам, скоро и полы натирать Хам… – Наконец он высунулся из двери и радостно воскликнул: – О, мой академик! С добрым утречком, как отдохнулось?!

Однако от вчерашнего Неверова не осталось и следа: в ответ он лишь одарил каким-то потусторонним взглядом. Хам засопел, слышно было, как он сливает кофе…

– Карл! – крикнула птица. Неверов вздрогнул – пора. Он резко поднялся, комкая салфетку, вытер руки в быстро пошел в прихожую. Хам засеменил следом.

Нередко из тишины кабинетного одиночества он уходил в далекие странствия, уходил в такие дали, что не только люди, но и планета Земля безнадежно терялась в пространстве. Так однажды он побывал на одной из планет зазвездной системы. Планета была заселена дематериализованными существами. Духи существовали. Духи практически ничего не делали: не строили, не выращивали, не открывали. Духи утверждали, что именно в таком бездеятельном созерцании они и находят покой. Когда же речь зашла о научных открытиях, о тайнах законов природы, они в форме анекдотов рассказывали о том, что еще в далеком будущем предстоит открыть на Земле. И, смеясь, утверждали, что на Земле у живых материалий головы не в ту сторону повернуты. Неверов хмурился, досадовал, а духи – смеялись, и на все его доводы отвечали одним-единственным вопросом: «Зачем?» Он говорил, что с Земли на Луну и на другие планеты Солнечной системы летят корабли. «Зачем?» На Земле давно расщепили атом, ядро. «Зачем?» Он объявлял, что люди создали такую аппаратуру, что давно появилась возможность пересаживать сердца, а со временем и головы будут заменять. «Зачем?» В конце концов Неверов решил, что его разыгрывают, и тоже засмеялся. Ему же задали единственный вопрос: «А вы там у себя мух еще не всех уморили?» И Неверов невольно ответил вопросом: «Зачем?»

На память ему запечатали в колбу частичку его же духа…

Теоретически неиссякаемый источник энергий был открыт. С тех пор как начались практические эксперименты, опыты, Неверов все чаще улетал в длительные командировки, бывал на предприятиях, на полигонах, в шахтах…

Для внутреннего пользования одна за другой выходили его работы, и каждая из них вызывала восторг, удивление и робость у коллег по институту и Академии наук.

– М-да, действительный Пророк в науке, какой диапазон, какая гармония в мышлении! – солидно покачивая умудренными головами, признавались друг другу почтенные патриархи науки…

А дом 144 г по улице Толстого существовал мирно и неприметно – ни один звук не проникал на второй этаж, как и оттуда не выходило ни единого звука. Соседи в многоэтажных панельных домах толком и не знали, кто живет в особняке, да и кому какое дело – кто живет. «Какой-то начальник», – рассуждали одни, видя, как утром «Волга» бежевого цвета увозит жильца, а привозит уже поздно вечером или вовсе не привозит. А те, которые замечали при Неверове Карла, утверждали, что это-де, циркач или директор зоопарка. Иногда в дом съезжались гости, но ведь гости у всех бывают. Словом, только мальчишки из окрестных дворов, во время игр дети нередко заскакивали в подъезд и на площадку второго этажа дома 144 г, только они и знали, что живут здесь доктор наук Пророков и его ученый секретарь Московский.

– …Да, такова конъюнктура, таковы парадоксы, братья. Мы так редко сходимся, что охватывает печаль, когда я смотрю на ваши сокровенные светлые лица и думаю: а ведь все мы живем в одном городе. О, стены плача, успокаивает лишь то, что мы были, есть и будем вовеки…

«Братья» сидели вокруг стола на полумягких стульях, вертикальные спинки которых были настолько высоки, что ни одна голова не возвышалась над ними. Круг стола был ярко освещен, но лица скрывались в тени. Однако и тогда с обращением «братья» надо было согласиться – невзирая на лица: все в белоснежных сорочках с черными галстуками бабочкой, на каждом аккуратненькая жилетка; и ладошки у всех подобные – узенькие, отполированные, с желтизной.

Мастер не закончил своего трогательного слова и хлопнул в ладоши. Из холла бесшумно вошла Эва с игристыми бокалами вина на подносе. К каждому стулу против часовой стрелки с правой стороны она склоняла поднос: из-за спинки стула выныривала узенькая ладошка в белоснежном горлышке манжета и брала бокал. Когда Эва обошла всех и так же бесшумно удалилась, Хам приглушенно воскликнул:

– За Братство, за Союз!

Карл, которого Неверов не брал в командировки и который теперь сидел на плече Хама, хлопнул крыльями и восторженно крикнул. Братья оживились, одобрительно задвигались, тихо заворковали.

Не поднимаясь с мест, символически сдвинули хрустальные бокалы – и как роднички по камешкам меленько забулькало вино. Запостукивали вилочки, но тотчас смолкли – сыты. И тогда Хам сделал жест, призывающий к вниманию и действию.

Против часовой стрелки заговорили поочередно. Обходились без лишних слов, без вопросов, понимали друг друга с полуслова:

– В ближайшее время необходимо пополнить кассу, интересует химия.

– Президенту осталось максимум год – опухоль в легком…

– Старику Шлаку… необходима подпорка, иначе он застрянет…

– Туризм развивается по графику. Перспективный план перевыполнен.

– Ученицы подобраны в необходимом количестве…

– Есть гениальный второкурсник – биохимик Волгин…

– Подскажите Пророку: к нему прикреплен еще и Рубцов, из Старгорода, личность крайне глупая, поэтому возможны глупые откровения…

– Разработкой источника энергии <…> уже занимается Клод Гундерман – происхождения французского…

Крайний слева четко прошелся по карте – с севера на восток и на юг. И только после этого со всех сторон вырвался вздох облегчения.

И вновь Хам хлопнул в ладошки; и вновь подняли бокалы, на этот раз за ближневосточное направление…

В гостиничном холле на голом паркете – в центре – стоял голый стол, вокруг голые гнутые стулья. Здесь скучало несколько молодых женщин. В сторонке, в единственном мягком кресле сидел сухопарый рослый старик с козлиной седой бородкой, с седой же паутинной опушкой волос от уха до уха по затылку. В руке он держал массивную прямоугольную лупу и пытался разглядеть опекавшую его Еву. Но из затеи ничего не получалось, и старик, похихикивая, довольствовался тем, что поглаживал ее руку.

Когда «братья» во главе с Хамом выходили в холл, старик энергично уверял Еву, что ему уже 99 лет, но что ясновидящая балканка предсказала ему, что жить он будет до 112 лет и что в последние годы возвратится к активной политической деятельности.

– Это и есть осколок от рос-парламента? – с коротенькой усмешкой спросил Хам рядом идущего.

– Да. Из дворянского… – начал было тот, но Хам прервал:

– Из дрянского. Не произносите при мне подобного, тошнит.

…После короткого перекура Хам напомнил:

– Пора?

– Пожалуй, – согласились с ним. Теперь и мужчины, и женщины – вперемежку – сели вокруг стола. И старик с помощью Евы добрался, приплясывая, до стула. На стол опрокинули блюдо из черного фарфора, рядом тарелку того же качества. Освещение свели до полумрака.

– Начинайте, гроссмейстер, – обратился Хам к соседу слева и передал ему черную салфетку. – Жанну… Жанну, – уже с дрожью в голосе подтвердил Хам. – Вопрос: «Что делать?»

Гроссмейстер записал вопрос на двух полосочках бумаги, спрятал одну из них под блюдо, другую – под тарелку.

– Руки на стол, – глухим отрешенным голосом приказал он и в то же время накрыл тарелку и сунул ладошки под край салфетки. – Ноги от пола, – все так же глухо приказал гроссмейстер. Затем он наговаривал что-то непонятное. – Руки на голову. – В общей тишине звучало с хрипотой лишь напряженное дыхание старика. И тогда уже на понятном языке гроссмейстер заклял Жанну явиться.

И, нервно напряженные, все одновременно ощутили, как по комнате растекся запах серы и селитры. Запах сгущался, и уже казалось, дымком окутывает стол. Гроссмейстер бесшумно убрал из-под черной салфетки руки, и в тот же момент стол качнулся, стукнул по паркету ножками. Послышался вздох или шорох чьего-то постороннего присутствия.

– Заклинаю, ответь, – робко произнес гроссмейстер. Повернул тарелку, полосочки с вопросом там не оказалось, он поставил тарелку на донышко блюда и воздел руки. Тотчас как в шелесте листвы или крыльев прозвучал неопределенного рода голос:

– Разъединяй.

И все. Чьего-то присутствия уже не ощущалось. Карл взбаламутился, закричал, прыгнув с плеча на стол, хлопал крыльями и метался.

– Узнал, узнал, Карлуша, узнал чертенок… иди, иди ко мне, – растроганный, звал Хам. – Все расслабились, заняли обычные позы, ярче осветилась комната. – Ах, чертенок, узнал… У меня и у самого горючая слеза выкатилась.

– Кхе, кхе, – с сухим покашливанием заговорил старик, – ежели разделяй, – он поглаживал бородку снизу, от шеи, – стало быть, и властвуй: разделяй и властвуй.

– Не разделяй, разъединяй, – внушительно поправил рядом сидящий, – разъединяй, а это уже другая субстанция, иной субстрат.

– Да, разъедини. – Хам улыбнулся и прикрыл глазки. – Ах, одно слово, но какое! Умница! – взволнованно восхитился Хам, и все за столом восхитились. Лишь старик, целясь лупой, теперь пытался погладить Карла, но Карл отбивался крылом и угрожающе щелкал клювом. Не удовлетворив и здесь своих желаний, старик предложил:

– Господа, а теперь бы Гришу, то есть Григория Распутина. Пре-е-елюбопытный был человек… Вот и вопросик. – Старик пошаркивал по столу бумажечкой с вопросом: «Куда заведет нынешняя политика?»

Все переглянулись, но старик был нужен, поэтому возражений не последовало: Гришу так Гришу.

Процедура повторилась. Когда же вновь растекся серный угар, прозвучало заклинание, неопределенного рода голос произнес членораздельно:

– Ба-бу.

– Дора, – тихо назвал гроссмейстер. Из-за стола поднялась женщина и вышла, но вскоре явилась обнаженная и взлезла ногами на стул. Но опять, лишь раздраженнее:

– Ба-бу!

– Эва.

Взлезла на стул и Ева… После нового заклинания гроссмейстера все тот же голос ответил на вопрос такой нецензурщиной, что долго звенело в ушах оскорбительное слово, как пощечина.

– Недурной, однако, вкус у этого варвара-самоеда, – с усмешечкой сказал Хам и похлопал Еву по ножке. А старик, тщетно пытаясь разглядеть Еву в лупу, твердил:

– Это он, это он, он так бы и ответил. Кхе, кхе…

Во время изнурительных экспериментов, когда одна микромодель заменялась другой, но и другая оказывалась мертвой, Неверов, казалось, нередко попадал в тупик. Но именно в этот период вызревала теория: из гипотез вытекали гипотезы, из догадок догадки, и все это в причудливых и невероятных сочетаниях укладывалось в новую науку о мировых запасах блуждающей энергии, в науку, даже название которой не было еще определено и сформулировано. И самое, казалось, волнительное и радостное для Неверова заключилось в том, что он ясно прослеживал последовательную взаимосвязь с тем, над чем всю жизнь трудился Скобелев-Волобуев: значит, и он, и они вместе были правы, когда необузданно фантазировали, конструировали самые невероятные теории и догадки, так что самим порой все те теории и догадки казались нелепостью.

Ради продолжения теоретических изысканий Неверов был готов пожертвовать всем, отрешиться от всего. Он и отрешался, что не замедляло сказываться на изысканиях практических. Государственные представители понимали это, но высказывать претензии не решались. А Неверов все чаще отвлекался, а однажды в ответственный момент он даже прервал командировку – в сопровождении Ткачика и Рубцова улетел в Москву. Ему позволялось все.

К подъезду дома 144 г его доставили поздно вечером…

Навстречу в прихожую выскочил Хам с необычным запозданием – в белой рубашечке, но без бабочки и жилетки, а вместо ермолки на голове торчал высокий белый колпак, не то поварской, не то медицинский.

– О, мой академик… так нежданно… что-нибудь случилось? Здоров ли? А то ведь и ящур, и холера шляются…

Но Неверов точно не замечал его, он, действительно, не замечал его, потому что преследовало единое желание – остаться наедине с собой за письменным столом, наедине… Он уже пересек гостиную, когда вдруг повернулся в сторону комнат Хама. За нерв, видимо, зацепила полуоткрытая дверь, которая обычно бывала закрытой.

Неверов на мгновенье замер, затем как спросонок тряхнул головой – необыкновенная картина предстала перед взором: на стульях плечом к плечу в ряд сидели полуобнаженные женщины, точнее – почему-то в ночных сорочках; трудно было понять, какого они возраста. Хам помалкивал. Неверов подошел к двери, открыл ее тычком и опять тряхнул головой. На лица женщин были надеты какие-то ребристые стягивающие маски, а к носам подвешены стального цвета груши величиною с детскую головку.

– Что это? – рассеянно спросил Неверов.

– Ах, мой академик, – манерно ежась, заговорил Хам. – Эти дурехи пожелали стать красивыми. Вот я им и правлю носики, они у них имели вид поросячий… А я когда-то бывал и магистром красоты, вспомнил практику. Ах, эти стервы ли не уговорят, они мертвого уломают!

«Стервы» как одна закивали головами: так, мол, точно так оно и есть – уломали.

– Любопытно, – все так же рассеянно согласился Неверов. – Когда процесс завершится, пригласите меня… любопытно. – И уже забыв о «дурехах» и «стервах», он стремительно прошел к себе. Карл на ходу взлетел на плечо, а Ева – она рукодельничала в столовой – усмехнулась вслед Ивану: он даже не заметил ее присутствия, даже не поздоровался… Вскоре на кухне запела кофейная мельница, на газовой плите зашумела в чайнике вода…

Хам осторожно протиснулся в приоткрытую дверь. Повертев кабачком, он резко взмахнул рукой – знак. «Карл!» – вскрикнул ворон. Неверов очнулся, а Хам тем временем призывно залепетал:

– Иван Андреевич, пожалуйте, готовы…

– Что еще? – хмурясь, переспросил Неверов.

– Готовы, говорю, дурехи, для смотра выстроены… Ну, красавицы мои, говорю, к смотру во фрунте. Взглянуть извольте.

Видимо, вспомнив нелепых пациенток, Неверов усмехнулся и резко поднялся из-за стола.

Хам наперед выскочил в холл и торжественно объявил:

– Доктор Пророков! Улыбочку!

Теперь, без намордников, было ясно, что каждая из этих женщин не старше двадцати пяти лет. Все они улыбались, точнее, пытались изобразить улыбку. Их физиономии еще не оправились от масок.

Неверов надел очки и невольно засмеялся: носы пациенток как массивные сизые колбаски свисали до подбородка.

– Так и останется? – поинтересовался он.

– О нет, профессор, то есть доктор. – Хам плутовато подмигнул. – Цвет изменится – порозовеют.

– А это дело? – от лба к подбородку движением руки Неверов очертил дугу.

– Это дело? Это дело даст осадку: до верхней губы ниточка в ниточку.

Неверов пристально посмотрел на Хама, затем на осчастливленных девиц и с несвойственной ему иронией спросил:

– А вы что, магистр, творите по своему образу и подобию?

– Такова их воля! – парировал Хам и свирепо зыркнул на красавиц: те охотно закивали – так точно, наша воля.

Однако Неверов уже снял очки, тронул пальцами глаза, затем легонько сдавил виски, невнятно заключив:

– Качественное проявление внутренней энергии частиц. – И ушел, опахнув ветерком вспотевшего, но благоговейно улыбающегося Хама.

Девочки четырнадцати-пятнадцати лет стояли рядком, спокойно ожидая продолжения занятий. Но Ева с Хамом будто забыли о них.

– Поймите, – раздумчиво продолжала Ева, – уже пять лет я числюсь его женой, пять лет торчу я в этом тереме. Я уже начала дурнеть…

– Эва, тебе позволено когда угодно и куда угодно, – возразил Хам и нервно переложил на груди руки.

Ева сидела в кресле, подогнув на сторону под себя ноги, Хам полусидел на подлокотнике. По выражению его лица было ясно, что темой разговора он давно пресытился.

– Но у меня сын. – Хам промолчал, лишь поморщился. – Даже не в этом дело. Я женщина, а он за пять лет замечал меня десяток раз… хотя для меня он давно уже не безразличен и я хотела бы жить иначе.

Хам скептически хмыкнул.

– Ну, это уже совсем лишнее…

Ева жестом руки прервала разговор и обратилась к девочкам:

– Итак, сестрички, муж пришел со службы, он устал, может быть чем-то или кем-то расстроен. Вы предлагаете ему вина, кофе, чая, воды, молока и т. д. Вы должны сделать это так, чтобы взглядом, жестом, улыбкой или неуловимым движением тела тотчас сокрушить все сомнения, стряхнуть усталость, чтобы он не хотел, да улыбнулся, чтобы в вас тотчас увидел единственное свое утешение, хранительницу очага и благополучия, верного друга. Душа ваша может оставаться холодной и безразличной, но внешне… Итак, начали.

Девочки-сестрички цепочкой скользнули на кухню, и только тогда Хам продолжил фразу:

– …совсем лишнее. Ты забываешь свою миссию, необходимо вспомнить. – Хам закатил глазки. – Ты видишь – затяжка. Он гений. Но идет процесс, поэтому он невменяемый, ну, еще год, два… А жить иначе: любовь, ласка – это таким в диковинку. – Он кивнул на первую появившуюся из кухни девочку с фужером воды, небрежно усмехнулся и закончил холодно и строго: – Эва, так должно быть, так будет.

– Так есть, – вздохнув, печально подтвердила Ева, но тотчас почти гневно сказала: – Нинель, ты что, отраву несешь или нищему кусок хлеба?! Где осанка, где изящество, такт, нежность?!

Нинель не вздрогнула, напротив, кокетливо повела плечиком, изящно выгнулась ее рука, доверительно улыбнувшись, она склонилась к столику и только тогда, взметнув брови, одарила старших любящим, с поволокой взглядом.

– Вот так, – оценила Ева. Но уже шла следующая сестричка.

– Пластика, пластика, – заметил Хам. – И ножки высоко не поднимай, чувствуй так, будто ножки твои устали.

– Играй, играй талией! – Это уже Ева…

Затем последовало задание: завязать на шее мужа галстук.

– Девочки явно преуспевают, – почмокав губами, отметил Хам.

– Что-то он отвлекается от главного, – упрямо продолжила свою мысль Ева. – Опять… туманы.

– Эва, это и хорошо, – снисходительно успокоил Хам. – УП, когда он будет готов, окажется всего лишь пугалом. Как у козла рога. Увы, здесь рога, там рога. А в этой речке утром рано утонули два барана. – Он самодовольно ухмыльнулся. – А вот эти самые туманы и могут стать архигениальными. А гениальное до-о-о-лго в архивах пылится…

– А если только туманы?

– Тогда достаточно того, что есть, – игриво пропел Хам.

– Ах, ладно, поживем – увидим… Ну что ты, Вилена, на шее что ты виснешь! Или сама себя галстуком вообразила? Умному мужчине всегда в тягость, если жена балластом на шее. Это не эмоции. Бедром, ножкой, грудью коснись – обожги, ошпарь, чтобы у него появилось желание тотчас обнять тебя… Нет, нет, не годится, не чересчур, иначе будет слишком вульгарно, сексуально, а это тот же балласт – муж же не сутенер и не самец… Мила, Мила, тебе лучше использовать грудь, ты невысокая, тянешься к нему – и обжигаешь. Правильно, в этом случае лучше открытый воротник.

– Милка, пожалуй, подойдет Волгину, да, пожалуй, – размыслил вслух Хам.

– Шире, шире локти, чтобы грудь была доступной!

Прерывисто загудел телефон. Помедлив, Хам снял трубку.

– Понял, – коротко ответил он и, замыкая аппарат, сказал: – Пророк выехал.

Ева поднялась из кресла.

– Заканчиваем, сестрички, – объявила она. – Послезавтра в это же время. Тема: вопросы половой гигиены. Полистайте памятки.

Все так же цепочкой, изящно отвешивая реверансы, девочки-сестрички бесшумно уплыли в прихожую.

И пришла победа на восьмом году: теория материализовалась – модель конструкции Неверова – Шлакбаумова ожила. Дело ускорилось, когда генеральным конструктором УП-1 был утвержден именно Шлакбаумов.

Человек далеко даже не третьей молодости, Шлакбаумов оставался по-юношески энергичным и юрким. Из всех, с кем общался Неверов, это был наиболее хваткий и эрудированный технарь. «Неверов – Шлакбаумов – первый тандем», – в год олимпийских игр шутили коллеги – те, что помоложе.

И хотя началом источника энергии служил общеизвестный распад, все-таки самовосполнение, сравнительная неиссякаемость источника являлись принципиально новым открытием. Но даже такая победа не радовала Неверова. Он пережил все это в мыслях своих и ушел далеко вперед. Его поздравляли, ему пожимали руки, его обнимали, везли на различные приемы и торжества, на грудь прикалывали звездочки и ордена, а он так и жил одиноким и отрешенным.

…Неверов закурил, опустил в карман газовую зажигалку и грузно пошел вверх по лестнице – и впервые он вот так вдруг ощутил, что поднимается по лестнице с трудом, даже в глазах рябит. Переведя дыхание, он вскинул взгляд на дверь, механически прочел табличку с фамилией «Пророков», поморщился и – странно – пошел назад, вниз.

А на дворе работала очередная осень. Дул ветер. Темные в грязно-белой оправе тучи волоклись по небу, но дождь проходил стороной. И когда ветер сквозил низом по асфальту, листья, наметенные под кустарник, шумели металлически холодно.

Совсем рядом за панельными домами текла городская жизнь, а здесь было тихо и даже по-осеннему сиротливо. Как на необитаемом острове в океане.

Неверов понуро свернул на площадку. Площадка была засыпана белым зернистым песком и со всех сторон ограждена заставой кустарника. Сел на скамью. Портфель поставил рядом с массивной чугунной львиной лапой – это была старая дореволюционная скамья, такую не сдвинешь, не опрокинешь. Некто, проектируя скамью, рассчитывал, видимо, на вечность. Еще одна такая же, на львиных лапах, стояла здесь же на площадке – напротив.

Изучая Неверова со стороны, можно было решить безошибочно – человек устал, человек в прострации, а ошибочно – человек изрядно выпил. Выглядел он много старше своих тридцати четырех лет, хотя и то было ясно, стоит человеку отдохнуть, «отрезвиться», посвежеть – и будет он выглядеть, может быть, и моложе своих лет.

Облокотившись на колени, Неверов курил и, казалось, бездумно глядел себе под ноги. Одни за другим прокатывались или проплывали мимо гонимые под кустарник летошние листья. Неверов провожал их глазами, а в мыслях бескрайние потоки невидимых частиц и видимых предметов перевоплощались в бескрайние потоки энергии. Все внешнее – энергия. Сплошной энергетический океан – недоказанный и неразгаданный.

Еще в начальной школе как-то по-особому восприняв понятие энергии, а позднее опять-таки особо закон сохранения энергии, уже подростком он был до крайности поражен и удивлен – сколько же вокруг этой энергии! Бывало, он щурился – в глазах проплывали радужные мельтешащие цепочки – и готов был верить, что воочию видит таинственную энергию, настолько велико было удивление. Прошли годы, десятилетия, но удивление не прошло, напротив, окрепло – и теперь уже академик Неверов-Пророков продолжал удивляться и поражаться. Исчезла детская абстрактность, но не щурясь он видел океаны и бури энергии вселенной. Упоительно музыкальными были минуты, когда он вдруг ощущал себя одиноким, как бы единственным разумным существом в энергетическом хаосе.

Резче дунул ветер. С одинокого клена сорвало зависевшийся одинокий лист. Желто-красный, он долго планировал в воздухе, а затем, вращаясь вкруг своей оси, как вертолет опустился и лег к ногам.

«Ладонь, – неожиданно сравнил Неверов и уточнил: – Женская ладонь». – Он склонил голову налево, направо, добродушно улыбнулся кленовой ладони; и в то же время услышал голоса – говорили мать и дочь:

– Мамочка, ты замерзла, мамочка, поедем домой, – шепотом умоляла девочка.

– Подожди немножко, постой, – торопливо ответила женщина. И не то всхлипывание, не то грудной простудный посвист донесся до слуха! Неверов прислушался. Через некоторое время диалог повторился…

Под нависшими ветвями удивительно зеленой сирени на скамье напротив сидела женщина в темном легком плаще, в вязаном берете. Рядом стояла девочка – худенькая, рослая. На ней был тоже вязаный розовый берет, такой же редкой вязки шарф, коротенькое осеннее пальтишко. С минуту Неверов и женщина смотрели друг на друга. Неверов ощутил неловкость и уже перевел было взгляд на кленовую ладонь, когда женщина не то виновато улыбнулась, не то болезненно сморщилась и, коротко вздернув голову, сказала:

– Здравствуйте, Иван Андреевич.

Неверов машинально оглянулся по сторонам, но рядом никого не было.

– Не узнаете… Иван Андреевич. – И опять виновато улыбнулась. Теперь и девочка повернулась к нему, насупившись, она смотрела исподлобья.

И вдруг – осенило:

– Да неужели? – Неверов поднялся со скамьи, шагнул навстречу. – Ведь это вы – Катя.

– Это мы… узнали.

– Здравствуйте, – Неверов неуверенно протянул руку. – Неужели? Да неужели это та маленькая дочка? – он не выпускал из своей ладони холодную ладошку Кати.

– Да… Наташа большая. Во второй класс ходит и учится отлично.

– Сколько же лет я не видел вас…

– Пять уже, даже больше, – поспешно ответила Катя.

– Надо же… Как вы здесь оказались? А вы, Катя, действительно, дрожите. Простудитесь…

– Нет, ничего, это так, пройдет. – Суетливо, непослушными руками она вынула из сумочки давнишнюю визитную карточку Пророкова. – Вот, – и предложила карточку, как бы оправдывая свой визит. – Мы, то есть я, Иван Андреевич, к вам я, Иван Андреевич, посоветоваться хотела, Иван Андреевич, вот по части Наташи…

Наташа вовсе сбычилась.

– Ко мне?! – Неверов и руки развел. – Помилуйте, так что же вы сразу не сказали?! Пожалуйста, прошу. Вот здесь мы и живем, да, здесь, и номер указан – 144 г.

Неверов оживленно жестикулировал рукой, как если бы вел глухонемых. Катя тихо засмеялась:

– Иван Андреевич, портфель забыли.

–..лище, – внятно произнесла Наташа.

– Что, что? – Неверов склонился к девочке, но пояснила мать:

– Это она так поправляет, значит, надо было сказать «портфелище».

– Портфелище. Славно, славно, прелюбопытно, – согласился Неверов и опять было забыл про портфель. – Склероз, – он безнадежно махнул рукой и только теперь понял, что в руке его визитная карточка – новенькая, сохраненная, как будто только что оттиснутая. – Доктор… Пророков, – прочел он вслух. – Не точно, да, устарела…

И уже на лестничной площадке второго этажа он приложил карточку к табличке.

– Я же говорил. Академик, да, академик, удивительно, сам никак не привыкну, но академик.

С животным страхом смотрела Катя на Неверова.

– Да как же это так – академик? В ваши-то лета, Иван Андреевич, как же это, а?

– И сам не знаю, Катя, честное слово, не знаю. Академик… Да что же мы стоим! – спохватился академик, начал искать ключи, но дверь бесшумно отворилась.

– Катька! – с естественной развязностью воскликнул Хам. Но Неверов так энергично взглянул на него, что Хам, показалось, даже присел в страхе – и уже тотчас рассыпался суетливым бисером: – Катюша, Катенька, Катюшечка, дочушечка, проходите, ах, маленькая, ах, крошечка, а как же тебя зовут? Наташа! Пальтишечко сюда, вот так… – И раздеться помог, и подставил под ноги теплые домашние туфли. А Неверов сверху наблюдал за Хамом и усмехался:

– Ах, Хам, Хам, неисправимый. Тебя только могила исправит.

– А я, мой президент, того – могил не признаю! – радостно выпалил Хам, вскакнул на табуреточку, помог Неверову раздеться, подхватил его тяжелый портфелище и чинно двинулся вперед, продолжая трещать: – А я скучаю, я – одни. Ева с Франчиком на чаепитии в гостях. А я один. Сиюминутно каминчик, того, засмолим, я и чурочек припас – жду, и вода кипит – кофейку, кофейку, да и винца можно в честь гостьюшек…

С камина приветственно громко крикнул Карл.

– А я тебя помню, – смущенно призналась Наташа. Глаза ее так и запоблескивали, точно встретила она сказочного героя. – Тебя зовут Карлом?

– Ну, отвечай, как тебя зовут? – обратился к ворону Неверов.

– Карл! – крикнул ворон, взмахивая крыльями…

Камин ожил. Сухие березовые полешки упруго и радостно потрескивали. Хам проворно накрыл на стол, не забыл он выставить и бутылочку красного подогретого вина, и пирожное для Наташи. Он уже откинул руку, чтобы пригласить к столу, когда Катя полушепотом спросила:

– А там, Иван Андреевич, соседи, да?

– Нет, все наше! – Неверов засмеялся и тотчас повел гостей в свои комнаты.

– Ой, ой, а книг, а книг! – доносились почти испуганные возгласы Кати.

Действительно, книги давно уже вышли за пределы кабинета, так что и гостиная фактически превратилась в библиотеку.

– Какая у вас большая квартира! А потолки, потолки! – изумлялась Катя и по возвращении в столовую. А Хам тут как тут:

– О, это не все, нет, Катенька! – он вопросительно глянул на Неверова. – Мне желательно похвалиться своими апартаментами тоже?

– Похвались, похвались, – согласился Неверов, усаживая за стол Наташу. А Хам так и заюлил вокруг Кати; и все сбочку, сбочку, все наперед, как петух перед курицей… И здесь Катя восхищалась. Неожиданно без тени улыбки Хам сказал:

– Катька, смотри, ни слова про Наташку. Враз загубишь, не время, он занят. – Хам закатил к потолку глазки. – Проблема мировой важности: день пропал – и голову снимут. В академики не за красивые глазки посвящают. Думай.

– Нет, нет, нет, – зашептала Катя и мелко-мелко запотряхивала головой, мол, понимаю.

– Деньжат надо – скажи. А то и не говори, я сам выделю.

– Нет, нет, нет, – опять испуганно зашептала Катя.

– Вот так и живем, ничего живем! – воскликнул весело Хам и похлопал Катю по спине. И вновь тихо: – Деньжат я подброшу. Я ведь знаю, что твой летун отлетался и ты под окнами не первый раз отираешься, – все знаю… Вот так и живем!..

Нет, Хам не сел вместе с гостями за стол; он опекал их, предупреждая малейшее желание. А когда поужинали и осталось вино и кофе, он ловко отделил от стола Наташу, усадил ее в кресло перед камином, принес книги с картинками из жизни животных, увлек ее, а сам исчез. Он был здесь, но был так, что его не замечали, вернее, замечали, но так же, как Карла, как камин, как вино или фрукты на столе.

Катя отогрелась, на ее бледных щеках проступил румянец, недоумение и робость в глазах сменились восторженностью и скрытым ликованием.

– Я давно собиралась к вам, Иван Андреевич, да все не решалась как-то.

– Что вы, в любое время к ужину, пожалуйста, – стараясь непринужденнее и бодрее, отвечал Неверов, но чувствовал, как все тело его наливается непомерной тяжестью. – У вас ко мне вопрос?

– Да нет, Иван Андреевич, не вопрос, а посоветоваться я, Иван Андреевич, хотела бы…

– Я готов, слушаю, – выражая внимание, Неверов склонил голову, а у самого глаза под веки уплывали.

– Дочка вот, Иван Андреевич, умница, отличница она, Иван Андреевич. Во второй класс ходит, а учительница говорит, Иван Андреевич, что ее хоть теперь в третий класс можно бы перевести. Умница она, Иван Андреевич. Учительница говорит, школы есть особые для детей способных. Так вот не могли бы вы, Иван Андреевич, посодействовать, в особую школу Наташу определить бы?

– Это хорошо, это очень хорошо… Какова же ее специализация? Простите, простите, – спохватился он. – То есть чем она увлекается? – Неверов поерзал на стуле, не понимая, чего же ему не хватает. Зато понимал Хам, он давно уже засек неудобство и ждал лишь момента, чтобы пересадить академика из стула в кресло.

– Да она, Иван Андреевич, всем увлекается, но особо птиц любит, бабочек, жуков – она их всех по-латыни знает…

– Значит, биолог. – Неверов механически на короткое время поднялся со стула, но этого было вполне достаточно: Хам мгновенно сменил стул на кресло. Неверов закурил, сел в кресло, откинулся на спинку, положил руку на подлокотник и облегченно вздохнул: – Значит, биолог. Впрочем, ни один ученый не обошел живую материю, то есть живую форму материи. Биология для начала тем и привлекательна, что предоставляет в распоряжение естественную лабораторию. Окружающая среда с детства под руками. Это хорошо. – И вдруг он понял, что, собственно, и не знает, чем может помочь Кате, – как, каким образом? Он скорее помог бы одаренному кандидату наук, а не девочке-второкласснице. Поняв это, он обеспокоенно взглянул на Хама. И Хам не заставил ждать.

– О мой президент! – Быстро и аккуратно Хам наполнил вином высокие рюмки. – И не думайте о пустяках! Пока вы с Катенькой допьете винцо из этих изумительных хох-рюмок, все будет в ажуре! – Он вскинул руку ладошкой вперед: – Тихо, никаких возражений, не принимаю.

– Сделай милость, – приятельски одобрил Неверов. А Хам уже взвинчивал диск телефонного аппарата.

– Але, это я – с улицы графа Толстого, – отрекомендовался Хам. – Да. Выслушайте, отвечать опосля будете! – внушительно предупредил он. Неверов с усмешкой кивнул Кате: знай, мол, Хама! – Так вот, любезный, есть девочка-вундердитя, уклон – естественные науки. Будущее человечества. Открытие академика Пророкова. Учится во втором классе. Так вот, скажите мне, любезный, а я запишу, в какой спецшколе ее будут учить? Так, так, теперь вы мямлите, а надо конкретно отвечать, конкретно! – повысил голос Хам, а сам подмигнул Неверову, который беззвучно смеялся и от удивления лишь головой крутил. – Итак, записываю… С изучением латыни? Ничего, она и без вас эту мертвечину освоила… Директор Бродский? Стоп. Меня он не интересует, по мне хоть Брем. Точка. Кладу трубку. – Сияющий Хам повернулся к столу: – Все. Точка. Э-э-э, а винцо-то не выпили. Что я говорил?! Хоть завтра – в спецшколу, – пояснил он Кате, но та, слыша район, где находится школа, опечалилась:

– Это так далеко, так далеко от нас. Несколько пересадок, а я ведь работаю, я ведь не смогу провожать, а она мала…

– Ах, проблема, ах, проблема, – дурашливо закудахтал Хам, но тотчас же серьезно доложил Неверову: – Знаю я эту школу, и директора знаю – долборез в науке, но хозяйственник неплохой, со связями, на оборудование гроши вышибать умеет. Занятия там проводятся в одну смену. – Далее он обращался и к Кате: – Следовательно, распорядок таков: Таричан везет Ивана Андреевича на службу, затем отвозит нашу биологиню в школу. Ну а домой доставить проще простого. Когда же машина будет круглосуточно под Пророковым, наша биологиня получает творческий день – достаточно по телефону звякнуть в школу. Надеюсь, у вас телефон есть… Нет. Ничего, завтра будет. Ну, каков я?! – Хам победно вскинул голову, считая, что за «Катьку» он реабилитировался сполна. После бурных похвал и восклицаний в его адрес Хам позволил себе рюмочку винца. И вновь его не стало, то есть стал он неприметным…

Неверов слушал, отвечал, а тяжелые веки смыкались, голова прерывисто клонилась, а в сознании уже зарождались и плыли полубредовые мысли и видения из мира абстрактных снов.

– Наверно, мы пойдем, Иван Андреевич отдыхать будут, – шепнула Катя в сторону Хама и дочери, но Хам и ухом не повел. Зато Неверов тотчас встрепенулся:

– Нет, нет, не уходите… с вами мне даже хорошо. Правда, я невыносимо устал, не сегодня, вообще устал. – Он усмехнулся. – Стариковская усталость.

– Вы, Иван Андреевич, очень изменились… и глаза ввалились, и морщины, а уж седой до крайности. Беречь себя надо, а перво-наперво режим строго соблюдайте.

– М-да, все мы режим соблюдаем: бежим, бежим, а на пути режим, оббежим режим и снова бежим… Когда все бегут, обгоняют друг друга, и ученому непозволительно шажком ходить. Не спи две ночи подряд, и никто не скажет: соблюдайте режим. Все дела, все спешные дела. – Неверов пододвинул Кате вазу с фруктами. – Вы ешьте, Катя, ешьте, это очень вкусно – из Туркмении привезли… Как хорошо, что именно сегодня вы у нас в гостях. Вообще мы затворники, у нас редко кто бывает. А у вас, Катя, муж ведь, помнится, летчик?

Катя потупилась, тщательно разглаживая уголок кофты, прерывисто вздохнула.

– Нет, Иван Андреевич, нет его, – тихо ответила она. – Вдвоем мы, с дочкой. Два года как схоронили мы его.

– Вот как, – Неверов смущенно сник. – Извините, я ведь не знал.

– Как тогда его полечили, так после вроде и ничего: и пить не пил, и не хулиганил, а какой-то тихий стал, вдумчивый, все хмурился. И домой, на родину часто звал. А мне дочку хотелось выучить здесь, да и привычка, да и квартиру жаль… А в последний год вовсе сохнуть начал. Работу бросил, уехал к себе на Рязанщину, а через неделю враз и на тебе – телеграмма: умер. Там и похоронили…

– Да, да, – неопределенно согласился Неверов. – Тут уж никуда не денешься. Как говорится, мировой химический процесс… В нем был дух, в нем была сила, энергия, энергия и от распада, даже ее часть мигрирует в блуждающую массу… – И вновь спохватился: – Вы уж не особо убивайтесь, у вас ведь дочка.

– Спасибо, Иван Андреевич, уже свыклось, два года минуло. – Катя улыбнулась, как будто освободилась от страданий, пережила боль. – Вы себя берегите, Иван Андреевич. Отдохнуть бы вам надо. Взяли бы отпуск, родных бы навестили, детство бы вспомнили…

Неверов с удивлением взглянул на Катю.

– Ах, Катя, Катя, добрая Катя, – губы Кати мелко задрожали, она еле сдержала слезы. – Какой отпуск, да и что это значит – отпуск?.. А потом, родителей у меня давно нет и родственников, наверно, тоже нет. У меня все здесь, и родина для меня – все наши штаты и дальше. – Неверов засмеялся более естественно и звучно. – Меня бы точнее Колесовым звать или Дорожным. Я ведь родился в вагоне – в квартире на колесах – между Самарой и Оренбургом. Так что мне и ехать некуда… А, право, любопытно, напишут в некрологе: родился между Оренбургом и Самарой на двести двадцатой версте.

– Нет, Иван Андреевич, это совсем и не смешно, это грустно, – уверенно возразила Катя. – У каждого человека должно быть чуточку родной земли. Человек должен сознавать, что есть у него родной уголочек. А иначе и Родину не полюбишь, ну как любить такое большое государство? – она даже смутилась перед своим открытием. – А без любви да без родины посторонним, сиротой сделаешься.

– Не понимаю. Не знаю, как любить родину, государство или там штаты? Надо любить дело, свое дело, а остальное – так, само собою… Вот если бы меня перебросить, ну, скажем, в Антарктиду, но вместе со своими делами, с институтом, я и там точно так же буду жить, но если здесь оторвать от меня дело, с институтом и прочим, то я погибну – распадусь.

Катя снисходительно улыбнулась.

– Это, Иван Андреевич, пока. Это пока вы физически здоровы и живете внутри науки.

– Хорошо сказано: внутри науки. Именно внутри… А как же иначе?! – Неверов, казалось, окончательно взбодрился. – Земля для человека – место временное, человек – микроэлемент вселенной. Да, да, и не сомневайтесь. Когда мы познаем законы образования и передвижения макроэнергии – более материальная связь в пространстве уже доказана, – тогда, возможно, без труда человек будет совершать прогулки в иные миры. Да, Катя, и не настолько уж глупо утверждение, что человек вечен. Может быть, это звучит и абстрактно, но поверьте, не исключена вероятность, что мы, ну, через миллион лет, с вами встретимся, хотя бы особями иного вида…

– Иван Андреевич, Иван Андреевич, вы счастливый, вы и теперь можете гулять где угодно. Но, честное слово, и тот человек счастлив, у которого возможности такой нет, но есть другое: родина, с которой он роднится, постоянно чувствует это родство, – это тоже счастье, маленькое земное счастье…

– Возможно, – вяло согласился Неверов. Он прикрыл глаза и болезненно потряс головой. – Эх, как я устал, устал смертельно…

Катя поднялась со стула и нерешительно подошла к Неверову.

– Вы, действительно, устали, Иван Андреевич, у вас очень усталый вид, Иван Андреевич. Берегите себя, Иван Андреевич, – верной рукой она тронула его плечо, он положил свою ладонь на ее запястье и сказал признательно:

– Спасибо вам, Катя, спасибо, но пока иначе никак нельзя. Не знаю, как иначе.

Она подбадривающе тряхнула головой и обратилась уже к дочери:

– Наташа, пора домой, уже поздно. А нам ведь еще добираться.

– Ну, добираться 20 минут, – успокоил Неверов, поднялся из кресла – рука Кати беспомощно болтнулась с его плеча.

– Что вы, двадцать минут автобуса прождешь да ехать час. – Катя подошла к дочери, а Хам тотчас юркнул под руку Неверову.

– Мой президент, – шепнул Хам, – надо бы им пятачков подбросить, а то ваша кандидатка будет являться в спецшколу рязанской сиротой, невзрачненько как-то.

Неверов сосредоточился и быстро начал обшаривать свои карманы – пусто.

– Вот, – Хам сунул в руку вдвое сложенные полусотенные кредитки. – Пятьсот, – шепнул он, – пока хватит.

Неверов кивнул, соглашаясь, а кредитки предательски хрустнули под пальцами.

– Минуточку, минуточку, – залебезил Хам. – Минуточку, Катюшечка, я приготовлю великолепный молочный коктейль! – И он мгновенно усадил всех за стол. – Всего минуточку! – Но прежде чем скрыться на кухню, он снял трубку с телефона и набрал номер. – Таричан. Машину сей момент…

Неверов только руками всплеснул – как же это сам он не догадался отправить их с Таричаном!

– Вы знаете, Катя, честное слово, я бы погиб без Хама. Не голова а какой-то вычислительный центр – все предусмотрит! – А в руке опять предательски хрустнули кредитки. – Катя, – начал он точно объяснение в любви, – не отказывайтесь, иначе я крайне огорчусь. Мне это ничего не составит. Дело в том, что Наташа, да, Наташа вроде бы мне теперь как родственница, мой кандидат. В общем, вот для нее… на первый случай, – и Неверов сунул ей в руку деньги. Бедная Катя механически взяла их и, опомнившись, горько заплакала.

– Иван Андреевич, Иван Андреевич, зачем вы так, Иван Андреевич, не надо, Иван Андреевич… поцелуйте Наташу, Иван Андреевич, поцелуйте ее – и все.

Неверов совсем смешался, и трудно сказать, как бы все обошлось если бы не Хам. Он угрем выскользнул из кухни, заприплясывал, закрутился вокруг стола, и уже через минуту все успокоились, заулыбались, с удовольствием потягивая пенистый холодный коктейль.

Неверов так и сидел за столом, обхватив голову руками. Хам передал гостей Таричану и возвратился в столовую.

– Иван Андреевич, – тихонько пропел он, – Иван Андреевич, может быть, баю-бай?

Неверов промолчал. Налил большую рюмку вина и Хаму налил.

– Я не могу так, не могу. Я устал, понимаешь, устал.

– Понимаю, – доверительно согласился Хам, – вполне понимаю. Значит, пора передохнуть. Плюнь, Пророков, на все и отдохни. Главное – плюнь.

– Легко сказать, а как…

– А вот так. – И Хам, сложив губы в трубочку, звучно и резко плюнул в камин, так что поднялось облачко пепла. – Вот так. Пардон, я – отдыхать.

– Хочу в Италию!..

– Ню, ню, ню, ню, – присюсюкнул Хам. – Куда захотел Иван Андреевич. А может быть, в Салоники или Никосию? Даже Пророкову – туда нельзя. Катьку хоть в Пентагон, Неверова – нет.

– Пожалуй, – Неверов вздохнул. – Да и какой отдых, когда впереди главное.

– Главное, – передразнил Хам. – Главное Пророков уже выдал. Теперь можно бы и без Пророкова, только ведь удобно на объезженной кобылке. Гла-а-вное! Позвольте мне, я завтра же объяснюсь со всеми вашими полпредами и президентами… Эх, и закатимся куда-нибудь в Пицунду! Давненько не бывал в Сухумском ботаническом…

– Нет уж, – возразил Неверов, – ты в дела казенные не надо… Хоть бы на день, на неделю куда-нибудь удрать, хоть бы журналы, новинки просмотреть…

Теперь Хам усмехнулся:

– Да, мой президент, от себя уже не удерешь – новинки просмотреть.

– Действительно… Послушай, Хам, – уже нетрезво спросил Неверов, – а у тебя родина есть?

– Есть, – охотно согласился Хам. – Где я есть – там и родина есть.

– Где же ты родился? Я вот между Оренбургом и Самарой.

– Вот и я, где живу, там не родился… Э, мой президент, эти проблемы достойны Катькиного ума.

– Не смей, – предупредил Неверов и погрозил пальцем. – Она женщина добрая, и муж у нее умер… на родине. А как она сказала: человек должен иметь родину… иначе на большую Родину любви не хватит.

– Насер, то есть нас-тоящая ер-унда. У кого не хватит, а у нас с избытком. Я вот весь шарик люблю!

Неверов засмеялся:

– У тебя, Хам, мышление космическое. Молодец, какая там родина! Мы – дети мира.

– Мы – дети мира! – восторженно подхватил Хам. – Дети вселенной! Дети солнца! – как говорил великий утопист Чернышевский.

– А вот они – другие. Что же им прикажешь – излучиться? – Неверов вторично погрозил пальцем. – Нет. Они живут и думают иначе. Им домик подавай и чтобы рябина под окном, а что за горизонтом – это уже вселенная… А все-таки, наверно, забавно иметь такую булавочную, ну, молекулярную родину, – заметно хмелея, продолжал Неверов. – Представляешь, закатывается Ванька Пророков, то есть Неверов, в свою булавочную вотчину на лимузине. И недоумевают булавочные аборигены: кто же это такой? Да это Ванька Неверов! Простите, не Ванька, а академик Пророков Иван Андреевич. И булавочная родня, разиня рты, балдеет. Но выходит наперед булавочный пращур в посконной рубахе и босой и говорит: «Выпорю, сукин сын! В булавочном царстве ты навечно приписан Ванькой Неверовым и не моги иначе никак. Ты свои академии оставь при себе, а пророком и подавно не прикидывайся. Иди-тко в дом, моя баба щами тебя накормит».

Неверов умолк, а Хам одобрительно захлопал в ладоши:

– Браво, Иван Андреевич, браво – изумительно и достоверно! И хватит забивать голову булавочными проблемами.

– Да. А я ведь не знаю даже, где родились мои отец с матерью. Каков, а?

– Твой отец – дитя революции, он не признавал булавочности. Он возводил мосты и строил дороги, чтобы по ним двинуть легионы на освобождение мира. Он жил мировой революцией.

Неверов откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза, усмехнулся.

– И один из возведенных им мостов рухнул при испытании на прочность и, увы, загубил Андрея Неверова. Поэтому, наверно, и не свершилась мировая революция.

– Не кощунствуйте, Пророков, мировая революция свершится, и свершите ее вы! – Хам дурашливо захихикал. – И не без моего участия, то есть под моей эгидой.

– Ню, ню, ню, – теперь прогунявил Неверов, поднялся и, покачиваясь, пошел к себе, для памяти повторяя: – Узнать, узнать, откуда мои предки… хочу в Италию.

– Ладно хоть, не на Колыму, – вслед ему проворчал Хам.

О далекие славные времена, о молодость, когда беспредельна протяженность жизни – впереди вечность и нет ничего непреодолимого. И скоротечна печаль, скоротечна даже смертельная усталость. Где творчество, там нет усталости. Главное… и Неверов невольно мысленно повторил слова давно ушедшего Скобелева-Волобуева: «Главное, чтобы ты знал и был уверен, что служишь добру – всеобщему, вселенскому, космическому. Наука должна быть гуманной».

Неверов освободился от нахлынувших было воспоминаний, оглянулся, какое-то время не в силах воспринять окружающее.

Он сидел на ящике из-под бутылок: с одной стороны деревенские домишки и дорога вдоль домишек, с другой – метрах в пятидесяти – обрывистый берег, внизу обмелевшая речушка – Валава, которая с одного конца огибает деревню, там через Валаву старенький на сваях мост. Неверов сидел посреди сельской площади между сельмагом из красного кирпича на извести и отдаленным колхозным амбаром. Перед открытыми небольшими воротами стояли весы, и кладовщик взвешивал и отпускал что-то в мешках.

Неверов поднял заступ и воткнул его рядом в землю. И тотчас как будто толчок: рука – лопата – земля. Энергия затрачена, чтобы воткнуть заступ, но затрачена не полностью, часть ее отделилась и уже влилась в энергетический океан. О, этот беспредельный океан! Запасы мировой энергии невозможно представить в исчислении. И необходимо лишь познать законы, чтобы затем брать эту энергию, используя по назначению. Сама Земля, собственное ее вращение – генератор, гигантский поток энергии. Ведь это так ясно. Пройдут столетия, и на Земле появятся установки по размерам не больше сегодняшних радиоприемников, которые будут называться энергоприемниками. Энергия будет использоваться точно так же, как сегодня радиоволны. И первый практический шаг сделан – первый примитивный блок с самовосполняющимся источником энергии действует. Самовосполнение – прямое подтверждение макроэнергетической теории… Но ведь это только жалкая попытка, а прошло столько лет.

«Сколько?! – Неверов усмехнулся. – Всего девятнадцать лет после Скобелева. Всего девятнадцать лет. А на признание теоретических открытий требовались нередко столетия…»

Опершись на заступ, Неверов поднялся. А вокруг странный, непривычный пейзаж. И это та самая родина предков, родина Неверовых с 1652 года. Вот здесь и поселился первый Неверов – на взгорке, лицом к Валаве.

Стоит на взгорке дом, точно взлететь намерен: первый год из-под топора, еще и сруб не потемнел, и наличники резные не покрашены. Хороший дом, хорошее место – и Валава рядом, и солнце в окнах с утра до заката.

С крыльца кто-то звал рукой. Так ни разу и не копнув землю, с заступом в руке Неверов не спеша пошел к дому.

– Вот эт-та вам, Иван Андреевич, – две бандерольки заказных, – встретила его почтальонша. – А я эт-та зашла – никого. Смотрю, а вон и вы. – Сумка почтовая была прикреплена к багажнику велосипеда, велосипед прислонен к крыльцу. А сама почтальонша держала в руках две бандерольки, поверх лежала открытая регистрационная тетрадь. – Вот здесь-тко, Иван Андреевич, и распишитесь… и еще внизу. Вот и все – получайте. Сразу и в сумке поубавилось. – Продолжая добродушно улыбаться, почтальонша сунула тетрадь в сумку, завалила велосипед на бок, приладилась в седло – и поехала, и дребезжал, и потенькивал сам собою звонок.

Неверов вошел в дом.

Девять лет назад, вскоре после Катиного визита, не загадывая на будущее, Неверов сделал запрос о своих родителях. А через неделю пришел ответ: «Андрей Федорович Неверов родился в 1895 году в селе Сущево Нижегородской губернии, Лысогорского уезда… София Николаевна Неверова (Чирок) родилась в 1890 году в г. Одессе…»

«Ну и что, ну и зачем?» – подумал тогда Неверов – и забыл о справке. Слишком неспокойным выдался тот год.

Когда после мучительной бессонной ночи, угнетаемый осознанной смертельной усталостью, Неверов утром заехал в лабораторию Академии наук, там его уже ждали несколько высокопоставленных коллег во главе с вице-президентом Академии. Неверова почему-то покоробила такая встреча. Не задумываясь над источником информации, он вдруг и поразил высокопоставленных коллег вопросом:

– Что, или президент скончался?

– По крайней мере десять минут назад он был в полном здравии. Почему вы так решили, Иван Андреевич? – в недоумении спросил вице-президент.

– Известно, почему, – нимало не смутившись, тотчас ответил Неверов. – В правом легком у него злокачественная опухоль.

Коллеги переглянулись. Даже президент ничего подобного в своих легких не предвидел.

Реплика Неверова перешла не то в анекдот, не то в академическую шутку. Трудно сказать, дошла ли эта «шутка» до самого президента, но, когда два месяца спустя, действительно, стало известно, что в правом легком президента обнаружена опухоль, а еще три месяца спустя его схоронили, предсказание Неверова настолько встревожило ученый мир, что при появлении Пророка обычно все умолкали – а вдруг. К словам его прислушивались, да и за действиями его с тех пор тщательно следили.

Но все это случилось позднее. А тогда, слыша, что президент жив, Неверов необыкновенно дерзко заметил:

– В таком случае почему вы собрались именно сегодня, именно здесь?!

– Что с вами, Иван Андреевич? – предупрежденный Хамом о плохом состоянии Неверова, осторожно спросил присутствующий здесь же Вишняков – доктор медицинских наук, под постоянным наблюдением которого находился Неверов.

Неверов резко было повернулся к Вишнякову, но – вздрогнул, оцепенел, слабо мыкнул и лишился сознания.

Шок объяснили переутомлением. В тот же день предписали отдых. Нервы его, очевидно, были настолько напряжены, что он вновь повторил свою полубредовую идею:

– Да, пожалуй, в Италию.

Италия все-таки оказалась на берегу Черного моря. Неверов с Евой заняли трехкомнатный комфортабельный номер. Рядом – по коридору дверь в дверь – поселился Ткачик.

И чудо! Потребовалось всего лишь несколько дней курортной жизни, чтобы прекратились головные боли, исчезла раздраженность. Неверов буквально с удивлением переживал свое исцеление.

Очаровала и Ева. На сей раз не женщину открыл он, а друга, чуткого доброго товарища. Он впервые сознательно наблюдал за ней: поразила ее способность подчинять свои желания и страсти воле другого, жить ради друга. Только здесь Неверов понял, что Ева и раньше не обременяла и не стесняла его – ни просьб, ни претензий. В самое подходящее время она могла что-то подсказать или замолчать, улыбнуться или сокрушенно вздохнуть, вовремя появиться и вовремя исчезнуть, а поправляя воротник свежей сорочки, могла так мило и внезапно поразить своей близостью… И только здесь Неверов понял, что в его успешной работе есть доля и ее заслуг. Не будь рядом Евы и Хама, возможно, он и половины не сделал бы из того, что уже сделано. Ведь столько лет… да, а сколько?

Ева тихо засмеялась, отвела укоризненный взгляд и печально вздохнула.

– Много, Иван Андреевич, много, Пророков, много, Ваня, лет. – И это «Ваня» было так кстати, так мило и близко прозвучало, что Неверов закрыл лицо ладонями и засмеялся, точно заплакал, повторяя:

– Много, Ваня, лет…

И еще два обстоятельства поразили за время курортной жизни.

Постоянно находясь в ученой среде, Неверов не то чтобы привык чувствовать себя равным среди равных, но в каждом из коллег он видел потенциального ученого с мировым именем, да и к нему самому коллеги относились, может быть, с подчеркнутым уважением, но не больше. А вот здесь – впервые среди расцвеченной, пребывающей в лени массы – Неверов вдруг оказался в центре общего внимания.

Девочки-милашки и девочки-амазонки с книжечками в руках подобострастно немели перед ним, глаза их туманились или шалели, излучая такой блеск, как если бы перед ними явился по меньшей мере египетский фараон во всем своем языческом блеске.

Они входили в столовую, и тотчас от стола к столу восторженный шепот: «Пророков… Пророков… Пророковы». Они спускались к морю, и откуда-то из-за кустов долетало: «Пророков, Пророков с женой – гений и красавица…» А однажды, решив выпить бутылку пива, Неверов невольно выслушал несколько дифирамбических диалогов о себе:

– Ах, мамочка, тебе повезло. Как же, как же, ты видишь живого Пророка.

– Кто это, кто это?! – нетерпеливо требовал женский голосок. А Неверов подумал: у нее мелкие зубы.

– Это, о! Академик Пророков…

– Подумать, подумать только, почти мальчик, тридцать пять лет – академик первой величины!

– Кхе, вот и хорошо, что молоденький. А что под старость-то лет проку, право, – тихо похихикивая ответила, очевидно, пожилая женщина…

– Смотри, тепа, – академик Пророков. Да, да, мне папа говорил.

– Ну где очки, где очки… – слезливый от расстройства полудетский голос…

Неверов делал вид, что ничего не слышит, а в душе его перемежались гордость, недоумение и досада. Действительно, подумать только, он – Иван Неверов – почти легендарная личность… Когда же с пивом Неверов повернулся от прилавка, то чуть было не сшиб ту девчушку, которая забыла очки: щурясь, она на цыпочках тянулась к Неверову. Он лукаво подмигнул ей и, склонившись, тихо сказал:

– Заколдую.

Девчушка встала на полную ступню и тоже тихо спросила:

– А правда, что вы – Пророков?

– Точно, – ответил без улыбки Неверов. – А вы?

– Я?! Цукерман Эмилия…

– Тихо, – настороженно остановил Неверов. – Кланяйтесь Адлеру Самуиловичу. Тсс-с. – Неверов приложил палец к губам и отошел в сторону, чтобы наконец утолить жажду…

Как машина новой марки магнетически притягивает к себе автолюбителя, вот так и море влекло к себе Неверова. Нет, плавал он безобразно плохо – «топориком», как в шутку определил стиль его плавания Ткачик. Море влекло работой, непонятностью своего механизма.

Вечерние прогулки по берегу становились затяжными и безмолвными: то он часами смотрел в морскую бескрайность, то дотемна следил за накатом волны. А однажды, во время небольшого шторма, Неверов вдруг поднял кривую гладкую палку, швырнул ее в волны и, следя за ней, рукой нетерпеливо запохватывал воздух. Догадливая Ева тотчас вложила ему в руку другую, подобную палку. И эта полетела в волны… Вскоре хотя и редкие любители предштормовых прогулок наблюдали прелюбопытную сцену: Ева и Ткачик бегали по полосе прибоя, собирали кору и палки, а Неверов все это восторженно бросал в море. Волны швыряли поплавки, а он, похлопывая кулаком в ладонь, бормотал:

– Вот они, вот они, милые, вот они…

Наконец как будто устало Неверов сел на подбиваемый волной песок и засмеялся. К нему тотчас скакнула Ева, обвила шею и вовсе свалила на мокрый песок. Он восторженно начал целовать ее… Ткачик, вытирая носовым платком перепачканные руки, добродушно усмехался, а сконфуженные болельщики поспешили разойтись.

Именно после этого случая Неверов замкнулся. Теперь он вновь и Еву не замечал, и посторонних – тем более. А несколько дней спустя пригласил Ткачика и изумил его, сообщив, что через час они отправляются в Москву. Еве Неверов велел оставаться на море. Так и закончился его двухнедельный отдых.

Хам не удивился столь скорому возвращению Неверова. Более того, если бы Неверов внимательно присмотрелся или прислушался, то мог бы без труда понять, что Хам прямо предупрежден и с часу на час поджидал его.

После неуютной дождливой дороги Неверов окунулся в приготовленный рай: теплая сухая квартира, теплые из тигровой шкуры домашние туфли, легкая и теплая пижама верблюжьей шерсти и мирный огонь в камине, не говоря уже о том, что через минуту был накрыт стол с обедом.

– Ах, мой академик, мой президент, я все это предвидел! Неужели вы надеялись усидеть там – среди тунеядцев? О нет! – и двух недель много. Да и кто без меня и кроме меня сможет организовать отдых?! – Хам самодовольно ухмыльнулся.

– Карл! – вскрикнул ворон, уже разместившись на плече Неверова.

– Карл. Ишь, выскочка. Карл, – передразнил Хам, но уже тотчас благодушно согласился: – Да, Карлуша, да, пожалуй, ты смог бы. Ты долго живешь, много знаешь… О мой президент, если бы вместо той бесовки поехал я! – Хам мечтательно закатил глазки. – Я открыл бы вам кавказские Альпы, я открыл бы вам тайны субтропического побережья, ваши путевочные сорок восемь дней промелькнули бы как один. Но, увы нам, этот вариантик мы воспроизведем в будущем, ну, скажем, когда Ткачики откочуют от нас…

– Да, да, – рассеянно согласился Неверов.

– Тогда-то мы побываем в гостях у Прометея, у благородного жулика, мы перед ним в долгу, мы отнесем ему цветы…

– Да, да, – все так же повторил он. – Кстати, почта есть? Я жду кое-что из Цюриха и Кембриджа.

– О, есть, мой президент, имеется – все в сейфике.

Хам выложил из сейфика на стол стопку конвертов и бандеролек под плотными сургучными печатями. Неверов надел очки и, не отрываясь от кофе, взялся за письма. Он тотчас красным или синим карандашом делал на письмах пометки, всякий раз сопровождая их неясными репликами:

– Да, да, хорошо, отлично… Ну, ну, ну, где ваши головы, господа…

Несколько писем он распечатал, но не прочел. Снял очки и, точно извиняясь, сказал:

– Из Сорбонны. Люблю Сорбонну, люблю тамошних ученых, а вот язык никак, не люблю или не одолею.

Хам кокетливо склонил кабачок.

– И я, уж признаться, тоже не люблю этих лягушатников. А вот язык – люблю. О, мсье, в Париже такие женщины! Не знаю слаще музыки словесной, чем liberte, egalite, fraternite… Вы позволите? – Хам потянулся к письмам.

– Да, да, сделай одолжение, тотчас и переводи, но строго по кальке.

Ничего особенного не сообщалось. Заинтересовался Неверов лишь кратко изложенным случаем с некоторыми догадками ученого.

На высоте двух тысяч метров взорвался самолет с пассажирами. Погибли все, и только пятнадцатилетняя девочка в бессознательном состоянии благополучно приземлилась, даже не получив серьезного ушиба… Что это? Планирование на взрывной волне? Слишком примитивно и даже теоретически маловероятно. Что же это? Именно так поставил вопрос французский коллега и начал с выдвижения всех вероятных и невероятных предположений. Затем он произвел группировку, затем – отсеивание. Осталось несколько научно-фантастических гипотез.

На мгновенье задумавшись, Неверов и эти гипотезы перечеркнул и тут же по тексту написал: «Девочка оказалась внутри энергетического поля».

– Ах, если бы знать скорость ее падения, – с огорчением подумал вслух Неверов… Он сгреб письма и брошюры, и вместе с Карлом они ушли в кабинет. Хам скоренько приготовил свежий кофе, несколько бутербродов покрыл ломтиками семги, распечатал пачку сигарет и все это на небольшом серебряном подносике отнес на стол Неверову…

Прошло не менее часа, когда наконец Неверов отвлекся от чтения, поднялся из-за стола и закурил.

– Вот так, Карл Хамович, – пробормотал он, сунул в клюв Карлу раскуренную сигарету, сам закурил новую; зажег спиртовку подогреть кофе и начал сортировать почту, заполнять новые карточки дли картотеки.

Кофе шумел, Карл, докурив сигарету, бросил окурок в пепельницу, дернул шнурок – открыл вытяжку – и вновь нахохлился, задремал.

Прошло еще с полчаса. Неверов сначала отодвинул брошюру, а затем раздраженно отбросил ее на другой стол. С минуту помедлив, он пошел по кабинету. И стоило ему заговорить вслух, Карл тотчас встрепенулся, резко дернул другой шнурок – отчетливо щелкнул включатель магнитофона.

Иногда Неверов останавливался посреди кабинета или возле стола и, раскачиваясь всем туловищем, говорил с несвойственной ему механичностью:

– …но если даже исходить из элементарного закона сохранения энергии, то и тогда мы неминуемо придем к тем же выводам. Нельзя рассматривать Землю с ее законами в отрыве не только от Солнечной системы, но и от других систем мирового пространства… Движение космических тел, смещение и распад, излучение и миграция – все это не что иное, как датчики энергии, поставщики среды… Естественно, часть энергии, трансформируясь, входит в обратный процесс и не подлежит эвакуации, за счет чего и поддерживается порядок во вселенной, за счет чего и происходит «дыхание» или жизнь вселенной. В пространстве нет и не может быть вакуума, пространство или среда заполнена океанами блуждающей или омывающей энергии с массой полярных макроэнергетических полей, принцип взаимодействия которых уже испытывается в модели… Когда-то открытие электричества изменило жизнь людей – качественный скачок. За сто лет человечество одолело путь, равный тысячам предшествующих лет. Я утверждаю, что уже мы с вами, господа и товарищи, можем стать свидетелями такого открытия, в сравнении с которым воздействие на общество электрической энергии может быть приравнено к нулю. Мы сжигаем топливные и сырьевые ресурсы, разрушаем гармонию собственной среды, а вокруг нас несметные запасы абсолютной универсальной энергии. Незначительным, но все же подтверждением сказанному может служить наша установка. Нет, это не перпетуум-мобиле, не вечный источник энергии, но ведь даже сто – двести лет для человека – вечность… Вот что мы уже имеем на сегодняшний день. Нет, мы не схоласты, не алхимики, мы даже не с пустыми руками! – последнее Неверов выкрикнул. О, как счастлив тот, кто пережил минуты творческого восторга! – Кроме догадок, кроме всего, – упрямо и вдохновенно продолжал он, – имеются открытые и применяемые ныне восполнители… – Неверов усмехнулся: – Небывалое, практика готова опередить теорию…

И – в который уже раз! – мелкими убористыми цифрами и знаками он начал записывать сложные вычислительные комбинации, правда, для него все эти знаки и цифры были как алфавит, как таблица умножения. В упоении без передышки он исписал два листа машинописной бумаги и наконец поставил точку… Вот это главное, вот это все, что сделано после Скобелева. Вот этих двух страниц хватило, чтобы стать действительным членом Академии наук. И это первое доказательство, первое подтверждение будущей теории геокосмической энергетики… Неверов отбросил на стол ручку, откинулся на спинку полумягкого креслица, прикрыл глаза, чувствуя, как тугими волнами накатываются новые и новые мысли-доказательства…

Он не сразу понял, что происходит, но уже осознал: что-то произошло или в процессе. Настороженный Карл поддел и прихватил в клюв две покрытые цифрами и знаками страницы, присел, напружинился и в то время, когда Неверов открыл глаза, резко оттолкнулся от стола, взмахнул крыльями и взлетел. Ничего особенного, но на Неверова так и навалилась тревога, граничащая со страхом. Он резко поднялся, отшвырнул креслице, а Карл в это время с полного лета ударил башкой дверь – раздался звук, как если бы увесистым кулаком врезать в филенку, – дверь открылась. Карл вылетел в гостиную-кабинет, и не успел Неверов ринуться следом, как раздался второй, более мощный удар – Карл пикировал дверь в столовую. В два прыжка Неверов оказался в смежном кабинете, еще бы два – и он в столовой, но от стеллажа под ноги лукаво скользнула лестница-стремянка. Неверов в полный рост упал через стремянку, неловко подвернув руку. Пока он высвобождался из стремянки, пока поднимался и наконец выскочил в столовую – бледный, с перекошенным от гнева и боли лицом, Карл, нахохлившись, безвинно сидел над камином. В камине догорали березовые полешки, на кухне за прикрытой дверью Хам надтреснутым дискантиком напевал:

– Этот идол зо-о-лотой…

На какую-то долю времени Неверов оцепенел, но уже тотчас выкрикнув:

– Где расчеты, паршивец?! – ринулся к Карлу. Но Карл, огненно сверкнув глазом, перемахнул на открытую дверь – и там безразлично нахохлился. Неверов под стол, под кресла – нет. – Где расчеты, дрянь?! – Пьянея от гнева, он схватил с ноги тигровый башмак и швырнул в Карла, будто на двери сидел не ворон, а вор, человеку подобный.

Карл тревожно вскрикнул и рухнул на пол. За происходящим из открытой двери наблюдал Хам. Он скептически усмехнулся и холодно произнес:

– А ведь это птица, Иван Андреевич, беспомощная тварь, можно ли так.

– Он утащил листы, расчеты, важные документы!

– Ну какие листы, какие расчеты, какие документы, – морщась, возразил Хам. – Ну где, какие листы? – Он поднял птицу за концы крыльев, башка Карла безжизненно побалтывалась. – Какие листы? – И чтобы с глаз долой, Хам убрал Карла на подоконник за штору.

Они вместе тщательно осмотрели столовую – нет. Тогда Хам попросил для эксперимента два подобных чистых листа.

– Итак, схватил, – прищипнув пальчиками листы, Хам репетировал – летит, – и заскакал по-вороньи от двери к камину, – сел, и все – раскрыл пасть. – Хам разжал пальчики: листы качнулись, падая за решетку, но тотчас их подхватило тягой – листы взметнулись к дымоходу вверх и – как будто потяжелели – упали на жар и пламя, вспыхнули, почернели и испепелились. – И все тут, – подвел итог Хам и отряхнул ладошку ладошкой.

Хмурясь, Неверов сел. Нервно усмехнулся, поморщился, трогая ушибленную руку. Но морщился он, скорее, для того, чтобы отвлечь себя от только что случившегося, – ему было стыдно, что он так переполошился и даже убил в общем-то милую птицу.

Хам снисходительно с укором покачивал головой. А Карл, высунув из-за шторы башку, огненно-красным глазом наблюдал за обоими.

Ворон остался невредимым, но с того дня он уже не признавал Неверова и даже не появлялся в столовой, постоянно поселившись в комнатах Хама.

Прошла неделя домашнего труда, и Неверов понял, что дольше оставаться в изоляции он не может: необходима была не только среда, необходимы были сведения опытов и анализов, необходимы были черновые расчеты, необходим был вычислительный центр, необходим был институт с его естественной вдумчивостью.

Атмосфера в институте изменилась, всюду только и слышалось: Шлакбаумов – легион ученых теперь был подчинен генеральному конструктору УП-1.

– Товарищ Пророков, вы ли это?! – воскликнул при встрече юркий Шлакбаумов. – А я-то завидую – коллега принимает морские ванны!

– Удрал, – коротко признался Неверов – и тотчас: – Как дела?

– Какие дела? – Шлакбаумов вопросительно вскинул голову.

– Наши дела.

– Э, Иван Андреевич, теперь наших нет. Тандем распался: теперь ваши и наши.

– Понятно, да, да, возможно, пора, – без проминки согласился Неверов. – Что ж, тогда как ваши дела?

– А что наши? – Шлакбаумов снял очки и, щурясь, втянул голову в плечи. – Как говорят спортивные комментаторы: дело техники. Человека можно слепить из глины, а вот душу в него вдохнуть… Вы, Иван Андреевич, вдыхатель, вы вдохнули, а мы, увы, только дифференцируем, извлекаем модели.

Неверов улыбнулся, чуть склонил голову набок:

– Как это вы сказали, как?

– Материализуем, перевоплощаем, говорю, ваши идеи. Это, бесспорно, так, вроде бы и шутка, но, однако, не лишенная определенного смысла. А что?

– Да нет, ничего… показалось, слышал я от кого-то нечто подобное.

На том и разошлись. Но оставался в душе тревожный осадок.

А вскоре грянул и гром на голову.

За рубежом внезапно и категорично заговорили о практическом применении самовосполняющегося источника энергии Пророкова. Сомнений не было: основные данные открытия попали в чужие руки.

Неверов оказался в новой изоляции… Однако уже вскоре он поверил в народную мудрость: нет худа без добра. Освободившись от сверхважных спешных проблем, он как будто воскрес. Началась работа для души, так позднее охарактеризовал этот период сам Неверов.

Теперь в «Волге» они ездили вдвоем с Таричаном.

«Да, да, именно так и было», – подумал Неверов и даже повторил вслух:

– Так и было.

Подумать только, как же все меняется и за короткое время жизни… Все так и было. А каким плодотворным оказался тот неспокойный год! Первое открытие поля…

Послышалось громыхание ведер, раз-другой глухо стукнула дверь.

– Это вы, Платоновна?! – окликнул Неверов, возвращаясь к копиям архивных документов.

– А то кто еще, больше-то, чай, и некому, – отозвалась Платоновна, сухощавая и даже крепкая пожилая женщина. – Андреич, чтой-то нам обстановку не везут?

– Привезут, Платоновна, к концу недели все привезут, – с усмешкой ответил Неверов и начал вскрывать вторую бандерольку…

Два года прошло, как после тяжелой болезни вдруг он увлекся родословной. Дело оказалось любопытным, а главное – доступным. Звание академика со столь звучными приложениями, как четырежды лауреат Государственной премии и трижды Герой Социалистического Труда, – устраняло любые помехи. Работники архивов, музеев и прочих справочных служб и учреждений добросовестно отвечали на любые запросы. А из областного архивного хранилища даже привезли подлинные писцовые и церковные книги села Сущево. Из всего исподволь и восстанавливалась хроника рода Неверовых.

Пятеро Неверовых были удостоены упоминания в «молекулярно-булавочной» летописи села Сущево.

Из личных записей церковнослужителя за 1652 год:

«Странно, – думал Неверов, – откуда явился этот «отрок Веров»? Хотя бесспорно, что с этого самого Вадима и начались Неверовы».

Вторым удостоенным был Алексей Неверов-Голый. Голым его прозвали за то, что первым появился он в Сущеве бритым – безбородым и безусым. Более того, стал он первым агитатором-брадобреем. Агитировал так, что дошло письменное свидетельство: «Творил бесчинства, овечьими ножницами сонным мужикам бороды резал». Но то было уже позже, до агитаторства Алексей Неверов отличился на царской службе. Сначала он оказался в кораблестроителях на Чернореченских верфях, где настолько отличался смекалкой и мастерством, что был обласкан самим Апраксиным. Принимал участие Алексей Неверов в морских и наземных сражениях, и в ратном деле неизменно отличался, и быть бы ему знатным героем петровских баталий, да случай помешал. Взорвался пороховой погребок, а Неверов при том погребке в карауле находился. Жив остался, но лишился правой ноги. Так на деревяшке и скакал до 85 лет. Именно после ранения, когда герой возвратился в Сущево, он и возмутился тем, что в его дому порядка нету. Мужики-то с бородами живут. Ну и взялся за агитацию. Другого бы порешили за такую дерзость, но не Голого – героя-страдальца с царскими почетными грамотами.

Третьим, и наиболее интересным, по мнению Неверова, был Аникита Неверов, прозванный Звездочетом. «Отрок сей зело умен, а потому пресечь надобно, ибо от веры отобьется», – коротко зарегистрировал сущевский «летописец». И, видимо, пресекали, и, видимо, пресекли, но до поры, видимо, немало было хлопот с Аникитой. Еще ребенком постиг он грамоту, а подростком решил бежать в Питер к Ломоносову, не подозревал того, что Ломоносова давно уже нет в живых. Он таки добрался до Питера, где, увы, попал не к Ломоносову, а в типографию журналиста Новикова. За три года Аникита преуспел не только в наборном деле, но и в науке. Тогда же юноша и решил посвятить себя делу освобождения народа от невежества и непросвещенности. Положив на алтарь благоденствия клятву свою, был принят в просветительскую ложу масонов. Но после немилости императрицы, когда Новиков временно был изолирован от православных, молодого Аникиту административно препроводили в Сущево…

Четвертый был уже вовсе близкий предок – прадед Неверова. Прадед мало бы заинтересовал, ибо был он не кто иной, как сущевский поп, священник о. Георгий. Но когда Неверов перелистывал церковные книги, он даже вздрогнул: в выцветшем, еле приметном письме узнал он свою руку, свой почерк. Он даже вспотел от напряжения, перечитывая крестины, венчания и регистрации смерти сущевских аборигенов. Да, бесспорно, это его рука… Не может же это быть только случайностью. Приходилось сталкиваться с тысячами посторонних почерков, но ни в одном не было такого родства. Неужели такова генеалогическая или генетическая протяженность, ведь прадед Георгий родился в один год с Гоголем? Так неужели уже тогда рождался Иван Неверов? Неужели в академике Пророкове живет священник о. Георгий? Ведь для одного в небе был Бог, а для другого Бог – энергия.

– Наследственная связь возможна и закономерна, а проявиться она может даже в почерке, – выслушав, согласился доктор Вишняков. – Но и вовсе, казалось бы, случайное поражает нас нередко, хотя бы двойники – в разных концах планеты, без условной родственной связи. А ведь некоторые из исторических двойников рождались и умирали почти одновременно… И опять же, элементарный пример: родится ребенок, не похож ни на отца, ни на мать. Вдруг выясняется – копия дедушки, а то и прадедушки…

Но и этот разговор не уклонил Неверова от прадеда, напротив, после беседы с Вишняковым он понял, что все примеры и аналогии сами собой укладываются в теорию геокосмической энергетики.

Не есть ли мы нечто абсолютное, лишь разграниченное средой, пространством и временем – как двойники? Если согласиться, что человек не что иное, как комплекс элементарных частиц или микромодель системы, а размножение – лишь биохимическая реакция, соединение и распад, то, возможно, энергетическая среда исключает пространственные и временны́е барьеры. Легенда гласит: Бог создал человека по Своему образу и подобию. Не есть ли мы – подобие космического? Если в различных концах планеты в один день рождаются двойники, которые независимо от их воли и желания взаимосвязаны настолько, что и кончают они как сиамские близнецы с незначительной разницей во времени, так почему бы не быть подобной паре в пространстве? Мы знаем скорость света, скорости движения элементарных частиц в момент реакции, но мы не знаем мер энергетической среды. Необходимы опыты…

Неверов уходил в космические прогулки.

Дед Федор Георгиевич по воле отца был определен в духовную семинарию. Однако церковным служителем он не стал, а прожил жизнь строителем. По сегодняшним нормам дед был инженером-архитектором, а по прежним – просто строителем. Неверов даже огорчился, что так мало сведений о деде, но на помощь явился Зозуля. Явился Зозуля во время второго приезда Неверова, когда он с трудом приобретал родовое место, где когда-то стоял дом Неверовых. «Когда-то стоял» – потому, что от старого дома сохранялась одна четвертая часть с покатом крыши на одну сторону – как скворешник. В этом гнилом скворешнике и жила в прошлом уважаемая колхозница. Уже под старость ее собственный дом сгорел, поэтому ей правление колхоза и выделило остатки дома Неверовых, колхозного дома. Когда же невесть откуда заявился Неверов, то старуха никак не могла понять, что от нее требует этот человек. То есть она понимала, что человек желает купить принадлежащую ей скворешню, но как, что, зачем, для какой надобности – понять не могла, а может быть – не хотела. Поэтому ко времени и подоспел Зозуля.

– Здоровы были! – с порога приветствовал Зозуля и с ходу: – Мил челек, нет ли закурить, покурить хоцица, а нетути. – Зозуля покрутил, понюхал красивую коробку, затем одну сигарету сунул за ухо, другую – закурил. – Это я впрок, – пояснил он. Затянулся, кашлянул, покачал головой – пахучие – и уже тотчас перешел к делу, обратившись к хозяйке: – Что, дура старая, али не докумекаешь, что к чему?

– Никак, – согласилась та.

Зозуля, к удивлению, был осведомлен в делах Неверова, точно сам вел торг.

– Пра, дура, котелок прогорел. Слухай сюды: человек купит Васяньки Горбатова домуху и отдаст тебе – дом что надо, до смерти не износишь. А ты ему за это свою гнилуху ослобонишь – эту самую, эту. Поняла ли?

Женщина настороженно поджала губы, подумала и наконец сказала:

– Понять-то я поняла, токмо ведь, Зозуля, мил человек, и ты пойми, что пензия у меня двенадцать рублев, а за дом тот, знамо дело, придаток надобно, а придатка у меня, чай, и нетути…

– Тьфу ты, дура (матюшок), как есть все поняла! Никаких с тебя придатков не потянут. Перепишут на тебя Горбатов дом – и все тут (матюшок). Теперь, чай, поняла?

Старуха опять насторожилась, и еще раз, видимо, уяснив, что здесь что-то в ее пользу, кхекнула, улыбнулась и ответила слезно, притворно:

– Коли бы так да штраховку, то бы стать поняла.

– Так, так, докалякались. Черемиска вятская, и есть турка, – заключил старик, и только тогда, посмеиваясь, обратился к Неверову: – Слышь-ка, мил человек, правду ли калякают, будто ты Андрюхе Неверову сыном приходишься?.. Энта! – восхитился он. – А я – Зозуля, по-правски я – Зенон, а попытай Зенона – никто и не знает, а Зозуля – каждый тявкнет. А лет мне, да, бишь, как тебя? Иваном Андреевичем. Лет мне, Андреич, восемьдесят три. А тебе я причитаюсь троюродным дядькой, десятая вода на киселе… Андрюха, тать, моложе был, да мы с ем и не якшались. Так что я больше знавал деда твоего, Федора Георгиевича. Я с Федором-то Георгиевичем лет пятнадцать с подростков артельничал. Голова был, ох голова… – И Зозуля бойко и вразумительно поведал коротко о жизни деда, правда, предварительно пояснив, что не худо бы, пока магазея открыта, четвертиночкой запастись…

Дед Неверова был крепкий, молчаливый и замкнутый человек. Сельским трудом никогда не занимался; квартировал в Лысогорах, но, постоянно бывая в разъездах, где строил, там и жил с семьей многодетной. А за жизнь свою, по утверждению Зозули, одних церквей поставил Федор Георгиевич по Нижегородской губернии двенадцать штук и без малого на все и чертежи, и сметы готовил сам.

– Последнюю-то в городу, чай, Вознесенскую ставил в Лысогорах. Она и до сих стоит, как на рынок поворачиваешь – тут и она, заготзерно в ней было… – пояснял Зозуля и вскидывал голову и улыбался горделиво. – А когда наших-ти в порту Артуре избили, в Артуре-то и погиб, значит, младший брат Федора Георгиевича Петр. После известия и слег отец Георгий. – Зозуля один дотягивал четвертинку и все покуривал сигаретки с фильтром. Но не хмелел, молодцом держался. – А в пятом году на отдых и приехал Федор Георгиевич в Сущево. А тут она, матушка, почитай, враз и нагрянула на наш край какая-то холера или чума нечистая. Мерли – как мураши. Карантина была, не выпускали. Неверовых всего-то и остались Федор Георгиевич с бабой да Андрюха. Андрюха-то, почитай, уже в парнях ходил, да такой гонористый… Сущевцы еще допрежь решили новую церковь поставить – обветшала древняя. А когда скопили деньжат, то Федору Георгиевичу челом бить. Он хотя и хворый уже был, а баит: дома, мол, сам Бог велел поставить. И я тут как тут: и по камню, и по дереву первый помощник… Кладку вели, когда Андрюха тать взбунтовался, в конфликту с отцом вошел…

Андрей к тому времени уже закончил гимназию и требовал у отца, чтобы тот отпустил его в город – учиться, отец противился: эпидемия и смутное время тревожили, поэтому и решил попридержать единственного сына. Никто не ведал причину ссоры, но видели многие, как молодой Неверов кладку церковную пешнею рушил. Когда же по зову прибежал отец, сын даже поднял было руку на отца, пугнул пешней.

– Не смей, Андрей, прокляну! – бледный и беспомощный пригрозил отец. Сын отшвырнул пешню и выпалил презрительно:

– Кляни! Не верю я ни твоим проклятиям, ни Богу твоему! Строй свои богадельни. Дай срок, я их все развалю! – и пошел в чем был по дороге в Лысогоры.

– Будь ты, тать еретицкая, проклят! – не помня себя от стыда и гнева, выкрикнул отец. А сын ответил:

– Все развалю.

Федор Георгиевич все-таки достроил свою последнюю церковь. По благолепию своему ода не уступала Лысогорскому Вознесенскому собору.

А об Андрее с тех пор никто ничего достоверного не знал. Одни говорили, что в Одессу к жидам подался, другие утверждали – погиб во время войны: одним словом – сгинул…

Как и накануне, Неверов намеревался на ночлег в лысогорскую гостиницу, но Зозуля убедил остаться ночевать, потому как живет, мол, он один, мешать никто не станет, а кроватей у него с постелями целых три.

– А пошто, Андреич, зазря мотаться: до Лысогор, а рано вертайся. Поесть – прикажу Платоновне, шаберка, поварихой завсегда в поле бывала – приготовит на ять.

И Неверов заночевал. В тот вечер они долго сидели за столом: Зозуля рассказывал, подсказывал, иногда сам робко брался за карандаш – руки не слушались, однако на листе бумаги все же в общих чертах был восстановлен дом прадеда. Зозуля надел однорогие очки, причем единственная дужка была скреплена изолентой, и восхищенно воскликнул:

– Вот, вот, тот самый дом! А к нему был двор на дубах, а под горой к Валаве летняя баня. Коли в доме поместили избу-читальню, двор разорили. А баня завалилась, весной ее парнишки в Валаву и спихнули. Только ведь то было еще до войны… И церковь стояла, не служили, но стояла, оскверненная, но стояла. А потом уже, того, фук – и нетути…

Свершилась купля-продажа-обмен домов; по рекомендации Зозули, который и сам прямо-таки по-молодецки взялся за дело, Неверов встретился с нужным человеком, с которым и заключили договор на постройку дома, с уговором, чтобы дом был копией прежнего.

За это время Неверов поосвоился с деревней, попривык к местному говору, но никак не мог привыкнуть к суждениям сущевцев. Он и после еще долго посмеивался, когда вспоминал, как однажды к Зозуле приплелась сущевская долгожительница – «столетняя», так ее называли, – взглянуть на внука Федора, с которым в молодости залетилась. Она отдышалась, похлопала дряблыми веками, сказала, пришамкивая слова: «Видный. Схож – на Федора». И поинтересовалась через Зозулю: кем работает? Когда же Зозуля ответил, что Иван Андреевич ученый, столетняя согласилась: «Так, так, у них и все были ученые…»

Спустя неделю Неверов уехал в Москву. В дороге, наверно, впервые он подумал о том, что психология человека, сам человек сложен и загадочен не менее, чем любая наука… Жил-был государственной важности, занимался ведомым только ему, делал открытия, которые диктовали и диктуют миру чужую волю; кроме науки, не знал ничего и знать не хотел, да и теперь наука – бог: главное, жизнь, цель и причина существования. А вот решил, приехал, встретился, договорился, дал задаток – и уже к грядущей весне будет восстановлен родовой дом, но будет этот дом уже академика Пророкова. И скажет, утомившись, академик: поеду домой, и это будет означать – не на улицу Толстого, а в Сущево. В Сущеве дом, а там – квартира. И уже что-то изменится в душе, что-то новое закрадется в душу, и уже не так просто будет уезжать отсюда, а может, манить будет и сюда, то есть туда – в Сущево. Следовательно, закончился какой-то цикл, период, завершилась реакция… А ведь род не что иное, как цепочка реакции. И эта цепочка должна бы неразрывной быть. Но появляются инородные атомы-возбудители, начинается бомбардировка цепочки, и если сцепление, связь не выдерживает, начинается дополнительная побочная реакция, насильственная реакция, вызванная инородным атомом. И если даже молекулы цепочки сохраняются после вмешательства извне, то они, молекулы, все равно уже не те, они структурно и качественно изменились. А в живой природе обратного процесса нет… Бесспорно, академик Пророков наделен почерком прадеда, академик Пророков является потомком Звездочета и внуком строителя-архитектора, академик Пророков, в конце концов, сын дорожного специалиста. Но чем, черт возьми, кроме насильственной реакции, миграции полярного ядра, можно объяснить тот факт, что архитектор Неверов скончался в больном одиночестве, в то время как дорожный специалист Неверов, закончив воевать, строил мосты, ни разу не обратившись к своей родовой цепочке. А вот теперь физик Неверов восстанавливает родовое гнездо, чтобы замкнуть, сцепить прерванную цепочку, хотя в физике Пророкова родственных чувств вовсе нет. И продолжения нет. Тогда зачем? Прихоть? Или же во всем этом есть фатальность, неотвратимая закономерность?..

Но откуда взялась такая дерзость хотя бы у юного Андрея Неверова?..

Отец был занят и денно и нощно: днем на строительных объектах, по вечерам за чертежами и сметами. Воспитанием детей занималась мать. Частые переезды из одного уезда в другой развили в Андрее не только подвижность и любознательность, но и задиристость. Ведь всякий раз на новом месте знакомство со сверстниками начиналось с кулаков. Когда же он после приготовительных классов пришел в гимназию, то благодаря уже обретенным навыкам без труда вошел в классную элиту, то есть в круг тех, которые негласно диктуют внутреннюю жизнь в любом учебном заведении. Да и учиться пришлось опять же не в единственной гимназии. Всюду он сходился с вожаками, естественно, и сам становясь вожаком. А всякий вожак должен обладать чем-то необыкновенным, напускным, наносным, надуманным, то есть необыкновенным, иначе какой он и вожак. Так для обогащения появлялись необыкновенные друзья, необыкновенные книги, следствием чего чаще и являются необыкновенные мысли и суждения, которые затем перерастают в убеждения или даже мировоззрение. В душу Андрея был заронен блуждающий меченый атом – сомнение: зернышко атеизма – необычное. Необыкновенное, необычное заманчиво, а для юноши отрицание – геройство. Когда же – уже готовый ринуться в жизнь – волею судеб Андрей вместе с родителями оказался в Сущеве, где было и скучно, и грустно, и бесперспективно, да ко всему юноша с гимназическим образованием фактически оказался в каменщиках, тогда-то Андрей и взбунтовался. Без копейки денег, а может быть, у него и были какие-то скрытые сбережения, с отеческим проклятием Андрей Неверов отправился для начала в Нижний, а затем – в Питер, добывая на хлеб случайным трудом. Он опустился бы на дно, но помогли упрямство и навыки. Отработав зиму с артелью каменщиков, уже в следующем году он поступил в Петербургский институт путей сообщения. И на курсе Андрей Неверов оказался в элите. Сначала он сошелся с молодыми бундовцами, затем с анархистами, так что со второго курса загремел по этапу в ссылку… Новые друзья – новая ссылка. Во второй ссылке он сошелся с плехановцами…

В 14-м году Андрей оказался на фронте, в 15-м был ранен, заслужил Георгиевский крест, а в 16-м снова на фронте чуть было не угодил под трибунал, как дезертир-агитатор. А в 17-м году он объявился в Питере не только как боевой офицер, но и как испытанный революционер-большевик. Дважды перенесший тяжелые ранения, во время Гражданский войны он ускоренно доучивался. Практику свою Андрей Неверов начал с восстановления поврежденных мостов. Один из первых – мост через Урал. На Урале он и обзавелся женой, она тоже строила мосты. И если дед кочевал по губернии, то Андрей Неверов катал по всей России. Когда же молодые Неверовы уже думали осесть на постоянное место – не то расчетная ошибка, не то вредительство, – рухнул недостроенный мост. Андрей Федорович погиб на месте, а жена его с перебитым позвоночником год лежала в госпитале, а затем еще год жила с сыном в Москве – в семье товарища-инженера. В шесть лет Ваня Неверов остался круглым сиротой…

«Остальное все во мне, остальному свидетель я. Много было добрых людей, в какой-то степени платой за их доброту и было мое первенство, – невесело подумал Неверов. – Да, я первенствовал: в 16 лет с медалью школа, в 20 – диплом с отличием, в 23 – кандидат наук, в 28 – доктор, в 34 – академик, а в 44, – он опять усмехнулся, – сущевский домовладелец…»

В тот памятный год, когда погребли президента, а Неверов неожиданно был «отлучен» от УП-1 и погрузился в продолжение теоретических изысканий, руководимая им лаборатория, как в бытность Скобелева-Волобуева, вновь стала объектом добродушных шуток. Так, кто-нибудь говорил: «Тихо. У Неверовых энергию петлей ловят» и т. п.

Но тишина бывала напряженной… Исследования продвигались настолько успешно, что уже год спустя Неверов привел в систему теорию поля.

И каково же было его удивление, когда в машине рядом с Таричаном вновь появился Ткачик. Лаборатории было предложено начать практическое освоение защитного поля для УП-1.

– Ну, спарились! Тандем Неверов – Шлакбаумов переходит на вторую космическую, – шутили старой шуткой.

Время, люди, города и объекты – все скользило мимо, мимо, как облака в небе. Неверов и не пытался воспринимать постороннее. Лишь иногда что-то вдруг вставало на пути преградой, и преграду эту необходимо было преодолевать.

Так, однажды вдруг машина остановилась около большого дома. Как всегда тихий и услужливый Ткачик, предварительно извинившись, предложил пройти. Бесшумные кошачьи движения, усталые до желтизны лица, чай – Неверов терпеть его не мог – и хлеб с какой-то вонючей икрой… А когда Неверов было поднялся, чтобы уйти, его попросили задержаться; начался бестолковый час бестолковых вопросов и ответов. И лишь позднее Неверов понял, что был то обыкновенный допрос, что внутри какого-то комитета ведется следствие или расследование все по тому же вопросу: каким образом «вечный» источник энергии Неверова-Пророкова получил прописку за рубежом?

– Мир един, проблемы и законы – едины. Что сегодня открытие, завтра – всеобщее достояние, – в конце концов резко ответил Неверов, поднялся и пошел вон. И уже никто не посмел остановить его…

В другой раз, возвратившись из командировки, Неверов застал своих домочадцев за обедом.

Ева одним, казалось, прикосновением сняла дорожную усталость. Он рассеянно улыбался ей, а она по-домашнему просто и в то же время с необъяснимой изящностью уже приготавливала для него прибор. Неверов не замечал, что Хам тревожно пошныривает глазками, точно выискивая лазейку, в которую бы смыться. Не замечал Неверов и того, что непроизвольно поглаживает по головке малокровного бледного мальчика лет шести, который весь сжался от робости и часто похлопывал кругленькими петушиными глазками. Когда же Неверов сообразил, что поглаживает он живое существо и наконец обратил внимание на мальчика, то с явным недоумением спросил:

– Человек, а ты кто? – склонился и так пристально всмотрелся в «человека», что тот с минутку молчал, а ответив:

– Я – Франчик, – монотонно заревел, как будто в трубу.

На рев из кухни выскользнула Ева.

– Тихо, тихо, не плачь, сынок, не плачь, это папа, он тебя давно не замечает, не плачь. – Большой белой салфеткой Ева вытерла сыну глазки, нос, похлопала ему ладошкой по щеке; Франчик успокоился и все так же грубо засмеялся.

А Неверов вдруг с ужасом вспомнил, что много лет назад он, действительно, однажды держал на руках новорожденное существо, которое называлось его сыном, но потом так же много лет он не видел этого существа и вовсе забыл о нем, лишь имя иногда упоминалось: Франц, Франтишек, Франчик. Но для уха это звучало так же, как Карл… Странно, однако сын уже выше стола и одет как взрослый франтик. Ну да!.. Неверов легонько сдернул с груди Франчика салфетку: на мальчике была белоснежная рубашечка, поверх которой облегал черный с бархатистым отливом жилетик. Неверов глянул на Хама, на Франчика, и вновь на Хама – на Франчика: недоуменно тряхнул головой и даже снял очки, протер их салфеткой. Хам при этом, ерзая на стуле, смирненько закатывал глазки, косясь на камин. Но и протертые очки не помогли: перед Неверовым стоял маленький Хам. Вся разница заключалась лишь в том, что кабачок большого Хама был гладок и гол, а на кабачке маленького щетинились жесткие черные волосы. Те же глазки, тот же массивный в пол-лица нос, за которым крошечного безгубого рта вовсе не было видно.

– Франчик, – сказал Неверов, – что же ты стоишь? Садись за стол с папой рядом.

– С каким рядом? – пробасил Франчик.

– Ну, который твой и с которым тебе нравится.

Ева поставила на стол супницу и строго сказала сыну:

– Ты что, дитя, своего места не знаешь? Иди за свой стол, – и увела сына из столовой; стукнула дверь когда-то ничейной комнаты.

– Это что? – спросил Неверов.

– Что «что»? – вяло отозвался Хам.

– То.

– То – сын.

– Ясно, что не циклотрон. – Неверов скептически усмехнулся. – Чей?

– Чей? Действительно, чей? – Хам скромненько развел ручки. – Евы. А Ева, – он втянул голову в плечики, – а Ева, простите, ваша жена.

– Не правда ли, мальчик по образу и подобию…

– Все мы, однако, по образу и подобию, все, мой президент. Ева говорит, что Франц – как две капли воды в дедушку. – Хам выпрыгнул из-за стола, вмиг обрел проворность. – О да, мой президент, сын изумительный, одаренный ребенок, умница, из высшей математики…

– Хам, остановись, – прервал Неверов. – Не кажется ли тебе, что это – уже слишком.

Хам сокрушенно вздохнул, прикрыл глазки, помолчал и покорно ответил:

– Да, мой президент, пожалуй, слишком…

В жизни Неверова ничего не изменилось, его отношения с Евой и Хамом оставались прежними, правда, с тех пор Франца он уже не видел.

Но все это были случайные мелочи, бытовые шероховатости, что не могло помешать главному – делу.

Первая установка УП-1 (установка небольшая: корпус, внутри которого она размещалась, занимал площадь всего лишь в один гектар) фактически была готова. Оставалось заблокировать программные устройства и – это уже целиком зависело от Неверова – «одеть» УП-1 в оболочку защитного поля, что и позволит стать установке самозащитной. Экспериментальная модель уже обрела микрозащитную оболочку, и было любопытно наблюдать, когда действующая модель выходила из-под власти человека. При демонстрации пытались за счет высокого напряжения пропустить через защитное поле искру, но разряда не получалось. Модель питалась от внешнего источника энергии, достаточно было поворота контроллера, как модель становилась доступной «игрушкой». В том и заключалась сила, что после запуска установка обретала полную автономию. Где-то лишь будет дистанционный пульт наблюдения с переключением двух внешних программ – контролирующая и атакующая, внутренняя же программа будет единой, постоянной, не принимающей никаких отклонений и поправок.

Именно после успешного испытания защитного поля на модели Неверов и решил прочесть доклад в Академии наук – «Будущее геокосмической энергетики».

Три часа читал он доклад, а в итоге столкнулся с гробовым молчанием – ученое собрание обернулось глухой стеной. Лишь мельком усыхал он единственное мнение:

– Это фантазия, все та же энергетическая субстанция, – так они называли выдуманного людьми бога.

И все.

«Да, да, именно тогда перед глухой стеной я и поверил, что делаю великое открытие, которое пока не укладывается в академическом сознании», – не без волнения подумал Неверов, и эта взволнованность заставила энергичнее работать лопатой. Но уже через минуту в теле появилась дрожь, а пальцы левой руки, немея, судорожно свело. Неверов тотчас расслабился, воткнул заступ в землю, достал сигареты, сел на очищенный от земли фундамент и закурил…

Когда весной Неверов объявился в Сущеве, дед Зозуля сначала долго и последовательно матюгался, затем сообщил, что дом готов, с расходами уложились, а вот железа на крышу второй месяц не везут и поделать он ничего не может, и только после этого поздоровался.

Обходя дом внутри и снаружи, Зозуля ежеминутно божился и утверждал:

– Тютелька в тютельку, какой был… и крыльцо с «пером», и по карнизу птицы сирины и фараонки, и наличники…

Когда же Неверов заметил, что боковое окно не украшено, как другие, Зозуля пояснил:

– А это окно опосля прорубали, дед твой и прорубал, так что и обкладка у него простая…

Дом поразил не столько размерами, сколько своей внешней крепостью и свежестью непривычной. Стоял солнечный день, и Неверову на какое-то мгновенье почудилось, что венцы сруба просвечиваются, как спелая ягода винограда. Он даже положил ладонь на гладкий венец, но – под одобрительный смешок Зозули – лишь перепачкал ладонь смолой.

– Вековой дом! Стоять сто лет, как пить дать! – восклицал старик. – Ни одного подсоченного дерева, все в смолье… под фундамент по углам каменья и на дубовых рядах. Дорого, да мило…

Неверов в знак одобрения и согласия кивал, хотя в домостроении ничего не смыслил, даже не догадывался, что значит – дубовый ряд.

А вечером после ужина вдругорядь удивил Зозуля:

– Эхма, Андреич, что же я тебе припас! И забыл, ах, голова. Анти-и-ресная штукенция. Для памяти, чай, и тебе годится.

Позвякивая гостевой посудой, Зозуля выдвинул ящик древней горки, каких Неверов отродясь не видывал, и достал примитивный чертеж и старую фотографию.

– Вот, – торжественно объявил он, выставляя на передний план именно чертеж, – чай, два, нет, три дни корпел до слепоты. – Неверов уже понял, в чем дело, и улыбался. – Вот это, значит, и есть останное строение деда, Федора Георгиевича. Наша сущевская церковь. Да токмо руки у меня ни к хрену, да и не обучен я чертить… А вот еще что, лешак! Вот, фотография! У Анфисы, значит, у столетней на горище в старых рамках вклеена была. Во, голова! – и шлепнул по фотографии ладонью. – Вот она, кишки твои рвать!

На пожелтевшей фотографии церковь. На переднем плане человек в зимней одежде. Ясно, что в задачу фотографу ставилось запечатлеть строение снизу доверху, а человек – так, дополнение.

– Вот она, наша церквуха! – запальчиво вскрикнул Зозуля, и серебро позвенивало в его горле. Тряхнул головой, да так, что очки с одним рожком блеснули на пол. – А ведь эт-та, Андреич, дед твой – вот она какая картинка!..

Неверов бросил окурок, вмял его каблуком в землю и добродушно усмехнулся, вспомнив, как тогда же в весенних сумерках они засобирались на сельскую площадь, как пришли и как возбужденный Зозуля, тыча батожком в землю, бегал вокруг, петушино восклицая:

– Вот тут, тут и есть, была тут! – И он пытался точно обозначить границы, где раньше стояла церковь. Наконец остановился и вновь ткнул батожком: – А здесь, точно здесь, и стоял дед, Федор Георгиевич, а вон оттед фотограф вспыхивал… Эхма, душеньку разбередил, где мои осьнадцать лет. – Зозуля хихикнул, но затем умолк, видимо, и впрямь в воспоминаниях.

На поверхности не было и следа, даже не верилось, что под дерном что-то еще сохранилось. И теперь, как бы опровергая свои сомнения, Неверов поднялся на ноги, осматривая дело своих рук. Добрую треть наружной нитки фундамента он уже открыл. Копал не глубоко, на полтора штыка, да и цель была единственная – обнажить геометрию фундамента. Хотя не только любопытство приводило его сюда ежедневно, но и обещание Вишнякову – не менее часа заниматься легким физическим трудом. И действительно, Неверов чувствовал себя физически окрепшим. Правда, Зозуля утверждал, что для лечения пользительна перво-наперво парная – он дважды в неделю топил баню, и дважды в неделю они парились.

Неверов глянул на часы и, решив еще минут десяток поработать, уже занес ногу на заступ, когда от неожиданности вздрогнул.

– Здравствуйте, товарищ Неверов.

Он оглянулся. Перед ним стоял новый знакомый – Харлампий Иннокентьевич, престранный человек.

– Здравствуйте, Харитон Иннокентьевич, – с улыбкой ответил Неверов.

– Не Харитон, простите, а Харлампий Иннокентьевич, Хар-лампий, – методично поправил Суруганов. Среднего роста, с круглым правильной формы животом, в трикотажных спортивных облегающих трениках, в клетчатой яркой распашонке навыпуск, заложив за спину руки, он смотрел на Неверова сбычившись – казалось, вот-вот и двинется бодаться. Лицо его имело выражение строгое, но вызывало улыбку, потому что нижняя челюсть была настолько деградирована, что когда он бычился, то казалось, что человек гримасничает.

Зимой Суруганов купил в Сущеве пустовавший дом, который называл не иначе как дачей; поэтому и не замедлил познакомиться с дачником Неверовым.

«Я – психиатр, 36 лет я успокаивал в Ляхове несчастных. Теперь я на заслуженном отдыхе, купил на сбережения дачу, надеюсь, что здесь я успокою свои нервы. Я холостой человек…» – рекомендовался Суруганов при первом своем визите…

– Вы что копаете? – продолжая бычиться, методично произнес Суруганов.

– Да так, копаю.

– Странный вы человек, однако же. Говорите, что учили детей физике, а сами копаете. А ведь, говорят, на этом месте церковь стояла, а посему бы здесь положено соорудить отхожее место. А вы копаете. Странно. В этом я усматриваю прямое отклонение от нормы, явное, между прочим. – Монотонно закончив фразу и не дожидаясь ответа, повернулся на каблучке и с достоинством зашагал к сельмагу. Провожая его насмешливым взглядом, Неверов невольно обратил внимание на свой преобразившийся под железом дом.

«Единственное неудобство, – подумал он, – в любое время возможен пожар… А что есть огонь?» – И вдруг поразило, нет, пожалуй, удивило действие огня, явление огня, природа огня – стихия. Но тотчас лицо болезненно перекосилось: он вспомнил поднимающееся из гроба огненное тело Скобелева. О, сколько раз Неверов пенял себе за то, что тогда наблюдал в глазок… Зачем, зачем понадобилось смотреть… Даже во время болезни с кошмарами являлось и это видение.

Не сознавая того, он уже отключился от своих раскопок. Теперь, когда и внутри дом преобразился – завезена вся необходимая мебель, литература, созданы относительные условия для работы, режим дня входил в силу. Настало время садиться «за науку», и никакие отсрочки не могли уже помешать этому.

«Огонь, огонь», – мысленно повторял Неверов и поглощался этим, уходил в это явление. И уже доносились какие-то звуки, он уже непроизвольно вел отсчет звукам, когда вдруг очнулся… Сигналила машина – «Волга», такси. Он повернулся на сигнал и чуть было не вскрикнул от прилива чувств.

Рукой придерживая волосы, через муравую площадь бежала Наташа. Неверов радостно и облегченно засмеялся – исчезли наваждения. Выбираясь из своих раскопок и уже подняв навстречу руку, чтобы обнять это, казалось, бесценное существо, он встрепенулся, вдруг вместо Наташи произнеся:

– Катя…

Когда Хам неповторимо мудро распорядился будущим второклассницы Наташи, Неверов был по-настоящему доволен, что все так складно образовалось, однако уже в тот же вечер академик забыл, что в доме по улице Эйнштейна, 44, живут мать с дочерью – Катя и Наташа… Зато и Катя, и Наташа помнили об Иване Андреевиче ежечасно, ежеминутно. Да и можно ли было не помнить, когда Наташу в спецшколе приняли как долгожданную, когда ежедневно молчаливый Таричан увозил ее в школу и привозил домой, когда несколько раз в году к праздникам тот же Таричан доставлял для Наташи подарки от Ивана Андреевича, правда, Иван Андреевич об этом и не догадывался. Как было не помнить об Иване Андреевиче Кате, когда при одном упоминании его имени слезы навертывались на глаза, когда во всем облике дочери-кровиночки она видела е г о, когда дочь – всем на удивление – и в спецшколе стала одной из лучших учениц, так что о ней мать выслушивала только лестные отзывы. Катя с тревожной радостью сознавала, что дочка – ребенок особенный. Только бы не оказалось все это временным, – с тревогой думала она и плакала от счастья. Но больше всего в жизни ей хотелось, чтобы он узнал, что Наташа – дочь его. В минуты отчаянья Катя неоднократно порывалась встретиться с Пророковым, чтобы сказать все, объяснить, но всякий раз дорогу преграждал Хам, заклиная молчать, уверяя, что такой вестью она его загубит, что необходимо повременить. И она соглашалась, временила, на какое-то время забывалась и успокаивалась.

А Наташа росла чуточку странной, нет, не забывчивой, не рассеянной, да и внешне она ничем не отличалась от других детей, но росла, по мнению матери, чересчур неласковой и замкнутой. Наташа любила свою мать, скучала без нее, ждала ее, но если мать была дома, то дочь и не замечала ее. У Наташи был свой мирок – книжки, тетрадки, карандаши, краски, растения, жучки, паучки – и из этого мирка она и не собиралась вылущиваться. Девчоночьих игрушек Наташа не признавала – ни кукол, ни тряпок, ни детской посуды, зато любила конструкторы, кубики и особенно калейдоскопы, которых у нее скопилось множество.

Каждое лето на двадцать дней отпуска они уезжали за Суздаль, в село Торчино, но и там дочь быстро обособлялась: дни напролет в лугах, в лесу или на речке, а по вечерам кропотливое прикалывание насекомых к пенопласту. Правда, коллекционированием она занималась без особого восторга, а так, как если бы это было повседневным занятием каждого человека.

Наташа училась в восьмом классе и уже думала над первой самостоятельной работой по систематике насекомых. Все свои доводы и утверждения она должна была представить экзаменационной комиссии в десятом классе…

В тот день в одиночестве Катя плакала долго и обреченно. И все было в этих слезах: и страх, и жалость, и любовь, и горечь неразделенных чувств, и досада на личную судьбу. Она тщательно выплакалась, после чего тщательно с мылом умылась и даже попыталась растереть лицо до румянца. Так что когда дочь пришла из школы (после седьмого класса Таричан не возил ее в школу), и следа от слез на лице матери не осталось. Лишь при разговоре она излишне двигала губами, пыталась улыбаться и робко, заискивающе заглядывала в лицо дочери. Наконец, без нужды застегивая и расстегивая пуговичку на кофте, она сказала:

– Наташенька, дочка, я должна ехать в командировку… на месяц примерно. Как нам быть?

– Не знаю, – ответила дочь. – А куда?

– О, куда?! В районы птичьих базаров. Далеко.

Наташа вскинула удивленный взгляд:

– Это интересно…

– Да. Интересно, наверно, – мать усмехнулась и как-то нелепо подмигнула. – А ты сможешь одна прожить? Ну, скажем, под наблюдением соседки, тети Клавы.

Наташа подумала.

– Смогу, если деньги будут.

– Ну а как же без денег! Деньги будут, – мать часто закивала. – Но дело-то вот в чем: командировка на месяц, но если пройдет месяц, а меня не будет, значит, я, – мать даже усмехнулась естественно, вот, мол, какая я выдумщица, – значит, я превратилась в птицу, и мы тогда уже встретимся нескоро.

Наташа серьезно посмотрела на мать и отрицательно покачала головой:

– Нет, мама, в птицу ты не сможешь… а вообще, может быть, и в птицу.

– Так вот, – поспешила продолжить мать, – если через месяц день в день я не приеду или не пришлю письмо, то вот этот пакет – очень важный, строгий и секретный, под сургучиком, – она торопливо достала из сумочки большого формата белый конверт, – вот этот пакет отвезешь Ивану Андреевичу – он тебе все и объяснит. Но только лично Ивану Андреевичу и никому кроме – поняла? – никому.

– Поняла, – вздохнув, согласилась Наташа, тотчас решив, что маму командирует академик Пророков по важному делу…

Прошел месяц – мать превращалась в птицу.

В обусловленный день Наташа не пошла в школу: волновалась, хмурилась, придумывая план действия. Как увидеть Ивана Андреевича, как, чтобы миновать пластмассового? Не ехать же поздно вечером, да и вечером можно не застать, зато от пластмассового так просто не отделаешься… И план родился: дозвониться до дяди Таричана, он-то и подскажет. Таричан, выслушав, сказал, что Иван Андреевич очень занят и что, видимо, приедет домой поздно. Тогда Наташа объявила, что у нее для Ивана Андреевича важное письмо и что она обязана с глазу на глаз видеть академика Пророкова. После короткого раздумья Таричан сказал: если Ивана Андреевича он привезет рано, то приедет за ней, а если не сможет, то позвонит – от семи до восьми вечером.

Договорились.

Тревога и страх, а вдруг что-то случилось с мамой. На ощупь уже не раз она обследовала конверт, смотрела его на свет, но вскрыть не решалась, не догадывалась, что печать – всего лишь оттиск трехкопеечной монеты… И вдруг – еще не смеркалось – знакомый сигнал. Так и есть – Таричан помахивал рукой.

В пути Таричан ни о чем не расспрашивал, лишь посоветовал, если так срочно надо, то лучше встретиться сегодня, не то, похоже, завтра Иван Андреевич едет в командировку.

«Так точно, так и есть, – думала Наташа, – он едет в районы птичьих базаров».

Дверь отворила Ева. На вопрос, дома ли Иван Андреевич, она ответила:

– Иван Андреевич отдыхает, к нему нельзя.

– У меня очень важное дело, – смутившись взгляда Евы, сбивчиво пояснила Наташа.

– Иван Андреевич отдыхает, – морщась, повторила Ева. – Нельзя быть такой настойчивой. Если что-то передать – оставь.

– У меня очень важное дело, – монотонно повторила и Наташа, чувствуя себя так сиротливо робко, что руки холодели без крови. Ева, видимо, намеревалась для порядка возмутиться, но в прихожую выглянул Хам.

– Хоу, Наташка?! Тебе чего? – вопросительно воскликнул он. – Ну, ну, ну, к Ивану Андреевичу! Иван Андреевич – гений! Иван Андреевич и отдыхая мыслит! К Ивану Андреевичу ни-ни! – ритмично вскидывая вверх руку, возразил Хам, но уже тотчас панибратски рассыпался бисером: – А почему ты одна, Наташка? А что тебе надо, Наташка? Если что важное – я устрою, постараюсь, сейчас же и доложу. Что у тебя Ивану Андреевичу? Ну, чего ты молчишь?!

И Наташа уже готова была раскрыть секрет, но, вспомнив строгий наказ матери, вновь упрямо повторила:

– Мне надо видеть Ивана Андреевича.

Хам и Ева переглянулись.

– Какое упрямство, – сказала Ева.

– Сегодня нельзя, приходи завтра после трех, – сказал строго Хам и потянулся к двери, чтобы закрыть. И Наташа наверно поняла: или же ее тотчас выдворят, или же отдать пакет. И она, еще не оценив разумом поступка, вдруг резко толкнула Хама в спину, так что он ткнулся лицом в грудь Евы, а Ева, дабы не упасть, непроизвольно обхватила его руками. Наташа в дверь – и затопала через холл, слыша, как преследуют молча Хам и Ева. Но преследовали они лишь до двери в столовую.

Неверов в кресле перед камином курил. Он даже не шелохнулся, похоже, не восприняв шума. Ева скользнула в свою комнату, а Хам спокойненько вошел в столовую, одергивая жилетик.

Оглядываясь, Наташа затормошила Неверова за плечо. Хам перекосился, затряс кулачишком: что же, мол, ты делаешь, дуреха! Неверов вяло повернул голову – и встрепенулся.

– Вы ко мне? – поспешно спросил, поднимаясь на ноги.

– Да, Иван Андреевич… Это я – Наташа… Валуева, Катина.

– Да неужели! – Неверов и руки развел. – Неужели – Наташа?! Ну, никогда не узнал бы, большая. – Он смерил ее взглядом, затем укоризненно взглянул на Хама: – Что же это вы, любезный, не поухаживали за Наташей?

Хам обиженно повел носом.

– Она так ретиво рвалась, что едва не повредила мне мозговой трест, то есть голову, мой президент.

Неверов перевел взгляд и только теперь заметил, что девочка взволнованно бледна.

– Что-нибудь случилось? – Наташа потупилась, губы ее, сдерживая слезы, сжались. – Нет, нет, не надо плакать, – и уже на ходу предложил: – Пройдемте, Наташа, ко мне в кабинет…

В то же время в доме 144 г по ул. Л. Толстого еще одна женщина готова была удариться в слезы, и ее сдерживала тоже твердая рука: Нюра – глухонемая, а сдерживал ее от слез Ткачик.

Окно каморки было плотно зашторено, дверь плотно прикрыта. Кроме Нюры и Ткачика здесь же был и кандидат наук старший лейтенант Рубцов, он превосходно изъяснялся на языке мимики и жестов и служил переводчиком.

Еле сдерживая гневное мычание, Нюра изливала свою боль и досаду. Она неоднократно повторила, что добросовестно работала там, наверху, за что получала деньги и подарки, поэтому ей очень хорошо жилось. Но обласкал большеносый. Правда, и это бы тоже ничего, даже хорошо, но когда она забрюхатела и решила родить, то большеносый уговорил избавиться от такого положения, а после и выпроводил, лишил приработка…

Ткачик страдальчески вздыхал, выслушивал терпеливо, и в конце концов ему удалось отвлечь Нюру. И разгневанная глухонемая, последними словами понося большеносого, пустилась в догадки: что все, мол, это из-за того, что он нашел себе другую, что без хозяина бабы к нему стаями лезут – и мужики тоже, стало быть, они там и устраивают бардак. Поэтому этого большеносого надо посадить в каталажку за разврат или пусть он живет с ней, с Нюрой, чем же она баба плохая… При этом несчастная похлопывала себя по всем выпуклостям телесным.

Поздно вечером, когда объяснение закончилось, Ткачик и Рубцов тихо вышли из каморки, помедлили, прошли к центральному входу нижнего этажа. Вскоре опечатанная дверь бесшумно открылась – оба скрылись в полуподвальных покоях, где царствовали грызуны и тлела древняя рухлядь…

Утром на двери все так же маячили замок и пломба.

– Что же случилось? – усадив Наташу в кресло, вновь попытал Неверов.

– …и она сказала, что если дольше месяца не приедет и письма не пришлет, значит, превратилась в птицу. И чтобы ровно через месяц я обязательно лично вам передала бы важное письмо… а они не пускают, говорят, нельзя. – Наташа сокрушенно вздохнула.

– Хорошо, но в таком случае где же письмо?

Наташа спохватилась и передала уже знакомый конверт… Она заметила, как дрогнули брови Неверова, точно выпрыгнули из-за оправы очков. Он поджал губы и, не сказав ни слова, взялся за телефонную трубку: позвонил Вишнякову, попросил любезно встретиться тотчас, затем позвонил Таричану, велел быть, захватив доктора Вишнякова.

Наташа тревожно следила за сборами Неверова, а тот как будто вовсе забыл о ней.

Не прошло и десяти минут, как Хам доложил, что приехал доктор Вишняков.

В ярко освещенном кабинете хирургического отделения одной из московских больниц все слепило белым, и только паркетный пол отливался восковой желтизной да ковровая выбитая дорожка пестрела затейливым орнаментом, именно на ковровую дорожку как будто сосредоточенно и смотрел Неверов, думая: и как это ухитряются сплетать такие узоры, должно быть, это очень сложно.

Вишняков – внешне усталый и апатичный – сидел на диване так, что можно было решить, будто доктор скептически размышляет над бренностью земной жизни. Однако думал Вишняков о более конкретном. Думал он о том, что ждать, собственно, нечего: если коллега Скороговоров здесь сам в столь поздний час и если так долго не идет, зная, что его ждет он, Вишняков, – это все.

Когда Неверов объяснил Вишнякову обстоятельства дела, а тот немедленно из столовой позвонил на квартиру главному хирургу указанной больницы, ответ был короток: выехал срочно по вызову из отделения. Когда же в отделении дежурная сестра известила, что именно Валуева и явилась причиной вызова, то уже тогда Вишняков подумал: если через пять минут не придет – все.

Прошло более часа, когда, наконец, послышались редкие увесистые шаги; шаги эти – шаги друга – Вишняков узнал бы из тысячи других.

– Идет. Это он, – коротко предупредил Вишняков.

Высокий сутуловатый Скороговоров саженным шагом переступил в кабинет, кивнул ожидавшим, на мгновение замер в раздумье, затем склонил набок голову, щелкнул большим и средним пальцами правой руки, произнес неопределенно:

– Странно. – Широко шагнул к креслу, шумно сел, закурил и в той же неопределенности повторил: – Странно.

И вот что он поведал.

Полтора месяца назад больная поступила с направлением на консультацию: слишком разнозначные были анализы, слишком противоречивы мнения. Однако для Скороговорова диагноз не подлежал сомнению. Необходимо оперировать. Когда же в полупустой беседе он подготавливал больную, тогда уже Катя поразила Скороговорова.

– Я ведь знаю, что у меня за болезнь, – Катя печально улыбнулась, скорее, сморщилась, действительно, точно назвав свою болезнь. – И на операцию я согласна… никуда не денешься. Но постарайтесь, чтобы я жила, мне обязательно надо жить, – она помолчала, как бы подсчитывая – сколько. – Ну, хотя бы лет шесть-семь…

– Вы, милочка, наперед меня решаете, – строго заметил Скороговоров, хотя внутренне смутился. Он понимал, что правильнее больную тотчас госпитализировать, но предосторожность «на всякий случай» отвела сиюминутное предложение. – Операция, может, и не понадобится, – сказал он, мысленно прикидывая, а сколько единиц препарата необходимо больной проглотить перед операцией. – Так вот, придете через две недели – посмотрим, решим, а пока: три раза в день перед едой по две таблетки…

Операция была рискованная. Оперировал сам Скороговоров. После четырехчасовой работы он сказал:

– Редкий случай. Уверяю, она была моим ассистентом – так велико и настойчиво ее желание жить.

Накануне операционного дня Катя подкараулила Скороговорова в коридоре и без видимого волнения сказала:

– Вы извините меня, правда, извините. Я выживу, вот увидите, выживу. Но ведь все может случиться, на всякий случай я и прошу вас, – она извлекла из кармана халата обыкновенный конверт, – если уж вдруг, ну, понимаете, велите в тот же час вот это письмо отправить по адресу, академику Пророкову… И чтобы никто не читал – ни в каком случае.

Словно жираф с высоты своего роста Скороговоров склонил голову и улыбнулся:

– Ах, милочка, мы выполняем любые завещания, но в данном случае, надеюсь и не сомневаюсь, письмо академику Пророкову вы отправите сами. – И отечески добродушно, как ребенку, погладил ей голову.

Когда же через полтора суток в четыре часа утра Скороговорову сообщили по телефону, что Валуева «проснулась», хирург настолько возбудился, что в нижнем белье вышагивал по комнате и даже пытался что-то напевать. Он знал – это победа.

Две недели Катя лежала неподвижно, только глазами водила. А через две недели в сопровождении коллег, на полторы головы возвышаясь над окружающими, явился сам Скороговоров. И объявил с порога:

– Вот это и есть наша героиня, Катя Валуева!.. Да раздвиньте, раздвиньте шторы – теперь ей можно и на свет Божий смотреть…

Она засыпала и просыпалась, вновь засыпала и просыпалась с постоянной мыслью и думой о дочери и о нем. Обоих она любила светло и робко. Ради них она и должна жить на белом свете. Катя не боялась смерти – так ей казалось, – но боялась, что если вдруг, то уже никто никогда не поведает ему истину, не скажет – твоя дочь. В конверте под подушкой и хранилась эта тайна.

Она выжидала до последних дней. Но счет дням утратила. Когда же спросила добрую няню, какое число, то многоопытная няня, зная, как томителен в постели каждый час, поубавила время. Выходило, что пять дней оставалось до исхода месяца. И тогда Катя достала из-под подушки конверт и порвала его на меленькие клочочки. Теперь оставалось дождаться врача, под наблюдением которого она находилась, и попросить его переговорить с Наташей по телефону или же самой как-то переговорить, чтобы Наташа не ездила к Ивану Андреевичу.

Она уже поворачивалась на бок, и врач обещал через пару недель поднять ее на ноги. Жизнь возвращалась, радовало все: и маленькая чистенькая палатка, и заботливые и милосердные люди, и солнце в окне. В окно же она видела, как потяжелел и сполз с крыши снег, и деревья уже стояли черные, в весеннем предчувствии шелуша обожженную кожу, и небо все чаще лилось бледной голубизной – и все это радовало и умиляло до слез. Уже не раз Катя представляла, как она в зимней одежде будет добираться домой в потоке весенних москвичей и как на нее будут смотреть и улыбаться ей, понимая, что она залежалась в больнице и теперь почти здоровая и счастливая возвращается домой.

– …но произошла какая-то нелепость, я не в состоянии ни понять, ни объяснить, что-то непредвиденное, какая-то чертовщина, – после паузы угрюмо продолжил Скороговоров.

Когда воздух прогревался и солнце падало в окна, дежурная сестра обычно открывала для проветривания форточки. Она уже заканчивала обход палат, когда раздался отчаянный короткий крик.

Неподвижно вниз лицом Катя лежала на полу. А в открытой форточке сидел черный ворон и чистил об раму клюв. Катю подняли на кровать, а ворон все так же бесцеремонно продолжал свое занятие. И только когда няня со шваброй двинулась к окну, птица, огрызнувшись, нехотя улетела.

– И все, понимаете, все! – бледнея, вытягивая шею к Вишнякову, беспомощно выкрикнул Скороговоров. – Сутки – и все… Что-то нечистое… – беспомощно закончил он…

– Да, Наташа, действительно, мама-Катя превратилась в птицу, – возвратившись поздно вечером, сказал Неверов.

И вторично на какое-то мгновенье почудилось: бежит навстречу через муравую деревенскую площадь – Катя! Но нет, не Катя…

– Наташа! Наконец-то. – Он обнял ее и негромко засмеялся.

Но рядом монотонно прозвучали посторонние слова:

– Это ваша дочь?

Неверов повернулся, а Наташа осторожно высвободилась из его рук. Сбычившись и заложив руки за спину, шагах в десяти стоял Суруганов.

– Да, Харитон Иннокентьевич, дочь. Хороша? – Неверов многообещающе подмигнул смутившейся Наташе: смотри, мол, и слушай.

– Не Харитон, простите, а Харлампий Иннокентьевич… Ладно, если дочь, иначе ведь молода она достаточно. Обниматься на улице – всякое могут подумать. – И, не дожидаясь ответа или возражений, Суруганов вновь развернулся на каблучке и степенно направился к сельмагу.

– Кто такой? – настороженно спросила Наташа – ах, как жаль было разрушенную встречу.

– О, это Суруганов: психиатр-пенсионер из Ляхова, старый холостяк.

– Все ясно, – Наташа убежденно тряхнула головой, – я так и подумала: с приветом… А это что за раскопки? – спросила, поспешно сменив тему разговора.

– И это – о! – Неверов солидно воздел большой палец к небу. Ответил так громко, чтобы непременно услышал Суруганов: – Здесь, говорят, когда-то стояла церковь! – Суруганов приостановился и заметно развернул ухо. – Говорят, под этими развалинами сокрыт несметный клад – византийское серебро и золото, гривны кун, миллионов на пятьдесят! – Суруганов как от спиртного потряс головой и двинулся далее. Неверов пояснил спокойно: – Это интересно, и легкий труд мне полезен. Это во-первых, а во-вторых, вон тот, самый новый дом в Сущеве – наш. Скажи шоферу, чтобы туда и рулил, а мы пройдем ножками – это, говорят, тоже полезно.

Теперь, когда дом был заставлен мебелью, размеры его как будто поубавились. Неверов устроился в двух комнатах горницы, в распоряжение Наташи отдавалась вся остальная часть дома.

– Вот это и есть наша летняя резиденция, при желании – и зимняя.

Наташа помогала Платоновне убирать со стола посуду.

– А что, по-моему, резиденция удалась, – отозвалась она, – только к стенам голым никак не приспособится взгляд.

– Мудрый Зозуля говорит, что так лучше: под штукатуркой стены гниют, под обоями мыши заводятся. Зозуля все знает…

– Президенты, а президенты, самовар-то ставить али погодим?.. Погодим. Ну и гоже, – согласилась Платоновна. – Я коли к себе побегу. А через часок и самовар поставим. – И она ушла. Наташа разулась, с ногами забралась на диван.

– Наконец-то и отдых. Вроде едешь, не идешь, а устаешь.

Неверов усмехнулся.

– Ну, рассказывай, путешественница, как твои дела?

– О, дела мои на повышенную «стипешу». – Наташа вздохнула, улыбнулась застенчивой улыбкой матери. – Правда, разочаровывает университет. Эти полушкольные лекции, ужасные общеобразовательные науки – в горле застревает, мозги сушит. Единственное спасение – специализация. Научный руководитель – прелесть, я говорила, Волгин. В этом году защитил докторскую… Ну, с моей систематикой дело почти дрянь. Очень многое приходится строить по интуиции, на додумках, что ли, а мне ближе строго эмпирическое начало. Словом, систематика – это отдых, развлечение и отвлечение… А тема условно мне предложена – примерно так ее можно сформулировать: биотоки головного мозга, влияние на живой организм, на живую материю резко увеличивающейся биогенной миграции химических элементов в биосфере. Проще: можно ли управлять биоэнергией живого организма. Это так, пока общие слова и ничего конкретного. – Наташа оживилась. – Зато представьте, что значит познать законы биоэнергетики. Ведь тогда…

Неверов внимательно слушал пока наивные откровения, и ему казалось, что он завидует ей, завидует ее очарованию, завидует предстоящему ей. Вот так же бывало – лишь откровенно – завидовал и Скобелев-Волобуев, когда фантазия его учеников становилась слишком необузданной, когда неизбежно возникали парадоксы. Но всякий раз, даже в пылу парадоксальных прений, учитель напоминал: «Любая так называемая чистая теория рано или поздно найдет свое приложение в практической жизни. Поэтому не всякую тайну спешите открывать. Закон есть закон, но чем позднее он открыт, тем легче и разумнее справится с ним общество. Представьте огонь: в руках ребенка, но – в руках взрослого. Разумность и своевременность – тоже закон…»

Ах, славный Скобелев, он выбирал учеников по их способности фантазировать. «Пронюхав» эту слабость, один из дипломантов на собеседовании раскинул такую сеть фантазии, что старик долго и искренне смеялся, а затем сказал: «Нет, молодой друг, вы складно фантазируете, но ложно. Научное фантазирование – не есть ложь. Шли бы вы лучше, ну, в журналисты». Неверов тоже любил фантазию, но фантазировал он в одиночестве… Как же это так – нет учеников? Есть сотрудники, есть коллеги, учеников нет. Странно. Ведь ученики должны быть, хотя бы для того, чтобы они не повторяли раз допущенные в науке и в жизни ошибки и промахи. Рациональное зерно извлекут и ординарные. А вот так, по-человечески, ведь ученики должны быть. Да и что такое учитель без учеников? Телеграфный столб с оборванными проводами. Странно… Со стороны можно было подумать, что Неверов не слушает собеседницу, что занят он глубоко своими мыслями, однако стоило ей замолчать, как Неверов тотчас, повторив главное из сказанного, сделал вывод:

– Итак, предположим, проблема решена. Все живое разумно, все разумное подчинено регулированию или психоконтролю. Это неизбежно явится причиной интенсификации рационализма. Корова дважды в году телится, курица за сутки трижды откладывает яйцо… Нет, не слишком, это следствие, хотя и парадоксальное. Поэтому следует учесть, а не околеет ли через год корова, через неделю – курица. Я уж не говорю о человеке, которого точно так же можно будет эксплуатировать умственно и физически. – Неверов неожиданно умолк, невесело усмехнулся, задернул одно из окон шторой – закатное солнце било в глаза, – взглянул на стеллажик с книгами, на стол, на кресло, на диван с Наташкой и вновь невесело усмехнулся. – Лучше, пожалуй, по порядку. Об университетском школярстве. Без этого не обойтись, это было и будет. Но если ты сознаешь в себе право, то перешагивай, делай отбор, выбор, уходи вперед, иначе завянешь. Нравится шеф, то есть руководитель, – хорошо. Я не знаком с ним, надеюсь, буду… – По порядку, однако, не получилось: – Кстати, а почему ты решила, что все живое – разумно? В таком случае и эта герань разумна – милый цветок, почему-то считается признаком мещанства, – и это дерево тоже разумно? – Он постучал согнутыми пальцами по стене.

– Решила так, не знаю, интуитивно, но ведь это очевидно. Цветок разумен, бревно мертво, дерево – было разумно. – Наташа неожиданно засмеялась. – В одной из лабораторий университета занимаются проблемой выявления разумности, опыты проводят на голодных птицах, зверюшках. Скрывают от них кормушку и наблюдают, найдет ли подопытный кормушку обходным путем. Я вышла из лаборатории и хохотала до слез, честно! Подумать, ученые занимаются ерундой. Взяли бы народные сказки и убедились бы, и писали бы ученые трактаты. Без кормушек ясно – вся тварь разумна. Установить же градацию разумности – даже внутри вида – нелепо. Кто умнее – утка обыкновенная или пекинская? Прежде необходимо знать психические начала твари. Может быть, у пекинской утки больше аристократического гонора, чем у обыкновенной, и аристократка упрямо будет ждать, когда ей подставят кормушку под нос, даже если голодная.

– Вот это уже интересно – утка-аристократка. – Неверов улыбался; он замечал за собой и раньше и даже удивлялся, что не может беседовать с Наташей без улыбки. – А я, признаться, сейчас подумал: знаешь, ведь за тысячелетия человек не стал умнее индивидуально. Поумнело человечество, обогатилось опытом. Сегодня один открывает, на него же работает институт. А в былые времена открытия делались в одиночку…

Пришла Платоновна.

– Как, бишь, там вас, резиденты! – окликнула она. – Молока парного принесла.

Неверов потряс головой.

– Брр-р, никак не привыкну. – Он даже передернулся. – Так и кажется, что за вымя чмокаю.

– Топерича вам на двоих кашник должно, – между тем продолжала Платоновна. Она поставила на стол крынку с пенистым молоком, принесла два стакана. – Ну-ка, принимайтесь, пейте. Андреич как хину глотает… Пей, дочка, оно, ух, и пользительное, парное. Тут и полторы литры нету, одному мужику делать нечего, а вас двое, чтобы зараз – и посуда чистая.

– У-ух, какое сладкое! – восхитилась Наташа, подставляя стакан для повторения. Неверов пил молоко большими глотками, и при каждом глотке уголки рта его подрагивали, точно и впрямь пил он хинный раствор.

– Молоко хорошее, но лучше, когда оно полдня постоит.

– Вкуснятина! – опять восхитилась Наташа, опорожнив и второй стакан. – Вот чудо природы! Гениальнее коровы ученые, все вместе взятые, ничего не придумали и не придумают, – это дядя Таричан говорил, когда еще живой был, – сказала и спохватилась, точно дыхание прервалось – задохнулась… Лицо Неверова напряглось. Он поставил стакан на стол и молча ушел в свою комнату.

Вскоре после того, когда Катя превратилась в птицу, Неверов неосознанно почувствовал: что-то вокруг происходит, постоянно преследует, стесняет и дома, и в пути, в институте и на объекте. Но отвлечься, разобраться в происходящем, прояснить обстоятельства не было ни времени, ни желания, попросту мысль такая и не западала. С недели на неделю должны запускать УП-1. До личной ли суеты.

Однако нельзя было не обратить внимания на двоих – на Ткачика и Хама. То Ткачик вдруг исчезал из машины, и тогда на его месте сидел Рубцов, то Хам исчезал из дома, правда, ему замены не было. Будто одно волнение преследовало обоих: чем раздраженнее Ткачик, тем сосредоточеннее Хам, и наоборот. Казалось, двое затеяли игру, известную только им, и игра заключалась в том, кто кого перехитрит, а перехитрит тот, у кого крепче нервы. Хам вдруг заподозрил, что в нижнем этаже дома кто-то поселился; Ткачик в свою очередь заглядывал в багажник и под сиденья машины, как будто и там мог кто-то поселиться. Они поочередно успокаивались, поочередно взвинчивались, и оба выжидали.

Однажды после обеда к Неверову подошел Ткачик. Он был настолько возбужден, что его уже дряхлеющее лицо покрылось лиловыми с бледно-розовым отливом пятнами.

– Товарищ Неверов, – обратился официально, – нам необходимо переговорить с глазу на глаз.

Неверов без труда понял: что-то случилось, тем более что во время работы Ткачик никогда не тревожил.

– Ко мне, – без колебания предложил Ткачик.

Молча пересекли двор, молча вошли в корпус и в кабинет. Ткачик притянул дверь, поспешно опередил Неверова и резко повернулся к нему, ловя взгляд:

– Иван Андреевич, это ваш почерк? – Большим и средним пальцами он держал плотную фотографию размером чуть побольше игральной карты. Сомнений не было – фотокопия.

– Да, это мой почерк…

– И вы, бесспорно, знаете, что здесь отснято? – профессионально поспешил Ткачик.

– Да, это готовые расчеты… по питанию.

– Категория номер один, – напомнил Ткачик и как будто откачнулся, столь значима была категория. Неверов снял очки и, наверно, предчувствуя что-то недоброе, нахмурился.

– Простите, а где вы это взяли?

– Где? – Ткачик поджал губы. – В машине… Утром не было. Не могли бы вы сказать, где это писалось?

Неверов вновь взял фотокопию. Задумался.

– Расчет законченный, я много раз его записывал… Вот что, – Неверов оживился, – знаете, достаточно определить цвет чернил. Если черные – дома, фиолетовые – в институте, синие – в лаборатории при Академии, четвертого места нет.

Ткачик ринулся к телефону, коротко навел справку, медленно положил трубку, произнес с облегчением:

– Ну, наверно, все. – И показалось, что он тотчас сядет на стул и засмеется. Но Ткачик, напротив, взвился как пружина. – Я еду, немедленно, тотчас. – Он привычно переложил из сейфа в карман оружие и лишь в коридоре, запирая дверь, взволнованно предупредил: – Вы не думайте, не думайте об этом, я все сообщу…

«Значит, следствие продолжается… Откуда взялась фотокопия… Какие чернила? А если черные? Надо быть. Надо быть самому», – наедине мгновенно решил Неверов и, не сознавая, зачем быть, зачем самому, выскочил из корпуса. Таричан и Ткачик выезжали за ворота – Неверов нетерпеливо взмахнул рукой.

Задняя дверца была открыта, он привычно влился в сиденье, коротко пояснив:

– Я с вами.

Мотор радостно взвыл, машина рванулась, оседая, и понеслась по ножевой плоскости асфальта.

Возбуждение Неверова оказалось коротким: уже через минуту он почувствовал себя расслабленным. Безвольно откинувшись на спинку сиденья, понимал академик – надвигается критическая усталость. Не радовали ни завершение работы, ни грядущие почести. Хотелось уединиться, скрыться, сбежать, и он грустно усмехнулся, мельком вспомнив, как однажды Наташа предложила летом с рюкзаками пойти по белу свету.

Прикрыв глаза, Неверов покачивался, точно дремал. Единственное, что он запомнил – визг тормозов и вскрик Таричана: «…дреич, падай!»

Инстинктивно Неверов упал вдоль сиденья.

Очнулся он в больнице. Рядом сидел Вишняков. В полусонном или в полубредовом состоянии Неверов хотел спросить, но лишь подумал: «Что же случилось?»

А случилось вот что.

Таричан видел в отражательное зеркало, что на хвосте с явным превышением скорости «сидит» самосвал. Но от самосвала уйти нетрудно. Когда же Таричан вышел на обгон платформы с контейнерами, из проулка на красный свет вырвался МАЗ и по левой стороне попер навстречу. Опытный Таричан мгновенно понял – «коробочка», из которой не вырваться. Тогда-то он и крикнул: «Падай!» Рассчитал Таричан до сантиметра, до доли секунды, но расчет спас лишь Неверова…

Через месяц Неверова выписали из больницы, но работать контузия не позволяла.

От курорта отказался. Жил дома. Даже телефонными звонками не тревожили, правда, ежедневно приходил старый добрый Вишняков с непременным напоминанием: никакого умственного перенапряжения, легкий физический труд. Действительно, умственное напряжение тотчас вызывало головную боль – приходилось принимать наркотические, а иначе и жить невозможно. Но ведь и пеньком сидеть не менее невозможно. И Неверов исподволь начал обрастать делами, которыми специально никогда не занимался. Разобрал личную библиотеку, причем расставил книги по системе, понятной только ему. Затем взялся за информационную картотеку: перечитывал карточки, обособлял те, которые понадобятся в будущем. Перелистал рукописи и записи (домашние), их оказалось очень немного. Взялся просматривать зарубежные журналы – много накопилось нечитаных. Потекли письма зарубежным коллегам.

Тогда же он занялся и проявлением родового древа Неверовых.

Прошел месяц, другой, Неверов посвежел, окреп физически. И если бы не постоянное напоминание, что в полгода умерла Катя, погибли Таричан и Ткачик, да и сам он каким-то чудом остался жив, если бы не память об этом, то Неверов, пожалуй, обрел бы и некоторую беспечность.

Особенно полюбил он за это время вечера, когда возвращалась из школы Наташа, приходил Вишняков, и любезный вездесущий Хам организовывал кофе. Располагались не в столовой, а в кабинете-гостиной, которую теперь называли «бизоокаб» – био-зоо-кабинет. Здесь стоял рабочий стол Наташи, здесь же за ширмочкой прятался ее диванчик.

Неверов с любопытством слушал жаркие споры Вишнякова с Наташей. Она хотя и легко увлекалась, но редко утрачивала логику, так что добряк Вишняков не раз признавал себя побежденным, по крайней мере, соглашался с доводами оппонента…

Ева часто плакала. Она как будто безвременно увядала и оплакивала свое увядание. Седина засеребрилась в ее вороненых локонах. Когда же Неверов заметил седину и с грустной усмешкой – вот, мол, и мы стареем – напомнил ей об этом, она с горькой досадой ответила:

– Ах, разве только это! Молодость сгорела как на жертвеннике.

И Неверов не нашелся, что ответить. Когда же он пристрастно взглянул на Еву со стороны, то вдруг рассудительно подумал: «И почему она стала моей женой? Ведь мы – чужие».

Теперь иначе проявлялся характер Неверова: он бывал не против пошутить, они с Хамом даже садились за шахматы, правда, Хам чаще выигрывал, потому что Неверов старался поставить игровой мат, а Хам – выиграть… Постоянно видя Наташу, Неверов постоянно вспоминал Катю. А однажды с необычным изумлением он подумал: а ведь Наташа могла бы быть его дочерью. Когда же в тот день она пришла из школы, он так пристально присматривался к ней, что Наташа в конце концов смутилась.

– Зачем ты так волосы, на лоб? – спросил он. – По-моему, так не красиво… – И осторожно поднял со лба русые мягкие завитки волос.

– Лоб закрываю, у меня какие-то дурацкие залысины.

Неверов засмеялся. У нее, действительно, был высокий, с височными впадинами мужской лоб.

– Хороший лоб, умный лоб.

Наташа отвела его руку, поправила волосы.

– Умный, да некрасивый. Я ведь не мужчина.

– Действительно, – сконфуженно согласился Неверов. – Пока бездельничаю – всех проанализирую.

Неверов видел и понимал, что Ева изо всех сил старается приручить Наташу, привязать ее к себе, и это ей удается. Такое обстоятельство радовало Неверова: девочка отвлекалась от своих горестных раздумий, да и общество мужское нередко бывало ей в тягость.

Разглядел Неверов и Хама. В повседневности, оказалось, он был суров и раздражителен, хотя настроение его резко и часто менялось.

Он мог базарить, дурачиться, а через минуту насупиться и замолчать. То он яростно названивал по телефону – кого-то отчитывал, кого-то выслушивал, то ежеминутно выглядывал в окно, точно кого-то поджидал. А однажды Неверов застал его за письменным столом – стол был завален книгами, подшивками газет, рукописями… Когда же Неверов поинтересовался – над чем он работает? – Хам с кокетливой небрежностью ответил:

– Ах, пустячки, мой академик. Очередную теорию выдумываю, то есть сочиняю: теорию нонконформизма. Мои короеды все теории изгрызли… А ведь понятно, что не все должно быть понятно, – каламбуром закончил Хам.

Словом, за несколько месяцев новой жизни Неверов по-новому убедился, что Хам – чурка, но чурка особенная, непростая. Поэтому, решив кое-что повыведать, Неверов впервые прибегал к обходной дипломатии, хотя на деле нередко его дипломатия оказывалась лобовой.

На дворе устойчиво лили дожди, но в комнатах от этого было, напротив, уютнее.

Когда Неверов вошел в столовую, Хам, задумчивый и, пожалуй, несколько удрученный, сидел в кресле далеко от камина. Рядом на журнальном столике кипа газет на всех основных языках Европы. Здесь же ножницы, клей, пепельница, на краю которой дымилась сигаретка. При появлении Неверова он даже не шелохнулся. Неверов повернул кресло и сел так, чтобы видно было и огонь в камине, и Хама, и спросил:

– Чем занят, товарищ теоретик?

– Ах, так. На повестке дня – разное, – Хам искусственно улыбнулся и взялся за сигаретку. – Не повредит? – спросил он, сбивая ноготком пепел.

– Кури, кури, – отозвался Неверов. – Я и сам сейчас за компанию.

Огонь из камина отражался на лице Неверова. Резче и каменистее обозначились волевые складки рта, глубоким шрамом стекала складка на переносицу, высокий лоб и облысевший череп глянцево поблескивали, и как-то особенно выделялась его крепкая и складная стать.

Хам прищурился.

– Если бы вы, Иван Андреевич, в свое время занялись боксом, то, факт, были бы чемпионом среди профессионалов, уже по крайней мере начистили бы физию этому получумазому Махмуду. Вы у нас бог с Олимпа! – Хам нехотя улыбнулся.

– Бог-то, говорят, бог, да сам будь же плох, – Неверов покачал головой, про себя думая: «А может быть, прямо спросить, да и все тут?» – Только ведь и бог без головы, что статуя древнегреческого производства… Рановато за кулинарные книги садиться, но придется. А что делать?

– Ах, Иван Андреевич, ах, лучезарный академик, – запрокидывая голову, Хам усмехнулся, – вы уже столько сделали, что можно с годик и кулинарией позабавляться… Мука мелется, коровы телятся, УП работает… уп-равляет.

Неверов вздрогнул, насторожился, разговор сразу и поворачивался на тему, и он не замедлил с внешней беспечностью спросить:

– А что это наших женщин не видно?

Хам откровенно засмеялся.

– Ушли скелетами любоваться, говорят, ужас как интересно!.. Плохой, однако, вы, Иван Андреевич, дипломат-подпольщик, не лучше Рубцова. Говорите все и обо всем – от меня скрывать ничего не надо, да и нечего.

И тогда засмеялся Неверов, и этот обоюдный смех как будто обнажил их друг перед другом.

– Значит, работает УП?

– Работает. – Хам поднялся, с раздражением задернул штору на окне, включил боковой свет. – Терпеть не могу эту московскую гниль, – проворчал он. – Работает, диктует на все четыре… Вот только пульт куда-то исчез, – пощипывая себя за кончик носа, как бы подумал вслух Хам.

– А что пульт? Так, созерцание. – Неверов закурил. Дым от сигареты поднимался, падал резко вниз, изгибался и исчезал в жерле камина.

– Да, пожалуй, – вздохнув, согласился Хам. – Вот я и говорю, вы уже сделали много, хотя ваше личное главное, может быть, впереди… И не надо, Иван Андреевич, мозги себе забивать кулинарией; правда, вы и не забиваете, это вы меня охмурить решили… Вы ведь прекрасно знаете, что уже и теперь способны на любую работу, а через месяц-другой будете как новенький доллар, как стерлинговая скрепочка. Знаете вы, Иван Андреевич, и то, что отныне и впредь будете «косить» со ссылкой на голову, дабы освободиться, наконец, от всех ненавистных вам моделей и прочей практической ереси. Хотя сегодня, к слову сказать, теоретики – не в масть. Сегодня так: одной рукой закручивай теорию, другой – моделируй, да чтобы сразу и без госдотаций…

– Ну-ка, ну-ка, а еще что я знаю? – пытаясь беспечно улыбаться, подбодрил Неверов.

– А еще, любопытный человек, вы знаете, что отныне постараетесь не читать докладов тем, кто отучился от абстрактного мышления. Не поймут, не поверят… Пожалуй… Никто не поймет и не поверит, кроме меня, Хама, еще, ну, может быть, чуть-чуть – Шлакбаумова.

– Это уже совсем интересно. Да и есть в этом доля истины. – А про себя Неверов думал: «Конечно, он все знает, он знает больше любого, не говоря уже обо мне».

– Следствие закончилось, – между тем весьма развязно и не без иронии продолжал Хам. – Фамилию Пророков можно забывать, а впрочем, оставьте на память спаренную – Неверов-Пророков? Звучит? Звучит. Хотя и есть доля парадокса, зато современно.

– Какое следствие, что за чертовщина?! – притворно удивился Неверов, чувствуя, как нервно вздрагивает колено.

– Ню-ню-ню, – Хам веселенько погрозил мизинчиком. – Я же сказал: спрашивайте – отвечаю.

«Он знает», – убежденно подумал Неверов.

– О да, я все знаю! – точно подслушал Хам. – Ведь жил человек. Ездил человек в чужой машине: ни на бензин не расходовался, ни на шофера – сколько лет! Получал звездочки, звания, приличную зарплату. Так нет – решил отличиться.

– Это что, о Ткачике? – Теперь уже и голос выдавал волнение.

– Ну о ком же еще… А ведь что придумал – конгениально! К нам в пол снизу заделал подслушивающее устройство. Можно подумать, что здесь живут не Неверов с Хамом, а два бухгалтера, нет – счетовода.

– Ты все знаешь, – вслух подумал Неверов, – я – ничего не знаю.

– А как же иначе, Иван Андреевич! – воскликнул Хам. – Зачем же тогда я?! Зачем бы сдался наш союз – «Теопрак»?!

– А как же так получилось, ну, с грузовичками?

– О, мой академик, это несчастный случай… А вообще – вы вломились в машину крайне вероломно, так нельзя. Ведь только искусство Таричана спасло… Ах, бедный, бедный Таричан, хороший был мужик, добрый человек, ну а шофер – ас!

– Да, да, – обреченно согласился Неверов. Он уже не сомневался, что сейчас же и спросит о главном, хотя и понимал – Хам кривляется, видимо, не без причины.

Зазвонил телефон – оба от неожиданности вздрогнули. Хам лихорадочно вцепился в трубку. Почти моментально положил трубку в гнездо, издал гортанный торжественный возглас, сверху вниз провел по лицу ладошками.

– Вот и отличненько.

– Что отличненько?

– Да так, сообщили о рождении «Little Witch»[2].

Неверов не воспринял последних слов, настолько он был уже возбужден.

– Послушай, Хам, а когда разбирали тот машинный гроб, не нашли у Ткачика, ну, предположим, небольшую фотокопию?

Хам и руками всплеснул.

– Иван Андреевич, я же сказал: следствие закончено! Ничего не нашли. Ах, бедный мой Ткачик…

– Не юродствуй, перестань! – Неверов повысил голос. – Значит, не нашли.

– Значит, нет, не нашли фотокопию расчетов вечного источника энергии. – Ухмыляясь и посверкивая золотыми зубами, Хам откровенничал: – Вот такую фотокопию вы имеете в виду, мой академик? – Из кармана жилета он ловко, по-шулерски выщелкнул дубликат фотокопии.

Не помня себя, Неверов кинулся к Хаму, а тот скользнул мимо, так что они всего лишь поменялись местами.

– Ну зачем уже так, Иван Андреевич. Поберегите себя, впереди большие дела, да и что, собственно, эта фоточка? Она оказалась у нас в почтовом ящике… Впрочем, одну фоточку погребли, одна, увы, не знаю где, – Хам притворно сокрушался, – а третья – вот она. – Он предупредительно выставил ладошку, потому что Неверов готов был вновь ринуться. – Не надо, не надо, Буй-Тур, бесполезно… А третья сгорит, фу-у-ук. – И он бросил фотокопию в камин. – Следствие закончено, – Хам звучно отряхнул ладошки.

– Это все твои проделочки, твои делишки! – вновь теряя рассудок, выкрикнул Неверов.

– Ива-а-н Андре-е-евич…

– Убью, змея! – Неверов метнулся к себе в кабинет. В мгновение он обернулся в столовую и с порога, – вскинув полуавтоматический пистолет, – нажал на спусковой крючок. Но, кроме жалких щелчков, ничего не вышло.

– Вот и делай человеку добро, – кривляясь, слезно запищал Хам, хотя тотчас же злорадно усмехнулся и сплюнул в сторону. – Тоже мне крестоносец – Дантон. В кого метишь, чем метишь? На прощанье Ткачик залил вам эту дуру свинцом. Да и стрелять вы не умеете, академик. А вот я – умею! – Хам выхватил из-за спины пистолет – грянули два выстрела. – Учитесь, академик.

Неверов поднял взгляд: два лепных ангелочка на потолке парили без голов.

– Садитесь и успокойтесь, – строго посоветовал Хам, – а вызываете на откровенный разговор, так сдерживайте свою прыть азиатскую. А то ведь и беда рядом…

Неверов отбросил на пол так бессовестно фальшивый пистолет и, покачиваясь, прошел к креслу.

– А я мигом кофеек с коньячком заделаю, – добродушно рассудил Хам…

– Ах, Хам, Хам, и зачем понадобилась такая кровь? – после двух чашек кофе пробормотал Неверов, прикрыл глаза и беспомощно и сокрушенно потряс головой.

– О мой академик (увы, президентом вам не быть!), область не научная. Здесь уже, – Хам поигрывал пальчиками, точно готовился деньги считать, – иной профиль, ну, политика, что ли.

– Тем более.

– Что тем более? Что тем более?! – Хам усмехнулся и самодовольно причмокнул губами. – Мы – дети мира, то есть планеты, а посему и политика наша должна быть планетарной или глобальной. А вы, Иван Андреевич, смотрите на политику с позиций, простите, покойного Ткачика, с точки зрения домового.

– С точки зрения государственности…

– О, да какая разница! Домовые… Ну представьте, мой академик (возвратимся несколько в прошлое), скажем, одно какое-то государство слишком долго являлось бы частником ядерного пух-пах. Вы знаете, что это за штучки. Ну и что? Навешали бы фонариков над головами, тут тебе и рабовладельческая формация. Это же, согласитесь, варварство. А когда и там и тут, то это уже международная демократия, послушный демос и барашки с рогами. И там хорошо, и здесь хорошо, и нам спокойно – подбрасывай сенца на мосточек, пусть себе пыряются, пугают друг друга – на то и бараны…

– Все одностороннее чревато, – раздумчиво согласился Неверов.

– И я говорю, чревато! – воскликнул Хам. – Вы что, думаете, Розенберги на электрожаровню сели ради вашего благополучия?! Э, нет. Чтобы восстановить балансир… Теперь посудите, усилиями гениев – Неверова и Шлакбаумова – запущена машинка… (А ведь, правда, вы, ученые, даже друг перед другом врете: прикрываетесь наукой, необходимостью открытий, и каждый выставляет себя этаким миротворцем…) А что такое УП на одной стороне? А то, что в одно мгновенье те же пух-пах и прочие попадают под контроль: контроль и координация и возможность взрываться там, у себя. И это уже архиглобальная односторонность, а не какая-то там бомбочка; бомбочки и лягушатники с китайцами имеют. Так что же это? Новый, то есть очередной, шаг к рабству. Варварство!

– Варварство, но необходимое, должно быть.

– И я говорю: необходимое! – в явном экстазе воскликнул Хам. – Чем больше встрясок, тем больше страха, тем послушнее… Ведь что могло бы остановить монголов? В тех условиях хотя бы один пулемет, с дешевеньким водяным охлаждением пулеметик. Нет, нам не надо катаклизма. А ведь ваша дурацкая машинка способна на черт и что угодно. А теперь вот и с другой стороны есть «Little Witch», – Хам кивнул в сторону телефона. – Вы, бесспорно, спросите: а что это за Маленькая Ведьма? Да, это с небольшими усовершенствованиями УП-1.

– Как, уже?! – невольно воскликнул Неверов. Сжимая подлокотник кресла, он напрягся, но тотчас мешковато расслабился.

– Уже, – отхлебывая кофе, с улыбочкой поддакнул Хам.

Неверов коротко истерично засмеялся.

– Столько затрат, энергии, столько усилий. Зачем, зачем же все это?! Ведь парные установки взаимно локализуют, даже исключают друг друга. – Неверов и голову обхватил руками.

– Это и хорошо. Но учтите, академик, внутренние программы – они автономны. Прекрасная машина! – хам искренне восхитился. – Внутри – полное подчинение, на внешней орбите – два барашка на мосточке.

– Но и это все – зачем?! – теперь уже беспомощно воскликнул Неверов.

– Вы ничего не поняли. Я же говорю, это вам уже не физика с математикой – здесь все посложнее… Жили-были два тигра и змея. Тигры невежественно относились к змее, даже называли ее ползучей и пресмыкающейся. Охотились тигры каждый на своей деляне. А змея-то мудрая – и там она, и тут она, а все одна. Одному шепнет: сосед-то полосатый с твоей деляны козулю уволок, и другому – то же. Сначала тигры ворчали, рычали, потихоньку ссорились, огрызались один на другого. А когда поистощились запасы, то каждый уже был убежден, что сосед его обожрал. И схватились полосатые по-настоящему. Изуродовали друг друга так, что рухнули оба без сознания. А змея-то мудрая: обоим ошейники – и на цепь. Очнулись дурни. Она им и говорит: живите смирно, не то голодом уморю, переходите на вегетарианскую пищу. А чтобы не быть тунеядцами, займитесь ремеслом кустарным: столярничайте, сапожничайте, можете даже резьбой по кости заниматься, благо после вас кругом костей навалом… Вот так, Иван Андреевич, – Хам закурил, затянулся и аккуратненько пустил колечко в колечко.

– По-твоему выходит, есть третья, тайная, пока ползучая или пресмыкающаяся, но третья сила? – после паузы вяло спросил Неверов.

– Во, настоящий экспериментатор! Вам уже и модель готовую подавай, чтобы пощупать… В общем-то, в стиле времени – моментальный рационализм, утопия нынче никому не нужна, так же как и прошлое, все прошлое – утопия.

– Пожалуй, – с горькой усмешкой согласился Неверов, – я законченный материалист-рационалист.

– О, мой академик, в противном вы были бы до сих пор и вовеки на подножном!

– Может быть, может быть, – Неверов ниже склонил голову, – может быть… Только отныне я не буду заниматься наукой, которая разъединяет. Наука разъединяющая не заслуживает того, чтобы ею занимались.

– Помилуйте, Иван Андреевич! Можно подумать, что вы в одиночку задумали воздвигнуть Останкинскую башню. Вы уже так много сделали, что, простите, для одной жизни достаточно, и для бессмертия в науке – может быть. Правда, вас знает лишь узкий круг домовых… А что, может быть, потешить себя мировой известностью при жизни, а? Ну, скажем, заняться глобальной политикой с позиций науки, а? Вся мировая пресса заговорит об академике Неверове-Пророкове. Опасности никакой: вы человек, защищенный от всего, – ученый с мировым именем! А?

Неверов усмехнулся:

– Нет, Хам, я еще ничего не сделал в науке. Но сделаю. Я разработаю клещи, чтобы этими клещами у мудрой змеи выдрать жало вместе с потрохами. – Неверов резко стукнул кулаком по подлокотнику. – Вот так.

Хам поставил чашечку на блюдечко, поднялся из кресла и сказал с усмешечкой:

– Мой академик, перестаньте уже шутить. Хотя бы до тех пор, пока не всплывет третья фоточка.

Щурясь, Неверов засмеялся.

– Хам, не кажется тебе, что это уже шантаж?

– Кажется. Хорошее слово «шан-таж»… – Хам и пальчиками хрустнул. – А как изволите с вами изъясняться? Вы не понимаете и не цените ничего. Сколько вам добра сделано. Я для вас – покорный слуга за кусок хлеба. А ведь без меня вы были бы, простите, как корова на льду, смешнее. А Ева, красавица Ева? Она могла бы быть английской королевой! Поседела в служанках, на кухне. И все ради того, чтобы Неверов-Пророков вне всяких забот и волнений творил…

Неверов морщился, не в силах понять, куда это уклонился разговор, как перевернулось на личное – все вдруг и спуталось. А Хам, распаляясь, продолжал:

– И вот теперь академику Пророкову, то есть Неверову, вздумалось косить под больного. А может быть, вы и вправду больной, когда занимаетесь этой архивной дурью?! – Он взял с сейфа бандерольку и небрежно бросил ее на столик перед Неверовым. – Академик, физик, личность планетная, ковыряется в прошлом своих предков. Что за дичь, что за конфронтация?! Все это за вас сделают ваши короеды-биографы. А вы уж занимайтесь наукой, если не способны на большее… Это сумасбродная Катенька наплела о булавочной родине и отчалила. Академик – клюнул. Не в ту степь рулите. Национализм – пережиток прошлого…

– Не смей о ней, не смей, – видимо, с трудом себя сдерживая, пресек Неверов. – Не смей, иначе…

– Что иначе, что?! – Хам нахально усмехнулся. – Мой академик, занимайтесь, говорю, наукой.

– УП-2?

– Пока достаточно… Занимайтесь для ума, для души. Только – советую – оставьте это. Засосет. – Хам брезгливо мотнул рукой на бандероль. – От этого же смердит могилой. Да и кончиться все может плохо. Это я вам говорю, Хам, а Хам, ваш покорный слуга, пока что не ошибался. – Хам ухарски пнул кусок алебастра от расстрелянных ангелочков. – А впрочем… не правда ли, товарищ Неверов, хорошо поговорили, так что пора и размениваться, а?

– Как это размениваться? Кому размениваться? – Неверов недоумевал.

– Ну, ежели вы так держитесь за эту графскую храмину, то мы с Эвой – как говорят сегодня молодые люди – отвалим.

– Как, что значит – отвалим? И почему с Евой?

– Так и отвалим, на новую фатерку, ну хотя бы на улицу пролетарского писателя товарища Горького.

– Хам, ах, Хам, и как тебе не стыдно, что ты городишь, неужели я такой деспот, – смущенно пробормотал Неверов. – Столько лет вместе, даже подумать такое – жестоко… – Но в сознании как бесенок сверлила мысль: а что, действительно, пусть и отваливают. Однако в воображении тотчас образовывался жуткий провал, словно бы отнимали все. Так и казалось: уйди Хам с Евой – и наступит черная ночь, которая сомнет, задавит. Настолько он привык к их чуткой опеке и заботе, что физически не мог представить жизни без них. – Нет, нет, такое совсем никуда не годится. – И Неверов окончательно смешался.

– Ладно, ладно, что уж там, – Хам снисходительно усмехнулся. – А то я хотел напомнить, что должок пора бы погасить.

– Какой еще должок? – изумился Неверов.

– Как какой? А двадцать штучек с десятью процентами годовых.

Неверова точно окунули в холодную воду – ведь столько лет минуло. Хам, прикрыв глазки, потряс кабачком:

– Нет, в уме не могу… Эти дурацкие проценты, действительно, рост.

– А что у нас в наличии? – От волнения Неверов тоже не мог тотчас сосчитать, но понимал: сумма примерно утроилась.

– Наличными – тысячи полторы, мелочь. Но на ваш счет, пока вы загорали в больнице, переведена очередная госдотация и еще кое-что по мелочи.

Неверов даже вздохнул, ожил.

– Вот это хорошо, замечательно… А все-таки интересно, скажи, Хам, а где твоя вотчина? – уже совсем неожиданно спросил Неверов, точно схватив Хама за шиворот. – Где-то есть твоя родина?

Хам ощерился – и развязно забалагурил:

– Родина моя – Россия! Распрекрасная Москва, почти что Юго-Западный район…

– А так ли? – не выпуская Хама из взгляда, въедливо процедил Неверов.

Хам неловко поерзал в кресле, закатил глазки, почмокал губами, покачал головой.

– М-да, мой академик, и мне пора заняться, увы, архивами, – произнес он механически.

После столь бурного откровенного объяснения Неверов впал в уныние. Не радовало выздоровление, не радовали свежие мысли, ни прошлые, ни предстоящие открытия – все оборачивалось и давило тягостным бременем, как если бы с мельничным жерновом на шее предстояло жить в райском окружении. Ко всему и банковских денег не хватало, чтобы расплатиться с долгами. И задавила тоска. Он избегал встречи даже с Наташей, он точно стыдился видеть живых людей. Тогда впервые Неверов подумал о смерти как о явлении благостном.

Встревожился и Вишняков, объясняя состояние Неверова следствием иных причин. Однажды вечером во время осмотра он сказал:

– Иван Андреевич, а если бы вам все-таки на курорт? – Неверов поморщился: нет. – Тогда съездили бы куда-нибудь – есть ведь у вас, наверно, землица обетованная, край отцов. Навестили бы, погостили бы, без шума, без свидетелей, как говорили в старые времена: инкогнито.

И идея эта вдруг озарила: действительно, а почему бы не съездить в загадочное Сущево?

Вот тогда-то вскоре он тайно и засобирался в путь. А спустя месяц домашним объявил, что едет в командировку.

Неверов покурил, успокоился. Он чувствовал-видел, как рядом за дверью как будто затаилась, приуныла, наверно, огорченная Наташа, и ему уже хотелось к ней, хотелось утешить ее, сказать доброе слово, чтобы вновь было легко. И все-таки медлил. Он слышал, как за двумя стенами погромыхивала около печи независимая Платоновна. Он слышал, как Платоновна мелкими звучными тяжелыми шажками вошла в переднюю, легонько стукнула на поднос самовар, шумно перевела дыхание и, помолчав, видимо, без слов объяснившись с Наташей, окликнула:

– Андреич, самовар поспел! Кофю-то заварить али сам?

Неверов добродушно усмехнулся – только теперь пережитая память отскочила и ушла вон.

– Сам, Платоновна, сам. Иду, – отозвался он. Произнес слово – как бремя с плеч. – А ты чайку завари, а то ведь Зозуля пожалует, а у нас и чая нет, – выходя из убежища, продолжал Неверов.

Наташа стояла посреди комнаты, чуть опустив глаза и по-детски капризно выструкнув нижнюю губу.

– Ну, Наташа, – Неверов заговорщицки подмигнул. – Давай кофю пить.

– Нет, я кофю не хочу… Я уж чай, перехожу на чай.

Оба доверительно улыбнулись, как бы говоря: ну и ладно, помолчали – и довольно.

Платоновна отказалась от «чайку с конфеткой» и скорее, скорее домой – и у себя поспеть управиться.

– Я опосля чайку, вот ужо…

Неверов только головой покачал: что за женщина, поистине железная, а ведь уже на пенсии.

Они остались вдвоем перед поющим жарким самоваром… Солнце уже скрылось за валавским холмом, объемное облако над которым обволокло закатным жаром – тоже вечерний самовар… Где-то работал трактор или движок, где-то помыкивала корова, с тревогой и радостью вспоминая добрый минувший день, коротко вскрикивал первый взбалмошный петух, зазывая кур на нашест, внятно доносился детский голос, но все это не нарушало спокойной тишины, а являлось самою тишиной – такая тишина неведома столичному жителю.

Наташа сосредоточенно по своему рецепту готовила себе чай. Неверов, переводя взгляд от стола за окно, недоуменно или растерянно улыбался… Почему, зачем, какая такая сила привела их сюда – их, городских столичных жителей, привыкших к удобствам и услугам? Зачем понадобилась эта заурядная деревенька, этот дом и эта речка Валава? Ведь не по зову же предка-вятича явились они сюда? Нет, конечно, нет. Сограждане двадцатого века окончательно порвали связь с предками, теперь такой связи стыдятся, а не гордятся ею. Нет связи, есть новое время, новая цивилизация, новое собрание людей с новым отсчетом во времени. Тогда зачем же здесь – в Сущеве?.. Неверов не мог во всем этом разобраться, потому что в душе считал, что Сущево для него – это побег от науки, от физического перенапряжения и от самого себя.

Наташа выжидала. После долгого молчания наконец он заговорил:

– Наташа, а все-таки что ты думаешь о двойниках? Нет, не о близнецах, о двойниках? Ну, скажем, живет в какой-нибудь Франции или Шотландии твоя копия, твой двойник, который и родился примерно в одно время, и наделен твоими качествами, не говоря уже о внешнем сходстве…

Наташа вскинула брови, выжала ломтик лимона в чашку, на мгновенье задумалась.

– В живой природе или материи, – начала она, как отвечала бы урок, и Неверов скрыто улыбнулся, понимая, насколько ей не хватает практики свободно рассуждать. – В общем, в живой природе многое повторяется, имеется много пар. Но человека мало интересуют подобные пары, парность поражает в человеческом проявлении. А если взять, к примеру, двух мотыльков с различных континентов – возможно полное подобие. А растения! Видимо, подобие свойственно и природе человека.

– То есть живая материя имеет постоянную беспредельную связь или взаимосвязь?

– Возможно.

– Да, но если это закон, то он должен распространяться и на пространство, то есть на внешний мир.

– Стоп, размах! Наши законы действительны в пределах биосферы.

Неверов улыбнулся.

– Ах, какое местничество. Но увы, ты ведь биохимик… То, что люди в пределах земли имеют общее прошлое – неоспоримо. Человечество – это, действительно, единое древо. Загадкой остается одно – где корни этого древа? Ты знаешь, – Неверов мечтательно запрокинул голову, – это древо представляется мне настолько разросшимся, что отдельные ветви его в силу обособления, почвы, среды и прочего обрели самостоятельность качества, так что единым древо можно называть лишь условно. И сегодня нельзя, скажем, ставить знак равенства между русским-немцем-кенийцем и т. д.

– Это реакционная теория, – заметила Наташа.

– Пусть реакционная, мы не на ученом совете и не в ЦК, а в Сущеве за самоваром, так что разговор – самоварный. Да и другое меня интересует. Известно, что в неживой материи постоянен процесс миграции свободных атомов, частиц; блуждающий атом атакует определенную среду. А ведь, представь, нечто подобное и в обществе людей: за счет проникновения блуждающих элементов среда претерпевает изменения – в итоге родовое общество деформируется, видоизменяется. Слабое прекращает существование или ассимилируется, то есть протекают те же физический и химический процессы. Были, скажем, татаро-монголы, после них мы уже не те. Мы оказались наиболее жизнестойкими, но мы качественно изменились, бесспорно, в худшую сторону. Точно так же и теперь…

– Может быть, но я что-то не пойму, к чему все это? – Наташа с удивлением косилась на Неверова.

– Да я опять же хотел во вселенную перешмыгнуть. Меня интересуют не антимиры и не боги, интересует меня начало и продолжение живой материи. Слишком статичен в нашем толковании мир. А ведь пока существует человек, даже в пределах биосферы мы постоянно будем открывать все новые элементарные частицы, открытиям этим не должно быть предела, частицы не могут быть постоянными, биосфера сама лишь частица космоса и полностью зависит от макропроцессов…

– Э, я в космосе ни бум-бум, – с усмешкой капитулировала Наташа.

– Назад – на Землю! – весело призвал Неверов. – Я ведь не рассказал тебе о раскопках. Ты знаешь, дед мой был строителем. Зозуля даже раздобыл фотографию здешней церкви. Это последняя стройка деда. Естественно, церковь разрушили, а вот фундамент остался. Я и выполняю наказ нашего друга Вишнякова – час-полтора фиксирую фундамент.

– А зачем? – тотчас последовал простой, но обезоруживающий вопрос.

– Действительно, зачем? – Неверов подергивал себя за мочку уха. – Зачем, а? Я и не подумал – зачем? Вопросец… А может быть, и в этом есть какая-то связь. Ведь зачем-то появились мы здесь, зачем-то сидим за самоваром в этом новом-старом доме. Кстати, дом – копия прародительского. Правда, неплохой дом?.. М-да, зачем же раскопки? Или прав Суруганов, что это уже прямое отклонение от нормы? – Неверов смущенно усмехнулся.

– Иное дело, если бы думать восстановить, но ведь это церковь.

– Восстановить. А? А может быть, для того я и копаюсь?! Странно. – Неверова очевидно поразила логичность вывода. – Действительно, фундамент есть, кирпичики – чик-чик, и готово.

Наташа весело засмеялась:

– У нас в первом классе мальчишка был, его спрашивают: Боря, сделаешь самолет? Он хмыкнет и непременно ответит: подумаешь, самолет, винтики да гаечки – чик-чик, и готово.

– Мальчик умный, мальчик прав, – поспешно согласился Неверов. – Ты не смейся, действительно, взять и восстановить, ну, как вот этот дом…

– И пригласить попа. Такое восстановление устроят, что и своих не узнаешь.

– Какая ты у меня глупая, какая глупая, – беззлобно проворчал Неверов. – Зачем поп, не надо попов… Восстановить здание не для богослужения, а, скажем, для науки: организовать небольшую лабораторию, чтобы работать здесь. Разве я не волен в себе, может быть, мне понравится здесь, может, я здесь буду жить полгода в году! – несколько капризно воскликнул Неверов.

– А как же с крестом? – не унималась Наташа.

– Ну хорошо, я не за крест, но разве нет крестов в Московском Кремле?

– Там исторические памятники.

– И что, здесь тоже будет исторический.

– Итак, Сущевское церковное отделение Академии наук, – продолжала иронизировать Наташа. – Нет, не разрешат, никак…

– Что значит?! – Неверов раздраженно вскинул руку. – Разрешат, не разрешат. Не может жить человек, свободный человек, с постоянной думой: это можно, это нельзя, это разрешат, этого не разрешат. Я никому не наношу ущерба и зла, значит, можно. И только поэтому уже нельзя отказываться от идеи… А может, так и должно быть, – заключил он и уже подумал вслух: – Заказать чертежи – неделя, завезти кирпич, цемент – и все. Да, все. И никаких волнений.

Слыша, как стукнула крылечная дверь, Наташа поднялась из-за стола и спокойно напомнила:

– Иван Андреевич, подумайте о деньгах, все это обойдется ох как дорого. А государство на церковь средств не отпустит.

– Да, да, деньги, деньги, – задумчиво повторил Неверов, – деньги, деньги, гривны кун. – Он вдруг сосредоточился и, коротко вскинув голову, нервно усмехнулся. – А мы, Наташка, душу мою заложим – вот и деньги…

А Платоновна уже с порога:

– Это кому же, Андреич, душу заложить хочешь? – и не с усмешкой, строго.

Неверов прикрыл глаза и голову откинул:

– О, Платоновна, таких охотников тьма, только свистни…

– Вот оно и не надо свистеть попусту.

– Если ен, так и без свиста явится, – и беззаботно засмеялся. – А что? – Неверов хитровато кивнул Наташе: слушай, мол.

– Вот и не надо… – Могло показаться, что Платоновна не в духе: она поджала губы, достала из стола тазик для мытья посуды, на какой-то момент, наверно, задумалась и только тогда сказала: – Заложить-то заложишь, да откупиться не сможешь… Я и прежде думала, да все не говорила, а вот теперь скажу: дом-то, чай, срубили, ничего не скажешь, гожий, а ведь так и не освятили. Да уж ладно, священнику и ныне не позволяют по мирянам ходить, да и вам не с руки, так хоть самим крещенской водой окропить. Да иконку, хоть одну, подальше от чужих глаз поставить. А то ведь как в сельсовет заходишь. Все-таки, чай, православные…

Наташа заметно насторожилась, разговор не к месту. Она поглядывала то на Платоновну, то на Неверова. А он неожиданно засмеялся:

– Это, Платоновна, не для нас! Какой же я православный, если не крещеный и Бога не признаю?! Я ученый, а не православный.

– Это уж твоя, Андреич, печаль, что не крещеный. А от нечистого все равно ограду надо иметь. А Господь, он и некрещеного оградит.

– Сама-то веришь ли, хотя конечно же крещеная?

Платоновна принялась за посуду, продолжая разговор:

– Знамо дело, веры крепкой нет. Запретили. Отучили. Храмы закрыли, разрушили. Уж какая вера. Бываю в лысогорской церкви по большим праздникам… Да дома поплачешься перед Богородицей – вот и вся вера.

– Это форма… А в Бога-то Отца веришь?

– Знамо дело…

– А вот я не верю, не верю – и все. Для меня Бог – наука. – И уточнил: – Мировой океан созидательной энергии.

– Так Бог – Он везде – и в атоме, и в энергии – везде.

Неверов и руки развел:

– Тогда придется и Бога подчинять.

– И что говорит, милый, – подчинять?! Мотряй, сам и подчинишься. Бог, Он поругаем не бывает… Господи, мне ли с вами пререкаться, бабе деревенской с четырьмя классами… Мой тятенька покойный говаривал: не ведаешь – не показывайся, а ведаешь – не отказывайся… Господи, простите меня на слове, побегу. У меня еще и корова не доена. – Быстро со скрипом вытерла посуду, тазик, прихватила ведро с помоями и поспешила, так и не попив чайку с конфеткой.

– Вот и живем – как в темном царстве…

Наташа молчала.

– Ты что молчишь, биолог?

– Я? Думаю. Царство хоть и темное, но все-таки какая-то защита есть. А мы кругом беззащитные – и академик, и кремлевский секретарь, и биолог.

– Что-то не освоил. Или не понял?

– Сознания личного бессмертия в нас нет – вот и беззащитные… Не знаем, куда душу деть…

– Дома ли?! – напевно окликнул Зозуля с крыльца, постукивая посошком. – Чтой-то как ведмеди впотьмах?

– Дома, дома, – отозвалась Наташа и включила свет.

Неверов молчал.

Когда после столь «милого» объяснения с Хамом Неверов ушел к себе в кабинет, где без труда и отыскал расписку на двадцать тысяч с десятью процентами годовых, и когда для верности с карандашом подсчитал новую сумму – он понял, что таких денег враз отдать не сможет. Пытался, но не мог понять, почему, когда через руки прошли многие тысячи денег, долг не возвращен… И Неверов вынужден был пригласить к себе Хама.

Он заговорил с ним смущенно, как с кредитором:

– Понимаете, если нам отдать всю сумму, то, увы, придется обращаться к новым займам… В общем – никак.

– Ах, мой академик, не я ли вам говорил: с первой госдотации и отдать! Нет, подождем. То банкеты, то машина, то новая мебель, то подарки, а потом черт знает что и куда.

– Нет, нет, не надо о прошлом… Ты вот что, договорись, пожалуйста, на половину суммы, а вторую в течение, ну, скажем, двух лет. Авось, за это время что-нибудь еще заслужим, тогда уж сразу.

– Э, такой договорчик я в момент устрою! – Хам вдохновился. – Хоть на сто лет. Ростовщики – люди вечные!

И действительно, он быстренько все переустроил: в тот же день Неверов положил в стол новую расписку, правда, сумма долга была теперь больше прежней. Зато и на руках остались деньги, так что жить можно было без оглядки.

В Сущеве за самоваром Неверов и решил продлить те два обусловленных года на неопределенный срок.

О, недалекие славные те времена, когда так мощно и неудержимо раскручивался и набирал скорость золотой тандем Неверов – Шлакбаумов. Что значил отдых, что значили воскресенья, что значило все – без этого стремительного вихревого ускорения?! Но ведь прошло совсем немного времени, всего несколько лет, а Неверов уже и не верил в подобное ускорение – он даже и не хотел бы его.

Однажды во время славных вечеров, когда Наташа с Вишняковым задиристо спорили, к слову, помянув незабвенного Скобелева-Волобуева, Неверов вспомнил и наказ учителя:

Заспорили о возможности рационального предвидения и, казалось бы, сошлись на том, что и из самой гуманной идеи открытия можно скомбинировать дикую несуразность. В конце концов, можно ли отождествлять открытие Кюри с последствиями его открытия…

– Однако вот ведь что странно, – раздумчиво напомнил тогда Вишняков, – сбросили на Японию две «маленьких». Утверждают, что один из пилотов сходил или сошел с ума от осознания преступления, а ученые-создатели-изобретатели – все в норме. А ведь пилот всего лишь механизм, исполнитель, придаток к самолету. Что здесь – неуязвимый бонапартизм ученого, или что?..

Неверов слушал рассеянно, не высказывал мнений ни за, ни против, но сознание ответственности уже утвердилось в нем. Наверно, поэтому он и не желал бы повторения тандема.

Но нельзя было перечеркнуть и прошлое. Предгрозьем новой эпохи дышал мир. Мир становился иным, и странно было сознавать, что большинство, подавляющее большинство, не понимают, не разумеют этого. Мир разобщался, разъединялся, хотя по внешним признакам он более сплачивался, объединялся в лице международных рынков, ассоциаций и правительств; мир стремился скрыть свою половинчатость и разъединенность, мир приспосабливался и лицемерил… Читал ли Неверов газету или научный журнал, беседовал ли с коллегами или с Наташей, слушал ли радиообзоры политических комментаторов или наблюдал за встречей глав государств, задумывался ли об ирландских или ближневосточных событиях, взвешивал ли причины и следствия мирового экономического кризиса или задумывался о голодной смерти граждан Бангладеш – во всем, всюду, постоянно он осязаемо ощущал скрытую, но необоримую силу воздействия УП-1 и двойника – Маленькой Ведьмы… Да, они взаимно исключали друг друга, но их исключить пока ничто не может… Уже в близком будущем Неверов предугадывал и различал время, когда численность армий, масса, да и все человечество на международной арене утратят силу влияния и воздействия. Миллиардный мир легко подчинится воле немногочисленной общины власть имущих, международной элите, а мировая политика со всеми возможными организациями и союзами поведет нелепую игру, какие уже и теперь ведутся внутри отдельных государств, где играют в коммунизм, в либерализм и демократию, где торжественно провозглашают свободу и права человека в то время, когда вся сила демоса, разобщенного и разъединенного, ни на минуту уже не может изменить внутригосударственного курса или устройства… Классические революции закончились на планете Земля, по крайней мере для настоящей цивилизации, их сменили военные перевороты, но и они уже иссякли, на смену им грядут новые авантюрные игры во власть…

«Да, да, начало новой эпохи при дверях. Кто же созидатель ее – элита или я? Но ведь я – лишь щедро оплачиваемый мозг. Я – процесс, готовая продукция вне моей компетенции… М-да, Ванька Неверов – и новая эпоха, что-то не вяжется… А может, права змея, посадив на цепь тигров и заставив их кустарничать? Может, третья сила и ведет к тому, всего лишь иначе измеряя время: не днями, а годами, не годами, а веками… Тьфу, какая путаница, – Неверов даже сплюнул. – Просто необходим мой колпак, невидимый, но прочный колпак, под который можно упрятать любую стаю, любой континент с Маленькой и Большой ведьмами… И колпак такой будет. Будет!» – Последнее «будет» Неверов сказал громко вслух, так что рядом стоящий каменщик Котов, ухмыльнувшись, спросил:

– Чё будет, Иван Андреич?

– Как что? Колпак будет.

– Так это, чай, не колпаком прозывается, а куполом. А колпак только у Сеньки, – все с той же ухмылкой, как будто перед ним не ученый, а Иванушка-дурачок, поправил Котов и заслонился прикурить папиросу.

С утра лил дождь; низко плыли тяжелые темные тучи в сером окоеме, и казалось, что непременно ляжет снег. Но окреп ветер, тучи поразорвало, и теперь они угрожающе, но разрозненно, быстро наплывали на Сущево.

Каменщики-шабашники, невзирая ни на что, с утра были на лесах, с утра постукивали мастерками, с утра на холодном ветру шлепали раствор и кирпич к кирпичу, кирпич к кирпичу строчили карниз. Они спешили – испортилась погода, да и кладки осталось на неделю.

Придерживая рукой шляпу, клонясь под порывами ветра, Неверов шел вокруг по узким жидким лесам. Да, скоро застучат топоры. К середине октября Неверов надеялся уехать в Москву, слишком много накопилось мыслей, слишком тоскливо было здесь без Наташи.

– А что, Иван Андреевич, окрест ни-че-го?! – щуря лукавый глаз и воротя лицо от ветра, оценил все тот же неуемный Котов.

– Ничего, – безразлично согласился Неверов, невольно оглядываясь по сторонам.

В предзимнем сиротстве с трех сторон лежали поля, и только завалавский холм в пожухлой траве и в редком клочковатом кустарнике до самой воды упрямо противостоял и осени, и ветру, и тучам, был независим и прост как Платоновна. Валава – летом беззаботная веселенькая речушка, – скобой обжимая деревню, потемнела, потяжелела; как по мертвому телу косыми перьями под порывами ветра пробегала от берега к берегу мелкая рябь волны.

Сущевские дома в два порядка выглядели бы вполне линейно, если бы деревню не разрывала площадь да сельмаг с неверовским домом выпадали из строя. Сверху, казалось, дома прижаты к земле, низко нахлобучили черные, мокрые крыши. И только дом Неверова под оцинкованным железом, как и Валавский холм, готов был встретить любые невзгоды.

«И ничего-то здесь не изменилось, наверно, ничего, – удрученно думал Неверов. – Точно так же здесь было и пятьдесят, и сто лет назад, только помноголюднее и поживее жили. То же самое и дед с этой высоты видел, точно так же тюкали каменщики… – Резко вырвался ветер, Неверов успел прихватить шляпу – не сбило. На деревню, точно на таран, шла тяжелая живая туча. – Да, да, пора, пора – в лабораторию, в институт. Что-то должно быть… Пора, – уже неоднократно повторял мысленно свое «пора» Неверов с тех пор, как уехала Наташа. Без нее сиротливо, без нее одиноко. – Колпак, может быть, и колпак». – Неверов крепче стиснул зубы, чувствуя, как по голове пробегают мурашки – шевелятся волосы.

– Э, ля, ля, ля! – воскликнул Котов. – Отудобел! Оклемался старый! Ля, мужики, сюда костыляет!

Разгибаясь от кладки, мужики похохатывали и незлобно матюкались. Подпираясь посошком, по деревне плелся Зозуля. Еще утром старик не мог подняться с постели, а вот поди же – поднялся и теперь плелся, как сам он оценивал, инспектировать церковное строение.

В тот вечер, когда Зозуля жданно явился на чашку чая и Неверов поделился с ним нахлынувшей идеей, старик и слушать не хотел, да и ушам не верил – ну что гугнит человек: восстановить церковь! И чтобы тотчас и окончательно подсечь, сшибить спесь с Неверова, Зозуля весомо объявил:

– Оно хотя и невелик храм и фундаменту класть не надо, а денег все одно уйдет не мене, чем на дом ушло, а то и втрое. – И старик выставил бородку, как бы говоря: ну, чай, не князь, не тряхнешь калитой.

– А если деньги будут? – испытующе щурясь, наседал Неверов.

– Ну а ежели деньги будут, то власть лысогорская ни в коем разе не позволит. – Уж в этом-то Зозуля не сомневался.

– А если и власть позволит?

Зозуля отворотил лицо, будто и слушать не желал, взялся даже за чаек, но по всему видно было, с каким напряжением обдумывает он ответ. И дрогнул старик:

– Ну, коли вся, то, ядреная масленица, обретаю струмент и тряхну стариной – класть стану.

Наташа засмеялась:

– Дедушка Зозуля, чай, до Масленицы ждать долго!

Дед хмыкнул самодовольно.

– Я Зозуля, а ты – козуля… Мне хочь завтра и Масленица: куплю четвертинку. Платоновна блинов напечет…

И все-таки известие для старика оставалось не больше чем шуткой. Но когда Зозуля услышал, что-де на площади свалили машину кирпича, когда он сбегал на площадь, где собственными глазами увидел кирпич, старый на некоторое время точно лишился рассудка и дара речи. На площади из кучи он взял один кирпич и побрел к Неверову. Того не оказалось. Дома Зозуля положил кирпич на стол, сел подле да так и просидел безмолвно до скончания дня. А утром ни свет ни заря отправился за три километра на центральную усадьбу – к кузнецу. Возвратился к обеду с инструментом. С того дня его точно подменили: важность и деловитость появились во всем его облике, куда и девались словоохотливость и старческая шустрость.

Завоз кирпича поразил не только Зозулю, все сущевцы насторожились, притихли и выжидали – что-то будет. Поутру, выгоняя скотину на пастьбу, бабы без уговора собирались на площади, тихо переговаривались или молча, угрюмо созерцали кирпич, точно перед ними не новый строительный материал, а развалины храма, где под грудами щебня погребены и покоятся их родные и близкие.

Что-то трагичное вселялось в сущевцев.

А когда в августе явились и подряженные леваки, немедля потребовали задаток, а получив задаток, тотчас напились, Зозуля от расстройства чуть было не слег в постель.

– Ах, работнички, ах, сволочи, ах, сукины сыны! – костерил он почем зря. Но каково же было его разочарование в себе, когда, поднявшись до стада, он нашел мастеров на площади: они уже и фундамент старый очистили и обильно смочили его водой, и раствор цементный приготовили – сидели, перекуривали, чтобы затем приняться за работу без разгиба.

– Здорово были, мужики, – стараясь не греметь завернутым в фартук инструментом, поздоровался Зозуля. – И надоть – продрых, – пробубнил он в укор себе.

– Доброго здоровьица; здорова, дед, – вразнобой отозвались мужики. И кто-то предложил: – Садись, пожабай.

Всего мастеров было восемь. Старшего, или старшого, Зозуля знавал – лысогорский каменщик Фролов, уже лет пять на пенсии он ходит по деревням: кладет печи, подводит под дома фундаменты. Остальные – мужчины средних лет, от 30 до 50, – вместе собрались впервые, но отдельно все друг друга знали. Двое – инвалиды второй группы, трое в отпускное время решили подработать, а еще двое из соседнего села – эти успевали работать и в колхозе, и на стороне. Словом, артель, деловая, молчаливая. Имелись, правда, и охотники поговорить: из Лысогор Миха Котов да сосед по селу – Степан Кумакшев.

– Что, Зозуля, али на вспомощь прибыл? – поинтересовался Степан.

– Надо бы, да только вряд ли, стар я, голова. Хочь попетушусь, – уклончиво ответил Зозуля, хотя и надеялся утереть кое-кому нос. – Ты, чаю, знаешь, я ее изначально и ставил.

– Отколя мне знать, – Степан засмеялся. – При мне она здесь и не маячила.

– Ну так, чай, слыхал, – настаивал Зозуля.

– Хреновато, дед, строил, вот и развалилась, – подмигивая, поддел Миха Котов.

– А ты, чиж, в дуду не дуди, а то возьми враз, да и лопнешь, – осадил Зозуля. – Поди глянь фундаменту, поучись, как класть, а тогда и языком ботай. – Зозуля уничтожающе хмыкнул. Все засмеялись.

– Это факт, – поддержал Фролов, – аккуратно работали, за совесть. – Он поднялся, глянул вокруг поверх деревни – солнышко всходит, коротко зевнул и степенно распорядился: – Кончай ночевать. Айда. До обеда хоть в кладку вывести.

Разошлись по фундаменту. Двое сновали с кирпичом и раствором… Колупали молчком да с сердцем; и действительно, к обеду только-только выровняли фундамент и уже по уровню погнали первый ряд. Изозлились, но были довольны: теперь-то дело споро пойдет.

После обеда началась настоящая кладка. Встали парами – один на внутреннюю нитку, другой на наружную, И началось: шлеп-стук, шлеп-стук; лопатой раствор на стену – бух-бух, мастерком растащил и – шлеп, шлеп, шлеп; в середину и половняк, и битый. И пошло, и пошло, без разгиба, без отдыха – шлеп-бух, шлеп-бух…

Зозуля с мастерком в руке только глазами хлопал, наконец, опомнившись, завопил:

– Ироды, креста на вас нету! Да это что вы творите, сукины сыны?! Али так кладут?! – Он коршуном налетел на одного, но тот матюшком отшугнул его. Старик к Фролову: – Что творишь, нешто для скота кладешь?!

Фролов медленно выпрямился, легонько отстранил Зозулю, строго сказал:

– Уйди, не мельтеши.

Зозуля попытался было пристроиться, чтобы и самому вести кладку – путем да ладом, но всюду мешал, всюду на него рыкали. С тщанием он успевал положить несколько кирпичей, как его настигала пара, и Зозулины кирпичи смешивались, накрывались другими. Он отмечал крестиками положенные им кирпичи, клал еще несколько, выравнивал, выстукивал по правилу, отходил, чтобы полюбоваться со стороны, но подоспевшая пара вновь накрывали его работу, обезличивали. В конце концов Зозуля отошел на расстояние и присмотрелся: от неряшливой кладки у него зарябило в глазах, и он ужаснулся, решив, что это и есть настоящее фулюганство. С этим убеждением он и поспешил к Неверову, чтобы доложить.

Неверов работал. Тщетно покрутившись вокруг дома, расстроенный Зозуля приплелся назад. Мужики курили. Зозуля тихо присел рядышком и тоже закурил.

– Что, дед? – Котов хохотнул. – Побегал – и покурить не грех, а? – Зозуля молчал. – Что молчишь, старый?

– Об чем калякать? – Зозуля сокрушенно вздохнул. – Ты скажи, пошто так негоже строишь?

– Как это негоже?! – зашумел Котов. – Смотри, сколь махнули!

Но Зозуля точно не слышал Котова, он уронил окурок и повторно безутешно вздохнул:

– Бывало, кирпичик к кирпичику. Известочка, что твоя сметана. По уровню, по отвесу…

– А теперь, Зозуля, глаз ватерпас, хрен – отвесная доска, – гыкнув выдал Степан.

– Вот-вот, охальник…

– Э, дед, – ввернулся и Котов, – крыловские времена прошли! Вы эту коробочку артелью, поди, с полгода мусолили?.. Во! Год на все! Знамо, по кирпичику! А нам кладку за месяц-два надо завершить. За что нам тут год колупаться!

– Дурак ты, Миха, ей-пра, дурак! – резко отрезвил Зозуля. – Как есть басурманин! Да неужто в единых деньгах, в едином животе человек… Надоть, чтобы светло да радостно на свое дело глядеть. А ты поглянь, поглянь – конопатить надо. – Зозуля от досады даже сплюнул. А все опять же засмеялись.

– Стало быть, кладем под штукатурку, – включился невозмутимый Фролов. – Кладка на цементе, с песком, не известь десятигодовая…

– Усек ли, дед? А нет, так я растолкую! – Котов так и оскалился весело.

– И что, голова, скалишь, чай, не кобеля слопал, – огрызнулся Зозуля. – Работу работать с душой надо – и весь тут сказ.

– А по мне, душа – хрен с ней, лишь бы деньгу сшибить. – Котов перестал скалиться, видимо, задели слова Зозули. – Мы вам такую храмину отгрохаем – сто лет стоять будет.

– Удивил, голова! Сто-то лет рубленый дом стоит. – Зозуля печально покачал головой. – Нет, парнишки, мы лепше работали, с душой. А деньга – о деньге мало думали, абы прохарчили…

– Кончай ночевать, – напомнил Фролов. – Пошли…

Зозуля повздыхал, покрутился около и принялся полегоньку подносить кирпичи – по два кирпича за ходку.

Миновал день, другой. Старик, казалось, смирился с мастерами и с нелепой кладкой. Дни напролет он суетился на стройке, точно был всамделишный подручный. В конце концов начал даже восхищаться, как хлестко, без устали работают парнишки – на глазах стены растут. Но когда пошла фигурная кладка, Зозуля вновь взъярился: он ругался, топал ногой, грозился каждого избить палкой.

– Эть, что удумали, басурмане! Нетесаным кирпичом вязать. Да кто же вам такое позволил, тать проклятая! Скажу Ивану Андреевичу, чтоб, окромя задатка, и денег не платил!..

И понес, и понес. Но опять на него не обращали внимания, усмехались или хмурились – надоел. Наконец Фролов предложил кирпич и кирку:

– Уймись. Вот, отбей четверть угла.

Легонько, для метки, а затем покрепче Зозуля тюкнул по кирпичу: угол не подавался, а кирка звенела, точно бил Зозуля по голышу. Когда же он с размаху врезал по метке, кирпич развалился в другом месте.

– Вот так, паря, – укорил Фролов. – А теперь стеши треть кромки.

Специального камня для тески не было, но можно было и на кирпиче. Однако как ни пытался Зозуля стесать кромку – ничего не вышло. Он вздохнул и виновато обвел взглядом окруживших его мужиков.

– Вот так, дед, это тебе не сырец, – нравоучительно пояснил Котов. – Из нашего кирпича много не навяжешь. Такой кирпич только на прямую стену, только прямолинейно.

– Линейно, – пораженчески согласился Зозуля. – Ну, коли так, валяйте линейно… Отдохнуть пойду, что-то ломает, никак к дождю…

Дома он тотчас взялся за кирпич, который так и лежал у него на столе. Но и этот не подавался теске, хотя и тер он его на точильном круге. И тогда Зозуля сделал успокоительный вывод: «А что, из такого голыша авось дольше простоит. Ладно уж, как сладят».

С тех пор Зозуля выполнял роль ворчливого инспектора. Но хорошо было наблюдать, пока каменщики не поднялись на леса. Когда же взмостились, когда кирпич и раствор приходилось поднимать на веревке через блок, а взбираться на леса по шаткой лестнице, – доступ Зозули на верхотуру сократился до крайности, без посторонней помощи он не мог взлезть, да и по лесам без помощи не мог… Накануне он было самостоятельно полез наверх, поднялся на три приступа, да и свалился с лестницы навзничь, так что и домой его под руки увели. А вот, поди же, поднялся и костыляет: инспектировать.

Пока с лесов наблюдали за Зозулей, не заметили, как с другой стороны под леса бесшумно подкатила вороненая «Чайка» с белыми шелковыми занавесочками на стеклах. Из машины выбрался статный молодой мужчина в плотном спортивном свитере, приветливо помахал рукой:

– Здравствуйте, товарищ Неверов! Мы к вам в гости – спускайтесь, – и покивал рукой к себе вниз.

Неверов прищурился без очков, присмотрелся: нет, человека этого он не припоминал, – и надменная усмешка скривила рот. По марке машины решил, что «гости» из обкома – не ниже. «Ну и что, – рассудил он, – и я ведь тоже не счетовод».

– Иван Андреевич, товарищ Неверов, вы слышите! – Мы к вам приехали! – громче воззвал в свитере.

– Что же из того? Что вы кричите – я ведь не глухой, слышу. Зачем пожаловали – докладывайте. – Неверов недобро усмехнулся, невольно припоминая и все предыдущие визиты.

Всякий раз, стоило Неверову лишь появиться на стройке, тотчас как из-под земли вырастал Суруганов в своих неизменных спортивных в обтяжку штанах и клетчатой распашонке. Он набычивался и членораздельно произносил – подобное с вариациями:

– Что ж, товарищ Неверов, так-таки и строите?

– Строю, – с напыщенной важностью отвечал Неверов.

– Церковь, значит, строите… народ в невежество желаете повергнуть. А ведь на языке юристов такое, извольте знать, называется антинародностью, простите, а на языке профессиональной психиатрии это, извольте знать, относится к разряду прямых отклонений от нормы.

– Что ж, Харитон Иннокентьевич, и это переживем, – как и всякий раз умышленно искажая имя, отвечал Неверов.

– Не Харитон, простите, а Харлампий Иннокентьевич, – поправлял Суруганов и напоминал: – Стройте, стройте. Я наблюдаю… я напоминаю… встаньте в строй. – И, тряхнув головой, Суруганов поворачивался на каблучке и неспешно удалялся.

– Что за строительство вы затеваете? – с таким вопросом уже вскоре обратились к Неверову председатель колхоза и секретарь местной партийной организации – они приехали на «москвиче» из центральной усадьбы колхоза. Тогда же и Неверов вновь спросил у себя: «Действительно, что за строительство?» Впервые этот вопрос задал он себе сразу при разговоре с Наташей. Вопрос и тогда, показалось, прост и сложен одновременно – все равно как если бы спросить: а зачем ты занимаешься наукой? Легко ответить бы: восстанавливаю то, что строил дед. Но в душе-то Неверов понимал, что это не так, – дед, как предок, мало его волнует. Он руководствовался не рациональной рассудочностью, а безрассудным откровением, подчиняясь не цели, а идее. Как только пришла идея – построить, так он уже и не сомневался в том, что это необходимо. Но в чем заключается и выражается такая необходимость? – прямо ответить на этот вопрос до времени он не мог. Если решил, если строит – значит, надо. Такова была внутренняя подсказка, которую, однако, никак нельзя было выставить как довод. Неверов ощущал слабость своей позиции при малейшем соприкосновении с посторонним мнением, но в то же время не менее остро чувствовал он и то, что добровольно уже не сможет отказаться от идеи, что и не должен от нее отказываться, права не имеет. Внутренние силы теперь скрещивались на этой идее, и он понимал, что силы эти тотчас развеются, разметутся, стоит лишь отсечь идею, отказаться от нее… Но как это так, отказаться от того, что уже решено, ведь решенное и начатое дело – уже часть твоей жизни, часть твоего Я. Да и кто сможет доказать с математической достоверностью, что не здесь, а где-то в другом месте будет открыт и доказан закон существования и движения вселенной, что не отсюда, а из другого места прольется свет новой эры человечества?.. Нет, нельзя отказываться от идей, ведь это все равно что предать себя. Отказываясь от идеи или убеждений, человек отказывается и от самого себя, разрушает собственную личность, после чего он уже не вправе и не в состоянии по-прежнему существовать и мыслить. Человек не имеет права разрушать – это так; создавать же, строить – его долг… Но где тот мандат на право строительства, где та всесильная бумага с гербовой печатью, которая убедительнее любой идеи и сильнее любой личности в пределах земных?! У Неверова не было мандата, но были документы. Тем более было сознание, что он работает, он думает, он мыслит на благо Отечества, – ему некогда выслушивать гостей, да и скучно было бы объясняться с ними. А на ухо кто-то шептал: «Гони их вон, они недостойны тебя. Они даже не могут себе представить – перед кем стоят. Ты для них бог – и не медли, гони…»

Неверов не предложил им сесть, он предложил им удостоверение личности, в котором под гербовой печатью черным по белому значилось, что он и есть – академик Неверов-Пророков. Гости, робея, раскланялись и поспешили к «Москвичу», чтобы немедля ехать с оказией в райком партии, в Лысогоры.

Следующей под окнами остановилась «Волга» – прибыли секретарь райкома партии и заведующий отделом пропаганды и агитации.

Этих Неверов встретил, стоя посреди комнаты. Он даже промолчал на приветствие гостей.

– Кто вы и зачем? – И тотчас, увы: – Я никого не приглашал, и у меня нет времени для аудиенций. Вот вам удостоверение моей личности, кстати, которое и дает мне право…

– Да, нам известно, вы – академик, – вынужденно улыбаясь, согласился секретарь, но удостоверение личности он взял и для верности передал его заведующему отделом…

– Так, так, этого уже мало! Похвальная градация. – Неверов недобро перекосился. – Вот вам еще удостоверение, верите, тоже с печатью, – уже издевательски предложил он.

– О, вы Герой Социалистического Труда?! – Секретарь доброжелательно улыбался.

– Мало?! Вот еще.

– Вы дважды Герой Социалистического Труда?!

– Мало?! – выкрикнул Неверов. – Вот еще!

– Вы… вы… трижды… – невнятно отозвался секретарь.

– Мало? Еще?!

– Да нет, много, – уже робея, ответил секретарь, а заведующий отделом пропаганды и агитации стоял не шелохнувшись.

– Что вам еще угодно? – строго спросил Неверов. – Что? – я спрашиваю.

– Да нет, ничего… Вы строите культовое, ведь это религия.

– Религия, – поперхнувшись, подтвердил и заведующий отделом.

Неверов усмехнулся, снял очки, прищурился.

– Какое вам дело, что я строю?.. Вы даже не поинтересовались, когда я смогу вас принять и смогу ли вообще. Вы отрываете меня от дела, от работы. Может, я Останкинско-Сущевскую башню строю, только вы-то тут при чем? Все. Можете быть свободны… Да, кстати, передайте вашим вышестоящим, чтобы сначала получали разрешение на визит, ну хотя бы у президента Академии наук, и ставили бы меня в известность. – Неверов повернулся и ушел в свою комнату.

Когда же «Волга» поспешно уехала с новой оказией – в областной центр, Неверов засмеялся, но был тот смех сух и язвителен.

И вот теперь внизу распласталась широкая «Чайка», и какой-то спортивный молодец приглашает вниз. Мужики скучились на лесах и робко поглядывали то на машину, то на Неверова.

Неверов выплюнул размокший окурок сигареты, как бы крадучись взял со стены кирпич, нелепо подмигнул близстоящему Фролову и сказал торопливо:

– Смотрите, смотрите, сейчас как крысы повыскочат.

Ни на лесах, ни на земле не успели сообразить, в чем дело, как Неверов уже опустил кирпич на крышу «Чайки». Кирпич грохнулся, раскололся и съехал на стороны. На крыше не осталось даже вмятины, только кирпичный отпечаток. «Крысы» не повыскакивали. Медленно открылась дверца, из салона машины выбрался Шлакбаумов. Он поднял половинку кирпича, воздел взгляд на Неверова и засмеялся:

– В истории было яблоко Коперника, теперь в историю войдет кирпич Пророкова. Но значит ли это, коллега, что и вы открыли вселенский закон?

– Пока нет! – уже весело отозвался Неверов. – Но, наверно, открою! – И поспешил вниз, предвкушая приятную встречу и беседу. Уже с лестницы он крикнул вверх: – Давайте, давайте, чтобы через неделю покрыли.

Неверов за руку поздоровался с Шлакбаумовым, оба они сели в машину, но, к удивлению наблюдавших, «Чайка» развернулась и бесшумно и плавно покатилась по дороге в сторону Лысогор.

– Ну, вот и достроился строитель – увезли, а ведь я предупреждал, – произнес громко и членораздельно невесть откуда появившийся Суруганов. – Повезли, – как приговор повторил он и ладошкой плашмя изобразил, как плавно покачивается «Чайка».

Все в мире шло своим чередом: как и прежде, люди жили, делая каждый свое дело. Каменщики вооружились топорами – стали плотниками: живо поставили стропила на четыре ската, связали слегами, обрешетили крышу и временно покрыли толем. Зозуля поуспокоился – дожди не повредят, строение под крышей – и дал волю своему недугу, слег в постель окончательно. Платоновна топила печи в пустом доме Неверова, своевременно протирала пыль и поливала буйно цветущую герань. Все путем: кончилось лето, уехал и Харлампий Иннокентьевич, прозванный в деревне Полоротым. Придет весна, пригреет солнышко – приедут дачники. А пока сей, дождь, поливай на будущий урожай…

Трудно было узнать, как протекает жизнь в доме 144 г по улице Льва Толстого.

В своей однокомнатной квартире по улице А. Эйнштейна напряженно трудилась Наташа. Она приняла советы Неверова: забросила все второстепенное, общеобразовательное, занималась специальными и высшими науками. Обязаловкой ее не обременяли. Молодой доктор наук Волгин своевременно на ученом совете доложил, что Валуева – феномен и что уже теперь по специальности она может защитить звание кандидата наук…

И Москва, пожалуй, не изменилась, если не считать, что многие обитатели просвещенной столицы чаще прежнего с тревогой стали посматривать на небо да пристальнее всматриваться друг другу в лица, точно отыскивая или узнавая кого-то в массе, но все это молча, даже без шепота.

По-прежнему в Театральном переулке или вокруг первопечатника Ивана Федорова толчется по субботам и воскресеньям черный книжный рынок – поднялась в цене до пяти номиналов приключенческо-детективная и сексуальная проза. Здесь же прогуливаются и живые детективы, да и сами книгопродавцы и книгообменщики таинственно, с поднятыми воротниками тихо рекламируют и выспрашивают товар… А вот в Банном переулке, за двумя углами от проспекта Мира, голоса не приглушают – здесь громогласно вершатся квартирные проблемы: съезд, разъезд, обмен, размен, купля, продажа, с пропиской, без прописки, с придачей или с прикупом. Точно на восточном базаре, взывает живая реклама:

– Пригород на город, пригород на город…

– С удобствами, с удобствами, зеленую зону, зеленую зону, два человека…

– Метр 350, метр 350 с пропиской, однокомнатную, двухкомнатную, метр 350…

По-прежнему снует с авоськами и сумками воскресная Москва, а миллионы проезжающих и приезжающих на буднях увозят продукты питания туда, откуда неделей раньше эти продукты питания были привезены в Москву. Словом, все течет…

А между тем с тех пор, как Неверов пожал руку Шлакбаумову и оба они сели в «Чайку», которая, увы, развернулась в сторону Лысогор, с тех пор минули месяц и еще два дня. За это время Неверов на собственной практике познал закон: свобода есть сознание необходимости. Как только он осознал необходимость, вытекшую из собственного бессилия, так он почувствовал себя свободным – и успокоился. Вне науки академик оказался слишком слабым, чтобы силой разрушить навязанную ему необходимость. Кроме капризов по мелочам, он ничего не мог выставить. И ученый капризничал, капризы его удовлетворяли, что и помогало в какой-то мере сохранять от разрушения собственную личность. Безмолвная обслуга педантично выполняла его требования, правда, кое-какие требования не выполнялись: по-прежнему дверь запирали, не было и связи с внешним миром.

Небольшая высокая комната со слепым окном, тихая массивная дверь с глазком; стол, стул и кровать – все намертво вмонтировано в пол. С одной стороны от двери шкафчик в стене, с другой стороны – туалетная комнатка, но без зеркала. В этих стенах и провел Неверов месяц и еще два дня.

Здесь все подчинялось тишине, хотя нередко откуда-то доносились приглушенные крики. Первые дни Неверов лишь пожимал плечами, когда обслуга – мужчины в белых халатах, женщин здесь не было – буквально не реагировала на его вопросы. Можно было подумать, что все здесь глухонемые. И только лечащий врач был словоохотлив, но и тот ухитрялся не отвечать на задаваемые ему вопросы.

Накануне лечащий врач известил, что профессор Кроль прибыл из командировки, так что он и займется Неверовым сам, и что вскоре, видимо, а может быть, и тотчас соберется консилиум, чтобы решить все, что касается его лечения.

Неверов позавтракал, составил грязную посуду на полку в шкафчик, когда услышал, как с посапывающим вздохом дверь открылась. Он повернулся и – невольно усмехнулся: трое из обслуги выстроились плечом к плечу, словно оружие притянув к груди спинки стульев. Послышались шаги в уличной обуви. Первым в палату вошел доселе лечащий врач. Он услужливо склонил голову, как бы встречая гостей. Заложив руки за спину, быстро вошел невысокий, но крепкий мужчина в очках тоненькой золотой оправы. Следом за ним более степенно, обмундированный во все белое, медицинское, вошел – Хам. Он на некоторое время задержался при дверях, обвел взглядом помещение, поморщился и, точно в недоумении, уставился на Неверова, который, хотя и был крайне поражен, однако чуть не прыснул от смеха – так нелепо торчала медицинская шапочка на кабачке. Хам, показалось Неверову, солидарно или заговорщически подмигнул и быстро прошел вперед. За ним последовал лечащий врач. Трое безмолвных внесли стулья, поставили их один к одному, бесшумным строем удалились, не забыв, однако, закрыть дверь.

– Присаживайтесь, Иван Андреевич, – предложил в золотых очках, сел сам, и все сели. – Я – Кроль Павел Борисович, заведующий этим учреждением, – пальцем он описал в воздухе полукруг. – Отныне вы будете под моим наблюдением…

– Что все это значит, объясните, что это за безобразие?! – раздраженно начал Неверов. Хам перекосился, высунул из обшлага кулачишко: прикуси, мол, язык, ирод.

– Так, так, какое безобразие? – Кроль развернул ухо. – Что вы имеете в виду, товарищ Неверов?

Неверов лишь на мгновение замешкался, соображая, что бы значил кулачок Хама. И решил: значит, бунт поднимать не время, значит, надо выждать – Хам предусмотрителен, Хам не ошибается. И Неверов повернул свое возмущение на частности.

– Безобразие, – пробормотал он. – Даже если я болен и нуждаюсь в медицинской помощи, не забывайте, что я академик. Втиснули в эту клетку, изолировали… Да у меня нет элементарных условий для работы, я не в состоянии сосредоточиться. Это же тюрьма…

– Так, так, так, – поддакивал Кроль. Он остановил Неверова жестом руки и предложил: – Перечислите более конкретно ваши претензии и требования. Что вы хотели бы?

– Палату, которая бы соответствовала моему психическому состоянию и запросам. По требованию литературу – для работы. Я должен поддерживать прямую связь с институтом, видеться с близкими мне людьми. Но прежде всего я хотел бы повидать доктора Вишнякова, под его наблюдением я находился, ему я доверяю…

– Надеюсь, что вы доверитесь и мне? – строго улыбнувшись, парировал Кроль. Хам поддакнул кивком головы.

– В общем, пока у меня нет оснований, чтобы не доверять вам, – невольно согласился Неверов. – Я вас впервые вижу.

– Ну и отличненько, – Кроль все понимающе вскинул голову. – Итак, – четко продолжил он, – вспомним гуманный закон медицины: врач должен избавлять от недуга одинаково как аллаха, так и феллаха. Это завещал нам великий Гиппократ… Сегодня же вы будете переведены в двухкомнатную палату – лучшим не располагаем, – но это лишь потому, что вам необходимы условия для работы. Все, что вам понадобится, вы получите. Но связи и встречи с близкими от меня не зависят, потому что вы академик, а не феллах. Вы, как личность, не укладываетесь в рамки просто личных отношений с доктором Вишняковым, пожалуй, вы встретитесь… И помните, вы – академик, необходимый нашему отечеству, а может быть, и всему миру, поэтому прежде всего мы обязаны позаботиться о вашем здоровье. Мы должны вас вылечить…

– От чего? – с робкой усмешечкой спросил Неверов.

– Действительно, от чего? – Кроль удивленно вскинул брови. – Мой коллега, – он склонил голову в сторону лечащего врача, – считает, что у вас функциональное расстройство центральной нервной системы, как остаточное, но прогрессирующее явление, то есть отрыжка после автомобильной катастрофы. Видите, мы не скрываем, мы откровенны.

– Да, но и я…

Кроль, жестом руки повелевая помолчать, умиротворенно прикрыл глаза.

– Я склонен согласиться с коллегой… Но позвольте вас спросить: над чем вы намерены работать?

Хам поджал губки, пошмыгал носом.

– Простите, это не входит в вашу компетенцию.

– О, вы меня не поняли, товарищ Неверов. Вас волнуют вопросы физики, математики или, ну, скажем, вопросы церковного строительства, реставрации?

– Я ученый.

– Так, так, так, – поспешно согласился Кроль. – А постройка храмов – это ваше хобби, так следует вас понимать?

Неверов задумался. Невольно вспомнилось прошедшее лето. Действительно, было что-то в сущевском периоде неясное и самотечное.

Кашлянув в кулачок, доселе молчавший Хам спросил:

– Скажите, товарищ Неверов, как вы полагаете, есть ли в пространстве сила над человеком, ну, если хотите абстрактно, которая бы влияла на биосферу, стимулировала бы и регулировала бы, скажем, ее существование?

– Бесспорно, такая сила есть. – Он хотел пояснить: космическая энергия и т. д., хотел растолковать собственное понятие, но спохватился – и воздержался: кому толковать, Хаму? – лишь повторил: – Бесспорно.

– И силу эту можно назвать сверхъестественной? – с перекрестной поспешностью продолжил Кроль.

– Да, – механически отозвался Неверов.

– И вы преклоняетесь перед этой силой?

– Да, – ответил Неверов, но решительно пояснил: – Я открываю ее.

– Так, так, так. – Кроль вынул из кармана сигареты с фильтром, легонько бросил их на стол, предложил закурить. – А скажите, Иван Андреевич, если отвлечься от научных категорий, терминологии и перейти на простонародное восприятие и толкование, можно ли эту силу назвать – Богом?

Неверова уже раздражали вопросы, но он подпал под то самоунижение допрашиваемого, когда ответы свои допрашиваемый считает обязательными и необходимыми не для собственного спасения или оправдания, но как факт самоутверждения: не думайте, мол, я не из тех, которые молчат или говорят глупости, нет, я лучше, чем вы думаете, более того, я даже хороший, потому что хорошо отвечаю…

– Слово «хлеб» звучит и пишется на разных языках по-разному, но хлеб пока нигде не выпекают из цемента… Называйте как хотите.

– Так, так, резонно, резонно… Следовательно, субстанция Бога может лечь в научную основу?

– Все может быть, – устало ответил Неверов и усмехнулся, намереваясь все же развить и прояснить свою мысль, но Кроль воскликнул:

– Отлично! Какая логичность и последовательность! Мы не признаем на облаке дедушку с бородой, но Христа признать можем, как субстрат всеобъемлющей силы!

Неверов от удивления и очки снял. Весь диалог нелепо вдруг обернулся в парадокс. Когда же он понял все это и надел очки, чтобы тотчас и возразить, Кроль быстро поднялся со стула – и все поднялись – и обратился к Хаму:

– Как вы считаете, товарищ консультант?

Хам звучно чмокнул губами.

– Все ясно. Достаточно, товарищ Кроль.

Двери открылись, и коллеги гуськом направились к выходу. Неверов надеялся как-то уяснить свое положение, тем более рядом был всемогущий Хам, но все кончилось нелепо – они уходили. Наконец спохватившись, видя, что сейчас и закроется дверь, он окликнул:

– Хам!

Все трое медленно повернулись, все смотрели на Неверова как на чудака по меньшей мере.

– Это вы меня так? – с удивлением и укором спросил Кроль. – Нет. Его? – и указал пальцем на Хама.

Неверов кивнул: да.

– Простите, – учтиво сказал Хам, – не Хам, а Харитон Иванович Новгородский, консультант по нервно-психическим заболеваниям.

И опять почудилось Неверову – Хам подмигнул заговорщически. Неверов застонал и беспомощно опустился на стул. Хотелось плакать. Дверь бесшумно затворилась – и на запор…

«А ведь со мною, действительно, что-то происходит, я болен – ни мысли, ни воли», – содрогаясь, уже в слезах думал Неверов.

Да, происходило что-то противное: почему не возмутился самим фактом водворения в лечебницу, с какой стати начал пенять на быт и условия? Но даже в одиночестве он не в состоянии был ответить – почему, с какой стати? Неверов вдруг до осязания понял личную незащищенность, щит науки как будто навсегда был утрачен. С содроганием он думал, что вот теперь вся его последующая жизнь будет зависеть от доктора Кроля… Появление и поведение Хама вообще казалось верхом нелепости, Неверов уже сомневался, а Хам ли то был? А если это галлюцинации? А если… И слезы, слезы катились по размягченным щекам академика.

Действительно, творилось невероятное, и это невероятное не поддавалось анализу. Вся логика рушилась при первом же столкновении внутреннего личного состояния с внешним поведением… Неверов сознательно заискивал даже перед обслугой, не говоря уже о Кроле. Его перевели в двухкомнатную палату со светлыми окнами (хотя и за решеткой) в больничный двор, малейшее его требование тотчас предупреждалось, с ним обходились любезно и учтиво, его лечили, о нем пеклись, а он часами просиживал за столом, но ни одна светлая мысль не посещала его: хаос, пляска словесной шелухи – и только. Он не мог хотя бы сосредоточиться, чтобы уйти из этого мира, и ото дня ко дню осознанно утрачивал остатки воли… Он суетливо закатывал рукав или расстегивал и спускал кальсоны, когда трижды в день к нему приходили делать укол. Он понимал, что даже здесь угоднически суетится, но ничего не мог поделать с собой. Понимал он и то, что за малейшую услугу благодарит низкопоклонно, с самоунижением. И это вопреки сознанию повторялось и повторялось.

Прошло еще полмесяца. Ежедневно его навещал Кроль. И ежедневно с утра Неверов намеревался спросить, а кто же такой – Харитон Иванович Новгородский? Почему до сих пор не навестил Вишняков? И главное, когда же наконец закончится курс лечения?.. Но приходил Кроль – вопросы блекли, глупели, обесценивались; Неверов робел, точно боялся потревожить делового человека или показаться наивным, навязчивым, и всякий раз с какой-то стати начинал жаловаться на слабость, на недомогание или нес околесицу, отвечая на нелепейшие вопросы Кроля. А тот, например, вдруг спрашивал: «Кто сегодня ночью к вам приходил?» (И Неверов пытался вспомнить, а кто же, действительно, приходил?) или: «Долго ли просуществует вымощенная гранитом Красная площадь?», «А может ли человек ходить пешком по воде?» и т. д.

Сознавая себя беспомощным, Неверов все чаще тихо и безутешно плакал, после чего клонило в сон. А спал он как никогда – добрую половину суток.

Прошло еще две недели, когда перед обедом, как снег на голову, объявился Вишняков. Но что это была за встреча: как жидкий куль обвис на руках Неверова старик – куда и девалась его энергичность.

– Ах, мой милый, ах, дорогой мой, как же это так, как же? – роптал Вишняков в плечо Неверову. И тотчас, почему-то шепотом, предупредил: – Разрешили, всего на пять минут разрешили.

И это пятиминутное предупреждение, возможно, и заставило Неверова сосредоточиться, взять себя в руки. По крайней мере, он тотчас – и тоже шепотом! – сказал в ухо Вишнякову:

– Успокойтесь, успокойтесь, я ведь ничего, я здоров… Передайте моим и Наташе, где я, и скажите, что я непременно хочу их видеть…

Они сели к столу, вздыхали, улыбались друг другу, но по делу так и не поговорили. Время истекло. Вошел медбрат со шприцем в руках, бесцеремонно объявив, что режим нарушать не следует. Прощаясь, Вишняков шумно вздыхал, пятился к двери и подмаргивал одновременно обоими глазами: крепись, мол, все будет хорошо, все исполню, все сделаю…

А накануне Нового года так же неожиданно вдруг объявилась Ева. И эта встреча прошла нелепо, слезливо, хотя и длилась не пять, а десять минут. Ева не давала ему говорить. Неверов не противился, он понял, что она пришла высказаться. Она страждуще припадала к его груди, слезы текли и текли по щекам, но в то же время она шептала еле слышно, безостановочно и заранее продуманно:

– Иван Андреевич, Ваня… я тебя любила, я тебя люблю, я уезжаю навсегда, ты меня не увидишь… нет, нет, не спрашивай, куда и зачем, и почему, молчи, молчи, слушай… откажись от уколов, проси заменить таблетками, а таблетки не глотай: под язык, а потом в унитаз… понял, Ваня? Понял? Запомни: откажись от уколов, таблетки не глотай, делай хорошую зарядку и обтирайся холодной водой. Запомни, запомни это…

И этот шепот «запомни, запомни» насторожил Неверова. Он легонько стиснул Еву, сказал неуверенно:

– Не уезжай, не надо…

– Молчи, молчи… так будет, и я не вольна. Прощай… и ни слова, ни слова.

В последнюю минуту, когда медбрат уже остановился за дверью, он шепнул Еве:

– Скажи Наташе, чтобы пришла.

– Она придет, обязательно придет… Люби ее, люби, – Ева горько заплакала, – люби ее, Наташа – твоя дочь… молчи, молчи – она твоя кровная дочь…

На этом и расстались. Неверов настолько был поражен, что даже не запомнил, как ушла Ева, как ему сделали укол. Он стоял, придерживая спущенные кальсоны, и плакал – беспомощность и страх.

Слова Евы он запомнил твердо и навсегда, понял твердо и то, что встреча, действительно, была прощальной, что Еву он не увидит и что на этот раз, возможно, впервые она была искренней и откровенной.

После укола и обильных слез Неверов крепко уснул, и впервые за всю свою жизнь он видел себя во сне двадцатипятилетним кандидатом наук и ее – Катю. Все те далекие дни, проведенные вместе, пережил он заново в одном сне. И восстанавливались подробности, просыпалась память, после чего не могло уже быть сомнений: Наташа – его дочь…

Когда Неверов проснулся, то еще долго лежал неподвижно, не в силах сообразить и понять, откуда пришла весть о дочери – из сна, или же об этом все-таки говорила Ева, или и это все бред?

Неверов пожаловался, что у него болит тело от уколов. Кроль без заминки предложил заменить уколы таблетками: четыре раза в день по две таблетки.

Трудно оказалось на глазах «глотать» таблетки. Мучило сомнение – сейчас и разоблачат и пристыдят, посадят на иглу. Когда же наконец он запил и вторую, то даже раскрыл рот перед медбратом, на что тот лишь невесело усмехнулся.

Еще некоторое время Неверов прохаживался с таблетками под языком, затем умышленно перепачкал руки и только после этого отправился в туалетную комнату, где и смыл таблетки в канализацию. Далее пошло проще: научился глотать одновременно по две таблетки и даже разговаривал с таблетками под языком.

Уже недели через две Неверов почувствовал, что челюсти его сжимаются упрямо.

Внешне он оставался прежним, жаловался на недомогание и на отрыжку после таблеток, но однажды безо всякой надежды и определенной цели он сел за стол – и, как бывало, погрузился в работу… Когда же ему принесли обед, он так свирепо глянул на служителя, что тот уже был готов применить самозащиту.

– Принесите мне кофе! – резко приказал Неверов. – А впредь извольте не мешать, когда я работаю, не мешать!

Такое поведение чуть было не стоило ему иглы, но теперь уже его трудно было обойти…

Жданно, но негаданно пришла и Наташа. На сей раз не было слез – оба смеялись. Однако Неверов тотчас отметил, что Наташа излишне возбуждена: резки движения, нервный смех, поддергивание рукавов халата, точно она собиралась врукопашную.

– Ты что, в чем дело? – усаживая ее на стул, попытал Неверов.

– А! В чем дело… Я им устрою веселую жизнь! Я на них крыс напущу! Десять минут! – Она даже вскочила со стула, но Неверов осек ее:

– Тихо, тихо, не то здесь оставят… Надо кое о чем переговорить.

– Надо не говорить, – тихо ответила она, – а что-то придумывать и делать, иначе отсюда долго не выбраться – год как минимум.

– Я уже придумал, – Неверов согласно прикрыл глаза и сунул в рукав Наташи плотно скрученный лист бумаги. – Там все написано… Главное, чтобы меня посетил представитель Министерства обороны, как можно скорее.

Кивнув, Наташа резко вскинула голову, высокий лоб обнажился, сверкнул белизной. И Неверов до боли ощутил удар в затылок, бледнея, он застонал. «Дочь, дочь, дочь», – мысленно повторял он и чувствовал, что сейчас же, сию минуту и закричит изо всех сил: дочь!

– Иван Андреевич, что с вами? – испуганная Наташа схватила его за руку. Он приоткрыл глаза и насильно улыбнулся.

– Не то, от чего лечат, нет, нет, успокойся. Я вспомнил Еву…

Наташа села на место, насупилась. После этого разговор не вязался, так что вполне хватило отведенного времени.

Однако Неверов все же узнал важные для него обстоятельства: неожиданно скончался Шлакбаумов. Вишняков не звонит, на звонки не отвечает, точно в воду канул. Все сведения идут от Хама, который лишь сокрушается, уверяя, что не в силах что-либо предпринять.

Неверов понял – все будет зависеть от Наташи. И он поверил: Наташа проявит характер, Наташа пробьется, Наташа преодолеет, Наташа…

Внешне несобранный, Неверов строго соблюдал режим и напряженно работал. Дни летели, и он не поверил себе, когда вдруг обнаружил, что после Наташи минул еще месяц. Он встревожился, опечалился, решив: и Наташа бессильна. Но в тот же день в неурочное время в палату пришел Кроль. Он был строг и официален. Он сообщил:

– Товарищ Неверов, из Министерства и Академии наук товарищи завтра в десять утра желали бы вас навестить. Вы сможете их принять?

Неверов вздрогнул, Неверов возликовал, Неверов готов был нахально засмеяться, однако он скептически пожал плечами, подумал и ответил с напускным безразличием:

– А почему бы и нет? Пожалуй. Но в таком виде… – Неверов тряхнул по-шамански рукавами халата. Кроль иронически усмехнулся, заметив:

– Здесь больница, товарищ Неверов, а не резиденция папы римского.

Хам поджидал. Он выскочил в прихожую навстречу, на мгновенье замер, причем, казалось, и нос, и губы, и все лицо его в трепетном движении, печально улыбнулся, вытер полированным пальчиком выкатившуюся из одного глаза слезу и, тихо обронив:

– Ну вот, наконец-то, мой мальчик, наконец-то, – всхлипнул и ткнулся кабачком в грудь Неверову, издав звук, похожий на поскуливание. Такая преданность тронула Неверова. Он обнял Хама и легонько похлопал его по затылку.

– Ничего, старина, ничего. Как говорят немцы: Ende gut – alles gut.

– Наконец-то, наконец-то, – повторял Хам с содроганием.

Прошли в столовую. Неверов сорвал опечатку со своей двери. Комнаты пропахли пылью, воздух был сперт, архивность или музейность обволокли и усыпили обитаемые здесь предметы.

«Вот и я как одинокая крыса, – с грустью подумал Неверов. – Хоть бы Наташу сюда перетащить». Как посторонний стоял посреди кабинета, где не был без малого год. И это переживаемое отчуждение еще раз напоминало, что он не тот, не прежний, и что жить по-прежнему уже не сможет. И сердце тревожно ныло.

– Ах, мой академик, я приглашаю ужинать, – потирая энергично ладошки, из двери предложил Хам. – Наверно, закормили казенщиной?! А располнел, располнел! – Хам и ручками всплеснул, и в ладошки хлопнул. – А ведь я наказывал – зарядочку с обтиранием.

– Делал, делал, спасибо. – Неверов обхватил Хама за плечо, и они вместе вышли в столовую, где уже был приготовлен ужин с вином, а в камине жарко потрескивали березовые полешки.

– Ы-ых! Храмостроитель! – незлобно ощерился Хам. – Тоже мне – зодчий-реставратор! – Хам безнадежно махнул рукой, как бы говоря: горбатого могила исправит, но и больница – впрок.

Сели за ужин.

– …да, да, Евы уже нет, Евы нет, – вздыхая сокрушенно, ответил Хам. – Ушла Ева, уехала, не знаю куда. Не вынесла бедняжка режима. Да и то! – воскликнул с негодованием. – Быть всю жизнь в разлуке с сыном, a grass widow при живом господине! Нельзя так испытывать и терзать женскую плоть! Ушла. Ушла к какому-то ленинградскому писателю… А какая женщина – Рахиль! Иродиада! Сказала: хватит.

Неверов горестно покачивал головой; он, действительно, сознавал себя виновным перед этой женщиной, которая как необходимая вещь много лет постоянно была под руками.

– Пожалуй, хватит, да. Она, возможно, еще будет счастлива, а я для семейной жизни, похоже, и не гожусь.

– О, мой академик! Мы найдем такую ми-леночку!.. – причмокнув свои пальчики, воскликнул Хам. Но Неверов гневно поморщился – Хам подавился.

– Еще вопрос. – Неверов сосредоточенно помешивал в чашечке пенистый душистый кофе, заранее ощущая во рту приятную горечь. – Что случилось со Шлакбаумовым?

– Сам не знаю… не знаю. – Хам сокрушенно покручивал кабачком. – Дело не прояснилось. Экспертиза установила – лекарственное отравление. Шлак простудился, а лечил его свободный Вишняков… Увы, подозрение косвенно пало на беднягу, так что Шлакбаумова уже нет, а теперь и Вишняков как провалился. Говорят, в Кремлевке с инфарктом, но не знаю, не знаю…

– Уходят старики… – Неверов прикрыл глаза и долго так сидел неподвижно, пытаясь найти логическую связь между событиями. – Вот так, Харитон Иванович, – наконец внятно произнес Неверов, в прищур наблюдая за Хамом. Но Хам и носом не повел на Харитона. – Что ж, старина, и не навестил ты меня, а?

– Э, мой академик, в ваш желтый дом труднее проникнуть, чем в Белый. Ладно хоть, информация поступала… Это ведь для меня Неверов – гений со странностями, а для них – Ваня с приветом. Церковь строит, выгоняет почтенных партийных работников, кирпичи в машину швыряет, чистит мордасы медицинским работникам, а заодно и академику Шлакбаумову фонари вешает. Что это? Доказательства по всем параграфам. Попытался я, но нет – звезд во лбу не хватает.

– А как же Наташа, ведь у нее тоже на лбу никакой звезды?

– Эге, Наташа! Наташка – Македонский! Ей бы не биологом, ей гусаром быть! Она Министерство обороны индивидуально штурмом взяла! – Возбужденный Хам так и ерзал на стуле. – А я-то что?! Я знал, что мой академик и сам выход найдет, только бы дозы не принимал. Они ведь, медики, дубовые, ну что еще могут придумать?! Парализовать волю, свести на нет активность мышления, то есть мозгового треста – за счет этого организм сам и справляется с недугом – год, два, три. Главное, чтобы воля не вмешивалась, чтобы воля спала. Для того и укольчики, для того и таблеточки. А если ты не болен, а только со странностями, то ведь, действительно, того, двинуться можно – через год, через два, через три… Вот ведь какая алхимия. – Хам помолчал. – Ну а когда мой академик начал темнить, тогда я воскликнул: пусть они все сдохнут, но через месяц он будет дома – ошибся, между прочим, на пустяк…

– А тебе не знаком Харитон Новгородский? – тяжело и пристально Неверов следил за Хамом. – Нет. А консультант?

– О, консультант! – воскликнул Хам. – Он мне известен, к сожалению, через пять лиц, но имени не знал. Запомнить, запомнить – Новгородский. Только ведь, стерва, разве он назвал себя… Однако, мой академик, – Хам смиренно покачивал кабачком, – консультанту мы кое-чем обязаны, да берет, стерва, много… Но здорово же ты их надул, мой мальчик, этих долборезов! – Хам задрожал от восторженного беззвучного смеха. – Под колпак! Под колпак! Каков, а? Клюнули!

– Стоп! – Неверов даже чашку с кофе ладонью накрыл. – Хам, откуда тебе и это стало известно? Ведь об этом говорено лишь сегодня утром и без свидетелей.

– Иван Андреевич, ах, Иван Андреевич, сколько раз я говорил: я все знаю, сделать я не все могу, а знать – все знаю, подумаешь, вещь! – Он выпрыгнул из-за стола, открыл сейфик, достал пепельницу – точно такую, какая была у Неверова в палате, закрытая, что-то повернул, на что-то нажал – и пепельница заговорила. Это было не что иное, как беседа Неверова с секретарем Академии наук и представителем Министерства обороны.

– Да-а-а, – только и вымолвил Неверов. Он не спросил – как, каким образом, но для себя тотчас определил свое поведение и отношение к делу: – А знаешь, Хам, я ведь действительно надул их. Но вот теперь как выкручиваться – не знаю.

Хам прыснул от смеха и задрыгал под столом ножками.

– Ой, уморил, ну, не могу!.. Откуда выкручиваться, зачем выкручиваться?! Живи, служи, работай! Ведь не из Владимирки выскочил, а из дурдома! Мало ли что наобещал! Не развешивай уши! – Резко лицо Хама обрело строгость. – Запомните, академик, одно: оставьте другим ваше богостроительство. В следующий раз вам уже не удастся посадить ворон под колпак. Все что угодно, но не реставрация. Взорвите случайно бомбочку – простят, реставрацию – не простим. Правда, вы и здесь ловко вывернулись: фундаментом, мол, воспользовался, лаборатория… Но ведь, мой академик, вы же знаете, что на старом фундаменте ничего, кроме церкви, не построишь. А за такое созидание вы получите не казенные дотации, а, скорее, казенные харчи. Это я вам говорю – Хам… Да и что это, черт меня возьми, получается! – вновь запальчиво воскликнул он. – Андрей революцию вершил, Андрей новый мир строил, а сын народ охмуряет! Ведь та сущевская столетняя ведьма, то есть дура, по ночам ходит к пирамиде Неверова и молится на нее! На что похоже?!

Хам умолк, умиротворенно прикрыл глазки. Неверов был доволен, что его планы-идеи восприняты за околпачество и что, действительно, с практической стороны не так уж и важно, будут ли осуществлены его теоретические догадки или нет.

– Пропасть, пропасть, на что похоже, – между тем, хихикая, продолжал Хам. – Послушайте, Неверов, а может быть, вы в секту вступили?.. В секту – нет. Так, может, вы крещенье водное приняли, признав Лжеспасителя за Мессию?.. Нет. Так может быть, вы хоть этот бред новозаветный читали? Нет… О небо – свой человек! Так зачем же реставрация?! Ах, шалунишка, ах, шалунишка… А ведь то ли дело – двадцатые годы, – задушевно балагурил Хам, – идешь по улице – чик-чик, крестики сшибают, а на фонарном столбе чучело попа за горлышко подвешено. Жаль, факт, что чучело, а все же – сердцу ликованье. Желаешь в кабак или в кинематограф – входишь в расписную пасть самого дьявола. Мило, право, мило. Да – это было главное завоевание по части народного освобождения от поповских цепей, от раболепия и всякого лжеспасения. И до сих пор – главное. А Неверов, ах, мой академик, ах, реставратор, ах, шалунишка…

Казалось, Неверов дремал и сквозь дрему улыбался. Но то была лишь маска, обретенная в больнице, маска, которой он владел теперь в совершенстве. Неверов наблюдал и думал… А думал он о французском самолете, потерпевшем некогда аварию, и о девочке, которая в бессознательном состоянии невредимой опустилась на землю с высоты двух тысяч метров. Он без колебаний верил – это и явится первым вопросом, на который он даст ответ, что и позволит ему спокойно заниматься дальнейшей разработкой его главной темы, темы всей его жизни.

И Неверов вновь возглавил лабораторию при институте Академии наук. С первых же дней весь ее аппарат занялся извлечением необходимого из данных космических лабораторий, спутников и пр. Все, без сомнения, считали, что началась подготовительная работа, разведка, но что разработка новой темы займет много времени – пять, десять лет.

Неверов думал иначе. Но того, что случилось, он и сам никак не ожидал.

Когда первичные данные были обработаны, когда все необходимое, наработанное самим Неверовым, было пропущено через вычислительный центр и данные в тоненьких папках легли на стол – Неверов растерялся, он буквально как громом был поражен. Сутки не выходил из кабинета, без конца перекладывал листы казенной и своей папок, сутки практически был невменяем. А когда на рассвете, бледный и утомленный, он поднялся из-за стола, то вдруг появилось желание что-нибудь разбить, взять и буквально шлепнуть об пол. И он взял телефонный аппарат и швырнул его в стену, после чего и очнулся.

Предварительные расчеты свидетельствовали, что и год назад Неверов мог теоретически объяснить, какая сила спасла французскую девочку. Следовательно, в лабораторных условиях опыт может быть поставлен в ближайшие несколько месяцев, в полгода. И если удача, то, с одной стороны, можно говорить о «масштабном колпаке», с другой – лично для него – это явится очередным конкретным шагом в деле открытия и использования космической энергии.

Но Неверов боялся открытий, боялся преждевременного посвящения. И тогда он решил оградиться, замкнуться; тогда-то и появились ученики, двое кандидатов наук – физик и математик, инженеры. Только они, да и то лишь частично, оказались в посвященных. Втроем и взялись за разработку и изготовление демонстрационной модели «Аквариум»…

Присутствовало всего лишь несколько коллег и ученые-военпреды. В небольшом герметическом прозрачном «Аквариуме» имитировали полет самолета, взрыв и катапультирование изоляционного кубика-девочки.

«Самолет» после взрыва рушился вниз, «на землю», а кубик опускался плавно – и эта плавность полностью зависела от Неверова. Явление было странное, скорее напоминало фокус или трюк. И все-таки не оставалось сомнения, что это не только новое, но пока и необъяснимое явление, где знания и логика бессильны.

Тайная сила держала кубик в пространстве, заставляла его скользить по диагонали или опускаться вертикально со скоростью двадцать сантиметров в час.

Слишком фантастическим казался опыт, даже военпреды точно оробели. Наконец один из них уклончиво спросил:

– Товарищ Неверов, а эта так называемая сила, ну, скажем, в состоянии удержать имитацию самолета?

Понимая вопрос, Неверов усмехнулся и предложил тотчас произвести расчеты не на имитацию, а на тяжеловесный самолет, то есть с выходом из «Аквариума» в пространство. Когда же получили – условные – результаты, то у всех на губах появилась с подергиванием нервная улыбка.

– Я утверждаю, – спокойно заявил Неверов, – недалеко то время, когда появится возможность…

– Значит, «колпак» вполне реален, бесспорно, не в прямом смысле употребляемого слова? – растерянно произнес тот самый представитель, который и навестил с секретарем Академии в больнице.

– Да, – резко ответил Неверов.

После того как Неверова увезли на «Чайке», Зозуля с неделю еще кое-как перемогался, а затем слег: болела зашибленная спина, болело все. Сначала он надеялся вылечиться парной, затем врачевал себя на горячей печи и зверобоем, но тщетно. И горше всего он страдал из-за того, что нет теперь глаза за строителями.

– Как там, кладут ли? – печально вопрошал он.

– Кладут, кладут, лежи уж. Не кладут, а крышу кроют, – ворчливо отвечала Платоновна.

– Ну, плотники-то они правские. – Зозуля вздыхал. – Приварило меня, чаю я, приварило.

Его действительно приварило, хотя он и надеялся подняться. Но надеялся Зозуля лишь до тех пор, пока не почувствовал, что ноги у него задубели, отнялись.

– Отбегался, отшастал, – морщась, сострадал он себе. – Да оно, право, пора и честь знать… Как-то они без меня колоколенку возводить станут? А кресты-то, чай, и не позолотят. Ну да ладно, черненые. Эх, не достроил, не осилил. – И старик плакал от досады.

Не раз он собирался написать Андреичу письмецо, да адреса не знал, а очень уж ему хотелось подучить Неверова кое-чему. Однако, кроме завещания, Зозуля ничего не написал. Да и в завещании просил лишь похоронить на старом погосте, то есть на сельской площади, и чтобы в гроб ему кирпич под голову положили.

Скончался он тихо в первый день апреля. Схоронили его далеко от деревни, на новом полевом кладбище, правда, кирпич в гроб положили. Схоронили, помянули, заколотили дом и разъехались.

И как будто осиротел без Зозули валавский конец деревни.

Видимо, очень уж надобен был Неверов: принимались все условия и требования – морщились, но соглашались. И никто не догадывался, что от прежнего Неверова осталась только оболочка. Ни увлеченности до самозабвения, ни откровенности – ничего прежнего. Явилась трезвость: он все детально обдумывал, взвешивал, но расчеты свои и планы скрывал даже от своих учеников.

Вскоре после демонстрации «Аквариума» он заявил:

– Я считаю – и это необходимо для успешной работы, – нам удобнее будет в Сущеве. Пока я здесь занят, пока мы укомплектуем на первый случай оборудование и приборы, здание церковного типа, которое я на свои средства поставил, необходимо достроить, установить прямую связь с вычислительным центром Академии и с Министерством, то есть лабораторию довести до ума. И чтобы в радиусе двадцати километров никаких помех…

И вновь поражены были сущевцы, когда на сельскую площадь понаехали машины и краны, а многочисленные стройбатовцы за месяц сделали церковь неузнаваемой: во все окна и оконца были вмонтированы мощные решетки, вставлены и застеклены рамы; навешены обитые железом двери, стены внутри и снаружи оштукатурены, побелены, покрашены, крышу, временно покрытую толем, луковицу перекрыли искрящимся оцинкованным железом. Ну, церковь и церковь, только без колокольни и без креста. А скажи Неверов поставить крест – поставили бы и крест. Он даже подумал так, но содрогнулся, поняв, что это уже будет признание – не ты, но над тобой. Но этого многозвездный академик никак не хотел, потому-то и содрогнулся, ведь тогда уже не ты, а Он станет осью…

Сущевцы терялись в догадках, а столетняя теперь уже днем при солдатах приходила помолиться на храм Божий… И уже всякий сожалеючи вздыхал, что нет Зозули, не дожил.

Неверов молчал. И на сей раз первым заговорил Хам:

– Как посмотрю, мой академик пакуется в дорогу, – составляя с подноса кофе и смахивая со стола салфеткой, как бы между прочим сказал он. Неверов пожал плечами и спокойно повернулся от стеллажей, с которых выставлял и складывал на пол книги – в Сущево.

– Садись, старина, в креслице, в ногах правды нет.

– А в чем она есть? – сказал Хам, но Неверов не отозвался на вопрос.

– Я как женщина в крайнем положении – места не нахожу. Теперь вот и дума: лучше будет, если я хоть полгода в году буду вдали от официального глаза? Легче, как ты говоришь, и мозги пудрить, и выкручиваться. – Неверов усмехнулся. – Я теперь вроде ученый-надуватель.

Хам улыбнулся, с позволения закурил и заговорил доверительно, простодушно:

– Ах, мой мальчик, мой академик, мы без малого двадцать лет однокашники… Двадцать лет, подумать только – четыре пятилетки! И все эти пятилетки я – невидимый ваш сотрудник, покорный слуга. Только вам слава, почет, премии, дотации, звездочки, а меня нигде-то и не упомянут…

Внутренне оставаясь настороженным и трезвым, Неверов с искренним недоумением смотрел на Хама. А Хам, казалось, сейчас и пустит слезу.

– Я забочусь о быте, готовлю кофе, а теперь без божественной Эвы жарю антрекоты и отбивные, цербером охраняю ваш покой… Хоть бы медалишку за опекунство отчеканили, что ли… Да-а, много, много мы соли общей слопали. – Хам поджал губы и резко вскинул голову. – Так неужели, Иван Андреевич, вы думаете, что я так-таки и не знаю, не изучил вас?! Вы можете околпачивать их, пудрить мозги им, но мне-то зачем – не надо. Вы, действительно, надули их, и ловко, право, не ожидал от вас такой квадратуры. Похвально, ничего не скажешь. Но, Иван Андреевич, вы ведь смываетесь отсюда, чтобы лишний раз не воткнуться в глухую стену – как тогда. Теперь ведь это вдвойне чревато…

– Хам, вы все знаете. И логики тебе не занимать, но, увы, сегодня ты меня переоцениваешь. – Неверов развел руки, заметив, однако, как по лицу Хама скользнуло сомнение.

– Может быть, все может быть, – учтиво согласился Хам. – Но я верю, что академик Неверов-Пророков не сказал своего главного в науке. Скрывшись, он будет заниматься главным, а колпак – на то он колпак и есть… – В одно мгновенье от застенчивости и добродушия Хама не осталось и следа, и он заговорил так, как говорят военачальники перед сражением: – Сознательно или нет, но вы бежите и от меня, от моей масштабности и глобальности – вас это страшит. – Хам заложил большой пальчик за жилетку, остальными постукивал себя по груди. – Так вот вам мой добрый дружеский совет: от меня вы и не пытайтесь скрываться – во-первых, бессмысленно, во-вторых, без меня вы безвозвратно погибнете – это я говорю, Хам, а Хам не ошибался. Я молчу о строительстве пирамиды – это шалость, хотя и пошлая, но не менее опасно превратиться в домового. Не забывайте, вы человек мировых масштабов. Таким, как мы с вами, всегда тесно… Если вас мог еще как-то понять покойный Шлак, то теперь пойму только я. Только я, – убежденно повторил Хам. – Только под моей эгидой, иначе – кранты… Вы гениален, а гениев признают после их смерти. Вам будет одиноко и трудно, и вы придете ко мне – о, на меня вы можете положиться в любое время! Итак, не превратитесь в домового, будьте рациональным глобалистом в науке: перед вами цель, идея, и не надо колесить, прямо – и за горло…

Неверов тихо засмеялся:

– Старый сущевский Зозуля по такому случаю сказал бы: прямо только вороны летают да сверху падают.

– Н-да, – Хам глубоко вздохнул, – к огорчению, может быть, но Зозуля больше этого не скажет и ничего не скажет. Зозуля погребен.

Неверова передернуло, он прошел к столу, закурил, горестно покачал головой:

– А я ему, понимаешь ли, для очков оправу купил… И что за год – утраты, утраты…

– Да, да, – согласился Хам. – Ну а по части ворон или воронов – старо. С времен начала века в чести ястребы, они бесстрашны и на добычу падают камнем, прямо. Только так.

– Мажет быть, не знаю, – рассеянно теперь уже согласился Неверов, обводя взглядом свой кабинет и невольно думая – в который уже раз после больницы: «Весь этот холодный дом как гробница, эти высокие потолки и стены – холодное, чужое; не зря Наташа не желает расставаться со своей комнатушкой… Наверное, уже плещется в Валаве, ходит в лес, а вечерами с Платоновной распивают чаи… Ах, Зозуля, Зозуля… Через неделю-две надо бы ехать…»

И вновь Хам заговорил по-отечески благодушно:

– Ах, мой академик, хотите, я подарю вам перстенек, как символ нашей связи и дружбы? С зеленым камнем.

Неверов снял очки, рассматривая, покрутил перстень.

– А что это? Череп, кости?

– О, это не простой перстень. Он принадлежал Николаю Толстому, то есть отцу Льва, да. Это перстень масонской ложи… О, франкмасоны – люди передовых идей. Новиков… декабристы и даже ворона Керенский. Впрочем, Пушкин и Толстой, но эти велики, не вмещались в ложи. Это для справочки, так, чтобы не смущало. Приятно, не правда ли, иметь такой перстенек?.. Для памяти. Вот и помните, Иван Андреевич: я там, где сомнения, я рассекаю узлы… Позовите – и я приду, будет трудно – помогу… Я бы поехал с вами и к пирамиде, но, увы, пока вам лучше побыть без меня, тем более вы ведь и от меня бежите, впрочем, и от себя – тоже. Ну-ну, только помните. – Хам засмеялся бисерно в нос и, как это показалось Неверову, заколыхался водянисто, поплыл в табачном дыму. – Для памяти… И не забывайте – вы должник.

Весть по Сущеву разнеслась мгновенно: сам приехал, привез попа с дьяконом и все для церкви – две машины, все запечатано, видать, иконы, кресты и все другое.

И потекли сущевцы на площадь, как, бывало, на погост в Родительскую субботу.

Белое здание под сверкающим на солнце куполом и крышей, в яркой зелени июльской площади, действительно, выглядело красочно и торжественно, и, действительно, не хватало позолоченного креста, чтобы люди поверили в чудо.

Зеленая площадь была рассечена людскими тропочками, кольцом вилась тропочка и вокруг здания. Но даже коров и коз бабы старались не допускать на луговину, чтобы вида не портить, и сетовали, что вот-де рядом обставленный водочными ящиками сельмаг, где вечно мужики опохмеляются; а механизаторы устраивают стоянку машин и тракторов, так что и траву вокруг сельмага выедает бензином да соляркой.

Задним бортом к двери стояла грузовая коричневого цвета машина под брезентом. И не раз уже видели собравшиеся поодаль, как к машине выходил мужчина – бородатый и волосы до плеч. Видели все это бабы, сомневались, надеялись, а подойти совестились. Когда же к ним прибилась и столетняя, ее-то бабы и направили депутатом – повыведать.

Неверов вышел навстречу к старухе, громко поздоровался:

– Здравствуй, бабушка!

– Осподи, здорова. – Тряся головой, старуха пыталась разогнуться, но ничего не получалось, и она выворачивала голову набок. – Ты, Иван?

– Я.

– Сам приехал?

– Приехал.

– Вишь, как отладили. Гоже.

– Хорошо.

– Сельпу бы убрать отсель, а то едина пьянь туточки.

– Уберу, уберу, – подумал, – точно уберу.

– Я, чай, не вижу, а бабы – ти бают: под куполом дырок натворили – на што?

– Для голубей.

– Вона. Божья птица. А крест, чай, поставишь?

– Поставим… только не сразу. – Неверов засмеялся, доверительно тронул столетнюю за горбатую спину.

– Осподи, Осподи, благодетель ты наш, Осподи, – повторяла она, слепо тычась в живот Неверову. А тот удивленно сторонился, не догадываясь, что старуха ловит его руку – поцеловать…

Нелепая, невероятная, но все-таки весть о том, что в Сущеве порушенную церковь восстановили и теперь открывают, неслась по округе галопом. Мало кто верил этому, чаще посмеивались – в Лысогорах храмы как после немецкой бомбежки, а тут открывают!.. Да и то верно, что следом – медленнее – расползалась и другая весть: церковь-то в Сущеве без колокольни и без креста! И этому верили – значит, что-то спонадобилось, химичат что-то…

Нельзя сказать, что сам Неверов не знал и не задумывался над этим. Знал и задумывался, но лишь краем сознания, той его частью, которая все воспринимает в форме игры, даже жизнь, не придавая происходящему ровно никакого значения. Он и о религии, о вере иногда задумывался, но лишь как о занятии для непросвещенных, для массы или черни. «Да, им это нужно, потому что темные и кроме жить нечем. Одним футбол или хоккей, другим – религия, – не раз подобно думал он. – На земле не Богочеловек из сказок, а реальный Человекобог – такие и должны править миром…»

Понятно, к последним относил он и себя, вовсе не задумываясь о том, что на земле и князь тьмы вездесущ…

Воспитанный и выросший в советском атеизме и в науке, Неверов и представить себе не мог, как это, если, действительно, ученый, может верить в Бога и даже ходить в церковь, зажигать там жертвенные свечки, о чем-то просить. Можно, конечно, и ходить, но это значило бы опуститься в невежество… При этом Неверов не раз ловил себя на мысли: «А как же Паскаль?»

Ежедневно в Сущево приезжал маленький автобус (пазик), ежедневно что-то сгружали, что-то увозили, а однажды – и это видели сущевцы – выгрузили штук восемь телевизоров. Вскоре над куполом вознесся и «крест» – антенна специальной конструкции.

С утра до вечера, а то и по ночам внутри работали. Нередко из отдушин валил желто-коричневый едкий дым. А когда бабы пытали Платоновну, что это там антихристы замышляют, Платоновна толком ничего не могла ответить.

– Катю, вишь ли, какую-то ладят, – шепотом сообщала она; бабы презрительно кивали головами: так, мол, так.

К концу лета тропочки через площадь позарастали. Нечего делать на площади, да и сельмаг теперь размещался в бывшем доме Зозули. К зиме и проезжая дорога перед площадью дала финта в сторону. И только столетняя так и ходила молиться на храм.

В сентябре уехала Наташа, а вскоре после Нового года Неверов отправил в Москву и своих учеников, объяснив это тем, что они – и никто другой – должны работать там, выполняя его задания по прямой связи. В действительности причина была несколько иная. Установку смонтировали вчерне – трудоемкая работа была завершена. Но то главное, что, по мнению Неверова, в неизвестном будущем должно бы оживить установку, сохранялось в тайне. Предосторожность Неверова перешла в подозрительность, поэтому он и поспешил отправить помощников, да они и сами желали расстаться с Неверовым после того, как стало известно, что без самого «Аквариум» бездействует.

Неверов остался один.

К шести утра он уходил в лабораторию, а ровно в два пополудни возвращался домой – к обеду.

После отъезда Наташи Неверов редко ходил специально на прогулки; как-то само собою не стал бриться и теперь оброс бородой и усами; зима выдалась снежная, он носил широкие мягкие валенки с голенищами выше колен; к Новому году вместе с поздравительным адресом из райкома партии ему прислали овчинный полушубок из дубленок. Неверову настолько по душе пришелся легкий теплый полушубок, что он и признавать не хотел свое зимнее пальто.

– Ты у нас, Андреич, как лесник, – с усмешкой заметила как-то Платоновна…

После обеда он обычно мельком просматривал газеты и свежую корреспонденцию из Москвы. За это время Платоновна успевала убрать со стола, вымыть посуду, приготовить кипяток для кофе: она спрашивала, не надо ли чего еще и тихо-тихо выныривала до вечера.

Неверов садился за работу.

Он не запомнил, когда начался этот обновленный процесс, но сознавать – отчетливо сознавал: работает иначе, думает иначе, да и весь иной – не тот, что был до Сущева и психушки. Если, бывало, каждую стоящую мысль он спешил проверить цифрой, то теперь цифры отодвинулись к более конкретному, к цифрам он прибегал в лаборатории. Дома же за рабочим столом чаще приходило желание запечатлеть мысли словами, причем и слова ложились необыкновенно простые и внятные. Неверов ежедневно писал, но все написанное трудно было назвать целевой работой. Это, скорее, был краткий дневник, записи того, что поразило в последнее время или даже в последний момент… Так, любопытно, один из космонавтов прислал пространное письмо, рассказывал о личных душевных переживаниях во время полета и, между прочим, заметил, что в какой-то промежуток времени он почувствовал, что все существующие космические скорости в пространстве напоминают скорость, когда в детстве, раскинув руки, кружились вокруг себя – долго-долго: кажется, кружишься быстро, все мелькает перед глазами, а на самом деле уже еле-еле поворачиваешься вокруг своей оси… «Я почувствовал, – писал он, – что есть в природе скорости, которые, возможно, тысячекратно превышают скорость света, и что те скорости подобно мысли способны переносить в далекие, зазвездные миры. Чувство это я настолько пережил, что оно как будто материализовалось и живет во мне…» После этого письма Неверов несколько дней писал о будущих безракетных путешествиях в космос. Писал легко, с улыбкой, не напрягая мышления. Он и не пытался доказать, убедить, он не предугадывал, не выставлял гипотез, он писал так, как если бы уже пережил все это, а теперь делился впечатлениями на пресс-конференции. Проскальзывали даже подобные фразы: «Посещая иные миры, общаясь с тем, что не поддается ныне объяснению и что невозможно пока объяснить словами, мы, наверно, не обогатим себя, мы не получим каких-либо приобретений, потому что лишь приоткроем шторку и заглянем в свое несовершенство… До тех пор, пока мы будем обременяться материальной оболочкой – корабли, ракеты и т. п., то есть при помощи земного будем пытаться проникнуть за пределы досягаемого, – все наши потуги будут тщетными, и нам никогда не достигнуть хотя бы ближайшей отдаленности: материальная частица распадется в пространстве, а на земле между тем начнется новый цикл материализации. Ракеты, спутники, корабли, действительно, – не больше как ребенок, который кружится вокруг себя. Да, есть иные скорости, но они были бы опасны, как огонь в руках ребенка. Зато уже сегодня мы могли бы использовать силу воздействия на нас тех будущих так называемых скоростей…»

Однажды Неверов не без удивления вдруг отметил, что почерк его не то чтобы изменился, а стал неопределенным. То он писал размашисто и крупно, то буковки ложились убористым бисером, то вдруг появлялась школьная округлость. Причем периодически почерки повторялись. Пораженный, Неверов вскоре как будто нашел объяснение такому проявлению. Когда же начал записывать это объяснение, то обнаружил, что пишет с левым наклоном – так вообще никогда не писал, и это обстоятельство разрушило было сложившееся объяснение. Он оборвал фразу, отложив запись до следующего раза…

Иногда поражали и обыденные явления, но зато оставались без внимания, казалось бы, совершенно невероятные. Так, вечером, перед тем как лечь спать, Неверов услышал голос Наташи, как будто она стояла рядом или же была в соседней комнате. Наташа сказала: «На лето я не приеду в Сущево. Жаль. С экспедицией еду на Байкал. – Вздохнула и добавила: – Вот так».

– Что же делать? – ответил Неверов. – Действительно, жаль, но экспедиция необходима. – Он добродушно усмехнулся. – Ладно, пора спать.

На следующий день он написал ей письмо, советовал быть на Байкале осторожной, не увлекаться купаньем, обязательно носить сапоги, потому что в тех краях водятся ядовитые змеи… Через неделю он получил ответ с массой вопросительных и восклицательных знаков.

– Странная, дурашка, – добродушно проворчал он. – Сама же говорит, а потом спрашивает – откуда узнал?

Именно в ту одинокую зиму Неверов не только обрел внутреннюю сосредоточенность, но и осознал, что в нем сокрыто нечто такое, что не подчиняется ему самому, что существует в нем и одновременно вне его. И эта составная сила независима и неподвластна в его физической жизни.

Составляющие Я иногда сливались в нем, но иногда они ощутимо раздваивались, разъединялись – и тогда наступали добрые минуты отдыха.

После двух пополудни он ложился на диван, отдыхая и дожидаясь, когда Платоновна накроет на стол, и мирно беседовал, изредка запрокидывая голову, вскидывая взгляд за подушку, на валик. Для Платоновны весь этот разговор представлялся лихоманкой, ляховщиной, так что однажды она остановилась перед диваном и строго спросила:

– А ты с кем это, Андреич, калякаешь?

– Как с кем? – удивленно спросил Неверов, оглядываясь. – Сам с собой, Платоновна, и разговариваю, сам с собой. – Хотя ему при этом всегда казалось, что собеседник сидит рядом и даже ведет беседу.

– То-то и оно, что с собой, – укоризненно заметила Платоновна. – Вот, Андреич, мой сказ тебе: обкручивает тебя лукавый, а тебе, погляжу, и заботушки нет; окстись, Андреич, не то залихоманит; ежели уж жену заводить не желаешь, стало быть, любил первую, ладно, в бобылях доходишь; так хоть завел бы ружьишко да собаку, глядь, на охоту бы и сходил. А то пишешь да пишешь, а теперь и калякаешь сам с собой. – Она внушительно погрозила пальцем: – Не калякай с собой, негоже так.

Неверов добродушно посмеивался, даже не вникая, не думая о том, что вещает ему эта деревенская баба.

Что угодно могла предполагать Платоновна, на что угодно могла намекать, но сам-то Неверов сознавал себя настолько окрыленным, и совершенным, и вездесущим, что нимало не сомневался: если и будет им открыто и утверждено нечто сверхвеликое, то это должно свершиться скоро, потому что не может человек беспредельно долго сознательно оставаться вот таким, двуединым и сильным.

«Ты совершенный», – все тот же голос шептал на ухо.

В вытяжках под куполом поселились-таки голуби. Голуби давно покинули Сущево, изредка налетали, но на чердаках и дворах не гнездились, теперь же прилетели – и загнездились. И это обстоятельство, как ни странно, смягчало сердца сущевцев, примиряло с существованием Неверова. Лабораторию бабы так и обходили стороной, а вот на голубей издалека засматривались.

Неверов же к птицам оставался безразличным. Живут – пусть живут. Но иногда они не только раздражали его, но и мешали ему. Чувствительные приборы регистрировали нечто, от них исходящее, – и воркованье. А голуби, как назло, тогда и начинали пыжиться и стонать, когда Неверов работал именно с приборами. И все-таки чаще он не замечал их.

Приспела первая мартовская оттепель – несколько дней кряду голуби канючили, стонали. Неверов покусывал губы, грозил кулаком вверх… Работали все «телевизоры», компьютеры, демонстрируя понятное лишь Неверову хаотическое мельтешение; тихо, протяжно завывали приборы; что-то постукивало, на небольшом щите вспыхивали сигнальные и контрольные лампы, а за щитом как будто кто-то натруженно сопел. И все это подчинялось Неверову, все напряженно трудилось; и только «Катя», занимавшая всю алтарную нишу, «Катя» – безмолвствовала. Неверов сомневался и не мог понять: или она «мертва», или же она и внешняя среда пока в стадии отчуждения.

О, эта голубятня! Неверов прислушался и только тогда понял, что там, наверху, происходит что-то необычное: не воркованье, а хлопанье крыльев, вскрики птиц доносились до слуха.

На отдаленной тропке несколько баб, тыча пальцами на купол, о чем-то галдели. Отбежав от двери, Неверов вскинул голову, но и тогда не сразу понял, что происходит. Стая ворон без крика носилась вокруг купола, и как только из купола вырывался голубь – вороны набрасывались на него: перья, пух – и с коротким писком голубь падал на снег поодаль. Там его доклевывали.

– Гей, кши! – Неверов взмахивал рукой, но вороны не обращали внимания, продолжая свою расправу, вероятно, над обезумевшими голубями. Ничто уже не могло помешать кровавой бойне… Все закончилось быстро. Когда голуби иссякли – не вырывались из-под купола, в одну из отдушин протиснулся и с трудом выбрался ворон: он потянулся, оттолкнулся и прямо взлетел на крестовину антенны, и там уже, взмахнув напряженно или угрожающе крыльями, победно вскрикнул: «Карл!» – и начал очищать клюв от налипшего голубиного пуха. Стая еще покружилась, а затем как по команде разместилась в отдушинах и по нижней крестовине антенны.

Бабы на тропе гудели. Неверов покачал головой, пожал плечами и ушел в лабораторию. С тех пор воркованье и «еще что-то» ему не мешало, с тех пор под куполом жили вороны. Но вели они себя тихо, базарить улетали на деревья.

Неверов в тот же день забыл о происшествии. Зато сущевцы, очевидцы, еще долго рассказывали по деревне о расправе ворон над голубями.

За первую неделю апреля сошел снег и прогремел гром. Валава вздулась, лед рухнул, и вода разлилась как никогда, даже баньку Неверова поймало – не помнили сущевцы такой воды.

С чистого неба щедро лилось солнце, и уже в первой декаде апреля воздух прогревался до двадцати градусов. Ходом пошла трава, раньше обычного лопнули почки – деревья зазеленели.

Впервые Неверов вот так лицом к лицу с весной встретился, да и весна удалась редкостная – синоптики сообщали: сто лет такой весны не наблюдалось. При всей своей занятости Неверов не переставал восхищаться природой – все поражало… Однажды он минут двадцать стоял посреди площади, пристально всматривался в траву, усеянную желтыми цветками восхитительных одуванчиков. А когда пришел домой, где Платоновна заждалась его с обедом, то с порога и объявил:

– О, Платоновна, а что я слышал! Слышал, как трава растет!

– Эк удивил. – Платоновна усмехнулась. – А на что и уши, чай, всяк слышит, как она растет.

– Да ну? – разочарованно усомнился Неверов. – А я-то думал, что мне повезло. – Но огорчение тотчас рассеялось. Растирая лицо полотенцем и щурясь в окно, Неверов не мог удержаться от восторга: – Ну, весна-красна, настоящая! А Валава, Валава, как Москва-река!

Однако Платоновна не разделяла его восторгов, напротив, она неустанно ворчала, что весна слишком ранняя и скорая, что такая весна с зубами, что вальнет она еще нежданным снегом, что по теплу – сеять пора, а по времени – рано, вот и сей на авось… Неверов лишь посмеивался на ее ворчанье, всей душой принимая весеннюю благодать. Ему даже захотелось чем-то отметить весну – он немедленно сбрил зимнюю бороду. Платоновна одобрила:

– Ну вот, хоть на челека стал похож, успеешь, надоест эта мочалка.

…Ни одна сущевская душа не ведала, чем занимается в своей крепости Неверов. И вязались по деревне нелепицы. Столетняя утверждала: колдун – ткет тенета; те, что помоложе, предполагали: специально умотал подальше от помех и ловит всякие волны, потому у него и телевизоров десяток; а те, что пошустрее и покрючкастее на язык, коротко определяли: темнила, чернушник. Так за глаза и называли Неверова Чернушником. То, что Неверов академик, в Сущеве к тому времени отлично знали, но для большинства сущевцев что академик, что ученый, что учитель – все одно. И только учителя начальной школы шепотом произносили его имя.

Вообще же земляки старались обойти Неверова стороной и, возможно, предали бы его общественному презрению, но Чернушник и пользу приносил, поэтому мирились с ним, и если уж сталкивались лоб в лоб, то старались поздороваться погромче, улыбнуться пошире, а старики – хоть и редкие – те и шапки ломали:

– Доброго здоровьица, Иван Андреевич… – Вот-де мы какие, не хала-бала.

А польза от Неверова, действительно, исходила. Разок-другой в неделю по-прежнему курсировал автобус Москва – Сущево, хоть до столицы кати… А после того, как однажды Неверова посетил секретарь обкома партии, от Лысогор до Сущева дорогу хорошо поправили. Вскоре и автобус рейсовый пустили от Лысогор до центральной усадьбы колхоза – опять же через Сущево… Зимой в Сущеве вдруг объявился врач, да не простой, именитый. Говорили, что выписан специально для Чернушника. Но врач, разместившись в пустовавшем колхозном доме, принимал всех, не только сущевцев, но и из других деревень… Рано весной понадобилась для лаборатории артезианская вода. Неверов приказал Платоновне позвать бригадира и, как о самом простом деле, спросил его: не нужен ли в дома колхозников водопровод? Бригадир обошел дворы, посовещался с председателем колхоза и принес уклончивый ответ: хорошо бы, да во что обойдется и надолго ли оторвут людей от колхозных дел… Неверов пожал плечами. Но оказалось, колхозу пришлось приобрести всего лишь трубы и арматуру, да и то за счет колхозников, а людей вовсе не отрывали от дел. В один день в Сущево понаехало столько солдат, столько было пригнано техники, что уже через две недели во всех домах из бронзовых кранов позвенивала артезианская вода… А тут еще учителя «дошептались»: пригласили Неверова на майский утренник в школу. А школа сущевская размещалась в захудалом деревенском доме. В одной комнате первый и третий классы, за тесовой переборкой – второй и четвертый. Убогость невероятная, даже отдельной комнатушки-учительской не было. Неверов пробыл в школе не более десяти минут и все это время крутил удивленно головой, озирался и посмеивался. А перед уходом сказал:

– Бедно живете. Надо бы вам новую школу. Я позвоню.

На это и рассчитывали «шептуньи».

А Неверов, чтобы не забыть обещанное, тотчас и позвонил председателю райисполкома. День-то был праздничный, и Неверова, естественно, соединили с квартирой председателя, где к тому времени отметить праздник собралась вся лысогорская власть. Неверов объяснился очень кратко – нетрудно представить выражения лиц на обоих концах провода.

– Боголюбов слушает, – солидно кашлянув, по-праздничному добродушно ответил председатель.

– А кто вы такой? – последовал нелепый вопрос.

– Что за шуточки! Боголюбов, председатель райисполкома, – с явным раздражением пояснил Боголюбов.

– Вас мне и надо. Говорит из Сущева академик Неверов.

Слышно было, как Боголюбов поперхнулся и, вероятно, шикнул, чтобы присутствующие поутихли.

– С праздником, товарищ Неверов, – уже с усердием отозвался он.

– Благодарю, – ответил Неверов – и тотчас к делу: – У нас в Сущеве нищенски безобразная школа. Рассмотрите этот вопрос и о решении информируйте меня. Если у вас нет средств, половину расходов я возьму на себя…

И все. Исполком принял решение: построить в деревне Сущево типовую начальную школу. В июне причем уже началось строительство – строили солдаты, а это был верный признак – не затянут.

Все это и порабощало сущевцев, и заставляло их смотреть на своего ученого земляка как на абсолютную величину. Поговаривали даже, а не подсказать ли, чтобы центральную усадьбу колхоза в Сущево перетащить? Так что хоть и химичит, хоть и Чернушник, а сила на его стороне. Стало быть, благодетель. Неугодный, да удобный.

Летом приехали молодые коллеги; привезли щенка – ирландскую овчарку. Правда, щенком называть собаку было как-то нелепо – слишком велика… Парни улыбались, довольные, – угодили. А Неверов сидел на стуле и посмеивался подарку. Платоновна же на скорую руку готовила перекусить и закусить.

– Как хоть зовут барбоса? – спросил Неверов.

– Он – малыш, как назовете…

В это время «малыш» вскинул лапы на край стола и, не успела Платоновна оглянуться, – стянул у нее из-под рук кусок колбасы и здесь же улегся жрать. Платоновна и глаза выкатила.

– Ты что, да ты что, ишь хам, не лупай зенками, хам и есть хам…

Смаялись все, Неверов – с особым смыслом.

– Хам, значит? Мы его Хамом и назовем. Хам, иди сюда! – строго окликнул Неверов, хлопнув себе по колену. «Малыш» заглотил колбасу, завилял хвостом – и к Неверову. – Хам, Хамчик, – приговаривал Неверов, поглаживая острую морду собаки. И трудно было понять, чему он больше рад – Хаму или коллегам.

Шеф остался недоволен работой сотрудников. Раздражала, ко всему, их настойчивая поспешность получить темы для докторских диссертаций. А главное, он почему-то твердо решил, что приехали они с каким-то определенным заданием. Решив так, Неверов и сам повел себя престранным образом… В лаборатории с внешним огорчением заявил, что пока никаких сдвигов в исследованиях нет; даже не ознакомил с регистрацией наблюдений и расчетов. В конце концов «признался», что в лабораторию заглядывает лишь от случая к случаю, созерцает природу, поэтому, мол, и хорошо, что привезли собаку.

Неверов повел их в окрестный лес, где до того и сам ни разу не бывал; предложил вдруг съездить на Волгу – искупаться; водил на строительство школы – хвастался. А вечерами как бы между прочим пытался заставить молодых людей фантазировать на тему. Но молодые люди поражали твердым рационализмом: фантазией они не увлекались, двадцатый век не признает утопий – как-то было высказано и такое мнение.

После всего Неверов предложил съездить в Лысогорский музей. Съездили, но на следующий день засобирались в Москву. И тогда Неверов окончательно убедился, что он несостоявшийся учитель, а они – несостоявшиеся ученики.

Перед отъездом они поинтересовались, не передаст ли он какой-либо отчет в Академию, ведь прошел год. Неверов развел руки:

– Так и скажите: отчета нет, отчитываться Неверову не за что – и нечем…

А вскоре после их отъезда позвонили из Академии, предложили приехать на ученый совет.

Неверов усмехнулся и в форме шутки ответил:

– Мне некогда, пусть совет ко мне едет…

Однако в тот же час позвонил в Министерство обороны, сообщив, что через год-полтора можно ожидать первых результатов, все идет отлично, а к слову, посетовал на назойливость Академии…

Закончилась цветущая, благодатная весна. В мае прошло несколько ливневых дождей с громом. Но жара держалась необыкновенная – термометр показывал до 35 градусов. Косили рано, радовались – без дождей управились, хотя уже тогда дождь был нужен. Но небо даже облаками не заволакивало. Сельские жители твердо знали – лето бедовое, и действительно, в огородах все вяло, сваривалось в зародыше, несмотря на полив; в полях желтели несозревшие хлеба, покосы «для себя», которые выделяли колхозникам в самые крайние сроки, чтобы не терять колхозу рабочих рук, – покосы погибли. А вскоре начались пожары. Километрах в пятнадцати – севернее – горело болото, за центральной усадьбой колхоза горел лес. Дымом заволакивало от горизонта до горизонта, а когда ветер тянул с севера, то даже на солнце можно было смотреть незащищенным глазом. Расплодилась масса слепней, стадо выгоняли рано утром и вечером, днем скотина ревела во дворах. Люди горестно вздыхали и слезно жаловались друг другу.

Неверову надоедал дым, жара его не беспокоила – и дома, и в лаборатории прохладно.

В лаборатории у него висел барометр, и к двум часам кто-нибудь из сущевцев обычно поджидал его, чтобы спросить, не показывает ли дождичка. На этот раз ожидали три бабы. Он уже ответил, что дождя не показывает, когда подоспевшая четвертая с ходу обрушилась на него с бранью.

– А им-то какая печаль! – для начала выкрикнула она. – Ертики окаянные, все испохабили! Погибели на вас нет! То взрывают, то в небо дурь всякую запускают! Дохимичились, попритчило бы вас!.. Не боюсь, что буркалы-то выставил, и ты такой же бес! Чернушник и есть Чернушник! Да еще в церковь, срамник, впятился! Только Бог-то долго терпит… долго! – Ее унимали, одергивали, а она еще пуще блажила, взбалмошно размахивая руками. – Да больно бьет… Атомщики антихристовы, чтоб вы сами посгорели, ироды!..

Неверова точно палкой по голове чмокали. Наконец, морщась, склонив голову, он быстро пошел к дому. А баба все выкрикивала и выкрикивала злые проклятья – хлесть, хлесть, по затылку, по затылку.

Весь день Неверов не мог освободиться от истерического крика женщины. Никогда он и предположить не мог, что полуграмотная колхозница так плохо думает об ученых. Невольно складывались выводы:

«Ну, академик, ну, ученый, а что я для нее? В ее понимании я лишь уродую природу – и никакой пользы. А что? Для нее лично я никакой пользы и не приношу, скорее наоборот. Миллиардные затраты – их средства. И какое ей дело, что мои открытия обеспечивают ее безопасность… Впрочем, бояться ей некого, терять ей нечего… Но с чего бы она так обозлилась, ведь не только ненависть к ученым кричала в ней?»

Вскоре Платоновна разъяснила вопрос: у бабы подохла корова. Среди поля в кучу с весны свалено минеральное удобрение – корова нажралась и пала.

Неверов велел немедленно позвать бригадира. Бригадир явился. Не поднимая от стола гневного взгляда, Неверов сказал:

– Удобрение – в хранилище, под замок. Приведите этой женщине лучшую корову. И чтобы сегодня же! – во весь голос выкрикнул он, сам вдруг поразившись, что умеет так возмущаться.

На следующий день пришла пострадавшая, Христа ради просила прощенья. Неверов не мог с ней говорить, старался даже не смотреть на нее. Платоновна насилу увела бабу.

Платоновна пеняла на дуру, разумея, что весь грех от нее. Она тайком даже сбегала к врачу, просила, чтобы тот прописал что-нибудь Андреичу, а то он очень уж больно переживает бабью хулу.

Милосердная Платоновна и не подозревала, что ее Андреич теперь уже раз и навсегда забыл о площадной брани и что чувствует он себя, может быть, как никогда превосходно. Но ведь ничем другим она и не могла объяснить поведение Неверова: последнее время он не только с ней или с Хамом, но даже сам с собой не разговаривал. Сам не свой, то хмурился, то улыбался, обедал плохо, рассеянно, а то и вовсе не хлебнув, бросал ложку и уходил к себе в кабинет или убегал в лабораторию.

Порой казалось, что он и ночью не спит, часов по пятнадцати в лаборатории, а то и до утра там. И весь он был такой взъерошенный, напряженный, что Платоновна и не решалась попенять ему.

В сентябре пожары утихли, хотя и сентябрь был по-летнему сухой. Не от времени, а от засухи пожелтел на деревьях лист. Выжженные поля и луга глядели по-южному знойно. Для скотины надвигалась голодная зима.

Платоновна поднялась с первой погасшей звездой – до стада она успевала сбегать вниз по Валаве, нарезать серпом мешок осоки.

Деревня еще не проснулась, и только дом Неверова сиял всеми окнами.

– Или не спал, или поднялся? – вслух подумала Платоновна и свернула к Андреичу – заглянуть. Скоро она увидела, что и в лаборатории оконце светится… – Все нараспашку, все включено, эх ты, батюшки мои. А долго ли до беды, и что уж, право, – ворчала она, обследуя пустой дом. Легонько стукнув ладонью в дверь, заглянула в комнату Неверова: постель стояла неразобранной, на ковре, растянувшись, дремал Хам. Стало быть, всю ночь колдует, – рассудила Платоновна. На кухне достала из холодильника фарш, решив на скорую руку нажарить котлет, – придет голодный.

Глухо шипели котлеты в чугунной жаровне. Платоновна уже залила холодной водой сварившиеся яйца и резала огурцы и помидоры для салата, когда электролампочка запотрескивала и, мелко-мелко вздрагивая, начала подмигивать и гаснуть: момент – и хлопнет.

– Вот-вот, долго ли до беды, долго ли, – опять проворчала Платоновна и выключила свет. На дворе уже вовсю рассвело, так что и дома можно было управляться без света.

Решив, что, видимо, уже никак не успеть до стада нарезать осоки, она для верности выглянула в окно – от лаборатории через площадь трусцой как-то боком, боком бежал Неверов.

– Ай что случилось, помилуй, Господи?! – в тревоге пробормотала она. Однако Неверов свернул к Валаве и скрылся за пригорком. Подхлестываемая тревогой и любопытством, она скоренько перевернула котлеты, убавила газ под жаровней – и в двери.

Платоновна не смогла и ахнуть, ноги ее так и подкосились – она безвольно осела наземь.

– Свят, свят, свят, – еле выговорила она, готовая не верить своим глазам, но глаза видели, и Платоновна не могла не верить своим глазам: точно по тонкому льду, Неверов осторожно шел по воде к противоположному берегу Валавы. Вот он остановился, легонько притопнул ногой, скакнул, еще и еще, и Платоновна услышала, как он засмеялся. – Свят, свят, свят, – бормотала она, пытаясь подняться, однако ноги подгибались, не слушались.

Неверов добрался до середины Валавы и повернулся к деревне. Ему, видимо, хотелось, чтобы кто-то был рядом, поэтому, увидев беспомощно сползавшую под горку Платоновну, он энергично закивал рукой:

– Платоновна, идите сюда, скорее! – легонько скакнул и вновь окликнул, уже раздраженно: – Идите же сюда!

Платоновна все же поднялась и, заплетаясь в ногах, покатилась вниз под горку. По инерции она чуть было не скатилась в воду, но перед самой кромкой берега все же свалилась на бок. А Неверов, уже подоспевший к ней, усмехался нервно, с судорожным вздрагиванием щек.

– Поднимайтесь, поднимайтесь, взойдите на воду! – нетерпеливо требовал он. Но Платоновна не могла оторвать взгляда от его ног. Он действительно стоял на воде, но вода не смачивала даже его обуви, вода, казалось, лишь чуть-чуть прогнулась под тяжестью человека. Ему, вероятно, было досадно и смешно видеть, как огорошенная баба беспомощно раскрылилась на берегу.

– Встаньте и идите ко мне! – строго велел он. Платоновна перевела взгляд с ног на лицо и беспомощно покрутила головой.

– Мил челек, ты ли это? – робко прошептала она.

– Я, Платоновна, я. – Лицо его передернулось. – Ты не бойся, Платоновна, это наука, иди сюда.

Платоновна опять покачала головой.

– Андреич, ты кто – нечистый али пророк? – спросила, еле переваливая во рту язык.

– Я чистый, Платоновна, я – Пророк! – беззастенчиво воскликнул Неверов: вода всплеснулась, и он провалился до колен в воду. Лишь мгновенье, как будто удивленный, он стоял в воде, но уже тотчас, шумно взбалтывая ногами воду, выскочил на берег и, хлюпая ботинками, побежал к лаборатории.

– Свят, свят, свят, – вслед ему бормотала Платоновна.

В то утро она не выгнала в стадо свою корову, еле-еле добралась до дома, слегла в постель, лежала пластом, время от времени вздрагивая и повторяя:

– Свят, свят, Господи, огради… нечистый.

На крыльце валялись пустой мешок и серп; двери отперты, на газовой плите в холодной жаровне в уголь сгоревшие котлеты – газ в баллоне выгорел; брошенные куда попало вещи, всюду собачья шерсть.

– Хам, – позвала Наташа. – Где хозяин?

Хам спрыгнул с дивана, сел на хвост и тихо заскулил.

– Понятно, давно в лаборатории, – ответила Наташа. – Но какой же у вас беспорядок. Куда это Платоновна смотрит?

– Наташа, смилуйся. – Волгин обнял ее. – Не надо укорять, значит, не до всего.

– Т-т-сс-с, – Наташа настороженно приложила палец к губам, высвобождаясь из рук и указывая на дверь комнаты Неверова… Однако никто не отозвался. В комнате горела настольная лампа, хотя час был обеденный. Наташа прошла к столу, чтобы выключить лампу, и уже протянула руку, когда увидела на листе бумаги запись крупным размашистым почерком:

Она взяла лист и робко передала Волгину.

– Это по имени моей мамы – «Катя», – тихо пояснила она. – Неужели он победил?! – глаза ее округлились не то в страхе, не то в изумлении. – Если так, то мы, наверно, первые узнали об этом… – И слезы, слезы покатились из глаз…

За час они привели в порядок комнаты, приготовили на стол закуску, выставили бутылку привезенного коньяка и, чтобы не томиться в ожидании – а тревожить Неверова они не решались, – захватив с собой Хама, отправились за Валаву, где за холмом в овражке Наташа обещала показать Волгину редкостный валун, причем не цельный, а рассеченный невесть каким образом, с четкими слоями и расцветкой.

Хам, изредка оглядываясь, бежал впереди. Прошли до моста, перешли – и назад по другому берегу. Думали об одном: как сказать Ивану Андреевичу, что Наташа – его дочь и что теперь его дочь формально выходит замуж за Волгина, формально потому, что фактически они уже муж и жена. Как обо всем этом сказать, как все это воспримет он, Неверов-Пророков?!

В раздумье поднялись на выжженный за лето холм, до валуна оставалось метров триста, но они задержались на холме почти напротив дома Неверова. Солнце клонилось к закату. Тишина и покой правили здешним миром, казалось, ничто не в силах нарушить этого дремотного состояния. В таком мире нет нерешенных проблем.

Хам возбужденно рыскал по холму, тычась носом то в одну, то в другую мышиную норку.

– Эх, русская земля, ты уже за холмом, – вздохнув, как-то неопределенно произнес Волгин. Не освобождаясь от Наташиной руки, он закурил.

– Боже мой, как хорошо на свете: и в Москве, и на Байкале, и здесь – везде! – по-детски восторженно сказала Наташа, сжала руку Волгина и нервно передернулась. Подбежал распаленный Хам. – Что, запарился? Скоро все мы и ты поедем в Москву, – пояснила Наташа кобелю и уже заикнулась, чтобы все же дойти до валуна, когда с хриплым карканьем из купола лаборатории начали вылетать вороны.

– Наверно, кончил работу, хлопнул дверью, они и всполошились, – предположил Волгин.

Поджав хвост, протяжно взвыл Хам. И тогда вдруг прихлынула необъяснимая тревога, что-то вошло в них и умалило их в себе, оба вздрогнули, переглянулись в недоумении. Они пристально всматривались, но Неверов на площади не появлялся. А вороны с базарным криком носились уже по широкому кругу, точно свершая свой, вороний обряд.

Все произошло в считаные секунды: не то струйка дыма, не то разреженность атмосферы связала небосвод с куполом лаборатории. Разреженность мгновенно разрослась, обретая фосфорическое свечение. Еще мгновенье – и уже вся лаборатория была охвачена этим свечением. Здание как будто заколебалось, обретая миражную прозрачность…

Под ногами шипела выжженная трава, ломались сухие ветви кустарника, а коренья, сопя, вытягивали из земли кривые щупальца и то Наташу, то Волгина цепляли за ноги – то один, то другой падали, выставляя руки вперед и обдирая их до крови. Сплетала ноги осока, скручивала ноги холодная вода и, посмеиваясь или пофыркивая, держала цепко. А они, тяжело дыша, разрывали объятия воды – вперед, вперед – и наконец вырвались из Валавы… Когда выбежали на взгорок, прозрачный силуэт здания еще колыхался в воздухе – свет был матово-белый с волнистой летучей голубизной. Но и этот мираж на глазах распадался, исчезал.

Оставалось метров пятьдесят, когда Волгин схватил Наташу за плечо и рванул назад, задыхаясь:

– Стой… Не надо… Нельзя…

И оба остановились, только теперь осознав возможную опасность. Над головой беспорядочно хохотало воронье, мокрый Хам, прижавшись к ногам, скулил и беспомощно потявкивал.

Ничего не осталось на месте здания лаборатории, и только заподлицо с землей орнаментом – как после пожара – темнел фундамент.

– Он был прав… Энергия.

– Счастливый гений…

– Он так и не узнал, что я – его дочь…

«У-у-ух-х…» – с облегчением вздохнула сущевская земля.

Спустя три дня вечером Волгин, Наташа и пес Хам подъехали к дому 144 г по ул. Л. Толстого. Расплатившись с таксистом, они поспешили к подъезду. Но на входной двери висел рукописный плакат: «Музей Л. Н. Толстого закрыт на ремонт до 1 ноября».

– Да в самом деле, что же это такое?! – встряхивая головой, возмутилась Наташа.

– Ничего не понимаю, – согласился Волгин.

Они еще не успели принять решения – что делать, когда в подъезде послышались шаги и голоса. Один за другим вышли люди, покуривая, о своем переговариваясь. Один из них, в годах, элегантно одетый, выключил в подъезде свет, защелкнул на замок дверь, торкнул – прочно. К нему и обратился Волгин:

– Скажите, а что это… закрыто?

Мужчина улыбнулся, склонил голову.

– Да, это закрыто – на ремонт. – И указал на плакат. – Приходите после первого ноября.

– Скажите, – теперь уже подступила Наташа, – а кто здесь живет?

– То есть как кто? – мужчина усмехнулся. – Граф Толстой Лев Николаевич – жил.

– А вы, простите, кто будете? – незамедлительно включился Волгин.

– Как кто? Я – научный сотрудник музея Московкин. А вы, простите, кто будете?

– Да мы, да я – доктор Волгин. А это – моя жена.

– Очень приятно, очень мило. Но что же из того следует, товарищ Волгин? – Московкин предупредительно развернул ухо.

– Видите ли, но ведь здесь квартира академика Неверова, и мы сюда должны… – Волгин неожиданно смешался.

– Все понятно! – воскликнул Московкин и весело засмеялся. – Вас пригласили в гости – вас надули, разыграли то есть. Для нас такое – не новость… Я двадцать лет работаю в этом музее. Здесь никто не живет, правда, экспонаты, ну да еще дух Льва Николаевича, я бы сказал, гениально бунтарский дух. Простите милостиво, спешу. – Он склонил голову, отвел в сторону руку и поспешил догонять коллег.

– Ничего не понимаю, – Наташа беззвучию заплакала. – Это Хамова авантюра… Это Хам.

– В общем-то да, – согласился Волгин. – Какая-то чертовщина.

– А может быть, знаешь, может быть, все это так… и его вообще не было, – всхлипывая, предположила Наташа.

– Помилуй, если ты есть, мы есть, значит, и он был… и его дневники вот здесь, в портфеле. – Для верности Волгин раскрыл портфель – там лежало несколько тоненьких папок, увезенных из Сущева.

– Нет, а может быть, все-таки его не было…

– Ладно, разберемся. А теперь – домой, хотя бы на часок, сосредоточиться, – решительно сказал Волгин, взял Наташу под руку и неумолимо повел по тротуарчику к широкой улице за бетонными домами. Неожиданно Волгин споткнулся, точно кто-то схватил за ногу, – теперь уже Наташа поддержала его.

– Да что еще! – возмутился Волгин, отлягиваясь. – Коряга какая-то. – Он нагнулся высвободить ногу, а подоспевший Хам зарычал и вцепился в корягу. – Молодец, малыш, молодец. – Волгин прерывисто вздохнул. – Только ведь клыки обломаешь. – Он топнул ногой по асфальту, поправляя полуботинок. – Ну, пошли, Хам. – Но пес угрожающе зарычал. – Пошли, пошли, – окликнул Волгин, поддерживая под руку жену.

Через минуту все трое сели в такси.

Не тотчас в печати появилось короткое сообщение-некролог:

И зарубежные радиостанции в тот же день дали весьма провокационное сообщение, утверждая, что разработанная академиком Неверовым-Пророковым установка УП-1 впервые провела самостоятельную операцию по системе внутренней программы. Специалисты склонны считать, что во время операции и погиб академик. Далее зачем-то перечислялись его «чудачества» периода жизни в Сущеве.

А в Сущеве, кстати, сомневались: а был ли вообще Неверов? Или все это наваждение? Но в конце концов согласились – был. Ведь дорога до Лысогор налажена, автобус ходит, водопровод работает, у Катерины возмещенная корова во дворе, школу строят, да и дом Неверова на взгорке лицом к Валаве – стоит. Значит, был Неверов-Чернушник. А как же иначе?

В начале шестидесятых годов моего века, не совсем по своей воле, я оказался в казахстанском городе А. Не было у меня ни крыши над головой, ни работы, ни приглашения, ни денег в кармане. Познав до надрыва только физический труд, менее двух лет как из мест не столь отдаленных, а теперь как заяц на потраве гонимый, на что я мог рассчитывать? Зато окончил первый курс заочного отделения института… Исходив ногами целый район города, все-таки договорился без предоплаты в частной мазанке. За весьма дорогую цену я мог занять комнату со смежной прихожей и кухней, где проживала хозяйка. Дверной проем между нами был занавешен. Железная койка без постельного белья, круглый стол, два стула, этажерка и в углу икона – и все.

Предстояло искать работу. Уже тогда здоровье мое было надорвано, и я с ужасом представлял себя вновь в заводском цехе. Поглазел на доски с объявлениями – ничего не увидел… Но ведь у меня кроме трудовой книжки с тринадцатью годами трудового стажа еще и студенческий билет. И я, проходя мимо гороно, почему-то решил заглянуть в эту контору, вовсе не задумываясь о результате и последствиях. Пожилая инспектор отдела кадров посмотрела мои документы, заглянула в паспорт с отметкой и неожиданно предложила с ее направлением сходить в школу-интернат, на предмет преподавателя по труду. И я пошел. Видимо, судьба: в один день оформился трудовиком по слесарному и столярному делу. Ведь я профессиональный и столяр, и слесарь высокого разряда.

Уже на следующий день вышел на работу – до начала учебного года предстояло ознакомиться с условиями и требованиями в работе, привести мастерские в рабочее состояние. Три недели я только тем и занимался, что точил инструмент, ремонтировал рубанки, стамески, молотки. И все это по шестнадцать, семнадцать комплектов. Изуродованы были и верстаки, списанные на заводе тиски, приходилось доводить в рабочее состояние. К сентябрю наработался так, хоть в отпуск иди. А ведь надо было подумать, какими поделками занять учеников, на чем обучать пятые – седьмые классы, чтобы интересно и с пользой. Все классы были с параллельными. Так что пять дней в неделю загружены целиком, оставался день на заготовку материала и заточку инструмента. В мастерской только мальчики, девочек учили швейному делу.

Как сегодня помню, первыми ко мне пришли пятиклассники. Половина из них переростки, довольно крупные. Верстаки в столярном отделении были различные по высоте, зато в слесарном отделении верстаки и тиски не по росту – высоки. Уроки спаренные, первый час я объяснял пятиклассникам правила техники безопасности, объяснял, как пользоваться инструментом, – неотступно преследовала думка: ну какие они рабочие, а ведь ты начал работать на заводе ровно таким… Они внимательно выслушивали все – и надо сказать, что за весь год у моих «мастеров» не было ни одной серьезной травмы. Синяки, ссадины – не в счет.

Во время второго часа было уже задание: заготовка брусков для решеток под ноги в слесарную мастерскую. С первых дней я решил не учить на безделушках – строгать ненужные дощечки или обрабатывать напильником ненужное железо. Только полезное для мастерских или для жизни в интернате. И это оказалось настолько увлекательным, что все классы со своими предложениями рвались на уроки труда. В первый же месяц изготовили под все верстаки высокие решетки (помню, сам я на заводе подставлял себе под ноги ящик из-под болтов), приспособления для необходимого на уроке инструмента, легкие козлы для распиловки брусков. А уж с вешалками для себя и девочек развернулась целая кампания. Выяснилось, что форму они вешают на прямых палочках, с веревочкой, чтобы повесить на гвоздь. Дошло до того, что все классы занялись вешалками. Крючки с заклепанной шайбой и хорошо обработанные изготовляли на уроках слесарного дела, деревянную часть вешалки – в столярной мастерской. Трудно было удержать качество, аккуратность. Наладилось, когда я обязал на вешалке писать имя и фамилию изготовителя. До смешного: поступили заявки от старшеклассников, для которых уроки труда проводились на заводе. Старший воспитатель посмеивался и благодарил – всех обеспечили вешалками! Ученики с такой охотой рвались на уроки по труду, что воспитатели обеспокоились: а вдруг там что-то неладное, покуривают или недопустимая вольница, – и они один за другим стали посещать уроки труда, но находили даже излишнюю строгость и безукоризненную дисциплину. Даже завуч побывала в гостях.

Если же оценивать всю мою работу в мастерских за год, то опростоволосился я лишь однажды, ближе к весне. Решили изготовить на деревья вокруг интерната скворечницы. И сделали не ахти какие аккуратненькие, но прочные, достойные во всех отношениях. Но мне взбрело в голову, что лучше будет, если скворечни покрасим, – и покрасили. Семиклассники на одном из уроков закрепили их на деревьях. И все мы стали ждать, когда скворцы поселятся в домики, с такой любовью сделанные для них. Ждали, но не дождались. И лишь позднее я понял: не надо было красить. Возможно, через год-два скворцы и поселились в скворечниках, но меня уже в городе не было – шугнули и оттуда.

Наверно, старший воспитатель обратил внимание, что при всей моей суровости ученики тянулись ко мне. И когда уже в октябре воспитательница отказалась от неуправляемого пятого класса, меня и пригласил старший к себе в кабинет, предложил по совместительству быть воспитателем, для начала на полставки, в послеобеденное время. Для меня это была неугодная новость: я даже не представлял, что значит воспитатель, да еще и неуправляемого класса.

Что-то посоветовали, дали какую-то программу. А в общем, было понятно, что я должен был исполнить роль «железного воспитателя».

Самого меня в военное и послевоенное время воспитывала улица. В дневной школе учился всего четыре года, а потом работа на заводе. Тем не менее до ареста был я добродушным человеком, а после – стал замкнутым и даже суровым… Что же до воспитательной практики, в лагере я прочел «Педагогическую поэму» Макаренко. И вся его система вызвала во мне такое отвращение, что другие его сочинения я и в руки не брал до сегодняшнего дня. Мне казалось, что он из блатных и шпаны, из пореволюционных сирот воспитывал идейных разрушителей. Так с таким мнением я и остался на всю жизнь.

А тут воспитатель с большим стажем, уже пожилая, решив бежать на пенсию, на прощанье говорила мне и советовала:

– Сергей Федорович, слава Богу, избавляюсь от этого класса – впервые такой! Будьте строже, иначе подомнут. Поверьте моему опыту: наказывайте, наказывайте и наказывайте – единственное спасение…

А пятиклассники встретили меня с восторгом, хотя это не помешало им во время тихого часа подраться с соседями и разбить ночную лампочку.

На самоподготовке говорю:

– Вы что же, друзья мои, хотите, чтобы и я ушел от вас по своей воле или по воле директора?

– Сергей Федорович, не хотим! – пропели в несколько голосов.

– Но ведь если вместо тихого часа у вас будут драки и битье лампочек – этого не миновать.

– Сергей Федорович, – как будто жалуясь, сказал Пастухов, крупный переросток, – мы ведь не первоклассники, чтобы спать. И все-то не спят – кто чем занят.

– Так что же делать?

– Не знаю. – И он с ухмылкой пожал плечами.

Тогда-то мне и пришло на ум первое организованное нарушение режима.

– Хорошо, кто все-таки не против во время тихого часа поспать или просто полежать – поднимите руку.

Ни одной поднятой руки, все ухмылялись. Сам я ночами готовил контрольные работы, много читал – и с удовольствием поднял бы руку за тихий час, но мой режим никого не интересовал. До этого я побывал и у девочек: все они что-то зашивали, пришивали или гладили в хозяйственной комнате. Вывод напрашивался один: этот час надо занять чем-то для отдыха.

– А что, давайте в это время устраивать литературно-музыкальный час.

– Это как? – спросил староста класса.

– Будем читать вслух любимые стихи, слушать музыку.

– Скучно, – тотчас оценил Пастухов.

– Будет скучно – другое придумаем. С завтрашнего дня и начнем. Стихи, скажем, об осени, можно прочитать, а лучше выучить наизусть, но чтобы от души, с выражением. А может быть, кто-то сам стихи пишет.

– О-го-го-го! – отозвались без малого все. На это я не обратил внимания.

– Захотим, прочтем повести Пушкина или рассказы Чехова. Лиха беда начало. Вот и начнем.

Переглядываются, усмехаются – и молчат.

– Вам задание: вспомнить или найти стихи об осени по своему вкусу. Завтра и займем час отдыха…

Пора было собираться на самоподготовку в класс. А я отправился к старшему воспитателю. Просил проигрыватель и несколько пластинок по моему выбору. Хайрула Утюгенович, обрусевший казах, хитровато щурясь, спросил:

– А для какой необходимости?

И я ответил, что тихий час нередко превращается в час безобразий, пояснив, каким образом хочу организовать отдых.

– Действительно, с тихим часом – не только у мальчиков, но и у девочек – головная боль. Попытайтесь, только вряд ли что получится. – Он выдал мне проигрыватель, я выбрал несколько пластинок: Чайковского с «Временами года», Римского-Корсакова, Глинку с музыкой к «Руслану и Людмиле», другие не запомнил.

Но уже в тот же вечер, в ту же ночь я понял, что замыслил невозможное: во-первых, пятиклассники – все-таки неорганизованные друзья; во-вторых, завтра ничего они мне не прочтут и даже не найдут; в-третьих, ежедневно такие часы проводить нельзя, максимум два раза в неделю, а то и один раз. Дома у меня были избранные Пушкина, Лермонтова, Кольцова, Есенина и что-то из современных поэтов. Решил поступить так: начать с Есенина самому, а Пушкина предложить для ребят – помечу, пусть выбирают, переписывают, учат наизусть к следующему часу, который вместе и определим – когда? И оказалось, я правильно предугадал: стихи нашли из учебника, да и то никто не выучил наизусть. Предложил прочесть: читали сбивчиво, торопливо, так что слушатели посмеивались.

– Молодцы, ребята, – похвалил я их. – Но сегодня я сам почитаю вам стихи Сергея Есенина, предупреждаю, только для начала… – Доступно, как мог, рассказал о поэте: кто он, откуда и почему так мало прожил – его убили. – Но остались его изумительные стихи, которые до сих пор не собраны и не изданы в нескольких томах. Стихи у него разные, их много, но сегодня мы послушаем стихи об осени.

И, не раскрывая книги, прочел им четыре первых строки:

– Так вот, ребята, сердце или душу могут успокоить родители, товарищ или друг, может успокоить и музыка, которая неощутимо входит в наше сердце и сознание…

И я включил проигрыватель с «Временами года» Чайковского. Включил на такую громкость, чтобы только-только было слышно, и, приметив, что они вслушиваются, начал читать не во весь голос:

И это стихотворение я не прочел до конца. Но когда закончил пятиклассники мои как будто разом вздохнули. А музыка продолжалась, я читал и читал выбранные заранее стихи и даже не услышал, как в дверь проник Хайрула Утюгенович и присел на стул за моей спиной.

Зная, что пластинка проигрывается минут двадцать – двадцать пять, я и закончил свое чтение с отключением музыки. Затем мы договорились, что литературно-музыкальный час будем проводить дважды в неделю – час я читаю, час они. Я оставил им стихи Пушкина с рекомендацией выбора. Их следовало прочесть или выучить наизусть в музыкальном сопровождении. Мы даже не говорили о том, интересно или нет, восприняли как урок.

Когда же я свернул проигрыватель и пошел в классную комнату, чтобы закрыть музыку в шкаф, вышел со мной и старший воспитатель.

– Поймут ли, Сергей Федорович? – спросил он.

– Пусть впитывают, – говорю.

– Ты только им «Москву кабацкую» не читай.

Я усмехнулся и промолчал. А он предложил:

– Заходи ко мне, покурим.

Как я и предполагал, разговор продолжился:

– Завтра весь интернат будет знать о твоей затее… А на следующий час придут все твои девочки в спальную к мальчикам.

– Что же из того? Пусть приходят.

– А вот этого допускать нельзя.

– А если не придут…

– А если придут, тогда что? Рассаживать на кровати? Может быть, в классе?

– Нет, необходима иная обстановка – это же не урок музыки. А в классе холодно – и без того надоедают им классы.

– Хорошо, у нас есть классная комната, планировали для занятий на музыкальных инструментах. Там есть небольшой стол, стулья, добавить еще десяток – все и разместятся…

Так и решили в случае необходимости. Действительно, в назначенный день пришла часть девочек с претензией, а почему это не у нас – чем мы хуже?

Общими силами провели и Пушкинский час. После этого стало ясно, что всех их надо учить читать стихи, хотя бы соблюдая паузы, знаки препинания, и вкладывать в чтение частичку души. И дело, казалось, сдвинулось. На педсовете старший воспитатель отметил как удачное мероприятие в тихий час. Но слишком скоро меня подстерегало очередное нарушение режима и педагогических правил.

Всем было известно, что с третьего по восьмой класс мальчишки играют в лянгу[3]. Играли в любом месте и поделать с этим ничего не могли, а тогда даже и не пытались. И вот однажды, стоя в дверях спальной комнаты, я наблюдал, как режутся в лянгу мои пятиклассники. Что я могу, что им сказать? Чихали они на запреты! – какую-то долю минуты соображал, а сказал то, о чем и не подумал:

– А плохо же вы играете… – Лянги тотчас исчезли. – Да не прячьте, не буду отбирать, новые наделаете… А играете вы плохо.

Ухмыляясь, Пастухов сказал:

– А что, Сергей Федорович, вас-то я обыграю. Меня никто не обыгрывает.

На мгновение я даже растерялся – восемнадцать лет назад меня тоже никто не обыгрывал.

– Действительно, – совершенно не подумав, говорю, – давай сыграем. – Такого ответа никто не ожидал. – Только с условием: я проиграю не буду запрещать вам играть, ты проиграешь – вы отдаете мне все лянги – и никогда не будете играть, хотя бы в интернате.

– Ого! – Пастухов и голову загнул в сторону.

Тогда, кажется, я и не сознавал, что это, наверно, может стать последним днем моей работы, что добровольно соглашаюсь на свое увольнение. Но условие было сказано – нельзя же терять свое слово. Или гордыня взыграла – говорю:

– Ребята, вы поняли условие? Согласны?

– Поняли, согласны! – несколько голосов. И лишь староста класса, Таратурин, сказал:

– Сергей Федорович, проиграете… не надо. – И я понял по голосу: он угадывал, что может случиться.

Но нас уже окружили болельщики, и я закалывал большими канцелярскими скрепками штанины брюк; затем повесил пиджак на спинку стула, мысленно повторяя: «Я должен выиграть», – и тогда еще не сознавал, что завтра же весь интернат будет знать: воспитатель с воспитанником на спор играли в лянгу. Выбрал лянгу полегче и предложил:

– Начинай.

– Сергей Федорович, может, не будем? Проиграете.

– Если отказываешься, ты проиграл. Все по договоренности.

И тогда он начал игру. На нем была неподходящая обувь, и на первом же упражнении он срезался.

Все окружающие нас молчали, лишь изредка эхая или помыкивая. С первого захода я выполнил два упражнения, на третьем срезался. Пастухов напрягся, ему подсунули войлочные тапочки, и он без труда опередил меня. Но у меня в запасе оставался подход, и я всякий раз догонял его. Когда же подошли к сложным фигурам, игра выровнялась: он привык быстро играть, а лянга была медленная, легкая – и он срывался. Мне же такая медлительность помогала, иначе я задохнулся бы. Когда же дело дошло до конечного безостановочного «аллюра», я понял, что ноги отказываются слушать меня. Он должен был выиграть, но в последний момент, замешкавшись, перебросил лянгу за спину. А у меня и сердце гулко стучало, и ноги тяжелели – это все. Но взыграла во мне школьная шустрость: я стал бить лянгу повыше, чтобы успевать сделать очередной «аллюр». А это сложно для взрослого – в подскоке правой ногой бить из-под левой – пять раз без остановки! Я уже изнемог наверно, поэтому в последний раз лянга полетела в сторону, а ее надо было поймать руками. В отчаянии я метнулся за ней – поймал, но едва не упал на пол.

– Эх ты, Пастух, проиграл! – с укоризной со всех сторон.

А я не мог отдышаться. Когда же свободно вздохнул, быстро надел галстук, пиджак, причесал волосы – и только тогда реально подумал: «Сейчас писать заявление или ждать, когда предложат?» А между тем спокойно сказал:

– Выкладывайте лянги на стул и проходите за парты – пора готовить уроки.

Все прошли, на стуле осталось три или четыре лянги.

– А я-то думал, что вы честные ребята. Можете и эти забрать.

Они молчали.

На следующий день, еще до занятий, вызвал меня старший воспитатель. Здесь же был и директор. Пришлось объясняться – и это унизительно. Я заговорил об уходе. Но проблема с поголовной игрой оставалась. Они понимали это, потому, наверно, решали ограничиться строгим выговором. Но вошла в кабинет завуч.

– Пастухов из пятого что-то просится к вам, – сказала она.

– Пусть войдет, – согласился директор.

С минуту Пастухов стоял потупившись.

– Сергей Федорович, мы больше в лянгу не играем.

– С каких это пор? – строго спросил директор.

– С сегодня… Извините нас, Сергей Федорович, вот и лянги принес – все. – И он начал выкладывать из всех карманов на стул лянги разных мастей. – Не уходите от нас, – клоня голову, заключил Пастухов.

– Хорошо, иди, Пастухов, – напутствовал директор. Все закурили, помолчали. – Ну что ж, – первым заговорил директор, – сегодня вы, Сергей Федорович, выиграли, но запомните – это не метод воспитания…

Прошла спокойная неделя. Провели час отдыха, вновь по Пушкину. «Дети как дети», – успокоившись, думал я. Но уже на следующий день, в субботу, класс как будто подменили. Отличались мальчики: кого бы из них я ни остановил, кого бы ни стал оговаривать, все они хитровато улыбались. А к четырем пополудни, когда отпускные на воскресенье были уже розданы, доброй половины пятиклассников в классе не оказалось.

«Так вот оно, только начинается, – невольно подумал я. – Эти «басмачи» устроят мне веселую жизнь».

– Где остальные? – Молчат. – Я спрашиваю вас: где остальные?

– Наверно, ушли или гуляют, – ответил кто-то нерешительно.

– Как – домой? Как – гуляют? Я никого не отпускал!

– А отпускные, – напомнила одна из девочек.

– А я вот и отберу отпускные, у всех, – говорю сдержанно и сажусь к столу.

– Ну-у-у! – отозвались хором… – У них и отбирайте.

Я чувствовал, как негодование всего дня оборачивается в гнев… Расписывался в дневниках, когда дверь без предупреждения распахнулась, и в класс ввалились несколько возбужденных воспитанников, с ними и девочка. Они без слов выстроились у доски.

– Может, вы для начала спросите разрешения, а затем объяснитесь?.. Где вы были?

– Гуляли, – ответила девочка, Валя Корня. За партами хихикнули.

– А что выстроились? Думаете, на этом все и закончится?

– Нас Хайрула Утюгенович уже наказал, велел передать вам, чтобы мы у доски стояли, – это уже Пастухов.

– Вот ведь как хорошо! – Я и руки развел. – Всех?

В это время дверь отворилась, и еще трое вошли в класс с вопросом:

– Можно?

– Что, и вас наказали?! – с возмущением воскликнул я.

– Ага, – ответил один и вынул из кармана рогатку. – За это… велел стоять в углу.

Я настолько растерялся, что не мог найти необходимых слов:

– Да вы, да вы что – в своем уме? – и в то же время соображал: «Как же поступить? Что делать? Так оставлять нельзя».

– Итак, друзья мои, у кого отпускные – на стол.

С улыбкой по очереди подходили к столу, аккуратно клали бланки с подписью и отходили к доске. Я поднялся со стула.

– Вы что, собственно, улыбаетесь? Или вам все нипочем?.. Рассказывайте, за что наказаны… Ты, ты что натворил? – обратился я к крайнему.

– Я? Подрался с Баймухомедовым… А тут директор – наказал.

– А ты за что?

– Я? А я на лестнице катался…

Уже пятеро ответили, когда, оглянувшись, я возмутился:

– Вы что, в конце концов, ухмыляетесь? Лампочки бьют, дерутся, из рогаток стреляют! Вы что – хулиганы? – В это время и заметил, что они за спинами что-то прячут. – Что там еще? Выкладывайте.

Староста класса, Таратурин, вышел вперед, в руках его был непонятный сверток. В долю секунды в классе наступила полная тишина.

– Сергей Федорович, – начал Таратурин, – от имени нашего класса… поздравляем вас с днем рождения! Мы желаем вам…

Что-то говорить еще было невозможно. Все закричали:

– Ура!!! – Захлопали крышки парт, и мгновенно я оказался в окружении. И только теперь я вспомнил, что сегодня – день моего рождения. Забыл, а напомнить некому… В памяти провернулся весь минувший день, и все стало так ясно и просто, по-детски умело разыграно.

– Друзья мои, – я пытался улыбнуться, – спасибо вам. Но как вы узнали?

– А вот узнали, – лукаво улыбаясь и клоня голову набок, сказал хитренький Курмамбаев.

– А я и забыл совсем…

Смотрит мальчик на море – корабль тонет в горизонте… Тихо. Лишь шипучее дыханье мягкого прибоя. Небо, высокий берег – и никого вокруг. По соседству за кустарниковой заставой приютился детский санаторий, но и там тихо – больные дети спят по режиму.

Если же пройти в бухту, то даже и в этот ранний час на городском пляже можно встретить отдыхающих. Пощипывая пальцами воздух, одни медленно входят в воду, другие на берегу пытаются достать руками песок – туго сгибаются поясницы.

А здесь, на камнях, и до общего пробуждения безлюдно, и днем безлюдно, потому что скалист и обрывист берег, холодная вода и дно устлано стадами отполированных валунов. Валуны ленивы, и только во время шторма, как будто играя, выныривают они из хляби.

Мальчик думает, что по ночам море спит, а просыпается с первыми лучами солнца. И тогда все оживает: шелохнут ветвями подводные джунгли и – повернутся к солнцу; на камень осторожно взберется краб – под солнце; малахитово-зеленый бычок выщелкнется из расселины и замрет – под солнцем, точно удивленный.

А то вдруг моряна тягуче тронет лицо – и дохнет море йодистым перегаром и штормовым ознобом…

Все ближе и ближе шуршит жухлая трава, все ближе надсадное дыхание и поскрипывание костылей.

«И что ей от меня?» – с досадой подумал мальчик. И вот уже рядом, за спиной, как и вчера, сдерживая одышку и волнение, она сказала:

– Здравствуй, мальчик…

– Тебе что? – угрюмо спросил мальчик, даже не взглянув на нее.

– Ты опять сердитый, да? – Девочка шумно вздохнула. – Можно я сяду?

– А мне-то что – садись.

Скользя руками вниз по костылям, осторожно опустилась она на землю, села и помогла разместиться своим почти беспомощным ногам.

– А меня вчера ругали… так, немножко, – и засмеялась тихо и растерянно.

– Значит нельзя – не уходи.

– А ты почему морщишься? Я тебе мешаю думать? – Девочка как будто встревожилась и сказала, хмурясь: – Мне уйти?..

– Как хочешь… Я подумал: плохо, наверно, болеть.

– Привыкла. – И девочка вновь тихо засмеялась, на этот раз радуясь, что он не уходит, как ушел вчера, стоило ей только приблизиться. – Мальчик, давай знакомиться.

– Я не терплю девчонок, они предатели и болтушки. – Мальчик криво усмехнулся и наконец-то глянул прямо на собеседницу. Она не смутилась.

– А я не девчонка и не болтушка.

– Кто же ты? – удивился он, и девочка вполне серьезно ответила:

– Не знаю. Только я и сама девчонок, кроме мамы, не очень люблю…

Мальчик недоверчиво пожал плечами, покрутил себе ухо и только после этого сказал:

– Уж если так, то давай, – и предложил ей свою крепкую не по годам ладонь. – Боряныч.

– Боряныч?! – она искренне и простодушно удивилась. – Это что, твое отчество? А имя?

– Борян.

– Я буду звать тебя Борисом.

– Нет, не надо, – он покачал головой, – я привык Борянычем, меня и отец так зовет.

– Хорошо, – поспешно согласилась девочка. – А меня – Лиля.

– Лия?

– Лиля, – поправила она. – Ли-ля. А что?

– Лия, – повторил он и отпустил ее ладошку.

– Боряныч, что с тобой, а? – встревожилась Лиля.

– Так, ничего… Мне пора, я пойду. – Он легко поднялся, тоскливо глянул в море и пошел прочь.

Лиля осталась одна. Ей стало горько, так горько, что она вновь сознавала себя безнадежно больной. Надо было подниматься, спешить в санаторий, пока, вероятно, не хватились, а сил не было. Хотелось опрокинуться лицом в траву и навсегда остаться здесь – на краю земли…

Дома была мама – лучшая в мире мама. Приходили из школы ребята, они увозили ее в коляске по гранитному берегу Невы в тенистый сад. Она привыкла к постоянному окружению, к городскому шуму здоровой жизни. А здесь, в санатории, все больные, поэтому непривычно и тяжко. В письме мама обещала приехать через две недели, а пока тоскливо: ночью снятся плохие сны, и Лиля просыпается задолго до подъема. За окном еще пепельно-серо, когда она уже читает, а чаще – рисует. Первое время, чтобы не тосковать в одиночестве, Лиля пыталась уснуть, но с тех пор, как увидела мальчика с ластами, с маской и трубкой, который прошел мимо окон и на второй день, и на третий, с тех пор она уже не пыталась уснуть – ждала… Каждое утро, сокращая путь, он проходил через двор санатория к морю. Мальчик всегда бывал свеж и бодр. Лиля не задумывалась, куда и зачем он спешит, ее даже не интересовало, здешний он или отдыхающий. Радовало то, что он есть на земле и что каждое утро спешит к морю. Она так быстро привыкла к нему, так улавливала его состояние и настроение, что однажды утром тотчас поняла: что-то случилось. В его походку вкралась неуверенность. А еще через день уже как будто полчища грусти и горечи бессовестно обрушились на него. И Лиля решила помочь мальчику. Но как помочь и чем – она не знала.

В тихом восходе, когда не только больные дети, но и дежурные нянечки мирно спали, Лиля вышла из зеленого санаторного флигеля. Ей казалось, что она непременно должна дойти. Но уже во дворе Лиля поняла, что не так-то просто будет одолеть расстояние, – до моря шагов, наверно, двести! Дрожали руки, а она всего лишь пересекла дворик и подходила к морской калитке.

На крылечко флигеля вышла заспанная няня. Женщина привольно зевнула, да так и осела с открытым ртом. Лиля в это время задела костылем за ракушковую дорожку – и упала.

– Ба-атюшки, – охнула нянечка и, растерянно оглядываясь, поспешила на помощь. Она так смешалась, что была в состоянии повторять один и тот же набор слов: – Куда же это ты, родненькая, батюшки, ушиблась, родненькая…

Не по годам легко она подхватила Лилю на руки. В палату внесла тихо, уложила тихо, вытерла ей лицо и руки и только тогда, как будто заискивая, сказала, клоня голову набок:

– Ты, дочка, врачу не говори… А я тебе грушу принесу.

– Нет, нет, никогда не скажу, – живо согласилась беглянка, и губы ее задрожали.

Весь день Лиля заставляла себя лежать, чтобы сберечь силы к следующему утру…

И утром Лиля дошла. Она не упала, остановилась за спиной Боряныча и с трудом выговорила:

– Здравствуй, мальчик. – Ей казалось, что он поднимется навстречу, улыбнется, скажет: «Здравствуй» – и, как бывалый товарищ, протянет руку. Но мальчик молча поднялся, прихватил свои плавательные снасти и быстро ушел по берегу моря.

А потом Лилю несли на носилках и укоряли за нарушение режима. Но она не плакала, хотя и думала, что теперь-то все пропало: будет строгий надзор и ей никогда не выйти за калитку. Да и надо ли за калитку! Обидел – злой мальчик. И все же она не хотела знать его злым. Уже к вечеру Лиля простила мальчика, оправдала его… И появился новый план: утром бежать через окно – не увидят!

Одного не знала Лиля, не догадывалась об одном: добрые врачи все знали и, посовещавшись, уже разрешили ей дерзкие «побеги», так что можно бы и через двери. Не ведала она и того, что из кустов ириса за ней терпеливо наблюдала нянечка. Не знала девочка хитростей взрослых, поэтому и замирало сердце, как у разведчицы военной поры…

И вновь сухое шуршанье по траве, и опять он встретил недоброжелательно – и опять ушел, хотя и после знакомства.

Но на этот раз ушел не совсем. Смущенный непонятным знакомством, Боряныч скоро возвратился.

– Ты что плачешь? – спросил он строго. Она молчала, и вздрагивали ее плечи как будто от смеха. Боряныч нахмурился и ниже склонился над Лилей: – Ты что…

Он никогда не был врагом девчонок, но и не дружил с ними. Слыл драчуном, рос молчаливым и хмурым, поэтому уже в первом классе его прозвали Баранычем, а потом он стал на всю жизнь Борянычем. Но и прозвище не изменило его характера. Больше всего на свете он любил отца и море. Иногда одиночество угнетало, но мальчик научился думать и мечтать самостоятельно. А разговаривал он со всем тем, что его окружало.

Летом Боряныч просыпался рано, когда еще пеленались в тумане предгорья, когда город, освеженный ночной влажностью, спал, а солнце не вывернулось из-за горизонта.

– Ну, привет, – шепотом говорил он умывальнику. – Как температурка? – и пальцем осторожно нажимал на бронзовый дудок.

– Так, так, опять ты раньше меня поднялся, – выговаривал он петуху, который любил оставлять нашест ни свет ни заря. Петух в ответ гортанно хрипел – даже он соблюдал тишину! – щелкал клювом, клонил набок голову, затягивал пеленой один глаз и подбирал под себя когтистую лапу, как будто говоря: «Ну, продолжай, продолжай – слушаю».

Боряныч быстро собирался, выходил за ворота и только тогда облегченно и шумно вздыхал. На улице не надо было бояться, что потревожишь отдыхающих квартиросъемщиков. Это закон. Хотя отдыхающие вообще Борянычу не нравились – все золотые пески и город они превращали в свалку… К больным особое отношение: на них нет обиды и гнева. Больные обычно казались Борянычу настолько слабыми и беспомощными, что невольно рядом с состраданием было и отвращение – это неприязнь здорового ко всему, что связано с больницей и смертью.

А тут эта девчонка, да еще и плачет.

– Ты что плачешь?! Что-нибудь случилось? – повторил Боряныч.

– Случилось, – не открывая лица, в ладони ответила Лиля. – Ты ушел…

Это уж совсем не понравилось. Он усмехнулся, но тотчас пожалел об этом: сколько же боли и негодования было в ее коротком взгляде. И Боряныч поспешил оправдаться:

– Я вот и пришел… я ведь не плачу.

Теперь Лиля усмехнулась. Подняв на него свои круглые серые глаза и мягко распустив в улыбке большой рот, она сказала:

– А ты разве умеешь плакать?.. Ты такой сильный. – И она запросто, восхищаясь, потрогала его руку чуть повыше локтя.

Боряныч даже брови перекосил.

– Ты зачем так рано выходишь? Зачем? – беспощадно повторил он.

– Я думала, значит… я думала, что с тобой что-то случилось – ты уже целую неделю хмурной.

Боряныч так и вспыхнул:

– А ты откуда знаешь?!

– Откуда-откуда – из окна. Я по утрам тебя вижу. – И, чтобы доказать правдивость своих слов, Лиля поспешно добавила: – Я тебя даже рисовала! – Она запустила руку себе за пазуху и вытянула оттуда осьмушку ватмана. – Вот – это ты.

Боряныч хмыкнул и оценил сдержанно:

– А что – похож, только очень уж здоровый, как Атлант.

– Моя мама художница, она и меня учит… Хочешь, я тебя акварелью нарисую?

– Нет… что-нибудь другое.

Небо было облачное и удивительно прямое. Море спокойное и глянцевое, точно отутюженная скатерть под пленкой. Мягкая волна подкрадывалась к берегу, игриво накатывалась и отливалась сонно. Ребята и не заметили, как оба приумолкли. Первым очнулся Боряныч. Он поскреб пальцами затылок и спросил рассеянно:

– А где твоя мама… она что рисует?

– Мама, – механически повторила Лиля, – мама в Петербурге. Она иллюстрирует… рисует картинки для детских книжек, но мама умеет рисовать все… Боряныч, а почему ты такой… не такой – загрустил что?

Боряныч уже собрался с ответом, когда послышались за спиной шаги. Оба оглянулись: няня. Ей надоело сидеть в кустах, она шла решительно, и Лиля содрогнулась в ожидании упреков.

– Боряныч, – шепнула Лиля, – ты завтра придешь?.. Я обязательно убегу.

– Ли-лич-ка, – неожиданно добро запела няня, – детка, пойдем. А то врач узнает.

– Приду, – шепнул Боряныч.

– Раз-два, три-четыре, – доносилась спортивная радиокоманда из санаторного дворика.

И пришло новое утро. И похрустывала под костылями ракушковая дорожка, шуршала жухлая трава, опаленная южным солнцем, и вновь от напряжения Лиля кусала губы. Когда же она вышла из-за кустарника на берег, то на мгновение растерялась – Боряныча не было. Однако на его месте лежала одежда.

Лиля уже сидела на берегу – и дыхание восстановилось, когда сказочно вдруг появился Боряныч: плечистый, крепкий – можно было подумать, что ему не пятнадцать, а восемнадцать лет, – он впервые спокойно улыбался. Рыбьей чешуей, синевато-белым пламенем горели на нем капли моря. Маска на лбу, как шахтерская лампа, над головой трубка, в одной руке ласты, в другой – краб.

– Боряныч, здравствуй! – радостно встретила его Лиля. Она смотрела на него и восхищалась им, наверное, как художница.

– Привет, это мы, – чинно ответил Боряныч. – Изловил краба – вот. – И он посадил его перед Лилей в маску. Раскорячившийся на клешнях, краб был велик и грозен.

– А он гордый, – оценила Лиля. – А его погладить можно…

– Прихватит! – Боряныч и перехватил ее руку. Лиля знала, что крабы щиплются до крови, она и не решилась бы гладить краба, но испуг и предупреждение Боряныча точно обласкали ее. Он понял это и смутился. И чтобы не выдать себя, быстро начал одеваться.

– Маленький, хорошенький, кусака, – поглаживая прутиком кремнистый панцирь краба, повторяла нараспев Лиля. А краб прислушивался, выкатывая перчины глаз. – Боряныч, Боряныч, а он понимает!

– По-моему, нет. – Боряныч присел рядом.

– А по-моему – понимает. Вот смотри. – И Лиля продолжила, как с маленьким ребенком: – Крабик, а в море хочешь?..

И точно: краб насторожился – и застучал клешнями по стеклу маски.

– Ну, что! Видишь – понимает! – возрадовалась Лиля.

– Может, и понимает, – нехотя согласился Боряныч. Лиля посмотрела на море, на краба и сказала, отбросив прутик:

– Мне его жаль… отпусти его в море… Постой, постой, – тотчас спохватилась она, – я его нарисую…

Лиля рисовала, краб терпеливо позировал, а Боряныч одиноко, смотрел в море.

– Вот и крабик останется с нами, на бумаге. Он будет нашим другом – хорошо?.. Боряныч, как бы это, ну, скажи, почему ты тогда загрустил?

И обреченно опустился он на землю, сложил ноги по-восточному калачиком и на какое-то время замер, задумался.

Он всегда любил море, как страстные охотники любят лес. Они любят его и знают до тайности, о любом звере могут говорить как о разумном по-человечески существе – и в то же время идут в лес с ружьем и не могут не убивать. Для них не убивать – значит утратить чувство любви к лесу вообще. Мальчик охотился в море.

– Я не помню, когда научился плавать. Научил меня папа, – начал он. – А папа – Морской Волк, так его называли знакомые. Когда-то на спор, со связанными руками он переплыл залив от пирса на Бимлюк – двенадцать миль. Это теперь отец и на море не ходит. – Боряныч досадливо усмехнулся. – Моя мать – ого! – она сделала из него скифа…

– Разве можно о маме так говорить, Боряныч!

– Я понимаю… так нельзя, но ты всего не поймешь, потому что ты маленькая и девчонка.

– Я не маленькая, – капризно возразила Лиля. – Я тоже большая и все понимаю… и мне скоро тринадцать лет.

– Ты – маленькая, – упрямо повторил Боряныч. И Лиля не стала возражать, она не хотела перечить…

– Мне никогда не давали денег, правда, отец иногда подсовывал мелочишку. Но, не думай, все это, – он кивнул на маску, трубку и ласты, – я купил на собственные. Отец научил меня доставать деньги из моря. Он раньше говорил: «Денег в море кадка, была бы ухватка – ныряй и бери». Я мечтал о подводном ружье, об охоте с аквалангом. И я купил ружье…

Утро было погожее. Вода чистая и как газированная. Ведь не случайно отец говорил сыну: если даже верблюд плюнет в море, оно не станет грязнее, а верблюд чище.

– Косяки выходят рано на лежку под солнце. Я взвел ружье – это было вон там, налево. Метрах в ста от берега в окружении камней илистая желтоватая поляна. Я тихо поплыл туда…

Поляна как будто колебалась, жила, устланная лобанью. Выстрел, вслед гарпуну буравчиком закипела вода – и через минуту Боряныч подвесил к поясу рыбину килограмма на три.

– Дно уже плохо просматривалось, когда я решил обойти косяк, чтобы надвигаться в сторону мели. Но косяк беспорядочно метался – чем-то напуган. Поглубже вдохнул и нырнул в атаку. Но оказалось глубоко, наконец я выстрелил – и промазал. Но ружье не дернуло из рук, как это случается, когда промажешь, – значит, гарпун достал какую-то цель. Я выпустил отяжелевший воздух, пошел вверх и только тогда понял, что гарпун мой засел: может быть, между камней или в топляк вонзился. Я рванул ружье – бесполезно, капроновый тросик не оборвать: ружье мое пошло на дно. Я задыхался, в глазах как будто лопались кровяные шарики, в голове с болью стучало. Выплюнул изо рта трубку – и теперь уже нахлебался… А потом, потом я просто тонул, – горестно продолжал Боряныч. – Я понимал, что тону, но кто-то выталкивает меня на поверхность. Когда же наконец я хватил воздуха и в глазах прояснилось, я опять начал тонуть – от страха, потому что рядом увидел…

– Акулу, – в страхе прошептала Лиля и даже дыхание не могла перевести.

Боряныч грустно улыбнулся:

– Нет, к нам акулы не заходят. Я увидел дельфина… Он поднырнул под меня и вытолкнул на воздух.

– Ну а дальше что, дальше… – Лиля и не замечала, что трясет Боряныча за руку.

– Что дальше… дальше просто. Когда я сам мог держаться на воде, он носился вокруг меня – скрипел, свистел и радовался. Потом он замер передо мной, посмотрел на меня прищуренными глазками и как человек улыбнулся… Я еле плыл. Он провожал меня до мели. Когда же я встал на ноги и снял маску – он как торпеда пронесся на глубине, выпрыгнул из воды, свистнул и ушел в море. Одно заметил я, что правый грудной плавник у него белый…

Случилось это месяц назад. Был день как день, море как море, люди как люди – и только Боряныч переживал свое непредвиденное перерождение. Все произошло как будто во сне, и только отсутствие ружья заставляло верить случившемуся. Боряныч потерялся. То он бездельно бродил по улицам, то возвращался к морю, а когда все-таки осознал беду реально, ткнулся лицом в землю и заплакал.

Несколько дней он боялся моря, не ходил даже на берег. Несколько ночей его мучили кошмарные сны. Но как ребенок, который, решив, что он кровно обижен матерью, после нескольких часов отчуждения почти насильно заставляет себя забыть обиды и со слезами раскаянья и прощенья бросается в объятия к матери, так и Боряныч в одно утро, пережив сиротство, бросился к морю. Бежал он от дум, от снов, от одиночества и от горя, чтобы еще раз присягнуть морю в своей верности. И как растроганная мать принимает в объятия очищенного страданиями ребенка, так и море приняло мальчика.

Они лежали на берегу лицом к морю.

– Я ведь никому об этом не рассказывал, – Боряныч покачал головой, – никому, тебе первой… А когда я снова вот отсюда увидел Ваву…

– Какого Ваву? Ты мне не говорил о Ваве.

– Вава, ну это и есть дельфин. Мне отец рассказывал: когда он служил моряком, то их торпедный катер часто сопровождали два дельфина. Один из них – с белым плавником. Шустрый такой, и моряки прозвали его Вавой. Почти два года они появлялись возле катера. Привыкли и даже рыбу брали из рук. И вообще, Лиля, настоящие моряки дельфинов не обижают. Дельфины помогают людям в беде… А потом подругу Вавы, Лию, убили промысловики – и Вава навсегда ушел в море. С тех пор прошло уже много лет. И вот, видишь, Вава и меня выручил…

И Боряныч вновь рассказывал о том, как ждал он дельфина и как однажды он приплыл, как узнали они друг друга и обрадовались, как они купались и играли с ним. И так изо дня в день, каждое утро.

– А потом он не приплыл, помнишь, тогда… И до сих пор его нет. Что-то с ним случилось… Ты любишь море?

– Не знаю… Я небо люблю.

– Ты что улыбаешься?

– Потому что мне хорошо: мы вдвоем – и солнце взошло…

– Как ты думаешь, жив он?

– Вава? Точно.

– Он мне всегда казался человеком – бывал и грустным и веселым. Когда грустил, ему нравилось, чтобы я его гладил. Иногда он горестно закрывал глаза и плакал. Дельфины все понимают и даже говорят. Они умные, как люди, и добрые. Обезьяна по сравнению с дельфином – дура… Только теперь он не приплывет.

– Как это, Боряныч! – вдруг возмутилась Лиля. – Он приплывет, вот увидишь!.. Надо только верить – и тогда все будет хорошо. Настоящий друг не забудет, не оставит в одиночестве… Мы будем думать о нем – и он приплывет. Может быть, он в Индийском океане – погостит там и приплывет. У него сигнализация, услышит нас – и приплывет…

– Когда я опаздывал, он ждал меня вон за той волной. Я громко кричал: «Вава, плыви сюда!» – и он подплывал к берегу.

– Вот здорово, Боряныч!..

– Лиля, пора идти, – неожиданно ворвалась песня няни, так что оба вздрогнули.

– Не пойду, – с досадой огрызнулась Лиля.

– Тогда я скажу врачу.

– А я и спрашивать не буду… – Лиля спохватилась и уже тихо сказала Борянычу: – Возьми «Море» и краски, завтра принеси – я дорисую.

Боряныч ответил смущенно и сухо:

– Мне все равно, но завтра, может быть, я и не приду.

Но Лиля верила, что он придет – и не только к Ваве, но и к ней.

Утром не пришла Лиля. Далеко проснулось солнце, ближе – проснулся город, еще ближе – море, а ее не было. Боряныч пытался убедить себя в том, что у него просто плохое настроение, однако тревогой обволакивало все плотнее. И наконец он побежал в санаторий.

Окно было приоткрыто, из палаты доносились приглушенные голоса. Боряныч, притулившись под окном, прислушался.

– …тебе вредно волноваться. Не забывай, что ты в санатории. Здесь режим, здесь ты проходишь курс лечения. С вечера у тебя поднялась температура, ты переутомилась. Тебе надо отдохнуть, успокоиться. И плакать не надо.

– А я и не плачу, – ответила Лиля. Боряныч от удивления чуть не кашлянул. Он ожидал слезливости, болезненности, но услышал голос надежного друга – и ни капли слез.

– Но ведь ты плакала, – наверно, стараясь обезоружить, настойчиво повторила собеседница.

– У меня умерли друзья – медузка и крабик. Несколько дней они жили в литровой банке.

– Таких друзей можно принести сегодня же. У нас этого добра хоть отбавляй.

– Нет, – твердо прозвучало в ответ, – это наши… мои друзья, а друзья не повторяются.

После паузы собеседница ответила менее строго и внушительно:

– Ты это очень хорошо сказала: друзья не повторяются… Но запомни, не повторяются и прожитые дни. Нельзя добровольно омрачать жизнь, иначе вся она может превратиться в ночь. Я врач и вижу, что тебе необходимо отдохнуть, чтобы новый день был бы для тебя вдвойне радостным. Ты согласна?

– Да, я буду лежать.

– Вот и хорошо…

Мягко в притворе стукнула дверь. Помедлив, Боряныч заглянул в окно. Лиля лежала высоко на подушках: лицо строгое, глаза закрыты.

– Лиль, – позвал Боряныч и шире открыл окно. Она вздрогнула, брови сошлись, розовым зайчиком на щеке запекся румянец.

– Боряныч?.. Он приплыл?

Боряныч молча покачал головой: нет.

– Ты все слышал? – спросила она, и губы скривились.

– Что слышал? Я только подошел. Ты что, заболела?

– Чепуха, – уклонилась Лиля, – как всегда. Новая лечилка – сегодня мне нельзя. – И вдруг она встрепенулась: – Иди, Боряныч, иди к морю! Я буду думать о тебе и о нем, лежать и думать. – И она отвернулась лицом к стене.

– Лиля…

– Не надо, а то я заплачу, – предупредила она. – Иди. – И Боряныч впервые подчинился…

Впервые за последний месяц Боряныч уплывал далеко к горизонту. Он по-прежнему легко и толково работал ластами и медленно перед собой разводил руками море. Зеленоватая вода просматривалась отлично, дно казалось близким. А вот и солнце из утреннего облака брызнуло косыми лучами. В мгновение все преобразилось – живыми солнечными клетками покрылось дно.

Студенистые медузы абажурчиками висели бесконечной полосой. Они спокойно раскачивались, шевеля своей мягкой бахромой, под которой беспомощно ютились рыбьи мальки.

«Со дна медузы как Млечный Путь», – подумал Боряныч и поднырнул под колонию медуз.

На золотом от солнца квадрате сцепились два краба-песчаника. Они, казалось, неуклюжи и медлительны, однако таскали друг друга не на шутку. Боряныч набрал воздуха – и голубые ласты зеркально блеснули на солнце. «Метр, два, три, пять с половиной», – условно отсчитал Боряныч, когда руки коснулись дна. Драчуны не обращали внимания, они яростно работали клешнями. Поняв опасность, они расцепились, и четыре клешни застыли в боевой готовности. Еще секунда, и они оба кинулись на руку. Боряныч щелкнул одного по панцирю, другого по клешням. Первый моментально зарылся в песок; второй не унимался – преследовал трусливого врага. Наконец получив по загривку, и этот опомнился: боком, боком – и наутек.

Потом пожаловал морской кот. Распустив свой круглый хвост с кинжальчиком на конце, он лениво играл краями крылатых плавников, точно камбала, уставив оба глаза кверху.

К берегу погреться прошел косяк кефали.

Зачастили кустики морской капусты. Теперь Боряныч плыл совсем медленно то вправо, то влево, огибая полукруги. Есть! – и ловец скользнул ко дну. Рядом с кустиком капусты зарылась в песок витая раковина. Буравчиком торчал ее панцирный хвостик. Улитка спряталась, надежно затворив за собой дверь.

«Вот это рапан!» – восхитился Боряныч. Цветистая раковина – в две ладони!.. Солнце пекло вовсю, когда Боряныч закончил самое неприятное дело – выгнал улитку из ее собственного дома. Внутри домик был красновато-желтый, покрытый эмалью. В такой раковине вечно шумит море…

Кровать пустовала – Лиля на процедурах. Боряныч положил раковину на подоконник рупором в палату – и мгновенно исчез.

– А может быть, дельфины и люди были когда-то братьями и понимали друг друга… Может, у них в море свои города, свои рыбьи государства.

– Я же тебе говорил, что рыба только рыба, а дельфин – млекопитающее животное. Для них рыба, как и для нас, – пища. И не путай рыбу с дельфином.

– А может быть, дельфины были людьми? Только одни на суше, а другие – в море!

– Думал я и об этом. Даже представлял, что после какого-нибудь всеобщего бедствия на части земли не стало пищи. И вот сухопутные предки стали доставать пищу из моря. Тысячи лет они питались морем и постепенно перешли в морских обитателей. А с воздухом все равно не могут расстаться. Дельфину воздух, как и человеку, необходим.

– Вот, надо приучать дельфинов к земле, и тогда через много-много лет они будут разгуливать по суше.

– Нет, это сказка, – Боряныч вздохнул. – А вот научиться бы разговаривать с ними – это да.

– Это да! – подхватила Лиля. – Тогда сказал бы: друг мой, Вава, принеси мне вот такую рыбину. – И руки развела в стороны. – А он бы ответил: сейчас, а ты, Боряныч, сбегай за яблоками для моей дочки.

– Если бы люди любили дельфинов так, как дельфины любят людей. Сколько их перебили – и все из-за какой-то технической смазки. Знаешь, отец рассказывал, что многие промысловики бросали работу, уходили, потому что это убийство…

Чтобы отогнать нежеланную печаль, Лиля неожиданно засмеялась:

– Боряныч, Боряныч, а вот бы здорово: разбежаться и прыгнуть с этого берега в море – и на время превратиться в дельфина! Вот тогда все можно бы узнать! – Но тотчас и сказала с тихой грустью: – Мне так хочется потрогать море…

– Потрогать? В чем же дело – пошли.

– Как? Я ведь не могу…

Боряныч оглянулся по сторонам: никого.

– Хочешь, я донесу тебя? – решительно предложил он…

Один Боряныч ящерицей скользнул бы вниз по обрыву. Одного вел бы инстинкт. Но когда вмешались разум и ответственность, то спуск представился почти невозможным. Каждый много раз испытанный на прочность выступ грозил вырваться из-под ноги.

«Вот здесь не сорваться бы», – только подумал Боряныч, как из-под ног сорвался к морю небольшой камень. Они обмерли – и качнулись. В какой-то момент камешек показался роковым обвалом. Но ничего – тихо. И снова осторожная нога скользнула вниз…

Устроились на отшлифованной морем каменной плите – она полого выходила из воды, и даже незначительная волна, накатываясь, грузно подпирала ребячьи ноги. Оба молчали, не могли отдышаться после спуска. Наконец глянули друг на друга и улыбнулись.

– Во-он моя волна бежит: вот, вот, вот она! – И Лилина волна мягко накатывалась на ноги.

– Не застудись, – предостерег Боряныч. Но Лиля с горькой усмешкой лишь отмахнулась. – Вот тебе и море. Давай выздоравливай – плавать научу. За крабами будем нырять.

– Нет, этого никогда не будет.

– Не будет, не будет! – огрызнулся Боряныч. – Сама же и говорила: если сильно верить и хотеть, то все сбудется.

– Значит, я пока не научилась так сильно верить и любить, – задумчиво ответила Лиля…

Они замолчали. Казалось, что обоих охватило грустное раздумье. Однако грусти не было. В их еще детских и чистых душах творился непонятный им праздник, и этим непонятным они были поражены. На время они даже забыли дельфина Ваву, который помог им узнать друг друга и подружиться. Они даже не понимали, о чем каждый из них думает в своем молчании. А думали они обо всем: и о бескрайнем море, и о бесконечно высоком небе, и о не менее бескрайней предстоящей жизни, и о дружбе людей, и даже о любви… Об одном они не думали: как будут взбираться на крутой берег – какое теперь это имело значение! Ведь друзья рядом и счастливы.

Жил у нас на земле Беспокойный человек. Всю жизнь он искал правду и не находил ее. Все вокруг есть, а правды нет – и затосковал без правды. Но ведь помнил он в душе своей, что когда-то, давно, правда была рядом с ним, и ему было хорошо. Стоило только захотеть, увидеть или услышать, как он уже знал, правда это или ложь… Вспоминала душа, но когда и где это было – понять Беспокойный человек не мог. Поэтому горькой представлялась ему жизнь. И тогда уходил он в лес, чтобы никто его не видел, – и горестно плакал: обнимет дерево и плачет, упадет на землю и плачет, сядет на пень – плачет. Выплачет горестные слезы – легче станет. А когда человеку горько, и зверям в лесу горестно. Сбегутся они к человеку, сядут вокруг – и ну плакать. Успокоится человек – и звери разбегутся. Но легче от зверей не становится. Не может человек спокойно жить без правды. Хотя и чувствует он, что правда была с ним рядом, как брат родной, а вот когда, где? – не вспомнить. Потому и не может разобраться, где правда – где ложь. Слишком уж много лжи, так что зачастую выдают ее за правду. И даже говорят: у каждого своя правда, значит, всяк человек – правда. А с общей правдой на земле, мол, не прожить, тоска заест.

Вот и бегал в лесу от дерева к дереву Беспокойный человек – и плакал, когда вдруг деревья зашумели, да так, что шишки с елей и сосен посыпались на землю. Заяц, закинув на спину уши, убежал вон. Белка юркнула в дупло, но тотчас и высунула мордочку: что там? А там ничего: шумит лес, пригибаются деревья, как будто по ним идет некто невидимый. Но скоро все стихло – и тогда прозвучал повелительный голос:

– И что ты все бегаешь? Остановись.

Беспокойный человек остановился и невольно оглянулся по сторонам.

– Кто здесь? – спросил он, но ответа на вопрос не получил.

– Ты плачешь – душа твоя плачет: ты ищешь и не находишь… И не найдешь. Для этого необходимо знать, что есть правда… Ты плачешь потому, что ты утратил правду, ты знал ее, видел ее, ходил с нею рядом, но отказался, отвернулся от нее, забыл ее… Я сделаю так, что ты не будешь плакать – ты вновь станешь Мальчиком Витей и до тех пор будешь таковым оставаться, пока не найдешь отвергнутую правду и не ответишь на вопрос: что есть правда?

И вновь зашумел лес, посыпались с елей и сосен шишки…

Беспокойный человек запрокинул голову, он хотел увидеть того, кто говорил. Смотрел и смотрел вверх и какое-то время не замечал, что он уже Мальчик Витя.

И Мальчик Витя уснул возле пня. Вокруг был теплый мох, сон так одолевал, что глаза как будто склеились, а голова сама собою клонилась. Сладкий сон, такого он не помнил в своей жизни. Даже когда вокруг собрались лесные звери – и они рычали, ворчали, хрюкали, лаяли, пищали, визжали, – Мальчик спал. И тогда сказал Миша-медведь:

– Долго ли мы будем ждать?

Лиса прищурилась и с улыбкой предложила:

– И без него обойдемся…

– Без него… – хлопая одним ухом, хныкнул заяц.

– Так ведь ты, Кума, всех за уши обведешь, а Зайчишке и последнее ухо отхряпаешь, – басовито рыкая, отозвался медведь.

– Да уж, да уж, верно говоришь, Миша, – пропела Лиса. – Это ты травой кормишься, а я уже и мышей всех перевела.

– И не только мышей, – напомнил старый Еж, на всякий случай распушив иголки.

– Да разбуди его, товарищ Волк! – рявкнул Миша.

Волк клацнул зубами, запрокинул вверх морду и взвыл так, что трава волнами пошла.

Мальчик проснулся, протер кулаками глаза, открыл глаза – и засмеялся:

– Сколько вас! – и начал считать, загибая при этом на руках пальцы. Кулаки оказались сжатыми. – Во сколько! Не хватило! – И он потряс кулаками над головой.

Волк тявкнул и холодно сказал:

– Мы сбежались сюда, чтобы ты рассудил нас… Садись на пень и рассуди.

– Но я не влезу на этот пень, он слишком высокий, – с удивлением сказал Мальчик Витя.

Подошел Миша, поднялся на задние лапы, а передними подхватил Мальчика, посадил его на пенек и сам сел рядом на землю, так что их глаза были одинаково высоко.

Лось добродушно покивал рогами.

Подошел товарищ Волк, сел на собственный хвост по другую сторону от Мальчика и злобно произнес:

– Есть жалобы от Зайца и от Ежа. Послушаем, а рассудит нас он, – и мотнул пастью в сторону Мальчика.

Кабан гневно хрюкнул:

– И от меня жалоба!..

Лось ударил копытом в землю, даже зазвенело копыто:

– И от меня!

– Что же ты замолчал, товарищ Волк? – Миша показал зубы. И Волк тоже показал зубы:

– Не дошел черед… Начнем с Ежа.

Еж фыркнул и старчески закряхтел:

– Лиса бесстыжая загубила Ежиху с ежатами…

– Как?! – тявкнула Лиса. – Могу ли я такого колючего и гадкого?!

– Лисавета, не бреши… Знаем, как ты это проделываешь. – Миша зевнул и поскреб когтями свою грудь.

– А теперь Заяц, – продолжил собрание секретарь, товарищ Волк.

– Я протестую – это ущемление прав и клевета! – протявкала Лиса, и хвост ее поднялся трубой.

– Не лай! – гневно рыкнул Миша. – Заяц, ты что молчишь?

– А что говорить – все и так видно. – И Заяц потряс единственным ухом. – Лиса отгрызла.

– Ну, не могу – достал меня и этот клеветник! Да из его ушей только сапоги шить!

– Значит, на сапоги и оттяпала, блудница. – Миша оскалил зубы и зарычал. – Молчать!.. Кто еще?

Лось покачал рогами, тем самым говоря: «А еще я».

– Волк увел моего лосенка…

Волк так и клацнул зубами.

– Он же один по лесу болтался. Думали, приблудный.

– Ты, товарищ Волк, пастью думаешь, – бычась, сказал Лось. – Смотри, подвернешься под копыто…

– Все понятно. Кто еще?

Кабан хрюкнул, и клыки его навострились:

– Товарищ Волк с друзьями кабаниху уволокли…

– Хулиганы, молодежь, резвятся. – У Волка и слюнки из пасти тянулись: хороша, знать, была кабаниха.

– Все. Жалобы обсудили. – Миша зевнул. – Хулиганство, факт: Кабаниху у Кабана уволокли… Однако для нас это обычное дело.

Товарищ Волк оскалил зубы, и все поняли: и Кабана уволокут.

– Не можем мы выпутаться из наших дел… Муравейник. А мне куда, в какую сторону шарахаться… – Миша сокрушенно покачивал головой. – Рассуди нас, мы тебя давно знаем, верим тебе.

Звери навострили уши, они были готовы выслушать правильные слова. А Мальчик сидел на пне, весело болтал ногами и с улыбкой смотрел на зверей. Все они казались ему красивыми и добрыми – и даже товарищ Волк, с круглыми белыми большими зубами, представлялся другом детства.

– Рассудить вас я не смогу, – начал Мальчик Витя, – потому что вы живете в лесу по законам леса: кто сильный, тот и прав. Не Медведю же Лиса оторвала ухо, а Зайцу. И товарищ Волк знает, кого съесть, – лосенка, потому что Лось может копытом зубы почистить… Люди не едят друг друга, но часто друг друга убивают. Одно другого не лучше. Вы могли бы договориться – не задирать слабых. Но придет зверь из другого леса и сделает то, чего не делаете вы. И еще – главное: в лесу нет врачей – вы погибнете от болезней. Ведь поймать легче больного, больных и ловят. Умейте защищаться и хорошо бегать. А еще и сказать нечего…

Звери зашумели: одни были довольны, другие шипели от негодования. Но все они принимали рассудительность Мальчика Вити как собственную свою: будем жить, как жили до нас, как будут жить после нас.

Произошло и недоразумение. Лиса восторженно воскликнула:

– У Зайца больное ухо! – и бросилась к калеке, чтобы отгрызть и второе. Но Председатель Миша поймал ее за хвост и бросил себе за спину так высоко, что она повисла на ветке сосны.

– Ведь я предупреждал тебя, Вертихвостка, – ворчал Миша. Остальные звери смеялись над Лисой. Сама же она и там не унывала: поудобнее разместилась на ветке и важно заявила:

– Хорошо наверху: всех видно, и даже Лось не дотянется. – В то же время она сорвала зеленую шишку и запустила товарищу Волку между ушей. Но товарищ Волк сделал вид, что этого он и не заметил.

– Закрыть пасти! – взвыл Волк. – Говорит Председатель!

– Жалобы рассудили, – сказал Миша и зевнул. – Рассудим и наше намерение. – После этих слов Миша развернулся к Мальчику и продолжил для него: – Не раз предлагали, а мы думали разделить весь лес на отдельные поселения: для зайцев, для волков, для лосей, для кабанов, для меня и для других отдельно. И тогда не будет жалоб… Но как это сделать, что из этого получится – рассудить не можем… Вот и рассуди наше дело. – Миша и голову набок склонил. – Будь добр – рассуди. Они думают, что так будет хорошо. Правда ли, хорошо?

– Правда, правда! – закричали мелкие звери.

– Нет, это не правда! – тщетно пытался перекричать Мальчик Витя. Так впервые он понял неправду.

– Пусть покричат, – сказал Миша и подумал вслух: – А что кричать?.. Товарищ Волк, прекрати этот зверинец!

Волк взвыл вполсилы, так что Лиса свалилась с сосны на землю, а звери замолчали.

– Продолжим, – предложил Миша.

– Это не правда, а ложь! – звонко повторил Мальчик.

– Как?! – визгнул Заяц.

– А так, – и Мальчик погрозил Зайцу пальчиком. – Вы хотите разделить лес – каждому свое. А для чего? Чтобы жить счастливо – без грызни! Не получится. Ведь вы не поставите заборы каждый вокруг своего леса?

– Какие еще заборы, – ворчал Миша.

– Значит, так, соберутся зайцы все в одном месте, а товарищ Волк с Лисой будут точно знать, где они, – и станут по очереди в гости приходить… – Мальчик грустно склонил голову и долго молчал. Молчали и звери, наверно понимая, какие гости и какая беда будет для бедных зайцев. – Чтобы разделяться, надо, чтобы твой сосед любил тебя, а ты соседа. А если все будут любить друг друга, то и делиться нет надобности… Почему? А потому, что каждый из вас ест свою пищу, каждый рыскает по всему лесу – и сыт. А поселитесь на одном месте, за лето все съедите, а зимой Миша будет спать, а вы дохнуть голодной смертью… Ни пробежаться по лесу, ни прогуляться. Будет собственное место тюрьмой или клеткой: сиди и вой, как это делает товарищ Волк… Вот, Одноухий, какие дела.

– Плохие дела, – отозвался Заяц, – нигде не спрячешься.

– А ты тренируйся – бегай дольше и быстрее – и прав будешь…

– Хватит шутки шутить, – Лось похрапывал в ноздри. – А еще преграды для раздела имеются?

– И чтобы убедительнее, – с похрюкиванием уточнил Кабан.

– Ой, сколько угодно! – воскликнул Мальчик и даже в ладоши хлопнул. – Вот достанется тебе, Лось, надел возле опушки, на краю леса – и убежать некуда… А тебе, Кабан, место без воды, Медведю с Лисой – на берегу реки…

– Нет, мы по выбору, – возразил Миша.

– Вот и закон леса – кто сильный, тот и выберет, а кто послабее, тому и болото хорошо. Нет, я рассужу так: всем зверям весь лес – устраивайся как сумеешь.

Звери помолчали-подумали и, не сговариваясь, закричали:

– Ура! Хорошо рассудил! По правде рассудил – каждому весь лес!

И еще просили звери рассудить дело с водопоем. Когда летом солнце иссушает всю воду в лесу и остается только обмелевшая река, к воде приходится бежать из одного конца в другой. Но в приречном лесу поселяется товарищ Волк со своими друзьями. За подход к воде – жертву. И когда весь лес страдает от жары, а звери от жажды, стаи товарища Волка, насытившись, плескаются в реке.

Вывод: одним горе, другим – по колено море.

Так объяснили звери Мальчику Вите новое дело и слезно просили рассудить, потому что с каждым годом засуха все чаще, вместо воды приходит огонь, а из леса бежать некуда…

Миша подтвердил:

– Так и бывает – и с водой, и с огнем беда.

Выслушал их Мальчик, подумал и спросил у товарища Волка:

– И это так?

Волк пощелкал зубами и тявкнул, прежде чем сказать:

– Нельзя же бесконтрольно использовать водоем. Не то и вовсе без воды останемся. Вот мы и организуем лесной патруль, трудимся дни и ночи без выходных…

– Напрасно, – сказал Мальчик Витя, – хотя бы с выходными… Дело ваше мне понятно. Но я подумаю, как это дело рассудить по правде. Я буду думать, а вы не мешайте мне.

И тихо сопели звери, а Мальчик на пне ел орешки, ему принесла их Белка, и думал. Наконец подергал за ухо дремавшего Мишу и сказал:

– Слушайте – я рассудил… Но сначала я расскажу вам о делах в жаркой стране, где большие леса и много зверей. Живут там звери по закону леса, но когда солнце припекает так, что все водопои высыхают – и не только в одном лесу, но и за семью лесами нет воды, – звери всех лесов еле бредут на закат солнца, к единственной большой реке. Звери бессильны и понимают, что всем надо дойти до воды. И волк не замечает, что рядом с ним плетется заяц, а рядом с тигром косуля. Никто никого не обижает, потому что над всеми царствует смерть, все погибнут без воды… И когда множество зверей приходят к реке, то и вовсе не замечают, кто пьет рядом… Но случается и так: река пересыхает – и тогда звери гибнут на месте. Редко кто из них доживает до дождей, поэтому вся их дорога через леса – дорога в ад… Вот когда звери умнеют и добреют. Вы хотите, чтобы и ваша река пересохла? И побредете тогда через семь лесов искать воду…

– Мы не хотим этого! – закричали звери.

– И я не хочу! – воскликнул Мальчик. – Значит, рассудить надо так: если засуха и только в реке вода, то общая тропа к водопою должна стать дорогой перемирия… Иначе, иначе вы дождетесь – и ваша река пересохнет!

– А когда пересохнет? – робко спросил Одноухий.

– Это зависит от вас. Договоритесь о мирной тропе – долго не пересохнет.

– Не пересохнет, – рыкнул Миша.

– Нет, не получится, – товарищ Волк и глаза запрокинул к небу.

– Почему же не получится? – Мальчик даже руки развел в стороны от удивления.

– Потому. Я соглашусь, а мои хулиганы только зубами позвенят – и не быть мне вожаком.

– Значит, дорога будет в ад – и тебе, товарищ Волк, и твоим хулиганам.

– А что такое ад? – подбоченясь, спросила Лиса.

– Не знаю, – Мальчик пожал плечами…

– Не знаешь – и говоришь неправду! – Лиса усмехнулась.

– Нет, это правда.

– А что же такое «правда»?

– Вот идешь по сухому лесу к реке и не веришь, что дойдешь живой, – это ад; а дойдешь, то и увидишь: воды нет, река пересохла – это правда и ад.

Лиса капризно распушила хвост.

– Что же ты, товарищ Волк, допускаешь такую рассудительность?!

– Замолчи, Кума, – рыкнул Волк. – Ты ничего не понимаешь. Мы должны согласиться с ним. – И Волк так подмигнул Лисе, что даже пасть его перекосилась. И все это заметили, кроме Миши.

– Ты что же, товарищ Волк, подмигиваешь? – Лось подступил к Волку и вскинул копыто. – Врать намерился? Вместе с Плутовкой?.. Лишить его секретарства, и права голоса лишить обоих – и Лису, и Волка!

И зашумели звери. Кто во что горазд – ничего не понять. Миша покачал головой да и рявкнул:

– Никаких запретов! Ша! Не позволю нарушать права зверя!

– Лишить! Лишить! – кричали со всех сторон звери.

– Вот и лишайте! – огрызнулся Волк. – А мы с Лисой покидаем вас! – И уже двинулся в бега, когда Миша гневно рявкнул:

– На место!

И товарищ Волк вытянулся по стойке смирно.

А Мальчик Витя на высоком пне играл с Белкой.

И после заката солнца звери пытались рассудить последнее дело, но так и не рассудили. Решили отложить до следующего года.

Это был обыкновенный городской двор между двумя бетонными домами в двенадцать этажей. Под окнами редкие деревья – березы, рябины, – а между домами трансформаторное без окон сооружение и огороженная металлической сеткой спортивная площадка с небольшими из железных труб воротами для игры в футбол.

Вот и на этот раз играли мальчишки в футбол. Но не командами, не в двое ворот, а так: трое старших, распасовывая друг другу мяч, хлестко лупили его по воротам. Один из младших стоял вратарем, остальные бегали за мячом, обслуживали старших.

Мальчик Витя зашел со стороны ворот к прорванной сетке и с любопытством наблюдал за мальчишками. Сам он никогда не играл в футбол и даже представить не мог, как это так ловко можно ударить ногой по мячу. С завистью Витя наблюдал за игрой, но пройти на площадку не решался – ведь ни друзей, ни знакомых в этой ватаге не было.

Отчужденной и тоскливой представилась жизнь.

Мяч пролетел выше сетки и стукнулся в стену трансформаторной. А кто-то с площадки повелительно крикнул:

– Эй ты, подай мяч!

Мальчик Витя не понял, кому это приказывают. Но тотчас последовал очередной окрик:

– Эй, лопух, глухой или не слышишь?!

Но и этот окрик Витя пропустил мимо своих ушей. И тогда Вратарь вышмыгнул через дыру в сетке ограды и гневно прошепелявил:

– Ты что, блин, опупел, что ли?

И только теперь Витя понял: приказы и окрики адресовались ему.

– А я не блин, – с усмешкой ответил он.

– Кто же ты, блин?! – и Вратарь показал зубы.

– Я – Витя…

– Э, – теперь Вратарь обращался к площадке, – он не блин, он – Витя!

На площадке дружно засмеялись. И один из старших распорядился:

– А ты сделай Вите стрижку, он и станет Блин-Клинтоном.

Вратарь угрозно подступил к Мальчику Вите и приказал:

– Подставляй балду, я тебя стричь буду.

– А как это? – покорно улыбаясь, спросил Витя.

– Вот так, – и Вратарь на своей голове большим пальцем пробороздил против волос.

– Нет, мне не надо так, – сказал Витя.

– А мне надо! – Вратарь угрожающе изготовился.

– Тебе – давай. – И не успел Вратарь опомниться, как Витя уже ловко прихватил его за куртку со стороны затылка, пригнул силой и начал стричь его большим пальцем к макушке.

– Пусти, блин! – закричал Вратарь, и в тот же миг Витя оттолкнул его от себя так, что тот шлепнулся на землю.

На площадке дружно засмеялись.

– Вратарь-блатарь, мяч давай!

– А то тебе Блин клюв начистит…

И почти тотчас Витя оказался на площадке в окружении мальчишек. Всех удивило, что меньший ростом и, наверно, младший поверг Вратаря на землю.

– Ты не наш – откуда ты явился?

– Из леса, – спокойно ответил Витя.

– Во, блин, дает!

– Живешь где?!

– Вот в этом, нет, вон в том доме.

– Понятно, по обмену – дом не запомнил.

– Все я запомнил, – возразил Витя, – дома́ все одинаковые.

– Да ладно, что там, – вмешался старший, – где живет, как живет… Ты что, самбом занимаешься?

– Не знаю, что такое самбум, – Витя и плечи вздернул.

– Да ты и есть «самбум»!.. Поборешь еще раз Вратаря?

– Зачем?

– Тогда не будешь Самбумом… Э, Вратарь, поборись со шкетом!

– А что, давай! – Вратарь вновь смело предстал перед Витей, очень уж ему хотелось доказать, но не бороться бы, а по-уличному – подраться. – Давай, Самбум! – и Вратарь, навострив кулачишко, уже нацелился ударить Мальчика. Но Витя ловко поймал его руку и так продернул мимо себя, что Вратарь под общий смех вновь оказался на земле. А победитель поспешил помочь побежденному подняться:

– Вставай. Я ведь не хотел, правда, само так получилось…

– Да иди ты! – держась за ушибленное колено, огрызнулся Вратарь.

Но Витя уже как будто забыл о нем, думал и вспоминал, а что же он должен узнать, понять и запомнить? Ведь без чего-то он не сможет жить… Мальчишки вокруг как будто притихли. Это потому, что старшие по-взрослому закурили, а младшие или разбрелись по площадке, или заглядывали в рот старшим, выпрашивая оставить докурить.

Вратарь в воротах, трое пинали мяч по воротам; еще один при помощи обрезка арматуры уродовал железную сетку, чтобы сделать дополнительный проход; еще двое, выйдя с площадки за воротами, разрисовывали баллончиками недавно побеленную стену трансформаторной. Все были заняты, и только Мальчик Витя смотрел на окружающих и не мог понять, зачем они все это делают. И он спросил:

– Зачем вы курите?

– Для кайфа, – сказал старший и пустил изо рта дым в лицо Вити, но Витя успел отстранить голову.

– Все мужики курят, – сказал второй и засмеялся самодовольно.

– Но ведь вы не мужики, а мальчишки.

– Все равно мужицкого рода.

– Где же вы деньги на сигареты берете?

– Как где – у родителей.

– А ведь это так бессовестно: у родителей…

– Витя, а ты сейчас пинка получишь.

Мальчик Витя усмехнулся:

– Попробуй…

И, удивительно, старший не решился.

– Ладно, не получишь, – согласился он.

– Вы как молодежь товарища Волка, – сказал Витя, повернулся и пошел прочь. Он попытался играть в одни ворота, но даже просто ударить по мячу не мог. И Вратарь сказал:

– У тебя ноги разные – одна левая, другая правая, поэтому они кривые. Не играть тебе в футбол.

– Сам ты кривой, Заяц одноухий.

Вратарь засмеялся:

– Или бывают зайцы одноухие?!

– А люди с двумя правыми или левыми ногами бывают?.. Вот и не болтай попусту, а то заикаться начнешь.

– Ты в каком классе учишься? – переключился вдруг Вратарь.

И Витя не понял, о чем речь. Он сосредоточился, прежде чем ответить:

– Ни в каком не учусь. Мне не надо учиться. Да и чему учиться? Я и без учебы все знаю.

– Как чему? Читать, писать, считать, решать! – засмеялся Вратарь.

– Я никогда не учился, не хочу, – отвязался Витя и пошел к младшему, который умело уродовал сетку. – Ты что делаешь? – подходя, спросил он.

– Или не видишь? Дверь, проход, – видно было, что мастер не словоохотлив.

– Тебе что, не хватает двух проходов и трех пролазов?

– Надо значит надо. – И мастер продолжил скручивать проволоку сетки, чтобы она лопнула.

– Вам сделали площадку, огородили сеткой, чтобы мяч не улетал, а ты, как упрямый осел, разрушаешь то, что для тебя же и сделали. Сам рассуди.

Малый развернулся в сторону Вити и, сморщив нос, сказал:

– Велят, я и делаю…

– Кто велит?

– Они, – малый мотнул головой в сторону куривших.

– Пусть сами и вредят, а ты брось. Брось! Тебе говорят.

– Тоже приказчик, – пробубнил «вредитель», но все-таки извлек из гнезда арматуру, спрятал под сетку и разогнулся. – Ну и что?

– Ничего. Иди пинай мяч.

Малый, озираясь недоверчиво, направился к старшим – жаловаться. А Витя через прорванную сетку за воротами прошел к настенным «художникам».

– А если я пойду в милицию и скажу, что это вы напакостили?

Художники повернулись лицом к Вите, и один из них сказал:

– А если мы тебе сусала почистим?

– Один уже пытался, – Витя застенчиво улыбался, – можете попытаться вдвоем…

В это время подошел Вратарь. Он сказал, обращаясь к художникам:

– Оставьте это того и не залупайтесь.

– А чего он – в милицию, – огрызались «художники», уходя на площадку. – За милицию можно и по сусалам…

– Знаешь, – сказал Вратарь, – тебя ведь отлупят здесь, ну, изобьют… Пойдем в парк, к девчонкам. Я жрать хочу, а у них там всегда что-нибудь есть поесть…

И Витя почувствовал, как сам-то он проголодался, даже в животе щемит. А перекусить негде, хоть по-волчьи вой. Не раздумывая, Витя согласился – и они с Вратарем пошли в парк.

Сначала под высоким мостом, затем по краю рощицы, перешли через промышленную железную дорогу, через горку – и тотчас оказались в предпарковой зоне: полоса сплошных берез-красавиц, декоративный кустарник, саженцы сосен и кедра. Но все это еще не парк, здесь разрешены даже мангалы для шашлыков.

Парк начинался за домом лесника, так называли служебное помещение парка. Здесь уже тенистые аллеи, скамейки для отдыха. Словом, парк как парк, с одной лишь особенностью: много редких сортов деревьев.

И все время, пока шли до девчонок, Витю тревожила затаенная память. Он пытался что-то вспомнить, но не мог. Ему порой даже казалось, что идет он по своей жизни. Это ощущалось во всем: в дуновении ветерка по аллее, в шелесте деревьев, в похрустывании под ногами дорожек, как будто в его детской душе отзывалась прошлая жизнь. И где-то там, в сердце, было тревожно и радостно.

Девчонок было семь, но и среди них старшие и младшие. В будний день в парке людей мало. Девчонки разместились в приглядном месте, на пересечении двух аллей, березовой и еловой. В центре большая клумба с цветами и декоративными растениями. Между аллеями кустарник и скамейки со спинками. Девчонки и занимали две скамейки на солнечной стороне: на одной разложена газета, на газете банки с пивом, сигареты, бутерброды, булочки, тонко нарезанное копченое мясо и сыр. И конечно же сладости и печенье. Четыре старших сидели на спинке той же скамейки, ноги в обуви на сиденье. Все они были одеты в джинсовые слишком короткие шорты и в яркие кофты, застегнутые на животе. В руках у каждой мобильный телефон, из кармашка кофты одной из них торчала пачка сигарет. Громко восклицая, они о чем-то переговаривались.

Рядом на второй скамейке младшие. Эти в плотно облегающих тренировочных штанах и коротких кофточках, так что оголенные пупки загорали под солнцем. Такое платье не смущало их, они даже поглаживали свои животики и манерно хихикали.

Уже на расстоянии завязался разговор:

– Вот и Вратарь!

– Что ли, проголодался, Вратарь?

– Ага, жрать хочу. И он тоже.

– Что за шкетик?

– Я не шкетик, я – Витя.

– Хо-хо, Витя-титя!

– У тебя язык раздвоенный, – подрезал Витя. – Тебя никто не полюбит.

Последовал общий смех.

– А хочешь, я и тебе язык раздвою?

– Смотри, раздвоишься, – предупредил Вратарь.

– Ладно, Марья, не фыркай… Смотри, какой Витя! Хочешь, я тебя поцелую?

– Я есть хочу.

– Бедненький, иди, я тебе бутербродик с мясом… Дома-то что, не поел?

– У меня нет дома, – спокойно ответил Мальчик Витя.

– А ты, оказывается, брехун!

– Нет, я правду говорю.

– Жуй, а то подавишься…

Тем временем Вратарь подсунулся под руку одной из старших, и она трепала его волосы, гладила и ласкала, приговаривая:

– А где большаки? Ты что их не привел?

– Придут, подожди малость, – бубнил Вратарь, управляясь уже с вторым бутербродом и хлебнув из банки пива.

Подошли и мелкие подружки. Они так и стояли рядком, казалось, не зная, куда деть свои неокрепшие руки.

– Ну а вы что глазеете? Конфет, что ли? Возьмите по одной.

И как будто синицы пискнули, тотчас по конфете и по галете в руках. И улыбнулись, и поглядывали друг на друга – исполнилось желание.

– А ты, Витя, что не глотнешь пива?

– Нет уж, я лучше водички – вон из трубы подтекает.

Действительно, на клумбу из водопроводной трубы тоненько струилась вода.

– Тебе молочка бы, да, Вить?

– Хорошо бы, да нету.

– Тогда иди, с малышками поиграй, а мы покурим.

Малышки прыснули от смеха. Витя серьезно посмотрел на них, криво усмехнулся и сказал:

– Нет, не пойду.

– Почему же?

– Потому что они глупые и голопупые.

Какое-то время все молчали, но враз загалдели, смеясь и возмущаясь:

– Ты нахал, Витя! Это же мода!

– Мода – для урода… Можно штаны снять посреди улицы и объявить: мода! В лесу и лисы, и волки – вовсе без штанов. Но то ведь звери и в лесу. А вы люди – и в городе…

Младшие поджали губы – ушли на свою скамейку. А одна из старших сказала:

– Ты, шустрячок, зачем обидел девочек?

– Я их не обижал… Каждый человек должен знать о себе правду…

– Какая же правда – «мода для урода»?! Оскорбление многих тысяч женского рода. В чем правда?

– В том, что я сказал.

– Что, и наша мода не по тебе? – И две из сидящих на спинке скамейки подняли с сиденья ноги и потрясли ими.

Мальчик Витя прикрыл глаза и долго молчал, наконец глубоко вздохнул и сказал:

– Давайте вместе рассудим. – Он давно уже устал и, не раздумывая, сел на землю перед скамейкой, согнув в коленях ноги. – Я мог бы сказать: вы безумные. Но вы разумные и добрые: я хотел есть – вы дали мне хлеба с мясом… Я мог бы подумать, что вы шутите, но шутят словами, а не делом – ведь это уже дело! – Мальчик Витя выпрямил свои ноги и потряс ими в воздухе. – Вот и рассудите, и скажите: в таком виде разумные или безумные ходят по улицам города? И еще: может ли так шутить разумный человек?

Они не ожидали такого поворота в болтливом разговоре, поэтому медлили с ответом. Наконец одна сказала:

– Что-то ты, шкет, чепуху городишь – не понять.

– Это он, как предок, перевоспитывает нас, а у самого сопли до подбородка, – сказала вторая.

– Да нет, напрасно вы, он даже разумно говорит. А если решили рассудить, то и на вопросы надо отвечать…

Четвертая и вовсе промолчала.

И все они потянулись за сигаретами – закурили.

И в той же очередности:

– Чего отвечать! Вали, шкет, отсюда…

– Да оставь ты, пусть развлекает…

– Озадачил Витя – отвечать, девы, надо.

– Факт, – согласилась вдруг четвертая. Она медленно сползла со спинки скамейки, пристроилась на сиденье. – Мы и правда безумные, потому что весь мир сегодня обезумел… Папа об этом тоже говорит. И дрыганье голыми ногами, факт…

– Одну перевоспитал, – сказала вторая.

– А что, это интересно, – смеясь, поддержала третья. И все как будто забыли о существовании Вратаря, а он уже выбрался из-под ласкающей руки, перебрался за скамейку и оттуда пристально наблюдал за Витей. – А еще, Витя, что в нас безумного? Говори без оглядки! Мы тебя не поколотим.

– Поколотить не получится, я ведь и сдачи дам… А вот надоест пустая болтовня – это тоже факт.

– Не надоест, давай: что еще у нас безумного?

Витя, поджав губы, улыбнулся:

– Да хотя бы то, что сидите по-свински. Не зря говорят: посади свинью за стол, а она и ноги на стол. Грязную обувь задрали на сиденье – рядом еда. А люди придут в чистом, не заметят – сядут на грязь, или начнут газетами застилать… Не безумие, но свинство… Вы еще школьницы, а прилюдно сидите, как забулдыжные мужики, с пивом и закуской… Ноги задрали – курите! Да вы уже без голов живете, а у вас еще вся жизнь впереди… Вот и рассудите.

– Витя, и где ты всего этого набрался? Крутой ты, шкет!

– Не называйте меня так, иначе я уйду…

– Наверно, Витя, в чем-то ты прав: и что сидим по-свински, и что пиво пьем без стеснения, как обалдевшие мужики, мы и водочку уже нюхали, и что живем мы, не думая о завтрашнем дне… Только уж и ты согласись, что весь мир шарахнулся, а мы всего лишь дети этого мира… Вон что творится на Украине – безумие! А моя бабушка там живет. Не нас, Витя, надо воспитывать, а правителей – они воду мутят, – говорила долго молчавшая. Теперь ее слушали все – и молчали.

И наверно, в эту минуту уловили они собственное дыхание, на деревьях шелест листьев над головой, голоса старых женщин в березовой аллее; и наверно, только теперь подумали об Украине, где организовано уже военное безумие… И когда кто-то уже должен был сказать что-то главное, чтобы закончить этот непреднамеренный разговор, в аллее показались старшие с футбольной площадки. И встрепенулись девы, засучили ногами, заквохтали, а четвертая поднялась со скамьи, подала руку Вите и сказала:

– Поднимайся, пойдем отсюда, – за руку помогла встать на ноги. – Все равно ведь не убедишь, время наше такое.

Витя повернулся к скамейке, помахал рукой и сказал с улыбкой:

– До свидания, пепельницы! – но ему не ответили, девы превратились в ожидание старших, которые уже обходили клумбу справа. И Витя с провожатой обходили клумбу тоже справа – так что они разминутся.

Шли по другим аллеям, но Мальчику Вите казалось, и эту дорогу он знает. Все так же знакомо шелестели деревья, похрустывали под ногами зернистые дорожки. И ему было хорошо.

– Как тебя зовут? – спросил Витя.

– Меня?.. – она помедлила с ответом. – Меня – Клава.

– Ты неправду говоришь. Это сразу видно – у лжи ноги короткие… Мы друзья, а друзьям не лгут. – Витя тронул ее руку пониже локтя, и Клава смутилась, даже нос ее побелел.

– Как ты догадался?.. Я пошутила. Меня по правде зовут Надей.

– Вот ведь, – Мальчик Витя тихо вздохнул, – Надежда. Рассуди сама: Клава – и никакой надежды… А тебе нравится Надежда?

– А чему нравиться? Надюха. – И она бездушно усмехнулась.

– И совсем не смешно… Имя свое любить надо… А это что там?

– Клетки… Зверинец для малышей.

– Интересно. – И не дожидаясь ответа или согласия, Витя свернул к строению за металлической сеткой крупной ячейки.

«Кто же там? – думал он. – Неужели зайца безухого поймали? Нет, такого быть не может, он хорошо бегает», – и спешил, чтобы убедиться, а за ним нехотя следовала Надя.

– О, да здесь крылатые! – для себя воскликнул Мальчик Витя.

Всего в строении было пять отсеков, каждый площадью примерно пятнадцать квадратных метров, внутри все они хорошо оборудованы: кормушки, гнезда, домики, чтобы при желании скрыться от надоедливых зрителей.

– Курочки! Да черные. И петух-боец!.. Сейчас они будут убегать от хищника, – говорил Витя, наверное, для себя и немножко для Нади, но на нее даже не оглянулся и тотчас начал как будто шаманить: что-то бормотал, покачивал головой, похлопывал ладошками себя по бокам и – о чудо! черные породистые куры, издавая тревожные звуки, побежали одна за другой по кругу, а петух гоготал и выплясывал перед оградительной сеткой, клонил голову набок, и красный его глаз гневно светил на Мальчика Витю. – А ты закричи на меня: «Уходи вон!» – Витя легонько хлопнул в ладоши. И в то же время петух тревожно заворчал, вскрикнул и, распустив когти, бросился в бой на сетку. – Молодец, Петя-петушок, красный гребешок.

Петух загоготал и взмахнул крыльями…

А Мальчик Витя уже предстал перед вторым отсеком, где прохаживались тяжелые индюк и две индюшки.

Мальчик Витя пребывал в непонятной радости, он посмеивался, приплясывал, разводил в стороны руки и что-то говорил, говорил, как если бы произошла желанная встреча.

– А сейчас Пырин покажет свою красоту! – негромко объявил Витя и заговорщицки произнес: – Пырин, Пырка-растопырка, Пырин лучше тебя! – И еще дважды повторил: – Пырин, Пырка-растопырка, Пырин лучше тебя…

Все это время Пырин и Пырки смирно смотрели на Витю, и только красные бороды их покачивались. Но когда Мальчик Витя повторил в третий раз свою приговорку, Пырин с потрескиванием распырил свой красивый хвост, и что-то в горле его заиграло.

– Красавец! – восхитился Витя и обратился к Наде: – Во, Пырин!

Надя сморщила нос, подергала себя за мочку уха и с усмешкой сказала:

– Ты, знаешь, продолжай с ними, – она кивнула на клетки, – а я пойду к девчонкам…

Пристально смотрел Мальчик Витя в ее глаза, но ничего не увидел. И тогда он сказал, кивнув на индюшек:

– Они не могут летать, и ты – тоже… Но они не предает своих…

– А ты откуда взялся, пацан?

– Я не пацан, я Витя…

– Откуда ты взялся?

– Откуда и ты…

– Шустрик. Зачем пришел?

– Зачем домой приходят?..

В это время в дверь позвонили. И собеседник, молодой мужчина, пошел, чтобы открыть дверь. Не все сразу, но один за другим входили и входили – Витя насчитал тринадцать мужчин, среди них ни одного пожилого, и одна женщина в штанах, которую все называли Ксюшей. Она тотчас взялась за кофе и бутерброды, все остальные расселись где придется, лишь один стоял на ногах и жевал жвачку.

Мальчик Витя взял во второй комнате стул, в большой комнате поставил рядом с входной дверью и сел.

– Ну что, солдаты? – заговорил мужчина, жевавший жвачку, был он узкий в плечах, но крепкий и рослый. – Обговорим наши действия. Во-первых, повторяю, дисциплина железная: для вашей сотни каждый из вас закон. Идем мирно со своими. Примкнувших и зевак пропускайте вперед…

Маршрут вы знаете. На площади, напротив моста, сбиваемся с хода: затор, орем – менты не пускают! – садимся на мостовую – не все; шумим, галдим, создаем неразбериху и возмущение. Давим на ментов. Мы должны идти налево, а давим прямо. Менты будут сдерживать. Сразу лупить они не станут. Надо воспользоваться этим – на опережение. Кто-то асфальтом по ментам – там кучки колотого асфальта сложены… Короче, завязываем драку. Что в рукавах, под ремнем и травматику пока не применяем. В тыл ментам подойдет помощь. И если мы их сомнем, тотчас сотня означенная через мост на штурм отделения милиции – забрать табельное оружие. Стараться не убивать, но всех повязать. И это начало…

Напряженная тишина застыла в комнате. И в это время Мальчик Витя сказал:

– Неправда, это не начало, а конец.

– А ты откуда взялся? – с усмешкой сказал докладчик.

– Откуда и вы все.

– Почему же неправда?

– Потому что надо рассудить и с другой стороны.

– Верно, надо рассудить, – он улыбнулся. – А почему же конец?

– А потому, что правды нет сначала. Вы идете с обманом, значит, без правды. А правда завсегда, как гриб на свет, вылезет…

Все молчали, посмеивались. А жующий сказал:

– Ксюша, организуй по служебной, а мы с пацаном пока рассудим.

Он прихватил Витю вместе со стулом и унес в другую комнату. Прикрыл дверь и сам сел на стул.

– Мы друзья – давай рассудим: если конец, то каков конец, что в конце?

– Нет, мы не друзья! – Мальчик Витя весело засмеялся. – Лиса говорила Зайцу: мы друзья – а ухо ему отгрызла на сапоги.

– О, лиса – она и есть лиса…

– Какой конец? Как ты говорил, да только наоборот. Менты побьют и привяжут.

– А кто такие менты?

– Не знаю… Наверно, люди с законом или в правде.

– Вот мы за правду и станем биться…

– Какая же правда, если ментов камнями! Товарищ Волк и тот сказал бы: хулиганство. А его друзья кабаниху уволокли.

– Ну, сказки не для меня, я уже вырос из сказок… А вот как тебя зовут?

– Витя меня зовут, я говорил.

– Сколько же тебе лет, Витя?

– Не помню, нет, не знаю.

– Ты, Витя, минут на десять задержись, мы там опрокинем, а потом приходи. Рассудим наши дела.

– Я тоже что-нибудь опрокинуть хочу, только не конфет.

– Ксюша тебе принесет…

И он поспешно ушел.

– Ну, мои солдаты, пацан гениальный – логика, выводы, предвиденье! Сурок американский! Перекусит и придет к вам. Потрясающий пацан!

Долго они совещались, в конце концов дошли до бунта, до майдана. А Мальчик Витя устал, он уснул, не дослушав и не рассудив.

А когда в назначенный день не одна тысяча протестующих вышли на демонстрацию, все получилось по плану, но наоборот, как и рассудил Мальчик Витя.

В комнату, куда привели Мальчика Витю, было три стола с едой и бутылками, много стульев, но еще больше людей, может быть, пятьдесят или сто человек. Был и тот, который жевал жвачку и расспрашивал. Он и здесь главенствовал, но здесь он еще и весело гоготал.

– А вот и пацан прибыл!

Он усадил Витю за первый стол от двери, лицом к собравшимся, пододвинул ему конфеты, налил в чашку чая.

– Закусывай, пацанчик, что на столе – все твое… Эти люди собрались сюда задать вопросы, чтобы ты их рассудил. Театр одного актера. Так что закуси – и за дело.

Мальчик Витя капризно изогнул губы:

– Ты, товарищ Волк, мог бы и без меня рассудить.

– А почему это – товарищ Волк? – под веселое гоготанье спросил знакомец.

– Я не пацан – и тебе говорил об этом. У меня есть имя – Витя.

– Хорошо, товарищ Витя.

– И не товарищ я тебе. Отвези меня отсюда домой.

– Да у тебя нет дома – ты общественный…

Мальчик промолчал. Он взял конфету, макнул мизинчиком в чашку с чаем – не обжегся, значит, можно пить.

– Вот такой этот вундер, – между тем сказал собравшимся шеф, так его часто здесь называли. – Можете задавать вопросы. Только аккуратнее с выражениями.

– Пусть прожует, а то подавится.

– Ничего, он – поцан, не подавится…

– Витя, скажи, у тебя папа с мамой есть?

– Не знаю, – мотнув головой, ответил Мальчик.

– Товарищ Витя, а можно ли свергать власть, если она вражья?

Мальчик вскинул взгляд, и задумчивость, как тень, отразилась на его лице.

– Твой товарищ в лесу… Кому вражья? Тебе или вам? – он развел руки, как бы соединяя присутствующих. – Или всему миру?

Кто-то хмыкнул, кто-то кашлянул, а кто-то шепнул: «Во дает!».

– Для начала, скажем… вражья для нас.

– Тогда вы вражье для всего мира. – Мальчик Витя беззаботно засмеялся. – Сами и рассудите…

– Сами мы уже рассудили. Просим тебя – рассуди…

– Рассудили, чего еще-то?

– А если мы попросим другое государство помочь нам устранить нашу власть? Это будет по правде?

– А что такое «по правде»? – спросил Мальчик, как под лучами солнца, лукаво щурясь.

– По правде – ну, справедливо. А правда, Витя, у каждого своя, потому что правда – это, в общем-то, мнение о собственном деле.

– В таком капризе это ложь, а не правда. Ты погубишь соседа своего и заявишь: «Я прав, потому что это моя правда». А другой сосед тебя погубит – и так же рассудит. Зачем же другое государство, если не знаете, что из подмоги получится – правда или ложь?

– Ты говоришь не о том…

Мальчик Витя торопливо возразил:

– Ты, значится, не о том спрашиваешь!

Насторожившиеся было слушатели засмеялись.

– Витя, как быть, если менты бьют дубинками по головам?! – как будто вскрикнул молодой парень, захлебисто смеясь.

Витя недовольно сморщился, ему надоели вопросы.

– Я не знаю, кто такие менты и за что дубинками…

– Менты – охрана, прислужники власти. А по головам – за то, что мы хотим жить так, как мы хотим.

– Власть – сила и закон?

– Ну.

– Что «ну»?

– Ну, сила и беззаконие.

– И вы против силы с другим беззаконием… Вот Лиса хотела Зайцу второе ухо отгрызть, а Миша поймал ее за хвост – и вот так! – Витя и рукой взмахнул за плечо. – И бросил на дерево, потому как сила. Он для зверей власть. Вот и вы не лезьте против силы… Живут, как захотят, только волки. Но и они Мишу боятся… А вы ничего не боитесь – вот вас и пугают палками. Медведю голову подставлять – опасно. И обниматься с ним опасно. Живите как хотите, но сами по себе.

– А ты, пацан, сучок. Президент твой папа. – Шеф подошел к Вите и взял его за ухо, наверно помня о безухом Зайце. – Где ты наелся этой курятины…

Мальчик Витя вывернулся из руки, слезы искрились в его глазах:

– И ты, товарищ Волк, и твоя стая живете по закону леса! – Он скользнул со стула и выбежал из комнаты, хлопнув дверью.

Мальчик Витя так устал, в его голове так гудели голоса и машины, что он валился с ног. И не запомнил, как вошел за каменную высокую ограду, забрел на землю без камня и асфальта, где цвели даже цветы, как упал на цветы и уснул.

Долго ли здесь он спал, никто не смог бы сказать, потому что проснулся Витя в маленькой комнате с маленьким окном, на кровати с подушкой, от которой пахло лесом. Проснулся не только потому, что отдохнул и выспался, но и потому, что проголодался очень. Протер глаза, сел на кровати, оглянулся по сторонам: из комнаты две двери, одно окно с открытой форточкой, маленький квадратный столик, рядом табуретка, а в углу три иконы и лампадка с капельным огоньком.

Увидел Мальчик Витя иконы и огонек и вспомнил вдруг маму: сначала она носила его на руках в церковь, потом водила за ручку, а потом ее не стало – и Витя уже ничего не помнил. Ему хотелось заплакать, он и заплакал бы, но одна из дверей тихо отворилась и вошел неторопливо согбенный старичок в темном до пят одеянии, и на голове его была темная шапочка; в левой его руке цепочка из круглых шариков, а в правой две кастрюльки одна на другой с высокой общей ручкой. Густые борода и усы закрывали бо́льшую часть его лица, поэтому улыбался он глазами.

– Проснулся, – сказал старичок, поставил кастрюльки на столик, – проголодался, значит. Вот я и принес обед на ужин… Вставай на ноги, умойся, знакомиться будем.

И они познакомились. Старичка звали отец Софроний. Был он добрый и все знал. И когда Мальчик Витя спросил:

– А ты кто? – он улыбнулся глазами и ответил:

– Раб Божий… А ты кто? – и Мальчик признался:

– Знаю, что человек, а кто – не знаю, – и вздернул свои плечи.

– Я тебе подскажу: все люди Божьи, все от Адама и Евы. А Адама Господь сотворил по Своему образу и подобию.

– Этого я не могу понять. – Мальчик Витя обреченно вздохнул.

Отец Софроний перекрестился и предложил Вите идти за ним. Через вторую дверь они прошли в комнату рядом, столь же небольшую. Кроме топчана под стареньким одеялом в углу стол, на столе книги, как будто в обугленных обложках, бумага, несколько ручек и карандашей, деревянное на подставке распятье; а на стенах справа и слева и в углу иконы с тремя подвесными лампадками. И первое, о чем Витя спросил в этой комнате:

– А они сами горят?

– Нет, я их зажег много лет назад…

– А зачем?

– Об этом я тебе расскажу особо, – ответил отец Софроний, прикрыл на мгновенье ладонью Мальчику голову, молча обратился к иконам и опустился на колени… И клонилась голова его долу, и вздыхал он просительно – молился отец Софроний о Мальчике Вите, чтобы объявились его родители, чтобы не отдавать парнишку в сиротский дом. И Витя, казалось, понял это. Стало ему жаль себя. Он настороженно шмыгнул носом, подошел со спины к старцу и встал рядом на колени.

– Скажи мне, Витя, ты понимаешь, что жить так, как живешь ты, в светском государстве нельзя, да и нигде нельзя? – спросил старец. Они сидели за столом.

– Почему нельзя? Ведь я живу.

– Хотя бы потому нельзя, что человек должен иметь место, где мог бы он подклонить голову, отдохнуть, стало быть, иметь крышу над головой, свое место проживания.

– А у меня есть такое место, но там живет человек, он не признает, что это мое. Не могу же я его выгнать.

– Я и говорю – ты на улице. Ни папу, ни маму ты не помнишь…

– Не помню, – Мальчик Витя сокрушенно вздохнул.

– А тебе надо жить: есть, пить, одеваться, обуваться, ходить в школу…

– Наверно, надо. Что же мне делать? – Витя беззаботно усмехнулся. – Мне кажется, что я уже был большой, а теперь снова маленький.

– Ну, это всем так кажется… А вот что тебе делать, не знаю и я. Попытайся хотя бы вспомнить родителей своих… Можно бы тебя и у нас приютить, но для этого опять же потребуются документы…

– А я когда проснулся и увидел огонек, – Витя указал рукой на лампадку, – сразу вспомнил маму: она меня на руках в церковь носила, а потом за руку.

– Может, еще что-нибудь вспомнил?

– Нет, ничего.

– Маловато. Но и это хорошо, значит, крещеный. В храме, Бог даст, и прояснится твоя головушка.

– Она у меня проясненная – и деревья, и зверей понимает. – Витя поерзал на табуретке. – Дедушка, айда на улицу, погуляем, – просительно предложил он.

– Идем, – согласился старец, – будешь мне помогать. У меня послушание такое: могилы обихаживать и огородик блюсти. Вот и поможешь мне.

И старец поднялся из-за стола.

А когда они вышли под небо, Витя обомлел от неожиданности. Рядом, напротив выхода, играла в солнечных лучах небольшая церковь с позолоченной шапкой и крестом. Была она настолько красивая и радостная, что уже в следующую минуту Витя тихо воскликнул:

– Дедушка, золотой дождь!

– А там и еще, – тихо подсказал старец и развернул Мальчика направо, где под пятью куполами красовался главный храм.

– Ой, – как будто обронил Витя. – Как на острове Буяне…

– Даже лучше, – старец Софроний ласково улыбался глазами. Он положил ладонь на плечо Мальчика, и они пошли между двух церквей. Витя в восхищении оглядывался по сторонам, а старец думал: «Как же все-таки с мальчиком, как поступить?» – И он перебирал, перебирал четки: Господи Иисусе Христе, помоги, подскажи…

Сначала они пришли на небольшой огород на солнечной стороне высокой оградительной стены. Здесь даже был застекленный парник размером в две грядки. Рамы подняты, видны были розовые помидоры и огурцы, висевшие на плетях. Но главное – за парником: грядки одна к одной, и на каждой грядке что-то новое: лук, чеснок, укроп, петрушка, редис, репка, морковь – и только по одной грядке. Свободной земли нет.

– Эта наш общий огород – для всех.

– И для меня? – хитро щурясь, спросил Витя.

– И для тебя, – серьезно ответил отец Софроний. – Что тебе – морковку или редиску?

– Морковку.

И старец выбрал и выдернул морковку. Здесь же в ведрах стояла вода, чтобы поливать подогретой на солнце. Он вымыл морковку и вместе с ботвой вручил Мальчику Вите.

– Ты пока погрызи, а я петрушки с укропом продергаю для кухни. – Он склонился над грядкой, и его сухие стариковские пальцы как будто сами собой перебирали и продергивали густо росший укроп, а затем столь же густо росшую петрушку. Уже скоро в его руке был большой пучок зелени. – Лук не надо, лук они сами дергают, – пояснил старец, хотя Витя не спрашивал об этом. – Зелень я им не разрешаю дергать – сам.

– А почему?

– Продергивать надо умеючи, чтобы грядка все лето оставалась зеленой. – Он извлек из невидимого кармана бумагу, аккуратно завернул в нее зелень и подал Вите. – Вот, держи, а я просмотрю грядки…

Он обошел весь огород, а возвратился в конце концов с огурцом в руке. Тотчас ополоснул его в ведре:

– Огурец грызи… Отнесу зелень, побудь здесь, я скоро.

Небольшое кладбище размещалось за кустарниковым заслоном вдоль тенистой стены ограды. Здесь никогда не было прямого солнца, и это создавало особое упокоение. Кресты и небольшого размера голгофы выстроены ровными рядами. Между рядов тесные дорожки. На некоторых могилах росли цветы, но на большей части трава. Сорняков не было, и деревьев тоже не было. Сказочно в руках старца появилась метла, и он расторопно начал прометать дорожки, а сметенные листья и веточки собирал в черный пакет. Мальчик Витя ходил по дорожкам, разглядывал надписи на крестах и голгофах. Наконец он спросил:

– А кто здесь? – обводя рукой кладбище.

– Братья, Витя, наши старшие братья.

– Они хорошие?

– Хорошие.

– А почему они там? – и поклевал пальчиком землю.

Старец Софроний разогнулся от работы, внимательно посмотрел на Мальчика:

– Почему, спрашиваешь. А потому, что Бог сотворил человека из земли, а затем вдохнул в него Духа Святого. Умирает человек – и раздваивается: тело его в землю, а Дух-душа – ко Господу. Сказано: «Земля еси и в землю отыдеши».

– Не знаю… Надо рассудить.

– Суди не суди, а все так… Попридержи, Витя, пакет, мусор сброшу.

– Надо рассудить, – повторил Мальчик Витя. – В землю – и все?

– Все. До второго пришествия.

– А когда?

– Об этом никто не знает. И я, Витя, не знаю.

– Надо рассудить… – вновь заключил Мальчик Витя. Задумался – и замолчал.

Они прометали дорожки, вытирали мокрой тряпицей кресты и голгофы, если птицы по неразумению своему напачкали. Час целый, а то и дольше наводили порядок, собрали мусора целый пакет. Оба утомились, и захотели пить. Наконец старец сказал:

– Вот и управились… – Он перекрестился, без голоса произнес молитву и приобнял Витю рукой за плечо. – Сейчас придем к себе, попьем чайку. У меня есть мед и сухарики, с медом и попьем.

Мальчик слушал его, смотрел на него, понимая, что дедушка Софроний многое знает. И он верил ему, верил, что дедушка говорит правду, но какая правда, в чем она? – понять не мог.

Вскипела в чайнике вода. Старец заварил душистую травку; извлек из-под кровати большую банку с медом – и они пили душистый чай с душистым медом и с вкусными черными сухариками. И в то же время беседовали:

– Надо рассудить, – раздумчиво подумал вслух Мальчик Витя.

– Что же рассудить?

– Братья в земле живут или не живут?

– В могиле не живут.

– Что же тогда ждать второго раза? Ничего не поможет.

– Все воскреснут в ином, в Божественном теле.

– А то тело – в земле?

– Восстанут все…

– Нет, так не рассудить… Дедушка, а это кто? – мальчик Витя указал на распятие.

– Это Крест, а на Кресте распят наш Спаситель, Господь Иисус Христос. Его распяли.

– Как распяли?

– Вот так, – Старец раскинул руки, – и прибили гвоздями к Кресту.

– Железными?!

– Железными.

– И кто такие товарищи Волки, живого прибили?!

– Все люди без Бога – товарищи Волка, как ты говоришь.

– Это не я говорю, так звери в лесу говорят.

– Хорошо. Вечером мы почитаем Евангелие, Благовестие, там все записано, и ты поймешь.

– Тогда и рассудить можно?.. А так не получится…

– Не получится, – согласился старец.

– Я вижу, дедушка, ты говоришь правду, а вот какая она, понять не могу. Скажи мне, Бог, о котором ты говоришь, где живет? В лесу, на небе или под землей? Бог – человек или не человек?

– Правда моя, Витя, из веры моей исходит. Я верую в Господа Иисуса Христа – и это правда. И то, что я говорю, тоже от Него. Ты не знаешь мою веру, поэтому и не можешь проникнуть-понять, какая она, правда… А живет Бог, говорят, на небе, но это не совсем правильно. Бог живет в ином мире, а мир иной всюду – и рядом с нами, и даже внутри нас есть. В душе каждого Бог. Вот мы сидим с тобой, а между нами Господь… Только Бога никто не видел и не знает, каков Он.

– А как же, дедушка, прибитый гвоздями – Бог?

– Он, Витя, Сын Божий – и в то же время Бог… Бог как солнышко – оно и светит, и греет; солнышко – Сам Бог, а лучи света и тепло – дети Божии. Понимаешь ли?

– Что же не понять. Понимаю, – ответил Мальчик Витя. – Легко рассудить: дедушка один, но он и добрый, и правду говорит. Это уже от дедушки идет ко мне, а не сам дедушка.

– Похвально, для твоего возраста разумно и доказательно… А чтобы узнать Сына Божия, Он в образе человека был на земле, надобно читать Евангелие.

– А что такое Евангелие?

– Я уже говорил – Благовестие, благая, добрая, небывалая весть для людей о нашем Господе Иисусе Христе и делах Его, о том благе, которое Он даровал людям земли.

– Я хочу посмотреть на Иисуса Христа…

– О, Витя, это невозможно сделать. Господь в ином мире.

– Но ведь ты сказал: Он там и здесь, и всюду!

Читать Евангелие! Так не поймешь…

Но оказалось, нет Евангелия в переводе на русский язык. И старец ушел… А Мальчик Витя тем временем доел с блюдца мед с сухариками, решил полежать на кровати – и уснул. А когда проснулся, то увидел, что дедушка Софроний спит на табуретке, а на столике ждет ужин. Мальчик тихо поднялся с кровати, подошел к столу и, приподняв крышку, заглянул в кастрюлю. А когда воздел взгляд, то и увидел: один глаз дедушки Софрония под нависшей бровью приоткрыт. Витя тихо сказал:

– Глаз, закройся.

И глаз закрылся. Мальчик скакнул и обхватил старца за шею. Он притворно испугался и поймал Витю за щекотливые бока. Мальчик визгнул и отпустил шею.

После еды вновь пили чай, а потом, наконец, сели за Благовестие.

Читал старец Софроний тихо и тотчас пояснял прочитанное, а Мальчик Витя внимательно слушал, редко задавая вопросы. Так, он спросил:

– А что такое истина?

Старец подозрительно посмотрел на Мальчика – и была в его взгляде тревога.

– Истина? Это правда, но правда наивысшая… Есть правда личная: я проснулся, я сходил в храм, я прочел молитву, я прожил жизнь. Все это моя, обо мне правда, а истина – правда на весь мир, такая правда лично никому не принадлежит, потому что она общая. И в евангельском случае Сам Господь наш Иисус Христос и есть Истина, Сын Божий, посланный на землю, чтобы стать образцом жизни для людей. Если обобщить: Бог – Истина.

Старец не спросил: разумеешь ли, понимаешь ли? Он видел, как на лице Мальчика отражаются мысли и переживания, и думал: «Он все понимает».

– А Христос мог сделать так, чтобы Его не прибили гвоздями.

– Мог, Он все мог, но прошел путь Свой до конца: был распят, умер, затем воскрес – и вознесся в иной мир. И это путь каждого из нас…

– Он Бог?

– Да, Бог.

– Значит, когда Он умер, люди жили без Бога?

– Вот это для меня вопрос без ответа… Знаю лишь то, что ведь были и Бог Отец и Бог Дух Святой. А Иисус Христос – Богочеловек, и даже когда Его положили во гроб, Его живая душа пребывала в мире… Но так глубоко, Витя, пока не надо входить.

– Почему же? Надо. – И Мальчик задумчиво склонил голову.

«Господи, – старец перекрестился. – Он рассуждает, как взрослый человек. Его надобно взять на службу, даст Бог, и просветится»…

Служба ранняя, но Мальчик Витя поднялся легко. Был он задумчив, лишнего слова не проронил. Только и спросил:

– А попить можно?

– Лучше бы не пить, – ответил старец Софроний.

– Хорошо, – согласился Витя и сосредоточился в молчании. Думал он об истине, но думы его были бесплодные, так что слезы копились в глазах.

Когда они уже собрались, чтобы идти на службу, Мальчик Витя спросил, а зачем храм или церковь и почему красота?

– Это, Витя, дом Божий на земле. Правда, я говорю как попроще, чтобы понятнее: в церкви всегда присутствует Бог…

– А кто-нибудь Его видел?

– Видели – святые отцы. Преподобный Серафим Саровский видел…

– А Серафим где живет? Что он делает?

– Где он живет… Это мы рассудим после службы, когда придем, а сейчас некогда… помолимся.

В малом храме после светлого утра показалось сумрачно, и Витя щурился, оглядывался по сторонам, рассматривал стены, расписанные красками.

Людей было мало, но в боковую дверь входили и входили мужчины в черном одеянии.

«Братья, – решил Мальчик Витя, подумав: – А где их в могилы положат, если все они умрут? Ведь там мало свободной земли…»

Где-то читали – Витя не мог понять. Наконец появился человек в красивой одежде. Прибавилось света. Кто-то возгласил – началась служба, запел хор. Все происходило невидимо и непонятно. Но Мальчик Витя знал, что где-то здесь Бог, – и он уже до прихода в храм решил увидеть Его. Ведь Он – Истина, самая-самая правда. Но, как ни смотрел, Бога увидеть не мог… Слов и службы он не понимал, пели хорошо, но тоже непонятно. Внутри храм заволокло благовонным дымом, и в этом дыму Мальчик Витя видел то лес, Миша обнимал его за плечо, то горластых протестантов, которые кричали: «Ты, пацан, мы тебя замочим в болоте!». То вдруг улыбался глазами старец Софроний, что-то шептал и дышал ему в лицо прохладой. Наконец Витя прислушался и понял: поют не люди, а стены храма. И тогда он подошел к стене, приложился ухом, слушал и улыбался – и душа его тоже пела. Мальчик Витя не запомнил, когда подошел к нему старец Софроний, взял за плечо и повел к человеку в красивом одеянии, по обе стороны которого стояли менее красиво одетые молодые мужчины. Его спросили:

– Как тебя зовут, Мальчик?

– Витя, – ответил он.

– Причащается отрок Виктор, – внятно произнес служитель и причастил Мальчика Витю из золотой ложечки…

– Это Божий дар, тайна Христова, – шепнул старец Софроний, провожая Мальчика на запивку. И только тогда Витя очнулся и спросил:

– Это дом Бога, но где же Бог?

– Об этом мы рассудим у себя, – тихо обещал согбенный старец.

– Ведь я тебе говорил, Бог всюду, но Бога никто не видел. Святые иногда видят Господа нашего Иисуса Христа, потому что Он был на земле в образе человека, но даже не все святые видят Господа, лишь избранные или в особых условиях и обстоятельствах.

– А как же так – не видят, а говорят?!

– Не видят, зато веруют. Потому и называется – вера: верую во единого Господа Иисуса Христа – и человек верует, а если не верует, то он неверующий, не верует он и в свое бессмертие.

– А как верить? – Витя и руки развел в стороны. – Кому верить?

– Веровать в Евангелие, мы с тобой уже читали; веровать, что приобщаемся мы преображенным Телу и Крови Христовой… Помнишь, мы читали: «ядите, сие есть Тело Мое… сия есть Кровь Моя Нового Завета»; веровать в потусторонний мир и личное бессмертие; и все это по Евангелию, по Благовестию.

– Значится, верить… Надо рассудить. – Витя сосредоточился. – Ты говоришь – я верю тебе. А если говорит Лиса, ей я не верю. Значит, верить можно только тому, кому веришь. Правде верить. А вот что такое правда? Лживые люди говорят: правда у каждого своя. Но мы рассудили – это личная правда. Но все сразу я не могу понять.

Старец Софроний улыбнулся:

– Сейчас потрапезуем, травки заварим-попьем, отдохнем, укрепимся – после всего и попытаемся понять.

И еще не раз Мальчик Витя слушал Евангелие с толкованием старца. Задавал вопросы и выслушивал ответы, но в задумчивости своей он непременно обращался к правде правд – к Истине – и к правде, не в состоянии найти связь между ними… И с верой не все выстраивалось. Пока он верил только тому, что говорил старец. Верить же тому, что не видит и не слышит, он не мог. Однажды Мальчик Витя так и сказал:

– Не обманывать же мне самому себя. Если говорит дедушка, это одно, а если никто ничего не говорит – совсем другое… Я должен сам понять и поверить; если же не понимаю, не могу рассудить, то и верить этому не могу.

– Ты правильно сказал: надо понять и поверить. Но вот задача: вопросы сложные, а сердчишко или душа у тебя пока еще небольшая, вот и не вмещается понятие целиком – не вмещается и вера. А без веры и шага вперед не сделать… Ты пойми для начала главное – и попытайся вместить в душу свою: Бог сходил на землю в образе человека, чтобы спасти нас от вечной смерти и переложить на Себя все наши грехи. И кто уверует в Спасителя, тот и обретет веру, а верующему открыта земная правда и небесная Истина.

И в который уже раз Мальчик Витя вздыхал и сокрушенно говорил:

– Нет, не рассужу я этого… Не вмещается.

– Вместится. Вот еще сходим в храм, причастит тебя архимандрит – и вместится.

И утром они вновь пошли на службу – рано, когда солнышко еще из-за ограды не выглянуло. Читал чтец, пел хор, возглашали архимандрит и диакон, пели стены многоголосо и торжественно. И это была правда, потому что Мальчик Витя видел и слышал – и душа его тоже пела.

Казалось бы, все повторилось, но осталось что-то в душе новое, непривычное и даже загадочное. Тогда же, во время причастия, он вдруг подумал: ведь если это от Христа, то можно назвать истиной. И все, что там, за вратами, в алтаре – тоже истина. А у него правда, но правда личная… На этом Витя и споткнулся, запутался, решив, что думать об этом не надо, потому что это его выдумки.

К нему подошел старец Софроний и спросил:

– Витя, вспомни, как звали твоих родителей?

– Не знаю… были или нет – тоже не знаю.

– А ты напряги память – и вспомнишь.

– Нет, уже напрягал – лес помню…

– Ладно, пойдем к причастию, – и старец положил ладонь на плечо Мальчика Вити.

Когда они возвратились из храма, оба были как будто чем-то разочарованы.

– А ты что, Витя, такой… как будто тебя кто-то обидел?

– Нет, меня никто не обидел, наоборот, здесь все добрые… А мне надо что-то знать, а что – я не помню. И мне грустно… А ты, дедушка, почему такой?

– Витя, Витя, я действительно не такой… Я природнился к тебе, ну, привязался, и постоянно о тебе думаю… И как бы я ни думал, мне все равно грустно. Найдутся, к примеру, родители твои – мне радостно и грустно. Радостно, что ты будешь в семье, грустно – ведь тогда я тебя не увижу… Не найдутся родители твои, отправят тебя в детский приют – тут уж одна грусть: и ты без семьи, и со мной тебя не будет. Даже если бы ты остался у нас навсегда, грусть не уйдет. Ведь человек без родителей – сирота. Посему я такой. Ты смутил мое уединение, и я долго буду грустить… – И поник старец Софроний.

Мальчик Витя подбежал к нему и обнял за шею:

– Дедушка, и я так думаю. И мне грустно…

Они обнялись, как родные дедушка с внуком.

И опять же слушал Мальчик Витя Благовестие, слушал внимательно, с придыханием, и в то же время хранил в уме своем вопросы, которые могли бы помочь ему вспомнить и понять то, что было заповедано где-то, когда-то, кем-то… И плутало его сознание по белу свету и не могло найти, что искало… И куда бы ни направил свой ум Витя, всюду он понимал лишь одно: надо поверить. Чему поверить, кому поверить, Мальчик даже не задумывался над этим, когда спросил:

– А как поверить Христу – и что Он был, и что воскрес и на небо ушел; вот и Тело, и Кровь Его? Вообще – как? Даже что Он – Бог…

Старец сокрушенно вздохнул, но в то же время улыбнулся глазами:

– Если человек не хочет верить, он не поверит, сколько ему ни доказывай. Но ты спрашиваешь, как поверить в реальность и святость Христа? Значит, ты поверишь. Для этого потребуется только время. А на вопрос твой и я могу ответить.

Как поверить, что он был? Об этом имеются исторические сведения, прямые свидетельства. И прежде всего свидетельства учеников Его. Иудеи в Палестине ненавидели Христа, считали Его сектантом, поэтому и распяли на Кресте, и если бы ученики свидетельствовали выдумку и ложь, их легко разоблачили бы, когда они вскоре после распятия Учителя начали свидетельствовать о Нем… Имеется в архивах даже письмо, написанное сенатором Лентулом римскому сенату – это письмо написано при жизни Иисуса Христа. Я прочитаю вслух это письмо целиком, чтобы ты запомнил и внешний облик Христа, каким Его воспринял римский сенатор Лентул. Выслушай – и запомни:

Так что Он был – и никаких сомнений!

Как поверить, что Он – Бог? В этом случае, Витя, надо помнить, что на земле был Иисус Христос: Иисус – это человек, Христос – предсказанный пророками Бог, следовательно, Иисус Христос – Богочеловек. И это в полной мере Бог и человек. Поэтому зачастую люди путают эти качества. В Евангелии понятно, в каких случаях непременно Бог. Если слепорожденному Иисус Христос восстанавливает зрение – это Бог. Он даже не словом исцеляет его, а при помощи брения, земли, из чего, собственно, и сотворен человек, – Христос в этом случае продолжает творение… Или воскрешение Лазаря. Четвертый день Лазарь в пеленах находится в гробе, и даже благовония не сдерживали запах тления плоти, тела. И Христос словом воскрешает Лазаря, повелевает ему выйти из гроба… И в первом примере, и во втором, а их в Евангелии много, человек бессилен. Налицо деяния Бога. Можно усомниться: а было ли такое? Если случай со слепым сегодня доказать нельзя иными средствами, то воскрешение Лазаря можно. Исторически известно, что воскресший Лазарь не один десяток лет служил христианским епископом в другом государстве, на Кипре. И еще: иудеи, которые распяли Христа, намеревались убить и Лазаря, потому что его воскрешение свидетельствовало о том, что воскресил его не человек, но Бог. Убить Лазаря им не удалось, даже оболгать его они не смогли и до сегодняшнего дня, потому что воскрешение Лазаря засвидетельствовано исторически…

Как поверить, что Он воскрес и ушел на небо? Надо прежде всего поверить опять же в Евангелие. Ведь Он приходил к Своим ученикам живой, но уже в небесном теле, проходил сквозь дверь, не открывая ее; Он ел с ними хлеб и рыбу; а о том, что Иисус Христос ушел на небо, свидетельствует хотя бы Благодатный огонь, сходящий на гроб Господний. Со всех сторон и земель собираются люди в храм и вокруг храма, чтобы видеть схождение Благодатного огня.

Вот так, Витя, чтобы поверить, надо знать: знать Библию, Ветхий Завет и Евангелие, знать духовную литературу, знать церковную жизнь. Ты все это познаешь, когда подрастешь, а сейчас поверь мне – моему знанию и опыту.

– Ты, дедушка, хорошо рассудил. Я постараюсь понять.

Дважды они ходили на грядки, заглянули к братьям, ждущим воскресения. И всюду Мальчик Витя молчал. Помогал, иногда улыбался, но молчал, и думал он свои думы.

– О чем, Витя, ты задумался? – не раз спрашивал старец Софроний, но Витя не отвечал.

А думал он о том, вспоминал то, что должен бы вспомнить и понять. Он вспоминал лес, зверей, шум деревьев, а что было кроме – вспомнить не мог. И вопросы задавал в это время странные, на которые старец отвечал с затруднением.

– Дедушка, а правду можно потерять? – так спросил Мальчик Витя, наверное, понимая, что вопрос по-детски нелеп. Он улыбался и почесывал всей пятерней в затылке.

– Ну, это, Витя, как рассудить. Какую правду и что значит – потерять? Потерять правду вообще – это очень плохо. Ведь правду можно приравнять к совести, а человек без совести – пропащий человек. Совесть в человеке – это связь с Богом. Сделает человек тайно что-то злое или несправедливое, а Господь ему тотчас и потревожит совесть. И человек уже сознает, что сделал он злое или несправедливое. А если сознает, то может исправить или покаяться… А уж если человек утратил совесть, о таком говорят: нет у него ни стыда ни совести. Такому человеку и на том свете не бывать в раю – Господь не допустит… Но можно потерять правду, как, скажем, заблудиться в перелеске. Ведь из перелеска легко выйдешь на дорогу к селению. Так и правду – можно возвратить без ущерба себе и людям… А ты что, Витя, боишься потерять правду?

– Нет, дедушка, – горестно улыбаясь, ответил Мальчик Витя, – я боюсь не найти ее.

– Значит, ты ее все-таки потерял?

– Нет, я ищу ее. Я спрашивал у многих, но никто не знает, где она и что такое правда. И я не знаю.

– Мы уже об этом говорили. Надо понять, что стоит за твоей правдой…

– Вся правда вместе. Как еще сказать, я не знаю.

– И я не знаю… твою правду. Свою знаю, а твою не знаю… Люди не понимают друг друга, поэтому часто полагают, что у каждого своя правда. Но мы с тобой, Витя, все рассудим и проясним. – Старец обнял его за плечи и привлек к себе. – Нам бы только родителей твоих найти.

И в третий раз старец с Мальчиком собрались и пошли на службу, но теперь в большой храм, потому что старец сказал: будет архиерейская служба.

Все так же шла служба, пел хор, пели стены, и Мальчик Витя прикладывал ухо к стене и улыбался, слушая неземное пение. А еще он наблюдал за происходящем в храме и думал:

«А, правда, где мои родители и почему я один? Один на всем свете – и никто не пожалеет меня. Я ничего не помню, ничего не знаю… Только дедушка Софроний любит меня и рад мне помочь. А сам я ищу и не нахожу правду. Зачем она мне нужна, эта правда? Или я без нее жить не могу? Зато я знаю теперь, что такое истина. А правда? Например, правда здесь, со мной, а истина там, где Христос, где Тело и Кровь Его… Пока я здесь стою – это моя правда, а если приближаться к истине, это уже может быть правда общая». И закружилась у Мальчика голова, он даже решил, что вот-вот и поймет, что такое правда. В это время из алтаря донесся возглас: «…сия есть Кровь Моя Нового Завета…». Мальчик Витя вздрогнул. «Правда, правда, – повторял он, – путь, дорога к истине… От меня и к истине. А если то, что называют правдой, не ведет к истине, то уже не правда. Правда – это та, если ведет к истине…»

И Мальчик Витя обрадовался, он решил, что нашел ответ на вопрос. И радостью своей ему хотелось тотчас поделиться – если не с дедушкой, то с кем-нибудь, но поделиться. Он оглядывался по сторонам и наконец увидел, что к нему бочком пробирается старец. Но и он почему-то оглядывался по сторонам, как если бы не видел Витю. И тогда Мальчик Витя тихо спросил:

– Вы кого ищите? – и не узнал своего голоса.

– Мальчик здесь стоял, не видели, куда он…

И только теперь Мальчик Витя понял, что он уже не мальчик, а взрослый человек и все, что происходило с ним, хорошо помнит. Он склонился к старцу и, едва не плача, сказал:

– Его мама увела… спасибо вам за Витю.