© Максименков Л.В., 2025

© ООО «Издательство „Вече“», 2025

Композитор, государственный и общественный деятель Дмитрий Дмитриевич Шостакович (ШДД) родился 12 (25) сентября 1906 г. в Петербурге. Русский. Член КПСС. Умер 9 августа 1975 г. в Москве. Так начинаются многие энциклопедические статьи о Шостаковиче. Его жизни и творчеству посвящены горы музыковедческой, культурологической и популярной литературы.

Предлагаемая вниманию читателя краткая биография расскажет об основных вехах политической деятельности великого композитора. Этот мастер был не менее уникальным и выдающимся государственным и общественным действующим лицом ХХ века. Возможно, что без этого измерения и его творчество не достигло бы неоспоримых вершин. Особенно в такой идеологизированной и политизированной стране, какой был Советский Союз. Мы расскажем о восхождении петербургского мальчика, петроградского юноши, ленинградского молодого человека и московского мужа к, казалось бы, недосягаемому трону коронованного маршала советской музыки. Дорога к вершинам кремлевских холмов Третьего Рима была долгой, извилистой и тернистой. Нередко смертельно опасной. Герой ее осилил.

Уникальность опыта этого композитора-коммуниста заключается в том, что созданное им за годы советской власти духовно-материальное богатство после его смерти будет чудесным образом конвертировано в «твердую валюту» «общечеловеческих ценностей» (М. Горбачев). Прежде всего в той части Северного полушария, которая в лице Североатлантического блока (НАТО) на протяжении нескольких десятилетий оставалась главным геополитическим и военным противником Советского Союза. Едва ли не основной мишенью крестового похода против коммунизма были советская литература и искусство, в том числе музыка, и деятели культуры – ее создатели. Предлагаемый краткий очерк политбиографии Шостаковича постарается найти ответ на вопрос: почему Дмитрий Дмитриевич оказался одним из тех немногих «счастливцев», кто вышел из этой битвы победителем, причем по обе стороны бывшей Берлинской стены? На Западе институты власти, премьер-министры, президенты, «идеологические центры противника», частные финансовые воротилы, контролируемые ими фонды и меценаты симфонических оркестров, импресарио, а также музыкальная критика и слушатели, как правило, относились к нему с пиететом.

Опыт и уроки творчества ШДД изучались как при его жизни, так и полстолетия спустя после его кончины. Его личность и в прошлом, и по сей день завораживает внушительную армию его поклонников, соратников, апологетов и критиков, сторонников и противников и даже откровенных врагов. Мы попробуем рассказать о нем с точки зрения политической биографии. Проиллюстрируем отдельные эпизоды и узловые моменты его кремлевского досье. Иногда это личное дело читается как поучительный учебник жизни и пособие по строительству успешной карьеры. Может быть, этим завораживает композитор? Разгадкой секрета своего выживания и триумфа.

Основа этой книги – большей частью неопубликованные архивные материалы о многолетнем становлении сначала попутчика советской власти, затем беспартийного большевика, наконец, коммуниста Шостаковича. Изучены сотни, если не тысячи документов отделов аппарата ЦК КПСС за конец 20-х – конец 80-х годов ХХ века. От рассвета революции и Гражданской войны вплоть до краха КПСС и распада Советского Союза. Просмотрены подготовительные материалы, инициирующие записки, черновики, справки, проекты и варианты постановлений Секретариата и Политбюро/Президиума ЦК КПСС, в которых фигурировал ШДД. Просмотрены документы из Отдела культуры Управления делами Совета народных комиссаров – Совета Министров СССР (советского правительства) и секретариатов председателей совнаркома – глав советского правительства и их заместителей. Автор прочитал стенограммы заседаний пленумов правлений и заседаний секретариатов Союза композиторов СССР и Союза композиторов РСФСР за 1941–1980-е годы и материалов к ним…

Весь этот массив архивно-исторической руды позволил получить если не килограммы, то сотни граммов ценного цветного металла. Он позволил по-новому оценить корпус опубликованных о композиторе документов, которые в подавляющем большинстве иллюстрировали его творческую, а не общественную деятельность. В предлагаемом «кратком курсе» изученное многочисленными коллегами – специалистами, музыковедами и культурологами – как в России, так и за рубежом творчество композитора остается за границей этой политической биографии. При этом автор убежден в том, что не будь Шостакович выдающимся политическим деятелем, то творческая и личная судьба «великого композитора нашего времени» (так он был назван в официальном некрологе от имени ЦК КПСС, Президиума Верховного Совета СССР и Совета Министров СССР после его смерти) сложилась бы совсем по-другому. Если бы вообще сложилась.

Рост профессионального престижа, непререкаемого авторитета, всесоюзного влияния, а затем поистине всемирной славы композитора шел параллельно с накоплением им знаков признания и росту властных полномочий, которыми его постоянно и по нарастающей одаривала коммунистическая партия и Советское государство. Началось это, когда в 1921 г. Народный комиссариат просвещения РСФСР выделил четырнадцатилетнему юноше в числе других избранных представителей культурной элиты молодой Страны Советов продовольственный паек. В этом пайковом «проекте» участвовало советское правительство, о нем знал Ленин. Так что ШДД попал в списки советской номенклатуры еще подростком. Дабы никогда ее не покидать. Он всю жизнь помнил о том первом эпизоде, хотя нередко представлял его помощью «ленинградских» организаций. Нет, не ленинградских. Кремля и опосредованно Ленина.

В 1926 г. ЦК ВКП(б) и тайная полиция ОГПУ дали добро на выезд двадцатилетнего выпускника Петроградской консерватории на конкурс пианистов имени Шопена в Варшаву. Это был первый групповой десант советских музыкатов за границу. Тогда это было равнозначно полету в космос. ШДД попал в номенклатурные списки засекреченной комиссии по выездам при ЦК. Без принадлежности к высшей советской элите или номенклатуре он никогда бы не выезжал в многочисленные командировки за границу, не получил бы пять Сталинских, одну Ленинскую и одну Государственную премию СССР. Его бы не наградили тремя орденами Ленина. Без номенклатурного статуса он никогда бы не стал первым среди деятелей культуры Советской России Героем Социалистического Труда и кавалером золотой медали «Серп и молот». Не говоря уже о депутатстве в верховных советах РСФСР и СССР многих созывов на протяжении без малого тридцати лет (1947–1975).

Устойчивости его положению в пирамиде власти безусловно добавило то, что в июне 1960 г. он навсегда связал свою судьбу с КПСС. Конституция СССР, принятая через два года после смерти композитора, в 1977 г. так определила роль и место Коммунистической партии:

«[…] Статья 6. Руководящей и направляющей силой советского общества, ядром его политической системы, государственных и общественных организаций является Коммунистическая партия Советского Союза. КПСС существует для народа и служит народу.

Вооруженная марксистско-ленинским учением, Коммунистическая партия определяет генеральную перспективу развития общества, линию внутренней и внешней политики СССР, руководит великой созидательной деятельностью советского народа, придает планомерный, научно обоснованный характер его борьбе за победу коммунизма.

Все партийные организации действуют в рамках Конституции СССР».

Деятельность Шостаковича – метафора этой конституционной нормы. Он буквально руководил и направлял деятельность Союза композиторов РСФСР, во многом определял работу Ленинградского союза советских композиторов, Оргкомитета, а затем Союза композиторов СССР, его правления и секретариата. Своей деятельностью и творчеством он определял настоящее и перспективу развития советской музыкальной культуры, образования и в первую очередь ее внешнеполитическое измерение.

В связи с этим становится понятным, почему в некрологе на смерть ШДД, подписанном высшим руководством КПСС, он будет назван не только «великим» и «гением», не просто «художником-гражданином», но и «верным сыном коммунистической партии». Можно уточнить: наивернейшим сыном. Он стал великим не вопреки (как считают многие исследователи), а благодаря преданности и службе верой и правдой в течение почти что шести десятилетий партии-государству. За ним всегда стояла мощь Советского государства и ее трех китов: партии, армии и госбезопасности.

Рост котировок акций ШДД на виртуальной кремлевской бирже прослеживается в строках указов о его награждениях, в частотности упоминания его имени на страницах советской печати, в количестве его произведений, исполняемых на правительственных концертах в Большом театре, в том числе в присутствии Сталина, Хрущева, Брежнева и иностранных лидеров. Наконец, в статьях о нем в советских энциклопедиях.

В начале общественно-политической и творческой карьеры Дмитрия Дмитриевича Шостаковича его официальная оценка была лишь относительно благоприятной. В 1932 г. Малая Советская энциклопедия скупо назвала его «современным композитором». Без увязки со Страной Советов дала такую сдержанную характеристику:

«Примыкая в смысле использования новейших средств музык.[ального] оформления к модернистам, не чуждый формальных изощрений, Ш. однако ищет гл. обр. в тематике путей подхода к советской действительности („Посвящение Октябрю“, музыка к постановкам Ленинградского Трама и друг.). Значительны его: симфония фа минор, опера „Нос“ на сюжет повести Гоголя, где особенно ясно проявляется уклон в сторону музыкального сарказма, а также балет „Золотой век“»[1].

Понять из этой краткой справки на «современного композитора», то, что он «ищет главным образом», было нельзя. Его политического лица не видно. В самом начале 1930-х он не был ни большевиком, ни комсомольцем, ни общественником, ни даже профсоюзным активистом, хотя формально состоял в рядах профсоюза деятелей искусств РАБИС. При этом участвовал в патронируемом партией движении ТРАМ – Театров рабочей молодежи. Октябрьская симфония была подарком к 10-летию революции и оплачена из государственного бюджета. Энциклопедия также не зафиксировала того, что ни опера «Нос», ни балет «Золотой век», действие которого проходило на выставке в одной вымышленной капиталистической стране, куда приехала советская футбольная команда, на сцене не задержались и вскоре после премьер были изъяты из обращения. Иными словами, государственные деньги были пострачены впустую. Композитора можно было считать молодым «спецом» – так назвали сформировавшихся при старом режиме профессиональных специалистов на службе пролетарской власти.

Основополагающий при изучении советской истории принцип историзма, конкретики времени и места, а вслед за этим уяснение в их координатах роли, звания, должности и значения конкретного индивидуума объясняет эту сдержанность. Первое издание Советской энциклопедии было подготовлено к печати до апрельского постановления ЦК ВКП(б) 1932 г. Это партийное решение разгромило т. н. пролетарские организации в искусстве и реабилитировало т. н. попутчиков советской власти, к которым, безусловно, принадлежал композитор. После «апреля» отношение к нему со стороны менеджеров советской культуры кардинально изменилось. Из «современного» и «несоветского» (не путать с антисоветским) он в одночасье превратился в советского. В 1933 г. Политбюро ЦК включило ШДД в состав художественного совета по граммофонной записи при Союзном тресте граммофонов, пластинок и иголок Народного комиссариата тяжелой промышленности СССР. Так, возрасте 27 лет композитор впервые попал во внутрисозные реестры кремлевской номенклатуры. Во внешнеполитических он был с двадцати лет, с той памятной поездки на конкурс имени Шопена. Чтобы отныне никогда из этих списков не быть исключенным. В том числе и поэтому в 1933 г. первое издание Большой Советской энциклопедии удостоило его звания «советского композитора». Намного более доброжелательной стала его характеристика:

«ШОСТАКОВИЧ, Дмитрии Дмитриевич (род. 1906), советский композитор. Окончил Ленинградскую гос. Консерваторию по классу композиции у М. Штейнберга. В начале своего творческого пути находился под сильным влиянием современной урбанистической зап. – европейской музыки (в частности, Стравинского и Прокофьева). С 1928—29 в творчестве Ш. наметился решительный перелом в сторону преодоления этих влияний, углубления социальной тематики и реалистического воспроизведения действительности. Характерной чертой творчества Ш., отличающегося ярким мастерством, волевой напряженностью и четкостью конструктивных моментов, является стремление к острому сатирическому гротеску. Наиболее значительные сочинения Ш.: Симфония, симфоническое „Посвящение Октябрю“, оперы: „Нос“ (по Гоголю), „Леди Макбет Мценского уезда“ (по Лескову), балет „Золотой век“, музыка к звуковым фильмам „Одна“, „Златые горы“ и др.»[2].

Здесь уже отчетливо просматривается политическое лицо молодого композитора. Ключ – в слове «перелом». Ведь сталинская революция сверху получила название «Великого перелома». Эстетика «переломленного» композитора отождествляется с режимом («социальная тематика и реалистическое воспроизведение действительности»). При этом отмечены противоречия и борьба двух линий в его творчестве. Эта дихотомия останется константой при оценке творчества композитора. Но при каждом кризисе и крутом повороте советское, большевистское, ленинско-сталинское будет выходить победителем. Хотя уже тогда, в начале 1930-х, то, как примирить «стремление к острому сатирическому гротеску» с «Посвящением Октябрю» (Великой Октябрьской социалистической революции) и особенно с музыкой советского кинематографа, который находился под постоянным пристальным контролем Политбюро и лично Сталина, было непонятно. Маневренное поле для противоположных, а подчас и взаимоисключающих интерпретаций существовало с самого начала творчества композитора. Но не в его политической деятельности. «Кесарю кесарево».

Затем в советском энциклопедическом хозяйстве наступил многолетний перерыв. Большая чистка и ежовщина стали катастрофой для советской биографической отрасли, в первую очередь для энциклопедий. Ее персонажи исчезали из поля зрения сначала десятками, потом сотнями, наконец, тысячами. Целые страницы в энциклопедиях 1930-х густо замазывались черной тушью. Затем наступила Великая Отечественная война. В период с 1932 по 1945 г. ШДД из просто «советского» де-факто превратился в «беспартийного большевика». Был избран депутатом сначала районного совета в Ленинграде (орган государственной власти муниципального уровня), а затем депутатом городского совета во второй столице. Стал кавалером ордена Трудового Красного Знамени (второго в советской наградной иерархии), дважды лауреатом Сталинской премии 1-й степени, членом созданного под эгидой тайной полиции Всеславянского комитета СССР (своеобразного славянского политбюро для будущей восточноевропейской республики Советов). Расцвела его преподавательская деятельность на посту исполняющего обязанности (1937) и профессора (1939) Ленинградской государственной консерватории, а затем, после окончательного переезда в Москву (в 1943 г.), – и профессора Московской консерватории (1943). Он член Президиума Оргкомитета Союза советских композиторов с момента его организации по воле сталинского Политбюро. Он превратился едва ли не в главного автора-композитора созданного в сентябре 1939 г. наркомом внутренних дел, генеральным комиссаром государственной безопасности Л.П. Берией уникального по созвездию звезд коллектива ансамбля песни и пляски Дома культуры НКВД.

Неудивительно, что после окончания войны второе издание Малой Советской энциклопедии называет нашего героя «выдающимся русским советским композитором», а также «одним из любимейших композиторов Европы и Америки»[3].

В 1954 г. в полуэнциклопедическом альбоме «Советские композиторы лауреаты Сталинских премий» ШДД был удостоен такой квалификации: «Один из наиболее выдающихся советских композиторов и деятелей советской музыкальной культуры». На лацкане его пиджака красовались пять знаков Сталинских премий. Первенство он уступал только покойному С.С. Прокофьеву – лауреату шести премий. Для сравнения: Сергей Сергеевич в этом альбоме оказался «крупнейшим представителем старшего поколения советских музыкальных деятелей». Их современник А.И. Хачатурян удостоился еще более скромного определения («Один из наиболее талантливых и творчески активных композиторов»). Генеральный секретарь ССК СССР Т.Н.Хренников был назван всего лишь «композитором, пианистом и музыкальным деятелем». Эти котировки ШДД стали его наивысшим показателем за трехлетие между кончиной Сталина (март 1953 г.) и ХХ съездом КПСС (феврале 1956 г.)[4].

В 1957 г. Большая Советская энциклопедия вновь называет его «выдающимся советским композитором» (без этнонима «русский»), «одним из крупнейших композиторов современности», «видным общественным деятелем». Разоблачения Хрущева, прозвучавшие в докладе «О культе личности Сталина и его последствиях», косвенно и анонимно затронули и ШДД. Прежде всего его музыку к главным сталинским культовым кинобоевикам («Падение Берлина» и «Незабываемый 1919-й год» Михаила Чиаурели). Но он формально не состоял в рядах КПСС и не подлежал партийным санкциям. Все претензии остались кулуарными, анонимными, на уровне «есть мнение» и слухов. Да и доклад Хрущева оказался воистину «секретным». В СССР его опубликуют только 33 года спустя, при М.С. Горбачеве[5].

Cледующим по очереди замером акций композитора на бирже стала небольшая заметка о его творчестве в кратком Энциклопедическом музыкальном словаре (1959). Здесь он назван лишь «композитором и общественным деятелем» и «одним из наиболее крупных композиторов современности»: «Для творчества Ш., особенно симф., характерно стремление к воплощению глубоких, жизненно-значительных идейных концепций, острых, нередко трагедийных конфликтов, сложного мира человеческих переживаний. Среди его симфоний выделяются 1-я, 5-я, 7-я и 11-я (за 11-ю – Л.[енинская п.[ремия] 1958)»[6]. Подобная относительно сдержанная характеристика музыкального творчества «общественного деятеля» объясняется тем, что главным редактором музыкальной редакции издательства работал по совместительству Г.В. Келдыш. Бывший руководитель пролетарской организации РАПМ, Георгий Всеволодович без особого пиетета и придыхания относился к нашему герою, характеристики которого современниками очень часто сопротивлялись официальным установкам. Келдыш был не одинок. Зигзаги политической деятельности композитора нередко граничили с оппортунизмом, двурушничеством и беспринципностью. Поэтому в случае с Шостаковичем средство передачи информации о нем нередко окрашивало содержание сказанного или написанного.

Апологеты и скептики подвергали информацию цензуре, лакировке, а нередко и мифическому переосмыслению и шифровке. Окрашивали сказанное и написанное в характерные субъективные краски. Поэтому такой разнобой в воспоминаниях и свидетельствах современников о ШДД. Основой для настороженности нередко были факты, известная современникам кулуарная информация, репутации, но также и слухи, а нередко и сплетни. Отрицательное улетучилось во времени. Большая часть этих устных преданий, мифов и легенд ушла в прошлое вместе с их носителями и источниками информациями. Зато осталась агиография, а вместе с ней и большая методологическая проблема. Устное мифотворчество со многими восклицательными знаками, даже зафиксированное на бумаге и изданное в солидных издательствах, документальной и историко-архивной проверке не подлежит. Поэтому в предлагаемой краткой биографии эти источники не используются. Автор не опровергает, но и не подтверждает гигабайты информации и мемуарной литературы. К тому же многие отечественные архивы и коллекции в них продолжают оставаться на закрытом хранении. Подчас даже открытая по закону их часть также подвергается цензуре и ограничениям к доступу. Нередко под надуманными, хотя и «легальными» предлогами. Например, заботой о защите «личной информации» и «личной тайны». Сюда попадают бесчисленные биографические параметры и критерии, например заработки композиторов. Хотя какие могут быть тайны. Газета «Правда» сообщала, что Сталинская премия 1-й степени равна ста тысячам рублей, а 2-й – пятидесяти.

В чем проявлась номенклатурность ШДД в сугубо профессиональной, композиторской среде? В том, что в годы войны он работал председателем местного Союза композиторов в Куйбышеве – военной запасной столице Советского государства. В 1944 г. был кооптирован в состав Президиума Оргкомитета ССК – своеобразного суперполитбюро композиторского союза. В Оргкомитете он состоял с 1939 г. На волне всемирно известного ждановского постановления ЦК ВКП(б) «Об опере „Великая дружба“ В. Мурадели» он не будет переизбран ни в Правление, ни в Секретариат композиторского союза. Хотя уже в 1950–1951 гг. на самом высоком уровне в Кремле будут предприняты попытки вернуть его в Секретариат. Секретарем правления СК, ответственным за международные связи, – своеобразным министром иностранных дел СК – он станет в 1957 г. Поможет ли это пропаганде за рубежом его собственной музыки? Разумеется, да.

В апреле 1960 г. состоится учредительный съезд Союза композиторов РСФСР (Российской Федерации, или, как тогда говорили, Советской России). В адрес аппарата ЦК КПСС, на Старую площадь, в главный отдел кадров огромной сверхдержавы полетит бюрократическая бумага: «Союз композиторов РСФСР представил на утверждение Бюро ЦК КПСС по РСФСР решение 1-го пленума Правления союза об избрании руководящих органов Союза композиторов РСФСР. Пленум создал секретариат союза в составе 15 человек. Первым секретарем Союза композиторов РСФСР избран Д.Д. Шостакович». Краткая справка о первом секретаря мало чем отличалась от всем доступной и известной, в том числе по советским энциклопедиям, информации. Отличие было в одном. В этом секретном документы он был назван «крупнейшим и авторитетнейшим композитором нашего времени»[7]. Еще одна высота была взята. До «великого» и «гения» оставался один шаг. Он займет последние 15 лет жизни.

Не позднее 22 июня 1960 г. Шостакович подал официальное заявление о вступлении в ряды КПСС. Он будет полнокровным кадровым членом Коммунистической партии Советского Союза. Сначала ему была выдана кандидатская карточка за № 3246668. Затем решением Свердловского райкома КПСС г. Москвы от 20 сентября 1961 г. был выписан партийный билет образца 1954 г. за № 09798346. Строка о партийности в его кремлевском «Личном деле на работника, поставленного на персональный учет» отныне станет главной. Она определит его жизнь и деятельность в настоящем и будущем и особым светом окрасит прошлое. Ведь все эти годы он шел в партию. Членство в КПСС станет важным фактором в его посмертном бытии. В советской практике оно регулировалось ритуалом под названием «увековечение памяти». Партийный билет даст композитору большую свободу для маневра. Как ни парадоксально, он станет еще более независим в творчестве.

Критиковать члена номенклатуры, депутата Верховного Совета СССР, первого секретаря Союза композиторов было попросту опасно. Именно в эти годы он создаст свои последние симфонии, в том числе всемирно известную № 13 («Бабий Яр»), оплаченную Министерством культуры РСФСР. Он напишет шедевры камерной музыки. Все до последней ноты будет оплачено из государственного бюджета. В то же время партийная дисциплина даст ему моральное алиби не участвовать в общественных демаршах фрондирующей интеллигенции, будь то протесты против ползучей десталинизации или робкие возгласы в защиту диссидентов, Александра Солженицына или академика Андрея Сахарова. Ведь он же принес присягу на верность партии. Наоборот, он, как и годы Большой чистки и зрелого сталинизма, по-прежнему будет дежурно ставить свои подписи под письмами протеста в кампаниях, организованных Отделом пропаганды ЦК КПСС.

О некрологе ЦК и правительства, в котором он назван «великим» и «верным сыном Коммунистической партии», уже сказано. После смерти композитора в 3-м издании Большой Советской энциклопедии в духе этого партийного документа его творчество будет справедливо признано «одной из вершин музыкального искусства 20 века»[8].

Жизнь, а главное, смерть в номенклатуре, при исполнении обязанностей сделала Шостаковича синонимом советской власти, одним из ее столпов и институтов в области культуры и искусства. Слышится ропот возмущенных голосов: «Шостакович и номенклатура». Отвечаю. Его принадлежность к номенклатуре неоспорима. Она подтверждается сотнями архивных документов из архивов ЦК партии и правительства. Это – секрет Полишинеля. Особенность казуса Шостаковича в другом. Он оставался в обойме при Ленине, Сталине, Берии, Маленкове, Хрущеве и Брежневе. В чем же его отличие от столь критикуемого Т.Н. Хренникова, который проработал на посту генерального (первого) секретаря СК СССР с 1948 по 1991 г.? В том, что личное дело Шостаковича намного весомее, красочнее, драматичнее и интереснее.

Советская власть была одной из самых гибких и реформируемых, саморегулируемых систем государственного управления в мире. С потерей или уходом каждого вождя властная пирамида мгновенно консолидировалась и становилась еще железобетоннее. Через три дня после объявления о смерти «вождя народов» генералиссимуса Сталина «коллективное руководство» его наследников (они назывались «верными учениками и соратниками») устами Г.М. Маленкова решило «покончить с культом личности». Сам главный субъект «культа» при этом еще не был внесен в Мавзолей на Красной площади. Советская власть таким же образом в одночасье сотрет имя Хрущева, заменив его ярлыками волюнтаризма и субъективизма. Двадцатилетие Брежнева, едва ли не самое счастливое, мирное и благополучное в тысячелетней русской истории, через три года после кончины Леонида Ильича будет объявлено Михаилом Горбачевым «застоем». При Б.Н. Ельцине нещадной общественной критике будет подвергнута пятилетка перестройки, демократизации, ускорения и гласности, которая ассоциируется с именем М.С. Горбачева. Такая же ревизия происходила с верховными служителями двух других «трех китов» советской власти: органами государственной безопасности (и внутренних дел) и армией.

Имя Шостаковича, его слово и дело избежало подобной практики директивного ревизионизма. Самый официальный, если не официозный, из советских композиторов, де-факто государственник, а если судить по его многочисленным публичным заявлениям, откровенный и задекларированный сталинист, воинствующий безбожник, лауреат пяти Сталинских премий, автор апофеозных музыкальных панегириков в адрес генералиссимуса, он не был подвергнут ни малейшей десталинизации при Хрущеве. Лишь одно робкое поползновение сделать это в 1956 г. вызвало резкую реакцию не только его, но и его соратников. Они, по сути дела, сорвали проведение в мае 1956 г. II Всесоюзного съезда композиторов. Первый секретарь СК РСФСР Шостакович никак не был затронут критикой хрущевского наследия, хотя в первую половину правления Брежнева были заменены руководители союзов писателей, кинематографистов и художников. Его не затронула демифологизация, деидеологизация и демилитаризация при Горбачеве. В постсоветской России, особенно в «лихие девяностые» и нулевые, в духе господствовавшей тогда полуофициальной идеологии он вообще чудесным образом приобрел ауру противника коммунизма, антисталиниста, чуть ли не латентного антисоветчика, скрытого внутреннего эмигранта, замученного сталинским режимом. Что, по сути, было таким же вечным ревизионизмом, хотя он казался его практикантам благотворным и живительным, со знаком плюс. Посмертное политическое бытие ШДД (с августа 1975 г. по наши дни) – тема отдельного большого исследования. В этой книге оно не затрагивается.

Лакировка, делавшая из жизни и деятельности Дмитрия Дмитриевича палехскую шкатулку, происходила в том числе и потому, что собранная воедино фундированная, архивно-историческая политическая биография композитора полностью отсутствовала. При жизни Шостаковича не вышло в свет ни одного академического сборника его публицистических статей, выступлений, писем, критических статей. Безусловно, со стороны автора, его наследников и интерпретаторов, академической науки и исследователей в консерваториях в этом не было никакого интереса. Ввиду нецелесообразности и контрпродуктивности проекта. Публицистику пришлось бы изрядно порезать цензурными ножницами, а многие «свидетельства» просто проигнорировать. Что и было сделано в первой и последней попытке издания его общественно-политического наследства сборнике М. Яковлева (под этим псевдонимом работали известные музыковеды Л.Г. Гинзбург и Я.М. Платек) «Д. Шостакович о времени и о себе» (1980). Этот сборник до сих пор остается единственным собранием общественно-политической мысли композитора.

Предлагаемые очерки общественно-политической жизни великого советского композитора – лишь небольшая часть большого исследования, которое смотрит на его долгий путь на кремлевский олимп через призму истории КПСС и Советского государства. За несколько десятилетий работы над ним автору оказывали помощь, консультации и высказывали критические замечания десятки, если не сотни коллег. Начиная с тех дней, когда в октябре далекого 1978 г. я переступил стены редакции журнала «Музыкальная жизнь» и начал работать там внештатным корреспондентом. Всем им моя благодарность и почтение.

Советские анкеты были непреклонными. Они напоминали стенограммы допросов следователей и ответы арестованных. Изначально все анкетируемые подразумевались виновными. От успеха их самозащиты зависело счастье быть оправданными и допущенными к каждой мизерной ступеньке пирамиды власти. До следующей ступени и анкеты. Язык этих типографских документов был полицейским. Заполнение всех граф обязательно. Ответы должны были даваться точно и подробно. Прочеркивания не допускались. Важнейшим секретом успешного прохождения анкетных жерновов было упорное и точное повторение написанного раньше, в прежних исповедях или доносах на самого себя. Не шарахаться в ответах. Не добавлять новых деталей. Не противоречить. Не путаться в показаниях.

За свою без одного года семидесятилетнюю жизнь ШДД собственноручно заполнил и подписал многие десятки, если не сотни таких анкет. Он сочинил множество кратких автобиографий. Приложил к ним миниатюрные официальные фотографии. На основании этих бумаг отделы кадров советских учреждений, где он работал или состоял на учете, собирали личные дела на работника отрасли. Справки с биографическими данными, официальные характеристики и поручительства, а также агентурные данные и картотеки спецслужб были главными критериями при оформлении разрешений для пересечения государственной границы СССР во время поездок за рубеж, для награждения орденами и медалями, при присвоения почетных и научных званий и степеней, удостаивании всевозможными государственными и международными премиями, при выдвижении в кандидаты во время выборов в органы государственной власти и назначении на работу в органы управления Страной Советов. За жизнь советского человека могла накопиться коллекция таких бумаг. Наш выдающийся герой не только не стал исключением. В его случае «личные дела» составят многотомные собрания бюрократических сочинений.

Ему еще не исполнилось тридцати лет, когда он стал работником, поставленным на «персональный учет». Еще до войны он вошел в учетную, а затем персональную номенклатуру отделов ЦК ВКП(б) – КПСС, Секретариата ЦК и, наконец Политбюро (Президиума) – высшей инстанции единственной и правящей партии Советского Союза – Коммунистической, большевистской. То, что ШДД был частью высшей советской номенклатуры, – аксиома. Потому он был номенклатурным композитором. Такой же частью номенклатуры были почти все выдающиеся официальные деятели советской культуры, литературы и искусства.

Его фамилия? Шостакович. «При перемене фамилии указать старую». Не менял, хотя в первые тридцать лет его жизни многие, в том числе писари государевых канцелярий, именовали его Шестаковичем. Имя? Дмитрий. Отчество? Дмитриевич. Время и место рождения? Губерния, уезд, волость и деревня. По новому районированию: область, район и село. 25 сентября (нового стиля) 1906 года. Санкт-Петербург. С 1914 г. Петроград. С 1924 г. – Ленинград.

Подходим к главному для послереволюционной России вопросу – социальному. Остановимся на нем подробно, посвятив ему первую главу политбиографии композитора. Ответ решал, был ли допрашиваемый с пристрастием и потенциально наказуемый индивидуум представителем «бывших» узурпаторов, класса эксплуататоров, мироедов, кровопийц. Или по происхождению принадлежал к трудящимся массам, к эксплуатируемым, униженным и оскорбленным, к рабочему классу и трудовому крестьянству. В крайнем случае к мещанам и разночинцам. Тем, кто под руководством большевистской партии во главе с Лениным и его ближайшего ученика и соратника Сталина в октябре 1917 г. сверг в России ненавистную власть царского самодержавия и Временного правительства буржуазии и помещиков и открыл новую светлую главу в истории человечества – эру пролетарских революций и строительства социализма и коммунизма.

Невидимый прокурор приказывал отвечающему точно указать сословие или происхождение до революции. Из крестьян, мещан, дворян, купцов, духовного звания, военного сословия? Со своих первых анкет и автобиографий начала 1920-х гг. юный ШДД привык отвечать уклончиво, но правдиво: «Сын потомственного почетного гражданина». Его отец Дмитрий Болеславович Шостакович лично не был эксплуататором, не владел недвижимым имуществом, и, по словам просвечиваемого прожектором большевистской правды отпрыска, он вплоть до своей смерти, до февраля 1922 г. служил в Главной палате мер и весов в Петрограде. Мать София Васильевна Шостакович (в девичестве Кокоулина) по социальному происхождению была мещанкой. До революции – домашняя хозяйка. После Октября жила на иждивении сына. Что не совсем точно. Она много и упорно работала на поденной канцелярской работе. Скорее наоборот, первые семь послереволюционных кошмарных лет дети были на ее иждивении.

Уже в юности героя в ответе о своем происхождении проявилась одна черта, которая станет для него характерной. Он не отвечает на вопрос прямо, а уводит слушателя в сторону, выдавая новую информацию. Правдивую, но не ту, что требуется. При этом в чем-то запутывает собеседника. Вопрос: «Вы сын купца, мещанина или дворянина?» Ответ: «Нет, я сын потомственного почетного гражданина». В огороде бузина, а в Киеве дядька. Ведь почетным гражданином мог быть и купец-кровопийца, и мещанин-эксплуататор. Где и от кого испытуемый научился разговаривать с властью без страха и при этом вступать с ней в игру?

В жизни младенца Дмитрия сына Дмитрия скрестились две сюжетные магистрали и две судьбы из двух окраин огромной империи. Со стороны отца – католической Польши, которая в 1815 г. после победы армии Кутузова над Наполеоном в первой Отечественной войне стала не до конца покоренной, часто неукротимой и подспудно повстанческой частью государства Российского. Со стороны матери его корни уходили на громадный материк под названием Сибирь. Зачарованной своими несметными природными богатствами, вечной мерзлотой, бескрайней тайгой. Также известной тем, что туда веками бежали русские люди от крепостнического рабства, а преступники и декабристы ссылались на каторгу или вечное поселение. В их числе польские предки ШДД. Символично, что родители композитора – два подданных этой страны-континента, как две головы орла на российском гербе, – встретились не в родной для них Сибири, а в Северной Пальмире, на берегах Невы.

В политической биографии ШДД окажется решающим и определяющим то, что он родился в семье, которая из поколения в поколение ходила во власть или боролась с властью, но при этом оказывалась прочно в нее интегрированной. В ней хорошо понимали, что союз и служение государству, его учреждениям и вельможам – единственный залог выживания в жестоком мире, где человек человеку был волком, а отнюдь не другом, товарищем и братом.

Дед нашего героя со стороны отца, Болеслав-Артур Петрович Шостакович, родился 27 января 1845 г. в Екатеринбурге в семье крестьянского сына, ветеринарного врача Петра Михайловича Шостаковича (1808–1871) и Марии-Юзефы Ясинской. Петр вольнослушателем окончил Медико-хирургическую академию в Вильно. Принял участие в знаменитом польском восстании 1830–1831 гг., за что был сослан в Пермскую губернию, на Урал. Это пятно в биографии не помешало ему дослужиться до чина коллежского асессора. В 1858 г. чета переселилась на Волгу, в Казань. При этом ген повстанчества в семье оказался неистребимым. Молодой сын Петра Болеслав-Артур сблизился с боевиками из подпольной антимонархической организации «Земля и Воля» (Ю.М. Мосоловым и Н.М. Шатиловым). После окончания гимназии уехал вслед за ними в Москву, где начал работать в управлении Нижегородской железной дороги. Принял активное участие в организации побега из тюрьмы одного из самых известных польских революционеров – Ярослава Домбровского. После этого быстро вернулся в Казань, где в июне 1866 г. был благополучно арестован, препровожден в Москву и привлечен по делу других бунтовщиков – Н.А. Ишутина и его двоюродного брата Д.В. Каракозова. Каракозов совершил первый в истории России террористический акт против монарха – у ворот Летнего сада он стрелял в государя императора Александра II, но промахнулся. Во время следствия Болеслав-Артур были препровожден в Питер, где четыре месяца провел в Петропавловской крепости. Состоялся суд. Первоначальный приговор на каторжные работы был заменен на ссылку в Сибирь, в Томск. Там он женился на дочери саратовского губернского казначея Варваре Гавриловне Калистовой-Шапошниковой. Опять-таки, по преданиям, она была не только боевой соратницей будущего мужа по конспиративной работе, но и близкой подругой жены Николая Чернышевского – автора библии русских революционеров романа «Что делать?», о котором Ленин скажет, что роман «меня всего глубоко перепахал. Это вещь, которая дает заряд на всю жизнь». В 1872 г. за якобы встречу с другим политическим ссыльным Болеслав-Артур ссылается в Нарым. Здесь в 1875 г. родился его четвертый сын, которого назвали Дмитрием. Это – отец будущего композитора. Потом новый переезд, в Иркутск. Там получено разрешение вернуться в университетскую столицу Сибири – Томск, где Болеслав несколько раз избирается гласным городской думы и членом городской управы. Эти благопристойные зигзаги в карьере сертифицированного бунтовщика-рецидивиста можно списать на вегетарианские времена правления государя императора Александра II, который экспериментировал с псевдодемократическими реформами.

Болеслава Петровича даже выдвинули на пост городского головы Томска. По мнению иркутского историка Алексея Викторовича Петрова (признан иностранным агентом), «в царской России было постановление, по которому главу города избирали местные гласные, но решение всегда согласовывалось с министром внутренних дел. В Томске местные депутаты – гласные – проголосовали за него, в Петербург направили депешу, чтобы его утвердили. Но отказали – как политический ссыльный может возглавлять город?». Оригинал этой депеши по сей день неизвестен. Это, увы, типичная деталь, которая станет одной из главных проблем в гигантской по гигабайтам информации по теме «Шостакович», которая тянется неразрешенной без малого полтора столетия. Эффектные легенды, сентиментальные мифы, выгодные для героя и его круга, гипотезы и предположения передаются как факты и события. Так, сопротивление избранию Болеслава на пост мэра объясняется кознями местной томской реакции. Ведь он, ссыльный поляк, может захватить власть в городе вкупе с другими революционерами. Из-за этой травли, прожив в Томске 10 лет, семья снова перебирается в Иркутск.

Иркутск того времени – 34-й по числу населения в Российской империи город. В начале 1890-х здесь проживало 50 тысяч человек. На берегу Ангары, в 63 километрах от озера Байкал, расцвели предпринимательские способности бывшего революционера, ссыльнопоселенца и несостоявшегося каторжника и мэра города Томска. Работая управляющим местного отделения Сибирского торгового банка, в 1892 г. он стал почетным гражданином Иркутска и получил право проживания в любом месте империи.

Политические амбиции при этом никуда не исчезли. Восхождение во власть продолжилось с большим упорством. Проходят новые местные выборы. 12 марта 1902 г. Иркутская городская дума постановила, что Б.П. Шостакович избран городским головой на трехлетний период до 1905 г. Историк Петров говорит, что новая депеша, уже из Иркутска, уходит в Петербург. На этот раз ее подписывают. 12 июня решение высочайше утверждено государем императором Николаем II. Болеслав Петрович становится иркутским городским головой. На этом посту он проработает всего лишь год. Из-за болезни подает прошение об отставке и уволен с августа 1903 г. В список его главных дел на посту главного чиновника в Иркутске записаны организация общественных бань на улице Якутской, решение о взимании платы за воду из водокачек и участие в закладке памятнику императору Александру III, тому, при котором он не смог стать городским головой в Томске.

Авторы биографической статьи считают, что распоряжение об аннулировании итогов томских выборов и краткость руководящей работы в Иркутске произошли из-за вмешательства жандармов (иными словами, органов государственной безопасности в царской России). Они также предполагают, что всё было в порядке, пока иркутским генерал-губернатором служил Александр Ильич Пантелеев. Добавляют, что тот был известен «своим лояльным отношением к политссыльным». Но Болеслав давно был фактически реабилитирован и полностью восстановлен в гражданских и политических правах. Без свидетельства о благонадежности его бы не подпустили к выборным должностям в Томске и к связанной с большой финансовой и материальной ответственностью работе в одном из крупнейших банков империи в Иркутске. Болеслав давно жил в мире и согласии с действующим порядком управления и его уважаемыми представителями.

Тем не менее легенды о революционно-демократической деятельности семьи Шостаковича проложили пути в глубину истории, в годы задолго до его появления на свет. В число революционеров, либералов, демократов и врагов царизма были записаны его предки до третьего поколения. Так, бабка со стороны отца была соратницей жены Чернышевского – полубога и идола русской революционно-демократической интеллигенции и отцов-основателей русского народничества, социал-демократии и практиковавших террор социалистов-революционеров. Даже иркутский генерал-губернатор, генерал-адъютант и генерал от инфантерии Пантелеев (1838–1919) записан в спонсоры российских политссыльных, этих злейших врагов престола. При этом биографы композитора забывают сообщать своим читателям о том, что генерал Пантелеев, при котором Болеслав Шостакович стал иркутским городским головой, до назначения в крупнейший город русской Восточной Сибири верой и правдой служил царю и Отечеству на посту командира Отдельного корпуса жандармов (1898–1900) и одновременно работал товарищем (заместителем) министра внутренних дел империи. Ни много ни мало. Остановимся на этом факте подробнее.

Жандармский корпус был формированием спецназа вооруженных сил Российской империи, а проще говоря, политической полицией, которая формально подчинялась Департаменту полиции МВД. Следовательно, Пантелеев был главой органов госбезопасности огромной сверхдержавы. Всесильнейшим вельможей. Если не царским Берией, то Абакумовым. Разумеется, с поправкой на историческую эпоху. При его руководстве жандармерией в ведомстве расцвели такие рационализаторские и новаторские формы работы, как спонсирование тайной полицией ею же созданных рабочих профсоюзов и организаций. Именно при «крестном отце» деда Шостаковича Пантелееве начальником Московского охранного отделения с 1896 по 1902 г. служил чиновник Департамента полиции, крупнейший деятель политического сыска, полицейский администратор и надворный советник Сергей Васильевич Зубатов. Его уникальный эксперимент по спонсорству получил название «зубатовского социализма». Опыт зубатовщины потенциально мог быть перенесен на любые общественные объединения, будь то земские общества, студенческие землячества, политические партии и даже на музыкальные кружки и земские библиотеки. Лиха беда начало. Разумеется, одной из главных гарантий для успеха работы были бы маска либерализма, тога демократии и суперлояльное отношение к курируемой пастве. Для этого были нужны верные помощники. Лучше всего из среды подопечных, раскаявшихся в грехах юности, а теперь верой и правдой, словом и делом служивших Богу, царю и Отечеству[9].

Другого кандидата на должность городского головы, чем Болеслав, иркутский военный генерал-губернатор просто не нашел бы и не рекомендовал. То, что дед композитора недолго пробыл на этом важном посту губернского масштаба, объясняется не его ошибками или промахами. Дескать, баню построил с никудышной парилкой или вода из казенной водокачки оказалась для обывателей чересчур мутной. Нет, объясняется все просто и по-русски. Если у чиновника имярек просачивается «крыша», его «хозяин» погорел, отправлен в отставку, умер или, не дай Бог, арестован, то и его «человек» и «люди» должны уступать дорогу новому начальнику и их собственной, новой «команде». Таков был закон жизни. К счастью, для политической биографии нашего еще не появившегося на свет героя генерал-адъютант А.И. Пантелеев к сомну погоревших отнесен не был. После отчисления от должности в Иркутске он был немедленно назначен членом Государственного совета – высшего законосовещательного учреждения при императоре. В столице империи в Госсовете с 12 декабря 1903 г. он состоял в Департаменте промышленности, науки и торговли. На этом посту в случае необходимости он мог подсобить иркутскому банкиру Болеславу и, кто знает, может быть, и его многочисленным отпрыскам. Подобная протекция в ценившей этот неформальный институт подбора, расстановки и воспитания кадров царской России значили очень многое. Подведем краткий итог биографии деда композитора со стороны отца. Она читается как глянцевая рождественская сказка. Разброс – эпохальный. От спасения главного польского инсургента Домбровского сквозь связи с потенциальным цареубийцей Каракозовым вплоть до высшего поста в городской администрации Иркутска и участия в увековечении памяти императора Александра III, который либерализмом не отличался. За заслуги перед короной Болеслав был объявлен потомственным почетным гражданином.

Владимир Даль дает такое определение почетного гражданина: «Нынешнее звание, даруемое купцам и недворянам за заслуги и выслугу, также военным и гражданским чиновникам, не выслужившим ни почетного, ни личного дворянства»[10]. Болеслав передаст по наследству это звание своим детям, в том числе сыну Дмитрию. Тот в свою очередь и своему сыну – Дмитрию-младшему, который уже после победы Великой Октябрьской социалистической революции, отменившей все звания, чины и сословия, будет продолжать скрупулезно указывать в советских анкетах, что он «потомственный почетный гражданин». Для сравнения напомним, что Сергей Прокофьев по рождении числился личным почетным гражданином и также всегда указывал это в автобиографиях и анкетах. То было менее престижной категорией. Ее даровали даже агентам-провокаторам и секретным сотрудникам Департамента полиции. Например, Ивану Окладскому с переименованием его в Ивана Александровича Петровского, который позднее будет переведен в сословие потомственных почетных граждан, став своеобразным братом по классу ШДД[11].

Как принадлежность к почетным гражданам выражалась в реальных цифрах населения империи? К 1840 г. в стране с населением около 64 млн человек насчитывалось 4800 почётных граждан, что составляло лишь 0,1 % городского населения государства. Потом это число будет неуклонно расти. В том же 1840 г. это звание скопом получили более 2000 человек. В 1858 г. будет уже 21,4 тысячи почётных граждан. К 1897 г. их число (вместе с членами семей) возрастет до 342 900 человек (по всей России, включая Царство Польское, но без Великого княжества Финляндского). При этом доля почетных граждан в общей массе всего населения Российской империи оставалась мизерной – 0,3 %. Статистика 1910–1912 гг. даст численность почётных граждан с членами семей в 372 400 человек (0,5 % населения), из них потомственных – 197 тысяч человек (0,25 %).

Так что юный почетный потомственный гражданин Митя Шостакович благодаря заслугам дослужившегося до звания городского головы деда-заговорщика от рождения принадлежал к платиновой четверти процента. Самим Провидением ему были уготованы звездная судьба и блестящая карьера. Оставалось неясным, при каком режиме. Но сохранение и приумножение семейной традиции элитарной избранности, а по-советски – наследственной номенклатурности, было ему завещано и передано по наследству.

Советская власть уничтожит не только сословия и звания старого режима. В первые двадцать лет в номенклатурных автобиографиях и справках не требовалось указывать национальность. Этноним «русский» исчез из официального словаря. За несколькими, но характерными исключениями. В военной среде даже при представлении в Политбюро на утверждение командных кадров всегда уточняли, русский ли кандидат. Очень часто указывали, служил ли имярек в царской армии, с какого года, на каких должностях и в каком звании. Сталин без замечаний утверждал эти кандидатуры. Вплоть до начало большой чистки. Такая же вольность отмечалась у композиторов. Они с какой-то вызывающей гордостью сообщали о том, что Мандельштам называл так: «С миром державным я был ребячески связан». Композитор Шапорин был, наоборот, связан не ребячески и всегда напоминал, что он – дворянин.

Друг юности ШДД Валерьян Богданов-Березовский сделает неплохую карьеру при советской власти. Он был сыном лейб-медика двора, учился в Петербургском Николаевском кадетском корпусе. 31 декабря 1947 г. майор административной службы Советской армии Богданов поздравит «дорогого, народного и маститого Юрия Александровича» Шапорина с Новым годом: «Мы с Анечкой за сегодняшней встречей Нового года, каковая состоится в „партикулярном“ и не музыкальном доме, у моего корпусного товарища, резервируем один тост (сепаратный) за Вас и Ваше семейство». Сын царского генерал-майора не стеснялся напоминать потомственному дворянину о своем кадетском прошлом[12].

Шостакович в своих автобиографиях докладывал о социальном происхождении своей матери – Софии (Софье) Васильевне Кокоулиной (Шостакович) скромно, но честно: «Мещанка». Ни к личным, ни к потомственным почетным гражданам не принадлежала. При этом она и ее родители также были успешными пользователями лифта под названием «социальная мобильность». Она родилась в 1878 г. в сибирском Бодайбо, что в 882 километрах от Иркутска, в семье управляющего золотыми приисками Василия Яковлевича Кокоулина (1850–1911) и Александры Петровны. В сталинское время эти прииски станут одной из главных жемчужин в сокровищнице Главного управления лагерей НКВД СССР[13]. В 1890 г., в возрасте 12 лет, София поступила в Институт благородных девиц в Иркутске. По воспоминаниям ее сестры Надежды, девочка была блестящей ученицей и стала гордостью института. Здесь она научилась играть на фортепиано, дирижировать церковным хором и солировать на школьных концертах. Когда будущий император Николай II, а тогда еще наследный принц Николай Александрович, посетил это учебное заведение, то «губернатор Якутска» (так сказано в тексте биографии авторства Виктора Серова) представил Софию наследнику трона. Вместе с двумя ученицами она станцевала для будущего монарха мазурку на музыку из «Жизни за царя» Глинки[14]. Во время летних каникул девочка вместе со своим братом Яковом (Яшей), который также учился в Иркутске, навещала своих родителей в Бодайбо. В 1896 г. Соня окончила институт с высшими отличиями. Ей вручили награду Chiffre, на которой были выгравированы золотые инициалы молодой императрицы Александры Федоровны. Эта награда с ее синей лентой давала выпускницам не только право в случае необходимости работать учительницами, но также и привилегию быть представленными при дворе в Петербурге. Девушка однозначно и изначально была благонадежной. Разумеется, ни в каких связях с политзаключенными, ссыльнопоселенцами и тем более с уголовниками ни она, ни ее родители замечены не были. Явного покровительства со стороны шефов жандармерии также не отмечено. После выпускного вечера Соня была почетной гостьей на балу, устроенном генерал-губернатором «Якутска» (так в тексте). Она произвела неизгладимое впечатление на присутствовавших там молодых офицеров.

В 1898 г. дед будущего композитора Василий Кокоулин подал в отставку со своей должности управляющего на золотых приисках. Его дочь Надежда (тетя Надя) будет вспоминать, что ее мать постоянно умоляла отца участвовать в прибылях на приисках и получать с них проценты. На это он отвечал, что не хочет, чтобы дети были богатыми. Он видел их не богатыми, а образованными. Мудрая философия. С трудом накопленное богатство может быть обнулено войнами и революциями, конфискациями или финансовыми катастрофами, а образование остается с человеком до гроба и не подвержено общественно-политическим катаклизмам в такой степени, как материальные блага. Разумеется, пока сам «образованный» жив и не оказался в тюрьме или концлагере. Образование по наследству не передается. Зимой 1899 г. семья вышедшего на пенсию управляющего золотыми приисками доехала до Иркутска. Летние месяцы последнего года уходящего века они провели в путешествии по Волге. В сентябре добрались до «первопрестольной» Москвы. Затем Василий решил провести зиму в Крыму.

Надежда уговорила родителей разрешить ей поехать в Петербург учиться на Бестужевских женских курсах – в одном из первых высших учебных заведений в России для девушек и женщин. Соня также решила переехать со своей сестрой в столицу и изучать там музыку в консерватории. Надя стала жить в общежитии, а Соня сняла поблизости комнату в семье Николая Иванович Гомбоева, дочерей которого она знала по иркутскому институту. По воспоминаниям Надежды, Гомбоевы были коренными сибиряками, а у отца – «важный пост представителя Российского правительства в Пекине (Китай)». Статский советник, он был одним из организаторов и руководителей почтово-телеграфной службы российского посольства. Поэтому в Питере его жена с тремя дочерями и двумя сыновьями-студентами жила на широкую ногу. В доме всегда было полно молодых гостей. Соня играла там на фортепиано или аккомпанировала Володе Гомбоеву, который играл на скипке. В репертуаре у них были новые танцы: венгерка, падекатр, падеспань и чакона. Частым гостем здесь бывал и брат Софии – Яков Кокоулин. Когда однажды вечером все устали от коллективного пения, он сказал: «Подождите, я приведу одного молодого человека. Вы тогда услышите, как Митя поет!» Через пару дней он действительно привел друга, которого также знал по Иркутску.

Молодым гостем, которого представил Яков, оказался Дмитрий Болеславович Шостакович, сын бывшего иркутского городского головы. Чтение Яковом русских переводов Маркса, Энгельса и памфлетов Плеханова ничуть не мешало ему дружить с детьми царских дипломатов и начальства губернского масштаба. Рост коренастого Дмитрия был примерно 1 метр 65 сантиметров. Светлокаштановые волосы, небольшие усы, веселые карие глаза. В тот вечер он исполнил тенором популярные романсы и арии из опер Чайковского. После этого зачастил к Гомбоевым. Было ясно, что причиной этих визитов была Соня. В Петербургской консерватории она сначала поступила в класс пианистки и музыкального педагога профессора Софии Малаземовой, страстной поклонницы и ученицы основателя консерватории композитора Антона Рубинштейна. Другой класс вела госпожа Анна Есипова, ученица и какое-то время супруга мастера другой фортепьянной школы – Теодора (Федора Осиповича) Лешетицкого. Последний был приглашен А. Рубинштейном преподавать в консерваторию, где и проработал 15 лет. Но профессиональный уровень у Софии оказался недостаточным. Тогда ее взяла к себе ассистенка Малаземовой – г-жа Александра Александровна Розанова.

Все дети Кокоулиных получали в Питере значительные субсидии от своего отца-золотопромышленника, поэтому они одевались у лучших портных имперской столицы. Яша же тратил все на своих друзей-революционеров. Тем временем его друг, студент гистологии в Петербургском университете, Дмитрий стал повсюду сопровождать Соню. На концерты. В оперу. Часами они простаивали в очередях за дешевыми билетами на галерку. Весной 1901 г. Соня бывала частой гостьей у своего бывшего репетитора в Бодайбо Александра Беклемешева, брат которого был знаменитым скульптором. Там, по воспоминаниям Надежды, ее сестра аккомпанировала Федору Шаляпину и даже получила от него ряд ценных указаний. Сестры переехали на квартиру к известной детской писательнице Клавдии Лукашевич. В 1885–1890 гг. она также жила в Иркутске, где работал ее тогдашний муж. Весной 1902 г. Дмитрий сделал предложение Софии. Молодые решили сообщить эту новость родителям невесты во время отдыха в Алуште в Крыму, где Василий купил небольшое имение. Надежда будет вспоминать: «Соня волновалась о том, как мама отнесется к этой новости. Для русского уха Шостакович была фамилией, звучащей по-польски. Она знала, что, верная русским традициям, ее мама испытывала сильные чувства по отношению к полякам» («She felt strongly about the Poles»)[15]. Под этим подразумевалась неприязнь. Но знакомство прошло в Крыму без инцидентов. Осенью Соня вернулась в Петербург помолвленной. 31 января 1903 г. молодые поженились в той же крымской Алуште, но без свидетелей. Это помогло избежать венчания в церкви. Соня была православной, а Дмитрий – католиком. В октябре того же года у молодоженов родилась дочь. Ее назвали Марией.

Молодая мать оставила консерваторию. Дмитрий же стал работать управляющим в Петербургской палате мер и весов. Это было главное метрологическое и поверочное государственное учреждение империи. Входило в систему Министерства финансов. Ученым-хранителем с 1892 г. работал великий химик Дмитрий Иванович Менделеев. Зарплата Дмитрия Болеславовича составляла сто рублей в месяц – значительная по тем временам сумма. «Только», – вздыхает при этом Серов. Он утверждает, что факт рождения Дмитрия в ссылке в Нарыме у сосланных родителей делал его негодным к несению воинской службы. Так ли? Скорее всего, другое. Потомственный почетный гражданин (напомним, их было 0,25 % от общего населения России) освобождался от несения воинской (рекрутской) повинности. Возможно, что продолжала действовать чудесная сибирская протекция? Генерал Пантелеев, возвратившись из Иркутска в Петербург, стал курировать по линии Государственного совета Российской империи Департамент промышленности, науки и торговли. Отсюда недалеко и до палаты мер и весов. Забегая вперед, скажем, что генерал Пантелеев в конце жизни увлекся садоводством, выращивал малоизвестные ягодные и декоративные кустарники. Жил в уютном Глазковском предместье на собственной живописной даче. Бывший всесильнейший командир Отдельного корпуса жандармов умрет в революционном Петрограде от голода, в холоде и нищете 17 января 1919 г. в возрасте 80 лет. Похоронен на кладбище Новодевичьего монастыря при Воскресенском монастыре. Его подопечный раб Божий Болеслав-Артур покинет сей мир ровно через пять дней, 22 января, на другом конце рухнувшей империи – в Иркутске. Дмитрий, сын Болеслава-Артура, переживет отца и его благодетеля на три года. Факел семейного служения государству, престолу и Отечеству далее понесет маленький Митя – сын Дмитрия, сына Болеслава, сына Петра. Пронесет с честью и достоинством, завещанными предками. Тем самым принесет всемирную славу своей фамилии.

25 сентября 1906 г. (12 сентября по старому, юлианскому стилю), в пять часов пополудни, у четы Шостаковичей родился второй ребенок. На этот раз сын. Роды прошли в их квартире на Николаевской улице, в доме № 16. Улица так была названа в 1856 г. в честь почившего в Бозе государя императора Николая I. Даже сегодня это – крупная магистраль второй столицы. Ее широкий проспект идет от Невского проспекта до Подъездного переулка. В день крестин в квартире собралось много народу. В далекой Америке Серов без малого сорок лет спустя со слов эмигрировавшей туда Надежды Кокоулиной поведает, что по случаю крестин в столовой все приготовили для чая. Ребенок спал в колыбельке. В три часа пришел священник: «Какое имя хотите дать вашему мальчику?» Родители ответили: «Мы хотим назвать его Ярославом». Священник в недоумении вылупил глаза: «Это необычное имя. Вы не будете знать, какое прозвище ему дать. Его друзья в школе не будут знать, как обращаться к нему. Нет, нет, это имя не подходит» (в обратном переводе с английского)[16]. Тогда священник предложил свой вариант: «Почему бы вам не назвать его Дмитрием. Это хорошее русское имя. Так зовут его отца». Соня возразила: «Но Ярослав Дмитриевич звучит лучше, чем Дмитрий Дмитриевич». Священник оставался непреклонен: «Дмитрий – это хорошее имя. Назовем его Дмитрий». Так и порешили. При крещении присутствовали только крестные. Им задали вопросы: «Отрекаешься ли ты от сатаны, от всех дел его, и от всех ангелов его, и от всего служения ему, и от всей гордыни его?» В ответ прозвучало: «Да, отрекаюсь от сатаны и от всех дел его». – «Вы веруете в Бога Отца, Всемогущего Творца неба и земли?» Ответили: «Да, верим». Затем приходящий по крещению исповедал Символ веры. Прозвучал звук окропления воды. Вдруг послышались «похотливые крики» (lusty yells) маленького Мити. Как только священник ушел, не оставшись на чай, другая сестра Софии – Люба – захотела узнать, почему священник так упорно возражал против имени Ярослав. Крестный ответил: «Наверное, он не знал, на какой день приходятся именины Святого Ярослава. А на какой день приходится Дмитрий он знал». 24 сентября были именинами мученика-князя Димитрия Скепсийского (Геллеспонтийского), а 4 октября – обретение мощей Дмитрия Ростовского. Само же русское церковное имя Димитрий (полное Дмитрий) происходило от древнегреческого Деметриос – «посвященный богине плодородия Деметре», «земледелец». В литературе о композиторе не закралось подозрение в том, что именем Ярослав вольнодумные родители хотели назвать младенца не в честь святого Ярослава, а в память выдающегося героя польского народа Ярослава Домбровского, которого когда-то, по легенде, спас из московской тюрьмы дедушка новокрещеного Болеслав, затем так подружившийся с шефом жандармского корпуса.

До этого, в марте 1906 г., в Алуште умерла мать Софии и бабушка новорожденного Александра Кокоулина. Она не дожила не только до рождения внука, но и до первых репрессий, которые коснулись ближнего круга ее семьи. Нет, не Яшу, а жениха ее младшенькой – Любочки. Г-н Вячеслав Яновицкий был членом квазитеррористической партии социалистов-революционеров и «блестящим» студентом (у Серова почти все упомянутые им студенты и студентки были «блестящими», посредственности там не встречались). В новогоднюю ночь 1906 г. Яновицкий (еще один и далеко не последний персонаж с польской фамилией) был арестован во время полицейского налета на явочную квартиру. Во время облавы был убит один полицейский и трое ранены. Яновицкому грозили военно-полевой суд и казнь через повешение (пресловутый столыпинский галстук). Не дожидаясь трагической развязки, в феврале Люба и Вячеслав поженились во время церемонии в питерской тюрьме «Кресты». Вечером 8 марта на суде Яновицкий был оправдан.

В отличие от близких родственников своей супруги, Дмитрий Болеславович не был замечен в антигосударственной деятельности. При этом он не достиг высот профессиональной карьеры своего отца. Он был крепким середнячком, типичным представителем обеспеченного служилого класса. Помимо палаты мер и весов он работал по совместительству в конторе отпрыска известной балтийской немецкой аристократической семьи Адольфа Романовича фон Ренненкампфа, который разбогател благодаря торфоразработкам на территории имения в двух часах езды от Петербурга. Адольф также был потомственным почетным гражданином (сословно идентичен Шостаковичу). С 1908 г. состоял в купечестве, занимался продажей торфяных брикетов. В 1913 г. вдобавок получил по наследству кирпичный завод и домовладения. Жена Адольфа была давней знакомой Софьи Васильевны, которая с юности умела вращаться среди богатых и знаменитых. Эти умения, навыки и социальные связи часто выручали ее в затруднительные моменты ее и ее семьи жизни. Они по «наследству» передадутся и Мите. Он в любой, казалось бы, безвыходной ситуации всегда будет безошибочно находить нужных людей и мастерски использовать их для достижения своих целей и решения сложных головоломок.

Поначалу Дмитрий Болеславович совмещал свою работу на кирпичном заводе с работой в палате мер и весов. Он оставит эту должность, когда будет назначен главным управляющим на торфоразработках. Кроме того, хозяин отдает в полное распоряжение молодой четы Шостаковичей свою летнюю резиденцию. Лето 1908 г. они проводят в Выборге, который тогда административно принадлежал к Великому княжеству Финляндскому. Там, в местной больнице, 8 августа у Софии рождается третий (и последний) ребенок – девочка, которую назовут Зоей, по-гречески «жизнь». Дед Василий Кокоулин жил тогда у Любы, муж которой – эсер Яновицкий – должен был отслужить год обязательной воинской службы. Василий щедро субсидирует и эту семью. Накопления из сибирских золотых приисков обеспечили ему безбедную старость. В номере журнала «Золото и платина» (ранее известного как «Вестник золотопромышленности и горнаго дела вообще») за 1 января 1909 г. напечатана его статья «Заметки о золотопромышленности в районах Олёкмы и Витима». Когда в 1910 г. владельцы рудников решают продать золотые прииски на Лене, то Василия, как опытнейшего менеджера, приглашают понаблюдать за трансакцией. Умер он в ночь с 23 на 24 февраля 1911 г. (в день рождения Сони). Не дожил года до расстрела рабочих на этих самых Ленских приисках. Трагедия всколыхнет всю Россию и станет еще одной вехой на пути к падению царского режима.

В 1914 г. Дмитрий Болеславович (ДБ) переезжает в квартиру на пятом этаже в доме № 9 по той же Николаевской улице. К тому времени знакомый ДБ фон Ренненкампф стал директором правления Русского общества по производству и продаже пороха. С началом в августе 1914 г. мировой войны этот бизнес оказался равнозначен крупному выигрышу в многомиллионной лотереи. Разумеется, неслучайно, что после объявления войны ДБ соглашается на должность коммерческого директора трубочного завода «Промет». Завод был флагманом оборонно-промышленного комплекса России и играл большую роль в обеспечении российской армии артиллерийскими снарядами. Здесь выпускали прожекторные станции, амуницию для артиллерийской конной тяги, противогазы, ручные гранаты, подводные мины и бомбы. Головное предприятие отрасли работало по заказам Главного артиллерийского управления и Военно-морского ведомства. Очевидно, что ДБ в процессе получения должности коммерческого директора такого государствообразующего оборонного завода общенационального значения был насквозь и несколько раз «просвечен» царскими кадровиками и признан благонадежным элементом. Зарплата здесь была значительно выше, чем на торфяных приисках и тем более в палате мер и весов. Директору предоставили два автомобиля. Один – для исполнения служебных обязанностей, другой – для использования семьей в личных целях.

Тем временем осенью 1914 г. Дмитрий-младший поступает в элитную частную школу г-жи Марии Александровны Шидловской. Основанная около 1910 г. гимназия работала в типичном питерском доходном трехэтажном доме постройки начала века. Иван Иванович Сидоров – инспектор гимназии Шидловской на Шпалерной (после революции это улица Войнова, 7) и он же муж г-жи Шидловской – до этого служил в палате мер и весов. Поэтому он не мог не знать Дмитрия Шостаковича-старшего. Ровесник Мити Шостаковича Борис Лосский уже в эмиграции во Франции будет вспоминать, что во втором классе этой гимназии «верховодил» старший сын одного из лидеров будущего Временного правительства Керенского, Олег. Здесь же учились: старший из братьев Познер – будущий писатель Владимир, будущий поэт и наследник художника Кустодиева Кирилл, а также два двоюродных брата – Шура Розенфельд и Лева Бронштейн – сыновья будущего председателя Моссовета и заместителя председателя Совнаркома Льва Каменева и председателя Реввоенсовета и наркомвоенмора СССР Льва Троцкого. Мать Розенфельда Ольга Давыдовна была родной сестрой Льва Давидовича Бронштейна-Троцкого. Шура Розенфельд был православным (Лосский предполагает, что «должно быть по причине отцовской карьеры присяжного поверенного»). Когда он должен был читать на утренней молитве «Отче наш», то уверенно произносил: «Да приедет царствие твое». Шостакович учился в группе старших приготовишек. Вместе с младшим сыном будущего премьера и несостоявшегося диктатора Керенского – Глебом[17].

Частная гимназия Шидловской была не просто элитным учебным заведением, а пророчески-элитарным. Здесь волей судьбы на одной площадке встретились дети потомственных почетных граждан Российской империи (в том числе Мити) и первых лиц вот-вот готовой появиться на свет новой России. Эти школяры своим подбором предвосхитили две политические формации расколотой в ближайшее время России. Той новой, Советской России, которая не только «останется» на Родине, но на некоторое время сосредоточит в своих руках огромную и неограниченную власть (дети Льва Троцкого, Льва и Ольги Каменевых). И той России, которая или добровольно уедет в эмиграцию, или будет насильственно отправлена в изгнание большевиками (Керенский, Познер, Лосский). Последние выживут в относительной бюргерской безвестности. Первые погибнут в горниле сталинских чисток. И отцы, и дети. Так, Александр (Шура) Розенфельд-Каменев станет летчиком и будет расстрелян в 1937 г., на следующий год после своего отца. Лев Бронштейн (Седов) будет сопровождать в изгнание своего отца и умрет от подозрительной операции аппендицита в Париже в возрасте 32 лет. Там же скончается (своей смертью в 87 лет) Владимир Познер. Из этих школяров самая блистательная биография окажется у Мити. Эта краткая школьная графа в автобиографии Шостаковича также говорила о его уникальном статусе в глазах рождавшейся новой системы власти в России.

В 1915 г. Митя под руководством матери начинает заниматься фортепианной игрой. Впервые посещает оперный театр. Слушает «Сказку о царе Салтане» Н.А. Римского-Корсакова. Осенью его принимают на фортепианные курсы Игнатия Альбертовича Гляссера. Сначала в класс его супруги Ольги Федоровны. Затем в класс самого Игнатия. На ученическом вечере он исполняет «Детский альбом» Чайковского.

Последнее предреволюционное лето 1916 г. семья проводит в деревне Ириновка. Здесь, на землях барона П.Л. Корфа, во время промышленного бума началась продажа земельных участков, на которых было построено несколько десятков личных домов и дач. Виктор Серов приведет воспоминания Надежды о том, как впервые именно на этой даче она услышала Митины импровизации: «Однажды вечером он сел за фортепьяно и с сосредоточенным выражением на своем красивом личике начал выдумывать историю». Что же он выдумывал? «Здесь вдалеке деревня, покрытая снегом». Начало небольшой мелодии сопровождали его слова: «Лунный свет падает на пустынную дорогу – здесь домик, в котором горит свечка». Митя сыграл свою мелодию и потом, посмотрев хитро на свою тетю, сказал: «Кто-то подглядывает через окно». Это первое свидетельство о реалистическом опусе будущего композитора с программной музыкой.

В конце февраля 1917 г. в Петрограде вспыхнула революция. За Митей в школу послали кухарку Сашу. Друзья привели домой Марусю и Зою. Четверть века спустя в Америке Надежда расскажет Серову: «Митя вбежал в квартиру в полном восторге и бравадо, заявив, что ничего не нужно бояться, а рассказы Саши про революцию просто женская болтовня»[18]. При этом Сашины слова о «смелости» мальчика немного отличались от Митиной версии происходивших на глазах у всех великих событиях: «Всю дорогу домой, пока они шли сквозь восторженные толпы, он постоянно повторял: „Нет никакой революции, это все чушь“, но при этом все равно крепко держался за ее юбку». На улице, перед домом в сотне метров от Невского проспекта, взад и вперед ходил комендант с большим красным бантом на лацкане пальто. Маленький Митя умолял Сашу также повесить на него и на сестер такие же красные банты и разрешить им пойти на улицу вместе с народом. Мать приказала детям стоять у подъезда. Под впечатлением революции Митя написал небольшую пьесу под названием «Гимн Свободе». 23 марта, в день грандиозных похорон на Марсовом поле жертв революции, толпа медленно проходила по Невскому и пела столь популярный тогда революционный гимн «Вы жертвою пали в борьбе роковой», который много раз будет звучать в произведениях композитора. В братских могилах было похоронено 184 жертвы уличных столкновений манифестантов и восставшего народа с обреченной, но защищавшейся царской полицией.

События революционного 17-го года в Петрограде дали обильную пищу биографам композитора. Для этого была фактографическая основа. У Дмитрия Шостаковича (старшего) появился свой свояк-революционер, муж сестры Максим Кострыкин. В бездонной археографии жизни и деятельности композитора Шостаковича ему всегда будет отводиться особое и почетное место. Как же?! Большевик, профессиональный революционер, оказал большое влияние на маленького Митю. Ведь неслучайно одним из главных культовых фильмов довоенного советского кино станет трилогия о питерском большевике Максиме. Музыку к «Юности Максима», «Возвращению Максима» и «Выборгской стороне» напишет ШДД. В. Серов даст такую краткую политическую характеристику Максиму: «Пламенный революционер, он был сослан в Сибирь, возвратился по фальшивому паспорту». Английский писатель Джулиан Барнс напишет: «[…] его дядя, Максим Лаврентьевич Кострикин, старый большевик, сосланный в Сибирь за участие в революции девятьсот пятого года, первым пробудил у племянника революционные настроения». Увы, характеристика весьма приблизительная, а в деталях – ошибочная. Едва ли не главный и самый информированный из прижизненных биографов композитора Софья Хентова сообщит:

«В февральские дни 1917 года в семье Шостаковичей появился бежавший из красноярской тюрьмы большевик Максим Лаврентьевич Кострикин. По фальшивому паспорту он значился Юрием Соковницким. Паспорт раздобыл для него в Иркутске Болеслав Петрович (бывший городской голова. – Л.М.). Дмитрий полюбил веселого дядю Максима, проявлявшего интерес к его фортепианным урокам и сочинениям. Вскоре в квартире устроили скромную свадьбу: Максим Кострикин женился на Марии – младшей сестре Дмитрия Болеславовича.

К Кострикину приходили друзья. Нередко в квартире давали приют скрывавшимся в те дни большевикам-подпольщикам. В долгих разговорах вечерами, когда собиралась вся семья, Кострикин не раз называл фамилию Ульянов, знакомую и по рассказам бабушки, Варвары Гавриловны, жившей в молодости в Нижнем Новгороде по соседству с Ильей Николаевичем Ульяновым. С матерью В.И. Ленина Марией Александровной Варвару Гавриловну связывала любовь к музыке: обе играли на фортепиано и вместе музицировали».[19]

Проведем беспристрастный анализ реальной биографии крестного отца будущего беспартийного большевика ШДД. Ни из какой красноярской ссылки Максим Кострикин не убегал. Большевиком в февральские дни 1917 г. он не был. В конце мая он действительно вступил в партийную организацию РСДРП. Только не большевиком, а меньшевиком, хотя и покинул эту фракцию в дни июльской демонстрации в Петрограде. По фальшивому паспорту он значился Сокольницким, а не Соковницким. Послушаем его собственное свидетельство – партийную исповедь кануна сталинского «ленинского призыва» в партию 1924 г.: «[…] Но обжегшись с этим опытом вступления к меньшевикам, я сделался более осторожным по части формальностей: к большевикам не записывался, ошибочно считая это не существенным, при всяких выступлениях среди толпы называл себя большевиком и т. д. Также вел себя я и после октябрьской революции»[20]. Максим вступил в члены РКП(б) только в апреле 1919 г. Не в Петрограде, а в Городском районе Московской организации большевистской партии. При обмене партийных документов в 1936 г., накануне начала Великого террора 37-го года, он, однако, будет давать другие показания: «С 1903–1915 г. член РСДРП(б) – Петербург. Механически выбыл, так как не был пораженцем в империалистической войне 1914–1917 г.». Опять-таки о большевизме ни слова. Ведь потребовались бы свидетели, а таковых могло не оказаться. (Регистрационный бланк члена ВКП(б). 2 июля 1936 г.) За подобные существенные разночтения и неясности коммунистов вскоре будут выявлять, разоблачать, арестовывать, а многих расстреливать. Ведь никаким «старым большевиком» он не был. Это – легенда, миф, устное придание. Более того, тов. Кострикин выступал против генерального курса Ленина и большевистской партии за превращение империалистической войны в гражданскую, за поражение царизма. В его партийном деле нет никаких следов того, что он будет репрессирован в годы ежовщины. Он просто растворился. В 1937 г. композитор именем Максим назовет сына композитора.

Революционные эпизоды появились и в полуофициальной биографии юного музыканта. Та же Софья Хентова писала:

«Как-то в пасхальный вечер 3 апреля 1917 года, гуляя с мальчиками из училища Шидловской по Николаевской улице, он увидел приближавшуюся колонну с алым знаменем – путиловцы направлялись к Финляндскому вокзалу. „Мы решили пойти со знаменем по направлению к Финляндскому вокзалу, привлекая внимание всех тех, кто пожелал бы встречать Ленина“, – вспоминал этот необычный марш спустя полвека старый рабочий Ф.А. Лемешев. Несмотря на поздний час, Дмитрий вместе с ребятами из училища присоединился к колонне. У Финляндского вокзала мальчишек оттеснили от броневика, но он услышал речь Ленина. Облик вождя, страстность его речи, сила убежденности произвели впечатление неизгладимое. В 1961 году, сочиняя Двенадцатую симфонию, Д.Д. Шостакович вспоминал: „Я был свидетелем Октябрьской революции, был среди тех, кто слушал Владимира Ильича на площади перед Финляндским вокзалом в день его приезда в Петроград. И хотя я был очень молод, это навсегда запечатлелось в моей памяти“»[21].

Десятилетний мальчик был слишком юн для подобных ночных прогулок. Детям было положено оставаться дома, а не шляться по улицам бушующего в революционном ажиотаже города. Хентова не поясняет, что именно означал для нее «поздний час». Странно, что этот пассаж не вызвал вопросов ни в советской, ни в партийной цензуре при разрешении в печать «воспоминаний» Шостаковича в главной партийной газете «Правда». Цензоры была обязаны перепроверять все, даже пустяковые и косвенные «свидетельства», связанные с Лениным. Если невозможно было доказать документальную точность, то проверка шла на предмет правдоподобия, вероятности и логической стройности мемуарной продукции. Если Шостакович утверждал, что был «среди тех, кто слушал Владимира Ильича на площади перед Финляндским вокзалом в день его приезда в Петроград», то выверять нужно было каждое слово, букву и запятую. Например, «день приезда» заменить «на позднюю ночь приезда», а точнее, на «без малого полночь».

Многотомная «Биографическая хроника» жизни и деятельности Ленина нередко точна вплоть до минуты. 3 апреля поезд с Лениным прибывает на перрон Финляндского вокзала в Петрограде в 23 ч. 10 мин. На перроне выстраивается почетный караул с оркестром. Биохроника приводит газетный отчет: «В 11 ч. 10 м. Подошел поезд. Вышел Ленин, приветствуемый друзьями, товарищами по давнишней партийной работе. Под знаменами партии двинулся он по вокзалу, войска взяли на караул… Идя дальше по фронту войск, шпалерами стоявших на вокзале и державших „на караул“, проходя мимо рабочей милиции, Н. Ленин всюду был встречаем восторженно» [22]. Только после этого начался митинг. Так когда же мог вернуться домой десятилетний Митя? Ночью или под утро 4 апреля? Это никак не согласуется с основами воспитания и дисциплины, которые практиковала в семье Софья Васильевна. Затем наступил победный для большевиков Октябрь 17-го. Годы спустя Шостакович гордо скажет: «Я встретил октябрьскую революцию на улице». Если его послушать, то в десять лет он был заправским уличным мальчишкой и кандидатом в беспризорники, которые вскоре заполнят улицы российских городов и весей в годину разрухи и Гражданской войны.

Серов утверждает, что после прихода к власти большевиков Дмитрий Дмитриевич-старший ушел с военного завода и принял должность во «Внеж-Торге» – «новом правительственном учреждении, организованном для ведения торговли за пределами России»[23]. По-видимому, речь идет о «Внешторге», но этот наркомат будет создан в 1920 г., через два года после переезда правительства в Москву. Поездки в Ириновку прекратились, но квартиру на Николаевской улице новые власти у семьи не реквизировали. В начале 1920-х у Мити появились первые признаки туберкулеза, болезни, которая убила в детстве его дядю Бориса, а затем и тетю Любу (несчастную супругу Яновицкого, оказавшегося неблагодарным подонком, бросившим и забывшим несчастную невесту, которая венчалась с ним в петербургской тюрьме «Кресты»). Лечил Митю давний друг отца доктор Греков.

Осенью 1919 г. Митя поступает в Петроградскую консерваторию. 8 мая 1920 г. играет свои прелюдии ор. 2 в ленинградском Доме искусств на выставке картин доброго знакомого семьи – художника Бориса Кустодиева. Осенью переходит в фортепианный класс Льва Николаева. Сохранились свидетельства о том, что в 1915–1917 гг. юный композитор сочинил пьесы «Солдат», «Гимн свободе» и «Траурный марш памяти жертв революции». В названиях этих опусов очевидна политическая ангажированность юного автора.

Россия переживала сейсмические катаклизмы. В числе прочего немедленно после Октябрьского переворота началась революционная перестройка сферы культуры и искусства. 9 ноября 1917 г. правительственным декретом Мариинский театр в Петрограде был объявлен государственным и передан в ведение Наркомата просвещения РСФСР – только что образованного народного комиссариата (министерства) в составе первого советского правительства – Совета народных комиссаров. Председателем СНК был избран Ленин, а наркомом просвещения – Анатолий Луначарский. Ленин лично интересуется «музыкальными моментами». 3 августа 1918 г. он спрашивает председателя Комиссии по охране памятников искусства и старины о том, «как идет восстановление Кремлевских курантов и переделка их на исполнение гимна „Интернационал“ и похоронного марша „Вы жертвою пали“»[24]. Одновременно полным ходом идет закрепощение деятелей искусств. 12 декабря 1919 г. занимающееся кадровыми и организационными вопросами Оргбюро ЦК РКП(б) нашло решение проблеме бесхозных артистов: «Вопрос о приписке артистов б. Императорских театров в Петрограде к органам снабжения западного фронта. Предложить т. Раковскому разрешить этот вопрос в порядке управления внутри ведомства»[25]. Артисты б. Мариинского и Алексадринского театров были привязаны к военному ведомствму в части их снабжения. Оригинальная новация, которая отныне станет одним из законов новой жизни. Чтобы получать продовольственные пайки, талоны на одежду и хозяйственные товары, надо принадлежать к спискам благонадежных, а в идеале к номенклатуре – избранным кадрам от районного и городского до общенационального уровня.

Жизнь не стояла на одном месте. После победы большевиков в Гражданской войне уходил в прошлое военный коммунизм с его тотальной централизацией, повальной национализацией, госмонополиями, продразверстками (конфискациями), гиперинфляцией, а для населения – разрухой и нищетой. Пришедшая на смену Новая экономическая политика (НЭП) с ее элементами рынка и государственного капитализма стала благотворной и на музыкальном фронте. 12 июня 1921 г. прошло торжественное открытие Петроградской филармонии. Первый концерт в Большом зале прошел под управлением Эмиля Купера. С началом НЭПа у Советского государства наметилось улучшение платежного баланса. На рынке появились сельскохозяйственные продукты, а вместе с ними возможность собирать продовольственные наборы для распределения среди наиболее ценных для советской власти лиц. Так начинал действовать один из главных инструментов влияния государства на жизнь, деятельность и поведение избранных подданных. В целом из продовольственных пайков разных размеров и содержания вырастет замысловатая глобальная система специальных карточек, литерных заборных книжек, закрытых распределителей для представителей власти всех уровней, т. н. столовых «лечебного питания», денежно-вещевых довольствий, пошивочных мастерских, дач и санаториев. Конторы и учреждения этой системы кормления покроют паутиной огромную страну и железными нитями опутают ее подданных, разделив их на две категории. На мизерное меньшинство, которое пользовалось перечисленными привилегиями, и на огромное большинство, которое стремилось эти привилегии получить. Рождалась советская номенклатура – действующие лица властных пирамид и спрятанных в них от глаз посторонних форм и методов партийной и советской работы. Исполнители ролей в этих структурах назначались в строгом и тайном порядке партийными органами. Итоги согласования кандидатур могли быть зафиксированы документально, но согласование шло устно, уведомительно, не оставляя следов. Каждому новому номенклатурному субъекту полагался какой-то процент из пакета привилегий. При карьерном росте объем льгот, поблажек, бонусов возрастал. Это стимулировало социально активных и политически ответственных граждан с проверенными большевистскими биографиями вступать в соревнование друг с другом, а нередко забивать и даже физически уничтожать соперников. То была жестокая борьба за власть и одновременно за выживание. Но для начала распределения материальных благ были нужны элементарные предметы, подлежащие таковой процедуре.

Новая экономическая политика – теория и практика врастания в большевистский социализм капитализма с его рынком, товарообменом, сильным золотым рублем – была теоретически обоснована Лениным и одобрена Х съездом РКП(б) (Москва, март 1921 г.). Она немедленно стала государственной политикой. Появились частные магазины. Открылись кафе и рестораны с оркестрами и дансингами. В кинотеатрах демонстрировались американские и европейские фильмы. Были организованы экспортно-импортные тресты. Оживилась торговля с заграницей. Началось стремительное укрепление рубля, инфляция которого умудрилась довести номиналы купюр до фантастических высот с цифрами в 150 миллиардов на них. Разумеется, благотворные плоды такой либерализации не могли появиться с ночи на утро. Государственный капитализм рождался в муках и требовал жертв.

Положение творческой интеллигенции к весне 1921 года было катастрофическим. Многие деятели науки и искусства оказались на грани физического исчезновения. В марте в крупнейшей военно-морской крепости Кронштадт на острове у Петрограда вспыхнул мятеж балтийских моряков. Тех самых, кого считали преданными стражами революции и оплотом большевистской партии. Мятеж был беспощадно подавлен. Сотни восставших были безжалостно казнены. Петроград зарабатывал себе репутацию центра ползучей контрреволюции – советской Вандеи. Брожение среди питерской интеллигенции эхом отзывалось в среде московской интеллектуальной элиты. Главный смотрящий-разводящий за ней в лоне правительства Луначарский заволновался. Нужно было срочно изыскать продовольствие, дабы задобрить и элементарно подкормить страждущих деятелей культуры, а некоторых из них спасти от неминуемой смерти.

25 марта 1921 г. Луначарский пишет Артемию Халатову в Комиссию по рабочему снабжению:

«Прошу Вас согласиться на увеличение количества академических пайков, находящихся в распоряжении Подкомиссии под председательством Покровского до 10 для выделения их в особую группу, которые распределялись бы по непосредственным моим личным указаниям, так как только такая мера даст мне возможность в экстренных случаях немедленно приходить на помощь лицам, оставшимся случайно за бортом списков»[26].

Специальный фонд наркома из десяти продовольственных пайков предсказуемо оказался каплей в море. 7 июля Луначарский дает новое поручение, на этот раз своему заместителю Евграфу Литкенсу:

«[…]. Я его целиком разделяю. Должен констатировать, что тов. Халатов четыре дня тому назад сказал мне, что если М.П. Покровский подтвердит полную необходимость расширения количества академических пайков для художников всех родов искусства до 350 (цифра мизерная), то он это сделает.

Из бумаги т. КОГАНА вы увидите, что он настаивает, чтобы я говорил об этом с ЛЕНИНЫМ. Я предпочел предварительно переговорить об этом с Горбуновым, который определенно заявил мне, что он совершенно убежден в поддержке т. Ленина., т. к. беседовал с ним на подобную тему. Поэтому он советует внести в самом срочном порядке соответствующую жалобу в Малый Совнарком, и в случае, если Малый Совнарком не принудит Халатова дать нам эти лишние 175 пайков – перенести в Большой Совнарком, где эта прибавка пройдет несомненно при полной поддержке Ильича.

Поэтому прошу Вас сейчас же сговориться с т. Коганом, собрать все необходимые для обсуждения документы и подать эту жалобу, причем пожалуйста сообщите когда это будет слушаться в Малом Совнаркоме, я хочу притти сам».

Горбунов был помощником главы советского правительства Ленина, поддержка которого при решении проблемы питания советской художественной элиты была гарантией успеха проекта. Луначарский в этом письме подчиненному позволил себе личные, чуть-чуть эмоциональные размышления о «текущем моменте»:

«Евграф Александрович, закрывать нашу художественную лавочку я все-таки не намерен. До такого катастрофического положения дело все-таки не дошло. Нам придется в очень многом ее урезать, с этим я совершенно согласен и при этом жертвовать большим количеством хлама, которого у нас много, и сохранять наиболее ценное. От такого отбора искусство, пожалуй, выиграет, но не иметь 350 пайков на всю Москву для всего художественного мира – музыкантов, архитекторов, скульпторов, живописцев, литераторов – это форменнейший скандал. Нельзя же все-таки с легким сердцем переносить тот факт, что мы имеем 2000 пайков для ученых и всего 350 для художников, которых в Москве численно отнюдь не меньше и среди которых есть величины не менее европейских знаменитые. Вы знаете, что в Европе сейчас пошел крик, что мы морим ученых, но ведь для них многие и многие имена наших художников звучат столь же громко.

Таким образом со всех сторон надо провести эту минимальнейшую из минимальных мер, расширив количество пайков от 175 до 350»[27].

От вкусов и пристрастий наркома зависело решить, кого из советских художников считать достойным принесения в «жертву» второстепенным «хламом», а кого – «ценными» кадрами. Раздражение Луначарского понятно и объяснимо. На следующий день, 8 июля, он пишет гневное (по советским стандартам) письмо коллеге по правительству – наркому иностранных дел Георгию Чичерину. У него, друга юности поэта Михаила Кузмина, также была репутация эстета, ценителя искусства, тонкого музыкального критика. Под угрозой неминуемой смерти от голода многие деятели искусства ради спасения стали проситься отпустить их из Советской России на Запад. Луначарский умолял: «Общее положение писателей в России чрезвычайно тяжелое. […] Поэтому я еще раз в самой энергичной форме протестую против невнимательного отношения ведомств к нуждам крупнейших русских писателей и с той же энергией ходатайствую о немедленном разрешении Блоку выехать в Финляндию для лечения». Копию этого крика души нарком послал в Особый отдел ВЧК Феликсу Дзержинскому и управделами Совнаркома Горбунову[28]. Смелость послания была относительной. Вопрос выезда из РСФСР поэта Александра Блока (его потенциальной эмиграции из Советской России) был вне компетенции Наркомата иностранных дел, а Особый отдел ВЧК из-за антисоветской позиции, которую заняли на Западе поэт Константин Бальмонт, писатели Алексей Куприн и Иван Бунин, композитор Сергей Рахманинов, не говоря уже о монархистах Зинаиде Гиппиус, Дмитрии Мережковском и иже с ними, отказывался решать такие вопросы самостоятельно, дабы не брать на себя ответственность. Луначарский должен был стучаться в другие, кремлевские двери. Политбюро ЦК РКП(б) 12 июля окончательно отклонило челобитную Луначарского и Максима Горького, занимавшегося вопросами снабжения деятелей искусства продовольствием. Взамен поручили Наркомпроду позаботиться об улучшении продовольственного положения Блока. Затем Политбюро после серии демаршей все-таки разрешило отпустить поэта за границу. Но было трагически и невозвратимо поздно. 7 августа звезда Серебряного века, классик и крупнейший мэтр русского искусства, которого позднее объявят поэтом революции, Александр Блок умер в Петрограде от воспаления сердечных клапанов на 41-м году жизни.

Какое это имеет отношение к юному Шостаковичу? Прямое. Петербургская интеллигенция пришла в состояние шока. Косвенным бенефициантом этой трагической истории стал 14-летний Митя. 16 августа директор Петроградской консерватории А.К. Глазунов обратился к Луначарскому по поводу юного студента Шостаковича: «[…] Покорнейше прошу Вас не отказать поддержать ходатайство о нем в смысле предоставления талантливейшему мальчику способов питания для поднятия сил его»[29]. В тот же день Луначарскому пишет крестная Мити Клавдия Лукашевич: «Но переживаемое тяжелое время, почти постоянная голодовка кладут болезненный отпечаток на всех детей, а тем более на такого труженика и впечатлительного, как Митя. От недостатка питания (он ведь почти никогда не имеет ни молока, ни яиц, ни мяса, ни сахара и очень редко мясо) наш дорогой мальчик очень худ, бледен, в нем развиваетcя усиленная нервозность и что всего страшнее – острое малокровие. Наступает тягостная петербургская осень, а у него нет крепкой обуви, галош, теплой одежды. Страшно за его будущность […] Еще раз убедительно прошу обратить внимание на этот выдающийся талант. Он не может расцветать без главной помощи – именно в питании»[30]. По зародившейся советской практике свое веское слово должен был сказать и практикующий сертифицированный врач – главный свидетель защиты. Им стал Степан Сергеевич Жихарев. Он пишет Луначарскому: «[…] Я слышал игру Мити Шостаковича и не могу не признать в мальчике исключительного таланта. Но недостаточное питание угрожает Шостаковичу истощением нервной системы и задержкой развития его творческих способностей». Даже смерть Блока и эти демарши не могли быстро растопить лед бюрократической машины. Проходит два долгих месяца ожидания. Только когда 29 октября Луначарский передает в СНК просьбу Глазунова и Лукашевич о помощи Шостаковичу, продукты будут выписаны со склада[31].

Так, советская власть поспособствовала выживанию юного музыканта. Его семья еще раз поняла, что с властями нужно дружить и относиться к ним с уважением, почитанием и трепетом. Отныне в экзистенциальных ситуациях, в вопросах жизни и смерти, надежды нет и не будет ни на кого, кроме как на советское правительство и на вождей большевистской партии в Кремле и их наместников в Смольном. Эта истина не была каким-то открытием. Большого отличия от царской России не было. Шостакович-старший знал это по наглядной истории своей семьи. Софья Васильевна – на собственном опыте и наблюдая за карьерой мужа. Это знание и способность его реализовать на практике превращалось в тщательно оберегаемый от посторонних секрет выживания и успеха. Вслух об этом очевидном рецепте предпочитали не говорить, но его бережно передали Дмитрию-младшему. В нем на глазах рождался новый советский человек и лояльный гражданин, который твердо усвоил, что при правильном поведении и безупречной работе на благо родины мирового социализма все будет в порядке. Сначала с едой, потом с одеждой, затем с потолком над головой, а там и с работой, ее достойной оплатой, признанием, почетом и даже славой. В конечном итоге – с гарантированным доходным местом в пирамиде власти. Привилегии будут воспроизводиться и множиться сами собой. Так, получив в свои четырнадцать лет первый правительственный паек от самого Ленина (через Луначарского), ШДД-младший попал в советскую номенклатуру. Отныне, присно и во веки веков. Дабы уже никогда ее не покидать. Юный почетный потомственный гражданин стал самым молодым обладателем подобной привилегии.

В начале 1922 г. в жизни 15-летнего студента Петроградской консерватории Шостаковича появился важный персонаж – москвич петербургского происхождения Михаил Владимирович Квадри, который так написал своему другу композитору Михаилу Леонидовичу Старокадомскому о поездке в Питер и о впечатлениях от посещения тамошнего кружка композиторов: «[…] Один мальчуган 15 лет и другой 17-ти лет – вот только 2 ярко-выраженных таланта. Того и другого соблазняю переехать сюда и конечно, к Катуару»[32]. Чувства оказались взаимными. 25 января ШДД подписывает новому знакомому автограф клавира басни «Стрекоза и муравей» (ор. 3): «Милому Михаилу Владимировичу Квадри на добрую память от крепко полюбившего его Дмитрия Шостаковича». Квадри был на восемь лет старше своего нового знакомого, но в первые послереволюционные годы, когда рушились все представления о том, «что такое хорошо и что такое плохо», подобные поведенческие мезальянсы не вызывали ни возражений, ни подозрений. В подростковом возрасте ребенка с неокрепшей психикой, выросшего в условиях голода и разрухи, при утрированной революционной ломке морали, всех норм поведения и приличий – не было ли это тревожным моментом? Настораживающим. Что значит «милый» в обращении Мити к Михаилу? К этому закаленному в горниле революции и Гражданской войны молодому человеку. Бывшему белому офицеру. Одним словом, весьма подозрительной личности. Куда смотрела бдительная мать? По-видимому, ее бдительность усыпил пресловутый сословный фактор. Квадри не просто происходил из дворянской семьи, его отец был царским генералом.

24 февраля наступает внезапная смерть Дмитрия Болеславовича Шостаковича. Дата зафиксирована в актовой «Книге регистрации записей о смерти» Первого городского района. 26 февраля Шостакович отправляет открытку В.К. Солдатову – другу иркутской юности своего отца: «23-го умер наш папа. Мама ждет от Вас большого письма. Д. Шостакович. 26/II 1922. P.S. Перед смертью папа Вас вспоминал»[33]. В этом кратком послании из пяти фраз можно разглядеть еще один намек на разгадку секрета будущего выживания Шостаковича во враждебном мире. От констатации скорбного (в другом контексте – грустного или неприятного) факта – к четко сформулированному требованию. Доказуемые факты? Смерть отца указана с документальной точностью. Требование (просьба)? Ожидание письма для матери, при этом не просто письма, а «большого». Ради придания полуприказу силы убежденности за официальным фасадом следует непроверенный и непроверяемый, но сильный аргумент (якобы факт): «Перед смертью папа Вас вспоминал». Никаких доказательств, подтверждающих предсмертные воспоминания усопшего, нет и быть не может. Остается вера или неверие, которая пронизывает изучение жизни и творчества композитора. В течение десятилетий это превратится во псевдорелигиозный феномен. В этом лаконичном письме есть еще один характерный момент – настойчивая просьба не за себя, а за других (в данном случае за скорбящую мать). Перед нами одно из первых известных личных ходатайств юного Шостаковича. Подпись и дата сделаны с нотариальной точностью.

О ритуале прощания с отцом, его похоронах, поминках, соболезнованиях ничего не известно. Было ли отпевание в храме? В каком? На каком кладбище он был похоронен? 2 марта, еще не успела опасть земля над гробом, Софья Шостакович обращается к учителю сына Максимилиану Штейнбергу с просьбой о материальной помощи. Как на это отвечает Малый совет консерватории? Весьма своеобразно. 11 марта «в связи с необходимостью сокращений» оставляет за штатом Марию Шостакович. 15 марта она официально уволена.

В мае Шостакович все еще учится в четвертом классе второй ступени Единой трудовой школы № 108. В личном листке студента, заполненном в 1924 году, будет сказано, «что курс не закончил». То есть формального «аттестата зрелости» об окончании средней школы у него не было. Июль – август он проводит в санатории ЦЕКУБУ (Центральной комиссии по улучшению быта ученых) в Детском (б. Царском) Селе. Туда же, но без пансиона наезжает приехавший из Москвы в Питер Квадри. Юный композитор притягивает его, двадцатипятилетнего, как магический камень. Это не мешает Квадри восхищаться другими питерскими вундеркиндами. 26 июля он рассказывает в письме Старокадомскому о том, что «ездил 2 раза в Царское в санаторию дома ученых, где находятся Тюлин, Щербачев, Леонид Николаев, вообще публика солидная, на академических пайках». Контрастом говорит о собственном прозябании: «Сижу без денег. Вещи не продаются, за бесценок продавать жаль». «Клемен (18-ти лет) написал сонату и поразил всех». В Питере и Москве у всех хандра. Задается вопросом, «не эпидемия ли это какая-нибудь». Затем Квадри подробно пишет о Шостаковиче: «Тюлин души в нем не чает, Щербачев, Леон. Николаев, Глазунов и Штейнберг тоже. Его даже устроили на академический паек, по особому ходатайству перед Луначарским. И он хочет сюда в нашу консерваторию». Снова пара-другая вопросов: «Забыл совершенно спросить у Юрия, уехал ли за границу Катуар? Было ли общее собрание теоретиков? Неужели эти жиды Туральчик и Белкин зачислены на пайки? Я задался целью изжить их и Мосолова тоже, дабы не поганили наших стен». В заключение в очередной, третий раз о Шостаковиче: «Жду от тебя и Юрия скорейшего ответа. В зависимость от этого приеду с Митей или один». Старокадомский жил в Москве по адресу: ул. Жуковского, 8, кв. 2. Это в районе Покровки и Чистых прудов. 9 августа Квадри в письме к тому же Старокадомскому следуют новые светлые впечатления от ШДД: «Радуется сердце, когда видишь этого гениального ребенка Митю Шостаковича, – который так чутко относится ко всему, что я бы не написал, даст совет и подбодрит на дальнейшую работу». Затем снова хандра: «Нет брат, это уже не хандра, бери-ка ниже (sic!)». Подведение грустного предварительного итога: «16^го мне стукнет 25 лет со дня открытия моего „Камерного театра“» [34]. 16 августа уже сам ШДД хвастается в письме к своему закадычному на тот момент другу Валериану Богданову-Березовскому: «Пишу тебе из санатория „ЦЕКУБУ“, где я ем: мясо, сыр, хлеб (белый, черный и ситный), кашу (гречневую и пр.) […]». Что при этом ел сын царского генерала и лейб-медика двора Его Императорского Величества Богданов-Березовский, Мите было безразлично. Как и то, горел ли Валерий желанием узнать о рационе питания вундеркинда. Митя же застолбил себе местечко и в ЦЕКУБУ – очередной советской номенклатурной структуре. Ленинский паек стал для него охранной грамотой и пропуском во властные сферы. В дни санаторного лечения Митя совершил поход на местную радиостанцию – одной из первых в Советской России. Он был энтузиастом новейшего времени. Технические открытия всегда будут привлекать его внимание. Он четко понимал и видел их утилитарную пользу, оценивал и находил возможность применения к своему творчеству.

Новый, 1923 год встречают у Шостаковичей Богданов-Березовский и Квадри. Но год начинается с тревожных новостей. У Мити диагностируют туберкулез шейных лимфатических узлов. В субботу, 27 января, в зале имени Глазунова Петроградской государственной консерватории прошел концерт консерваторских студентов. В программе – первый струнный квартет Мендельсона, «Вариации для оркестра, переложенные для рояля» Шостаковича (исполнял автор), сцена Морозовой из оперы Чайковского «Опричник» и др.

Во время летнего лечения в Гаспре в Крыму в ставшем очередным номенклатурном санатории он познакомился с прокурором Уголовно-судебной коллегии Верховного Суда СССР Андреем Януарьевичем Вышинским, а также с заведующим отделом Народного комиссариата продовольствия и одним из руководителей ЦЕКУБУ, который предложил ему отдохнуть в другом престижном санатории – в бывшей подмосковной усадьбе Трубецких в Узком. Шостакович продолжал коллекционирование нужных людей. 19 сентября он приезжает в Москву и останавливается у Кострикиных. Михаил Леонтьевич работал тогда инженером-экономистом в Госплане – главном штабе социалистического народного хозяйства. Музыковед Людмила Ковнацкая «выявила» адрес этого милого двухэтажного особнячка: Денисовский переулок, 13. (Между Токмаковым и Бауманской улицей в районе Курского вокзала столицы.)

21 января 1924 г. в имении Горки под Москвой умер Ленин. По совпадению на тот же день был назначен концерт Шостаковича в петроградском Доме ученых. В программе – концерт Чайковского. Тогда же мать ШДД услышала, что их старый друг Всеволод Константинович Фредерикс (сын бывшего губернатора Нижнего Новгорода барона Константина Платоновича, двоюродного брата министра Императорского двора), который знал Надежду в Геттингене, собирался ехать в Америку и мог взять с собою Марусю и Зою. Маруся тогда же написала тете Наде, к тому времени уже эмигрировавшую в США: «Знаешь, мне нравится В.К. все больше и больше, каждый раз когда я вижу его. Он – подлинный, настоящий человек в лучшем смысле этого слова. Не такой, как эти гримасничающиеся и вообращающие себя поэтами и композиторами, которые окружают нас. Конечно, он не Митя»[35]. Марусю не смущало то, что граф Фредерикс был на двадцать лет ее старше.

Опасность для юного потомственного почетного гражданина подкралась с неожиданной стороны. Начиналась первая вселенская чистка советского высшего образования. Медленно, загодя и, разумеется, в абсолютной тайне. Начинали с профессорско-преподавательского состава. Сбор компромата внутри учебного заведения шел вместе с проверкой сигналов, исходивших из ОГПУ – наследника ВЧК. К примеру, 12 мая 1923 г. за № 246034 фактический оперативный руководитель советских органов госбезопасности Иосиф Уншлихт и заместитель начальника Особого отдела ОГПУ Артур Артузов пишут замнаркому просвещения Варваре Яковлевой о том, что некий проф. ВЕЛИХОВ П.А. «освобожден ГПУ на основании свидетельства экспертизы о том, что он страдает душевной болезнью. Этого нам кажется достаточным, чтобы не допустить гр-на ВЕЛИХОВА до занятия какого-либо ответственного поста». Здесь благовидным предлогом для увольнения стало (якобы) психическое нездоровье жертвы. Реальной же причиной репрессии было то, что профессор Велихов исповедовал антисоветские взгляды. Разумеется, что уже на заре советской власти в глазах тайной полиции (щита и меча революции) это было равносильно сумасшествию. Другой замнаркома, историк Михаил Покровский, в принципе согласен, но хочет соблюсти видимость законности и спрашивает: «Нужно ли вносить в Президиум? Можно Яковлеву В.Н., О.Ю. Шмидта и меня. М. Покровский 15/5». Он предлагал себя и коллег в докладчики. «Секретно. Т. Покровскому. Прошу включить в повестку президиума ГУСа. 19/5 В. Яковлева»[36]. В 1929 г. «сумасшедший» профессор-антисоветчик Павел Аполлонович Велихов будет арестован и расстрелян. ГУС был главным ученым советом Наркомпроса – органом, курирующим работу всей советской высшей школы, в том числе Петроградской и Московской консерваторий. Такой метод использовался и при кадровой работе с консерваторской профессурой.

Вычистив неблагонадежных профессоров – граждан РСФСР, приступали к чистке профессуры с двойным гражданством. Данные о таковых также поступали из контрразведки. 21 января 1924 г. сотрудники московского ГПУ отчитались перед председателем Главпрофобра Наркомпроса (Главное управление профессионального образования): «Настоящим КРОМГО не возражает на оставление в Московской консерватории ВАНЬКОВИЧ Ганину, как представившей справку о прекращении дела ее оптации». Г-жа Ванькович была супругой композитора и профессора Михаила Фабиановича Гнесина. Поставленная перед жесткой дилеммой «оптации», она выбрала советское гражданство и была оставлена в покое. Супруги Гнесины доказали, что они не сумасшедшие и с советской властью не спорят.

Московская консерватория в превентивном порядке, не дожидаясь вопросов с Лубянки, поспешно освобождалась от политического балласта. 17 января 1924 г. зав. отделом вузов Абрам Каменский рапортует в ГПУ: «В ответ на секретное предложение отчислить со службы в Московской консерватории ЛЕМАН Павла Губертовича Отдел ВУЗ Главпрофобра сообщает, что последний по сообщению Консерватории в числе преподающих, служащих и учащихся Консерватории не состоит. Вместе с тем отдел разослал уведомление об отданном Главпрофобром подведомственным вузам распоряжении о немедленном отчислении от службы всех указанных в Ваших предложениях лиц иностранного подданства». Согласившись с планами чистки в целом, тот же Каменский позволил себе возразить в части тотальной чистки профессуры. Он высказал особое мнение зам. начальника секретного отдела ОГПУ Якову Агранову: «ГПУ было предложено всех студентов оптантов увольнять из ВУЗов, что теперь делается. Ныне имеется распоряжение увольнять и профессоров-оптантов. Думаю, что это не целесообразно. Если нам невыгодно содержать чужих студентов, то абсолютно полезно сохранять профессоров, которых у нас недостаточно и часто некем заменить»[37].

Широкомасштабная спецоперация по очищению советского высшего образования от враждебных элементов была подготовлена еще до смерти Ленина. Кончина вождя, его похороны, всенародный траур и грандиозная политическая кампания по т. н. «ленинскому призыву» в партию беспартийного пролетариата лишь немного притормозила ход чистки. Однако по мере приближения к окончанию учебного 1923/24 г. она приобрела контуры бескомпромиссной охоты на ведьм уже по отношению ко всему советскому студенчеству. Консерватории, разумеется, не были оставлены в стороне.

В первой половине апреля в переименованном из Петрограда Ленинграде заработала комиссия по пересмотру состава фортепианного отдела Ленинградской государственной консерватории. Здесь у профессора Леонида Николаева учился Шостакович. Семнадцатилетний студент, на примере пайков и санаториев познавший доброту советской власти по отношению к смиренно служащим ей, на этот раз воочию мог увидеть ее карательную мощь. В указаниях «центра» и замечаниях уполномоченного НКП по грядущей чистке преподавательского (априори и студенческого) состава приказывалось исходить из следующих критериев. Нужно было принимать во внимание: 1) музыкально-художественную даровитость и ценность; 2) педагогическую даровитость и ценность; 3) педагогическую активность и отношение к исполнению своих педагогических обязанностей и результаты педагогической работы; 4) возрастной предел (65 лет) и работоспособность по состоянию сил и здоровья, независимо от возраста. Наконец, «5) Характеристику со стороны этической, общественной и политической». Понятно, что такие же критерии, за исключением возрастного лимита, выдвигались и к студентам.

В строгом соответствии с этой матрицей был составлен отзыв об учителе Шостаковича, подписанный директором консерватории Александром Глазуновым. Николаев Леонид Владимирович. 1878 г. р. Профессор по классу фортепиано и председатель фортепианного отдела (кафедры). Окончил Московскую консерваторию с большой золотой медалью. Свободный художник. Начал работать в консерватории в октябре 1909 г. С 1917 по 1921 г. у него обучался 91 человек (20 + 15 + 18 + 38). Кроме того, в 1918/19 г. по классу совместной игры еще 11 студентов. Далее: «Разносторонне талантливый, культурный и глубокий музыкант. Тонкий пианист, имеющий большой эстрадный опыт, даровитый композитор с прекрасной фактурой. Замечательный педагог, образовавший целую школу пианистов и столь же плодотворно начавший с прошлого учебного года вести, кроме того, на творческом отделе курс фуги. Проницательный и самобытный методолог фортепианной игры, выдающийся музыкально-общественный деятель с большим авторитетом, широким кругозором и прогрессивными взглядами. Одна из крупнейших ценностей консерватории». Последний и главный в глазах советской власти критерий «этической, общественной и политической» деятельности был скромно очерчен «прогрессивными взглядами». Это еще не звучавшее как клятва – «делу партии Ленина – Сталина верен», но начало пути к тотальному подчинению. Шостаковичу этот успех пригодиться не мог. Ведь за год до этого он успешно окончил «класс фортепиано». К нему возникнут вопросы по классу композиции.

По окончанию чистки начальства из профессуры 29 апреля 1924 г. была выпущена секретная инструкция о проведении качественной проверки студентов вузов РСФСР. Ее задача – «разгрузить» и освободиться от «балласта». Подразумевалось, что социального, идейно-политического, «этического и общественного» груза. При чистке студентов предлагалось применять более строгие критерии, чем в случае с профессурой. Общая средняя успешность, пригодность и приспособленность к работе по специальности, социально-классовое положение студента, общественно-политическое развитие, причины поступления в данный вуз, основная профессия до поступления. Наконец, «мнение о нем студенческих организаций и преподавательского состава, если у них имеются заключения о данном студенте». Для формальной легализации закулисной информации, поступавшей прежде всего по линии ОГПУ, нужно было проводить «личный опрос» студента. Иными словами, допрос с пристрастием. «Подлежат безусловному исключению студенты, проявившие себя в качестве антипролетарского элемента враждебно настроенного к политике соввласти и в частности к пролетаризации вуза […] К студентам – выходцам из буржуазной и интеллигентской среды, материально обеспеченным – требовать полную академическую успешность, своевременное исполнение». К представителям трудового крестьянства допускались некоторые послабления, а к пролетарскому партийному и комсомольскому студенчеству предлагалось относиться с восторгом: «Имея в виду особую общественно-политическую роль и значение этой части студенчества в жизни высшей школы, проверка ее качественного состава должна преследовать две задачи». Каждая из них должна была привести к росту большевистской прослойки консерватории и ее коммунизации.

В консерваториях создавались проверочные комиссии. 8 мая утверждена инструкция о порядке разбора ими персональных дел. Комиссия «знакомится с каждым студентом». Рассматривает «данные от студенческих организаций». У вычищенного будет пять дней обжаловать исключение в губернской или областной проверочной комиссиях. Итог будет задокументирован следующим образом: «7. По окончании проверки исключенным студентам возвращаются зачетные книжки со штампом „уволен из числа студентов при проверке“. 8. Оставленным студентам зачетные книжки возвращаются с надписью: „Проверен и оставлен в качестве студента в…Вузе“».

Двадцать четвертый год, разумеется не был похож на тридцать седьмой, когда все карательные акции будут проходить в строжайшей тайне и молниеносно. Пока же, на седьмом году советской власти, грядущая чистка, не успев развернуться, стала достоянием «общественного мнения». Его стало будоражить. Поползли слухи. Дабы сбить волну гласности, которая ставила под удар предстоящую спецоперацию, 11 мая заместитель наркомпроса и зав. Главпрофобром Иосиф Ходоровский направил циркулярную просьбу редакторам ведущих газет «Правда», «Известия», «Экономическая жизнь», «Вечерние известия», «Рабочая газета», «Рабочая Москва», «Труд», «Беднота» и «Гудок»: «Ввиду того что разные статьи и заметки, касающиеся вопросов проверки качественного состава студентов ВУЗ вносят большое волнение в среду студенчества, Главпрофобр просит редакции газеты не печатать вышеуказанных материалов, поступающих в редакцию помимо Главпрофобра».

20 мая последовало еще одно категорическое напоминание о том, что все циркуляры, инструкции, протоколы, отдельные распоряжении, рассылаемые Центральной проверочной комиссией, издаются «в абсолютно секретном порядке». После этого в ходе чистки вдруг решили допускать некоторые поблажки. Например, Ходоровский либерально попросил об осторожном подходе к детям лиц интеллигентных профессий, состоящих на советской службе (врачей, агрономов, инженеров), а также к детям служащих при наличии академической успешности, а также «более бережное отношение, чем к иным выходцам из буржуазной среды». Все-таки на дворе был НЭП, и советская власть активно привлекла к экономической жизни «буржуазных специалистов». Однако совсем странно прозвучали примирительные нотки по отношению к бывшим белогвардейцам. Например, такая «Справка»: «Согласно разъяснения Председателя Комиссии по чистке быв. Белых офицеров студ. ВУЗов сообщается, что снятым с особого учета бб. офицерам-студентам разрешения Комиссии на продолжение учения не требуется»[38]. Хотя это не должно удивлять. Снятые советской тайной полицией «с особого учета» агентурных разработок и дел оперативного учета бывшие офицеры-белогвардейцы из студентов вузов оставались нетронутыми не столько как образцы снисходительной справедливости советской власти, сколько в качестве ценнейших кадров секретных агентов вообще и агентов-провокаторов в частности. Без этого невозможно понять необъяснимо счастливую судьбу сына царского вельможи Валериана Богданова-Березовского (сначала он будет исключен, а потом восстановлен в Ленинградской консерватории) и тем более загадочную биографию кадрового белогвардейца и сына царского генерала Михаила Квадри. Квадри оставили в полном покое еще в 1923 г. по требованию… партийной организации консерватории. Голгофу новой чистки он, дворянин, сын царского генерала, бывший белогвардеец, пройдет без сучка, без задоринки. Исключенного Богданова вскоре восстановят в Ленинградской консерватории. Оба они были своеобразными крестными отцами и главными свидетелями рождении политической биографии «великого композитора нашего времени» Шостаковича.

Ленин умер 21 января. 27 февраля Шостакович заполняет типовой «Личный листок студента консерватории» из 18 вопросов. В середине учебного года? Для чего? Письменный донос на самого себя был важным этапом инквизиционной чистки. Молодого композитора все-таки исключили из консерватории. Однако уже к 12 марта ситуация проясняется. Мать композитора Софья Васильевна благодарит учителя сына Леонида Николаева за помощь с восстановлением Мити в ЛГК. При этом из запрещенных к публикации советской цензурой фрагментов писем Шостаковича к его другу, московскому пианисту Льву Оборину видно игривое отношение молодого Дмитрия к окружающей действительности. 29 февраля високосного года ШДД из Петрограда пишет Льву в Москву: «Трепещи! Затем я прошу у тебя извинения за то, что пишу то карандашом, то чернилами. Я сначала начал карандашом, который оказался очень мал. Никак не удерживался между пальцами. Взял чернила. Их оказалось очень мало. Потом я разбавил их водой. Оказалось бледно. Тогда я отыскал набалдашник для карандаша и теперь уже буду до конца писать карандашом. Уж ты извини меня. Получил ли ты письмо от меня? Если да – то отчего не ответил? Стыдно, молодой человек! В самом деле, Лева, напиши мне как-нибудь. Переписка при разстоянии 609 верст является единственным средством сопокупления. Тьфу! То есть общения»[39].

Страданий по поводу консерваторских проблем в письме не заметно. Письмо тому же адресату от 17 марта 1924 г. написано на бланке «Правления Петроградского Центрального кооперативного товарищества. Союз кооператоров Петроградской, Псковской, Новгородской и Олонецкой губерний. Лиговская ул., № 130». В нем описание типового дня ничегонеделания. Dolce far niente. После извинения за долгое молчание и объяснения, что «я не смог из-за того это сделать, что был последнее время занят разными делами», советские публикаторы из ЦГАЛИ или их цензоры в Главлите СССР в далеком 1984 г. сделали купюру: «В частности у меня сейчас на столе незаконченные литературные сочинения. Недавно начал писать роман под заглавием „Жизнь“. Затем философская статья для медицинского журнала – „Философия онанизма“. Статья пока только в зачаточном состоянии. Занимаюсь собиранием материалов. Гонорар получу 6 копеек за строку. (Далее текст густо зачеркнут и потому неразборчив. – Л.М.) Третья работа уже закончена. Это ноктюрн в прозе в 2 страницы. Может послужить темой для симфонической поэмы. 4^ое это научный трактат под названием „Проект почтового аппарата“. Видишь работы масса». Далее цензура пропустила краткий фрагмент: «Кроме того, я сейчас усиленно занимаюсь пианизмом. Я получил приглашение выступить в Филармонии с концертом Ильича (Чайковского). Затем готовлюсь к двум clavierabend’ам. Сочиниловкой не занимаюсь». «Концерт Ильича» в тот траурный год звучал двусмысленно, если не оскорбительно. Ведь не прошло двух месяцев после бальзамирования тела вождя, которого советская пропаганда немедленно стала с любовью величать «Ильичом» (ср. «Стала величайшим коммунистом-организатором даже сама Ильичова смерть» (В. Маяковский). Иронизировать с помощью явно намеренной двусмысленностью «Ильича» (Ленин? Чайковский?) было не только неэтично, но политически опасно. Сначала «Офицерское скерцо», а теперь скерцо по поводу Ильича? Налицо вырисовывалась система взглядов. А от слова в частном письме можно было быстро перейти к общественному уголовно наказуемому делу.

Дмитрий продолжает описывать свой обычный петроградский день: «Присутствие Осеевича оказывается на мои не занятия сочиниловкой действует благотворно. Как видишь целую зиму не сочинил ни одного такта. Сегодняшний день у меня был бурный. Вчера я лег в 3 час ночи, сегодня встал в 10 часов утра и занимался до часу не переставая. Затем пошел в Дом ученых получить залообеспечение. Оттуда пошел к Николаеву. Играл ему симфонические этюды Шумана. От Николаева пошел на доклад тов. Майского о Парижской коммуне, а с доклада на концерт Раи Гарбузовой для учеников и профессоров консерватории. Играла она необыкновенно хорошо. Ты думаешь, что с концерта я пошел домой? Жестоко ошибаешься, братец. После концерта я получил приглашение на чай, устроенный в честь Гарбузовой. Тут я с ней познакомился и разговаривал малость. Наконец с чая я отправился домой и тут стал, постепенно скидывая брюки и прочее писать тебе письмо. После полученной от консерватории пощечины я немого оправился и даже рад, что имею повод ехать учиться в Белокаменной»[40].

Доклад о Парижской коммуне товарища Ивана Майского (в действительности – Яна Лиховецкого), бывшего меньшевика и будущего видного советского дипломата – посла в Лондоне и академика, а затем и «врага народа», был не случайным событием. 18 марта отмечался день рождения первой пролетарской революции – парижских коммунаров 1870–1871 гг. Шостакович не предполагал, что всего лишь через пять лет он напишет музыку к «Новому Вавилону» – первому в мире фильму о Парижской коммуне. В данном случае политграмота и слушание лекций явно пошли ему на пользу. В этом письме исключенный из композиторского отделения питерской консерватории говорит о своих планах поступать в консерваторию московскую. Этот механизм быстрого замещения будет играть большую роль в его творческой и политической биографии. Неудача в одной области искусства (например, в оперно-балетной) приведет к расцвету его деятельности в другой сфере (кинематографии). Неудача в руководстве композиторского союза откроет двери борцу за мир в планетарном масштабе. «Им овладело беспокойство. Охота к перемене мест» (Пушкин «Евгений Онегин»). ШДД оказался легок на подъем. Не получилось в Питере. Ну что ж, попробуем в Москве.

30 марта Шостакович из Ленинграда выезжает на поезде в Москву (Белокаменную). 1 апреля приезжает в столицу. Наивный, он думал, что его проблемы в Питере были локальным недоразумением и кознями недоброжелателей. Мы же помним, что в РСФСР-СССР полным ходом шла масштабная политико-идеологическая чистка. Здесь он делает визит вежливости к Давиду Соломоновичу Шору – пианисту и видному деятелю сионистского движения. Через год он уедет из СССР в Палестину. Во время аудиенции получает подачки от власти: «Он оказался страшно милым и добрым стариком. Он обещал мне поставить бесплатно рояль и перевести меня в здешнее Кубу. Дал мне пока что 30 рублей, из коих 20 я отсылаю вам, 5 откладываю на дорогу, а другие 5 на различные расходы». Неизвестно, была ли это подачка из сионистской кассы или из других источников. Оценка патрона-мецената была утилитарной. Материальные блага получены? Да. Реальные денежные подачки в настоящем при обещании будущих даны? Да. Поскольку потенциальный меценат оказался полезен, постольку он «страшно мил и добр». Поиски благодетелей продолжились. 2 апреля ШДД сообщает, что идет к Яворскому – «это, кажется, нечто вроде питерского Оссовского». Не совсем так. Оссовский был величиной местного масштаба. Борис Леопольдович Яворский занимал в то время номенклатурную штатную единицу царя советской музыкальной жизни на всей территории РСФСР. Вероятным организатором встречи с вельможей, скорее всего, был вездесущий Квадри.

Буквально на следующий день, 3 апреля, Шостакович подает заявление о переводе в МГК и зачислении его студентом. На рандеву к другой начальнице – заведующей музыкальными вузами, секцией музыкального образования, отделом художественного образования Главпрофобра НКП РСФСР Надежде Яковлевне Брюсовой – он идет вместе с Квадри. Объяснение для перевода в Москву дает сугубо климатическое: «По состоянию здоровья мне вреден климат Ленинграда». Этот аргумент мог быть воспринят двусмысленно и вызвать вопросы. Что вы имеете в виду под «климатом»? Почему он вам «вреден»? В чем заключается «вред»? Не политический ли это «климат» в городе трех революций, только что названном священным именем Ленина? «Состояние здоровья» при таких сомнениях отходило на второй план. Разумеется, юношу заподозрили в бегстве из Петрограда. Кто за этим стоит? Комиссия под руководством Брюсовой решает провести экзамены («испытания по Творческому отделу и политграмоте»). 4 апреля «последние формальности сегодня завершает Квадри». 7 апреля ШДД сдает экзамен по композиции. 8 апреля в протоколе МГК записали: «Предложили гр. Шостаковичу сдать зачет по обществоведению», после которого запросить Главпрофобр о разрешении принять в МГК. 8 апреля кандидат уверенно пишет: «Одной ногой я уже в Москве, а другой в воздухе, которую поставлю туда же. В Ленинградской консерватории нет моей ноги». 11 апреля его питерский учитель по классу композиции Максимилиан Штейнберг отмечает, что молодого человека «сманивают в Москву». После всех хлопот и бюрократических треволнений 13-го он возвращается в Петроград-Ленинград.

Чем же все закончилось? Аналисты «Летописи жизни и творчества» набрали в рот воды, предпочитая проигнорировать итоги московской поездки. 15 апреля Штейнберг записывает в дневнике о визите Дмитрия: «Жалко его ужасно, и надо уладить его дела». 18-го срочно проходит заседание Совета отдела теории музыки и композиции ЛГК. На повестке дня проведение весенних экзаменов, исполнение сочинений студентов-композиторов «без ограничения круга исполнителей студентов консерватории». Период с 27 апреля по 20 мая 1924 г. – почти целый месяц – в «Летописи» зияет необъясняемым и загадочным перерывом[41]. Мы же знаем, что именно в конце апреля – мае принимались важнейшие решения по вопросам чистки советского высшего образования. Так, 22 мая Политбюро возложило на главу советского правительства Алексея Рыкова «главное наблюдение за ходом всей работы по проведению академической чистки ВУЗов»[42]. 21 мая в письме к своей подруге Татьяне Гливенко ШДД упоминает о чистках в консерватории, «которые его не коснулись». Не коснулись уже, потому что протекция Яворского уже сыграла свою магическую роль? Или не коснулись еще? 23–31 мая Шостакович приглашен на одно из заседаний Комиссии по проверке качественного состава студентов фортепианного отдела ЛГК. Комиссия записывает, что он академически «ценен». Решено «оставить, обязав общественно работать»[43]. Счастливое для потомственного почетного гражданина разрешение сложной коллизии.

Дмитрию с детства, отрочества и юности везло в, казалось бы, безвыигрышных ситуациях. Перечислим подробнее вопросы «Регистрационного листа», который заполнялся в комиссии по чистке на каждого студента консерватории и который должны были заполнить и в случае с ШДД. Имя, отчество, фамилия. Возраст. Происхождение (социальное положение родителей). Общее образование. Время поступления в консерваторию. Время поступления в класс. По каким обязательным предметам сданы уже зачеты и с какой отметкой (элемент теории и 1 – сольфеджио; 2 и 3 – для певцов сольфеджио; 1-я гармония и 2-я гармония; энциклопедия формы; инструментовка; история музыки; эстетика; фортепьяно: 1-й курс – 1 год, 2 года, 2-й курс – 1–6, 3-й курс – 1 год, 2 года (для теоретиков). Выступал ли в этом году на студенческих концертах и сколько раз? Чем занимался до революции? Чем занимается теперь и на какие средства существует? Выступает ли в кинематографах, кафе, кабаре, в театрах и т. п. и сколько зарабатывает в среднем в месяц? Занятие отца (матери) до революции, во время революции, теперь? Был ли в Красной армии, в какой должности, сколько времени, участвовал ли в боях, и не был ли ранен? Был ли отец в Красной армии? Если женат – занятие жены. Имеет ли детей и сколько? Получает ли откуда-нибудь поддержку или пособие? Профессиональный союз, какой, № членской книжки, зарегистрировал ли при правкоме консерватории? Состоит ли в большевистской партии, номер партийного билета? Командирован ли в консерваторию, какой организацией или каким учреждением? Зачислен ли в консерваторию бесплатным обучением или вносит плату? Не стипендиат ли? Живет ли в Петрограде постоянно или прибыл только для учения в консерватории и в последнем случае откуда именно? Адрес в Петрограде? Подпись учащегося.

Инквизиционная анкета заполнялась студентом лично, о чем он оставлял собственноручную подпись. Для ШДД главным пороком в этом вопроснике в очередной раз оказывались его социальное происхождение и полное отсутствие идентификации с советской властью. Не член большевистской партии, он даже не состоял в профсоюзе. При этом большевики к нему были добры. Но то были неформальные связи. Формально на основании этой анкеты и «опросной» беседы по содержанию оной, а на деле, уже имея заготовленное заранее мнение, в том числе по информации и предложениям ОГПУ, регистрационная комиссия выносила «свое» решение. Проштамповывался вердикт реальной власти. Он предполагал четыре позиции. Первая: оставить в комплекте (сверх комплекта или условно). Вторая: зачислить на подготовительные курсы – в школу 1-й ступени, 1-й концертный техникум, 2-й концертный техникум или на академические курсы (вуз). Третья: «Обязать….» (следовали конкретные для данного абитуриента предложения). Самым жестоким был четвертый вариант: «Исключить из списков студентов консерватории». Официальное решение было не единоличным, а коллегиальным. Его подписывала «пятерка» в составе: председателя регистрационной комиссии, представителя Петропрофобра (местного органа профессионального образования Наркомпроса), представителя Губпровсовета (он бдил за политическим обликом студентов и профессуры), проректора (Оссовский) и председателя отдела (то есть заведующего кафедрой). В случае с Шостаковичем председатель отдела теории композиции – свободный художник Максимилиан Штейнберг[44]. Разумеется, серьезные политические вопросы к биографии Шостаковича существовали изначально (уровень его политической грамотности, происхождение, вопросы к послужному списку покойного отца и т. д.), но блиц-поездка в Москву, беседы с Брюсовой, знакомство с Яворским и патронат этого главного действующего лица советского музыкального фронта многие вопросы могли сгладить или вовсе снять. Что и произошло. Решающее слово осталось за Москвой. Поездка семнадцатилетнего юноши в столицу, организатором и вдохновителем которой были Михаил Квадри, оказалась феноменальным успехом.

7 июня, сдав экзамен по теории композиции, Шостакович «остается на второй год» (переводится на второй курс). 27 июня его сестра Мария Шостакович, также восстановленная в вузе, оканчивает консерваторию и получает звание «свободного художника» и лауреата. Но треволнения не прошли бесследно. На всю оставшуюся жизнь чистка 1924 года оставит чувство постоянного беспокойства, если не страха. Каким будет следующий шаг большевиков? Не сменится ли эта кампания следующей, более непредсказуемой? Среди музыкантов, и старых, и молодых, росла нервозность. Глаза некоторых обращаются на капиталистический Запад. Так, Яша Хейфец готовит переезд в Париж из СССР русского скрипача, музыкального писателя и критика Виктора Григорьевича Вальтера.

13 июля ШДД проездом в Крым посещает Москву. На перроне его должны были встретить М.Л. Кострикин и М.В. Квадри, но встретил только Кострикин. 15 июля мы видим героя в крымском Кореизе, недалеко от Ялты, в ведомственном санатории Гаспра ЦЕКУБУ.

Затем с неожиданной стороны в политбиографии молодого музыканта возникает польская тема. В правительственном санатории художник Антон Борисович Шимановский занимается с ним наглядной этимологией фамилии Шостакович. Художник и коллекционер, публицист Шимановский (литературный псевдоним – Ант. Савин) до революции был членом ЦК партии социалистов-революционеров, затем примкнул к меньшевикам-ликвидаторам. Через свою жену приходился родственником художнику Илье Машкову, а по матери – национальной украинской поэтессе Лесе Украинке. Разумеется, при такой биографии Шимановский не мог не попасть в радар советской тайной полиции. Она его держала на поводке, посылая при этом отдыхать в элитные советские санатории. Позднее он, разумеется, будет репрессирован. Сюжетная линия от Квадри пересеклась с линией Шимановского. В этом диапазоне мы отметили поляка Бориса Яворского. В итоговой точке пересечения появилась «Польша» – вожделенный грааль руководства ВКП(б) и ОГПУ. Поляков Дзержинского, Менжинского и Уншлихта и многих других. После провала польской кампании лета 1920 г. возвращение Польши в лоно советской империи было навязчивой идеей самого Сталина. Делом чести и совести.

С чисткой и без чистки, ШДД прочно врастает в номенклатурные привилегии. В Питер возвращается 14 августа. 25 августа сообщает Т. Гливенко о женитьбе своего друга Лели Арнштама на Ирине Мейерхольд – дочери Мастера. И эта пара молодоженов собирается в Москву. У ШДД появился новый «выход» на московскую номенклатуру в лице главного режиссера «театрального Октября», члена РКП(б) с 1918 г., народного артиста Республики Всеволода Эмильевича Мейерхольда. Пробыв всего две недели вне курортно-больничной среды, 1 сентября фрейдистское бегство ШДД в болезнь и одновременная дойка советской власти возобновляется. ШДД в новом (старом для него) санатории КУБУ, на этот раз в Детском Селе (б. Царском Селе) под Петроградом. Тем временем из огромной семикомнатной квартиры после уплотнения Шостаковичам оставляют четыре комнаты. В остальных поселяются соседи – семья Сукачевых[45]. 26 сентября ленинградский музпред Наркомпроса вывез рояль, который был предоставлен музыканту во временное пользование.

28 февраля 1925 г. ШДД совершает свой второй официальный визит в Москву. Здесь в жизни нашего 18-летнего героя появляется персонаж, который на многие годы негласно будет влиять на положение композитора в закулисной советской иерархии. Этот человек – холеный польский аристократ Михаил Тухачевский. На тринадцать лет его старше. Чудом сохранилось свидетельство об этом знакомстве, которое оставил сам ШДД в двух письмах к Яворскому уже после возвращения в Питер (от 8 и 16 апреля 1925 г.):

«С этим человеком, фамилия его Тухачевский, меня познакомил Квадри. Затем я играл ему, а он спросил меня, хочу ли я перебраться в Москву. Я сказал: Хочу, но… – Что, но? – Как же я устроюсь? – Вы только захотите, а устроить такого человека, как Вы, не будет трудно. Я сказал ему, что подумаю. В это время я еще не успел с Вами познакомиться ближе и поэтому мой ответ был нерешительным. Но после того, как я у Вас побывал во второй раз, то я решил обязательно ехать в Москву. Приехавши в Питер, я сразу же написал Тухачевскому письмо, в котором просил его сдержать обещание насчет службы и даже комнаты»[46].

ШДД описал номенклатурный статус нового знакомого: «Он занимает высокий пост, он имеет свой автомобиль». Тухачевский, обещая помочь при переезде в Москву, якобы говорил про заведование какой-то «музчастью». Ольга Дигонская считает, что речь идет о музыкальной части в Гостеатре имени Мейерхольда. Вряд ли. На Мейерхольда у Шостаковича был прямой выход через его закадычного питерского друга зятя Мастера Лёлю Арнштама. Тухачевский для этого был не нужен. К тому же на своих бюрократических путях режиссер не пересекался с военачальником. «Музчасть» последнего была частью какой-то другой игры, о существовании которой сегодня можно только гадать. Наркомвоенмор Троцкий, в иерерхию которого входил Тухачевский, любил агитационно-пропагандистскую работу. При нем в армии расцвели избы-читальни, издательства, начала выходить в свет главная военная газета страны – «Красная звезда». Но для участия в подобных проектах ШДД пришлось бы надеть военную форму. Это, разумеется, не входило в его планы и противоречило его независимой природе одинокого волка.

Неслучайно, что этих двух людей, как и в случае с Яворским, Брюсовой, Мясковским и многими другими, познакомил Квадри. У него были уникальные способности стряпчего. Он постоянно что-то устраивал и за кого-то просил. За друзей, за соратников, за родственников. Был связан с парижской эмиграцией, в которой, например, оказалась семья книгоиздателя Колбасникова – брата его приемной матери Надежды Николаевны. Неутомимой светской деятельности помогала его завидная практическая возможность «выхода» на очень влиятельных людей из советской элиты. В том числе из ленинского круга. В ранге народных комиссаров (министров) и полномочных представителей СССР за границей (советских послов). Квадри, например, писал другому соратнику по московской «шестерке» композиторов-современников Михаилу Старокадомскому, учившемуся на органиста в Московской консерватории: «Огорчил меня столь неблагополучный исход наших хлопот. Но все же постараемся поправить дело. Сегодня был у Красина. Завтра Луначарский наложит ходатайство, т. е. вернее резолюцию на твоих анкетах. Будем дело двигать дальше»[47].

Чудом сохранилась другая записка Квадри неустановленному лицу – некоему «дяде Мише», к которому он обращался на «ты»: «Дорогой дядя Миша! Прости меня за беспокойство, но у меня к тебе вопиющее дело. Моего товарища, тоже молодого композитора уводят с полка в Карелию. Ради Бога, сделай все, что можешь чтоб спасти и дать возможность продолжить его образование в консерватории. Прости. Любящий тебя. Мих. Квадри». Чтобы приблизительно вычислить личность влиятельнейшего «дяди Миши», нужно обратить внимание на имя-отчество на сохранившемся конверте: «Михаил Николаевич». Так звали Тухачевского. После этого можно и не смотреть на адрес получателя. Но знание московской географии вообще, а 20-х годов в частности никогда не повредит. Адрес этот «Георгиевский переулок, № 17, кв. 4». Строение располагалось рядом с правительственным гаражом в красно-кирпичном псевдорусском здании бывшей Георгиевской электростанции. Гаражи охранялись военными и чекистами. Возможно, по близости у крупнейшего военачальника были одна из явочных квартир или один из резервных рабочих кабинетов. Сын царского офицера Квадри, филигранно вмонтированный в советскую жизнь, был хорошо осведомлен. Для придания просьбе игривого оттенка написал «дяде Мише» просьбу от «любящего» его на чеке старорежимного Соединенного банка, штаб-квартира которого до революции находилась в Москве на углу Кузнецкого Моста и Рождественки. Здание стоит там до сих пор. В двух шагах от цитадели на Лубянке. Бывший белогвардейский офицер Квадри работал профессионально. Чек мог быть конспиративным подтверждением того, что послание – настоящее, а не провокация. Обращение «дядя Миша» придает кулуарной просьбе об отсрочке призыва неизвестного в ряды РККА некий фамильярный и понятный обоим романтический флер. Почему эта записка от расстрелянного в недалеком будущем Квадри к казненному позднее Тухачевскому чудом сохранилась именно у дворянина (еще одного дворянина в это саге) Старокадомского? Да потому, что именно тогда и подошел призывной возраст. Ехать в далекую Карелию на финскую границу с ее провокаторами-белогвардейцами не хотелось. С просьбой и рекомендательной запиской к Тухачевскому он должен был идти сам. Возможно, не дошел. Записка чудом осталась в его бумагах и была передана в архив. В 1937 году и за менее веские вещественные доказательства арестовывали и даже расстреливали[48]. В свете этого неудивительно, что Квадри без колебаний решил выполнить просьбу своего дружка Оборина и познакомил ШДД с Тухачевским.

Для историков-архивистов будущая трагедия 1937 года чувствительна еще и тем, что осталось мало следов материальной и документальной памяти о жертвах террора. Письма, записки, фотографии, воспоминания, документы, книги из их библиотек, личные вещи навсегда исчезали вместе с репрессированными и членами их семей (обыски, конфискации, уничтожение вещественных доказательств, да и вульгарное воровство). Даже если они были маршалами, членами Политбюро и народными комиссарами (министрами). Архив Тухачевского не избежал этой участи. От него остались крупицы личных документов и второстепенная мелкая сувенирная россыпь, которую бережно сохранили родные сестры маршала, проведшие годы и десятилетия в ссылках, тюрьмах и лагерях. Сюжеты приходится восстанавливать по документам других людей, которые в свою очередь часто становились такими же репрессированными. И от них оставались крупицы, отблески света и миражи прожитых ярких жизней. В т. н. «личном фонде» (очень громко сказано) маршала Тухачевского в Российском государственном военном архиве (РГВА) сохранились лишь крохи материальной памяти. Например, от 15 апреля 1931 г. билет в бывший Мариинский театр. Кресло 4-го ряда № 96. Или от 22 апреля 1931 г. «Доверенность. Предъявителю сего шоферу гаража штаба ЛВО тов. ЖЕЛТЫШЕВУ А.С. доверяется получить из военного склада № 127 новую машину системы „Паккард“ для командующего войсками ЛВО (Ленинградского военного округа. – Л.М.) Тухачевского», 21 июля 1931 г. записка коменданту Ленинграда Федорову: «По приказанию замнаркомвоенмора и председателя РВС Тухачевского лошади его, под кличками Фаворитка и Аксель с полной амуницией и седловкой, поступают в Ваше личное распоряжение»[49]. Выбраны примеры из того времени, когда Тухачевский работал в Ленинграде.

Знакомство двух поляков (отметим этот очень важный факт), их разговоры о планах на будущее, обещания имели место не ранее начала апреля 1925 г. Важного года в карьере прославленного героя Гражданской войны, душителя тамбовских крестьян, строителя Красной армии и на тот момент начальника Военной академии РККА Михаила Тухачевского. То был период жестокой борьбы за власть в руководстве Красной армии. Ее исход не только на многие годы вперед определит характер советского военного строительства, но и расставит на командных постах ее главных игроков, стратегов и тактиков. Эта борьба за руководство РККА стала прологом к беспощадной схватке внутри верхушки большевистской партии, к монументальным битвам между Сталиным и его оппонентами Троцким, Зиновьевым, Каменевым, а вслед за победой над ними – с Бухариным, Рыковым, Томским и другими. ШДД впервые, сам не подозревая того, прикоснулся к очень большой политике, которая грозила крупными неприятностями и даже гибелью не только игрокам, но даже случайным прохожим, наблюдателям и невольным свидетелям.

На кремлевской бирже Тухачевский долго оставался независимым игроком. Наркомвоенмор и Предреввоенсовета (РВС) СССР Лев Троцкий относился к нему с опасливым недоверием. Неслучайно, что 20 сентября 1923 г. он настоял перед коллегами по Политбюро на передаче материалов о коммунисте Тухачевском в партийную полицию (ЦКК) для «немедленного назначения» нового «авторитетного РВС Запфронта», которым на тот момент командовал Тухачевский. Эта неприязнь неистового Льва Херсонского к польскому аристократу была расценена Сталиным так, что Тухачевский якобы был антитроцкистом, а потому естественным союзником генерального секретаря в борьбе за власть (которая именовалась «борьбой за ленинское единство партии»). Когда после смерти Ленина в январе 1924 г. Сталин немедленно начал лишать Троцкого властных полномочий и сужать его политическую базу поддержки в армии, то началось движение Тухачевского из Смоленска, где располагался штаб Западного фронта, ближе к Москве. Сначала, 23 марта 1924 г., решением Политбюро председатель РВС Троцкий, оставаясь на посту наркомвоенмора, был нейтрализован в руководстве Реввоенсоветом Союза ССР. Зампредом ему был придан М.В. Фрунзе, а членами РВС – опытный партийный пропагандист А.С. Бубнов, недавний первый заместитель Дзержинского по ОГПУ И.С. Уншлихт и преданнейший сталинский соратник К.Е. Ворошилов. 27 марта дальнейшей эрозией троцкистской почвы Фрунзе был назначен уполномоченным наркомвоенмора СССР при СНК РСФСР, а его заместителем – Уншлихт. Тогда-то другим заместителем Фрунзе стал Тухачевский. Сталин в своем заговоре против Троцкого все еще возлагал на него большие надежды[50].

Однако Михаил Фрунзе оказался явно нездоровым физически человеком. 30 декабря 1924 г. в заключении о состоянии его здоровья ему был поставлен диагноз «язва двенадцатиперстной кишки и неврастения». Предписано точнейшее выполнение пищевого режима, равно как устранение переутомления в работе. Один час отдыха в течение каждого рабочего дня и два дня отдыха в неделю вне города. «Два раза в год больной должен повторять радикальное лечение язвы (лежание в течение 2-х недель). С 3-го по 10-е января М.В. должен пролежать одну неделю в закрытом санатории в подмосковном „Архангельском“»[51]. Но свержение Троцкого затмевало все врачебные диагнозы и рекомендации. Несмотря на явно запущенные и хронические болезни Фрунзе, Политбюро записало в своем решении 5 февраля 1925 г. «О военных назначениях»: «Ввиду ухода т. Троцкого с поста Предреввоенсовета освободить его от обязанностей члена СТО, заменив его председателем РВС СССР т. Фрунзе». Докладчиком от РВС СССР в СНК СССР назначен Уншлихт. Ворошилов – уполномоченным РВС при СНК РСФСР[52].

Это – канун приезда ШДД в Москву. В те дни Тухачевский был явно отодвинут в сторону. Ворошилов стал следующей фигурой в очереди на наследование штатной единицы «вождя Красной армии». Михаил Николаевич, оставаясь виднейшим военным деятелем, в то же время мог расслабиться. Сталин явно понял, что он ценен как военный специалист, но с политической (то есть сталинистской) точки зрения особого значения не имел. В это переходное безвременье Квадри и знакомит восемнадцатилетнего стройного и белокурого ленинградца с одним из главных советских военачальников. Знакомит по своему бескорыстному усмотрению? Или подводит его по приказанию или из-за интереса каких-то структур и тайных сил в высших большевистских сферах? Кто-то разглядел в Шостаковиче потенциально перспективную фишку в большой игре в кремлевском или лубянском казино? Мы помним, что один бывший эсер уже разъяснил в крымском санатории юному композитору то, что он поляк. Одного поляка подвели к другому? Или сам Тухачевский был инициатором знакомства? Ведь есть свидетельства, что именно незадолго до этого он организовал отъезд за границу пианиста Владимира Горовица и скрипача Натана Мильштейна. Эти два вундеркинда, особенно Горовиц, были близки с Богдановым-Березовским, у которого также был «выход» на Квадри, а значит, и на Тухачевского. Не готовила ли советская разведка какую-то музыкальную ударную спецгруппу для работы за рубежом с целью прославления и процветания советской власти и продвижения ее интересов? Своеобразную первую «красную капеллу»? Правды мы долго, а возможно, никогда не узнаем. Михаил – сын перешедшего на службу в Красную армию царского генерала Квадри – будет казнен в 1929 г. Произведенный из фельдфебелей в подпоручики, будущий Маршал Советского Союза Тухачевский встретит свою высшую меру наказания через расстрел позже, летом 1937-го. Третий из этого треугольника, единственно выживший Шостакович, по понятным причинам будет хранить все детали и подоплеку знакомства как государственную тайну особой важности. Далеко от Родины, на Американском континенте, Горовиц и Мильштейн всю оставшуюся жизнь также будут стойко помалкивать об обстоятельствах своего отъезда из Совдепии.

8 сентября поступает неожиданная новость – введение военного обучения в гражданских вузах. Девятнадцатилетнему Шостаковичу было о чем призадуматься. Тем более что «московские друзья» неблагожелательно отозвались о его странном опусе – «Офицерском скерцо». В Красной армии не было офицеров. Точка. Там верховодили «красные командиры». Употребление слова «офицер» без уничижительного уточнения авторской позиции рождало подозрение в белогвардейских или монархических симпатиях автора. Одно вызывающее название этого опуса могло потенциально запустить начало агентурной разработки молодого композитора. Вряд ли он это подозревал. Кто его на это надоумил? Все тот же Квадри? Сын помощника лейб-медика Двора Его Императорского Величества В. Богданов-Березовский? Кому посвящалось это скерцо? Молодой Дмитрий любил опасные шутки.

После предсказуемой смерти Фрунзе в Москве 31 октября 1925 г. Тухачевский идет на повышение и становится начальником штаба РККА – главным стратегом Красной армии. Сталину показались важнее его теоретические знания и стратегическое мышление, чем практическая работа. Был ли при этом Шостакович, подведенный Квадри к Тухачевскому, выведен из околономенклатурного резерва, неизвестно. Сомневаемся в этом. Один из главных законов советской кадровой политики исходил из того, что однажды вошедшие в этот реестр по своей воле выйти из него не имели права. Это было равносильно дезертирству или даже предательству. Вывести кого-то в расчет или в «кадровый резерв», хотя бы и действующим игроком, могли только высшие силы. В лице кремлевской власти и лично верховного вождя. Или смерть.

Мартовско-апрельские попытки заручиться патронатом Тухачевского не принесли ШДД никаких плодов. Более перспективным феодалом для молодого вассала оказался другой поляк – Яворский. 17 апреля в письме Оборину звучит незамаскированный скепсис по поводу сулившейся Тухачевским протекции, и одновременно вакуум одного несостоявшегося спонсора заполняет другой – Борис Яворский. Акции одного поляка пошли вниз. Другой поляк явно пошел на повышение:

«Спасибо за хлопоты с Тухачевским. Хотя мне кажется, что с ним ничего не выгорит. Но прошу все-таки его расспросить. Во всяком случае, рано или поздно, но в Москву я перееду. Сейчас я это решил и я это сделаю. Привлекает меня в Москве все-таки Яворский, а не М.Г.К. с ее выдающимися композиторами Гедике и Мясковским. Все-таки они стары, и нового от них я ничего не услышу»[53].

Далее следует попавшая под цензурные ножницы купюра: «Между прочим произошло занятное совпаденье. Мне Леонид Владимирович [Николаев] сказал: Познакомился я в Москве с твоим другом Обориным. Славный такой – пухленький – и сказавши это характерно чмокнул губами». Но Шостакович все же предпочитает говорить не о других, а о себе: «Меня все музыканты в Питере немного поругивают. А я терплю и думаю: скорее бы уехать в Москву, к Яворскому, который меня ругает, но за дело. В самом деле – после знакомства с Яворским у меня в корне переменилось мое музыкальное миросозерцание». Выстраивалась в ряд плодотворная эстафета поколений. Одна шеренга – это Оборин – Квадри – Тухачевский. Другая: Оборин – Николаев – Яворский. Третья: Шостакович – Яворский. В недалеком будущем на языке карательных органов подобное будет квалифицироваться как фракционные связи и группировки. Если в них «изымалось» одно вражеское звено, то крах терпела вся цепочка. Но пока о таком будущем никто не подозревал даже в страшном сне. Вели себя безответственно, наивно, по-ребячески. Открыто и в письменной форме делились новостями. С именами, паролями, явками. В том же письме к Оборину – неожиданный и большой кусок с претензиями к неформальному руководителю «шестерки» Квадри:

«Почему Миша считает, что мои занятия с Яворским недопустимы? Это мне неприятно. Почему он должен навязывать мне то, с чем я совершенно не согласен! Почему он заставляет меня восторгаться сочинениями Мясковского? Что за деспотизм. Потом его письмо, которое я получил от него дней 5 тому назад, носит определенно злобный характер. Или Миша хочет себя сделать своего рода Балакиревым, который не допускал всех остальных кучкистов думать иначе, чем он. Я попробовал в письмах к Мише прямо и откровенно изложить свои мысли, что я может быть сделал в немножко резкой форме, а мало ли чего не сделаешь, коли бываешь раздражен. Подумай: из света попасть теперь в тьму. Все эти Штейнберг и К^о – тьма, а Яворский – свет. И вдруг с головой опуститься в тьму. Да тут прямо можно с ума сойти. В особенности такому нервному человеку, как мне. Чем ближе я подъезжал к Петербургу, тем больше тьма засасывала меня и мне стало страшно и я сразу же написал письмо Мише, в повышенном тоне и не получив от него ответа, написал второе, еще в более повышенном тоне и вдруг я от него получаю ответ, который заключает в себе самые обидные и оскорбительные эпитеты по моему адресу. Тут и самовлюбленный мальчишка, да ты ничего кроме себя не замечаешь и т. п. Я признаться в начале просто не хотел на это письмо ничего отвечать. Все это Мишино письмо показывает, что он меня совершенно не знает, или не хочет знать»[54].

Разумеется, всем письмам к Квадри и от Квадри после его ареста суждено было быть конфискованными и сгинуть в бездне лубянских печей или спецхрана. Остается о них судить по их краткому изложению в письме Шостаковича ближайшему «другу» Квадри – Оборину. 19-летний ШДД в отчаянии: «Настроение у меня сейчас из рук вон плохое. Комнаты в Москве не найти, службы не найти, Володя помирает, тьма окружает, и в довершение всего начала пухнуть шея. Поганый город Москва, почему она не хочет дать мне места в лоне своем. Тамошняя теснота производит на меня скверное впечатление. Низкие дома, масса народу на улице, но все-таки я рвусь туда всей душой. Иногда я, учтя это, начинаю кричать. Просто кричать со страху. Все сомненья, все проблемы, вся тьма давит меня. Ну, вот. Стало быть, так»[55]. Эта анафема «поганому городу» Москве сродни мандельштамовскому возгласу о «курве Москве».

Трудно объяснить, почему в советской публикации также отсутствовал полный восторженного юмора постскриптум: «Кланяйся Анне Викторовне, Николаю Николаевичу, Тасе, Михаилу Владимировичу, Михаилу Леонидовичу, Михаилу Михайловичу, Юрию Сергеевичу, Владимиру Георгиевичу, Виссариону Яковлевичу, Толе Батте, Толе Егорову, Коле Федорову, Константину Николаевичу, Анатолию Николаевичу, Генриху (забыл по батюшке) Нейгаузу, Болеславу Леопольдовичу, Тухачевскому и всем, всем, всем»[56]. Восполним установочные данные на московских адресатов. Анна Викторовна – это Нина Викторовна Оборина, урожденная фон Вейденхаммер, мать Льва Оборина, Николай Николаевич – его отец, Тася – Наталья Николаевна Оборина, сестра Льва, Михаил Владимирович – Квадри, Михаил Леонидович – Старокадомский, Михаил Михайлович – Черемухин, Юрий Сергеевич – Никольский, Владимир Георгиевич – Фере, Виссарион Яковлевич – Шебалин, Коля Федоров – скрипач, Анатолий Николаевич – виолончелист, Толя Егоров – скрипач, Константин Николаевич Игумнов – директор МГК и учитель Оборина, Анатолий Николаевич – Александров, Генрих Густанович – Нейгауз, Болеслав Леопольдович – Яворский. Тухачевский – Михаил Николаевич. Анатолия Батте идентифицировать не представляется возможным.

Прекрасный образец перечислений русских имен и отчеств. Другой, благодаря письму будущему другу композитора Исааку Гликману из юбилейной Одессы 1957 г., через долгих и страшных тридцать два года, и сегодня не перестает умилять шостаковичеведов. Здесь же, в этом постскриптуме, видны первые примеры досконального знания Шостаковичем теории и практики утонченного и такого русского, петербургско-московского, этикета. Правильного и дипломатического политеса. Без знания нюансов подобной бюрократической науки побеждать, уникального владения им и умения применять на практике не сложилась бы карьера, да и элементарная комфортная жизнь ни одного человека в русском мире. Далеко бы ушел ШДД без точного запоминания и правильного употребления имен и отчеств? Вряд ли. Личные имена друзей и недругов, подчиненных и начальников, сослуживцев и соседей, коллег и оппонентов у него всегда будут на кончике пальцев. А главное, он бережно хранил в памяти имена и отчества сонма вождей. Тех, что еще на престоле, и тех, кто уже свергнут и сгинул в спецхране памяти.

Московский вояж был полон событий. Концерты, визиты к важным людям, смотрины. Первое прикосновение к тем, кто входил в зону действия решений Политбюро. Не достигнув двадцати лет, Шостакович открыл сеансы одновременной игры. Вернее, он ее не начинал, а лишь совершенствовал интригу пятилетней давности. Когда просил (или за него просили, не столь важно) продовольственные пайки из ленинского резерва и путевки в санатории, которыми награждались маститые советские сановники, но не безусые юнцы. Напомним, что тогда игроку не было и пятнадцати лет, а теперь – девятнадцати. Откуда у него этот инстинкт на нужных людей? Наследство от отца – чиновника царской палаты мер и весов? Или лихорадочное стремление к источникам и носителям власти – со стороны матери, мещанки из среды золотодобытчиков в Бодайбо?

Однако не все прошло гладко в той ознакомительной поездке. Отметим отрицательные тенденции. Сто лет спустя грубейшей ошибкой Шостаковича видится игра с двумя центрами власти. «Начальник» советской музыки Яворский – это один мир. Крупнейший советский военачальник Тухачевский – другой. Сеанс одновременной игры здесь был неуместен. В том, что он сообщил Яворскому о своих демаршах перед Тухачевским, видится незнание неписаных московских законов. Здесь не любили и не любят смешивать начальников и описывать перипетии хождения во власть, особенно когда речь идет о ее разных, а потому соперничающих и нередко враждебных центрах. Москвичи врожденно осторожны и подозрительны при перекрестных представлениях всех и вся друг другу. А нередко и при простых упоминаниях о них. Яворский, будучи старше ШДД на тридцать с лишним лет, не мог не увидеть в этом сюжете некую польскую или антипольскую (что одно и то же) интригу. Болеслав Леопольдович понимал или чувствовал, от кого это могло исходить, к чему это вело и куда могло привести. Разумеется, суперосторожный и весьма осведомленный в вопросах закулисья и очевидной польской интриги Кремля человек, он не мог поддерживать проект, в котором появлялось зловещее геополитическое измерение с элементами чекистской и военно-разведывательной игры, всегда и во всем сопровождавшей Тухачевского – главного кандидата Сталина на роль Наполеона в будущей Советской Польше, своего рода советского анти-Пилсудского.

Выдающийся педагог, а потому и психолог, Яворский разбирался в современной молодежи. Видел ее единовременный потенциал и перспективы на будущее, слабые и сильные стороны. Наивность, склонность к авантюризму. Карьеризм и понятное для молодости желание получить все и сейчас. В письме к Николаеву (23 апреля) он передает приветы пианисту Исаю Рензину, а через него – Виктору Городинскому и Шостаковичу. Рензин сделает административную карьеру в стенах родной консерватории, станет там одним из организаторов и завучем рабочего факультета, помощником директора по учебной части и деканом фортепьянного факультета. Большевик Виктор Городинский уже тогда был восходящей звездой в среде молодых консерваторцев, а на вершине карьеры займет пост зав. сектором искусств Отдела культпросветработы ЦК ВКП(б). Шостакович также учился хорошо разбираться в кадрах, организационной работе и в том, что на партийном языке презрительно называлось «групповщиной». 9 ноября он пишет Богданову-Березовскому: «Вполне согласен с тобой, что в единении сила, что ленинградским композиторам надо объединиться». Для этого нужно утереть нос Квадри и К° (который многое сделал для признания Шостаковича в столице) и создать Ленинградское объединение композиторов (в противовес Московскому, т. н. «шестерке»). В тот же день Богданов жалуется Оборину на болезни, но делится и перспективными планами: «В декабре здесь начнутся концерты нашей композиторской молодежи – Мити, Жоржика [Ионина], Клеменца, Безанова, Григорьева, Кушнарева и мои». Передает заочный привет Мише Квадри: «Встретил на днях в концерте Надежду Николаевну Квадри и был рад этому „кусочку Москвы“ и еще другому письму от Яворского. Пишу ему завтра»[57].

16 ноября Шостакович, настаивая на антимосковской интриге, посылает Яворскому фактический донос на того же самого Квадри, заодно лягнув Шебалина, своего будущего «дорогого Роню». Он пишет: «Сам Квадри наседка и глупый патриот. Имеет некоторые композиторские способности. Шебалин, малосимпатичный, на мой взгляд, человек, но с большим талантом. К сожалению, очень сух». Перед нами классическое двоемыслие или раздвоение сознания. То, что советский политический язык назовет двурушничеством, а психиатрия относит к симптомам расколотой личности. Но речь идет не о личных качествах, особенностях и преференциях Квадри, который сыграл едва ли не главную роль в выводе ШДД в московский свет. Эти личностные «струны» ШДД предсказуемо не задевает в письме к Яворскому. Понимает, чем это может обернуться для него самого. Планка поднята намного выше. Политический смысл приведенного фрагмента из письма превращает «сигнал» в полуполицейский донос, поданный человеку, облеченному на тот момент огромной властью в области советской музыки. Итак, повторим и прокоменнтируем написанное. По словам ШДД, Квадри – «наседка и глупый патриот». Разберемся с этим обвинением, которое композитор заочно и тайно выдвигает человеку, столько сделавшему для его карьеры, которому он вскоре посвятит свою Первую симфонию (ор. 10, написана в 1924–1925 гг.). Заведомой «наседке и глупому патриоту»? Двадцатилетний ШДД был в себе? Он отдавал отчет своим словам и делам?

В словаре русского языка Вл. Даля «наседка» – «дворовая птица, особенно кура, высаживающая цыплят, а иногда и высидевшая». Этот образ можно применить к Квадри. Да, он – старший по возрасту, опыту и связям человек, – действительно «высаживал» цыплят из гнезда московской композиторской молодежи. В его лукошко попали и питерские птенцы. Если бы на этом была поставлена точка, то о «наседке» можно было бы прочитать и с улыбкой забыть. Однако ШДД точки не ставит и, не переводя дыхания, называет Квадри «патриотом». К тому же «глупым патриотом». Явная квалификация для характеристики. С таким ярлыком могли без колебаний исключить из любого высшего учебного заведения и выгнать с любой работы. Слово «патриот» в 1920-х гг. звучало синонимом обвинения в контрреволюции и гарантировало обвинительный приговор на любом судилище. Подразумевалось, что «русский патриот» – это белогвардеец, монархист, черносотенец, великодержавный шовинист, националист, антисемит, охотнорядец. В СССР патриоты сидели в тюрьмах, находились в глубоком подполье или сбежали в эмиграцию. Оставшиеся в СССР на свободе выявленные «патриоты» состояли на поименном оперативном учете и под негласным надзором органов госбезопасности в качестве заложников. Если, конечно, не сотрудничали с ОГПУ как осведомители или двойные агенты. Словосочетания «советский патриотизм» пока еще не было и в помине. В 1920-х гг. оно было бы равнозначно «большевистскому монархизму». На произнесшего такие слова посмотрели бы как на сумасшедшего или на провокатора.

Квадри находился на свободе, прошел чистку в консерватории, окончил ее и стал работать воспитателем творческой молодежи на посту преподавателя в музыкальном техникуме. Если при этом, по мнению (или знанию?) ШДД, он играл прилюдно роль «патриота», то это наводило на мысль, что такая деятельность была санкционированной, а потому безопасной для актера. Однако в таком случае в начале, казалось бы, безобидное, хотя и несколько оскорбительное клеймо «наседка» принимало совсем иное семантическое значение. «Наседка» – это осведомитель в тюремной камере. Синонимы «наседки»: всижатка, доносчик, квочка, клоктунья, клохтунья, клуша, клушка, курица, наседочка, осведомитель, парушам и цыплятница (а вот и цыплята). Российский сайт «Тюрьма и жизнь за решеткой» так определяет деятельность «наседки»: «Известно, что в следственных изоляторах к арестантам, которых раскручивает следствие, частенько подсаживают так называемых „наседок“. Обычно это довольно расписные зечары, вид которых, что называется, внушает. Реже – действующие сотрудники милиции. Опытные сидельцы довольно легко распознают „наседок“ – да к ним и редко их подсаживают. А вот новички порою ведутся. Что-нибудь поведают о своем деле, а следствие этими фактами воспользуется в своих целях. Один сиделец рассказал, как он в „тройнике“ сидел с „наседкой“…»[58]

«Патриот» Квадри был «наседкой»? Освещал белогвардейско-монархическую деятельность, которая процветала среди военнослужащих Красной армии? Количество бывших офицеров царской армии здесь зашкаливало. Это была одна из немногих советских государственных служб, где эта прослойка была значительна. Повторим, что в служебных характеристиках здесь вслед за годом рождения всегда и без стыдливого зазрения указывали национальность «русский» и годы службы, звания и должности в дореволюционной царской армии. Если Квадри был «глупым патриотом», то подразумевается, что могли быть и «умные патриоты». Но одним меньше. Итак, мы объективно имеем следующее. В письме к госслужащему высокого ранга, по сути вышестоящему начальнику, молодой советский гражданин, всем обязанный Октябрьской революции и советской власти, рассекретил другого соотечественника. Не просто знакомого, а соратника и (так казалось) близкого товарища, которого любовно называл «Мишей», которому посвятит свою Первую симфонию, того, кто останавливался в его квартире в Питере и дома у кого он жил, приезжая в Москву.

Как двадцатилетний Шостакович пришел к такому выводу и его озвучиванию? Гипотетические ответы могут заполнить отдельную статью для полуакадемического журнала. Возможно, сам Квадри в своей суетливой беготне проговорился или тонко намекнул на конспиративное обстоятельство. Например, ближайшему другу Оборину, а тот разнес по цепочке. Возможно и то, что Квадри разоблачил кто-то другой. Из тех, кто имел доступ к совершенно секретной информации. Например, тот же Тухачевский. Ведь 1920-е гг. были не просто вегетарианскими, а почти что буржуазно-демократическими. Хотя уже тогда это было грубым нарушением дисциплины и ведомственной присяги, которую давали бойцы невидимого фронта. При поступлении на гласную и негласную службу они подписывали обязательства примерно такого содержания: «Я, нижеподписавшийся, даю настоящую подписку в том, что обязуюсь выполнять объявленные мне правила обращения с секретными бумагами и все могущие мне быть известными государственные тайны нигде ни в какой мере не разглашать как с момента вступления на секретную (шифрованную) работу, так и после ее оставления». Этих бойцов невидимого фронта предупреждали о последствиях нарушения присяги. Они клялись: «Несу строгую ответственность во внесудебном порядке»[59].

О том, что аномалии в биографии монархиста М. Квадри явно указывали на его связь с органами госбезопасности, сомнений быть не может. Хотя бы потому, что людей с его послужным списком сотнями и тысячами вычищали из высших учебных заведений, а он, предсказуемо вычищенный, вдруг по представлению ячейки Российской коммунистической партии большевиков в Московской консерватории был восстановлен на учебе. Дворянин и сын царского генерала, Квадри служил бы идеальным связным с Тухачевским, Яворским и Шостаковичем. Помимо «освещения» Квадри деятельности московских музыкантов. Например, его учителя, бывшего царского генерала, а ныне профессора Консерватории Николая Яковлевича Мясковского.

9 ноября Шостакович написал в письме об этом «открытии» только что вернувшемуся из ответственной заграничной командировки Яворскому. Советская власть уважала и доверяла профессору-бюрократу, если выпустила его в фашистскую Италию Бенито Муссолини не одного, а вместе с его близким другом Владимиром Протопоповым. Яворский был большим начальником. От его слова зависело многое. Вспомним исключение ШДД из питерской консерватории, немедленный прием в Московскую и вслед за этим восстановление в родной альма-матер. И этому человеку какой-то аспирант Шостакович доверительно и в подцензурном письме сообщает компромат на музыканта, который их и познакомил, тем самым поставив под сомнение политическое лицо адресата. Интересная возникла ситуация. Шостакович топит связного? Намекает на то, что готов играть самостоятельную роль? Без посредников. Что сам может быть патриотом, но умным? В какой же такой оперативной игре? При каких обещаниях? Одноразовой поездки за границу? Да, он бомбардирует компетентные органы с подобными просьбами. Длительной зарубежной командировки? Или вообще санкционированной и согласованной эмиграции в Америку, наподобие Горовца, Мильштейна, консультанта Наркомата просвещения в Ленинграде Иосифа Шиллингера, Льва Термена и десятков других советских музыкантов. Его кто-то надоумил на это? Благословил? Санкционировал? Задумал прощупать самого Яворского?

Через четыре дня после этого, 13 ноября, член РВС Тухачевский был снят с поста командующего войсками Западного военного округа и назначен на высокую должность начальника Штаба РККА. По сути Генерального штаба Красной армии. Сюжетная линия с Квадри на этом не закончилась, она продлится еще два года, вплоть до ареста Михаила органами ОГПУ по делу т. н. «Демократического союза». Из письма ШДД Оборину (16 декабря): «Я получил вчера письмо от Яворского, в котором он пишет, что Миша не хочет мне писать писем после моего последнего письма. Передай ему, что это напрасно, и что я жду от него известий […] Стыдно ему так забывать своих друзей […] Попроси его написать мне письмо». Далее обычные вопросы и жажда новостей: «Когда будет исполняться твое скерцо? Я всеми бы силами постарался приехать в Москву на исполнение. Что поделывает вся ваша уважаемая пятерка? Т. е. шестерка. А если и уже сказать, то и семерка? Кончил ли Шебалин оркестровать симфонию, али нет? Кончил ли Квадри симфонию? Что пишет Старокадомский? Что говорит Никольский? Что пишет Черемухин, а главное: что делаешь ты? Я тебя из всей шестерки больше всех почитаю и за талант, и за самого тебя. Мне очень хочется повидать тебя, что я конечно и сделаю по приезде в Москву и поговорить с тобой об одном важном для меня деле. Письменно мне это не хочется делать, так как диалог в этом деле не заменим перепиской. Я хочу не столь тебя упрекнуть в одном твоем поступке, довольно давнем, сколь попросить у тебя объяснений по поводу вышеупомянутого поступка. Если бы это был не твой поступок, а чей-либо другой, для примера хотя бы пульверовский, то на это бы я наплевал. А так как я к тебе отношусь иначе, чем к Пульверу, то поэтому я хочу с тобой объясниться. Я надеюсь, что ты мне подаришь для этого 5 минут твоего драгоценного времени. Даже вероятно еще меньше. Мне нужно будет получить от тебя ответ, выраженный словами или „да“, или „нет“. Только ты пожалуйста не подумай, что я предлагаю выйти за меня замуж, или жениться на мне. Нет, нет! Совсем не это, а другое. Итак, во время моего будущего пребывания в Москве мы побеседуем. Я надеюсь, что ты мне напишешь и письмо и что ты на меня не обижаешься за мое столь долгое молчание. Кланяйся твоим родителям и сестре. Уважаемой пятерке сердечный привет»[60].

Десятилетия спустя, в начале 60-х гг., после посмертной реабилитации Тухачевского, на четырех типографских страницах воспоминаний о военачальнике Шостакович не оставит намека на обстоятельства их знакомства, на конкретное время, место и действующих лиц или свидетелей того события. Он напишет лишь о том, что их заочные контакты продолжились:

«Помню неожиданный вызов к командующему Ленинградским военным округом Б.М. Шапошникову. Ему, оказывается, звонил из Москвы Тухачевский. Михаилу Николаевичу стало известно о моих материальных затруднениях, и он просил на месте позаботиться обо мне. Такая забота была проявлена, я получил работу»[61]. Шапошников проработал командующим ЛВО до мая 1927 г. Этот эпизод нужно отнести к этому периоду. В октябре 1928 г. Квадри будет арестован. 8 июля 1929 г. Коллегией ОГПУ приговорен к высшей мере социальной защиты за участие в контрреволюционной организации. Расстрелян 12 июля 1929. В его бумагах и записных книжках, а также на допросах будет склоняться имя Шостаковича. После ареста друга-врага он прекратит все контакты с Яворским. У него пропадет все желание переезжать в Москву. Будет навсегда стерто посвящение Первой симфонии Михаилу Квадри.

Шлейф «дела Квадри» долго будет тянуться за Шостаковичем и его кругом. Композитор долго будет невыездным. Вплоть до весны 1935 г. Тогда же с ним поедет за границу Лев Оборин.

Советская Россия постепенно открывалась окружающему миру и открывала его для себя. Вместе с НЭПом шел процесс нормализации дипломатических и экономических отношений с зарубежными странами. В том числе контактов по линии культуры и искусства.

Для успешного наступления на Запад Кремль выбрал польское направление. Уже в январе 1926 г. Политбюро послало представителей СССР на открытие Польско-советской торговой палаты в Варшаве. В этом проекте важную роль стал играть внутренний музыкальный резерв. Прежде всего его польский сегмент в лице Яворского и аспиранта ШДД. Удобным предлогом для советско-польского десанта представился один выигрышный проект возрожденного в 1918 г. по итогам Первой мировой войны Польского государства. Ему были нужны узнаваемые символы. Так возник план по увековечению памяти Фридерика Шопена и созданию его государственного культа. 12 декабря 1926 г. Мясковский записывает в дневнике: «В ноябре ездил с Б.Л. Яворским за границу. В Варшаве открывали памятник Шопену, в Вене сделал корректуру 7-й симфонии, обеспечил издание 8-й и 9-й симфоний». Центральной деталью этого шопеновского культа предстояло стать первому международному конкурсу пианистов в Варшаве.

Начинается борьба московского, питерского и киевского кланов вокруг набора кандидатур советских участников конкурса. 9 декабря 1926 г. Яворский обращается к Николаеву:

«Дорогой Леонид Владимирович, в феврале или марте в Варшаве состоится международный пианистический конкурс Шопеновский (до 27 лет включительно для участвующих). Я бы хотел, чтобы среди русских пианистов участвовали Софроницкий и Шостакович. Им нужно показать себя международной критике. […] Буду очень благодарен Вам, если в ближайший срок получу Ваше согласие, чтобы официально выставить их кандидатуры. Если Вам нет времени написать, поручите это Мите, через которого посылаю это письмо, т. к. не нашел сейчас Вашего адреса, а на консерваторию не хочу адресовать, так как боюсь проволочки.

Точную программу сообщу точнее по получении. Всего доброго».

11 декабря Яворский делает приписку:

«На сегодняшнем заседании ГУСа назначены на конкурс:

2 из Москвы: Оборин, Гинзбург, 2 из Ленинграда: Софроницкий, Шостакович, 1 из Украины: Горовиц.

Выбор сделан после двухдневного обсуждения в ВОКСе и ГУСе с учетом самых различных привходящих обстоятельств. Кандидатом на случай отказа Горовица намечен Каменский, хотя под сомнением его возраст (род.1900 г., а конкурс в 1927 г.), и я бы сказал, что под сомнением его Шопен […]. Если Ленинград будет обижен нашим выбором, то помочь нельзя. Решение нужно было принять срочно, чтобы провести все формальности. Мне известно большинство заграничных конкурентов. Нужно в кратчайший срок доставить официальное удостоверение имени, отчества, фамилии, дня и года рождения, места и точный адрес. Всего доброго. Начало конкурса 23 января»[62].

Яворский ставит Николаева перед свершившимся фактом. Избранников от Питера двое. Софроницкий и Шостакович («Митя»). При этом сугубо официальное и конфиденциальное письмо идет через того же «Митю». Чиновник был в полной власти Шостаковича. Недопустимое для бюрократа очарование и наваждение. Он не только использовал административный ресурс, чтобы без обсуждения продавить кандидатуру протеже. Он фактически рассказывал одному из кандидатов о всей подноготной явно спешного, если не фиктивного отбора.

24 декабря главная газета страны «Правда» объявила: «В конце января в Варшаве состоится всемирный конкурс пианистов, на котором представлен будет также ряд молодых русских виртуозов – Гинзбург, Горовиц, Софроницкий, Оборин и Шостакович»[63]. Однако и Яворский, и ГУС, и даже центральный орган ВКП(б) поспешили. Состав делегации «молодых русских виртуозов» был еще в стадии формирования. Да и ШДД артачился и хорохорился. Вызывающе вел себя на экзамене по марксистской методологии. Он осознавал свою безнаказанность. С такой крышей, как Яворский, его участие было все равно гарантировано. Кроме того, в советской делегации он один был поляком или русским с польской фамилией, что семиотически одно и то же. При этом его мамаша пыталась получить у Советского государства для сына всевозможные поблажки, блага и подарки. Например, новый фрак. Эта торговля в контексте государственных проектов особой важности станет еще одной отличительной чертой международной деятельности композитора.

1 января нового, 1927 г. кандидат на загранкомандировку сообщает Яворскому о приезде в Москву: «Остановлюсь и буду заниматься у Квадри». 9 января он обедает у начальника штаба Красной армии Тухачевского. Они едут в зал имени Моцарта: «На концерт он доставил меня […] на автомобиле с шиком» (из письма матери). В концерте квартета имени Страдивари исполнены в том числе произведения Шостаковича. Перед отъездом в Варшаву все углы задействованного треугольника контактов Шостаковича (Яворский, Тухачевский, Квадри), хотя и порознь, не могут не говорить о деловой подготовке поездки – ответственного партийно-правительственного задания.

ГУС также поспешил, определив пятерку советских конкурсантов (Оборин и Гинзбург (Москва), Софроницкий и Шостакович (Ленинград), Горовиц (Украина). Владимир Горовиц уже два года, оставаясь советским гражданином, жил и работал за границей. Формально в официальной командировке. На деле же этот отъезд затянулся. Это не могло не вызвать вопросы в компетентных органах в Москве. Что и произошло. Когда с участием ОГПУ и НКИД было принято окончательное решение по персональному составу советского десанта на шопеновском конкурсе, оно отличалось от первоначального замысла:

«Выписка из протокола № 18 заседания Комиссии по научным и заграничным командировкам при Наркомпросе РСФСР

от 19 января 1927 г.

Слушали. 1. Ходатайство Музыкальной П/Секции Научно-Художественной Секции ГУСа о командировании пианистов в Варшаву на Шопеновский конкурс.

Постановили. 1. Командировать:

1. ГИНЗБУРГ Григория Романовича.

2. ОБОРИНА Льва Николаевича.

3. ШОСТАКОВИЧ Дмитрия Дмитриевича.

4. БРЮШКОВА Юрия Васильевича,

сроком на 2 недели, с субсидией каждому из них в 200 рублей, из кредитов Наркомпроса.

Выписка верна: Секретарь Комиссии (М. Сибирцев) (подпись)»[64].

Горовиц не представлял ни Союз ССР, ни Советскую Украину. Его потенциальная замена Александром Каменским (организатором музыкальных школ в Бахмуте и Луганске) не прошла. Отстранили и Софроницкого, который провел детство в Варшаве. Явно, что по политическим мотивам или по агентурным доводам. Вместо трех выпавших кандидатов появился новый: Юрий Брюшков. Шостакович проскочил в свой первый выезд за пределы СССР без документально-зафиксированных проволочек. Время политической невинности и незапятнанности совпало с относительно вегетарианско-либеральным отношением советской власти к зарубежным поездкам своих граждан. Но повторим, что определяющим, если не решающим мотивом для его участия была его польская (само)идентичность. Когда музсектор Госиздата издаст партитуру «Симфонии» Шостаковича ор 10., то фамилия автора на обложке и титуле будет красоваться на латинице в сугубо польской транскрипции: «Szostakowicz». Похоже, что он сам был не против играть роль видного советского поляка. Однако выступление в Варшаве для него будет неудачным. Он занимает на конкурсе четвертое место и получает почетный диплом.

Астрологический парад звезд был благоприятным для конкурса. Он пройдет до той внутриполитической шумихи, которую поднимут разгромленные троцкисты. Оппозиционный левый блок очень рассчитывал на агитпропполитпросвет и на помощь классовых союзников в Западной Европе. Иными словами, на международные кризисы, конфликты, войны и любые заварушки. К августу, после убийства белогвардейцем полпреда СССР в Польше Войкова, ситуация резко изменится. Будет не до конкурсов и гастролей. Тогда ШДД будет отказано в новой поездке в Европу. К осени ужесточат критерии для разрешения советским гражданам поездок за границу. 26 сентября 1927 г. Оргбюро ЦК примет постановление № 146/5с «О комиссии по выездам»: «В отношении работников, о которых у ОГПУ или других органов имеется компрометирующие данные, соответствующий материал должен быть сообщаем наркому. При подготовке этих материалов, в случае наличия материала для суда, такие лица должны быть привлекаемы к ответственности в судебном порядке. В случае, если нарком считает данные достаточно компрометирующими, но не для суда, такие работники увольняются по распоряжению наркома на месте за границей или в СССР в зависимости от характера обвинений»[65]. Эта новая эмиграционно-командировочная политика поменяет правила игры. Отныне ходатай должен будет серьезно задуматься над тем, не станет ли его желание поехать за границу поводом для инквизиционной проверки с непредсказуемыми последствиями.

Проведя после Варшавы девять дней в Берлине, ШДД 17 февраля возвращается в Москву. 19-го выезжает в Ленинград. Здесь 25 февраля происходит важное событие на его внешнеполитическом поприще. Молодой дипломант выступает «на званом обеде в польском консульстве», организованном в честь приезда в Ленинград польского посланника в СССР Станислава Патека. Скандирование варшавской публики на конкурсе Шопена «Шостакович! Шостакович!» материализовалось в конкретный дипломатический раут в домашнем, советском, ленинградском контексте. Событие ответственное, но одновременно потенциально опасное. Разумеется, этот визит в консульство Польской республики в Ленинграде был авторизован советскими властями, проходил под негласным наблюдением и мог быть частью общей широкомасштабной операции по разработке польского направления в советской внешней и внутренней политике. Любые случайности здесь исключались. Они редко могли встречаться, где угодно, но только не на польском направлении политики Советского государства, которое было и будет под личным контролем Сталина и Политбюро.

Патек был не простым дипломатом. В 1919–1920 гг. он возглавлял Министерство иностранных дел Польши. По мнению Москвы, нес свою долю ответственности за польско-советскую войну. В 1927 г. это мнение оставалось в силе. Двенадцать лет спустя, в 1939 г., будущий нарком внутренних дел Л.П. Берия пошлет Сталину текст допроса Марии Осиповны Лебедевой, бывшей жены Бориса Стомонякова. Этот болгарин до ареста с расстрелом был замнаркома иностранных дел. Лебедева сама родилась в 1897 г. в Варшаве; еврейка; образование высшее; член ВКП(б); директор выставки станков Наркомата машиностроения СССР. В пунктире ее биографии «польская разведывательная линия» прочерчивалась элементарной прямой из штаба советской дипломатии на углу Кузнецкого Моста и улицы Дзержинского в польскую резидентуру в Москве. На допросе на Лубянке Лебедева признается, что передавала секретные материалы для польской разведки через посла Патека. При этом покажет, что руководителем правотроцкистской организации в НКИДе был сам нарком иностранных дел Максим Литвинов. 28 августа на очной ставке с мужем Стомоняковым подтвердит эти показания[66]. Расстреляны будут оба. Поэтому при малейшем желании и наличии политического заказа участие ШДД в деятельности польского шпиона-посла Патека можно было доказать без труда и датировать его январем 1927 г. Это и многое другое произойдет во время Большого террора. Но ближе к описываемым событиям, в постановлении о «Шахтинском деле» 19 июля 1928 г., Политбюро ЦК ВКП(б) также персонально отметит роль польского посла в СССР Патека: «[…] в) Поручить Наркоминделу представить к следующему заседанию свои соображения относительно целесообразности реагировать на выявившуюся в шахтинском процессе роль польского посольства, в частности Патека, и формы реагирования»[67].

Шостакович со странной задержкой и только 9—10 марта сообщит главному поляку советской музыки Яворскому об этом дипломатическом званом вечере: «Был я недавно на рауте у польского консула в честь приезда в Ленинград польского посланника Патека. Было очень скучно. Там меня спрашивали, узнав, что я был на Шопеновском конкурсе (консул меня представил так: пан Шостакович, с конкурса Шопеновского), получил ли я премию. И узнав, что нет, отходили разочарованно. Как я философски ни отношусь к таким переживаньям, но все же неприятно»[68]. Зато было весьма приятно г-ну Патеку. Ведь он прилюдно демонстрировал обиженного поляка. Вернувшись в Москву, 3 марта он рапортует о командировке в Ленинград министру иностранных дел Польши Августу Залесскому: «После обеда в нашем консульстве состоялось чаепитие, на котором я познакомился с польской диаспорой, дипломатическим корпусом и выдающимися представителями научной и художественной сфер ленинградского общества»[69]. Формально Шостакович еще не был «выдающимся». Он мог считаться известным, видным, но с оговоркой «молодой» или «представитель молодежи». Главное – то, что он включен в категорию «польской диаспоры» советскими кураторами мероприятия по линии ОГПУ и принят таковым официальной польской стороной. Он присутствовал на дипломатическом приеме – едва ли не первом в его долгой жизни. Жаль, что текст его выступления историкам неизвестен. Агентурные материалы из архивов на момент написания политической биографии наглухо закрыты. Если вообще сохранились. Но именно этот момент фиксирует начало той главы в его политической биографии, когда «пан Шостакович» начинает публично разыгрывать (или органы разыгрывают с его помощью) опасную польскую карту. Это – не безобидная игра в этимологию польских фамилий, которую для легализации легенды уже подготовил бывший эсеровский руководитель пан Шимановский, а серьезный геополитический гамбит. Это не Яворский с открытием памятника Шопену. Это ближе к спецоперации «Тухачевский» с выходом на самого маршала Польши Юзефа Пилсудского. Летописцы «в связи с польскими корнями семьи Шостаковича» (!) комментируют разведывательно-дипломатический вояж Патека из Москвы в Ленинград словами из его же собственного секретного донесения (но секретного не для советской разведки, которая перехватывала и диппочту, и телефонные разговоры, и даже прослушивала служебные и личные помещения иностранных послов, дипломатов, бизнесменов и журналистов в Москве):

«Наиболее печальной новостью, которую я привез из моей поездки в Петербург, является факт, что в настоящее время мы утрачиваем целые отряды польской молодежи. Россия и коммунизм воздействуют на нее поразительным образом. Она денационализируется быстро и решительно. Те, которые хотели бы сражаться с этим явлением, осознают свое бессилие и утверждают, что все действия в этом направлении не являются панацеей, а только дорогостоящей отсрочкой печальных фактов, которые неумолимо приближаются. Власти, которые управляются со взрослыми посредством упорства и терроризма, влияют на молодежь новой системой воспитания, считая, что следующее поколение будет уже другим по убеждению»[70].

Для КРО и ИНО ОГПУ подобные тезисы могли служить готовыми цитатами для обвинительного заключения, а для НКИД – заготовками для нот протестов по поводу иностранного вмешательства во внутренние дела СССР. ШДД действительно вступал на нашпигованное минами поле. Тем более что «отсрочка печальных фактов», связанная именно с упомянутым «терроризмом», стремительно сокращалась. В августе террористом-белогвардейцем в Варшаве будет расстрелян полномочный представитель СССР в Польше Петр Лазаревич Войков. А год спустя террористический выстрел прогремит в ближайшем окружении «пана Шостаковича с конкурса Шопеновского». Следы взрыва поведут в польское посольство.

В октябре 1939 г. зам. начальника Особого отдела Главного управления государственной безопасности НКВД СССР майор госбезопасности Белянов будет согласовывать списки для поездки советских артистов в освобожденную от белополяков Западную Украину и Западную Белоруссию. В справке появится знакомое имя:

«5. ОБОРИН Лев Николаевич – профессор Московской государственной консерватории, по имеющимся материалам ОБОРИН изобличается как один из участников антисоветской группы. ОБОРИН также изобличается в связях с террористом ЛЮБАРСКИМ – агентом польского Генштаба и рядом арестованных врагов народа.

Выезд его в Зап. Украину и Западную Белоруссию считаю нежелательным»[71].

Эти слова можно было внести в досье Шостаковича.

Играющие с властью и по ее правилам вполне логично и на законных основаниях ждали от нее материального удовлетворения своих потребностей, которых было немало. Синдром примирения с действительностью одолевал не только старых специалистов, ободренных НЭПом. Они грезили о дореволюционном бытии. Вспоминали об относительном изобилии и потерянном рае в теплых квартирах со всеми коммунальными удобствами (отоплением, светом, канализацией, водопроводом). О подобном достатке стала мечтать и молодая поросль советской творческой, научной и технической интеллигенции. Причем триада – признание режима, участие в общественной деятельности и обустройство быта – конструировалась сознательно и с утилитарным умыслом. Без особой сентиментальности.

20 октября 1931 г. во время приема группы московских и ленинградских писателей председателем Совнаркома СССР Вячеславом Молотовым, они не постеснялись поднять перед премьером «материально-бытовые вопросы»: «Несмотря на некоторые улучшения за последнее время в этой области, все еще налицо жилищные затруднения, не налажены медицинская помощь и отдых писателей, не разрешены вопросы питания, вопросы нового строительства домов-комбинатов для писателей, домов творчества, санаториев и домов отдыха»[72]. Без изменения единой запятой о тех же проблемах могли доложить и композиторы.

Пастернак довел познание этого механизма активного примирения с действительностью до мастерского поэтического совершенства:

Законом жизни стало «расширение жилплощади». Любой ценой.

Понимание объективной неизбежности победы сталинского варианта большевизма, а потому бессмысленности и опасности любого сопротивления ему пришло ко многим в летние дни 1930 г., когда в Москве, в Большом театре, проходил XVI съезд ВКП(б). Многих потрясло опубликованное в прессе погромное выступление на съезде второго человека в партийной иерархии – Лазаря Кагановича. Напомнив о рецензии в «Правде» на семь книг «философа-мракобеса», «реакционера и черносотенца» Алексея Лосева, он назвал его последнюю книгу «Диалектика мифа» контрреволюционной и «самой откровенной пропагандой наглейшего нашего классового врага». Среди приведенных Кагановичем цитат была и такая: «Коммунистам нельзя любить искусство. Раз искусство, значит – гений. Раз гений, значит – неравенство. Раз неравенство, значит – эксплоатация»[73].

На донос Кагановича живо откликнулся зав. Агитпропом ЦК Алексей Стецкий, а один из руководителей Российская ассоциация пролетарских писателей (РАПП), драматург Владимир Киршон, в речи на съезде фактически легализовал свою организацию как идеологический щит и меч ВКП(б) и филиал ОГПУ. РАПП, так же как и его двоюродный брат – РАПМ (Российская ассоциация пролетарских музыкантов) – на самом деле не были ни пролетарскими, ни российскими, а наднациональными погромными организациями. Использовав пример с «Диалектикой мифа» Лосева, Киршон под аплодисменты и смех делегатов съезда, собравшихся в Большом театре в Москве, призвал органы к действию: «Коммунист, работник Главлита, пропустивший эту книжку, в которой нас в лицо называют капиталистическими гадами и шакалами, мотивировал необходимость ее разрешения тем, что это „оттенок философской мысли“. (С м е х. Г о л о с: „Оппортунизм на практике“.) А я думаю, нам не мешает за подобные оттенки ставить к стенке. (Аплодисменты. Смех.)»[74].

Тот же Пастернак, вспомнив в своей «Ирпене» о том, как «в дни съезда шесть женщин топтали луга», сделал достойный библейского пророчества вывод: «И осень, дотоле вопившая выпью, прочистила горло, и поняли мы, что мы на пиру в вековом прототипе, // на пире Платона во время чумы».

Шостакович похихикал 26 июля (из Одессы) в письме к своему новому закадычному другу и опять-таки сыну царского сенатора, музыковеду и музыкальному деятелю Ивану Ивановичу Соллертинскому (в абахазские Гудауты), написав о съездовской атмосфере и в частности о речи Киршона: «[…] Я очень рад, что ты оценил остроумие тов. Киршона. Прекрасно сказал. Вот именно „за оттенки – к стенке“»[75]. За несколько дней до этого в Москве, 21 июля, испугавшийся «оттенков» и «стенок» Мясковский, все более засасываемый в болото советской общественной работы, записывает в дневнике: «На лето никуда не поехал – жду переезда в новую квартиру, на которую ухлопал все заработки, начиная с 8-й симфонии и даже романсов. Хожу в „Парк Культуры“ и изучаю Ленина („Эмпириокритицизм“, „Госуд. и револ.“ и др.). Шидлер еще раз сыграл (в Сокольниках) Симфониэтту. Хорошо. „Страдиварусы“ попробовали оба квартета, 1-й – труден, 2-й – идет сразу и хорошо»[76]. Штудирование бывшим поручиком саперной роты царской армии заумного философского труда Ленина, написанного в эмиграции в Париже, и черновика ненаписанной книги об отмирании государства в революции, которую Ленин готовил летом 1917-го в шалаше под Разливом, верно иллюстрировало железную гарроту, закручиваемую на шее интеллигенции. С одной стороны, «переезд в новую квартиру», с другой – изучение трудов Ленина на виду у отдыхающих трудящихся и членов их семей. Основной закон социализма исправно исполнялся. Если бывшие царские офицеры и беспартийные спецы – композиторы старой школы, подобно Мясковскому, ходили в жаркие дни московского лета в парк культуры изучать в избе-читальне труды Ленина, то режим действительно задерживался у власти всерьез и надолго.

С 14 сентября по 28 сентября ШДД в Одессе, в гостинице «Лондонская», начинает писать музыку к новому звуковому кинофильму «Одна» авторства Козинцева и Трауберга. Годом ранее он уже написал музыку к «Новому Вавилону» тех же режиссеров – первому фильму в мире о Парижской коммуне. Сюжет нового фильма «Одна» был незамысловат. Мечтающая о замужестве и зажиточной жизни выпускница педагогического техникума вместо этого по распределению направляется работать на Алтай. Там, за тысячи километров от Европейской России, она становится защитницей бедных крестьян от явного врага – кулака и от скрытого врага – председателя сельского совета. Советская власть своих не бросает. Председателя снимают с должности, а для спасения тяжелобольной учительницы правительство присылает самолет. 17 сентября ШДД признался Соллертинскому: «Картина говно, музыка тоже». Но именно такой сюжет станет одним из самых ходовых в советской государственной кинематографии (частной не будет до начала 1990-х годов). Канва отвечала канонам еще не объявленного главного метода советского искусства – социалистического реализма, который на деле был бюрократическим романтизмом. Главным же было показать жизнь не такой, какой она есть, а такой, какой она будет. Для этого убедительно доказать, что партия и правительство (позднее лично товарищ Сталин и его верные соратники по Политбюро) знают о проблемах, всегда были и будут на стороне положительного героя и никогда не оставят его/ее/их в беде и придут на помощь.

После выхода фильма «Одна» на экран полуанонимный рецензент из «Литературной газеты» рассмотрел у авторов одно желание. Свой поворот к революционной тематике (как будто «Новый Вавилон» о Парижской коммуне не был революционным фильмом) они восприняли как проблему «решать свою судьбу», а в основу этой проблемы «судьбы» кладется необходимость для интеллигенции быть с «кем-то». Претензия была высказана к звуковому фону фильма. В связи с его ошибочным посылом о том, что учительница Кузьмина была показана одной. В наших условиях одной она быть просто не может. «Нельзя отрывать героя от окружающих его условий, от влияния среды. Козинцев и Трауберг не только сделали это, но и всячески стараются подчеркнуть этот неверный тезис целым рядом художественных приемов (телефонный разговор, звуки большого города, преследующие одинокую [актрису Елену] Кузьмину и т. д.)». «Звуки большого города» были по части композитора Шостаковича. К главным порокам фильма также были отнесены его формализм, эстетство и «своеобразное музыкальное затуманивание». Но, увы, ШДД играл в этом проекте хотя и важную, но подсобную роль. Ответственности за концепцию фильма он нести не мог по определению[77].

14 октября ШДД начинает писать партитуру первого акта оперы «Леди Макбет Мценского уезда» по одноименной повести Николая Лескова. На титуле будет два посвящения. Б.В. Асафьеву (оно затем будет вымарано) и будущей жене ШДД Нине Васильевне Варзар.

26 октября в ГАТОБе проходит неофициальная премьера балета ШДД «Золотой век» («Динамиады»). Это закрытый показ для Дома Красной армии, который был в ведении Тухачевского. Хотя для лучшего эффекта показывать балет нужно было чекистам, штаб-квартира которых располагалась недалеко от Дома красноармейцев (на самом деле великолепного дворца) на проспекте Володарского (бывшем Литейном). «Динамо» было командой и спортивным обществом советских чекистов, а потому своеобразным запатентованным товарным знаком. У красноармейцев свой спортивный клуб появится только через два года. 1 апреля 1932 г. Ворошилов напишет Лазарю Кагановичу: «РВС СССР считает необходимым для повышения физической подготовки РККА организовать Всеармейское Физкультурное общество (по образцу „Динамо“). В состав общества войдут красноармейцы, начсостав кадры и члены семей начсостава. Прошу утвердить организацию этого общества». 11 апреля председатель Всесоюзного совета физической культуры (ФСФК) при ЦИК Николай Антипов проговорит секретарю ЦК Павлу Постышеву проект конкретно и по факту: «По типу спортивного общества ОГПУ „Динамо“». 17 апреля, за неделю до исторического апрельского постановления по вопросам литературы и искусства, Оргбюро ЦК декретирует: «Считая необходимым и в дальнейшем всемерное развитие физической культуры в рядах Красной Армии, считать нецелесообразным организацию специального всеармейского физкультурного общества. Предложить вести это дело в существующем до сих пор порядке, установив еще более тесную связь с ВСФК». Такая фрагментарная политика не противоречила постановлению ЦК о физкультурном движении в СССР от ноября 1929 г.[78] ШДД иллюстрировал средствами музыки спортивное строительство Советского государства. Советские министерства и ведомства, особенно силового блока, превращались в своего рода политические партии. Со своими газетами, издательствами, аппаратами Агитпропа, хорами и ансамблями, спортивными обществами, памятными датами и иконостасами героев и мучеников. Разумеется, с прикрепленными писателями, художниками и музыкантами. Заигрывание ШДД с темой «Динамо», да еще в ее международном измерении, разумеется, не могло пройти незамеченным от всевидящего ока. Однако и этот балет, подобно опере «Нос», провалился. Современная тематика была не только злободневной, но и скоропортящейся. Тема советского спорта за границей в конце 1930 г. на фоне очередного обострения внешнеполитического положения страны не оказалась востребованной.

30 октября ШДД в письме режиссеру Николаю Смоличу называет виновными в неудаче «Золотого века» И.И. Соллертинского и члена ЦК РАБИСа В.М. Городинского. Сам он не может защищать свой балет, потому что «по причине художественного содержания есть произведение антихудожественное». В моменты творческих провалов он становился ленинградцем и разыгрывал карту соперничества двух столиц, вставая в позу обиженного и затравленного московскими врагами и завистниками: «Но сейчас Вы, вероятно, стали совсем москвичом. Москва ведет линию травли меня и, возможно, что этому „течению“ Вы поддались. Поэтому я не еду немедленно в Москву к Вам с моей новой оперой, а предварительно пишу. Если Вы считаете, что моя [музыка] может выдержать сравнение с г.г. Давиденками, Ковалями и Чемберджи, то…»[79]

В конце 1920-х – начале 1930-х списывание творческих неудач и провалов на конъюнктурную политику, какую-то особую линию или коварные козни Москвы и москвичей было сильным преувеличением. Ленинград по праву и по инерции бывшей имперской столицы сохранял значительную культурную автономию. Примерно такую же, как союзные советские республики (Украина, Грузия или Армения). Вопросы театрального репертуара, открытия и закрытия газет и литературных журналов, конфликтов между ними, публикации сомнительных материалов решались на месте, в Ленинграде, в Смольном, и очень часто без консультации с Кремлем и со Старой площадью. У члена Политбюро, одновременно секретаря ЦК ВКП(б) и руководителя ленинградских большевиков Сергея Кирова были безусловные привилегии и прерогативы в этих сферах деятельности. То же самое касалось столиц союзных республик. В вопросах искусства, культуры, языка, образования и просвещения они все еще оставались суверенными независимыми государствами. Упоминание фамилий московских оппонентов во множественном числе (давиденки, ковали, а ранее хайты и др.) было обычным приемом уничижительной критики. Этим люди занимались на бытовом уровне, а пропаганда – на публичном. Особенным великорусским шовинистическим душком это отдавало, когда речь шла о фамилиях инородцев, прежде всего украинцев и евреев. В сентябре или октябре большевик Мейерхольд на какой-то питерской конференции МОДПиКа бросает обвинение в лицо РАПМу: «Вы – охвостье Чайковского». При этом он якобы добавляет: «Вы душите Шостаковича».

Исторический для советской культуры пятнадцатый от победы Октябрьской революции, 1932 г. начинался для ШДД без потрясений. В драме под названием «Сталинская революция сверху» ничто не предвещало его главного сногсшибательного эпизода. 28 января ШДД сообщал Шебалину, что 3 февраля будет исполняться «Эдип» Игоря Стравинского. Постскриптум тут же уточнял, что коррективы в программное планирование деятельности филармонии внесло то ли время, то ли контролирующие органы в лице редактуры и цензуры: «Вместо Эдипа буду сегодня слушать классово-выдержанное исполнение С. Крыловой»[80]. Сарра Крылова была в то время супругой одного из вождей РАПМа – Льва Лебединского.

В течение поздней зимы и ранней весны нарастала общественно-политическая активность ШДД. Московская и ленинградская линии руководства искусством сомкнулись. В середине февраля в Москве он принимает участие и выступает на очередном творческом собрании РАПМа, созванном совместно с первым творческим объединением Всероскомдрама. Обсуждаются «Голодный поход» Виктора Белого, «Солдатская школа» и «Тюрьма» (из цикла о войне) Дмитрия Кабалевского. Помимо Шостаковича в обсуждении приняли участие товарищи Лебединский, Давиденко, Амит, Александров, Шебалин и авторы обсуждаемых опусов. На 17 февраля было назначено заседание т. н. временного бюро по созыву Всесоюзного съезда ассоциаций пролетарских музыкантов[81]. Активизация ШДД в работе пролетарской ассоциации напоминала недавние времена, когда в начале 1930 г., накануне своей гибели, в РАПП вступил Маяковский. Тогда поэт революции пошел на этот шаг после того, как Леопольд Авербах (шурин шефа госбезопасности Генриха Ягоды) был насильно удален по приказу Сталина из Москвы на уральскую промышленную стройку. Поэтому вырисовывалась реальная вероятность того, что Маяковский займет опустевшее «святое место» вождя пролетарской литературы. Действительно, в момент фатального выстрела в квартире № 28 по адресу: Лубянский проезд, 3 в Москве Авербаха не было и в помине, но на своих постах на Лубянке оставались Ягода и его заместитель Агранов. Та виртуальная комбинация с вероятной рокировкой закончилась трагически для Маяковского. Точку в ней поставил «товарищ Маузер». Нынешнее хождение в РАПМ Шостаковича, Шебалина и иже с ними, которые также рассчитывали на выгодные для себя дивиденды, разрешится более счастливым финалом.

В дни подготовки к съезду РАПМа, на котором по логике предсъездовских событий ожидалось торжественное вступление в его ряды ШДД с когортой бывших членов, соратников и единомышленников из Ассоциации современной музыки, Александр Мосолов уже заканчивал свое развернутое письменное обращение к Сталину: «Прошу Вашего воздействия на РАПМ в смысле прекращения травли меня тянущейся уже 6-ой год; прошу дать мне возможность работать у нас в СССР, служить, исполняться и печататься в нормальных условиях, на которые, я, как и остальные советские композиторы, смею претендовать». Инфинитивы были вписаны автором чернилами в машинописный текст[82]. Подобных криков попутчиков к вождю с мольбой о помощи было записано много. В лучшем случае они заканчивались разрешением уехать за границу, как было в случае с Евгением Замятиным (одним из авторов либретто к опере ШДД «Нос»). Или предоставлением скромной работы в театре, как у Булгакова. Заявление Мосолова в адрес Сталина было не просто написано, отправлено, получено и прочитано главным адресатом в Кремле. Сталин счел письмо настолько интересным, убедительным и своевременным, что поручил его перепечатать. Дабы все товарищи по Политбюро, Секретариату ЦК и руководители отделов ЦК могли с ним ознакомиться и высказать свое мнение. 6 апреля оно размножено на гектографе в количестве 25 экземпляров. В тот же день разослано в качестве официального материала Политбюро за № П3441. 7 апреля обращение Мосолова достигает аудитории всего Политбюро. Товарищи решают «поручить т.т. Кагановичу и Постышеву рассмотреть заявление Мосолова». Этот дуэт в течение месяца, с 8 марта, уже раздумывал над решением «организационных вопросов в литературе и искусстве». Под этим подразумевалась ликвидация РАППа, который превратился в литературный отдел ОГПУ. Размышления пока результатов не дали. Нужен был дополнительный сильный импульс. Он и был получен в виде мосоловского письма[83].

Разумеется, ни рядовые участники «процесса» грядущей перестройки (в том числе ШДД), ни взлелеянные и вскормленные Лубянкой вожди РАПП, РАПМ, АХР (Ассоциация художников России) и других «пролетарских организаций» в области литературы и искусства ничего об этой вот-вот готовой разразиться революции сверху не подозревали. Работа комиссии Кагановича проходила в абсолютной тайне.

Чекисты тем временем тоже не дремали. Секретно-политический отдел ОГПУ подготовил подробный доклад об антисоветской деятельности среди интеллигенции. В нем отмечался новый тип контрреволюционных формирований, появившихся под маской «идеологической непримиримости». Если этот ярлык был двусмысленным, то его объяснение – нет. Адептов этой изощренной контрреволюции отличали «высокая общественная активность» и… «безоговорочная преданность партии». Для этой деятельности, например, была присуща такая особенность, как критика антимарксистской теории, ярым сторонником которой в действительности является сам критикующий. Или, например, идет проработка письма «О некоторых вопросах истории большевизма» Сталина в редакцию журнала «Пролетарская революция». Но она проводится под одновременным прикрытием развертывания антисоветской работы. Другой пример. Руководство университетской кафедры недостаточно четко применяет марксистский метод, а контрреволюционная группа молодежи создает себе опорный пункт. В итоге при подобной шизофренической мимикрии создалась качественно новая и щекотливая ситуация в среде интеллигенции. Для органов госбезопасности прибавлялось работы. Как в этих условиях распознавать и ликвидировать врагов? Если они рядятся в тоги ортодоксальных советских людей.

Шостакович, например, 15 февраля в газете «Советское искусство» опубликовал программное заявление под броским заголовком «От Маркса до наших дней». Он провозгласил:

«Немедленно после того, как я закончу музыку к „Гамлету“ для театра им. Вахтангова (это я рассчитываю сделать в самые ближайшие дни), я целиком отдаюсь работе над произведениями, посвященными XV годовщине Октября.

Пока что мною задуманы (и частично уже начаты) два произведения. Первое из них – большая симфоническая поэма с оркестром, хором и сольными вокальными номерами. Тема симфонии „От Карла Маркса до наших дней“. В основу ее положены материалы биографии Маркса и истории революционного движения на Западе и в России вплоть до Октябрьской революции. Лейтмотив поэмы – слова Маркса: „Философы только объяснили мир, мы же должны его переделать“. Текст к поэме пишет поэт Н. Асеев.

Поэма состоит из 5 частей (первая – вступительная – уже написана) и по продолжительности своего исполнения рассчитана на весь вечер.

В Ленинграде мое произведение, которое я рассчитываю закончить не позже сентября, будет исполнено оркестром филармонии под управлением Гаука.

Второе произведение – комическая опера в 3 действиях, также на текст Асеева. Сюжет – советский человек за рубежом, в непривычном для него окружении капиталистического общества. Опера предполагается для постановки в Ленинградском малом оперном театре. Через месяц должно быть готово либретто, после чего я начинаю писать музыку к опере»[84].

Если к этому кредо применять теоретические лекала психологов с Лубянки, то в нем также можно было рассмотреть антисоветский подтекст. Как на одном дыхании можно говорить о марксистской симфонии к 15-летию революции и о комической опере о советском человеке за рубежом? В дни, когда невозвращенчество советских граждан за границей приняло характер массовой эпидемии. Или Маркс, или комическая опера. Но не то и другое одновременно. Причем на тексты одного и того же поэта – Николая Асеева, к которому по этому факту также можно было применить подозрение в инакомыслии.

СПО ОГПУ в своем меморандуме продолжал: «В области создания идеологической продукции (писатели, киноработники) антисоветскими элементами выдвигается как метод социальной самозащиты и устройства материального благополучия беспардонная лакировка советской действительности, „ура-патриотизм“, сочетаемые с подпольным, законспирированным а/с творчеством для будущего капиталистического хозяина (писатели). Эти примеры характерны для новой тактики организующейся антисоветской интеллигенции»[85].

Это был завуалированный протест против планов ликвидации пролетарских организаций. На смену им придут-де антисоветские силы. Идеологи-теоретики и практики на Лубянке считали другим конкретным проявлением враждебной философии позицию «грубого приспособленчества». Как пример они приводили якобы подпольную организацию антропософов во главе с Андреем Белым и фрагменты из его конфискованного дневника, полностью так никогда не найденного. Сюда же отнесли несколько подпольных детских кружков, где дети «воспитывались в духе мистики». В Ленинграде была вскрыта антисоветская группа детских писателей (Александр Введенский, Александр Туфанов), захвативших в свои руки издание детской литературы и «под прикрытием „зауми“ проводивших мистико-идеалистические установки». В декабре 1931 г. Туфанов вместе с некоторыми обэриутами и сотрудниками ленинградского Детгиза был арестован. Во время допросов он признал свой сборник стихов «Ушкуйники» зашифрованным призывом против советской власти. В марте 1932 г. был приговорен к пяти годам лагерей и отправлен в Темниковский лагерь для работы в Управлении культурно-воспитательного отдела. Из показаний одного из инфантильных мистиков примечательно такое признание: «Поэтическая заумь использовалась мною как форма, при помощи которой я излагал свои к.-р. националистические идеи».

13 марта зам. полномочного представителя ОГПУ в Ленинградском военном округе Иван Запорожец, информируя об антимарксистских и антисоветских проявлениях контрреволюционной интеллигенции, раскрывает методы приспособленчества в области художественной литературы. Помимо упомянутой «зауми» обериутов это проведение в современной литературе антисоветских исторических аналогий. Например, Алексей Толстой с его пьесой «Петр Первый»; историческая хроника «Месяц туманов» о Термидоре (1929), написанная воспитанником Кадетского корпуса и сыном царского генерал-лейтенанта Петром Губером, или предисловие Р.В. Иванова-Разумника к «Неизданному Щедрину». Ради создания иллюзии объективности досталось и союзникам. Интересны замечания чекистов о ленинградской организации «пролетарских писателей»: «Местные отделения ЛАПП засорены антисоветскими богемствующими элементами сельской интеллигенции, зараженных эсеровщиной, борющимися против призыва ударников в литературу, пропагандирующими лозунг „литература вне политики“, национал-шовинистические элементы». В Ленинграде значительно количество нелегальных интеллигентских салонов, где собираются люди, «более или менее откровенно высказывая свои истинные взгляды и убеждения в своем кругу, в среде участников салонов». Так, салон Иванова-Разумника в Детском Селе фактически перерос в контрреволюционную группу. В 1933 г. Иванов будет арестован, обвинен в «идейном руководстве народническим центром» и сослан в Сибирь. В 1937 г. будет арестован повторно по обвинению в контрреволюционной агитации. Арестован и умрет на ГУЛАГе и Петр Константинович Губер. Этот сугубо ленинградский отчет подписали начальник Секретно-оперативного управления ПП ОГПУ по ЛВО Вячеслав Домбровский и начальник СПО ОГПУ по ЛВО Арон Горин[86].

Меморандум большого личного друга Шостаковича Домбровского (потомка Ярослава Домбровского) и Горина будет послан в ЦК после принятия исторического постановления о ликвидации пролетарских литературных организаций. Постфактумом он проводил мысль и доказывал тезис о том, что т. н. пролетарские деятели на фронте искусств на самом деле также могли быть замаскированными врагами советской власти. Это заметка к вопросу о важности политически правильного и выверенного выбора Шостаковичем авторов для либретто своих опер и балетов, текстов песен и ораторий, сценариев для фильмов и драматургов. Особенно актуально этот вопрос стоял в Ленинграде, где количество «бывших людей» оставалось непропорционально высоким. Забегая вперед, скажем, что Домбровский и Арон Соломонович Горин также будут расстреляны в годы Большого террора.

23 апреля Политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение «ликвидировать ассоциацию пролетарских писателей (ВОАПП, РАПП)». 24 апреля Штейнберг записал в дневнике: «Узнал… сенсационную новость о постановлении ЦК партии о ликвидации РАППа и РАПМа. Таких решительных действий мы не предвидели». А что взамен РАПП, РАПМ, АХР и пр.? Ответа на этот вопрос постановление не дало. Сталин при работе над окончательным проектом резолюции зачеркнул слова об «объединении музыкантов, композиторов, художников, архитекторов и т. п. организаций» при упоминании задачи «провести аналогичное» мероприятие среди других отрядов советского искусства. Двусмысленная недоговоренность положения продолжалась недолго. Уже 7 мая Оргбюро ЦК ВКП(б) приказало ликвидировать РАПМ и приступить к организации единого Союза советских компрозиторов. Однако и этот приказ был вскоре дезавуирован. 7 июня Оргбюро поправило само себя, что случалось очень редко: «Создание оргкомитета музыкальных организаций считать нецелесообразным». Вместо этого Бубнову, Стецкому и Аркадьеву поручили «организовать созыв конференции деятелей музыкального искусства»[87]. Из-за этой чехарды лишь через три месяца после партийного постановления, 27 июня, публикуется долгожданное извещение правления РАПМ о ликвидации ассоциации и передаче ее журналов, денежных средств и имущества Оргкомитету Союза советских композиторов (ССК)[88].

Не ошибка ли? Какому Оргкомитету ССК, если Оргбюро ЦК четко постановил его не создавать? Тем не менее 3 июля кульминацией в череде судьбоносных совещаний того перестроечного лета газета «Советское искусство» поспешила раструбить на всю страну о том, что Союз советских композиторов (ССК) все-таки «создан». Мог ли Оргкомитет за неделю создать союз? Конечно, нет. Объявление было образцом бюрократической маниловщины и примером обычной суеты и неразберихи в советском строительстве. У руководства партии были другие проблемы. На пороге стояло жаркое и засушливое третье лето коллективизации – Великого перелома. На полях огромной страны замаячил призрак неурожая и голода. Поэтому после сенсационной новости о композиторском союзе последовало заземленное разъяснение. Оказывается, речь шла не о ССК, а о всего лишь о «московском областном отделе ССК». Гора родила серую мышку. Затем победа дезавуировалась еще больше. Произошло даже не формальное конституирование прообраза союза, а лишь обнародовалась декларация о намерениях, обращенных в неопределенное светлое будущее: «После организации таких же правлений в крупнейших музыкальных центрах РСФСР и СССР предполагается созыв всероссийского и всесоюзного съездов композиторов для сконструирования органов нового союза во всероссийском и всесоюзном масштабах». Когда наступит это «после», было неясно. Сегодня-то мы знаем, что до этого праздника советской музыки пройдет долгих семнадцать лет, то есть целая вечность.

Подведем итог этой сталинской революции сверху в царстве советской музыки. В 1932 г. разогнали российскую ассоциацию РАПП, а вслед за ней российскую РАПМ. Заменить их предполагалось российскими союзами, которые затем должны были войти во всесоюзные организации советских писателей и композиторов. Однако первый съезд писателей Российской Федерации пройдет в декабре 1958 г., через 26 лет после апрельского решения. Учредительный съезд российских композиторов, как было сказано, – в апреле 1960 г. Поистине фантастические сроки. Сталин и большевики при всех их разговорах и тостах о великом русском народе смертельно боялись реальных атрибутов российской государственности, каковыми, безусловно, были творческие союзы (квазикорпоративные партии). Сталин не позволял даже в закрытом порядке обсуждать вопросы об образовании Компартии РСФСР (ведь Российская коммунистическая партия большевиков в 1925 г. влилась во Всесоюзную и растворилась в ней), Академии наук Российской Федерации, республиканских органов госбезопасности. Забегая вперед, отметим, что отсутствие до 1948 г. полноценной композиторской организации (со съездом, избранным правлением, секретариатом), четкого структурного руководства, механизма подчинения, дисциплины и финансовой ответственности объяснят расцвет советской музыки и творчества Шостаковича, Прокофьева, Хачатуряна, Мясковского, Шебалина, Попова и др. Советские композиторы будут пользоваться всем набором щедрых привилегий, нередко неограниченных бюджетов, большой степенью свободы творческого выбора при весьма размытых обязательствах и отсутствии элементарных требований полувоенной дисциплины. Ничего этого не будет у советских писателей, немедленно после апрельской зорьки оказавшихся в прокрустовом ложе полицейской структуры под названием «Союз советских писателей СССР», первый съезд которого пройдет в августе 1934 г. под чутким руководством секретаря ЦК ВКП(б) Андрея Жданова.

Почему подобная аномалия произойдет именно с композиторами? В частности, потому, что Сталин и Политбюро изначально не считали музыкальный фронт приоритетным участком бесконечной выдуманной или реальной войны с внутренними и внешними врагами. В начале 1932 г. композиторы в лице Мосолова и попутчиков стали лишь удобным предлогом для апрельского переворота. Рапмовцы оказались фальшивыми мишенями. Средством, а не целью. Да, письмо Мосолова Сталину помогло разгону РАППа, но при этом РАПМ поначалу распущен не был. Сталинское руководство всегда прежде всего стремилось навести порядок и установить жесткий контроль в царстве литературы. Русская культура и советская политика были литературоцентричными и словесными, а не звуковыми и визуальными.

Музыка лежала на периферии кремлевских приоритетов. Политбюро интересовали музыкальное оформление парадов на Красной площади, исполнение «Интернационала» на протокольных мероприятиях, программы кремлевских приемов и концертов после торжественных собраний в Большом театре, киномузыка, массовые песни для народа и марши для Красной армии и Военно-морского флота. Руководить музыкальной отраслью можно было без жесткой организации и диктата. Да и количество творцов такой продукции было ограниченным, штучным товаром, легко поддающимся контролю и манипулированию. Так, по крайней мере, тогда казалось.

Советские композиторы окажутся единоличниками в бесхозном колхозе, у которого будет название и вывеска на двери правления, печать и бюджет, юридический адрес и бланки для официальных заявлений, но не окажется земли, машинно-тракторного инвентаря и подневольных и лишенных гражданских паспортов батраков-колхозников. А главное, без политотдела и кураторов из ЦК и соглядатаев от ВЧК-ОГПУ-НКВД, которые вели бы тайную летопись организации. Подавляющее большинство членов этого музыкального кооператива окажется профессионалами с консерваторскими дипломами о высшем образовании. При желании они могли бы занимать ответственные и даже руководящие позиции в разных сферах советской культуры (театры, филармонии, дворцы и дома культуры, радиовещание, высшее и среднее образование, издательства, художественная самодеятельности). Они предпочтут бытие свободных художников с членскими билетами композиторского союза. Эта полуанархистская свобода и отсутствие полицейских надсмотрщиков объяснят беспрецедентный расцвет советской музыки и то, что большинство советских композиторов не только выживут в горниле колоссальных чисток и проработок 1930-х годов, не погибнут на фронтах Великой Отечественной войны, не пострадают и не выпадут в тираж во время послевоенной замены кадров из безродных космополитов, а после смерти Сталина – в ходе чистки идеологических институтов на волне хрущевской десталинизации, но, наоборот, расцветут, разбогатеют, превратятся в элиту и получат всесоюзную, а некоторые и всемирную известность. Пропорционально размеру своих талантов, административных способностей и прежде всего в результате успешной общественно-политической деятельности. Время и площадка для этого будет. Ведь полноценного государственного Союза композиторов, где их должны были очищать от скверны, не было и природе с 1932 по 1948 г.

РАПМ при этом также не исчезнет. Произойдет взаимовыгодный симбиоз прожженных, подкованных политиканов с их бывшими антагонистами. Они найдут общий язык и в чем-то станут незаменимыми друг для друга. Ведь было же сказано в историческом апрельском постановлении о будущем Союзе писателей: «Объединить всех писателей, поддерживающих платформу Советской власти и стремящихся участвовать в социалистическом строительстве, в единый союз советских писателей с коммунистической фракцией в нем». Коммунистическая фракция не внутри, а над и во главе союза. Партийная организация и партком как руководящее звено творческого союза и приводной ремень к аппарату ЦК и к его высшим органам были изначально заложены в сталинский план. Поэтому кадры РАПП/РАПМ не могли не возродиться в новой, видоизмененной форме. Они были ортодоксальными большевистскими организациями. Правда, попавшими под чрезмерное влияние и контроль тайной полиции и окопавшихся в ней врагов. Однако их костяком были проверенные и прожженные партийцы.

В 1933 г. прием в ВКП(б) будет полностью прекращен и формально разрешен только в 1936 г., как раз накануне Большого террора. Полноценная большевизация советской жизни возобновится только в 1939 г. Попутчики даже при наличии большого желания и доброй воли партийного начальства не смогли бы вступить в партийные ряды и образовать эти обязательные «коммунистические фракции». К тому же в 1933 г. в ВКП(б) начиналась чистка. Поэтому разгромленные рапмовцы, перестроившись (но не обязательно переворужившись), консолидируют свои позиции и укрепят неформальные групповые связи в черновом проекте будущего Союза советских композиторов. Многие захватят влиятельные позиции в музыкальных отделах цензуры, радио, газет, правительственных организациях. рапмовская «агентура» в ССК окажется не только нетронутой, но на руководящих постах всех уровней, вплоть до правления и даже Секретариата ССК СССР, не говоря о СМИ (Виктор Белый, Юрий Келдыш, Мариан Коваль, Даниил Житомирский, Лев Лебединский и др.). Некоторые из бывших аппаратчиков из пролетарского союза, которые упомянуты в этой и предыдущих главах, безбедно доживут до 60–80-х годов. При этом ячейка ОГПУ Ягоды в ССП будет ликвидирована, а в годы Большого террора вычищена физически железной метлой в ежовых руковицах. В ССП предвестием будущей национализации и сворачивания коминтерновско-интернациональной политики будет негласно ликвидирована еврейская секция. В ССК евсекция растворится в body politic нового союза, а для многих недругов и критиков композиторского союза надолго станет ее синонимом. Хотя при разгроме и ликвидации Еврейского антифашистского комитета в 1948–1950 гг. композиторы-евреи не только не пострадают, но на том «неправедном суде» не будут даже упомянуты. Например, главный дирижер Государственного еврейского театра (Госет) Лев Пульвер, над которым любил подтрунивать ШДД.

Сделаем вывод, без которого распутывание политической биографии Шостаковича в очередной раз пойдет по ложному следу поисков его жертвенности, страданий, мученичества, преследований со стороны «террористического режима». Одним словом, предлагаем уйти от столь привычного портрета Шостаковича как внутреннего эмигранта, который своим творчеством создавал антисоветскую, антикоммунистическую и антисталинскую музыкальную летопись эпохи. В 1920-х и 1930-х гг., когда на десятилетия вперед закладывались фундаменты биографий, карьер и политических репутаций, лишь считаные единицы среди ведущих композиторов были кадровыми членами большевистской партии. Они по определению проходили мимо жерновов неумолимой мельницы советской действительности. Их нередко просто не замечали. Коммунистами – писателями и композиторами, художниками и архитекторами – легко можно было руководить, направлять, чистить, а в случае необходимости и нарушения партийной дисциплины и предательства безжалостно карать и даже ликвидировать. Что и произойдет с разгромленным в годы скорого Большого террора правлением Союза писателей СССР, избранным на I Всесоюзном съезде в августе 1934 г. В отличие от этих бедолаг, советские композиторы в лучшем случае могли квалифицироваться как «сочувствующие» линии партии, «беспартийные большевики», а в худшем и слегка уничижительном – как «попутчики советской власти». На них не распространялись требования тотальной мобилизации и железной дисциплины со всеми карами за ее несоблюдение. В этой беспартийности композитора разгадка парадокса отсутствия организационных выводов по стольким хрестоматийным личным и общественным делам Шостаковича. По негласным законам советского политеса они к нему были неприменимы.

В начале 1930-х бдительный коммунист и сокурсник Шостаковича по Ленинградской консерватории Виктор Городинский будет напоминать «слова Ильича», якобы сказанные им в беседе со скульптором Сергеем Меркуровым (который после смерти вождя будет создавать его канонические образы в мраморе): «Все художники – дрянненькие индивидуалисты, идите к массам, на фабрики и заводы, и там вы найдете импульсы для творчества, вы найдете там то, что сейчас необходимо для пролетариата». Но это был призыв к совести, а не партийный приказ, неукоснительный к исполнению большевиками. Беспартийного Шостаковича и его товарищей-попутчиков никто не просил и не требовал от них идти к каким-то «массам» на невесть где расположенные фабрики и заводы. В разительном отличии от коммунистов и пары-другой беспартийных, которые были обязаны не просто туда идти, а бежать сломя голову (и ведь ломали же!), а для ориентировки получали путевые листы со списком вопросов для обсуждения в рабочих и вузовских аудиториях.

Для композиторов первостепенным оставалось решение не столько творческих, сколь вожделенных бытовых вопросов. На прием к премьеру Молотову 10 июня записались Александров, Мясковский, Василенко, Гедике, Гнесин, Глиэр, Гольденвейзер, Шебалин, Шостакович, Мосолов, Ламм, Крейн, Атовмян. В тот день записанные приняты не были[89]. У Молотова были другие заботы. Замаячил призрак голода на Украине. 20 июня Политбюро по заявке заместителя руководителя Комитета заготовок Михаила Чернова в ответ на тревожную телеграмму руководителя украинских коммунистов Станислава Косиора рассмотривает вопрос «О продпомощи Украине». Было предложено резкое и безапелляционное решение: «Считать невозможным дополнительный завоз хлеба на Украину», а потому «ходатайство ЦК КП(б) У о дополнительном отпуске 600 тыс. пудов продхлебов для снабжения колхозов отклонить». После правки Кагановича резкость и даже грубость заретушировали: «Ограничиться уже принятым решением ЦК и не производить дополнительных завозов хлеба на Украину»[90]. Кремлю было не до рассмотрения музыкальных и литературных моментов.

Решение вопросов культуры спускалось на усмотрение местных партийных бонз. В Ленинграде Штейнберг записывает в дневнике: «1 июля. Днем заседание в Смольном – зря. Угаров (секр[етарь] горкома партии) сообщил нам, что надо организовать Союз композиторов и что надо торопиться. На это мы возразили, что уже поздно – все разъехались и дело надо отложить до сентября. Выбрали предварительную оргкомиссию: Асафьев, Шостакович, Гладковский, Юдин, Иохельсон»[91]. 26 августа на заседании секретариата Ленинградского обкома ВКП(б) принято постановление «О театрально-художественном обслуживании области». Проект предложений в основном утвердили, отметив при этом, что «идейно-политический уровень всей этой работы крайне низок». Решено передать Ленинградскому областному управлению театров кинотеатр «Баррикада» (где когда-то начинал свою трудовую деятельность Шостакович), бывший Театр комедии и сатиры, а на лето – Сад отдыха[92]. Создание действенного Союза композиторов в Ленинграде было замусолено так же, как и в Москве. Кремлю требовалась прежде всего консолидация писательских кадров. Композиторы и музыканты могли подождать.

В 1932 г. вся страна ударными темпами готовилась встретить 15-ю годовщину победы Октябрьской революции. Ленинградский кинематограф заканчивал к юбилею звуковой фильм режиссеров Фридриха Эрмлера и Сергея Юткевича о социалистическом соревновании на крупном советском промышленном предприятии «Встречный» (встречный план) с музыкой Шостаковича. Ударными темпами завершался первый пятилетний план («пятилетка в четыре года»). Такой кинопроект был более чем своевременным. Работа над ним шла при сопротивлении московских начальников и с преодолением многих трудностей. В конце июля в Москве комиссия Оргбюро ЦК ВКП(б) по кинокартинам рассмотрела проект сценария и решила: «Считать, что в представленном виде проект кинокартины „Встречный“ не может быть представлен на утверждение ОБ»[93]. Такая оценка встретила возражения со стороны руководителей ленинградских коммунистов. 4 августа объединенное заседание секретариата Ленинградского обкома и горкома ВКП(б) по докладу Угарова обсудило «юбилейную кинокартину» и постановило создать комиссию по содействию выпуску «Встречного». В комиссию вошел начальник ленинградского ОГПУ Филипп Демьянович Медведь[94]. В решении вопросов культуры у Смольного была не просто региональная власть, а размах всесоюзного масштаба. Ленинградские большевики под руководством Кирова могли игнорировать и переиначивать даже решения отделов ЦК на Старой площади.

Для Шостаковича в этом предъюбилейном марафоне главным стало то, что 2 ноября руководство советской кинематографии все-таки отрапортует ЦК ВКП(б) и Ленинградскому обкому о том, что «Союзкино» закончило производство звукового фильма «Встречный». Фильм был сделан в рекордный срок – за два с половиной месяца. Задание ЦК достойно отметить 15-ю годовщину победы Великого Октября было выполнено с честью. В Москве премьера фильма прошла в новом кинотеатре «Ударник», расположенном в только что законченном и ставшем знаменитом Первом доме Советов – Доме на набережной, где поселились семьи высшей советской номенклатуры.

В соревновании между двумя столицами Ленинград явно выигрывал не только на кинофронте. 7 ноября в Ленинградском театре оперы и балета с триумфом проходит премьера балета по музыкальным материалам эпохи Великой французской революции «Пламя Парижа» Асафьева[95]. Накануне в Москве, 6 ноября, в Большом театре после окончания торжественного заседания, посвященного годовщине революции, состоялся грандиозный спектакль-концерт в четырех отделениях. Сталин и члены Политбюро присутствовали на собрании и остались на концерт. Оркестр и хор театра под руководством Александра Мелик-Пашаева исполнил симфонию Шебалина «Ленин» (на текст Маяковского). Затем прошел третий акт «Пламени Парижа» (дирижировал Юрий Файер). Третье отделение вечера было отдано национальным танцам: таджикским на музыку Льва Книппера, украинским (из оперы Андрея Пащенко «Орлиный бунт») и грузинским на музыку Захария Палиашвили[96]. На кремлевский уровень музыка ШДД пока вырваться не смогла.

9 декабря имя ШДД появляется в «дневнике» Мясковского: «Музгиз. Веч. – концерт Гаука. Шостакович – 3-я симф. – странно, но интересно, фп. концерт – блестяще с обывательщиной, сюита из балета „Болт“ – ослепительно, но с дурно-пахнущими номерами»[97]. 17 декабря ШДД закончил сочинение оперы «Леди Макбет Мценского уезда». Оперу он посвятил своей молодой жене – Нине Васильевне Варзар[98].

14 января 1934 г. из списка редколлегии газеты «Советское искусство» без объяснения причин вдруг исчез бывший директор Московской консерватории Борис Пшибышевский. До этого он с треском был исключен из рядов ВКП(б). По Москве приглушенным шепотом прошел слух о том, что бывший ректор-коммунист был арестован за «мужеложство» (так в СССР по старинке называли гомосексуализм). Указ ЦИК Союза СССР об уголовном преследовании мужчин нетрадиционной сексуальной ориентации был принят незадолго до этого. Шостакович был в курсе этой кампании и по понятным ему причинам хотел знать последние новости. В письме Соллертинскому 16 сентября 1933 г. из Гаспры он пишет: «Сегодня в санаторий „Нюру“ приехал композитор В.В. Пушков. Последний сообщил мне о судьбе Геркина и прочих его единомышленников […] От него (Пушкова) подуло свежим ленинградским воздухом»[99]. Поэт и переводчик либретто Евгений Георгиевич Геркин с «единомышленниками» был арестован в августе. Мир культуры и искусства не мог не прийти в замешательство.

Страна мобилизовалась и принимала дисциплинированную стойку «смирно». Приближался очередной, семнадцатый съезд большевистской партии. Бойцы фронтов советского искусства, в том числе музыкального, забеспокоились. Они принимали бесконечные повышенные социалистические обязательства, но ничего конкретного не предоставляли в доказательство их выполнения.

Виссарион Шебалин жаловался на ненормальное положение композиторов в сравнении с представителями других искусств. В чём он видил несоответствие? Отвечал так: «На открытие Турксиба я попал случайно, в связи с заказанной мне Радиоцентром радиокомпозицией». Он будет уверять, что эта «случайная» поездка на строительство железнодорожной мегамагистрали, которая связывала Сибирь и Среднюю Азию, положительно сказалась на всей его творческой работе в последующие годы: «Переживания и впечатления, вынесенные мною из этой поездки, от приобщения к миру совершенно новому, свежему и необычайно интересному – явились для меня большой творческой зарядкой». Однако эта командировка стала исключением. Шебалин сетовал на то, что ему не довелось поехать ни на открытие грандиозного Днепрогэса в городе Запорожье, ни на Бобриковский химический комбинат в Тульской области, ни на Беломорско-Балтийский канал. Это были разнородные по юрисдикции, природе и масштабам возведения объекты. В перечислении они оказались по соседству надуманно. Днепрогэс был ударной стройкой свободных энтузиастов, а Беломорканал имени Сталина – грандиозным мегапроектом Гулага – созданного в 1930 г. Главного управления исправительно-трудовых лагерей ОГПУ. Туда без визы Лубянки просто так попасть было невозможно.

30 сентября 1932 г., когда Политбюро принимало решение по продлению положительного опыта строительства каналов руками заключенных, Сталин в целом проголосовал за такую основную идею: «а) не возражать против использования рабочих и технических сил Беломорстроя для строительства канала Волга – Москва и Истринской плотины, возложив на ОГПУ организацию и руководство этим делом. Б) Строительство окончить к августу 1934 года». Однако вождь зачеркнул продолжение заранее заготовленного проекта решения: «Подтвердить отнесение строительства канала Волга – Москва к ударным крупнейшим индустриальным стройкам Союза и обязать Совнарком Союза СССР срочно рассмотреть заявки строительства и отпустить денежные, материальные средства и оборудование на 4 квартал 1932 года и включить в бюджет и планы распределения материальных ресурсов и оборудования на 1933 год»[100]. Сигнал был понят. Заключенные не могут считаться ударниками «крупнейших индустриальных строек Союза» наравне со свободными людьми, потому на них можно экономить, а финансирование изыскивать путем нещадной эксплуатации строителей. Многие атрибуты свободной жизни у заключенных Беломорстроя все-таки были. Например, библиотеки, своя газета под названием «Перековка», агитационные бригады, музыкальная и театральная самодеятельность.

Шебалин продолжал свои размышления и волей-неволей выболтал тайну, которая ускользнула от современников и осталась за кадром. Говоря о своем невезении в посещении ударных строек, он добавляет: «Да и не только мне, но, насколько мне известно, ни одному из советских композиторов». Но так ли уж «ни одному»? Отнюдь. Единственный «счастливец» всё-таки на свете был. «Счастливцем» Анна Андреевна Ахматова назвала автора романа «Счастье» Петра Павловича Павленко, который, по мнению Надежды Яковлевны Мандельштам, скрывался в шкафу следователя СПО ОГПУ Николая Христофоровича Шиварова во время допросов Осипа Эмильевича Мандельштама на Лубянке. Шебалин проговаривается: «Посчастливилось только одному Д. Шостаковичу, которого „пристроила“ к себе экскурсия ленинградских ударников, ехавших на Беломорстрой». Виссарион Яковлевич плохо скрыл добрую зависть по отношению к своему другу, соратнику и единомышленником: «Руководящие профсоюзные и художественные организации не могут считать, что советскому композитору нечему учиться, нечего смотреть в тех местах, где проявляется так рельефно и четко героическое лицо нашей страны и эпохи»[101].

Была ли эта поездка на Беломорканал имени Сталина «экскурсией» «ленинградских ударников»? Можно было просто так оказаться «экскурсантом» на рабской мегастройке заключенных ГУЛАГа? Нет и еще раз нет. Шостакович мог «пристроиться» к ней только по разрешению и с санкции ОГПУ. Если не по поручению. Черпать вдохновение на гулаговском объекте без согласия органов госбезопасности он не мог по определению.

Проведем собственное расследование этой сенсационной «экскурсии» (Шебалин). В петербургском Архиве литературы и искусства сохранилась разверстка Шостаковича, своеобразная заявка на командировочное удостверение на эту поездку. Ленинградский обком профессионального союза РАБИС, членом которого ШДД был с 1925 г., ходатайствовал перед отделом «Культполитработы» за две кандидатуры: композитора и комического актера Н.Я. Янета.

В ОТДЕЛ КУЛЬТПОЛИТ-РАБОТЫ

Обком союза Рабис при сем препровождает список выделенных ударников, согласно вашей разверстки для поездки на Беломорско-Балтийский канал.

I.

а) Шестакович, Дмитрий Дмитриевич,

б) 1906 г. рождения,

в) мужчина,

г) производств. стаж с 1925 г., начиная с окончания консерватории 8 лет.

д) композитор,

е) беспартийный

ж) работает по контрактации через союз Советских композиторов.

Характеристика: высококвалифицированный тов_ _ _ _ _ _ талантливый композитор, имеющий целый ряд больших произведений, советская опера: «Нос», балет «Золотой век», «Болт», музыка к кино картине «Встречный», симфония «К Октябрю», «Первомайская симфония» и др. музыкальные произведения.

Является общественником.

Член Правления союза Советских композиторов, председатель конкурсной комиссии, организованной ВЛКСМ на лучшую массовую песню.

II.

А) ЯНЕТ, Николай Яковлевич,

б) 1893 г. рождения,

в) мужчина

г) производственный стаж – 23 года

д) актер – комик.

е) беспартийный

ж) работает в Муз. Комедии Госнардрамы.

Характеристика: хороший высококвалифицированный производственник, является ударником. В течение трех последних лет премирован три раза за хорошую производственную и общественную работу, член месткома Госнардома, организатор массовой производственной работы.

Зав. Орготделом: (подпись)

(ФИЛИППОВ)

За Управделами:

(БЕРЕЗИНА)[102].

Составители «Летописи жизни и творчества Шостаковича» в пересказе своими словами этого уникального (по причине герметичного закрытия архивов советской госбезопасности) документа искусно округлили острые углы. От сегодняшних любителей отечественного прошлого скрывается то, что список подготовлен «согласно вашей разверстки». Получалось, что на цех оригинального музыкального жанра было «разверстано» всего две вакансии. Одна – на композиторов, вторая – на некомпозиторов. Летописцы почему-то не поясняют, что список был подан в «Отдел культполитработы», а не в анонимную, по их словам, «вышестоящую инстанцию». От читателей «Летописи» скрыто и то, что командированный «Шестакович» – мужчина, его производственный стаж – восемь лет («начиная с окончания консерватории»). Он – беспартийный и «работает по контрактации через союз Советских композиторов». Постоянного места работы у него не было. Он оставался свободным художником. Неужели не нашлось лучших кандидатов? Были, но только один из этой команды был близким другом Тухачевского (командующего Ленинградским военным округом) и Домбровского (чуть ли не главного ленинградского чекиста, начальника СПО ПП ОГПУ по ЛВО, а затем второго заместителя ПП ОГПУ). Наконец, летописцы забывают сказать, кто был вторым и последним счастливцем в этом дуэте. Это к вопросу о важности академической публикации архивных документов целиком и полностью, а не в подцензурном изложении.

Обком РАБИСа головой ручался перед непонятной инстанцией в лице Отдела культполитработы за члена профсоюза ШДД. Возможно, речь шла об отделе Культполитработы Ленинградского обкома ВКП(б). Ведь в те дни формировалась уникальная экскурсионная бригада, в которую и должен был влиться музыкальный дуэт. Оперативное сопровождение «экскурсии» было обеспечено Смольным. В шуточном рукописном альбоме «За душевное слово», который создадут участники той экскурсии, появится сатирическая «Телеграмма (от нашего спец. ИСБАХА)»: «Ленинград. ОБКОМ ЦК ВКП(б) ОБЛИСПОЛКОМ ОБЛПОРФСОВЕТ РЕДАКЦИИ ОРГКОМИТЕТ ОБКОМ ЛКСМ НАРПИТ ГОР А, Б, В. … ЕДУ ИНКОГНИТО НЕ НУЖНО ПОЧЕСТЕЙ запт ТОЛПЫ запт ПОМПЫ зпт НЕ ЛЮБЛЮ тчк ПОДПИСЬ НЕРАЗБОРЧИВА»[103].

Смольный – первая вероятность отдела Культполитработы. Вторая – в том, что это какая-то структура ПП ОГПУ в Ленинградском военном округе. РАБИС зашифровал секретно-политический отдел, который в том числе «освещал» деятельность литераторов и композиторов. Профсоюзные деятели могли искренне ошибиться, а могли и сознательно замести следы. Не у всех машинисток и клерков был допуск к конфиденциальной информации. В делопроизводственной практике советской эпохи правильное указание инстанций в несекретном производстве никогда не приветствовалось. Часто оно запрещалось из-за боязни утечек и расконспирации действующих лиц и самих спецмеропрятий. Нарушения карались вплоть до уголовного преследования. В этом эпизоде политбиографии композитора примечательно то, что он не просто получил допуск на гулаговскую стройку и спецобъект ОГПУ, а в краткой характеристике был лестно охарактеризован с идейно-политической и творческой сторон. Это была солидная база для дальнейшей работы и продвижения «все выше, выше и выше» по иерархической лестнице. Его спутник по командировке также оправдает доверие. В годы Великой Отечественной Николай Яковлевич Янет будет служить в Ленинградском театре музыкальной комедии Ленинградского фронта[104].

Беломорско-Балтийский канал длиной 227 километров построен за рекордные двадцать месяцев. Открыт для судоходства 2 июля 1933 г. Он связал Балтийское и Белое моря. «Героика ударной стройки» была наглядна доказана современникам уникальным проектом литературного Беломора под названием «История строительства». Выйдет в свет под редакцией Максима Горького, Леопольда Авербаха и начальника строительства Семена Фирина[105]. Для написания этой книги на беломорский Гулаг отправились большие делегации московских и ленинградских писателей. Книга стала коллективным трудом не всех из них, а только «избранных» 36. Писательский десант состоялся в те же августовские дни 1933 г., что и «экскурсия» Шостаковича с другими «ударниками». Совпадение? Или нет? Не идет ли речь об одной и той же пропагандистской операции? Если ответ положителен, то единственного композитора и музыканта в этой веселой и жизнерадостной компании включили в питерский подотряд этой писательской роты персонально и индивидуально. В Ленинграде поездка местных писателей была согласована с Большим домом автономно от московской штаб-квартиры. Смольный также санкционировал эту поездку. Вторая столица продолжала пользоваться благами культурной независимости.

С кем же путешествовал наш «ударник»? Кем были его попутчики по экскурсии? Открываем «Летопись»: «АВГУСТ. 14. ЛАДОЖСКОЕ ОЗЕРО. Шостакович, путешествую на пароходе, пишет жене письмо о своих попутчиках по каюте – писателях Л.С. Соболеве, А.А. Прокофьеве, Л. Пантелееве. Сообщает, что из мира изящных искусств также едут Н.Я. Янет и О.Д. Форш. РЕКА СВИРЬ. Шостакович в письме к жене сообщает о дальнейшем маршруте путешествия: в 20.00 намечена остановка в Свирьстрое, ночь на пароходе, утром – осмотр Свирьстроя». В каюте было четыре человека. Кроме ШДД, все они писатели. В том числе и шестидесятилетняя Ольга Форш. Он и Янет растворились в писательском цехе. Летописцы далее пишут о деятельности ШДД 15 августа и помечают ее «Свирьстроем», хотя при этом ставят знак вопроса: «Шостакович пишет письмо жене о дальнейшем маршруте своего путешествия: 16 августа – Медвежья гора, 17-го начало Беломоро-Балтийского канала, далее до Сороки и назад». Сорока в Онежской губе на Белом море была конечной целью гулаговского пароходного марафона.

16 августа ДДШ проводит в основанном Петром Великим Петрозаводске – столице Советской Карелии: «Шостакович пишет два письма жене. В первом он сообщает, что решил занять денег у своего попутчика, писателя Л.С. Соболева, с тем, чтобы из Сороки самостоятельно вернуться домой на поезде. Во втором – рассказывает о планируемом участии в митинге ударников труда Ленинграда, о безуспешных поисках Б.М. Эрбштейна в театре и о намерении осмотреть завод». Эрбштейн был одним из ленинградских знакомых, арестованных и затем сосланных в Петрозаводск. Под теми же временем и местом хроникеры продолжают: «ОНЕЖСКОЕ ОЗЕРО. Шостакович пишет письмо жене об „отдыхе от Петрозаводска“ и о ближайшей остановке своего путешествия. Повенец (начало Беломоро-Балтийского канала). В полночь сообщает, что отъехали от Вознесения, где был митинг»[106]. ШДД еще не начал экскурсию по самому каналу, а уже думает о возвращении поездом из конечного пункта поездки? Есть в «Летописи» свидетельство о самом канале, от Повенца до Сороки? Увы, нет. В выписках из писем к Нине Васильевне Варзар, сделанных будущей, третьей и последней, супругой композитора Ириной Антоновной Шостакович в начале 80-х гг. после бегства за границу сына композитора Максима Дмитриевича Шостаковича, – туманный перерыв. Об окончании самой «экскурсии» понять абсолютно ничего нельзя, а когда ШДД вернулся в Ленинград – и того меньше: «АВГУСТ, ПОСЛЕ 17. Шостакович возвращается в Ленинград, о чем сообщал в письмах к жене». «АВГУСТ, ДО 26. ЛЕНИНГРАД. Шостакович с женой выезжает из Ленинграда в Крым».

Постараемся заполнить пустоты. 21 августа в кратком рапорте с канала, опубликованном в ленинградской «Вечерней красной газете», сплоченная группа питерских писателей докладывала в приветственной телеграмме:

«Делегация писателей на пароходе „Анохин“ прошла Беломорский канал. Мы видели умную простоту сооружений канала, переделавшего не только облик суровой лесистой каменной страны, но людей, создавших канал. Мы получили для своих будущих произведений огромный материал, который войдет драгоценным сырьем в нашу будущую работу, посвященную чекистам, мужественным строителям, воспитателям-бойцам»[107]. Телеграмма была послана из Сороки, которая в те же дни была конечным пунктом «экскурсии» ШДД и его попутчиков. Вряд ли он ехал в те же дни на другом пароходе, а не на верном и проверенном «Анохине». Место постоянного пребывания «Анохина» был городок Вознесенье (там ШДД участвовал в митинге). Это – большая пристань на Онежскому озере. Гулаговские менестрели назвали ее деревянной русской Венецией. Там сохранились петровские подъемные краны, он изрезан каналами. Заметим, что именно на «Анохине» Сталин, Ворошилов, Киров и вместе с ними Ягода за месяц до этого провели инспекцию канала накануне его открытия.

Воспевание Беломорканала стало преломлением доказательств лояльности советских писателей режиму. Загвоздка заключалась в том, что этот гимн органам госбезопасности был создан на деньги главного заказчика ОГПУ и под его чутким руководством. Допущены к действу были избранные писатели. В основном московские и те из них, кто зарекомендовал свою нужность РАППу и органам госбезопасности. Это не могло не вызвать глухую зависть и протест со стороны коллег-писателей, оставшихся за бортом чекистского литературного парохода, который плавно прошел по тиши и глади гулаговской стройки. Для атаки была выбрана одиозная фигура Леопольда Авербаха – рапповского вождя, протеже Максима Горького и шурина Ягоды. Оргсекретарь созданного на волне исторического апрельского постановления Союза советских писателей и функционер аппарата ЦК Павел Юдин во время экскурсии плыл на том же пароходе «Анохин», был всем доволен и никак не протестовал. Однако через 12 месяцев пожалуется Сталину и Кагановичу: «[…] Авербах собрал вокруг себя, в особенности в работе над сборником о Беломорском канале, самую разношерстную публику, вроде главы формалистов Шкловского и совершенно беспринципного буржуазного интеллигента Буданцева. Собрал он на совершенно беспринципной основе, „простил“ все старые их грехи, ни о какой критике и самокритике нет и речи. Коммунистов среди этой группы пять человек: Авербах и его старые соратники: Корабельников, Берзин, Ясенский и Добин. Создание книги о Беломорском канале, безусловно, факт положительный. Необходимо отметить только, что книгу делали при материальных условиях, невозможнных для других издательств»[108].

Налицо получалась дискриминация в ходе закулисно-подковерных отборов авторов. Особенно не повезло ленинградской части делегации, которая влилась в московский десант. Они были далеки от РАППа, от штаб-квартиры ОГПУ и столичных склок хотя бы по географической причине. С точки зрения будущих событий это неучастие окажется благотворным. После свержения Генриха Ягоды, арестов и расстрелов его литературных помощников и агентов книга о Беломоре будет изъята, уничтожена и следы ее на несколько десятилетий стерты из анналов советской литературы. Оставшиеся в живых и на свободе авторы будут стыдиться вспоминать о своем участии в этом проекте. Неизвестны «свидетельства» самого ШДД о его «экскурсии» на мегагулаговскую стройку.

Логично, что «инженеры человеческих душ», достигнув финиша, обратились к организатору чудесной стройки – наркому Ягоде. Благодарственные телеграммы были посланы из вагона поезда, который отошел от станции Сорока в направлении Ленинграда. Дата – 22 августа.

«Генриху Григорьевичу Ягоде.

„Человечность“ и „гуманность“ все же великие слова, и, мне кажется, не надо отказываться от них. Высшая человечность и гуманность есть то, что сделано Вами – первым из строителей ББВК. Она заключается в замечательной работе над исправлением человека. Она заключается в заботе о создании лучших условий жизни для трудящегося человечества. Всякая иная человечность и гуманность есть ложь, лицемерие и ложь.

Л. Никулин. 1933—22-VIII

Вагон Сороки – Ленинград».

Будущий сват Шостаковича Николай Чуковский отчитался перед Ягодой уже из Ленинграда:

«Я был в Карелии несколько лет назад. Блуждая по безмерным пространствам диких каменистых пустынь, я думал о том, сколько надо еще поколений, чтобы этот край стал обжитым, чтобы подчинились человеку эти леса и воды.

Я был не прав. Я не знал тогда, что труд, организованный большевиками, может за двадцать месяцев преобразить страну и людей.

Ленинград, 22 авг. 1933 г.»[109].

Действительно, ШДД возвратился в Ленинград позднее 17 августа, но раньше 26-го. Примерно 22–23-го. Если все другие приплывшие в Сороки на пароходе «Анохин» уезжали оттуда на поезде, то с большой долей вероятности на этом же поезде в Ленинград уехал и он вместе со своими попутчиками-экскурсантами. Занимать денег для этого у Соболева было не нужно. Экскурсия была организована по системе «все включено». ШДД оказался единственным из советских композиторов, кто своим присутствием освятил открытие крупнейшей гулаговской стройки Беломорканала. Лиха беда начало. Шебалин ему завидовал явно, по-доброму. Другие – тайно.

Страна приближалась к первому за три с половиной года партийному съезду, семнадцатому по счету. 4 декабря 1933 г. подпись ШДД уже традиционно оказывается первой в коллективном предсъездовском обращении двадцати молодых деятелей искусства Москвы и Ленинграда. Это называлось «включиться в производственно-творческий поход». Взывая ко «всем» советским писателям, композиторам, художникам и работникам искусств, обращение призывало:

«Мы, группа молодых московских и ленинградских писателей и композиторов, принимаем вызов передовых пролетариев и колхозников советской страны и включаемся в массовый производственно-творческий поход им. XVII съезда.

Трудящиеся нашей страны будут рапортовать XVII партийному съезду большими достижениями на всех фронтах социалистического строительства. Будем и мы рапортовать съезду достижениями советской литературы, музыки и живописи. Отобразим в своем творчестве грандиозные успехи пролетариата и колхозников Советского Союза, достигнутые под руководством коммунистической партии во главе с т. Сталиным.

Мы, молодые советские писатели и композиторы, обязуемся дать съезду ряд музыкальных и литературных произведений, показывающих героику нашего строительства, нашей борьбы и побед.

Мы обязуемся, в частности, дать рабочим и колхозникам боевые, массовые, высокохудожественные песни, мобилизующие на дальнейшую борьбу за социализм.

Включаясь в активную подготовку к XVII съезду партии, мы призываем всех творческих работников советского искусства совместно с нами создать художественно-творческий фонд имени XVII партсъезда.

Дадим к съезду новые высокохудожественные музыкальные и литературные произведения, дадим новые полотна живописи, создадим новые сценические образы, будем бороться за высокое искусство социалистической страны!»[110]

Подобное обращение было новой формой верноподданнической коллективной круговой поруки. ШШД сделал еще один шаг по пути своей тотальной большевизации и самоидентификации беспартийного большевика со сталинским режимом. Ведь скажет же Мандельштам: «Я должен жить, дыша и большевея». Правда, юридической силы это обращение не имело. Брошенный «Вызов» не будет скреплен подписями в формальном и нотариально заверенном соглашении. Вторая сторона договорняка была виртуальной. «Массовый производственно-творческий поход» из ниоткуда в никуда останется на бумаге, как многие другие подобные феерические рекламные акции. Никакого «художественно-творческого фонда имени XVII партсъезда» создано не будет. Рапорты на трибуне съезда действительно прозвучат, но только от людей физического труда, от Красной армии и колхозников. Интеллектуалов на трибуну нового, специально перестроенного для съезда грандиозного царского Большого Кремлевского дворца с его ослепительным Георгиевским залом не допустят. На следующий день это обращение было перепечатано в московских «Известиях». Пока еще такие сомнительные манифесты могли приниматься за чистую воду ввиду их ортодоксального конформизма.

Лично Шостакович мог бы отчитаться перед съездом партии только готовой оперой «Леди Макбет Мценского уезда», созданной по мотивам одноименной повести классика XIX в. Николая Лескова. Оперу о молодой купчихе Катерине Львовне Измайловой, влюбившейся в молодого красавца приказчика Сергея и убившая потом подряд свекра, мужа и его малолетнего племянника, а затем оказавшаяся за это на каторге, ни при каких условиях нельзя было считать отображением «грандиозных успехов пролетариата и колхозников», тем более достигнутых под руководством ВКП(б) во главе со Сталиным. Тем не менее постановка оперы будет объявлена подарком партийному съезда. За неимением других подарков. При этом многоликая природа творческой деятельности ШДД оставалась беспроигрышно победоносной благодаря своей одновременной многоплановости. За «героику нашего строительства, нашей борьбы и побед» он отчитается перед партийным съездом киномузыкой, то есть в важнейшем для большевиков из искусств.

Среди подписантов обращения видим фамилии людей, карьеры которых на многие десятилетия вперед определят судьбы советского искусства. Здесь будущий генеральный секретарь Союза советских композиторов, двадцатилетний Тихон Николаевич Хренников, будущий первый руководитель Союза писателей РСФСР Леонид Сергеевич Соболев. Здесь же имена Виссариона Шебалина и Левона Тадевосовича Атовмяна – финансового гения будущего Союза советских композиторов и Музыкального фонда СССР. Шостакович и в этом марафоне вырвался вперед.

Командировка советских артистов в Турцию в апреле – мае 1935 г. стала уникальным в истории довоенного советского искусства событием. До этого никогда такое количество музыкантов не выезжало за границу вместе и сразу. Этот вояж произошел благодаря настойчивости советского посла в кемалистской Турции Льва Карахана (фактического мужа балерины Марины Семеновой) и той поддержке, которую он получил в Москве со стороны своего соратники и личного друга Авеля Енукидзе – секретаря Президиума ЦИК Союза ССР, который по совместительству работал председателем Комиссии по академическим театрам. Десант советских артистов готовился в лоне московского Большого театра. Однако в Советской России проекты нужно было реализовывать быстро. Особенно в сталинское время. За время подготовки гастролей фортуна изменила старому грузинскому большевику Авелю Софроновичу. После убийства Кирова 1 декабря 1934 года Сталин пристально пригляделся к охране в Кремле (Енукидзе был ответственен и за нее) и нашел в ней серьезные изъяны. Ему также резко не понравилась историческая брошюра о большевистских типографиях в Закавказье авторства товарища его юности. Так сложилось «Дело Енукидзе», или «кремлевское дело». Во главе театральной комиссии поставили наркома обороны Ворошилова. Поездка в Турцию встала под большой вопрос.

В Ленинграде полным ходом шла чистка. После просеивания руководящих партийных и советских кадров приступили к тотальной зачистке города от «враждебного элемента», их аресту и депортациям из города. Эти люди войдут в историю сталинских репрессий под названием «кировского потока». Аресты начались в ночь на 28 февраля. Операция проводилась в три этапа и закончится 27 марта. 31 марта Заковский отрапортует Ягоде о том, что в Ленинграде Особыми совещаниями НКВД изъяты и осуждены 11 702 человека. Среди них – дворяне, бывшие фабриканты, помещики, торговцы, домовладельцы, статские чиновники. Тысячи были отправлены в ссылку. Кампания была предана гласности лишь на самом ее заключительном этапе.

22 марта на последних полосах ленинградских газет было опубликовано сообщение «В Народном комиссариате внутренних дел»: «За последние дни в Ленинграде арестована и высылается в восточные области СССР за нарушение правил проживания и закона о паспортной системе группа граждан из быв. аристократии, царских сановников, крупных капиталистов и помещиков, жандармов, полицейских и др.». Приводились конкретные цифры. В сотни раз меньше реальных показателей. Это 41 человек: бывший князь, 33 бывших графа, 76 бывших баронов, 35 бывших крупных фабрикантов, бывших генералов и высших офицеров царской и белой армий – 547 человек. Бывших высших чинов жандармерии, полиции и охранки – 113 человек. В заключение зловещего коммюнике сообщалось о том, что «часть из высланных привлечена к ответственности органами надзора за деятельность против государства и в пользу иностранных государств»[111]. Спецоперации «Бывшие люди» был придан сугубо местный колорит. Действительно, где еще в Союзе ССР одновременно проживало столько бывших князей, графов, баронов и царских генералов. Символично, что в тот же день там напечатана военная песня из кинофильма о борьбе за Донбасс в годы Гражданской войны «Любовь и ненависть» на слова автора сценария Сергея Ермолинского. Музыку к фильму написал ШДД. Главная газета страны рассказала, что накануне над городом над Невой пронеслась сильная метель. Снегопад начался 21 марта в три час ночи и продолжался 10 часов.

«Метель» пробушевала и над семьей ШДД. Ведь его зять – барон фон Фредерикс – был племянником министра Императорского двора. Социальные верительные грамоты семьи его супруги Нины Варзар также не были безукоризненными. В те тревожные дни и недели после убийства Кирова и разворачиваемого в глубочайшей тайне «кремлевского дела» случился кризис в семейных отношениях Шостаковича. Его брак с Ниной Васильевной подошел к точке невозврата и официального оформления о разводе.

3 февраля в ЗАГСе Куйбышевского района г. Ленинграда Шостакович Д.Д. расторгает брак с Варзар Н.В. Позже в тот же день уезжает на поезде в Москву. Или не уезжает? 4 февраля пишет матери: «[….] P.P.S.S. На наш адрес придет на имя Ниты извещение из ЗАГС о разводе. Сбереги его до моего приезда. Когда я вернусь, то перешлю ей»[112]. Советские ЗАГСы к тому времени стали надежными подразделениями НКВД. Вся личная информация о гражданах немедленно поступала в базы данных органов внутренних дел и госбезопасности. Нина Варзар потеряла «протекцию» номенклатурного мужа. Муж, с другой стороны, в графе «Семейное положение» отныне должен был указывать, что он разведен. Кто же теперь оставался заложником в его «личном деле»? 6 или 7 февраля ШДД возвращается в город на Неве. 14 февраля ШДД в письме к Н.В. Варзар в Дом отдыха научных работников в Детском Селе сообщает, что посылает ей свидетельство из ЗАГСа о разводе и деньги. 27 февраля ШДД пишет уже бывшей жене о том, что 1 марта уезжает в Москву, где намеревается пробыть до 6 марта. Но в Москву он не едет или очень быстро возвращается, потому что 3 марта в роли председателя ведет заседание правления Ленинградского ССК. В ночь с 3 на 4 марта он все-таки уезжает в столицу. О встрече с ним в поезде упоминает в дневнике Александр Гольденвейзер. В Москве он поселяется в гостинице «Савой», расположенной в начале улицы Рождественка на углу улицы Софийка (переименованной позже в Пушечную). Это ближайшая к штаб-квартире советской тайной полиции на Лубянке гостиница закрытого типа. Просто так приехать с Ленинградского вокзала и поселиться в ней было невозможно. В «Савое» в те годы подолгу жил московский корреспондент агенства «Рейтер» Генри Шапиро. Здесь во время приездов в Москву из Италии останавливалась гражданская жена Горького М.Ф. Андреева. За полгода до Шостаковича в № 16 этого отеля разместили французского писателя Анри Барбюса, который приехал в Москву собирать материалы для своей книги о Сталине. Наконец, в ресторане гостиницы постоянно устраивали банкеты иностранные послы. С гостиницей было всё в порядке. Она была под пристальным наблюдением. Сегодня это винтажная гостиница «Берлин». 7 марта дирекция Большого выдает Шостаковичу для представления в гостиницу справку о том, что он вызван в Москву «по служебным делам до 10 апреля». Однако 10 марта ШДД уже живет у Атовмяна. Матери при этом пишет, что, возможно, «переедет в гостиницу». Сплошная мистерия и путаница. В тот же день посылает важное признание Соллертинскому:

«Видимо не скоро я отсюда выберусь. Возможно, что больше и совсем не вернусь в Ленинград, т. к. вопрос моего переезда решается неожиданно энергично. 16-го буду говорить с Ворошиловым. Вопрос о поездке за границу уже решен положительно. Поездка займет примерно месяц. К тому времени будет готова квартира, которую я уже смотрел. Мне очень грустно расставаться с Ленинградом, но ничего не поделаешь. Таково желание Правительства. Если бы ко мне в Ленинграде было бы действительно хорошее отношение, то я бы и остался, но случай с комнатой для Н.В. ясно мне показал, что отношение ко мне безразличное и холодно-равнодушное. Теперь же все устраивается. Квартиру я оставлю Н.В., сам же с мамой перееду в Москву»[113].

Суть «желания Правительства» нам неизвестна. Документальные материалы о переезде на постоянное жительство в Москву также. Поездка за границу – это командировка в Турецкую республику в составе организованной артистической группы под эгидой Большого театра. ШДД стал одним из счастливцев, отобранных для этой почетной и ответственной миссии. Хотя с сообщением о том, что «вопрос о поездке уже решен положительно» он явно поспешил. 19 февраля новый директор Большого театра и военный деятель Мутных отрапортовал новому председателю Комиссии по наблюдению за Большим – наркому обороны СССР Ворошилову об официальной просьбе полпреда Карахана: «Ко мне обратился тов. Карахан А.М. по вопросу о выделении группы ГАБТа для поездки в Турцию с 1-го по 25-е апреля с.г. […] В качестве пианиста выдвигается кандидатура композитора Д.Д. Шостаковича, который, являясь блестящим пианистом, мог бы проявить себя и как композитор»[114]. Кандидатуру выдвинули. Его «выездное дело» поступило на Лубянку для его проверки. 8 марта имя Шостаковича вновь упоминается в запросе Мутных на имя недавно назначенного на эту должность секретаря ЦК ВКП(б) Николая Ивановича Ежова. Цель поездки в Турцию – «показ достижений советского искусства». Состав делегации утвержден Ворошиловым. Дирекция ГАБТа просила Ежова дать разрешения на выезд бригады за границу. Ежов курировал в Секретариате ЦК работу правоохранительных органов и госбезопасности. В то время перед голосованием на Политбюро или Оргбюро ЦК кандидаты на выезд за границу проходили окончательную проверку и обычно получали предварительное добро или отказ у него. Николай Иванович оформлял краткую мотивацию проекта и ручался за него перед руководящими товарищами. 11 марта Политбюро утвердило состав делегации. Но у контрольных органов возникли вопросы к кандидатуре Шостаковича. Не хочется думать, что они подняли «дело Квадри» и нахмурили брови. В турецкую командировку включили Льва Оборина, который был намного ближе к расстрелянному Квадри. Возникли претензии анкетного характера. Оборот документов застопорился. 15 марта уже Ворошилов обращается к Политбюро и лично Сталину: «Тов. Карахан согласовал с дирекцией Большого театра поездку в Турцию на гастроли 15 человек артистов и музыкантов во главе с пом. директора Большого театра». Ворошилов многозначительно попросил: «Прошу разрешить не ломать ранее намеченного списка, который составлен с расчетом возможности организации солидных вокальных и музыкальных концертов». Ходатай добавил, что уже решено выделить 10 тысяч рублей валютой и 30 тысяч рублей советскими знаками. Подразумевалось, что по 2 тысячи советских рублей на человека. Если выпадают кандидаты, то нужно сокращать бюджет. Новых найти будет трудно, потому что лубянская проверка занимала много времени. Помощник вождя Поскребышев соизволил передать мнение верховного жреца: «Т. Стал.[ин] не возр.[ажает] АП». Решение оформлено на следующий день, 16 марта. В него внесена фамилия пом. директора Большого театра т. Арканова, который убывал командиром десанта[115].

Заминку с выездными документами интересующего нас кандидата можно понять. За это время он развелся с законной супругой. Кроме того, получилась чехарда с постоянными адресами. Где он постоянно живет? На улице Марата или в квартире в Дмитровском переулке, которую он собирался отдать бывшей жене? Где прописан в Москве? В полуведомственной гостинице «Савой» или на квартире у Левона Атовмяна? НКВД такие разночтения не любил. Главное – другое. При отъезде в Турцию на Родине не оставалось заложников. Шостаковичу это объяснили буквально, или намекнули иносказательно, или он сам дошел до этой прописной истины. Не суть важно. Содержание беседы с Ворошиловым также неизвестно. Главное, что началась лихорадочная беготня между двумя столицами по исправлению допущенных ошибок. Готовым сюжетом для водевиля «Женитьба на Варзар. 2.0».

Шостакович в письме от 10 марта Соллертинскому очень поспешил со своим выводом о том, что вопрос о поездке в Турцию решен положительно. Именно в это время он каждый день навещает в лубянской больнице главного чекиста по Ивановской области, своего старого знакомого Домбровского. От милейшего и интеллигентейшего Вячеслава Ромуальдовича или от посещавших его сослуживцев он мог узнать или подслушать и понять масштабы ленинградских арестов и чистки, которая полным ходом шла в его родном городе с конце февраля. Он понял, что одним из главных легальных инструментов этой кампании был предлог с проверкой прописки и паспортных данных ленинградцев. Тех, у кого документы были не в порядке, безжалостно высылали из Ленинграда. Получалось, что он своим разводом подвел под административный эшафот не только разведенную жену, оказавшуюся без постоянного места жительства, да к тому же из далеко не пролетарской семьи. Создал он проблемы и для себя, потому что его старая выездная анкета в части личных данных о семейном положении оказалась недостоверной. Там он клятвенно и с подписью назвал себя женатым, а на деле оказался разведенным советским гражданином. Понятно, почему у клерков из выездной комиссии ЦК и их кураторов с Лубянки возникли сомнения в его кандидатуре.

На фоне этих «тридцати трех обмороков» (Мейерхольд) Шостакович спешит в Ленинград и 23 марта повторно заключает брак с Н.В. Варзар. С одной важной оговоркой. На этот раз жена берет фамилию мужа. Основная официальная версия этой мизансцены заключалась в том, что Нина Васильевна была беременна. 24 марта вечером он опять выезжает в Москву. 25 марта у него выступление в Клубе мастеров искусств. Как только был получен документ о новом браке Шостаковича, 26 марта зам. директора Большого театра Арканов с чистым сердцем и спешно «препровождает» в Административный отдел Московского совета (авторы «Летописи» называют его «Иностранным отделом Мособлисполкома») две анкеты (Шостаковича и ленинградской балерины Н.М. Дудинской) с просьбой «срочно оформить их выезд совместно с группой работников ГАБТ Союза ССР для концертных выступлений в Турции». Какие вопросы возникли к Наталье Михайловне, историкам пока неизвестно.

Оформление поездки в Турцию, развод и повторная женитьба были проведены ударными темпами. Главное, что в срок. Успели до публикации официального заявления НКВД о проведении спецоперации с «бывшими людьми» в Ленинграде.

Поездка ШДД в Турцию в составе организованной музыкальной группы прошла успешно. Он с достоинством выполнил роль посла советского искусства за границей.

1 декабря 1934 г. в коридоре Смольного был злодейски убит вождь ленинградских большевиков Сергей Киров. Параллельно с чтением стенограмм допросов с пристрастием фигурантов и подозреваемых в ходе расследования кировского дела Сталин отдыхал в кремлевском кинотеатре. Решал судьбы советской кинематографии. Имя «композитора Шостаковича» постоянно мелькало в титрах кинофильмов, представавших перед глазами главных зрителей страны. В Кремле ШДД был известен не как автор трех симфоний, балетов, посвященной съезду партии постановки оперы «Леди Макбет», а как главный советский кинокомпозитор. В 1929–1935 гг. ШДД написал музыку к кинофильмам: «Новый Вавилон» (ор. 18), «Одна» (ор. 26), «Златые горы» (ор. 30), «Встречный» (ор. 33), «Любовь и ненависть» (ор. 38), «Юность Максима» (ор. 41) и «Подруги» (ор. 41а).

В ночь с 18 на 19 декабря в Кремле Сталин в третий раз смотрит фильм о становлении дореволюционного большевика «Юность Максима». В зале Микоян, Каганович, Жданов, Андреев и их семьи. Руководитель советской кинематографии Борис Шумяцкий в своей краткой записи о ходе показа отмечает: «Когда тюрьма уже гремела песней „Варшавянка“, ряд присутствующих на просмотре товарищей стал подпевать». Сталин, обращаясь к Жданову (наследнику убитого Кирова), сказал: «Очень сильно. Это будут переживать массы зрителей». В залах звуковых кинотеатров многие не просто будут переживать, но и запоют этот революционный гимн, известный под названием «Вихри враждебные веют над нами». Можно было взять на заметку это методологически важное замечание. Аранжировка классического и давно известного революционно-музыкального наследства – путь к верному признанию в Кремле.

Сталина в киномузыке интересовали песни, и прежде всего марши. При просмотре в ночь с 29 на 30 января 1935 г. «Частного случая из жизни Петра Виноградова» (фильм о жизни молодого рабочего-балагура) он заявил: «Действительно хорошая штука. Песня вроде как марш, хорошая, бодрая. Ее будут петь, под нее маршировать. Это хорошо будет смотреться молодежью». 18 апреля Каганович сказал, что «сильно ждет продолжения „Юности Максима“ и почему-то уверен, что режиссеры сделают ее как шедевр». Сталин выступал также за музикализацию документального кино. 1 июня после просмотра хроники парада на Красной площади 1 мая в честь Дня международной солидарности трудящихся приказал: «После Интернационала тут же показать артиллерийский салют». «Интернационал» был тогда официальным гимном Советского Союза. Затем посоветовал увязать чисто военно-технические аспекты парада с музыкальным оформлением: «Включить прохождение двух или трех быстроходных танков. Ритм музыки должен совпадать с прохождением частей по Красной площади». Далее: «Исключить из фильма Узбекистан, Баку и украинский колхоз. Заключительную часть музыкального оформления хроники – „Москва ночью“ переделать». 5 июня новая запись Шумяцкого: «Вчера 4.VI в Кремле состоялся просмотр следующих картин: „Первое Мая“, „Пастух и Царь“, „Невидимка“ и „Юность Максима“. На просмотре присутствовали: т.т. Сталин, Молотов, Ворошилов, Каганович, Орджоникидзе. Т. Сталин дал следующие указания: военную музыку марша замените, дайте музыку, которая исполнялась на параде при прохождении частей Красной армии. Марши должны соответствовать ритму прохождения частей на параде. Т. Ворошилов выделит Вам своего военного дирижера т. Чернецкого, которого привлекайте к озвучанию парада. Включите марш „Все выше и выше“. Песни из фильмов „Встречный“ и „Веселые ребята“ записаны хорошо. Сейчас „Май“ после исправлений лучше стал. Совершенно недопустимо, что не сняли шествие физкультурников, замыкающих парад […] После Ленинграда – поставьте Киевский парад. Сделайте надпись „В Киеве“. По исправлении музыки покажите мне». У вождей не было вопросов к «Встречному» Шостаковича, к маршу Дунаевского из «Веселых ребят» и песне советских летчиков Хайта.

Через три недели Шумяцкий делает в своей хронике новую запись: «Вчера 25.VI в 11 часов вечера мною были показаны т. Сталину, т.т. Молотову, Кагановичу, Ворошилову хроники „Парад физкультурников“ в Ленинграде, „Первое Мая“ и „Праздник св. Иоргена“. Показывая парад физкультурников, я предупредил тов. Сталина о том, что это рабочий экземпляр хроники, она не закончена, будет монтироваться и озвучиваться. Тов. Сталин на это ответил: „Тем лучше покажите, мы вам дадим наши указания“. После просмотра этой хроники тов. Сталин следующее сказал: „Нужно дать другую музыку, музыка должна быть синхронна, ритмична, парады нужно снимать массово, покажите на экране в нескольких кадрах движение колонн, а не отдельные отрывки, чем больше будет показано прохождение отдельной части, тем лучше выиграет парад, тогда и будет обеспечена его массовость и внушительность. Вас не должна смущать растянутость движения колонн, этого бояться не следует. Все пустоты отдельных кадров, встречающиеся в этом параде, выбросьте, исключите кадры танец с лентами, игру в лошадки. Проверьте весь заснятый материал и все, что может усилить парад, включите в эту хронику. Такая хроника, как „Первое Мая“, физкультурные парады – должны быть даны на экран в 2–3 частях, а не короткометражками“».

Шумяцкий записал, что «товарищами» «в общем картина „Семеро смелых“ признана хорошей, бодрой, интересной. Во время просмотра ряд т.т. начали подпевать песенку фильма». В этой песне смысловое ударение ставилось на словах: «Шлем привет, товарищ Сталин. Дома будем через год».

Завершая непростой год, 25 декабря 1935 г., на просмотре в «кремлевском кинотеатре» присутствовали «Вячеслав Михайлович, Анастасий Иванович, Климентий Ефремович, Лазарь Моисеевич, Светлана и Вася (дети Сталина)». Товарищи заговорили о музыке к фильму «Подруги» Лео Арнштама с музыкой Шостаковича. Фильм рассказывал о дружбе трех питерских девушек, которые после начала Гражданской войны записываются санитарками в рабочий отряд и защищают вторую столицу от наступавших белогвардейцев. Шумяцкий:

«И.В. просил показать (в третий раз) „Подруги“. Предварительно он очень хвалил этот фильм в беседе с Кл. Еф., считая его огромным по своему мобилизующему значению. Как и в первый раз кратко отметил лишь некоторые несуразности. Заявил, что фильм стоит в ряду лучших достижений советского кино.

Во время показа фильма давал объяснения, утешал Светлану, которая плакала. После просмотра сильно хвалил игру Каюкова, Чиркова, Жеймо и Пославского, а также и умелое мастерство молодого режиссера Арнштама. Б.Ш. отметил роль художественного руководителя С. Юткевича, без чего немыслима была бы эта постановка.

И.В. выразил неудовольствие характером музыки, лиризм которой не гармонирует с общим тоном ленты; отметил, что к тому же музыки чересчур много. Она мешает восприятию. Повторил свой первоначальный отзыв о речах в худож.[ественном] произведении. Закончил отзыв о „Подругах“ высокой оценкой. В.М. повторил это, указав, что видно люди обрели прочный путь и дают одно крупное произведение за другим».

Сталину в кинофильме «Подруги» не понравилась именно музыка и именно Шостаковича. Обычно музыка ему приходилась по душе. Если бы Шумяцкий был искренен, то он указал бы на еще бóльший промах, а именно на выбор сценариста фильма в лице Раисы Родионовны Васильевой, которая на момент выхода фильмы на экраны была арестована как троцкистка и отбывала пятилетний срок за «участие в контрреволюционной зиновьевской группе» в суздальском централе НКВД. «Неудовольствие» музыкальным оформлением станет дурным предзнаменованием для ШДД.

Это прохладное отношение вождя, а значит, и соратников к киномузыке ШДД объясняет то, что в январе 1935 г. по случаю широко праздновавшегося в СССР юбилея советской кинематографии он не был награжден орденом и ему не было присвоено почетное звание «Заслуженный деятель искусств». Для начала Сталин 17 декабря 1934 г. распустил кинокомиссию Оргбюро ЦК и взял наблюдение за киноотраслью в свои руки. В том числе и раздачу наград. В проекте указа ЦИК Союза ССР от 31 декабря имя ШДД претендовало на высокое звание заслуженного деятеля искусств РСФСР с общей для всех формулировкой: «В ознаменование 15-летнего юбилея советской кинематографии, за особые заслуги в деле создания кинематографии СССР». В списке из более 70 человек он был единственным композитором. Подразумевалось, что самым главным советским кинокомпозитором. Но 8 января 1935 г. Политбюро ЦК дало приказ сократить количество кандидатов и изменить формы награждения. Имя ШДД и многих других выпало из нового списка. В этом повороте документооборота был привкус горечи и несправедливости. Из 11 удостоенных высшей советской наградой – орденом Ленина – трое были соавторами Шостаковича – кинорежиссеры Ф. Эрмлер, Г. Козинцев и Л. Трауберг. Еще двое ими станут в будущем – А. Довженко и М. Чиаурели. В этом разделе никакого «сокращения» не было. Наоборот, дуэту Козинцев – Трауберг первоначально думали дать звание заслуженных деятелей искусств. Не получили кинодеятели и вожделенных автомобилей. Они должны были клянчить их каждый отдельно[116].

Получив известие о высоких правительственных наградах и прочитав приветствие Сталина советской кинематографии и лично ему, Борису Шумяцкому, тот немедленно ответил вождю «сердечной товарищеской благодарностью за всё, всё…». В лирическом воспоминании он признался, что «часто, когда бывали трудные минуты, я преодолевая отправительную скромность, шел к Вам». Примечательно, что ключевым эпизодом в этих хождениях по мукам был упомянут фильм, столь ценимый Сталины и музыку к которому написал Шостакович: «[…] Вы указали мне пути выбора наиболее нужной, яркой, выразительной тематики („Встречный“ и др.). Вы поставили перед кино задачу, чтобы наши фильмы перестали быть скучно-дидактическими, сформулировав ее в виде проблемы „занимательности“. Вы направили развитие советской кинематографии по пути сюжета, актерского мастерства, на борьбу с заумничаньем и формализмом. Вы поставили и решающую в кино проблему техники. Вы мобилизовали классовую бдительность художественного кино, давая мне предметные уроки великого искусства классовой борьбы в искусстве»[117]. Шумяцкий имел в виду в том числе запрещение фильма «Моя Родина» о борьбе с японской агентурой на границе Дальнего Востока. Упоминание о «заумничанье и формализме» напрямую было связано с «классовой бдительностью» и приближалось к опасной черте Уголовного кодекса. Год спустя эти псевдоправовые эстетические понятия смогут до последней буквы быть применены к «Леди Макбет».

На просмотре кинофильма «Подруги» в «кремлевском кинотеатре» присутствующие отметили тот факт, что акции ШДД на кинобирже пошли на снижение. Вскоре после этого произошел скандал с оперой «Леди Макбет», причины которого лежали намного глубже, чем сама опера на сюжет Лескова.

Общепринятый постулат из истории советской культуры гласит, что Шостакович подвергался публичной гражданской казни дважды. В 1936 г. – из-за формализма в его опере «Леди Макбет»/ «Катерина Измайлова». В 1948 г. – по вине того же формализма, но уже в связи с оперой советского композитора Вано Мурадели «Великая дружба». Итогом первой проработки стало то, что Шостакович больше не напишет ни одной оперы. В результате второй атаки новая, Десятая симфония (ор. 93) композитора будет представлена слушателям восемь лет спустя после создания предыдущей, Девятой (ор. 70) и только после смерти Сталина.

Редакционная (без подписи) статья «Сумбур вместо музыки», опубликованная в подвале на третьей полосе «Правды» во вторник 28 января 1936 г., утверждала, что опера ШДД «щекочет извращенные вкусы буржуазной аудитории своей дергающейся, крикливой, неврастенической музыкой». Архивные документы позволяют сделать вывод о том, что вождь на рубеже нового года ополчился не только на оперу Шостаковича, но и на «нездоровые» тенденции в музыке к советскому кино, о которых в статье не говорилось ни слова. То было типичной сталинской практикой. Публично бить в одну цель, подразумевать – другую, а результаты и достижения ждать в третьей. О такой замысловатой, но характерной сталинской тактике мы можем судить по стенограмме одного из кремлевских кинопросмотров, обнаруженной в бумагах Шумяцкого.

Почти что стенографическая запись беседы советских руководителей о статье в «Правде» сделана Борисом Захаровичем в ночь с 29 на 30 января. Разговор состоялся перед традиционным ночным просмотром двух кинофильмов («Семеро смелых» и «Дубровский»). В нем помимо Шумяцкого и Сталина участвовали председатель Совнаркома Молотов и нарком обороны маршал Ворошилов.

Шумяцкий записал:

«Клемент Ефремович (обращаясь к Борису Шумяцкому). А как выдумаете, поставлен в „Правде“ вопрос насчет музыки Шостаковича?

Борис Шумяцкий. Поставлен правильно. Я борюсь за ясную жизнерадостную, т. е. реалистическую, музыку уже ряд лет. Писал даже об этом неоднократно, в прошлом, например, году в „Правде“. С другой стороны, спорю крепко с композиторами насчет такого характера музыки, основанной на фольклоре, на истоках народной и лучшей классической музыки.

Иосиф Виссарионович. Да, я помню статью в „Правде“. Она правильно давала линию.

(В это время пришел Вячеслав Михайлович. Он также принял участие в беседе.)

Вячеслав Михайлович. А что это дало музыке в кино?

Борис Шумяцкий. Дало несколько неплохих симфонических и вокальных мелодий, например „Золотые горы“, „Гроза“, „Аэроград“, „Веселые ребята“ и ряд интересных, вернее сказать, лучших советских массовых песен: „Нас утро встречает прохладой“, Марш из „Веселых ребят“, „Каховка“ и др.

Иосиф Виссарионович. „Нас утро“ – это из „Веселых ребят“. Из этой картины все песни хороши, простые, мелодичные. Их обвиняли даже в мексиканском происхождении. Не знаю, сколько там общих тактов с народно-мексиканской песней, но, во-первых, суть песни проста. Во-вторых, даже если бы что-то было взято из мексиканского фольклора, это не плохо.

Клемент Ефремович. Нет, в мексиканстве обвиняли „Нам песня строить и жить помогает“, а „Нас утро встречает“ – это действительно из „Встречного“. А это разве Шостакович?

Борис Шумяцкий. Да, это его песня. Лично я полагаю, что Шостакович, как большинство композиторов, может писать хорошую реалистическую музыку, но при условии, если им руководить.

Иосиф Виссарионович. В этом-то и гвоздь. А ими не руководят. Люди поэтому бросаются в дебри всяких выкрутас. Их за это еще хвалят – захваливают. Вот теперь, когда в „Правде“ дано разъяснение, все наши композиторы должны начать создавать музыку ясную и понятную, а не ребусы и загадки, в которых гибнет смысл произведения. К тому же надо, чтобы люди умело пользовались мелодиями. В некоторых фильмах, например, вас берут на оглушение. Оркестр трещит, верещит, что-то визжит, что-то свистит, что-то дребезжит, мешая вам следить за зрительными образами. Почему левачество столь живительно в музыке? Ответ один – никто не следит, не ставит композиторам и дирижерам требования ясного массового искусства. Комитет Искусств должен взять статью „Правды“ как программу для музыкального искусства.

Если не возьмет, плохо сделает. Опыт кино в этом отношении должен быть также учтен.

Клемент Ефремович. Шумяцкий прав. Среди композиторов не все леваки. Там есть и Книппер, Дунаевский.

Борис Шумяцкий. Кабалевский и др. Есть, конечно, среди них и отдельные представители с выкрутасами. Не много закоренелых. Крепко поработав с ними, можно отвратить от загибов, от какофонии,

Вячеслав Михайлович. Об этом и идет речь. Статья дает вам карты в руки».

При обсуждении сценария «Конармии» (вероятно, авторства Бориса Лавренева) Сталин вернулся к теме оперы Шостаковича. Он говорил о задаче создания больших «воспитательных» фильмов. Но предупредил: «Не нужно только все вгонять в тоску, в лабиринт психологии. Не нужно, чтобы люди занимались никчемным философствованием». Шумяцкий подхватывает эту идею: «Мы намерены уже первую картину поставить, чтобы она излучала не мрак, а радость, не психологические провалы, а рост, подъем, чтобы она шла как песня». Сталин задал уточняющий вопрос: «Но не как музыка „Екатерины Измайловой?“» Шумяцкий ответил: «Именно как песня»[118].

Как песня Шостаковича «Нас утро встречает прохладой», но не как опера Шостаковича «Леди Макбет», которую Сталин называет «Екатериной Измайловой».

После ареста Шумяцкого его архив окажется в подвалах НКВД, а прах самого кинодеятеля попадет на угодья совхоза «Коммунарка» под Москвой. Сталинские указания немедленно будут с успехом проведены в жизнь в довоенной музыке Дунаевского к кинофильмам «Цирк» и «Волга-Волга», Хренникова к «Свинарке и пастуху», братьев Покрасс к «Если завтра война», Хачатуряна к «Маскараду», Прокофьева к «Александру Невскому». Но прежде всего – в киномузыке самого Шостаковича. В результате «суровой, но справедливой партийной критики» именно он окончательно станет главным советским кинокомпозитором. В традициях своих песен, но не опер.

Сделаем несколько предварительных выводов и обобщений. В нарративе номенклатурной биографии ШДД для этого накопился определенный материал.

В 1940 г. ему первому среди коллег будет вручен орден Трудового Красного Знамени за музыку к апофеозным фильмам довоенного сталинизма «Трилогия о Максиме» (ор. 41, ор. 45, ор. 50) и особенно за две серии «Великого гражданина» (ор. 52 и ор. 55), в котором будет рассказана история жизни и смерти Кирова. Куратор довоенной культуры, экс-генпрокурор, а тогда зам. председатель СНК по вопросам культуры Андрей Вышинский выдвинет композитора на орден Ленина, но Сталин такое предложение не поддержит. В 1941 г. первую среди советских композиторов Сталинскую премию 1-й степени Шостакович получит, хотя формально за фортепьянные квинтет, но опосредованно и за вклад в киномузыку. Вообще Шостакович, не стремившийся в открытую к номенклатурным почестям и знакам отличия, умудрялся получать их с молодости и с завидным постоянством.

После редакционной статьи в «Правде» Шостакович впервые захотел написать Сталину. Даже рвался на прием. Но его отговорили, посчитав это излишним. Ведь к киномузыке Шостаковича у товарищей претензий не было. В итоге выволочка 1936 г. не сыграла существенной роли в номенклатурной судьбе композитора, не повлияла на его выдвижения на звания, награды, должности, пайки, на получение жилплощади и автомобилей. Ему просто высочайше было указано на то место в имперской табели о рангах, где он, государев слуга, должен работать. А именно в кинематографии. Сначала на «Ленфильме», а после окончательного переезда в 1943 г. в Москву – на «Мосфильме».

В январе 1936 г. Сталин своей суровой критикой оперы «Леди Макбет» («Оркестр трещит, верещит, что-то визжит, что-то свистит, что-то дребезжит, мешая вам следить за зрительными образами. Почему левачество столь живительно в музыке?»), растиражированной неизвестным и документально недоказуемым автором в анонимной редакционной статье в «Правде», по праву главного работодателя СССР направил Шостаковича на исключительное создание киномузыки. Это станет своеобразной охранной грамотой композитору. Ведь фильм не мог выйти на экраны без фамилии композитора, которая шла в титрах в первой пятерке имен – после сценариста, режиссера, оператора и художника. Никто не посмеет этого человека арестовать, а тем более предать суду без высочайшей санкции, потому что это поставит под угрозу выход данного фильма в свет и его демонстрацию на киноэкранах страны. Такое окажется экономической диверсией.

Уже через три недели после публикации «Сумбура», 19 февраля, в стране начинается массовый показ фильма Лео Арнштама на музыку Шостаковича «Подруги», так понравившегося Сталину. Фильм рассказывал о трех питерских девушках, которые жили в домах Российско-американского товарищества резиновой мануфактуры. С началом Гражданской войны они записываются санитарками рабочего отряда. Эта кинолента первой киномастерской «Ленфильма» под художественным руководством Сергеем Юткевича была посвящена «Ромену Роллану, другу Советского Союза». Шумный успех фильма подсказал ШДД механизм не только преодоления конъюнктурных трудностей, но и залог выживания и триумфа. Работать нужно в нескольких измерениях. С благословления вождя и без оного. Неудача в одном позволяла быстро и безболезненно переходить в другой, а затем в третий, и так до бесконечности.

В 1936 г. в августовском номере тайного для всей страны и мира ведомственного журнала «На штурм трассы» был опубликован заверенный факсимильной подписью Шостаковича отзыв «о ряде музыкальных произведений каналоармейцев Дмитлага». Дмитлаг – Дмитровский исправительно-трудовой лагерь НКВД СССР под Москвой. «Каналоармейцы» – заключенные, работавшие на строительстве канала Волга – Москва – ударной стройке второй сталинской пятилетки. Канал был наследником Беломорстроя, не понаслышке знакомого ШДД с 1933 г. Он должен был превратить Москву в «порт пяти морей». Здесь заключенные не просто работали. В ходе изнуряющего труда они «перековывались» и «исправлялись». «Перековкой» называлась главная многотиражка стройки. Важной частью этой закалки и рождения нового человека была культурно-просветительная работа в лагере. В ней большая роль отводилась хоровому пению, музыке, театру[119].

В десятках биографий Шостаковича, сотнях статьях и свидетельствах о его мученичестве и жертвах, которые он якобы перенес от советской власти и ее репрессивно-карательного аппарата, этот краткий, в три параграфа, отзыв отсутствует так же, как его профсоюзная путевка за три года до этого на ознакомительную туристическую «экскурсию» в другой лагерь – предтечу Волги – Москвы, на Беломорско-Балтийский канал ГУЛАГа ОГПУ СССР.

От той командировки в публицистике Шостаковича не обнаружено материальных следов. На этот раз документ перед нами. Хотя он десятилетиями скрывался в архивных спецфондах и был выведен на свет божий подвижническими исследованиями историков строительства грандиозного канала. В частности, бывшего главного редактора газеты «Дмитровский вестник» Николая Алексеевича Федорова.

Не позднее августа 1936 г. Шостакович торжественно провозглашал:

«Я просмотрел ряд музыкальных произведений каналоармейцев Дмитлага. Все они стоят на хорошем уровне. Некоторые лучше, некоторые хуже.

Хочется сказать руководителям музыкальной самодеятельности Дмитлага, чтобы они как можно больше выявляли композиторов из среды каналоармейцев. Среди прослушанного мною есть много талантливого, свежего. Много хорошего вкуса в обработках тов. Розанова. Прекрасный напев для балалайки тов. Стручко. „Ветер“ Шевченко прямо говорит о большом даровании автора.

А самое главное – работать и учиться.

(подпись) Д. Шостакович»[120].

Композитор научился писать лозунгами. Его отзыв был опубликован на с. 32 в № 8 (25) журнала «На штурм трассы» за 1936 г. Этот ежемесячный литературно-художественный журнал издавался культурно-воспитательным отделом Дмитлага НКВД. Его печатали тиражем 3200 экземпляров в лагерной типографии. Ответственным редактором состоял по совместительству не кто иной, как сам начлага (одновременно зам. начальника ГУЛАГа НКВД) старший майор госбезопасности Семен Фирин. Обложки журнала были цветными и изготовлены в модном конструктивистско-лефовском стиле. По форме он напоминал главный экспортно-пропагандистский издательский продукт Страны Советов – горьковский журнал «СССР на стройке», который в наши дни сделает честь любому антикварному аукциону. Разумеется, на его обложке не стояло обязательного для советской печати призыва из «Манифеста Коммунистической партии» Маркса и Энгельса: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Вместо этого красовался другой, сталинский, призыв, который приветствовал всех обитателей архипелага ГУЛАГ: «Труд в СССР стал делом чести, делом славы, делом доблести и геройства». На всякий случай там же было напечатано грозное предупреждение: «Не подлежит распространению за пределы лагеря».

Последнее требование было скрупулезно выполнено Шостаковичем. Об этих музыкальных консультациях, оказанных большому лагерному начальству не позднее конца лета 1936 г., он не распространялся ни в близких кругах, ни на собраниях, ни в интервью. В сохранившихся письмах конфидентам (Соллертинскому и Шебалину) не найти об этом ни слова. Нет свидетельств того, что он об этом поведал Исааку Гликману или Левону Атовьмяну. «Правда» и «Советское искусство» также не сообщили об этом важном этапе в политической перестройке композитора. Кромешная тайна была сохранена при жизни и не нарушалась без малого полстолетия после его кончины.

Вернемся в август 1936-го. Всего лишь полгода с небольшим до этого композитора «проработали» в центральном органе партии и на многочисленных собраниях в Москве и Ленинграде. Сталин иносказательно, но авторитетно и весомо посоветовал соратникам и командующему кинофронтом сосредоточить внимание провинившегося на киномузыке. Вдруг посреди своей собственной «перековки» усердно перестраиваемый попутчик выплывает на трассе гулаговского строительства канала. Но промелькнул здесь тайно, засекреченно, как какой-то весьма оберегаемый из-за своей ценности агент. Как такое могло произойти в принципе?

Откуда у ШДД был выход на внушавшую смертельный ужас структуру? Оставим в стороне благоприятное впечатление, которое он мог произвести на товарищей с Лубянки во время разбирательства «Дела Квадри» в 1928–1929 гг. Очевидно, что в их глазах он высоко зарекомендовал себя инициативной поездкой на Беломорско-Балтийский канал в 1933-м. Напомним, что он, как профессионал, соблюдал правила конспирации и не рассекретил ту памятную «экскурсию». Кроме того, на Лубянке не вызвала никаких нарицаний его работа с профессиональным (кадровым) чекистом Фридрихом Эрмлером. Сначала над фильмом «Встречный», а летом 1936 года – на подступах к грандиозному антитроцкистскому боевику «Великий гражданин». У ШДД была доказаемая связь с центральными структурами НКВД через старшего майора госбезопасности Домбровского, который после служебного перевода из Ленинграда продолжал занимать руководящие должности областного масштаба в регионах, примыкавших к Москве. В непростые для себя дни марта 1935 г. ШДД регулярно посещал Домбровского в лубянской больнице. 14 сентября 1935 г. Политбюро освободило его от работы начальником управления НКВД по Ивановской области, и он был направлен на аналогичный пост в Курск. Но уже 17 марта 1936 г. Домбровский переутвержден Политбюро начальником УНКВД по Калининской области. Это именно тот топоним, что мы ищем. На территории Калининской области у Иваньковского водохранилища заканчивался грандиозный канал Волга – Москва. Домбровскому ничего не стоило вызвать композитора на этот объект в командировку для музыкальной консультации. А заодно встретиться у домашнего очага втроем, вместе с очаровательной супругой Генриэттой. Галочку в графе «Культурно-просветительная работа с видными представителями советской интеллигенции» мог получить и сам Домбровский. В итоге поездка ШДД на гулаговскую стройку состоялась, став ярким и убедительным примером лояльности гражданина советской власти, его искренней и глубокой перестройки как беспартийного большевика. Хотя удивленное общественное мнение в синхронном измерении, не говоря уже о восторженных исследователях творчества композитора в будущем, могло бы задать несколько неудобных вопросов. Подобно тому, что озвучил Пастернак в своем стихотворном посвящении, обращенном к Маяковскому и написанном на экземпляре сборника «Сестра моя, жизнь»:

«Богадельнею» для ШДД летом 1936 г. стала гулаговская стройка. Пять лет спустя такой богадельней станет ансамбль песни и пляски НКВД. Категории «неподдельности пути» или его «искренности» не поддаются научному доказательству, объективному осмыслению или академическому опровержению. Это – квазирелигиозные феномены. В аутентичность искренности можно только верить или нет. Но «своды» культпросветотдела такой документально доказуемой «богадельни», как главный гулаговский гигант второй сталинской пятилетки, действительно доказуемая упрямая вещь. Это – конкретно осязаемый аргумент, от которого трудно отказаться, а отмахнуться еще сложнее. Индивидуальная поездка. Тайная. Не в составе массовой делегации, как на Беломорканал в 1933 г. Или будущая разрекламированная поездка московских композиторов на канал Волга – Москва в апреле 1937-го. Которую многие исследователи истории советской музыки почему-то из всех ее участников ставят в вину и укор одному Тихону Хренникову.

Войдя в такую «богадельню», каким же образом и насколько быстро Шостакович из нее вышел? Если вышел на свет божий вообще?

Дмитлаг выпускал не только иллюстрированный подарочный журнал «На штурм трассы» и газету «Перековка» (логическое продолжение газеты строителей Беломоро-балтийского канала, издававшейся под таким же заголовком). Приложением к газете выходили сборники «Музыкальной библиотеки» с нотами и песнями. Таких появилось на свет пятнадцать штук. Например, «Три песни» – первая для балалайки («Мечты» Э. Стручко), 2-я и 3-я – для пения без сопровождения («Ветер» Г. Шевченко и «Песня о бетоне» П. Рогова). К «Песням стройки» под названием «Мой канал» (соло, дуэт, хор) Розанова вступительную статью написал лично Семен Фирин. Этот сборник стал совместным проектом лагеря с главным музыкальным издательством страны Музгизом. Розанов был едва ли не официальным композитором Дмитлага. Для голоса и фортепьяно он сочинил две лирические песни («Осень» и «Вечер» на слова Вениамина Калентьева) и марш «Тридцатипятники» о тех, кто был осужден по 35-й статье УК РСФСР. Многие из них были представителями благородного воровского мира, т. н. «блатниками». Советская власть перековала и убедила работать на благо социалистической родины даже их – закоренелых воров в законе.

Шостакович в своем кратком отчете об этом без преувеличения важном (а главное, доказуемом) событии в своей политической биографии оставался до мозга костей верным всем и вся. Прежде всего самому себе и главному качеству – противоречивой неоднозначности и хронической двойственности. Он с места в карьер произносит свое привычное: «Все они стоят на хорошем уровне. Некоторые лучше, некоторые хуже». Не придерешься. Такое он будут твердить до конца своей жизни. «С одной стороны». «С другой стороны». В результате никаких сторон не оставалось. «Ни рыба ни мясо». (Эту поговорку повторял сам Сталин.) ШДД говорит, что «просмотрел ряд музыкальных произведений». Работал с опубликованными нотами? Затем, не переводя дыхания, судит об их живом исполнении: «среди прослушанного мною». В первом случае он мог побывать в спецхране библиотеки лагеря. Во втором – в лагерном клубе или Доме культуры живьем послушать музыку и пение в исполнение заключенных. Входил в прямой контакт с миром советских лагерей и тюрем. Он же любил быть зрителем экстремального экзистенциализма судебных процессов? Вот и получил доступ к их логическому продолжению. К сердцевине исправительно-трудовых лагерей. Там приговор и преступление. Здесь – наказание.

Для конкретной оценки Шостакович выбрал трех товарищей – зэка: «Много хорошего вкуса в обработках тов. Розанова. Прекрасный напев для балалайки тов. Стручко. „Ветер“ Шевченко прямо говорит о большом даровании автора».

Эта троица объединена оценкой «много талантливого, свежего». Самым замечательным в этом трио видится Александр Семенович Розанов. Перед нами его фотография, сделанная до ареста и заключения в лагере. Питерский денди с огромным сократовским лбом. Жидкие волосы. Аристократическое лицо арийского типа и хищные белые, здоровые передние зубы. Открытая симпатичная улыбка. Блеск в глазах. Фрак и артистическая бабочка. Не знай, что фото сделано в послереволюционном Ленинграде, можно было бы подумать, что это открытка из Берлина времен Веймарской республики, или веселого Парижа, или на худой конец из беззаботной межвоенной Варшавы. Но это – красный Петроград очень некровожадных и пока всеядных на разные типы поведения 1920-х гг.

Розанов начал заниматься музыкой со своей тетей Александрой Розановой-Нечаевой. Затем его педагогами в Ленинградской консерватории стали пианист Леонид Николаев и композитор Василий Калафати. К 1931 г. он окончил два факультета ЛГК. Но, увы, в 1933 г. денди арестовали. Тогда, во время очередной всесоюзной кампании, под жернова попали тысячи людей. Первые два года Розанов работал на строительстве канала Волга – Москва. Затем студент прославленной консерватории возглавил лагерный ансамбль. Делал аранжировки и сочинял собственные произведения на гулаговские темы. Его ударная работа на культурном фронте будет отмечена. Она спасет музыканта. Весной 1937 г. он будет освобожден, не арестован немедленно и повторно, как многие каналоармейцы. Посему не расстрелян и не сгинул на ежовско-бериевском гулаге. Первые годы после освобождения он проживет в захолустном уральском городке Кировск. На Неву вернется в самом начале 1944 г., еще во время блокады. Прямиком с фронта Великой Отечественной для работы в ансамбле ленинградского Дворца пионеров и школьников.

Была ли фамилия Розанов знакома Шостаковичу? Разумеется. Еще как! Близкий знакомый Розанова петербургский поэт Александр Семенович Танков свидетельствовал в интервью поэтессе и журналистке Татьяне Анатольевне Вольтской о родословной композитора:

«Один его дед был первым настоятелем Дрезденского православного собора, а другой его дед был военным в небольших чинах – барон Икскуль из очень старинного эстляндского рода. Тетя его была очень известным профессором консерватории – Александра Александровна Розанова-Нечаева, чьим учеником был Шостакович. Поэтому в детстве Александр Семенович Шостаковича часто встречал в доме тети, они вместе занимались на одном фортепьяно. Он вспоминал, как Шостакович с некоторым неодобрением смотрел, как дети в доме из кастрюли что-то подъедают, поскольку Шостакович был более чопорный в этом смысле. Хотя у Розанова тоже была семья дай Бог всякому – в детстве они день говорили по-немецки, день – по-французски в семье. Поэтому по-французски он говорил так, что когда он в 80-е годы попал во Францию к своим родственникам, приходили французы послушать, какой бывает французский язык»[121].

Танков считает, что композитор попал в лагерь в 1932 г., а на поселение его выпустили в 1935 г. Сведений о его реабилитации не обнаружено. Скорее всего, статья была не политической и по ней реабилитировали неохотно. В любом случае внуку барона повезло. Не арестуй его в 1932-м или в 1933-м, он бы сгинул в кировский поток во время операции «Бывшие люди», а тем более в большую чистку. Так, его родная сестра Ольга Семеновна Сахарова (Семенова) была сослана в Восточно-Казахстанскую область, в Зыряновский район, в забытую Богом деревню Кутиха. С молодости Александр Семенович дружил со Святославом Рихтером. В лагере его соавтором был поэт и заключенный Вениамин Келентьев. Он написал стихотворение «Рождение песни». Его положил на музыку Сергей Протопопов – многолетний соратник Бориса Яворского, также попавший в лагерь, который более чем прекрасно известен Шостаковичу, который останавливался у них в дома во время приездов в Москву. Так, за публичной похвалой ШДД в адрес Розанова тянулся шлейф других контактов композитора. Тропинки ассоциаций терялись в кружевах сентиментальных воспоминаний о навсегда ушедшем мире. Нужно быть справедливым. По-видимому, высокая оценка Шостаковичем музыкального творчества «культурной части» гулаговского учреждения положительно повлияла на судьбу ее служителей. Розанов, Калентьев и Протопопов будут освобождены, не переарестованы потом, а некоторые из них доживут до глубокой старости.

На этот раз фортуна улыбнулась и самому ШДД. Его заметка в журнале была напечатана под последний, третий звоночек уходящего в тот же ГУЛАГ и в те же казематы Лубянки поезда уже с руководством только что обследованного им спецобъекта. 24 июля на пароходе по недостроенному каналу пропутешествовал премьер Молотов. Он направил Сталину в Москву и вице-премьеру Власу Чубарю шифровку: «Без укрепления Наркомлеса новыми силами дело с лесом не улучшить, а это крайне необходимо. Прошу утвердить вторым замом Наркомлеса Когана с Волга – Москва канал»[122]. Старший майор госбезопасности Лазарь Коган был начальником строительства канала (до этого – Беломорстроя). Замена начальников в советских микрокосмосах никогда ничего хорошего не предвещает. В данном случае она грозила проблемами их проектам, а главное, их «людям». 26 сентября из своего насиженного лубянского кресла будет молниеносно и безболезненно изъят Генрих Ягода. Формально переведен в кабинет в здании Центрального телеграфа на переименованную в улицу Горького Тверскую. Реально же он под прикрытием заслуженного отпуска отправлен в контролируемую полуизоляцию. Еще накануне Генрих Григорьевич готовил бумаги о присвоении имени первого секретаря ЦК КП(б) Грузии Лаврентия Берии пограничному отряду в Армянской ССР. Неожиданно для всех прогремел аппаратный взрыв. Канал Москва – Волга, его руководитель Фирин, все связанные с ним кадры, вплоть до руководителей культпросветотдела и работников журнала, газеты, клуба, в одночасье станут токсичными элементами, от которых следовало разбегаться во все стороны. Шостаковича этот скандал, несущий смерть, задеть не успел. Хорошо бы он выглядел в роли музыкального рупора выкормышей из банды Ягоды.

ШДД в очередной раз повезло. Не замаравшись, он остался в ладах с главными игроками Советского государства. Зафиксировал Лубянке свою услужливую позицию консультанта для будущих поручений и заданий. Созданному на рубеже нового года всесоюзному Комитету по делам искусств при Совете народных комиссаров СССР доказал действенность своей творческой перестройки. Для себя удовлетворил любопытство знакомства с запредельным миром советского Аида. Заодно с большой долей вероятности повидал, очно или заочно, старых знакомых и в чем-то облегчил их трагическую участь. Одним словом, остался верен своей многоликости.

Процесс советизации и большевизации композитора проходил весьма успешно. Новым примером этого стало то, что в феврале 1937 г. ШДД получает штатную должность ассистента в Ленинградской государственной консерватории. Этот факт также никак не соответствует создавшемуся образу гонимого и затравленного индивидуума. Внятного, помимо слухов и свидетельств, объяснения ему нет. Ибо логичного, не связанного с тайной и подспудной историей советской культуры ответа на этот парадокс дать нельзя. Как и почему в разгар учебного года, в дни, когда в Москве готовился разгромный пленум ЦК ВКП(б), на партийно-государственном уровне узаконивший большую чистку, ШДД получает штатную должность во второй по значению консерватории страны – Ленинградской имени Римского-Корсакова? Кто принял это решение? На основании каких документов и полномочий?

Раскритикованный на уровне Сталина и узкого круга Политбюро ШДД не только оставлен на перевоспитание в киноиндустрии (теперь нам это доподлинно известно), но и допускается к святая святых – к воспитанию и образованию советской молодежи, к профессорско-преподавательской деятельности в высшем учебном заведении общесоюзного (федерального) значения. Здесь явно какая-то аномалия. Если смотреть на это с позиций «сталинского гулага» и пресловутого «чемоданчика», с которым ШДД, по устоявшейся квазирелигиозной легенде, не расставался в ожидании ареста и сидел с ним на лестничной площадке у железной двери лифта, то аномалия налицо, а потому особо останавливаться на этой детали не следует. Если выстраивать факты, то ничего экстраординарного нет. В январе 1937-го в его биографии зафиксирована сверхэлитная гостиница «Москва», или, как она тогда называлась, «имени Моссовета». В те дни в столице идет Чрезвычайный съезд Советов РСФСР, а главное, закулисная работа над обеспечением успеха Декады грузинского искусства в Москве. Кому, как не Шостаковичу, поручить кураторство этого проекта. В те дни завертелась работа над сверхсекретным кинопроектом «Великий гражданин», который проходил под личным руководством Сталина. Кому, как не Шостаковичу, писать музыку к этому сталинскому спецзаказу. В этой кремлевской цепочке постоянная работа в Ленинградской консерватории выглядит логичным звеном. Сталин был благодарным верным ему слугам. Это отмечено в мемуарной литературе и подтверждается архивно-историческими первоисточниками. Сталинская Конституция, принятая накануне, провозглашала, что труд – это не только право советского гражданина, но и его почетная обязанность. Тридцатилетний Шостакович не мог дольше оставаться свободным художником. Он должен был окончательно возмужать, а это означало получить официальную трудовую книжку с записью в ней о начале трудового стажа.

Главным и самым непревзойденным мистификатором биографии Шостаковича был сам Шостакович. В неопубликованной «Автобиографии», написанной в начале 1939 г., он утверждал: «В конце 1936—37 уч.[ебного] года (так в тексте. – Л.М.) я поступил в Ленинградскую Консерваторию в качестве исполняющ.[его] должность профессора по инструментовке. Осенью 1937 г. я стал заниматься и по практическому сочинению. Этими двумя предметами (практическое сочинение и инструментовка) я занимаюсь в Консерватории по сей день»[123]. Требуются уточнения. Конец любого учебного года в системе советского высшего образования – май и июнь. Февраль – отнюдь не «конец учебного года», а начало его второго семестра. Да и название первой официальной и постоянной, на полную ставку, работы в его жизни было передано не точно. В трудовой книжке под датой 15 февраля 1937 г. стоит: «Исп.[олняющий] обяз.[анности] профессора по классу спец.[иальной] инструментовки». «Исполняющий должность профессора» – это не «исполняющий обязанности профессора». К новичку пока присматривались. Окончательный приказ о назначении появится только 5 апреля 1937 г. (№ 24. П.3). Отдел кадров консерватории сделал ему еще одну поблажку, санкционировав запись в трудовой книжке о том, что его «общий стаж не подтверждается документами». Появился исполняющий обязанности профессора из ниоткуда. Цифра в «пятнадцать лет до поступления в Консерваторию» магически записываются «со слов» заявителя. Следовательно, у принятого на работу был высокий кредит доверия и не менее высокие поручители и покровители[124]. В Смольном? В Большом доме? Вряд ли это был Тухачевский, звезда которого после смерти маршала Пилсудского начала резко затухать. Композитор старательно запутывал хронологию своей жизни. Только 23 мая 1939 г. ассистент будет «утвержден в ученом звании профессора по кафедре композиции». Уже без приставки «и. о» и не по инструментовке, а как композитор. Высшая аттестационная комиссия утвердит это решение 27 мая (Протокол ВАК № 22 п. 40). В 1937-м на утверждение – семь недель на раскачку и испытательный срок. В 1939-м – четыре дня. Есть разница? Ответ очевиден.

ШДД пришел на работу в свою alma mater в очень непростое время. Cистема музыкального образования в СССР к середине 1930-х гг. подошла к критическому рубежу. Накопились проблемы и вопросы, которые требовали радикального решения. Для этого были необходимы политическая воля и вмешательство высшего руководства страны. Воля материализуется. Вмешательство последует. Перестройка станет совокупной частью глобальной реформы системы просвещения, начального, среднего и высшего образования, наведения порядка в педагогической науке (кампания по «борьбе с педологическими извращениями в системе Наркомпроса») и в самих основах воспитания. Биографически и хронологически это объясняется тем, что в семье главного архитектора Pax Sovetica Сталина подрастали двое детей школьного возраста. Его сыну Василию в 1936 г. исполнилось 15 лет, а дочери Светлане – 10. Наблюдая за их учебой в начальной и средней школах, просматривая путаные и бездарные учебники, видя безобразного качества тетради и карандаши, Сталин не мог не осознать назревшую необходимость революционных изменений в системе советской школы. Не мог он не сравнивать своих детей с одареными отпрысками, в том числе с юными музыкантами-вундеркиндами, и не задаться вопросом: почему в Стране Советов нельзя было наладить массовое производство юных гениев?

В этом контексте связи личного и общественного вряд ли покажется случайным совпадением то, что в ЦК и в Комитете по делам искусств после появления редакционных (анонимных), а также подписанных именами Керженцева, Кеменова, Заславского и др. директивных статей по многим вопросам советской культуры и искусства начинает разрабатываться, а затем семимильными шагами материализовываться перестройка советского музыкального образования. Для начала нужно было оценить масштабы кризиса. За двадцать лет после победы революции в СССР было создано 7 новых консерваторий, 41 музыкальный техникум (училище среднего звена), 132 детские музыкальные школы. Общее количество учащихся в 10 консерваториях и 80 техникумах составило к маю 1936 г. 12 076 человек, а вместе с детскими школами превышало 40 тысяч. Цифры впечатляли, но они не обеспечивали самовоспроизведения системы и ее дальнейшего развития. В 1936 г. выпуск трех консерваторий даст только 17 педагогов для техникумов. Для сравнения: Московской и Ленинградской областям, а также Украине требовалось по 3 тысячи организаторов хоров. Для одного Азово-Черноморского края – 460 человек. Московская консерватория выпускала по одному хоровику в год, а Ленинградская – девять. Свердловская, Минская, Бакинская и Саратовская консерватории – ни одного. Это в 346 раз было меньше потребностей. А ведь вся страна от мала до велика хотела петь массовые песни и участвовать в хорах, ибо вождь сказал: «Жить стало лучше, товарищи. Жить стало веселее. А когда весело живется, работа спорится». Сказал на том совещании стахановцев, на котором присутствовал и ударник музыкального фронта ШДД.

Кризис проявился и с положением дел с советскими оркестрами. В 1936 г. все 10 консерваторий, вместе взятых, выпустили лишь один состав симфонического оркестра. Председатель Комитета по делам искусств при СНК СССР Платон Керженцев в своем развернутом меморандуме, направленном в мае 1936 г. в ЦК и СНК, указывал: «Развитие симфонической музыки в стране вплотную упирается таким образом, в отсутствие кадров оркестрантов вообще и по указанным дефицитным специальностям в частности (альт, габой, фагот, флейта)». Недостаточен выпуск оперных артистов. Не готовят артистов хоров. Не хватает драматических теноров и сопрано, которых в наших консерваториях попросту нет. Выпускники оседают в столичных городах. Другая нерешенная проблема – низкое качество подготовленных музыкантов. Приемные экзамены показывают низкий уровень знаний окончивших музыкальные техникумы. Среди учащихся периферийных техникумов 78 % получили неудовлетворительные оценки по слуховым предметам, 82 % неудов по гармонии, а по дисциплине «История музыки» никто из них не получил «отлично». Есть серьезные недостатки в методах преподавания, «лекции по истории музыки не подкрепляются общеисторическими знаниями студентов (а в периферийных техникумах отсутствует подчас и у преподавателей) и вместе с тем не насыщены конкретным музыкальным материалом». «Библиотеки ютятся в чуланах и крайне бедны». В консерваториях не найти грампластинок с записями, не оборудованы кабинеты электрической, магнитной и звуковой звукозаписи. Безобразно обстоит дело с программами, учебниками, нотами, отсутствуют стабильные программы и для музыкальных училищ. Наконец, тираж изданий композиторов-классиков настолько мал, что даже студенты в Москве и Ленинграде не могут приобрести этих изданий. «Учащиеся очень плохо знают музыкальную литературу и мало слушают музыкальные произведения в исполнении крупных исполнителей». Потребности в инструментах обеспечены на одну восьмую. Средний возраст роялей в техникумах от 20 до 50 лет, то есть многие изготовлены задолго до революции, при Александре III.

Работа в Ленинградской консерватории представляла для Шостаковича серьезное испытание еще и потому, что там особенно остро стоял вопрос с заработками профессоров. Оплата труда в консерваториях снижена вдвое и втрое по сравнению с другими вузами. Профессор, народный артист республики пианист Гольденвейзер получает 358 рублей в месяц за 92 часа работы, з.д.и. скрипач Лев Цейтлин – 344 рубля за 77 часов, композитор профессор Николай Мясковский – 300 рублей за 60 часов лекционного курса. Это в Москве. Профессор Ленинградской консерватории народный артист РСФСР, тенор Иван Ершов за 288 часов педагогической работы получает в месяц 600 рублей. Константин Миньяр-Белоручев и Анастасия Вирсаладзе в Тифлисе за 4–6 часов ежедневной работы в консерватории – по 500 рублей. От этого качество учебной работы терпит ущерб, растет совместительство. Профессор МГК, певец, дирижер и вокальный педагог Николай Сперанский одновременно преподавал в консерватории, в Узбекской музыкальной студии, в Центральном доме Красной армии, работал на радио, руководил несколькими музыкальными кружками. Профессор МГК певица Вера Туровская трудилась в консерватории, в двух техникумах, в Татарской оперной студии, руководила вокальным отделом Музыкально-театрального училища имени Глазунова, давала уроки актерам Театров имени Станиславского, имени Немировича-Данченко и Театра оперетты. С Туровской вопрос будет разрешен с помощью ее ареста в 1937 г. как члена семьи изменника Родины «за недоносительство» на мужа инспектора Госбанка В.И. Туровского, расстрелянного по обвинению в «контрреволюционной троцкистской деятельности». При всем при том ШДД пошел на постоянную работу в консерваторию. Трудовая книжка была превыше всего. Деньги он заработает в кинематографии. Жене и рожденной в 1936 г. маленькой Гале нужны были спокойствие и уверенность в завтрашнем дне.

Если денег не хватало на достойные зарплаты профессорам, то со студенческими стипендиями была полная катастрофа. В Гнесинском техникуме они составляли по 64–78 рублей в месяц. С ноября 1935 по март 1936 г. из 136 учащихся и 19 вокалистов там прекратили занятия 16 оркестрантов. В общежитиях в одной комнате живут от 8 до 20 человек. Готовясь к экзаменам, все одновременно играют на разных инструментах. ЛГК фактически превратилось в городскую консерваторию для ленинградцев. Общежитий для иногородних хватает только на 20–25 % контингента. В лучшем консерваторском общежитии страны – Трифоновском в Москве – в комнате № 7 живут 14 человек. Из них: два трубача, один валторнист, один гобоист, два скрипача, два певца, один теоретик, один кларнетист, один композитор и т. д. В комнате № 51 Дмитровскогого общежития живут три семьи: двое высоокодаренных детей (одна скрипачка и ее сестра-виолончелистка) и их мать, а также другой скрипач с матерью. В той же комнате живет композитор и пианист, зав. музыкальной частью и дирижер Театра рабочей молодежи Василий Дехтеров с матерью. В Омске под общежитием расположена конюшня. В г. Горьком на одного студента в общежитии приходится 2,3 м² площади. В национальных республиках дела обстоят еще хуже.

Особый проблемный комплекс вопросов был связан с музыкально одареными детьми, вундеркиндами. О них Сталин дал четкие указания при посещении Московской консерватории в апреле 1932 г. и во время их визита в Кремль в мае 1933 г. Но многие ценные указания, как это часто бывало в России, оказались благими пожеланиями. Неудовлетворительно поставлено воспитание вундеркиндов в детской группе МГК. Здесь отмечен «ряд нездоровых явлений в среде детей и их родителей». Это касалось таких всесоюзно известных имен, как Буся Гольдштейн, Роза Тамаркина, Арнольд Кац и Марина Козолупова. Оказалось, что их общий культурный уровень был ниже детей общеобразовательных школ. Причина – в плохой постановке учебы и бытового обслуживания. Меморандум Керженцева констатировал: «Вредное влияние оказывают взрослые студенты, с которыми они живут и учатся в одном помещении, и многие родители, большинство из которых заинтересовано не в нормальном воспитании детей, а в ложно понимаемой ими „карьере“. Родители восстанавливают детей друг против друга, разжигают в их среде нездоровую атмосферу, неприязнь и вражду, а студенты прививают им блатной язык, просвещают в разные богемные истории, анекдоты и т. д.». Жилищно-бытовые условия чрезвычайной тяжелы. Так, семья скрипача из Киева Ростислава Дубинского и Брославские живут в одной комнате. Третий с матерью снимает угол в комнате, где живут 5 человек. Четвертый живет в Серпухове и встает в четыре утра, чтобы попасть на улицу Герцена к началу занятий. На всю Москву выделено всего 36 стипендий по 300 рублей, а одаренных детей в столице проживает до 200 человек. В Ленинграде – 21 стипендия на 164 ребенка.

Выводы были сделаны. Увы, без предложений: «Проведенное Комитетом по делам искусств совещание в составе свыше 200 профессоров и преподавателей консерваторий всех союзных республик и других музыкальных учебных заведений полностью подтвердило обрисованное выше состояние музыкального образования в стране. Все изложенное характеризует значительное отставание дела музыкального образования. Вопросы правильной организации музыкального образования имеют решающее значение для подъема всей музыкальной культуры страны»[125].

В таких условиях, с такими студентами, с такими консерваториями пришлось начинать работать Шостаковичу. В контексте глубочайшего кризиса музыкального высшего образования в стране. Ради чего Шостакович становится профессором консерватории? Еще раз повторим, что законы жизни требовали, чтобы у него была постоянная работа и трудовая книжка. Он получает формальную приписку к престижнейшему советскому вузу и тем самым социальную, материальную и политическую защиту. Никто не посмеет не только арестовать его, но даже подвергнуть несанкционированной проработке без разрешения вышестоящих организаций, по крайней мере Смольного, а в случае с кинофронтом – Кремля. Давало ли это материальные выгоды? В денежным смысле нет. Почти никаких. Композитор мог считать себя «мобилизованным и признанным». Как в годы военного коммунизма, на обязательные работы в составе так любимых Троцким трудовых армий.

1 мая Тухачевский стоял на нижнем ярусе у трибуны Мавзолея во время военного парада на Красной площади. Вместе с четырьмя другими маршалами Советского Союза.

9 мая Ворошилов посылает Сталину рукописный рапорт: «Прошу утверждения следующих назначений: […]». На бланке НКО за № 4458 пункт восьмой выведен карандашом особенно четко: «Ком. Приволжским военным округом – маршала Советского Союза т. Тухачевского М.Н. с освобождением его от обязанностей заместителя нар. коммиссара об-ны». Зам. наркома был назначен маршал Егоров, начальником Генерального штаба – Шапошников, командующими: Ленинградским военным округом – Якир, Киевским – Федько, Приморским – Кулик, Уральским – Гайлит[126].

Тухачевский был арестован 22 мая на новом месте службы в Куйбышеве. 24 мая под конвоем доставлен в Москву. Уже 26 мая после очных ставок с Примаковым, Путной и Фельдманом начинает давать первые «признательные показания».

23 мая в советских кинотеатрах начинается показ «Возвращения Максима» с музыкой Шостаковича. Это второй фильм из одобренной и курируемой Сталиным трилогии о становлении рабочего Максима – большевика сталинской школы. 1 июня фильм будет идти на восьми московских экранах. В городе начались аресты по «делу Тухачевского». Пока они держались в коконе государственной тайны. 3 июня секретарь Московского горкома Андрей Николаевич Богомолов признается Сталину в том, что его жена – сестра «врага народа», бывшего начальника Политуправления РККА Яна Гамарника. Боясь разоблачений, он только что покончил жизнь самоубийством. Сам Богомолов познакомился с самоубийцей в начале 1934 г. Вместе с женой был два раза на даче врага в Зубалове и в его отсутствие на квартире в Большом Ржевском переулке в Москве. К «врагу народа» имеет «формально-родственное отношение»[127]. В покаянном письме автор применяет для самооправдания обычные формулы отказа (шапочное знакомство, при свидетелях, на нейтральной территории). Это не спасет его от ареста и расстрела.

Шостакович скрывался от рано наступившего летнего зноя в весеннем Крыму. Тропическая жара доползла до Москвы и Ленинграда. 9 июня термометр в Северной столице показывал в тени 28 градусов. Жаркая погода была вызвана антициклоном, захватившим западную и среднюю части европейской территории Союза. В Северной столице было значительно теплее, чем в Крыму, на Черноморском побережье и на Кавказе. В Сухуми – +14, в Тбилиси – + 21. В Ленинграде жара вызвала усиленный наплыв публики в сады, парки, на набережные. Пляжи на Неве были переполнены. Много купающихся[128]. В эти дни в стране прогремел взрыв политической бомбы. 11 июня «Правда» опубликовала сообщение «В Прокуратуре Союза ССР». М.Н. Тухачевский, И.Э. Якир и другие обвинялись в тройном предательстве – «измене Родине, измене народам СССР, измене Рабоче-Крестьянской Красной Армии». На этот же день было назначено рассмотрение их «дела» в закрытом судебном присутствии Верховного Суда Союза ССР.

Обвиняемые были приговорены к расстрелу, который немедленно приводится в исполнение.

Одним из первых на новость о раскрытии т. н. заговора Тухаческого позволили откликнуться писателям – самому дисциплинированному, чуткому и политически подкованному отряду советской интеллигенции. В их числе ленинградцы Тихонов, Слонимский, Прокофьев, Лавренев, Зощенко и Г. Мирошниченко. Они письменно и публично зафиксировали, что «мерзкое дело изменников Тухачевского, Якира и других вызывает чувство глубочайшего отвращения и глубочайшей ненависти». Поэтому «смерть – единственно возможный приговор предателям […] Мы живем в пограничном городе. Враг орудует вблизи. Враг засылает в нашу страну диверсантов и шпионов. Вооруженные сталинской конституцией, мы обязаны, показывая в художественных образах силу и мощь нашего великого народа, разоблачать происки врага, показывать, какими хитрыми путями проникает он в ряды честных советских граждан. Большевистская бдительность – вот что должно руководить всеми нашими действиями»[129].

13 июня ленинградские писатели собрались в Доме имени Маяковского на митинг протеста[130]. Письменными коллективными аффидевитами дело не обошлось. Начались публичные инвективы. Поэт Тихонов: «Расстрелянная шайка шпионов – это лазутчики фашизма, проникшие в наш тыл». Поэт Виссарион Саянов: «Расстреляв всю эту нечисть, мы выиграли одно из наших сражений с врагом». Из уст тишайшего Самуила Яковлевича Маршака, певца чекистских будней Александра Прокофьева и др. прозвучало «глубочайшее презрение и ненависть к этой подлой кучке подлых лакеев фашизма». Резолюция принята единогласно: «Враги просчитались. Никакие предатели не ослабят боевой миссии Красной Армии, которая в нужный час под водительством Клима Ворошилова раздавит всякого, кто занесет грязную, кровавую руку на землю Советов». Газеты пестрели заголовками: «Мы все – верные помощники славного НКВД», «Привет славной советской разведке», «Миллионами глаз будем следить за врагом», «Свято хранить государственную тайну», «Гады просчитались», «Собакам – собачья смерть»…

Переписка Шостаковича с казненным маршалом, черновики или копии с корреспонденции самого Тухачевского, фотографии, дарственные надписи на книгах и партитурах если и существовали, то по непреложным законам того времени были немедленно конфискованы в ходе многочасового обыска в квартире маршала в Доме на Набережной в Москве, на даче и по другим адресам его родных и близких. Разбор архива «советского Бонапарта» займет не один месяц. Ровно через год после его ареста и гибели начальник секретариата НКВД СССР старший майор госбезопасности Исаак Ильич Шапиро пошлет помощнику Сталина Александру Николаевичу Поскребышеву «один документ [1935 г.], изъятый у осужденного ТУХАЧЕВСКОГО»[131]. Это был текст изрядно отредактированной и в чем-то переписанной Сталиным статьи «Военные планы Гитлера». Вождь тогда исправил ее название на «Военные планы нынешней Германии». Возможно, в том же архивном кладезе были и вещественные доказательства, связанные с Шостаковичем. Судьба оказавшейся на Лубянке коллекции до сих пор неизвестна[132].

В череде гневных проклятий 17 июня «Советское искусство» опубликовала резолюцию собрания ленинградских композиторов:

«Общее собрание ленинградских композиторов горячо приветствует решение Верховного суда, приговорившего заклятых врагов родины к высшей мере наказания. На происки фашистов мы ответим напряжением всех своих творческих сил. Как преданные своей родине советские граждане, мы будем неуклонно повышать политическую бдительность, глубже усваивать теорию и практику большевизма, бороться с беспечностью и политической близорукостью.

Еще теснее сплотимся вокруг партии и любимого вождя мирового пролетариата – товарища Сталина!

Приветствуем наш славный НКВД во главе с наркомом т. Ежовым, сумевшим распутать нити подлого заговора и тем нанести сокрушительный удар коварным планам фашистов, готовящих войну против нашей великой родины».

По поручению собрания переданную в печать резолюцию подписал «президиум», а именно: Владимир Владимирович Щербачев, Владимир Михайлович Дешевов, председатель Ленинградского горкома (профсоюза) композиторов Арсений Павлович Гладковский, пианист и композитор Нестор Николаевич Загорный, отв. секретарь ЛОССК Владимир Ефимович Иохельсон и композитор и дирижер ленинградского «Мюзик-холла» Константин Михайлович Аренков. То не был президиум правления ЛОССКа. Это – люди, сидевшие на собрании за столом под красным бархатным сукном[133]. О связях Шостаковича с Тухачевском не знали разве что те, кому было неведомо имя композитора. Его подписи под письмом нет, потому что в президиуме его не было. Ответ прост.

В те труднейшие и решающие для дальнейшей жизни и творчества биографии ШДД дни в ленинградской печати пунктиром проскальзывают лаконичные сообщения – косвенные свидетельства о его борьбе за выживание. Возможно, помимо его воли. Героя нес поток наводнения, вызванного гигантским цунами. Композитор, всю жизнь игравший сложные шахматные партии на сеансах одновременной игры, и на этот раз имел шанс на спасение благодаря своей поливекторной многоликости. Спасение было не в чистой музыке, а в прикладной – в кино. К лету 1937 года он стал неприкасаемым участником грандиозного сталинского кинопроекта. Дисциплинированно следовал указаниям вождя, которые тот дал Шумяцкому после публикации «Сумбура». Он денно и нощно работал в киноиндустрии. Когда в середине июня в магазины Партиздата и Книгоцентра поступает брошюра С. Уранова «О некоторых коварных приемах вербовочной работы иностранных разведок» (тираж 75 тысяч экземпляров, издательство «Ленинградская правда»), то в Луге, в колхозе «Толмачевец», «Ленфильм» уже вовсю ведет съемки фильма «Дальний Восток» («Волочаевские дни»)[134]. Музыку к нему пишет Шостакович (ор. 48). Кому бы пришла в голову безумная мысль тревожить (арестовывать) композитора, работавшего над столь актуальным антисамурайским фильмом? Не проходит и трех дней, как ленинградцам сообщают о фильме «Выборгская сторона» – третьей и последней серии из многосерийного «Максима». Козинцев и Трауберг беседуют с корреспондентом «Ленинградской правды» и рассказывают о том, что в новом фильме будет показано взятие Зимнего дворца, создание первых наркоматов, национализация Госбанка и разгром Учредительного собрания. На роль Ленина намечен заслуженный артист РСФСР Василий Ванин (выберут Максима Штрауха). Режиссеры не знают, что сценарий фильма скрупулезно изучит Сталин и даст руководящие ценные указания. Когда фильм выйдет на экраны, в нем в роли Сталина появится малоизвестный в СССР актер Тбилисского театра имени Шота Руставели Михаил Георгиевич Геловани (одновременно он снимался в роли Сталина в «Великом зареве» М. Чиаурели). Со временем Геловани станет эталоном изображения образа вождя в кино. Съемки начнутся в Ленинграде вот-вот, в июле. Авторы рапортовали, что рассчитывали закончить проект к 20-й годовщине революции. Сроки – нереальные, но тем, кому нужно было прочитать подтекст рекламы, становилось ясно, что и в этой новости с кинофронта подспудно была зашифрована фамилия ШДД. Если он написал музыку к двум первым сериям трилогии, то и к завершающему апофеозу тем более[135]. Невидимая рука Фортуны на глазах и прилюдно выводила Шостаковича из смертельной ауры сферы влияния казненного маршала.

Так ленинградский кинофронт сделал два прицельных предупредительных выстрела в защиту своего главного композитора. Эффект был ожидаемым. Выданную Сталиным Шостаковичу после провала «Леди Макбет» охранную грамоту никто отменить не мог. Она была действенна, как никогда. Шостакович был и оставался в сталинской личной номенклатуре. Строительство двух рубежей наступательной обороны показалось мало. Завершающим аккордом в деле защиты ШДД стала статья, опубликованная в той же «Ленинградской правде», на ее «Литературной странице» за подписью журналиста Давида Славентантора. В ней сообщалось о кинопроекте Тихонова и Лео Арнштама под названием «Друзья». Автор с удовлетворением признал, что киносценарий представляет собой законченную литературную вещь. Это история двух бедняков – худого и хмурого осетина Беты и ингуша Мусы – лоснящегося и благодушного толстяка, напоминающего Санчо Пансу. До революции они все время враждовали, крали друг у друг лошадей, ругались на почве межевания соседних полей. Затем из-за конфликтов с князями и богатыми казаками им не оставалось ничего другого, как уйти в абреки. На горной дороге они повстречали бежавшего из политической ссылки русского рабочего Алексея и становятся его кунаками. Но «Алексей» был непростым человеком. Орган Ленинградского обкома ВКП(б) авторитетно объясняет: «А русский человек Алексей, в чертах которого виден С.М. Киров и которому посвящен сценарий Н. Тихонова и Л. Арнштама „Друзья“ (опубликован в журнала „Звезда“ за 1936 г.), ушел в горы и там, в пещере, нашел восставших против царской власти кабардинцев во главе с молодым кузнецом Умаром. Нашел их и стал их другом». Так, под руководством русского большевика Алексея (читай – Кирова) возникла в горах интернациональная организованная полувоенная группа «друзей» из представителей трех титульных народов Северного Кавказа, к которой присоединился молодой казак Назарка и юная Шуанет. Апофеозом этой фантасмагории стало включение в группу жены Алексея Веры, к тому же с ребенком. Это было авторской выдумкой и лакировкой действительности. У супруги Кирова, хронически больной Любови Львовны Маркус детей не было, и в своей революционной юности по горным дорогам, пещерам и ущельям она не шаталась. Пока из сценария было непонятно, как в нем появились окружившие друзей белогвардейцы. Но то – легко исправляемая деталь.

Сценарий «Друзей» был проникнут музыкой. Музыкой Шостаковича. По сценарию заключительные эпизоды фильма звучали как «патетическая музыка»: «Издалека слышен гул. Что это – пушки Красной Армии или горные обвалы?» Нет, это пушки! «Ветер донес из-за перевала до отряда песню Красной Армии. И тогда отряд друзей двинулся ей навстречу с песней о „мюридах Октября“, с песней навстречу белым, уходящим от сокрушающего напора Красной Армии». Финальный апофеоз виделся авторам сплошным киноклипом (музыкальность «Чапаева» долго не давала покоя советским кинематографистам): «– Вперед! Вперед! – кричал Алексей, и Бета еще громче пел песню, грозную горскую песню о революции, о русском человеке Алексее, о поражениях и победе… И песня, что пели горцы, сошлась с песней, что пели в отрядах красных». Кто, кроме Шостаковича, мог создать политически правильный гимн «Мюриды Октября»? Прочитав через десять дней после казни Тухачевского, утром 24 июня, в «Ленинградской правде» синопсис этого сценария, у кого из чекистов и негласных бойцов невидимого фронта могла возникнуть абсурдная, если не преступная мысль потревожить мир и покой лучшего и талантливейшего композитора нашей советской эпохи? Только у скрытого врага, саботажники или предателя[136].

В титрах фильма, когда он выйдет на экраны, фамилия композитора будет стоять сразу после авторов сценария и до режиссера. Это будет беспрецедентным признанием. В фильме будет всё. «Аулы идут!», «Помощь идет! Красная армия с вами, друзья!». Правда, марш «Мюриды Октября» будет заменен парадом частей красных казаков перед человеком, похожим на Кирова, который как автомат будет провозглашать один лозунг за другим: «Да здравствует дружба народов!», «Да здравствует Красная Армия», «Да здравствует советский казак!», «Да здравствует товарищ Ленин!».

В июне – июле 1937 года ШДД удержал титул короля киномузыки и потому спасен от привлечения к «делу Тухачевского». Вызовом законам советской политической культуры довоенного сталинизма. При помощи усилий и героической поддержке своих друзей, соратников, коллег (Эрмлера, Трауберга, Козинцева и Арнштама). Благодаря своей политической мудрости, воле и виртуозному следованию авторской политике «мер и весов». Его исключение из кинопроцесса грозило бы катастрофическими провалами, многотысячными, если не миллионными издержками государственному бюджету. Это можно было бы квалифицировать как вредительские потери для всей киноотрасли. В итоге помешало бы, приостановило и даже парализовало работу крупнейшей киностудии страны – ордена Ленина «Ленфильма». Эта киностудия была любимым детищем Бориса Шумяцкого. В ущерб «Мосфильму». Акции самого Бориса Захаровича этим летом резко качнулись вниз. Прежде всего из-за вскрывшихся финансовых махинаций в киноотрасли. Падение акций не будет останавливаться до его публичной дискредитации в январе следующего года, снятия с работы, ареста, тайного судилища, расстрела, анонимной кремации и развеяния праха в безымянной братской могиле. Защита Шостаковича, его спасение для судеб важнейшего большевистского искусства были делом чести не только для Шумяцкого, но и для двух партийных хозяев города – Андрея Жданова и Александра Щербакова. Без музыки ШДД питерские кинопроекты к октябрьской годовщине оказались бы проваленными. А их за ним на июнь 1937 г. числилось три.

К началу июля могло показаться, что ураган «Тухачевский» прошел стороной мимо ШДД. 4 июля «Ленинградская правда» сообщила о начале съемок на «Ленфильме» «Великого гражданина», уже четвертого кинопроекта с участием ШДД. Вряд ли случайно, но следующий день, 5 июля, та же газета напечатала краткую, но исключительно важную рецензию ШДД на оперу Олеся Чишко «Броненосец „Потемкин“», которая была названа «несомненно большой победой Кировского театра», его оркестра, хора, солистов и особенно дирижера Ария Пазовского. Неизмеримо большей победой стал факт публикации в главной газете второй столицы мнения именно ШДД. Это означало, что горком и обком, их Агитпроп и Культпрос, а значит, опосредованно и вождь ленинградских коммунистов Жданов и второй секретарь обкома Александр Щербаков взяли композитора под свою защиту и юрисдикцию. ШДД написал в рецензии, что Кировский театр вновь «становится в ряды ведущих театров Союза». Опосредованно в ряды ведущих композиторов вновь становился и Шостакович. Ведь ему доверили рецензию.

На улицах города, разморенного тропической жарой и уставшего от грохота трамваев и клаксонов авто, были развешаны транспаранты с призывами: «Ни одного трудящегося, не подписавшегося на заем укрепления обороны!» В Театре имени Кирова, несмотря на отпуска и гастроли, за один день подписались на сумму в 260 100 рублей. Худрук театра Пазовский приписал: «Защита советских границ есть защита свободного труда. Приветствую выпуск Займа Укрепления Обороны и подписываюсь на 4000 рублей»[137]. Возвращение в лоно родного Советского государства его полублудного сына Шостаковича по законам жанра должно было найти соответствие в форме высшего выражения любви – в материальном приношении. 4 июля та же газета не преминула сообщить:

«Дружно идет подписка на новый заем среди работников искусств. В Управлении по охране авторских прав на 4 июля подписка достигла 185 тысяч рублей. Среди подписчиков – композиторы, драматурги, либреттисты, сценаристы и т. д. Композитор Дунаевский подписался на 30 тыс. руб., Дзержинский – на 20 тыс. руб., Стрельников – на 6 тыс. рублей, Асафьев – на 5 тысяч рублей, Шостакович – на 4 тысячи рублей.

В театре Оперы и Балета им. Кирова подпиской охвачено 1036 человек на сумму 268 тыс. руб. Заслуженный артист республики Печковский подписался на 4 тыс. руб., народный артист республики Пазовский – на 4 тыс руб., заслуженный деятель искусств Журавленко – на 2 тыс. рублей».

ШДД фактически безвозмездно передал государству четыре тысячи рублей (профессор Мясковский в месяц получал в консерватории триста). Предчувствуя, что никогда назад ничего не получит. Подарил столько же, сколько дирижер Пазовский, на одну тысячу меньше, чем очень богатый (по советским меркам) Асафьев (чьи балеты не сходили со сцен Кировского и Большого, он мог бы поддержать обороноспособность Родины и более внушительной суммой) и на две тысячи меньше спасенного в «кировский» покос фольксдойче Стрельникова (он же фон Мензенкампф).

Казалось, что прощение Шостаковича было завершено. Ударение поставим на слове «казалось».

К 5 июля создалось впечатление, что беспартийный композитор прошел круги негласной проверки на лояльность режиму и был признан незапятнанным связями с расстрелянным маршалом Тухачевским. Начало работы над «Великим гражданином», публикация рецензии Шостаковича на революционную оперу «Броненосец „Потемкин“» в Кировском театре, обнародование факта покупки им облигаций государственного займа на сумму в четыре тысячи рублей. Эти сигналы из «охранной грамоты» были поданы на важном, но все-таки локальном, а не на всесоюзном уровне. На страницах «Ленинградской правды» («Красная газета», а до нее «Вечерняя красная газета» были ликвидированы, также став жертвами большой чистки). Защищая ШДД, ленинградские власти действовали в том числе по конъюнктурным соображениям, а отнюдь не из-за идеалов пролетарского гуманизма. Они оберегали остатки своей административной автономии и право контролировать местную культурную жизнь и кадры литературы и искусства. Незыблемые привилегии времен руководства города на Неве Кировым после его убийства начинали существенно урезываться.

К 5 июля казалось, что атака на Шостаковича была отбита. Однако на следующий день в «Правде» появилась статья Е. Родзевича «На позициях „невмешательства“. Речь в ней шла о начальнике радиоуправления Наркомата связи СССР „враге народа“ В. Шостаковиче. Инициал „В.“ не совпадал с „Д.“ (Дмитрием), но массы читателей на эти детали внимания не обращали. В том числе полуграмотные чекисты низшего уровня служебных иерархий. Автор доноса в „Правде“ на уже допрашиваемого с пристрастием писал, что под руководством арестованного „сознательно разрушалось оборудование радиостанций и узлов, затягивалось новое строительство, удорожалась стоимость его. Так в 1932–1933 годах начали строиться радиостанции в Якутске, Минске, Свердловске и некоторых других городах. Но и по сей день строительство этих радиостанций не закончено. В 1935 году был составлен проект строительства радиостанции в Петропавловске-на-Камчатке. Сейчас установлено, что этот проект страдает крупнейшими недостатками“. Пафос статьи был направлен против неразоблаченных и недобитых соратников арестованного в Наркомсвязи. Статья твердила о радио, радиосетях, качестве вещания, радиостанциях, радиоузлах, радиослушателеях, негодных репродукторах. Наконец, о радиостанции имени Коминтерна и Октябрьской – главных в стране. Бдительный читатель главной газеты страны мог провести логичную аналогию. В. Шостакович – начальник Всесоюзного радио. Д. Шостакович – композитор и формалист. Смычка и сращивание очевидны. Враги навязывали слушать музыку формалиста в обеденный перерыв в „Рабочий полдень“ и после трудового дня, когда хотелось расслабиться под фокстроты и романсы. Понятно, что здесь не только семейственность, но и вражеская работа. Почему не реагируют руководство, творческие организации, райком партии и НКВД? В. Шостакович действительно оказался относительно близким родственником композитора – его двоюродным братом. Эта статья в „Правде“ заставила Дмитрия Дмитриевиче взяться за перо. Он пишет председателю Всесоюзного комитета по делам искусств при СНК СССР Керженцеву:

11/VII 1937

Ленинград

Многоуважаемый Платон Михайлович

Очень мне хочется написать Вам о событиях, которые произошли со мной за последние дни.

Дело в том, что недавно происходили выборы первого правления в Ленинградском союзе советских композиторов. Когда называли кандидатуры, то в числе других была названа и моя фамилия. Тогда тов. Иохельсон сделал отвод моей кандидатуре по политическим соображениям. Я в это время был в Москве и по этому случаю не мог дать никаких объяснений. Когда я вернулся и узнал об этом случае, то сразу же встретился с Иохельсоном (я забыл сообщить, что моя кандидатура была снята и не обсуждалась и не голосовалась).

В разговоре с Иохельсоном выяснилось следующее. Он сказал мне, что вынужден был сделать мне отвод по следующим причинам. 1) Арест и осуждение на 10 лет мужа моей старшей сестры. 2) Высылка моей сестры из Ленинграда, как жены своего мужа. 3) Мое родство с врагом народа Шостаковичем. 4) Арест моей тещи и 5) Мое знакомство с Тухачевским.

Совокупность этих фактов заставила Иохельсона сделать мне отвод. Я должен в скобках заметить, что В.Е. Иохельсон всегда был моим другом и следовательно все это он проделал „не со зла“ и т. п.

Теперь о вышеизложенных фактах.

С мужем моей сестры я никогда не был в близких отношениях и бывал чрезвычайно редко у них в гостях, я совершал довольно неохотно из вежливости перед моей сестрой, которую я люблю и уважаю. Его деятельность и жизнь для меня никогда не были известны и интересны. Это был чужой для меня человек. Что касается до моей сестры, которую сейчас выселяют, то к ней я питаю хорошие чувства, т. к. на мой взгляд она является очень хорошим и очень советским человеком. Она 14 лет проработала в гос. хореографическом техникуме учительницей музыки. Она всегда была там на очень хорошем счету, как хорошая учительница и активная общественница. Она состояла там в группе сочувствующих. И когда в 1922 году умер наш отец, она содержала всю семью, в том числе и меня на своем иждивении до тех пор, пока я не встал на ноги. Я надеюсь, что ей простят близость с ее мужем и разрешат вернуться в свою семью и к своей любимой работе, тем более, что сейчас она развелась с мужем и прекратила с ним связь.

С Шостаковичем бывшим начальником Радиоуправления Наркомсвязи я познакомился в театре в 1933 году. Узнав, что мы однофамильцы, мы стали выяснять наше родство. Оказалось, что наши деды были родные братья, отцы двоюродные, а мы – троюродные. С этим Шостаковичем, имя и отчество которого мне неизвестно, я больше не встречался ни разу.

Моя теща была месяца 2–3 тому назад арестована. Недели 2 тому назад ее судили и оправдали.

С Тухачевским я был знаком лет 8. За все время знакомства он был у меня раза 4–5, а я у него раз 10. За близкое товарищеское знакомство это считать нельзя. Тем более что я у него и он у меня бывали „в гостях“, т. е. в присутствии других гостей на обеде, ужине и т. п.

Он был большим любителем музыки и все наши разговоры касались исключительно этого предмета.

Всего этого оказалось достаточным, чтобы на общем собрании композиторов бросить на меня огромную тень.

Я уже не говорю о том, что среди моих родных, знакомых и друзей имеются лучшие сыны и дочери нашей Родины. Но неужели же моя собственная личность, моя работа творческая, иногда ошибочная, но всегда честная, моя активная общественная работа, не дает мне права быть чистым и незапятнанным гражданином.

Об этом всем я говорил с Иохельсоном, Цильштейном и мы даже встретились втроем. Я никак не могу пожаловаться на отношение этих товарищей ко мне. Мне было сказано, что мне верят, меня ценят, любят и вообще много хороших слов я наслышался за это время.

Вчера я подал обо всем происшедшем заявление в Новое правление Союза. И опять я наслышался много хороших слов со стороны и партийной, и непартийной части правления.

Но пятно все же не смыто. Я не знаю, как его смыть. Сенсацию и нездоровую сенсацию это вызвало во всем городе. Я чувствую себя очень плохо.

Я по-товарищески пишу Вам обо всем случившемся. Я прошу в трудную и тяжелую минуту моей жизни такой помощи и поддержки.

С приветом Д. Шостакович.

P.S. Я сегодня уезжаю на дачу. Там нету почтового отделения. Если Вы найдете нужным что либо мне написать, то напишите по адресу. Ленинград 101-е почтовое отделение. Мне. До востребования. В квартире у меня сейчас никого нет. Все на даче»[138].

Комментарии излишни. Покаянное письмо ШДД было образцом мастерского упражнения в жанре, ставшем традиционным для эпохи. Другим примером было приведенное выше письмо родственника «врага народа» Гамарника. В официальном документе, посланном ШДД председателю комитета в ранге министра, важна выверенная дозировка, которой композитор мастерски обучился в политической школе мер и весов. С детства это скрупулезное отмеривание всего и вся отличало музыканта при его общении с представителями властей всех уровней. Автор, защищаясь, говорит только о себе и о своих ошибках, прегрешениях, заслугах и достоинствах. Он понимает, что при перекладывании вины и ответственности на других могла создаться видимость групповухи. Любая новая фамилия или неизвестный властям факт привели бы к новым вопросам, сверкам по чекистским картотекам арестов, допросов, доносов, агентурных сигналов, а в результате к вероятному появлению неподконтрольной автору качественно новой информации, которая в свою очередь также требовала бы проверки и перепроверки. Порочный круг тогда вряд ли можно было прервать. Болотный омут был бы гарантирован. Поэтому покаяние нужно было замыкать на себе. К тому же было неизвестно, перешлет ли (или все-таки переслал?) Керженцев это письмо Сталину, Молотову или секретарю ЦК и наркому внутренних дел Ежову. В известных рапортичках первых лиц государства свидетельств об этом не выявлено. Да и письмо ни о чем конкретном не просило и не предлагало. Оно скорее было информационным, «к сведению».

Сохранившийся в российских архивах громадный массив покаянных писем, отправленных вождям и в органы советской власти, позволяет сравнивать и делать выводы. Письмо ШДД дает право утверждать, что беспартийный композитор (очень важно, что беспартийный, неподсудный уставу ВКП(б) нашел приемлемую для власти стилистику и нормированную пропорцию самозащиты и самокритики. При этом не раздул пожара политического дела. Да и адресатом был не нарком внутренних дел полуграмотный Ежов, а все-таки просвещенный большевик уровня Луначарского Платон Керженцев. Современники композитора по цехам советского искусства во время увертюры к великой и вселенской чистке – кампании по борьбе с формализмом и натурализмом, как правило, вели себя по-другому. Они обращались к Сталину, Андрееву, Молотову, Ежову, то есть отвлекали помощников из канцелярий вождей от решения всемирно-исторических головоловок. Тем самым делали ошибку, навлекали на себя хмурое неудовольствие, а иногда даже гнев. ШДД при самозащите выбрал другой путь, осторожный и победный. Отвечать только за себя. Не расширять круг свидетелей или обвиняемых, правых или виноватых. Безукоризненно, даже льстиво говорить о начальниках (Иохельсон, зав. Культпросветотдела горкома ВКП(б) Эммануил Цильштейн) и об абстрактных коллегах. Не вмешивать в это дело партийные, а тем более компетентные органы.

14 июля помечена подписанная Керженцевым ответная телеграмма Шостаковичу. 101-е отделение связи тогда (да и сегодня, без малого девяносто лет спустя) располагалось по адресу: Кировский проспект, 15 (после революции улица Красных Зорь, до революции и сегодня – Каменноостровский проспект). Это в двух шагах от дома № 14, где в РЖСКТ – Доме работников искусств 1934 г. постройки – жила семья Шостаковича.

«Гор. Ленинград 101-е отд.

Почтовое Отделение

До востребования Д. Д.

Шостакович.

14/7 37

Д. Шостакович.

Д.Д. Я получил ваше письмо, я считаю, что Ваша политическая репутация будет определяться в значительной степени Вашей творческой продукцией – ее характером, направленностью и качеством.

На это Вам и надо прежде всего обратить свое внимание.

(Керженцев)»[139].

Обычно писучий и словоохотливый Керженцев на этот раз ответил краткой формулой Дельфийского оракула, применимой к любому критикуемому советскому человеку. Это исключительно сталинский по букве и духу ответ. Сказанное сейчас прозвучит бездоказательно, потому что документов в этом случае, как и с материалами редакционной статьи «Сумбур вместо музыки» в газете «Правда» и многими другими «легендарными» и «легендируемыми» эпизодами из политической биографии Шостаковича, нет. Ответ Керженцева похож на резолюцию кого-то из больших начальников. Устную или письменную резолюцию – неважно. Такая форма руководства при Сталине была принята. Есть свидетельства о том, что существовали альбомы устных резолюций вождя.

Творческая продукция определит политическую репутацию ШДД? Она появится. Со знаком высочайшего качества. Не только прозвучавшая в ноябре 1937 г., в дни 20-летия Октябрьской революции, Пятая симфония (ор. 47), которая такими трубадурами режима, как Алексей Толстой и Александр Фадеев, будет оценена как эталонная. Политическая репутация закалялась в те самые летние дни. ШДД был в процессе или на подступах к работе одновременно над четырьмя кинокартинами «Ленфильма». Одна важнее другой. С вершиной в сталинском спецзаказе – «Великий гражданин». Творческая деятельность не прерывалась ни на минуту. Она была публичной. «В стол» композитор ничего не писал.

Большая чистка продолжалась, но отныне и навсегда минуя ШДД. Сам он выходил из опаснейшего ступора, сдав очередной экзамен на «отлично».

Гастрольная поездка на родину вождя в Грузию в феврале 1938 г. прошла успешно. Тогда же на экраны вышел «Великий гражданин». Акции композитора на политической бирже опять повысились. Это отразилось в том, что его имя было допущено к включению в коллективное письмо, заклеймившее гневным негодованием и позором приговоренных к смертной казни фигурантов мартовского (1938 г.) очередного показательного процесса.

В подписанной ШДД резолюции митинга говорилось:

«Ленинградские композиторы с чувством величайшего удовлетворения встретили приговор Военной Коллегии Верховного Суда Союза ССР по делу фашистской банды профессиональных убийц, шпионов, диверсантов: Бухарина, Рыкова, Ягоды, Розенгольца и других.

На счастливой советской земле, озаренной лучами сталинского гения, нет места прожженным негодяям, осуществившим убийство лучших людей нашего народа, выдающихся деятелей: Кирова, Менжинского, Куйбышева, величайшего писателя пролетариата Горького и его сына Максима Пешкова.

Суровый приговор Военной Коллегии Верховного Суда Союза ССР – крупнейшая победа миролюбивого советского народа в его борьбе против фашизма – заклятого врага человечества. Эта победа наполняет нас непоколебимой уверенностью в том, что каждая попытка фашистской банды, посягающей на счастье советского народа, обречена на неудачу.

Спасибо сталинскому наркому Николаю Ивановичу Ежову – верному стражу спокойствия нашей великой родины»[140].

ШДД мог поставить свою подпись с бóльшим чувством свободы совести и без морального зазрения, чем в случае с другими знаковыми казнями 1936–1938 годов. С жертвами мартовского процесса, в отличие от Сокольникова или Тухачевского, он «не пересекался».

После третьего (и последнего) показательного московского процесса чудом спасшийся от уничтожения драматург Александр Афиногенов (ШДД написал музыку к его пьесе «Салют, Испания» (ор. 44) запишет в дневнике:

«По тротуару шла, шатаясь от усталости, старуха. Землистое лицо, растрепанные космы жидких седых волос, вздрагивающая голова, мятое бежевое пальто. Она едва ли не держалась за стены и шла, глядя в пространство, тупо и невидяще. Это была жена доктора Левина, отравителя Горького. Я видел ее в театрах, на приемах – кокетливую, балованую старушку, жизнь которой складывалась так удачно (бабушка Людмила, только богатенькая) – дети росли, делали карьеру, постоянные поездки за границу, впереди мерещились ордена мужу, покойная старость, звания… Она „щебетала“ мнения о пьесах, авторитетно судила актеров, к ней подходили, прикладывались к ручке, она улыбалась милостиво.

Прошлой осенью – я встретил ее на улице. Она остановилась, посмотрела на меня снисходительно и жалостливо, вот ты и кончился, писатель, а я всё цветы, мы только что вернулись из Сочи, ах, там было так чудно, так мирно, так уютно.

Она прошла вперед, покачивая седой прической, уверенная в себе, в том, что для них и не может быть ничего кроме солнца и уюта. И вот через полгода. Только через полгода.

Таково возмездие жизни»[141].

К середине апреля период конвертации Шостаковича из полуопального перерожденца в перестроившегося ортодоксального композитора и преданнейшего беспартийного большевика, достойного великой сталинской эпохи, публично клеймившего приговоренных к позорной казни «врагов народа», завершился формальной декларацией. Орган Ленинградского областного и городского комитетов ВКП(б) и облисполкома «Ленинградская правда» сообщил, что композитор приступил к работе над Шестой симфонией. В основу симфонии он положил известную поэму Маяковского «Владимир Ильич Ленин». Одновременно автор задумал новую симфоническую поэму на основе стихотворения Максима Горького «Девушка и смерть». Газета могла добавить, что из всего наследия Горького Сталин для восторженного комментария выбрал именно это горьковское стихотворение в прозе, сравнив его с Гёте: «Эта штука сильнее чем Фауст Гёте (любовь побеждает смерть)». «Задумка» Шостаковича, таким образом, была еще одной данью признания несравненного величия вождя и тандема «двух вождей Октября», о котором трубила советская пропаганда. Неважно, что его обещания ни в случае с симфонией «Ленин», ни с «Девушкой и смертью» выполнены не будут. Главное было в очередном громогласном и публичном произнесении клятвы верности режиму. Обещания композитора ничего не стоили ни тогда, ни потом.

Ровно через год концепция «ленинской» симфонии изменится. Симфония № 6 (ор. 54) будет без текста. Ленинское обязательство автоматически перейдет на следующую симфонию № 7. В беседе с корреспондентом той же «Ленинградской правдой» он поведает:

«Давнишняя и страстная моя мечта – написать симфоническое произведение, посвященное Владимиру Ильичу Ленину. Еще год назад я приступил к этой работе. Мой либреттист подобрал богатейший фольклорный материал о Владимире Ильиче – песни, сказания, легенды – и работает сейчас над литературным сценарием. Симфония о Ленине задумана как четырехчастное произведение с участием хора, солистов и чтеца. Первая часть – юношеские годы Ильича, вторая – Ленин во главе Октябрьского штурма, третья – смерть Владимира Ильича и четвертая – без Ленина по ленинскому пути. Уже готов ряд музыкальных фрагментов, которые впоследствии войдут в эту самую значительную мою работу последнего времени – 7-ю симфонию памяти гениального вождя человечества»[142].

Закат ежовского чистки и начало политического, а затем физического устранения ее руководителя Ежова совпали с завершением канонической кодификации героической истории партии Ленина – Сталина. Сначала на полосах «Правды», а затем многомиллионным тиражем был опубликован «Краткий курс истории ВКП(б)». 20 ноября в органе правления Союза советских писателей СССР «Литературной газете» было опубликовано постановление ЦК о «Кратком курсе истории ВКП(б)». Символическим совпадением на пятой полосе этого выверенного номера писательского официоза были напечатаны «Заметки композитора» ШДД. Главный кинокомпозитор страны собирался поведать писателям, поэтам, литературоведам, переводчикам что-то важное и особенное. Настолько своевременное, что коллективный редактор газеты счел нужным напечатать эти откровения на престижном и востребованном для лояльного принесения клятвы верности газетном пространстве.

Действительно, статья читается как кредо композитора. Это – публичное, на весь Советский Союз, провозглашение присяги. ШДД усвоил догмат о приоритетном месте и значении в музыкальном творчестве программы, содержания, слова. О своих планах он рассуждает хронологически. Говорит о дореволюционной советской литературе: «Уже давно зреет у меня мысль написать оперу на текст лермонтовского „Маскарада“. Каждый раз, когда я прочитываю это гениальное произведение, мне кажется непонятным, как мимо него до сих пор проходили русские композиторы». Пушкин после катарсиса триумфального празднования столетия со дня его смерти, проведенного в 1937 г., звучал неактуально. В России обычно вслед за шумными юбилеями интерес к вызвавшим им людям, событиям и датам немедленно затухает. Следующим в кремлевском календарном плане стояло «празднование» столетия гибели Лермонтова, которое наступало 27 июля 1941 г. Шостакович открывает предъюбилейное социалистическое соревнование и лермонтовскую «вахту». Но мы поняли, что его отношения с будущим временем – либеральные, открытые, если не фривольные, полные игры и озорной свободы. Публичные обещания, принятые обязательства, рапорты партийным съездам, торжественные клятвы с трибун собраний и рекламные фразы в щедрых интервью раздавались композитором с поразительной, на грани безответственности, легкостью. Эта безответственность будет продолжаться до его смерти. Ведь это же будущее время. Мы над ним безвластны. Слово для Дмитрия Дмитриевича было воробьем. Шустрым чижиком-пыжиком, который «на Фонтанке водку пил». «Маскарад» будет экранизирован «к столетней годовщине гибели» в фильме на музыку В. Пушкова. Партитуру к спектаклю, с триумфом поставленному на сцене Театра имени Вахтангова напишет А. Хачатурян. Слово Шостаковича станет уделом других.

Следующий после театрального пункт в списке его публичных перестроечных обязательств проходит по разделу «текстовая музыка». Он звучит несопоставимо серьезнее первого. Вновь речь идет о уже известной нам симфонии «Ленин»:

«Но я возьмусь за эту оперу не раньше, чем напишу симфонию, посвященную памяти В.И. Ленина. Воплотить в искусстве исполинский образ вождя – невероятно трудная творческая задача. Я хорошо это сознаю. И когда я говорю о сюжете своей симфонии, я разумею не исторические события, не биографические факты, связанные с именем Владимира Ильича, а лишь общую тему, общую идею произведения.

Я давно и упорно думаю над тем как передать эту тему средствами музыки. Симфония задумана мной, как произведение, исполняемое оркестром с участием хора и певцов-солистов. Я тщательно изучаю поэзию и литературу, посвященную Владимиру Ильичу. Надо создать текст симфонии, который будут петь. Этот текст главным образом состоится из стихов поэмы Маяковского о Ленине. Кроме того, я хочу использовать лучшие из народных сказов и песен об Ильиче, из стихов, которые сложили о нем поэты братских советских народов. Я отбираю материалы.

Я не боюсь соединить в симфонии произведения разных поэтов о Ленине. Внутреннее художественное единство текста заключается прежде всего в том чувстве любви, которым дышит каждое слово народов о Ленине. Литературно-художественную целостность должна сохранить и музыка симфонии – единая по замыслу и средствам выражения. Для симфонии будут использованы не только слова народных поэтов о Ленине, но и их мелодии».

Симфония памяти Ленина будет написана, но она не станет ни следующей (сначала Шестой, а затем Седьмой (ор. 60), ни текстовой. Ее порядковый номер будет 12. При этом хронология написания и генезис будущей всемирно известной Седьмой («Ленинградской») симфонии окажутся настолько зашифрованными, что ключевой вопрос о том, когда она была начата, каковой задумывалась, чем вдохновлялась, не решен историками и решен быть на данный момент принципиально не может. Не только из-за постоянной и тотальной самоцензурной чистки композитором почти всех своих документов и писем. Бухгалтерских ведомостей о выплаченных авансах в Радиокомитете и во Всесоюзном комитете по делам искусств не обнаружено. Довоенные архивные документы безжалостно уничтожались, особенно в первый год войны в условиях беспрецедентного блицкрига нацистского вермахта. Материалы по довоенным госзаказам («контрактации»), равно как и материалы редакций «Правды» и «Известий», «Литературной газеты», в том числе черновики редакционных статей и стенограммы заседаний редколлегий, также в подавляющей части до сих пор не обнаружены.

Премьера посвященной Ленину Двенадцатой симфонии (ор. 112) с подзаголовком «1917 год» состоится в октябре 1961 г. В другую, космическую эпоху. Накануне XXII съезда КПСС, который буквально решит захоронить забальзамированное тело И.В. Сталина. Эта программная симфония с ее четырьмя частями («Революционный Петроград», «Разлив», «Аврора», «Заря Человечества») с точностью до наоборот будет «разуметь» именно то, что композитор не хотел предполагать в 1938 г. В ней будут и «исторические события», и «биографические факты, связанные с именем Владимира Ильича». Не только факты, но и конкретные географические, музейно-экспозиционные достопримечательности (ленинский шалаш в Разливе, залп крейсера «Авроры», штурм Зимнего дворца, апофеоз II съезда Советов в Смольном). Большей визуальной иллюстративности и историко-революционной программности представить будет трудно. Композитор в симфонии даст музыкальную иллюстрацию главы VII к моменту премьеры дискредитированного, забытого и фактически запрещенного «Краткого курса истории ВКП(б)» («Партия большевиков в период подготовки и проведения Октябрьской социалистической революции»). В той же степени, в какой его музыка к «Юности Максима» была киноиллюстрацией главы IV этой библии большевизма («Меньшевики и большевики в период столыпинской реакции. Оформление большевиков в самостоятельную марксистскую партию»). Фильм «Возвращение Максима» стал мультимедйиным комментарием к главе VI «Партия большевиков в период империалистической войны. Вторая революция в России (1914 г. – март 1917 г.)». Киномузыка к «Незабываемому 1919 году» – комментарий к главе VIII «Партия большевиков в период иностранной военной интервенции и гражданской войны» (1918–1920 гг.). Первая серия «Великого гражданина» иллюстрация главы Х («Партия большевиков в борьбе за социалистическую индустриализацию страны (1926–1929 гг.)»). Вторая серия – главы XII («Партия большевиков в борьбе за завершение строительства социалистического общества и проведения новой конституции (1935–1937 гг.)»). Если бы Сталин не терял всегда интереса к своим книжно-издательским проектам и не оборвал героическую историю партии в 1938 г., то вся последующая продукция Шостаковича продолжала бы скрупулезно иллюстрировать эту героику. Не только в киномузыке, но и в грандиозной сталинистской (а затем латентно антисталинистской, что одно и то же) текстовой музпродукции. В советской истории не было другого композитора, который сделал бы столько для звуковой иллюстрации сталинского «Краткого курса истории ВКП(б)».

В том памятном обязательстве-клятве ШДД подразумевался и другой лозунг эпохи. Главный довоенный апологет Сталина французский писатель Анри Барбюс вывел краеугольный догмат культа личности: «Сталин – это Ленин сегодня». Это едва ли не единственная крылатая фраза, которая осталась в массовом сознании от его оплаченной советским правительством книги о Сталине (1935). В приведенном кредо ШДД легко заменив все упоминания о «Ленине» на имя живого вождя, мы получим несколько иную, но более актуальную и верную картину:

«Но я возьмусь за эту оперу не раньше, чем напишу симфонию, посвященную И.В. Сталину. Воплотить в искусстве исполинский образ вождя – невероятно трудная творческая задача. Я хорошо это сознаю. И когда я говорю о сюжете своей симфонии, я разумею не исторические события, не биографические факты, связанные с именем Иосифа Виссарионовича, а лишь общую тему, общую идею произведения.

Я давно и упорно думаю над тем, как передать эту тему средствами музыки. Симфония задумана мной как произведение, исполняемое оркестром с участием хора и певцов-солистов. Я тщательно изучаю поэзию и литературу, посвященную Иосифу Виссарионовичу. Надо создать текст симфонии, который будут петь. Этот текст главным образом состоится [из стихотворения Маяковского „Домой!“ о Сталине]. Кроме того, я хочу использовать лучшие из народных сказов и песен об Сталине, из стихов, которые сложили о нем поэты братских советских народов. Я отбираю материалы[143].

Я не боюсь соединить в симфонии произведения разных поэтов о Сталине. Внутреннее художественное единство текста заключается прежде всего в том чувстве любви, которым дышит каждое слово народов о Сталине. Литературно-художественную целостность должна сохранить и музыка симфонии – единая по замыслу и средствам выражения. Для симфонии будут использованы не только слова народных поэтов о Сталине, но и их мелодии».

Если некоторые любители исследовать политическую историю русской музыки от Ивана Грозного до Владимира Путина и искатели в ней следов русского национализма от Дмитрия Ростовского до Альфреда Шнитке постоянно интерпретируют в творчестве Шостаковича «антифашизм» как «антикоммунизм», в воспевании им героики первой русской революции 1905 г. видят будапештское восстание 1956 г., то почему, последовав их излюбленном примеру, не заменить «Ленина» на «Сталина» в приведенной статье «за подписью» Шостаковича?

К концу 1938 г. фольклорная и музыкальная сталиниана стала процветающей индустрией. Одних только песен и хоров были написаны сотни. В следующие полтора десятилетия ШДД внесет в разработку сталинской темы огромный вклад. Она будет реализована им более чем глобально: в ораториях, кантатах, киномузыке, песнях, театрализованных спектаклях ансамбля песни и пляски НКВД. Опять-таки перефразируя Маяковского, по формуле: «Мы говорим „Ленин“ – подразумеваем „Сталин“».

К моменту завершения Большого террора тридцатидвухлетний композитор, «проваренный в чистках как соль» (образ Осипа Мандельштама), проверенный, допущенный в узкий круг высшей музыкальной элиты, обретает окончательное понимание и видение сталинского этапа истории советского общества. Это обусловит его (и миллионов соотечественников) мировоззрение в годы антисталинского хрущевского десятилетия, а также антихрущевского двадцатилетия правления Брежнева, из которого композитор проживет одиннадцать лет.

В смысле отражения образа Сталина и эпохи его обещание будет исполнено точно и даже перевыполнено. Пророческим видением собственного будущего творчества он описывает свою послевоенную текстовую музыку. Разумеется, еще никто не предвидел близкого начала Второй мировой войны, а тем более Великой Отечественной: «Симфония задумана мной как произведение, исполняемое оркестром с участием хора и певцов-солистов. Я тщательно изучаю поэзию и литературу, посвященную Владимиру Ильичу. Надо создать текст симфонии, который будут петь. Этот текст главным образом состоится из стихов поэмы Маяковского о Ленине». Советская действительность созидалась формулами. Люди ленинско-сталинской эпохи функционировали, творили новое и разрушали старое, восстанавливали и перестраивали окружающий мир, возносили и уничтожали его строителей при помощи взаимозаменяемых символов и словесных клише. «Оркестрами с участием хора и певцов-солистов» будут исполнены «Песнь о лесах», «Над Родиной нашей солнце сияет» («Кантата о партии»), Тринадцатая и Четырнадцатая симфонии, «Казнь Степана Разина». Певцами-солистами соло под аккомпанемент будут озвучены «Еврейские песни» и бесчисленное количество текстов, всегда апробированных цензурой (Главлитом), опубликованных в советских издательствах и в периодике и никогда (подчеркнем это местоименное наречие) в самиздате или в русскоязычной эмигрантской литературе. Поэзия и литература композитором изучались тщательно. Он был их непревзойденным знатоком. Тексты будут петь, музыка подчиняться им, в том числе законам их подцензурного бытия. Маяковского заменят Евгений Долматовский и Евгений Евтушенко, прошедшие цензуру переводы Микеланджело, стихов английских поэтов и испанские песни, а также сатиры Саши Черного и стихи Марины Цветаевой. Все под разрешительным грифом советской цензуры – Главлита.

Наконец, главный в программной статье в ноябре 1938 г. акцент пришелся на торжественный финал. Неслучайно, что она появилась в номере «Литературной газеты», посвященном выходу в свет постановления ЦК ВКП(б) о «Кратком курсе истории ВКП(б)»:

«Наша советская музыка, естественно, рождается и развивается из великих идей социализма. Мне в моей работе над Ленинской симфонией огромную помощь приносит книга, ставшая сейчас настольной у каждого советского человека, у каждого советского интеллигента. В истории партии Ленина – Сталина, в истории великих боев и побед марксизма-ленинизма каждый из нас черпает новые силы к борьбе и волю к новым победам, новое творческое вдохновение».

«Книга» в коричневом твердом переплете была сдана в набор 8 октября, подписана к печати 14–19 октября. Ее первый тираж составил полтора миллиона экземпляров. ШДД усвоил другой закон сталинской телеологии. Догмат непроизнесения всуе священных имен и понятий. Он не называет имени «Книги» (по-гречески «Библии») – «Краткого курса», но при этом мысленно ставит ее на свой письменный стол в качестве настольного путеводителя, звездочета, справочника, словаря, календаря. Мы не знаем, остался ли этот письменный стол от прежнего владельца новой квартиры Шостаковича – арестованного, расстрелянного академика Рудольфа Лазаревича Самойловича, но адрес нового постоянного места жительства композитора и последний адрес убиенного исследователя-полярника сомнений не вызывают и совпадают до последней остановки лифта и ступеньки лестницы, ведущей на последний, пятый этаж. Шостакович переселился на Большую Пушкарскую, 37, в квартиру замученного пытками и расстрелянного кавалера ордена Ленина, без зафиксированных угрызений совести.

Новый житель огромной квартиры в будущем признанного незаконно репрессированным академика, постоялец обкомовского дома-титаника причисляет себя к «советским интеллигентам» именно в том смысле, в каком сталинская социальная инженерия придумала это новое понятие о классе-прослойке и успешно применяла его в государственном строительстве. В проекте постановления о «Кратком курсе» Сталин зачеркнул такое требование: «Чтобы наша интеллгиенция стала действительно солью земли, чтобы она понимала, на какую вышку она поставлена историей, – она должна быть идеологически и политически подкована»[144].

ШДД торжественно клянется, что, несмотря на Маяковского, акынов, ашугов, сказителей, главным для него в трактовке образа Ленина («Мы говорим – Ленин, подразумеваем – Партия») отныне остается единственный ориентир – Сталин. Финал этой программной статьи, одновременно кредо и аутодафе, прозвучал обещанием новой жизни для всех, прошедших горнило великой чистки. ШДД из нее вышел победителем. Преподаватель консерватории («исполняющий обязанности профессора»), главный кинокомпозитор, видный общественный деятель.

Международный контекст опубликования манифеста также был поистине историческим. 30 сентября 1938 г. в Мюнхене Германия, Италия, Великобритания и Франция подписали соглашение о передаче Судетской области Чехословакии Германии. После аншлюса Австрии в марте это стало окончательным прологом Второй мировой войны. 2 ноября Политбюро утвердило лозунги к XXI годовщине Октябрьской революции. Призывы ЦК, публикуемые к Первому мая и к Седьмому ноября, были главными барометрами советской политической погоды. Дважды в год они замеряли ставки акций, приоритетные позиции, делали замеры не только внутреннего, но и международного положения и отношений Советского Союза с капиталистическими странами, оценки партийно-государственным руководством и прежде всего Сталиным горячих точек, потенциальных конфликтов и внутренних кризисов в Европе, Азии, а после Второй мировой войны и на глобальной сцене. В ту тревожную осень новые лозунги, как всегда, отредактировал и одобрил Сталин. Он отшлифовал правовое понятие «советская интеллигенция». Лозунг № 39 первоначально гласил, что «советская интеллигенция – это новая интеллигенция, подобно которой не знала еще история человечества». Разумеется, интеллигент Шостакович был «новым человеком», о котором мечтали в XIX веке революционные демократы. Он был советским интеллигентом по факту рождения, полученной им профессиональной подготовке в послеоктябрьской высшей музыкальной школе (петроградско-ленинградской консерватории), а также по своему трудовому опыту в государственной промышленной сфере – советской кинематографии, которая была одновременно идеологической индустрией и отраслью народного хозяйства. Он был воспитателем новых поколений советских композиторов. По объективным и субъективным причинам можно признать Шостаковича исключительно советским композитором, представителем когорты, «подобной которой не знала еще история человечества». Однако такое определение Сталину не понравилось. Он резко его откорректировал и заземлил торжественность превосходных степеней. В итоге лозунг зазвучал более прозаически и без восторженных эпитетов, просто: «Да здравствует наша советская, народная интеллигенция!» Значит, она еще до конца не сформировалась.

Время для восторгов прошло. В Европе и СССР наступали суровые предвоенные будни. Лозунги призывали: «Больше внимания политическому воспитанию и большевистской закалке советской интеллигенции!» Под этим подразумевалось изучение катехизиса «Краткого курса». Глубинный смысл призыва заключался в его скрытой иносказательности. Чем, если не «большевистской закалкой», стала для советской интеллигенции великая чистка? «Сталь», о которой писал А. Островский, не только «закалялась» в процессе, но закалилась окончательно, и появилась ее высшая марка – сталинская сталь. Шостакович начал проходить период стальной перековки раньше своих коллег. Для него она открылась двумя редакционными статьями в «Правде». Как мы теперь знаем, навеянными указаниями Сталина и проводимыми в жизнь его верным наместником в области культуры Керженцевым. Ее продолжением стали «дело Тухачевского» и аресты в близком семейном окружении. Он выдержал экзамен совести с честью и доказал успех своей перековки прежде всего ударной, стахановской работой в кинематографе, в его бригадах и коллективах с их строгой иерархией, с жесткими рамками утвержденных Политбюро тематических планов, в сроки, при бюджетах и под пристальным вниманием главного судьи, который с карандашом в руках читал многие киносценарии до их пуска в производство и просматривал картины перед их выпуском на всесоюзный киноэкран. Точно по такой схеме, которую начертал в случае с Шостаковичем лично Сталин: «Композиторами должны руководить». В конце 1937 г. наступил новый этап «перековки» – сдача политического экзамена в самостоятельных музыкальных проектах, а не в коллективных киноакциях.

Отличительной особенностью сталинской теории и практики политического руководства было то, что многие законы жизни оставались непроговоренными аксиомами, нигде не зафиксированными и не кодифицированными в апробированных словесных документах. Это отбрасывало советский опыт в досознательный этап развития цивилизации с его мифологическими экспериментами. Вещи не назывались ни своими, ни чужими именами. Список негласных табу был бесконечным. Неартикулированность законов жизни и смерти, секретов взлетов и падений, аксиом расцветов и закатов биографий, карьер, творческих судеб оставила для потомков выжженное поле загадок и бесконечных знаков вопросов. В лучшем случае рисунок жизни можно воссоздавать по пунктиру чудом сохранившихся точек. У самих современников табуированные артикулы кодов поведения и статей уголовных уложений с их ответственностью за нарушение законов бытия сомнений не оставляли. Все всё понимали с полуслова. Интуитивно. Когда секретари ЦК Андреев и Жданов предложили Сталину расшифровать в тех лозунгах ноября 1938 г. понятие интеллигенции как «кадров нашего государственного аппарата», Сталин предсказуемо такую расшифровку резко зачеркнул. Это была засекреченная информация. Зачем же ее разглашать? Кадры писателей и композиторов, особенно номенклатурные, как Шостакович, Асафьев, Глиэр, Хачатурян и др., не должны были знать, что они часть «государственного аппарата»[145]. Кем они, разумеется, являлись. Именно роль советского интеллигента как кадра, номенклатурной единицы определенного уровня в очень сложной иерархии не просто как субъекта, а частицы государственного аппарата лучше всего описывала их положение солдат и матросов, сержантов и старшин, офицеров, генералов, адмиралов и маршалов советского интеллектуального фронта.

Действительно, гражданин Шостакович по своей сути ничем не отличался от нескольких тысяч элитных советских творческих и технических служилых интеллигентов – винтиков, а скорее винтов, государственного аппарата. До конца своей жизни он был, оставался и останется после смерти вплоть до краха советской системы в 1991 г. номенклатурным кадром советско-большевистского и партийно-государственного аппарата. Вся его творческая и общественно-политическая биография была прохождением по бесконечным лабиринтам аппарата и восхождением по его ступеням к вершине пирамиды, к трону маршала советской музыки. Кто-то может уточнить: ее генералиссимуса. Возможно. Иначе мало бы кто узнал о нем при жизни, и тем более не вспомнил после смерти. Его слава прямо пропорциональна его месту в сталинской и постсталинской иерархии. Она ему была положена по должности.

3 января 1939 г. Президиум Верховного Совета СССР утверждает текст военной присяги для воинов Красной армии: «[…] Я всегда готов по приказу Рабоче-Крестьянского Правительства выступить на защиту моей Родины – Союза Советских Социалистических Республик, и, как воин Рабоче-Крестьянской Красной Армии, я клянусь защищать ее мужественно, умело, с достоинством и честью, не щадя своей крови и самой жизни для достижения полной победы над врагами». Наказание за нарушение клятвы было жестоким, но справедливым: «Если же по злому умыслу я нарушу эту мою торжественную присягу, то пусть меня постигнет суровая кара советского закона, всеобщая ненависть и презрение трудящихся». Письменная, публичная, личная присяга Шостаковича, опубликованная в главной газете советской интеллигенции, стала подтверждением осознания им этой миссии, его обязательством строго ей следовать. Он был предупрежден об ответственности. Присягу с его подписью можно было положить в личное дело с пометой «Хранить вечно».

Симфоническая и камерная музыка ШДД, в отличие от киномузыки, была элитистской. В массовое сознание она пока не вошла, не стала частью советской повседневности. В портфеле композитора не было маршей, музыки для военных парадов и демонстраций на Красной площади, для сталинских концертов в Кремле. У него не было песен и хоров для самодеятельности и детей. Помимо экранов кинотеатров, где музыка звучала за кадром, миллионной аудиторией слушателей она похвастаться не могла. Только благодаря кино она попадала на главную сцену советской страны – в Большой театр. В концерте, посвященном 15-летию со дня смерти Ленина, на котором присутствовал Сталин, прозвучала «Песня о Сталине» Хачатуряна на слова таджика Мирзы из Тауза. При этом все второе отделение занял новый «историко-революционный» художественный звуковой кинофильм «Выборгская сторона» производства Ленинградской ордена Ленина киностудии «Ленфильм». «Правда» авторитетно заявила, что этот фильм воскрешал «незабываемые страницы героической борьбы пролетариата под руководством Ленина и Сталина». Процессу «воскрешения» помогала музыка Шостаковича[146].

21 марта в программе концерта для делегатов XVIII съезда ВКП(б) в Большом театре («закрытый спектакль») первое отделение занял все тот же третий акт «Пламени Парижа» Асафьева. Второе отделение было отдано песням. Дзержинский и Ставицкий «От края до края», «Вечарьинка» и «Бывайце здаровы» Любана. Рассказ «Театральный Механизм» Зощенко исполнил В.Я. Хенкин. Лемешев пропел «Думку» Листова и «Письмо в Москву» Богословского («Но я не сплю в дозоре на границе, чтоб мирным сном спала моя Москва»). Весь третий акт «оккупировал» краснознаменный ансамбль Александрова[147]. Музыка Шостаковича не прозвучала ни в Большом театре, ни в отчетном концерте учащихся ЦМШ МГК для делегатов съезда. Его это не тревожило. В тот непростой год тотальной смены Кремлем политических ориентиров и новых дипломатических альянсов ШДД выбрал осторожную и выигрышную линию корректной и выверенной творческой практики. Нужно продолжать работать. Прежде всего в области кино. В интервью «Ленинградской правде» в августе он расскажет:

«Одновременно я заканчиваю музыку ко второй серии фильма „Великий гражданин“ Ф. Эрмлера. Музыке в этом фильме отведено большое место; она должна передать всенародную скорбь после предательского убийства Великого Гражданина – Шахова. Этот центральный эпизод фильма музыкально разрешен в форме траурной симфонической поэмы.

Недавно я приступил к написанию оперетты „12 стульев“ по известному одноименному роману И. Ильфа и Е. Петрова. Чрезвычайно трудно действие и характеры большого приключенческого романа передать в трехактной пьесе. С этой задачей либреттисты Е. Петров и поэт В. Владимиров, на мой взгляд, справились хорошо»[148].

И песня, и симфония. И трагедия, и смех. Но главное, что первоосновой двух ипостасей была утвержденная цензурой, дезинфицированная критикой, а по существу – безобидная текстовая первооснова. Уроки «Леди Макбет» были образцово учтены.

За несколько дней до начала XVIII съезда ВКП(б), 10 марта 1939 г., главный отдел кадров страны – Оргбюро ЦК утвердил тридцатилетнего пианиста Павла Серебрякова на должность директора Ленинградской ордена Ленина государственной консерватории. Секретариат Ленинградского горкома проделал это еще в декабре. Обычно согласие на решения такого масштаба и по консерваториям не требовалось. Теперь же, после окончания чистки и усиления московского контроля, стало очевидным, что Ленинградский обком терял исключительную власть над назначениями во второй столице. Клерк, который готовил бумаги кандидата, уточнил подтекст: «Ранее работавший тов. Загурский В.И. директором […] решением Ленинградского горкома был утвержден начальником управления по делам искусств при Ленсовете. ЦК ВКП(б) директором Ленинградской ордена Ленина государственной консерватории т. Загурский не утверждался». Загурскому мы обязаны формальным приемом Шостаковича на работу в консерваторию в феврале 1937 г. При пианисте Серебрякове карьерный рост композитора получит новый, мощный импульс. Они были ровесниками, приятелями, современниками и не только птенцами одной alma mater, но и одного учителя – Леонида Николаева.

Москва не возражала. Главный отдел кадров страны (ОРПО ЦК) счел возможным, чтобы тридцатилетний Павел Алексеевич возглавлял старейшую консерваторию страны. Биография этого кандидата в члены ВКП(б) характерна для судеб выдвиженцев и назначенцев периода большой чистки. По задумке, ради них она и начиналась. Они были ее главными бенефициарами. Родился в 1909 г., русский, служащий. В своей партийной автобиографии Павел Александрович рассказывал: «Родился в 1909 28 февраля в гор. Царицын в семье педагога пения и рояля. Отец работал в музыкальном училище и в 1920 году умер. Мать была оперной певицей. В 1909 году занялась домашним хозяйством. С 1920 г. я начал трудовую жизнь». В декабре 1920-го три месяца проработал руководителем хорового кружка военного лазарета в Царицыне (в одиннадцать лет!). Полгода – аккомпаниатором в агитационном вагоне 10-й армии. Затем пианистом посредбюро профсоюза РАБИС (занималось регистрацией и распределением работы среди артистов). После окончания Гражданской войны и иностранной интервенции стал воспитанником детского дома и одновременно учился в музыкальном училище. В ноябре 1924 г. поступил в Ленинградскую консерваторию. В марте 1930-го стал ее аспирантом. В 1932 г. – ассистентом (доцентом). В 1932 г. участвовал на втором конкурсе пианистов имени Шопена в Варшаве (получил почетный диплом). Лауреат второй премии в 1933 г. на Всесоюзном конкурсе музыкантов-исполнителей. Был в 1938 г. в Брюсселе на конкурсе пианистов имени Изаи. Замечаний по поездкам не имел. В оппозициях не участвовал и колебаний в проведении партийной линии не проявлял. В четырнадцать лет, будучи воспитанником детского дома, вступил в пионерскую организацию. В 1926 г. – в комсомол. Сегодня – педагог и исполнитель. Комитет по делам искусств вносил лаконичное предложение: «Утвердить». ЦК соглашается. 10 февраля в Ленгоркомпарт летит телеграмма о согласии[149].

В лице Серебрякова ШДД получил не просто благожелательного начальника, но союзника и влиятельного лоббиста его профессиональных интересов, защитника педагогических приоритетов и общественных планов. После назначения Серебрякова немедленно пришел в движение карьерный рост ШДД. Ведь он засиделся в должности «исполняющего обязанности профессора» (ассистента или доцента). Настало время в чем-то уничижительную приставку «и.о.» убрать. 27 апреля консерватория представила документы на его утверждение в ученом звании профессора по кафедре «Композиция». Главные рекомендации представили бывшие учителя – профессора Максимилиан Осеевич Штейнберг и Леонид Владимирович Николаев. Третью – Михаил Фабианович Гнесин.

Самую лакончиную характеристику написал народный артист РСФСР орденоносец Николаев: «Имя Дмитрия Дмитриевича Шостаковича пользуется мировой известностью; сочинения его исполняются с громадным успехом во всех мировых музыкальных центрах. Как педагог, является чрезвычайно крупной ценностью, благодаря своим знаниям и композиторскому опыту» (14 апреля 1939 г.).

Зав. кафедрой композиции, заслуженный деятель искусств, орденоносец профессор Штейнберг в отзыве о творческой деятельности ШДД отмечал:

«Имя Дмитрия Дмитриевича Шостаковича не нуждается в особой рекомендации. Оно уже признано как имя наиболее яркого представителя молодого поколения советского музыкального творчества. Окончив Консерваторию в 1925-м году в качестве моего ученика и еще ранее по классу фортепиано проф. Л.В. Николаева, Шостакович сразу обратил на себя всеобщее внимание своей 1-й симфонией, написанной еще в стенах Консерватории и с тех пор обошедшей крупнейшие мировые эстрады под управлением таких дирижеров, как Тосканини, Стоковского, Бруно Вальтер и ряд других. Несмотря на свою молодость, Шостакович прошел уже длинный творческий путь, создав огромное количество произведений всевозможных жанров. Путь этот, как всем известно, изобилован творческими ошибками, в свое время отмеченными в статьях „Правды“. Его последнее монументальное произведение „5-я Симфония“ снова сделала его имя популярнейшим среди широких масс нашей страны. Будучи приглашен два года тому назад педагогом Ленинградской консерватории по классам композиции и инструментовки Д.Д. Шостакович взялся за это дело с большим интересом и любовью, что, при его совершенно исключительных качествах, как музыканта, сразу создало ему большой авторитет, как среди студентов, так и среди педагогического состава. Во всех работах композиторской кафедры Д.Д. Шостакович принимает активнейшее участие» (12 апреля 1939 г.).

В целом весьма положительный и при этом самый подробный отзыв о композиторской деятельности Шостаковича оставил другой старший коллега – заслуженный деятель искусств профессор М. Гнесин. В первой части небольшого эссе Гнесин говорил о прошлом, используя столь милый ему личный мемуарный момент:

«[…] композитор и артист – в сущности, не нуждается в рекомендации. Значительная популярность его творчества и повсеместная известность сами за себя говорят. Рано проявившийся огромный композиторский талант и крупные пианистические задатки получили превосходную шлифовку в Ленинградской консерватории […] Заканчивая консерваторию, он уже был значительным композитором и артистом. Мне довелось быть в числе лиц, приглашенных на выпускной экзамен в Консерватории, когда Шостакович заканчивал свой консерваторский курс; вместе с А.К. Глазуновым мне довелось следить по партитуре во время исполнения Шостаковичем его первой симфонии (ныне прославленного сочинения) и дивиться его самостоятельному дарованию и блестящему мастерству».

Затем Гнесин дает развернутую характеристику кандидату на должность профессора. Как композитора, так и педагога:

«За относительно небольшой период времени Д.Д. Шостаковичем было создано большое количество самых разнообразных произведений. Молодой возраст композитора не мог, разумеется, гарантировать одинаковую ценность для советского слушателя самых различных его сочинений, одинаковую идейную значимость. Однако и в тех произведениях, которые подвергались суровой критике, справедливо осуждавшей автора за те или другие ошибки, талант и мастерство все же не изменяли ему. Целый ряд его сочинений (фортеп. концерт, виолончельная соната и др.) продолжают или только начинают жить полной жизнью. Сочинения Д.Д. Шостаковича, написанные в последние годы, отличаясь чрезвычайной вдумчивостью и серьезностью (особенно V cимфония), приобретают уже мировую значимость. Приглашение его с прошлого года в качестве руководителя по классам композиции и оркестровок в Ленингр. Консерватории, дало ему возможность проявить еще новые качества: сразу же он показал себя подлинным профессором, как со стороны несомненно „маэстрии“, так и со стороны ярко выраженных педагогических и организационных склонностей и дарований. Кафедра проф. М.О. Штейнберга, как и вся Ленинградская консерватория вправе гордиться этим молодым профессором» (14 апреля 1939 г.).

Итоговую партийно-государственную оценку кандидату на профессорскую должность дала консерваторская тройка: директор, секретарь бюро партийной организации и председатель совета научных работников:

«Выдающийся советский композитор, пользующийся мировым именем и признанием. Делом показывает пример коренной перестройки, изживая формалистические ошибки в своем творчестве (5-я симфония).

Отлично ведет педагогическую работу. Ряд студентов под его руководством обнаруживают большой творческий рост и делают большие успехи (Свиридов, Левитин, Клюзнер и др.). Активный общественный работник (член президиума Ленинградского ССК, член президиума ряда общегородских собраний интеллигенции)».

Тройка добавила недостающие в презентации корифея элементы: фамилии учеников и политическое лицо композитора. Под «президиумом собраний» имелось в виду участие в митинге против еврейских погромов в гитлеровской Германии. Под «активной общественной работой» подразумевались в том числе подпись под письмом с требованием расстрела Бухарина, Рыкова и другие индивидуальные выступления в печати и коллективные обращения.

Дабы приукрасить трудовую историю тридцатитрехлетнего кандидата, отдел кадров консерватории пошел на явный подлог. В документах в графе о «научно-практическом стаже» ему приписали пять лет. С 1923 по 1926 г. – пианист в кинотеатрах и с 1929 по 1931 г. – композитор киностудии «Ленфильм». Это было сущей правдой, но мы знаем, что подтверждающих документов ему было не найти, да и связь работы тапера и кинокомпозитора-поденщика с профессорской должностью была несколько надуманной.

Местный итог изучения этих бумаг был предрешен. 16 апреля совет Ленинградской консерватории на своем заседании постановил ходатайствовать об утверждении Шостаковича в ученом звании профессора по кафедре композиции. Результат голосования на ученом совете был предсказуем: за – 42 голоса, против – нет. В краткой деловой и политической характеристике, отправленной в Высшую аттестационную комиссию в Москву, о нем сказано без обиняков: «Выдающийся советский композитор, пользующийся мировым именем и признанием». Тема «мирового имени и признания» проходила сквозной линией через подавляющее большинство рекомендаций и справочных бумаг композитора. Так будет всегда, вплоть до посмертного некролога. Поразительно, что в осажденной крепости, каковой была Советская Россия, в условиях самоизоляции и шпиономании, будущей непримиримой борьбы с космополитизмом и низкопоклонством, сопротивления и противодействия идеологическим диверсиям и психологической войне империализма таким престижем и почетом пользовалось признание за границей. С упоминанием иностранных дирижеров, оркестров, стран, которые посещал композитор или где исполнялась его музыка. Оказывается, что такое случалось в основном в случае с музыкой. Факты переводов произведений советских писателей и поэтов на иностранные языки обычно не отмечались в их официальных характеристиках и представлениях на ордена и медали. За несанкционированной публикацией научных статей советских ученых в зарубежных реферативных журналах их вообще могли привлечь к строгой государственной и даже уголовной ответственности. С композиторами было все с точностью до наоборот. Их мировая слава приветствовалась, поощрялась и шла на пользу их карьере. Это еще раз доказывало уникальный автономный статус советской музыки и ее творцов во всей системе государственной власти и управления. Хотя и противоречило одному из главных кадровых законов советской державы. Еще на заре своей революционной деятельности Ленин написал: «В оценке умного врага реже всего бывает сплошное недоразумение. Скажи мне, кто тебя хвалит, и я тебе скажу, в чем ты ошибся»[150].

4 мая Экспертная комиссия по музыкальному искусству под председательством заслуженного деятеля искусств профессора К.Г. Мостраса постановила:

«Шостакович выдающийся советский композитор, получивший мировую известность.

После указаний Ц.О. ВКП (б) „Правда“ о его формалистических ошибках показал пример коренной перестройки изживания ошибок (5-я симфония). Обладает высокой степенью композиторского мастерства. Написал очень большое число произведений – пять симфоний, сонаты, оперы и ряд камерных и вокальных произведений, музыку ко многим пьесам и кинофильмам.

Начав свою педагогическую деятельность 2 года тому назад, т. Шостакович сразу проявил себя как выдающийся педагог, умеющий воспитать кадры советских композиторов, вооружить их высоким мастерством, влияние которого сказывается на работе всех классов Консерватории.

Считать возможным присвоить т. Шостаковичу Д.Д. ученое звание профессора по кафедре композиции».

23 мая ВАК принимает решение утвердить ШДД в ученом звании профессора по кафедре «Композиция» (протокол № 33). Аттестат профессора под номером ПР № 00212 будет выдан гражданину Шостаковичу шесть лет спустя, 15 июля 1945 г. Уже в Москве[151].

Институционная база композитора стала еще прочнее. Жизнь в СССР с каждым днем была все более регламентированной и упорядоченной. Отныне требовались стабильность, престиж. Подкрепленный документами. Возрождались буржуазные титулы. Вскоре в Красной армии будут восстановлены офицерские и генеральские звания.

СССР с принятием Конституции стал институционным режимом. Социалистическая демократия жила и процветала. В конце 1939 г. страна готовилась к выборам в местные советы. Общее собрание 700 работников консерватории выдвинуло своим кандидатом в Ленинградский областной совет депутатов рабоче-крестьянских и красноармейских депутатов «нашего энергичного директора, талантливого музыканта-большевика» Серебрякова («Пашу», как ласково называл его ШДД). С меньшим размахом 22 ноября в Малом зале консерватории прошло общее собрание профессорско-преподавательского состава, аспирантуры, студентов, рабочих и служащих консерватории по другим кандидатурам. В зале присутствовало 520 человек. Решали вопрос (на самом деле уже решенный) о выдвижении кандидатов в Ленинградский городской и Октябрьский районный советы депутатов. Собрание единогласно постановило выдвинуть кандидатом в Ленинградский горсовет по избирательному округу № 636 трех кандидатов, а именно: Шостаковича, начальника Ленинградского областного комитета по делам искусств (и бывшего директора консерватории) Б.И. Загурского и дирижера Кировского театра Д.И. Похитонова. В краткой биографии Шостаковича было сказано, что с 1937 г. он начал заниматься педагогической деятельностью и «вскоре ему было присвоено звание профессора и поручено заведовать кафедрой композиции Ленинградской консерватории». В листовке следовали дежурные восторженные похвалы («один из крупнейших композиторов», «выдающийся пианист»). Выражалась уверенность в том, что этот депутат Куйбышевского районного совета (с 1935 г.) станет достойным избранником народа и в органе государственной власти следующего уровня. В горсовете он «сумеет еще шире развернуть работу в области культурного воспитания населения».

2 декабря многотиражка Ленинградской консерватории «Музыкальные кадры», редакция которой помещалась на третьем этаже консерватории в кабинете марксизма-ленинизма, назвала профессора и зав. кафедрой композиции Шостаковича «активным общественником, музыкальным деятелем советского типа». В номенклатурной карьерной лестнице он медленно, но верно поднимался еще на одну ступень[152].

Выборы были окрашены очередным историческим и величественным событием. После «освобождения» Западной Украины и Западной Белоруссии от гнета белопанской Польши и воссоединения этих новых регионов в единой братской семье советских народов Красная армия начала новый освободительный поход, на этот раз против «белогвардейской» Финляндии. 26 ноября ТАСС сообщил, что финская артиллерия обстреляла советскую погранзаставу у деревни Майнила. Четыре красноармейца были убиты, девять ранены. Это еще не было началом полномасштабной войны, но уже 28 ноября подпись ШДД стоит второй после фамилии заместителя председателя ОК ССК СССР, руководителя Ленинградского отделения Союза композиторов Дунаевского под манифестом ленинградских композиторов. Обращение было озаглавлено яростно: «Уничтожим врага, если он не образумится». То была очередная клятва верности партии, армии и государству накануне объявления о начале советско-финляндской войны:

«С чувством глубокого возмущения узнали мы о наглои провокации финляндскои военщины. Незадачливые финские правители, вопреки воле своего народа, стали на путь провокационного развязывания воины с великим, могущественным Советским Союзом.

Советское правительство, последовательно борясь за мир, не поддаваясь на провокацию, проявило спокоиствие, достоиное несокрушимои социалистическои державы. Товарищ Молотов сделал грозное предупреждение зарвавшеися военщине.

Всецело одобряя мудрую внешнюю политику нашего правительства, зная, что никто не сумеет помешать нам строить коммунизм под солнцем Сталинскои Конституции, ибо тому порукой наша доблестная Красная Армия и Красныи Флот, мы спокоино продолжаем нашу творческую работу. Но если Родина позовет нас на бой, мы все, как один, встанем на защиту безопасности нашего социалистического государства. Дать отпор провокационным выходкам финляндского правительства воины, уничтожить врага, если он не образумится, – таков наш ответ на безобразныи акт обстрела оголтелыми финскими вояками частеи нашей славнои Рабоче-Крестьянскои Краснои Армии»[153]. Ленинградские композиторы были намного ближе к фронту, почти на передовой. Их заявление несколько опередило события. Это говорило о некоторой несогласованности.

О начале военных действий премьер Молотов объявил 29 ноября в речи по радио. На следующий день, 30 ноября, в консерватории состоялся митинг, который приветствовал мирную политику сталинского ЦК и советского правительства по защите «крупнейшего жизненного центра – колыбели пролетарской революции – нашего Ленинграда». Немедленно были приняты энергичные меры по охране здания и имущества консерватории. Организована и начала работу команда противовоздушной химической обороны, созданы медицинские пункты, установлены круглосуточные дежурства. Консерваторская многотиражка призывала: «В эти дни нужна особая бдительность, чтобы диверсант, шпион или вредитель не мог проникнуть ни на один из участков нашего объекта. Постоянным командам охраны Консерватории нужно умножить свою бдительность, тщательно проверяя пропуска и всячески наблюдая за тем, чтобы ни одно постороннее лицо не могло попасть в здание Консерватории»[154]. Московские коллеги дождались образования «Народного правительства» Финляндии и вступления частей РККА на финскую территорию: «Мы знаем, что финляндские народ не хочет войны, что он не разделяет кровавой политики правящей клики горе-вояк. Мы знаем, что Красная Армия идет в Финляндию не как завоеватель, а как освободитель финского народа». Поэтому РККА с честью выполнит свою «освободительную миссию».

Во время «зимней войны» Шостакович не переходил советской-финляндской границы в бригадах артистов, не выезжал в расположение войск Ленинградского военного округа, не дежурил на крыше консерватории в медной каске пожарного НКВД и не проверял пропуска у КПП в поисках шпионов, диверсантов и вредителей. Его личным творческим вкладом в копилку уязвимой победы должны были стать «Семь обработок финских народных песен». Он их сделал по заказу Политуправления Ленинградского военного округа. Но «зимняя война» приняла неблагоприятный для Красной армии оборот. Провозглашенная под прикрытием кадрового сотрудника Коминтерна Отто Куусинена марионеточная Финляндская Народная Республика оказалась мертворожденной химерой. Финские песни ШДД оказались невостребованными. Они пролежат в виртуальном творческом «спецхране» композитора более шести десятилетий и будут легализованы только при приближении его столетию. Уже лишенные академического объяснения конкретной информации о заказчиках, формах оплаты и сроках исполнения[155].

«Зимняя война» окончилась не по советскому плану. Однако штурм линии Маннергейма позволил уяснить слабые места в организации, вооружении, стратегии и тактике Красной армии. Опыт будет положен в фундамент будущей победы в Великой Отечественной и во Второй мировой войнах.

В 1940–1941 гг. прошли юбилеи создания советских закавказских республик СССР. Что праздновали? В конце апреля 1940 г. Молотов вычеркнул фамилию первого секретаря ЦК КП(б) Азербайджана Мир Джафара Аббас оглы Багирова из списка на награждение орденом Ленина по случаю двадцатилетия «советизации Азербайджана». Тогда Сталин исправил формулировку обоснования праздника. Не «советизация Азербайджана», а «освобождения Азербайджана от ига капитализма и установления советской власти»[156]. Подразумевалось, что свободу Закавказью принесла Красная армия, руководимая российскими большевиками. Итак, Закавказье праздновало 20-летие освобождения и установления там советской власти.

Республики соревновались в пышности и размахе торжеств. Когда в этой череде советских республик вплотную подошла очередь 20-летия солнечной Советской Грузии, 3 января 1941 г. первый секретарь ЦК КП(б) Грузии Кандид Чарквиани попросил Сталина санкционировать организацию Грузинской академии наук. Сталин согласился: «Я думаю, что т. Чарквиани прав. Голосую за. И. Сталин»[157]. Это – для начала. Затем Сталин лично внимательно просмотрел и одобрил указ о награждении самых выдающихся грузин – передовиков промышленности, сельского хозяйства, науки и искусства республики. 22 февраля начертана высочайшая резолюция: «Т. Сталин за с поправками в тексте». Чарквиани не забыл попросить орден Ленина и для самого себя. Из представленных Тбилиси кандидатов на высший орден Сталин вычеркивает фамилии всего руководства союзной госбезопасности, приехавшего в Москву ранней осенью 1938 г. в незабвенном литерном поезде. Берию – с формулировкой «ранее работавший первым секретарем ЦК КП(б) Грузии». Из раздела на «Орден трудового красного знамени» вождь исключает руководителя ленинградских чекистов Гоглидзе, ранее работавшего министром внутренних дел Грузии, Деканозова – бывшего заместителя председателя СНК, Меркулова – наркома госбезопасности Союза ССР, ранее заведующего промышленно-транспортным отделом ЦК, Кобулова – экс-заместителя НКВД Грузии, Лаврентия Цанаву – ранее начальника Колхидстроя, Степана Мамулова – бывшего заведующего сельхозотделом ЦК. Сталин оставил лишь три фамилии: Бориса Александровича Людвигова – личного помощника Берии, а до этого замдиректора Тбилисского филиала ИМЭЛ, Алексея Саджая – ранее первого секретаря Аджарского обкома и Петра Шария – бывшего зав. агитпропом Грузии. Из кандидатов на медали «За трудовую доблесть» и «За трудовое отличие» не тронули никого[158].

Шостакович уже хорошо знал о существовании и деятельности некоторых из этих товарищей. Ему придется услышать многие из этих имен во время работы композитором в созданном в 1939 г. по инициативе и под чутком руководстве Берии ансамбле песни и пляски НКВД и при личном общении с Лаврентием Павловичем и руководством его канцелярии. К некоторым из них он будет обращаться с посланиями. Для полноты этого аппаратного полотна «Грузины на Лубянке» добавим, что 24 апреля Политбюро примет «предложение ЦК КП(б) Грузии о командировании т. Шария П.А. в распоряжение ЦК КП(б) Грузии для работы секретарем ЦК КП(б) Грузии по пропаганде и агитации, освободив его от работы в НКВД СССР»[159].

На 24 февраля 1941 г. был объявлен созыв юбилейной сессии Верховного совета республики в Тбилиси. Понятно, что негласным спонсором торжеств был нарком внутренних дел, генеральный комиссар государственной безопасности (эквивалент маршала) Лаврентий Берия. По всей стране эту дату восприняли как собственный праздник прежде всего потому, что речь шла о родине вождя. В Ленинграде начальник ленинградского УНКВД Сергей Гоглидзе (до этого руководил кровавыми чистками в Грузии) также расценил проект как свое кровное «дело чести, дело славы, дело доблести и геройства». Под его негласным контролем прошло формирование делегации на праздник из знатных людей второй столицы. В ее представительный состав включили старейшего члена-корреспондента Академии наук профессора, психиатра, невролога и невропатолога В.П. Осипова, слесаря Кировского завода А.И. Чистякова, слесаря-стахановца завода имени Орджоникидзе Т.К. Самосейко, слесаря завода имени Сталина С.И. Слюняева, председателя исполкома Октябрьского районного совета А.А. Бубнова, технолога завода «Большевик» А.С. Локоткова и зам. председателя исполкома Ленгорсовета Е.Т. Федорова. Интеллигенцию в этом отряде из «колыбели трех революций» представляли старые знакомые – писатель-орденоносец М.В. Зощенко и композитор-орденоносец Д.Д. Шостакович (свой первый в жизни орден – Трудового Красного Знамени – он предсказуемо получил за заслуги в советском киноискусстве). Комиссару госбезопасности второго ранга Сергею Гоглидзе в литературном и музыкальном вкусах отказать было нельзя.

Юбилейная сессия Верховного совета превратила празднование двадцатилетия в безудержный поток славословий Сталину. Панегирики перещеголяли даже елейную патоку торжеств в честь «Витязя в тигровой шкуре» в 1937 г. Армянский партийный вождь Григор Арутинов передал привезенный делегацией подарок – прекрасно вытканный ковер с портретом Берии. Предсовнаркома Азербайджана Теймур Имам Кули оглы Кулиев вынес на сцену подарок азербайджанского народа. На этом ковре был выткан уже портрет Сталина.

Шостакович поехал в Тбилиси с представительной делегацией слесарей ленинградских заводов не только для того, чтобы рукоплескать цитатам из классиков грузинской литературы XIX века и не для лицезрения шедевров закавказских ковровщиков. У него, как обычно, была тайная повестка дня. По каналам спецсвязи с Лубянки через Большой дом на Литейном, где властвовал интеллектуал Гоглидзе, было передано одно деликатное поручение. Нужно было дать экспертную оценку одному музыкальному произведению, к которому главный спонсор грузинской культуры проявлял особый интерес.

Речь шла об опере Григория Киладзе «Ладо Кецховели». Шостакович знал Киладзе по предыдущей поездке в Грузию, когда Григорий Варфоломеевич руководил оргкомитетом ССК Грузинской ССР. Герой его новой оперы – Владимир (Ладо) Кецховели (1876–1903) – был одним из грузинских социал-демократов, которого в середине 1930-х годов советская пропаганда вознесла до уровня чуть ли не главного апостола большевизма в России, его сталинского победоносного крыла. За этим рекламным проектом стоял лично Лаврентий Берия. Ему требовалась обойма исторических деятелей, желательно умерших до Октябрьской революции. Доклад Берии на собрании тифлисского партактива 21–22 июля 1935 г. под названием «К вопросу об истории большевистских организаций в Закавказье» озвучил теорию о двух центрах большевизма в России. Закавказский центр был представлен Сталиным и накрепко связанными с ним ближайшими соратниками. К 1935 г. большинство из них было на том свете, многие не дожили даже до Октябрьской революции. В том числе Владимир Кецховели, убитый тюремщиком в Метехском замке в Тифлисе в 1903 г. Но тем лучше, непогрешимее и лояльнее вождю его можно было представлять советскому обществу, мало посвященному в историю социал-демократии. Сталин такую концепцию негласно одобрил, а Берия подарил ему экземпляр первого издания доклада с верноподданническим посвящением: «Дорогому, любимому учителю, Великому Сталину. Л. Берия. 6/Х-35».

Когда доклад Берии печатался в «Правде» летом 1935-го, а затем миллионными тиражами в брошюрах разного качества, в том числе в роскошных и окантованных полудрагоценными тиснениями фолиантах, никто не мог предположить, что некоторые эпизоды из брошюры, зачитанной Берией и, разумеется, подготовленной для него услужливой бригадой историков под руководством П. Шария, через пять лет станут сюжетами для либретто многоактной оперы, монументальных картин и эпических художественных произведений. Но советская действительность превосходила любые самые смелые фантазии. Мини-культ погибшего в заключении в Метехском замке героя не ограничивался музыкальным театром. В дни торжеств был опубликован фрагмент из романа «Ладо Кецховели» Иакинте Лисашвили. Отрывок назывался «Брдзола», по-русски «Борьба». Так называлась созданная Сталиным и Кецховели социал-демократическая газета[160].

Премьера оперы «Ладо Кецховели» в четырех действиях с прологом и эпилогом состоялась 26 и 27 февраля в Тбилисском ордена Ленина гостеатре оперы и балета имени Захария Палиашвили. Либретто принадлежало перу народного артиста республики драматурга Шалвы Дадиани (еще одному апологету Сталина) и заслуженному деятелю искусств Шота Ревазовичу Агсабадзе (он же постановщик). Художник – Ираклий Ильич Гамрекели. Дирижер – Шалва Ильич Азмайпарашвили. Начало в восемь вечера. Хотя официально билеты якобы продавались в кассе, большинство зрителей были участниками и гостями сессии республиканского парламента и переодетыми чекистами. В числе приглашенных почетное место занимал Шостакович.

Что организатором этого шоу было нужно от высокопоставленного гостя? Приближался момент объявления о присуждении первых Сталинских премий в области литературы и искусства. По ставшей очевидной только позже задумке уже изначально предполагалось, что часть премий будет по преимуществу, но негласно, по какой-то квоте, предоставляться деятелям культуры Грузии. Ведь здесь родился вождь. Логично, что премия его имени должна поощрять талантливых и выдающихся соотечественников. В первую обойму кандидатов на лауреатство и вошла опера кавалера ордена «Знак Почета» Киладзе. Шостакович должен был дать ей оценку, а фактически рекомендовать или забраковать. Это и было тайное ответственнейшее поручение. Некоторая опасность была. А вдруг рекомендуешь халтуру? Опере присудят премию первой или второй степени, затем импортируют на сцену Большого в Москве или в Кировский и Малегот в Ленинграде. Поставят в главных театрах страны. На спектакль в Большом придут Сталин, Молотов, Жданов и Берия. Опера им не понравится. Они возмутятся и спросят: «Кто рекомендовал эту халтуру? А ну-ка сюда его». Услужливые вельможи тут же ответят, что оперу прослушал и поддержал Шостакович. Тот самый, из «Сумбура вместо музыки» и «Балетной фальши», приятель Тухачевского и двоюродный брат начальника из Наркомата связи. Последуют высочайшие устные резолюции. Уроки и оргвыводы зависели бы от фантазии и пределов компетенции музыковедов в штатском и кураторов советского искусства на невидимом фронте. Так что в Тбилиси задача перед композитором стояла более чем деликатная и не менее опасная. Он должен был мобилизовать весь инструментарий из своей мастерской «палаты мер и весов» для принятия единственно правильного решения. Дабы Берию с Гоглидзе не расстроить и себя не подставить под заведомо провальный проект.

Решение им было найдено. Все-таки Киладзе был сертифицированным мастером с консерваторским образованием, а не пастушком-самоучкой. В Тифлисе учился композиции у Ипполитова-Иванова, а в Ленинградской консерватории – у Щербачева. Шостакович дал об опере положительный, по форме восторженный, но по сути лаконично-сдержанный отзыв, который под заголовком «Выдающееся произведение» был опубликован в главной грузинской газете – «Заря Востока»:

«Опера „Ладо Кецховели“ произвела на меня огромное впечатление. Композитор Г. Киладзе создал выдающееся произведение.

Особенно хороши массовые сцены и танцы. Сильнейшим считаю четвертый акт оперы.

Тбилисский государственной ордена Ленина театр оперы и балета имени З. Палиашвили показал на основе музыки Г. Киладзе замечательный спектакль.

С лучшей стороны показали себя хор и особенно оркестр»[161].

Это был отзыв местного значения. Почти что для служебного пользования. Причем Шостакович написал его не от руки, а наговорил «сотруднику» газеты, который обратился к гостившему в Тбилиси композитору с просьбой высказать свое мнение о прослушанной им опере. В случае претензий все можно было списать на нерадивого репортера. Дескать, не так понял, неправильно записал, не дал на подпись для согласования. Интерпретаторы публицистики Шостаковича подобный анализ ради отрицания аутентичности авторства проделывают мастерски и постоянно. Для истории многонациональной советской культуры важно то, что «мнение» Шостаковича отметить Киладзе не пропадет. Оно будет уважено. Грузинскому композитору Григорию Варфоломеевичу Киладзе будет через месяц присвоена Сталинская премия 2-й степени в размере 50 тысяч рублей. Правда, не за оперу «Ладо Кецховели», а за симфоническую поэму «Отшельник» (по Илье Чавчавадзе), исполненную в 1936 г.

Поездка ШДД в Грузию преследовала еще одну цель. В приветствии юбилейной сессии к Сталину напрямую говорилось о городе, подарившем человечеству отца и вождя: «Обращаясь к древнему городу Гори, свыше полвека назад, Акакий Церетели писал: „Мужайся сердцем львиным, Не склоняй во прах колени. Путь просторный проложи нам. Путь грядущих поколений“. Этот путь великой борьбы за освобождение трудящихся проложил гений Сталина […] И в наши дни, из всех уголков необъятного СССР, люди, встречаясь в воспетом Акакием Церетели городе Гори, у стен скромного домика, где родилась надежда и гордость всего трудящегося человечества, проникаются чувством величайшей благодарности к Вам, дорогой товарищ Сталин». Посещение домика в Гори, который оберегал от зноя и дождей мраморный павильон, стало обязательным ритуалом для всех официальных делегаций, приезжавших в Грузию.

Апогеем пребывания делегаций, в том числе ленинградской, в Грузии стало посещение родины Сталина – Гори. У скромнейшего двухэтажного кирпичного домика, где родители Сталина снимали комнату и подвал и где родился и провел детские годы Иосиф Джугашвили, состоялся митинг. Шостакович публично и в письменном виде отметился и на этот раз. Опубликованной клятвой в верности у алтаря Отечества:

«Это запомнится на всю жизнь.

Посещение Гори оставило неизгладимый след в моем сознании.

С волнением я ждал того момента, когда войду в маленький, скромный домик, в котором впервые начало биться сердце величайшего человека нашей эпохи.

Давно я мечтал побывать в Гори. И вот мечта сбылась.

Вместе с представителями всех народов Советского Союза мне выпала честь посетить Гори. Трудно описать состояние взволнованности, захватывающей гордости при взгляде на скромную комнату, на все вещи в этой комнате, которые были свидетелями детства великого Сталина. Это – на всю жизнь, забыть об этом невозможно.

Д. ШОСТАКОВИЧ»[162].

Это не было наговорено корреспонденту. В природе должен был быть рукописный оригинал. Здесь ШДД мастерски перевыполнил поставленную перед ним задачу. Он отождествил себя с бериевской школой истории большевистской партии. Прошел еще один экзамен и сдал его на «отлично». Посещение Тбилиси и родины вождя в Гори, высокая оценка оперного творчества грузинского композитора на культовую тему, разумеется, были отмечены в его виртуальном кремлевском досье. Отныне он периодически, а в конце десятилетия постоянно и единолично будет курировать работы грузинских, а затем и всех закавказских композиторских организаций, в том числе в части выдвижения их произведений на соискание Сталинских премий. На данном этапе, в ближайшей исторической перспективе, это была беспроигрышная и высокорентабельная политика. Но только пока. При изменении курса, например при свержении или исчезновении с политического олимпа Берии или, страшно подумать и еще страшнее сказать вслух, самого Сталина, все могло резко измениться. Но кто в феврале 1941 года мог строить такие гипотетические умозаключения? Долгосрочным политическим планированием тогда не занимались. До 53-го еще было очень далеко.

В трагические моменты отечественной истории темы Грузии и «Витязя в тигровой шкуре» Руставели, лирические образы Сталина и героической крепости Гори, красоты Тбилиси и черноморского побережья Аджарии и Абхазии помогли выжить многим светочам отечественной культуры. Пастернаку – переводами на русский грузинских поэтов, в том числе панегириков Сталину, и собственными стихотворениями о Грузии. Миколе Бажану – переводом «Витязя» и его дружбе с живым классиком Константином Гамсахурдией. Путь к материальной свободе, финансовому благополучию, прочь от тюрьмы и нищеты лежал через солнечную Грузию. ШДД, который принес символическую клятву верности Грузии во время своих первых после скандального «Сумбура» гастролей туда (1938 г.), на этот раз сделал сознательный и оправданный с точки зрения физического благоденствия и ради феерической карьеры вывод. Его февральская (1941 г.) командировка в Тбилиси и Гори стала логическим продолжением последовательного стратегического курса и поступательного политического движения к вершинам земной славы.

10 июня 1941 г. ШДД пишет Шебалину для его супруги Алисы Максимовны: «Передай Алеше, что я в конце июля приеду в Москву и заберу Нинину шубу. Если она Вас очень затрудняет, позвони Зое (КО3725) и она заберет шубу к себе». Зоя – сестра композитора. Увы, он не приедет и не заберет. Судьба шубы Нины Васильевны историкам неизвестна. 21 июня Высшая аттестационная комиссия Комитета по делам высшей школы при Совнаркоме СССР присвоила ученые степени выдающимся мастерам советского искусства. Степень доктора искусствоведения без защиты диссертации была присуждена народному артисту РСФСР, профессору Ленинградской консерватории и автору многих музыкальных произведений Л.В. Николаеву. ТАСС особо отметил, что за 37 лет своей преподавательской деятельности Николаев воспитал прекрасные кадры пианистов: его учеником был Д.Д. Шостакович. В ученой степени доктора искусствоведения также утвержден профессор В.Я. Шебалин[163].

Утром 22-го июня немецко-фашистская Германия вероломно нарушила пакт о ненападении с Советским Союзом и вторглась в пределы Союза на всем протяжении государственной границы от Белого до Черного моря. Началась Великая Отечественная война советского народа – самая кровопролитная бойня в отечественной истории.

Для каждого советского гражданина призывного возраста (кроме женщин, стариков, детей, умалишенных и заключенных) встал вопрос об их месте в иерархии превращенной в военный лагерь страны. Военнообязанный ШДД не был исключением. Три года спустя, через эвакуационную остановку в Куйбышеве и после окончательного переезда из Ленинграда в Москву (и обмена профессорско-преподавательской должности в Ленинградской консерватории на равноценную в Московской государственной имени Чайковского), ШДД заполнит обязательный для человека любого номенклатурного уровня от местного районного до высшего кремлевского очередной «Личный листок по учету кадров». Листок требовал от «кадра» собственноручного, письменного и чернильной ручкой заполнения, подписи и даты. В разделе двадцать седьмом ШДД исчерпывающе ответит на четко поставленные военные вопросы. Его ответы выделены курсивом:

«[…] 27. Отношение к воинской обязанности. а) категория учета…. запас б) группа учета (РККА, РКВМФ, НКВД) …РККА… в) состав… начальствующий (зачеркнуто: запас) г) воинское звание … не имею… д) военно-учетная специальность № 30… е) приписан ли к войсковой части… нет… ж) наименование военно-учетного стола по месту жительства военнообязанного… оргкомитет Союза Советских Композиторов… з) наименование РВК по месту жительства военнообязанного… Ростокинский РВК гор. Москвы и) снят с воинского учета (да, нет) … к) предоставлена ли отсрочка от призыва на военное время (да, нет)… да, если предоставлена, до какого времени (да, нет)… на весь период войны» (заполнено 4 апреля 1944 г.).

Читатель, дойдя до нового рубежа в политической биографии композитора, уже будет готов к тому, что ее материальные свидетельства крайне и, очевидно, намеренно запутаны. Даже заполненные самим действующим лицом официальные документы противоречивы, а иногда двусмысленны. Ключевая для советского гражданина мужского пола и трудоспособного возраста (до 60 лет) глава об отношении к воинской службе в исполнении Шостаковича исключением не является. Самоотнесение себя к Рабоче-крестьянской Красной армии, а не к Рабоче-крестьянскому Военно-морскому флоту, или видимым войскам, или невидимым подразделениям Народного комиссариата внутренних войск СССР вызывает вопрос. А как же облетевшая весь мир серия фотографий в пожарной военной форме и медной каске на крыше ЛГК имени Римского-Корсакова? Она постановочно-карнавальная? Ведь пожарная служба была составной частью НКВД, а не РККА. Если Шостакович, по его собственному свидетельству, был в «начальствующем» составе, хотя и в «запасе», то почему мы ничего не знаем о присвоенному ему воинском или специальном звании? Когда, каком, кем? Ведь у многих композиторов и музыкантов такие звания были. Следующая загадка таится в военно-учетной специальности. Согласно перечню военно-учетных специальностей (ВУС) РККА, утвержденному начальником Генерального штаба РККА 4 ноября 1937 г., под № 30 значатся артиллеристы боевых машин, вооруженных немелкокалиберными орудиями и специалисты (рода войск) АБТ. Командир орудия АБТ проходил по младшему командующему составу. Шостакович только что под клятвой настаивал, что он – «начальник». Начальник «боевой машины»? ШДД – артиллерист? Это – большая новость. «Артиллерия – бог современной войны», – сказал Сталин в историческом выступлении 5 мая 1941 г. в Кремле перед выпускниками военных академий РККА. Но ни в форме артиллериста, ни автором гимнов или песен об артиллеристах композитор, по доступным историкам рассекреченным источникам, неизвестен. С точностью до наоборот. Документально известно о его плодотворной и многолетней работе в созданном Л.П. Берией в сентябре 1939 г. ансамбле песни и пляски НКВД. Самый известный «Марш артиллеристов» напишет Тихон Хренников. К наименованию райвоенкомата по «месту жительства военнообязанного» вопросов не возникает. Когда Шостакович вывел чернилами: «Ростокинский РВК гор. Москвы», то это было сущей правдой. В 1943–1947 гг. ШДД с супругой и двумя детьми официально проживал по адресу: Москва, ул. Кирова, 21, кв. 48. Это было частью Ростокинского района столицы. Оргкомитет Союза советских композиторов находился тогда в другом районе – Свердловском, на 3-й Миусской улице. ШДД там не жил, а работал в консерватории, которая в свою очередь располагалась в Краснопресненском районе.

Вывод напрашивается один. Шостакович мог ответить всё что угодно, что взбредет ему в голову. Что он – начальствующий состав, артиллерист, а острочка у него «на весь период войны». Для него это было безболезненным упражнением. Он достиг такого уровня доверия, что за несоответствия в документах строгой отчетности его никто бы не наказал. Членов ВКП(б) за малейшие погрешности в официальных биографиях, а тем более в «Личных листках по учету кадров» привлекали к партийной ответственности. Выносили выговоры с занесением и без оного в учетные карточки. Некоторых даже исключали из рядов партии с передачей их дел в НКВД. В случае с ШДД мы присутствовали перед волшебной идиллией. Создавалось впечатление, что вымышленный строгий сотрудник отдела кадров говорит композитору: «Дмитрий Дмитриевич, да бросьте вы. Пишите и отвечайте, что хотите. В общих чертах. Кто же вас будет проверять? Ведь вам можно всё».

11 февраля 1947 г., когда ШДД по совместительству оформится (потом окажется, что незаконно) на полную ставку профессора Ленинградской консерватории (продолжая работать профессором в Московской), он заполнит другой «Личный листок», уже в Ленинграде. К тому времени главный документ советского человека к своим 32-м позициям добавит еще дополнительных семь. Поразительно, что все ответы военной поры на этот раз композитор проигнорирует, но «дьяволом в деталях» подробно расскажет о своем «снятии с учета» (воинского учета). В 1944-м на этот четко поставленный вопрос, требовавший односложный ответ «да» или «нет» он благоразумно промолчал. Через два года после окончания войны, в 1947-м, он будет откровенен: «33.[…] и) снят с воинского учета по гр. I ст. 98а расписание болезней приказ НКО СССР 1942 г. № 336… предоставлена ли отсрочка от призыва на военное время (да, нет) […]». Эта статья 98 означенного приказа Наркомата обороны гласила: «Понижение остроты зрения в зависимости от стойких помутнений преломляющих сред или стойких изменений глазного дна, аномалий рефракции, а также каких-либо других причин (травма, органическое заболевание и т. п.». Пункт «а» говорил об «отсутствии глазного яблока или слепоте на один глаз или зрение на один глаз ниже 0,05 при зрении другого ниже 0,4». Больные признавались негодными и подлежали снятию с воинского учета. Эта очередная порция новой информации также не согласуется с уже известной. Наконец, еще более запутывает картину следующий ответ: «34. Состояние здоровья (имеет ли ранения, контузии, какие и когда получил)… здоров». Если здоров, то при чем же «расписание болезней» и «снятие с воинского учета» по причине чуть ли не легальной слепоты?

Вся политическая биография Шостаковича соткана из этих противоречивых казусов, не поддающихся документальному исследованию и объяснению. На четко поставленные вопросы с предложенными ответами «да» или «нет» композитор нередко отвечал и «да» и «нет» одновременно. Или упорно молчал. Или одаривал ничего не значащими «может быть» и междометиями. Нередко игнорировал обязательные вопросы и просто убегал от них. К началу Великой Отечественной ему было без малого тридцать пять лет, а подобную политическую линию защиты, обороны и наступления он выбрал в юности. Было бы наивным ждать, чтобы эта теория и практика изменились в зрелом возрасте. Наоборот, противоречия и неразрешимые конфликты в бюрократическом нарративе его жизни и творчества лишь нарастали, как снежный ком[164].

Нет сомнения в одном. Немедленно после начала войны ШДД был мобилизован на идеологический фронт. Возможно, о первом боевом задании он даже не был поставлен в известность и выполнял его еще в мирное время. Его участие было явочным, по факту. Главным военным кинопроектом советской кинематографии после 22 июня 1941 г. стали «Боевые киносборники» – коллекции художественных 10—15-минутных киноэпизодов, созданных самыми видными кинодеятелями. На съемку полнометражных художественных и документальных фильмов времени не было. Наспех склеивали альманах из трех-четырех игровых эпизодов, которые выходили в дополнение к обычным выпускам «Союзкинохроники». Примечательно, что первый киносборник № 1, вышедший на экраны 2 августа 1941 г., открывался финальными кадрами из «Выборгской стороны». Их смотрят люди в кинозале. На экране герой фильма Максим (актер Борис Чирков) под музыку Шостаковича сначала разговаривает по телефону со Сталиным. Затем подруга Максима (актриса Наталия Ужвий) провожает его на фронт. В коридоре Смольного Максим встречает «живого» Сталина и уже сам вождь благословляет закаленного большевика – героя главной киноиллюстрации «Краткого курса» – на фронт Гражданской войны. Здесь музыка Шостаковича уже звучит в полную силу. Затем Максим в костюме героя выходит с экрана в кинозал и начинается обычная кинопропаганда военного времени. Он агитирует зрителей в необходимости идти на фронт. При этом обращает внимание на экран, на котором показаны кадры киноинтервью с одним из советских летчиков. Из всех довоенных кинофильмов для зачина был выбран именно тот, что с музыкой Шостаковича. Конечно, Агитпроп ЦК и Комитет по делам кинематографии знали и помнили, что сценарий «Выборгской стороны» был отредактирован Сталиным и фильм получил Сталинскую премию 1-й степени. Для Шостаковича такой выбор был добрым предзнаменованием. Второй эпизод первого «Киносборника» был мультипликацией под названием «Сон в руку». Это – карикатура на Гитлера у глобуса земного шара. Здесь «Майн кампф» и барон Зигфрид-Волчье сердце. Фюреру приходит во сне утопленник из Чудского озера и говорит: «Мы чудские подледники избрали Вас почетным утопленником». Под музыку Прокофьева из «Александра Невского» идет Ледовое побоище на Чудском озере. Затем в другом сне из метели возникает фигура Наполеона Бонапарта, который говорит фюреру немецкого народа: «Вас надо высечь, как мальчишку. Вы бездарно повторяете мои ошибки. Вы даже в поход против русских выступили в июне. Я 23 июня 1812 года, Вы – 22 июня 1941 г […] Я – гений, вы – зазнавшийся народ. Вы знаете русский народ? […] Вы знаете бабу Василису? От великого до смешного – один шаг». Наконец, в киносборнике № 1 появляется бегущий с Украины германский кайзер Вильгельм II. Перед зрителем под музыку Кабалевского проходят кадры из «Щорса» Довженко. Завершался этот бравурный фрагмент новым призывом Максима: «Партия и Сталин зовут нас на защиту Республику. Партия и Сталин зовут». Зрители слышат песню «Мы идем на врага». С другой, более заземленной песней герой довоенной киносталинианы прощается со зрителями под гитару: «В каждой винтовке последний патрон// В рваных шинелях,//Дырявых лаптях// били мы немцев». На мотив известной «Крутится, вертится шар голубой» в аранжировке Шостаковича из «Юности Максима».

5 июля «Ленинградская правда» печатает своеобразную военную присягу ШДД. Она посвящена выступлению Сталина по радио 3 июля, которую председатель нового верховного органа страны – Государственного Комитета Обороны – закончил призывами: «Все силы – на поддержку героической Красной Армии, нашего славного Красного флота! Все силы народа – на разгром врага! Вперед, за нашу победу!» Композитор свидетельствовал:

«СПАСТИ ЧЕЛОВЕЧЕСТВО МОЖНО, ТОЛЬКО СРАЖАЯСЬ

С огромным волнением я слушал речь товарища Сталина. Ответ на эту речь может быть только один: „К оружию! Все на защиту Советской страны, воплотившей лучшие чаяния, лучшие надежды всего передового человечества!“

Я вступил добровольцем в ряды Народного ополчения. До этих дней я знал лишь мирный труд. Нынче я готов взять в руки оружие!

Я знаю, что фашизм и конец культуры, конец цивилизации – однозначны. Исторически победа фашизма нелепа и невозможна. Но я знаю, что спасти человечество от гибели можно только сражаясь.

Д. ШОСТАКОВИЧ, лауреат Сталинской премии»[165].

Таких откликов ШДД на выступления Сталина за время войны будет много. Первый ценен тем, что он очень личный. Обычно Шостакович не любил «якать». На этот раз его «я» прозвучало в трех абзацах пять раз. Данные на Д.Д. Шостаковича на сайте об участниках войны «Память народа 1941–1945» на 20 августа 2023 г. отсутствовали.

13 июля в Кремле в присутствии Сталина было подписано соглашение между СССР и Великобританией о совместных действиях в войне с Германией. «Правда» объявила, что создана «могущественная коалиция великих народов», которая «сплотит все народы в борьбе с Гитлером и доведет дело разгрома гитлеризма до победного конца». В письменном отклике Шостакович вторил этим клише. Это – «событие огромного исторического значения. Два великих народа объединились для достижения общеи цели – уничтожения фашизма. Уверен, что враг будет разбит. Передовая мысль победит мракобесие, гуманизм восторжествует над злобои и террором. Порабощенные Гитлером народы Европы скоро будут освобождены совместными усилиями двух могущественных государств. Все передовое человечество приветствует это соглашение»[166].

Всемирную известность Шостаковичу принесет цветной рисунок на обложке номера массового американского журнала «Тайм» от 20 июля 1942 г. На нем композитор был изображен в форме советского пожарного в до блеска начищенной медной (на рисунке она казалась золотой) каске на фоне руин горящего города. Подпись была лаконичной «Пожарный Шостакович». Пояснение к ней графическое: «Среди бомб, взрывающихся в Ленинграде, он слышал струны победы». Иллюстратор Борис Арцыбашев (сын известного до революции писателя Михаила, а во время войны экспертный советник Отдела психологической войны Министерства обороны США) использовал одну из знаменитых постановочных фотографий с композитором второй половины лета 1941 г. На них композитор один или в компании пожарных на крыше Ленинградской консерватории ждет падения немецких фугасных бомб, дабы водной струей из бранспойта предотвратить пожар.

Это единственная из известных серия фотографий композитора в советской форме военного образца. Вряд ли читатели «Тайма» знали, что пожарные части в СССР были структурными подразделениями органов внутренних дел (Главное управление пожарной охраны НКВД). Философским обоснованием такого подчинения могла быть интерпретация любого пожара как потенциального вражеского «происка», диверсии, саботажа, шпионского или террористического акта. При желании Сталина, с помощью дознания и «следствия», любое чрезвычайное происшествие в СССР, пожары в том числе, могло быть отнесено к особо опасным государственным преступлениям и, соответственно, к компетенции органов государственной безопасности.

Приведем хронографический фрагмент за 22 июня – 1 октября 1941 г. из монументальной монографии о Шостаковиче, написанной его лучшим биографом Софьей Михайловной Хентовой:

«Работает на строительстве оборонительных сооружений в районе больницы имени Фореля. Дежурит на посту № 5 в составе пожарной команды Ленинградской консерватории. Сочиняет песню „Клятва Наркому“.

12–14 июля – Инструментует двадцать семь романсов и песен для фронтовых концертных бригад.

Просьба о зачислении в дивизию народного ополчения Петроградского района. Сочинение песни „Идут бесстрашные полки“.

15 июля – Приступает к сочинению Седьмой симфонии.

22 июля – Выступает на заседании правления Ленинградской композиторской организации о важности сатиры в музыке. Выпуск на экраны кинокомедии „Приключения Корзинкиной“ с музыкой Д. Шостаковича („Ленфильм“, режиссер К. Минц).

август – Руководит музыкальной частью Театра народного ополчения. Живет на казарменном положении в здании Ленинградского дворца культуры имени Первой пятилетки (улица Декабристов, дом 34). Рецензирует новые песни ленинградских композиторов. Встречается с М. Зощенко и рассказывает ему о своей работе над Седьмой симфонией.

16 августа – Отказ от эвакуации из Ленинграда. Избран председателем правления Ленинградской композиторской организации.

29 августа – Завершение полного эскиза первой части Седьмой симфонии.

1 сентября – В сборнике „Песни Краснознаменной Балтики“ опубликована песня „Клятва Наркому“.

3 сентября – Завершена партитура первой части Седьмой симфонии.

14 сентября – В концерте в Большом зале Ленинградской филармонии играет Прелюдии.

29 сентября – Завершение третьей части Седьмой симфонии.

30 сентября – Распоряжение об эвакуации Д. Шостаковича с семьей.

1 октября – На военно-транспортном самолете вылетает из Ленинграда. В Москве с семьей поселяется в гостинице „Москва“»[167].

С 8 сентября Ленинград с суши был в немецкой блокаде. Творческое и общественное присутствие ШДД в Ленинграде продолжится после эвакуации. 1 октября «Правда» сообщает о том, что Ленинградский радиокомитет совместно с Политуправлением Кразнознаменного Балтийского флота провел радиопередачу для защитников полуострова Ханко и Эзеля и Даго. Южную часть этого полуострова СССР получил в «аренду» от Финляндии по итогам «зимней войны» 1939–1940 гг. для создания там военно-морской базы. Передача для морских пехотинцев, оборонявших форпост Родины, открылась «Клятвой наркому» Шостаковича – Саянова в исполнении хора и оркестра Театра Краснознаменного Балтийскго флота. 12 октября агитпункт московских работников искусств организовывает вечер «Героический Ленинград». На нем в числе других ленинградцев выступает ШДД. «Правда» аннонсировала, что «они расскажут о том, как лучшие люди Ленинграда героически защищают родной город от фашистских полчищ», и добавила: «Вечер закончится концертом с участием Шостаковича и Мигая»[168].

Тем временем враг рвался к Москве. В столице началась паника и появились признаки хаоса неорганизованного бегства. Например, Фадеев лично руководил эвакуацией большой группы писателей и членов их семей. По списку, составленному работником ЦК Александром Еголиным и утвержденному начальником Агитпропа Александровым по «персональной директиве» от ЦК и Комиссии по эвакуации. Из Москвы выехали все, за исключением Лебедева-Кумача, который «еще 14 октября привез на вокзал два пикапа вещей, не мог их погрузить в течение двух суток и психически помешался»[169]. Накануне, 13 октября, ГКО принял запоздалое решение об эвакуации из Москвы главных столичных академических театров: Большого, Художественного, Малого и имени Вахтангова. На следующий день ШДД покидает и Москву. Логично, что формально он был включен в одну из групп академических театров, а именно Большого, утвержденных накануне. Для прикрытия. Потому что очередная легенда гласит, что, садясь в специальный эвакуационный поезд, он не имел представления о конечном пункте своего маршрута.

22 октября элитный поезд прибывает в Куйбышев. Здесь в конце декабря он заканчивает Седьмую симфонию.11 апреля 1942 симфония будет удостоена Сталинской премии 1-й степени. Среди советских композиторов ШДД стал ее единственным дважды лауреатом.

В эвакуации ШДД все время рвался в Москву, где в высших партийных кругах зрели планы переформатирования номенклатурной колоды советского искусства. Временное отсутствие в Москве большинства представителей прежней довоенной элиты позволяло проделать это относительно безболезненно. На Старой площади обсуждалась мягкая чистка мира культуры от нетитульного (читай – еврейского) элемента и замена освободившихся вакансий на истинно русские кадры. Шостаковичу важно было не пропустить эту уникальную возможность. Второго шанса для подобного бурного карьерного роста (переезд в Москву и бюджетная должность) ждать пришлось бы долго. Он не только не мог вернуться в блокадный Ленинград. Это было бы самоубийством. Ничего заманчивого ему не сулило и воссоединение с эвакуированными в солнечный Узбекистан коллегами по Ленинградской консерватории. В Ташкенте бывшие сослуживцы влачили безрадостное существование. Не менее грустным было прозябание эвакуированных профессоров Московской консерватории. Александр Борисович Гольденвейзер чувствовал какое-то недоброе изменение в общей атмосфере. Комитет по делам искусств на все письма и телеграммы директора МГК отвечал односложно: «Целесообразно ехать в Саратов». В этом волжском городе работала бóльшая часть консерватории, меньшая – в Москве, а детская школа была эвакуирована в Пензу. «Душевно Вам преданный и уважающего Вас» (Землячку) Гольденвейзер напомнил «глубокоуважаемой, родной Розалии Самойловне», что в Москву едет Владимир Немирович-Данченко со всей своей семьей, а также профессор и руководитель хоровой студии при консерватории Николай Данилин. Беспрепятственно ездят на поездах и летают самолетами туда-сюда лирическое сопрано Елена Круглякова, балерина Марина Семенова, пианисты Яков Флиер и Лев Оборин. Гольденвейзер мог бы добавить, что частым гостем в столице бывал и Шостакович. Он недоумевает: «Почему-то я, директор Московской консерватории, депутат Московского совета, не могу приехать туда по важным делам на несколько дней…» Директор просил вызова в Москву на срок с 1 по 10 августа для себя и для своей 73-й летней сестры Татьяны Борисовны Софиано. Землячка решает «вернуться к вопросу в начале августа». Она должна была проконсультироваться, понимая, что Гольденвейзера в Москве явно не ждали[170].

28 августа эстафету просьб о возвращении в столицу принимают председатель Оркомитета ССК СССР Глиер и члены президиума ОК Кабалевский и Белый. Они просят Землячку «установить для ОК лимит на право вызова в Москву композиторов и сотрудников ССК по решению Президиума» из Средней Азии и Свердловска «в связи с расширением работы Московского ССК и возросших требований музыкальных организаций, Радиокомитета, Музгиза, филармонии на новые музыкальные произведения». 17 сентября председатель Комитета по делам искусств Михаил Храпченко (подчиненный) отвечает Землячке (начальнице) отказом на просьбу ряда ведущих композиторов находиться в Москве: «Вызов не вызывается необходимостью».

Историческая необходимость отсутствия старого руководства Московской консерватории в столице заключалась в ином. Но Храпченко раскрыл ее суть не в разговоре с Землячкой, а в меморандуме на имя секретарей ЦК:

«№ 248/с 19 сентября 1942 г.

СЕКРЕТНО.

Товарищу АНДРЕЕВУ А.А.

Товарищу МАЛЕНКОВУ Г.М.

Товарищу ЩЕРБАКОВУ А.С.

Комитет по делам Искусств при СНК СССР вносит предложение освободить тов. ГОЛЬДЕНВЕЙЗЕРА А.Б. от работы директора Московской Государственной Консерватории имени П.И. Чайковского.

Тов. ГОЛЬДЕНВЕЙЗЕР A.Б. осенью 1941 г., вместе с rpyппой старейших мастеров искусств гор. Москвы был эвакуирован в гор Тбилиси. В настоящее время он переезжает в гор. Свердловск.

В течение длительного промежутка времени тов. ГОЛЬДЕНВЕЙЗЕР А.Б. был оторван от учебной жизни Московской Государственной Консерватории, эвакуированной в гор. Саратов. Осуществлять руководство Московской Консерваторией в условиях военного времени тов. ГОЛЬДЕНВЕЙЗЕР А.Б., имеющий преклонный возраст, – не может.

Комитет по делам Искусств при СНК СССР вносит предложение назначить директором Московской Государственной консерватории имени П.И.Чайковского тов. ШЕБАЛИНА Виссариона Яковлевича.

Тов. ШЕБАЛИН В.Я. – 1902 года рождения, русский, бecпартийный, доктор искусствоведческих наук, один из видных советских композиторов, автор ряда крупных музыкальных произведений.

В течение ряда лет тов. ШЕБАЛИН В.Я. ведет музыкально-педагогическую работу и воспитал большую группу молодых музыкантов. С 1935 года тов. ШЕБАЛИН В.Я. – профессор Московской Государственной Консерватории по классу композиции. В среде музыкантов, профессоров Московской Государственной Консерваторш тов. ШЕБАЛИН В.Я. пользуется авторитетом.

Комитет по делам искусств при СНК СССР считает, что тов. ШЕБАЛИН В.Я. с обязанностями директора Mocкoвской Государственной Консерватории справится.

Председатель Комитета

по делам Искусств при СНК СССР. (подпись) (М. Храпченко)».

Секретарь ЦК Щербаков пишет лаконичное «за» и отправляет письмо другому секретарю и члену Политбюро ЦК Андрею Андреевичу Андрееву. Тот переадресовывает письмо более влиятельному партийному вельможе – секретарю ЦК Георгию Маленкову:

«Не возражаю. Но надо спросить т. Маленкова. А. Андреев»[171]. Маленков же был главным вдохновителем и организатором чистки учреждений культуры от представителей «нетитульной нации» и их замены на русские кадры.

Кремлевское делопроизводство и документооборот были железобетонно засекречены. Разумеется, когда 23 сентября Мясковский, Фейнберг, Шапорин, Нечаев, Александров, Ламм, Гузиков и Сибор телеграфируют в Москву из столицы Советской Киргизии о дантовских мытарствах, то они ничего не знают о принятом решении: «Москва Кремль Землячке Приехали Фрунзе испытываем большие трудности помещения не приготовлены сидим вагоне просим ваших указаний помощи». Не получая ответов, 5 октября Гольденвейзер, Ашрафи, Штейнберг и Садыков шлют Землячке новую правительственную телеграмму: «Целях обеспечения зиму композиторов их семей как местных так эвакуированных получили разрешение заготовок продуктов кара калпакии тчк обратились храпченко глиэру атовьмяну просьбой выделить узбекскому музфонду эту цель двести тысяч оборотных средств ответ нет срывается снабжение убедительно просим вашего согласия»[172].

Московская линия была прямо противоположной желаниям и чаяниям ветеранов. Шла подготовка к тотальной замене кадров, в том числе к их омоложению. Старики в Москве были не ко двору. Чем дольше бы они оставались в эвакуации, тем лучше для намеченной кадровой перестройки. Асафьев избрал дорогу мученической верности Петербургу-Ленинграду. В страшные дни и ночи варварской нацистской блокады он жил и трудился в условиях голода и холода родного города. Мясковский оказался у подножия Памира. В создавшемся вакууме шансы профессора Шостаковича на триумфальный въезд в Москву оказались высокими как никогда. Влиятельных оппонентов у ШДД не было. Союзников хоть отбавляй. 26 октября Шостакович, А.В. Александров, Гедике, Ойстрах, Козолупов, Шебалин, Кабалевский, Н.М. Данилин, К.А. Кузнецов, Юдина, Райский, Петренко, Цыганов, Борисовский, Гинзбург, Евсеев и Способин (именно в такой последовательности) через голову Землячки обращаются с коллективным письмом к первому заместителю председателя СНК СССР Молотову. В письме отмечается, что Московская консерватория оказалась «в чрезвычайно критическом положением». В Саратов прибыло незначительное количество студентов и педагогов, «подавляющая часть которых не в состоянии определить лицо Московской Консерватории как центра русской музыкальной культуры». Ударение было правильно проставлено на прилагательном «русская». В то же время Московское отделение консерватории полностью обеспечено педагогами высокой квалификации по всем специальностям. Здесь будет обучаться свыше 300 студентов, «сохранится один из ценнейших музыкально-педагогических коллективов нашей страны, силами которого будут обеспечены дальнейшее развитие русской музыкальной культуры и подготовка молодых музыкальных кадров». Снова и неслучайно выделяется «русская музыкальная культура». «Советское» блистало своим отсутствием. Молотов, который, разумеется, был в курсе новой государственной кадровой политики, без обиняков поддержал этот призыв и дал приказ: «Надо открыть консерваторию в Москве»[173]. 26 октября Храпченко предсказуемо и беспрекословно поддерживает это решение. 27 октября он докладывает первому вице-премьеру о том, что в настоящее время в Москве уже собралось значительное количество профессоров, преподавателей и слушателей МГК имени Чайковского, большинство которых не имеет соответствующей работы. Считает необходимым возобновить работу в Москве отделения МГК. Кстати, по этому вопросу имеется аналогичное письмо Шостаковича, Александрова и других музыкальных руководителей консерватории. В тот же день Молотов ставит формальную точку в этой затянувшейся истории: «С т. Землячкой. Согласен Молотов». Вердикт оказался окончательным и обжалованию не подлежал[174]. 27 октября распоряжением СНК СССР за № 20483-р учебные занятия в консерватории имени Чайковского были разрешены в Москве со 2 ноября. Примечательно, что питерский профессор Шостакович оказался главным лоббистом открытия Московской консерватории, исходя из наличных кадров, но без присутствия в Москве директора Гольденвейзера. Подпись ШДД стояла первой в сугубо московском манифесте. Понятно, что это свидетельствовало о его непререкаемом статусе, фактически предопределяло то, что он станет штатным профессором Московской консерватории. Остальное было деталями, которые решались в т. н. «рабочем порядке». Землячка была поставлена перед фактом, хотя она, разумеется, нисколько не возражала против такого признания роли и места композитора в царстве советской музыки и музыкального образования, или, как тогда начали все чаще говорить, в «русской музыкальной культуре».

Переворот в Московской консерватории стал главным событием московской осени 1942 г. Пока бушевала кровопролитная битва народов в Сталинграде, трубадуры советской эпохи под водительством Шостаковича дрались за перераспределение начальственных кресел в главной музыкальной alma mater Советского Союза. А что старик Гольденвейзер? Он был свергнут совершено молниеносно. Заочно. Явочным порядком. Не успев воскликнуть: «Ах!» Путч закончился в мгновение ока и полной победой заговорщиков. Узнав об этом, 27 октября ошарашенный Александр Борисович шлет Землячке телеграмму по поводу своего увольнения из ректорского кресла:

«Из Ташкента

т. Гольденвейзер

Молния, Москва, Кремль – т. Землячке

В результате самоотверженной работы Комитет снимает с директорства. Глубоко оскорблен. Прошу Вашего заступничества. Прошу очень телеграфировать решение. Гольденвейзер».

Землячка оказалась застигнутой врасплох и обратилась к начальнику Агитпропа. Она понимала, что Храпченко спрашивать бесполезно. Ветер дует из кремлевского кабинета, а Старая площадь лишь держала в руках опахало для разгона высочайших мнений: «Т. Александрову. Очень прошу сообщить мне решение. Направляю согласно договоренности. Землячка. 27.Х». Розалии Самойловне намекнули, чтобы она не беспокоилась. Что она и сделала. Ей осталось заниматься вопросами снабжения и питания эвакуированных композиторов и музыкантов. 4 декабря она посылает телеграмму первому секретарю Саратовского обкома ВКП(б) Павлу Тимофеевичу Комарову: «Московская консерватория испытывает затруднения питания учащихся отсутствия транспорта для вывозки овощей тчк. Прошу Вас оказать Консерватории необходимую помощь транспортом»[175].

После назначения Шебалина на должность директора Московской консерватории и утверждения в штате профессора Шостаковича к переезду из Ленинграда в Москву стал готовиться Асафьев. Делалось это по настоянию критика, театроведа и балетоведа Владимира Ильича (Вольфа Гильковича) Голубова-Потапова, который вместе с Альфредом Иосифовичем Бассехесом был либреттистом балета Асафьева «Милица» (госзаказ музыки на югославскую тему). В годы войны Потапов служил корреспондентом газеты Северного флота «Краснофлотец». Был другом Михоэлса и одновременно тайным агентом НКВД. Оба будут раздавлены грузовой машиной в Минске в январе 1948 г. «Курирование» Голубовым-Потаповым единственного русского советского академика-музыканта было красноречивым. Сам Асафьев так теоретически объяснял необходимость переезда в Москву: «Хотелось бы дождаться дома полного освобождения родного города от блокады, но не менее дорога была мне и Москва: в Москве возник памятный мне псевдоним Игорь Глебов, в Москве, в день заседаний накануне празднования 15-летия Великой Октябрьской революции, прозвучал впервые третий акт моего героического балета „Пламя Парижа“. […] Никогда не забудем первого утра в Москве и сердечной товарищеской встречи утром, в помещении ССК и на квартире у дорогого Р.М. Глиэра»[176]. Новый, 1943 г. будет отмечен музыкой благодарного Асафьева к «Русской реке», созданной для ансамбля песни и пляски НКВД.

День Победы 9 мая 1945 г. Шостакович отметил очередной программной статьей. Она была опубликована 10 мая в праздничном номере «Советского искусства». В статье «Источники силы» автор шесть раз упомянул и обильно процитировал Сталина. Тем самым дал ответ на поставленный вопрос: кто же являлся главным источником силы и победы? Шостакович провозглашал: «Мы должны были победить. Нас осеняло знамя Ленина, к победе нас вел великий Сталин. […] Пусть же славится во веки веков освященное подвигами тысяч и тысяч героев знамя нашей Победы, знамя Ленина – Сталина! Слава кормчему нашей страны, гениальному вождю и полководцу – великому Сталину!»

До этого подобного просталинского манифеста в публицистике композитора еще не встречалось. Он и на этот раз был единственным из советских композиторов, кому позволили отметиться в праздничном номере главной культурной газеты страны. Окончание Великой Отечественной в мае и Второй мировой войны в сентябре 1945-го еще больше повысило роль и значение многих советских внешнеполитических учреждений и ведомств. В том числе Всесоюзного общества культурной связи с заграницей (ВОКСа) в качестве главного координационного центра по международной экспансии советской музыки. Соответственно, ШДД выдвигался в первые ряды советских послов мира. 3 февраля 1945 г. зам. зав. Второго европейского отдела НКИД Владимир Иванович Ерофеев сообщает Караганову о том, что английское издательство «Бузи энд Хокс» (Boosey & Hawkes) хочет гарантировать публикацию 150 страниц гравированных и 100 страниц фотографированных изданий советских музыкальных произведений. Это составляет 10 % от его годовой продукции. Из предложенного советской стороной списка англичане сразу же выбрали для немедленного издания 7-ю и 8-ю симфонии Шостаковича и симфонию Прокофьева. Издательство пока отказывалось давать обязательство по другим конкретным наименованиям. В Москве мнение композиторов не запрашивалось. Их точка зрения была подменена решением руководящих творческо-финансовых учреждений.

Составление ответа на английские предложения займет больше полугода. Проволочка и волокита очевидны. Немедленно после подписания Акта о безоговорочной капитуляции Германии отношения с союзниками начали постепенно, но явно ухудшаться. 1 августа Кеменов отвечает Ерофееву о том, что ВОКС после обсуждения с НКВТ, ССК, Музфондом ССK и УпОАП предложений «Бузи» о монопольном праве на распространение советской музыки в Британской империи пришел к выводу о том, что они неприемлемы. Вызывало сомнение создание специальной смешанной комиссии под названием «Англо-советское музыкальное издательство» в составе трех англичан и лишь одного советского представителя. Ничтожен предлагаемый объем выпуска в свет советской музыки (от 300 до 1000 страниц в год). Нельзя было согласиться и с тем, чтобы сначала издание конкретного произведения было осуществлено в Англии и лишь затем в СССР. Неприемлемо предложение о распространении англичанами советской музыки по всей Европе. Мы не можем быть связаны договором сроком на 10 лет. Вместо этого мы выдвинули наши, советские контрпредложения. Право на издание и прокат в Британской империи (без Канады) сроком на 3 года. Первое издание – в СССР. С финансовыми условиями проектируемой сделки советская сторона была согласна.

Контраст с советскими условиями исполнения Седьмой симфонии Шостаковича в США и Великобритании в 1942 г. был очевиден. Тогда условий особых не было. Главное, чтобы «Ленинградскую» симфонию услышали как можно более широкие массы союзников. Но пришли другие времена, появились и другие условия. Ужесточение советских внешнеторговых и коммерческих позиций было связано с окончанием войны. Союзники по антигитлеровской коалиции на глазах превращались в соперников, с потенциальной тенденцией перехода в лагерь противников. Шлюзы для культурного обмена медленно, но неуклонно закрывались. Перетягивание каната с «Бузи энд Хокс» стало одним из первых признаков похолодания отношений на музыкальном фронте.

Американцы со своей стороны также пытались максимально использовать победные позиции на момент окончания Второй мировой войны. На глазах этот статус закрепился успешными взрывами американцами первых атомных бомб в японских Хиросиме и Нагасаки. При атаке в первом городе погибли 70—100 тысяч человек, а во втором – 70 тысяч. Число погибших вместе с умершими от лучевой болезни превысило полмиллиона человека. Мир вступил в эру ядерного оружия, над которым в СССР работали, в том числе Артем Исаакович Алиханьян и его подчиненная и близкая подруга Нина Васильевна Шостакович. В этом контексте заправилы американского издательского бизнеса, подобно англичанам, неустанно предлагали Советам новые односторонне выгодные им проекты. Например, такой. 10 августа 1945 г. зав. Отделом США НКИД СССР Семен Царапкин передает председателю ВОКС Владимиру Кеменову сообщение посла СССР в США Николая Васильевича Новикова о том, что издательство «Саймон энд Шустер» (Simon & Shuster) интересуется главным образом возможностью издания в США американских книг на русском языке для… распространения в СССР. В то же время договоры на издание советских книг в США фирма заключать не хочет. Издательство под разными предлогами отклоняет 95 % предлагаемых ей рукописей советских авторов. Согласились лишь на «Дни и ночи» К. Симонова. Советский ответ был предсказуемым. Издавать лишь американские книги для СССР не следует.

Интерес к советской музыке и прежде всего к Шостаковичу, разумеется, был намного выше оскорбительной квоты в 5 % и не ограничивался англосаксонским ареопагом. Запросы поступали из многих других стран Объединенных Наций, а также из государств, освобожденных от немецко-фашистской оккупации и нейтральных государств. Например, из Скандинавии. 13 июля 1945 г. второй секретарь и пресс-атташе миссии СССР в Швеции Федор Мальгин делится с директором Литмузагенства ВОКС Виктором Иоэльевич Розенцвейгом (братом советской разведчицы полковника госбезопасности Елизаветы (Эстер Иоэльевны) Зарубиной) новостью о том, что директор музиздательства «АО северных музыкальных издательств» Эрик Бёрьергорд обратился с просьбой об издании произведений советских композиторов в Скандинавии. Речь шла о партитурах, клавирах, песнях, грампластинках с музыкой и исполнением советских артистов: «В своей просьбе директор издательства подчеркнул желание как можно быстрее получить от нас права на издание для всех скандинавских стран Государственного гимна СССР, всех симфоний Шостаковича, музыкальных произведений Дзержинского, Прокофьева, Хачатуряна и др. и сборника русских народных песен с музыкой»[177].

Победу над империалистической Японией и официальное окончание Второй мировой войны ШДД встречает очередной политической декларацией. Отныне эти индивидуальные и коллективные клятвенные заявления («за подписью Шостаковича») по любому значимому поводу станут постоянными проявлениями его общественно-политического и гражданской позиции. Заявление о разгроме Японии было также опубликовано в «Советском искусстве». Композитор предоставленную возможность использовал для обнародования очередного творческого манифеста:

«Наступило время классики, время создания произведений непреходящего значения, произведений, которые стали бы самым дорогим достоянием человечества. Вершины мирового искусства всегда были связаны с борьбой, победами и достижениями народов. 9-я симфония Бетховена – разве не была рождена она событиями 1789 года и разве национальная гордость и чувство, национальное самосознания народа-победителя в первой Отечественной войне не обратили могучий дар Глинки к теме „Ивана Сусанина“? Будем же создавать классические произведения о сталинской эпохе! Пусть обращаются они к теме пройденного пути, к темам настоящего и будущего». ШДД полностью принимает эстетику соцреализма – показывать жизнь не такой, какой она есть, а той, которой она будет: «Так расскажем же в своих произведениях об этой нашей мечте, яркой и возвышенной, смелой и человечной, мечте, обращенной в действительность и преобразующей мир!»[178]

В дни празднования победы над Японией и более скромных торжеств по случаю окончания мировой войны в Москву прибыл первый музыкальный эмиссар с Запада. Правда, это еще не был англосаксонский Запад, а временно оккупированная советскими войсками территория Чехо-Словакии. Рафаэль Кубелик – главный дирижер Чешской государственной филармонии в Праге – прибыл в СССР по приглашению ВОКС вместе со своей супругой скрипачкой Людмилой Бертловой. Маэстро слыл поборником культурных инициатив, с пониманием и согласием относился к советским предложениям. Сталин осторожно продвигал по шахматному полю посткоминтерновского и с трудом денацифицируемого послевоенного мира идею т. н. «славянского социализма» – буферного антипода американо-британскому («англосаксонскому») империализму. Поэтому из всех антифашистских комитетов в послевоенной Европе самым перспективным на тот момент выглядел Славянский под управлением генерал-лейтенанта Гундорова. Шостакович был одним из отцов-основателей и членом этого комитета. На казавшемся теперь таким далеким первом панславянском митинге в апреле 1942 г. звучали гимны славянских стран. Композиторско-музыкальная уния могла бы стать прочным краеугольным камнем в фундаменте Соединенных Славянских Штатов Европы. Для начала – русско-советская и чехо-словацкая уния.

В роли такого миссионера-ледокола Кубелик оказался идеальной фигурой. Оркестр под его руководством исполняет произведения Чайковского, Рахманинова, Шостаковича, Прокофьева, Хачатуряна, Дворжака, Сметаны, Яначека, Вита Неедлы и Богуслава Мартину. В Москве ректор Шебалин проводит для гостя экскурсию по консерватории. Из личных моментов Кубелика больше всего взволновала встреча с ШДД: «Трудно передать и радостное волнение, охватившее меня при посещении горячо любимого мною выдающегося композитора Д. Шостаковича». Композитор показывает гостю партитуру недавно законченной Девятой симфонии (ор. 70). Кубелик: «Он часто прерывал захватывающий рассказ о процессе своего творчества проигрыванием отдельных отрывков». Гость посчитал неудобным давать подробную оценку нового произведения до момента его первого публичного исполнения. Со стороны Шостаковича показывать иностранцу неизвестный советской музыкальной общественности, то есть неопубликованный, опус было еще можно, хотя это не приветствовалось и не поощрялось. Кубелику, судя по проигранным клавирным фрагментам, кажется, что Девятая, как и Пятая, Седьмая и Восьмая, войдут в музыкальную сокровищницу: «Это эмоционально насыщенное произведение, светлое по духу, могучее по идее. Чарующее красками оркестровых звучаний». ШДД, по словам Кубелика, со своей стороны проявил «живейший» интерес к чешской музыке. Не может ли это квалифицироваться как низкопоклонство перед Западом? Не пример ли это космополитизма и уничижительного отношения к собственным музыкальным учреждениям? Пока нет. Но вскоре ответ на эти вопросы будет безусловно положительным. Кубелик, произнеся «Альфу», артикулирует и логическую «Бету»: «На прощание Д. Шостакович предоставил мне и моему оркестру в Праге право первого исполнения своей новой симфонии за пределами СССР». Смелый шаг. Был ли он санкционирован? Одобрен? Согласован? Как бы то ни было, неизвестная миру жемчужина оказалась переданной в эксклюзивный прокат за границу.

То был мир света, но еще не рассеялись тени прошлого. Во время пребывания в СССР Кубелик рассказывает об атмосфере террора, царившей в «черные дни немецкого господства», вспоминает о «тяжком гнете неметчины». Без всякой причины и повода были арестованы его жена-скрипачка Людмила (Лала) Бертлова, ее мать и отец – архитектор Йозеф Бертл. Под страхом смертной казни Кубелику запретили исполнение музыки славянских народов и особенно русскую. В городе Брно закрыли оперный театр. В тюрьмах погибли композиторы Эрвин Шульгоф (в 1932 г. он создал музыкальную версию «Манифеста Коммунистической партии») и ученик Антона Дворжака, профессор Пражской консерватории и участник Сопротивления Рудольф Карел. Кубелик с грустью сказал: «Преступление первого состояло в том, что он был евреем, второго – что он не скрывал своей любви к русской музыке». Кубелик рассказал читателям советской газеты о том, что «московские друзья» неизменно спрашивали его именно об «этом», то есть о жизни и творчестве под немецко-фашистской оккупацией. Этот рассказ был первым документально доказуемым свидетельством из уст человека, пережившего нацистскую оккупацию в Восточной Европе.

В планах Кубелика на будущее особое место отводилось связям с Советским Союзом. В ознаменование 50-летнего юбилея Чешской филармонии весной 1946 г. в Праге состоится музыкальный фестиваль «Пражская весна». Закономерно, что на него с нетерпением ждали Шостаковича. Так в планах международных связей советской культуры замелькала фамилия нашего героя. Визит Кубелика в СССР был программным трафаретом для будущих поездок в СССР многих зарубежных музыкальных знаменитостей. Международный статус гостей, их лояльность Советскому Союзу, позитив публичных заявлений до поездки и интервью во время, конкретика достигнутых договоренностей, положительные комментарии после возвращения на родину были главными критериями при выборе кандидатов и при решениях об их повторных поездках, гастролях и поддержании рабочих контактов с ними у них на родине. Кубелик подвел итоги: «Начинающийся 9 сентября сезон Пражской филаромонии открывается симфоническими концертами под моим управлением. Будут исполнены 7-я симфония Шостаковича, скрипичные концерты Хачатуряна и Шебалина (солистка Людмила Бертлова-Кубелик)»[179].

Что касается политбиографии Шостаковича, то с визитом Кубелика в ней открывается качественно новый этап. После Победы появляется возможность исполнения его музыки по всей освобожденной от нацистского гнета Европе. Реальной становится перспектива его заграничных поездок. Из всех живых советских композиторов он едва ли не самый котируемой на международной бирже музыкальных ценностей. Было лишь одно «но». Ближайшее будущее должно показать, «выездной» ли он, в отличие от Прокофьева, советский гражданин, или нет, все-таки в одной компании с невыездным Сергеем Сергеевичем. Тот совершил свой последний в мире зарубежный визит в марте 1938 г. После этого двери советского погранпоста за ним захлопнулись.

В те дни победного сентября редакция «Советского искусства», чутко следившая за цензурными соответствиями, проявила чудо суперосторожной бдительности. На той же полосе, что и признания Кубелика, было опубликовано редакционное коммюнике под названием «Девятая симфония Д. Шостаковича». Оно гласило, что «на днях» (формула информационных сообщений о пленумах ЦК ВКП(б), а именно 4 сентября, в Московской филармонии прошло первое прослушивание новой симфонии в исполнении автора, а ее первое публичное исполнение пройдет в Москве в конце октября. В столице ее исполнит Госоркестр СССР под управлением Мравинского. В Ленинграде – оркестр Ленинградской филармонии. Комитет по делам искусств заручился прочным алиби. Советская публика услышит симфонию до премьеры за границей. Правда, Шостакович предупредил, что Девятая «резко отличается» от двух предыдущих. В Седьмой и Восьмой – «трагико-героический характер». В Девятой – «прозрачное, ясное и светлое настроение». Похоже, что сам композитор отдавал себе отчет в том, что новая симфония вряд ли станет «классическим произведением о сталинской эпохе», о необходимости появления которого он так рьяно пророчествовал.

Визит Кубелика оставит еще один след. Культурная дипломатия с вниманием и интересом будет следить за тем, чтобы советско-чехословацкие связи цвели и развивались. В 1946 году будет отмечаться 50 лет Чешской филармонии. С 11 мая по 4 июня намечалось проведение первого фестиваля «Пражская весна» с участием Кубелика, Мравинского, Ойстраха, Оборина, молодого американского композитора и дирижера Леонарда Бернстейна и пианиста Евгения Листа, английского дирижера Адриана Боулта и др. 1 июня в концерте Чешской филармонии под управлением Мравинского исполнят музыку Прокофьева, Шостаковича и Хачатуряна[180]. Шостакович на эту первую «Пражскую весну» не поедет. У него на то будут весьма веские основания высшего, кремлевского уровня.

Кадровый вопрос на глазах вновь становился главным. Москва отныне должна была решать, кого и что будут исполнять на Западе, какой оркестр и кто им будет дирижировать, кто из оркестрантов поедет за кордон, а кто останется дома. Шум монтировки «железного занавеса» уже был слышен и в зале музыкального театра. Хотя чугунные гири окончательно не приковали его к основанию сцены, постепенно накапливались нереализованные проекты культурных обменов. Стали появляться явные и категоричные цензурные запреты.

Список доказуемых корреспондентов Сталина в общих чертах известен. Это те, кто написал вождю письмо и отправил его по почте и по адресу. Те, чье письмо было получено на Старой площади или в Кремле, внесено в журнал входящей корреспонденции, прочитано в Особом секторе ЦК, перепечатано на машинке в случае его нечитабельности, включено в сводку и подано на рабочий стол вождя. В идеале Сталин на прочитанном письме ставил свою резолюцию или оставлял комментарий в виде междометий или подчеркиваний, которые затем изучались и осмысливались в его канцелярии. По сталинским резолюциям немедленно давались поручения и указывалась степень срочности исполнения.

Остались фрагментарные ежемесячные сводки таких писем, так называемые рапортички и альбомы резолюций Сталина. Не полностью и не за все годы сталинского правления. Например, альбомы за годы Великой Отечественной почему-то остаются на секретном хранении. На некоторых письмах рукой Поскребышева написана фамилия одного из руководителей высшего ранга – члена Политбюро (Жданова, Маленкова, Молотова и др.), которым переправлялось письмо. Ставились номер и дата рассылки, инициал Поскребышева. В кремлевской канцелярии это было равнозначно тому, что поручение дано самим вождем. Это отнюдь не означало, что жалоба, донос или просьба о помиловании автоматически выполнялись. Но было гарантией того, что по «поручению» будет дан вменяемый ответ. В абсолютно подавляющем большинстве случаев письма не доходили до главного адресата. Ведь Сталину писала вся страна, от мала до велика. Самым высшим знаком высочайшего внимания к просьбе или обращению был личный ответ вождя. Он мог быть односложным, кратким (одна-две фразы) или подробным. Лишь тогда и исключительно в тех случаях, когда все перечисленные условия выполнялись, можно говорить о том, что «письмо имярек Сталину» – свершившийся и доказуемый факт. Найденные в старом чемодане на заброшенном дачном чердаке или сохранившиеся в личных архивах, переданных на государственное хранение, неотправленные гневные или слезные письма вождю и их черновики таковыми не могут считаться по определению.

В 1994 г. ленинградский музыковед Исаак Гликман, публикуя письма Шостаковича в свой адрес, отмечал, что «композитор не собирал и не хранил писем своих корреспондентов, побуждая их следовать его примеру». Зато главный адресат советской страны многие письма хранил, ставя на них приказы: «В мой архив. Ст.» или «Т. Поскребышеву. В мой архив. И. Стал.». За этими пометами часто следовала отметка об исполнение приказа. В начале нулевых при передаче из Кремля (Архива Президента РФ) на государственное хранение в РГАСПИ т. н. личного фонда Сталина были обнаружены несколько писем Шостаковича к лучшему другу советских музыкантов. Эти лаконичные документы ценны вдвойне, потому что ШДД не оставил других свидетельств о своих письменных обращениях к Сталину.

Трудно сказать, где в жизни и деятельности Сталина проходила граница между личным и общественным. Что касается его многоликих атрибутов великого вождя, трудно определить, где кончалась территория генералиссимуса, секретаря ЦК ВКП(б) и председателя Совета народных комиссаров (Совета Министров СССР), а в годы войны председателя Государственного комитета обороны, Верховного главнокомандующего и народного комиссара обороны товарища Сталина и начинался внутренний мир гражданина Джугашвили. Он был един во всех ипостасях. Демаркационные линии между обращениями «Дорогой товарищ Сталин» и «глубокоуважаемый Иосиф Виссарионович» были смыты.

Четыре известных письма Шостаковича Сталину, написанные и отправленные в 1946–1950 гг. – особо ценная эпистолярная мини-группа. О них можно с полной уверенностью сказать, что Сталин их получил и прочитал. На них остались его собственноручнные пометы. Хотя развернутых решений мы не видим, но проставлены лаконичные пометы: «В мой архив». Эти письма сохранились в личном архиве Сталина, который он бережно собирал, культивировал и лелеял с первой половины 1920-х годов. Вождь завещал эти документы потомкам, в том числе и для того, чтобы они создавали в глазах будущих поколений именно тот образ человека и государственного деятеля, который и хотел оставить о себе после смерти. Их внимательное прочтение, вплоть до последней точки, обращение внимания на каждую деталь при расшифровке текста и его комментирование поможет понять послевоенную биографию композитора, да и всю вторую половину его жизни московского периода.

27 мая 1946 г. ШДД напечатал на пишущей машинке:

«ДОРОГОЙ ИОСИФ ВИССАРИОНОВИЧ,

Сегодня я говорил по телефону с тов. Л.П. Берия. Он мне сказал, что говорил с Вами о моих делах, насчет которых я ему писал.

Лаврентий Павлович сказал мне, что Вы отнеслись к моему положению очень сочувственно. Все мои дела налаживаются великолепно. В июле я получу квартиру из 5 комнат. В июле дачу в Кратово и кроме того получу 60 000 рублей на обзаведение. Все это меня чрезвычайно обрадовало.

Прошу Вас принять мою самую сердечную благодарность за внимание и заботу. Желаю Вам счастья, здоровья и многих лет жизни на благо нашей любимой Родины, нашего великого народа.

Композитор

(подпись) Д. Шостакович.

27 мая 1946 г.»[181].

Машинопись текста обеспечила то, что при подаче Сталину письмо не требовало перепечатки. Автографы ШДД читаются с трудом. В письме автор говорит об обещанных ему трех вожделенных и недосягаемых для подавляющего большинства советских людей подарках: пятикомнатной квартире, подмосковной даче с участком и 60 тысячах рублей на «обзаведение». Квартирный, дачный и денежный вопросы оставались в послевоенной Москве такими же жгучими, что и в Москве довоенный, когда они были изучены Михаилом Булгаковым в процессе работы над романом «Мастер и Маргарита» и фактически объявлены основными проблемам советской жизни.

Письмо ШДД Сталину предсказуемо рождает много вопросов. Когда оно было написано и отправлено? 27 мая 1946 г. или 28-го? На машинописи четко проставлена первоначальная дата «28 мая 1946 г.». Затем «8» исправлена черными чернилами на «7». Сам композитор передвинул стрелки часов на 24 часа назад или исправления сделаны кем-то другим? По какой причине? Как это письмо оказалось на столе у Сталина? Послано обычной почтой? Ведь она в СССР работала исправно. Ее слаженность была гордостью и достижением Наркомата, а с апреля 1946 г. Министерства связи СССР. Шостакович мог легко отправить письмо в Кремль, как это делали миллионы советских граждан, купив конверт, наклеив марку, написав адрес и фамилию адресата «куда, кому» (Москва, Кремль, товарищу Сталину) и обратный адрес «от кого» (Москва, Центр, улица Кирова, 21). Можно было бы поиграть в конспирацию и опустить письмо в любой почтовый ящик, которыми изобиловали московские улицы. Или для вящей безопасности почтового отправления, отстояв очередь, сделать это лично в окошке с надписью «Заказная корреспонденция» другого отделения связи. Оплатить установленный тариф и взамен получить квитанцию. Еще одной формой связи была заказная почта с уведомлением. Отправителю, заполнившему бланк, гарантировалось, что экспедиция ЦК ВКП(б) на Старой площади возвратила бы ему казенную справку о получении его письма. В случае с почтовой корреспонденцией гражданина ШДД была одна деталь, связанная с московской географией. На улице Кирова (бывшей и нынешней Мясницкой) он с 1943 г. жил (дом № 21) почти напротив здания Главного московского почтамта (дом № 26). Отправителю не пришлось бы ехать на трамвае или спускаться по эскалатору на подземную станцию метро. Нужно было всего лишь перейти улицу и войти в серое здание венского модерна. 27–28 мая 1946 г., в зависимости от наличия очереди и времени дня, его письмо к Сталину быстро бы ушло по назначению.

Каждый год количество писем Сталину увеличивалось если не в геометрической, то в арифметической прогрессии. Какова была вероятность, что в этом потоке письмо быстро дойдет до адресата, а, главное, будет ему доложено? Микроскопическая. Ведь экспедиторов в почтовом отделении на Старой площади никто не предупреждал о том, чтобы следить за получением письма от гражданина Шостаковича и немедленно доложить о нем начальству. Увы, приходится сделать вывод о том, что отправка открытой почтой письма с подобным содержанием, да еще с полусекретной информацией и с упоминанием таких людей, была бы эпистолярным суицидом. А сумасшедшим ШДД никогда не казался.

Второй вариант этого почтового приключения мог быть разыгран по месту постоянной работы композитора или в кабинетах общественной организации, с которой он был профессионально связан и числился членом Президиума ее Оргкомитета. В случае выбора подобного решения, ШДД попросил бы официальный бланк с грифом Московской государственной консерватории и напечатал бы текст, который начинался бы словами: «Сегодня я говорил по телефону с тов. Л.П. Берия». Затем профессор пришел бы в канцелярию директора консерватории, своего давнишнего друга профессора Шебалина. Виссарион Яковлевич, конечно, пошел бы навстречу композитору и помог бы отослать письмо в качестве полуофициального документа консерватории и для этой цели выдал бы конверт с грифом государственного бюджетного учреждения культуры. Вполне вероятно, что он с восторгом бы отнесся к его оптимистическому содержанию, этому очередному сталинскому чуду и искренне порадовался бы за товарища. А возможно, испытал бы определенную зависть. Допустим, что произошло именно так. Письмо отправили из канцелярии директора консерватории. Но такой сценарий означал бы ведомственный абсурд, который в столь чувствительной к бюрократическим нюансам, административным юрисдикциям и пределам полномочий системе, каковой была советская, не ускользнул бы от читчиков письма в Особом секторе. Московская государственная консерватория была «предприятием» Комитета по делам искусств при Совете Министров СССР. Записка, подписанная профессором консерватории, в случае появления вопросов или необходимости уточнения ее содержания могла бы быть возвращена в секретариат комитета или в ту же консерваторию. В процессе частичной или целиком и полностью верификации информации о решении Сталина, о письмах к Берии и звонках от Берии эта тайная история могла бы стать достоянием третьих лиц. Формально секретным письмо не было. Но ведь монаршая милость по отношению к Шостаковичу не рекламировалась, на полосах «Советского искусства» о ней не сообщалось, а потому как минимум гриф «Не для публикации» и «Для служебного пользования» на этом письме все-таки подразумевался. Да и вряд ли сам ШДД был бы счастлив от разглашения в стенах консерватории доверительного характера своих взаимоотношений со всемогущим Маршалом Советского Союза Лаврентием Берией.

Следующей по счету организацией, спонсирующей доставку письма Шостаковича Сталину, мог бы стать Союз советских композиторов СССР. По линии своей общественной работы композитор имел право отправить письмо через канцелярию Оргкомитета ССК СССР из здания на 3-й Миусской улице, 4–6. ШДД был не просто рядовым членом союза, а принадлежал к правлению и его Президиуму – узкому кругу руководства, своеобразному генеральному штабу советского композиторского фронта. Проехав светлым майским днем на своей автомашине М-1 или на трамвае «Аннушка» по Бульварному кольцу, а затем пройдя пешком по улице Чехова… Или на метро от станции «Кировская» до станции «Маяковская» или «Белорусская» с пересадкой на станции «Охотный Ряд», а затем пешком до серого дома-крепости. Здесь бы он проделал ту же самую работу с бланком, конвертом и отправил бы письмо через канцелярию родного Союза композиторов. В данном случае если не престарелый председатель Оргкомитета Рейнгольд Глиэр, который в силу преклонного возраста и болезней на работе появлялся редко, то его молодой, жизнерадостный и деятельный заместитель Арам Хачатурян, очаровательный председатель Музфонда Вано Мурадели, а тем более близкий соратник композитора и директор Музфонда Левон Атовмян также от души порадовались бы счастливому разрешению квартирно-дачно-денежных вопросов близкого соратника и единомышленника. Заметим, что получаемая не по линии Комитета по делам искусств (через консерваторию) и не через Союз композиторов и Музфонд пятикомнатная квартира (в действительности это будут две квартиры, соединенные в одну) решила бы вопрос с жилплощадью для семей нескольких композиторов, которые годами, если не десятилетиями простаивали в бесконечных и неподвижных очередях ожидания. Таких по Москве были десятки, если не сотни. Однако письмо не было отправлено и по линии общественной работы композитора. Так как же оно попало на стол с зеленым сукном в кремлевском кабинете вождя с видом на колокольню Ивана Великого?

Вероятно, потомки так никогда не узнали бы разгадки того, как это уникальное письмо оказалось в Кремле. Уникальное потому, что оно перечеркивает жирной крестовиной тот гротескный и в чем-то карикатурный образ композитора-мученика, внутреннего эмигранта, латентного антисоветчика, антисталиниста, «совести нации», «великой души», образ ранимого и раненого гения, который десятилетиями, обняв пресловутый чемоданчик с тюремными принадлежностями, ждал на ступеньках лестницы у железной двери лифта неминуемого ареста, железных нар в тюремной камере, ночных многочасовых допросов, приговора бессудного суда, «тройки» или особого совещания и товарного вагона в гулаг. Как один документ может перевесить тонны легенд и мифов развесистой клюквы! Итак, подведем предварительные итоги. Письмо было написано Шостаковичем, отправлено, получено и прочитано вождем и отправлено в личный архив в Особом секторе ЦК. Сомнений в этом нет. В отличие от мифического чемоданчика, который безуспешно ищут в виртуальных чуланах, письмо навечно отложилось в архивном деле «Переписка Сталина И.В. и письма лиц на букву „Ш“ (разные)», сформированном к 100-летию со дня рождения вождя и хранившемся в фонде Сталина в Шестом секторе Общего отдела ЦК КПСС (это архив Политбюро ЦК), затем последовательно в архиве Президента СССР и в архиве Президента РФ и, наконец, на государственном хранении в федеральном бюджетном государственном предприятии «Российский государственный архив социально-политической истории». Его полный архивный шифр: РГАСПИ. Фонд 558, опись 11, единица хранения 831, лист 68.

Что можно ответить на вопрос о форме доставки письма Шостаковича вождю? В личном архиве Сталина редко хранили конверты и почтовые квитанции, которые позволили бы дотошным потомкам с достоверностью узнать, каким образом эпистола оказалась в Особом секторе. По почте, через сердобольного посредника, или ходатай оставил в окошке у Кутафьей башни, как Анна Ахматова в ноябре 1935 г. На многих письмах ставили штампы с порядковыми номерами и датами их поступлении в Особый сектор или в Техсекретариат Оргбюро ЦК ВКП(б). Реестры этих номерных писем, если они сохранились, на момент написания книги неизвестны. На письме Сталину, кроме отчеркнутого синим карандашом рукой неизвестного на полях последнего культового абзаца и подчеркнутой таким же карандашом фамилии («Д. Шостакович»), таких помет и штампов нет.

Но остался другой след, важный для понимания той конспиративной и засекреченной двойной и тройной жизни, которую с юных лет вел композитор. Кто-то из кремлевских архивистов сохранил сопроводительную записку к этому письму, которая при первой публикации писем Шостаковича к другу в 2003 г. не была опубликована автором этой биографии. Записка дает возможность, как это часто бывает при восстановлении цепочки событий, вывести формулу поведения индивидуума в условиях конкретной общественно-политической формации. Для хроники жизни и творчества композитора она имеет значение. Мы обратили внимание на то, что на письме изменена дата его написания. С 28 мая на день раньше – на 27-е. Почему? Потому что ШДД нашел весьма оригинальный способ отправки письма главному адресату Советского Союза. Не обычной почтой, не из консерватории и не из Союза композиторов, не через ходатая. Наконец, не через экспедицию ОГПУ-НКВД-МГБ на Кузнецком Мосту. 28 мая заместитель директора Института истории искусств Академии наук СССР В.Д. Зельдович на официальном типографском бланке института, заверенном в канцелярии под номером 172/8, пишет в «Секретариат Председателя Совета Министров СССР И.В. Сталина А.Н. Поскребышеву» следующее письмо: «Уважаемый товарищ. По просьбе Д.Д. Шостаковича при сем препровождаю Вам его письмо Иосифу Виссарионовичу». Должность. Подпись. В.Д. Зельдович. Итак, для отправки исторического письма с согласием на предложенный Берией пакет материальных благ и с «самой сердечной благодарностью за внимание и заботу» в адрес Сталина ШДД выбирает идеальный, с его точки зрения и с точки зрения организации, путь специальной связи. Он идет в основанный в 1944 г. при отделении истории и философии Академии наук СССР Институт истории искусств. Неожиданное решение. ШДД и Академия наук. Как не вспомнить Александра Блока:

При Сталине академия превратилась в своеобразное правительственное ведомство (мегаминистерство) по делам науки. Она пользовалась правом засекреченной фельдъегерской связи, работавшей в системе органов государственной безопасности при Административно-хозяйственном управлении НКВД СССР. Фельдъегерь при пистолете системы Токарева образца 1930 года в кобуре, с рюкзаком на спине для спецкорреспонденции приходил по указанному адресу, забирал почту и отвозил письма адресатам. Осип Мандельштам мечтал: «И к нему, в его сердцевину, я без пропуска в Кремль прошел». Мечта Мандельштама стала реальностью для Шостаковича. Без пропуска прошел в святая святых. Его письмо достигло Сталина с помощью зам. директора академического института. Директором был академик Игорь Грабарь, но и он не обязан был знать о чудесной корреспонденции.

Это и объясняет то, почему Шостакович изменил дату своего письма, отодвинув ее на один день назад. Это давало ему хронологическое алиби для передачи письма с благодарностью. Владимир Давыдович Зельдович (1901–1981) когда-то в течение семи лет был личным секретарем и доверенным лицом наркома просвещения Луначарского. После опалы и смещения Анатолия Васильевича с министерского поста в 1929 г. он занял пост директора Центрального дома художественного воспитания детей. В конце 1940-х музыковед и активная общественница Тамара Ливанова в письме Жданову обвинит академика Грабаря в том, что он окружил себя «темными дельцами коммерческого типа». Помимо Ильи Зильберштейна и Абрама Эфроса назовет Зельдовича. На конверте не осталось никаких почтовых штампов. Не должно оставаться недомолвок. Не нужно опущенных долу стыдливых глаз. Шостакович обладал правом пользоваться спецсвязью НКВД. Чем он и воспользовался на законных для него основаниях. Иначе бы Зельдович не допустил его в оберегаемый кабинет. Это замечания по форме чудесного письма.

Содержание письма также уникально для жанра обращений к вождю. Прежде всего тем, что оно раскрывает механизм ходатайств и челобитных высшему лидеру, принятия им решения, его законодательного оформления и сообщения об нем ходатаю.

«Сегодня я говорил по телефону с тов. Л.П. БЕРИЯ». Не «тов. Л.П. Берия говорил со мной» и не «тов. Л.П. Берия позвонил мне», а «я» (Шостакович) говорил по телефону с вице-премьером, маршалом и членом Политбюро. Кто кому позвонил, остается неизвестным.

«Он мне сказал, что говорил с Вами о моих делах, насчет которых я ему писал». Разберемся с тем, кто из деятелей культуры, когда и по какому поводу чаще всего писал Берии? Было ли это обычной практикой, как в случаях апелляций к премьеру (затем первому вице-премьеру) Молотову, который занимался вопросами советской культуры и искусства по долгу службы? К Берии прежде всего обращались, когда речь шла о предметах в его исключительной компетенции. Это – закавказские и грузинские дела (все), внутри- и внешнеполитическое положение в странах, которые граничили с советским Закавказьем и Средней Азией (Иран, Турция, Афганистан). Разумеется, в его адрес поступали аналитические записки, сигналы и доносы в области литературы и искусства. Их он нередко пересылал по принадлежности коллегам по Политбюро. 29 декабря 1945 г. Берия оставил пост наркома внутренних дел, но письма к нему продолжали идти по инерции. У маршала оставалось право подписи под распоряжениями Совета Министров. Например, 28 марта распоряжением СМ № 4106, подписанным Берией, предусмотрено дополнительно в первом квартале выделить 150 тысяч рублей на реконструкцию Театра русской оперетты в Баку за счет неиспользованных ассигнований по другим объектам строительства Азербайджанской ССР[182]. Какое отношение к этой закавказской тематике имеет Шостакович? Кроме его интереса к грузинской советской музыке и культурной жизни, никакого. За интерес к Грузии пятикомнатную квартиру в Москве и дачу в Кратове не давали. Поэтому грузинский след в царском подарке следует отмести.

Ответ на конкретный вопрос о том, какие головоломки Лаврентий Павлович решал с 27 по 29 мая 1946 г. на посту заместителя премьера, когда с его подачи Сталин подписал распоряжение Совета Министров СССР № 6968-р о материальном обеспечении композитора Д.Д. Шостаковича, требует проведения определенных археографических действий. Это поможет разрешить загадку, почему профессор Московской консерватории, композитор, орденоносец, лауреат трех Сталинских премий вел переговоры по телефону именно с Берией, а не с другими заместителями председателя Совета Министров СССР. Почему не с лучшим другом и помощником советских музыкантов Молотовым или не с Вознесенским, который руководил социальным блоком правительства после отставки Розалии Землячки.

Разбирательство подтвердит, что четырехкомнатная квартира (№ 48) семьи ШДД в доме № 21 по улице Кирова, в которой он жил с весны 1943 г., располагалась на территории империи Берии. В 1942 г. здесь обосновался Московский механический институт боеприпасов, позднее преобразованный в Московский инженерно-физический институт. МИФИ был флагманом отечественной атомной промышленности, созданной одним из маршалом Победы – Берией. Сосредоточившись в декабре 1945 г. по приказу Сталина на «деле номер один» (создании советской атомной бомбы), Берия продолжал курировать по правительственной линии наркоматы (министерства) военно-промышленного комплекса. 17 февраля 1946 г. он и Маленков запросили разрешение Сталина на преобразование Наркомата минометного вооружения в Наркомат машиностроения и приборостроения, а Наркомат среднего машиностроения – в Наркомат автомобильной промышленности[183].

Период для подачи прошения на высочайшее имя между решениями по разукрупнению МВД, создания МГБ в начале мая 1946 г. и по МИДу в конце месяца был просчитан ШДД с безукоризненной точностью. С годами уникальная способность композитора улавливать конъюнктуру достигала невиданного в истории русской культуры совершенства. Тот первый послевоенный май стал для композитора особым месяцем не только из-за исключительного монаршего подарка. Председатель Музфонда Левон Атовмян будет вспоминать: «Я пропустил один эпизод. Это было в мае 1946 года, в день 20-летия первого исполнения Первой симфонии (по существу, начала творческой жизни и деятельности Шостаковича). Так как к этому времени он почему-то остался без денег, я выписал ему возвратную ссуду (довольно крупную) и по его просьбе снял в „Арагви“ банкетный зал (№ 7). На банкете было свыше 50 человек и не только музыканты. Угощали отменно, настроение у всех было веселое, праздничное. По окончании банкета Шостакович дал официантам 500 рублей. Я недоумевал по поводу такой щедрости, но Шостакович заявил: „Их труд очень сложный, попробуй столько часов стоять и бегать по лестницам вверх и вниз и при этом быть услужливыми“[184].

Грузинский ресторан „Арагви“ напротив здания Моссовета на Советской площади находился в подвале бывшей гостиницы „Дрезден“. Из-за культа в сталинской России Грузии и грузинской кухни, ее яств и вин „Арагви“ стал излюбленным местом встреч и банкетов как для советской элиты, так и для иностранных дипломатов. Обед или ужин, а тем более банкет на пятьдесят человек именно в этом мраморном подвале сам по себе был своеобразным выражением преданности вождю. Внимание к „сложному труду“ официантов могло объясняться и другими, для служебного пользования, причинами. Видный советский ученый-востоковед Георгий Ильич Мирский десятилетия спустя отметит в своих мемуарах такую деталь: „Впоследствии мой однокашник, работавший в ресторане „Арагви“ метрдотелем, рассказывал мне, что самое трудное даже не то, что ломаешь голову – как разместить посетителей, а то, что потом всю ночь надо сидеть, расшифровывая пленки“[185]. Банкет на пятьдесят персон композитор устроил авансом, предполагая, что инвестиция вскоре будет окуплена сторицей.

Тем временем написанное ШДД благодарственное письмо вождю с согласием принять монарший подарок было переправлено по каналам спецсвязи в другие помещения Кремля, в Управление делами, где готовились постановления правительства. 29 мая выходит распоряжение Совета Министров СССР.

Совет Министров СССР

Распоряжение № 6968-р

От 29 мая 1946 г. Москва, Кремль.

1. Обязать Мосгорисполком (т. Попова):

а) предоставить в июле 1946 года композитору Шостаковичу Д.Д. 5 комнатную квартиру в доме № 37/45 по Можайскому шоссе;

б) передать в недельный срок композитору Шостаковичу Д.Д. в собственность благоустроенную дачу с участком в Кратово.

2. Выдать композитору Шостаковичу Д.Д. на хозяйственное обзаведение 60 тыс. рублей.

Председатель Совета Министров Союза СССР И. Сталин

Разослать: Могорисполком (т. Попову) – полностью, Министерство финансов (т. Звереву) – полностью. Композитору – Шестаковичу»[186].

Чернильная черта под фамилией Сталина при отсутствии его оригинального автографа, но при одновременной подписи управделами Совмина Я. Чадаева, по всей видимости, означала, что Сталин видел этот документ и с ним согласился[187]. В тематических папках по «Группе культуры» Управделами СМ за 1946 год, на которые отсылает подлинник распоряжения СМ СССР «д. 47—1» (дело № 47, папка № 1), сохранившихся в ГАРФе (в том числе строительство, финансирование, материально-техническое обслуживание), не обнаружено справочных материалов к «делу Шостаковича». В конце 1970-х годов по приказу председателя КГБ Юрия Андропова документы, связанные с этим ведомством, были изъяты из бывшего ЦГАОР СССР. Также не выявлено следов подготовки и шлифовки этого документа в бывшей секретной части фонда УД СМ. В идеале нужно было бы обнаружить черновик (варианты) подлинника. На существование первоначального проекта указывает зачеркнутая помета: «Госавтоинспекции – пункт 3». Это говорит о том, что скелет черновика был другим. В нем было по крайней мере три пункта. В том неведомом нам документе второй параграф был каким-то приказом начальнику тыла Советской армии генералу армии Хрулеву. Он был главным наместником в деле распределения трофейных немецких автомобилей. Речь могла идти или о новой машине, или о гараже, или о даче на территории запасников Министерства вооруженных сил. Шостакович по решению правительства от 1944 г. уже владел машиной М-1, непрестижной и советского производства. Композитор засуетился по автомобильному вопросу в конце зимы – начале весны. 2 марта 1946 г. Молотову было доложено по разделу «О выделении автомашин»: «1. Дм. Шостакович (композитор) Москва. По распоряжению В.М. получил в свое время в личное пользование легковую машину М-1. Вследствие изношенности частей, машина оказалась малопригодной для эксплоатации. Просит разрешить ему получить с Горьковского автозавода новую машину». Молотов собственноручно пишет: «За»[188]. Но то был советский автомобиль. Не модный. На вторую половину 1945–1947 года в СССР пришелся невиданный всплеск массовых соревнований в получении трофейных автомобилей, которые стали поступать в СССР из поверженной нацистской Германии. Самым быстрым способом добиться подарка было обращение к генералу Хрулеву. Берия выступит благодетелем в схожей истории с кинорежиссером Чиаурели и попросит об этом МВС и того же Хрулева. 7 января 1947 г. помощник Берии Григорий Ордынцев «согласно договоренности» посылает начальнику документы, представленные кинорежиссером по вопросу о передаче ему легковой автомашины для личного пользования[189]. «Передача» – это не продажа. Хрулев выдавал немецкие автомобили из трофейного фонда бесплатно.

Возможно, изначально Сталин и Берия хотели подарить ШДД трофейную машину. Но они знали, что относительно недавно композитору был подарен элитный советский автомобиль. Прекрасно зная об этом, они могли повести с композитором игру, проверяя его на «вшивость» и на податливость к коррумпированности. Клюнет ли он на приманку второй машины и тем самым еще более завязнет в трясине мещанского болота, или его высокий морально-политический облик устоит. Сталин обожал подобные игры и дразнил материальными привилегиями податливую на коррумпированность культурэлиту. Литературовед Александр Иванович Овчаренко запишет одно свидетельство обласканного Сталиным писателя Леонида Митрофановича Леонова: «Сталин спросил у него: „Леонов. Вы говорили о даче. Сейчас освобождается дача Каменева. Не займете?“ Я ответил, что не хочу ничем быть связанным с этим именем. Он засмеялся и сказал: „Я тоже так думаю“»[190]. Леонов получит ритуально незапятнанную дачу. А Шостакович, мудро отказавшись от трофейной машины, спас себя от подозрения в накопительстве и стяжательстве. Тогда-то быстро изготовили новый вариант распоряжения правительства. Из двух пунктов и без приказа начальнику тыла и Госавтоинспекции.

Прохождение данного решения по коридорам правительственных инстанций, несмотря на подпись Сталина, курировал Берия. Это подтверждает не только собственноручное признание ШДД, но и соседние по времени и месту распоряжения СМ, подписанные Лаврентием Павловичем. Р-СМ от 29 мая о материальном благополучии Шостаковича имеет порядковый номер № 6968-р. Посмотрим на ближайших рассекреченных соседей этого эдикта. № 6961-р от 30 мая также подписан Берией: «Отпустить из союзного бюджета по статье „разные расходы“ на премирование отличившихся работников в размещении государственного займа восстановления и развития». Подпись Берии стоит на № 6967-р «О поставках оборудования Министерству машиностроения и приборостроения», а далее без остановок. № 6973-р («Минфину 1 кг. 360 грамм серебра»), № 6974-р (об организации техникума в Риге), № 6975-р (об автомобильной промышленности), № 6979-р (о заводе № 416), № 6981-р (по Министерству черной металлургии). Почти все правительственные решения за конец мая говорят о том, что на хозяйстве в те дни там «сидел» кремлевский маршал. Отрадно, что у ШДД именно на эту неделю выпала счастливая идея обратиться с прошением. Но совпадение ли? Не предупредили ли его, что обращаться нужно именно тогда?

Другая группа вопросов, решенных Берией в те дни конца мая, заполнила списки первоочередных дел, на которые намечалось выделение средств по линии госбезопасности. Касса ГУЛАГа была полна. Рабочая сила была безбрежной. В порядке шефства главный куратор невидимого и атомного фронтов мог подсобить проектам культурного строительства. 28 мая старший помощник зав. секретариатом Совета Министров СССР Виктор Тепферов докладывает маршалу о том, что «проектом плана подрядных работ на 1946 год Госпланом СССР намечено Комитетом по делам искусств 36 млн. 900 тыс. рублей (…)». Денег не хватает. Нужно помочь изыскать средства. Примечательно еще одно подписанное Берией в те дни распоряжение – № 6930-р: «1. Сохранить пожизненно, в виде исключения, право на получение авторского гонорара в размере 50 % за издание и исполнение произведений поэта С.А. Есенина за его матерью – Т.Ф. Есениной и женой – С.А. Толстой-Есениной. 2. Обязать Мосгорисполком в месячный срок предоставить жилую площадь в Москве матери поэта С.А. Есенина – Т.Ф. Есениной и его сестре А.А. Ильиной»[191].

История с высочайшим правительственным рескриптом для ШДД не ограничивалась документооборотом. Берия лично позвонил по городскому телефону композитору для того, чтобы заранее услышать подтверждение того, что он примет дарованные ему льготы. Не следует исключать, что разговор записывался на магнитофон. Ведь еще до войны НКВД щедро закупал новейшую звукозаписывающую технику и аппараты для шпионских прослушек.

Свидетелем телефонного разговора 27 (28) мая между Шостаковичем и Берией оказался уже упомянутый капитан административной службы Советской армии Атовмян. Годы спустя Левон Тадевосович будет вспоминать:

«Зазвонил телефон: говорил с Шостаковичем Берия и сообщил, что по указанию Сталина композитору предоставляется новая, большая квартира, зимняя благоустроенная дача, автомобиль и деньги в размере 100 000 рублей. Шостакович начал было возражать:

„Позвольте, у меня есть машина, с которой я сейчас с трудом справляюсь из-за бензина“. – „Откуда у Вас машина?“ – „Мне выдали ее по наряду В. Молотова“. – „Но Молотов не подарил Вам машину, а, видимо, продал ее“. – „Ну, конечно, я за машину заплатил деньги“. – „Ну вот, видите, а Сталин приказал не продать, а подарить машину Вам“. Был спор и по поводу денег. Шостакович заявил, что он в состоянии заработать на жизнь и потому деньги ему не нужны, на что Берия возразил: „Но это же подарок! Если Сталин подарил бы мне свой старый костюм, я ни за что бы не отказался и поблагодарил бы его за этот подарок. Да и кроме того, деньги Вам потребуются для переезда, обзаведения и на другие расходы“».

Но Атовмян утаивает главное. Это Шостакович написал Берии о своих проблемах. Маршал позвонил в ответ на это письмо. А где же главное? Сообщение Берии о том, что маршал говорил о «делах» композитора с самим генералиссимусом? Это вызывает сомнение в том, присутствовал ли на самом деле капитан административной службы при разговоре «рядового» Шостаковича с маршалом. Атовмян продолжал рассказ о подаренной квартире о пяти комнатах: «Квартиру выбирала Нина Васильевна, ей пришлось объединить две смежные, и несколько переоборудовать их: например, соединить две комнаты в одну для кабинета Шостаковича»[192].

Здесь капитан Атовмян также был недостаточно информирован, или доверился санкционированным «утечкам информации» и легендам о квартирных поисках первой женой композитора. Правительственное распоряжение однозначно и безоговорочно предписывало: «5 комнатную квартиру в доме № 37/45 по Можайскому шоссе». Четкий адрес и приблизительный метраж, который подразумевал бесплатный подарок двух соседних квартир на одной лестничной клетке и превращение их в одну горизонтальную собственность. Нине Шостакович нечего было «выбирать». Правительство (читай – Сталин и Берия) все за нее выбрали. Адрес был указан в сталинском эдикте. Не «приходилось» ей объединять две квартиры в одну. Это было изначально и бесповоротно решено вождем по предложению Берии и обжалованию не подлежало.

Можайское шоссе было главной правительственной трассой столицы. По ней Сталин ездил из своей резиденции на Ближней даче в Кунцево в рабочий кабинет в Кремле. Если бы у советской власти были малейшие сомнения в благонадежности композитора, то ни за что на свете он не получил бы квартиру с окнами на эту магистраль. Ради высших интересов обеспечения государственной безопасности и личной охраны вождя жители на этой трассе находились на спецучете, постоянно проверялись и перепроверялись. Об этом говорит сама ведомственная принадлежность зданий, строившихся и заселявшихся слугами режима на будущем Кутузовском проспекте. Это жилые дома Управления строительством Дворца Советов, Управления коменданта Московского Кремля, дома НКВД. На противоположной стороне улицы строились грандиозные сталинки для сотрудников аппарата ЦК ВКП(б) – КПСС, в которых после смерти Сталина будут жить члены Политбюро, а в доме № 26 три (!) Генеральных секретаря ЦК КПСС.

Планы строительства едва ли не каждого нового дома здесь утверждались на уровне Политбюро. В день начала Второй мировой войны, 1 сентября 1939 г., строящийся жилой дом по Можайскому шоссе, 36/50 был передан Управлению делами ЦК ВКП(б) «для размещения работников аппарата ЦК ВКП(б)»[193]. НКВД также самым активным образом вел собственное строительство именно на этом шоссе. 26 ноября 1940 г. Берия, сообщая Молотову (№ 5099/б) об увеличении плана капитальных работ «по титулам Главного управления госбезопасности», информировал, что ГУГБ строит жилые дома в Москве на Ленинградском шоссе стоимостью 7 млн рублей, на Садово-Сухаревской улице – 6,62 млн рублей, на Калужской улице – 3 млн, на Фрунзенской набережной – 7 млн 200 тысяч, а на Можайском шоссе – 14 млн рублей. Лишь эти расходы по Можайке были ровно в два раза больше, чем все строительство по главку госбезопасности по всему Ленинграду (7 млн рублей). Для сравнения: стоимость жилых домов ГУГБ НКВД в Смоленске составляла 800 тысяч рублей, в Киеве – 1 млн 300 тысяч и в Хабаровске – 1 млн 700 тысяч[194].

Великая Отечественная приостановит строительный бум. Однако после Победы стройка возобновится с новым энтузиазмом и с трофейными ресурсами из побежденной Германии. Так на тайной карте номенклатурного строительства по Можайке и появится искомый дом № 37/45. Например, 14 апреля 1946 г. Я. Чадаев просит Мосгорисполком (Попова) «выделить одну квартиру в том же доме № 37/45 по Можайскому шоссе для семьи, выселяемой из жилого дома Советов (ул. Серафимовича, 2) в связи с предоставлением в этом доме квартиры Председателю СМ РСФСР т. Родионову М.И.»[195].

Разумеется, ШДД был суперлояльным советским гражданином и потому был признан достойным чести и доверия стать жильцом в квартире, выходящей окнами и балконом на магистраль, по которой на бронированном автомобиле проезжал вождь. Надежнее поручительств при выдаче ордера на квартиру в таком месте и в таком доме, чем гарантии маршала Берии и приказ-распоряжение, подписанный Сталиным, быть не могло. Для полноты картины остается ответить на вопрос: в чьем ведомственном подъезде композитор бесплатно получал новую пятикомнатную квартиру?

Выписка из распоряжения Сталина была направлена в Мосгорисполком Г.М. Попову, одновременно занимавшему кресла председателя исполкома (по-нынешнему мэра), первого секретаря Московского горкома (города) и обкома (области), а также секретаря ЦК ВКП(б). Но Попов – это ширма. Он выдаст счастливцу ключи от новой пятикомнатной квартиры не из своего исполкомовского фонда. Этот церемониал соблюден ради учета, статистики и соблюдения видимости социалистической законности, а главное, для прикрытия истинного происхождения квартиры, зашифровки ее ведомственной принадлежности. Ведь коммунистическая партия большевиков была недостижимо выше любых материальных благ и привилегий. Чистота идеологии и партийной морали запрещала ей заниматься бытовыми, хозяйственными и банно-прачечными делами. Мирское оставалось за правительствами – союзными, республиканскими, областными, городскими, в данном случае за Мосгорисполкомом.

Дом № 37/45 по Можайскому шоссе воистину был домом государственного значения. Цифра 37–45 говорила о том, что его пять подъездов-блоков, по сути дела, были пятью не связанными между собой домами-секциями. Не только строившимися разными ведомствами, но и отвечавшими разным стандартам. В том числе наружного и внутреннего контроля над его обитателями. Решение о достройке начатых до войны домов № 37/45 было подтверждено постановлением СНК № 1677 от 11 июля 1945 г. и подписано Молотовым. Получается, что судьбу всего дома решил вице-премьер и нарком иностранных дел, а пятикомнатной (соединенной из двух) квартиры для ШДД лично Сталин и Берия? Интрига становилась все более запутанной. Дом начали строить до войны. Теперь его достраивал Мосгорисполком. На деле же дом принадлежал Наркомату иностранных дел. Поэтому Молотов и принимал новое элитное жилище на баланс своего ведомства. Его первую и пятую секции (это были подъезды) должны были ввести в эксплуатацию к 1 декабря 1945 г., вторую – к 1 марта 1946 г., а третью и четвертую – к 1 апреля. Потому и такая нумерация. С № 37 по 45. По одному номеру на каждый подъезд/секцию.

Какое отношение имел Шостакович к дипломатам и внешнеполитическому ведомству? Когда он пересекался с магистральными направлениями советской внешней политики? В 1927-м, во время Шопеновского конкурса. В 1935-м, во время культурного десанта в кемалистскую Турцию. Во время войны опосредованно через ВОКС при обсуждении его командировок в США. В эвакуации в Куйбышеве он неформально общался с семьей бывшего наркома Литвинова и с полпредом (послом) СССР в США Константином Уманским. Эти контакты по касательной не давали никакого права получать квартиру от Наркомата иностранных дел. А если и давали, то почему Шостакович не обратился напрямую к Молотову? Ведь он уже занимался квартирным вопросом Шостаковича в 1943 г. Ему хорошо была знакома не только подпись композитора, но и его упорно-настойчивый, вкрадчивый и смиренный, а в итоге весьма успешный стиль лоббирования коллективных и личных интересов. Тем более что Молотов начиная с 1930-х годов по линии Совнаркома курировал вопросы советской культуры. Но, увы, остается фактом, что с квартирным вопросом ШДД на этот раз разбирался Берия. В пределах ведомственной компетенции? По принципу «Лаврентий Павлович, это ваш кадр. Вот вы им и занимайтесь».

В начале мая 1946 г., за три недели до судьбоносного для ШДД письма маршалу и последующего разговора с ним по телефону, произошли очередные исторические изменения в невидимом Генеральном штабе Страны Советов. Сталин любил выбирать эти дни первой недели после первомайских праздников для аппаратных революций. 3 мая 1939 г. он отправил в отставку Литвинова (Меера-Геноха Валлаха) и сделал наркомом иностранных дел премьера Молотова (Скрябина). Та рокировка сыграла историческую роль в посылке правильного сигнала в берлинскую рейхсканцелярию, удесятерила скорость хода работ над советско-германскими договорами и тайными протоколами. В праздничные майские дни 1941 г. Сталин обдумает, а 6 мая снимет с поста премьера уже самого Молотова. Сам заняв премьерское кресло за полтора месяца до начала Великой войны, Сталин быстро перегруппирует высшие эшелоны государственной власти и в чем-то успеет самортизировать гигантский шок в аппарате от внезапности гитлеровского нападения. Начало мая 1945 г. станет весной великой и такой ценой добытой Победы.

4 мая 1946 г. грянула новая перестройка. Главным докладчиком на редко собираемом пленарном заседании Политбюро выступил Берия. Он сообщил об образовании Министерства трудовых резервов. Так появляются два новых министерства: продовольственных и материальных резервов. Понятно, для какой цели создавались эти «резервы». Далее, по докладам трех руководителей советской госбезопасности Всеволода Николаевич Меркулова, Сергея Ивановича Огольцова и Виктора Семеновича Абакумова утверждается новая структура Министерства государственной безопасности СССР. Не переводя дыхания, Меркулов освобожден, а бывший начальник военной контрразведки «Смерш» Абакумов назначен на должность министра госбезопасности. В эту картину продолжавшейся масштабной перестройки работы органов тайной полиции и усиления разведывательной деятельности Советского государства на международной арене вписалось создание Государственного издательства иностранной литературы.

Грандиозность и детализированное совершенство меморандума тройки руководителей госбезопасности подчеркивали историческое значение того далекого мая, в конце которого ШДД обратился к Сталину и Берии и получил от них чудесные благожелательные ответы и бесценные подарки. В условиях провозглашенной Западом устами отставленного от власти премьера Великобритании Черчилля холодной войны против Советов была проявлена чуткая забота о композиторе, которому предстояло сыграть роль знаменосца мира в крестовом походе против империалистических поджигателей войны. 5 мая подтвердился тот факт, что руководитель «дела № 1» (атомного проекта) Берия одновременно оставался главным смотрящим-разводящим за органами госбезопасности. Политбюро создало под председательством Берии дежурную комиссию по «сдаче дел по МГБ». Ее мандат: «Организовать сдачу дел тов. Меркуловым по МГБ и прием их тов. Абакумовым с тем, чтобы был составлен акт сдачи и приема и представлен в Правительство». Срок 10 дней[196]. Вряд ли было случайным совпадением то, что, когда в конце месяца, 27 мая, ШДД оттачивает формулировки и подписывает благодарственное письма вождю, Сталин визирует другое решение Политбюро «Вопросы МИД СССР» (о тотальной перестройке структуры министерства) и в том числе санкционирует организацию в системе МИДа Отдела внешних культурных сношений[197]. Скелет решения по Министерству иностранных дел дублировал географическую разметку структуры МГБ. Кроме того, оно придавало этой страноведческой картографии живое измерение культуры и искусства. Понятно, что ШДД наряду со всеми выдающимися, а потому номенклатурно-учетными композиторами и другими деятелями советского искусства попадал в сферу оперативной деятельности именно Отдела внешних культурных сношений штаба советской дипломатии. Отметим для себя и этот факт.

Глобальная перестройка работы министерств внутренних дел, государственной безопасности и иностранных дел подтолкнула Шостаковича к неординарным оперативным действиям. В условиях безденежья, взяв тысячи рублей взаймы у Музфонда (его общий долг этому фонду составлял десятки, если не сотни тысяч рублей), он устраивает банкет в главном ресторане столицы – грузинском «Арагви», где прослушивались разговоры за каждым столиком. Формально – по случаю двадцатилетия исполнения Первой симфонии. Глубинно – засвидетельствовать верноподданническую позицию государственника и сталиниста. Почему бы между словом не напомнить, например, о своих заслугах перед ансамблем песни и пляски НКВД. Ведь майская тотальная перестройка органов госбезопасности поставила судьбу ансамбля под большой вопрос. Его захотели расформировать. С ансамблем у него было связано столько творческих побед и надежд за последине пять лет. Это как тайная любовница, о которой знают только посвященные. Шостакович терял крышу и базу своей безмерной власти. Нужно было действовать срочно, смело, неординарно. Вожделенную квартиру нужно было получать сейчас или уже никогда. За прошлые заслуги и авансом перед будущими. Вот почему Шостакович решает обратиться к Берии.

Разумеется, в мае 1946-го дата переезда в новый дом, через месяц, в июле была нереальной фантастикой. Строительство «дипломатического» комплекса домов шло тогда полным ходом, но было очень далеко до завершения. Оно превратилось в объект специального назначения. Главное военно-инженерное управление Красной армии направило сюда до трехсот военных строителей. Генерал Хрулев дополнительно послал в Управление жилищного строительства Мосгорисполкома для помощи на строительстве 45 шоферов и 15 слесарей по ремонту автомобилей. Наркомат среднего машиностроения (центральный орган государственного управления СССР атомной отраслью) выделил пятнадцать грузовиков ЗИС-5. Главснаблес поставил 225 кубометров леса твердых пород (дуб, бук и орех). Это была воистину ударная стройка. Композитору в таком лесном заповеднике из ценных пород дерева будет комфортно сочинять «Песнь о лесах» к 70-летию со дня рождения Сталина. Затем прибыли детали для полутора тысячи дверей. Пять лифтов для пяти подъездов (секций). Мел и гипс привозили в Москву из Ульяновска. Лес – со станции Кривандино-Пожоги Рязанской железной дороги. Позаботились и о питании для руководящих и инженерно-строительных работников. Выделили шесть обедов литеры «Б» с сухими пайками. До 30 карточек Р-4 и второе горячее питание для 250 рабочих, выполняющих и перевыполняющих нормы выработки. Документы о строительстве дома читаются как промышленная поэма или текст для оратории. Апогеем проекта было объявлено о социалистическом соревновании со строительством дома № 19 по улице Горького, который утвердили этим же постановлением Совнаркома.

Внутри квартир новоселов встречали чудеса сталинского ампира. Ванны – эмалированные. Плитка – метлахская, которая пошла прямиком трофейными вагонами со всемирно известной фабрики «Villeroy & Boch» в г. Метлах в поверженной гитлеровской Германии. Радиаторы. Детали из леса пиленого и леса круглого. Паркет. Богемское стекло. Кирпич шамотный. В пятикомнатной, соединенной из двух, чудо-квартире с такой бесценной начинкой композитор проживет 15 лет. Его соседом по подъезду станет Петр Вильямс – сталинский лауреат, главный художник Большого театра. Тоже «дипломат»? Нет, коллега композитора по другому ведомству, главный художник ансамбля песни и пляски НКВД.

Сталинское решение по «делу Шостаковича» будет исполнено, но не в указанные сроки и частично. Пятикомнатные хоромы оказались соединением двух квартир улучшенной планировки для одной образцовой ячейки советского общества, состоящей из четырех человек. А эта перестройка требовала от Советского государства времени, материалов и средств. ШДД в эту квартиру не «въехал» ни в июле 1946 г., ни к 1 января 1947 г. Лишь 1 февраля 1947 г. он отрапортует о своем новоселье вождю-благодетелю:

«Председателю Совета Министров СССР

тов. СТАЛИНУ И. В.

Дорогой Иосиф Виссарионович!

На днях я, со своей семьей, переехал на новую квартиру. Квартира получилась очень хорошая и жить в ней очень приятно. От всего сердца я благодарю Вас за заботу обо мне. Главное, чего я сейчас очень хочу, это хоть в небольшой степени оправдать то внимание ко мне, которое Вы мне оказали. Приложу к этому все мои силы.

Желаю Вам многих лет здоровья и энергии для блага нашей Родины, нашего Великого Народа.

Ваш (подпись) Д. Шостакович.

31 Января 1947 года.

Москва. Можайское шоссе д. 37/45 кв. 87. Тел. Г 1-22-56»[198].

По своему жанру это несколько инфантильное короткое письмо – классическая расписка в получении материальных благ. Оно – выражение благодарности за знаки монаршей милости и обязательство «оправдать то внимание», которое оказал вождь. Первое письмо было с согласием принять монаршие дары. Второе письмо – с подтверждением получения этих даров. Оба они примечательны именно благодаря их математической точности. Получено столько-то рублей. Такая-то квартира. Дача в Кратове. «Обзаведение». Имперская школа мер и весов, которую с детства проходил Шостакович выплачивала завидные дивиденды.

Атомный царь Берия располагал неограниченными средствами и возможностями для материального поощрения избранных представителей номенклатуры. По-видимому, о чуде разрешения квартирных проблем Шостаковича быстро узнали его коллеги и друзья. Не без помощи Атовмяна? О таких монарших милостях не только не запрещалось рассказывать, но рассказы по цепочке поощрялись. Это разрешалось делать если не самим счастливцам, то «случайным» свидетелям привалившего им счастья для поднятия рейтинга власти и разжигания зависти между коллегами. Не прошло и двух месяцев после этой достойный голливудского соцреализма истории, как 17 июля 1946 г. Глиэр, Мясковский, тот же ШДД в группе московских композиторов пишут Сталину с просьбой разрешить им учредить в Москве жилищный кооператив композиторов.

Эта хроника о детальном кураторстве и методичном внимании на примере лишь одного проекта одного автора говорит о том, что мало кто из высших руководителей Советского Союза сталинской эпохи (разумеется, помимо Сталина, а в первую половину 1920-х гг. Троцкого) с такой дотошностью вникал в реализацию лично интересующих их проектов и конкретных деятелей искусства, как Лаврентий Павлович Берия. Шостаковичу в очередной раз безмерно повезло, что у него был столь компетентный, профессиональный, вдумчивый и заинтересованный патрон. Под таким высоким патронатом следовало ожидать нового неминуемого взлета карьеры композитора. На еще более недосягаемые высоты. На этот раз наконец-то кремлевские.

Подведем итоги этой квартирной главы. Много или мало было подарено Шостаковичу? Пятикомнатная квартира на Можайском шоссе выражению в денежном эквиваленте не подлежала. По той простой причине, что рынка городской недвижимости в СССР не существовало. Дарение квартир и дач было уникальным, персональным, точечным и единичным актом внимания по отношению к избранным подданным со стороны высшей власти. Определенной оценке поддается сумма выделенного на «обзаведение» композитора гранта в 60 тысяч рублей. Много это или мало? По должности профессора Московской консерватории ШДД получал месячный оклад в размере 4000 (четырех тысяч рублей). Подаренная Сталиным сумма была эквивалентна профессорской зарплате за 15 месяцев ежедневной работы, более чем годовому доходу. В январе 1946 г. ШДД был удостоен очередной, третьей для него, Сталинской премии (2-й степени) в размере 50 тысяч рублей. Грант превышал и эту сумму. В итоге доказуемый доход Шостаковича в этом году как минимум достиг 160 тысяч рублей. Это не включает заработки в кино, гонорары за музыкальные произведения и отчисления за авторские права. Любовь Васильевна Шапорина запишет в те годы в дневнике, что «персональная пенсия республиканского значения» Анны Ахматовой составляла 400 рублей в месяц (запись от 21 декабря 1949 г.). Сама Шапорина жила на месячную пенсию в 210 рублей (запись от 5 октября 1951 г.). Доход Шостаковича в первый послевоенный бюджетный год превысил заработки советского министра. В «Справке о материальном обеспечении министров СССР и РСФСР», составленной 23 мая 1946 г. (то есть за несколько дней до исторических переговоров Сталина, Берии и Шостаковича), приводились такие «закрытые» данные по денежным доходам членов советского всесоюзного и республиканского правительств:

Министры СССР

Зарплата Прод. Лимит Итого

в месяц лимит на лит-ру

(бесплатно)

1-я группа 2500 3000 75 5575

2-я группа 2000 2500 75 4575

3-я группа 1750 2500 75 4325

Министры РСФСР не подразделялись на группы и категории. Их зарплаты составляли от 1600 до 1750 рублей в месяц. «Денежная помощь из средств социально-бытового фонда», а это были знаменитые сталинские «конверты», которые развращали номенклатуру, достигала в РСФСР 1000 рублей. Итого в месяц министры правительства Российской Федерации получали скромные 2600–2750 рублей. Разумеется, они пользовались государственными квартирами и машинами, но только служебными и до момента прекращения своих полномочий. Министры СССР получали бесплатные завтраки на работе. Кроме того, также бесплатно персональные дачи с обслуживанием. Министры РСФСР обходились без завтраков, но в то же время на лето им предоставлялось 2–3 комнаты в домах отдыха с обслуживанием и питанием для всей семьи (дотации в размере 40 рублей в день на одного человека). Директора крупнейших заводов (например, директор Кировского танкового завода в Челябинске генерал-майор Исаак Моисеевич Зальцман) получали зарплаты в 3000 рублей в месяц и огромные премии[199]. Не остается никаких сомнений в том, что доходы ШДД, наряду с крупнейшими советскими драматургами, были поистине космическими. Они затмевали заработки министров советского правительства. Подарки же ему были переданы безвозмездно, в бессрочное пользование и с правом на передачу в наследство.

Сорок седьмой год страна встретила новой избирательной кампанией. Вернее, параллельными шестнадцатью избирательными кампаниями в Верховные советы всех советских социалистических республик Союза. Первые и последние выборы прошли летом 1938 г. Во время Великой Отечественной в условиях военного положения все выборы были отменены, в том числе на уровне союзных республик. Представители советской культуры приняли в этой кампании самое активное участие. Пришли в движение и творческие союзы. Нужны было подгонять и подтягивать кандидатов под позиции в иерархиях творческих союзов. Когда через два месяца после знаменитых «ленинградских» постановлений ЦК, осудивших журналы «Звезда» и «Ленинград», а персонально разгромивших Анну Ахматову и Михаила Зощенко, партийная организация ленинградских композиторов собралась обсуждать кандидатуры в новое правление Ленинградского ССК, то на имя Шостаковича в списке не было никакого намека. Председателем правления наметили председателя правления Ленинградского отделения Союза советских композиторов РСФСР Щербачева, а его заместителями – Чулаки и Дзержинского. 7 декабря товарищи занялись подготовкой выборов в Верховный совет РСФСР. Здесь также не обнаружено следов ШДД[200]. После окончательного переезда в Москву и начала работы в столичной консерватории композитор окончательно вписался в московскую номенклатуру. Так, по крайней мере, казалось.

Избирательный процесс в царстве муз следовал строгому ритуалу. Для начала трудящиеся с санкции партийных органов выдвигали деятелей искусств в состав избирательных комиссий, которые занимались организацией выборов на местах. Так, коллектив работников Московской консерватории и лично профессор-хоровик А. Свешников предложили в состав окружной комиссии Герценовского избирательного округа г. Москвы Шебалина[201]. Затем зазвучали имена кандидатов в депутаты. В Ленинграде коллектив Театра драмы имени Пушкина предложил по Куйбышевскому избирательному округу кандидатуры Сталина и актера Черкасова. Это было обычной практикой. Сталина, Молотова, Жданова, Маленкова и других членов Политбюро и секретарей ЦК одновременно выдвигали в сотнях и тысячах округов по всей стране. Сами же они выбирали в конце кампании один округ, в котором и баллотировались.

В конце декабря 1946 г. ШДД в числе пяти профессоров Московской консерватории был награжден орденом Ленина – высшей советской наградой. С формулировкой «за выдающиеся заслуги в деле развития музыкальной культуры народов СССР и в области подготовки музыкальных кадров, в связи с 80-летием Московской государственной консерватории им. П.И. Чайковского». Награда аукнулась в его родном городе. В первых числах января нового, 1947 г. правление ЛССК единодушно, но неожиданно для всех намечает кандидатом в депутаты ВС РСФСР по Дзержинскому избирательному округу г. Ленинграда ШДД. Сам композитор узнает об этом решении, находясь на плановой диспансеризации в Кремлевской больнице в Москве.

Дзержинский район Ленинграда был образован в 1936 г., в канун всесоюзных траурно-торжественных мероприятий по случаю десятилетия со дня смерти основателя ВЧК-ОГПУ Феликса Дзержинского. Район был расположен в центральной части Северной столицы, на левобережье Невы. Сюда входили Летний и Михайловский сады, партерный сад на Марсовом поле, сквер на площади Искусств перед Русским музеем и Малым оперным театром. В этом административном округе, помимо музея и Малегота, находились самые крупные бриллианты из короны бывшей столицы Российской империи: Дворцовая площадь и Зимний дворец, Эрмитаж, Русский музей, капелла имени Глинки, Дом офицеров (бывшее Офицерское собрание), Дом ученых (б. дворец великого князя), Дом писателя, Михайловский замок, Летний дворец Петра, мемориальные квартиры Пушкина и Некрасова. Наконец, Театр кукол. Но не только объекты культуры. В начале Литейного проспекта (тогда называвшегося именем убитого террористом в 1918 г. редактора «Красной газеты» Моисея Володарского) 7 ноября 1932 г., в день 15-й годовщины Октябрьской революции, была открыта ленинградская штаб-квартира ОГПУ (затем НКВД, МГБ и КГБ). Логично, что лишь по этой причине район, где находилось Управление НКВД по Ленинграду и Ленинградской области, должен был получить имя Дзержинского. Здесь же в ноябре 1934 г. была сдана в эксплуатацию тюрьма, через которую вскоре, после убийства Кирова (крестного отца Большого дома), прошел «кировский поток».

В роковой 1937 год питерские чекисты с особой гордостью выдвинули кандидатом в первый Верховный Совет СССР своего наркома Ежова. В резолюции общего собрания коллектива сотрудников УГБ УНКВД ЛО по выдвижению кандидатом от Дзержинского избирательного округа г. Ленинграда Н.И.Ежова говорилось:

«[…] Мы выдвигаем кандидатуру Николая Ивановича ЕЖОВА – питерского пролетария, как испытанного борца за дело рабочего класса, бесстрашного воина великой партии ЛЕНИНА – СТАЛИНА, лучшего ученика и друга Иосифа Виссарионовича СТАЛИНА.

Под руководством Николая Ивановича ЕЖОВА органы НКВД вписали славную страницу в историю борьбы с врагами пролетарской резолюции.

Выполняя волю партии, сталинский нарком – достойный преемник Ф.Э. ДЗЕРЖИНСКОГО, Николай Иванович ЕЖОВ – с большевистской непримиримостью беспощадно наносит разящие удары по троцкистско-бухаринскому фашистскому отребью, выкорчевывая его из всех нор.

Непоколебимому сталинцу – руководителю чекистской армии, мы с радостью отдаем свои голоса.

Мы призываем всех трудящихся Дзержинского избирательного округа: поддержать наше предложение – просить Николая Ивановича Ежова дать свое согласие баллотироваться в депутаты Совета Союза по Дзержинскому избирательному округу Ленинграда. Будем единодушно голосовать за избрание Николая Ивановича ЕЖОВА депутатом Верховного Совета Союза Советских Социалистических Республик»[202].

Бóльшего символизма и закономерности для политической биографии коренного петербуржца Шостаковича, чем его депутатство в парламенте Российской Советской Федеративной Социалистической Республики именно от Дзержинского района г. Ленинграда, найти трудно.

Открывая торжественный митинг по выдвижению кандидата, профессор консерватории, руководитель ленинградского ССК, маститый композитор-орденоносец Владимир Щербачев объяснил своим коллегам: «Советская Конституция, самая демократическая в мире, предоставляет нам право наметить кандидата в депутаты Верховного совета РСФСР. Воспользуемся же этим правом и назовем имя достойного кандидата». Затем слово берет композитор Иван Дзержинский: «Я предлагаю выдвинуть в парламент русского народа одного из самых видных композиторов нашего времени – Дмитрия Дмитриевича Шостаковича». Это предложение встречено дружными аплодисментами. Кандидатуру поддерживает музыковед и преподаватель Высшего военно-политического училища Юлиан Вайнкоп. Для него ШДД из «одного из самых видных» (по И.И. Дзержинскому) превращается в «виднейшего советского композитора», известного у нас и за рубежом. Оратор напомнил, что особенно в Седьмой («Ленинградской») симфонии «патриотическая идея ДДШ выражена в необычайно яркой, талантливой форме». Композитор Борис Арапов добавляет ту деталь, что кандидат помогает творческой молодежи, «работает профессором Консерватории и отдает много времени общественной деятельности». Борис Александрович не уточнил, профессором какой консерватории трудится кандидат и какое отношение имеет «общественная деятельность» неофита-москвича к городу на Неве. Об этом, как сговорившись, молчали все. После этого собрание предсказуемо и единодушно решает «выдвинуть» «выдающегося деятеля советской музыкальной культуры, верного сына нашей родины». Далее скромнее: заслуженного деятеля искусств РСФСР, лауреата Сталинских премий, профессора Шостаковича. Собрание просит его дать согласие баллотироваться[203]. Напомним, что герой на собрании отсутствовал, находясь на лечении в главной больнице страны.

5 января ТАСС оперативно передает по своим каналам, что правление ЛССК выдвинуло кандидатом ШДД. Слова композитора Дзержинского переданы несколько иначе, чем в ленинградском первоисточнике: «Наш народ выдвигает кандидатом в Верховный совет своих лучших представителей. Я предлагаю наметить кандидатом Д.Д.Шостаковича – одного из талатливейших советских композиторов, активного общественника». Лаконичная новость заняла пять абзацев. Ее подтекст имел скрытый смысл, явный для посвященных за пределами Дзержинского избирательного округа. Номинирующий коллега Дзержинский (однофамилец создателя ЧК) был автором «Тихого Дона» и «Поднятой целины» – полных антонимов «Леди Макбет Мценского уезда» и «Светлого ручья». Именно он возлагал лавровый венок на голову кандидата в депутаты парламента РСФСР. Да и председатель собрания Щербачев не только не был «человеком Шостаковича» или его энтузиастом, а скорее эстетическим и в чем-то политическим антагонистом. Но здесь-то и скрывалась задумка подобных избирательных кампаний. Они не только ковали нерушимый блок коммунистов и беспартийных, но и публично демонстрировали консолидацию и единство если не открытых недругов и недоброжелателей, то людей, в обычной общественно-политической жизни особого восторга друг к другу не испытывавших.

Новоиспеченный москвич ШДД возвращался в свой родной город триумфатором через пять лет после своего отъезда, 1 октября блокадного 1941 года. Если он, ленинградец, будет избран депутатом, то станет защищать в Москве интересы своей малой родины, сирых и убогих избирателей, недавних блокадников, лимитчиков, жителей переполненных коммунальных квартир Дзержинского района второй столицы. Что касается композитора Дзержинского, то он был профессиональным участником избирательных кампаний. Год назад Иван Иванович уже считал своим «радостным долгом» то, что парторганизация Малегота выдвинула его самого председателем участковой избирательный комиссии 33-го избирательного участка по выборам в Верховный Совет СССР[204]. Оказалось, что на первом собрании Арапов проговорился и разгласил бюрократический факт профессорства ШДД в ЛГК до официального объявления о событии. Эту явную несостыковку быстро исправили – 4 февраля 1947 г. полутайным устройством композитора на работу в Ленинградскую консерваторию на должность профессора. В разгар учебного года, ровно через десять лет после первого назначения (в таких же мутных и до конца не проясненных условиях), а главное, параллельно его основной работе в Московской консерватории, которая тоже была совместительством и на половину ставки. Это не только было беспрецедентным, но и нарушало закон, который строго запрещал подобное совместительство в системе высшего образования. Всемогущим кураторам Шостаковича и этого показалось мало. Они в пожарном порядке сначала кооптируют его в правление местного композиторского союза, а затем явочным порядком «избирают» на пост руководителя ленинградской композиторской организации вместо Исаака Дунаевского и недавно рекомендованного на эту почетную должность самими ленинградцами Щербачева. Это было сделать легко, ибо компромат на Дунаевского всегда был под рукой, особенно с учетом его недостойного поведения в годы войны. Так, задним числом, почти что подлогом, появилось формальное обоснование парламентской базы депутата именно в Ленинграде. Штаб-квартира композиторского союза, а значит, будущий рабочий кабинет депутата, располагалась на территории Дзержинского избирательного округа. Неподалеку был консерваторский класс дважды орденоносца и трижды сталинского лауреата.

Следующей главой избирательной кампании советского образца было проведение предвыборного окружного собрания представителей избирателей. На нем допущенные в зал проверенные жители-дзержинцы поддерживают выдвижение И.В. Сталина и Д.Д. Шостаковича кандидатами в депутаты Верховного совета РСФСР, а председателя Ленинградского горисполкома (мэра) Петрa Георгиевичa Лазутина в Совет национальностей Верховного Совета СССР. Таков был протокол. По стране первым кандидатом во всех избирательных участках почти всегда шел Сталин или вместо него то тут, то там в соответствии с их реальной властью фигурировали его преданные ученики и ближайшие соратники. Затем подсчитывалось количество их выдвижений по всей стране. Западные дипломаты и разведчики получали более-менее арифметически выверенную картину реальной власти каждого из членов Политбюро в отдельности. Почему рядом появился ленинградский мэр? В тот год выборы в Дзержинском районе совпали с перевыборами депутата во вторую палату большого, всесоюзного Верховного Совета Союза ССР – Совет национальностей. 5 июля 1946 г. Лазутин стал председателем Ленгорисполкома. Его предшественник Попков – первым секретарем Ленинградского обкома и горкома ВКП(б). Дзержинский район был вотчиной бывшего вождя ленинградских большевиков А.А. Кузнецова, который к этим выборам уже работал в Москве в главном штабе большевистской партии, рядом со своим бывшим начальником Андреем Ждановым, и курировал на посту секретаря ЦК все административные органы и прежде всего всемогущую госбезопасность. Лазутину вместо уехавшего в Москву на повышение Кузнецова по должности полагалось депутатство в большом Верховном Совете. Колода из имен Сталина, Лазутина и Шостаковича стала примечательной по своей престижности.

Собрание тем временем напоминало классический атракцион – раёк. Это – вид представления на ярмарках, распространённый главным образом в России в XVIII–XIX вв. На ярмарках стоял ящик с двумя круглыми отверстиями, снабженными увеличительными стеклами. Через эти отверстия зрители рассматривали картинки, прикрепленные к деревянной оси, вращающейся внутри ящика. Показ картинок сопровождался стихотворными пояснениями раёшника. Таковых на предвыборном митинге кандидата Шостаковича оказалось несколько. Представитель стоматологического института Н.А. Подкопаев сердечно и ярко рассказывал о «Человеке» (Сталине). Главный инженер хлебзавода № 14 поддержал стоматолога и «взволнованно говорил о величайшем человеке нашей эпохи». Учитель школы № 185 т. А.Н. Новгородский и многие другие также восторгались генералиссимусом и великим вождем. Пару слов о Шостаковиче замолвил все тот же Иван Дзержинский: «Имя этого выдающегося композитора и общественного деятеля хорошо известно не только в Советском Союзе, но и за рубежом». От имени районной партийной организации кандидатуру «непартийного большевика» поддержал секретарь Дзержинского райкома ВКП(б) Г.С. Коралев. О композиторе-патриоте «ярко» говорили и.о. профессора кафедры истории СССР Ленинградского государственного университета, зам. директора Музея антропологии и этнографии (Кунсткамеры), руководитель Ленинградского ТЮЗа, а также народный артист РСФСР Брянцев, начальник Управления по делам искусств при исполкоме Ленгорсовета депутатов трудящихся Засурский. Никогда до этого дня в своей богатой биографии сорокалетний советский гражданин не имел счастья выслушать в одно время и в одном месте столько похвал и лестных слов в свой адрес. Но он их не услышал и на этот раз, потому что приходил в чувства после пребывания в Кремлевской больнице, а заодно готовился к переезду в элитнейшую пятикомнатную квартиру на Можайском шоссе. Бытовые дела для кандидата в депутаты оказались важнее. Ораторы тем временем освещали яркий путь Лазутина от рабочего до председателя Ленсовета. Всего лишь через два с половиной года он будет арестован в кабинете Маленкова в Москве, станет одним из главных фигурантов позорного «Ленинградского дела», осужден и расстрелян. Вместе со своим предшественником Попковым и начальником Кузнецовым. Но это будет потом. Сейчас собрание единодушно поддержало выбор кандидатов и попросило их дать свое согласие на выдвижение[205].

Окружная избирательная комиссия Дзержинского избирательного округа № 67 предсказуемо зарегистрировала ШДД. Она установила, что он выдвинут в полном соответствии с положением о выборах. Беспартийный, композитор, профессор, заслуженный деятель искусств РСФСР. Кто выставил его кандидатуру? Цвет учреждений второй столицы. Ленинградский Малегот, Ленинградский союз советских композиторов, Дзержинский райком, профессорско-преподавательский состав, слушатели, рабочие и служащие инженерно-технического училища (цензура зашифровала полное название этого образовательного учреждения: Высшее военное инженерно-техническое училище, а после 1960 г. – Высшее инженерно-техническое командное училище Военно-морского флота (ВВИТКУ ВМФ), Молочный завод № 3, а также расположенный в здании 1937 г. сталинского неоклассицизма с элементами конструктивизма хлебзавод № 14. Тотальная репрезентативность. Завидный синклит. Представители неантагонистических классов и прослоек советского общества все как один, в едином порыве, сплотились вокруг выдающегося композитора нашего времени. Постановили включить имя Шостаковича в избирательный бюллетень и опубликовать для всеобщего сведения[206].

После этого в строгом соответствии с каноном массовым тиражем печатается манифест о кандидате Шостаковиче. Свои подписи под ним ставят Щербачев, Дзержинский, Чулаки, Соловьев-Седой, Л. Круц, Ю. Свиридов, Л. Ходжа-Эйнатов, Энтелис и Глух. Пятая симфония (1937) называется в этом документе решением «одной из волнующих проблем советского искусства – становления человеческой личности […] Такая симфония могла быть создана только в нашей стране, только композитором, до конца убежденным в торжестве идей разума и справедливости, идей сталинской эпохи». О «Ленинградской» симфонии (1941) сказано особо: «Путь, приведший ДДШ к созданию 7-й симфонии, – это путь советского интеллигента, выросшего и воспитанного в условиях Великой Октябрьской социалистической революции». Об общественной работе кандидата: «Участие Шостаковича в повседневной жизни ЛССК, его кипучая деятельность музыканта-общественника снискали ему репутацию одного из наиболее отзывчивых и чутких товарищей в кругах ленинградской музыкальной общественности». Этот факт «участия» был лакировкой действительности с элементами ее фальсификации. В конце сентября 1941 г. ШДД покинул Ленинград и лишь на днях, в январе – феврале 1947 г., был в пожарном порядке кооптирован на должность председателя правления ЛССК[207]. О деятельности ШДД как депутата городского масштаба (с декабря 1939 г.) и о военных годах объявлено следующее: «Мы знаем немало случаев, когда к Шостаковичу, как к депутату Ленинградского Совета, обращались люди по самым различным поводам и он находил время и возможность оказать помощь советом и личным участием. Общественная работа Шостаковича, контакт с народными массами, высокий гуманизм советского интеллигента определили его место в первые же дни Великой Отечественной войны. Когда начались варварские налеты немецкой авиации на наш город, Шостакович – один из активнейших бойцов ПВО. Консерваторию, где он вырос и созрел как советский художник, Шостакович защищал как рядовой боец»[208]. Об отъезде из Ленинграда и о постоянном месте жительства в Москве – ни слова, дабы ни малейшей патиной не затуманить главного вывода. Шостакович – коренной ленинградец и один из лучших сынов советского народа. Предвыборный манифест должен был доказать общественную, творческую, профессиональную, гражданскую, производственную связь кандидата в депутаты с городом, который его избирал в высший парламентский орган Российской Федерации.

Выборы были назначены на воскресенье 9 февраля. Композиторы и артисты – кандидаты в депутаты – должны были проиллюстрировать верную службу народу своим искусством. Например, с помощью такой советской формы культурного просвещения масс, как «вечер мастеров искусств». 4 и 7 февраля Московская филармония организует в Большом зале консерватории и в зале имени П.И. Чайковского прослушивание сочинений кандидатов в депутаты. Государственный симфонический оркестр под управлением Аносова и Гаука исполняет Третью симфонию и «Вариации на русскую тему» Шебалина и Седьмую симфонию Шостаковича. Воскресили именно ее, потому что на депутатском творческом отчете не подобало показывать прохладно встреченные «советской общественностью» Шестую (1939), Восьмую (1943) или Девятую (1945) симфонии. 7 февраля солист Московской филармонии пианист Игорь Аптекарев в Малом зале консерватории исполняет Вторую сонату Шостаковича. Организуются выставки, посвященные Шостаковичу, Шебалину и Вере Давыдовой[209].

ШДД приехал в город на Неве 2 февраля и останется здесь до 14-го, когда будут окончательно подведены итоги выборов. Теперь он был готов физически поучаствовать в мероприятиях заключительного сегмента кампании. Новости о нем подавались в череде сообщений о будущих главных фигурантах будущего «Ленинградского дела». Казалось, что он – один из этой прожженной ждановской когорты. Он попадал в их орбиту объективно. Попадал, но в итоге очередным счастливым образом, не попадет. Не в первый и далеко не в последний раз. В «Советском искусстве» за 4 февраля в разделе «Сегодня в номере» первым материалом на второй полосе анонсировался отчет о «Встрече избирателей Дзержинского избирательного округа с тов. Д.Д. Шостаковичем». Раёк продолжался при все большем скоплении допущенных на ярмарку любопытных зевак. Место встречи с Шостаковичем – грандиозный Ленинградский дом офицеров на Литейном проспекте, всего в нескольких кварталах от Большого дома ОГПУ-НКВД-МГБ. Этот дворец был открыт в Высочайшем Государя императора Николая Александровича присутствии в 1898 г. для Офицерского собрания армии и флота. После революции оно было переименовано в Дом Красной армии. Здесь Шостакович при желании мог увидеть тень расстрелянного маршала Тухачевского, а «услышав будущего зов» (Пастернак), представить главных обвиняемых на процессе по «Ленинградскому делу» в 1950 г. (Кузнецова, Попкова, Лазутина и др.), а далее, по законам жанра, их палача – министра МГБ и бывшего начальника «Смерша» Абакумова в декабре 1954 г. Воистину Дзержинский избирательный округ депутата Шостаковича был одним из важнейших в политической жизни страны и ее карательных органов в частности.

Участникам и того предвыборного собрания ни на минуту не давали забыть о том, что «нашим первым кандидатом является творец нашей победы в труде и бою, творец самой демократической Конституции в мире – товарищ Сталин». Гремела бурная овация в честь вождя советского народа. Ее волну вызывал в зале доверенный кандидата 35-го избирательного участка В.Д. Хохлов. Для Шостаковича он предсказуемо заготовил менее восторженные слова, повторив, что тот «снискал к себе любовь и уважение в Советском Союзе и широкую известность за границей». Несмотря на трафаретные ярлыки и дежурные клише, даже в телеграфных строках газетных отчетов проскальзывает сердечность и теплота выступлений. Профессор Технологического института И.В. Варшавский призывает 9 февраля (до выборов оставалось пять дней) «единодушно голосовать за непартийного большевика, создателя замечательной Ленинградской седьмой симфонии». Член правления Ленинградского отделения ССК Л.А. Энтелис «ярко» характеризует творческий путь композитора, «талант которого получил могучую поддержку и развитие в благотворных условиях советского социалистического строя». Руководитель агитколлектива седьмого избирательного участка О.Н. Виноградова говорит о том единодушии, с каким избиратели выдвинули ШДД своим кандидатом.

Затем на трибуну грандиозного актового зала Дома офицеров поднимается главный герой торжества – кандидат в парламент РСФСР. «Нашему городу, – говорит ШДД, – который мы так любим, выпала трудная доля в годы войны и блокады. Но ленинградцы не дрогнули… Нас не испугали испытания военного времени. Мы их преодолели. Ленинградцы приняли бой и победили». Тема неразрывной связи кандидата с Ленинградом в годы войны была явно им утрирована. «Наш город», «мы так любим», «нас не испугали», «мы их преодолели» звучало патетически с учетом того, что будущий депутат тайно (ибо об этом не сообщили СМИ) покинул «наш город» на спецсамолете 1 октября 1941 г.

Шостакович напоминает о решениях недавней 13-й сессии Ленинградского городского совета депутатов трудящихся (16–17 января 1947 г.) по восстановлению города и приводит мудрые слова первого питерского большевика: «Товарищ Жданов сказал, что в изобилии духовной культуры Центральный комитет большевистской партии видит одну из главнейших задач социализма». Жданов тем самым формулировал основной духовный закон социализма, его интеллектуальной экономики, перефразируя лапидарно-хрестоматийные слова Сталина о том, что социализм дал возможность «зажиточной и культурной жизни для всех членов общества». Это «воспоминание» о сессии – очередной подлог. Согласно «Геохронографу», весь январь депутат Ленгорсовета ШДД провел в Москве и в исторической сессии в Мариинском дворце на площади Исаакиевского собора, так впечатлившей его своими решениями он не участвовал, хотя продолжал числиться депутатом Ленсовета. Но это не мешало демагогическим рассуждениям кандидата. По его словам, в процессе реализации исторической задачи по достижению «изобилия духовной культуры» нельзя недооценивать такой участок, как музыка. ШДД дает определение советской музыки сталинской эпохи и своему месту в ней как советского музыканта: «Это – искусство, которому я отдаю все свои силы. Оно призвано не только развлекать и давать отдых, что, разумеется, играет значительную роль, но и создавать величественные звуковые образы, воплощать идеи, выдвигаемые сталинской эпохой, эпохой величайших преобразований человеческого общества. В нашей стране музыкант – представитель очень важной профессии. В нашей стране роль музыки в формировании свободной человеческой личности и воспитания молодежи очень велика».

Ровно за один год до исторического постановления ЦК ВКП(б) «Об опере „Великая дружба“, в котором он будет назван представителем „формалистического, антинародного направления“, композитор формулирует краткую библиографическую аннотацию будущего партийного документа, достойную включения в статью-справку для энциклопедического словаря. Он выступает теоретиком. До него композиторы и писатели, певцы и художники в своих предвыборных речах не разрабатывали подобной теории и практики искусства Страны Советов. По ШДД, мощь советской музыкальной культуры заключается в том, что она питается теми же идеями, которые составляют „основу нашего советского мировоззрения, гениально сформулированными Лениным и Сталиным“. Поэтому, и только поэтому советская музыка – самая прогрессивная, самая передовая музыкальная культура современного мира. У музыки – единые устремления и внутренний смысл. Затем звучат слова клятвы: „Если вы удостоите меня величайшей чести, избрав депутатом Верховного совета РСФСР, я обязуюсь отдать все силы и способности выполнению депутатских обязанностей, чтобы стать подлинным слугой народа (Аплодисменты.)“»[210].

«Слуга народа» ШДД удостоился особой чести в популяризации своего выступления. Не у всех кандидатов речи публиковались в главной ленинградской газете. Например, 7 февраля отчет о встрече с прославленным актером Н.К. Черкасовым был лаконичен. Хотя он был ленинградцем не только по призванию, но и по несменяемому месту работы и жительства. Актер рассказал, что в Театре имени Пушкина работает над образом великого ботаника Ивана Мичурина в пьесе «Жизнь в цвету». Готовится к исполнению роли в фильме о советских дипломатах («На страже мира» бывшего чекиста Фридриха Эрмлера) и в роли советского кинорежиссера в музыкальной комедии «Весна» (Григория Александрова и Исаака Дунаевского), которая снималась на студийных площадках «Баррандов-фильм» в Праге. На черкасовской встрече с интересной речью выступил Леонид Трауберг (до его собственной гражданской казни как нераскаявшегося космополита оставалось два года). Были показаны фильм с отрывками сценических работ и эпизоды из кинофильмов с участием Черкасова. В своем предвыборном докладе Черкасов критиковал работу «Ленфильма». ШДД же о своих планах не сказал ни слова. Критикой также не занимался. Ему не до творческой работы. Он был занят серьезными философскими обобщениями. Помимо треволнений, связанных с переездом из четырехкомнатной в пятикомнатную квартиру.

В субботу 8 февраля, за день до выборов, «Ленинградская правда» в череде агитматериалов о Жданове (верный соратник великого Сталина), Косыгине («крупный государственный деятель») опубликовала стихотворение под названием «Седьмая симфония» о композиторе авторства военного корреспондента, добровольца и сотрудницы политотдела 13-й воздушной армии Людмилы Михайловны Поповой. Не на правах ли предвыборной рекламы? То был отрывок из большой поэмы. Всеми забытая сегодня поэтесса была когда-то автором надрывно-цыганской мольбы: «Повези меня, миленький, в бар.//Там мы будем гулять до рассвета.// Подари золотой портсигар.// И чулочки телесного цвета». После исторических ждановских постановлений по литературе эта трубадурша «сладкой жизни» окончательно перестроилась, что доказывал фрагмент из ее программной текстовой симфонии о Седьмой Шостаковича: «Высокий дом. Этаж под самой крышей.// Его друзья пришли к нему домой. И Шостакович к ним навстречу вышел,//Такой взволнованный и молодой.// Они пришли…» и так далее и тому подобное: «Встает в рабочем этом кабинете// эпоха, переплавленная в звук.// Симфония!!!»

Утром в воскресенье 9 февраля из всех радиотарелок в комнатах коммунальных квартир, на их общих кухнях и в подвалах, в радиорупорах на столбах на улицах, вокзалах и площадях Ленинграда безустанно звучал повсеместный призыв: «Голосуйте за кандидатов сталинского блока коммунистов и беспартийных!» Повсюду в городе развешаны портреты Жданова, Косыгина, Кузнецова, Попкова, Лазутина. Выборы предсказуемо проходят без эксцессов, на высоком общественно-политическом уровне.

10 февраля опубликовано предварительное коммюнике Центральной избирательной комиссии. 12 февраля ЦИК сообщает, что композитор Шостакович избран депутатом Верховного совета. В тот же день проходит заключительное заседание Дзержинского исполкома прежнего созыва. Кандидат нерушимого сталинского блока коммунистов и беспартийных Шостакович окончательно становится депутатом. Председатель Гаврилин вручает ему удостверение. Новоиспеченный слуга народа республиканского масштаба горячо благодарит всех за доверие, а особенно активистов, способствовавших такой замечательной победе нерушимого сталинского блока коммунистов и беспартийных. Еще один раз, и, разумеется, не в последний, звучит его клятва: «Даю слово честно исполнять порученное мне народом дело и быть достойным высокого звания народного избранника». На церемонии присутствуют директор Малегота Горяинов, доверенное лицо Хохлов, представитель стоматологического института доктор медицинских наук Фаворский[211].

Опускается занавес. Легитимность этих выборов будет окончательно освящена на первом послевоенном пленуме ЦК ВКП(б) с его колхозно-советской повесткой дня, который соберется в Октябрьском зале Кремля с 21 по 26 февраля.

Зададимся вопросом: останутся ли в работе всероссийского парламента конкретные следы депутатства Шостаковича его первого призыва? Почти нет. Ни одного выступления на сессиях, ни сохранившихся депутатских запросов или законодательных инициатив, ни отмеченных в газетах встречах с избирателями и отчетов перед ними. В британском парламентаризме таких депутатов называют «backbencher» – скромно, молчаливо и дисциплинированно сидящих на задних скамейках в зале палаты общин. Не высовываются. Они ни действующие министры в правительстве, ни теневые министры в оппозиции. О таких «членах» и «депутатах» метко и образно сказал Сталин в своей предвыборной речи в декабре 1937 г. в Большом театре в Москве:

«Всякие бывают люди на свете, всякие бывают деятели на свете. Есть люди, о которых не скажешь, кто он такой, то ли он хорош, то ли он плох, то ли мужественен, то ли трусоват, то ли он за народ до конца, то ли он за врагов народа. Есть такие люди и есть такие деятели. Они имеются и у нас, среди большевиков. Сами знаете, товарищи, семья не без урода. О таких людях неопределённого типа, о людях, которые напоминают скорее политических обывателей, чем политических деятелей, о людях такого неопределённого, неоформленного типа довольно метко сказал великий русский писатель Гоголь: „Люди, говорит, неопределённые, ни то, ни сё, не поймёшь, что за люди, ни в городе Богдан, ни в селе Селифан“. О таких неопределённых людях и деятелях также довольно метко говорится у нас в народе: „Так себе человек – ни рыба ни мясо“, „ни Богу свечка, ни чёрту кочерга“».

Инаугурационное заседание Верховного совета РСФСР второго созыва соберется только 20 июня 1947 г. в Большом Кремлевском дворце. Пройдет сессия скромно и завершится 26 июня без участия Сталина и его верных соратников по Политбюро. Из исторических вождей в официальных кондуитах будет отмечено лишь присутствие Ворошилова, а из новых соратников Сталина – Кузнецова. По предложению другого ленинградца, П.С. Попкова, председателем Президиума Верховного совета был вновь избран И.А. Власов, а председателем Совета министров РСФСР переизбран М.И. Родионов. Порядок дня этим будет исчерпан, и первую сессию объявят закрытой. Однако символизм кадровой картины, а главное, ее вектор скрыть было трудно. Руководивший сессией Кузнецов был ближайшим соратником Жданова, а в те дни всемогущим секретарем ЦК. Попков был действующим руководителем ленинградской партийной организации. Родионов руководил правительством Российской Федерации. Перекос был очевидным и говорил о том, что со списком поработал карандаш Жданова. На первой полосе газеты «Советское искусство» была напечатана фотография работников искусств – депутатов ВС РСФСР, участвовавших в работе сессии: Шостаковича, В. Викторовой, Н. Черкасова и В. Давыдовой (27 июня 1947 г.). Они стояли на фоне мраморных стен Георгиевского зала Большого Кремлевского дворца. Из четверки трое – ленинградцы. Большего визуального признания ведущей роли ленинградских деятелей искусств в культурной жизни Федерации придумать было трудно.

18 июля Шостакович подписывает учетную карточку депутата ВС РСФСР второго созыва. «8. Социальное положение (рабочий, крестьянин, служащий) Служащий. 9. В каком предприятии, колхозе, учреждении работает. Московская консерватория. К-3-20-60. 10. Занятие или должность. Композитор. 11 Состоит ли депутатом. Депутат Ленинградского горсовета».

Выступления с трибуны Большого Кремлевского дворца считались символическими и почетными. Здесь выступали Сталин и советские вожди. За ораторами – главная после Мавзолея трибуна страны – президиум и ложи дворца. В нише – статуя Ленина авторства скульптора Андреева. Выступавший на сессии Верховного совета депутат приобщался к великой традиции религиозного действа. ШДД оратором был неважным. На парламентских сессиях, а затем и на партийных съездах никогда выступать не будет. Этой чести и именно этой трибуны и президиума зала он удостоится на съездах советских композиторов и на объединенных пленумах руководителей творческих организаций, которые собирались по юбилейным поводам.

Отныне Шостакович по праву депутата, вплоть до истечения срока полномочий депутата ВС РСФСР данного созыва, мог пользоваться на территории Российской Федерации бесплатным проездом по всем железнодорожным, внутренним, автомобильным, водным и воздушным путям сообщения, передвижением на всех видах городского транспорта (трамваях, троллейбусах, автобусах), за исключением такси. Тем более для него были бесплатными многочисленные поездки из Москвы в Ленинград, в «город над вольной Невой», откуда Шостакович был избран депутатом в ВС РСФСР. Лишь в 1947 г. он совершит двадцать две подобные поездки. С годами он будет иметь право содержать небольшую, но отдельную и со всеми удобствами квартиру в качестве общественной приемной, в которой он лично или его представители или секретарь получат возможность встречаться с жителями его избирательного округа, выслушивать их просьбы и жалобы, принимать письменные прошения и получать письменные ответы на свои запросы.

Что означало избрание композитора в советы депутатов всех уровней, помимо бесплатного общественного транспорта и безвозмездного пользования квартирой-приемной? Окончательное признание номенклатурного статуса. Депутатство было поводом для выдачи ему советского дипломатического паспорта с приоритетной очередностью при получении иностранных виз и одновременным правом избегать унизительного таможенного досмотра при возвращении из-за границы. Депутатство было актом придания индивидууму высшего знака легитимности со стороны советского государственного строя. Отныне для его ареста требовалась санкция парламента, а значит, Политбюро или Секретариата ЦК. Главным выражением этого доверия было церемониальное присутствие на сессиях в Кремле – крепости, закрытой для простых смертных. По Конституции 1938 г., очередные сессии ВС РСФСР должны были собираться два раза в год. На деле второй созыв по количеству проведенных заседаний окажется самым бедным, а по повесткам дня – убогим. Помимо первой сессии, которая изначально была запоздалой, будет проведено всего три сессии. В марте 1948, в мае 1949 и в июле 1950-го. А по Конституции РСФСР, их должно было быть восемь. В историю войдет только вторая. Она соберется через месяц после исторического постановления ЦК об опере «Великая дружба», и иностранным корреспондентам будет интересно, появится ли на ней «антинародный» композитор Шостакович. Но он не только появится, но его фотография, целого и невредимого, здорового и деятельно голосующего за, будет широко распространена ТАСС в качестве вещественного документа. В мае 1949 г., после триумфальной с точки зрения Кремля командировки в США, он будет отдыхать в санатории «Барвиха» (с 12 мая по 10 июня), поэтому отсутствие в Кремле на сессии ВС РСФСР объясняется уважительной причиной. ШДД приедет для участия в сессии с 4 по 7 июля 1950 г., запоздало принявшей государственный бюджет Федерации. Для этого он прервет свой отдых в Комарове под Ленинградом. Как только сессия закончится, он немедленно вернется на дачу.

Депутатство ШДД от РСФСР имело конъюнктурную подоплеку. Успешный кремлевский проект по созданию Государственного гимна СССР в 1943 г., в котором композитор принял активное участие и едва не стал победителем, подвел к своему логическому продолжению и написанию гимнов шестнадцати союзных республик. Этот процесс начался безболезненно. Сначала готовились тексты гимна на языке республики, затем в переводе на русский язык. К ним создавалась музыка. Национальные гимны утверждались Бюро ЦК местных компартий, а затем Секретариатом и Политбюро ЦК ВКП(б) в Москве. Обычно гимны доводила до совершенства группа маститых московских композиторов. Семиотически гимны союзных республик следовали классической матрице текста гимна СССР авторства С.В. Михалкова и Эль-Регистана (на музыку А.Н. Александрова). В них обязательно упоминался великий вождь и добровольно-принудительно государствообразующий народ – русский. К осени 1945-го был выбран текст к Государственному гимну РСФСР. Победил текст Степана Щипачева:

Формально, как в случае с текстом гимна СССР, это стихотворение не было апробировано Сталиным и его соратниками. Тем не менее конкурс среди композиторов начался. Товарищи поступили плохо изначально. К концу марта 1946 г. были прослушаны полученные варианты. Председатель СМ РСФСР (премьер правительства Российской Федерации) М.И. Родионов отчитался перед Андреем Ждановым об окончании работы. Телеграфным языком он сообщил главному идеологу:

«В создании музыки гимна РСФСР приняла участие большая группа композиторов Москвы, Ленинграда и Горького в составе 56 чел. В их числе были наиболее выдающиеся композиторы республики (список композиторов прилагается). К работе с композиторами были привлечены качестве консультантов Голованов Н.C., Шапорин Ю.А. и Шебалин В.Я.

Всего было представлено 85 вариантов музыки гимна.

После прослушивания их были отобраны лучшие варианты, в которые авторы вносили дополнительные изменения, совершенствуя их».

В числе авторов «лучших, предварительно отобранных вариантов музыки гимна РСФСР» были названы Асафьев, Касьянов, Коваль, Мясковский, Нолинский (родной брат В.М. Молотова) и Шостакович. Родионов добавил, что «музыка этих композиторов записана на магнитолы и тонфоль в совместном исполнении симфонического оркестра и хора и отдельно в исполнении симфонического оркестра». Для политической карьеры Шостаковича был важным заключительный вывод: «Из отобранных вариантов музыки гимна РСФСР считал бы необходимым остановиться на двух наиболее удачных вариантах музыки: композиторов Касьянова А.А. и Шостаковича Д.Д.». Премьер просил Жданова «ознакомиться с представленными вариантами и рассмотреть вопpoc об утверждении текста и музыки гимна РСФСР»[212]. Кому, как не ШДД, нужно было возглавить работу над гимном РСФСР? Но он, увы, не возглавил.

Родионов был активным сторонником усиления символов российской государственности. Меморандум о гимне – одно из немногих оставшихся документальных свидетельств той завуалированной, если не тайной политики. Примечательно, что он устанавливает прямую связь со Ждановым. Эти тандемы, сюжетные линии и спайки станут чертежом для будущего «Ленинградского дела», главной сюжетной линией которого станет обвинение его фигурантов в стремлении к обособлению России и к усилению ее государственности. В центре музыкального раздела «российского проекта», за который многие заплатят своей жизнью, а также тюрьмой и каторгой для своих родных и близких, оказывается ШДД. Он один из немногих вновь окажется неуязвимым, хотя его избрание в Верховный совет от Ленинграда изначально выглядело отнюдь не случайным. Ведь кандидатура была выдвинута и утверждена Смольным (оплотом «заговорщиков») и поддержана Ждановым в Москве (крестным отцом ленинградцев). В очередной раз ШДД подходил к опасной черте, но не переступил ее, остановившись у пропасти. Или его остановили.

Проект «российский гимн» двигался медленно и сойдет на нет. Сталин терял интерес к своему проекту панславянского социализма. 27 декабря 1946 г. председатель Комитета по делам искусств при СМ РСФСР Беспалов отчитался перед секретариатом Ворошилова о завершении работы над текстом и музыкой гимна РСФСР. Его меморандум дословно повторял бумагу премьера, но уже без однозначного предпочтения вариантов Касьянова и Шостаковича. Республиканский председатель-министр писал: «Музыка и текст гимна в исполнении симфонического оркестра и смешанного хора записаны радиокомитетом на тонфоль. Прослушивание записей на тонфоле возможно в любом помещении. Согласно договоренности Председателя Совета Министров РСФСР т. М.И. Родионова с Заместителем Председателя Совета министров СССР т. К.Е. Ворошиловым, 30 декабря 1946 г. в 2 часа в помещении Большого зала Консерватории будет подготовлено прослушивание музыки гимна в исполнении симфонического оркестра и хора. Просим довести об этом до сведения т. К.Е. Ворошилова и сообщить нам его указания»[213]. Следов указаний нет. Как и самого гимна и проведения прослушивания в стенах Большого зала. Российская Федерация окажется единственной (!) из пятнадцати республик Союза ССР без собственной «главной песни». Гимн РСФСР появится только в 1990 г., за год до развала Советского Союза, при руководстве республикой Борисом Ельциным. Бессменное депутатство ШДД в Верховном совете РСФСР в 1947–1963 гг., а затем в Верховном Совете СССР в 1962–1975 гг., его работа на посту руководителя Союза композиторов РСФСР в 1960–1968 гг. решению этой проблемы никак не поможет. В своих многочисленных статьях, докладах, выступлениях, репликах, откликах, письмах он об этой скандальной ситуации не скажет ни слова и не проронит ни звука.

Вскоре после «избрания» в парламент Российской Федерации Политбюро ЦК ВКП(б) удостоило Шостаковича еще одной части. Он, к тому времени лауреат трех высших советских премий, был кооптирован в состав Комитета по Сталинским премия в области литературы и искусства нового призыва. Председателем комитета стал Фадеев, а его заместителем от композиторов – Глиэр[214].

В открывавшуюся перед ним едва ли не самую плодотворную и многостороннюю пятилетку (1947–1952 гг.) в его жизни и творчестве Шостакович создаст незабываемые опусы. Музыку к кинофильму «Молодая гвардия» (ор. 75) – о подвиге героев-комсомольцев, организовавших подпольную ячейку в оккупированном нацистами Краснодоне. Он напишет музыку к фильму «Пирогов» (ор. 76) – о великом русском хирурге и анатоме, основоположнике русской школы военно-полевой хирургии, участнике обороны Севастополя. Правда, написанный по государственному заказу, концерт для скрипки с оркестром № 1 (ор. 77) в эти годы публично исполнен не будет, впервые его услышат только после смерти Сталина. Но ведь его никто не запрещал. Фильм «Мичурин» (ор. 78) продолжит официозную линейку биографий великих русских людей – предвестников монументальной борьбы против низкопоклонства перед Западом и космополитизма. О цикле песен «Из еврейской народной поэзии» (ор. 79) написаны горы литературы. Цикл расценивается как беспримерный акт мужества и гражданского сопротивления в условиях «государственного антисемитизма», практиковавшегося сталинским режимом. В синхронном же аспекте, особенно для думающих и посвященных современников, цикл мог показаться отнюдь не героическим, а прозаическим очередным госзаказом – ответом на создание Государства Израиль, его признание Советским Союзом и установление с ним дипломатических отношений. Своеобразным музыкальным приношением. Например, в 1956 г., когда советское руководство будет заигрывать с франкистской Испанией, композитор под этот детант напишет своевременный цикл «Испанские песни» (ор. 100). В них никто не прочитает привета испанским антифашистам и подпольщикам, а тем более скрытый протест против сталинизма и диктатуры КПСС. В случае с еврейскими народными песнями ШДД был не виноват в том, что отношения с Израилем быстро испортились, а Сталин разочаровался в своем же первоначальном энтузиазме в ходе борьбы в ООН за создание еврейского государства на территории британского мандата в Палестине. Цикл будет впервые исполнен в январе 1955 г., когда начнется новый детант в советско-израильских отношениях. Эта версия песен будет доказуемо проплачена из советского бюджета. Фильм «Встреча на Эльбе» (ор. 80) рассказывал о непростых отношениях между советскими и американскими оккупационными войсками в Германии, о разных судьбах двух Германий – американской и советской зон. Лента стала прологом к провозглашению в октябре 1949 г. Германской Демократической Республики – первого социалистического государства на немецкой земле. Песня «Ветер мира колышет знамена побед» из этого фильма станет одним из самых знаменитых произведений композитора. Ее переведут и будут петь на десятках языков. Она превратится в неофициальный гимн всемирного движения борцов за мир. А о том, что это движение было экуменическим, говорит лишь тот факт, что Стокгольмское воззвание с требованием полного и безусловного запрета ядерного оружия подпишут не менее 273 миллионов человек. Оратория Шостаковича «Песнь о лесах» (ор. 81) будет еще одним госзаказом особой важности, на этот раз к семидесятилетию со дня рождения И.В. Сталина (21 декабря 1949 г.). Она посвящена сталинскому плану преобразованию природы. Композитор будет одним из двух деятелей советской культуры и искусства, которые удостоятся чести стать членами правительственного юбилейного комитета. Фрагмент из оратории будет исполнен на торжественном концерте в Большом театре в присутствии самого Сталина, а также его именитых гостей – Мао Дзэдуна, Пальмиро Тольятти, Долорес Ибаррури и других вождей международного коммунистического движения. Вторым подарком вождю на юбилей была грандиозная цветная двухсерийная киноэпопея «Падение Берлина» (ор. 82). За два безукоризненно исполненных приношения генералиссимусу композитор будет удостоен Сталинской премии 1-й степени, ставшей для него четвертой. Квартет № 4 (ор. 83), два романса на стихи Лермонтова (ор. 84), четыре песни на стихи Евгения Долматовского (ор. 86) и особенно 24 прелюдии и фуги для фортепьяно (ор. 87) могут показаться антидотом партийной, советской, сталинистской продукции. Да, но лишь отчасти. Прелюдии и фуги были написаны под впечатлением командировки в Восточную Германию на 200-летие со дня кончины И.С. Баха. Шостакович поехал туда по приглашению ЦК Социалистической единой партии Германии (СЕПГ) и ее вождя Вальтера Ульбрихта. По решению Сталина, поддержанному Политбюро ЦК ВКП(б). После торжеств в Лейпциге он участвовал в мероприятиях Третьего съезда СЕПГ и тем самым внес свою лепту в поиск германского пути к социализму и провозглашенной Ульбрихтом теории «социалистического человеческого общества». Без этого партийно-государственного вояжа 24 прелюдии и фуги могли бы и не появиться. Фильм «Белинский» (ор. 85) рассказывал о выдающемся литературном критике, революционере-демократе. По задумке он был сделан как эпическая биография еще одного из великих русских людей – предтеч борьбы с космополитизмом. Конечный продукт чем-то не угодил Сталину и был положен на полку. К музыке у киноцензоров при этом вопросов не возникло. Следующий опус (ор. 88) «Десять песен для хора на стихи революционных поэтов» стал своеобразной музыкальной иллюстрацией к первым главам сталинского «Краткого курса истории ВКП(б)» – настольной книги композитора. Советская общественность с большим удовлетворением воспримет тот факт, что песням будет присуждена Сталинская премия. Правда, 2-й степени, но пятая по счету. Кинофильм «Незабываемый 1919-й год» (ор. 89) – грандиозная фреска о руководстве Сталиным обороны Петрограда и его победоносной борьбы с белогвардейцами, иностранными интервентами и их «пятой (троцкистско-зиновьевской) колонной» в городе – колыбели трех революций. Фильм стал подарком к 35-летию победы революции и задумывался его создателем Михаилом Чиаурели как первая часть киноэпопеи, вторым эпизодом которой должен был стать фильм «Великий Октябрь». Разумеется, с музыкой его, Сталина, да и всей огромной страны любимого композитора. Пятилетка закончится созданием кантаты «Над Родиной нашей солнце сияет» (ор. 90). Она прозвучит в дни XIX съезда ВКП(б), на котором партия была переименована в Коммунистическую партию Советского Союза. Кантата прославляла Сталина, была немедленно признана эталоном и выдвинута на очередную Сталинскую премию. Вместе с музыкой к «Незабываемому».

Но незаменимых людей нет. Свои коррективы в этот триумфальный марш Шостаковича по Стране Советов внесет жизнь.

В официальном извещении о смерти Сталина было сказано, что секретарь ЦК КПСС и председатель Совета Министров СССР скончался в четверг, в 9 ч. 50 мин. вечера, 5 марта 1953 г. Шостакович в те траурные дни три раза выступит в печати с публичным прощальным словом. Первый раз в газете «Советское искусство» (7 марта) по горячим следам новости, объявленной стране и миру рано утром 6 марта. Второй раз он отметился после установки саркофага с забальзамированным телом Сталина в Мавзолее Ленина на Красной площади перед Московским Кремлем. Это – статья, напечатанная в издававшемся партийным издательством «Правда» еженедельном иллюстрированном журнале «Огонек» (номер подписан в печать 12 марта). Третья элегия прозвучала в органе новосозданного Министерства культуры СССР и Союза советских композиторов – журнале «Советская музыка», который подписали в печать 19 марта. Хотя между тремя откликами прошли считаные дни, их тональность отличалась и верно следовала зигзагам и шараханьям кремлевской оценки наследства только что почившего генералиссимуса.

7 марта в прощальном слове на виртуальной первой сессии всенародной вахты гражданской панихиды ШДД неофициально выступил от имени цеха советских композиторов:

«Самый близкий друг.

Тяжелое, огромное горе постигло нас.

Из наших рядов ушел Иосиф Виссарионович Сталин, наш первый и самый близкий друг.

Умер дорогой учитель, чьи вдохновляющие указания двигали и всегда будут двигать вперед наше искусство. Никогда у искусства еще не было таких высоких задач, никогда еще не было так огромно его значение, как в эпоху И.В. Сталина.

Жизнь и работа товарища И.В. Сталина должны быть для всех нас вдохновляющим примером. Мы должны так работать, чтобы с честью оправдать высокое звание сталинских учеников, современников великого Человека.

Сплотимся же теснее вокруг Коммунистической партии Советского Союза, вокруг Советского правительства и перед священным гробом нашего вождя поклянемся приложить все силы, чтобы создать произведения, прославляющие наш победный путь к коммунизму.

Пусть вечно озаряет нас великое учение Сталина.

Сталин с нами на вечные времена.

Д. ШОСТАКОВИЧ»[215].

Эта элегия пламенного сталиниста Шостаковича отражала шок от пережитого первого момента после новости, услышанной по радио. Тело вождя уже лежало в гробу, утонувшем в море цветов, в беломраморном Колонном зале Дома союзов. Призыв «Сплотимся же теснее!» был расковыченной и вольной цитатой из траурного обращения ЦК КПСС, Совета Министров и Президиума Верховного Совета Союза ССР «ко всем членам партии, ко всем трудящимся Советского Союза». Уже через два дня траурный митинг московских композиторов фиксирует более спокойную и вдумчивую реакцию на уходящую на глазах у всех в историю «эпоху И.В. Сталина». Генеральный секретарь ССК Хренников выразил чувства собравшихся так:

«Иосиф Виссарионович Сталин всегда был рядом с нами – рядом с рабочим, варящим сталь, рядом с колхозником, собирающим невиданный урожай на просторах родных полей, рядом с воином, оберегающим нашу Родину. Он был рядом и с советскими композиторами. Он учил нас создавать музыку больших страстей и высокого мастерства. Товарищ Сталин не ушел от нас. Его светлый гений будет с нами и завтра, как и вчера».

В этих выверенных словах нет кликушества ШДД. Cталин не назван Хренниковым «великим человеком». Гроб его не «священный». Нет и сталинской «эпохи». Генсек не клянется создавать произведения, прославляющие сталинский путь к коммунизму. Он не пророчествует на тему о том, что «Сталин с нами на вечные времена». Ближе к стилистике оголтелого идолопоклонства ШДД прозвучали слегка сентиментальные и жалостливые слова Д. Кабалевского. Недаром именно он вместе с Шостаковичем добивался приемов у Лаврентии Берии. У этих двух коренных петербуржцев с монархическим детством схожим было и восприятие сталинской действительности и ее кумира:

«Слезы, которые были пролиты в эти тяжелые дни, – рождены безграничной любовью к великому Сталину. И мы, советские люди, отдадим все свои силы, умение, талант для того, чтобы воплотить исторические указания Иосифа Виссарионовича Сталина в жизнь. Мы, композиторы, должны решить задачу, поставленную перед советскими музыкантами любимым вождем, другом и отцом товарищем Сталиным, и создать советскую музыкальную классику».

От цеха музыковедов выступил недавний кадровый сотрудник аппарата ЦК КПСС и докладчик на только что состоявшемся пленуме ССК СССР Г. Хубов: «Тяжелая громада горя легла на сердца советских людей, но никакая тяжесть не способна сломить волю советских людей, их решимость итти дальше по ленинско-сталинскому пути, никакая тяжесть не способна нарушить единство советского народа».

Профессиональный аппаратчик больше заботился не об усопшем генералиссимусе, а об обеспечении сплоченности вокруг нового коллективного руководства. Смотрел не в прошлое, а в будущее. Направляющая рука Отдела художественной литературы и искусства ЦК чувствовалась и в клятве композиторов. В своем письме в адрес ЦК и Совмина СССР композиторы божились в верности новому коллективному руководству (Маленкову, Берии, Молотову и примкнувшему к ним Хрущеву):

«Мы, советские композиторы, заверяем Центральный Комитет нашей родной Коммунистической партии, наше Советское правительство, что отдадим все свои способности и силы делу могучего развития нашей великой страны, ее социалистической культуры, делу служения своим искусством советскому народу»[216].

Разница в стилистике похоронного плача беспартийного большевика ШДД и выверенно-эмоциональных, но сдержанно-спокойных слов коммунистов с партийными билетами Хренникова и Хубова очевидна. Всем обязанный товарищу Сталину (квартирой, машиной, всесоюзной славой, почетными званиями, заграничными поездками, пятью Сталинскими премиями, прощениями, а возможно, и самой жизнью) Шостакович в состоянии понятного транса прокричал и зафиксировал в письменном виде фрагмент, который хладнокровный редактор сегодня, в наши дни, мог бы расценить вариантом глоссолалии. Черновика первого отклика Шостаковича у нас нет. Может быть, в оригинале эта речь плакальщика на виртуальных похоронах звучала еще более душераздирающе.

Свидетельств о том, что музыка Шостаковича звучала в Колонном зале во время всенародного прощания со Сталиным, не осталось. Точно известно, что она не транслировалась в день похорон вождя. 8 марта председатель Радиокомитета А.А. Пузин докладывал секретарю ЦК Н.А. Михайлову о радиопередачах в день похорон 9 марта. Например, в 17 ч. 20 мин. прозвучит первая часть Седьмой симфонии Прокофьева. Из Кабалевского – концерт для виолончели с оркестром и увертюра к опере «Семья Тараса».[217]

В распоряжении потомков навсегда остался напечатанный миллионным тиражом второй возглас композитора, прозвучавший в общем хоре «великого прощания». 9 марта гроб с телом генералиссимуса был внесен в ворота Мавзолея Ленина на Красной площади, а 12 марта подписан в печать траурный номер главного партийного иллюстрированного журнала «Огонек». ШДД предоставили слово и на этих виртуальных поминках. Редакция озаглавила его речь менее трагически и более оптимистично «К новым высотам искусства». Композитор-лауреат написал:

«Советские люди, от мала до велика, с родным именем Сталина связывают все самое лучшее на земле. Жизнь и счастье, мир и созидание олицетворял для нас этот величайший из великих людей, наш отец, наш вождь. Во всех сферах человеческой деятельности сказывалась и сказывается направляющая сила его гения, его светлый и ясный разум.

Люди искусства, мы с особой остротой чувствуем горечь тяжелой утраты: от нас ушел мудрейший наставник, заботливый друг, вдумчивый учитель.

Снова и снова возникают в памяти запомнившиеся до мельчайших подробностей минуты, когда на долю советских композиторов выпадало великое счастье видеть Иосифа Виссарионовича, говорить с ним. Снова, кажется, звучат слова, полные сердечного внимания, глубочайшего участия.

Как предельно четко и просто умел Иосиф Виссарионович указать не только главную цель, но и кратчайший, наиболее верный путь к ее достижению! В каждом его совете сказывалась глубочайшая забота о том, чтобы искусство, поднимаясь на новые и новые высоты, неизменно оставалось в своем содержании и в своих формах близким, доступным и понятным народу… Этот государственный подход к искусству мы неизменно чувствовали и в советах ближайших соратников Иосифа Виссарионовича, и в мудрых решениях сталинского ЦК.

Люди сталинской эпохи, мы должны и впредь каждый свой шаг в работе, в творчестве проверять по сталинскому компасу. Для миллионов наших людей бессмертное имя Сталина по-прежнему означает жизнь и счастье, мир и созидание, зовет к бдительности, к преодолению любых трудностей во имя великой цели – построения коммунизма.

Выпестованные товарищем Сталиным советские художники отдадут всю свою творческую энергию осуществлению заветов родного Иосифа Виссарионовича. Его слова: пишите правду! – сказанные в беседе с писателями, навсегда останутся источником творческого вдохновения для всей армии работников искусств: для композиторов и живописцев, режиссеров и актеров – для всех, кто дорожит призванием художника своего народа.

Д. ШОСТАКОВИЧ»[218].

Между первой и второй элегиями прошло пять дней, а разница в содержании, стилистике, тональности уже чувствуется. Появились элементы воспоминаний. Правда, стершихся, неконкретных и туманных. Иначе бы текст пришлось отдавать на цензуру в Институт Маркса – Энгельса – Ленина (ИМЭЛ) при ЦК КПСС на предмет проверки фактической точности приводимой информации. Например, того, когда случилось великое счастье общения советских композиторов с вождем. Имел ли в виду ШДД исторические указания по поводу оперы «Тихий Дон», советы по лучшему исполнению «Гимна партии большевиков» Александрова или указания в ходе работы над Государственным гимном СССР. Затем надо было проверять, когда, где и к каким писателям Сталин обратил свой руководящий призыв: «Пишите правду!» Все это могло затормозить публикацию. Расплывчатая неясность давала право на быстроту скорость воспроизведения. Заметим, что ШДД уже не призывал создавать произведения, отражающие «наш победный путь к коммунизму». Всего лишь за пять дней градус траурного ступора снизился, а жар похоронного восторга заметно угас.

Была ли у этого очевидного приглушения похоронного транса и очевидного протрезвления документально доказуемая, объективная поднаготная? Был ли он санкционирован новым коллективным руководством. Да. Причем приказ нисходил с высочайшего, кремлевского уровня. 12 марта на первом после похорон Сталина заседании обновленного (сокращенного в два с лишним раза) состава Президиума ЦК обсудили пункт № П1/9. По «Вопросу „Правды“» было принято постановление: «1. Объявить главному редактору „Правды“ тов. Шепилову строгий выговор за то, что в номере „Правды“ за 10 марта текущего года допущена произвольная верстка речей руководителей партии и правительства на траурном митинге, и за опубликование в „Правде“ без ведома ЦК произвольно смонтированного снимка на третьей полосе. 2. Поручить тов. Поспелову обеспечить необходимый контроль за газетами и журналами в духе указаний Президиума ЦК КПСС». «Указания» Президиума, которые не внесли в протокол, а были скрупулезно записаны упомянутым Поспеловым, были сенсационными. Маленков призвал «прекратить политику культа личности»[219]. В тот же день, 12 марта, партийного «министра иностранных дел КПСС» В.Г. Григорьяна информируют о необходимости переделать «траурный» номер советского англоязычного журнала «News» («Новости»). Он издавался в Москве профсоюзной газетой «Труд» для распространения за границей и выходил в свет дважды в месяц:

«Тов. ГРИГОРЬЯНУ В.Г.

Очередной номер (6-й) журнала „Новости“, посвященный памяти И.В. Сталина составлен целиком из материалов, уже опубликованных в советской печати: это, во-первых, официальные материалы – Обращение ЦК КПСС, Совета Министров и Президиума Верховного Совета СССР, Постановление Совместного заседания Пленума ЦК КПСС, Совета Министров и Президиума Верховного Совета СССР, речи товарищей Маленкова Г.М., Берия Л.П. и Молотова В.М. на траурном митинге и другие официальные материалы.

Вторую половину номера составляют статьи и заметки, также взятые из газет: статья А. Суркова из „Правды“, заявления во поводу смерти И.В. Сталина ученых, писателей, деятелей искусства, стахановцев.

Кроме того, перепечатывается статья И. Эренбурга, опубликованная в „Правде“ в день 70-летия И.В. Сталина, а также отрывок из романа П. Павленко „Счастье“.

Имея в виду события, которым посвящен номер, а также сроки его выхода (15 марта), такое содержание журнала приходится считать более или менее неизбежным».

Однако «неизбежность» потребовала определенной корректировки:

«Тем не менее возникают следующие соображения:

1) Общее впечатление от номера таково, что весь он построен на теме траура и очень слабо выражена уверенность советского народа в своих силах, его верность заветам И.В. Сталина, готовность идти и дальше по пути, намеченному И.В. Сталиным, в частности, в области внешней политики. Особенно ощущается этот недостаток во второй половине номера, в которой не развиваются основные положения речей руководителей партии и правительства, опубликованных в начале номера.

Следовало бы рекомендовать редакции дать в конце номера небольшую статью, выражающую отмеченные выше идеи.

2) Краткие заявления писателя К. Федина, композитора Д. Шостаковича, народных артистов СССР Н. Охлопкова и Э. Смильгова, проф. О. Лепешинской, сталевара В. Канарейкина, Героя Социалистического Труда С. Пятницы, Героя Советского Союза А. Маресьева и др. в своем большинстве написаны под первым впечатлением и теперь уже не имеют того значения, какое они имели в день опубликования. К тому же в журнале „Новости“ они выглядят несколько необычно, мельчат журнал, придавая несвойственные ему функции ежедневной газеты.

Целесообразнее некоторые из них опустить и напечатать 1–2 серьезных материала, например, статьи крупных писателей или ученых, хотя бы из числа уже опубликованных в печати.

Прошу Вашего согласия сообщить об этом редакции.

(подпись) (А. Беляков).

„12“ марта 1953 г.»[220].

Согласие будет быстро дано, ибо оно отражало линию нового руководства. «Первые впечатления» от смерти Сталина, в том числе «краткое заявление» Шостаковича, потеряли актуальность? Всего лишь через три дня после «великого прощания»? Получалось, что да. Вот в таких условиях ручной корректировки курса 19 марта был сдан в печать траурный номер журнала «Советская музыка». Казалось, что заголовок помещенной в нем статьи (уже не «краткого отклика») ШДД учитывал решения и указания ЦК КПСС. Он окончательно переместил задачу № 1 от слепой верности одному вождю к преданности лозунгу «Следовать мудрым указаниям партии Ленина – Сталина». В условиях махрового оппортунизма появился за «подписью Шостаковича» новый, третий за неполных две недели, сталинский манифест. Читаем:

«Пройдут тысячелетия, сотрутся в памяти людей многие события быстротекущей жизни, но имя Сталина, дело Сталина будут жить вечно. Сталин, как и Ленин, бессмертен.

Мы, счастливые современники Сталина, люди сталинской эпохи, со всей силой ощущаем могучее преобразующее воздействие идей гениального зодчего коммунизма во всех областях политической, народно-хозяйственной и культурной жизни нашей страны.

Иосиф Виссарионович любил и замечательно хорошо знал музыку. Он учил нас, советских музыкантов, понимать искусство как мощное средство коммунистического воспитания народа.

Об этом говорят партийные решения по вопросам музыки, принятые по инициативе и при непосредственном участии Сталина. Об этом свидетельствует та отеческая забота, которую проявляет к нам, советским музыкантам, великая партия Ленина – Сталина.

К сожалению, мы не всегда с достаточной последовательностью воплощали в жизнь мудрые указания партии; некоторые из нас порой забывали о том, что музыка обладает огромной силой непосредственного воздействия на массового слушателя, о том, что музыка должна создаваться для народа, говорить на родном и близком ему языке о больших и славных делах строителей коммунизма. Но партия всегда помогала и помогает нам преодолевать ошибки и заблуждения взыскательной критикой, мудрыми направляющими указаниями.

В моей творческой судьбе я неоднократно испытывал благотворное влияние высокопринципиальной партийной критики. В ней всегда ощущалась отеческая сталинская забота о развитии советской музыки, стремление помочь исправить ошибки, указать единственно верный путь к преодолению чуждых влияний, к созданию реалистических произведений, проникнутых глубокой идейностью, большим человеческим чувством. Партийная критика тем и сильна, что в ней всегда содержится положительное, созидательное, творческое начало.

Партийная критика окрылила и воодушевила меня. Нужно ли говорить, насколько плодотворнее стала моя работа! Я составил для себя творческий план на последующие годы; кое-что из этого плана мне удалось осуществить.

Работая над тем или иным сочинением, я всегда стараюсь дать себе отчет в том, отвечает ли мое новое произведение требованиям, которые предъявляют нам, советским композиторам, наша партия, наш народ: работаю ли я лучше, сумею ли я заслужить, чтобы мою музыку полюбил народ.

Мы, композиторы великой Страны социализма, должны дать клятву быть до конца верными партии Ленина – Сталина, следовать мудрым указаниям партии, создавать произведения, проникнутые духом беззаветной любви к Родине, воспевающие славные деяния великого народа, строителя коммунизма. Это должны быть произведения, глубокие по содержанию, прекрасные по форме, законченные по мастерству.

Советские композиторы – в большом долгу перед народом. Мы еще не ответили в полной мере на справедливые требования партии и народа о создании советской оперной классики.

Я считаю своей ближайшей и первостепенной творческой задачей работу над оперой, в которой найдет отражение великая борьба нашего народа за построение коммунизма. Я буду стремиться достойно воспеть людей нашей героической сталинской эпохи.

Дмитрий ШОСТАКОВИЧ»[221].

В ното-библиографическом справочнике Шостаковича эта статья не фигурирует. Ее следов нет в хрестоматии «Шостакович. Pro et contra». Этот и другие два сталинских панегирика того траурного марта не разбираются в компиляции Соломона Волкова о «великом композиторе и брутальном диктаторе». Биографы, музыковеды, журналисты, комментаторы, профессора, как апологеты, так и критики, молчат о них, как и о бóльшей части громадного общественно-политического и публицистического наследия композитора. Многие открещиваются от этого массива материальной памяти как от макулатурной второстепенной продукции партийных щелкоперов. Писал, дескать, не он. Не он и подписывал. Публикуя, его ни о чем не спрашивали. Ту или иную статью или «отклик» ему подсунули. Узнал о публикации, находясь на даче, купив газету (журнал) в киоске, прочитав в купе поезда по дороге в Ленинград или на подмосковную дачу. Случайно подслушал в разговоре соседей на скамейке на стадионе во время футбольного матча. С искренним удивлением обнаружил много лет спустя. Или никогда о ней не узнает. Лаконичнее всего и без права апелляции представляют такой механизм познания авторы многотомной «Летописи», когда пишут о том, что статья (отклик, реплика, письмо, телеграмма) была опубликована «за подписью Д. Шостаковича». Это означает, что тов. Шостакович за эти публикации никакой ответственности не несет. Его подпись поставили другие. Анонимы. Без ведома подписанта и, разумеется, против его совести, вопреки истинным взглядам и убеждениям великого русского художника-гражданина. По мнению адептов подобной научно выверенной академической истории русской советской музыки, под этот оправдательный вердикт попадают сотни документов «за подписью Шостаковича». От призывов расстрелять врага народа Бухарина в 1938 г. до гневного осуждения академика Сахарова в коллективном письме в «Правду» 1973 г. Десятки и сотни профессиональных шостаковичеведов, трудолюбивых добровольцев, искренних поклонников, ассистентов, доцентов и профессоров, кандидатов и кандидаток, а также докторов наук десятилетиями строили, защищали и постоянно продолжают укреплять и совершенствовать этот непробиваемый огненный вал неприступной активной обороны вокруг лучшего и талантливейшего композитора нашей советской эпохи. С точки зрения системы доказательств делать это было нетрудно. Архивы многих, если не большинства, советских газет и журналов исчезли после 1991 г. провалившись в какую-то черную дыру. До сих пор они не обнаружены. Сам композитор свою переписку и черновики нещадно уничтожал. Логично, что с культовой просталинской апологетической статьей в «Советской музыкой» можно было проделать такой же привычный фокус.

Однако, увы, на этот раз и к счастью для истории, испытанный прием не сработает. Именно с написанием последнего, третьего и самого сталинистского манифеста ШДД образца траурного марта 1953 г. дело обстоит с точностью до наоборот. Удачно и благоприятно для хладнокровных и беспристрастных поисковиков исторической истины. В Государственном архиве литературы и искусства (РГАЛИ) в Москве, в фонде журнала «Советская музыка», сохранился оригинал авторской статьи ШДД, напечатанный на его характерной печатной машинке и авторизованный его впритык к последнему слову постановленной личной подписью. Дабы никто не смог приписать ни слова. Автограф синими чернилами. Кроме этого, сохранилась редакционная правка, сделанная не простым безымянным редактором, а таким будущим крупным партийно-государственным деятелем советского музыкального фронта, как В.Ф. Кухарский. Василий Феодосьевич проделает путь от музыковеда до зав. сектором музыкального искусства Отдела культуры ЦК КПСС и фактически первого заместителя министра культуры СССР. В тот судьбоносный год он работал ответственным редактором журнала «Советская музыка». Сравнение оригинала статьи авторства Шостаковича, правки Кухарского и опубликованного текста наглядно и беспристрастно проиллюстрирует то, как жестко и бесцеремонно, под внешним воздействием, то есть насильственно, в те две недели после смерти и похорон кумира переформатировалось изначальное сталинистское мировоззрение и сознание композитора.

Статья Шостаковича «Следовать мудрым указаниям партии Ленина – Сталина» первоначально была названа им самим сентиментально, если не любовно «Отец, учитель и друг». В оригинале к этому примыкал еще и «самый любимый человек». Квазирелигиозное триединство образа. Увы, после закрытого постановления Секретариата ЦК КПСС и указаний Маленкова покончить с политикой культа личности для сантиментов места не оставалось. Единство во многообразии в лике неназванного по имени вождя (еще одно библейское табу) в редакции заменили на «партию Ленина – Сталина» и приказали «следовать мудрым указаниям». В напечатанном тексте не осталось следов от монументального, в стиле характерного сталинского послевоенного классицизма, за который так ратовал Шостакович, вступления в эту словесную мини-симфонию. Композитор плакал:

«Нет больше с нами Сталина. Перестало биться великое сердце, полное горячей любви к человеку, огромного сочувствия к судьбам простых людей – тружеников нашей планеты, безграничной преданности делу коммунизма. Невыразима скорбь советских людей, потерявших самого дорогого, самого любимого человека, отца, учителя и друга. Ушел из жизни гениальный мыслитель-борец, вождь великого народа, вставшего во главе всего человечества на историческом пути к коммунизму».

Эти еще полмесяца назад столь правильные, ритуальные, ожидаемые, но ставшие ненужными и неактуальными всего лишь за десять дней слова, не сразу улетучились, не оставив следа. Редактор Кухарский в своей роли цензора неплохо над ними поработал. Для начала убрал «нет больше с нами Сталина», заменив на прозаическое «умер Сталин». Затем «полное горячей любви к человеку» «великое сердце» сделал простым сердцем, но «преисполненным горячей любви к человечеству». «Огромное сочувствие» оказалось поскромнее – «заботливым». Два момента из сталинологии Шостаковича Кухарский не принял принципиально: тезис о том, что у Сталина была «беспредельная преданность делу коммунизма», и то, что «Сталину принадлежит будущее». Удивительно, что даже такое кромсание текста не спасло его для публикации. По-видимому, в Главлите или в ЦК был еще один цензор-читатель. Кухарскому не понравились и другие утверждения автора. Например, это: «Нет такой области народно-хозяйственной жизни нашей страны, нет такой области культуры, в которой не ощущалась могучая направляющая рука Сталина». Вычеркнули и это. Хотя с высоты прошедших трех четвертей века следует признать, что, говоря о тотальной универсальности Сталина, композитор был абсолютно прав. Таких областей, куда бы не простерлась «могучая направляющая рука Сталина», действительно найти было трудно.

Главной жертвой отеческих цензурных ножниц в этом панегирике стал личный, биографический момент. Говоря о непреходящем значении партийной критики, Шостакович сделал в своем оригинале признание мемуарного характера:

«Эту мысль замечательно выразил однажды товарищ (стало: И. В.) Сталин в беседе со мной. Это было примерно через год после постановления Центрального Комитета партии об опере „Великая дружба“. Иосиф Виссарионович сказал мне:

– „Мы вас критикуем, потому что хотим, чтобы вы работали лучше, чтобы вас полюбил народ“.

Нужно ли говорить, в какой степени меня окрылили и воодушевили эти слова вождя, насколько мне стало легче работать, искать новые творческие пути».

Мы узнаем из первых уст факт, нотариально заверенный подписью героя-свидетеля в официальном документе, представленном в орган Комитета по делам искусств при Совете Министров СССР (преобразован в консолидированное Министерство культуры) и в правление Союза советских композиторов СССР. Мы слышим о том, что товарищ Сталин «беседовал» с Шостаковичем. Правда, не поясняется форма беседы: личная, тет-а-тет, официальная, неофициальная, при свидетелях, в кремлевском кабинете, на кунцевской даче, в правительственной ложе Большого театра, на приеме. Где? Наконец, по телефону? Нам на сей день известно о двух «беседах» ШДД с вождем. Осенью 1943 г. в группе композиторов в ложе Большого театра на прослушивании версий Государственного гимна СССР. Да телефонный звонок в марте 1949 г. накануне ответственной правительственной командировки ШДД в США. Получается, что была еще одна, «третья», неизвестная историкам отечественной культуры советского периода, беседа? Или ШДД играет с читателями, а главное, с начальниками и тайными злопыхателями и ненавистниками? Блефует? В момент истины или бездны, которая открывалась перед огромной страной после смерти Верховного главнокомандующего, он отрывает от груди неожиданный козырной туз игрока. Оказывается, у него была прямая и горячая линия общения с небожителем. Так когда же состоялась эта «беседа»? Шостакович: «Это было примерно через год после постановления Центрального Комитета партии об опере „Великая дружба“. Постановление ЦК ВКП(б) об опере „Великая дружба“ было опубликовано 11 февраля 1948 г. Выражение „через год“ по-русски означает „в следующем году, приблизительно в том же месяце“. Возможно расхождение на 1–2 месяца. Получаем февраль – март 1949 года. В таком случае „беседа“ – это знаменитый телефонный звонок вождя в квартиру на Можайском шоссе. Но ведь было еще одно письмо к вождю. Встреча, о которой просил композитор, состоялась?

„Председателю Совета Министров СССР

Иосифу Виссарионовичу Сталину.

Дорогой Иосиф Виссарионович!

Некоторые наболевшие вопросы нашей музыкальной жизни, касающиеся и лично меня, заставляют меня беспокоить вас. Я очень прошу вас принять меня и выслушать. Я очень нуждаюсь в ваших помощи и совете.

Ваш Д. Шостакович.

16 февраля 1950 г.

Москва. 151. Можайское шоссе 37/45. Кв. 87. Тел. Г1—22–56“[222].

Останься это мудрое указание в тексте, ШДД доказал бы свою роль помазанника в музыкальном мире, освященного полуинтимным общением с вождем. Но для такого поворота событий в советской политической культуре существовали мощные охранительные заслоны. Иначе любой бы начал провозглашать себя наследником и лучшим учеником кого угодно. Повторим, что сертификацию и добро на публичную циркуляцию информации о подобном разговоре мог дать только Институт Маркса – Энгельса (ИМЭЛ) при ЦК КПСС, к названию которого вот-вот на днях должны были добавить имя „Сталина“ и букву „С“, превратив в ИМЭЛС при ЦК КПСС. Это – храм и штаб партийной ортодоксии и лженауки под названием „История КПСС“ с Центральным партийным архивом при нем. Такое разрешение на публикацию утверждения Шостаковича институт вряд ли бы дал. Личный адъютант Сталина Поскребышев в середине февраля 1953 г. в одночасье исчез с кремлевского горизонта и не мог подтвердить или опровергнуть данного факта из общественной деятельности вождя. Сам главный свидетель лежал забальзамированный и в форме генералиссимуса в Мавзолее. Поэтому упоминание о словах Сталина, все-таки оставленное Кухарским, было вычеркнуто цензурой Главлита и превратилось в безличный штамп со словами о том, что „партийная критика окрылила и воодушевила меня“.

Что сделал композитор по итогам того разговора с вождем? „Я составил для себя творческий план на последующие годы; кое-что из этого плана мне удалось осуществить“. Плановая работа была уточнена Кухарским: „Слова любимого вождя окрылили и воодушевили меня. Нужно ли говорить, насколько плодотворнее стала моя работа“. В итоговом тексте вождь опять испарился. Комментатор не может здесь не оставить ехидную ремарку о том, что следов „творческого плана на последующие годы“ в архивах также не обнаружено.

Сталин на глазах беспощадно вымарывался из новейшей истории и из сегодняшнего дня. У ШДД в оригинале было написано: „Работая над тем или иным сочинением, я всегда вспоминаю слова Иосифа Виссарионовича“. Стало: „Работая над тем или иным сочинением, я всегда стараюсь дать себе отчет в том, отвечает ли мое новое произведение требованиям […]“. Приведем еще несколько примеров беспощадного кромсания траурного текста ШДД: „Сегодня, в дни великой скорби“ (стало: „Провожая в последний путь нашего великого вождя и учителя“), мы, композиторы великой страны социализма, должны дать клятву быть до конца верным заветам нашего любимого вождя и наставника». Кухарский вписал императив: «следовать мудрым указаниям». Указаниям кого? Было: «испытанных соратников и учеников». Стало: «партии, осуществляющей бессмертное дело Ленина – Сталина». Получалось, что на очереди чистки уже стояли наследники – члены коллективного руководства. Их заменит монолитная и безликая «партия». Читай – аппарат. Сначала «Ленина – Сталина», а вскоре именем одного Владимира Ильича[223].

Композиторы и по праву первым среди них ШДД все-таки не договорились в этом похоронном плаче до того, что их главной задачей было отражение в музыке образа великого вождя. Именно такой лозунг выставили в те дни их коллеги по писательскому цеху в Москве.

Во второй столице похоронный ритуал принял свои сентиментальные, но при этом провинциальные формы. 14 марта партбюро Ленинградского союза советских композиторов прослушало и обсудило посвященные памяти Сталина произведения, молниеносно состряпанные в траурные дни. Первой в списке шла пьеса Бориса Арапова для симфонического оркестра. Ученик ШДД и активный коммунист Борис Клюзнер принял этот опус: «Произведение трагично, но вместе с тем сильно». Вадиму Салманову «хотелось бы больше яркого русского или грузинского мелодического материала». Иосиф Пустыльник издал сентенцию: «Говоря о смерти товарища Сталина, мы видим будущее нашей родины». Наталия Леви встретила пьесу без энтузиазма: «Это пока эскиз». Кадровому сотруднику союза Владимиру Сорокину (когда-то он «консультировался» у ШДД) понравилась «искренность произведения, как непосредственный отклик на страшную весть». Сам автор Арапов рассказал коллегам о том, что это сочинение было написано за один день: «Это еще не то, что должно быть. Я не согласен, что в первой теме только „подготовка“. В коде звучит мажор, но он тихий, а не громкий. В концерте Вивальди, в марше „Гибели богов“ тоже нет сдвигов. Я не хочу дорабатывать произведение и доводить его до большой формы». В итоге товарищи из партийного бюро все-таки рекомендовали автору довести пьесу до кондиции, учитывая все замечания.

Затем заслушали «Бессмертие» авторства Пустыльника. Композитору Иоганну Адмони понравилось, что здесь «тактично найден прием „биение сердца“». При этом нельзя не вспомнить фрагмент из «Бюллетеня о состоянии здоровья И.В. Сталина на 2 часа 5-го марта 1953 г.». Он начинался словами «В истекшие сутки состояние здоровья И.В. Сталина оставалось тяжелым» и продолжал: «Наибольшие изменения наблюдались со стороны дыхательной функции: участились явления периодического (т. н. Чейн-Стоксова) дыхания. В связи с этим ухудшилось состояние кровообращения и увеличилась степень кислородной недостаточности»[224]. Общее впечатление у ленинградских композиторов от «биения сердца» составилось благоприятное. Однако Абрама Лабковского (учился у ШДД) не удовлетворил текст «Бессмертия» авторства Петра Градова (Кутмана), который (текст) не «впечатляет своими поэтическими данными». Нелогична и куплетная форма. Бдительный Леонид Энтелис подвел черту под «неудачным» произведением. Товарищи постановили: «Считать нецелесообразной дальнейшую работу над произведением»[225].

Последний прослушанный опус под названием «Исполним Сталина завет» на слова Михаила Исаковского принадлежал коммунисту Сорокину. Его также отправили на доработку. В итоге же ни одно из этих траурно-торжественных произведений не дойдет до аудитории и эфирных волн радио. По независящим от ленинградских композиторов причинам. Когда через несколько дней Константин Симонов в передовой статье в «Литературной газете» призвал поэтов и писателей создавать произведения памяти Сталина, этого политически грамотного поэта и драматурга резко одернул Секретариат ЦК КПСС, приведя в недоуменный шок советский истеблишмент. Никаких произведений о Сталине создавать не надо. Узкий круг московских композиторов узнал об этих тектонических движениях сразу, а до ленинградцев новости доходили медленно. Поэтому такой разительный контраст в риторике столичных и питерских мемориальных заседаний. В Москве – гробовая тишина, маски застывших в невозмутимости лиц и авральная замена символа «Сталин» на «партию». В Ленинграде – марафон по созданию сталинских од. Разумеется, ШДД плыл в фарватере высочайших партийных решений и никаких сталинских од сочинять не обязался.

Композитор должен был четко для себя уяснить и раз и навсегда решить, что отныне он был обязан служить не вождю, а абстрактной партии, вернее, ее аппарату. Вождя как такового не было на свете и уже не будет. Наследника из Маленкова не получится. Его коллеги по «триумвирату» – коллективному руководству (Молотов, Берия и примкнувший к ним секретарь ЦК Хрущев) – быстро дадут это понять и Георгию Максимилиановичу, и Кремлю, и Старой площади, и Лубянке с армией, а опосредованно всей партии, стране и окружающему миру.

У Шостаковича пока еще был мощный, всесильный и верный союзник в лице маршала Берии. Но смерть Сталина показала, что «незаменимых людей нет». Надолго ли продержится власть Берии? Надо было задуматься над новыми, более надежными, чем зависимость от смертных (и смертельно опасных) вождей, формами феодально-вассальной зависимости. Март 1953-го показал, что судьбу надо связывать не с преходящими начальниками, а с бессмертной партией и аппаратом.

Пятилетка, начавшаяся смертью Сталина и продлившаяся до частичной отмены постановления ЦК «Об опере „Великая дружба“», может показаться застоем в общественно-политической жизни композитора. Теоретически он должен был пройти негласную десталинизацию. Хотя бы для самого себя. То, что иезуиты – последователи святого Игнасио Лойолы – называют экзаменом (или испытаением) совести. О внутреннем очищении мастера от накипи последних лет зрелого сталинизма можно только догадываться. В эти годы его преследует череда тяжелых личных потерь. В декабре 1954 г. вдали от дома, в Армении, скоропостижно скончалась жена композитора Нина Васильевна. В ноябре 1955 г., когда композитор был в командировке в Австрии на торжественном открытии Венской оперы, в Ленинграде ушла из жизни его мать Софья Васильевна. В феврале 1956 г. Хрущев по касательной задел нашего героя, когда в своем всемирно-историческом докладе на ХХ съезде КПСС обрушился на «шедевры» киносталинианы Михаила Чиаурели – «Падение Берлина» и «Незабываемый 1919-й год» с музыкой ШДД.

Несмотря на это, заполнение номенклатурных клеток кроссворда «Шостакович» продолжалось медленно, но верно. В августе 1954 г. Президиум ЦК КПСС признал композитора достойным высшего почетного звания – народного артиста СССР. В сентябре 1956 г. товарищи из Кремля сочли возможным в связи с пятидесятилетием со дня рождения композитора наградить его вторым орденом Трудового Красного Знамени, «отмечая его большие заслуги в развитии советского музыкального искусства». Но в Президиуме ЦК у ШДД нашелся тайный доброжелатель – председатель Совета Министров СССР Маршал Советского Союза Н.А. Булганин. Маршал не столько разбирался с музыкой, сколько был лично знаком с молодой, обаятельной и общественно-активной оперной певицей-сопрано Галиной Вишневской. В свою очередь супругой молодого и не менее деятельного виолончелиста Ростроповича, который станет одним из самых вдохновенных пропагандистов и исполнителей произведений Дмитрия Дмитриевича. В итоге этой сложной дружеско-семейно-музыкально-общественной интриги композитор будет награжден не орденом Трудового Красного Знамени, а высшей в советской табели о рангах наградой – орденом Ленина. В апреле 1957 г. на II Всесоюзном съезде композиторов актом восстановления исторической справедливости ШДД будет избран в состав правления союза, а затем секретарем правления, ответственным за международные связи. Разумеется, он будет использовать этот пост в деле пропаганды своего творчества. Можно ли его в этом укорять? Вряд ли.

Будут и неприятные моменты. Смерть супруги, а затем престарелой матери фактически сделает его на без малого три года невыездным. Трехдневная поездка в Венскую оперу пройдет под усиленной охраной. Такова была неумолимая советская практика. Советские граждане, не оставлявшие заложников дома, лишались права пересечения государственной границы. Исключения не сделали даже для народного артиста СССР, профессора, пятикратного лауреата Сталинской премии и лауреата Международной премии мира. Даже если он был депутатом Верховного совета РСФСР. Увы. Положение вернется в норму, когда ШДД официально женится на кадровой сотруднице аппарата ЦК ВЛКСМ Маргарите Андреевне Кайновой. Невеста была на 18 лет моложе жениха.

Смерть Сталина внесла смятение в индустрию советской музыкальной культуры. Недавно созданные и осыпанные почестями, золотыми и серебряными медалями Сталинских премий опусы сдавались в спецхран и не исполнялись. Текстовая музыка требовала цензурных изъятий священного имени и полубожественного образа вождя и перелицовки текста. В ожидании нового лидера? Или смелой замены на «коллективное руководство» и партию Ленина? Канонов прославления «коллективного вождя» не было, да и само понятие противоречило исконно русской политической культуре. Ей, монархической по природе, была чужда многоголовая гидра триумвиратов и квартетов на Кремлевском холме. ШДД в первое время после смерти Иосифа Виссарионовича, а затем «ареста», «суда» и казни Лаврентия Павловича в отсутствие привычных госзаказов на культовую киномузыку, кантаты и оратории остается наедине с самим собой и пишет «чистую» музыку. Четыре монолога на стихи Пушкина для баса и фортепьяно (ор. 91), квартет № 5 (ор. 92), симфонию № 10 (ор. 93), концертино для двух фортепьяно (ор. 94). Но постепенно советская культур-индустрия отошла от шока, в который повергла страну, партию, государство, общество смерть генералиссимуса. Первой пришла в себя киноотрасль. Ей был дан приказ забыть о малокартинье и нарастить производство художественных фильмов. Шостакович получил важное поручение написать музыку к фильму голландского режиссера-коммуниста Йориша Ивенса «Песня реки». Затем он пишет музыку к фильму «Овод» (ор. 97) по роману Этель Войнич о романтическом участнике подпольной революционной организации «Молодая Италия». После этого – кинопроект «Первый эшелон» (ор. 99) о хрущевской грандиозной кампании по освоению целинных и залежных земель в Сибири и Казахстане. Шли поиски новых форм организации трудовых армий взамен исчерпавших себя экономически и политически исправительно-трудовых лагерей ГУЛАГа. Такую замену нашли в массовой мобилизации молодежи, прежде всего комсомольцев, и послали в необустроенные степи Северного Казахстана. Эту эпопею и должен был прославить ШДД.

У новых старых хозяев Кремля было мало музыки для праздничных мероприятий, например для кремлевских концертов по случаю годовщины революции. ШДД быстро и блистательно выполняет госзаказ. Так появляется его «Праздничная увертюра» (ор. 97).

6 ноября 1954 г. на собрании в Большом театре присутствовало высшее руководство страны. После доклада члена Президиума ЦК и председателя Госплана М.З. Сабурова состоялся концерт. В нем приняли участие артисты и творческие коллективы Москвы, союзных республик и крупных городов РСФСР. Газета «Правда» сообщила стране и миру, что оркестр Большого театра СССР «отлично исполнил талантливое произведение» Д. Шостаковича «Праздничная увертюра», отметив, что оно было написано к 37-й годовщине Великого Октября. Статус Шостаковича на кремлевской бирже был вновь подтвержден. Он сумел создать первое значительное послесталинское произведение общенационального масштаба, которое отныне будет исполняться на многих торжественных партийных и государственных заседаниях и переживет крах КПСС и Советского государства. «Увертюра» превратится в обязательный номер на бесчисленных кремлевских гала-концертах. 29 октября 1955 г. уже новый министр культуры Николай Михайлов пошлет старшим товарищам проект программы очередного праздничного концерта. В ней Глиэр, «Праздничная увертюра» Шостаковича, революционная песня «Мы – кузнецы» в исполнении Краснознаменного хора, «Полонез» Шопена (солист Давид Ашкенази), ария Сусанина (Марк Рейзен), дуэт из «Дон-Кихота» (Майя Плисецкая и Юрий Кондратьев)[226].

Об «Испанских песнях» (ор. 100), созданных в разгар детанта в отношениях между СССР и франкистской Испанией, сказано выше. В год ХХ съезда, который заставил ШДД многое передумать, он опять пишет «для себя», хотя и на бюджетные деньги. Это квартет № 6 (ор. 101) и концерт № 2 для фортепьяно с оркестром (ор. 102). Симфония № 11 («1905 год») (ор. 103) была посвящена пятидесятилетию первой русской революции 1905 года, которую Ленин назвал «генеральной репетицией» победоносного Великого Октября. Симфонию впервые исполнили 30 октября 1957 г., за неделю до празднования сорокалетия Октябрьской революции, хотя создавалась она как государственный заказ к прошедшему два года назад юбилею другой революции. Услужливая критика не задавала неудобных вопросов и тем более не искала ответов. 20 апреля 1958 г. Шостакович был удостоен за это произведение Ленинской премии. Сталинские перестали присуждать после смерти вождя. Наступало время восстановления исторической справедливости, ленинских норм в в том числе в науке, культуре и искусстве и осуждения отрицательных и даже отвратительных явлений времен культа личности Сталина. Общественность все чаще стала относить к этим явлениям пресловутые ждановские постановления 1946–1948 годов. Она требовала их осуждения.

Постановление ЦК КПСС

«Об исправлении ошибок в оценке опер „Великая дружба“, „Богдан Хмельницкий“ и „От всего сердца“» (28 мая 1958 г.)

Частичная отмена постановления Политбюро ЦК ВКП(б) № П62/33 «Об опере „Великая дружба“ В.Мурадели» от 10 февраля 1948 г., в котором ШДД, Прокофьев, Хачатурян, Шебалин, Попов и Мясковский были названы «придерживающимися формалистического, антинародного направления» была зафиксирована ровно десять лет спустя после этого исторического манифеста. Сделано это 28 мая 1958 г. в резолюции Президиума ЦК КПСС № П155/XIV «Об исправлении ошибок в оценке опер „Великая дружба“, „Богдан Хмельницкий“ и „От всего сердца“». Этот эпизод – очередная загадочная страница в политической истории советской культуры. В анналах КПСС и Советского государства факты публичной отмены решений ЦК настолько мизерны, что составляют статистическую погрешность. Когда заходила речь о необходимости подобной исключительной процедуры, то от нее отнекивались, говоря, что этого делать не следует, потому что такую-то партийную резолюцию скорректировала сама жизнь. Сугубо технические постановления иногда отменялись скопом. Эта процедура называлась «признать утратившими силу», но в подавляющем большинстве случает речь шла о народно-хозяйственных и весьма третьестепенных решениях.

Подспудная мысль о косметической корректировке сталинско-ждановского приказа снять со сцены оперу «Великая дружба» зародилась еще в 1956 г., через полгода после ХХ съезда. Тогда 28 октября готовились отметить 70 лет со дня рождения Г.К. Орджоникидзе, деятельность которого на Северном Кавказе была связана с либретто опальной оперы. Раздумывали над тем, чтобы Министерству культуры СССР следовало бы «повторно рассмотреть» ранее шедшие на сценах театрах пьесы. Все они пострадали после посмертной опалы товарища Серго в 1944 г. В списке предложений были «Приказ по фронту» Г. Мдивани, «Возвращенный город» В. Брагина и «Путь в грядущее» С. Марвича. Если возвращение к зрителю этих пьес было бы сочтено возможным, то следовало организовать их новые постановки в советских театрах, которые испытывали после XX съезда репертуарный голод из-за повального негласного запрета на сталинские культовые произведения. Неожиданным в этом списке оказался пункт «г»: «Об опере „Великая дружба“ В. Мурадели». В скобках проставили вопрос вопросов: «Нет ли возможности поставить вновь эту оперу после музыкальной и текстовой редакции»[227]. Оперу не просто вытаскивали из пропахшего нафталином цензурного чулана, но вспомнили о произведении, которое фактически было запрещено никем не отмененным постановлением ЦК. А ведь в те же самые дни польской «волынки» и венгерского антикоммунистического восстания Константин Симонов попал под шквал критики за вольное выступление на встрече со студентами МГУ, в котором он намекнул на необходимость отмены ждановских постановлений (об Ахматовой, Зощенко и о ленинградских журналах). Знал бы Симонов, что товарищи в Президиуме ЦК рассуждали о реабилитации оперы, подвергнутой остракизму на основании одного из этих постановлений.

Потом об опере опять забыли, но то и дело возникали голоса снизу, призывавшие скорректировать некоторые персональные оценки, незаслуженно брошенные в адрес упомянутых выше «антинародных» композиторов – «формалистов». Кроме того, постепенно вырисовывалась судьба подруг по несчастью оперы Мурадели. Это прежде всего разгромленные в редакционных статьях в «Правде» произведения двух украинских композиторов: опера «Богдан Хмельницкий» К. Данькевича, а затем и «От всего сердца» Г. Жуковского. Одна попытка ревизии имела место на заседании Президиума ЦК КПСС 29 ноября 1956 г., которое началось в 12 часов дня. В Кремле царила нервозность. Только что был подавлен «контрреволюционный мятеж» (для одних) или «революция» (для других) в Венгрии. Все воочию убедились, к чему привел вырвавшийся из-под контроля антисталинский джин ХХ съезда. Первым пунктом повестки дня № П61 стоял вопрос о созыве пленума ЦК по проблемам идеологии. Заведующий Общим отделом ЦК В. Малин записал мнение товарищей, что сделать это «в декабре очень трудно». Следующая запись: «Критика Корнейчука и Васил[евской] неправильна (о Богд[ане] Хмел[ьницком]»[228]. Звездная пара Александра Ефимовича и Ванды Львовны (авторов либретто оперы) явно будоражила украинскую общественность идеей восстановления исторической справедливости по отношению к своему поруганному либретто. Несмотря на то что опера в исправленном варианте была поставлена на сцене в 1953 г., ее суровая критика в центральном органе партии не была отменена. Однако момент для этого демарша был выбран неправильный. На что двум коммунистам немедленно указали.

Второй заезд произошел за неделю до открытия 2-го съезда советских композиторов. На этот раз не либреттисты, а сам композитор и автор «Богдана Хмельницкого» Данькевич обратился с письмом к председателю Совета Министров СССР Булганину. Письмо в анналы Президиума не включили, но известно, что на заседании 19 марта 1957 г. состоялся обмен мнениями, в котором участвовали Хрущев, Булганин, Первухин, Микоян, Сабуров, Каганович и Суслов. Товарищи решили записать в протокол: «П83/XXIII – Письмо композитора Данькевича т. Булганину по поводу оперы „Богдан Хмельницкий“ Ограничиться состоявшимся обменом мнениями на заседании президиума ЦК»[229]. В чем заключался обмен мнений? Заведующий Общим отделом ЦК В. Малин, присутствовавший и на этом заседании, записал суть обсуждения: «То, что разослана телеграмма – письмо Данькевича – неправильно. Т. Булганин считает правильными критические замечания»[230]. Неправильным было включение этого письма в повестку дня заседания? Неправильной была неизвестная позиция Булганина? Неясно. Два письма в открытом доступе пока не обнаружены. Хотя что в них может быть секретного?

Эти два эпизода можно было интерпретировать по-разному. Опера на либретто была исправлена и уже летом 1953 г. поставлена на сцене Киевского театра оперы и балета. Она стала одним из главных музыкальных событий во время всенародного празднования трехсотлетия Переяславской рады и воссоединения русского и украинского народов в единой дружной семье. Как тогда казалось, на веки вечные. В мае 1954 г. грандиозную киевскую постановку «Богдана» показали на сцене Большого театра в Москве во время Декады украинской культуры и искусства. Заметим, что никакого тайного или явного постановления ЦК о запрете оперы не было изначально. Редакционные статьи в «Правде», которых за годы советской власти было опубликовано сотни, если не тысячи, отмене не подлежали ввиду энергоемкой абсурдности и потенциально опасного хаоса подобной канцелярской процедуры. Возвращаться к этому вопросу накануне композиторского съезда было опасно, потому что такой «подарок» мог привести к цепной реакции других подобных, «реваншистских», как тогда говорили, требований. Наконец, Данькевич допустил тактическую ошибку, обратившись к маршалу Булганину, а не к Хрущеву. Как многолетний руководитель украинских коммунистов и глава украинского правительства в 1938–1949 гг., только Хрущев был бы идеальным адресатом и инструментом для положительного решения этого вопроса. Тем более что атака на «Богдана» в 1951 г. была скоординирована Маленковым аппаратным маневром и против него, работавшего тогда первым секретарем МК и МГК КПСС и все ближе и ближе приближавшегося к Сталину. Как бы то ни было, в марте 1957 г. о «Богдане Хмельницком» было приказано забыть. На время? Да.

17 февраля 1958 г. секретари правления СК СССР Хачатурян, Шостакович, Аксюк, Шапорин, Новиков и другие обсуждали план основных мероприятий Союза композиторов. В марте – совместно с музыковедческой комиссией провести дискуссию «О реализме и модернизме». В апреле – общемосковское собрание членов союза и выборы правления Московского СК[231]. О том, что Президиум ЦК КПСС готовил композиторам в следующем календарном месяце – мае, пока не подозревал никто. Возможно, и сам Никита Сергеевич Хрущев. Итак, Хрущев. После проведения очередных всенародных выборов в Верховный Совет СССР, 20 марта 1958 г. Президиум ЦК рассмотрел вопрос о кандидатуре на пост премьера и решил, что «т. Булганин Н.А. проявил политическую неустойчивость, выразившуюся в участии в антипартийной фракционной группе Маленкова [и др.]». В связи с этим признано необходимым «не рекомендовать» Булганина на пост председателя Совета Министров. На высший правительственный пост был предложен Хрущев «с оставлением его первым секретарем ЦК КПСС». Разумеется, собравшиеся на сессию Верховный Совет нового созыва единогласно прислушались к подобной рекомендации и единодушно избрал Никиту Сергеевича главой правительства[232]. На первом же заседании Президиума ЦК после того, как Хрущев стал номенклатурным двойником Сталина, товарищи утвердили необычное постановление под длинным названием «Об отмене Закрытого письма ЦК ВКП(б) от 2 апреля 1951 г. „О задачах колхозного строительства в связи с укрупнением мелких колхозов“». То забытое всеми, но не первым секретарем-премьером письмо стало когда-то в том числе ответом на подписанную именем Хрущева статью в газете «Правда» от 4 марта 1951 г., за которую он был вынужден раскаиваться унизительной челобитной, обращенной лично Сталину и со слезной мольбой о прощении. Никита Сергеевич все семь лет страдал от допущенной против него несправедливости и, захватив в свои руки почти что абсолютную власть, едва ли не первым актом решил разгромить злополучное закрытое письмо ЦК «как неправильное, опрокинутое жизнью и противоречащее принятым за последние годы решениям ЦК КПСС по сельскому хозяйству»[233]. Одним из побочных осколков от взрыва того самого письма быстро оказалось пристальное внимание Кремля и лично Сталина к опере Г. Жуковского «От всего сердца». В ее сельскохозяйственном сюжете и пейзанских ариях колхозников и строителей электростанции при желании можно было рассмотреть декорации и услышать музыкальную картинку к осужденному партией очередному перегибу в колхозном строительстве. Неслучайно, что опера через десять дней после «закрытого письма» была разгромлена в открытой редакционной статье в «Правде». Автором оперы был украинец, и сюжет с героями был украинский, на что указала «Правда». Опять – стрела в адрес бывшего десять лет украинского партийного босса, недавно переехавшего в Москву. Теперь же, в апреле 1958 г., дождавшись нужного момента, Хрущев получил долгожданную возможность как «неправильную» и «опрокинутую жизнью» отправить на историко-архивную свалку не только «Закрытое письмо», но и правдинскую статью против оперы Жуковского. А «дело» «Богдана Хмельницкого» само подтягивалось к «делу» Жуковского логично по тем же самым причинам. Статья против оперы появилась в июле 1951 г. после дней украинской культуры в Москве. Опять выстрелом против Хрущева.

Прошло семь лет. Поздней весной 1958 г. в Кремле окончательно созрела идея принятия постановления, в котором можно было объединить в один пакет «Богдана Хмельницкого» и «От всего сердца». К тому же Корнейчук, Василевская и Данькевич давно настойчиво просили о своей полной творческой реабилитации. Но что от этой украинской тематики выигрывали композиторы Москвы, Ленинграда и союзных республик? Ровным счетом ничего. Поэтому для придания солидности этим двум украинским операм (а не наоборот) можно было бы добавить к ним «Великую дружбу». Об этом на протяжении двух лет настойчиво просила часть музыкальной общественности. 4 мая 1958 г. Президиум ЦК принимает промежуточное решение:

П152/XLIII «Oб операх „Богдан Хмельницкий“, „Великая дружба“ и „От всего сердца“».

Поручить Комиссии ЦК КПСС по вопросам идеологии, культуры и международных партийных связей (т. Суслову) с учетом обмена мнением на заседании Президиума ЦК КПСС рассмотреть вопрос об операх «Богдан Хмельницкий», «Великая дружба» и «От всего сердца».

СЕКРЕТАРЬ ЦК[234].

«Богдан Хмельницкий» стоял на первом месте и тянул за собой две другие оперы. 15 мая, выполнив «поручение», руководители Отдела пропаганды и Отдела культуры ЦК представили комиссии ЦК проект постановления. На этот раз на первом месте в перечне оказалась «Великая дружба», за ней следовали «Богдан» и «От всего сердца». Это было важной аппаратной редактурой. Ошибки исправлялись прежде всего в постановлении ЦК, а не в статьях в «Правде». 17 июня члены Комиссии по идеологии ЦК подписывают сопроводительную записку и отсылают проект постановления в Президиум ЦК. Зав. Общим отделом ЦК (главной партийной канцелярии) в тот же день рассылает его членам, кандидатам в члены и секретарям ЦК.

Суслов, Мухитдинов, Фурцева и Поспелов хорошо изучили проект.

Во-первых, товарищи без единой помарки согласились с основополагающими постулатами. О том, что постановление о «Великой дружбе» «в целом сыграло положительную роль в развитии советского музыкального искусства. В этом постановлении определялись задачи развития музыкального искусства на основе принципов социалистического реализма, подчеркивалось значение связи искусства с жизнью советского народа, с лучшими демократическими традициями музыкальной классики и народного творчества. Справедливо были осуждены формалистические тенденции в музыке, мнимое „новаторство“, уводившее искусство от народа и превращавшее его в достояние узкого круга эстетствующих гурманов. Развитие советской музыки в последующие годы подтвердило правильность и своевременность этих указаний партии».

Во-вторых, проект нового постановления дезавуировал персональные оценки, выдвинутые в постановлении против ведущих композиторов. Это называлось «исправить оценки»:

«Вместе с тем оценки творчества отдельных композиторов, данные в этом постановлении, в ряде случаев были бездоказательными и несправедливыми. В опере В. Мурадели „Великая дружба“ имелись недостатки, которые заслуживали деловой критики, однако они не давали оснований объявлять оперу примером формализма в музыке. Талантливые композиторы тт. Д. Шостакович, С. Прокофьев, А. Хачатурян, В. Шебалин, Г. Попов, Н. Мясковский и др., в отдельных произведениях которых проявлялись неверные тенденции, были огульно названы представителями антинародного формалистического направления».

В-третьих, новый проект внес коррективы в трактовку национального вопроса в контексте оперы Мурадели:

«В постановлении, вопреки историческим фактам, было допущено в связи с критикой оперы Мурадели искусственное противопоставление одних народов Северного Кавказа другим». Здесь секретарь ЦК Поспелов зачеркнул продолжение тезиса: «Незаслуженно выдвигались обвинения против некоторых народов, которые якобы были помехой для установления дружбы народов в тот период на Северном Кавказе».

Перед подачей документа в Президиум ЦК Поспелов изменил абзац о главном «виновнике» одиозного постановления. В первоначальном тексте говорилось:

«Неверные положения указанного постановления отражали субъективные оценки произведений искусства и творчества некоторых его деятелей со стороны И.В. Сталина и были проявлением отрицательных черт, характерных для периода культа личности».

В исправленном варианте практический антисталинизм был смикширован, исчезло обобщение о «периоде культа личности»: «Некоторые неверные оценки в указанном постановлении отражали субъективный подход к отдельным произведениям искусства и творчества со стороны И.В. Сталина».

О Жданове не было ни слова. С ним, работавшим в Ленинграде, Хрущев по причине своего безвыездного пребывания в Киеве почти никогда не пересекался. Хрущев Жданова никогда не критиковал. Наконец-то наступила очередь для прощения двух украинских опер, опозоренных в редакционных статьях в «Правде». Для Хрущева это было главным:

«Субъективный подход И.В. Сталина к оценке отдельных произведений искусства проявился также в односторонней и тенденциозной критике опер К. Данькевича „Богдан Хмельницкий“ и Г. Жуковского „От всего сердца“, в редакционных статьях газеты „Правды“, опубликованных по его указанию в 1951 году. Несмотря на то что в либретто и в музыке оперы „Богдан Хмельницкий“ имелись недостатки, неоправданным было утверждение о „крупных идейных пороках“ либретто, написанного известными советскими писателями В. Василевской и А. Корнейчуком, а также обвинения композитора К. Данькевича в беспринципности. Несправедливые упреки, содержавшиеся в этой статье, были повторены затем и в ряде других статей и выступлений. В редакционной статье об опере „От всего сердца“ наряду с правильными критическими замечаниями о музыке и либретто оперы также содержались явные преувеличения и односторонность».

На этом констатирующая часть коррекционного решения завершалась. Главной была резолюционная часть и ее первый, программный и директивный пункт:

«Отметить, что в постановлении ЦК от 10 февраля 1948 года об опере В. Мурадели „Великая дружба“, правильно определившем направление развития советского искусства на пути народности и реализма и содержавшем справедливую критику ошибочных, формалистических тенденций в музыке, в то же время были допущены некоторые несправедливые и неоправданно резкие оценки творчества ряда талантливых советских композиторов, что было проявлением отрицательных черт, характерных для периода культа личности».

Второй и последний пункт был приказом «Правде» и ее главному редактору:

«Признать неправильной, односторонней оценку в редакционных статьях газеты „Правда“ опер „Богдан Хмельницкий“ и „От всего сердца“. Поручить редакции газеты „Правда“ (тов. Сатюкову) на основе настоящего решения подготовить редакционную статью с всесторонним и глубоким анализом основных вопросов развития советского музыкального искусства»[235].

«Тройка» опер оказалась не одинокой в очереди на реабилитацию. Узнав о новом дуновении очистительного ветра ХХ съезда, министр культуры Михайлов 17 мая 1958 г. просит Президиум ЦК КПСС санкционировать выпуск на экран второй серии «Ивана Грозного» Сергея Эйзенштейна с музыкой Прокофьева. Он напоминает о ждановском постановлении ЦК ВКП(б) «О кинофильме „Большая жизнь“», в котором указывалось, что режиссер «Ивана Грозного» «обнаружил невежество в изображении истории, представив прогрессивное войско Ивана Грозного – опричников – в виде шайки разбойников, а самого Ивана Грозного – слабовольным». Теперь же видные советские ученые-историки пересмотрели фильм и «единодушно отметили высокий художественный уровень этого кинопроизведения, режиссерскую, актерскую и операторскую работу». Министерство культуры СССР информировало Президиум ЦК о том, что оно намечало выпустить вторую серию в июне тиражом 500 экземпляров. Это обеспечивало ее одновременную демонстрацию во всех крупных городах страны. В Москве фильм будет показан в десяти кинотеатрах с одновременным возобновлением первой серии. В газете «Советская культура» появится разъяснительная статья. Министерство считало полезным, чтобы «Правда», «Известия» и «Литературная газета» также выступили с рецензиями на этот фильм[236].

Записку и проект музыкального постановления товарищи из Идеологической комиссии ЦК представили в Президиум ЦК 17 мая. Она была разослана как официальный документ за № П1173. У товарищей из Президиума ЦК будет десять дней для того, чтобы вникнуть в судьбы трех советских опер, снятых со сцены в 1948–1951 гг.

В предварительной повестке дня пленарного заседания Президиума ЦК, назначенного на среду 28 мая 1958 г., оперный вопрос шел девятым пунктом (п. 9 «Об исправлении ошибок в оценке опер»). Затем в разметке перечислялись фамилии подписантов записки: Суслов, Мухитдинов, Фурцева, Поспелов. За текст предложенного постановления проголосовали Брежнев, Ворошилов, Игнатьев, Кириченко, Козлов, Микоян, Мухитдинов, Фурцева, Хрущев и Шверник. Из них поправку в виде дополнения представили трое, а именно: Хрущев, фактический второй секретарь ЦК КПСС Кириченко (до недавнего времени Алексей Илларионович работал первым секретарем ЦК КП Украины) и Поспелов. 6 июня зав. Общим отделом ЦК разослал членам Президиума ЦК новое голосование по поводу дополнения «тройки»: «На 2 странице 3 абзац – после слова „опубликованных по его указанию в 1951 году“ вставить: „А, как известно, на Сталина в решении и этих вопросов весьма отрицательное влияние оказывали Молотов, Маленков, Берия“». Далее по тексту. Поправка сделана рукой Хрущева. В оригинале «весьма отрицательное влияние» было «особенно дурным влиянием». Намек на «дурость» Никита Сергеевич решил убрать. Затем зав. Отделом пропаганды ЦК по союзным республикам Леониду Ильичеву поручили отправить в канцелярию Президиума ЦК еще одну поправку. Речь шла о третьем пункте постановления. Он был сугубо организационно-партийным. ЦК предполагал провести краткую и ограниченную по масштабу разъяснительную кампанию на местах: «Предложить обкомам, крайкомам и ЦК компартий союзных республик, Министерству культуры СССР провести в творческих союзах, учреждениях искусств необходимую разъяснительную работу в связи с данным постановлением, имея в виду повышение идейно-художественного уровня советского музыкального искусства и дальнейшее сплочение творческой интеллигенции на основе коммунистической идейности и укрепления связи искусства с жизнью народа». 6 июня Президиум утвердил текст. Вся задержка с редактурой и корректурой объясняет то, что, согласно анналам Политбюро, историческую резолюцию приняли 28 мая, хотя на самом деле только 6 июня. В «Правде» постановление опубликовано 8 июня вместе с огромной редакционной статьей «Путь советской музыки – путь народности и реализма»[237].

В эти судьбоносные дни ШДД с супругой был в командировке в Италии и Франции – первой полноценной поездке в Западную Европу. 4 июня композиторское партбюро собралось на очередное заседание. Из повестки дня очевидно, что товарищам уже был известен факт принятия постановления: «[…] в) о постановлении ЦК КПСС, г) о создании Гимна Советского Союза». Композитор Фере по главному вопросу, почему-то в повестке дня проставленному третьим, сразу предупредил: «Надо предотвратить возможность каких-либо реваншистских настроений, попыток истолковать постановление как отказ от основных идей 1948 года». Хренников тезисно определил границы дозволенного при обсуждении постановления ЦК: «В опере В. Мурадели „Великая дружба“ не было формалистических извращений, это просто слабая опера. Необходимость такого постановления назревала постепенно. Для всех было ясно, что достижения советской музыки до 1948 года нельзя было ограничивать песенным творчеством и киномузыкой. Неверно было также на основе отдельных ошибочных тенденций в творчестве наших крупнейших композиторов обвинить последних в антинародности. В то же время основные идеи постановления 1948 года остаются незыблемыми». Партийный функционер в композиторском союзе Терентьев предупредил: «Надо хорошо подготовить партийное собрание. Провести его на высоком идейном уровне». Однако ввиду взрывоопасности темы и ее «реваншистского» потенциала постановили провести закрытое, а не открытое собрание. Дабы беспартийные горлопаны не испортили своей беспринципной демагогией картины единодушного одобрения. Сообщение о работе над новым (читай – антисталинским) Гимном Советского Союза, о необходимости которого Кремль твердил уже в течение трех лет, также сделал Фере. Срок предоставления музыки и текста установили до 1 июля. Создан штаб по прослушиванию гимнов. Членам партбюро надо принять участие в работе этого штаба. Новый текст для гимна со старой музыкой появится только в июне 1977 г.[238]

В скупых записях протокола чувствуется настроение настороженного ожидания композиторов. Постановление ЦК встречено с некоторым подозрением. Сколько продлится очередная мини-оттепель? Не обернется ли она новой охотой на ведьм и поисками формалистов?

11 июня обсуждение постановления ЦК было поставлено в повестку дня коллегии Министерства культуры СССР. Министр Михайлов в своем выступлении сказал, что «этот документ подкупает своим благородством, своей смелостью, своей принципиальностью». При этом он напомнил, что «субъективизм не может признаваться марксистским методом». Прозвучало важное предупреждение. Полная партийная и государственная реабилитация бывших «антинародных» композиторов отнюдь не означала, что формализму давался «зеленый свет». Директор Московской консерватории Свешников, поставленный на этот высокий пост на гребне ждановского погрома, бдительно засвидетельствовал: «Я был на Брюссельской выставке и своими глазами видел, что такое формализм. В американском павильоне выставлен целый ряд картин, но понять эти картины невозможно. Нарисована коряга, но написано – что это купающаяся женщина. Две краски – зеленая и черная, – оказывается, что это скрипач играет какое-то произведение. И там же разрез огромного дерева, которое привезено из Канады, непонятно – какое это имеет отношение к американскому искусству. Павильон Ватикана – там идет служба. Там много народа, потому это интересно послушать. Думал, что там будут представлены религиозные картины Рафаэля и другие картины Италии. А мы видим уродливо нарисованных и Христа, и богоматерь. Я подумал – что даже и Папа стал формалистом. Единственно, что он не может изменить, – это служить на формалистический лад, – но уже одно то, что он служит не в церкви, а в павильоне – куда народ заходит и уходит – говорит о многом». Вдруг как гром среди неба Свешников задумчиво сказал: «Сейчас Свиридов пишет прекрасные вещи, пишет и ряд других композиторов».

Наученный многолетним горьким опытом участия в подобных закрытых собраниях, приглашенный на заседание коллегии Минкульта ШДД ограничился общими словами: «Я тоже не буду задерживать Ваше внимание. Мне очень понравилось, что новый партдокумент, последнее постановление ЦК КПСС о расцвете советской музыки вызвало здесь на коллегии положительное к себе отношение и деловое обсуждение. Это очень приятно. Я целиком согласен с тем, о чем говорил здесь Арам Хачатурян, что нам нужно смотреть в будущее, и нам нужно сейчас напрячь все свои силы, чтобы создавать музыкальные произведения, которые были бы достойным ответом на замечательную заботу партии о развитии музыкального искусства, и я бы сказал – о развитии всего искусства».

С одной стороны, руководство Министерства культуры совместно с композиторами увидело в постановлении шанс для наступательного лоббирования музыкальной повестки дня. Момент был идеальным, ведь партия и лично Никита Сергеевич проявили трогательную заботу о музыке и композиторах. С другой стороны, товарищи и лично министр Михайлов – опытнейший аппаратчик сталинской школы, бывший когда-то вождем комсомола – осторожничали так же, как это сделают композиторы на своем общем собрании и композиторы-коммунисты на закрытом заседании бюро. Все уже давно привыкли к выкрутасам и сюрпризам Хрущева. Ничего хорошего от них не ждали. Законом выживания стало хладнокровие и спокойствие. Главным было не поддаваться на приманки «нашего Никиты Сергеевича», которые нередко оказывались ловушками и оборачивались неприятностями для поверивших и попавших в них наивных простачков. Коллегия одобрила проект постановления своего собственного министерства. Начальнику Управления музыкальных учреждений Министерства культуры поручили представить в ЦК КПСС конкретные предложения. На осень задумали организовать дни советского музыкального творчества. Затем провести конкурс на лучшее либретто для оперы, балета и оперетты. Счет потеряли этим конкурсам. Издать сборник материалов ЦК КПСС, посвященный искусству. В 1960 г. провести фестивали балетного искусства и Российского хорового общества. Организовать международное кооперативное музыкальное издательство. Устроить конкурс на «лучшую песню наших дней». Наконец, осуществить реорганизацию филиала ГАБТа. Из проекта постановления коллегии Министерства культуры было красноречиво вычеркнуто главное для нашего героя объяснение задуманной (очередной) перестройки музыкального фронта: «…в целях исправления допущенных ошибок в оценке творчества ряда советских композиторов и отдельных музыкальных произведений». Решение Минкульта было до предела обезличено[239]. Разумеется, подавляющая часть этих мероприятий никогда проведена не будет.

Позже в тот же день, 11 июня, в Центральном доме композиторов прошло собрание композиторов и музыковедов Москвы, посвященное постановлению. С докладом выступил Хренников[240]. Подобно тому как после секретного доклада Хрущева о культе личности с его разоблачениями и сенсациями был прилюдно вылит ушат холодной воды в виде постановления «О преодолении культа личности и его последствий», то же самое произойдет и сейчас. После майского постановления немедленно начнется контратака реакции. Ее мишенями будут в очередной раз избраны формализм, модернизм и авангардизм, к которым добавят додекафонию и конкретную музыку. Формально полностью «реабилитируя» давно и с лихвой возвращенных в номенклатурную обойму Шостаковича, Хачатуряна и других, машина Агитпропа немедленно наметила новых идейно-эстетических врагов и мальчиков для биться. На пути бульдозера Агитпропа окажутся молодые композиторы. Время покажет, чью сторону в этом противостоянии займут номенклатурные генералы-композиторы. Железобетонного аппарата или молодых и талантливых детей ХХ съезда?

После полной и окончательной реабилитации творчество композитора получило новый импульс. ШДД делает обработки для хора a capella двух русских народных песен (ор. 104). К чему бы это? На пятьдесят третьем году жизни он впервые проявил себя русским композитором. Ведь «Русскую реку» (ор. 66) самостоятельным решением считать нельзя. Композитор выполнял тогда служебное поручение. Название всей театрализованной программе ансамбля песня и пляски НКВД дали на Лубянке. Ну, не будем об этом. Ведь времена культа личности ушли в прошлое. Тем временем Хрущев, частично отказавшись от сталинской политики тотальной индустриализации и наращивания военно-промышленного комплекса в ущерб развитию легкой и пищевой промышленности, начал грандиозную программу жилищного строительства. В духе времени и подтверждая свой статус художника-гражданина, ШДД пишет жизнерадостную оперетту «Москва, Черемушки» (ор. 105). Новые Черемушки на юге Москвы стали образцовым символом хрущевской политики переселения миллионов сограждан из темных подвалов, гнилых бараков, сырых хибар, землянок, коммунальных каморок в отдельные светлые квартиры с паркетными полами, газом, светом, горячей и холодной водой. Оперетта будет экранизирована и станет одним из хитов кинопроката.

Важной станет для композитора новая редакция и оркестровка оперы Мусоргского «Хованщина», над которой он работал много лет (ор. 106). Партитура станет основой для цветного фильма-оперы режиссера Веры Строевой, сценарий к которому также напишет ШДД. У этого фильма непростая судьба. При Хрущеве цензуру никто не отменял. Она лишь приняла новые формы. Когда работа над фильмом была в полном разгаре, в нее вмешался зав. сектором музыки Отдела культуры ЦК КПСС, профессор, доктор искусствоведения, майор в отставке Борис Ярустовский. 8 апреля 1959 г. главный «музыковед в штатском» сигнализировал руководству партии:

«Ц К КПСС

Считаю необходимым доложить о серьезных недостатках фильма „Хованщина“, подготовленного киностудией „Мосфильм“ (режиссер В. Строева) и показанного на днях на общественном просмотре.

Фильм „Хованщина“ представляет экранизацию известной оперы (того же названия) М. Мусоргского. В опере раскрывается одна из сложных исторических эпох России, первые годы правления Петра, его борьба с консервативными силами старой России, противодействующими проведению петровских реформ. Авторы фильма не сумели исторически правильно осветить этот период, вопреки истории и вопреки замыслу Мусоргского в фильме показывается, как народ, относясь с ненавистью к войскам молодого Петра, скорбит по поводу поражения антипетровских консервативных сил (раскольники, стрельцы и др).

Как известно, Мусоргский не идеализировал Петра, однако в своей опере он достаточно ясно показал историческую прогрессивность многих государственных мероприятий Петра Первого. Музыкальная тема петровской Руси – в опере одна из главных и наиболее впечатляющих. Авторы фильма фактически полностью игнорировали ее.

Представляется также мало целесообразным в настоящее время, в условиях некоторого оживления сектантской деятельности, показывать раскольников в несколько идеализированном освещении, в особенности в последней сцене самосожжения.

С художественной стороны фильм сделан также на недостаточно высоком уровне: он чрезвычайно растянут, в нем мало динамики, обилие однообразных положений. Уже это делает фильм довольно скучным, и можно предположить, что у массового зрителя он, видимо, успеха иметь не будет.

Ввиду того что на постановку фильма уже затрачено 6 миллионов рублей, которые хотя бы в небольшой степени должны быть оправданы прокатом, считал бы необходимым внести в сценарий фильма серьезные исправления, позволяющие восстановить историческую правду и приблизить его к замыслу М. Мусоргского. Только при таком условии фильм может быть выпущен на экраны.

Зав. сектором Отдела

культуры ЦК КПСС (подпись) Б. Ярустовский.

„8“ апреля 1959 г.».

В очередной раз Мусоргский (а значит, и ШДД) стал заложником политической конъюнктуры. В данном случае безудержной антицерковной кампании Хрущева, развязанной им после вступления в должность председателя Совета Министров СССР. Ее острие было направлено против РПЦ, но гнев и ярость верховных властей вызвали и «сектанты», в том числе старообрядцы. В «Хованщине», как год назад в расцвете популярности творчества Есенина, выразившегося в том числе в выдвижении вокально-симфонической поэмы «Памяти Сергея Есенина» Георгия Васильевича Свиридова на Ленинскую премию по литературе и искусству, идеологическая полиция увидела пропаганду исконно русских ценностей. Ответная реакция бури и натиска была предсказуемой.

12 мая зав. сектором киноискусства Отдела культуры ЦК КПСС А.Н. Сазонов отрапортует ЦК КПСС, что «Министерство культуры СССР учло основные замечания, высказанные в данной записке, и внесло соответствующие исправления в фильм „Хованщина“».

Режиссер фильма и вместе с ШДД соавтор сценария Строева и старший редактор (цензор) Н. Рудакова подробно описали цензурные выемки, вычерки и изменения в готовом фильме:

С П Р А В К А

В фильме «Хованщина» произведены следующие исправления и сокращения:

1. В экспозиции фильма введен дополнительный дикторский текст, уточняющий и характеризующий историческую эпоху и расстановку борющихся сил Хованщины. Усилена также тема бесправия народа.

2. Устранена неточная формулировка в дикторском тексте, характеризующая молодого Петра.

3. В 3-й части сокращена сцена выезда Хованского на Красную площадь.

4. В 5-й части сокращены сцены с Досифеем на площади, первая половина хора раскольников и выезд князя Голицына.

5. Исключена сцена ссылки стрельцов после стрелецкой казни.

6. Заново перемонтированы сцены «самосожжения» Досифея в скиту. Совершенно перемонтирован финал фильма, где теперь подчеркнуто, что народ не принимает акцию самосожжения и не идет за раскольниками.

7. Фильм завершается новым дикторским текстом, где говорится о прогрессивной роли Петра в истории России и о том, что перед народом лежит свой особый путь, когда сам народ поднялся в богатырской силе своей за подлинный рассвет[241].

В таком исправленном и дополненном виде фильм вышел на экраны страны. Шостакович еще раз столкнулся с непреклонной установкой индустрии по непроникновению тайн в печать. Даже если речь шла о метафоре и о Петровской эпохе. Секрет передачи власти (современники могли рассмотреть аллюзии на борьбу за трон после смерти Сталина) и механизмы борьбы за власть были, оставались и всегда будут тайнами особой государственной важности. Десятилетие хрущевщины было тому весомым и зримым подтверждением. Композитор смирился и на этот раз, внеся все продиктованные Ярустовским поправки и изменения в сценарий и музыкальное оформление фильма.

Концерт № 1 для виолончели с оркестром (ор. 107) стал элементом большого политического торга накануне ответственной командировки в США. Квартеты № 7 (ор. 108) и 8 (ор. 110) и отчасти «Сатиры (картинки прошлого)» были данью личному. Никакой цензуре они, разумеется, подвергнуты не были. Совместный советско-восточногерманский фильм Лео Арнштама «Пять дней – пять ночей» (ор. 111) о спасении войсками победоносной Красной армии сокровищ Дрезденской галереи рождался долго. Во время работы на кинопартитурой летом 1960 г. в жизни композитора наступит водораздел.

До лета была весна. Очередную занимательную шараду с Шостаковичем в роли главного героя помогли смонтировать два американских композитора, которые прибыли с официальным визитом в Москву в марте 1960 г. Их вояж готовился тщательно. В рамках советско-американского межправительственного соглашения о культурных обменах.

12 мая 1959 г. Госдепартамент США сообщил, что известный американский композитор Аарон Копланд смог бы приехать в СССР осенью 1959 г. Его бы сопровождал еще один композитор[242]. 5 февраля 1960 г. Госдеп указал, что «г-н Копланд и композитор Лукас Фосс хотели бы посетить Советский Союз в период с 14 марта по 11 апреля 1960 г. Г-н Копланд желал бы дирижировать своими произведениями во время пребывания в Советском Союзе и хотел бы знать, какие его произведения советская сторона предпочла бы выбрать для этих целей и каким симфоническим оркестром. Г-н Фосс также хотел бы играть на фортепиано или дирижировать […]»[243].

Визит бывшего коммунистического попутчика и любимчика коминтерновских кругов готовился под чутким руководством Госдепа. Советские власти изначально внимательно следили за возможными «провокациями». Гастроли Нью-Йоркского филармонического оркестра в СССР в августе – сентябре 1959 г., поведение дирижера Леонарда Бернстайна и особенно сопровождавших его американских телевизионщиков, которых советские власти непредусмотрительно допустили в страну, указывало на то, что именно музыкальные деятели, в отличие от писателей и художников, были склонны к непредсказуемым и экстравагантным перформансам. Контакты Бернстайна с лауреатом Нобелевской премии по литературе, автором «Доктора Живаго» Борисом Пастернаком (на тот момент внутренним врагом советского строя № 1) заставляли органы госбезопасности СССР особенно пристально следить за затворником из Переделкина как возможном объекте интересов спецслужб США и других западных стран. Не следовало исключать попыток встретиться Копланда и рожденного в Германии Лукаса Фосса с поэтом. Как и предполагали на Лубянке и на Старой площади, элемент смычки американских гостей с нобелевским лауреатом не замедлил материализоваться. Какое отношение этот визит имел к ШДД? Кроме того что Бернстайн исполнил его «Ленинградскую», композитор присутствовал на концерте, но патриотично и благоразумно не дал себя втянуть в авантюру с Пастернаком.

5 марта председатель КГБ при Совете Министров СССР Александр Шелепин докладывает руководству КПСС о новом американском измерении «дела Пастернака»:

«Совершенно секретно

5 марта 1960 г.

№ 613-ш

ЦК КПСС

Комитет государственной безопасности при Совете Министров СССР докладывает, что 2 марта 1960 года в адрес ПАСТЕРНАКА Б.Л. последовало письмо от „Америкен академи ов артс энд леттерс“ (США, Нью-Йорк 32, 155 стрит Вест 333).

В письме сообщается, что члены американской академии наук и искусств, а также Институт искусств избрали ПАСТЕРНАКА своим почетным членом. В письме разъясняется, что эти организации избирают своими членами зарубежных художников, чьи заслуги в области искусств признаны их коллегами в США.

В письме говорится также, что ПАСТЕРНАКУ будет направлена брошюра, объясняющая функции и цели этих организаций, а также права и привилегии их почетных членов.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ КОМИТЕТА ГОСБЕЗОПАСНОСТИ (подпись) А. ШЕЛЕПИН»[244].

Прорабатывая вопрос о присуждении звания академика Пастернаку, американцы вспомнили, что еще в январе 1943 г. почетным членом этой American Academy of Arts and Letters был избран ШДД. С тех пор прошло 17 лет. Он дважды побывал с официальными визитами в США, а почетного диплома никогда не получил. Налицо вырисовывался увязанный в один узел тандем из двух мероприятий. Копланд и Фосс могут запросить разрешение советских властей на политически корректную и желательную акцию вручения ШДД американского диплома. При этом во время своей поездки в СССР, а потенциально на той же церемонии попытаться вручить аналогичный диплом Пастернаку. Усыпив бдительность советских наблюдателей. Налицо классическая провокация, отрежиссированная Госдепартаментом и спецслужбами США. Поставить советские власти перед дилеммой: разрешить вручение дипломов и Шостаковичу, и Пастернаку? Или запретить поэту, но позволить композитору? Запретят обоим? Интересный новостной номер и международный скандал мог получиться в любом из этих случаев. Накануне ответного визита в мае в СССР президента США Эйзенхауэра, подготовка к которому шла на всех парах.

16 марта председатель Иностранной комиссии Союза композиторов СССР В. Щербак рапортует о том, что гости прибыли в Москву 15 марта в 21 ч. 30 мин. и разместились в элитной сталинской высотке арт-деко – гостинице «Украина». Фосс в номере 765, Копланд в номере 717. Гостей приняли Хренников, Шостакович, Шапорин и Молчанов. На встрече присутствовал г-н Гак из посольства США. Лукас Фосс высказал пожелание посетить Тбилиси, встретиться с сыном ШДД Максимом и со студентами-композиторами Москвы и Ленинграда. 24 марта в 13 ч. в посольстве США в СССР пройдет прием[245]. Из-за «синдрома Пастернака» этот визит в большей степени, чем гастроли Бернстайна, проходил под пристальным контролем кремлевского руководства. 23 марта Шелепин снова информирует ЦК:

«Совершенно секретно

23 марта 1960 г.

№ 775-ш

ЦК КПСС

Комитет государственной безопасности при Совете Министров СССР № 613-ш от 5 марта 1960 г. докладывал об избрании ПАСТЕРНАКА Б.Л. почетным членом Американской Академии и Национального института искусств и словесности.

В ответной телеграмме, отправленной в США, ПАСТЕРНАК горячо благодарил руководителей Академии и Института за оказанную ему честь и просил ничего не предпринимать до получения от него подробного письма.

В приветствии ПАСТЕРНАКУ говорится, что он отмечен Академией за его поэзию, переводы ШЕКСПИРА, ГЁТЕ и других европейских авторов, а также за творческую фантазию и глубокие человеческие чувства, переданные в романе „Доктор Живаго“.

В письме, адресованном послу США в СССР Л.Е. ТОМПСОНУ, руководители Академии и Института просят вручить диплом и приветственный адрес ШОСТАКОВИЧУ через находящегося в Москве американского композитора КОПЛЕНДА, а в отношении ПАСТЕРНАКА говорится, что он просил Академию ничего не предпринимать до получения его ответного письма. Руководство Академии считает, как указано в письме, что ПАСТЕРНАК не хочет предавать гласности факт его избрания почетным членом Академии.

22 марта сего года американский композитор ФОСС, приехавший в Советский Союз по приглашению Союза композиторов вместе с КОПЛЕНДОМ, посетил ПАСТЕРНАКА в Переделкино, с которым имел беседу в течение одного часа.

Приняты меры к выяснению характера встречи ФОССА с ПАСТЕРНАКОМ.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ КОМИТЕТА ГОСБЕЗОПАСНОСТИ (подпись) А. ШЕЛЕПИН»[246].

По-видимому, именно в период между 23 и 25 марта Комиссия по идеологии Президиума ЦК путем устных консультаций согласилась с тем, чтобы диплом Шостаковичу был все-таки вручен. В присутствии представителей СМИ. Было решено это сделать публично на концерте в Большом зале Московской консерватории. Однако опасность рецидива нового эпизода в «деле Пастернака» продолжала довлеть над ситуацией. Правительственное агенство ТАСС распространило сообщение о концерте современной советской и американской музыки, который прошел 25 марта. Москвичи услышали написанную в 1946 г. Третью симфонию «одного из самых известных композиторов США старшего поколения» Копланда. Она была отлично исполнена БСО под управлением автора. Копланд также продирижировал Вторым фортепьянным концертом Лукаса Фосса (солировал автор – Фосс). Во втором отделении прозвучала Девятая симфония Шостаковича (дирижировал А. Гаук). ТАСС уточнил, что на концерте помимо дежурных представителей «музыкальной общественности столицы» присутствовали сотрудники Министерства культуры СССР, МИДа СССР и посольства США в Москве. ТАСС при этом ни малейшим намеком не упомянул, что Копланд вручил диплом академика Шостаковичу[247]. Дабы не вызывать у советских граждан вопросов, что это за американская академия и чем она занимается. Акт передачи диплома был проведен для международного резонанса, а не для внутреннего пользования.

Широкомасштабную антисоветскую провокацию удалось предотвратить. Следов Пастернака и его явных клевретов в зале не оказалось. Концерт с учетом провального опыта с Нью-Йоркским филармоническим оркестром не записывался на пленку. ШДД повел себя безукоризненно правильно. Он вышел к оркестру, поднялся на сцену и под бурные продолжительные аплодисменты зала принял диплом. На внутреннем фронте акции Шостаковича еще больше подросли. На следующий день «Нью-Йорк таймс» передала курьезные детали церемонии награждения: «Смущенный композитор в очках после того, как он схватил диплом в одну руку и букет свежих цветов в другую, нервно убежал со сцены, не сказав ни слова»[248].

В виртуальном послужном списке ШДД появилась еще одна ценная строчка о международном признании. Советская сторона давала понять, что ничего не имеет ни против Американской академии, ни присуждения ею дипломов и званий почетных членов выдающимся советским деятелям культуры и искусства.

Возвратившись в США, Копланд 1 мая 1960 г. спросит Бернстайна: «Я представляю, что Лукас (Фосс. – Л.М.) уже тебе рассказал все о русских (Russkys)». После этих двух миссий доброй воли ни Бернстайн, ни Копланд в страну, где когда-то родились их отцы и матери, больше уже никогда не приедут. У советского руководства вопросов к гостям также не оставалось. С такими «левыми» попутчиками не нужны были никакие враги.

Отныне имя и творчество ШДД стало постоянно присутствовать не только в программах кремлевских концертов в Большом театре, но и в перечнях протокольных мероприятий высшего государственного ранга. В том числе когда речь шла о поездках советского лидера за рубеж. Так, при подготовке официального визита Хрущева во Францию в апреле 1960 г. пропагандистские ведомства подготовили детальный тематический план для радиопропаганды на Францию. Целый раздел был посвящен советскому премьеру: «[…] 5. Никита Сергеевич Хрущев (биографическая справка). 6. Радиомонтаж по кинофильму о тов. Н.С. Хрущеве. 7. Великий борец за мир во всем мире (передача о тов. Н.С. Хрущеве). 8. Это было в декабре 1955 года (документальный очерк)». Культ Хрущева рос как на дрожжах и в чем-то перехлестывал сталинский. 22 апреля 1960 г. руководитель советского радиовещания С.В. Кафтанов докладывал ЦК КПСС: «Визит Н.С. Хрущева во Францию открывает новые возможности для советско-французского сотрудничества в области радио». По внутреннему радио Франции предлагалась организация трансляций опер и концертов из Большого, Кировского и киевского театров. В самое ближайшее время будут организованы: «[…] б) Трансляция по Парижскому радио специальной передачи, посвященной крупному событию в музыкальной жизни СССР – новой инструментовки Д. Шостаковича оперы М. Мусоргского „Борис Годунов“ (ор. 58). На самом деле инструментовке было двадцать лет. В Москве в ответ на передачи, подготовленные французской редакцией Госкомитета по радио и передававшиеся по первой программе Французского государственного радио ежедневно в течение всего визита Хрущева, было получено сто писем французских радиослушателей. Они были в восторге от советской музыки. Например, Ив Горге из города Каор на юго-западе Франции писал: „Я должен сказать с болью, что мои товарищи и большинство французской молодежи не знают Прокофьева, Рахманинова, Шостаковича“. После этих трансляций он мечтает послушать Одиннадцатую симфонию ШДД в исполнении огромного оркестра в пустынном соборе, немного как исполнение „Реквиема“ Берлиоза. Пятая симфония – тоже чудесна. „Скажите мне, не можете ли вы передать Шостаковичу мое восхищение (я не люблю это слово, его часто употребляют без всякого повода)“. У себя на родине г-н Горге не может найти и послушать даже Седьмую симфонию. Можно ли получить ее пластинку в посольстве СССР во Франции? Одно слово от ШДД принесло бы ему огромную радость. Музыка ему необходима как наркотик, чтобы рисовать. Хотел бы написать картину, которая сопутствовала бы произведениям советского композитора. Ему вторил г-н Пико из юго-восточного пригорода Парижа Витри-сюр-Сен: „Особенно очарован Пятой Д.Д. Шостаковича“. Г-н Исс из Страсбурга был также в восторге от Пятой, г-н Люсиано из Ниццы просил передать по радио „Песнь о лесах“, „которая воспевает труд, творческий порыв народов и мир“. Зам. зав. Отделом культуры ЦК рекомендовал Кафтанову подготовить обзор этих писем и направить его для публикации в одну из центральных газет»[249].

ШДД давно стал инструментом советской внешней политики. Неслучайно то, что этот неподдельный взрыв международного признания будет сопровождать его официальную кооптацию в высшую номенклатуру советской культуры. Это событие произойдет в ближайшее время.

Советская денежная реформа 1947 г. себя исчерпала к концу 1950-х. Миллиарды рублей, в приказно-обязательном порядке вложенных населением в облигации Государственных займов, а также выплаты процентов по ним, в 1957 г. были заморожены Хрущевым, то есть фактически конфискованы.

План новой конфискационной реформы был вопросом ближайшего времени. ШДД, как и в конце 1947-го, нужно было срочно монетизировать огромные суммы гонораров, премий, выплат по госзаказам и авторским, превратив все это в солидные вневременные вклады. Лучшего, чем земля и недвижимость, машины и драгоценности, картины и золото, придумать ничего было нельзя. Однако в СССР золотые слитки не продавались, а хрущевское руководство не давало состоятельным гражданам возможность вкладывать свои заработки в покупку кооперативных квартир, запрещало дачное строительство и постройку гаражей, ужесточало и без того драконовские правила приобретения личных автомобилей.

Советский рубль, несмотря на все усилия Кремля, постоянно терял свою реальную стоимость. Прежде всего из-за плохо скрываемой инфляции и госдолга и денежных эмиссий, которые шли на военно-промышленный комплекс и содержание гигантского бюрократического аппарата. Свободно конвертируемая валюта доставалась деятелям искусства в мизерных количествах. Валютно-финансовый момент учитывался лишь при организации гастролей, при выплатах гонораров группам музыкантов и одиноким выдающимся путешественникам да чаевых их сопровождающим. Официальная советская валютная бухгалтерия не совпадала с реальными экономическими показателями. Гонорары, в том числе Шостаковича за его выступления в Италии и Франции, за продажу его партитур и грампластинок на Западе, фактически конфисковывались и в лучшем случае конвертировались в рубли. В середине 1950-х предлагалась девальвация рубля на скандальные 250 %. Тогда советское руководство не нашло в себе смелости принять эти предложения. Оно сопротивлялось реалиям рынка. Однако курс ХХ съезда с его новинками внешнеполитических деидеологизированных лозунгов (мирное сосуществование, отказ от тезиса о неизбежности войны и т. д.) привел к логическому переосмыслению положения дел в экономической сфере. Это требовало реализма и отказа от сталинских химер, когда вождь одним росчеркам пера устанавливал обменные котировки.

Изменение курса рубля в конце концов будет закреплено денежной реформой 1 января 1961 г. У рубля убрали один ноль и, соответственно, изменили масштаб цен и заработков. Тысяча старых рублей стала сотней новых. При этом деньги, хранившиеся гражданами в матрасах, а не в сберегательных кассах, сгорели. Так же как и осенью 1947 г., когда глобальная денежная реформа готовилась в строжайшем секрете для большинства (меньшинство, в том числе ШДД как депутат Верховного совета, о ней знало и к ней подготовилось), на протяжении всего 1960 г. хорошо информированные люди, которым было что терять, сильно заволновались. ШДД в их числе. Он всегда был и оставался типичным представителем советского мещанства в типичных советских условиях. Умел считать копейку. Его письма – это бесконечный плач по деньгам, которых постоянно не хватает, заработкам, растущим расходам. Большой ажиотаж и паника наблюдались у коллег по писательскому цеху. Литературная элита бросилась вкладывать сбережения в недвижимость за счет государства, но не самих себя. Изощрялась в выдумках. Например, под видом «аренды» начальству. Так, постройка дачи, переданной в аренду (абсурд!) первому секретарю Союза писателей РСФСР Леониду Соболеву, обошлась в 270 тысяч рублей, главному редактору «Литературной газеты» Сергею Смирнову – в 171 тысячу рублей, писателям Георгию Маркову – в 153 тысячи 100 рублей. Сергею Сартакову и Василию Ажаеву был запрограммирован расход в сумме 320 тысяч рублей. На писательских дачах появились гаражи и сторожки, где стоят машины и живет охрана. За три года на это дачное строительство истрачено 387 тысяч рублей. Из 46 литфондовских дач 8 занимали наследники, у которых есть право безвозмездного пользования. В 1958 г. Литфонд истратил 73 тысячи 50 рублей на реконструкцию дачи, где 20 лет проживал Валентин Катаев, и 54 тысячи 800 рублей на реконструкцию дачи бывшего рапповского вождя Юрия Либединского. Плата за аренду составляла смехотворные 6 рублей за квадратный метр летом и 1 рубль 37 копеек в остальное время года. С 1 января 1960 г. дотация на писательские дачи сокращена и взят курс на самоокупаемость, который, разумеется, будет провален[250].

Подобный стяжательский раж накануне денежной реформы наблюдался и в других творческих союзах. Аренда дачи Шостаковича не интересовала. Он прекрасно знал цену социалистическим формам владения собственности. Он помнил, как в середине далеких 1920-х у него в одночасье забрали арендованный им рояль. В переходные моменты замешательства, геополитических кризисов и финансовых катаклизмов ШДД обычно действовал быстро, смело, резко, а в результате – успешно. В мутной воде перемен на социалистическом рынке можно было поймать очередную золотую рыбку. На этот раз призом победителю могли стать полгектара ценнейшей подмосковной земли в элитном поселке закрытого типа и благоустроенная зимняя дача с отоплением, водопроводом и канализацией на этом участке. Участок был сердцевиной заветнейшей усадьбы Совета Министров СССР (на деле ЦК КПСС) под названием «Барвиха».

Во вторник 1 марта 1960 г. ШДД пишет сугубо официальное, но в то же время личное письмо первому заместителю Хрущева в правительстве Анастасу Микояну. На тот момент в Президиуме ЦК КПСС Микоян был старейшим, еще от бывшего сталинского довоенного Политбюро, членом (кандидатом с 1926 г., полноправным – с 1935 г.). Он хорошо знал ШДД. Самая последняя их встреча имела место совсем недавно, во время официального визита Микояна в Мексику в ноябре 1959 г. Тогда в мексиканской столице городе Мехико они совпали с одобренными Президиумом ЦК КПСС миссиями доброй воли. ШДД приехал туда после блестящей командировки в США. Президент Мексики хотел, чтобы выдающийся советский композитор написал что-то к празднованию 150-летия мексиканской независимости. Микоян курировал латиноамериканское направление советской внешней политики. После Мексики он полетел на революционную Кубу Фиделя Кастро. Поэтому для личного обращения композитора на тот момент не было лучшего кандидата, чем Анастас Иванович. Просьба Шостаковича была необычной и деликатной, сугубо личной и конфиденциальной:

ПЕРВОМУ ЗАМЕСТИТЕЛЮ ПРЕДСЕДАТЕЛЯ

СОВЕТА МИНИСТРОВ СССР

А.И. МИКОЯНУ

Многоуважаемый

Анастас Иванович!

Решаюсь обратиться к Вам со следующей просьбой: в мае 1946 г. Совет Министров СССР обязал Мосгорисполком передать мне в недельный срок в собственность благоустроенную дачу с участком в Кратово (распоряжение Совета Министров СССР № 9668-р от 29 мая 1946 года).

Такой дачи не оказалось, и лишь спустя три с лишним года в октябре 1949 г., взамен указанной дачи в Кратово, мне была предоставлена другая дача в Болшево, в поселке Новые Горки, Соединительная ул. д. № 3.

К сожалению, эта дача была не благоустроена и пользоваться ею было чрезвычайно трудно. Я затратил не мало средств на ее ремонт и оборудование; достаточно сослаться на то, что трижды пришлось рыть колодцы, но они неизменно высыхали. За водой до настоящего времени приходится обращаться к общественному колодцу, проведенные мною водопровод и канализация не работают.

Между тем, состояние моего здоровья и здоровья моей семьи требуют длительного в течение года проживания на даче, где я себя чувствую лучше и работаю продуктивнее. Но само собой разумеется, что, если на даче нет воды, я лишаюсь необходимых условий для работы и отдыха. Эти обстоятельства вынуждают меня позаботиться о приобретении другой, действительно благоустроенной, дачи. Такая возможность – мне представляется, благодаря любезному предложению академика А.И. Алиханова – купить у него принадлежащую ему дачу в Жуковке. Но я не могу, да и не хочу стать собственником двух дач. Вместе с тем, не считаю для себя возможным заниматься продажей принадлежащей мне дачи, поскольку я получил ее в дар от Правительства. Поэтому прошу Вас, если это возможно, дать соответствующее указание о том, чтобы мне было разрешено вернуть мою дачу в Болшево Совету Министров СССР. Взамен ее я приобрету дачу академика А.И. Алиханова.

С глубоким уважением (подпись) (Д. Шостакович).

1/III-1960 г.

Москва, Кутузовский проспект,

д. № 27, кв. 87.

Телефон: Г-9—30–13[251].

Из письма проясняется дополнительный аргумент, почему Шостакович обращается к Микояну. Продавец усадьбы – Абрам Исаакович Алиханов, родной брат старинного знакомого Шостаковича и близкого друга и начальника его покойной жены Нины Васильевны Артемия Исааковича Алиханяна. Оба брата были армянскими советскими учеными, физиками-атомщиками. Артемий руководил обсерваторией на родине Микояна в Армении. Логично, что в посредники в вопросе купли-продажи «дачи в Жуковке» был выбран самый влиятельный политик армянской национальности в СССР. Композитор указал в письме свой домашний адрес, но с 9 февраля по 9 марта он был в Кремлевской больнице. Этот факт было легко проверить. Через какое-то время неизвестное лицо из секретариата Микояна сделает запись: «10/III говорил по телефону с секретарем т. Шостаковича – сам он только что выписался из больницы и неважно чувствует. Справка о состоянии дачи Болшево составлена».

Какую весьма необычную для советской практики трансакцию придумал ШДД? Альтруистическим жестом он предлагал отдать бесплатно государству подаренную ему советским правительством во главе с И.В. Сталиным (по представлению Л.П. Берии) дачу в Болшеве (вместо обещанной «правительством» дачи в Кратове). Теперь нужно был выйти из поля сталинского решения, снять с себя эту ношу, дабы взамен новое правительство Хрущева разрешило ему «купить» дачу академика Алиханова. Ведь о подарке ему алихановской дачи речи не могло идти. С какой стати Алиханов должен был дарить дачу в поселке атомщиков в Жуковке? На каком основании? Потому что брат дарителя был близким другом и соратником покойной жены одариваемого? Дачные трансакции в то время были заморожены. Хрущев, поборовшись с монастырями РПЦ и их землями и свечными мастерскими, в то время с остервенением принялся за дачников и приусадебные участки. Мы не знаем, какую справку в недрах секретариата Микояна составили 10 марта. В дачном досье композитора появилась внутренняя справка, помеченная 8 апреля:

«[…] По существу просьбы т. Шостаковича докладываю:

Переданная Мосгорисполкомом т. Шостаковичу в 1946 году дача в Болшеве состоит из 5 комнат общей площадью 90 кв. метров, отопление центральное от котла, установленного на кухне, канализация местная с выгребом, водоснабжение из колодца, дача требует большого капитального ремонта.

Поскольку дача получена т. Шостаковичем от Мосгорисполкома, то и возвратить её он должен не Совету Министров, а Мосгорисполкому. Что же касается приобретения им в собственность дачи у академика Алиханова, то для этого никаких разрешений ему не требуется».

Предложение от секретариата первого вице-премьера правительства было обескураживающим. Во-первых, оказалось, что дачу в Болшеве «подарило» не правительство, а Мосгорисполком. Во-вторых, поэтому возвратить ее ШДД должен московским властям. В-третьих, дачу академика-ядерщика он может покупать без специального разрешения. Иными словам, противопоказаний для соседства с засекреченными учеными-атомщиками на бериевском участке в Жуковке у проверенного и выверенного всеми спецпроверками депутата Шостаковича не было. Так вырисовывалось «дачное дело» со стороны правительства. Казалось бы, именно такого решения и добивался дачник. Но оказалось, что нет. Совсем не то им имелось в виду. Ведь он всегда вел неясные для непосвященных игры, в чем-то запутывая и высшие власти. Была тайная интрига и на этот раз. Какая? Власть, прекрасно изучив за эти годы композитора и его досье, также не дремала. Она хорошо его изучила. Его последний демарш случился совсем недавно, перед командировкой в Америку. В последний момент он отказался ехать, если Ростроповичу не разрешат провести премьеру Первого виолончельного концерта, а после этого выпустить виолончелиста за границу. Тот оказался замешан в очередном гастрольном гешефте с гонорарами. Власть понимала, что теперь Шостакович вступил в обычный для него торг и был открыт для предложений, от которых он не захотел бы отказываться. Он явно рассчитывал на то, что, отдав «бесплатно» в государственную казну правительственную (оказалось, что муниципальную) дачу, получит тем или иным путем эквивалент ее денежной стоимости на оплату дачи академика Алиханова.

В том високосном году ШДД провел в «кремлевке» ровно месяц (с 9 февраля по 9 марта). Поэтому его не было на заседании Секретариата CК СССР 7 марта. Там под председательством Шапорина поговорили о денежных делах, о создании объединенного правления Музфонда СССР и РСФСР. Юрию Тер-Осипову решили дать безвозвратную ссуду в размере трех тысяч рублей. Матери погибшего на фронтах Великой Отечественной композитора и ассистента МГК Бориса Михайловича Трошина благородным жестом выделили 500 рублей. У Марии Поликарповны Трошиной было «тяжелое материальное положение»[252]. Восстановившего свои силы ШДД нет на заседании и 14 марта. В этот день обсуждают очень важный для него вопрос. Шапорин, Кабалевский, Хренников и др. решают, давать или нет «материальную помощь» самому ШДД[253]. Честь и достоинство советского художника-гражданина, незыблемые принципы петроградского интеллигента не дают композитору возможности лично просить коллег о «помощи», давить на их решение своим деликатным присутствием, смотреть им в глаза, слушать их мнения и видеть, как кто будет голосовать поднятием руки. Поэтому проситель обращается к держателям композиторского общака с письменной просьбой.

«В СЕКРЕТАРИАТ СОЮЗА КОМПОЗИТОРОВ СССР

От композитора Шостаковича Д.Д.

Заявление

Состояние моего здоровья и здоровья моей семьи требует длительного в течение года проживания на даче, где я себя чувствую лучше и работаю продуктивно. К сожалению, принадлежащая мне дача в Большево не благосустроена. И несмотря на то, что я затратил не мало средств на ее благоустройство, проведенные мною водопровод и канализация не работают, трижды рылись колодцы, но они неизменно высыхали, и до настоящего времени за водой приходится обращаться в общественные колодцы. Но если на даче нет воды, не работает отопление и канализация – я лишаюсь необходимых условий для работы и отдыха.

Эти условия вынудили меня позаботиться о приобретении другой, действительно благоустроенной дачи. Такая возможность мне представляется, благодаря любезному предложению академика А.И. Алиханова – купить у него принадлежащую ему дачу в Жуковке. Но я не могу и не хочу стать собственником двух дач. Вместе с тем не считаю для себя возможным заниматься продажей принадлежащей мне дачи, поскольку я получил ее в дар от правительства, поэтому я обратился в Совет Министров СССР, чтобы мне разрешили безвозмездно вернуть мою дачу в Большево Совету министров СССР.

Приобретаемая мною дача у академика А.И. Алиханова стоит 300 тыс. руб. (это государственная оценка). Такой суммы у меня нет.

Я прошу Секретариат ССК СССР дать указание Музфонду выдать мне ссуду в 100 000 руб. сроком на два года. На остальную сумму академик Алиханова А.И. делает мне рассрочку.

Д. Шостакович

14 марта 1960 г.»[254].

Новое развитие сюжета – в двух последних абзацах, которых не было в обращении к Микояну. Там ШДД выступал в ипостаси честного и благородного бессребреника. Здесь же в роли хитрого просителя в поисках весьма выгодной беспроцентной субсидии. Как известно, официально в СССР не было инфляции. Ему нужно ни много ни мало, а 300 тысяч рублей. То есть три Ленинские премии, которые он никогда не получит, потому что премия дается один раз в жизни и он ее получил в апреле 1958 г. за симфонию № 11 «1905 год», посвященную первой русской революции. Суммы в 300 тысяч у него нет. Поэтому он просит сто тысяч в долг у Музфонда, а на оставшиеся 200 тысяч рублей академик Алиханов под расписку предоставит ему рассрочку. Без процентов? Главная тайна заключалась в том, что отдавать придется другие деньги после очередной денежной реформы (для кого-то конфискации). Ходатай-депутат об этом умалчивал, да и решалы, возможно, этого не знали. Они не были настолько информированными, как ШДД. Товарищи решили обсудить ходатайство выдающегося коллеги. В архиве сохранился официальный документ:

«Протокол № 7

Заседания Секретариата Союза композиторов СССР

г. Москва 14 марта 1960 г.

Присутствуют: Ю. Шапорин, Д. Кабалевский, Т. Хренников, С. Аксюк, А. Новиков, О. Тактакишвили, Я. Солодухо, Г. Восканян, Г. Блейз.

Повестка дня:

О материальной помощи Д.Д. Шостаковичу.

Слушали:

Заявление Д.Д. Шостаковича с просьбой разрешить Музфонду выдать ему на два года возвратную ссуду в размере ста тысяч рублей, в связи с приобретением дачи.

Имеющаяся у Д.Д. Шостаковича дача в Болшево не имеет элементарных удобств (нет воды, не работает отопление и канализация) и, несмотря на значительные материальные затраты, произведенные Д.Д. Шостаковичем с целью ее благоустройства, остается непригодной для работы и отдыха. Эту дачу Д.Д. Шостакович безвозмездно передает Совету Министров СССР.

Постановили:

Учитывая исключительные заслуги композитора Д.Д. Шостаковича в развитии советской музыкальной культуры и его выдающуюся общественно-полезную деятельность, а также состояние его здоровья, требующее длительного проживания за городом, разрешить Музфонду СССР в виде исключения выдать Д.Д. Шостаковичу возвратную ссуду в размере ста тысяч рублей сроком на два года.

И. о. Первого Секретаря СК СССР (Ю. Шапорин)

И. о. Секретаря Правления СК СССР (Я. Солодухо)».

Сто тысяч рублей! Это фантастическая по тем временам сумма. По сравнению с 500 рублями для страдающей от «тяжелого материального положения» матери ушедшего добровольцем в народное ополчение 5 июля 1941 г. и пропавшего без вести на фронтах войны в сентябре 1941 г. композитора Трошина. Восьмидесятилетней нищей матери Трошина – 500 рублей. Народному артисту СССР, лауреату пяти Сталинских и Ленинской премии, депутату Верховного совета РСФСР – в двести раз больше, сто тысяч. От каждого по способностям – каждому по потребностям. 100 тысяч рублей – эквивалент Ленинской премии по литературе и искусству. Это – 25 месячных зарплат секретаря Союза композитора, которых у ШДД и его коллег по Секретариату в ближайшее время может и не оказаться. Ведь Хрущев в своем очередном прихотливом чудачестве захотел сделать из творческих союзов общественные организации с секретарями без денежного довольствия.

Хрущевское руководство как раз начало борьбу с дачными излишествами, самостроем, незаконными гаражами и приусадебными участками. Но ШДД не был коммунистом и не подчинялся строгим рамкам партийной дисциплины и требованиям соблюдения морального облика строителя коммунизма. На этой стройке он был вольнонаемным, а не «мобилизованным и призванным» (Маяковский). Поэтому скромность он также мог занять в долг. Возразят, что к номенклатуре Политбюро ЦК КПСС он принадлежал давно. С тех пор как в 1927 г. его выпустили в Польшу, а далее со всеми остановками. Когда в 1933-м включили в комиссию Политбюро по граммпластинкам, в 1939 г. сделали членом Оргкомитета Союза советских композиторов СССР. В 1960-м наследники этого Оргкомитета в лице Шапорина, Кабалевского, Хренникова хорошо помнили о судебно-полицейской спецоперации 1948 г. вокруг расходования средств Музфонда. Испуганные на всю оставшуюся жизнь призраком сумы и тюрьмы, они, едва разрешив, тут же испугались самостоятельно выдать такую огромную сумму Шостаковичу без согласия правительства. Ведь даже расход четырех (а не шести) рублей на человека во время приема в честь зарубежных композиторов требовал правительственной визы.

Советское правительство также не дремало. Оно имело на этот сюжет свои виды. В те дни в Москве находилось два известных американских композитора. Напомним, что в мае в СССР ждали с официальным ответным визитом президента США Д. Эйзенхауэра. Параллельно продолжалась дипломатически-чекистская интрига с присуждением титула американского академика для получившего и отказавшегося от Нобелевской премии по литературе за роман «Доктор Живаго» Пастернака. В тандеме с этим сюжетом и противовесом ему появилось имя другого американского академика Шостаковича. Наконец, 4 апреля в Москве открывался учредительный съезд композиторов Российской Федерации. Конъюнктура начертала четкие границы торга и трансакции по принципу «do ut des».

Сказав «да» и тут же призадумавшись, товарищи взяли паузу на две недели. Дабы взвесить все риски выдачи астрономической ссуды. 31 марта Секретариат Союза композиторов СССР обращается к Совету Министров СССР:

«Секретариат

Союза композиторов СССР

№ 507/4 31 марта 1960 г.

В Совет Министров СССР

[…] Д.Д. Шостакович обратился в Союз композиторов СССР с просьбой предоставить ему из средств Музыкального фонда СССР возвратную ссуду в размере 100 тысяч со сроком ее погашения в течение двух лет. Указанная сумма необходима ему для частичной уплаты за приобретенную новую дачу стоимостью в триста тысяч рублей, которые он обязан уплатить в течение двух лет.

Секретариат Союза композиторов СССР просит Вашей санкции на предоставлении Д.Д. Шостаковичу из средств Музыкального фонда возвратной ссуды в размере 100 тысяч рублей на срок два года […]

Секретари Союза композиторов СССР (Хренников Т. Н.)

(Кабалевский Д.Б.)

(Шапорин Ю.А.)

(Аксюк С.В.)»[255].

В 17 ч. 25 мин. 1 апреля 1960 г. официальная бумага получена в Управлении делами СМ СССР. В 17 ч. 30 мин. 2 апреля документ послан управляющему делами Совмина т. Степанову Г.С. и заведующему группой культуры Тепферову В.Д. 4 апреля в Большом Кремлевском дворце открывается композиторский съезд. Шостакович сидит за столом президиума. Скромно и незаметно, последним в длинном ряду. Прошение о стотысячной ссуде задерживается в аппарате. 8 апреля съезд закончил свою работу. Только тогда, с 9 по 12 апреля, с письмом работают уже в секретариате первого заместителя председателя СМ СССР Фрола Романовича Козлова (де-факто заместителя Хрущева). «Снята одна копия с резолюцией т. Козлова от 9 апреля и послана в Минфин – т. Гарбузову за № ПП-1426 та.». В 12 ч. 11 апреля экспедитором проставлен штамп: «Принято на отправку». «Дачный вопрос» решался на очень высоком уровне. 21 мая уже третий по счету в этой истории первый вице-премьер Алексей Николаевич Косыгин заверяет еще одну справку «О разрешении Союзу композиторов СССР предоставить Д.Д. Шостаковичу ссуду в размере 100 тыс. рублей из средств Музыкального фонда СССР». Алексей Николаевич со всей педантичной дотошностью бывшего сталинского министра финансов и легкой промышленности представляет свою хронику истории вопроса. Она неожиданно торпедировала всю проделанную работу:

«Секретариат Союза композиторов СССР […] просит разрешить предоставить Д.Д. Шостаковичу из средств Музыкального фонда СССР ссуду в размере 100 тыс. рублей на срок 2 года в связи с приобретением им дачи, о чем принято специальное решение Секретариата Союза композиторов от 14 марта.

Указанная ссуда необходима Д.Д. Шостаковичу для частичной уплаты за приобретенную им дачу стоимостью 300 тыс. рублей, которые он обязан уплатить в течение 2 лет.

Минфин (т. Гарбузов) не поддерживает просьбу Союза композиторов СССР, мотивируя это тем, что Д.Д. Шостакович за период 1957–1959 гг. получил только за публичное исполнение своих произведений гонорар в сумме 296,5 тыс. рублей, в том числе в 1959 году 151,2 тыс. рублей.

Секретариат Союза композиторов СССР настаивает на своей просьбе.

Министерство культуры СССР (т. Кузнецов) поддерживает просьбу Союза композиторов СССР.

Распоряжением Совмина СССР от 29 мая 1946 г. № 6968 Мосгорисполкому было предложено передать в недельный срок композитору Д.Д. Шостаковичу в собственность благоустроенную дачу с участком в Кратово и выдать ему на хозяйственное обзаведение 60 тыс. рублей. Однако Мосгорисполком передал Д.Д. Шостаковичу согласно указанному распоряжению дачу лишь в октябре 1949 г., т. е. через три с лишним года и при этом не в Кратово, а в Болшево в поселке Новые Горки.

Д.Д. Шостакович сообщает, что, к сожалению, эта дача была не благоустроена и пользоваться ею было чрезвычайно трудно.

В связи с покупкой дачи Д.Д. Шостакович решил возвратить подаренную ему Правительством дачу и в своем письме по этому поводу, в частности, пишет следующее […]».

Далее следует уже известный нам фрагмент об общественном колодце, неработающем водопроводе и выгребной яме канализации. Затем выясняется совершенно новый момент. Оказывается, у основоположника ядерной физики в СССР, одного из создателей первой советской атомной бомбы, основателя Института теоретической и экспериментальной физики, академика Академий наук СССР и Армянской ССР, трижды лауреата Сталинских премий академика Абрама Алиханова была не одна, а две дачи:

«При подготовке данного вопроса выяснилось, что академик Алиханов получил в соответствии с постановлением СНК СССР от 14 октября 1945 г. „О постройке дач для действительных членов Академии наук СССР“ дачу в свою личную собственность под Звенигородом, а позднее академик Алиханов, работая в системе Минсредмаша, получил в подарок от государства вторую дачу в поселке Жуковка, которую он и решил продать Д.Д. Шостаковичу за 300 тыс. рублей».

Напомним о первом из двух незабвенных сталинских решениях. В победном 1945-м отмечалась 220-я годовщина создания Петром I Академии наук. Сталин одарил академиков орденами, квартирами, дачами. 12 ноября 1945 г. академик-секретарь АН СССР Николай Григорьевич Бруевич и президент академии Сергей Иванович Вавилов докладывали Маленкову о финских домиках для академиков, необходимых для постройки 150 индивидуальных дач: «При рассмотрении альбомов финских стандартных домов выявилась неизбежная необходимость внутренней их перепланировки, так как тип № 10 финского дома состоит из двух небольших квартир, из которых нужно сделать одну, добавив ванную комнату. Другие типы финских домов имеют недостаточную жилую площадь». Президиум АН СССР считал, что необходимо непосредственно на финляндских заводах переработать проект внутренней планировки, без изменения наружных габаритов. Для этого послать в Финляндию группу сотрудников[256]. Так, одна дача у Алиханова была получена по линии Академии наук. А вторая от Минсредмаша (спецкомитета № 1), который под руководством Л.П. Берии занимался разработкой и производством сначала первой советской атомной, а затем и водородной бомбы. Получалось, что одну дачу Алиханов получил к 220-летию Академии наук от Сталина, а вторую по линии спецкомитета – от Лаврентия Павловича. В конце 1959 – начале 1960 г. в разгар антидачной кампании Алиханов испугался, что взбаломошный Хрущев прикажет определиться, с какой из двух дач ему оставаться, и потребует сдачу одной в казну. Безвозмездно. С Хрущевым все было возможно. Какое это вновь открывшееся обстоятельство имело отношение к застопорившемуся ходатайству Шостаковича взять взаймы сто тысяч рублей из кассы Музфонда, пока до конца не было понятно, но член Президиума ЦК КПСС Косыгин решил:

«Рассмотреть на Комиссии

По текущим делам.

А. Косыгин.

„…“ мая 1960 г.».

На этом фоне даже то открытие, что ШДД «получил только за публичное исполнение своих произведений гонорар в сумме 296,5 тыс. рублей», прошло незамеченным. С ударением на слове «только» и «публичное исполнение». А ведь были еще огромные гонорары за написание этих произведений, за их многократные издания и переиздания во всех возможных форматах, за киномузыку плюс ежемесячное жалованье, депутатские выплаты. По советским меркам Шостакович был мультимиллионером. Так что средства на оплату фазенды у композитора были.

В этой многотомной квартирно-дачной саге композитора (из которой мы пересказали своими словами только одну, о квартире на Можайском шоссе/Кутузовском проспекте, а ведь были еще ленинградские квартиры, в том числе казненного академика Самойловича) наступает затишье на три долгих летних месяца. Тогда-то торг достигнет кульминации. Уже четвертый по счету в этой саге вице-премьер и председатель Госплана СССР Владимир Николаевич Новиков даст окончательный приказ министру финансов СССР: «Министерство финансов. Тов. Гарбузову В.Ф. Рассмотреть и решить (подпись) В. Новиков. 7 сентября 1960 г.»[257]. Министр рассмотрит и решит положительно. Запомним всю эту хронологию в жизни, творчестве, финансовой и общественно-политической деятельности (это был неделимый узел) композитора. Вопрос окончательно будет решен к 19 сентября, когда Секретариату правления СК СССР наконец-то разрешат принять постановление: «Заявление Д.Д. Шостаковичу о выдаче ему возвратной ссуды в сумме 100 тысяч рублей для частичной оплаты за приобретенную дачу. Постановили. Признать возможным в виде исключения, выдать Д.Д. Шостаковичу из средств Музфонда СССР возвратную ссуду в размере ста тысяч (100 000) рублей сроком на два года»[258].

Долгий, длиной в полгода, торг закончится к обоюдному удовлетворению двух сторон: художника-индивидуума и партии-государства. При оперативном участии аппарата и высшего руководства коммунистической партии и советского правительства. Шутка ли сказать, в этом дачном деле участвовало три первых вице-премьера и одни простой вице-премьер. Они были добры к своему верному слуге. Наконец-то Шостакович обосновался на ставшей для него любимой благоустроенной даче в бериевском поселке физиков-атомщиков в живописной, элитной, охраняемой, закрытой для всех Жуковке. Зимней даче с водопроводом, газом, отоплением, городским телефоном, а со временем и лифтом. А главное, с канализацией и без этой отвратительной, омерзительной выгребной ямы.

Решение было одноразовым и исключительно для Шостаковича. Через год, уже после денежной конфискационной реформы, Хренников попробует «пробить» в правительстве ссуду в 10 тысяч «новых» рублей (сто тысяч старых) на покупку дачи для Шапорина. Хотели вновь разыграть успешную пьесу с ссудой для Шостаковича. Но не получилось. В справке зав. Отделом культуры в аппарате Совмина В. Тепферова будет сказано: «По указанию Управляющего делами Совета министров СССР т. Степанова Г.С. – первому секретарю Союза композиторов СССР т. Т.Н. Хренникову сообщено (по телефону), что такого рода вопросы в Совете Министров не рассматриваются»[259].

Остается выяснить, какую плату за этот царский подарок все-таки заплатил композитор.

Трудно с документальной и достоверной точностью установить, что именно преследовал Хрущев в феврале 1956 г., объявляя на пленуме ЦК КПСС об образовании Бюро ЦК КПСС по РСФСР. Возможно, на качественно новом этапе развития советского общества возрождалась робкая попытка ленинградских руководителей образца 1948 г. создать в рамках Советского Союза первые институты российской квазигосударственности. На мощной антисталинской волне ХХ съезда новация Хрущева представлялась логичным инструментом в борьбе против ортодоксальных сталинистов и прежде всего главного архитектора «Ленинградского дела» – Маленкова. В теории Бюро ЦК по РСФСР действительно могло стать первым шагом на пути к организационному оформлению Коммунистической партии России. Именно «России», а не «Российской Федеративной Социалистической Республики», потому что в СССР республиканские коммунистические партии в составе КПСС назывались таковыми без «советских» и «социалистических» довесков, а именно: Коммунистическая партия Украины (а не Украинской ССР), Коммунистическая партия Эстонии (а не Эстонской ССР), КП Узбекистана (а не КП Узб. ССР) и т. д.

Если бы такая партия была создана, то она получила бы название «Коммунистическая партия Российской Федерации». Она бы стала противовесом нараставшему поиску ограниченного суверенитета остальных пятнадцати союзных советских республик. В данном случае Бюро ЦК зазвучало бы ответом местным крипто-националистам в рядах республиканских компартий и национально-возрожденческому курсу, который ассоциировался с Л.П. Берией и с его беспрецедентными демаршами, меморандумами и решениями Президиума ЦК по национальному вопросу образца апреля – июня 1953 г. Бюро ЦК по РСФСР также могло стать первым шагом на пути создания реальной российской государственности и самым знаковым символом восстановления исторической справедливости. Ведь Российская компартия большевиков (РКП(б) прекратила свое существование в декабре 1925 г., превратившись в экуменическую Всесоюзную КП(б). Эта метаморфоза отвечала сталинскому представлению о центральной роли России, русского народа и русской государственности в микрокосмосе Советского Союза. ВКП(б) стала ответом не только на антисталинские пассажи из «Завещания» и последних статей Ленина о национальном вопросе, но, что оказалось важнее, отповедью на троцкистско-зиновьевскую ультраинтернационалистскую, коминтерновскую линию и еще невнятную, но неминуемую в своем логическом оформлении бухаринскую-рыковскую ставку на мелкобуржуазную перспективу, на укрепление многоукладной экономики и на стратегический курс нэпманского развития огромной страны.

Ликвидировав РКП(б), Сталин победил в ближайшей – на тридцать лет – перспективе. На волне всемирно-исторической победы в Великой Отечественной войне и после смерти Сталина стало очевидным, что обещанные расцвет, сближение и слияние наций вкупе с огромными жертвами русского народа на поле брани и в тылу на деле привели к аморфной ликвидации собственно русского, фундаментально-базового фактора в общественно-политической жизни страны и ее народа-победителя. У Шостаковича к 1957 г. из 104 опусов только в названиях двух было слово «русский».

Первые шаги по организационному оформлению нового курса оказались по-хрущевски декларативными, эмоционально-понятными, но организационно непродуманными и институционно противоречивыми. Например, при отсутствии КП России как таковой и даже декларации о намерении создания в будущем вся машина партийного аппарата была изначально расколота по принципу противостояния РСФСР остальным республикам Союза ССР. Например, в аппарате ЦК КПСС были созданы: Сельскохозяйственный отдел по союзным республикам (читай – СССР) и отдельно Сельскохозяйственный отдел по РСФСР (СССР минус РСФСР). Появились два отдела ЦК по СССР: Отдел культуры, а также Отдел науки, высших учебных заведений и школ. Но при этом один объединенный Отдел науки, школ и культуры ЦК КПСС по РСФСР. Аппаратчики, воспитанные в годы Великой чистки, закаленные в великой войне, проверенные во время послевоенного возрождения Страны Советов и кризисов высшего руководства после смерти Сталина, были дезориентированы. Они привыкли управлять союзными республиками из Москвы, но при этом русский (или российский) фактор был табуирован. «Ленинградское дело» показало, что он был смертельно опасным для его адептов и практикантов. И вдруг, без подготовки, проработки вариантов, без оценок вероятных опасностей, рисков и издержек, без политического планирования, по мановению импровизационного, принятого без обсуждения предложения первого секретаря ЦК нужно было переходить к новой параллельной модели политического руководства страной, которая простиралась на восемь часовых поясов.

Вместе с тем в решении о создании Бюро ЦК КПСС по РСФСР, наряду с секретным антисталинским докладом Хрущева видится историческое значение и непреходящий вклад ХХ съезда КПСС в формирование будущего вектора государственного и административно-политического развития Советского государства. Бюро будет распущено при Брежневе в 1966 г. Российский проект насильно и роковым образом похоронен. Подспудный же процесс рождения независимой России не остановится. Он закончится неминуемой перестройкой, отложенным на три с половиной десятилетия созданием КП РСФСР и провозглашением российской независимости летом 1990 г., а в 1991-м и развалом СССР. Сталинское опасение того, что государственность России приведет к гибели эксперимента под названием «СССР», в итоге оказалось реализованным.

В конце 1950-х годов началось сопротивление этим, да и многим другим, хрущевским новациям. Аппарат ЦК по РСФСР вместо российского национального возрождения сознательно или бессознательно начал бурную деятельность по национальному возрождению… автономных республик в составе РСФСР. Потому что он не был подготовлен к руководству собственно русскими регионами, а привык мониторить национальные образования. Главное внимание уделили северокавказским республикам, в том числе возрожденным в 1956–1957 гг. автономиям из числа ликвидированных директивно-приказным порядком Сталиным в 1944 г. На втором месте оказалось национальное строительство в поволжских и приграничных с Казахстаном автономиях. К иной концептуальной и практической деятельности аппаратчики были не готовы. Они начали выстраивать мини-Советский Союз на материале Российской Федерации. Собственно русский (российский) стержень и национальная почва, форма и содержание работы изначально оказались выхолощенными и сведенными на нет. Неслучайно, что именно в 1958 г. возобновились беспрецедентные гонения государства и Кремля на Русскую православную церковь и несоветскую русскую культуру.

В 1956–1957 гг. аппарат успел санкционировать создание лишь нескольких конкретных институтов в форме российских общественных организаций, а именно оргкомитетов творческих союзов РСФСР (писателей, композиторов, художников, но не архитекторов), создание научной базы Сибирского, а затем Дальневосточного отделений АН СССР. Началась публикация ряда российских литературных журналов («Дальний Восток», «Волга», «Урал», «Москва», «Дон», «Подъем»), появились киножурналы («Поволжье»). При этом преобразование альманаха «Наш современник» в журнал «Россия» было признано преждевременным.

Первоочередная задача оргкомитетов творческих союзов РСФСР заключалась в проведении учредительных съездов организаций. Примечательно, что ни в первом составе Оргкомитета Союза композиторов РСФСР, ни при его изменениях Шостаковича там не было, хотя номинально присутствовали Хренников, Шапорин и Шебалин. ЦК КПСС назначил председателем Оргкомитета композитора-песенника, лауреата Сталинской премии Анатолия Григорьевича Новикова. В 1957 – начале 1960 г. по рутинной, скучной и накатанной дорожке он руководил подготовкой к учредительному съезду композиторов России. За кулисами общественности рулило партбюро, которое дисциплинированно проводило в жизнь (а часто лишь на бумаге резолюций) руководящие указания специалистов из Отдела науки, школ и культуры ЦК КПСС по РСФСР. Главным по музыке там был гвардии полковник П.А. Апостолов. Открытие съезда приближалось. 10 февраля и 2 марта 1960 г. члены Партбюро композиторского союза размышляли о съезде, на котором ждали 200 делегатов. Затем эта цифра будет урезана до 154. 18 марта коллеги ознакомились с проектом главного доклада на съезде, с которым должен был выступить Новиков. Солодухо: «Доклад в основном правильно отображает все явления музыкальной жизни». Однако в нем «есть много общих мест, не подкрепленных фактами». Терентьев: «Доклад нравится». Тактакишвили: «Материал хороший. Больше критики. Примеры неудачные. Не поставлены задачи перед кино и грамзаписью». Мурадели: «Настоящий доклад для съезда, но мало конкретных примеров». Туликов: «Шире сказать о композиторах, работавших во время Великой Отечественной войны и композиторах – в борьбе за мир». Фере: «Новиков должен учесть замечания и доработать доклад». Новиков в принципе соглашается с комментариями товарищей по партии. Постановили: «Считать доклад в основном приемлемым. Добавить разделы симфонической и камерной музыки»[260]. Решают на очередном партсобрании 23 марта по новой заслушать доработанный текст. Вновь отметим, что в протоколах и стенограммах этих обсуждений, в резолюциях фамилия Шостаковича не встречается ни разу.

В предсъездовском марте также была заметна активизация будничной бюрократической работы Оргкомитета малого Союза композиторов РСФСР (не путать с Секретариатом Союза композиторов СССР – большого союза). 4 марта 1960 г. оргсекретарь союза Глеб Щепалин просит директора ГАБТ Орвида не занимать в спектакле 3 апреля баса Александра Филипповича Ведерникова. Он – единственный исполнитель сольной партии в «Поэтической оратории» Георгия Свиридова, открывающей концертную программу съезда. 5 марта Щепалин просит директора Киевской типографии нотной печати П.Д. Малахова изготовить для съезда 300 блокнотов. Обложки должны быть обтянуты имитирующим кожу ледерином синего цвета с тиснением на лицевой стороне барельефа Ленина и текстом под золото «1-й всероссийский съезд композиторов. Москва – 1960 год». Кроме этого, заказано 200 малых папок с карманчиками, обложки которых обтянуты ледерином уже серого цвета, но также с тиснением под золото. Все это должно быть изготовлено и получено не позднее 28 марта. Оплату гарантировали[261].

Съезд открылся 4 апреля на территории Кремля, но не в Большом Кремлевском дворце, а в Кремлевском театре речью Шапорина. Кирилл Молчанов предлагает избрать в президиум съезда «известных композиторов», в том числе Кабалевского, Новикова, Мурадели, Хренникова, Шостаковича, а также министров культуры СССР и РСФСР, министра просвещения Федерации и секретаря ЦК ВЛКСМ Лена Карпинского. Из партийного руководства на сцене за столом президиума разместились члены Бюро ЦК КПСС по РСФСР Аристов, Поспелов и Полянский. Это было весьма вялым участием. Дело в том, что все высшее руководство страны в тот самый момент присутствовало на грандиозном митинге во Дворце спорта Центрального стадиона имени Ленина, посвященном итогам официального визита Хрущева во Францию[262].

Чтение стенограммы первого заседания учредительного съезда СК РСФСР и знакомство с его процессуальным сценарием заставляет думать о том, что роли в будущем союзе были расписаны загодя. Эмоциональным подъемом подобные собрания заряжались в самом их начале при сакральном предложении председателя принять своеобразную торжественную присягу на верность аморфному «коллективному руководству» партии и правительства во главе с верховным вождем. За годы советской власти формула присяги и описание купола иерархической пирамиды власти доводились до блеска. Момент всеобщего вскакивания с мест, бурные аплодисменты, с возгласами восторга и выкриками лозунгов «Да здравствует!..». Высокая планка присяги на верность устанавливалась в самом начале действа (съезда, пленума, совещания, торжественного собрания), а не в его конце, когда обычно звучал партийный гимн «Интернационал». Этот ритуал, родившись в первые послеоктябрьские годы, окончательно умрет только с закатом СССР и коммунистической партии.

Учредительный съезд Союза композиторов РСФСР, разумеется, не мог быть исключением из этой незыблемой традиции. Интрига заключалась в том, кто выступит с предложением-призывом присягнуть вождям. Будет ли это одно лицо или два. Листаем пожелтевшие страницы стенограммы:

«Тов. Мурадели В.И.

Дорогие товарищи!

Поступило предложение избрать почетный президиум нашего съезда (аплодисменты). Слово по этому вопросу предоставляется Д.Д. Шостаковичу.

Д.Д. Шостакович. Я вношу предложение избрать почетный президиум нашего съезда в следующем составе: Президиум Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза во главе с Никитой Сергеевичем Хрущевым (бурные аплодисменты, все встают).

В.И. Мурадели. Товарищи делегаты! Разрешите ваши горячие аплодисменты принять за единодушное избрание почетного президиума в лице Президиума Центрального комитета нашей партии во главе с дорогим Никитой Сергеевичем Хрущевым! (бурные аплодисменты)»[263].

ШДД, который не входил в состав Оргкомитета СК РСФСР, был неожиданно для всех выдвинут на центральное место «организатора вставания» и дирижера группы скандирования. В остальном композиторский съезд ничем не отличался от партийного конгресса. Те же выборы мандатной (проверяла мандаты делегатов) и редакционной (готовила резолюции съезда, обеспечивала стенограммы, а затем издание стенографического отчета) комиссий, секретариата. На съезде творческих союзов, так же как и на съездах КПСС, комсомола и профсоюзов, зачитывался главный (отчетный) доклад. С таким докладом «О состоянии и задачах Союза композиторов РСФСР» выступил Новиков. Затем зав. Отделом науки, школ и культуры ЦК Н. Казьмин огласил ничем не примечательное приветствие съезду от Бюро ЦК КПСС по РСФСР и Совета Министров Российской Федерации.

Докладчик Новиков прежде всего выразил огромное удовлетворение по поводу майского 1958 г. постановлении ЦК. Этим решением были устранены «некоторые допущенные неточности в характеристике деятельности группы наших ведущих композиторов». Теоретическая часть доклада Новикова оказалась слабой, а конкретика следовала обзору жанров. Начав с советской песни, оратор перешел к созданным на территории РСФСР операм, балетам, кантатам и ораториям, симфоническим и камерно-инструментальным произведениям, музыке для детей, опереттам, фольклористике, художественной самодеятельности. В завершение остановился на состоянии музыковедения и критики. Список произведений и фамилии авторов ничем не отличались от докладов на всесоюзных съездах и пленумах. Разницы между российским и общесоюзным содержанием обнаружить в докладе было трудно. Ничего русского, российского, а тем более национального в докладе попросту не было. Кроме одного сомнительного и противоречивого теоретического тезиса и вывода. Признав, что «национальная самобытность» – это «органическая черта» «жизненной силы советской музыки», оратор сказал: «Национальное начало выступает в музыке многогранно. Оно проявляется в общем характере ее, в темах, сюжетах, образном строе, в глубокой связи современного музыкального языка с национальными традициями классического и народного искусства. Нельзя национальное в музыке толковать сужено». Затем следовало вечное «однако», которое часто перечеркивало только что сказанное: «Однако в настоящее время с гораздо большей силой проявляется другая опасность – такого расширительного понимания национального в музыке, при котором, по существу, исключаются всякие признаки национального стиля». Никаких поясняющих эту глубокую мысль примеров он не привел, имен композиторов не назвал.

Новиков также провозгласил, что «достижения русской советской музыки велики, но нет сомнения в том, что они могли бы быть более яркими, если бы мы еще глубже и заботливее развивали наши замечательные национальные традиции». Докладчик констатировал, что «обе опасности – чрезмерно суженного или расширительного толкования национальной формы – подстерегают композиторов и в автономных республиках, и там необходима борьба с проявлениями этих крайностей». Делегаты немного оживились лишь тогда, когда оратор заговорил о повседневном музыкальном быте: «[…] во множестве бесконтрольных радиоузлов большое место занимает „музыка плохого вкуса“, десятки миллионов людей порой являются „жертвами“ малоподготовленных киномехаников и радиомехаников, фактически ставших „властителями вкусов“. Опять-таки примеров „музыки плохого вкуса“ он не привел»[264]. Главный доклад оказался вялым и скучным.

Марксизм-ленинизм учил своих адептов тому, что «истина всегда конкретна». Что было бы более конкретным на конгрессе русских (российских) композиторов, чем, скажем, выступление в отчетных концертах двух крупнейших русских музыкальных коллективов: Хора имени Пятницкого и Оркестра русских народных инструментов имени Осипова?

На следующий день, 5 апреля, съезд продолжил свою работу обсуждением доклада Новикова на новой площадке, в актовом зале Центрального дома работников искусств. ШДД выступил на утреннем заседании после председателя (в ранге министра) Всесоюзного радиокомитета С.В. Кафтанова и перед бурятским композитором Дандаром Дампиловичем Аюшеевым. Не доклад Новикова, а именно речь ШДД оказалась программной. Главной и сенсационной. Одной из самых важных, произнесенных им за пять десятилетий его общественно-политической деятельности. Она увела будущий союз в неведомо противоположное от ожидаемого и предсказуемого направления. Не назад, в коминтерновско-интернационалистское, но и не в будущее, в национально-российское. В третье, в сторону.

Цитирую начало речи Шостаковича по стенограмме: «Товарищи! В своем приветствии Бюро ЦК коммунистической партии по РСФСР пожелало нам больших успехов в деле создания прекрасных произведений, в деле строительства и расцвета русской советской музыкальной культуры. Мне бы хотелось сегодня поделиться с вами некоторыми своими мыслями, которые как мне показалось, пока недостаточное нашли отражение в выступлениях товарищей на съезде. Этот вопрос связан с русским народным творчеством, о связи с русскими песнями, русскими танцами».

Давно Шостакович так утрированно не употреблял этноним «русский». Это усыпило делегатов, потому что затем с места в карьер оратор неожиданно подверг сокрушительному разгрому новую программу Государственного русского народного хора имени Пятницкого под названием «Русская земля», ответственность за которую возложил на художественного руководителя хора Мариана Коваля[265]. Коваль, помимо руководства хором, был заместителем председателя Оргкомитета, который готовил съезд. ШДД говорил со знанием дела. Он лично прослушал программу «несколько дней тому назад». Перед судом истории и общественного мнения он очертил свою позицию, сразу предупредив делегатов учредительного съезда композиторов Российской Федерации: «Я не являюсь почитателем этого русского народного хора, как он называет себя. Мне показалось, что в этом хоре далеко не благополучно и неправильно используется русская народная музыкальная культура». Вот и обещанный «русский вопрос» («русское народное творчество, связь с русскими песнями, русскими танцами»).

Этим приговором зачеркивалась вся высочайшая партийно-государственная оценка деятельности этого хора за годы его существования, девальвировались все его награды, почетные звания, грамоты. Зачеркнуты десятилетия непременного участия в грандиозных сталинских приемах в Кремле, на торжественных концертах в Большом театре и в Колонном зале Дома союзов. Триумфальные выступления на международных фестивалях молодежи и студентов в Варшаве, Берлине, Бухаресте, феерические гастроли по странам и континентам. Да и активнейшее участие в выступлениях во фронтовых бригадах в годы Великой Отечественной. Вспомним легендарный документальный фильм «Концерт – фронту» и отдельный фильм-концерт, посвященный хору в 1944 г. Когда в 1942 г. ШДД получил Сталинскую премию 1-й степени за свою Седьмую («Ленинградскую») симфонию, то премии 2-й степени вместе с ним был удостоен тогдашний художественный руководитель Хора имени Пятницкого композитор Владимир Григорьевич Захаров. За песни «И кто его знает…», «Дороженька», «Два сокола». Теперь на всех заслугах и оценках ставился большой жирный крест? С такой жестокостью о Хоре имени Пятницкого не говорили и не писали даже в 1920-х – начале 1930-х гг., во время разгула махровой русофобии и гонений на само слово «русский». Вдруг клич к погрому неожиданно прогремел не где-нибудь, а на учредительном съезде композиторов Российской Федерации. С высокой трибуны. Из уст самого Шостаковича. Что с ним произошло? Чем ему не угодил этот хор? Все ждали объяснения. ШДД продолжал:

«На днях художественный руководитель хора М.В. Коваль пригласил меня посетить генеральную репетицию хора и общественный просмотр новой программы. Программа эта будет как будто дорабатываться, улучшаться. Вчера я говорил с М.В. Ковалем, который обещал, что по этой программе будет проведена большая работа. Однако сама программа, которая была названа „Русская земля“, вызвала у меня следующие мысли».

Реферат поначалу казался сугубо информативным и фактографическим, лишенным эмоций и авторских оценок. ШДД был специалистом по программам ансамблей, хоровых коллективов. В годы его работы в ансамбле песни и пляски НКВД он досконально изучил такие программы этого прославленного чекистского коллектива, как «По родной земле», «Отчизна», «Весна победная». Не просто изучил, он их создавал. Теперь ему не понравился сценарий программы «Русская земля» («Плохой сценарий – плохой фильм»). Он отверг музыкальный материал – «неудовлетворительный». Он оскорбил пишущих для хора композиторов. В подлиннике стенограммы было сказано жестче: «Я посмотрел программу и подумал, почему, собственно, так происходит. Видимо, потому, что очень мало квалифицированных композиторов принимает участие в создание репертуара этого хора». Был оболган не только сидящий в зале лауреат Сталинской премии, бывший секретарь правления ССК СССР и главный редактор журнала «Советская музыка» (и автор погромных статей о ШДД) Мариан Викторович Коваль, но и покойный многолетний руководитель хора – народный артист СССР, трижды лауреат Сталинских премий, секретарь правления ССК Владимир Захаров, который в правительственном некрологе был назван «выдающимся русским композитором и музыкально-общественным деятелем» и похоронен в национальном пантеоне на Новодевичьем кладбище. Слова некролога были дежурными для подобных грустных поводов: «В его лице наш народ потерял композитора большого дарования, обогатившего советскую музыкальную культуру произведениями непреходящей ценности». Но одно не вызывало сомнений. Документ говорил о русском (а не о советском) композиторе Захарове, творчество которого – «одна из самых ярких и своеобразных странице в истории русского песенного искусства». Он был воспитан на «великолепных традициях русского народного творчества». Наконец, он был назван «принципиальным, скромным и отзывчивым человеком»[266]. В духе ХХ съезда ШДД принялся за разрушение авторитетов, массированную дискредитацию репутаций, в том числе усопших людей. Действительно столпов советской культуры сталинской эпохи, но далеко не самых оголтелых и одиозных. Отнюдь не самых из самых. Делал он это без тени самокритики, например, по отношению к программам того же ансамбля песни и пляски НКВД и своего участия в их составлении. Некоторые номера «глубоко возмутили» оратора: «Но то, что сделал композитор Хватов (в стенограмме „тов. Хватов“) с „Камаринской“, меня глубоко возмутило, и надо было совсем не обладать чувством скромности, чтобы после „Камаринской“ Глинки позволить себе выпустить „Камаринскую“ Хватова в его аранжировке». Прочитав слово «Камаринская» и имя Глинки, соединив в единую линию предыдущие точки-ориентиры («Коваль» и «Захаров»), читатель получает знакомый рисунок, сделанный на приснопамятном совещании в ЦК ВКП(б) в январе 1948 г. накануне опубликования постановления «Об опере „Великая дружба“». Там так же, но в роли обличителей формалистов громыхали Коваль и Захаров, а на примере «Камаринской» поучал антинародных композиторов-формалистов Жданов. Неужели Шостакович мстил? Тем же оружием и теми же снарядами? Через двенадцать лет? Терпеливо ждал все эти годы, слушая выступления Захарова, читая «академические» статьи о себе Коваля в журнале «Советская музыка». Затаившись, выжидал момента для мести. Наконец-то час для реванша настал, и он ударил в сердцевину, в средостение. Более символичного объекта (Хор имени Пятницкого) и произведения («Камаринская») найти было трудно. Отомстил триумфально, публично, с трибуны высокого собрания. Неважно, что Захарова уже четыре года не было с нами. Походя назвал «очень слабыми» произведения фронтовика Юрия Алексеевича Щекотова, Зиновия Львовича Компанейца и сибирского композитора Владимира Федоровича Лаврененко. Сделал лишь один реверанс в адрес обработки Ковалем народной песни «Эй, ухнем». Вывод прозвучал безапелляционный:

«Я начал с того, что мы не можем стать вровень с замечательными композиторами-классиками в том, как они использовали народную песню, и поэтому наша вина, что получилась такая плохая программа такого интересного коллектива из-за того, что там не работают в настоящее время квалифицированные и талантливые русские композиторы».

Затем оратор сменил тему и призвал коллег-композиторов и ученых-музыкантов давать побольше работ по русскому фольклору. Он похвалил книжку о современных народных песнях Куйбышевской области. Что прозвучало как программа по розыску и публикации фольклорного русского материала на местах. Он свел бытие русской музыки в стране-сверхдержаве к фольклористике. Что и требовалось доказать. Начав с «кесарю кесарево», ШДД им и закончил, воздав хвалу приветствию Бюро ЦК КПСС по РСФСР в адрес съезда: «И мне кажется, что ответить на приветствие ЦК КПСС, которое мы получили, мы сможем только делом, только своим творчеством».

Все это прозвучало эхом ответа Керженцева тем далеким трагическим летом 1937 года на заданный ему Шостаковичем вопрос о требуемой от него линии поведения в связи с казнью Тухачевского. Керженцев написал тогда: «Я получил Ваше письмо, я считаю, что Ваша политическая репутация будет определяться в значительной степени Вашей творческой продукцией – ее характером, направленностью и качеством».

При Хрущеве императивы не изменилась, но усложнились. Политическая репутация ШДД отныне будет определяться его политической деятельностью. Единством слова и дела. Выступление ШДД вызвало шок среди делегатов съезда. Понятно почему. Нельзя было не задать себе целого ряда вопросов. Эта речь санкционирована? Авторизована? Кем? На каком уровне? Что сие значит? Это прелюдия к разгону хора? К замене его руководителей? Глобальному изменению политики? Отныне: «Нет – русской народной музыке!»? Наступает конец дорогостоящим федеральным государственным бюджетным учреждениям культуры – профессиональным хорам и ансамблям? Почему начали с России? Давайте абстрагируемся. Можно ли было предположить себе, что на съезде советских композиторов Украинской ССР один из ведущих композиторов республики (Лятошинский, Данькевич или Майборода) устроит разнос Государственному ансамблю танца Украины под руководством Павла Вирского или Государственной капелле бандуристов? Или в Грузии Андрей Баланчивадзе публично замахнется на ансамбль народного танца (Сухишвили-Рамишвили)? В Таджикистане – на рубаисток и шашмакомы в исполнении Барно Исхаковой? Только в России это оказалось возможным и допустимым, приветствовалось организаторами и кураторами съезда композиторов, да к тому же артикулировано устами главного композитора страны.

ШДД выступил в роли киллера крупнейшего русского национального музыкального коллектива. Тем самым серьезно поколебал даже робкую в условиях коммунистического диктата идею русского музыкального возрождения и любые связанные с ним ожидания, которые могли существовать до съезда. Он насытил выступление негативом. Не предложил взамен ничего положительного. Многие делегаты съезда могли справедливо понять, что это – партийная линия. Но для ликвидации не была необычным поручением. Всего лишь год назад он ездил в Ташкент провести собственным руками политическую казнь живого узбекского классика Мухтара Ашрафи. Разумеется, под благородным предлогом борьбы с «плагиатом» (на деле широко практиковавшимся в СССР в те десятилетия «совместительством»). ШДД до последних дней будет считать, что в ту поездку узбекские товарищи его чуть не отравили. Тогда ему пришлось сбежать на самолете из Ташкента, не выполнив поручения. Но ведь он на него согласился. Неужели пятикомнатные квартиры и их обмены и размены, дачи с участками, автомашины и гаражи к ним того стоили? Получается, что да. Если он мог без малейшего угрызения совести выполнить подобное задание по отношению к крупнейшему узбекскому композитору (безотносительно степени его вины в «плагиате», которая могла быть установлена только в судебном порядке), то почему это должно вызвать какое-то удивление в случае с главным русским народным ансамблем? То, что речь шла о продуманной акции, а не о какой-то спонтанной эмоциональной вспышке, говорит то, что атака на Хор имени Пятницкого сопровождалась фактическим запретом на выступление в дни съезда в Москве второго выдающегося русского коллектива – Государственного русского народного оркестра имени Н.П. Осипова. Дважды – это уже не совпадение, а политика. Сомнений не было. Новый курс Кремля, на примере музыки, был очевиден. Атака на Хор Пятницкого в переводе на политические реалии означала, что никакой Коммунистической партии Российской Федерации не будет. Заигрыванию Хрущева с идеей русской государственности в составе Союза ССР пришел конец. Кампания, начавшаяся весной 1958 г. с фронтальной атаки на РПЦ и ее институты, на русских «сектантов», на поэзию Сергея Есенина и опосредованно на Георгия Свиридова с его есенинской «Поэмой», подошла к своему логическому завершению. Вместо уделения внимания решению проблем культуры и искусства Центральной России, Нечерноземья, русскоязычного Поволжья, Урала, Сибири и Дальнего Востока стратегический курс был взят на удовлетворение нужд приволжских национальных автономий и республик Северного Кавказа. Разумеется, ни малейшей критики их фольклорных коллективов на съезде не прозвучало, а сумасшедших камикадзе среди делегатов от этих национальных образований в зале, разумеется, не нашлось.

На следующий день после этого спича официальный орган Бюро ЦК по РСФСР «Советская Россия» в своем отчете скупо сообщил, что «Д. Шостакович посвящает свое выступление связи профессиональной музыки с русским народным творчеством, русской песней, русским танцем. Известно, какую огромную роль играла эта связь в творчестве великих русских композиторов-классиков». Следовала загадочная фраза о том, что он «критикует манеру исполнения и репертуар некоторых народных художественных коллективов»[267]. Не назвали, каких именно. Если бы упомянули всемирно известный русский музыкальный коллектив Хор имени Пятницкого, то удивлению читателей главной российской газеты не было бы предела. Зато атака Шостаковича на хор была скрупулезно и дословно отражена в главной газете страны «Правде»[268]. Это еще раз подтвердило согласованный и авторизованный характер акции. В тот же день один из объектов критики ШДД проявил завидную смелость. Народный артист РСФСР, лауреат Сталинской премии 1-й степени, член КПСС Василий Васильевич Хватов не промолчал. Отметился письменным заявлением. Попросил приплюсовать свой протест к стенограмме съезда. В своем официальном демарше написал:

«Москва 6 апреля 1960 г.

В РЕДАКЦИОННУЮ КОМИССИЮ

По оформлению материалов СК РФ от композитора ХВАТОВА В.В.

Заявление

Ввиду того, что выступавший на Съезде композиторов РФ композитор Шостакович Д.Д. допустил в некоторой части своего выступления ошибочные суждения по вопросу о моем вкладе в репертуар хора им. Пятинцкого, я, не имея возможности выступить на съезде, прошу приложить мое открытое письмо на имя Шостаковича Д.Д. к стенографическим материалам съезда. Одновременно я обращаюсь в редакции газет, поместивших отчет о выступлении Д.Д. Шостаковича, с просьбой опубликовать мое письмо.

С приветом В. Хватов (подпись) Народный артист РСФСР.

Москва ул. Чайковского 18 кв. 140»[269].

Народный артист и автор ошельмованной версии «Камаринской» Хватов, обращаясь со вторым открытым письмом протеста, на этот раз лично к ШДД, недоуменно спрашивал его: «Что же Вас возмущает, Дмитрий Дмитриевич?» – и сам же отвечал: «Я написал обработку в вариационной форме на тему „Камаринская“ для ансамбля владимирских рожечников в сопровождении народного оркестра». «Что порочного и плохого Вы нашли в моем произведении – остается для меня совершенно неясным. С моей точки зрения, Ваше возмущение по поводу качества моего произведения я считаю неправомерным». Хватов перечислил четыре обработки «Камаринской», сделанные другими композиторами, назвав среди них «свободную обработку» авторства В. Захарова. В словах Хватова чувствовалась искренняя боль: «Кстати, хочу сказать, что, любя народную русскую песню всем сердцем и всеми помыслами, я вижу ее величие в том, что к ней обращаются и будут обращаться многие поколения народа».

В конце письма Василий Васильевич добавил:

«В заключение скажу, что Ваш гневный окрик, поддержанный печатью, я считаю несправедливым.

Я уверен в том, что, приняв во внимание мои разъяснения, Вы иначе взглянете на мой труд и согласитесь, что в обстановке народного коллектива и в применении небольшого ансамбля народных инструментов с владимирскими рожками моя пьеса имеет полное право на существование.

Вашими словами с трибуны съезда огорчен не только я, но, по-видимому, и прославленный хор им. Пятницкого, которому Вами брошен упрек за невзыскательность в выборе репертуара.

Я убежден, что Вы найдете нужным снять с меня незаслуженное и несправедливое обвинение и не оставите это письмо без ответа».

Хватов послал это письмо в «Правду», потому что субъективное мнение ШДД было напечатано там, передано по каналам ТАСС и даже ушло за границу. Можно представить себе удивление, недоумение и злорадное удовлетворение американских дипломатов в посольстве США в Москве на улице Чайковского или аналитиков из ЦРУ, когда они читали в Лэнгли растиражированное официальными СМИ сообщение об атаке ШДД на русское национальное достояние – Хор имени Пятницкого. Что бы сие означало? Новый раунд десталинизации? Ведь хор был любимым сталинским детищем и непременным участником кремлевских приемов. Отказом Хрущева от идеи создания Компартии РСФСР? В этом они будут, увы, правы. Интернационалисты одержали верх над русскими патриотами? Чем это грозит американским интересам и их союзникам в Европе? Какая группировка потерпела поражение в Кремле на этот раз? Об этом мы узнаем в ближайшем будущем.

Интересна реакция ШДД на это письмо. Он не только не нашел нужным снять «незаслуженное и несправедливое обвинение», но и пришел в форменное бешенство. Он действительно не оставил это письмо без ответа. Но ответ этот высыпал пуд соли на первоначальную рану Хватова. Для начала ШДД вступил в права хозяина вожделенной дачи в Жуковке, когда-то подаренной Берией физику Алиханову за его выдающуюся роль в атомном проекте. Здесь, в живописном мини-государстве под охраной КГБ и переодетых штатских, композитора никто не беспокоил и страхи быть арестованным могли заглохнуть. Чемоданчик можно было спрятать в кладовку. 25 апреля на новой даче в заповедном уголке поселка имени Л.П. Берии Шостакович посылает копию черновика своего ответа какому-то Хватову в виде задокументированной (не мифической и легендарной) просьбы к бывшему когда-то своему антагонисту, кадровому чекисту и вождю лубянской организации РАПМ Льву Николаевичу Лебединскому (после смерти Сталина Лебединский стал соратником и конфидентом бывшего противника):

«25. IV. 1960. Жуковка.

Дорогой Лев Николаевич!

При сем прилагаю письмо Хватова. Был бы ужасно Вам благодарен за деликатный и ясный ответ этому „музыкальному деятелю“. Для ознакомления посылаю Вам мое неотправленное письмо ему же. Это письмо не надо переправлять Хватову. Кроме того посылаю Вам очень интересную книгу „V съезд португальской компартии“[270]. Горячо рекомендую для самостоятельного изучения. Вы, как марксист, несомненно высоко оцените эту книгу.

Ваш Шостакович».

В очередной раз осторожный Шостакович прибегнул к помощи клона – доверенного лица. Он не предполагал одного. После смерти Лебединского в 1992 г. подлинное письмо ШДД и вариант ответа Лебединского от имени того же ШДД будут опубликованы в журнале «Новый мир». В своем черновике композитор едва не опустился до оскорблений творчества несчастного оппонента:

«Конечно, трудно соревноваться с Глинкой, но быть на уровне хорошего вкуса и достаточной музыкальной культурности обязан всякий композитор. Ваша обработка „Камаринской“ не отвечает этим элементарным требованиям. Она примитивна, неинтересна, груба и вульгарна. Судя по этой „обработке“, Вы не обладаете композиторским дарованием и мало-мальски музыкальной культурностью. Ваша обработка не имеет ничего общего с музыкальным искусством, а имеет своим истоком так называемый клюквенный стиль рюсс, имевший место в дореволюционных кабаках и в зоологических садах, где развлекалась почтеннейшая публика после знакомства со зверями, птицами, рыбами».

Вот и обвинения в «клюквенном стиле рюсс» и «дореволюционных кабаках». От них – шаг до «зоологических садов», где развлекалась «почтеннейшая публика», разумеется, черносотенная и погромная, монархический электорат «Союза Русского народа» Владимира Пуришкевича. Налицо карикатурная иллюстрация квасного патриотизма. Это – элементы подспудной парадигмы «Леди Макбет Мценского уезда». Здесь ни на йоту не смягченная ненависть к дореволюционной России, которая всегда отличала воинствующего безбожника Шостаковича. Эстетика, неоднократно декларируемая им в довоенные годы, когда она считалась признаком модерности, прогрессивности, хорошего тона и коммунистической идейности. ШДД явно перенервничал из-за продолжавшейся эпопеи с поиском 300 тысяч рублей на приобретение дачи в Жуковке. Ведь хрущевские времена не требовали от него подобного пафоса. Но инстинкты, наработанные в приснопамятные тридцатые времена Генриха Ягоды и Беломорканала, а затем в кровавые годы ежовщины и работы при Берии с ансамблем песни и пляски НКВД, умирали медленно. С наркозом и без оного. Но почему его личный каток интимной десталинизации должен был проехать по несчастному Хватов? Просто подвернулся под руку. В процессе линчевания Хора имени Пятницкого ШДД не ставил точку в откровенных признаниях о своем презрении, граничившем с ненавистью, к работе Хватова и априори к хору Пятницкого. Он дал подробную справку по истории своей аллергии к этому коллективу:

«В своем выступлении на съезде композиторов РСФСР я говорил, что хор имени Пятницкого мне никогда не нравился. Эту мысль я не сумел развить. Довольно подробно с „искусством“ хора имени Пятницкого я познакомился лет 12 тому назад. До тех пор я принадлежал к числу тех радиослушателей, которые немедленно выключали радио, как только начинал петь этот „прославленный“, как Вы выражаетесь, хор.

В 1948 году, узнав о существовании композитора Захарова и прослушав его выступления на совещании у покойного А.А. Жданова, на съезде композиторов, несколько позже ознакомившись с его биографией, написанной Ливановой, я поинтересовался его творчеством и работой в качестве художественного руководителя хора имени Пятницкого. Тогда я побывал на двух или трех концертах хора имени Пятницкого и твердо убедился в том, что работа этого ансамбля, официальное восторженное отношение к этому хору есть результат невежества, недоразумения и дурного вкуса.

Я не умею долго ругаться и поэтому не буду оценивать Вашу композиторскую работу. Считаю, однако, что то, что Вы являетесь членом Союза советских композиторов, а тем более народным артистом РСФСР, является величайшим недоразумением. Такого же рода недоразумением я считаю высокую оценку деятельности покойного Захарова, хотя он все же и сочинил две-три приличных песни. Конечно, это ужасно мало для того, чтобы считаться композитором, а тем более блюстителем русской народной песни. Следовательно, хор имени Пятницкого, обладающий хорошими певцами и хорошей танцевальной группой, тратит свое искусство на исполнение музыкальной макулатуры вроде Вашего „творчества“, „творчества“ Захарова, Коваля и других, которые составляли программы концертов хора имени Пятницкого».

Выделим в этой инвективе фактографический контент, с датами и фамилиями. По своей информации это не просто спорный, а неправдивый пассаж. Его анализ позволит высветить и оценить историческую доказуемость «воспоминаний» и «свидетельств» реального Шостаковича, посмертно издаваемых и приписываемых ему. С прицелом на оценку того, что он рассказывал другим, а тем более того, что другие рассказывали и вспоминали о нем. ШДД не мог «узнать о существовании покойного композитора» В.Г. Захарова лишь в 1948 г. по нескольким причинам. В 1942 г. оба они одновременно стали лауреатами Сталинской премии за 1941 год. Имена ШДД и Захарова и их фотографии были тогда опубликованы рядом с другими на первых полосах газет, вместе склонялись во всех лауреатских материалах. 17 июня 1946 г. Захаров и Шостакович в числе 34 человек одновременно вошли в один состав Художественного совета при Министерстве кинематографии СССР. Вместе они участвовали в заседаниях совета, который решал судьбы выхода на экраны советских кинофильмов, в том числе с музыкой ШДД. Одновременно выступали на заседаниях худсовета. Правда, 24 апреля 1947 г. состав худсовета был сокращен вдвое (до 16 человек). ШДД, как профессиональный автор киномузыки и заинтересованный лоббист, вместе с другими кинодеятелями в новую обойму не вошел. Все-таки конфликт интересов был очевиден. Захаров остался единственным композитором[271]. А знаменитые кремлевские концерты, на которых хор Пятницкого был постоянным участником? Фамилия ШДД стоит в списке приглашенных в Кремль на прием, устроенный Сталиным 4 ноября 1939 г. по случаю Декады армянской культуры в Москве. ШДД представлял советскую музыку на приеме по случаю 26-й годовщины Октябрьской революции 7 ноября 1943 г., устроенном Молотовым для дипломатического корпуса, аккредитованного в Москве[272]. Наконец, ШДД неоднократно подписывал с Захаровым совместные письма. Например, 17 июля 1946 г. И.В. Сталину с просьбой разрешить учредить в Москве жилищный кооператив композиторов[273]. После повторной кооптации в состав Комитета по Сталинским премиям в области литературы и искусства в 1951 г. ШДД и Захаров постоянно пересекались и выступали как на заседаниях музыкальной секции комитета, так и на пленарных сессиях и во время окончательного голосования. Их подписи стоят на одних листах. Например, 1 февраля 1952 г. в заседании комитета участвовали 59 человек, в том числе Захаров, Караев, Ливанова, Новиков, Свешников, Хренников, Чиаурели, Шапорин и Шостакович. Вместе они слушают отчет счетной комиссии. «Десять хоров» Шостакович тогда собрали 52 голоса (семь человек не голосовало). За 1-ю степень подали 23, за вторую – 24, за третью – 3. Шансы получить премию первой степени за ремейк дореволюционных песен российского пролетариата у ШДД резко упали. О том, как голосовал Захаров, мы, разумеется, никогда не узнаем[274]. Не вызывает сомнения и то, что ШДД лично выслушивал действительно резкие выступления против него Захарова на совещании в ЦК ВКП(б) и на съезде 1948 г. Это – также неопровержимый факт. Но это не значит, что ШДД узнал о существовании Захарова «только» после января – апреля 1948 г. «После совещания у покойного А.А. Жданова». Кого он обманывал? Себя?

Наконец, написанная Т.Ф. Ливановой биография Захарова была опубликована в 1954 г. Это не «несколько позже» 1948 года, а значительно позже. Действительно, деятельная и боевая Ливанова после того же 1948 г. навсегда останется для ШДД в группе его одиозных немезид. Он бы не принял ничего, написанного Тамарой Федоровной. Резюмируя, приходится сделать вывод о том, что ШДД не мог быть беспристрастным аналитиком деятельности хора, его руководителей и их биографов. Его резко отрицательная позиция была субъективно и объективно мотивированной. Беспристрастным лицом на суде по этому «делу» он бы выступить не мог. Даже оголтелый Лебединский исключил этот абзац из окончательного, переработанного им варианта ответа. Ибо в глазах современников, которые были живыми свидетелями новейшей советской истории, этот пассаж выглядел вопиющей фальсификацией. Тогда все посвященные хорошо знали основные вехи подноготных биографий друг друга. Вехи и их смены. В отличие от потомков. ШДД в своем ответе Хватову имитировал незабвенный вопросно-ответный стиль сталинской прозы: «Какие же могут быть выводы из всего вышесказанного?» Выводы также были грубоватыми. Даже по сталинским меркам, которые великим гуманизмом не отличались:

«Наконец, в заключение хочется пожелать Вам внимательно прислушиваться к критике по Вашему адресу и не тратить время на „опровержения“, „открытые письма“ и т. п. и не отнимать драгоценное время у критикующих Вас на добавления к своим критическим замечаниям. Хоть это будет и нескромно, однако я позволю себе сказать Вам, что я прислушивался к критике даже таких „музыкальных деятелей“, как Захаров, и не писал „опровержений“, „открытых писем“ и т. п., хотя этот музыкальный деятель порой был просто груб по моему адресу. Лучше бы Вы вместо сочинений „открытых писем“ сочинили бы хорошую песню, хотя я понимаю, что это гораздо труднее, нежели сочинение „открытых писем“».

ШДД и здесь лукавил. Он отвечал критикам в покаянных публичных выступлениях. Известна практика написания Шостаковичем «закрытых писем». А многие его «открытые письма» издателями не считались публикабельными и потому не печатались. Даже Лебединский, которого трудно заподозрить в сентиментальном русском патриотизме, снизил накал саркастического гнева и издевательского пафоса, которым дал себе волю Дмитрий Дмитриевич. Принятый в ряды РКП(б) в октябре 1919 г. политотделом 26-й стрелковой дивизии Лебединский вспомнил о внимании к хору самого Ленина. Причесал это письмо, снабдил его библиографическими ссылками на опубликованную литературу. Он понимал, чем могла грозить неотредактированная и неотретушированная отправка письма в центральный орган ЦК КПСС – газету «Правда». Он оберегал Шостаковича и, разумеется, себя и свое будущее участие в его фольклорных проектах, на которые он справедливо рассчитывал как плату за «участие» в жизни и судьбе композитора. В одном он перещеголял автора, назвав перечисленных Шутовым композиторов «посредственными» (тех же Захарова и Коваля). Редактор утрировал пассажи, проникнутые ненавистью к покойному Захарову. Но только тогда, когда в них не было фактов, дат и событий. Усилил лишь то, что сегодня принято называть «оценочными суждениями»:

«Подавляющее большинство произведений Захарова – это типичный репертуар городской, театрально-хоровой эстрады: сценки из деревенской жизни, кстати сказать, переряженной и загримированной до неузнаваемости, действующие лица которой почти всегда были превращены в неких „пейзан“. Да и самый элементарный музыкальный анализ песен Захарова неопровержимо устанавливает очень большое обеднение в них музыкального языка русской народной песни.

Конечно, подобная жанровая разновидность русской городской эстрады, возможно, имеет право на существование, но не нужно проводить знак равенства между песнями Захарова и русской народной песней, т. е. народным творчеством, знак равенства, настойчиво проводимый в некоторых статьях и брошюрах, посвященных Захарову и хору им. Пятницкого».

Эти русские «пейзане» отсылали нас к анонимным редакционным статьям времен «керженцевщины». Например, к «Балетной фальши», где о балете «Светлый ручей» утверждалось, что в нем есть «соскочившие с дореволюционной кондитерской коробки сусальные „пейзане“, которые изображают „радость“ в танцах, ничего общего не имеющих с народными плясками ни на Кубани, ни где бы то ни было». Четверть века спустя маятник качнулся в другую сторону. Вендетта состоялась. Ряжеными сусальными «пейзанами» был объявлен образец государственного русского фольклора – столь любимый Сталиным Хор имени Пятницкого. Так же как в 1959 г. политическое убийство Мухтара Ашрафи было заказным. ШДД, поехав в Ташкент, лишь выступал в роли наемного исполнителя воли темных антиузбекских сил в кремлевском руководстве, так и интеллектуальное и профессиональное убийство Хора Пятницкого было явно ангажированным. Публичным, санкционированным, согласованным аутодафе. На этот раз композитор был не во враждебном Ташкенте, где его якобы пытались отравить и отправить на тот свет, а на своей территории, под чуткой опекой кураторов съезда. Поэтому заказ был выполнен образцово. Да и о каком сопротивлении можно было говорить, если даже антисталинский доклад Хрущева на ХХ съезде был выслушан при гробовом молчании и без малейшего протеста огромного зала Большого Кремлевского дворца. После выступления ШДД можно было ставить крест на российской государственности.

В последний день съезда, 7 апреля, на утреннем заседании председательствует Хренников. Наступает решающий момент выборов правления нового союза. Правление – это «центральный комитет» союза, руководящий орган между съездами. Первый секретарь объявляет, что «партгруппа выбрала список кандидатов в наши руководящие органы». В нем пропорционально представлены местные организации. По возможности нужно, чтобы в правление вошли лица, не связанные с работой в других выборных структурах, чтобы в нем была молодежь, «вошли наши женщины», композиторы и музыковеды. Затем оглашают список из 58 фамилий кандидатов для выборов. Лимит его состава ограничен 58. Это по-партийному. Дабы исключить инакомыслие, разброд и фальшивый буржуазный парламентаризм. На 58 мест – 58 кандидатов. По количеству других предложений не было. Звучат фамилии и города: «Хачатурян – Москва». Отрепетированный и назначенный заранее голос из зала: «Оставить». Шостакович называет имя: «Хренников – Москва». – «Оставить». В списке кандидатура ШДД. Хренников предлагает подвести черту под списком. Теоретически могут случиться вычеркивания фамилий. Но отменить тайное голосование и голосовать открыто, поднятием рук, не могут. Это – нарушение устава. Раздается робкий вопрос: «Допустим, мы выбрали ½. Будут довыборы?» Хренников исключает даже видимость дискуссии по такому казусу: «Это праздные вопросы. Будем голосовать, а тогда посмотрим, что у нас получится». Голосуют.

Затем наступает торжественный момент принятия клятвы композиторов в верности родному ЦК. Слово для зачтения ответа на приветственное обращение Бюро ЦК КПСС по РСФСР в адрес съезда предоставляется тов. Шостаковичу Д.Д. Симметрия была заключена в сценарии действа. В первые минуты съезда ШДД призывал символично усадить во главе собрания за полированный стол-трибуну, в невидимый «почетный президиум» образы-заменители всего Президиума ЦК КПСС. Теперь же, под занавес мероприятия, тот же ШДД зачитывает благодарственное письмо и клятву верности малому штабу большевистской партии. В тот момент в глазах многих в зале триумф Дмитрия Дмитриевича выглядел наконец-то наступившим торжеством исторической справедливости в отношении отдельно взятого индивидуума. Когда-то предупрежденный в редакционной статье в «Правде» («Композитор, видимо, не поставил перед собой задачи прислушаться к тому, чего ждет, чего ищет в музыке советская аудитория»), призванный в решении Политбюро о «Великой дружбе» к ответу за «антинародные, формалистические извращения», сегодня этот человек-легенда, прошедший через все испытания и шельмования, выступал связующим звеном между советской музыкой и высшим партийным руководством. Своеобразным приводным ремнем. Он сам не предполагал, что впереди открывалось будущее выдающегося политического деятеля: аудитории партийных съездов и всесоюзных парламентских сессий. Георгиевский зал, Грановитая палата и Соборная площадь Кремля. Налицо имелись все ингредиенты для монументальной программной картины в жанре классического социалистического реализма кисти маляров из мастерской художника Дмитрия Налбандяна. Под условным названием: «Триумф русской советской музыки. Дмитрий Шостакович зачитывает проект письма учредительного съезда композиторов Российской Федерации в адрес Бюро ЦК КПСС по РСФСР».

Симметрия триумфа была учтена и в других бюрократических деталях. В начале съезда не кто иной, как Мурадели, передал эстафетную палочку ШДД. В конце съезда тот же Мурадели уточняет слова старшего по званию коллеги, сказав об ответном приветствии: «Я предлагаю после первого абзаца включить пункт о том, что мы горячо благодарим Бюро ЦК КПСС по РСФСР за приветствие и за теплые слова надежды, обращенные к нам и что мы заверяем ЦК партии и Совет Министров РСФСР, что композиторы Российской Федерации с честью выполнят свой долг». Хренников: «Я думаю, что надо это включить». Этот бюрократический нюанс был, в свою очередь, полной реабилитацией Вано Ильича, чье имя и чья опера дали название историческому постановлению ЦК ВКП(б) «Об опере „Великая дружба“ В. Мурадели». Диалектическая борьба двух направлений в советской музыке (народного и антинародно-формалистического) привела в итоге к единству противоположностей и одновременно к их отрицанию. Олицетворение русской народной музыки (Хор имени Пятницкого) заклеймили, а бывшие антинародные формалисты вознесены на Олимп. Тезис становился антитезисом. Подтверждалась и другая аксиома. Та, что на партию обижаться не нужно, да и попросту нельзя. Советскую власть непреклонна в своей исторической справедливости, но великодушна. Нужно просто верить, и правда восторжествует.

Между голосованием и объявлением о его итогах композитор Сигизмунд Кац доложил о состоявшемся 6 апреля правительственном приеме, о котором все узнали из утренних газет: «Вчера был устроен прием и мы должны также поблагодарить за это партию и правительство». Ректор Горьковской консерватории Григорий Савельевич Домбаев напомнил еще об одном ритуале: «Есть предложение в связи с приближающимся 90-летием со дня рождения В.И. Ленина возложить венок от имени нашего съезда». Так у композиторов появилась возможность отдать дань памяти не названному по имени И.В. Сталину. Многие из них сделают это в последний раз, потому что генералиссимусу оставалось лежать в Мавзолее на Красной площади всего лишь полтора года. Счетная комиссия выдала 141 делегату съезда 141 бюллетень для выборов кандидатов в правление и 141 – для ревизионной комиссии. После вскрытия в урнах обнаружены все бюллетени. Недействительных среди них не было. Абсолютных чемпионов оказалось двое: за Евлахова О.А. и Нестерова А.А. проголосовал 141 человек (100 %). За Шостаковича – 139 и 2 – против (в этой группе восемь человек). За Свиридова – 135, против – 6. В этой условно «свиридовской» группе («135 голосов») оказались: Шапорин, Соловьев-Седой, Эшпай и Массалитинов. За Хренникова – 130 и 11 – против. Кухарский получил 118 голосов за и 24 – против, Чулаки – 105 за и 36 – против, Мурадели – 97 за и 44 против. Председатель Оргкомитета союза Новиков получил 92 за и 50 – против. Его заместитель Коваль – 73 за и 68 против. Это были скандальные результаты. Два кадра оказались обречены: П.Э. Гутин (Ростов) (автор кантаты «Мы всюду, партия, с тобой!») и А.Н. Холминов получили по одному голосу. По кандидатурами в ревизионную комиссию вопросов не было.

Обескураженный и разочарованный Новиков спросил: «Есть ли какие-нибудь вопросы? Нет вопросов. Всяких торжественных речей на нашем съезде произносилось уже много. Я думаю, в этом нет сейчас необходимости. Разрешите пожелать вам от всей души успехов в вашей работе и на этом считать работу нашего съезда закрытой. Спасибо вам за участие (Аплодисменты.)»[275]. Финальные аккорды съезда были скомканы. Торжественное закрытие после таких беспрецедентных итогов голосования было неуместно. Карьера Новикова на посту руководителя Союза композиторов РСФСР не получилась. Главной интригой оставался вопрос: кто же станет руководителем новой организации вместо прилюдно свергнутого Новикова? Старый штаб разгромлен. Русская народная музыка подвергнута остракизму.

До последнего момента выборов в правление все шло к тому, что после учредительного съезда композиторов РСФСР первым секретарем союза станет председатель Оргкомитета Анатолий Григорьевич Новиков. В течение без малого трех лет он руководил всей подготовительной работой и выступил на первом заседании съезда с программным докладом. Автор песни «Эх, дороги» родился в 1896 г. в исконно русском городке Скопине на Рязанщине. Его отец был кузнецом. Мать – домашней хозяйкой. В детстве на плацу слушал песни царских солдат. Отсюда любовь к солдатской песне, которая дала ему возможность почувствовать себя композитором. Он вспоминал, как годы спустя он шел по главной московской улице Горького и вдруг услышал свою солдатскую: «Запевай веселей, запевала! Смотрите, смотрите друзья!» на слова В.И. Лебедева-Кумача. Солдаты пели эту песню у Моссовета. Он учился в консерватории. В 1936 г. набрался храбрости и со своей песней «Отъезд партизан» для голоса с фортепьяно позвонил С.Я. Лемешеву. Композитор посвятил ее прославленному тенору. Плодотворным было его сотрудничество с поэтом Алымовым. Особенно в годы Великой Отечественной. В песне «Отъезд партизан» возникли образы увиденного казненного фашистами сада и кладбища деревьев. Безвинный нежилой сад остался для него символом варварской жестокости немецких захватчиков. Известнейший «Гимн демократической молодежи» прозвучал на I Всемирном фестивале молодежи и студентов в 1947 г. в Праге и наряду с «Маршем мира» стал гимном Всемирного движения борцов за мир. Песню «Велика планета наша, но нигде в чуждой дали// Нет земли родней и краше» исполнял Хор имени Пятницкого. «Смуглянку-молдаванку» – Краснознаменный хор им. Александрова, а десятилетия спустя София Ротару. Или: «Черная береза. Ты в огне не сгорела. Ветер высушит слезы. Снова станешь ты белой»; «Будет людям счастье, счастье на века. У Советской власти сила велика»; «Родина моя! Мирная, любимая. Нерушима, неприступна. Родина моя!». После Победы Новиков написал оратории и поэмы, кантаты и хоры, сюиты, музыкальные комедии и вокальные поэмы. В них и лирика, и патетика. «Но упрямо едет прямо на „Динамо“ вся Москва, позабыв о дожде» (детская песня). Антологию песен Новикова можно составлять без конца. Тенденция – очевидна. Новиков был страстным пропагандистом преподавания музыки и пения в начальной и средней школах. Он говорил: «Школа учит: читать, писать, грамоте, значит, арифметике учит. Как говорить, буква, значит, потом цифра. И надо прибавлять. А потом – нота! А вот ноты не учат. Мало учат. Петь не учат. А это, по-моему, такая же необходимая совершенно вещь в школе: нота. Как оспу ребятам прививают, так и это, вот навыки певческие, развитие голоса, любовь к своему голосу, чтоб он себя слышал, как он поет»[276]. Он ратовал за создание народных певческих школ. Сидел в жюри бесчисленных конкурсов. Ректор народной певческой школы при ЦДРИ. Коммунист Новиков виделся идеальным кандидатом руководить композиторской организацией Российской Федерации. Ведь России так нужны были хоры. Чем не национальная идея? В 1957 г., когда создавался Оргкомитет композиторского союза, власть Хрущева была еще хрупкой. Ему как воздух требовалась поддержка региональных элит РСФСР, местных феодалов в лице секретарей обкомов, особенно этнических русских областей. Новиков был их музыкальным эквивалентом. Плоть от плоти русским композитором. Но за два с половиной года конъюнктура и в стране, и в мире изменилась. Хрущев почувствовал крепость своего кресла. Надобность в гипотетической Компартии РСФСР как противовесе республиканским компартиям (по сути национал-коммунизму) отпала. К тому же единственная сравнимая с СССР многонациональная федеративная социалистическая страна, где у государствообразующей в этой федерации республик была своя компартия – КП Сербии в составе Компартии Югославии (переименованной в Союз коммунистов), за время подготовки композиторского съезда вновь вступила в идеологический конфликт с СССР. Значит, от любого ее положительного опыта снова повеяло ревизионизмом. Удар по Новикову и по его философии музыкального строительства и дошкольного и школьного образования был ударом по певческой школе, певческой культуре, преподаванию пения в школах, по массовому развитию самодеятельного искусства по прибалтийской модели. Эталоном которого в РСФСР были Хор имени Пятницкого, Оркестр народных инструментов имени Осипова, Воронежский русский народный хор под руководством К.И. Массалитинова и другие коллективы. Победила другая концепция. Поэтому и был отстранен Новиков, которому обеспечили полный провал при голосовании на съезде.

Очередной эпизод мыльной оперы под названием «Раёк» завершился. Не переводя дыхания, без перерыва начиналось новое представление. Вечером 7 апреля заключительным аккордом к съезду в Кремлевском театре прошел торжественный концерт, на который пришли члены Президиума ЦК КПСС, в том числе Хрущев, Микоян, Брежнев и др. В программе полностью прозвучала сталинская кантата Шостаковича «Над Родиной нашей солнце сияет…». С новым текстом, вычищенным от упоминаний имени Сталина, с заменой священного когда-то имени вождя на «Ленина» и «партию». За кантатой шли «Песня о Ленине» Холминова (самого композитора провалили при выборах в правление), «Россия – Родина моя» Мурадели, «Вечерний Ленинград» Соловьева-Седого, «Родина моя» Новикова, фрагмент из «Патетической оратории» Свиридова, Концерт для скрипки с оркестром Хренникова, танец из «Спартака» Хачатуряна, увертюра «Кола Брюньон» Кабалевского, дуэт из «Вольного ветра» Дунаевского и… «Ходят двое над рекою» Захарова[277]. Это – выдающиеся произведения. С предсказуемым успехом они могут исполняться и сегодня, много десятилетий спустя.

Затем произошла главная сенсация. 9 апреля на первом пленуме правления нового союза первым секретарем был избран Д.Д. Шостакович[278]. Концепция Новикова была похоронена, но были ли альтернативы кандидатуре победившего Шостаковича? Да. В канун девяностолетия со дня рождения В.И. Ленина главным кандидатом на Ленинскую премию закономерно стали Г.В. Свиридов и его «Патетическая оратория». Итоги тайного голосования говорили о том, что Свиридов самостоятельно, исключительно престижем и безукоризненным авторитетом своих достижений, без оглушительной поддержки партийного аппарата стал естественным, народным кандидатом на роль главного в российском Союзе композиторов. Тем более что Свиридов всего лишь за два года до этого уже избирался первым заместителем председателя Оргкомитета. Логика исторического развития советской и российской музыкальной политики подразумевала, что именно он должен был стать вторым, после Новикова, легитимным кандидатом на пост первого секретаря нового союза. Или по крайней мере вторым человеком в новом союзе, тем более что в Союзе композиторов СССР официальных должностей он не занимал. Но, разумеется, такое решение категорически не входило в планы и схемы аппарата ЦК КПСС, да и самого Шостаковича. Его речь на российском съезде говорила о том, что российский дух (кроме фольклорно-туземных экспедиций) из его программы был выхолощен. Свиридов со своей вокально-симфонической музыкой все явственнее превращался в эстетического, а значит, и политического конкурента Дмитрия Дмитриевича.

Когда страсти утихнут, 21 апреля в ответ на недоуменный вопрос «Почему оркестру Осипова не дали выступить во время съезда?» сотрудница Отдела культуры ЦК КПСС по РСФСР Зоя Туманова отвечает в обычной партийно-лицемерной манере полуправды: «[…] Обращение т. Смирнова запоздало, так как съезд уже завершил свою работу. Новое правление Союза композиторов РСФСР учтет пожелания коллектива при составлении плана мероприятий по пропаганде советской музыки. Ответ сообщен лично»[279]. Осиповцы обращались во время съезда, когда положение еще можно было исправить и включить оркестр в отчетный концерт в Кремлевском театре. Этого сделано не будет, что еще раз подтверждает установленный факт: травля «Пятницкого – Осипова» была запрограммирована, санкционирована, продумана и проведена в жизнь в рамках четкого плана. Как было задумано, так и было сделано. Прежде всего благодаря ШДД. Как же ему можно было после этого отказать в кредите на сто тысяч рублей для покупку дачи стоимостью 300 тысяч?

Одно из первых печатных выступлений ШДД после съезда оказалось на необычную тему. Он выступил с лозунгом: «Оркестры – на бульвары и площади!» Первый секретарь писал: «Когда вечер опускается над Москвой и приносит с собой живительную прохладу в сады и парки, на бульвары и скверы устремляются тысячи москвичей. Как хорошо после трудового дня отдохнуть, посидеть на скамейке, подышать свежим воздухом». Но не посидишь. Ведь бульвары облюбовали стиляги с гремящей западной музыкой. Композитор все чаще стал звучать как охранитель[280].

В чем секрет сенсационного избрания ШДД на номенклатурный, ибо он требовал согласования и утверждения в ЦК КПСС, пост первого секретаря правления СК РСФСР. Вне поля официальных и неавторизованных исследований о ШДД, посмертного апокрифа «Свидетельства» («Testimony») и его многочисленных апологетов и критиков осталось одно важнейшее событие в политической биографии композитора. В воскресенье 3 апреля первый секретарь ЦК КПСС и председатель Совета Министров СССР Хрущев возвратился в Москву после государственного визита во Францию. Пропаганда немедленно окрестила этот вояж «историческим» и «открывшим новую главу в истории советско-французских отношений». В понедельник 4 апреля Хрущев выступил с отчетом о визите на массовом митинге в крупнейшем в Москве зале Дворца спорта. Никита Сергеевич появился в своем кремлевском кабинете только во вторник 5 апреля. С 15 ч. до 16 ч. 30 мин. он наедине пообщался с министром обороны СССР маршалом Малиновским. На следующий день, в среду 6 апреля, он тридцать минут проговорил с заведующим Сельскохозяйственным отделом ЦК, затем сорок минут – с секретарем Московского горкома партии. После него в 12 ч. 55 мин. в знаменитый сталинский кабинет председателя Совнаркома вошли Шостакович, Мурадели, Шапорин и Новиков. Провели они там «долгих» и «бесконечных» пять минут. В час дня четверка направилась к выходу из кабинета[281]. Все решенные главные кадровые вопросы Союза композиторов РСФСР могли быть объявлены высшим руководителем партии и советского правительства фигурантам именно за эти триста секунд. О том, что решения были предопределены, говорило то, что в официальном дневнике посещений кабинета премьера в списке делегации (не по алфавиту) ШДД был записан первым, а председатель Оргкомитета союза Новиков – последним. Для оставшейся жизни, творчества и политической биографии Шостаковича эти пять минут оказались решающими. Экзамен был сдан на «отлично». Такие мгновения Стефан Цвейг называл «звездными часами человечества».

После наикратчайшей беседы все ее участники вместе с Хрущевым пешком пошли из бывшего Сенатского дворца (здания Совета Министров) через Соборную площадь Кремля в Большой Кремлевский дворец, где делегатов и гостей учредительного съезда композиторов ждал правительственный прием. Пешая прогулка с учетом лестниц здания Совета Министров и прохода по Кремлю могла занять еще полчаса. Вероятно, что за это время на ходу были обговорены и некоторые другие насущные вопросы советского музыкального фронта. На пышном приеме делегаты съезда встретили руководителей компартии и советского правительства бурной овацией. Начались парадные речи.

Номинально еще не отстраненный от руководства Оргкомитета А.Г. Новиков сказал, что все делегаты съезда счастливы встретиться с руководителями во главе с Никитой Сергеевичем Хрущевым: «Пусть эта знаменательная встреча в дни нашего первого съезда и рождения Союза композиторов Российской Федерации вдохновит нас на создание новых прекрасных произведений, воспевающих трудовые подвиги советского народа – строителя величественного здания коммунизма». Тов. Новиков провозгласил тост за славную компартию, совправительство, за Президиум ЦК КПСС во главе с Хрущевым. Загремели аплодисменты, и раздались возгласы «ура!». Присутствовавшие могли подумать, что Новиков уверенно идет на пост первого секретаря союза. В.П. Соловьев-Седой предложил тост за «великий русский народ». Затем к микрофону подошел Д.Д. Шостакович: «Дорогие товарищи и друзья! У нас очень торжественные и счастливые дни. Они связаны с рождением Союза композиторов РСФСР». ШДД скромен, он выступает «за большие творческие успехи союза, за то, чтобы воодушевленные Коммунистической партией и Советским правительством, композиторы создавали произведения, посвященные миру и дружбе между народами». После этого татарский композитор Н.Г. Жиганов тостует за многонациональную культуру. Т.Н. Хренников – за преемственность традиций классической и советской музыки. В.С. Левашов – тост за коммунистическую партию – инициатора создания СК. В.И. Мурадели напомнил всем, что в те дни народ отмечал 90-летие со дня рождения Ленина. Его тост был краток: «За ленинизм!» Пару ответных слов сказал Хрущев. Судя по официальному отчету, на приеме не было произнесено ни одного слова о матушке-России, чей новорожденный композиторский союз чествовали. Затем прошел скромный концерт с участием Соловьева-Седого, Новикова, Хренникова, Ю.С. Милютина, Д.Я. Покрасса и артистов московских театров[282].

Секретарь Шостаковича Зинаида Гаямова в своих дневниках, хранящихся сегодня в коллекциях РГАЛИ и недоступных исследователям без прохождения унизительных и непреодолимых препятствий, оставила такую версию тех исторических событий 7 апреля:

«В 11.30 Д.Д. уехал в Союз на заседание. Вскоре после его отъезда раздался звонок из ЦК… Вызвали Д.Д. Я позвонила в Союз и передала Д.Д. об этом звонке. Я поняла, что Д.Д. вызывают с тем, чтобы предложить ему быть председателем или ответственным секретарем Союза. Об этом я уже с утра слышала, что это предложение идет от Н.С. Хрущева. Мне рассказывали, что, когда происходил прием в Кремле, Хрущев, поднимая тост за композиторов, произнес единственную фамилию Д.Д. Шостаковича и говорил о нем как о первом композиторе и в самых светлых и высоких тонах. Я, подумав обо всем этом, заволновалась. Мне было обидно, что Д.Д. предлагают этот пост. Неужели он должен быть под начальством Хренникова? Зачем ему надо терять время, здоровье на все это. Ведь он честный, благородный и добросовестно относящийся к своим обязанностям человек. У него не останется времени на сочинение. И я набралась храбрости и позвонила ему, чтобы он не соглашался, что у него не останется времени для себя. И я чувствовала, он колеблется… Когда Д.Д. вернулся, он рассказывал, что… его уговаривали взять на себя пост 1-го секретаря СК РСФСР. Видимо, Д.Д. дали понять, что это желание идет от Н.С. Хрущева» (из дневника З. Гаямовой)[283].

Запись помечена следующим за беседой ШДД с Хрущевым днем. Доступа к подлинникам этих дневников, как и в случае со многими другими архивными первоисточникам о Шостаковиче, у автора не было. Документы наглухо закрыты. На этот раз «виноватым» оказался приемный сын Гаямовой, разыскать которого по указанному в архиве РГАЛИ адресу не удалось. Его согласие было условием архивного начальства для чтения дневника, хотя после 1977 г. (то есть почти 50 лет (полвека)!) его по историческому адресу не видели. Отсутствие наследника дневников не мешает доверенным лицам консультироваться с ним и публиковать фрагменты. Можно ли верить информации в этом фрагменте, опубликованном официальным «Архивом Д.Д. Шостаковича»? Во-первых, очевидно, что Зинаида, несмотря на свою осведомленность, ничего не знала о посещении Шостаковичем кремлевского кабинета Хрущева накануне, 6 апреля, и беседе с ним во время прохода по Кремлю. Во-вторых, непонятны ее слова о 7 апреля: «В 11.30 Д.Д. уехал в Союз на заседание. Вскоре после его отъезда раздался звонок из ЦК… Вызвали Д.Д. Я позвонила в Союз и передала Д.Д. об этом звонке». В какой из двух «Союзов» и на какое «заседание» уехал ее начальник? Судя по официальному протоколу, Шостакович утром 7 апреля был в зале съезда и участвовал в его работе. Это отнюдь не «в Союз на заседание». Неужели в «ЦК» не знали, где Шостакович? К тому же в тот день на съезде проходили выборы правления союза. Только после этого иногда через несколько дней правление собиралось на свой пленум и там избирало секретарей и первого секретаря. Съезд руководителя союза напрямую не избирал. В-третьих, если Хрущев и произнес тост за ШДД, то в личном архиве Хрущева, хранящемся в РГАНИ, его текст не обнаружен.

В очередной битве за власть ШДД победил честно. В ходе тайного голосования. Подтасовать это было невозможно. Еще одна ступень карьерной лестницы была им пройдена успешно. Абсолютно легитимно, хотя заранее и непредсказуемо. Объяснить этот взлет только лишь творческими достижениями было трудно, если не невозможно. Победили непререкаемая репутация, высокий всесоюзный статус (народный артист СССР, лауреат Ленинской премии), государственный престиж (депутат Верховного совета РСФСР). Композитор выигрывал и в творческом плане. Высшая музыкальная должность на территории крупнейшей республики СССР стала авансом и гарантией появления новых государственных заказов, ярких произведений и национальных и международных триумфов. Пока же к съезду большой начальник новых работ показать не смог. Главным героем музыкальной части съезда, безусловно, стал Свиридов, который от участия в российском союзе был отстранен. Таковы реалии политической истории советской музыки.

Судьба Шостаковича и руководства композиторского союза РСФСР была решена заранее и объявлена за триста секунд в кабинете Хрущева, который своей монаршей властью освятил распределение ролей. Шостакович – первый секретарь. Мурадели – председатель московской организации композиторов. Несправившийся Новиков все-таки отправлен руководить Всероссийским хоровым обществом. Ему нравилось пение? Вот пусть там и поет себе на здоровье. Старейшина композиторского цеха Шапорин – свидетелем. Оставалось довести эти судьбоносные кадровые решения до сведения делегатов съезда. Александр Твардовский записал в своем дневнике, что примерно в то же время ему также предлагалось возглавить московскую писательскую организацию (а по слухам, и всесоюзную). Поэт отмечал, что его «всегда пугала все более определенно выступавшая представительская, непродуктивная сущность этой должности». Он персонифицировал требуемые для этого поста условия, необходимые, чтобы не погибнуть. Их у Александра Трифоновича не было. Он отметил «суетную мобильность» первого секретаря правления СП СССР поэта Алексея Суркова, а также «самобережение» и «старческое честолюбие» Федина[284]. Эти качестве не были чужды и стареющему Шостаковичу. При этом он думал, что, согласившись занять пост первого секретаря правления композиторского союза, отработал кредит в сто тысяч рублей и рассрочку с 200 тысячами. Увы, он ошибся. Советская власть и коммунистическая партия, войдя во вкус, посчитала, что этого мало.

Вольное или невольное, на протяжении многих десятилетий служение коммунистической идеологии неминуемо должно было в какой-то момент поставить дилемму перед служителем культа и «мучеником догмата» (Б. Пастернак). Оставаться «беспартийным большевиком» и «сочувствующим» или формально вступить в ряды членов ВКП(б) – КПСС. Тем самым оформить свою принадлежность к священному «своего рода ордену меченосцев» (Сталин о ВКП(б). При этом ради справедливости следует напомнить, что Сталин культивировал среди научной и художественной элиты советского общества сонм «непартийных большевиков». Это повышало градус доверия к ним среди беспартийной массы. Важной была и внешнеполитическая составляющая. За границей с бóльшим доверием относились к советским беспартийным гостям и делегатам съездов, конференций, форумов. При Сталине было бы немыслимым, чтобы министр обороны стал председателем Географического общества, начальник службы разведки – Исторического, министр культуры – Военно-исторического общества, а бывший премьер-министр – главой писательского союза. Это было бы нонсенсом. После смерти Сталина постепенно становилось очевидным, что советскому режиму периода «оттепели» перестали быть нужны «непартийные большевики». Наступало время 100 % партийных коммунистов, прежде всего на руководящих постах. Возразят, что упомянутый Твардовским первый секретарь правления СП СССР Константин Федин и первый секретарь правления СП РСФСР Леонид Соболев были беспартийными. Но они возглавили два творческих союза во время вселенского скандала вокруг «дела Пастернака». Для них в Кремле сделали исключение, не настояв на вступлении в КПСС. Это не помешало им рьяно провести партийную линию в травле поэта.

Разговоры о вступлении Шостаковича в ряды ВКП(б) – КПСС возникали постоянно на протяжении всех 1950-х годов. В том числе об этом говорили на закрытых заседаниях партийного бюро Союза композиторов. Он с завидной дисциплиной занимался в системе политико-партийного просвещения. Об изучении им «Краткого курса истории ВКП(б)» уже сказано. Затем тема обязательной партийности затухала. Однако в определенный час Икс ШДД или сам должен был броситься в атаку, или его должны были подтолкнуть к этому. Следуя призыву лирического героя его «Партийной кантаты» («Над Родиной нашей солнце сияет»): «Коммунисты, вперед!» В какой-то момент амбразуру приходилось закрывать самому. Лирический герой окончательно отождествлялся с автором.

В среду 22 июня 1960 г. в Москве, в Центральном доме композиторов на Миусской улице, прошло очередное заседания партийного бюро композиторской организации. Из официального протокола:

«СЛУШАЛИ:

[…] 5. О проведении 29 июня с.г. открытого партийного собрания.

Повестка дня открытого партсобрания 29/VI-60 г.:

Прием в кандидаты партии т. ШОСТАКОВИЧА Д.Д.

Воспитательная работа и партпросвещение.

Информация о жилищных вопросах.

ПОСТАНОВИЛИ:

[…] 5. Провести 29 июня 1960 г. открытое партийное собрание»[285].

По законам строительства КПСС, до общего партийного собрания кандидат формально должен был быть принят в ряды партии Ленина (до 1956 г. партии Ленина – Сталина) в узком кругу товарищей, на заседании партийного бюро. Поэтому, не теряя времени, через два дня, в пятницу 24 июня, созывается партбюро объединенной парторганизации московских композиторов. Первым на повестке дня стоит вопрос: «1. Прием кандидатом в члены КПСС тов. ШОСТАКОВИЧА Д.Д.».

ПРОТОКОЛ № 24

ЗАСЕДАНИЯ ПАРТИЙНОГО БЮРО ОБЪЕДИНЕННОЙ ПАРТОРГАНИЗАЦИИ

МОСКОВСКИХ КОМПОЗИТОРОВ

от 24 июня 1960 г.

Присутствовали: т.т. ФЕРЕ, ТЕРЕНТЬЕВ, БАЛАСАНЯН, СОЛОДУХО, ТУЛИКОВ, МИРНЫЙ, ЧУЛАКИ, ВИНОГРАДОВ, МОЛЧАНОВ, ШОСТАКОВИЧ.

Повестка дня:

Прием кандидатом в члены КПСС тов. ШОСТАКОВИЧА Д.Д.

Об организации 29 июня с.г. открытого партийного собрания.

Информация т. МИРНОГО о совещании секретарей парторганизаций Свердловского района.

СЛУШАЛИ:

Прием кандидатом в члены КПСС т. ШОСТАКОВИЧА Д.Д.

Тов. ФЕРЕ зачитал заявление тов. ШОСТАКОВИЧА Д.Д., анкетные данные и рекомендации: тт. ФЕРЕ, ТЕРЕНТЬЕВА и БАЛАСАНЯНА.

Тов. ШОСТАКОВИЧ рассказал свою биографию.

Родился в 1906 году. Родители привили любовь к Родине и народу. Мать была пианисткой, и он с 9 лет стал музыкантом.

А.К. ГЛАЗУНОВ в 1919 году рекомендовал его в консерваторию по фортепиано и на композиторский факультеты. В 1923 году окончил Ленинградскую консерваторию как пианист, а в 1925 году как композитор. Был оставлен в консерватории на аспирантуру, которую окончил в 1930 г. и с этого времени стал заниматься композиторской деятельностью.

В 1922 году умер отец Дмитрий Болеславович (инженер-химик).

С 15 лет играл в немом кино и ресторанах. Учение проходил в тяжелые годы. В это время ему очень помогли партийные организации консерватории и Ленинграда.

В 1927 году был на Шопеновском конкурсе в Варшаве как пианист. Неоднократно ездил за границу по командировкам наших организаций. Был в Турции, объездил всю Европу, два раза был в США.

В 1954 году скончалась жена. Одна сестра работает педагогом в Ленинграде, другая – врач-ветеринар, в настоящее время уже не работает.

Желание вступить в партию возникло давно, но он считал, что не совсем овладел политическим образованием. Читал и читает много. Читал классиков марксизма-ленинизма, Маркса, Ленина. Читает много газет и журналов. В курсе международной и внутренней жизни. Разделяет решения партии в области литературы и искусства.

Желание посвятить свою жизнь служению народа, служению Родине. Хотел бы, чтобы его музыка радовала слушателей.

Затем слово взяли товарищи:

Тов. БАЛАСАНЯН: Мне впервые пришлось слушать такую искреннюю и волнующую речь Д.Д. ШОСТАКОВИЧА. Я горячо рекомендую принять его кандидатом в члены КПСС.

т. СОЛОДУХО: Мы присутствуем при большом событии, когда принимаем в партию крупнейшего музыкального деятеля, поставившего перед собой задачу служения делу нашей партии и нашего государства.

т. ТУЛИКОВ: С чувством большой гордости, что в нашу партию вступает такой крупный деятель.

т. ВИНОГРАДОВ: Фактическое вступление Дмитрия Дмитриевича в партию есть естественный и законный долг. Вся его жизнь показывала, что он обязательно придет в партию. Рад за него.

т. ТЕРЕНТЬЕВ: Дмитрий Дмитриевич в тяжелые годы Великой Отечественной войны верил в силу нашей партии и нашего государства. Он серьезно и вдумчиво подходит к этому вопросу, и то, что в свои 54 года он к этому пришел, это естественно. Я считаю, что он вполне заслуживает быть принятым в нашу организацию.

т. ЧУЛАКИ: По-моему, оформляется то, что является закономерным в жизни нашей организации. Он подтвердил всей своей жизненной и общественной деятельностью, всеми своими человеческими отношениями. Масса людей прибегает к его помощи и как композитору, и как депутату. Это человеческий итог его жизни.

т. МОЛЧАНОВ: Я так же разделяю то волнение, когда мы принимаем в партию большого человека. Он всей своей деятельностью показал, что он настоящий коммунист.

т. ФЕРЕ: Я горжусь тем, что я присутствовал при рождении его первой симфонии. Она уже тогда ответила на запросы молодого поколения того времени. Он, как гражданин, всегда с полной ответственностью относится ко всей порученной ему работе. Я считаю, что постановление ЦК КПСС от 1948 года было величайшим испытанием и для самого Дмитрия Дмитриевича, и он выдержал это испытание. Вспомните его письмо к 1-му Съезду Союза композиторов. Дмитрий Дмитриевич был в составе нашей делегации в США. Там ему задавали очень много провокационных вопросов, но он сумел дать политически верные ответы. Он давно себя готовил к вступлению в партию – это логическое завершение его жизненного пути.

т. МИРНЫЙ: Присоединяется к высказываниям товарищей. Рекомендует принять кандидатом в члены КПСС.

ПОСТАНОВИЛИ:

а) Рекомендовать партийному собранию принять тов. ШОСТАКОВИЧА Дмитрия Дмитриевича кандидатом в члены КПСС (принято единогласно).

СЛУШАЛИ:

Об организации открытого партийного собрания.

Тов. ФЕРЕ предлагает устроить 29 июня открытое партийное собрание со следующей повесткой дня:

Прием в партию Д.Д. ШОСТАКОВИЧА.

Об итогах учебного года в сети партпросвещения.

ПОСТАНОВИЛИ:

2. Принять предложение тов. ФЕРЕ.

СЛУШАЛИ:

3. Информацию тов. МИРНОГО о совещании секретарей партийных организаций Свердловского района.

ПОСТАНОВИЛИ:

Назначить на 6 июля закрытое партийное собрание со следующей повесткой дня:

Закрытое письмо ЦК КПСС о бдительности.

О членских взносах.

Организационные вопросы (освобождение т. ФЕРЕ от обязанностей Секретаря парторганизации. Довыборы члена партбюро).

СЕКРЕТАРЬ ПАРТБЮРО (подпись) (В.Фере)[286].

Для каждого кандидата процесс вступления в ряды КПСС был не одноразовой акцией, а долгим и многоступенчатым. После партбюро рекомендованного кандидатом в члены КПСС товарища принимает партсобрание. Срок кандидатского стажа занимает не менее одного года. По его прошествии партбюро собирается вновь и рекомендует кандидата уже к полноправному партийному членству. Только после этого партийное собрание окончательно принимает его в партию или решает продлить кандидатство на год, два и в крайнем случае отказывает в приеме. Затем весь этот процесс освящает районный комитет КПСС, где новому коммунисту наконец-то вручается партийный билет с индивидуальным номером. Путь долгий, но лиха беда начало. Точку невозврата Шостакович прошел 24 июня 1960 г. Не раньше и не позже. Эту дату следует внести жирным шрифтом не только в его номенклатурную, но и творческую биографию.

В семидесятилетней жизни Дмитрия Дмитриевича было много аномалий частного и особенного характера. Часто все получалось не «благодаря», а «вопреки». Процесс вступления в ряды КПСС также отмечен особенностями. Прежде всего полным отсутствием не только отдаленно и потенциально каверзных, но даже любых вопросов. Обычных для всех других кандидатов. Ведь 24 июня на трибуну свидетеля эпохи заступил не юноша, не молодой человек, а мужчина, которому было если еще не под шестьдесят, но оставалось всего лишь шесть лет до выхода на заслуженный отдых и пенсию. Его по законам подобных действ были просто обязаны спросить о многом и о многих. Состоял ли он в молодости в рядах ВЛКСМ (комсомола)? Нет? Тогда почему. Внятного ответа мы вряд ли бы услышали. Он рассказал об умершей в 1954 г. сорокапятилетней жене Нине Васильевне. А каково его семейное положение сейчас? Разве с 1956 г. он не женат на Маргарите Андреевне Шостакович? Живет ли он вместе с законной женой? Раздельно? Разведен? Тогда как это согласуется с моральным обликом коммуниста и с выездными документами, которые рассматривает комиссия ЦК КПСС? Почему в официальных анкетах он не числится разведенным? Как у него обстоят дела с возвратом ссуд и займов Музыкальному фонду СССР? Какие у него долги на настоящий момент? Чем занимаются его дети – дочь Галина и сын Максим? Они студенты? Работает ли отец над повышением их политико-просветительного образования? Могла возникнуть бездна и других вопросов по сюжетам в биографии кандидата. Например, о репрессированных советской властью близких родственниках. Реабилитированы ли они? Какая из двух сестер была когда-то арестована? Это у нее муж был графом, сыном царского сановника и племянником министра Императорского двора? Не графом, а бароном. Извините. Сестра не могла найти пролетария или крестьянина-бедняка? В теории и на практике во время подобных допросов кандидата можно было довести до истерики. Что часто и случалось. Автора этой биографии на выездных комиссиях Фрунзенского РК КПСС спрашивали, почему моя мама, вышедшая замуж за кубинца, не могла найти русского мужа. Не негр ли он? Мой отчим в то время был председателем секции музыки Союза писателей и деятелей искусств Кубы, эквивалентом председателя Союза композиторов. Преданным другом СССР и белым по расе. Нередко за каверзными вопросами стояли провокация, желание проверить интервьюируемого на стойкость. Товарищи по партии на подобных собраниях вели себя с коллегами так, как будто они орудовали на территории оккупированной страны с туземцами в роли врагов. Судя по сохранившейся стенограмме, которая только сегодня публикуется впервые, Шостаковича не просто пощадили, а отнеслись как к благородной девице на выпускном вечере. Не задели ни по одному анкетному пункту. Не задали ни одного неудобного вопроса. Явно, что была гласная или негласная установка не вспугнуть кандидата. Подушкой безопасности стали письменные рекомендации кандидату, написанные его заместителем по СК РСФСР Фере (фольксдойче и сыном расстрелянного в годы Большого террора невинного человека), многолетним бывшим и будущим секретарем партийного бюро композиторской организации Терентьевым и крупным музыкально-общественным деятелем Баласаняном, при Сталине заместителем председателя правительственного Комитета по радиовещанию и будущему заместителю ШДД по композиторскому союзу. Несмотря на все это, подтекст публичного допроса и мягкого благожелательного суда все-таки был очевиден. Достаточно того, что, идя на собрание, ШДД психологически готовился к экзекуции. Что не могло его не расстроить и с учетом его тонкой психической организации довести до нервного срыва. Ведь он знал свою подноготную, как никто. Но и современники, собравшиеся в узком кругу, также ее прекрасно знали.

24 июня Шостакович прошел точку невозврата. Забрать свое заявление о вступлении в ряды КПСС он не мог. Убедить товарищей отозвать свои рекоменданции тоже. Отмена решения партбюро обернулась бы скандалом. Неминуемо было бы разбирательство в отделах ЦК КПСС на Старой площади. Пойти на попятную не позволяла кандидату его совесть петербургского интеллигента и наследника революционно-демократических традиций русского освободительного движения XIX – начала XX в. Дезертирство потянуло бы за собой фиаско с приобретением дачи стоимостью 300 тысяч рублей да другого проекта, о котором следовало бы поговорить отдельно, – новой пятикомнатной квартиры в Доме композитора на улице Неждановой при одновременно подвешенном состоянии бериевской квартиры в Доме Министерства иностранных дел на Кутузовском проспекте, которую тоже хотелось бы сохранить. Ведь сохранит же, хотя бы и половину.

Версию этих судьбоносных в жизни нашего героя событий мы знаем из мемуарного мини-эссе Исаака Гликмана, опубликованного в его знаменитых «Письмах к другу» и помещенного вслед за письмом ШДД из Жуковки от 18 июля 1960 г. «В 20-х числах июня» (Гликман) ШДД приехал в Ленинград. В «двадцатых числах» обозначено весьма расплывчато. Тогда каждый день имел значение. Уточним. Если в пятницу 24 июня прошло историческое собрание, где Шостакович был рекомендован в кандидаты в члены КПСС, то приехал в Ленинград он в конце месяца. Например, в понедельник 27 июня. Не остановился, как обычно, в гостинице «Европейская». 28 июня Гликман посетил композитора на квартире его сестры Марии Дмитриевны (в первом замужестве фон Фредерикс). 29 июня ШДД позвонил Гликману и попросил его «немедленно прийти к нему». Приведем фрагмент из этого хрестоматийно известного свидетельства Исаака Давыдовича:

«Когда я мельком взглянул на него, меня поразило страдальческое выражение его лица, растерянность и смятение. Дмитрий Дмитриевич поспешно повел меня в маленькую комнату, где он ночевал, бессильно опустился на кровать и принялся плакать, плакать громко, в голос. Я со страхом подумал, что с ним или с его близкими произошло большое несчастье. На мои вопросы он сквозь слезы невнятно произносил: „Они давно преследуют меня, гоняются за мной…“ В таком состоянии я никогда не видел Дмитрия Дмитриевича. Он был в тяжелой истерике. Я подал ему стакан холодной воды, он пил ее, стуча зубами, и постепенно успокаивался. Примерно час спустя Дмитрий Дмитриевич, взяв себя в руки, начал мне рассказывать о том, что с ним случилось некоторое время тому назад в Москве. Там было решено по инициативе Хрущева сделать его председателем Союза композиторов РСФСР, а для того, чтобы занять этот пост, ему необходимо вступить в партию. Такую миссию взялся осуществить член Бюро ЦК по РСФСР П.Н. Поспелов».

К моменту этой трагической сцены случившийся некоторое время тому назад учредительный съезд композиторов РСФСР прошел без малого три месяца тому назад. Об этом сообщило большинство советских газет и передавали по радио. Для Гликмана, как и для подавляющего большинства соотечественников, никакой новости, а тем более тайны в этом не было. ШДД был избран первым секретарем правления (а не «председателем») нового союза 9 апреля. Он уже без малого три месяца официально трудился в этой должности, получая за это пять тысяч рублей в месяц. Проект создания СК РСФСР, как и других творческих союзов РСФСР, действительно курировали Бюро ЦК КПСС по РСФСР и один из его руководителей секретарь ЦК КПСС во вопросам культуры и искусства Петр Поспелов. Главное, другое. Если членство в КПСС было условием получения секретарского кресла, то вопрос о партийности ШДД был принципиально решен до начала апреля. До встречи с Хрущевым (о которой упорно умалчивали сам композитор, мемуарист, да и все авторы мемуаров, интервью, свидетельств и биографий). Если Поспелов и мог на чем-то настаивать, так это на выполнении композитором уже взятых на себя обязательств и договоренностей. Для этого существовал надежный механизм в лице стотысячной беспроцентной ссуды. Хотя ШДД был известен определенным брыканием, что часто было элементом торга. Он любил менять правила игры после того, как она началась. Гликман продолжает свой рассказ:

«Вот что говорил мне (текстуально) Дмитрий Дмитриевич в июньское утро 1960 года, в разгар „оттепели“: „Поспелов всячески уговаривал меня вступить в партию, в которой при Никите Сергеевиче дышится легко и свободно. Поспелов восхищался Хрущевым, его молодостью, он так и сказал – „молодостью“, его грандиозными планами и мне необходимо быть в партийных рядах, возглавляемых не Сталиным, а Никитой Сергеевичем. Совершенно оторопев, я, как мог, отказывался от такой чести. Я цеплялся за соломинку, говорил, что мне не удалось овладеть марксизмом, что надо подождать, пока я им овладею. Затем я сослался на свою религиозность. Затем я говорил, что можно быть беспартийным председателем Союза композиторов по примеру Константина Федина и Леонида Соболева, которые, будучи беспартийными, занимают руководящие посты в Союзе писателей. Поспелов отвергал все мои доводы и несколько раз называл имя Хрущева, который озабочен судьбой музыки, и я обязан на это откликнуться. Я был совершенно измотан этим разговором. При второй встрече с Поспеловым он снова прижимал меня к стенке. Нервы мои не выдержали, и я сдался“».

«Религиозность» Шостаковича? Это новость. Прежде чем закончить цитирование важного «свидетельства» Гликмана, приведем еще один бесценный, но, увы, забытый документ – опубликованную в мае 1939 г. программную статью Шостаковича «Композиторы в долгу перед безбожниками»:

«Я – человек советского поколения, и вопросы религии никогда не занимали никакого места в моей жизни. Родился я в 1906 г. в семье атеистов. В своей жизни был в церкви два-три раза: в тех случаях, когда всех гимназистов вели на торжественное богослужение по случаю начала и окончания учебного года. Уже тогда я очень неприязненно относился к религии.

Едва начав учение в школе, я понял, что „закон божий“ находится в непримиримом противоречии с остальными учебными предметами. Я часто задавал священнику, преподававшему „закон божий“ (кстати сказать, человеку очень тупому и ограниченному), „каверзные“ вопросы. Вместо того чтобы отвечать, поп краснел, пыжился, ругал меня и выгонял из класса. Поп мстил мне, проваливал на экзаменах по „закону божьему“. Помню, получил я двойку и был под угрозой исключения из школы. Мне предложили к осени сдать вторично экзамен по „закону божьему“.

Но произошла Великая Октябрьская социалистическая революция, ленинским декретом церковь была отделена от государства, а школа – от церкви, и экзамена по „закону божьему“ сдавать мне не пришлось.

С ранних лет я очень интересовался музыкой и, еще школьником, занялся музыкальным сочинительством.

Советские композиторы находятся в большом долгу перед безбожниками. Мы, композиторы, совершенно не участвуем в антирелигиозной пропаганде. А между тем давно уже пора поднять вопрос о серьезной творческой смычке между композиторами и работниками антирелигиозного фронта.

Церковь, великолепно зная о большом агитационном воздействии музыки, пользовалась и пользуется ею. На церковные хоры тратились и тратятся бешеные деньги. Самое богослужение театрализовано, имеет элементы музыкального представления, театра. И церковники, и сектанты прибегают к пению, музыке. Эффектное музыкальное оформление богослужений – не последнее из того, что привлекает людей в церковь.

Безбожники наряду с устройством музеев и лекций, изданием брошюр и массовой работой должны подумать о серьезном привлечении композиторов к своей работе. Пусть мы начнем хотя бы с частушек. Кстати, хороших антирелигиозных частушек почти нет. В большинстве случаев пристегиваются новые слова к старым, истасканным мотивам.

От частушки нужно будет постепенно переходить к более серьезным музыкальным жанрам. Подойдем к тому, что, овладев материалом, сможем „поставить в повестку дня“ вопрос о создании полноценной, серьезной, глубокой антирелигиозной оперы. Здесь дело будет уже не только за композиторами, но и за писателями, либреттистами.

К созданию антирелигиозной оперы следует отнестись очень серьезно. Тут не отделаешься шуточками и смешками по адресу церковников. Нам нужно могучими средствами музыкального искусства, очень понятного массам, раскрыть невежество и мракобесие людей церкви, контрреволюционное нутро многих из них, их подрывную работу по заданию врагов народа и иностранных разведок»[287].

Двадцать лет спустя Гликман продолжал рассказ композитора, ставшего за прошедшие два десятилетия религиозным:

«Рассказ Дмитрия Дмитриевича несколько раз прерывался моими взволнованными вопросами. Я напомнил ему, как он часто говорил мне, что никогда не вступит в партию, которая творит насилие. После больших пауз он продолжал: „В Союзе композиторов сразу узнали о результате переговоров с Поспеловым, и кто-то успел состряпать заявление, которое я должен как попугай произнести на собрании. Так знай: я твердо решил на собрание не являться. Я тайком приехал в Ленинград, поселился у сестры, чтобы скрыться от своих мучителей. Мне все кажется, что они одумаются, пожалеют меня и оставят в покое. А если это не произойдет, то я буду сидеть здесь взаперти. Но вот вчера вечером прибыли телеграммы с требованием моего приезда. Так знай, что я не поеду. Меня могут привезти в Москву только силком, понимаешь, только силком“.

Сказав эти слова, звучавшие, как клятва, Дмитрий Дмитриевич вдруг совершенно успокоился. Своим, как ему казалось, окончательным решением он как бы развязал тугой узел, стянувший его горло. Первый шаг был уже сделан: своей неявкой он сорвал готовившееся с большой помпой собрание. Обрадованный этим, я попрощался с Дмитрием Дмитриевичем и отправился в Зеленогорск, где снимала дачу моя матушка, и обещал на днях навестить отшельника. Однако он, не дождавшись меня, сам без предупреждения приехал 1 июля поздно вечером ко мне в Зеленогорск с бутылкой водки. Шел дождь. Дмитрий Дмитриевич выглядел измученным, вероятно, после бессонной ночи с ее душевными переживаниями.

Дмитрий Дмитриевич, едва переступив порог нашей хижины, сказал: „Извини, что так поздно. Но мне захотелось поскорее увидеть тебя и разделить с тобой мою тощищу“. Я тогда не знал, что эту грызущую его „тощищу“ он через несколько недель изольет в музыке Восьмого квартета и таким образом сумеет отвести душу.

Захмелев от выпитой водки, Дмитрий Дмитриевич заговорил не о фатальном собрании, а о могуществе судьбы и процитировал строку из пушкинских „Цыган“: „И от судеб защиты нет“. Слушая его, я вдруг с грустью подумал, не склонен ли он покориться судьбе, сознавая невозможность сразиться с ней и победить ее. К сожалению, так и случилось. Собрание, походившее на трагифарс, было организовано вторично, и Дмитрий Дмитриевич, сгорая от стыда, зачитал сочиненное для него заявление о приеме в партию»[288].

В «загадке» о вступлении Шостаковича в ряды КПСС 22–24 июня 1960 г. ничего тайного нет. Мистерию создали сам композитор и его верный друг, конфидент и биограф. Гликман вряд ли думал, что когда-то, относительно скоро, откроются архивы КПСС и протоколы заседаний партийного бюро и стенограммы открытых и закрытых партийных собраний объединенной организации Союза композиторов станут достоянием гласности. Вместе с материалами к ним. Какой бы лженаукой ни была «история КПСС» и какими бы лжеучеными ни были ее некоторые жрецы-конъюнктурщики и вульгарные карьеристы, но все-таки элементарные инструменты для фактического анализа у этой троюродной сестры Клио присутствовали. А именно документы с конкретными датами. В эмоциональном и действительно психологически напряженном, сценарно-кинематографичном, а по-человечески впечатляющем рассказе Гликмана о страданиях Шостаковича запутаны и замусолены прежде всего именно факты. Сделано это в первую очередь самим рассказчиком и главным «свидетелем» и одновременно фигурантом – Шостаковичем.

Нами документально установлены три даты. 22 июня 1960 г. партбюро решает созвать свое заседание по «делу Шостаковича». 24 июня 1960 г. Шостакович лично, своим голосом зачитывает свое заявление с просьбой о вступление в ряды КПСС, выслушивает рекомендации и выступления товарищей. На 29 июня 1960 г. назначено открытое партийное собрание, где Шостакович уже перед всеми коммунистами должен по второму разу зачитать то же заявление. Товарищи проголосуют, и тогда он окончательно будет сертифицирован кандидатом. Когда утром 27 июня 1960 г. ШДД приехал «Красной стрелой» в Ленинград, он уже фактически был кандидатом в члены КПСС. Не знать об этом он не мог от слова «совсем». Иначе все сделанное и сказанное, написанное и публично зачитанное им в его долгой жизни является одной сплошной выпиской из монументальной клинической истории болезни. Шостакович лично написал заявление, подписал свою очередную автобиографию, получил три рекомендации от коммунистов-композиторов. Пришел на собрание. Проговорил, пусть причесанную и подцензурную, историю своей жизни и творчества. Истерика, которую описывает Гликман, если и произошла, то не «до» печально-торжественного события, а «после» свершившегося факта. Тогда как расценивать этот провинциальный водевиль?

Каким образом это в своем, возможно, искреннем неведении описывает биограф? «В Союзе композиторов сразу узнали о результате переговоров с Поспеловым, и кто-то успел состряпать заявление, которое я должен как попугай произнести на собрании. Так знай: я твердо решил на собрание не являться». «Кто-то успел состряпать заявление»? Это – вечная тема в шостаковичеведении. В звездные часы его жизни всегда появляется анонимный «кто-то». Кто-то стряпает заявления Шостаковича, пишет за него его открытые и закрытые письма, публичные и кулуарные доклады, статьи, выступления, отзывы, интервью, приветствия, протесты, справки, ходатайства. Наконец, некролог на смерть Вождя. Нередко на его собственной печатной машинке. Проникал по ночам в кабинет в режимный дом на Можайском шоссе/Кутузовском проспекте с видом на правительственную трассу и стучал одним пальцем по клавиатуре. А подпись автора проставлял металлическим факсимиле, или автор, не ведая, что творит, сам расписывался в сомнамбулическом забытьи. Но в данном случае в свидетельстве Шостаковича все предательски разоблачает будущее время: «заявление, которое я должен как попугай произнести на собрании». Ложь! Точка. К моменту этого «признания» заявление уже было публично произнесено 24 июня 1960 г., удовлетворено, вшито в протокол и принято в производство. Или Шостакович считал заседание политбюро композиторской организации под названием «партийное бюро» игрой в бирюльки? Тогда он страдал амнезией. Или шизофреническим раздвоением личности. Или классическим оруэлловским двоемыслием. Я не я, и лошадь не моя. Или заявление зачитывал не он? Doppelgänger? Двойник? Шостакович – Гликману: «Но вот вчера вечером прибыли телеграммы с требованием моего приезда. Так знай, что я не поеду». Что значит «требование»? Уже 24 июня 1960 г. Шостакович прекрасно знал, что на 29 июня 1960 г. назначено партийное собрание. Телеграмма не могла быть для него никакой неожиданностью. Да и была ли такая телеграмма? Историкам она неизвестна. Протоколы партийной организации ее не зафиксировали. Вывод Гликмана наивен до предела: «Первый шаг был уже сделан: своей неявкой он сорвал готовившееся с большой помпой собрание». Опять блеф. На собрание явился. Ничего он не срывал. «Первый шаг» композитор сделал подачей заявления о вступлении в КПСС и скрыл все это от своего друга. В Москве об этом знали все кому не лень. Но Гликман отдыхал в Зеленогорске под Ленинградом, и, разумеется, его в известность никто не ставил. ШДД был его единственным источником информации. Нашел кому верить.

В этой истории доказуемая очевидность лишь в том, что 29 июня партийного собрания действительно не произошло. Причины этого в сохранившихся протоколах не отмечены. Думается, что готовилось массовое феерическое пропагандистское действо. В этом Гликман прав («с большой помпой»). С приглашением прессы, кинохроники, десятков, если не сотен гостей. Ведь собрание задумывали сделать открытым для общественности. Организовать в Москве подобное мероприятие в середине лета было очень трудно. В период дачных отпусков, санаторного отдыха композиторов, музыковедов и членов их семей на подмосковных дачах, в домах творчества, на Южном берегу Крыма или на Черноморском побережье Кавказа. Детей отправляли в пионерский лагерь под Рузой. Коротким и долгожданным летом московская композиторская публика занята решением других проблем. Трудно было бы собрать кворум на партийное собрание. Более половины членов парторганизации доказуемо отсутствовали в столице. Никакого резонанса от действительно всемирно-исторического события вступления в ряды КПСС ШДД не получилось бы. Поэтому собрание без шума перенесли на осень. Тем более что 5 июля ШДД выезжал в ответственную командировку в ГДР для работы над музыкой к кинофильму «Пять дней – пять ночей» о подвиге советских воинов по спасению сокровищ Дрезденской галереи. В выездной комиссии ЦК КПСС вдруг возник вопрос по поводу отсутствующей жены Маргариты Васильевны. А кто остается в заложниках? Ведь не домработница и шофер личного автомобиля. Но всем можно было спать спокойно. Шостакович уже считался коммунистом начиная с 24 июня. Это подтвердит то особое внимание, которое было ему оказано на встрече с Хрущевым и руководством партии 16 июля. Об этом говорит и тот факт, что 29 июля 1960 г. он, как полноправный член партии (хотя формально еще кандидат), выступил на партбюро парторганизации московских композиторов совместно с активом по вопросу итогов этой самой встречи руководителей партии и правительства с представителями советской интеллигенции. Предоставим слово стенограмме:

«Т. Шостакович.

Товарищи, мне мало остается добавить к выступлению Тихона Николаевича. Я хотел бы только поделиться своими впечатлениями потому, что имел счастье присутствовать на этой встрече представителей советской интеллигенции с президиумом Центрального Комитета и советским правительством.

Мне кажется, эта встреча имеет несомненно очень большое значение не только в том отношении, что она была очень сердечной, теплой, и очень близкой, по-родному встречей наших руководителей партии и правительства с представителями советской интеллигенции, но и потому, что на этой встрече было произнесено очень много важных и программных, в частности, для нас, композиторов, высказываний – и в речи М.А. Суслова, которая была напечатана, и в речи Н.С. Хрущева, о которой здесь Тихон Николаевич рассказывал.

[…] Несколько слов мне хотелось сказать композиторам – членам Союза композиторов. Как известно, некоторое время тому назад был создан СК РСФСР, объединяющий композиторов и музыковедов Российской Федерации. В декабре месяце мы должны провести 2-й Пленум Правления Союза композиторов Российской Федерации. Не могу скрыть от вас, что я нахожусь в состоянии большой тревоги по поводу предстоящего Пленума, ибо меня беспокоит, как мы будем отвечать партии и народу, чем мы ответим. Мы должны ответить своим творчеством. И мне бы очень хотелось, чтобы композиторы, коммунисты и беспартийные, очень подумали, как они, какими творческими достижениями встретят предстоящий Пленум Правления РСФСР. Пользуясь возможностью выступить здесь перед расширенным Партбюро, я очень прошу Вашей помощи нашему Союзу, помощи творчеством. Мы собираемся провести Пленум Правления под общим лозунгом „Ленин, Партия, народ“. И мы очень ждем произведений, овеянных этой идеей, и очень просим нашему Союзу всячески помочь.

На встрече, о которой рассказывал Тихон Николаевич, много говорилось о современности в нашей работе, много говорилось, что мы – художники, в частности композиторы, являемся первыми помощниками партии в великом деле строительства коммунизма. И как же нам, славному отряду советской интеллигенции, советским музыкантам не ответить на этот высокий призыв Партии по созданию произведений, посвященных нашей современности! Наша современность богата сюжетами, богата событиями, богата необыкновенным ходом вперед всей нашей культуры, промышленности, хозяйства, всей нашей страны, и уходить от этого, замыкаться в какие-то свои интимные переживания или в прошлое, – нельзя. Лично я это очень хорошо понял, будучи на встрече руководителей партии и правительства.

Я хотел бы сказать, что в свой ближайший творческий план ставлю своей задачей написать произведение, которое как-то отвечало бы тем очень серьезным призывам партии, которые были высказаны о создании произведений о современности»[289].

Обтекаемо, гладко. При этом ни одного килобайта конкретной информации. За годы и десятилетия в школе политического воспитания оратор научился хранить партийную и государственную тайну. Под нее в отдельные периоды советской истории могло попасть любое слово. В своем отчете об этом собрании газета «Советская культура» дословно процитировала слова Шостаковича о роли музыкальной критики и о планах проведения в декабре ленинско-партийного пленума российского союза.

Наконец период летних отпусков закончился. Композиторы и музыковеды потянулись домой, в столицу. В среду 14 сентября состоялось долгожданное собрание, на котором Шостакович был окончательно принят кандидатом в члены КПСС. Это стало легализацией его статуса. В действительности же для посвященных он имел этот статус начиная с 24 июня.

«К протоколу прилагается стенограмма.

ПРОТОКОЛ № 8

открытого партийного собрания объединенной

парторганизации московских композиторов

14 сентября 1960 г.

На учете в парторганизации 119 членов партии и 2 кандидата КПСС, 71 беспартийный член Союза композиторов СССР.

Отсутствовало 30 членов, кандидатов партии, из них по уважительным причинам 22 чел., по неуважительным причинам 8 чел.

В президиум избраны: т.т. Хачатурян А.И., Кабалевский Д.Б., Молчанов К.В., Соловьева – зав. Отделом культуры МК партии, Тищенко А.А., Аксюк С.В., Рябинин А.В. – секретарь Свердл.[овского] райкома партии, Ю.А. Шапорин.

Председатель собрания – А.И.Хачатурян.

Секретарь – А.А.Тищенко.

Повестка дня:

1. Прием в кандидаты КПСС Д.Д. Шостаковича.

2. О роли советских композиторов и музыковедов в коммунистическом воспитании трудящихся.

1. С л у ш а л и: Заявление Д.Д. Шостаковича и его анкетные данные

(А.А. Тищенко).

Рекомендации т.т. Фере, Баласаняна и Терентьева докладывает А.А. Тищенко. Зачитывает единогласное решение партийного бюро – рекомендовать т. Шостаковича Д.Д. к принятию в кандидаты КПСС. Тов. Шостакович рассказывает автобиографию.

Высказались: тов. Фере, Хачатурян, присутствующий на собрании гость из Чехословакии – коммунист-композитор В.Добиаш (член ЦК КПЧ).

тов. Шостакович – поблагодарил участников собрания за оказанное ему доверие.

2. С л у ш а л и: „О роли советских композиторов и музыковедов в коммунистическом воспитании трудящихся“ (выступление Д.Б. Кабалевского).

Выступили: Д.Д. Шостакович, зачитана телеграмма от тов. Хренникова, тов. Рябинин, Жарковский, А.Хачатурян, Хозак.

Проект резолюции зачитывает В. Белый».

Таковы сухие строки протокола. Они лаконичны и не раскрывают никаких подробностей события. Все это мы уже знали с 24 июня. Обратимся к подробной стенограмме собрания, которая также ждала своей публикации долгих шесть с лишним десятилетий.

«CТЕНОГРАММА

ОТКРЫТОГО СОБРАНИЯ ОБЪЕДИНЕННОЙ ПАРТИЙНОЙ ОРГАНИЗАЦИИ

СОЮЗА КОМПОЗИТОРОВ

14 сентября 1960 года

тов. ТИЩЕНКО А.А

Товарищи!

Собрание, которое мы проводим сегодня, – большое событие в жизни нашей парторганизации.[…]

тов. ХАЧАТУРЯН А.И.:

Позвольте продолжить собрание. Мне поручили председательствовать на этом собрании. Как сказал уже А.А. Тищенко, у нас сегодня очень важные и большие вопросы на повестке дня – это вопрос о нашем участии в коммунистическом воспитании советского народа и второй вопрос – о приеме Д.Д. Шостаковича. Позвольте объявить наше собрание открытым.

Первый вопрос – прием в кандидаты в члены партии Д.Д. Шостаковича. Слово имеет тов. Тищенко А.А.

тов. ТИЩЕНКО А.А.

Летом этого года Д.Д. Шостакович подал заявление о приеме его в партию. Разрешите мне зачитать это заявление.

(зачитывает)

Основные данные на Д.Д. Шостаковича (читает).

Рекомендации. Имеется три рекомендации: т.т. Фере, Баласаняна и Терентьева (зачитываются).

Партийное бюро рассматривало этот материал на заседании от 24-го июня. Произошли некоторые события, в силу которых в течение летнего периода не удалось провести общего партийного собрания. Вопрос рассматривался очень обстоятельно. Весь протокол вряд ли необходимо читать.

Решение такое: (читает). Вот основной материал о приеме Д.Д. Шостаковича.

тов. ХАЧАТУРЯН:

Товарищи, будут ли вопросы к Дмитрию Дмитриевичу или попросим рассказать автобиографию.

Тов. ШОСТАКОВИЧ Д.Д.

Товарищи, вероятно я долго не задержу ваше внимание, потому что моя автобиография не отличается значительными событиями, которые следует перечислить.

Я бы хотел поделиться основными вехами моей довольно долгой жизни: родился я 25 сентября 1906 года в Ленинграде.

Отец – Д.Б. Шостакович был служащим. По специальности инженер-химик и до самой своей смерти, которая произошла в феврале 1922 года, работал сотрудником очень видного русского ученого Менделеева. Моя мать С.В. Шостакович была первое время домашней хозяйкой, воспитывала 3-х детей. Она училась в Петербургской консерватории, но, выйдя замуж, отдала все свои силы воспитанию своих детей, бросила учение, однако, она была очень хорошим педагогом для начинающих ребят и она для всех нас троих детей была первой учительницей. Моя мать скончалась в ноябре 1955 года.

Когда она начала меня учить музыке, я стал делать быстрые успехи и даже более быстрые, нежели этого ожидали. Поэтому решено было меня показать специалисту и выяснить, можно ли музыку сделать своей специальностью. Я был показан тогда А.К. Глазунову, который горячо одобрил намерение моих родителей и мое пойти по музыкальной части. Я очень рано поступил в Ленинградскую консерваторию – мне было 13 лет. В то время можно было поступать в консерваторию без средней школы.

Поступил я в консерваторию в 1919 году. Учиться было трудно, время было тяжелое, было голодно, холодно. Я учился также и в средней школе, которую окончил своевременно. В консерватории учился я по двум специальностям – по фортепиано и композиции.

По окончании консерватории я все время занимаюсь творческой работой. Фортепиано забросил в начале 30-х годов, но еще до последнего времени выступал в качестве исполнителя своих сочинений.

Я в этот сегодняшний очень ответственный момент и день своей жизни очень хочу помянуть добрым словом моих родителей, которые воспитали во мне большую любовь к народу, воспитали во мне чувство долга перед народом и если у меня что есть хорошего в моей общественной работе, то этим я обязан моим родителям, которых считаю долгом здесь помянуть самым добрым словом.

Я сочинял много и думаю, что многие здесь присутствующие товарищи в курсе моих сочинений, в курсе того, что я написал.

Я много работал, не всегда может быть удачно, и как общественный деятель. Работал в Ленинградском Союзе композиторов, был членом президиума. Был членом президиума Союза композиторов СССР, сейчас секретарь Союза композиторов СССР и первый секретарь Союза композиторов РСФСР.

Вся моя работа и деятельность всегда проходила под руководством Коммунистической партии Советского Союза, чьи указания я считал для себя обязательными и в силу своих способностей и возможностей старался их выполнять. Я радуюсь, что я являюсь членом Союза советских композиторов, советским музыкантом, представляющим самую передовую музыкальную культуру во всем мире. Я много ездил по всяким зарубежным странам и чем больше езжу, тем больше убеждаюсь, что наша советская музыкальная культура является самой передовой, самой прогрессивной, самой гуманистической во всем мире. В этом большая заслуга нас – советских композиторов, а главное – большая заслуга Коммунистической партии Советского Союза, которая так любовно, бережно, тщательно помогает нам быть честными слугами своего народа, и которая оказывает нам высокое доверие, называя нас своими помощниками в деле коммунистического воспитания народа.

Я, конечно, сегодня несколько взволнован и говорю довольно беспорядочно. Однако если есть вопросы по моей биографии, то я на них охотно отвечу. Хотелось бы кратким, может быть, несколько беспорядочным словом закончить тем, что я счел для себя необходимым вот уже на 54-м году вступить в ряды Коммунистической партии Советского Союза. Ваше дело решить, в какой степени вы сочтете это возможным такое мое горячее желание.

тов. ХАЧАТУРЯН:

Товарищи, если нет вопросов к Дмитрию Дмитриевичу, то мы перейдем к выступлениям. Позвольте предоставить слово В.Г. Фере.

тов. ФЕРЕ В.Г.

Дорогие товарищи, я написал рекомендацию Дмитрию Дмитриевичу и тем не менее я попросил слово для выступления в момент, когда мы принимаем его в партию и попросил для того, чтобы в своем выступлении подчеркнуть, что приход в партию Дмитрия Дмитриевича является, на мой взгляд, абсолютно закономерным явлением, абсолютно неизбежным результатом всей его жизни, деятельности и творческого пути.

Вы помните вероятно слова В.И. Ленина – цитирую не точно, по памяти, что каждый специалист придет к признанию коммунизма и марксизма своим путем, придет к познанию марксизма через данные своей науки и специальности, и я глубоко убежден, что Д.Д. Шостакович прежде всего пришел к коммунизму, пройдя весь свой творческий путь.

Как вы знаете этот творческий путь, как путь всякого большого художника, был не легким, трудным и не всегда прямолинейным и у Д.Д. Шостаковича, как и у всякого большого художника, были срывы и неудачи, были отклонения в сторону от прямого пути, но, как мне думается, это всегда было целеустремленно. Если отбросить увлечения молодости, такие произведения как опера „Нос“, как балет „Светлый ручей“, то мне кажется, что все произведения Шостаковича были направлены на служение народу.

Вслед за 1-й симфонией, в которой выразился дух молодежи, того поколения, к которому принадлежит и сам Шостакович, его 2 симфония была посвящена Октябрю. Правда, может быть, это было не совсем верное воплощение темы, но вспомним, что это было одно из первых произведений советского композитора в крупной форме, посвященное важной теме. Следующая 3-я симфония был первомайской симфонией, и она была целиком и единодушно принята музыкальной общественностью. Вспоминая ее, я глубоко убежден, что и в этом произведении есть те ростки будущего могучего таланта Шостаковича и зарождение тех гуманных идей, которые имеются в дальнейших произведениях Шостаковича.

Мне хочется поэтому и в связи с этим вспомнить указание Н.С. Хрущева в его статье „За тесную связь литературы и искусства с жизнью народа“, что и в тех произведениях, которые подлежат критике, надо уметь находить и хорошие черты и сейчас в выступлении тов. Суслова на встрече с деятелями литературы и искусства были сказаны слова, обращенные к критике, как надо поддерживать хорошее.

Задача наших музыковедов, которые будут исследовать творчество Шостаковича, искать и увидеть в 3-й симфонии все то положительное, что привело к вершине его творчества.

Одним из замечательных, весьма положительных свойств Шостаковича, как человека, как композитора, как художника и даже, если хотите, гражданина, является умение по-настоящему слушать и воспринимать критику.

Как вы знаете, т. Шостакович в своем творческом пути слышал не только славословие, но и очень суровую критику. Иногда справедливую, – а иногда и несправедливую и даже несправедливую тогда, когда она исходила из самых авторитетнейших инстанций. Я говорю это вот почему. В постановлении 1948 года были и моменты субъективной оценки, наносных суждений, которые были к нашей большой радости музыкантов, сняты постановлением ЦК партии в 1958 году. Нужно было быть очень глубоко сознательным человеком, чтобы сквозь эти несправедливые суждения постановления 1948 года, пережить объективно, этому человеку, всегда, как мне кажется, с юных лет стремившегося служить народу, пережить то, что он был причислен к антинародному направлению, и мне кажется, что Шостакович, как общественный деятель и советский музыкант, показал, что это субъективное суждение не помешало ему абсолютно правильно выполнять великие и основополагающие идеи постановления 1948 года о народности, демократичности и т. д. и свидетельством этого является его выступление на Первом съезде композиторов, которое было зачтено в виде письма.

Мне кажется, что его выступление очень умное и правильное свидетельствовало о верном понимании и осознании им этих великих и основных идей, заложенных в постановлении ЦК партии 1948 г. Мне даже кажется, что это его письмо свидетельствовало о том, что он в тот момент стоял на партийных позициях и уже в тот момент вел себя как будущий коммунист. Свидетельством правильного понимания и отношения к постановлению 1948 года явилась его всё дальнейшее творчество, вдохновенное „Песня о лесах“, 10-я симфония и „Праздничная увертюра“. Критика говорила, что Шостакович отказался от разных особенностей своего языка. Это совершенно неверно. Шостакович – композитор многогранный, многосторонний и мне думается, что в „Песне о лесах“ с первых тактов можно узнать именно Шостаковича, а не другого композитора. И то, что он не отказался от основ своего творческого почерка и музыкального языка, свидетельствуют его другие произведения. Хотелось сказать перед его вступлением в партию, о его 10-й симфонии. Вокруг нее разыгралась большая дискуссия и были споры. Но одно несомненно, что 10-я симфония – это тоже глубокое раздумье музыканта – философа о мировых судьбах и я глубоко убежден, что такое произведение могло родиться и появиться только у нас в Советском Союзе и это тоже в результате самых гуманистических идей, противостоящих буржуазно-капиталистическому искусству, – модернистскому, формалистическому, додекафоническому и т. д.

Позвольте мне немного больше высказаться по поводу приема Д.Д. Шостаковича в партию, потому что, мне думается, что сегодня мы являемся свидетелями события большой значимости.

Мы все чрезвычайно высоко ценим 11-ю симфонию, потому что, действительно, это вероятно есть вершина творчества Д.Д. Шостаковича, где он со всей силой своего таланта и дарования, сумел так передать события революционные и переживания народа, а также военные события 1905 года, что, несмотря на сложность языка этого произведения, оно оказалось доступным восприятию самых простых слушателей. Я был свидетелем исполнения этого произведения не только в Большом зале, но и во дворцах культуры, а сейчас, час назад, я имел счастье прослушать короткое произведение Шостаковича. Оно длится полторы минуты и называется „Огонь вечной славы“. Это произведение предназначено для открытия памятника в Новороссийске погибшим морякам. Это произведение будет записано и звучать из памятника. Это произведение, длящееся всего полторы минуты, является, с одной стороны, большим талантом Шостаковича, а с другой – свидетелем того, что он всегда старается своим творчеством служить народу.

Я сказал, что вступление Д.Д. Шостаковича в партию является событием большого значения. Почему? Потому что приход одного из выдающихся композиторов современности в ряды коммунистической партии, говорит об очень многом. О чем это говорит? Это говорит о том, что лучшие художники нашего времени видят настоящую правду только в великих животворящих идеях марксизма-ленинизма. Это говорит о том, что лучшие художники нашего времени не мыслят свою творческую работу вне рядов коммунистической партии.

Поэтому сегодня, принимая Д.Д. Шостаковича в партию, а я убежден, что мы его примем в партию, хочется пожелать ему, чтобы его вступление в партию послужило толчком к расцвету его дарования, его таланта и хочется думать, что основным партийным поручением, когда он будет в рядах партии, будет прежде всего его творческая работа и создание новых произведений, где бы он со всей силой своего таланта воспевал величие нашего народа, нашей партии и героические подвиги нашего советского народа. (Аплодисменты.)

тов. ХАЧАТУРЯН:

У нас в зале находится известный чешский композитор – председатель Союза композиторов Чехословакии Вацлав Добиаш. Узнав, что Д.Д. Шостаковича принимают в партию, он выразил желание прийти сюда и просит сейчас слова.

(Аплодисменты.)

тов. ДОБИАШ (Чехословакия):

Когда человека принимают в партию – это не только его большой день, не только важный день для партии. Это добрый день для всех людей. Когда принимают человека в Коммунистическую партию, у которого его талант, его творческая работа уже вошли прямо в жизнь народа, его культуру, которая вышла далеко за границы культуры всех народов, это прямо исторический день! Я счастлив, что я сегодня здесь, дорогой Дмитрий Дмитриевич Шостакович!

У всех чехословацких музыкантов сегодня прекрасный вечер. Вы ославили этот день.

(Аплодисменты.)

Я желаю тебе, дорогой т. Шостакович, от нас всех много радости, счастья в жизни, много, много славных успехов. Успех композитора – это не только успех одного народа, это успех всех прогрессивных людей всего мира. Что значит успех советских людей? Я много раз видел за границей Чехословакии, мы видели с вашими друзьями в Канаде, что значит искусство Советского Союза, какая гордость быть членом Коммунистической партии.

Да здравствует эта партия Владимира Ильича Ленина. Да здравствует Коммунистическая партия Советского Союза – наша одна голова, одно сердце.

Тов. ХАЧАТУРЯН:

Я хочу воспользоваться своим правом и сказать два слова. Товарищи, как сказал только что наш уважаемый гость и коллега, сегодня – большой день и добрый день. Мы принимаем в великую Коммунистическую партию Д.Д. Шостаковича. О Шостаковиче можно говорить очень много. Вместе с тем всё, что бы ты ни сказал, нам будет все известно и вроде ты говоришь не очень свежие вещи. Я уверен, что каждый из сидящих здесь очень много думал о Шостаковиче. Все думают, каждый по-разному, но думают обязательно. Почему думают? Мне кажется, что Шостакович так или иначе своим творчеством и своим существом будирует сознание и заставляет думать.

Можно с ним согласиться, можно не согласиться, но все ровно он заставляет думать. Это – великая вещь… Это большое счастье для него и нам можно ему позавидовать.

Мне хочется сегодня говорить о его грандиозном творческом пути, о его сочинениях. Сидя в президиуме, я вспоминал, каким Д.Д. Шостакович был за то время, как я его знаю, за 27 лет, до войны, его творческий облик, его личность во время войны, все его поведение в Ленинграде, после Ленинграда, в условиях эвакуации. У него были испытания большой жизненной сложности, его фантастический труд, я бы сказал, затем после войны и опять-таки его поведение, его труд, его поведение в общественной жизни. Кто знал его лично в быту, тот может сказать, что Дмитрий Дмитриевич удивительно цельная натура.

Напомним то время, когда он воспринимал критику. Всякую критику очень трудно и тяжело воспринимать и, тем не менее, как мужественно воспринимал ее Дмитрий Дмитриевич. Он ее правильно воспринимал и каковыми оказались результаты мудрого восприятии мы видим в последующих и нынешних его сочинениях.

Я бы хотел вспомнить, как Дмитрий Дмитриевич ведет себя как гражданин, как патриот, как представитель Союза композиторов заграницей. Где бы он ни был, он является примером того, каким должен быть советский художник за рубежом, в особенности в буржуазных странах, в частности, в своей последней поездке в Америку, когда он ходил, как и полагается советскому человеку, гордо, с поднятой головой, смело отвечал на все вопросы, смело отпарировал всякие козни в отношении советского человека. Можно было бы и дальше перечислять в том же духе.

И последние его годы – все его творчество, его поведение, его общественное поведение, то, что он возглавляет Союз Российской Федерации и один из тех, кто возглавляет Союз композиторов СССР, вся его государственная и политическая работа, – все это говорит о том, что с большими трудностями и противоречиями развилась в конце концов эта гармоническая натура. Я говорю это потому, что его приход в партию абсолютно естественен, и все мы должны радоваться этому и приветствовать. Радоваться за него, за то, что он вступил в великую коммунистическою партию, радоваться за то, что он вступает в нашу семью. Наша партийная организация приобретает (а я надеюсь, что мы его изберем членом партии) товарища, который значительно поднимет уровень и вес нашей организации.

Я не хочу задерживать вашего внимания. Я хочу выразить пожелание (не знаю, сумею ли я это выразить), здесь товарищи говорили и мне хочется зацепиться за тезис – за логическое развитие художника и личности. Мне хочется, чтобы то движение Д.Д. Шостаковича, которое было в течение 20 лет, продолжалось и дальше.

Великая честь для советского художника служить своему народу. Мы все низко кланяемся своему народу и хотим снискать уважение, любовь и дружбу своего народа. В этом движении т. Шостакович добился очень многого. Я думаю, что он не остановится на достигнутом и будет двигаться дальше и заслужит еще большую любовь, еще большее уважение и еще больше сделает для народа, который нас воспитал и вырастил.

Я приветствую Дмитрия Дмитриевича с сегодняшним днем!

Какие предложения будут? Есть желающие выступить? – Нет. Есть предложение – утвердить решение партийного бюро. Кто за то, чтобы утвердить решение партийного бюро о принятии в кандидаты в члены КПСС Д.Д. Шостаковича прошу поднять руки.

Кто против? – Нет. Кто воздержался? – Нет. Принято единогласно.

тов. ШОСТАКОВИЧ Д.Д.:

Товарищи, горячо благодарю всех вас, здесь собравшихся на мой торжественный день. Особенно горячо благодарю т.т. Баласаняна, Терентьева и Фере, которые сочли возможным дать мне рекомендацию для вступления в ряды КПСС. Я приношу свою благодарность нашему партийному бюро, которое вынесло мое дело на ваше широкое обсуждение. Горячо благодарю за доверие, которое вы мне оказали, проголосовав за мое вступление в ряды КПСС.

В заключение мне хотелось бы сказать, что я приложу все силы свои чтобы оправдать ваше высокое доверие. Буду стараться лучше работать и мне в этом будет помогать наша партийная организация.

Сердечное вам спасибо. Желаю вам больших творческих успехов, здоровья и счастья в жизни. (аплодисменты) […]»[290].

По-особенному гладко собрание прошло из-за присутствия десятков беспартийных граждан. Это была говорливая публика, не связанная партийной дисциплиной. Встретились и зачитали парадные речи под невидимым, но ощутимым дулом цензуры, как партийно-государственной, так и добровольной самоцензуры. Вновь не было задано ни одного, даже самого безобидного, вопроса. Не прозвучало ни одного спонтанного выступления в прениях. Ни малейшей двусмысленной реплики. Только озвученная ШДД собственная ортодоксальная биография да выступления Хачатуряна и чехословацкого гостя Добиаша плюс ответная речь Шостаковича. Голосование, разумеется, открытое, поднятием рук. Демократической эту процедуру никак не назовешь. Однако все требования устава КПСС были строго соблюдены. Новость о том, что Шостакович стал кандидатом в члены КПСС, разлетелась по стране и по миру. На следующий день об этом раструбила газета «Правда»:

«[…] На этом собрании состоялся прием кандидатом в члены КПСС Д. Шостаковича. Выступая перед коммунистами. Д. Шостакович, в частности, сказал:

– Я рад, что я работник композиторской организация нашей страны, что я представляю самую передовую, самую гуманистическую музыкальную культуру в мире, культуру Советской страны. Я надеюсь всем своим творчеством оправдать высокое звание коммуниста.

Собрание единодушно приняло Д. Шостаковича кандидатом в члены КПСС» [291].

Ровно через год, к концу лета 1961 г., для кандидата в члены КПСС тов. Шостаковича истекал испытательный срок, определенный уставом КПСС и необходимый для его вступления полноправным членом в ряды КПСС. Любой объективный наблюдатель мог сделать вывод о том, что прошедший год молодой коммунист прожил и отработал на «отлично». Справился со всеми партийно-государственными заданиями как внутри страны, так и за рубежом. Но в жизни партии прошли важные события. Были опубликованы проекты новых Программы и Устава КПСС. Принято решение о созыве очередного XXII съезда КПСС. Партийный конгресс должен был принять программу развернутого строительства коммунизма. Старое заявление ШДД о приеме в партию морально устарело. Как старя пожелтевшая газета. Нужно было срочно писать новое заявление. Что и было сделано молодым коммунистом 29 августа 1961 г. Он пишет:

«11 сентября 1960 г. объединенной партийной организацией Московских композиторов я был принят кандидатом КПСС. Сейчас заканчивается мой кандидатский стаж. За прошедшее время я почувствовал еще сильнее, как мне необходимо быть в рядах Коммунистической партии Советского Союза. В своей общественной и творческой работе я повседневно ощущал руководство партии и прилагал свои силы для того, чтобы оправдать доверие партии, народа и своих товарищей по Союзу советских композиторов. Во всей моей деятельности имеется немало недостатков, но партия помогала, помогает и будет помогать мне их преодолевать и исправлять.

Прошедший год явился годом огромных достижений партии и советского народа по строительству могущества и процветания нашей Родины, по борьбе за мир и счастье народов. Вся наша страна великими трудовыми и творческими успехами встречают XXII партийный съезд. Я прошу принять меня в ряды Коммунистической партии Советского Союза, чтобы в рядах партии я мог бы принимать самое активное участие в строительстве коммунизма.

Я даю торжественное заверение, что приложу все свои силы, чтобы оправдать ваше доверие, дорогие товарищи коммунисты.

Д. Шостакович»[292].

Об этом документе Хентова напишет: «Заявление занимает почти полторы страницы – и просьба, и исповедь, и отчет, и клятва»[293].

7 сентября партийное бюро объединенной организации московских композиторов собирается на свое закрытое заседание. Перед нами очередной официальный протокол:

«ПРОТОКОЛ № 6

Заседания партийного бюро объединенной организации

московских композиторов

от 7 сентября 1961 г.

Присутствовали: т.т. Тищенко, Хренников, Любан, К. Хачатурян, Савинцев, Терентьев, Шумская, Смысловская, Мирный, Щепалин, Шостакович, Прожейко (РК КПСС).

Повестка дня

I. Прием в ряды КПСС т. Шостаковича Д.Д.

II. О выборах делегата на XX районную партконференцию Свердловского р-на г. Москвы.

I. С л у ш а л и.

а) Заявление Д.Д. Шостаковича о приеме его в ряды КПСС.

б) Биографические и анкетные данные

в) Рекомендации т.т. Фере В.Г., Любана И.И., Терентьева Б.М.

Докладывает А.А. Тищенко.

Высказались:

Т. Хренников – Всем нам отлично известен весь жизненный и творческий путь Д.Д. Шостаковича, его замечательные человеческие качества и качества общественного деятеля. Его прием в партию для всех нас – большая радость и мы счастливы, что он будет работать вместе с нами, в нашей партийной организации, это очень укрепит ее авторитет.

Рассказывает случай о пресс-конференции в США, на которой Д.Д. Шостакович, в то время беспартийный, показал себя как истинный коммунист, до конца преданный делу партии.

т. Терентьев – Отметил принципиальность, глубокую человечность и скромность Д.Д. Шостаковича, его пребывание в рядах партии считает естественным и закономерным.

т. Любан – Д.Д. Шостакович – пример скромности, партийной сознательности и партийной совести, он обладает уже всеми качествами человека коммунистического общества. Его вступление в партию укрепляет ряды музыкантов-коммунистов.

т. Щепалин – Работая совместно с т. Шостаковичем и под его руководством, мы многому учимся у него. Полностью поддерживаю предложение о его приеме в ряды КПСС.

П О С Т А Н О В И Л И: Рекомендовать партийному собранию принять кандидата КПСС Д.Д. Шостаковича в члены коммунистической партии Советского Союза.

(Принято единогласно)»[294].

Церемония прошла по упрощенной и ускоренной процедуре. О недоступной на момент работы над этой номенклатурной сагой Шостаковича его неизвестной нам партийной автобиографии (потеряли счет какой именно) С.М. Хентова писала еще при Л.И. Брежневе. Автор обильно процитировала документ, заметив, что «еще более объемна и красноречива автобиография, в которой подробное изложение фактов прерывается такими словами». ШДД свидетельствовал:

«В своей творческой работе я стараюсь быть верным слугой партии и народа. За свою многолетнюю жизнь я написал много сочинений, и, пока есть силы, буду работать и дальше. Несколько дней тому назад я закончил свою Двенадцатую симфонию, которую посвящаю памяти Владимира Ильича Ленина. В своей творческой работе я всегда руководствовался вдохновляющими указаниями Коммунистической партии. Искусство должно служить народу, должно быть проводником и пропагандистом самых передовых идей нашего замечательного времени – эпохи построения коммунизма…» Продолжая излагать партийную исповедь композитора, Хентова заметила, что «с искренней прямотой, словно разговаривая с внимательным собеседником, Шостакович указывает» следующее: «Думается мне, что я являюсь не только свидетелем великой работы нашей партии. Мне кажется, что, хоть и в малой степени, я являюсь и участником этой великой работы. Как мне кажется, моя творческая и общественная работа дает мне право так думать». Он был прав. Он был участником партийных дел с того момента, когда был включен в комиссию Политбюро по граммофонным пластинкам в 1933 г. Характеристику своей общественной и творческой жизни ШДД заключает в автобиографии таким выводом: «В течение всей своей жизни я являюсь свидетелем роста могущества и благосостояния моей Родины. Я являюсь свидетелем того, что у нашей партии главная забота – это счастье нашего народа, это расцвет нашей промышленности, нашей культуры. Партия, созданная великим Лениным, строит коммунизм и приближает наш народ, все человечество к прекрасному будущему, о котором мечтали самые лучшие представители человечества»[295].

После этого заседания все члены партбюро вместе с Шостаковичем направились на закрытое партийное собрание. В зале собралось 95 человек. В президиум избраны: Хренников, Хачатурян, Мурадели, Иванов Г.А. (из райкома КПСС), Смысловская, Шостакович, Тищенко, Кабалевский. Председателем – Хренников. Обсуждают опубликованный проект Программы КПСС, который обещал советским людям построение основ коммунистического общества при жизни нынешнего поколения. В ходе обсуждения с большой речью выступил Шостакович. Он, в частности, сказал:

«[…] Мне бы хотелось поделиться с вами своими мыслями о нашей роли – роли советских композиторов, как помощников партии в великом деле строительства коммунизма. Мы уже сегодня слышали и читали, когда была опубликована программа, что рабочий день у нас в нашей стране будет самым коротким и наши трудящиеся получат большой досуг, будет больше свободного времени, чем у трудящихся капиталистических стран. Этот самый досуг нужно заполнить и наша первейшая обязанность сделать так, чтобы трудящиеся заполнили бы свой досуг культурно интересно и занимательно.

Проект программы предусматривает большое развитие нашей художественной самодеятельности. Мне думается, что обязанность наших советских композиторов – это на будущие времена каждому члену нашей организации, каждому композитору, каждому музыковеду помогать развитию художественной музыкальной самодеятельности. Я вам напомню сравнительно далекое прошлое, когда такие наши замечательные писатели, как Фадеев, Ю. Либединский, А. Сурков и другие советские выдающиеся писатели вели литературные кружки и вели потому, что это было потребностью их души, их сердца, они без этого не могли жить. Немало талантливых писателей и поэтов вышло из литературных кружков […]. Почти все писатели того времени отдавали свой труд этому замечательному делу. В росте советской литературы большая заслуга этих товарищей, которые так много отдали внимания работе с литературными кружками на фабриках и заводах, учебных заведениях и т. д.

Мне кажется, что это замечательная традиция, которая была довольно долгие годы. Это было в 20–30-е годы и это нам, композиторам надо бы вспомнить. В Устав Союза композиторов более четко и убедительно ввести пункт о том, что члены организации обязаны помогать развитию художественной самодеятельности, ибо если мы этого делать не будем, то к этому делу протянутся иные, даже грязные руки, протянутся руки разного рода дельцов. Сейчас у нас создаются какие-то маленькие ансамблики, джазики, которые развращают вкусы нашей молодежи, которые прививают ей чуждую идеологию. Когда-то М. Горький сказал, что от хулиганства до фашизма – один шаг. И тут мы не можем стоять в стороне и не обращать внимания на разлагающее влияние джазиков и ансамбликов, которые, повторяю, развращают нашу молодежь. Это нам нельзя выпускать из своего поля зрения. Это наш прямой партийный, советский, композиторский долг.

Товарищи, для того чтобы нам построить программу строительства коммунизма, нам необходим мир. Наше творчество создало немало произведений, посвященных этой благородной задаче борьбы за мир.

Мне кажется, что мы никак не должны забывать и о том, образно выражаясь, что все-таки немного пахнет порохом в воздухе со стороны капиталистических стран. Нам известно, что они бряцают оружием и грозят развязать войну.

Думается мне, чтобы борьба нашей партии и нашего правительства за мир была еще более успешной, мы не должны забывать в своем творчестве и о боевой музыке, и о боевой песне, и о боевой симфонии. Наши враги должны знать, что порох в нашей пороховнице мы держим сухим и, в случае нападения на нас мы дадим такой отпор, от которого им не поздоровится».

Призыв к композиторам в 1961 г. идти в народ и на фабрики и руководить там кружками был ретроспективной утопией. Эта практика «призыва ударников в литературу и искусство» дискредитировала себя уже в 1920-х – начале 1930-х гг. Она ушла в прошлом вместе с разгромом РАППа, РАПМа и других «пролетарских» организаций, с которыми композитор так залихватски когда-то боролся. Не будет композитор замечен и в работе с художественной самодеятельностью. Все это было разговором в пользу бедных. С другой стороны, его крестовый поход против джаза был искренним и осознанным. Слова «молодого» коммуниста на этом собрании приобрели особенное звучание и директивный вес. Из выступления коммунистки В.В. Смысловской:

«Д.Д. Шостакович в своем выступлении сказал, что с сокращением рабочего дня у всех будет освобождаться много времени для саморазвития, для досуга. Мне думается, что музыка тогда приобретет еще большее значение в жизни человека. Вы знаете, что (я опять ссылаюсь на выступление Дмитрия Дмитриевича) холодная война, которая сейчас развивается на Западе и направляется в наш адрес, не только выражается в бряцании оружием, но и ведется в идеологическом направлении. Вы знаете, что они пытаются воздействовать на трудящегося человека той музыкой, которая развращает его и притупляет его сознание. Это те направления, о которых мы не раз говорили»[296].

Ровно через неделю, 14 сентября, созывается новое, но закрытое партсобрание. В отличие от прошлого года, без приглашения беспартийной общественности. Повестка дня – формальный прием в члены КПСС Шостаковича. Он успешно прошел все три этапа кандидатства и сдал на «отлично» все партийные минимумы и максимумы. Последним его партийным поручением стала только что законченная и посвященная памяти Ленина симфония № 12 («1917 год») (ор. 112).

«ПРОТОКОЛ № 3

закрытого партийного собрания объединенной парторганизации московских композиторов

от 14 сентября 1961 г.

Всего на учете в парторганизации 143 коммуниста. Отсутствуют по уважительным причинам – 33 человека.

Отсутствуют по неизвестным причинам – 9 человек.

В собрании принимают участие – 101 человек.

В президиум собрания избраны: Б.М. Терентьев (председатель), Е.А. Грошева (секретарь), А.И. Хачатурян, Д.А. Рабинович, Л.В. Данилевич, А.А. Тищенко.

В комиссию по подготовке проекта резолюции избраны: т.т. Восканян, Савинцев, Виноградов.

Повестка дня

Прием в члены КПСС т. Шостаковича Д.Д.

О проекте Устава КПСС. Докладчик П.И. Савинцев. […] (см. стенограмму).

I. Слушали: Заявление, анкетные данные, рекомендации

для приема в члены КПСС Шостаковича Д.Д. и решение партбюро.

(Докладывает А.А.Тищенко)

Тов. Шостакович рассказывает свою биографию.

Высказались: т.т. Фере, Хачатурян А.И., Грошева, Терентьев.

I. Постановили: Принять тов. Шостаковича Д.Д. в члены КПСС и

просить РК КПСС утвердить решение общего собрания.

Принято единогласно. […]

СТЕНОГРАММА

ЗАКРЫТОГО ПАРТИЙНОГО СОБРАНИЯ

14 сентября I961 г.

Повестка дня:

1. Прием в члены КПСС т. ШОСТАКОВИЧА Д.Д.

2. О Проекте Устава КПСС.

Председатель т. ТЕРЕНТЬЕВ.

[…] Тов. ТЕРЕНТЬЕВ.

У нас на повестке дня стоят следующие вопросы:

Прием в члены КПСС Д.Д. Шостаковича.

О проекте Устава КПСС, доклад т. Савинцева.

[…]

А.А. ТИЩЕНКО

Товарищи! Сегодня истек кандидатский стаж Д.Д. Шостаковича. Случилось так, что 14 сентября прошлого года он был принят в кандидаты КПСС и сегодня наше собрание тоже состоится 14 сентября.

В партийное бюро поступило заявление Д.Д. Шостаковича. Разрешите мне его зачитать. (Зачитывает.)

Имеется автобиография Дмитрия Дмитриевича. Мы с ней знакомились в прошлом году. Если собрание сочтёт необходимым, я её зачитаю.

(Голоса: не надо!)

Имеется анкета на кандидата партии Д.Д. Шостаковича. Нужно ли её зачитывать?

(Голоса: не надо!)

Партийное бюро рассмотрело вопрос о приёме в члены партии Д.Д. Шостаковича. На него имеется три рекомендации. Первая рекомендация В.Г. Фере, который пишет:

„Знаю Шостаковича с 1924 года по совместной работе, в Союзе композиторов с момента основания Союза с 1932 года и по настоящее время. Талантливейший композитор нашего времени Д.Д. Шостакович, с огромной художественной силой воплотивший в своих произведениях, получивших мировое признание, мысли и чувства наших современников, является, вместе с тем, человеком исключительно высоких моральных качеств и высокой сознательности, гражданином, патриотом, беспредельно преданным своей Родине и делу партии…“

Вторая рекомендация Б.М. Терентьева:

„Народного артиста СССР, лауреата Ленинской премии композитора Шостаковича я, Терентьев Б.М., член КПСС с 1945 года, знаю с 1948 года по настоящее время. Кандидатский стаж в члены КПСС Д.Д. Шостаковича прошёл в напряженной творческой работе. Он несет также большую организационную работу, являясь первым секретарём Союза композиторов РСФСР и секретарём Союза композиторов СССР. Д.Д. Шостакович является автором произведений, которые находят широкий отклик у советских слушателей…“

Третья рекомендация И.И. Любана:

„Знаю Шостаковича Д.Д. с 1930 года по настоящее время. Особенно близко узнал его деловые и политические качества во время совместной работы в Союзе композиторов. Выдающийся композитор нашего времени, Шостакович в своем творчестве сумел с большой художественной силой и правдой отобразить лучшие чувства, мысли и чаяния наших современников…“

Вопрос этот рассматривался на заседании партийного бюро. На заседании партийного бюро выступили тт. Хренников, Терентьев, Любан[297]. Надо ли зачитывать содержание их выступлений? (Голоса: нет!) Все они очень высоко оценили деятельность и партийные качества Д.Д. Шостаковича.

Постановление Партбюро рекомендовать Партсобранию принять кандидата КПСС Д.Д. ШОСТАКОВИЧА в члены коммунистической партии Советского Союза.

Решение принято единогласно.

Тов. ТЕРЕНТЬЕВ Б.М.

Есть записка с просьбой зачитать анкетные данные т. Шостаковича. Надо зачитать, тем более что из присутствующих есть товарищи из Музфонда, которые не слышали эти данные.

С мест: Не нужно, не нужно.

Тов. ШОСТАКОВИЧ Д.Д.

Товарищи! Ровно год назад я тоже стоял перед вами и просил принять меня в коммунистическую партию Советского Союза. Сегодня я повторяю эту мою большую, горячую просьбу.

За прошедший год я очень много передумал, очень много думал и сравнительно много работал, если не считать некоторого несчастья, которое произошло со мной, когда я сломал ногу и некоторое время был вне работы нашей организации советских композиторов и нашей парторганизации. Но будучи в больнице я старался не отставать от жизни нашей организации.

Я бы хотел напомнить, вот товарищи интересовались моими биографическими данными. Я вкратце могу сказать.

Родился я 25 сентября 1906 г. В 1919 г. поступил в Ленинградскую консерваторию по совету А. Глазунова как пьянист и композитор.

В моей музыкальной семье меня обучали игре на фортепьяно и не рассчитывали на мои композиторские способности. Тогда уже я пытался изучать музыку. Глазунов рекомендовал заниматься композицией. В 1921 г. я окончил как пьянист, а в 1925 г. как композитор. С 1927 г. по 1930 г. я был аспирантом в Ленинградской консерватории.

Сегодня я не могу не помянуть моих замечательных учителей, которые много сил положили на меня, т. Штейнберга и Николаева, который обучал меня игре на фортепьяно.

С окончания консерватории началась моя профессиональная композиторская деятельность.

Мой отец скончался в 1929 г. (так в тексте. – Л.М.) и семья осталась в беспомощном положении. Ленинградские организации немало помогали мне, чтобы я пережил это трудное время, было трудно с продовольствием.

С этих пор пошла моя профессиональная композиторская деятельность и занятия композицией явились и являются до сих пор моими источниками существования.

Занятия композицией меня увлекали больше, чем занятия пьянизмом, но я принимал участие в публичных концертах в исполнении своих сочинений.

Немало в моем творчестве было недостатков, ошибок и всяких таких вещей, показывающих недостаточную зрелость и художественную, и идейную, но партия всегда мне указывала и помогала исправлять.

Мне уже немало лет, скоро мне исполнится 55 лет, и я не мыслю своей дальнейшей жизни вне рядов коммунистической партии, служению которой отдам все свои силы, все свои способности.

Я прошу вас, товарищи коммунисты нашей организации, принять меня в члены коммунистической партии.

ТЕРЕНТЬЕВ Б.М.

Я хотел попросить Дмитрия Дмитриевича, чтобы он коснулся своих биографических данных, он это уже сделал. Все мы удовлетворены. Кто желает выступить?

ФЕРЕ В.Г.

Я думаю, что совершенно не нужно говорить о Шостаковиче как о композиторе, потому что все знают его творческое лицо. Мне хотелось бы только подчеркнуть тот факт, что приход Шостаковича в партию, на мой взгляд, был подготовлен всем его творческим путем, потому что все его сочинения – это сочинения большого патриота, сочинения большого идейного содержания, проникнутые духом преданности Родине и делу нашей партии.

Мне хотелось бы отметить то новое, что некоторые из нас, и я в том числе, увидели в Шостаковиче за последний год, т. е. год его кандидатского стажа. Мне пришлось этот год работать рядом с Дмитрием Дмитриевичем в Союзе композиторов и, как я писал в своей рекомендации, может быть, даже несколько неожиданно для нас Шостакович проявил себя как великолепный организатор, как человек с большой инициативой, творческой инициативой, которая очень характерна для его общественно-музыкальной деятельности.

Мы все знаем Шостаковича как человека очень большой требовательности к самому себе, и эта требовательность тоже необыкновенно проявилась и в его работе в качестве первого секретаря Союза композиторов РСФСР. Это человек, который с огромным чувством ответственности относится к порученному ему делу. Он понимал и понимает эту работу как большое и ответственное партийное поручение.

Дмитрий Дмитриевич сказал, что во время своей болезни он отошёл от партийной и общественной работы. Я никак не могу с этим согласиться. Наоборот, мне хотелось бы подчеркнуть, что, будучи в больнице, испытывая большие физические страдания, он ни на минуту не отходил от общественной работы. Он звонил нам каждый день по телефону, справлялся о работе, ряд заседаний секретариата происходил у него в больничной палате и дома. Этот штрих свидетельствует об его огромной, настоящей творческой заинтересованности в той работе, которая была на него возложена.

И ещё одно качество, которое проявилось в последнее время. Мы все знаем Шостаковича как человека, всегда готового помочь своим товарищам в беде, товарищам близким и товарищам очень далёким. И вот, находясь на посту первого секретаря, по четвергам, когда он принимает, его кабинет наполнен посетителями и к нему приходят по делам не только музыкальным, но и по квартирным, и о пенсии, и о материальной нуждаемости. А когда мы говорили Дмитрию Дмитриевичу, что не надо себя загружать такими делами, он всегда отвечал так: „Если ко мне приходят, я обязан принять“, и мы знаем, что он всегда старался, чтобы были какие-то результаты. Я горячо рекомендую т. Шостаковича Д.Д. в члены партии и убежден, что он будет с честью нести это звание.

Тов. ХАЧАТУРЯН А.

Казалось бы, что можно было бы не говорить о Дмитрии Дмитриевиче, так как все ясно, но порядок требует и небесполезно еще раз, и еще раз сказать то, что думаешь.

Дмитрий Дмитриевич Шостакович выдающийся композитор, но принимать его в партию только за то, что он – замечательный композитор, что он нашу советскую музыку поднял своим творчеством на большую высоту, и за его многие творческие достоинства мы никогда не решились бы[298]..

Дело в том, что в нем сочетаются качества замечательного музыканта, человека и общественного деятеля и когда его принимали в кандидаты, то его путь, путь большой, сложный, я вспомнил, как он развивался как личность и как художник, я вспомнил и военное время, его деятельность иностранную, его деятельность, когда он выезжал за рубеж, об этом знают многие и я, каким великолепным патриотом и пропагандистом, в полном смысле слова советским человеком он выступал за границей.

Мне хочется еще сказать, что Дмитрию Дмитриевичу выпала высокая и большая честь, что он будет членом великой нашей Партии и для нашей организации большая радость, что среди нас будет замечательный композитор и замечательный человек.

Здесь много говорилось о его достоинствах, его общественными и организаторскими способностями я всегда восторгался и старался рекомендовать друзьям подражать его замечательным качествам.

Я не буду все перечислять. Просто хочу сказать два слова. Я думаю, что все мы с радостью проголосуем. Я думаю, что это большой художник, который находится в непрестанном движении вперед, что он еще многие качества и творческие, и человеческие покажет нам и мы будем рады этому.

ГРОШЕВА Е.А.

Я хочу повторить слова А.И. Хачатуряна, что мы разделяем то чувство радости, что наша организация пополнится таким замечательным человеком и композитором, как Шостакович Д.Д.

Мне кажется, что даже те люди, которые не часто с ним общаются, знают его только по нескольким встречам, почувствовали его великолепные человеческие качества, и эти люди навсегда сохранят о нём самые тёплые и искренние чувства.

Действительно, качества Дмитрия Дмитриевича как организатора и как общественного деятеля раскрылись не только в период его деятельности в качестве секретаря Союза композиторов РСФСР. Ещё в 1946 году мне пришлось работать вместе с Дмитрием Дмитриевичем, проводить одно очень ответственное дело в Ленинграде на смотре дирижёров, и потрясающая честность, добросовестность, глубокая заинтересованность в деле Дмитрия Дмитриевича навсегда привлекла к нему симпатии тех людей, которые с ним работали.

Мне кажется, что наша организация станет богаче, теплее может быть, приход Дмитрия Дмитриевича к нам ещё больше объединит, сплотит нашу организацию, мы станем дружнее, потому что в какой-то мере Дмитрий Дмитриевич является совестью нашей музыки, нашего дела.

ТЕРЕНТЬЕВ Б.М.

Есть предложение утвердить решение партийного бюро о принятии Д.Д. Шостаковича в члены КПСС из кандидатов и просить райком партии утвердить это решение. Кто за предложение, прошу поднять руку. Кто против? Нет. Кто воздержался? Нет.

Постановили принять Д.Д. Шостаковича в ряды КПСС.

ШОСТАКОВИЧ Д.Д.

Я хочу сказать, что я сердечно благодарю вас за оказанное доверие и даю вам честное слово, что я его оправдаю и вам не придётся за меня краснеть или стыдится. Но, конечно, впереди у нас у всех, и у меня, в частности, большая работа и я прошу всю нашу партийную организацию помогать мне и указывать на слабые стороны моей деятельности и быть вместе.

Ещё раз благодарю вас, дорогие друзья.

(Аплодисменты.)

ТЕРЕНТЬЕВ Б.М.

Переходим ко второму вопрос – о Проекте устава КПСС. Слово имеет Савинцев П.И.

(Доклад прилагается.) […]»[299].

Приведем полный список сочинений композитора за шестилетку, прошедшую с момента его вступления в КПСС в июне 1960 г. и до празднования его шестидесятилетия в сентябре 1966 г.

Симфония № 12 «1917 год» (ор. 112) была подарком коммуниста и первого секретаря ХХII cъезду КПСС. Выступая на открытом партийном собрании, посвященным итогам этого грандиозного съезда, прошедшего в только что открытом Кремлевском дворце съездов, первый секретарь ШДД сказал:

«Товарищи, я с большим интересом и вниманием прослушал доклад Т.Н. Хренникова, с которым он сегодня выступил перед нами и должен сказать, что я вновь вспоминаю ту торжественную и замечательную обстановку ХХII съезда, свидетелем которой и я был. Я имел счастье быть гостем съезда. В этом новом прекрасном дворце, в котором происходил съезд, чувствовались шаги истории, чувствовалось движение вперед к нашему прекрасному будущему, к коммунизму.

Я помню настроение делегатов и гостей съезда, когда они слушали доклад Н.C. Хрущева, когда выступали делегаты съезда. Помню, как активно и горячо воспринимали они все происходящее на съезде. И я очень хорошо запомнил то мое личное, субъективное ощущение гостя съезда – какая это была радость и счастье присутствовать на историческом XXII съезде».

О следующей симфонии № 13 (ор. 113), написанной на стихи Евгения Евтушенко, в первую очередь «Бабий Яр», и до последней копейки оплаченной Министерством культуры РСФСР, созданы горы литературы, монографий, музыковедческих статей, мемуарных свидетельств. Разумеется, симфония достойна и требует особого разговора. Прежде всего в контексте Берлинского кризиса и новой антигерманской кампании советского правительства, которая, как это часто бывало при Хрущеве, переросла в свою противоположность, а именно в борьбу с сионизмом. В дни премьеры Тринадцатой актом восстановления исторической справедливости стало возвращение на сцену оперы «Катерина Измайлова». Композитор пересмотрел первоначальную партитуру (ор. 29) и создал новую версию (ор. 114). В качестве первого секретаря СК РСФСР ШДД совершил много поездок по стране. Так, в 1963 г. он побывал в Молдавии и Киргизии. В 1964 г. – на фестивале «Ташкентская весна» в солнечном Узбекистане. После командировки в Киргизию он написал «Увертюру на русскую и киргизскую народную темы» (ор. 115). За увертюрой последовали квартеты № 9 (ор. 117) и № 10 (ор. 118). Год четырехсотлетия со дня рождения У. Шекспира был отмечен в СССР созданием кинофильма «Гамлет» (ор. 116). Во время его премьеры в Лондоне английские газеты отметили музыку к нему Шостаковича. В конце хрущевского правления появилась вокально-симфоническая поэма «Казнь Степана Разина» (ор. 119) на текст Евг. Евтушенко. «Казнь» прозвучала до того, как была опубликована поэма «Братская ГЭС», в которой она была одной из глав. Премьера показала, что цензура в СССР ослабела. Кинофильм «Год как жизнь» (ор. 120) о молодых годах основоположника самого передового учения в истории человечества Карла Маркса был подарком композитора ХХIII cъезду КПСС (март – апрель 1966 г.). На этот раз композитор принял участие в работе съезда в качестве полноправного делегата. Пять романсов на тексты из журнала «Крокодил». (ор. 121). Квартет № 11 (ор. 122).

В год своего шестидесятилетия ДДШ вернулся к дням своей молодости, к жарким схваткам с рапмовскими горлопанами. Он обратился к наследию рано умершего (своей смертью) Александра Давиденко и обработал два его хора (ор. 124). Это говорило о том, что сам композитор примирялся не только со своим прошлым, но и с антагонистами. Оглядываясь на прожитую жизнь, на революцию, Гражданскую войну и разруху, развенчанные иллюзии НЭПа и консолидации, вспоминая индустриализацию, «ликвидацию кулачества как класса на основе сплошной коллективизацию», культурную революцию, Большой террор 37-го с его показательными процессами и массовыми арестами, Великую Отечественную войну, послевоенное возрождение, смерть Сталина и десталинизацию, «оттепель» и откат от нее, наблюдая наступающие новые заморозки, все словесные баталии и эстетические битвы молодости представлялись чем-то тщетным и пустопорожним. Так можно оценить прочтение ШДД хоров всеми, но не им забытого композитора. О кратком «Предисловии к полному собранию моих сочинений и кратком размышлении по поводу этого предисловия» (ор. 123) будет подробно сказано в одной из следующих глав этой биографии. Переоркестровке концерта для виолончели с оркестром Р. Шумана был присвоен ор. 125. В конце мая 1966 г., когда ДДШ находился в родном Ленинграде, его постиг тяжелый инфаркт. После лечения в ленинградской больнице и реанимации в обкомовском санатории он воспрянул и смог участвовать в торжествах в Москве по случаю своего шестидесятилетия. Он стал первым среди советских деятелей искусств, удостоенным высочайшего звания Героя Социалистического Труда. Ему также был вручен третий орден Ленина. Достигнув этих недосягаемых для современников вершин, заполнив почти все мыслимые и немыслимые клеткочки номенклатурного кроссворда, он решил выйти на заслуженный отдых и подал прошение об отставке. Ему было отказано в этой просьбе. Секретариат ЦК КПСС настоятельно попросил его хотя бы номинально дорулить Союзом композиторов до следующего, очередного II Всероссийского съезда композиторов. Съезд несколько раз будут откладывать. Он соберется только в мае 1968 г. Вместо ШДД союзом в эти месяцы безвременья руководил Сергей Баласанян.

Ровно через месяц после юбилейных торжеств, 20 октября 1966 г., ШДД ставит подпись на личном машинописном заявлении в адрес секретаря ЦК КПСС Петра Демичева. Петр Нилович отвечал в ЦК за решение вопросов литературы и искусства.

«СЕКРЕТАРЮ ЦК КПСС

товарищу П.Н.Демичеву

Многоуважаемый Петр Нилович!

Обращаясь к Вам с большой просьбой: я собираюсь сложить с себя обязанности первого секретаря Союза композиторов РСФСР. Состояние моего здоровья не позволяет мне уделять этим обязанностям время и энергию. В скором времени, после возвращения из больницы, где я сейчас нахожусь, я хочу этот вопрос поставить перед Секретариатом Союза композиторов РСФСР. А если с моим уходом с поста первого секретаря возникнут осложнения, то я очень прошу Вас меня поддержать в моем желании уйти с руководящей работы из Союза. Конечно, в меру моих сил, я буду работать в Союзе, выполнять отдельные поручения и т. п. Быть же руководителем Союза композиторов РСФСР я не могу.

Шлю Вам самые лучшие пожелания.

(Д. Шостакович) (Дмитрий Шостакович).

20 октября 1966 года»[300].

В субботу 22 октября это письмо поступает на контроль в Общий отдел ЦК КПСС. Его классифицируют по группе документов № 330-А/2 и ставят на нем штамп № 40789. В тот же день Демичев читает и отправляет этот странный документ в Отдел культуры ЦК З.П. Тумановой. Странный, потому что коммунисты сами с руководящих постов в отставку не подавали. Тем более через месяц после того, как их удостаивали звания Героя Социалистического Труда. Их либо снимали за допущенные ошибки в работе, либо отправляли на пенсию, или выносили из номенклатурных кресел в гробах. Последний вариант – смерти на посту – был предпочтительным, особенно для родственников, которые по инерции какое-то время продолжали бы довольствоваться номенклатурными привилегиями и благами, положенными по рангу и должности покойному. Поэтому письмо коммуниста было равнозначно дезертирству из большевистской армии, самовольному бегству с поля боя. Но ШДД был уникальным мастером в собственной «палате мер и весов», в которой когда-то в далекой императорской России трудился его отец и которую он получил по наследству. Он все тщательно продумывал, взвешивал и просчитывал на много шагов вперед. Он понимал, что достиг всех номенклатурных высот. Нобелевской премии по музыке не существовало. Академиком он стать не мог. Композиторов в академию наук не принимали. Оставалась всемирная слава и экспансия акций на международных культурных биржах. Для этого пост первого секретаря был помехой. После громкого судебного процесса над писателями Даниэлем и Синявским, а также набиравшего обороты «дела Солженицына», на Западе с большим подозрением стали относиться ко всем величинам, занимавшим официальные посты в советских творческих организациях. Вряд ли по совпадению 22 октября в ЦК обращается клон первого секретаря в Союзе композиторов С.А. Баласанян:

«ЦК КПСС

Правление Союза композиторов РСФСР просит согласия ЦК КПСС на проведение II съезда композиторов Российской Федерации в марте – апреле 1967 года.

Ранее Союз композиторов РСФСР получил согласие Бюро ЦК КПСС по РСФСР на проведение съезда в конце 1966 года. В соответствии с этим было намечено провести съезд в декабре 1966 года. На II съезде композиторов Российской Федерации, наряду с обсуждением творческих и организационных вопросов, должны были быть избраны делегаты на IV Всесоюзный съезд композиторов, который намечалось созвать весной 1967 года.

Однако в связи с переносом срока созыва IV Всесоюзного съезда композиторов на 1968 год, а также проведением в ноябре – декабре с.г. в Москве ряда крупных мероприятий Союзного масштаба, II съезд композиторов Российской Федерации, по нашему мнению, целесообразно перенести на более поздний срок – март – апрель 1967 года.

Кроме того, перенос срока съезда позволит композиторам Российской Федерации сосредоточить творческие усилия для завершения работ над произведениями, создаваемыми к 50-летию Великой Октябрьской социалистической революции.

Секретарь Союза

композиторов РСФСР (подпись) С. Баласанян»[301].

В письме какой-то анонимный получатель подчеркнул год, а на полях напротив даты «март – апрель 1967 года» проставил восклицательный знак. Композиторы сами решают, когда им собираться на съезд? Что за самоуправство? И почему подписывает Баласанян? Да потому, что первый секретарь Шостакович уже всё для себя решил, в том числе и то, кто будет его наследником на композиторском хозяйстве. Уже 17 июня, когда ШДД отходил от обширного инфаркта, на секретариате СК РСФСР балом правили Баласанян и руководитель московской организации Мурадели. В протоколе нет ни одного слова о тяжело заболевшем ШДД, нет намека на сострадание, ни слов привета, ни пожеланий скорейшего ему выздоровления. Ведь с инфарктом свалился не просто начальник, а выдающийся, крупнейший, талантливейший композитор, учитель поколений, моральный и творческий ориентир. Типичное советское отношение к выходящим в обойму и намеченным на номенклатурную свалку живым политикам. Не дождемся мы этих слов солидарности на заседаниях Секретариата 5 июля, 10 и 26 сентября, а также 24 октября, 11 ноября и 3 декабря, которые ШДД пропустит по уважительным причинам. Шостакович просто на глазах выходил в тираж. А где это зафиксировано? Нигде. Из протоколов Секретариата что-либо узнать и об этом невозможно. Номенклатура жестоко относилась к слабым и больным чиновникам. При этом не оставляла материальных следов. 7 декабря, не получив письменного ответа на свое прошение об отставке (Демичев также не оставил на нем никакой загогулины), ШДД все же появляется в зале заседаний Секретариата СК. Это не означает, что не сработали пресловутое телефонное право, не фиксируемый никакими документами процесс устного принятия решений. В брежневском Советском Союза телефонная трубка, особенно защищенной правительственной связи «ВЧ», стала занимать главенствующее положение при оперативном руководстве всеми областями народного хозяйства, в том числе музыкальным. Возникло понятие «телефонного права».

Коллеги слушают рутинные отчеты о выездных заседаниях Секретариата в столицах Советской Чувашии (Чебоксарах) и Карело-Финской АССР (Петрозаводске). ШДД считает, что для принятия постановления надо вызвать в Москву представителей этих автономий (бюрократически правильное предложение). Но не для этого он спустился из своей квартиры на седьмом этаже и пришел на собрание в угловой подъезд сталинского дома-кооператива «Педагог Московской консерватории» на улице Неждановой. Появился он с выстраданной и обдуманной просьбой, о которой по законам партийной дисциплины уже поставил в известность Секретариат ЦК, но не секретарей союза. Не дождавшись ответа от руководящих товарищей на Старой площади, он обратился к коллегам:

«5. СЛУШАЛИ: Заявление Д.Д. Шостаковича с просьбой освободить его от обязанностей Первого секретаря Союза композиторов РСФСР.

Выступали тт. Баласанян С.А., Власов В.А., Мартынов И.И., Фере В.Г., Эшпай А.Я.

ПОСТАНОВИЛИ:

1. Предоставить отпуск Первому секретарю Союза композиторов РСФСР тов. Шостаковичу Дмитрию Дмитриевичу без сохранения содержания с 16 декабря с.г. сроком на три месяца.

2. Исполнение обязанностей Первого секретаря Союза композиторов РСФСР возложить на Секретаря Союза композиторов РСФСР тов. Баласаняна Сергея Артемьевича.

Председатель подпись Д. Шостакович

Секретарь подпись Т. Макарова»[302].

Отпуск «без сохранения содержания» был мягкой формой синонима временного ухода в отставку (например, по «состоянию здоровья»). В условиях нараставшего кризиса в отношениях с молодыми композиторами (от джазовых «ансамбликов» атака быстро перешла на модернистов, какофонистов и сериалистов) и подготовки к празднованию пятидесятилетия революции ШДД все-таки принял окончательное решение уйти на покой. Действительно, на посту первого секретаря он получил от режима всё, что было можно получить. Для всемирной экспансии своего творчества советский режим ему не был нужен. К примеру, Мстислав Ростропович с Галиной Вишневской и Бенджамин Бриттен помогут ему в этом проекте намного эффективнее любого Агитпропа ЦК и Отдела внешних культурных связей МИД СССР.

Неудовольствие Кремля и Старой площади самоволкой первого секретаря все-таки проявилось. Не напрямую, а косвенно. Мэтру дали понять. Речь шла о сыне – молодом дирижере Максиме Дмитриевиче. Проект «Максим» все более занимал композитора и был его уязвимым пунктом. Так, сохранение привилегий и усиленно-внимательного отношения к отцу на сына не распространилось. 5 декабря 1966 г. третий секретарь Представительства СССР при ООН (Нью-Йорк) В. Иванов сообщил председателю Комитета по культурным связям С.К. Романовскому: «1. На приеме в честь спонсоров Международного музыкального конкурса имени Димитрия Митропулоса организаторы конкурса выразили пожелание видеть среди участников конкурса 1968 года младшего Шостаковича, полагая, что он имеет все основания получить одну из первых премий. Считаю целесообразным просить Вас о рассмотрении этого вопроса […]». В Москве вопрос рассмотрели. С учетом том, что старший Шостакович уходил в тень и не смог оказать административного влияния на благоприятное решение вопроса. 23 декабря заведующая Отделом стран Америки комитета Б. Крылова, посовещавшись с «кем надо», посылает В. Иванову в Нью-Йорк прохладный ответ. Минкульт сообщил, что получает подобные приглашения от этого конкурса ежегодно. Они не принимаются в Москве как в силу характера организаций, которые спонсируют конкурс, так и потому, что сочтено нецелесообразным расширять участие. «МК навряд ли может положительно рассмотреть пожелание об участии в конкурсе дирижеров 1968 года М. Шостаковича»[303]. Максим получит звание заслуженного деятеля искусств только в 1978 г., через три года после смерти отца.

В Союзе композиторов РСФСР с фактическим уходом ШДД началась перестройка. Союз отныне оказался в руках крепкого руководителя. С Баласаняном шутки были плохи. Он немедленно начал наводить порядок в работе аппарате, который при Шостаковиче стал неуправляемой обителью, погрязшей в скандалах и склоках. Что бы ни говорили льстецы и апологеты, Дмитрий Дмитриевич был руководителем никудышным. Но это были внутренние дела. ЦК же волновало другое. Главное, чтобы отставка ШДД в год пятидесятилетия революции не стала достоянием гласности и иностранных журналистов, особенно аккредитованных в Москве корреспондентов буржуазных газет. Они бы нашли нужные объяснения и краски, чтобы представить прошение об отставке как акт политического мужества, гражданского подвига, гневного протеста мэтра. Протеста против администрирования и ползучего сталинизма, криком в защиту свободы творчества и прочая, и прочая. Буржуазные писаки и подрывные центры противника, косвенно контролируемые ЦРУ, ЮСИА, а также радиоголоса на русском языке, напрямую финансируемые правительствами США и стран НАТО, без труда разглядели бы в отставке продуманный шаг, направленный на срыв празднования юбилея революции. Аппарат ЦК боялся огорчить своих начальников-секретарей ЦК, а тем более членов Политбюро одной перспективой подобной идеологической диверсии. Этим объясняется келейная и кулуарная тишина, которая глухой пеленой окутала прошение об отставке Шостаковича, написанное из «больницы» 20 октября 1966 г. Заметим, что «Геохронограф» о больнице в эти временные сроки ничего не говорит. Эти бесчисленные казусы политбиографии композитора. Кому верить? Его прижизненным собственноручным свидетельствам? Архивным документам? Или посмертным официальным данным, опубликованным «Архивом Д.Д. Шостаковича»? Разумеется, о подобных треволнениях ШДД ничего не сообщал Гликману. Он умел строго соблюдать партийную и государственную тайну.

Прошение композитора положили в ЦК в глубочайший аппаратный ящик. Только через восемь месяцев после просьбы об увольнении, 27 июля 1967 г., зам. зав. Отделом культуры ЦК КПСС Зоя Петровна Туманова (бывшая председатель Центрального совета Всесоюзной пионерской организации имени В.И. Ленина при ЦК ВЛКСМ) и инструктор Отдела культуры (по музыке) Юрий Константинович Курпеков (трубач – выпускник Московской консерватории) фиксируют статус-кво и найденное соломоново решение:

«Ц К КПСС

На № 40789

Секретариат Союза композиторов РСФСР рассмотрел просьбу т. Шостаковича Д.Д. об освобождении его от обязанностей первого секретаря Союза и счел возможным просить т. Шостаковича Д.Д. остаться во главе организации до очередного съезда, проведение которого намечено на I половину 1968 года. Секретариат Союза композиторов РСФСР заверил т. Шостаковича Д.Д. в том, что ему будут созданы максимально благоприятные условия для восстановления здоровья и творческой деятельности.

В настоящее время т. Шостакович Д.Д. на своей просьбе не настаивает.

Зам. зав. Отделом культуры

ЦК КПСС (подпись) (З.Туманова).

Инструктор Отдела (подпись) (Ю.Курпеков).

27 июля 1967 г.»[304].

Об уходе в отпуск без оплаты содержания – ни слова. Это пример классической лакировки действительности. Авторы справки делают все возможное, дабы затуманить историю вопроса, лишить его хронологии. Дабы не огорчить начальство и не испортить «пользы дела». Когда и к кому ШДД обратился с просьбой? В октябре 1966 г. к секретарю ЦК Демичеву. Когда Секретариат СК РСФСР ее рассмотрел? В декабре 1966 г. Когда перенесли дату съезда? И это произошло в октябре – декабре прошлого года. Когда секретариат «счел возможным просить»? Вспомнили об этом «вдруг» летом следующего, 1967 г. После cкандального письма Александра Солженицына к IV Всесоюзному съезду писателей СССР (май 1967 г.).

Главным для номенклатуры было то, что шестидесятилетнему чиновнику Шостаковичу (не такому старому по советским и по китайским меркам) «будут созданы максимально благоприятные условия для восстановления здоровья и творческой деятельности». Такие условия действительно создали. В эти месяцы до второго композиторского съезда ШДД добился присвоение ему статуса «персонального пенсионера союзного значения». Это было привилегией исключительно высшей советской номенклатуры. Подобный статус был высшей степенью социальной защищенности для отставного партийно-государственного чиновника, своебразным «платиновым парашютом» советского времени. Понятен вывод кураторов музыкального фронта о том, что «в настоящее время т. Шостакович Д.Д. на своей просьбе не настаивает». Почему мы должны верить тому, что он действительно «не настаивает»? Потому что архивных следов о «настойчивости» в деле об отставке не обнаружено.

Решение было найдено обоюдоприемлимое. Композитор и в разыгрывании этой истории опередил свое время. Через десять и пятнадцать лет дряхлеющие кремлевские старцы с чадами и домочадцами будут наслаждаться таким же статусом формальных лидеров при реальной неспособности руководить порученными им участками государственного (бюджетного) хозяйства. С полным сохранением зарплаты, титулов, лимузинов, вертушек, кремлевских продовольственных пайков, доступом к лучшим советским больницам и поликлиникам и полуабсолютной властью в своей сфере.

В год своего шестидесятилетия ШДД написал шуточное «Предисловие к полному собранию моих сочинений и краткое размышление по поводу этого предисловия» для баса и фортепиано (ор. 123). Это текстовая музыка прошла цензуру и была допущена к исполнению перед советской аудиторией.

Текст «предисловия» «за подписью Шостаковича» гласил следующее:

Такое предисловие можно было б написать не только к полному собранию моих сочинений, но и к полному собранию сочинений многих, очень, очень многих композиторов, как советских, так и зарубежных. А вот и подпись:

Дмитрий Шостакович

Народный артист СССР,

очень много и других почетных званий,

первый секретарь Союза композиторов РСФСР,

просто секретарь Союза композиторов СССР, а также очень много других весьма ответственных нагрузок и должностей.

Автор забыл отметить в предисловии щекотливый момент оплаты своего собрания сочинений в бухгалтерии, а также источник финансирования проекта. В цепочку «мараю-внимаю-терзаю-печатаюсь» важнейший для композитора финансовый аспект можно было вставить наобум перед каждым глаголом. Часть его гонораров оплачивалась перед началом работы, авансом. Другая – после сдачи работы в правительственное учреждение культуры (союзное или республиканское министерство, радиокомитет, киностудию). Третья – после исполнения одним из государственных концертных коллективов (в филармоническом концерте, по радио, музыкой к кинофильму и т. д.). Печатание опуса в государственном издательстве оплачивалось новым кругом щедрых денежных вливаний.

Из бесчисленных типовых договоров композитора приведем для иллюстрации один, от 18 декабря 1946 г. Договор на написание струнного квартета № 3.

ДОГОВОР № 154

Комитет по делам искусств при Совете Министров СССР, в лице и.о. Начальника Главного Управления музыкальных учреждений ОРВИДА Георгия Антоновича, с одной стороны, и композитора Шостаковича Дмитрия Дмитриевича, именуемого в дальнейшем «Автор», с другой стороны, заключили настоящий договор о следующем:

1. Комитет заказывает «Автору», а последний принимает на себя обязательство написать струнный квартет № 3.

2. «Автор» обязан сдать произведение в окончательном виде, переписанное в одном экземпляре не позднее сдано.

3. В течение тридцати дней по получении произведения Комитет обязан ознакомиться с ним и сообщить «Автору» в письменной форме о принятии или отклонении произведения с указанием необходимых поправок и изменений или изложением мотивов отклонения.

После внесения поправок и изменений Комитет обязн в двухдневный срок сообщить «Автору» о принятии или неприятии произведения с поправками.

4. Все предлагаемые, согласно п. 3 настоящего договора «Автору», изменения или поправки обязательны для «Автора» и должны быть им произведены в__________срок (о чем снова делается отметка Комитетом п. 2).

5. В случае необходимости повторных исправлений, Комитет обязан в десятидневный срок сообщить «Автору» письменно свои указания.

6. При несообщении Комитетом «Автору» в указанные сроки в пп. 3 и 5 (с трехдневной просрочкой) письменных отзывов произведение считается принятым и для Комитета наступает обязанность произвести с «Автором» расчет в указанный в п. 4 срок.

7. При принятии произведения Комитетом настоящим договором приобретаемо право для использования по своему усмотрению как в центре, так и на периферии.

8. Комитет выплачивает «Автору» по настоящему договору вознаграждение в общей сумме в следующие сроки: 15 000 (пятнадцать тысяч руб.)

а) При подписании договора 25 %, т. е.

б) при___________________ 35 % т. е.

в) в десятидневный срок после утверждения Главреперткомом или при принятии произведения в партитуре) 100 % _____________15 000.

9. При непредоставлении «Автором» произведения в обусловленный настоящим договором срок, а также при недобросовестном выполнении договора или отказа от внесения исправлений (см. пп. 3 и 4) «Автор» обязуется возвратить все полученные им суммы.

10. Юридические адреса стороны:

Комитет: г. Москва, Неглинная ул. д.15

«АВТОР» Москва. Ул. Кирова 21, кв.48

Подпись: ______________________

11. Все споры по настоящему договору разрешаются в г. Москве

Комитет Г. Орвид

Автор Д. Шостакович

«18» декабря 1946 г.

Главрепертком был органом государственной цензуры в области театра, музыки и концертной деятельности (эстрада, филармонии и т. д.). Интрига этого рядового, ничем не примечательного для творческой биографии композитора момента в том, что за две недели до подписания договора автор обратился к начальнику министерского главка с нижайшей просьбой:

«В Главное управление Музыкальных учреждений.

Я имею договор с ГУМУ на сочинение скрипичной сонаты.

Прошу этот договор переоформить на квартет № 3, который мной закончен.

Д. Шостакович

3 XII 1946».

Орвид в тот же день, 3 декабря, с неимоверной скоростью написал в муз. отдел: «Т. Гогнгельф. Согласен. Прошу оформить».

Следует расписка:

«СПРАВКА

Тов. Шостакович Д. Д.

Имеет паспорт_________

Выданный __________

Год рождения

Дети есть_______2 детей_____

Перенести аванс, выданный по дог. 63/331 от 10/7 45 г.

На сонату для скрипки и ф-но р. 3750 р.

Выдано Рб 11 250 Р-т 435 от 21/12 46 г.

Счет № 152—21/12—46 г.»[305].

Квартету № 3 композитор присвоит ор. 73. Вслед за музыкой к пьесе «Победная весна», поставленной ансамблем песни и пляски НКВД. Заметим, что об этом ансамбле и работе в нем Шостаковича ходит много легенд и сусальных баек[306]. Преимущественно рассказывают о выступлениях артистов на правительственных концертах, в составе фронтовых бригад и прочих видах культурно-просветительной деятельности. При этом забывают об одном важном аспекте в работе этого коллектива. А именно обслуживание войск НКВД/МВД и кадры НКГБ/МГБ. В первую очередь в системе ГУЛАГа. В качестве архивной иллюстрации приведем лишь одну заявку – рапорт начальника комбината «Воркутауголь» М.М. Мальцева.

«ЗАМ. НАРОДНОГО КОМИССАРА ВНУТРЕННИХ ДЕЛ СОЮЗА ССР

Комиссару Госбезопасности 2 ранга

товарищу КРУГЛОВУ

Рапорт

Работники северных лагерей НКВД на протяжении многих лет не получали возможности знакомиться с достижениями театральной культуры.

Прошу Вашего указания о выезде в Печорскую группу лагерей (Воркута, Инта, Ухта, Абезь) Ансамбля песни и пляски НКВД СССР.

НАЧАЛЬНИК КОМБИНАТА ВОРКУТАУГОЛЬ

Инженер-полковник (подпись) (МАЛЬЦЕВ).

3 мая 1944 г.»[307].

Символический чемоданчик Шостаковича все-таки оказался на ГУЛАГе. С его партитурами, написанными для ансамбля НКВД. Его музыка там жила и побеждала. Правда, по эту сторону колючей проволоки.

Почти вся созданная композитором музыкальная продукция оплачивалась из государственного бюджета. 27 июля 1949 г. новый начальник ГУМУ КпДИ при СМ СССР Александр Холодилин коленопреклоненно пишет Шостаковичу о готовности заключить договор на создание грандиозной сталинской оратории «Песнь о лесах» к 70-летию со дня рождения И.В. Сталина. Евгений Аронович в этом письме – поэт Долматовский.

«Т. Шостаковичу

МУ 2258/19

МНОГОУВАЖАЕМЫЙ ДМИТРИЙ ДМИТРИЕВИЧ!

Евгений Аронович передал мне Ваше согласие заключить договор на создание оратории.

Посылаю Вам бланк договора, прошу Вас подписать его и выслать в Комитет.

По получении от Вас подписанного договора Вам будет авансировано в размере 25 % установленного договором гонорара, т. е. 6250 р.

Прошу Вас сообщить по какому адресу следует перевести эти деньги.

Сумма, которую мы указали в договоре т. е. 25 000 р. является максимальной в наших тарифных ставках.

Не сочтете ли Вы возможным сообщить нам как Вам работается, удовлетворили ли Вас стихи Евгения Ароновича?

Желаю Вам и Вашей семье всяческого благополучия и успехов.

Крепко жму Вашу руку.

Уважающий Вас: А. ХОЛОДИЛИН

29.7.49»[308].

Шостакович с симпатией и лояльностью относился к организаторам своих финансовых дел. Взять того же Холодилина. Композитор будет защищать его во многих двусмысленных ситуациях. Не только брать под свое крыло, но и помогать продвижению по службе, организовывать общественную поддержку, когда над чиновником сгущались тучи и начинали муссироваться обвинения его в финансовых махинациях. Холодилин платил сторицей. Например, от имени Министерства культуры РСФСР он заключит с первым секретарем СК РСФСР договор на написание симфонии № 13, всемирно известного «Бабьего Яра».

Пророк эпохи Шостакович в размышлениях о своем собрании сочинений опередил время на пять лет. 25 октября 1971 г. Секретариат СК СССР в своем протоколе в разделе «Разное» записал решение, которое для ШДД было отнюдь не второстепенным и «разным», а скорее главным делом: «[…] в) Об издании собрания сочинений композиторов Д.Д. Шостаковича и А.И. Хачатуряна. Директор Издательства „Советский композитор“ А.М. Гольцман сообщил, что издательство готово приступить к такому изданию. Это не будет полным собранием сочинений. Произведения Шостаковича предполагается издать в тридцати томах. Секретариат считает целесообразным это издание и поддерживает инициативу издательства». Объем проекта казался беспрецедентным для живущих композиторов. Но речь шла не только о прижизненном памятнике и кодифицированном наследии. Проект, полностью субсидированный из средства государственного бюджета, принес бы весьма существенный материальный приработок в копилку личных доходов двух композиторов[309]. Тем самым «подтвердив» любимый ШДД тезис о пагубности коммерциализации музыкального искусства. Но ведь ШДД имел в виду прогнивший капиталистический мир, где все продается и все покупается, а не Родину, которая и «слышит», и «знает», как «высоко ее сын пролетает» (из песни ШДД на стихи Евг. Долматовского).

Эта расточительная щедрость контрастировала с весьма скромным и аскетическим творческим бытом великого современника – Георгия Свиридова. Он никак не использовал в личных целях свое номенклатурное положение первого секретаря СК (избран на пленуме правления после II съезда композиторов РСФСР в мае 1968 г.), Будучи депутатом Верховного совета, Георгий Васильевич не «превышал должностные полномочия», не выклянчивал баснословных ссуд и авансов на приобретение зимнх дач городского типа, пятикомнатных квартир улучшенной планировки, а тем более автомобилей иностранных марок класса «люкс», привезенных без пошлины из развитых капиталистических стран. С точностью наоборот. 21 июня 1971 г. Секретариат союза «в связи с тяжелым длительным заболеванием» Свиридова решает единовременно из средств Музфонда выделить ему 500 рублей. Не пять тысяч, а тем более не двадцать пять, а 500 рублей[310].

Полгода ушло на раскачку и на подготовку издательского мега-проекта «Собрание сочинений Шостаковича». Ведь ему действительно не было прецедентов в советский издательской практике. 24 апреля 1972 г. третьим пунктом в повестке дня заседания Секретариата союза стоит ходатайство Всесоюзного издательства «Советский композитор» об утверждении состава редакционной комиссии. Председатель – Родион Щедрин. Члены: композиторы Кара Караев и Юрий Левитин, музыковед Иван Мартынов, скрипач-профессор Дмитрий Цыганов и директор издательства Игорь Ильин[311]. Заручившись формальным согласием руководства союза, издательство обращается к «товарищу правительству». Вопрос – финансовый, а потому щекотливый. Ведь Шостаковичу и Хачатуряну за их многотомное собрание музыкальных произведений причитались новые гонорары. Вопрос был в том, какие именно и по какой шкале.

«СОЮЗ КОМПОЗИТОРОВ СССР

ВСЕСОЮЗНОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО

Москва, Ж-35, наб. Мориса Тореза, 30 Телефон 231-90-00 доб. 112, 113

„….“ июля 1972 г. № 503/075

СОВЕТ МИНИСТРОВ СССР

В дополнение к письму Союза композиторов СССР от 4/VII-72 г. № 1831/5А о распространении на издание собраний сочинений Д.Д. Шостаковича и А.И. Хачатуряна пункта „в“ Постановления Совета Министров СССР от 25 апреля 1968 года № 276 Всесоюзное издательство „Советский композитор“ сообщает:

1. Издание собрания сочинений Д.Д. Шостаковича рассчитано на 7 лет, начиная с 1973 года. При обычной системе оплаты, учитывающей количество предшествующих изданий (Пост. С.М. РСФСР от 27/VII—1966 г. № 623 п. 3 примечаний), сумма гонорара составляла бы около 40,0 т.р. Исходя же из возможности применения Постановления СМ СССР от 25/III-68 г. № 276 п. „в“ сумма гонорара возросла бы на 30,0 т.р., что в расчете на год составляет примерно 4,0 т.р.

2. Издание собрания сочинений А.И. Хачатуряна также рассчитано на 7 лет, начиная с 1974 года. Проведя подсчет, аналогичный указанному в п. 1 разница в гонораре выразится в сумме около 20,0 т. р. или в расчете на год – 3,0 т.р.

Издание Собраний Сочинений Д.Д. Шостаковича и А.И. Хачатуряна включено в текущий и перспективный планы издательства „Советский композитор“. Все затраты авторского гонорара на издание указанных собраний сочинений будут произведены в пределах ежегодных ассигнований, выделяемых Союзу композиторов СССР.

Зам. директора (подпись) М. Кунин.

Зав. плановым отделом (подпись) Л. Мебель»[312].

Издательство «Советский композитор» просило у советского правительства выделить из государственного бюджета только на гонорар Шостаковича за издание тридцатитомного собрания его сочинений 70 тысяч рублей. Что казалось астрономической для тех времен суммой, равнозначной десяти Ленинским премиям или одиннадцати самым дорогим на тот момент советским автомобилям класса «люкс» – «Волга» ГАЗ-21. Один квадратный метр жилой площади в кооперативной квартире в Москве тогда стоил 100 рублей (110 американских долларов по официальному и 33 американских доллара по курсу черного рынка). Получается, что теоретически на этот гонорар Шостакович мог приобрести в столице огромную квартиру размером в 700 квадратных метров. Сегодня каждый из этих метров в центре Москвы стоит не менее четырех тысяч долларов. Так что мы получим приблизительную сумму в 2 800 000 долларов. Заметим, что это не гонорар за новые произведения, а за переиздание старых, в большей части уже оплаченных из советского бюджета.

Просьба о 70 тысячах рублях только для одного гонорара одному человек не могла не вызвать подозрение, пристальное внимание и разбирательства. Подтянулась тяжелая артиллерия. Запахло криминалом, который сопровождал финансовую деятельность Союза композитора СССР с тех приснопамятных времен конца 1920-х – начала 1930-х гг., когда никакого СК в помине не было. Зато плодотворно трудился Левон Атовмян, за которым следовал шлейф гешефтов и судебных процессов. Заместитель министра юстиции СССР А.А. Холявченко (до этого на посту начальника Отдела общего надзора Прокуратуры Союза ССР он курировал в том числе практику прокурорского надзора за исполнением законодательства о труде) сообщил правительству, что «в действующем законодательстве не содержится прямых указаний о порядке выплаты гонорара композиторам при издании собрания музыкальных сочинений. Постановлением Совета Министров РСФСР от 27 июля 1966 г. № 623 „Об авторском вознаграждении за драматические и музыкальные произведения“ установлены размеры авторского гонорара за издание, а также за переиздание отдельных музыкальных произведений (приложение № 3). Кроме того, композитор получает установленный гонорар за каждое публичное исполнение его произведений (приложение № 1 к указанному постановлению)». Юрисконсульт-аншеф продолжал: «Полагаем, что при издании собрания музыкальных сочинений оплата может быть произведена в том же порядке, что и при переиздании отдельных произведений, применительно к указанному постановлению Совета Министров РСФСР, то есть с учетом порядкового номера переиздания каждого, включенного в собрание произведения. Распространять на композиторов порядок выплаты гонорара, установленный пунктом „в“ постановления Совета Министров СССР от 25 апреля 1968 г. № 276 за издание собраний литературных произведений, то есть без учета предшествующих изданий, включенных в собрание произведений, по нашему мнению, нет достаточных оснований»[313].

По сути дела, продолжался вечный спор, начатый еще на заре советской власти, в 20-х гг. Является музыка литературой, а музыкальный текст синонимом прозаического или нет? Оплачивать музыку как литературное произведение или нет? Можно ли продукцию композиторов считать литературной музыкой или музыкальной литературой? В советской идеологизированной культуре с ее исконной словесной первоосновой и предпочтением к легко поддаваемому цензуре тексту упомянутый Левон Атовмян еще в 1932 г. на волне апрельского постановления ЦК ВКП(б) доказывал казус, что творчество композиторов должно оплачиваться по шкале, сходной с писательской. Ведь драматурги и композиторы были объединены тогда в одном союзе (Московское общество драматургов, писателей и композиторов, преобразованное затем во Всероскомдрам), который отнюдь не случайно не попал под запретительный прессинг апрельского постановления. Почему же «писателей музыки» можно дискриминировать? В итоге природа того профессионального союза Всероскомдрама была признана иной, чем у РАПП, АСМ, ВОСП, РАПМ и прочих «пролетарских и непролетарских» объединений. У композиторов преобладала специфика профессионализма, а не идейные баталии и аппаратные интриги. Но спор вокруг буржуазной ренумерации этого профессионализма оставался нерешенным и сорок лет спустя.

14 августа к решению правовой и юридической головоломки подключились ведущие советские начальники-финансисты. Заместитель председателя Госплана CCCР Александр Васильевич Бачурин[314], заместитель председателя Государственного комитета СМ СССР по вопросам труда и заработной платы Иван Васильевич Горошкин[315] и лично министр финансов СССР Василий Федорович Гарбузов[316]. Они единым голосом напомнили руководству об изменениях в оплате произведений. Действительно, «указанным пунктом предусмотрено, что за издание Собраний сочинений литературных произведений, выходящих при жизни автора, гонорар выплачивается в размерах, предусмотренных за первое издание, независимо от количества предшествующих изданий произведений, включенных в собрание сочинений». Но это в случае с писателями. С композиторами дело обстоит по-иному: «Действующим законодательством издание собрания сочинений, осуществляемое при жизни композитора, не выделено по размерам авторского вознаграждения».

Это означало провал планов ШДД и Хачатуряна и их присяжных ходатаев еще раз заработать баснословные деньги на переработке старой и уже неоднократно оплаченной и переплаченной Советским государством продукции. Ведь эти партитуры и клавиры, трио и квартеты, кантаты и оратории, песни и киномузыка лежали тоннами нераспроданных грузов на издательских складах. Они сырели и поедались мышами. Постоянно списывались в макулатуру. Баснословные тиражи не раскупались, а библиотекам они были в таком количестве не нужны. Назовем вещи своими именами. Популярностью и ажиотажом у потребителей опусы Шостаковича, Прокофьева, Хачатуряна, Хренникова и др. не пользовались. Но Шостакович и Хачатурян были признанными советской властью корифеями. Тиражи им были положены согласно реестру номенклатурных должностей, а гонорары – как народным артистам и лауреатам Сталинских, а затем Ленинских премий. Власть своих вельмож в обиду не давала и не бросала.

Поэтому для корифеев сделают очередное «исключение». Порядок оплаты произведений этих двух композиторов, которые войдут в их многотомное собрание сочинений, будет таков. За первое издание нового опуса – 100 %, за второе (переиздание старого) – 60 %, за третье – 50 %, за четвертое и пятое – 40 %, за шестое и далее по списку – 30 % от ставки за первое издание. Вывод совместного меморандума был для нашего героя однозначно отрицательным: «За издание собраний Сочинений Шостаковича Д.Д. и Хачатуряна А.И. гонорар следует выплачивать в соответствии с действующими нормами». Планам беспрецедентной и беспредельной экспансии гонорарных доходов Шостаковича и Хачатуряна был поставлен надежный заслон.

21 августа член Политбюро и заместитель председателя Совета Министров СССР, куратор сферы культуры и искусства в правительстве Кирилл Трофимович Мазуров дает окончательное согласие на этот секвестр[317]. Астрономическая для советских реалий денежная сумма кометой пролетела мимо Шостаковича и Хачатуряна, а как следствие и над головами потенциально идущих за ними выдающихся и просто видных советских композиторов.

Подготовка к публикации первого тома из собрания сочинений Шостаковича займет пять лет. Объем проекта вырастит с 30 до 42 томов. Работа перейдет от издательства «Советский композитор» к издательству «Музыка». Тираж каждого тома составит фантастические по сегодняшним меркам шесть с половиной тысяч экземпляров. Первый том выйдет в свет через три года после кончины ШДД. В июле 1978 г. новый председатель редакционной комиссии Хренников отметит это событие статьей в правительственной газете «Известия». Первый секретарь выделит международное значение проекта:

«[…] Много лет назад он произнес вдали от Родины – в Соединенных Штатах – знаменательные слова: „Коммунистическую партию Советского Союза я считаю самои прогрессивнои силои мира. Я всегда прислушивался к ее советам и буду прислушиваться к ним до конца жизни“. Эти слова уместно вспомнить сеичас, когда кое-кто на Западе пытается исказить светлыи облик советского композитора, приписать ему задним числом „сокровенные“ мысли, которых он никогда не произносил, а его музыке – то, чего она никогда не выражала. Так кое-кто хотел бы создать извращенное представление о великом музыканте. Все это – попытки с негодными средствами. Потому что Шостакович был истинно великим художником и принципиальным человеком, никогда не шедшим на сделки с собственнои совестью. И правдои его искусства была правда нашеи жизни, нашеи социалистическои деиствительности. Эта правда заверена каждои его нотнои строкои, каждым звуком его музыки, каждым напечатанным или произнесенным им словом об искусстве».

К лету 78-го года до Москвы дошла проверенная информация, что в США готовились к публикации «мемуары» ШДД под названием «Testimony of Guilt» («Свидетельство вины»). Как ответ в СССР ускорилась работа над собранием сочинений. Хренников писал:

«Воплощение его в жизнь потребует немалых усилий и кропотливого труда, так как выпуску каждого тома предшествует большая работа по сверке имеющихся издании с авторскими оригиналами. Издание осуществляется под руководством авторитетнои редакционнои комиссии, в которую входят ведущие композиторы и музыковеды нашеи страны».

Собрание будет продаваться по подписке. Результаты ее объявления превзойдут все ожидания. Отдельные, самые популярные тома поступят в открытую продажу[318].

Публикация партитур рядовых членов СК СССР осложнялась не только потому, что огромные средства шли на издание «секретарской музыкальной литературы» (созданной секретарями правления СК СССР и РСФСР), но и проблемами с полиграфическими мощностями издательства «Советский композитор». Простые композиторы должны были довольствоваться скромными гонорарами-подачками и неяркими проектами, полученными по госзаказам и участием в ведомственных конкурсах, организованных органами внутренних дел, государственной безопасности или Министерства обороны СССР. Например, на бескрайних южных границах огромного Союза денно и нощно проходили неспокойные боевые будни наших пограничников. Натовская Турция, шахский Иран, Афганистан, а главное, маоистская Китайская Народная Республика постоянно вызывали беспокойство своими подозрительными движениями, маневрами, провокациями на границах и наращиваем военного потенциала. Милитаризация деятельности Союза композиторов не затихала. Так, 13 января 1972 г. Хренников обращается в правительство с просьбой разрешить израсходовать средства на очередной закрытый (читай – секретный от общественности) конкурс: «Секретариат правления Союза композиторов СССР и Политическое управление пограничных войск КГБ при Совете министров СССР в 1968 г. провели закрытый конкурс на создание лучших песен о советских пограничниках. Отмечая большую эффективность проведенного конкурса, секретариат СК СССР и ПУ пограничных войск считают целесообразным провести совместно закрытый конкурс на создание песен о пограничниках. К участию в конкурсе будут привлечены ведущие композиторы и поэты». Композиторам будет заказано 15 песен по 100 рублей каждая. Поэтам – за тексты этих песен будет выплачено по 80 руб. Устанавливается одна первая премия в размере 300 рублей. Две вторых – по двести. Две третьих – по сто. Хренников просит разрешить израсходовать 1950 рублей из средств Музфонда[319]. Контраст с феноменальными гонорарами Шостаковича и Хачатуряна был очевиден. ШДД по старой памяти принимал участие и в этих закрытых конкурсах.

Пенсионное алиби и фактическая отставка дали композитору возможность сочинять для себя. За семь лет, с 1968 г. и вплоть до кончины, им будут написаны Второй концерт для виолончели с оркестром (ор. 126), семь романсов на стихи Александра Блока (ор. 127), песня для баса и фортепьяно «Весна, весна…» (ор. 128), Второй концерт для скрипки с оркестром (ор. 129), квартет № 12 (ор. 133), соната для скрипки и фортепьяно (ор. 134).

Ангажированная музыка сходила на нет. Таковой можно считать траурно-триумфальную прелюдию памяти героев Сталинградской битвы (ор. 130). Она посвящена открытию мемориала на Мамаевом кургане в Волгограде. Примечательно то, что в название прелюдии было вынесено слово «Сталинград». В этом заслуга Брежнева. При Хрущеве самую великую битву Второй мировой войны, да и в истории человечества стыдливо называли «битвой на Волге». К 50-летию Великой Октябрьской социалистической революции, которому в СССР был придан всенародный и грандиозный характер, Герой Социалистического Труда создал симфоническую поэму «Октябрь» (ор. 132). Затем музыкой к кинофильму «Софья Перовская» (ор. 132) ШДД отдал дань революционной тематике и своей несбывшейся мечте о написании трилогии о месте и роли женщины в русской революции. Перовская – сначала участница народнического движения, затем партии «Земля и воля» и, наконец, член исполнительного комитета революционной организации «Народная воля». Она непосредственно руководила казнью российского императора Александра II 1 марта 1881 г. в Петербурге. При Сталине на прославление всех «террористов»-революционеров был наложен негласный запрет, но в годы брежневского застоя появилось много научных исследований и литературных произведениях об этих предшественниках большевиков. Здесь Шостакович в чем-то вступал в диалог со своими предками, которые также отметились в тех народнических, подпольных и даже террористических движениях конца XIX – начала ХХ вв.

Всемирным стало празднование столетия со дня рождения Ленина, которое ШДД встретил симфонией № 14 (ор. 135). Однако ее темой стал не вождь мирового пролетариата, а… смерть. Формально ленинскому юбилею он посвятил цикл «Верность» – из восьми баллад для мужского хора. Кинофильм «Король Лир» (ор. 137) создан его давним соратником Григорием Козинцевым. Ведомственная история создания «Марша советской милиции» для военного оркестра (ор. 139) покрыта мраком. Архивы МВД и КГБ при Совете Министров СССР закрыты. Известно, что за этот марш Шостакович получил премию лично из рук члена ЦК КПСС, министра внутренних дел СССР генерал-полковника Николая Анисимовича Щелокова. После милицейского марша следуют личные, камерные произведения. Композитор подводил итоги. За квартетом № 13 (ор. 138) – квартет № 14 (ор. 142). Ор. 140 – шесть романсов на слова английских поэтов (вариант ор. 62). Симфония № 15 (ор. 141) станет последней. Она писалась по случаю очень важного для Советского Союза события – Ассамблеи и Конгресса Международного музыкального совета ЮНЕСКО в Москве (1—10 октября 1971 г.). Но композитор решит симфонии на конгрессе не исполнять. Премьера его последней симфонии пройдет в Москве. Впервые исполнена в Москве 8 января 1972 г. Большим симфоническим оркестром Центрального телевидения и Всесоюзного радио под управлением Максима Шостаковича. Завершает список камерная и столь требуемая когда-то Ждановым от советских композиторов текстовая музыка. Шесть стихотворений Марины Цветаевой (ор. 143), квартет № 15 (ор. 144), сюита на стихи Микеланджело Буонаротти (ор. 145), четыре стихотворения капитана Лебядкина (ор. 146) и, наконец, соната для альта и фортепьяно (ор. 147). Соната будет исполнена после кончины Дмитрия Дмитриевича. А все тексты и переводы, разумеется, прошли советскую цензуру.

4 марта 1971 г. в секретариат Фурцевой поступает частное и личное письмо-прошение композитора:

«Министру Культуры СССР

тов. Фурцевой Е.А.

Многоуважаемая Екатерина Алексеевна!

Прошу Вас разрешить мне

и моей жене, Ирине Антоновне

Шостакович, поездку в США,

в частном порядке, для

медицинских консультаций.

Сроком на шесть – восемь недель.

Д. Шостакович

4 марта 1971 г.

Москва».

Ирина Антоновна с 24 ноября 1962 г. была законной супругой композитора. Хотя в номенклатурных документах ЦК КПСС она числилась простой «домашней хозяйкой», партия и правительство ей доверяли. В заграничные поездки чету Шостаковичей отправляли без соглядатаев. Вдали от Родины Ирина Антоновна была и секретарем, и администратором, и помощником композитора одновременно. Но на лечение за границу? Необычная просьба написана черной шариковой ручкой. Примечательно, что почерком неизвестного (или неизвестной), стилизованным под ШДД. На письме помета: «Е.А.Фурцева ознакомилась 4/III 71 г.». Подпись неразборчива[320]. Подобных прошений композитор раньше не писал. Ведь ему предоставлялись лучшие больничные палаты, поликлиники, санатории и лечебно-оздоровительные учреждения из системы четвертого главка Министерства здравоохранения СССР («Кремлевки»), к которой он был прикреплен в далеком 1942 году, когда был в эвакуации в Куйбышеве. И вдруг он попросил о лечении не в СССР, не в Марианских Лазнях или в Карловых Варах в братской Чехословакии, а в США – цитадели империализма.

Фурцева была озадачена. Она могла взять телефонную трубку и по душам поговорить с великим пациентом, убедив его отказаться от несвоевременной просьбы. Ведь такие поездки, да еще с женой, помимо больших валютных расходов, прежде всего требовали согласия высшего политического руководства страны. Проявив смелость, министр решилась обратиться в «ЦК КПСС». 1 апреля, в дни очередного, первого за пять лет XXIV съезда КПСС – главного события в политическом календаре СССР, – Фурцева докладывает секретарям ЦК о том, что ШДД «долгие годы страдает тяжелым прогрессирующим заболеванием, вызванным по мнению советских специалистов хроническим полиомиэлитом». Затем, ни словом не обмолвившись о его желании поехать в США, она продолжает: «В настоящее время Д.Д. Шостакович обратился с просьбой организовать для него консультацию американских специалистов в области заболеваний центральной нервной системы». Это – классическая полуправда. Композитор хотел получить консультации американских специалистов не абстрактно, неизвестно где, а лично и за океаном.

В Москве в те дни повеяло свежим ветром разрядки международной напряженности. В том числе в отношении США. Между Кремлем и Белым домом вовсю шли секретные переговоры о подготовке визита в СССР президента Ричарда Никсона. Фурцева хорошо, но по-своему выполнила домашнее задание, твердо решив приблизить Америку к СССР. Министр запросила мнение советского посольства в Вашингтоне. Там порекомендовали пригласить в СССР невропатолога из Колумбийского университета профессора Xирама Меррита[321] и нейрохирурга из Университета имени Джона Хопкинса профессора Артура Уокера[322]. Оба светила могли бы прибыть в Москву 7 апреля с.г. сроком на 5 дней. Их финансовые условия были скромными: оплата авиаперелета в оба конца и пребывание в Москве, а также выплата гонорара за консультации по 500 долларов каждому. Полтысячи долларов тогда были эквивалентны 3900 долларам в 2024 г. Фурцева согласовала этот вопрос с Министерством здравоохранения СССР (лично с начальником Четвертого главного управления – «Кремлевки» – Евгением Ивановичем Чазовым и заместителем министра по внешним сношениям Дмитрием Дмитриевичем Венедиктовым) и попросила формального решения ЦК: «Министерство культуры СССР просит разрешения пригласить указанных специалистов сроком на 5 дней, оплатив расходы за счет средств, предусмотренных Министерству культуры СССР по валютному плану на 1971 г.». Секретари ЦК во главе с всесильным Сусловым согласились с таким решением[323]. Зачем было подвергать национальное достояние опасности со стороны антисоветских и сионистских провокаторов. «Биохронограф» говорит, что с 18 марта по 19 апреля Шостакович в очередной раз лечился в «Кремлевке». Если американские светила и приезжали в Москву, то непонятно, где прошел медицинский осмотр. Вряд ли бы их пустили на территорию режимных объектов, каковыми являлись все подразделения Четвертого управления Министерства здравоохранения. Туда иностранных врачей не допускали с 1937 г., когда Сталин категорически запретил Ежову проводить подобные консультации.

Как бы то ни было, 12 апреля (из больницы?) Шостакович пишет Фурцевой:

«Министру Культуры СССР

Тов. Е.А. Фурцевой

Многоуважаемая

Екатерина Алексеевна!

Примите мою самую сердечную

Благодарность за Вашу

заботу о моем здоровье.

Крепко жму руку.

Д. Шостакович».

Ответить личной благодарностью на трогательное внимание министра композитор не мог по объективным причинам. 23 апреля он пишет новую краткую записку:

«Дорогая Екатерина Алексеевна!

Спасибо Вам за приглашение.

Я плохо себя чувствую и

Поэтому притти не смогу.

Крепко жму руку

Д. Шостакович»[324].

Лечение в «Кремлевке» не помогло. С 3 по 27 июня 1971 г. композитор снова в Кургане, в клинике доктора Гавриила Абрамовича Илизарова. Не помогло и это лечение. Тем более поразительно, что в начале 1972 г. ЦК КПСС занимается вопросами нескольких зарубежных командировок композитора. Удивительно, ведь после поездки в Венгерскую Народную Республику 15–22 декабря 1965 г. за границу он не выезжал. После этого минуло более шести лет.

1 февраля 1972 г. министр Фурцева доложила ЦК об идее направить больного композитора в командировку в Данию:

«Секретно.

ЦК КПСС

Музыкальный фонд имени Леони Соннинг (Дания) обратился к композитору Д.Д. Шостаковичу с просьбой дать согласие на вручение ему премии. Такая премия ежегодно присуждается выдающемуся композитору или исполнителю в сумме 60 тыс. датских крон. Ранее премии были вручены композиторам Игорю Стравинскому (США), Витольду Лютославскому (ПНР), Бенджамину Бриттену (Англия), дирижеру и композитору Леонарду Бернстайну (США), певице Биргит Нильсон (Швеция) и другим крупным музыкантам.

Согласно уставу фонда премия вручается в Копенгагене лично композитору во время концерта из его произведений. Вручение премии намечено на май 1973 года.

Совпосольство в Дании высказало мнение, что Д.Д. Шостаковичу не следовало бы давать согласие на получение премии в связи с тем, что фонд этой премии создан за счет коммерческих операций с доходными домами покойных супругов Соннинг, либо, получив ее, передать в „Фонд мира“.

Тов. Шостакович Д.Д. склонен согласиться на получение премии и передать ее в „Фонд мира“, ссылаясь на то, что ею в свое время были отмечены крупнейшие современные композиторы.

Министерство культуры СССР считало бы возможным поддержать предложение Д.Д. Шостаковича»[325].

Председателю Компартии Дании Кнуду Есперсену (Knud Jespersen) понравилась эта идея передачи 60 тысяч датских крон в Фонд мира. С учетом инфляции на 2024 г. это составило бы 466 тысяч крон, или 65 150 долларов. У советского коммуниста не было альтернативы. В ответ, как знак признания, после присуждения премии, в разгар очередной всесоюзной кампании против Солженицына и Сахарова, председатель правления Советского фонда мира писатель Борис Полевой 20 сентября 1973 г. вручит Шостаковичу почетную грамоту и медаль фонда[326]. Передавая десятки тысяч долларов в фактический бюджет коммунистической партии, композитор имел право на получение своеобразной компенсации. Например, на очередную консультацию о своем все ухудшающемся состоянии здоровья.

К 1973 г., помимо датского (от слова «Дания»), появился новый проект. Он был связан с заморским путешествием композитора в США:

«Секретно

Экз. № 1

ЦК КПСС

В соответствии о имеющимся согласием ЦК КПСС от 28 апреля 1972 года секретарь Правления Союза композиторов СССР народный артист СССР композитор Дмитрий Дмитриевич Шостакович с женой выедет в Данию для получения премии музыкального фонда им. Л. Соннинг, где пробудет с 18 мая по 5 июня 1973 года. К этому времени приурочена постановка оперы Д.Д. Шостаковича „Катерина Измайлова“ в Датском Королевском театре, премьера которой состоится 25 мая, и симфонический концерт с первым исполнением в Дании 15 симфонии композитора. Дирекция театра просит Д.Д. Шостаковича присутствовать на заключительных репетициях оперы.

В настоящее время Д.Д. Шостакович получил приглашения от Северо-Западного университета США приехать в Чикаго 16 июня 1973 года для получения почетной степени доктора изящных искусств и от известного английского композитора Бенджамена Бриттена приехать в Англию во второй половине июня с.г. на Ольдебургский фестиваль.

В этой связи Д.Д. Шостакович хотел бы после окончания пребывания в Дании выехать вместе с женой пароходом в США на церемонию присвоения композитору почетной степени, которая состоится 16 июня, а затем прибыть в Англию на период с 18 июня по 2 июля 1973 года. Расходы по пребыванию Д.Д. Шостаковича в США принимает на себя Северо-Западный университет, в Англии организационный комитет Ольдебургского фестиваля.

Расходы по проезду в США и Англию Д.Д. Шостакович предполагает оплатить за счет части премии фонда им. Л. Соннинг. Основная часть премии в соответствии с согласием ЦК КПСС и пожеланием композитора будет передана в „Фонд мира“.

Министерство культуры СССР полагало бы возможным разрешить Д.Д. Шостаковичу после его пребывания в Дании выезд с супругой в США для получения почетной степени и в Англию по приглашению Б. Бриттена в качестве гостя Ольдебургского фестиваля.

Просим согласия.

Министр культуры СССР (подпись) Е. Фурцева»[327].

10 мая свое мнение об англосаксонской части предполагаемого турне высказывают Василий Шауро и зам. заведующего Международным отделом ЦК Елизар Кусков. Они вносят коррективы в проект:

«Совпосольство в Вашингтоне поддерживает это предложение.

Министерство культуры СССР (т. Попов) дополнительно сообщило, что проезд Шостаковича Д.Д. и его супруги в США и обратно будет оплачен из личных средств композитора и частично за счет бюджетных ассигновании Министерству культуры СССР на зарубежные связи в 1973 году, а расходы по пребыванию в США принимает на себя Северо-Западныи университет. Предложение о поездке Д.Д. Шостаковича в Англию снимается с рассмотрения в связи с болезнью Б. Бриттена»[328].

В предыдущие две поездки Шостаковича принимали в США по-разному. Первый раз, в 1949 г., всю делегацию, с которой он прибыл в Нью-Йорк, депортировали со скандалом. За превышение полномочий. Второй раз, в 1959 г., наоборот, советских гостей (Шостаковича, Хренникова, Кабалевского, майора Ярустовского и др.) окружили вниманием торжественным и заинтересованным. Но оба раза американские спецслужбы были сосредоточены на группе в целом. Шостаковича особо не выделяли. Теперь все внимание уделили композитору и его супруге.

Самыми интересными в подборке из некоторых документов ФБР Минюста США из досье «Шостакович», рассекреченных по запросу автора этой книги, оказались материалы об этом третьем и последнем визите композитора в США в июне 1973 г. Особенность его в том, что композитор приплыл пароходом в Штаты сам по себе, вместе со своей третьей по счету женой, без советских коллег и без политкомиссаров вроде музыковеда в штатском Бориса Ярустовского. Без вездесущих соглядатаев, которые в советском делопроизводстве назывались по-разному: аккомпаниатор, сопровождающий, секретарь делегации, переводчик и т. д. Сопровождала только супруга. Итак, официальным поводом стало присуждение композитору ученой степени почетного доктора изящных наук Университетом в г. Эванстон (штат Иллинойс). 8 февраля 1973 г. ректор запросил согласие композитора принять это почетное звание. 17 марта в США полетела ответная телеграмма: «Если мое здоровье позволит, то прибуду 16 июня». Даже молодому и здоровому человеку нелегко назвать за три месяца дату своей зарубежной поездки с такой точностью. А 67-летнему советскому пенсионеру, пережившему несколько инфарктов и страдающему хроническими болезнями, это еще труднее. Почему дата вручения дипломов именно 16 июня пришлась так по душе в Москве?

Дело в том, что к середине марта Кремль и Белый дом определились со сроком ответного официальным визита в США Генерального секретаря ЦК КПСС Леонида Брежнева. 17 июня генсек пройдет в Вашингтоне по лужайке перед Белым домом, приветствуя взвод почетного караула, а Шостакович «прибудет» в Америку накануне, 16-го. Согласитесь, что такие совпадения случайными не бывают. С достопамятных времен Политбюро при подготовке саммитов подобного уровня, или, как тогда говорили, всемирно-исторического значения, готовило целые страницы списков пропагандистских мероприятий. На этот раз одна из ударных строк бизнес-плана предполагала запуск через океан из Лондон в Нью-Йорк линии советского трансатлантического круизного парохода «Лермонтов» – первого коммерческого рейса в США за четверть века. На этом лайнере почетным гостем должен был поплыть Шостакович. Все выглядело логичным. В дни апофеоза разрядки международной напряженности композитор для получения диплома почетной ученой степени в престижном американском университете плывет за океан на флагмане советского туристического флота. Выполняет очередной почетный долг художника-гражданина. Диалектически совмещается личное и общественное.

Американские спецслужбы смотрели на это более прозаично. Без пафоса. Пароход – это хорошо. Человек на нем – тоже не плохо. Их же прежде всего интересовал главный вопрос американского бытия. Не связаны ли «известный советский композитор» Шостакович и его жена Ирина Антоновна с советской разведкой? Наверное, подразумевалось, что с внешнеполитической. Документы ФБР постоянно повторяют этот, и только этот вопрос. В 49, 59 и 73-м. На этот раз Ярустовского в качестве политкомиссара вокруг четы Шостаковичей уже не будет. Его-то вычислить не представляло никакого труда. Однако вопрос «Связан с разведкой или нет?» сам композитор останется. Понимали ли сотрудники ФБР, кто такой Шостакович и что он означает для мировой культуры? Увы, это авторов меморандумов, телеграмм, телексов, запросов, инструкций, резолюций и криптографических пометок на ксероксах абсолютно не интересовало. Для них не имело разницы, советский композитор едет в США или колхозник и спортсмен. При ответе на экзистенциальный вопрос американского образа жизни агенты и чиновники из ФБР следовали исключительно четким указаниям руководящих инструкций. Спецпроверка супругов Шостаковичей проводилась по критериям «Руководства по следственным действиям и указаниям к ним» (Мanual Оf Investigative Operations And Guidelines). Открываем раздел 105 «Иностранная контрразведка» (Foreign counterintelligence Investigation). Однако, судя по доступным документам, на этот раз в случае с Шостаковичем наблюдалось какое-то вялотекущее безразличие. Контрразведчики подошли к заданию без особого энтузиазма и рвения, спустя рукава. Незаметно какой-либо координации между заинтересованными ведомствами (ФБР, ЦРУ, Госдепартамент, Агенство национальной безопасности и т. д.).

Судите сами. Визу в Америку Шостаковичам выдали не в генконсульстве в посольстве США в Москве на улице Чайковского, а в американском посольстве в Копенгагене. В Данию композитор приехал получить премию. При выдаче визы американские дипломаты не провели обязательной беседы-интервью. Штампы в паспортах проставили автоматически. Заметим, что Шостакович путешествовал по дипломатическому паспорту. Композитор был депутатом второго – девятого созывов Верховного Совета СССР, а до этого РСФСР. Не возникло ни одного вопроса по поводу его членства в рядах КПСС, хотя иммиграционные правила однозначно запрещали въезд в США членам «тоталитарных» политических партий. Еще бóльшие недочеты станут очевидными почти через три месяца спустя после отъезда композитора из США и его возвращения на Родину. Спохватится американская служба иммиграции и натурализации. В ее базах данных не окажется информации не только о выезде четы Шостаковичей из США, но даже об их въезде. Действительно, безвозвратно ушло то допотопное время, когда на погранзаставах не было компьютеров, гостям не проверяли зрачки и не брали у них отпечатков пальцев. Иммиграция заволновалась и попросила помощи ФБР. А вдруг приезжал не композитор с женой, а кто-то еще? Или «жена» – не домашняя хозяйка, а какая-нибудь сотрудница Центрального комитета комсомола? А вдруг они (или она) остались инкогнито в США или перешли мексиканскую границу и оказались у партизан в Центральной Америке?

В чем могла быть причинa такого явного несоблюдения иммиграционных правил? Дело в том, что из Госдепартамента США не была получена для ориентировки ни одна фотография гостей. Посему ФБР не провело важного ритуала опознания: «Фотографии cубъекта и его жены не были показаны советским перебежчикам». Дальше – больше. Хорошо, нет фотографий. А нельзя ли поговорить без фотографий? Ведь приезжает не какая-то студентка-стажерка с филологического факультета педагогического института и не аспирант консерватории, а всемирно известный музыкант. Но вялость и поверхностность проверки слышатся и видятся в такой фразе: «Установленные источники Вашингтонского Офиса [ФБР] не были в состоянии предоставить какую-либо информацию о субъекте и его жене». Информаторы ФБР, в том числе из числа советских перебежчиков и бывших советских граждан, ничего не могли сказать о Шостаковиче? Верится в это с трудом. Получается, что он и его супруга просто так проскочили в США и еще более незаметно ускользнули, причем с кучей приобретенного брахла. Как отметила весьма информированный биограф Шостаковича кинодокументалист Оксана Ивановна Дворниченко, у Шостаковичей по итогам поездки «неожиданно оказался огромный багаж»[329]. С подобными погрешностями в процессе спецпроверки, без фотографий, без опросов информаторов и источников, без интервью (и опять-таки информаторов?) в США и в Москве ФБР (после консультаций с ЦРУ США) с грехом пополам пришло к выводу о том, что «в архивах Бюро не содержится информации, указывающей на то, что субъект и его жена связаны с советской разведкой». А где же американская деловитость, которой так в начале 1930-х годов восхищался Сталин?

Была ли веская причина для такого показного «либерализма» и в чем-то вызывающего безразличия к серьезной проверке композитора и его супруги? Да, была. Рассекреченные страницы из досье ФБР отвечают на этот вопрос. В меморандуме Госдепартамента США от 11 июня 1973 г. говорилось о том, что гости будут находиться в Штатах по межправительственному соглашению между СССР и США об обменах (в области образования, культуры, науки и спорта). Спонсор визита – Бюро по делам образования и культуры Госдепа. Прилагается копия маршрута поездки. Рекомендация Госдепа для ФБР: «Вы должны присвоить г-ну и г-же Шостакович категорию „официальных гостей“ США на весь срок их визита». Далее следует статья соответствующего закона 92—539 («Акт о защите иностранных официальных лиц и иностранных гостей Соединенных Штатов»). Следует главная директива: «Мы пришли к выводу о том, что вред, который может быть нанесен лично господину или госпоже Шостакович, а также их имуществу, может нанести ущерб и внешнеполитическим отношениям Соединенных Штатов». Тем самым вопросы о фотографиях и экспертизе от перебежчиков и информаторов снимались. Похоже, что фамилию Шостакович директивно спустили в Госдепартамент, ФБР, ЦРУ и, вероятно, в другие правительственные учреждения по линии политического руководства страны, из Белого дома. Иначе бы и фотографии разослали по всему маршруту, и с перебежчиками бы поговорили, окружили бы гостей информаторами, да легко бы установили связи с советской разведкой и контрразведкой. Сделать это не так трудно. При наличии политической воли. Например, факт работы музыкальным консультантом в ансамбле песни и пляски НКВД, когда в составе этого меганаркомата были Главное управление госбезопасности и внешняя разведка. Был бы человек. Но политической воли именно в тот момент не проявили. Ее притупили.

Шостакович будет находиться в США во время официального визита в эту страну Генерального секретаря ЦК КПСС, члена Президиума Верховного Совета СССР Л.И. Брежнева – первого и последнего в жизни этого лидера сверхдержавы визита в «цитадель англосаксонского империализма». Получается, что композитор фактически был неофициальным членом делегации на саммите. Была ли у его поездки тайная повестка дня? Похоже, что да. По утвержденной в Москве и не подлежащей изменениям программе, Шостакович из Чикаго должен был возвратиться в Нью-Йорк 17 июня 1973 г. поездом Амтрак № 40 (покидает чикагский перрон в 16 ч. 00 мин., прибывает в «город желтого дьявола» наутро 18 июня в 9 ч. 00 мин.). Оттуда на лайнере «Куин Элизабет» 20 июня отплыть в Англию. Но в программу кто-то вносит изменения. В маршруте появляется Вашингтон, которого в первоначальной дорожной карте не было.

В Америке какое-то время была популярна современная опера в трех актах «Никсон в Китае» (Nixon in China) Джона Адамса об эпохальном визите Никсона в Пекин и Шанхай в феврале 1972 г., o его переговорах с Чжоу Энлаем и встрече с Мао Дзэдуном. Визит положит начало модернизации Китая. Оперы «Брежнев в Америке» нет, хотя его визит также был историческим. Представляется вероятной одна из сцен несуществующего либретто ненаписанной оперы. Да еще одна сцена – ремейк знаменитого звонка Сталина Шостаковичу в марте 1949 г. Тогда лучший друг и учитель советских музыкантов попросил композитора поехать в США в составе делегации борцов за мир на Американский конгресс культуры. Теперь же Леонид Ильич, прибыв в США, поднимает трубку посольской «вертушки» в Вашингтоне и звонит Дмитрию Дмитриевичу, который предупрежден и ждет звонка в чикагской гостинице. В отличие от сталинских времен, когда Шостакович был беспартийным и не подчинялся дисциплине члена ВКП(б), на этот раз Брежнев, как коммунист коммуниста, поздравляет композитора с почетным званием доктора изящных наук и по-большевистски шутит: «Дмитрий Дмитриевич! В Москве не смогли поговорить, так может сможем в Америке? Приглашаю Вас с супругой на торжественный прием в Белый дом по случаю моего официального визита в США. Форма одежды – парадная». Предложение, от которого коммунист Шостакович отказаться не смог бы. Ведь его просил верховный вождь его родной партии. Но это – фантазия. Недалекая от реальности. Наяву же газета «Чикаго трибьюн» проговорилась о том, что, по слухам, ШДД полетит из Чикаго в Вашингтон во время пребывания там Брежнева. Да, он полетит, но в американской столице проследует в Национальный военно-медицинский центр имени Уолтера Рида – объединённый госпиталь Вооружённых сил США, расположенный в городе Бетесда, штат Мэриленд. Идея консультации у ведущих американских врачей все-таки материализуется. Тайна здоровья относится к личной и охраняется законом и у нас, и в Америке. Но, по воспоминаниям Ирины Антоновны, диагноз тогда поставили Дмитрию Дмитриевичу неутешительный. Объяснимо, что на президентском приеме в 18 июня в Белом доме композитор замечен не будет. Мини-саммит Шостаковича с Никсоном и Брежневым не состоится. Заметим, что в Белом доме побывают и встретятся, но уже с президентом Рональдом Рейганом сын композитора Максим и внук Дмитрий-младший. После того как в апреле 1981 г. станут перебежчиками и «изменниками Родине», то есть нарушат обязательство-присягу, которую столько раз подписывал их отец и дедушка, да и они сами. В июне 1973 г. вместо Шостаковича на правительственном приеме Брежнев и Никсон мило побеседовали с пианистом Ван Клиберном[330].

Подробный отчет о пребывании Шостаковича в США был написан корреспондентом ТАСС в США Владимиром Гориевичем Байдашиным и опубликован в «Советской культуре». Вот что советский журналист рассказывал о церемонии вручения диплома почетного доктора:

«Вместительный актовый зал Северо-Западного университета „Эванстон“, неподалеку от Чикаго, на этот раз не мог вместить всех желающих. В этот день, 16 июня, сюда приехали многочисленные представители музыкальной общественности США, крупные американские композиторы, дирижеры, музыканты. Все проходы были заняты. Несмотря на то что сессия еще не окончилась, молодежь Северо-Западного университета собралась в этот субботний день, чтобы стать свидетелем „величайшего события в истории университета со времени его основания“, как об этом писала студенческая газета. В джинсах и цветастых рубашках, шумливая студенческая молодежь вела себя на этот раз на редкость чинно в ожидании торжественной церемонии присуждении почетных докторских степеней».

Президент университета Роберт Стротц (Robert Henry Strotz), вручая диплом почетного доктора изящных искусств, назвал гостя «величайшим современным композитором и возможно величайшим композитором XX века». Это совпадало с оценками Большой Советской энциклопедии и будущего некролога ЦК КПСС и СМ СССР о композиторе. ШДД на деле превратился в общечеловеческую ценность. В слове о Д. Шостаковиче отмечалось, что он – «человек наиболее блистательной репутации XX века, законченный мастер сложных музыкальных форм, иногда противоречивый, но всегда очаровывающий воображение, он своими многочисленными и разнообразными сочинениями принес известность не только своей Родине с ее богатыми музыкальными традициями, но целому миру современной музыки». Корреспондент ТАСС с удовлетворением отметил, что все крупнейшие американские газеты поместили статьи о творчестве композитора, указывая на его большой вклад в развитие симфонической музыки. Как и предполагалось, величия моменту добавлял проходивший в те дни официальный визит Брежнева и советско-американская встреча и переговоры на высшем уровне. Приподнятое настроение также царило на торжественном приеме в Нью-Йорке, который был устроен в честь гостя Американским обществом композиторов, писателей и издателей. Президент общества поэт-песенник в стиле кантри Стэнли Адамс (Stanley Adams) заявил: «Для нас является счастливым совпадением, что в это время, когда мы здесь принимаем Дмитрия Шостаковича, руководители Советского Союза и Соединенных Штагов проводят встречи в Вашингтоне в интересах мира во всем мире».

Самая ценная часть репортажа корреспондента ТАСС Байдашина – это рассказ о его личной встречи с Шостаковичем и краткое интервью с ним:

«В Нью-Йорке встретиться с Д.Д. Шостаковичем оказалось нелегко. В первый день он был гостем генерального менеджера крупнейшего культурного центра Нью-Йорка „Линкольн-центр“ Ш. Чейпил, который пригласил его в „Метрополитен-опера“ на оперу Верди „Аида“. Все другие дни гостеприимное общество композиторов устраивало встречи с известными американскими композиторами и дирижерами, такими как старейшина американских композиторов Аарон Копленд, известный дирижер Филадельфийского симфонического оркестра Юджин Орманди и другие.

Меня Д. Шостакович принял за несколько часов до своего отъезда на Родину. Композитор выглядел бодро, несмотря на довольно длительную и утомительную поездку в Эванстон, Чикаго и Вашингтон.

– У нас с вами немного времени, – предупредил меня Дмитрий Дмитриевич. – Через полчаса наш представитель в ООН Я. Малик приглашает меня на встречу, на которою приедет и австрийский посол. Я ведь председатель Обществе советско-австрийской дружбы».

Свое политическое кредо Шостакович зафиксировал в следующем пассаже:

«В Соединенных Штатах я не был с 1959 года. И я увидел своими глазами, какие заметные перемены произошли за это время в отношениях американцев к нашей стране. Безусловно, сейчас наступил новый период в отношениях между нашими двумя странами, и это чувствуется особенно сейчас, когда в Соединенные Штаты приехал с официальным визитом руководитель нашей партии Л.И. Брежнев. Везде, где бы я ни был, все проявляют огромный интерес к этому визиту и считают, что сейчас наступает настоящее улучшение отношений между Советским Союзом и США. Меня особенно тронуло тo, что американцы очень довольны тем, что визит Л.И. Брежнева проходит хорошо. В разговорах со мной мои американские коллеги высказывали одобрение достигнутым соглашением о развитии культурных связей между нашими народами. Я много встречался с американскими музыкантами, артистами и другими представителями культурной общественности. Во всех беседах со мной американцы проявляли большой интерес к советской музыкальной культуре. Все интересуются нашими композиторами. Везу очень много приветов нашим музыкантам».

После этого он ответил на вопрос о том, как в Америке относятся к произведениям советских симфонистов: «На мой взгляд, очень хорошо. В местных музыкальных кругах нет такой точки зрения, что симфония как таковая будто бы становится анахронизмом, устарела и надо искать какие-то другие формы. Американские музыканты, наоборот, подчеркивали, что у симфонии большое будущее, и приводили в доказательство симфоническое творчество советских композиторов». Последовал ответ на вопрос о творческих планах: «Работаю все время. По дороге в Америку в Копенгагене закончил свой 14-й квартет, буквально за несколько часов до отъезда из Дании. Пока еще живу им. Хочется поскорее вернуться, разучить его и исполнить…»

Байдашин закончил свой репортаж, «услышав будущего зов» (Пастернак): «Покидаю великого композитора с чувством, которое, судя по всему, испытал каждый, кто хоть однажды с ним встречался. Просто и емко это выразил д-р Ирвен Уэйл, профессор русского языка и литертуры Северо-Западного университета. После встречи с Д. Шостаковичем он сказал корреспонденту „Нью-Йорк таймс“: „У меня такое чувство, что я говорил с самим Бетховеным“. Теперь, полвека спустя, можно добавить, что доктор И. Уейл (Irwin Weil) не просто „говорил“ с Шостаковичем, в течение трех дней официального пребывания в Иллинойсе он был его официальным переводчиком»[331].

Этот материал был на ура воспринят в компетентных советских кругах. Накануне его публикации, 21 июня, редколлегия «Советской культуры» решает подготовить отклики выдающихся деятелей культуры и искусства на визит Брежнева в США. Творческим отделам поручено подобрать для откликов «кандидатуры из наиболее ответственных и крупнейших деятелей культуры и искусства». 22 июня главный редактор газеты Алексей Владимирович Романов настаивает на «организации» откликов: «Всем отделам в течение 22–24 июня с.г. подготовить отклики видных деятелей искусства». Отклик Шостаковича поэтому имел огромную ценность. Ведь во время визита Л.И. Брежнева в США, так же как и в 1959 г после визита Хрущева, он лично находился в цитадели империализма в момент этого исторического саммита[332].

Со своей стороны, ФБР в итоговом меморандуме о поездке ШДД отмечало, что 5 июля 1973 г. источник (его фамилия по понятным причинам засекречена) сообщил о том, что «он провел время с ШОСТАКОВИЧЕМ во время его трехдневного пребывания в Университета Нортвестерн и был осведомлен о его деятельности в районе Эванстоуна. Этот источник сообщил об отсутствии необычной деятельности со стороны ШОСТАКОВИЧА, а также любых действий гостей или индивидуумов, которые могли подвергнуть опасности Шостаковича или его супругу во время их визита в университет». Отчет подстроен под заказчика. Раз от ФБР требовалось не допустить, во-первых, «шпионской» деятельности гостя и людей вокруг него, а во-вторых, предотвратить провокации по отношению к нему, к его супруге и их имуществу (чемоданам), то поставленные задачи были успешно выполнены. В отчете также докладывается о том, что газеты не зафиксировали никаких проколов и провалов. Этим подтверждается, что разведка и контрразведка во всех странах мира всегда работала, работает и будет продолжать активно работать в том числе с материалами из открытых источников информации. Ну а если в газетах ничего нет о скандалах и провокациях, то, значит, действительно все в порядке.

В течение полувека после смерти Дмитрия Шостаковича многим почитателям его таланта, некоторым исследователям его жизни и творчества этот композитор будет представляться каким-то тайным советским диссидентом, внутренним эмигрантом, люто ненавидевшим советскую власть и всю свою жизнь ждавшим ареста и этапирования на ГУЛАГ. Это мифическая теория о «чемоданчике Шостаковича» стала достоянием поп-культуры. В другой области массового интеллектуального сознания также укрепилась вера в то, что Шостакович чуть ли не шифровал в своей музыке антисоветские послания современникам и потомкам. Документы ФБР даже отдаленными намеками не подтверждают такую трактовку политической биографии, а тем более творчества композитора. О творчестве там вообще ни слова. Спецслужбы США видели в Шостаковиче официальное лицо из коммунистической сверхдержавы, важную персону, по сути государственного деятеля очень высокого ранга, которому на территории США по статусу полагалась специальная охрана и гарантированное особо бережное отношение. Так что в этом американские власти полностью совпали с оценкой Шостаковича, которая будет дана в подписанном Брежневым, Подгорным, Косыгиным, Андроповым и другими советским лидерами некрологе. Шостакович – «верный сын коммунистической партии» и «видный государственный и общественный деятель».

Для истории советско-американских музыкальных связей важен и другой итог успешного, без проколов и скандалов, визита Шостаковича. Советские композиторы, музыканты, музыковеды будут продолжать ездить в США вплоть до нового резкого обострения отношений между двумя странами осенью 1979 г. вслед за серией «провокаций» против советских гастролеров и вводом «ограниченного контингента советских войск» в Демократическую Республику Афганистан. Не успеет Дмитрий Дмитриевич вернуться в Москву, как 6 сентября 1973 г. МИД СССР сообщит Госдепартаменту о том, что 25 октября в США на две недели выезжают Карэн Хачатурян и Андрей Эшпай. Цель поездки: посещение консерваторий, симфонических и камерных концертов, встречи с композиторами в трех-четырех городах. На этот раз Госдепартамент, у которого не было щадящих гостей инструкций из Белого дома, даст политически коннотированную информацию о кандидатах на визы: «Эшпай был одним из подписавших письмо, опубликованное в „Советской культуре“ 4 сентября. В письме содержится протест против публикаций Сахарова в западной прессе с критикой советской политики. Среди других подписавших были Арам Хачатурян, Дмитрий Кабалевский и Дмитрий Шостакович. К.С. Хачатуряна среди подписавших это письмо нет». Карэн Суренович и не должен был подписывать это письмо, потому что его номенклатурный статус был ниже ранга того же Эшпая. Все перечисленные деятели были секретарями правления СК СССР и обязаны подписывать декларации, подобное антисахаровской. Разумеется, в документах на поездку в США К.С. Хачатурян не должен был рассказывать о своей работе в годы Великой Отечественной библиотекарем в ансамбле песни и пляски НКВД. Шостакович, подписывая это печально знаменитое письмо, уже мог не волноваться, впустят его в Америку или запретят въезд, заподозрят ли его в «связях с разведкой» или нет.

Визит в США стал для него последней зарубежной поездкой. Диагноз американских врачей действительно окажется приговором. Досье ФБР на Дмитрия Дмитриевича будет закрыто. Навсегда. Правда, с пометой «хранить вечно».

9 июля 1975 г. Шостакович поступил в больницу Четвертого главного управления Минздрава СССР («Кремлевка»). 1 августа выписался. С.М. Хентова пишет: «Но никакие усилия воли уже не помогали. Неожиданный приступ удушья заставил предположить инфаркт, и 4 августа больного снова увезли в Кунцево, поместив на этот раз в палату интенсивного наблюдения […] 6 и 7 августа прошли тревожно. В пятницу 8-го состояние Шостаковича заметно улучшилось. Инфаркт не подтвердился. Больному разрешили подниматься и даже посмотреть по телевидению футбольный матч. Появилась надежда. Это был, однако, последний подъем: нарастали явления раковой интоксикации, сердечно-легочной недостаточности. Угасал, не мучаясь. Развязку встречал спокойно. Быть может, потому, что в глубине души мог быть доволен собой»[333].

Историко-документальной перепроверке фактов из этой грустной хроники за 6–8 августа пока поддается только факт футбольного матча. Или отсутствие оного. Только 6 августа по первой программе советского телевидения с 21 ч. 30 мин. до 22 ч. 15 мин. действительно шел второй тайм (в цвете) матча «Торпедо – Динамо (Тбилиси)». 7 августа – «Дэвид Копперфильд. Четвертая серия», а в 21 ч. 30 мин. цветной музыкальный телефильм «Кола Брюньон» (по одноименной повести Ромена Роллана с музыкой Дмитрия Кабалевского). Никакого футбола ни 7, ни 8 августа по трем программам телевидения не было и в помине. По радио шел концерт Оркестра русских народных инструментов имени Осипова, того самого, который не допустили до московской сцены в дни первого учредительного съезда композиторов РСФСР, на котором ШДД был избран первым секретарем правления. Шостакович уходил из жизни под музыку коллег и коллективов, с которыми он явно не дружил.

7 августа в Москве и области ожидалась переменная облачность. Утром местами туман. Днем пройдут отдельные кратковременные дожди, возможна гроза, ветер слабый, температура 22–24 градуса. Температура воды в Москве-реке в черте города 23 градуса, в районе Звенигорода 19 градусов, на Оке в районе Каширы – 20 градусов. 8 и 9 августа в Москве и области будет преимущественно без осадков, температура ночью – 12–16, днем – 23–27 градусов.

В субботу 9 августа после завтрака Ирина Антоновна читала мужу рассказ Чехова «Гусев». В 17 часов Шостакович отослал жену в «город». В 17 ч. 45 мин. у него началось удушье. В 18 ч. 30 мин. наступил конец. Хентова пишет, что «тотчас разнеслась эта весть, от человека к человеку, и многие музыканты стали собираться в Москву, чтобы попрощаться с Шостаковичем». В часы ухода композитора из жизни по телевидению показывали атеистическую и антирелигиозную оперетту Тихона Хренникова «Сто чертей и одна девушка».

Трагическая весть, может быть, и разносилась по столице. Но советские средства массовой информации о ней упорно молчали. Ведь по неписаным законам новость об уходе номенклатурной единицы должна была сначала быть сертифицирована на Старой площади и даже в Кремле. В субботу и воскресенье аппарат и вожди партии отдыхали. Некоторые вдали от Москвы. После возвращения с совещания в Хельсинки Брежнев из Москвы отправился на рабочий отдых в Крым. Из руководства страны на хозяйстве в столице оставались считаные члены и кандидаты в члены Политбюро. Так, 7 и 8 августа Кириленко и Пономарев провели переговоры с руководителями Итальянской коммунистической партии Пайетта, Натта и Черветти. В воскресенье 10 августа газеты, радио и телевидение продолжали хранить молчание о смерти великого композитора нашего времени. Зато об этом вовсю и громко заговорили на Западе. После этого сенсационная новость быстро репатриировалась в СССР по волнам зарубежных радиоголосов, финансируемых правительствами стран НАТО (США, Великобритания, ФРГ, Франция, Канада). Как раз в то время в «духе Хельсинки» эти «голоса» в очередной раз перестали глушить. До следующего обострения отношений с западными партнерами. В Москве понимали, что дальше молчать было нельзя. Как всегда, экспортный вариант информации опередил внутренний и для домашнего пользования. В воскресенье в 15 ч. 43 мин. по московскому времени ТАСС по своим телетайпам передал за границу – сначала по-русски, а 16 час. 23 мин. по-английски – следующее сообщение: «Выдающийся советский композитор Дмитрий Шостакович умер вечером 9 августа после серьезной болезни. Ему было 68 лет. Он оставил после себя 150 произведений, которые завоевали ему всемирную славу одного из величайших композиторов нашего времени» (цитируется в переводе с английского). В информации ТАСС ни словом не было сказано о членстве композитора в рядах КПСС. Британская радиовещательная корпорация «Би-би-си» (BBC), публикуя этот материал в подборке мониторинга всемирных радиопередач, откомментировала его словами о том, что на 16 ч. 30 мин. этого дня внутри СССР ни одного сообщения о смерти так и не было зафиксировано. Соответственно, не было упоминаний об этом событии в «сегодняшнем» (понедельник) обзоре публикаций в «Правде». После сообщения ТАСС по-английски прошло 25 часов[334]. Похоже, что ТАСС, дабы сбить сенсационность западных комментариев, поспешило и опередило партийно-государственную оценку события.

Только в 18 ч. 30 мин. понедельника 11 августа по московскому радио зачитали по-русски текст официального некролога. При переводе оригинала на английский в него закралось несколько неточностей. Например, композитор был назван лауреатом Международной Ленинской премии (на самом деле присуждаемой Всемирным советом мира Международной премии мира), а его руководство СК РСФСР было отнесено к 1966–1968 гг.[335] Ошибка с Ленинской премии мира кочевала из одного официального документа в другой, из личного дела в очередной номенклатурный листок по учету кадров. Был и еще один принципиальный момент в этой тассовке. В нем композитор был назван выдающимся. «Всего лишь» выдающимся.

В день, когда было обнародовано сообщение от ЦК КПСС, Президиума Верховного Совета и Совета Министров СССР, премьер Косыгин убыл с дружеским визитом в Варшаву. В Москве отметили четвертую годовщину советско-индийского договора о дружбе. В президиуме собрания восседал Арвид Янович Пельше. Телевидение и радио своей программы из-за грустного события не изменили. Был показан фильм-балет «Подпоручик Киже» на музыку Сергея Прокофьева. По первой программе радио на час пятнадцать запустили программу «Композитор Хренников». Затем выступал Омский русский народный хор. Играли «Камаринскую» Глинки. По третьей радиопрограмме на два с половиной часа – оперетту Милютина «Цирк зажигает огни». Советская пропаганда была тяжеловесной. Смертью Шостаковича ее было не удивить.

Официальная организация прощания с Шостаковичем полностью вписалась в прочно установившуюся традицию похорон советских партийных и государственных деятелей уровня номенклатуры Политбюро и Секретариата ЦК, которые умирали при исполнении своих обязанностей, а если на пенсии, то не в опале. Церемониал утверждался на высоком аппаратном уровне, часто решениями Политбюро, хотя и на основе привычных трафаретов. Большинство в них составляли общие знаменатели. Были и некоторые особенные, индивидуальные детали, связанные со сферой деятельности усопшего.

Краткое извещение о смерти (это называлось «сообщение») полагалось членам и кандидатам в члены ЦК КПСС, членам Центральной ревизионной комиссии. В случае с деятелями культуры они должны были быть депутатами Верховного Совета СССР, Героями Социалистического Труда и лауреатами Ленинской премии. Такая краткая официальная новость предопределяла подробный некролог и гарантировала подписи под ним высших руководителей партии и государства. Обычно между моментом смерти и обнародованием «сообщения» проходило не менее суток. Это не исключало внесение корректив в проекты подготовленных документов. Кто в ЦК занимался организацией похорон представителей номенклатуры? Соответствующий отдел аппарата на Старой площади и на улице Куйбышева. Например, память партийной элиты областного и республиканского масштабов оберегал Отдел организационно-партийной работы ЦК, который их «вел» при жизни. Если покойный исполнял руководящие должности в области торговли, банковской сферы или статистки, то его «досье» готовилось в кабинетах других отделов ЦК. Через два месяца после кончины Шостаковича, 21 октября 1975 г., зам. зав. Отделом плановых и финансовых органов ЦК КПСС и зам. зав. Отделом организационно-партийной работы ЦК КПСС докладывают руководству партии о том, что накануне, 20 октября, умер персональный пенсионер союзного значения Владимир Никонович Старовский, бывший в течение 18 лет начальником Центрального статистического управления СССР. В отставку он вышел совсем недавно, 6 августа. Над ним еще сиял ореол номенклатурного величия. С лета 1974 г. он перестал быть депутатом Верховного Совета СССР (оставаясь в ранге министра). С другой стороны, избранный в 1961 году членом Центральной ревизионной комиссии КПСС, его статус одного из контролеров партийного бюджета подтверждался на XXIII и XXIV съездах КПСС. Возникала дилемма. Как хоронить номенклатурную единицу из пограничной категории. Уже не депутат и не министр, но все еще – член одного из трех высших органов в партийной иерархии? В связи с общим старением советской партийно-государственной элиты это была не отвлеченная дискуссионная проблема, а вопрос конкретной практики, весьма близкой партийному руководству. Сегодня это – престарелый статистик, а завтра в его печальном положении окажутся они сами. Два руководителя двух профильных отделов ЦК предлагают опубликовать некролог с фотографией Старовского вечером 21 октября в «Известиях» (газета выходила в Москве вечерним выпуском), а утром 22 октября – в «Правде». 21 октября зачитать некролог в вечернем выпуске последних известий по радио и сообщить по телевидению. 22 октября установить гроб в Центральном статистическом управлении в конструктивистском здании проекта архитектора Ле Корбюзье по адресу: Москва, ул. Кирова, 39. К гробу возложить один венок от ЦК КПСС, но не от парламента и правительства. Ведь Старовский уже не депутат и не министр, не правда ли? В тот же день – похороны на Новодевичьем кладбище. За счет государства. Равно как и «последующее оформление могилы с установлением надгробия». Предлагался персональный состав похоронной комиссии[336]. Это был стабильный, хотя и минимальный набор ритуальных услуг. Подобно этому крупнейшему организатору советской статистки, заступившему на вахту начальника Центрального управления народно-хозяйственного учета Госплана СССР в 1940 г. после физической ликвидации Сталиным предыдущего руководства статистики в стране, более-менее такой же пакет полагался по рангу и Шостаковичу. Он был еще депутатом Верховного Совета, но уже не руководителем крупнейшего творческого объединения РСФСР – Союза композиторов СССР.

В документах «похоронный набор» от ЦК КПСС для номенклатурной единицы уровня Шостаковича выглядел трафаретно. Примерно так:

«[…] после тяжелой болезни скончался кандидат в члены ЦК КПСС, депутат Верховного Совета СССР […].

Вносятся предложения: дать сообщение в печати от Центрального Комитета КПСС, Президиума Верховного Совета СССР и Совета Министров СССР о смерти […], а также опубликовать некролог (с фотографией), подписанный членами Политбюро ЦК КПСС, кандидатами в члены Политбюро, секретарями ЦК КПСС, а также руководящими работниками Совета Министров СССР и некоторыми министрами СССР. Сообщение передать по радио и телевидению сегодня, […], а опубликовать в центральной печати завтра, […], одновременно с некрологом. Для организации похорон […] образовать правительственную комиссию в составе: т.т. […] (председатель), […].

Похоронить […] на Новодевичьем кладбище в […]. Гроб с телом […] установить в […]. Для прощания с покойным организовать доступ трудящихся с … до … часов, похороны произвести в … часов. На траурном митинге предусмотреть выступление … одного из руководителей … рабочего… и директора… […] При похоронах возложить к гробу … венок от ЦК КПСС, Президиума Верховного Совета СССР и Совета Министров СССР. Расходы по похоронам … и установлению надгробия отнести за счет государства.

Просим согласия»[337].

Ритуал похорон Шостаковича в теории и на практике почти полностью и дословно совпал с перечисленным джентльменским типовым набором. Формального решения Политбюро для этого не требовалось. Предсказуемо, что в случае с Шостаковичем похоронную комиссию возглавит Т.Н. Хренников (по должности). Гроб будет установлен в Большом зале Московской консерватории. На Колонный зал композитор-коммунист не тянул. Венок от ЦК будет изготовлен. Похороны и будущее мраморное надгробие будут оплачены государством. Поблажки могли допустить в списке выступавших. Обойтись без рабочих и разрешить выступить нескольким композиторам, в том числе одному представителю из братской социалистической страны. Сюрпризов не ожидалось, хотя загадкой оставались некоторые детали. Они касались нюансов оценок в некрологе, упоминания или нет фактов из творческой и общественно-политической деятельности усопшего, персонального состава похоронной комиссии, организации церемонии прощания и гражданской панихиды в консерватории, участия в ней представителей кремлевского руководства (или не участие), гостей из-за рубежа, текстов надписей на лентах венков и самих венков (от ЦК КПСС? высших органов власти и управления?). Наконец, выбора кладбища для места захоронения. Кладбищенская церемония подразумевала участие военного оркестра и почетного караула. Через некоторое время после похорон (обычно после православных сорока дней) почти всегда следовал пакет документов по увековечению памяти. В нем оговаривались материальные блага для его родных и близких (пенсия, вопросы наследования квартиры, дачи, медицинского обслуживания, поликлиника, «лечебное питание» и т. д.), а также надгробие на могиле. Материал, из которого оно будет изготовлено. Стоимость и организация, ответственная за его установку и оплату.

ШДД умер в субботу 9 августа. О его смерти стране объявили только вечером в понедельник 11 августа. Почему ждали два дня? Потому что десятое пришлось на воскресенье и только в первый рабочий день недели, 11 августа, было подготовлено официальное свидетельство о смерти. Без него объявлять о кончине было недопустимо.

Свидетельство гласило:

«СВИДЕТЕЛЬСТВО О СМЕРТИ

Гражданин ШОСТАКОВИЧ ДМИТРИЙ ДМИТРИЕВИЧ умер 9.VIII.75 г. девятого августа тысяча девятьсот семьдесят пятого года в возрасте 68 лет, о чем в книге регистрации актов о смерти 1975 года августа месяца 11 числа произведена запись за № 1483

Причина смерти – Легочно-сердечная недостаточность.

Центральный рак правого легкого.

Место смерти: город Москва, республика РСФСР.

Место регистрации – Отдел ЗАГС Фрунзенского р-на г. Москвы.

Дата выдачи 11 августа 1975 г. 11-МЮ № 302512.

Заведующий отделом записи актов

гражданского состояния – подпись

Печать „Отдел ЗАГС Исполком Фрунзенского Райсовета деп.[утатов]

труд.[ящихся] г. Москвы“[338].

Только после этого можно было обнародовать некролог. Он был написан по материалам „Личного дела“ композитора, согласован в Отделе культуры ЦК КПСС и получил рутинное согласие находящихся в Москве секретарей ЦК. Что и было сделано.

Из всех некрологов, которыми советская власть провожала в последний путь советских композиторов, слова о Шостаковиче были и остаются гиперболой наивысшей степени:

„Советская художественная культура, прогрессивное искусство мира понесли тяжелую, невосполнимую утрату. На 69-м году жизни скончался великий композитор нашего времени Дмитрий Дмитриевич Шостакович – депутат Верховного Совета СССР, Герой Социалистического Труда, народный артист СССР, лауреат Ленинской и Государственных премий СССР. Верный сын Коммунистической партии, видный общественный и государственный деятель, художник-гражданин Д.Д. Шостакович всю свою жизнь посвятил развитию советской музыки, утверждению идеалов социалистического гуманизма и интернационализма, борьбе за мир и дружбу народов […]“[339].

Сравним это с началом некролога памяти Арама Хачатуряна (1978 год):

„Советская музыкальная культура понесла тяжелую утрату. На 75-м году жизни скончался один из крупнейших композиторов нашего времени, Герой Социалистического Труда, народный артист СССР, лауреат Ленинской и Государственных премий Арам Ильич Хачатурян. Верный сын Коммунистической партии, видный общественный деятель А.И. Хачатурян всю свою жизнь посвятил развитию советского искусства […]“[340].

Очевидно, что некрологи тоже писались под копирку. Третьим в этой когорте поколения родившихся в первое десятилетие бурного XX века был Дмитрий Кабалевский. Вот начало его некролога (1987 год):

„Советская музыкальная культура понесла невосполнимую утрату. На 83-м году скончался выдающийся советский композитор и общественный деятель, член КПСС с 1940 года, депутат Верховного Совета СССР, секретарь правления Союза композиторов СССР, Герой Социалистического Труда, народный артист СССР, лауреат Ленинской и Государственной премий СССР и РСФСР Дмитрий Борисович Кабалевский. Верный сын коммунистической партии, Д.Б. Кабалевский всю свою жизнь посвятил развитию отечественного искусства, утверждению идеалов социалистического гуманизма, музыкально-эстетическому воспитанию советского народа, прежде всего подрастающего поколения […]“[341].

Разница в концептуальных вещах и в нюансах, а также подтекст дозированной подачи информации очевидны. Почему у Кабалевского с места в карьер указали год вступления в ряды ВКП(б) (1940 г.), а у Хачатуряна (1939 г.) и у Шостаковича (1960 г.) нет? Почему Кабалевскому в первом же абзаце припомнили его секретарство в правлении Союза композиторов, а Шостаковичу и Хачатуряну нет? Ведь этим ненавязчиво создавали впечатление, что Кабалевский достижениями обязан своему почти что полувекому служению в рядах КПСС. Да и музыка его была „секретарской“. Хотя вся эта троица была вернейшими сынами коммунистической партии и видными государственными деятелями. Достаточно вспомнить их освященные разрешениями, поручениями и директивным указаниями ЦК КПСС, бесчисленные командировки за железный занавес и за океан. Разгадка разночтений состоит в том, что Кабалевский умер в разгар горбачевской перестройки. Композиторский союз был посреди бурного процесса конвертации своего советского наследства в становившееся реальным постсоветское приватизированное новое время с его долларовыми приманками и легализованными буржуазными лакомствами. Тогда начнется процесс сдачи титанов. Сначала в архив, затем в спецхран, а для некоторых – и списывание на свалку истории культуры, эстетики и музыки. Начнут его с Кабалевского. Весь груз конвертации падет на Хренникова, который уйдет из жизни в 2007 г. Шостаковича этот процесс обойдет стороной. Унизительной посмертной люстрации он подвергнут не будет.

У трех некрологов трех корифеев советской музыки были разные финалы.

У Шостаковича: „Человек высокого общественного долга, душевной щедрости, исключительной скромности, Д.Д. Шостакович отдал все свое творчество служению народу, Советской Родине. Он внес огромный вклад в сокровищницу отечественной и мировой художественной культуры. Гений Шостаковича и его великие творения будут жить в веках“.

О Хачатуряне сказано проще и скромнее: „Художник-коммунист, человек исключительной душевной доброты, Арам Ильич Хачатурян все силы, весь свой талант отдал служению нашему народу, Советской Родине“. Об общественном долге, щедрости и скромности – ни слова. Тем более о гении и „великих творениях“ на „века“.

У Кабалевского совсем скупо: „Подвижническая деятельность Д.Б. Кабалевского – художника и гражданина, является примером беззаветного служения советскому народу, нашим идеалам“. От Кабалевского, по мнению советников Кремля, оставалась не его музыка, а только работа по музыкальному воспитанию подрастающего поколение. Нисходящая оценка очевидна. Покойного даже не удосужились назвать Дмитрием Борисовичем.

В случае с Шостаковичем сенсационной в некрологе, подписанным всем высшим руководством КПСС и Советского государства, была его оценка. Кого и когда до или после него Кремль называл „великим“ и „гением“? Бывало ли такое? Проверим по картотеке кремлевских похорон. Максима Горького после его кончины 18 июня 1936 г. ЦК ВКП(б) и СНК СССР объявили „великим русским писателем, гениальным художником слова, беззаветным другом трудящихся, борцом за победу коммунизма“[342]. В извещении о смерти народного артиста СССР Константина Станиславского, последовавшей 7 августа 1938 г., Комитет по делам искусств при СНК СССР „с глубокой скорбью“ назвал усопшего „гениальным художником сцены, основателем МХАТ, великим мастером советского искусства“. Коллектив МХАТа с „чувством беспредельной скорби“ сообщил о смерти „основателя и директора“ театра, „гениального мастера сцены“, „любимого учителя и друга“. Дирекция, партком, местком и коллектив Большого театра выразили тогда скорбь по поводу смерти „величайшего художника“. Извещения от имении ЦК ВКП(б) и даже от советского правительства не последовало[343]. В правительственном сообщении о гибели летчика Чкалова говорилось: „Вчера, при испытании нового самолета, погиб великий летчик нашего времени Герой Советского Союза Валерий Павлович Чкалов“[344]. Кремль (читай – Сталин) счел Владимира Немировича-Данченко „выдающимся деятелем русского искусства, одним из основателей Московского художественного театра“[345]. Алексей Толстой в извещении от имени СНК и ЦК ВКП(б) также удостоился ранга „выдающегося русского писателя, талантливейшего художника слова, пламенного патриота нашей Родины, депутата Верховного Совета СССР“[346].

В оценке Кремля „великого“ Шостаковича после Горького с ним мог соперничать только один наш соотечественник. Михаил Александрович Шолохов – член ЦК КПСС, депутат Верховного Совета СССР, секретарь правления СП СССР, академик АН СССР, дважды Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской и Государственной премии СССР (бывшей (Сталинской). В извещении от имени ЦК КПСС, ПВС СССР, СМ ССР) был объявлен „великим советским писателем“. В некрологе, подписанном Генеральным секретарем ЦК КПСС К.У. Черненко, он вторично короновался на трон „великого писателя нашего времени“. Уже не советским, но все еще не русским. На этот раз упоминалась его Нобелевская премия по литературе. В ретроспективе можно понять, почему эпитеты и формулы описания шолоховского гения могли без малейших изменений быть применимы и к Шостаковичу. Они ему полагались по формальному номенклатурному рангу высшего государственного вельможи в своей области (музыка).

В день публикации некролога, 12 августа, на заседании редколлегии „Советской культуры“ председательствовал главный редактор газеты ЦК КПСС Петр Степанович Дариенко.

„Слушали: 1. Обсуждение 65 номера газеты „СК“ от 12.08.1975 г. (т. Широкий В. А.).

Выступили: […]“

„ПОСТАНОВИЛИ:

1. Предложения и замечания, высказанные докладчиком и выступавшими товарищами, принять к сведению и учесть в дальнейшей работе.

2. Срочно подготовить полосу о Д.Д. Шостаковиче – „Великий композитор нашего времени“. […]“.

Композитор был мертв три дня. Посвященную ему полосу (¹/₈ номера) приказали подготовить „срочно“. До этого не знали, сколько отводить ему места. Решили назвать ее дословной цитатой из партийного решения. Очевидно, что журналистов впечатлила характеристика, которой высшие инстанции Страны Советов одарили усопшего. Они прекрасно понимали, что на их глазах в одночасье родился мини-культ. Удивительно не это, а другое. Полоса (страница) под таким заголовком подготовлена не будет ни „срочно“, ни в следующий номер, ни в средней перспективе, ни через год к 70-летнему юбилею композитора, ни позже. В № 66 за 15 августа „Советской культуры“ не появится вообще никакой полосы о Шостаковиче. Ни под каким заголовком. В конце второй полосы опубликуют лишь официальное сообщение ТАСС „Похороны Д.Д. Шостаковича“. По объему оно оказалось в два раза больше, чем напечатанное в „Правде“, но было трафаретным полуофициальным материалом. Такое впечатление, что на Старой площади быстро одумались и решили, что рано повесили на голову покойного корону „великого“, „нашего времени“ даже и на „века“. Может быть, последовал упрек из Кремля или Крыма? Кто санкционировал такую формулировку? Цензура и госбезопасность не могли не знать, что в те дни орган Коммунистической партии Италии готовил материал о каких-то мемуарах Шостаковича. Об этом газете сообщит музыковед и бывший к тому времени сотрудник журнала „Советская музыка“ Соломон Моисеевич Волков. На следующем заседании редколлегии „Советской культуры“ лучшими материалами номера от 15 августа признаны „Район как район“, „Как пекли каравай“ и „Вексель на огрехи“. Русская политическая культура не зацикливается на воспевании усопших. О Шостаковиче не вспомнят и во второй половине сентября, когда приближался первый после похорон день рождения „великого композитора нашего времени“[347]. В декабре газета ничего не сообщит о запоздавшем постановлении Секретариата ЦК КПСС об увековечении памяти композитора. Зато на редколлегии отметят важность постановления ЦК КПСС о мероприятиях, проводимых в СССР в связи с празднованием 17-й годовщины Кубинской революции.

Из дневника Е.А.Мравинского – одного из лучших интерпретаторов творчества композитора:

„10 августа (вс). Вдвоем с Алей по „святым местам“ прошлого, уходящего, еще живого […] Потом – к Гликманам. (Тая с пляжа; коньяк.) На уходе от них – ВЕСТЬ О СМЕРТИ ШОСТАКОВИЧА. Дома у нас уже знают: звонил Радчик (Дом композиторов). Умер вчера, в 7.30 вечера (началось в 5.15).

11 августа (пн). День „проблемы“ отъезда в Москву, телефонные переговоры с Радчиком и Кауфманом. Сборы…

12 августа (вт). […] В 4 часа в Ленинграде. […] Отрада чистой, прибранной квартиры. Черный костюм. В 11 Володя; с ним на „стрелу“.

13 августа (ср). Встречает неожиданно родной Женя [муж Галины Шостакович]. Гостиница „Россия“. Завтрак (икра!). День и обед с Золотовым. В 6 часов на дачу к Ирине. Огромный стол, сковородка макарон на всех. С Ириной вдвоем в спальной, ее рассказ о болезни и конце. „Бедный мальчик – какую муку принял“. (Бой за Восьмой квартет и Четырнадцатую симфонию.) Домой с Левитиными.

14 августа (чт). 10.30 – в Большом зале Консерватории (пропуск на машине; милиция). Вдвоем с Алей идем через весь зал к „близким и родным“. Черный гроб. (Сначала нос Мити: птичка подбитая; потом подбородок и руки – руки деревянных распятий; в конце – Величие Предстояния и Растворения.) Шестая симфония: мы с Алей вместе звучим; Восьмая симфония, 4-я часть. Вынос около 3-х. Шествие автобусов и машин. Прощание. Гвозди в крышку, могильщик – красавец-убийца. „Убранная“ яма. Издевательство над венками. Холод. Либерман – листки. Неотлучный Андрей. Гимн… Часов в 5.30 у Ирины на даче. Все промерзли, голодны. Обилие еды, водки. Мы с Холодилиным. Моя „выдача“ Петрову (в состоянии беспамятства…). С Левитиными домой.

15 августа (пт). Поздно встали. К 2-м часам к Левитиным на обед. Наташа (!), Левитин, рыдающий, просит сыграть симфониетту! В 5 часов – дома. В 5.30 – Андрей. Он и Володя провожают. Поезд на Таллин, в 7.20. Небо светлеет, но все еще очень холодно. Международный вагон, цветы, чашечки, проводница эстонка“[348].

Евгений Александрович ошибся в одном. Холодилин скончался еще в 1969 г. Друг композитора кинорежиссер Лео Арнштам вспоминал:

„Когда он попал в больницу летом 1975 года, последний раз, я его навестил. Он заметил, что я стал глуховат, и сказал: „Вот и Лелька постарел“. Я про себя определил длительность его жизни от 5 дней до полугода“.

Наступила наша последняя встреча. Проводы Дмитрия Дмитриевича. Полагали, что вскрытие покажет причины двигательного заболевания, но причины не выяснили. Метастазы обнаружили в почках. Спинной мозг чистый, не в нем была причина. Голову решили не вскрывать, мозг не трогать.

К 8-ми утра 14 августа 1975 года собрались в морге самые близкие, чтобы попрощаться. Вход в морг прямо с улицы. Черный гроб с белой оборкой. Рыдали Максим и Мария Дмитриевна – домработница. Я подошел и увидел, что манжет на руке сбился. Поправил и почувствовал, как его рука закостенела.

Место на Новодевичьем кладбище выбрали Галя и Ирина Антоновна и как-то непреднамеренно получилось: вблизи Нины Васильевны.

25 сентября, когда бы ему исполнилось шестьдесят девять лет, мы собрались на его квартире. Альтист Дружинин и пианист Мунтян исполнили последнее сочинение – Альтовую сонату»[349].

В архиве ЦГАКФД (в подмосковном Красногорске) хранится черно-белый документальный фрагмент без звука «Похороны композитора Д.Д. Шостаковича» (1975. 1-я часть. Продолжительностью 04 ч. 16 мин. Студия ЦСДФ (РЦСДФ). Операторы: Шишкина М., Шер Б.). Монтажные листы фрагмента более-менее точно передают хронику гражданской панихиды композитора. В Большом зале МГК установлен гроб с телом Шостаковича. Из-за отсутствия высшего руководства партии и правительства в Москве – август был месяцем традиционных отпусков, когда члены Политбюро проводили отдых в Крыму, – проститься с покойным пришли и встали в почетный караул: член Политбюро ЦК КПСС, председатель Комитета партийного контроля КПСС А.Я. Пельше, кандидаты в члены Политбюро ЦК министр культуры СССР П.Н. Демичев и председатель Совмина РСФСР М.С. Соломенцев, а также первый секретарь правления Союза композиторов Т.Н. Хренников, секретари правления Д.Б. Кабалевский, Р.К. Щедрин, А.И. Хачатурян. Гражданскую панихиду открывает Хренников. Выступает С.Т. Рихтер. Затем, покинув консерваторию, траурная процессия отъезжает на Новодевичье кладбище. Здесь на траурном митинге выступают О.В. Тактакшивили (он представлял композиторские организации союзных республик) и руководитель СК Ленинграда А. Петров.

22 августа на последней полосе газеты ЦК КПСС было опубликовано лаконичное письмо:

«В редакцию газеты „Советская культура“

Разрешите через вашу газету принести глубокую благодарность всем лицам и организациям, выразившим свои соболезнования в связи с постигшим нас горем – кончиной Д.Д. Шостаковича.

Семья

Д.Д. ШОСТАКОВИЧА»[350].

В «Правде» эта краткая благодарность напечатана не была. Оставалось сомнение, не поспешили ли с объявлением усопшего «великим»? До проверки его архива. Не рановато ли?

На первом после смерти Шостаковича заседании партбюро Союза советских композиторов 17 сентября товарищи поговорили о подготовке к очередному цеховому партсобранию. Затем один из старейших советских музыковедов Лев Васильевич Данилевич объявил:

«На нашем завтрашнем собрании два вопроса. Во-первых, мы должны почтить память Д.Д. Шостаковича, а также поговорить о мероприятиях, которые мы намечали в связи с его 70-летием со дня рождения, а теперь в связи с его смертью. Мы обсудим предложения, которые уже имеются у нас, и те, которые, очевидно, поступят завтра. Второй вопрос – это о мероприятиях по подготовке к 25 съезду КПСС. Мы обсудим план наших мероприятий, и этот разговор на партсобрании будет началом большого разговора, которые продолжается и на наших секциях, и на заседаниях комиссий».

Некоторые посвященные товарищи, услышав о такой повестке дня, немного испугались. Чем же было вызвано их замешательство? Первым всполошился недавно назначенный на должность директор издательства «Советский композитор» Михаил Ефимович Кунин: «У меня вызывает сомнение и первый вопрос. Почтить память Д.Д. Шостаковича – необходимо. Но правительственная комиссия по его наследию ещё не начала работать. Завтра могут поступить предложения, которые пойдут вразрез с решением комиссии. Могут возникнуть и неожиданные и невыполнимые предложения. А люди будут волноваться и тратить время на обсуждение этих предложений. Я думаю, этот вопрос не стоит ставить на обсуждение».

Вслед за этим авторитетную отповедь Данилевичу, который по старой памяти, вероятно, рассчитывал поучаствовать в работе комиссии «Шостакович», дал организационный секретарь Союза композиторов Петр Иванович Савинцев: «Тов. Данилевич обратился ко мне с просьбой выступить на собрании: „Выступить я могу, но вот конкретными данными я не располагаю“. Я считаю, что обсуждать этот вопрос преждевременно. В своих выступлениях мы должны не только конкретно сказать, кто из композиторов над чем работает сейчас, но и дать анализ этой работы. К этому сейчас мы не готовы. Если мы всё-таки решим завтра провести собрание, то нам надо придать ему информационный характер».

Савинцев был связным Секретариата Союза композиторов с ЦК. Он озвучивал официальную точку зрения. Был рупором кулуарных мнений и ретранслятором и интерпретатором шепота номенклатурного начальства. Далее выступления поплелись по проезженной Куниным и Савинцевым колее. И о Шостаковиче, и о подготовке к партийному съезду.

Солодухо: «Я целиком согласен с тов. Савинцевым. Мы первый раз выносим на обсуждение этот вопрос. Но если поднимать этот вопрос, то надо быть во всеоружии. Я считаю, было бы правильнее отложить собрание на неделю, а тов. Данилевичу надо собрать несколько членов бюро и обработать соответствующий материал». Ученик и близкий покойному композитор Юрий Левитин: «Я согласен с этим предложением. Если неудобно делать собрание, то надо делать его информационным». Товарищи по партии не понимали того, что после смерти композитора еще не прошло и сорока дней, а на горизонте замаячил грандиозный проект по конвертации творчества выдающегося советского композитора в наследие великого композитора-антисоветчика и антикоммуниста. Это было настолько новым воспоминанием о прозаическом будущем, что традиционным композиторам-коммунистам это не приснилось бы и в страшном сне. В недрах советского музыкального мира, опередив свое время на пятнадцать лет, начинался величайший эксперимент по монетизации советского наследия, безболезненного переформатирования коммунистического содержания (с его названиями, посвящениями, комментариями, монографиями) в антисоветское и антикоммунистическое с последующим вхождением в мировую культуру на законных правах «общечеловеческих ценностей». Попутно должна была происходить обязательная конвертация этого оплаченного исключительно советским бюджетом и на «деревянные» рубли культурного продукта в свободно конвертируемую валюту. Оставалось наблюдать, как государство, его институты и конкретные генералы, солдаты и офицеры на фронте искусств собирались реагировать, участвовать или противодействовать подобной операции. До развала Советского Союза и самоликвидации КПСС оставалось чуть больше пятнадцати лет.

Партбюро после единодушной отповеди, которую дало Данилевичу, явно испугалось прикасаться к материальному увековечению композитора до получения четкого сигнала из ЦК и разрешения из Министерства культуры. Не захотело оно и заняться разбором творчества живых. До согласования вопроса с руководством сектора музыкальных учреждений Отдела культуры ЦК. Тем не менее оно дружно и единодушно проголосовало за положительную оценку работы Иностранной комиссии Союза композиторов, которая станет важным инструментом в создания посмертной биографии Шостаковича. Государство не могло контролировать и предвидеть все. Вечный и бессмертный рынок с его товарно-денежными отношениями все равно был обречен на неминуемую победу и всегда находил пути для своих будущих неизбежных триумфов[351].

То было партийное бюро, а 24 сентября прошло закрытое от любопытных посторонних глаз и ушей партийное собрание. Первое после смерти Шостаковича. Открывая собрание, секретарь Гурьев сказал: «Товарищи! В начале августа из наших рядов ушел выдающийся композитор Д.Д. Шостакович, с именем которого тесно связано развитие всей нашей советской музыкальной культуры. Прошу почтить его память вставанием. (Все встают.) Товарищи! В нашей партийной организации на учете состоят 177 членов и 3 кандидата в члены КПСС. (Вернее было бы сказать, что на сегодня, по уточненным данным (а не по ведомостям), состоят 176 членов. Коммуниста Шостаковича среди нас нет.) Сегодня присутствуют 111 членов КПСС и 2 кандидата в члены КПСС. Остальные отсутствуют по уважительным причинам». Самая уважительная была у Шостаковича. «Какие будут предложения?» Голоса с мест: «Открыть собрание». Выступила зам. секретаря партбюро по пропаганде Н.П. Завадская. После краткого дежурного реверанса похоронного характера в отчетном докладе секретаря Гурьева для Шостаковича не нашлось ни одного слова[352]. На закате советской власти система учета номенклатуры начала приходить в упадок. Факт смерти Шостаковича будет внесен в его личное дело только 15 июля 1980 г., через пять лет после его смерти. Незадолго до этого в райком КПСС родные и близкие покойного вернут его партийный билет.

Пока же, не дождавшись сороковин, товарищи, не проявляя инициативы, покорно стали ждать сигнала со Старой площади. Со смерти минуло сорок православных дней. 23 сентября министр культуры Демичев подписал первый из череды мемориальных документов:

«ЦК КПСС

Министерство культуры СССР вносит предложение об увековечении памяти великого композитора нашего времени, Героя Социалистического Труда, народного артиста СССР, лауреата Ленинской и Государственных премий СССР Шостаковича Дмитрия Дмитревича.

Предложения согласованы с Союзом композиторов СССР (т. Хренниковым Т.Н.), Ленинградским обкомом КПСС (т. Андреевым Б.С.), исполкомом Моссовета (т. Ясновым А.И.), Государственным комитетом Совета Министров СССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли (т. Стукалиным Б.Н.), Министерством высшего и среднего специального образования СССР (т. Красновым Н.Ф.), Министерством морского флота СССР (т. Лукьянченко С.Я.), Министерством связи СССР (нрзб.)

Министр культуры СССР (подпись) (П. Демичев)

Исх. № 11/132нс

23 сентября 1975 г.».

Член Политбюро и секретарь ЦК А.П. Кириленко отправляет этот документ «на Секретариат ЦК»[353]. Фактический второй секретарь ЦК не считает эту тему достойной обсуждения на Политбюро. Затем почему-то наступает долгое, глухое, непонятное двухмесячное молчание. Казалось бы, вопрос увековечения не мог вызывать никаких сомнений. Раздумывать можно было только о выборе категорий оценки усопшего композитора. Оставить в окончательном документе «великий композитор нашего времени», как было сказано в некрологе, или нет. От такой оценки веяло классической грандиозностью сталинской эпохи, которую тайно боготворили и ностальгически вспоминали многие члены Политбюро при Брежневе. Неслучайно в некрологе был упомянут биоэпический «Великий гражданин» – об убитом «врагами народа» Кирове с незабываемой музыкой Шостаковича. Но в решениях ЦК ярлык «великого композитора» пока не приклеивали никому, кроме Бетховена, да лишь иногда к Чайковскому. А «наше время» отдавало трансграничной, общемировой категорией, «Европой от Атлантики до Урала» генерала Де Голля и предвестником перестроечного понятия «общеевропейского дома». «Наше время» вообще? Или все-таки наше время нашего победоносного реального социализма, марксистско-ленинского (а не маоистского или троцкистского) международного коммунистического и национально-освободительного движения в странах Азии, Африки и Латинской Америки? «Наше время» было по определению отличным от их времени заката империализма как высшей и последней стадии капитализма.

Это все-таки не объясняло двухмесячную волокиту с проектом увековечения. Тем более что опытный профессиональный партийный аппаратчик Демичев был кандидатом в члены Политбюро ЦК, а до этого еще и многолетним секретарем ЦК – куратором сферы литературы и искусства. Ему ли не знать о подводных камнях прохождения любой инициативы сквозь полные подводных рифов воды аппаратных фьордов. Но тем не менее факт задокументирован. Зав. Отделом культуры ЦК Василий Филимонович Шауро подписал инициативную записку два месяца спустя, только 19 ноября.

«Секретно

ЦК КПСС

Об увековечении памяти Героя Социалистического

Труда, народного артиста СССР, лауреата Ленинской и

Государственных премий, композитора

Шостаковича Д.Д.

Министерство культуры СССР (т. Демичев) внесло предложения об увековечении памяти Героя Социалистического Труда, народного артиста СССР, лауреата Ленинской и Государственных премий, композитора Шостаковича Д. Д., скончавшегося 9 августа 1975 года. Предложения согласованы с Союзом композиторов СССР и другими заинтересованными ведомствами и организациями.

Предусмотривается […]

Предполагаются также меры по обеспечению вдовы Д.Д. Шостаковича.

Отдел культуры ЦК КПСС считает возможным поддержать предложения Министерства культуры СССР.

Проекты постановлений ЦК КПСС и Совета Министров СССР прилагаются.

Зав. Отделом культуры

ЦК КПСС (подпись) (В. Шауро)»[354].

Первый ответ на наши вопросы мы получили. Шауро назвал скончавшегося 9 августа просто, без излишеств, одним словом – «композитор». Почему обнулил его бесспорное величие? Потому что перед такой вечной категорией (так тогда всем казалось), как «партия» и опосредованно «партийный аппарат» в лице его боевого штаба ЦК КПСС, все были равны. О величии имярек могли свидетельствовать лишь объективные параметры. Звезда «Серп и молот» Героя Социалистического Труда, почетное звание и лауреатство. Зачем же это повторять дважды, раз это было понятно из заголовка. В тексте есть одно косвенное объяснение двухмесячной паузы. В нем говорится о семидесятилетии композитора, которое должно было отмечаться через десять месяцев, в сентябре следующего, 1976 г. Аппарат ЦК никогда не упускал возможности экономии государственных средств и материальных ресурсов. Уж если так распорядилась жестокая судьба и композитор умер, не дожив до своего юбилея, то два события – печальную кончину и радостную годовщину – можно было объединить. Получить два выгодных результата по цене одного. Можно сэкономить на решении ЦК «О 70-летии со дня рождения Шостаковича». Так, 19 ноября был пройден последний этап перед решающим заседанием Секретариата, а в случае маловероятных разногласий, возможно, и Политбюро ЦК. 25 ноября на пленарном заседании Секретариата ЦК рассматривают вопрос. Из рабочей записи:

«[…] 14. Об увековечении памяти Героя Социалистического Труда, народного артиста СССР, композитора Шостаковича Д.Д.

СУСЛОВ предлагает в пункте 7 проекта постановления вместо слов „один из строящихся лайнеров“ заменить словами „один из пассажирских судов“.

Секретариат ЦК соглашается с этим предложением.

Проект постановления принимается»[355].

Решение об увековечении памяти композитора, как и все похоронно-мемориальные мероприятия, вписалось в строгий канон государственной традиции «ритуала печального кортежа».

«№ Ст-194/14с

от 25.XI.1975 г.

Выписка из протокола № 194 п. 14с Секретариата ЦК

Пролетарии всех стран, соединяйтесь!

Коммунистическая партия Советского Союза.

ЦЕНТРАЛЬНЫЙ КОМИТЕТ.

Совершенно секретно

Об увековечении памяти Героя Социалистического Труда, народного артиста СССР, лауреата Ленинской и Государственных премий, композитора Шостаковича Д.Д.

Одобрить проект постановления Совета Министров СССР об увековечении памяти Героя Социалистического Труда, народного артиста СССР, лауреата Ленинской и Государственных премий, композитора Шостаковича Д.Д. (прилагается).

СЕКРЕТАРЬ ЦК.

Послано: т.т. Демичеву, Шауро, Смиртюкову.

Приложение

к п. 14с пр. № 194с

Проект

СОВЕТ МИНИСТРОВ СССР

ПОСТАНОВЛЕНИЕ

от __________________1975 г. №_______

Москва. Кремль

Об увековечении памяти Героя Социалистического Труда, народного артиста СССР, лауреата Ленинской и Государственных премий, композитора Шостаковича Д.Д.

Учитывая выдающиеся заслуги Героя Социалистического Труда, лауреата Ленинской и Государственных премий, композитора Шостаковича Д.Д. в развитии советского музыкального искусства, Совет Министров постановляет:

1. Министерству культуры СССР совместно с Союзом композиторов СССР образовать комиссию по творческому наследию Д.Д. Шостаковича.

2. Государственному комитету Совета Министров СССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли решить вопрос об издании собрания сочинений Д.Д. Шостаковича.

3. Учредить в Московской государственной консерватории имени П.И. Чайковского и Ленинградской государственной консерватории имени Н.А. Римского-Корсакова по одной стипендии имени Д.Д. Шостаковича для студентов-композиторов.

4. Соорудить надгробие на могиле Д.Д. Шостаковича на Новодевичьем кладбище в г. Москве, с отнесением расходов на эти цели до 6 тыс. рублей за счет Союза композиторов СССР. Проектирование надгробия осуществить Министерству культуры СССР.

5. Поручить Мосгорисполкому установить мемориальную доску на доме № 8/10 (корпус 2) по улице Неждановой в г. Москва, где жил Д.Д. Шостакович.

6. Присвоить имя Д.Д. Шостаковича Ленинградской государственной филармонии.

7. Поручить Министерству морского флота присвоить имя Д.Д. Шостаковича одному из пассажирских судов.

8. Поручить Министерству связи СССР выпустить почтовую марку к 70-летию со дня рождения Д.Д. Шостаковича.

9. Сохранить за вдовой Д.Д. Шостаковича Ириной Антоновной Шостакович занимаемую ею квартиру в доме № 8/10 по улице Неждановой в г. Москва.

10. Поручить Комиссии по установлению персональных пенсий при Совете Министров СССР рассмотреть вопрос о пенсионном обеспечении И.А. Шостакович.

11. Сохранить за И.А. Шостакович право пользования первой поликлиникой и больницей Четвертого главного управления при Министерстве здравоохранения СССР.

12. Расходы по похоронам Д.Д. Шостаковича отнести за счет государства.

Председатель

Совета Министров СССР А. Косыгин.

Управляющий делами

Совета Министров СССР Н. Смиртюков»[356].

Через неделю это решение было проштамповано Советом Министров СССР. При этом правительственная канцелярия переформатировала документ, сгруппировала поручения Мосгорисполкому, а также выстроила задачи в хронологическом порядке. Первоочередное – первым пунктом, менее важное – вторым и третьим. Будут допущены необъяснимые либеральные послабления. Секретариат ЦК уточнял, что надгробие на Новодевичьем кладбище будет создано под наблюдением Министерства культуры. У всех на памяти была недавняя история с памятником на могиле Н.С. Хрущева, сделанным Эрнстом Неизвестным. Эта светящаяся медная голова улыбающегося Никиты Сергеевича, стоящая между черной и белой мраморной колоннами, была расценена как акт фронды, ревизионизма с элементами антисоветчины. Могила Хрущева стала магнитом для притяжения любопытных паломников-туристов. Не в последнюю очередь именно из-за этого памятника кладбище вскоре будет закрыто на долгие десять лет для посещения посторонних зевак. Образ Шостаковича нельзя было отдавать на откуп семье, которая могла поручить важный заказ государственного значения неформальному скульптору или диссиденствующему архитектору, похожему на Э. Неизвестного. Примерно так рассуждал Секретариат ЦК, который решил, что огромные по тем временам деньги (за 6 тысяч рублей можно было приобрести двухкомнатную кооперативную квартиру) может освоить только министерство. Однако в аппарате Совета Министров это жесткое условие контроля со стороны Министерства культуры сняли. По-видимому, там были не в курсе того, что над наследием, посмертным именем и имиджем композитора уже начали появляться первые тревожные облака и дождевые тучки. В правительстве не посвящались в детали агентурных сводок с фронтов идеологической войны. Поэтому выбор надгробия был оставлен в эксклюзивной компетенции семьи. К тому же «лайнер морского флота» уже был заменен на скромное «одно из пассажирских судов». Ведь сказал же Суслов, что у нас развелось чересчур много лайнеров и новых улиц и проспектов имени усопших.

Набор ритуалов в проекте «Увековечение» тем не менее впечатлял.

Чего в нем не было того, что иногда можно было найти в других партийно-правительственных резолюциях об увековечивании? Названного именем композитора города или поселка городского типа, сельского населенного пункта, новой улицы или переименования старой, площади, проспекта, сквера или установки памятника в центре Москвы или Ленинграда. Но это было бы излишеством в случае с номенклатурной единицей, которая не поднялась до уровня члена или кандидата в члены ЦК КПСС. Вопрос о присвоении имени Шостаковича открытой новой звезде мог быть решен и будет решен в рабочем порядке. Для этого указания ЦК КПСС не требовалось. В год семидесятилетия со дня рождения композитора астроном Людмила Ивановна Черных открыла астероид из группы главного пояса, расположенного между орбитами Марса и Юпитера. Ему был присвоен номер 2669, и он был назван именем Дмитрия Дмитриевича Шостаковича.

1906

Петербург. В семье сотрудника Петербургской палаты мер и весов потомственного почетного гражданин Дмитрия Болеславовича и домашней хозяйки Софьи Васильевны Шостаковичей родился сын Шостакович Дмитрий Дмитриевич (ШДД).

1914

Петроград. Осень. Поступает в элитную частную школу г-жи Шидловской.

1915

Под руководством матери начинает заниматься фортепианной игрой. Впервые посещает оперный театр. Осенью его принимают на фортепианные курсы И.А.Гляссера.

1915–1917

Сочиняет пьесы «Солдат», «Гимн свободе» и «Траурный марш памяти жертв революции». Опусы не сохранились.

1919

Осень. Поступает в Петроградскую консерваторию.

1920

8 мая играет свои прелюдии ор. 2 в Ленинградском доме искусств на выставке Бориса Кустодиева.

Осень. Переходит в фортепианный класс Л.В. Николаева.

1921

7 августа. Петроград. Кончина А.А. Блока.

16 августа. Письмо директора Петроградской консерватории А.К. Глазунова наркомпросу РСФСР А.В. Луначарскому о помощи ШДД.

16 августа. Письмо К.В. Лукашевич Луначарскому о помощи ШДД.

25 сентября. Глазунов присутствует в семье Шостаковичей на праздновании пятнадцатилетия ШДД.

27 сентября. Первый отзыв о ШДД в печати – статья Н.М. Стрельникова в журнале «Жизнь искусства».

29 октября. Луначарский передает в СНК просьбу о помощи ШДД. Продукты выданы со склада.

1922

Начало года. Знакомство с М.В. Квадри.

24 февраля. Внезапная смерть Дмитрия Болеславовича Шостаковича.

2 марта. С.В. Шостакович обращается к учителю сына по композиции М.О. Штейнбергу с просьбой о материальной помощи.

11 марта. «В связи с необходимостью сокращений» консерватория оставляет за штатом Марию – сестру ШДД.

Май. ШДД учится в четвертом классе второй ступени Единой трудовой школы № 108. Курс не окончит.

Июль – август. На академическом пайке в санатории в ЦЕКУБУ (Центральной комиссии по улучшению быта ученых) в Детском (б. Царском) Селе.

1923

1 января. В.М. Богданов-Березовский и Квадри встречают Новый год у Шостаковичей.

Начало года. Диагностируют туберкулез шейных лимфатических узлов.

27 января. В зале имени Глазунова Петроградской государственной консерватории прошел концерт консерваторских студентов. Исполняет свои «Вариации для оркестра, переложенные для рояля».

Весна. Окончание Петроградской консерватории по классу фортепиано.

1924

21 января. В имении Горки под Москвой умирает В.И. Ленин.

Весна и лето. Временное исключение из Петроградской консерватории. Попытка поступить в Московскую консерваторию. Восстановление на учебу в Петрограде.

1925

Январь. Вступает в профсоюз работников искусств (РАБИС).

Март – апрель. Поездка в Москву. Знакомство с М.Н. Тухачевским.

В течение года. Участвует в работе Ассоциация современной музыки.

1926

7 февраля. Отчет в Московской государственной консерватории.

20 апреля. Аспирант по композиторскому отделу (кафедре).

12 мая. Ленинград. Первое исполнение Первой симфонии филармоническим оркестром под управлением Николая Малько.

16 июня. Пишет автобиографию.

1927

25 и 28 января. Выступает на конкурсе имени Шопена в Варшаве.

30 января. Вручение почетного диплома на конкурсе.

5—6 ноября. Ленинград. Премьеры Второй симфонии «Октябрю».

7 ноября. Празднование десятилетия Октябрьской революции.

1928

31 октября. Арестован М. Квадри.

1929

8 июля. М. Квадри приговорен Коллегией ОГПУ к смертной казни по обвинению в участии в контрреволюционной организации.

12 июля. Расстрел М. Квадри.

1930

18 января. Премьера оперы «Нос» в Ленинградском Малом оперном театре.

14 октября. Начинает писать партитуру первого акта оперы «Леди Макбет Мценского уезда» по одноименной повести Николая Лескова.

26 октября. ГАТОБ. Неофициальная премьера балета ШДД «Золотой век» («Динамиады»).

1932

15 февраля (дата публикации). Статья «От Маркса до наших дней».

23—25 апреля. Москва. Присутствует и выступает на совместном совещании композиторов с руководством Наркомата просвещения РСФСР.

23 апреля. Постановление ЦК ВКП(б) «О перестройке литературно-художественных организаций».

27 апреля. Сталин в сопровождении членов Политбюро посещает Большой зал Московской консерватории и беседует с ее руководителями.

7 мая. Оргбюро ЦК ВКП(б) приказывает ликвидировать РАПМ и приступить к организации единого Союза советских композиторов.

13 мая. Женится на Нине Васильевне Варзар.

7 июня. Оргбюро принимает новое постановление: «Создание оргкомитета музыкальных организаций считать нецелесообразным». Решено «организовать созыв конференции деятелей музыкального искусства».

4 августа. Объединенное заседание Секретариата Ленинградского обкома и горкома ВКП(б) обсуждает «юбилейную кинокартину» «Встречный» (музыка Шостаковича).

2 ноября. Руководство советской кинематографии рапортует ЦК ВКП(б) и Ленинградскому обкому о том, что «Союзкино» закончило производство звукового фильма «Встречный».

7 ноября. Празднование 15-летия Октябрьской революции.

1933

14—23 августа. В составе организованной группы деятелей литературы и искусства Москвы и Ленинграда осуществляет поездку на Беломорско-Балтийский канал – ударную стройку ГУЛАГа.

15 августа. Решением Политбюро ЦК ВКП(б) включен в состав художественного совета по граммофонной записи при Союзном тресте граммофонов, пластинок и иголок Народного комиссариата тяжелой промышленности СССР.

4 декабря. Публикуется обращение ШДД и др. «Ко всем советским писателям, композиторам, художникам, ко всем работникам искусств» по случаю проведения XVII съезда ВКП(б).

1934

22 января. Ленинград. В Малеготе проходит всемирная премьера оперы Шостаковича «Леди Макбет Мценского уезда».

24 января. Москва. В Государственном музыкальном театре имени В.И.Немировича-Данченко состоялась премьера «Леди Макбет» под названием «Катерина Измайлова». Театр посвятил постановку XVII съезду партии.

22 мая. Ленинград. Открывается музыкальный фестиваль «Интуриста».

1 декабря. Ленинград. В Смольном убит член Политбюро, секретарь ЦК ВКП(б) и Ленинградского обкома ВКП(б) С.М. Киров.

5 декабря (дата публикации). Шостакович от имени Ленинградского союза советских композиторов подписывает траурное извещение «Верный сын рабочего класса».

5 декабря (дата публикации). Отклик ШДД «Кирова нет с нами».

1935

29 января (дата публикации). Ставит свою подпись под приветствием ленинградских композиторов VII Всесоюзному съезду Советов.

Февраль. Развод с Н.В. Варзар.

Февраль – март. В Ленинграде проходит спецоперация НКВД «Бывшие люди».

Март. Повторная женитьба на Н.В. Варзар. Жена берет фамилию Шостакович.

13 апреля – начало мая. Командировка в Турцию в составе десанта советских деятелей культуры.

17 мая (не позднее). Полпред СССР в Польше Давтян просит предоставить партитуру «Леди Макбет» Варшавской опере.

31 мая. Ленинград. Открытие фестиваля искусств, организованного «Интуристом».

4 июня. В рамках фестиваля состоялась премьера балета ШДД «Светлый ручей».

3 сентября. Москва. В рамках театрального фестиваля во Дворце культуры Пролетарского района прошел спектакль Музыкального театра имени Немировича-Данченко «Катерина Измайлова». В зале присутствуют исполняющий обязанности народного комиссара по иностранным делам Н.И. Крестинский, полпред СССР в Англии И.М. Майский и секретарь ЦИК Союза ССР И.А. Акулов.

6 сентября. В «Правде» опубликована рецензия Виктора Городинского «На театральном фестивале. „Катерина Измайлова“».

11 сентября. Оргбюро ЦК утверждает Городинского пом. зав. Культпросотделом ЦК по вопросам музыки и эстрады.

2 декабря (дата публикации в «Правде»). А. Эрлих о постановке балета «Светлый ручей» в Большом театре.

Избран депутатом Куйбышевского районного совета Ленинграда.

1936

14 января. Решением Оргбюро ЦК С.С. Динамов снят с поста зав. сектором искусств в Культпросотделе ЦК ВКП(б).

26 января. Решением Оргбюро ЦК Городинский утвержден членом редколлегии «Комсомольской правды».

28 января. В «Правде» опубликована анонимная редакционная статья «Сумбур вместо музыки. (Об опере „Леди Макбет Мценского уезда“)».

29 января. Сталин, Молотов и Ворошилов беседуют с руководителем советской кинематографии Б.З. Шумяцким о статье в «Правде».

23 июня. ШДД в группе ленинградских композиторов откликается на смерть М. Горького.

17 июля. Начало фашистского мятежа и гражданской войны в Испании.

Август (не позднее). ШДД посещает строительство канала Волга – Москва ГУЛАГа НКВД СССР и пишет отзыв «о ряде музыкальных произведений каналоармейцев Дмитлага».

5 сентября. Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) о правительственных ложах в ГАБТе и МХАТе.

23 ноября. Ленинград. В Театре драмы имени Пушкина проходит премьера спектакля по пьесе А.Н. Афиногенова «Салют, Испания!» (музыка ШДД).

Декабрь. Ленинград. Отмена премьеры Четвертой симфонии.

1937

Январь. Присутствует в Москве во время Декады грузинского искусства.

15 февраля. Получает штатную должность ассистента в Ленинградской государственной консерватории (по его словам, «исполняющ.[его] должность профессора по инструментовке»).

23 февраля (дата публикации). В числе других ленинградских композиторы откликается на смерть Серго Орджоникидзе.

3 марта. На пленуме ЦК ВКП(б) Сталин делает доклад «О недостатках партийной работы и мерах ликвидации троцкистских и иных двурушников».

22 мая. Арест М.Н. Тухачевского.

28 мая. Ленинградская консерватория обсуждает итоги февральско-мартовского пленума ЦК ВКП(б).

11 июня. Тухачевский приговорен к смертной казни.

17 июня (дата публикации). Резолюция «Планы фашистов разрушены», о решении Верховного Суда СССР по делу Тухачевского и др. принята на собрания ленинградских композиторов.

4 июля (дата публикации). Начались съемки фильма «Великий гражданин».

5 июля (дата публикации). ШДД «После просмотра» об опере «Броненосец „Потемкин“».

6 июля (дата публикации). Статья в «Правде» «На позициях „невмешательства“» о начальнике Радиоуправления Наркомсвязи СССР «враге народа» В.Б. Шостаковиче.

11 июля. ШДД пишет Керженцеву развернутый донос на самого себя.

14 июля. В ответной телеграмме Керженцев пишет: «Ваша политическая репутация будет определяться в значительной степени Вашей творческой продукцией – ее характером, направленностью и качеством».

21 ноября. Ленинград. Премьера Пятой симфонии.

1938

11 января. Пленум ЦК ВКП(б) рассматривает вопрос «Об ошибках парторганизаций при исключении коммунистов из партии, о формально-бюрократическом отношении к апелляциям исключенных из ВКП(б) и о мерах по устранению этих недостатков». С докладом выступает А.А. Жданов.

Февраль. ШДД выступает с гастролями в Тбилиси.

24 февраля (дата публикации). Митинг в Ленинградской консерватории по случаю награждения ЛГК орденом Ленина.

16 марта (дата публикации). ШДД и др. подписывают резолюцию митинга ленинградских композиторов «Суровое предупреждение всем врагам», поддерживающую вынесение смертного приговора участникам московского процесса (Н.И. Бухарина. А.Н. Рыкова, Г.Г. Ягоды и др.).

Июль (не ранее). Переселяется в конфискованную квартиру арестованного, а затем расстрелянного академика и орденоносца Р.Л. Самойловича.

13 октября. И.о. председателя Комитета по делам искусств М.Б. Храпченко докладывает Молотову о создании Оргкомитета Союза советских композиторов (ССК) СССР. В состав ОК предложен «талантливый молодой композитор, автор пяти симфоний и большого числа камерных произведений» Шостакович.

21 декабря (дата публикации). ШДД подписывает отклик на гибель летчика Валерия Чкалова: «Создадим произведения, достоиные его светлои памяти».

1939

3 мая. Решением Политбюро ЦК № П2/110 признано необходимым создание ССК. Для проведения подготовительной работы и созыва всесоюзного съезда композиторов образован Оргкомитет. В его состав входит ШДД.

27 мая. Высшая аттестационная комиссия утверждает ШДД в ученом звании профессора по кафедре композиции.

9 сентября. Приказ НКВД № 607 о создании ансамбля песни и пляски Центрального клуба НКВД имени Дзержинского.

22 ноября. Ленинград. В Малом зале консерватории проходит общее собрание профессорско-преподавательского состава, аспирантуры, студентов, рабочих и служащих консерватории по выдвижению кандидатов в Ленинградский городской и Октябрьский районный советы депутатов. Собрание единогласно постановило выдвинуть кандидатом в Ленинградский горсовет по избирательному округу № 636 Шостаковича.

28 ноября. СССР денонсирует договор о ненападении с Финляндией.

28 ноября (дата публикации). ШДД и др. подписывают обращение «Уничтожим врага, если он не образумится».

30 ноября. СССР вошел в состояние войны с Финляндией.

24 декабря. ШДД избран депутатом Ленсовета.

1940

12 февраля (дата публикации). «Ленинградская правда» сообщает о планах съемки кинофильма о Карле Марксе.

25 марта – 5 апреля. Киев. ШДД принимает активное участие и выступает на выездном пленуме Оргкомитета ССК СССР, посвященном творчеству композиторов Украинской ССР.

23 мая. Указом Президиума Верховного Совета СССР композитор ШДД – автор музыки к кинокартинам «Трилогия о Максиме» и «Великий гражданин» – награжден орденом Трудового Красного Знамени «за особые заслуги в области советской кинематографии».

11 июня. Москва. Кремль. Председатель Президиума Верховного Совета СССР М.И. Калинин вручает ордена и медали ШДД и другим награжденным деятелям кинематографии.

1941

20 февраля (дата публикации). В составе делегации Ленинграда ШДД выезжает в Тбилиси на празднование двадцатилетия советской власти в Грузии.

1 марта (дата публикации). ШДД пишет отклик на посещение дома-музея Сталина в г. Гори: «Это запомнится на всю жизнь».

8 марта (дата публикации). ШДД пишет отклик на оперу Г. Киладзе «Ладо Кецховели»: «Выдающееся произведение». Опера поставлена на сцене Тбилисского государственного ордена Ленина театра оперы и балета имени З. Палиашвили.

15 марта. Совет народных комиссаров ССР присуждает ШДД Сталинскую премию 1-й степени в размере 100 тысяч рублей за выдающиеся работы в области искусства и литературы. Композитор отмечен за «фортепианный квинтет, исполняемый с 1940 года».

7—3 мая. Ленинград. ШДД принимает участие в работе пленума Оргкомитета ССК. Повестка дня «Проблема советского симфонизма».

3 июня. ШДД и др. обращаются к Сталину с просьбой улучшить условия жизни и творчества композитора Ю.С. Никольского.

22 июня. Начало Великой Отечественной войны.

5 июля (не позднее). Просьба о зачислении в дивизию народного ополчения.

5 июля. ШДД откликается на речь по радио председателя ГКО Сталина.

15 июля. ШДД откликается на подписание соглашения между правительствами СССР и Великобритании о совместных действиях в войне против Германии.

Август – сентябрь. ШДД исполняет обязанности председателя Ленинградского союза советских композиторов.

8 октября. (дата публикации). ШШД сообщает о работе над Седьмой симфонией: «Первая часть этого произведения мною была закончена 3 сентября, вторая – 17 сентября, а третья – 29 сентября. Сейчас я заканчиваю четвертую, последнюю, часть».

1 октября. С семьей вылетает из Ленинграда в Москву.

13 октября. Постановление ГКО об эвакуации из Москвы Большого и других театров.

15 октября. 22 час. Выехал на поезде в г. Свердловск.

22 октября. Прибыл в г. Куйбышев.

21 декабря. Куйбышев. Концерт из произведений ШДД.

1942

5 марта. Куйбышев. Премьера Седьмой симфонии. Оркестр Большого театра. Дирижер С. Самосуд.

29, 30 марта. Москва. Премьера Седьмой симфонии. Объединенный оркестр Большого театра и Всесоюзного радио. Дирижер С. Самосуд.

30 марта. Москва. Участвует и выступает на заседании пленума Всеславянского комитета.

5 апреля. Принимает участие и выступает на втором собрании актива славянских деятелей.

11 апреля. Совет народных комиссаров ССР своим постановлением о присуждении Сталинских премий за выдающиеся работы в области искусства и литературы за 1941 год присуждает профессору Ленинградской ордена Ленина государственной консерватории ШДД Сталинскую премию 1-й степени в размере 100 тысяч рублей за Седьмую симфонию.

12 мая. Председатель Комитета по делам искусств при СНК РСФСР Н.Н. Беспалов обращается в Президиум Верховного совета РСФСР по вопросу о присвоении ШДД почетного звания заслуженного деятеля искусств РСФСР.

17 мая. Куйбышев. Выступает на митинге «В защиту детей от фашистского варварства».

15 июня. Указ Президиума Верховного совета РСФСР: «За выдающиеся заслуги в области театрального искусства присвоить почетные звания: […] Заслуженного деятеля искусств РСФСР – Шостаковичу Дмитрию Дмитриевичу – композитору, профессору Ленинградской ордена Ленина Государственной консерватории».

19 сентября. Храпченко пишет секретарям ЦК ВКП(б) об освобождении А.Б. Гольденвейзера от работы директора МГК и назначении на этот пост В.Я. Шебалина.

8 декабря. Новая программа ансамбля песни и пляски НКВД Союза ССР «Отчизна», музыку к которой написал в том числе ШДД.

В течение года. Работает председателем Куйбышевского ССК.

1942–1943. Работа ШДД в ансамбле песни и пляски при Центральном клубе НКВД Союза ССР отмечена в плане работы ансамбля, в «списке музыкальных, вокальных и танцевальных произведений, входящих во вторую театрализованную программу ансамбля».

1943

Апрель. Получает четырехкомнатную квартиру в Москве.

25 апреля. Москва. Стоит в почетном карауле у гроба В.И. Немировича-Данченко.

Июнь – ноябрь. Участвует в конкурсе на написание Гимна Советского Союза.

23 октября. Шостакович и др. обращаются к секретарю ЦК ВКП(б) Щербакову о присвоении военному дирижеру И.В. Петрову почетного звания заслуженного деятеля искусств РСФСР.

17 ноября. Решением Политбюро ЦК утвержден членом Всесоюзного комитета по ознаменованию столетия со дня рождения Н.А. Римского-Корсакова.

1944

17 января. ШДД и др. обращаются к Молотову о создании условий для работы в Москве академика Б.В. Асафьева.

9 июня. ШДД и др. обращаются к Молотову о необходимости награждения Московской государственной консерватории.

5 сентября. Решением Политбюро ЦК ВКП(б) включен в Художественный совет при Комитете по делам кинематографии при СНК СССР.

26 декабря. Обращается к управляющему делами СНК СССР Я.Е. Чадаеву с просьбой о выделении бензина и гаража для легковой автомашины.

1945

13 февраля (дата публикации). Заметка «В преддверии великой победы».

1 марта. Моссовет отказывает в предоставлении в Москве жилплощади матери композитора.

9 мая. День Победы.

10 мая (дата публикации). Заметка «Источники силы».

7 сентября (дата публикации). Заметка «Эра творческого труда».

Сентябрь. Гастроли в Москве чешского дирижера Рафаэля Кубелика.

1946

26 января. Совет народных комиссаров ССР своим постановлением о присуждении Сталинских премий за выдающиеся работы в области искусства и литературы за 1943 и 1944 гг. присуждает профессору Московской государственной консерватории имени П.И.Чайковского ШДД Сталинскую премию 2-й степени в размере 50 тысяч рублей за трио.

25 марта. Председатель СМ РСФСР М.И. Родионов докладывает А.А. Жданову об окончании работы по созданию музыки Государственного гимна РСФСР. Отмечен гимн авторства ШДД на слова С. Щипачева.

17 мая (дата публикации). «Правда» сообщает о премьере ансамбля пляски и песни Министерства внутренних дел СССР программы «Весна победная».

24 мая (не ранее). Берия пишет Сталину о строительстве жилого дома для артистов оркестра Большого театра.

27 мая. Шостакович пишет благодарственное письмо Сталину.

29 мая. Распоряжение Совета Министров СССР № 6968-р о материальном обеспечении композитора Д.Д. Шостаковича.

17 июля. ШДД и группа московских композиторов обращаются к Сталину с просьбой разрешить учредить в Москве жилищный кооператив.

4 сентября. Постановление Оргбюро ЦК ВКП(б) «О кинофильме „Большая жизнь“. В нем кинофильм „Простые люди“ (режиссеры Г. Козинцев и Л. Трауберг, музыка ШДД) назван „неудачным и ошибочным“. Фильм не выходит на киноэкраны.

2—8 октября. Принимает участие и выступает на расширенном пленуме Оргкомитета ССК.

3 декабря. Подписывает договор за № 143 с Комитетом по делам искусств при СМ СССР на написание оперы „Молодая гвардия“ по роману А. Фадеева.

18 декабря. Обращается в Главное управление музыкальных учреждений КпДИ с просьбой расторгнуть договор на оперу „Молодая гвардия“.

27 декабря. Председатель КпДи при СМ РСФСР сообщает, что на конкурсе по созданию Гимна РСФСР для окончательного отбора выделена в том числе музыка ШДД на текст Щипачева.

28 декабря. Политбюро ЦК ВКП(б) утверждает указ Президиума Верховного Совета СССР: „За выдающиеся заслуги в деле развития музыкальной культуры народов СССР и в области подготовки музыкальных кадров, в связи с 80-летием Московской государственной консерватории им. П.И. Чайковского“ наградить […]». ШДД в группе из пяти профессоров консерватории награжден орденом Ленина.

1947

31 января. Пишет благодарственное письмо Сталину за новоселье в пятикомнатной квартире в доме на Можайском шоссе в Москве.

9 февраля. Избран депутатом Верховного совета РСФСР второго созыва от Дзержинского избирательного округа Ленинграда.

12 марта. Подготовлена справка о финансовом положении ансамбля песни и пляски МГБ СССР.

13 марта. М. Храпченко обращается к Жданову по вопросу о Международном музыкальном фестивале в Праге.

15 марта. ШДД и др. обращаются к Л.П. Берии с просьбой о необходимости сохранить ансамбль песни и пляски МГБ.

22 апреля. Политбюро ЦК ВКП(б) разрешает ШДД выезд в Прагу на международный музыкальный фестиваль в составе советской делегации.

13 мая. ШДД и др. обращаются к председателю Моссовета Г.М. Попову по поводу строительства жилищного кооператива «Московский композитор».

29 октября. ШДД обращается к первому секретарю ЦК КП(б) Азербайджана М.Д. Багирову о композиторах Д. Гаджиеве и К. Кара-Караеве.

5 ноября. Указом Президиума Верховного совета РСФСР «О присвоении почетных званий РСФСР деятелям искусства г. Москвы» ШДД удостоен звания народного артиста РСФСР «за большие творческие достижения в области советского искусства».

7 ноября. Тридцатилетие Великой Октябрьской социалистической революции.

7 ноября. В Большом театре Союза ССР проходит премьера оперы Вано Мурадели «Великая дружба».

1948

6 января. А.А. Жданов проводит совещание с авторами и исполнителями оперы «Великая дружба».

10, 12–13 января. ШДД дважды выступает на совещании деятелей советской музыки в ЦК ВКП(б).

2 февраля. Жданов посылает Сталину проект постановления «Об опере „Великая дружба“». Считает целесообразным из прозвучавших на совещании в ЦК выступлений опубликовать в том числе первую и вторую речи ШДД.

10 февраля. Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) № П62/33 «Об опере „Великая дружба“ В. Мурадели».

10 февраля. Кремль. Председатель Президиума Верховного совета РСФСР Власов вручает ШДД почетный знак и диплом народного артиста РСФСР.

10—13 февраля. Партийное собрание московских композиторов.

11 апреля (дата опубликования). В «Известиях» опубликовано письмо ШДД, Прокофьева, Хачатуряна и Мясковского с протестом против использования их музыки в голливудском антисоветском кинофильме «Железный занавес» (Iron Curtain).

19—25 апреля. В качестве делегата участвует в работе I Всесоюзного cъезда советских композиторов.

25 апреля. Выступает на съезде с речью. В.Г. Ферэ будет утверждать, что на съезде было зачитано письмо ШДД.

3 мая. Обращается к Л.П. Берии с просьбой помочь получить дачу.

18 августа. Приказ № 322 ГУУЗ Комитета по делам искусств об «освобождении от педагогической работы» в МГК.

26 августа. Приказ № 159 по Московской ордена Ленина государственной консерватории имени П.И. Чайковского.

1949

28 января. В «Правде» опубликована редакционная (анонимная) статья «Об одной антипатриотической группе театральных критиков».

18—22 февраля. Общегородское собрание композиторов Москвы обсуждает статью в «Правде».

10 марта. Л.Ф. Ильичев сообщает М.А. Суслову о предстоящей поездке ШДД в составе делегации в США на конгресс «За мир».

12 марта. Ильичев посылает Суслову перевод телеграммы, полученной из Нью-Йорка на имя ШДД.

17 марта. Пишет Сталину о своем согласии ехать в командировку в США.

18 марта. А. Денисов – Молотову об организации концертов ШДД в США.

25 марта. Советская делегация прилетает в США.

25—28 марта. Нью-Йорк. Участвует в работе Конгресса в защиту мира. Выступает на секционном заседании конгресса. На многотысячном митинге в Медисон-Сквер-Гарден играет скерцо из Пятой симфонии.

7 июля. Обсуждает заключение договора на создание оратории к 70-летию Сталина.

Декабрь. Участвует в работе правительственного Комитета в связи с 70-летием со дня рождения И.В. Сталина.

Декабрь. Включен в список участников торжественного банкета в Кремле.

1950

16 февраля. ШДД пишет Сталину с просьбой о встрече.

17 февраля (не позднее). ШДД просит Молотова о содействии в помещении С.С. Прокофьева и его жены в Кремлевскую больницу.

8 марта (дата публикации). Совет Министров ССР своим постановлением о присуждении Сталинских премий за выдающиеся работы в области искусства и литературы за 1949 г. присуждает народному артисту РСФСР ШДД Сталинскую премию 1-й степени в размере 100 тысяч рублей по разделу «Крупные музыкально-сценические и вокальные сочинения» за ораторию «Песнь о лесах» и музыку к кинокартине «Падение Берлина».

10 апреля. Внешнеполитическая комиссия ЦК ВКП(б) (В. Григорьян) сообщает Молотову о целесообразности приветственной телеграммы в США за подписью академика Опарина и Шостаковича.

20 июня. Григорьян докладывает об участии ШДД в посвященных 200-летию со дня смерти немецкого композитора Баха юбилейных торжествах и международном конкурсе в ГДР.

25 июня. После столкновений на границе между Северной и Южной Кореей начинается война на Корейском полуострове.

30 июня. (не ранее). Сообщение об общегородском митинге композиторов и музыковедов в Центральном доме композиторов, посвященном заявлению Верховного Совета СССР о солидарности с воззванием Постоянного комитета Всемирного конгресса сторонников мира.

10 июля. Постановление Совета Министров СССР о двухсотлетии со дня смерти немецкого композитора Баха.

11 июля (дата публикации). Открытое письмо Д. Шостаковича, С. Прокофьева, Р. Глиэра и др. «Что вы делаете для упрочения мира?», обращенное к зарубежным музыкальным деятелям.

10 августа (дата публикации). Т. Хренников, Д. Шостакович, Ю. Шапорин и др. «Памяти Николая Яковлевича Мясковского».

6 сентября. Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) «О предъявлении во французском суде иска о запрещении демонстрировать во Франции фильм „Железный занавес“».

9 сентября. А.Я. Вышинский и В. Григорьян сообщают Сталину об избрании ШДД членом-корреспондентом Германской академии искусств. Постановление Политбюро ЦК ВКП(б).

11 ноября (дата публикации). Выступление ШДД на пресс-конференции в Советском комитете защиты мира.

16—22 ноября. Варшава. Участвует в работе II Всемирного конгресса сторонников мира.

1951

11 января (не позднее). ШДД пишет музыкальную экспликацию по кинокартине «Поджигатели войны».

18 февраля. Переизбран в Верховный совет РСФСР второго созыва по Дзержинскому избирательному округу Ленинграда.

10 сентября. ШДД и Д.Б. Кабалевский обращаются к Л.П. Берии с просьбой о приеме.

27 сентября. Денисов – Молотову о поездке Шостаковича в Англию в составе делегации советских борцов за мир.

3—18 декабря. Пятый пленум ССК. ШДД выступает в прениях по докладам Хренникова и Чулаки. Отчет на имя секретаря ЦК ВКП(б) Маленкова выделяет из исполненных во время пленума произведений «10 хоровых поэм» ШДД.

1952

14 февраля. Н. Беспалов докладывает Маленкову о привлечении группы композиторов, в том числе ШДД, к созданию советской оперы. Проекты постановления Совета Министров СССР.

15 марта (дата публикации). Совет Министров СССР своим постановлением о присуждении Сталинских премий за выдающиеся работы в области науки, изобретательства, искусства и литературы за 1951 г. присуждает народному артисту РСФСР ШДД Сталинскую премию 2-й степени в размере 50 тысяч рублей за десять поэм для хора.

24 марта. Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) «О направлении в Германскую демократическую республику группы советских музыкантов-исполнителей». ШДД утвержден руководителем делегации.

28 марта. Участвует в приеме в Берлине по случаю торжеств, посвященных памяти Бетховена.

29 мая (не позднее). Шостакович и др. сообщают Л.П. Берии о трудностях со строительством дома для педагогов Московской консерватории в Москве по адресу Брюсовский пер., 8.

9—25 декабря. По решению Президиума ЦК КПСС находится в командировке в Австрии, проводит инспекцию киностудии «Венфильм».

12—19 декабря. Вена. Участвует в Конгрессе народов в защиту мира.

1953

31 января – 12 февраля. Участвует в работе шестого пленума ССК СССР, посвященного пятой годовщине постановления ЦК «Об опере „Великая дружба“». Выступает на пленарном заседании.

2 марта. При окончательном голосовании кандидатур на Сталинские премии за 1952 г. на пленарном заседании Комитета по премиям отклонена кандидатура кантаты ШДД «Над Родиной нашей солнце сияет».

5 марта. Скончался И.В. Сталин.

7 марта (дата публикации). Отклик ШДД «Самый близкий друг».

10 марта. Опубликовано траурное сообщение от имени ССК.

10 марта. Секретариат ССК СССР обсуждает вопрос об увековечении памяти С.С. Прокофьева. Образована комиссия по его творческому наследию, в которую вошел ЩДД.

12 марта. А. Беляев сообщает В. Григорьяну о необходимости переделать «траурный» номер журнала «Новости», сняв оттуда отклик ШДД на смерть вождя.

12 марта (не позднее). В журнале «Огонек» (издательство «Правда») опубликована статья ШДД «К новым высотам искусства» об уроках Сталина.

19 марта (не позднее). Программная статья ШДД «Следовать мудрым указаниям партии Ленина – Сталина».

19 мая (не позднее). ШДД и др. обращаются к Л.П. Берии с просьбой о предоставлении жилплощади композитору Арно Бабаджаняну.

4 июня. Постановление Секретариата ЦК КПСС «О направлении делегации деятелей советской культуры в Австрию». В состав делегации включен ШДД.

5 июня (не позднее). ШДД обращается к Л.П. Берии по вопросу о жилищных условиях пианисток сестер Туркиных.

26 июня. Л.П. Берия арестован по обвинению в измене Родине в форме шпионажа и заговоре с целью захвата власти.

4 июля (дата публикации). В № 1 газеты «Советская культура» опубликована программная статья ШДД «За искусство, объединяющее народы».

14 августа. Опубликована статья ШДД «Под знаменем партии», посвященная 50-летию II съезда РСДРП.

31 августа. Принимает участие и выступает на пленуме Советского комитета защиты мира.

19 ноября. Выступает с основным докладом на торжественном собрании, посвященном 125-летию со дня смерти Франца Шуберта.

1954

24 февраля – 2 марта. Ленинград. ШДД участвует в совещании советских композиторов Средней Азии и Казахстана.

19 апреля. Меморандум руководителей Отдела науки, культуры ЦК КПСС о трехдневной дискуссии в ССК о Десятой симфонии ШДД.

27 мая. Берлин – столица ГДР. Присутствует на приеме, устроенном министром культуры ГДР в честь артистов советского балета.

1 июня. Москва. Вступительным словом открывает торжественное собрание в Большом театре СССР, посвященное 150-летию со дня рождения М.И. Глинки.

2 августа. Указом Президиума Верховного Совета СССР ШДД присвоено звание народного артиста СССР «за выдающиеся заслуги в деле развития советского музыкального искусства».

4 сентября. Москва. Октябрьский зал Дома союзов. Вручение Международной премии мира.

6 ноября. Москва. Большой театр. Торжественный концерт по случаю годовщины революции открывается «Праздничной увертюрой» ШДД.

4 декабря. Ереван. Скоропостижно скончалась супруга композитора Нина Васильевна Шостакович.

1955

15 января. Ленинград. Малый зал имени Глинки. Премьера цикла «Из еврейской народной поэзии».

24 января. Президиум ЦК КПСС рассматривает вопрос о назначении Иосифа Авидара послом Израиля в СССР.

26 апреля. ШДД – Молотову об установлении персональной пенсии композитору В.Я. Шебалину.

28 апреля. Шостакович и др. – Молотову «о спасении жизни одного из самых выдающихся молодых советских композиторов» – Галынина.

7 июля (не позднее). В секретариате Молотова рассматривается просьба ШДД разрешить ему купить автомашину «Победа» без очереди.

4—10 ноября. Участвует в торжествах по случаю открытия здания Венской государственной оперы.

9 ноября. Ленинград. Кончина Софьи Васильевны Шостакович – матери композитора.

1956

5 января. Шостакович обращается к Молотову с просьбой о приеме по поводу «важных» дел.

15 января. Избран почетным членом итальянской национальной академии «Санта Чечилия».

10 февраля. Постановление Секретариата ЦК КПСС «О выделении средств на проведение закрытого конкурса по созданию нового Государственного Гимна СССР».

14 февраля (дата публикации). Статья ШДД «Наш современник».

14—25 февраля. Москва. ХХ съезд КПСС.

18 февраля. Постановление Секретариата ЦК КПСС о приглашении в Советский Союз президента Национальной Итальянской академии «Санта Чечилия» Бустини. Телеграмма Шостаковича в адрес А. Бустини.

24 февраля. На закрытом заседании ХХ съезда КПСС Хрущев выступает с докладом «О культе личности и его последствиях», в котором резко критикует кинофильмы «Падение Берлина» и «Незабываемый 1919-й год», музыку к которым написал ШДД.

25 февраля. ТАСС сообщает, что ШДД избран почетным академиком национальной итальянской академии «Санта Чечилия».

21 марта. Композиторы-коммунисты обсуждают секретный доклад Хрущева.

18 апреля. Хренников докладывает ЦК КПСС о необходимости отложить созыв всесоюзного съезда композиторов: «В создавшейся обстановке резких разногласий под угрозой оказалась подготовка докладов к съезду», в том числе доклада ШДД о симфоническом, ораториальном и камерном творчестве.

14 июня. В «Правде» опубликована программная статья ШДД «Художественная зрелость».

27 июля. В письме Анне Вильямс ШДД сообщает о женитьбе на Маргарите Андреевне Кайновой (р. 1924 г.).

20 сентября – 1 октября. Москва и Ленинград. Гастроли Лондонского филармонического оркестра. В программу включены произведения ШДД, Хачатуряна и др.

21 сентября. Указом Президиума Верховного Совета СССР в связи с 50-летием со дня рождения и «отмечая его большие заслуги в области развития музыкального искусства» ШДД награжден вторым орденом Ленина.

24 сентября. В БЗК состоялся торжественный вечер и юбилейный концерт, посвященный 50-летию со дня рождения ШДД.

1957

27 марта. Постановление Президиума ЦК КПСС № П85/XV «Проект приветствия ЦК КПСС Второму Всесоюзному съезду композиторов».

27 марта – 5 апреля. Принимает участие и выступает на II Всесоюзном съезде композиторов. Избран членом правления, а затем секретарем СК СССР.

1 апреля (не позднее). Просит Молотова оказать помощь в московской прописке родителей композитора А.М. Волконского.

Июль. Принимает участие в работе жюри конкурса Всемирного фестиваля молодежи и студентов в Москве.

30 октября. Москва. Премьера Одиннадцатой симфонии («1905 год»).

6 декабря 1957 г. Министр культуры СССР Н. Михайлов – ЦК КПСС о поездке ШДД с женой в Италию.

20 декабря 1957 г. Заместитель министра культуры СССР Н. Данилов о поездке ШДД с женой во Францию.

1958

5—27 января. Командировка в Болгарию.

8 февраля. Участвует в приеме, организованном ЦК и СМ СССР в Георгиевском зале Большого Кремлевского дворца «в честь советской народной интеллигенции». «Провозглашает здравицу за Коммунистическую партию Советского Союза и ее ленинский Центральный Комитет, за родное Советское правительство, за великий советский народ» (из сообщения ТАСС).

18 марта. В качестве председателя оргкомитета (состав утвержден Президиумом ЦК КПСС) открывает Первый международный конкурс пианистов и скрипачей имени П.И. Чайковского.

18 апреля. Министр культуры СССР информирует ЦК КПСС о присвоении ШДД почетного звания доктора музыки Оксфордского университета.

22 апреля. Объявлено о присуждении Ленинских премий за «наиболее выдающиеся достижения в области искусства». ШДД присуждена премия за Одиннадцатую симфонию «1905 год».

23 апреля. В «Правде» опубликовано «Слово лауреата Ленинской премии» Шостаковича: «Партия небывало высоко подняла труд художника нашей страны».

23 апреля. Постановление комиссии ЦК «О направлении композитора Д.Д. Шостаковича в Англию».

4 мая. Постановление Президиума ЦК об операх «Богдан Хмельницкий», «Великая дружба» и «От всего сердца».

10 мая – 1 июня. Командировка в Италию и Францию.

16 мая. Постановление комиссии ЦК «О совместной постановке с ГДР художественного фильма „Семь дней“» (музыка ШДД).

17 мая. Постановление Секретариата ЦК «Об утверждении состава Секретариата Правления Союза композиторов СССР». ШДД утвержден секретарем.

28 мая. Постановление ЦК КПСС «Об исправлении ошибок в оценке опер „Великая дружба“, „Богдан Хмельницкий“ и „От всего сердца“». В нем говорится, что в постановлении ЦК от 10 февраля 1948 г. «талантливые композиторы» (ШДД и др.) «были огульно названы представителями антинародного формалистического направления». Эти оценки ЦК КПСС признает «несправедливыми и неоправданно резкими».

6 июня. Вручение Ленинской премии.

11 июня. Выступает на общем собрании композиторов и музыковедов Москвы, посвященном обсуждению постановления ЦК «Об исправлении ошибок».

11 июня. На коллегии Министерства культуры СССР принимает участие в обсуждении постановления ЦК.

24—28 июня. Командировка в Оксфорд (Великобритания).

28 июня. Решением Президиума ЦК утвержден председателем Советско-австрийского общества.

24 июля. В присутствии федерального канцлера Австрии Юлиуса Рааба и первого заместителя председателя СМ СССР А.И. Микояна «единодушно» избран на пост председателя правления общества.

6 сентября. Лоббирует проект о создании Всесоюзной академии музыкального искусства.

3 октября. Михайлов просит ЦК разрешить поездку Д.Д. Шостаковича в Финляндию для получения Международной премии имени Я. Сибелиуса.

1959

21 января. Выступает на пленуме Оргкомитета Союза композиторов РСФСР в Ленинграде.

24 января. Присутствует на премьере своей музыкальной комедии «Москва. Черемушки» в московском Театре оперетты (б. филиале Большого театра).

27 января – 5 февраля. В Москве проходит XXI (внеочередной) съезд КПСС.

1 марта. Переизбран в состав Верховного совета РСФСР (V созыва).

17—18 апреля. Командировка в Ташкент для расследования «дела» Мухтара Ашрафи.

8 апреля. Ярустовский докладывает ЦК КПСС о недостатках фильма «Хованщина» Веры Строевой (киностудия «Мосфильм», ШДД – автор сценария и музыкальной редакции оперы М.П. Мусоргского).

15 апреля. Глава Госкомитета по телевидению и радиовещанию при СМ СССР Д.И.Чесноков – ЦК КПСС об участии ШДД в международном фестивале «Пражская весна» и в жюри радиоконкурса «Мир и дружба».

1—9 июня. В составе правительственной делегации посещает Чехословакию.

22 октября – 21 ноября. Командировка в США в составе делегации советских музыкальных деятелей.

22—28 ноября. Командировка в Мексику.

1960

1 марта. ШДД обращается к А.И. Микояну c просьбой разрешить вернуть дачу в Болшеве Совету Министров СССР и взамен приобрести дачу академика АИ. Алиханова в элитном поселке Жуковка. Начало «дачной саги».

14 марта. Шостакович – Секретариату СК СССР с просьбой о материальной помощи для покупки дачи в поселке Жуковка под Москвой.

Март. Визит Аарона Копланда и Лукаса Фосса в СССР.

25 марта. Вручение Копландом ДДШ диплома члена Aмериканской академии искусств.

4—7 апреля. Участвует в работе учредительного съезда композиторов Российской Федерации. Выступает на съезде с программной речью.

6 апреля. Беседа с Хрущевым и торжественный прием в Кремлевском дворце.

9 апреля. На первом пленуме правления СК РСФСР избран первым секретарем правления.

4 июня. Обращение в Бюро ЦК КПСС по РСФСР об установлении ШДД персонального оклада.

22 июня. Партийное бюро объединенной парторганизации московских композиторов рассматривает заявление ШДД о приеме кандидатом в члены КПСС.

24 июня. Партбюро объединенной парторганизации обсуждает вопрос о приеме ШДД в партию.

5—15 июля. Командировка в ГДР по случаю съемки кинофильма «Пять дней – пять ночей».

16 июля. Тост члена Президиума ЦК КПСС А.Б. Аристова и ответное слово ШДД на встрече руководителей партии и правительства с деятелями советской культуры.

10 сентября. Участвует в работе совещания с министром культуры РСФСР о «мерах улучшения культурной работы на селе».

14 сентября. На открытом партийном собрании объединенной парторганизции московских композиторов ШДД принят кандидатом в члены КПСС.

19 сентября. Секретариат правления СК СССР принимает постановление: «Заявление Д.Д. Шостаковича о выдаче ему возвратной ссуды в сумме 100 тысяч рублей для частичной оплаты за приобретенную дачу. Постановили. Признать возможным в виде исключения, выдать Д.Д. Шостаковичу из средств Музфонда СССР возвратную ссуду в размере ста тысяч (100 000) рублей сроком на два года». Окончание «дачной саги».

1961

9—19 мая. Руководит работой пленума правления СК РСФСР, который проходит под девизом «Ленин. Партия. Народ». Выступает с основным докладом «Композиторы Российской Федерации навстречу XXII съезду КПСС».

29 августа. Подает заявление о вступлении в КПСС.

31 августа. Постановление Президиума ЦК КПСС «О подготовке книги фактов об использовании Западного Берлина для подрывной деятельности против социалистических государств».

31 августа. Вместе с Н.П. Хрущевой участвует в учредительном собрании Института советско-американских отношений.

7 сентября. На заседании партийного бюро объединенной организации московских композиторов ШДД принят в ряды КПСС.

9 cентября. В «Правде» опубликована статья Владимира Орлова о посвященной В.И. Ленину 12-й симфонии («1917») ШДД.

14 сентября. Закрытое партийное собрание объединенной парторганизации московских композиторов окончательно принимает ШДД в члены КПСС.

19 сентября. В «Литературной газете» опубликовано стихотворение Евг. Евтушенко «Бабий Яр».

5—11 октября. Командировка в Венгрию.

12 октября. ШДД и др. обращаются в ЦК КПСС о судьбе записей концертов Владимира Софроницкого.

17—31 октября. XXII съезд КПСС принимает программу КПСС о развернутом строительстве коммунизма в СССР. ШДД присутствует на заседаниях съезда с гостевым билетом.

31 октября – 4 ноября. В разгар «берлинского кризиса» совершает блиц-визит в Берлин – столицу ГДР.

8 ноября. Двенадцатая симфония ШДД исполнена в БЗК.

11 ноября. Двенадцатая симфония ШДД исполнена в Доме культуры МГУ.

25—28 декабря. Москва. Большой Кремлевский дворец. ШДД участвует в работе всесоюзного совещании по вопросам идеологической работы. Хрущев выступает с кратким приветственным словом. Основной доклад делает секретарь ЦК Л.Ф. Ильичев. На совещание приглашены секретари и зав. отделами пропаганды, зав. отделами науки и школ, руководители лекторских групп союзных компартий и обкомов, редакторы, министры культуры и просвещения, председатели комитетов по радиовещанию, секретари обкомов ВЛКСМ, работники отдела науки и школ.

1962

16—18 января. Третий (1962 г.) пленум правления СК РСФСР. Выступает с основным докладом «Итоги XXII съезда КПСС и задачи композиторов и музыковедов РСФСР».

18 января. Доклад ШДД под заголовком «Пути в великую музыку коммунизма» опубликован в «Советской культуре».

18 марта. Выборы в Верховный Совет СССР шестого созыва. ШДД избран депутатом Совета национальностей ВС СССР по избирательному округу Ленинграда № 14.

26—31 марта. Участвует в работе и выступает на III Всесоюзном съезде композиторов.

2 апреля – 7 мая. В качестве председателя оргкомитета руководит работой второго конкурса имени Чайковского.

18 августа – 9 сентября. Участвует в Эдинбургском музыкальном фестивале, посвященном ШДД.

20 сентября – 23 декабря. Москва. Ленинград. Участвует в торжествах, посвященных столетию Ленинградской консерватории.

21 сентября – 12 октября. Визит Игоря Cтравинского в СССР. В программе намечено присутствие гостя на концерте БЗК во время исполнения 8-й симфонии ШДД.

5 ноября. Т. Хренников, Д. Шостакович, Г. Свиридов и др. обращаются в Бюро ЦК КПСС по РСФСР о положении дел с Республиканской русской хоровой капеллой.

13—18 ноября. Четвертый (1962 г.) пленум правления СК РСФСР, посвященный теме песни и эстрадной музыки в творчестве композиторов РСФСР. ШДД выступил со вступительной речью, опубликованной под заголовком «Серьезные проблемы легких жанров».

17 ноября. ШДД приглашает Н.С. Хрущева посетить заключительный концерт по завершении работы IV пленума правления Союза композиторов РСФСР.

19 ноября. Кремлевский дворец съездов. Заключительный концерт пленума. Прозвучала «Песня о мире» ШДД. ТАСС сообщил: «И казалось, вместе со сводным хором пела вся страна, все простые люди земли».

24 ноября. «Гражданин Шостакович Дмитрий Дмитриевич 1906 года рождения Ленинград и гражданка Супинская Ирина Антоновна 1934 года рождения Ленинград вступили в брак двадцать четвертого ноября тысяча девятьсот шестьдесят второго года, о чем в книге записей актов гражданского состояния о браке 1962 года ноября месяца 24 числа произведена соответствующая запись за № 1091. После регистрации брака присвоены фамилии: мужу Шостакович, жене Шостакович. Место регистрации Отдел ЗАГС Свердловского района Москвы 24 ноября 1962 г.».

1 декабря. Хрущев посетил художественную выставку в Манеже, посвященную 30-летию МОСХ.

17 декабря. Москва. Правительственная дача. ШДД участвует во встрече Хрущева с представителями советской интеллигенции. Слушает доклад секретаря ЦК КПСС Л.Ф. Ильичева и выступление Хрущева.

18 и 20 декабря. Москва. Премьера 13-й симфонии («Бабий Яр»).

1963

5 января. Фурцева просит ЦК КПСС разрешить передать клавир оперы Д. Шостаковича «Катерина Измайлова» театру «Ковент-Гарден».

7 марта. Кремль. Свердловский зал. Во время второй встречи с интеллигенцией Хрущев критикует «Бабий Яр» и «джазовый» концерт во время пленума СК РСФСР в Кремле.

21 и 22 марта. Премьера Тринадцатой симфонии в Минске.

22—31 марта. Второй пленум правления СК СССР, посвященный творчеству молодых композиторов. Р.К. Щедрин выступает с докладом «Творить для народа во имя коммунизма». Шостакович в дискуссии не участвует.

1 апреля – 10 апреля. Участвует в Неделе советской музыки в Молдавии.

29 мая. Кончина В.Я. Шебалина.

31 мая – 11 июня. Участвует в Декаде русской советской музыки в Киргизии.

7 июня. Постановление Президиума ЦК КПСС «Об организационных мероприятиях по усилению руководства идеологической работой и вопросам культуры».

18—21 июня. Пленум ЦК КПСС обсуждает очередные вопросы идеологической работы партии. ШДД в списке приглашенных участников пленума.

25 июня (не позднее). Е. Фурцева – ЦК КПСС о постановке «Катерины Измайловой» на сцене «Комише опер» в Восточном Берлине.

17—19 октября. Объединенный пленум правлений СК СССР и СК РСФСР и Московской композиторской организации обсуждает и одобряет итоги июньского пленума ЦК КПСС.

14—19 ноября, 25 ноября – 5 декабря. Две командировки в Великобританию на репетицию и премьеру «Катерины Измайловой» в театре «Ковент-Гарден».

1964

15—22 февраля. Присутствует на посвященном его творчеству фестивале «Современная музыка» в г. Горьком.

13 марта. ЦК КПСС положительно решает вопрос о посылке кинофильма «Гамлет» (музыка ШДД) в Великобританию для показа в рамках торжественных мероприятий в связи с 400-летием со дня рождения Шекспира.

16 апреля. Москва. ШДД участвует во встрече с руководителями СК Болгарии.

18—26 апреля. Принимает участие в фестивале советской музыки «Ташкентская весна».

19 апреля. «Гамлет» выходит на всесоюзный киноэкран.

8—13 мая. Ростов-на-Дону. Участвует в «Донской музыкальной весне». Проводит выездное заседание секретариата СК РСФСР. Встречается с М.А. Шолоховым. ШДД говорит о планах написания оперы «Тихий Дон».

7 октября. Хренников, Шостакович, Хачатурян обращаются к Хрущеву с просьбой о предоставлении студентам музыкальных вузов отсрочки от призыва на военную службу.

14 октября. Пленум ЦК КПСС «удовлетворил просьбу» Хрущева об освобождении его от обязанностей первого секретаря ЦК КПСС, члена Президиума ЦК и председателя Совета Министров СССР.

30 октября. ШДД сообщает ЦК КПСС о ежегодном совещании первых секретарей СК стран социалистического лагеря. Рекомендует для поездки в Берлин «выдающегося советского композитора» Хренникова.

28 декабря. Москва. БЗК. Премьера поэмы «Казнь Степана Разина» на стихи Евг. Евтушенко из поэмы «Братская ГЭС».

1965

2—13 февраля. Командировка в Австрию. В Венской государственной опере в присутствии президента Австрийской республики A. Шерфа, членов австрийского правительства состоялась премьера оперы «Катерина Измайлова».

25 февраля. ШДД просит секретаря ЦК КПСС А.П. Кириленко санкционировать создание при Секретариате СК РСФСР фольклорной комиссии.

25 февраля (не позднее). ШДД просит Кириленко выделить Министерству культуры РСФСР дополнительные средства на заказы и приобретение музыкальных произведений композиторов РСФСР в связи с предстоящими 50-летием ВОСР и 100-летием со дня рождения Ленина.

25 февраля (не позднее). Отчет ШДД «о выполнении плана основных мероприятий Союза композиторов РСФСР за 1964 год».

10 июня. «Ректорат Московской консерватории вносит на обсуждение Совета предложение о представлении в ВАК к ученой степени доктора искусствоведения без защиты диссертации трех виднейших композиторов, крупных общественно-музыкальных деятелей, широко известных в Советском Союзе и за рубежом: Шостаковича Д.Д., Кабалевского Д.Б. и Хачатуряна А.И.».

22 июня (не позднее). ШДД обращается в Бюро ЦК КПСС по РСФСР по вопросу созыва Второго съезда композиторов РСФСР в марте 1966 г.

20 сентября. Москва. Первое после премьер 1962–1963 гг. исполнение симфонии № 13.

21 сентября. ШДД и др. обращаются к Л.И. Брежневу с просьбой о переносе сроков ремонта Колонного зала в Москве в связи с проведением конкурса имени Чайковского.

13 ноября (дата публикации). ТАСС сообщает о том, что ШДД в числе большой группы советских ученых и деятелей культуры избран иностранным членом Сербской академии наук и искусств.

4 ноября (дата публикации). Хренников и ШДД от имени советских композиторов подписывают некролог на смерть зав. Отделом культуры ЦК Д.А. Поликарпова.

2 декабря. Кремлевский дворец съездов. Заключительный концерт фестиваля «Музыкальное искусство Ленинграда». Концерт открылся «Праздничной увертюрой» ШДД. Помимо композитора на концерте присутствовали члены Президиума ЦК КПСС Кириленко, Микоян, Суслов, Шверник, секретари Ленинградского обкома и горкома КПСС.

1966

29 марта – 8 апреля. Москва. XXIII съезд КПСС. ШДД принимает участие в работе съезда в качестве делегата.

8 апреля. Секретариат Союза композиторов СССР принимает постановление о юбилее ШДД: «За выдающиеся заслуги в развитии советской музыкальной культуры и в связи с 60-летием со дня рождения ходатайствовать о награждении Д.Д. Шостаковича орденом Ленина». Создана рабочая комиссия по подготовке юбилея в составе 9 человек под председательством П.И. Савинцева.

18 апреля. Во Всесоюзном доме композитора ШДД открывает торжественный вечер, посвященный 75-летию со дня рождения С.С. Прокофьева.

24 сентября. Указом Президиума Верховного Совета СССР композитору ШДД «за выдающиеся заслуги в развитии советской музыкальной культуры и в связи с шестидесятилетием со дня рождения» присвоено звание Героя Социалистического Труда с вручением золотой медали «Серп и молот» и ордена Ленина.

20 октября. ШДД подает секретарю ЦК КПСС П.Н. Демичеву прошение об отставке.

22 октября. С.А. Баласанян просит ЦК КПСС перенести сроки созыва Второго съезда композиторов Российской Федерации.

7 января. Хренников – Совету Министров СССР об установлении ШДД персональной пенсии.

18 февраля (дата публикации). На Центральной студии научно-популярных фильмов закончены производство полнометражной картины «Дмитрий Шостакович».

14 марта. Федеральный канцлер Австрии Йозеф Клаус встретился с ШДД и представителями Советско-австрийского общества.

27 июля. Туманова и Курпеков докладывают ЦК КПСС о просьбе ШДД об отставке: «В настоящее время т. Шостакович Д.Д. на своей просьбе не настаивает».

1968

9—10 апреля. Пленум ЦК КПСС рассматривает вопрос об актуальных проблемах международного положения и борьбе КПСС за сплоченность мирового коммунистического движения. ШДД оценивает итоги пленума: «Решения апрельского Пленума ЦК КПСС призвали нас активно выступить против попыток протаскивания в отдельных произведениях литературы и искусства взглядов, чуждых социалистической идеологии советского общества».

14 мая (дата публикации). Статья ШДД «Источник творчества – жизнь народа. Съезд композиторов РСФСР».

14 мая. ШДД выступает с речью при открытии Второго съезда Союза композиторов РСФСР. Отчетный доклад о работе правления делает секретарь Союза Баласанян.

20 мая. З. Туманова информирует ЦК КПСС об итогах Второго съезда композиторов РСФСР. Сообщает, что первым секретарем правления избран лауреат Ленинской и Государственной премий СССР, народный артист РСФСР композитор тов. Свиридов Г.В. ШДД переизбран в правление и избран его секретарем.

13 декабря. Союза композиторов СССР награжден орденом Ленина «за заслуги в развитии советского музыкального искусства, воплощающие идеи Великой Октябрьской социалистической революции, и отмечая участие советских композиторов в коммунистическом строительства».

16—20 декабря. Четвертый Всесоюзный съезд композиторов. С речью на открытии в присутствии Брежнева и высшего советского руководства выступил ШДД. Композитор избран в президиум съезда, затем переизбран в состав нового правления и Секретариата СК СССР.

1969

8 января. Присутствует в СК РСФСР на исполнении своей сонаты для скрипки и фортепьяно (ор. 134).

29 сентября, 1 и 5 октября. Ленинград и Москва. Премьера Четырнадцатой симфонии.

21 декабря. Опубликовано письмо ШДД «Свободу Микису Теодоракису!».

1970

22 апреля. В день столетия со дня рождения В.И.Ленина в «Правде» опубликована программная статья ШДД «Верность Родине».

14 июня. Переизбран в Совет национальностей Верховного Совета CCCР от г. Горького.

25 февраля – 9 июня. Лечится во второй городской больнице г. Кургана у доктора Г.А. Илизарова.

8 октября. А.И. Солженицыну присуждена Нобелевская премию по литературе «за нравственную силу, почерпнутую в традиции великой русской литературы».

10 ноября (дата публикации). ТАСС сообщает, что на объявленном МВД СССР и правлением СП СССР Всесоюзном конкурсе на лучшее литературно-художественное и музыкальное произведение о работниках органов внутренних дел высшую оценку получили «Марш советской милиции» ШДД и «Песня о милицейской присяге» В. Мурадели (посмертно). Авторы отмечены первой премией и дипломами лауреатов.

10 ноября. На концерте в Колонном зале Дома союзов, посвященном Дню советской милиции, впервые прозвучал «Марш советской милиции».

26 ноября (дата публикации). Председатель жюри конкурса заместитель министра внутренних дел СССР генерал-лейтенант юстиции Б.А. Викторов вручает ШДД диплом за создание «Марша советской милиции». В штаб-квартире МВД лауреата поздравили член ЦК КПСС, министр внутренних дел СССР Н.А. Щелоков и члены коллегии министерства. Композитор выступил с ответным словом.

16 декабря. Представители трудящихся Москвы, деятели культуры и искусства собрались в Большом театре СССР на торжественный вечер, посвященный 200-летию со дня рождения Бетховена. В правительственной ложе присутствовали Брежнев, Кириленко, Косыгин, Подгорный, Суслов и др. Вечер открыл председатель юбилейного комитета ШДД. В «Правде» опубликована его статья «Завещано векам. К 200-летию со дня рождения Людвига ван Бетховена».

1971

Февраль. М. Ростропович пишет письмо «ультимативного характера» директору Большого театра, в котором содержится «требование немедленной и внеплановой постановки в ГАБТе оперы Д. Шостаковича „Катерина Измайлова“ с Г. Вишневской в главной роли и при участии его (М. Ростроповича) как дирижера». (из меморандума В.Ф. Шауро от 11апреля 1974 г.).

4 марта. ШДД обращается к Фурцевой с просьбой о поездке в США для медицинской консультации.

5 марта. На XXI Ленинградской областной партийной конференции ШДД избран делегатом XXIV съезда КПСС.

30 марта – 9 апреля. XXIV съезд КПСС.

1 апреля. Фурцева обращается в ЦК КПСС по вопросу о приглашении в СССР американских врачей для консультации ШДД.

12 апреля. ШДД пишет благодарственное письмо Фурцевой.

10—17 мая. Пленум правления СК СССР с повесткой дня «XXIV съезд КПСС и задачи композиторских организаций». ШДД участвует в работе пленума, избран в его президиум.

4 июня. Переизбран на пост председателя Центрального правления Советско-австрийского общества.

3—27 июня. На лечении в Кургане в клинике Г.А. Илизарова.

30 июня. Пишет письмо Л.И. Брежневу с просьбой наградить Г.А. Илизарова высокой правительственной наградой.

11 июля. Пишет благодарственное письмо Микояну с связи с награждением композитора орденом Октябрьской революции.

17 сентября. У ШДД установлен второй инфаркт.

17 сентября – 16 ноября. На лечении в Центральной клинической больнице (ЦКБ, «Кремлевке»).

1—10 октября. Москва. Ассамблея и конгресс Международного музыкального совета. К открытию конгресса ШДД пишет симфонию № 15.

18 ноября – конец декабря. На реабилитации в кремлевском санатории «Барвиха».

1972

6 января. Москва. БЗК. Торжественное заседание, посвященное 100-летию со дня рождения Скрябина. ТАСС сообщает, что «Родион Щедрин зачитал „Слово о Скрябине“ ШДД – председателя юбилейной комиссии по празднованию столетия».

8 января. Москва. БЗК. Премьера Пятнадцатой симфонии в исполнении Большого симфонического оркестра Всесоюзного радио и телевидения под управлением лауреата Всесоюзного конкурса дирижеров Максима Шостаковича. ТАСС сообщает: «Слушатели тепло приветствовали присутствовавшего на исполнении автора симфонии».

1 февраля. Фурцева – ЦК КПСС о получении ШДД датской премии имени Леони Соннинг и передаче ее в Фонд мира).

16 марта. Фурцева – ЦК КПСС о разрешении ШДД принять почетную степень доктора музыки Дублинского университета (на самом деле – колледжа имени Святой Троицы.

23 марта (не позднее). Фурцева – ЦК КПСС о проведении в ноябре фестиваля советской музыки в Великобритании.

19 апреля. Указ Президиума Верховного совета Азербайджанской ССР «О присвоении композитору Шостаковичу Д.Д. почетного звания народного артиста Азербайджанской ССР» «за большие заслуги в подготовке композиторов и активное участие в развитии азербайджанского музыкального искусства».

29 апреля. Фурцева – ЦК КПСС о поездке ШДД в ГДР.

12 мая – 14 июня. Командировка в ГДР и в Западный Берлин.

17 мая (не позднее). Член Политбюро ЦК СЕПГ, председатель Государственного совета ГДР Вальтер Ульбрихт вручает композитору золотой орден «Большая звезда Дружбы Народов».

1 июня. Западный Берлин. Присутствует на исполнении Пятнадцатой симфонии Госоркестром СССР (дирижер Е. Светланов).

4 июля (не ранее). Издательство «Советский композитор» – Совету Министров СССР по поводу издания собраний сочинений Шостаковича и Хачатуряна.

6 июля. Дублин. ШДД вручен диплом почетного доктора музыки Тринити-колледжа.

2—5 октября. Командировка в Баку на Декаду литературы и искусства РСФСР.

11—27 ноября. Командировка в Великобританию. Участвует в фестивале советской музыки.

29 ноября. Москва. Большой Кремлевский дворец. Объединенный пленум творческих союзов СССР, посвященный 50-летию образования СССР. В его работе участвуют члены Политбюро ЦК и секретари ЦК Кириленко, Кулаков и Суслов, кандидаты в члены и секретари ЦК Демичев и Пономарев. От имени советских музыкантов слово предоставлено ШДД.

30 декабря. Празднование 50-летия СССР.

1973

18—27 февраля. Командировка в ГДР.

4 мая – 27 июня. Поездка в Данию и США.

3 cентября. В «Правде» опубликовано коллективное письмо композиторов об «отношении к поведению академика Сахарова» («Позорит звание гражданина»). ШДД в числе подписавших.

20 сентября. ШДД вручена почетная грамота и медаль Советского фонда мира.

3 октября. Председатель АПН И. Удальцов – ЦК КПСС о съемке британской телерадиовещательной корпорацией Би-би-си документального фильма «Композитор Д. Шостакович».

13—16 ноября. Третий съезд композиторов РСФСР. Г.В. Свиридов забаллотирован при выборах на пост первого секретаря правления СК РСФСР. ШДД избран в правление и его секретариат.

1974

25 февраля. Опубликовано интервью «Правде» «СССР – Австрия: добрососедство, сотрудничество. К 50-летию установления дипломатических отношений».

2—8 апреля. Пятый Всесоюзный съезд советских композиторов. Выступает с речью при открытии съезда. Переизбран членом правления и секретарем правления.

16 июня. Избран депутатом Совета национальностей ВС СССР девятого созыва по Ядринскому избирательному округу Чувашской АССР.

24 июня. Министерство культуры РСФСР сообщает о выдвижении ШДД на звание лауреата Государственной премии РСФСР имени М.И. Глинки.

28 июня. Концерт в Большом театре в честь президента США Р. Никсона открывается «Праздничной увертюрой» ШДД.

15 августа. Фурцева – ЦК КПСС об улучшении жилищных условий ШДД.

7 сентября. Новороссийск. В докладе на торжественной церемонии вручения городу золотой медали Героя Советского Союза Л.И. Брежнев вспоминает «Новороссийские куранты» ШДД.

16 сентября. ШДД и др. просят Косыгина передать Всесоюзной студии грамзаписи «Мелодия» здания московской школы № 135 (Б. Гнездниковский пер., 4).

24 декабря (дата публикации). ШДД удостоен Государственной премии РСФСР в области музыкального искусства (премии имени М.И. Глинки) за 14-й струнный квартет и хоровой цикл «Верность».

26—29 декабря. Киев. ШДД и руководство КП Украины и Украинской ССР присутствуют на премьере оперы «Катерина Измайлова», поставленной на сцене Киевского академического театра оперы и балета УССР имени Т.Г. Шевченко.

1975

17 марта. Ленинград. Присутствует в Малом театре оперы и балета на премьере оперы «Мадонна и солдат» М.С. Вайнберга.

21 марта. Прошение Т.Н. Хренникова А.Н. Косыгину о предоставлении новой квартиры для Д.Д. Шостаковича.

4 апреля (дата публикации). В «Правде» опубликована рецензия ШДД на оперу Вайнберга.

9 мая. Празднование тридцатилетия Победы.

9 августа. Кончина.

11 августа. Свидетельство о смерти гражданина Шостаковича Д.Д.

12 августа. Опубликован некролог, подписанный руководителями КПСС и Советского государства. Шостакович назван в нем «великим композитором нашего времени».

12 августа. Редколлегия газеты «Советская культура» предполагает опубликовать специальную полосу под названием «Великий композитор нашего времени».

14 августа. Большой зал консерватории. Панихида и прощание с композитором. Похороны на Новодевичьем кладбище в Москве. В 15 час. 25 мин. гроб опускается в могилу.

20 августа. Рим. В органе КП Италии газете «Унита» опубликована статья московского корреспондента газеты Карло Бенедетти, в которой сообщается, что «композитор писал книгу воспоминаний».

23 сентября. П.Н. Демичев – ЦК КПСС об увековечении памяти ШДД.

19 ноября. В.Ф.Шауро – ЦК КПСС об увековечении памяти ШДД.

25 ноября. Постановление Секретариата ЦК КПСС № 194/14с об увековечении памяти Д.Д. Шостаковича.

2 декабря. Постановление Совета Министров СССР № 977 об увековечении памяти Д.Д. Шостаковича.

1976

15 марта. Постановление Комиссии по установлению персональных пенсий при Совете Министров СССР № 6/170 об установлении персональной пенсии союзного значения И.И. Шостакович.

1991, июнь. Реабилитация Михаила Владимировича Квадри.

Д. Шостакович о времени и о себе. 1926–1975 / Сост. М. Яковлев, ред. Г. Прибегина. М.: Советский композитор, 1980.

Д. Шостакович в письмах и документах / Ред. – сост. И.А. Бобыкина. М.: Государственный центральный музей музыкальной культуры имени М.И. Глинки; РИФ «Антиква», 2000.

Шостакович Д.Д. Письма И.И. Соллертинскому. Публ. и подгот. илл. Д.И. Соллертинского. СПб.: Композитор, 2006.

Письма Дмитрия Дмитриевича Шостаковича Борису Тищенко. С комментариями и воспоминаниями адресата. СПб.: Композитор, 1997.

Письма к другу. Дмитрий Шостакович – Исааку Гликману / Сост. и комм. И.Д. Гликмана. М.: Издательство DSCH.; СПб.: Композитор, 1993.

Летопись жизни и творчества Шостаковича в 5 томах. Том 1 (1903–1930). М.: Издательство DSCH, 2016.

Летопись жизни и творчества Шостаковича в 10 томах. Том 2 (1931–1935). М.: Издательство DSCH, 2023.

Ардов Михаил (составитель). Великая душа. Воспоминания о Дмитрии Шостаковиче. М.: Б.С.Г. – ПРЕСС, 2008.

Белоненко Александр (составитель, автор предисловия и комментария). Георгий Свиридов. Музыка как судьба. 2-е изд., дораб. и доп. М.: Молодая гвардия, 2017.

Белоненко Александр. Мечислав Вайнберг и Георгий Свиридов: переплетение судеб. СПб.: Композитор, 2023.

Богданов-Березовский В.М. Встречи. М.: Искусство, 1967.

Богданова А. Оперы и балеты Шостаковича. М.: Советский композитор, 1979.

Богданова А. Музыка и власть (постсталинский период). М.: Наследие, 1995.

Брагинский Дмитрий. Шостакович и футбол: территория свободы. М.: Издательство DSCH, 2018.

Власова Е.С. 1948 год в советской музыке. Документированное исследование. М.: Издательский дом «Классика-XXI», 2010.

Власова Е.С. (публикация, текстологическая подготовка и научное комментирование). Б.В.Асафьев – Н.Я.Мясковский. Переписка. 1906–1945 годы. М.: Композитор, 2020.

Войтиков Сергей. Екатерина Фурцева. Женщина во власти. Серия Страницы советской и российской истории. М.: Вече, 2023.

Волков С. Шостакович и Сталин. Художник и царь. М.: ЭКСМО, 2004.

Вульфов А.Б. (составление и комментарии). Георгий Свиридов в воспоминаниях современников. М.: Молодая гвардия, 2006.

Гвиздалянка Данута. Мечислав Вайнберг – композитор трех миров / Пер. с польск. Алексея Давтяна. СПб.: Композитор, 2021.

Городинский В.М. Музыка духовной нищеты. М.: Музгиз, 1950.

Дворниченко Оксана. Дмитрий Шостакович. Путешествие. М.: Текст, 2006.

Дворниченко Оксана. Москва. Кремль. Шостаковичу. М.: Текст, 2011.

Д. Шостакович. Статьи и материалы / Сост. и ред. Г.М. Шнеерсона. М.: Советский композитор, 1976.

Д.Д. Шостаковичу посвящается. К 100-летию со дня рождения композитора // Московская государственная консерватория им. П.И. Чайковского. Кафедра истории русской музыки. Автор проекта Е.Б. Долинская. М.: Композитор, 2007.

Д.Д. Шостакович. Сборник статей к 90-летию со дня рождения / Сост. Л. Ковнацкая. СПб.: Композитор, 1996.

Акопян Л.О. (составитель). Д.Д. Шостакович: Pro et Contra. Д.Д. Шостакович в оценках современников, композиторов, публицистов, исследователей, писаталей. Антология. СПб.: Издательство Русской христианской гуманитарной академии, 2016.

Деятели русского искусства и М.Б. Храпченко. Председатель Всесоюзного комитета по делам искусств. Апрель 1939 – январь 1948. Свод писем / Издание подготовил В.В. Перхин. М.: Наука, 2007.

Дмитрий Шостакович. Исследования и материалы. Вып. 1–4. М.: Архив Д.Д. Шостаковича; Издательство DSCH, 2005–2012.

Евтушенко Евгений. «Я пришел к тебе, Бабий Яр». История самой знаменитой симфонии ХХ века. М.: Текст, 2012.

Избранные сценарии советского кино. Т. 1–6. М.: Госкиноиздат, 1949–1950.

Корн Рита. Друзья мои. М.: Советский писатель, 1986.

Кравец Нелли (составление, предисловие). Рядом с великими. Атовмян и его время. М.: ГИТИС, 2012.

Ламм О.П. Страницы творческой биографии Мясковского. М.: Советский композитор, 1989.

Л.В. Николаев. Статьи и воспоминания современников. Письма. К 100-летию со дня рождения. Л.: Советский композитор, 1979.

Левит С.И. Советская музыка в борьбе за мир. М.: Издательство Академии наук СССР, 1957.

Л.Н. Оборин. Статьи. Воспоминания. К семидесятилетию со дня рождения // Сост. и общ. ред. М.Г. Соколова. М.: Музыка, 1977.

Мейер Кшиштоф. Шостакович. Жизнь. Творчество. Время; Пер. Е. Гуляевой. СПб.: Композитор; М.: DSCH. 1998.

Монсенжон Бруно. Маэстро-чародей. Беседы с Геннадием Рождественским. М.: Московская государственная консерватория имени П.И. Чайковского, 2020.

Мравинский Евгений. Записки на память. Дневники. 1918–1987. СПб.: Искусство – СПб, 2004.

Мурадели В.И. Воспоминания и статьи. М.: Советский композитор, 1983.

Невежин Владимир. Застолья Иосифа Сталина. Кн. 3. М.: АИРО XXI.

Огрызко Вячеслав. Михаил Суслов. У руля идеологии. М.: Вече, 2024. Серия: «Страницы советской и российской истории».

С.А. Самосуд. Статьи. Воспоминания. Письма // Ленинградский институт театра, музыки и кинематографии / Сост. О.Л. Данскер. М.: Советский композитор, 1984.

Cеребрякова Галина. Д.Д. Шостакович // О других и о себе. Из поколения в поколение. Незайтейливый узор // Собрание сочинений в шести томах. Т. 6. М.: Художественная литература, 1980.

Тихон Николаевич Хренников. К 100-летию со дня рождения. Статьи и воспоминания / Сост. А.И. Кокарев. М.: Композитор, 2013.

Уилсон Элизабет. Жизнь Шостаковича, рассказанная современниками / Пер. с англ. Ольги Манулкиной. СПб.: Композитор, 2006.

Хачатурян А.И. Письма / Сост. Г.А.Арутюнян и др. М.: Композитор, 2005.

Хентова Софья. Жизнь Шостаковича в иллюстрации и слове. М.: Макцентр, 1999.

Хентова С.М. В мире Шостаковича. Запись бесед с Д.Д. Шостаковичем / Запись бесед о композиторе, составление и комментарии С.М.Хентовой. М.: Композитор, 1996.

Хентова С.М. Молодые годы Шостаковича. Книга 2. Л.: Ленинградское отделение «Советский композитор», 1980.

Хентова С.М. Шостакович. Жизнь и творчество. В 2 книгах. Л.: Ленинградское отделение «Советский композитор», 1985–1986.

Хентова С.М. Д.Д. Шостакович в годы Великой Отечественной войны. Л.: Ленинградское отделение издательства «Музыка», 1979.

Хентова С.М. Шостакович в Москве. М.: Московский рабочий, 1986.

Хентова С.М. Шостакович в Петрограде-Ленинграде. Л.: Лениздат, 1979.

Цыганов Дмитрий. Сталинская премия по литературе. Культурная политика и эстетический канон сталинизма. М.: Новое литературное обозрение, 2023.

Шагинян Мариэтта. О Шостаковиче. М.: Музыка, 1979.

Шапорина Л.В. Дневник. М.: Новое литературное обозрение, 2017.

Шварц Бетти. Шостакович – каким запомнился. СПб.: Композитор, 2006.

Шебалина Алиса. Из истории одной дружбы / Ред., вст. ст. и комм. Мария Карачевская. М.: Дмитрий Шостакович, 2021.

Шостаковичи М. и Г. Наш отец DSch. М., 2003.

Шостакович в Ленинградской консерватории. 1919–1930. В 3 томах / Автор проекта и сост. Людмила Ковнацкая. СПб.: Композитор, 2013.

Шостакович. Между мгновением и вечностью. Документы. Материалы. Статьи // Российский институт истории искусств. Санкт-Петербургская государственная консерватория им. Н.А. Римского-Корсакова / Ред. – сост. Л.Г. Ковнацкая. СПб.: Композитор, 2000.

Шостакович – Urtext / Ред. – сост. М.П. Рахманова. М.: Государственный центральный музей музыкальной культуры имени М.И.Глинки; Дека-ВС, 2006.

Щедрин Р.К. Автобиографические записи. М.: АСТ; Новости, 2008.

Завадовская Ольга. Беседы с Исааком Шварцом. 1994–2005. М.: Прогресс-Традиция, 2012.

Яковлев М. (редактор-составитель). Гордость советской музыки. Музыканты – Герои Социалистического Труда и лауреаты Ленинской премии. М.: Советский композитор, 1987.

Ярустовский Б.М. Избранное / Сост. Е.Б. Долинская. М.: Музыка, 1989.

Anderson, Matthew Tobin. «Symphony for the City of the Dead: Dmitri Shostakovich and the Siege of Leningrad» Somerville: Candlewick Press. 2017.

Brown, Malcolm Hamrick. A Shostakovich casebook. Bloomington and Indianapolis: Indiana University Press. 2004.

Fay, Laurel E. «Shostakovic. A life». Oxford, New York: Oxford University Press. 2000.

Fay, Laurel E. «Shostakovich and his world». Princeton and Oxford: Princeton University Press, 2004.

Frolova-Walker, Marina. «Stalin's Music Prize. Soviet culture and politics». New Haven and London: Yale University Press. 2016.

Ho, Alan B and Dmitry Feofanov. «The Shostakovich Wars». (First posted August 31, 2011. Last revised October 16, 2014).

Ho, Allan Benedict and Dmitry Feofanov. «Shostakovich reconsidered». London: Toccata Press. 1998.

Morrison, Simon. «The People’s Artist. Prokofiev Soviet Years». Oxford, New York: Oxford University Press. 2009.

Seroff, Victor Ilyich, in collaboration with Nadejda Galli-Shohat, aunt of the composer. «Dmitri Shostakovich. The life and Background of a Soviet Composer». New York: Alfred A. Knoff. 1947. Third printing.

«Testimony. The memoirs of Dmitri Shostakovich as related to and edited by Solomon Volkov». Translated from the Russian by Antonina W. Bouis. New York: Harper and Row, Publishers. 1979.

Walker-Frolova, Marina and Jonathan Walker. «Music and Soviet Power. 1917–1932».

Woodbridge: The Boydell Press. 2012.

Артизов А.Н., Наумов О.В. (составители). Власть и художественная интеллигенция. Документы ЦК РКП(б) – ВКП(б), ВЧК-ОГПУ-НКВД о культурной политике. 1917–1953 гг. М.: Международный фонд «Демократия», 1999.

Афанасьева Е.С. и др. Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1958. Документы. М.: РОССПЭН, 2001. Серия «Культура и власть от Сталина до Горбачева. Документы».

Афанасьева Е.С. и др. Идеологические комиссии ЦК КПСС. 1958–1964. Документы. М.: РОССПЭН, 1998. Серия «Культура и власть от Сталина до Горбачева. Документы».

Бабиченко Д.Л. (сост.). Литературный фронт. История политической цензуры. 1932–1946 гг. Сборник документов. М.: Энциклопедия российских деревень, 1994; Его же. Счастье литературы. М.: РОССПЭН, 1997.

Максименков Л. (составитель). Музыка вместо сумбура. Композиторы и музыканты в Стране Советов. 1917–1991. М.: Международный фонд «Демократия», 2013.

Cанкт-Петербургская консерватория. Дореволюционное фото

И.В. Сталин у служебного входа в Большой театр. 1920 е гг. РГАСПИ

Афиша кинофильма «Великий гражданин». 1938 г. Музыка Д.Д. Шостаковича

Квартет Шостаковича. 1939 г. Из коллекции автора

Грамота о присвоении звания заслуженного деятеля искусств РСФСР. 1942 г. ГАРФ

Из программы ансамбля песни и пляски НКВД. 1943 г. ГАРФ

Дирижер С.А. Самосуд, Д.Д. Шостакович и председатель Комитета по делам искусств М.Б. Храпченко. Куйбышев. 1942 г.

Личный листок по учету кадров. Д.Д. Шостакович. 1947 г. ГАРФ

А. Денисов Молотову о командировке Шостаковича в США. 1949 г.

Вручение диплома первой степени Ван Клиберну на конкурсе им. Чайковского. 1958 г.

Т.Н. Хренников. Из кинохроники. 1956 г.

Кадр из кинофильма «Падение Берлина». 1949 г. Музыка Д.Д. Шостаковича

Письмо Д.Д. Шостаковича И.В.Сталину. 17 марта 1949 г. РГАСПИ

Вальтер и Лотта Ульбрихт и Д.Д. Шостакович. Баховские торжества. Лейпциг. 1950 г. Deutsche Fotothek

Последнее публичное выступление Сталина. За ним Г.М.Маленков, Л.П. Берия и Н.А. Булганин. XIX съезд КПСС. 1952 г.

Рукопись статьи «Учитель, друг». Март 1953 г. РГАЛИ

Празднование 50-летия со дня рождения. Из кинохроники. 1956 г.

Постановление ЦК КПСС о персональном окладе Д.Д. Шостаковичу. 1960 г. РГАСПИ

Документ ФБР о предстоящей поездке Шостаковича в США. Архив ФБР Министерства юстиции США. 1959 г.

Шостакович – Хрущеву. Приглашение на концерт. 17 ноября 1962 г. РГАНИ

Д.Д. Шостакович, Д.Б. Кабалевский и Ю.А. Гагарин на сессии Верховного Совета СССР. 1966 г.

Четвертый Всесоюзный съезд композиторов. В.И. Мурадели, Г.В. Свиридов, Д.Д. Шостакович. 1968 г.

Д.Д. Шостакович во время пресс-конференции в США. 1973 г.

Меморандум ФБР о поездке Шостаковича в США. 1973 г.

Пресс-конференция во время визита в США. 1973 г.

Д.Д. Шостакович в зале заседаний Большого Кремлевского дворца. 1970-е гг.

Документ о внесении изменений в номенклатурные учетные данные. 1980 г. РГАНИ

Малая Советская энциклопедия. Том десятый. М.: Государственное словарно-энциклопедическое издательство «Советская энциклопедия»; ОГИЗ РСФСР. 1932. С. 87.

Большая Советская энциклопедия / Под общ. ред. В.В. Куйбышева, Н.И. Бухарина и др. Том 62. М.: Государственное словарно-энциклопедическое издательство «Советская энциклопедия»; ОГИЗ РСФСР, 1933. С. 599–600.

Малая Советская энциклопедия. Том 11. М.: Государственный научный институт «Советская эциклопедия», 1947. С. 802–803.

«Советские композиторы лауреаты Сталинских премий» / Серия «Деятели советского музыкального искусства. Биографические материалы». Л.: Государственное музыкальное издательство / Авт. – сост. В.М. Богданов-Березовский, Е.Ф. Никитина. C. 339.

Большая Советская энциклопедия. Том. 48. 2-е изд. М., 1957. С. 149–150.

 Энциклопедический музыкальный словарь / Отв. ред. Г.В. Келдыш; сост. Б.С. Штейнпресс и И.М. Ямпольский. М.: Государственное научное издательство «Большая Советская энциклопедия». 1959. С. 307–308.

Протокол № Б-102/1 г. РГАНИ. Ф. 13. Оп.1. Д. 405. Л. 15.

Большая Советская энциклопедия. Том 29. 3-е изд. М.: Советская энциклопедия, 1978. С. 457–458.

Власова Ксения. Дача Шостаковича в Иркутске: история талантливой семьи и новых владельцев // https://ircity.ru/articles/62248/. Дата обращения: 12.04.2024.

Даль Вл. Толковый словарь живого великорусского языка. М.: Русский язык, 1981. Т. 1. С. 390.

С 1847 г. потомственные граждане и личные дворяне записывались в одну и ту же, 5-ю часть городской обывательской книги и их имена публиковались в «Санкт-Петербургских Сенатских ведомостях». Документы о почётных гражданах хранятся в Петербурге в Российском государственном историческом архиве (РГИА): фонд 1343 (описи 39–41, 44, 47, 48, 53), фонд 1405 (Минюст) и фонд 1826 (об усыновлении).

РГАЛИ. Ф. 2642. Оп. 1. Д. 219. Л. 19.

У раннего Владимира Высоцкого есть песня, которая так и называется – «Бодайбо»: «Ты уехала на короткий срок,/ Снова свидеться нам – не дай бог,/ А меня – в товарный, и на восток,/ И на прииски в Бодайбо./ Не заплачешь ты и не станешь ждать,/ Навещать не станешь родных,/ Ну а мне – плевать:/я здесь добывать/ Буду золото для страны […]».

 Seroff, Victor Ilyich, in collaborations with Nadejda Galli-Shohat, aunt of the composer. «Dmitri Shostakovich. The life and Background of a Soviet Composer». New York: Alfred A. Knoff. 1947. Third printing. P. 19.

Seroff. P. 30.

Seroff. P. 37.

Лосский Б.Н. Наша семья в пору лихолетья. 1914–1922 годы // Минувшее. Исторический альмaнах. Т. 11. М. – СПб.: Atheneum Феникс, 1992. С. 149–150.

Seroff. P. 64–65, 69.

Хентова С.М.. «Шостакович в Петрограде-Ленинграде». Л.: Лениздат. 1981. С. 14.

Автобиография члена РКП(б), активного работника Замоскворецкого района Кострикина от 20 декабря 1923 г.

Хентова С.М. «Шостакович в Петрограде-Ленинграде». Л.: Лениздат. 1981. С.14—15

Биографическая хроника. Т. 4. (1917 март – октябрь). М.: Политиздат. С. 55–56.

Seroff. Р. 8.

Биографическая хроника. Т. 6. М.: Политиздат, 1975. С. 22.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 112. Д. 11. Л. 19.

РГАСПИ. Ф. 142. Оп. 1. Д. 498. Л. 9.

РГАСПИ. Ф. 142. Оп. 1. Д. 498. Л. 10–10 об.

Артизов А. Власть и художественная интеллигенция. С. 22.

 «Прошу обратить внимание на выдающийся талант». Документы ГАРФ о Д.Д. Шостаковиче. 1921 г. Отечественные архивы. Публикация Н. Зелова. № 6/2006. С. 98. ГАРФ. Ф. А-2306. Оп.1. Д. 604. Л. 33.

Отечественные архивы. № 6/1996. С. 99—100. Там же. Л. 34–35.

Зелов Н. Письма о Шостаковиче и Шостаковича // Д.Д. Шостаковичу посвящается / Ред. – сост. Е.Б. Долинская. М.: Композитор, 2007. С. 69–72.

РГАЛИ. Ф. 2380. Оп. 3. Д. 44. Л. 2.

Летопись жизни и творчества Шостаковича. М.: Издательство DSCH, 2016. Том. 1. С. 83, 84. (Далее: Летопись. Т. 1.) Владимир Константинович Солдатов (1875–1941) – ихтиолог и зоолог. Родился в Верхоленске Иркутской губернии. В 1886–1896 гг. учился в Иркутской губернской гимназии. Затем уехал в Петербург. Студент физико-математического факультета Петербургского университета. В 1919–1930 гг. профессор, преподаватель рыбохозяйственного факультета Московской сельскохозяйственной академии имени К.А. Тимирязева.

РГАЛИ. Ф. 2380. Оп. 3. Д. 44. Л. 7, 11, 15 об.

Seroff. Р. 108–109.

ГАРФ. Ф. А-1565. Оп. 18. Д. 3. Л. 6.

ГАРФ. Ф. А-1565. Оп. 18. Д. 23. Л. 24, 26, 32.

ГАРФ. Ф. А-298. Оп. 1. Д. 127. Л. 157, 160 об, 115–116, 108, 178, 190, 233.

Суворова К.Н. (публикация). «Мне исполнилось восемнадцать лет…» (Письма Д.Д. Шостаковича к Л.Н. Оборину) // Сборник материалов Центрального государственного архива литературы и искусства СССР. «Встречи с прошлым». Выпуск пятый. М.: Советская Россия, 1984. С. 239. Далее: Встречи с прошлым.

РГАЛИ. Ф. 2754. Оп. 1. Д. 96. Л. 10–10 об.

Летопись. Т. 1. С. 146–149.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 422. Л. 7.

Летопись. С. 149.

ГАРФ. Ф.А-1565. Оп. 9. Д. 44. Л. 125.

Летопись. С. 155–156.

Шостакович в письмах и документах. М.: Государственный центральный музей музыкальной культуры имени М.И. Глинки, 2000. С. 16.

РГАЛИ. Ф. 2380. Оп. 3. Д. 44. Л. 2.

Записка на осьмушке из чековой книжки Соединенного банка. Правление Москва. Текущий счет № чека 0504334. Без даты. РГАЛИ. Ф. 2380. Оп. 3. Д. 44. Л. 2.

РГВА. Ф. 37605. Оп. 2. Л. 24, 28, 71.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 412. Л. 42; П81/23 Опросом. Л. 3.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 470. Л. 49.

Там же. Д. 474. Л. 36.

Встречи с прошлым. Вып. 5. С. 247 // Летопись. Т. 1. С. 186 // РГАЛИ. Ф. 2754. Оп. 1. Д. 97. Л. 7.

РГАЛИ. Ф. 2754. Оп. 1. Д. 97. Л. 7 об – 8.

Встречи с прошлым. Вып. 5. С. 247.

РГАЛИ. Ф. 2754. Оп. 1. Д. 97. Л. 8 об.

РГАЛИ. Ф. 2754. Оп. 1. Д. 28. Л. 17.

http://www.tyurma.com/kak-pervokhod-razvel-nasedku.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 616.

РГАЛИ. Ф. 2754. Оп. 1. Д. 97. Л. 27 об.

Шостакович Д.Д. Как мне его не хватает // Маршал Тухачевский. Воспоминания друзей и соратников. М.: Военное издательство Министерства обороны СССР, 1963. С. 158.

Яворский Б. Указ. соч. Т. 1. C. 367–368.

Правда. 24 декабря 1926. С. 6.

ГАРФ. Ф. 5283. Оп. 1а. Д. 86. Л. 13.

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 22. Д. 70. Л. 16.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 171. Д. 377. Л. 69.

Хаустов В.Н. и др. (составители). Лубянка, Сталин и ВЧК-ГПУ-ОГПУ-НКВД. Январь 1922 – декабрь 1936. Документы. М.: Международный фонд «Демократия»; Материк, 2003. С. 177.

Дмитрий Шостакович в письмах и документах. С. 109.

Летопись. С. 284.

Летопись. С. 322.

Музыка вместо сумбура. С. 206.

Делегация писателей у предсовнаркома т. В.М. Молотова // Литературная газета. 2 ноября 1931. С. 1.

Доклад тов. Кагановича. XVI съезд Всесоюзной коммунистической партии (б). Стенографический отчет. М.: Государственное издательство, 1930. С. 75.

Доклад тов. Кагановича. XVI съезд Всесоюзной коммунистической партии (б). Стенографический отчет. М.: Государственное издательство, 1930. С. 279.

Шостакович Д.Д. Письма И.И. Соллертинскому. Публикация и подготовка иллюстраций Д.И. Соллертинского. СПб.: Композитор, 2006. С. 64.

РГАЛИ. Ф. 2040. Оп. 1. Д. 65. Л. 30.

Мих. Ц. Ошибки и достижения «фэксов». За деловую и принципиальную критику // Литературная газета. 27 октября 1931. С. 4.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 114. Д. 293. Л. 116–125.

Летопись. С. 489.

Из истории одной дружбы. С. 43–44.

Всесоюзный съезд ВАПМ // Советское искусство. 15 февраля 1932. С. 2.

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 35. Д. 32. Л. 17.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 936. Л. 86.

Советское искусство. 15 февраля 1932. С. 1.

Под документом стоят подписи начальника СПО ОГПУ Г.А. Молчанова, начальника 4-го отделения СПО ОГПУ М.А. Герасимовой и пом. секретаря СПО В.А. Весновского. Разослано по 52 адресам. В том числе 23 экземпляра начальникам 4-го отделения СПО полномочных представительств ОГПУ. «Совершенно секретно»: Лубянка – Сталину о положении в стране (1922–1934 гг.). Том 10 (1932–1934 гг.), часть 1. С. 368.

«Совершенно секретно»: Лубянка – Сталину о положении в стране (1922–1934 гг.). Том 10 (1932–1934 гг.), часть 1.. С. 386–397. № 146. Не ранее мая 1932 г. СПО о к/р настроениях интеллигенции.

Музыка вместо сумбура. С. 101–103.

Советское искусство. 27 июня 1932. С. 1.

РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 447. Л. 40.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 946. Л. 83.

Шостакович в дневниках М.О. Штейнберга. Публ. и комм. О.Л. Данскер // Шостакович между мгновением и вечностью. Документы, материалы, статьи / Ред. – сост. Л.Г. Ковнацкая. СПб.: Композитор, 2000. С. 110.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 2761. Л. 175. Постановление см. там же, л. 262–263.

Кремлевский кинотеатр. С. 185.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 2761. Л. 115.

Культурная жизнь. С. 309.

Торжественный спектакль в Большом театре // Советское искусство. 27 октября 1932. С. 3.

РГАЛИ. Ф. 2040. Оп. 1. Д. 65. Л. 11 об.

test.shostakovich.ru›ru/life/1932/

Письма Соллертинскому. С. 128.

РГАСПИ. Протокол № П/118//27/7. Ф. 17. Оп. 163. Д. 959. Л. 40.

Шебалин В. Мир новых чувств // Советское искусство. 14 января 1934. С. 1. Частично опубликовано: Летопись. Т. 2. С. 204.

Машинописный подлинник на папиросной бумаге. Подпись – автограф. Орфография сохранена. ЦГАЛИ СПб. Ф. 283. Оп. 2. Д. 3013. Л. 73.

Альбом «За душевное слово» из коллекции художников Кукрыниксов.

22 июля 1945 г. приказом войскам Ленинградского фронта «за выполнение заданий в деле культурного и художественного обслуживания действующих частей фронта» Н.Я. Янет в составе большой группы деятелей искусства будет награжден сугубо военным и чекистским орденом Красной Звезды. См. сайт «Память народа».

Беломорско-Балтийский канал имени Сталина. История строительства. 1931–1934. М.: ОГИЗ; Государственное издательство «История фабрик и заводов».

Летопись. Т. 2. С. 204–205.

Канал двух морей // Вечерняя красная газета. 21 августа 1933. С. 1.

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 34. Д. 197. Л. 30–36.

Генрих Ягода. Нарком внутренних дел СССР, Генеральный комиссар государственной безопасности. Сборник документов. Казань, 1997.

Вечерняя красная газета. 4 декабря 1933. С. 1.

В Народном комиссариате внутренних дел. «Правда». 20 марта 1935 г. С. 2.

Летопись. Том 2. С. 432–433.

Письма Соллертинскому. С. 155.

Летопись. Т. 2. С. 451–452.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1057. Л. 6, 7.

Кремлевский кинотеатр. 1928–1953. Документы. М.: РОССПЭН, 2005. С. 255–261, 979, 991, 1009, 1018–1019, 1021–1022, 1031–1032.

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 35. Д. 88. Л. 1, 12–13.

Кремлевский кинотеатр. С. 1035–1037.

За несколько дней до «Сумбура вместо музыки» в «Правде» была напечатана восторженная статья М. Горького о другом гулаговском журнале – «На штурм трассы». Председатель ССП СССР писал: «Думаю, что если б кто-нибудь из наших, наиболее толковых критиков написал обзор изданий, печатаемых в лагерях, – это была бы весьма интересная и полезная работа» // Горький М. «От „врагов общества“ – к героям труда». Правда. 26 января 1936. С. 2.

Опубликовано: https://moskva-volga.ru/perekovka/

https://www.svoboda.org/a/2244637.html. Дата обращения: 03.08.2024. Радио «Свобода» в 2020 г. Минюстом РФ признано иноагентом, в 2022 г. добавлено в реестр организаций, нежелательных в РФ.

Решение ПБ ЦК от 7 августа 1936 г. № П42/104. Шифровка № Ш-888. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1117. Л. 120.

ГАРФ. Р-9507. Ф. 19. Д. 358. Л. 24 об.

Трудовая книжка Шостаковича, заполненная 13 января 1939 г.

Записка Керженцева от 25.05.1936 г. «О состоянии музыкального образования в Союзе ССР». РГАСПИ. Ф.17. Оп. 114. Д. 729. Л. 44–55, 59–71.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1147. Л. 142.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 713. Л. 112–124.

Ленинградская правда. 10 июня 1937. С. 4.

Змеиные гнезда выжечь дотла // Ленинградская правда. 12 июня 1937. С. 1.

Ленинградская правда. 14 июня 1937. С. 2.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 447. Л. 145.

Кантор Юлия. Война и мир Михаила Тухачевского. М.: Издательский дом «Огонек»; «Время», 2005. С. 468–469.

Планы фашистов разрушены // Советское искусство. 17 июня 1937. С. 2.

Ленинградская правда. 17 июня 1937. С. 4.

Ленинградская правда. 20 июня 1937. С. 4.

Славентатор Д. «Друзья». О сценарии Н. Тихонова и Л. Арнштама // Ленинградская правда. 24 июня 1937. С. 3.

Ленинградская правда. 3 июля 1937. С. 1.

Максименков Л. Музыка вместо сумбура. С. 174–175.

Музыка вместо сумбура. С. 176.

Круц Л., Энтелис Л., Ашкенази А., Дунаевский И., Кушнарев Х. Шостакович Д. и др. Суровое предупреждение всем врагам. (Резолюция митинга ленинградских композиторов) // Ленинградская правда. 16 марта 1938. С. 4.

РГАЛИ. Ф. 2172. Оп. 2. Д. 43. Л. 154.

Новые работы Д. Шостаковича // Ленинградская правда. 28 августа 1939. С. 4.

См., например: Сталин в песнях народов СССР. М.: Молодая гвардия. 1936 // Стихи и песни народов СССР о Ленине и Сталине. М.—Л.: Издательство детской литературы ЦК ВЛКСМ, 1938; Ленин и Сталин в творчестве народов СССР. М.: Советский писатель, 1938.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1204. Л. 14.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1203. Л. 39.

Правда. 22 января 1939. С. 1.

РГАЛИ. Ф. 962. Оп. 3. Д. 617. Л. 1–7.

Новые работы Д. Шостаковича (беседа с корреспондентом «Ленинградской правды» // Ленинградская правда. 28 августа 1939. С. 4.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 114. Д. 917. Л. 86; Оп. 100. Л/д № 362403.

Ленин В.И. Шаг вперед, два шага назад (1904 г.) // Полн. собр. соч. Т. 8. 5-е изд. С. 362.

ГАРФ. Ф. Р-9506. Оп. 19. Д. 358. Л. 25, 34, 35, 36–37; Д. 501. Л. 17.

Наши кандидаты // За музыкальные кадры. 2 декабря 1939. № 2 // Советское искусство. 5 декабря 1939. С. 4.

Ленинградская правда, 28 ноября 1939. С. 2.

К.Л. Усилим революционную бдительность // За музыкальные кадры. 3 декабря 1939.

Ковнацкая Л.Г. Финская сюита Шостаковича в ленинградском музыкальном контексте: из истории рукописи // Opera musicologica. 4 (34). 2017. С. 19–34.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп.163. Д. 1259. Л. 62.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1292. Л. 59.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1297. Л. 244–288.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1312. Л. 59.

Долидзе Ю. Благородный рыцарь пролетарской революции. К 65-летию со дня рождения В.З. Кецховели // Заря Востока. 14 января 1941. С. 3.

Заря Востока. 8 марта 1941. С. 2.

Заря Востока. 1 марта 1941. С. 3.

Ленинградская правда. 22 июня 1941. С. 1.

При работе с документами послевоенных лет надо иметь в виду то, что в первые годы после окончания Великой Отечественной войны два района города Москвы изменили свои названия. В 1945 году бывший Ростокинский район был переименован в Щербаковский, а в 1948-м бывший Таганский – в Ждановский. Соответственно изменили названия Ростокинский и Таганский районные военные комиссариаты Москвы.

Ленинградская правда. 5 июля 1941. С. 2.

Шостакович Д.Д. Событие огромного исторического значения // Ленинградская правда. 15 июля 1941. С. 1.

Хентова С. Шостакович. Жизнь и творчество. Л.: Советский композитор, 1986. Т. 2. С. 596.

Вечер «Героический Ленинград» // Правда. 11 октября 1941. С. 4.

Бабиченко Д. Литературный фронт. М., 1994. С. 69.

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 56. Д. 5. Л. 138–139, 141–142.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 123. Л. 28.

ГАРФ.Ф. Р-5446. Оп. 43. Д. 1079. Л. 162–163, 165, 167.

ГАРФ. Ф. Р- 5446. Оп. 56. Д. 15. Л. 18, 191.

РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 414. Л. 140.

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 56. Д. 15. Л. 192, 18, 28.

Асафьев. Избранные труды. Т. 5. М.: Академия наук СССР, 1957. С. 149–150.

ГАРФ. Ф. 5283. Оп. 2а. Д. 43. Л. 12, 55, 57–59.

Шостакович Д. Эра творческого труда // Советское искусство. 7 сентября 1945. С. 2.

Кубелик Рафаэль. Здравствуй, жизнь! // Советское искусство. 7 сентября 1945. С. 4.

 Международный музыкальный фестиваль // Советское искусство. 24 мая 1946. С. 4.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 831. Л. 68.

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 48. Д. 2172 Л. 154.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1479. Л. 59.

Атовмян Левон. Из воспоминаний. Публикация Светланы Мержановой // Музыкальная академия. № 4 (1997). С. 77.

Мирский Г.И. Жизнь в трех эпохах. М.: Летний сад, 2001. С. 163.

Машинописный подлинник. Пометы – автографы. Оригинал распоряжений СМ СССР. Номер постановления и дата вписаны от руки Чадаевым (синие чернила). Подпись: «Тепферов». Фраза «композитору – Шестаковичу» в адресах рассылки написана от руки. Зачеркнуто: «Министерство вооруженных сил СССР (т. Хрулеву) – пункт 2, Госавтоинспекции – пункт 3». Фамилия Сталина подчеркнута синими чернилами. Виза Чадаева – автограф чернилами «Я. Чадаев». На обороте: «+ 13 дн.». Помета «д. 47-1». ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 2. Д. 153. Л. 89.

 Так сообщила автору в 2006 г. зав. хранилищем документов ГАРФ С.В. Сомонова.

РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 1472. Л. 133.

ГАРФ. Ф. Р. 5446. Оп. 113. Д.69. Л. 257.

Овчаренко Александр (А. И.) В кругу Леонида Леонова. Из записок 1968—1988-х годов. М.: Московский интеллектуально-деловой клуб, 2002. С. 168. Запись от 8 июля 1980 г.

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 2. Д. 153. Л. 57, 85, 87, 90.

Атовмян Левон. Из воспоминаний. Публикация Светланы Мержановой // Музыкальная академия. № 4 (1997). C. 76–77.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1234. Л. 187.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1288. Л. 117, 124.

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп.70. Д. 21. Л. 9.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1483. Л. 3, 4.

Там же. Л. 145–146.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 831. Л. 70.

Рассмотрен на заседании Бюро Президиума СМ СССР 17 августа 1946 г. Протокол № 33/ XVI. ГАРФ. Ф. Р.-5446. Оп. 113. Д. 39. Л. 308.

ЦГАИПД СПб. Ф. Р-6150. Оп 1. Д. 1. Л. 53, 56.

Облеченные доверием народа // Советское искусство. 20 декабря 1946.

Ленинградская правда. 26 октября 1937. С. 2.

Ленинградская правда. 5 января 1947. С. 3.

Советское искуство. 22 января 1946. С. 3.

Ленинградская правда. 8 января 1947. С. 2.

Ленинградская правда. 10 января 1947. С. 2.

Ленинградская правда. 7 февраля 1947. С. 3.

Ленинградская правда. 11 января 1947. С. 2.

Вечера мастеров искусств – кандидатов в депутаты // Советское искусство. 31 января 1947. С. 1.

Ленинградская правда. 4 февраля 1947.

Ленинградская правда. 13 января 1947 г. С. 2.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 121. Д. 453. Л. 22, 23.

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 54. Д. 32. Л. 91.

Артизов. Указ. соч. С. 611–612.

Шостакович Д. Самый близкий друг // Советское искусство. 7 марта 1953. С. 3.

Союз Советских композиторов // Советское искусство. 10 марта 1953. С. 3.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1487. Л. 38.

Огонек. № 11 (1953 г.). С. 23. Датируется по дате подписания данного номера журнала в печать.

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 8. Д. 29. Л. 69; РГАСПИ. Ф. 629. Оп. 1. Д. 54. Л. 68–69.

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 16. Д. 616. Л. 38–39.

Советская музыка. № 3 (1953 г.). С. 10–11.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 831. Л. 73.

РГАЛИ. Ф. 654. Оп. 1. Д. 453. Л. 39–41.

Правда. 5 марта 1953. С. 1.

ЦГАИПД СПб. Ф. Р-6150. Оп 1. Д. 34. Л. 14–16.

РГАНИ. Ролик № 5823. Ф. 5. Оп. 36. Д. 6. Л. 31.

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 62. Д. 149. Л. 74–77.

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964. Черновые протокольные записи заседаний. С. 211. В повестке дня пленарной части заседания Президиума ЦК письмо из Киева не зафиксировано. Вопрос по существовавшей практике обсуждался «за повесткой» и «без оформления в протоколе». РГАНИ. Ф. 3. Оп. 12. Д. 147. Л. 1–3.

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 14. Д. 109. Л. 11.

Указ. соч. «Президиум ЦК КПСС». С. 235.

Протокол № 5/1958. РГАЛИ. Ф. 2077. Оп. 1. Д. 1465. Л. 239.

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 14. Д. 192. Л. 2–3.

РГАНИ. Ф. 89. Оп. 57. Д. 14. Л. 3.

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 35. Д. 33. Л. 36.

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 30. Д. 281. Л. 12–14; Справочник партийного работника. Вып. II. C. 493–495; Максименков Л. Музыка вместо сумбура. С. 499–500, 502–503.

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 30. Д. 280. Л. 85–87.

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 12. Д. 378. Л. 2, 93—102; Там же. Ф. 3. Оп. 35. Д. 33. Л. 37–39, 40, 45–49; Правда. № 159 от 8 июня 1958. С. 3–5.

ЦГА г. Москвы. Ф. П-1292. Оп. 1. Д. 53. Л. 98—101.

РГАЛИ. Ф. 2329. Оп. 2. Д. 610. Л. 122–155.

Постановление ЦК КПСС от 28 мая 1958 года. Материалы обсуждения. М.: Советский композитор. 1958. С. 20–26.

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 36. Д. 113. Л. 66, 67.

РГАЛИ. Ф. 2077. Оп. 1. Д. 1703. Л. 100.

РГАЛИ. Ф. 2077. Оп. 1. Д. 1706. Л. 49.

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 34. Д. 269. Л. 122.

РГАЛИ. Ф. 2077. Оп. 2. Д. 185. Л. 49, 45, 48.

 РГАНИ. Ф. 3. Оп. 34. Д. 269. Л. 123.

 ТАСС. Концерт советской и американской музыки // Советская культура. 26 марта 1960. С. 2.

Нью-Йорк таймс. 26 марта 1960. С. 14.

РГАНИ. Ролик № 4805. Ф. 5. Оп. 33. Д. 150. Л. 67—120.

РГАНИ. Ф. 4. Оп. 16. Д. 1114. Л. 158.

 Машинописный подлинник. Подпись и дата – автограф. ГАРФ. Ф. Р-9542. Оп. 1. Д. 177. Л. 7.

Протокол № 6/1960. РГАЛИ. Ф. 2077. Оп. 1. Д. 1730. Л. 82.

Там же. Протокол № 7/1960. Л. 86.

РГАЛИ. Ф. 2077. Оп. 1. Д. 1743. Л. 24. Машинописный подлинник. Подпись – автограф. Окончательная сумма оценки дачи в рублях вписана синими чернилами поверх первоначальной. Первоначальную сумму разобрать невозможно.

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 94. Д. 942. Л. 46, 45.

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 113. Д. 37. Л. 61–62.

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 94. Д. 942. Л. 48–49, 49 об., 50.

Протокол № 24/1960. РГАЛИ. Ф. 2077. Оп. 1. Д. 1732. Л. 37.

ГАРФ. Ф. Р-4554. Оп. 95. Д. 975. Л. 14, 14 об.

ЦГА Москвы. Ф. П-1292. Оп. 1. Д. 59. Л. 66.

РГАЛИ. Ф. 2490. Оп. 1. Д. 113. Л. 22–23.

Первый съезд писателей РСФСР открылся 8 декабря 1958 г. в Большом Кремлевском дворце. В ложах президиума был весь наличный состав членов и кандидатов в члены Президиума ЦК КПСС во главе с Хрущевым, Сусловым, Козловым, Брежневым и др. См.: Советская культура. 9 декабря 1958. С. 1.

РГАЛИ. Ф. 2490. Оп. 1. Д. 92. Л. 6.

Воспеть героев современности // Советская культура. 5 апреля 1960. С. 3.

РГАЛИ. Ф. 2490. Оп. 1. Д. 92. Л. 192, 168.

Советская культура. 17 июля 1956. С. 4.

Создавать музыку, вдохновляющую советских людей // Советская Россия. 6 апреля 1960. С. 3.

Творить для народа. Съезд композиторов Российской Федерации // Правда. 6 апреля 1960. С. 3.

РГАЛИ. Ф. 2490. Оп. 1. Д. 92. Л. 401.

V съезд Португальской коммунистической партии / Сокр. пер. с порт. М.: Госполитиздат, 1959.

Артизов А. Власть и художественная интеллигенция. С. 558, 620.

Невежин В. Застолья Иосифа Сталина. Кн. третья. С. 121, 408.

Максименков Л. Музыка вместо сумбура. С. 249–250.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 133. Д. 344. Л. 55.

РГАЛИ. Ф. 2490. Оп. 1. Д. 92. Л. 373, 390, 391, 493, 400.

Цит. по д/ф «Композитор Анатолий Новиков». Автор сценария Эд. Поляновский. Режиссер А. Павлов. ЦСДФ, 1977.

ТАСС. «Широка ты, родная Россия…» Концерт в Кремлевском театре // Советская Россия. 8 апреля 1960. С. 1.

Пленум правления СК РСФСР // Советская Россия. 10 апреля 1960. С. 4.

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 37. Д. 83. Л. 77–79.

Шостакович Д. Оркестры – на бульвары и площади! // Известия. 18 июня 1960. С. 4.

Посетители кремлевского кабинета Н.С. Хрущева // Вестник Архива Президента РФ // Источник. 2003. № 4. С. 69, 89.

ТАСС. Праздник музыки Советской России // Правда. 7 апреля 1960. С. 1. В «Правде» на фотографии-склейке о приеме Шостаковича не видно. Праздник русской советской музыки. 6 апреля был устроен прием в Кремле в честь учреждения союза композиторов Российской Федерации // Советская культура. 7 апреля 1960. С. 1. Здесь на фотографии Шостакович стоит в первом ряду между Д.С. Полянским и М.И. Чулаки справа от Хрущева.

http://live.shostakovich.ru/chronicle/year-1960/

Твардовский А.Т. Новомирский дневник. Т. 1. С. 197.

Из протокола № 23. ЦГА Москвы. Ф. П-1292. Оп. 1. Д. 59. Л. 104.

Протокол № 24. ЦГА Москвы. Ф. П-1292. Оп. 1. Д. 59. Л. 106–108.

Знатные люди Страны Советов о религии. (Высказывания) / Сост.: А.Б. Вербицкий и В. (М.?) Броунштейн. М.: Государственное антирелигиозное издательство, 1939. С. 115–116.

Письма к другу. С. 160–161.

Протокол № 29. ЦГА Москвы. Ф. П-1292. Оп. 1. Д. 59. Л. 137–141; Слово Партии вдохновляет! Отчет о заседании партбюро и актива Союза композиторов // Советская культура. 2 августа 1960. С. 1.

Протокол № 8 открытого партийного собрания объединенной парторганизации московских композиторов. Прием в кандидаты КПСС Д.Д. Шостаковича. ЦГА Москвы. Ф. П.-1292. Оп.1. Д. 57. Л. 175–194.

Помогать партии в коммунистическом воспитании трудящихся // Правда. 15 сентября 1960. С. 4.

Старый архивный шифр документа: МПА. Ф. 82. Оп. 40. Д. 1360. Л. 1. Опубликовано: «Во главе культурного строительства. Московские коммунисты – организаторы и руководители культурного строительства в столице». Книга 2 (июнь 1941 г. – 1980 г.). Москва: Московский рабочий, 1985. Стр. 622..

Фрагмент заявления опубликован С.М. Хентовой. Шостакович. Тридцатилетие. 1945–1975. С. 141.

Протокол № 6. Машинописный подлинник. ЦГА Москвы. Ф. П-1292. Оп. 1. Д. 62. Л. 106–107.

Хентова. Указ. соч. С. 141–142.

ЦГА Москвы. Ф. П-1292. Оп. 1. Д. 61. Л. 9—12.

C.М. Хентова пишет, что выступили Хренников, Терентьев и «музыковед» Щепалин. См.: Шостакович. Тридцатилетие. С. 142.

Этот абзац из выступления Хачатуряна Хентова передает следующим образом: «Мы принимаем его в партию не только за то, что он замечательный композитор… за его многие творческие достоинства…»

14 сентября 1961 г. Протокол № 3 закрытого партийного собрания объединенной парторганизации московских композиторов. Стенограмма закрытого собрания. Пункт первый: «1. Прием в члены КПСС т. Шостаковича Д.Д.». Машинописный подлинник. ЦГА Москвы. Ф. П-1292. Оп. 1. Д. 61. Л. 46–61.

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 58. Д. 47. Л. 222.

РГАНИ. Ролик № 5764. Ф. 5. Оп. 34. Д. 124. Л. 123. Машинописный подлинник. Подпись – автограф. Штамп № 40791 о поступлении на контроль в Общий отдел ЦК КПСС 22 октября 1966 г. (без группы документов). Датируется по штампу.

Протокол заседания Секретариата СК РСФСР № 16. РГАЛИ. Ф. 2490. Оп. 2. Д. 108. Л. 40.

ГАРФ. Ф. Р-9515. Оп. 1. Д. 1008. Л. 98, 128.

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 58. Д. 47. Л. 223.

ГАРФ. Ф. 962. Оп. 5. Д. 936. Л. 17–19. Машинописный подлинник. Фамилия Шостакович и суммы – автограф. Подписи Орвида и Шостаковича – автографы.

Брагинский Дмитрий. Шостакович и футбол: территория свободы. М.: Издательство DSCH, 2018.

Машинописный подлинник. Подпись – автограф. Число 3 вписано от руки. Документ из коллекции ГАРФ. Автор благодарит покойного А.Н. Кокурина (ГАРФ) за любезно предоставленный документ.

РГАЛИ. Ф. 962. Оп. 5. Д. 1123. Л. 7.

Протокол № 6 заседания Секретариата. РГАЛИ. Ф. 2077. Оп. 1. Д. 3259. Л. 84–85.

Протокол № 9 заседания Секретариата. Там же. Л. 119.

Протокол № 6 заседания Секретариата. Там же. Л. 28.

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 106. Д. 1066. Л. 37.

Письмо от 20.07.1972 г. на бланке Министерства юстиции СССР. Там же. Л. 39.

А.В. Бачурин (1914–2005 (?) – зав. отделом финансов и денежного обращения Госплана СССР. В 1965 г. возглавил Межведомственную комиссию по вопросам перевода предприятий на новые условия планирования (реформа Косыгина – Либермана).

И.В. Горошкин (1905–1983). С 1955 по 1959 г. был председателем Верховного совета РСФСР, когда его депутатом был Д.Д. Шостакович.

В.Ф. Гарбузов (1911–1985) – с 1952 г. заместитель, в 1953–1960 гг. – первый заместитель, с 1960 по 1985 г. – министр финансов СССР.

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 106. Д. 1066. Л. 41.

Хренников Т. Наше бесценное достояние. О Собрании сочинений Д.Д. Шостаковича // Известия. 25 июля 1978.

ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 106. Д. 1066. Л. 7–9.

РГАЛИ. Ф. 2320. Оп. 56. Д. 23. Л. 2.

 Hiram Houston Merrit Jr. (1902–1979) – американский невролог. В 1958–1970 гг. декан колледжа врачей и хирургов Университета Колумбии. В 1968 г. Министерство здравоохранения США направило его в Португалию, после того как диктатора Антонио Салазара поразило кровоизлияние в мозг.

Arthur Earl Walker (1907–1995) – американский нейрохируг и эпилептолог. В 1946–1972 г. был профессором Университета имени Д. Хопкинса. Президент Американской ассоциации нейрохирургов и Всемирной федерации неврологических обществ.

РГАНИ. Ф. 4. Оп. 20. Д. 1121. Л. 83.

РГАЛИ. Ф. 2320. Оп. 56. Д. 23. Л. 3, 4.

РГАНИ. Ф. 4. Оп. 22. Д. 1717. Л. 175. Помета: «Отп. 2 экз. 1/2 – 72 г.» (Там же. Л. 175 об.).

Музыкальная жизнь. № 22 (1973). С. 17.

РГАНИ. Ф. 4. Оп. 22. Д. 1744. Л. 126.

РГАНИ. Ф. 4. Оп. 22. Д. 1742. Л. 126.

Дворничеко О. Дмитрий Шостакович. Путешествие. М., 2005. С. 522.

Фотография Брежнева и Никсона, беседующих с Ван Клиберном // Советская культура. 22 июня 1973. С. 1.

 Корреспондент ТАСС В. Байдашин специально для «Советской культуры». Встречи, которые обогащают // Советская культурa. 26 июня 1973. С. 7.

 РГАСПИ. Ф. 630. Оп. 1. Д. 10. Л. 4, 6.

Хентова C.М. Шостакович. Тридцатилетие. 1945–1975. Л.: Советский композитор, 1982. С. 337–338. Здесь и далее цитируется глава «Эпилог» из ее классической биографии композитора.

TASS in Russian for abroad 1243 gmt (also in English 1323). Summary of World Broadcasts. Published by the monitoring service of the BBC. SWB SU/4979/B/1 12 aug 75.

August 11, 1975. Moscow home service 1530 gmt. «Official Obituary of Shostakovich». SWB SU/4980/B/1—2 13 aug 75.

21 октября 1975 г. Протокол Политбюро № П193/32. РГАНИ. Ф. 3. Оп. 72. Д. 698. Л. 147–148.

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 72. Д. 676. Л. 411.

Машинописная копия. ГАРФ. Ф. 248. Оп. 5. Д. 7304. Л. 14.

Правда. 12 августа 1975. С. 3.

Правда. 4 мая 1978. С. 4.

Правда. 18 февраля 1987. С. 3.

Советское искусство. 23 июня 1936. С. 1.

Правда. 8 августа 1938. С. 6.

Правда. 16 декабря 1938. С. 1.

Известия. 27 апреля 1943.

Известия. 24 февраля 1945.

Протокол заседания редакционной коллегии газеты ЦК КПСС «Советская культуры» № 65. 12 августа 1975 г. РГАСПИ. Ф. 630. Оп. 1. Д. 14. Л. 44–45, 47, 146.

Мравинский Евгений. Записки на память. Дневники. 1918–1987. СПб.: Искусство – СПб, 2004. С. 424–425.

В мире Шостаковича. С. 237.

Советская культура. 22 августа 1975. С. 8.

Протокол № 16 заседания партбюро № 16.ЦГА Москвы. Ф. П-1292. Оп. 1. Д. 102. Л. 92–93, 98—101.

Протокол № 4 закрытого партийного собрания. ЦГА Москвы. Ф. П-1292. Оп. 1. Д. 101. Л. 1–2.

РГАНИ. Ф. 4. Оп. 22. Д. 1625. Л. 83, 84, 82.

РГАНИ. Ролик № 8736. Ф. 4. Оп. 22. Д. 1625. Л. 81.

РГАНИ. Ф. 4. Оп. 44. Д. 16. Л. 115.

РГАНИ. Ф. 4. Оп. 22. Д. 1625. Л. 78–80.