Ни один элемент социальной истории не является настолько всепроникающим, как семья – универсальная среда, в которой человеческие существа учатся есть, ходить и говорить, а также обретают чувство идентичности и усваивают модели поведения. Каждая известная нам культура, в прошлом или в настоящем, включала в себя институт семьи, необходимый для выживания общий знаменатель социума.

Современная семья, которая меняется вместе с тем, как мы пишем эту книгу, является продуктом человеческой истории, ее эволюций и революций. Некоторые события, оставившие на семье отпечаток, совершались относительно быстро и драматично, к примеру промышленная революция, воздействие которой многократно изучалось и анализировалось. Другие происходили медленно и незаметно – таковы колоссальные изменения, которые принесло с собой продолжавшееся тысячу лет Средневековье. Последние привлекали меньшее внимание, однако в сумме они изменили семью значительно и бесповоротно.

При исследовании истории семьи проблема возникает сразу: это двойственность самого термина «семья». В современном языке у него есть три значения: род или линия происхождения; кровные (биологические) родственники отдельно взятого человека, включая родителей, братьев и сестер, дедушек и бабушек, теток, дядьев, кузенов и кузин, живущих вместе или отдельно; и наконец, чаще всего это родитель или родители и дети, живущие вместе, – нуклеарная, брачная, или простая, семья, составляющая домохозяйство. Мы по привычке отождествляем брачную семью с домохозяйством, потому что в современном обществе они обычно совпадают, но не обязательно. Антропологи и историки сталкивались с трудностями, формулируя логичные определения того и другого, чтобы такие дефиниции включали в себя их многочисленные, возникшие со временем пермутации¹. Входят ли в домохозяйство не связанные родством люди, которые живут под одним кровом, или все родственники, живущие в одном имении, но в отдельных домах?

Слово «семья» в смысле совместно проживающего биологического объединения относительно ново. До XVIII столетия ни в одном европейском языке не было термина для обозначения группы, состоящей из матери, отца и детей. Значение родственного латинского familia, происходящего от общего индоевропейского слова со значением «дом», сохранялось со времен Римской империи все Средние века, вплоть до начала современности: люди, живущие в доме, включая слуг и рабов². Обычно familia была многочисленной, и большинство ее членов не связывало биологическое родство, как, например, в familia короля, крупного землевладельца или епископа. В прошлом кровнородственные отношения играли важную роль в обществе и имели гораздо большее значение, чем теперь, но семейные связи были не такими четкими. Объединение родственников по крови не существовало изолированно, как в наши дни, поэтому для него не требовалось отдельного названия.

Ни историки, ни антропологи не придумали общего термина для семьи вне пределов супружеского союза. Термин «расширенная семья», иногда используемый некорректно, в узком смысле относится к домохозяйству, то есть к связанным родством людям, живущим под одной крышей, включая братьев, овдовевших родителей, племянников и племянниц или других родственников за пределами отношений родители – дети. Для более широкой семейной группы, состоящей из различных родственников, не живущих вместе, общего термина не существует, хотя антропологи предложили особые названия для некоторых форм таких объединений. Большую семейную группу – крайне важную единицу в доиндустриальном обществе – можно назвать сверхсемьей.

Изучение семьи и родства инициировали чуть больше века назад три выдающихся антрополога-любителя: англичане Дж. Ф. Макклинан и сэр Генри Мэн, а также американец Льюис Генри Морган. За ними последовали социологи, одним из первых стал француз Фредерик Ле Пле, инженер по профессии и тоже любитель. В 1871 году Ле Пле опубликовал исследование европейской семьи недавнего прошлого, в котором превозносил «родовую семью», где вместе жили три поколения: родители, старший сын и его семья, а также младшие неженатые братья и сестры. Стабильность, мораль, непререкаемый авторитет отца, ответственность, жертвование личными интересами ради благополучия группы – этим, по мнению Ле Пле, «традиционная» семья, которую он идеализировал, отличалась от маленькой постиндустриальной, состоящей из одних родителей и детей. Последнюю он характеризовал как нестабильную и эгоистично индивидуалистическую. Обвинял в том, что в ней безличные отношения с внешним окружением подменяют сердечные родственные чувства, а сексуальное удовлетворение – самопожертвование (выражавшееся в позднем вступлении в брак или безбрачии) ради интересов семьи³. Консервативно настроенный реформатор общества, Ле Пле для общественного блага, поддержания морали и семьи рекомендовал вернуться к старым обычаям. Большая часть исследований в последующие годы сосредоточивалась на том, чтобы подправить созданную Ле Пле картину доиндустриальной семьи.

Примерно через сто лет после Ле Пле Филипп Арьес, еще один дилетант – французский «историк по воскресеньям» (historien de dimanche), как он сам называл себя, – вызвал среди исследователей и светской публики новый интерес к теме, выпустив книгу под названием «Столетия детства» с подзаголовком «Социальная история семейной жизни» (L’Enfant et la Vie Familiale sous l’Ancien Régime, 1960). Основываясь на иконографических и литературных источниках, Арьес выдвинул тезис, что понятия «детство» как отдельной фазы жизни не существовало вплоть до XVI–XVII столетий, когда ребенок стал центром новой, близкородственной, нуклеарной семьи. Современную семью Арьес оценивал примерно так же, как и Ле Пле: то, что семья приобрела в частной жизни и сердечности отношений, оказалось менее весомо, нежели утраченное в плане «включенности в социум» и чувства общности. Но разошелся с Ле Пле, высказывая мнение, что нуклеарная семья усиливает зависимость и подчиненность, благодаря чему скорее обуздывает, чем поощряет индивидуализм, кроме того, он видел в индивидуализме желательное качество⁴.

Книга Арьеса дала толчок профессиональным историкам. За ней последовали три важных исследования, относящихся к семье. Все они касались доиндустриального периода, который предшествовал современности; два затрагивали только Англию, третье – Западную Европу, но все они в какой-то мере повторяли тезисы Арьеса. Речь идет о книгах Питера Ласлетта «Мир, который мы потеряли: Англия до эпохи индустриализации» (1965), Эдварда Шортера «Создание современной семьи» (1975) и Лоренса Стоуна «Семья, секс и брак в Англии 1500–1800 гг.» (1977). В начале 1970-х возглавляемая Ласлеттом группа по изучению населения и структуры общества в Кембриджском университете опубликовала книгу «Дом и семья в прошлом», а также серию статей, в которых излагались результаты сравнительного исследования семьи и домохозяйства с XVI века до настоящего времени⁵. Продолжают выходить в свет и другие научные труды, рассматривающие эти вопросы в отношении разных народов⁶.

Таким образом, история семьи – это сравнительно новый раздел социальной истории. Внутри ее львиную долю внимания ученых сначала получил раннесовременный период (1500–1750 гг.). Однако с 1970-х годов несколько одаренных историков-медиевистов приступили к изучению семьи и связанных с ней тем в специфических регионах, разных социальных классах и в отдельные периоды времени. Один общий обзор рассматривает весь средневековый период: книга американского исследователя Дэвида Херлихи «Средневековое домохозяйство» (1985)⁷. В 1974 году после конференции в Париже под названием «Семья и родство на Средневековом Западе» (Famille et parenté dans l’Occident médiéval) были опубликованы статьи историков со всей Западной Европы, посвященные аристократической семье⁸. Жорж Дюби написал две книги о средневековом браке⁹. Несколько сочинений о женщинах в Средние века пролили значительный свет на вопросы семьи¹⁰. Позднесредневековая Италия стала темой демографических исследований, особенно Дэвида Херлихи и Кристианы Клапиш-Зубер¹¹; Дэвид Николас посвятил свою работу семье в Генте XIV века¹²; Барбара Ханаволт написала книгу об английской крестьянской семье в позднем Средневековье¹³. Многочисленные научные статьи разбирали отдельные аспекты темы. Теперь нам известно о средневековой семье если и гораздо меньше, чем хотелось бы, то значительно больше, чем мы знали поколение назад.

Общие подходы к теме брака и семьи в Средние века ставят фундаментальные вопросы, которые могут быть кратко изложены под десятью довольно условными заголовками. Они дадут основные направления исследованию в этой книге.

1. Концепция. Каким было современное той эпохе восприятие семьи? Как ее рассматривали и определяли? Внешние силы, такие как экономическое давление и уровень смертности, могли задавать фактический размер и форму семьи, но «идеальный» ее образ, запечатленный в обычаях и наследственном праве, оказывал решающее влияние на отношения и взаимосвязи, равно как и на действия: кто вступал в брак и в каком возрасте, кто оставался дома, кто занимал главенствующее положение в семье.

2. Функция. Социологи определяют функцию современной семьи двояко: во-первых, «социализация» детей, во-вторых, удовлетворение сексуальных и эмоциональных потребностей взрослых. Однако в прошлом у семьи были другие, чрезвычайно важные задачи. Она действовала как защитная организация, политическое объединение, школа, судебная система, Церковь и производственное предприятие. С течением столетий семья последовательно уступала эти свои функции крупным внешним институтам современного общества – государству, Церкви и промышленности.

3. Система родства, к которой относится семья. Сегодня в западном обществе крупные семейные объединения – род, восходящий к общему предку, и сеть ныне здравствующих родственников – имеют ограниченное значение. В Средние века в Европе, как и в большинстве обществ прошлого, они были очень важны. Словарь терминов родства, позаимствованный историками у антропологов, пока еще не окончательно сформирован и не вполне удовлетворителен, но большая группа людей, которые заявляют о своем происхождении от общего предка, обычно называется кланом; более мелкая наследственная группа, предок которой на самом деле может быть определен, – родом. Сеть родственников отдельного человека именуется родней. Клан существует независимо от его членов, может владеть землями и обладать политической властью. Родня, напротив, не существует в качестве обособленной группы. Она проявляет себя и действует только в отношении конкретного индивида. Родня и клан (или род) могут сосуществовать, а в Средние века часто именно так и происходило.

Кланы и роды патрилинейны, если родословная прослеживается по мужской линии, и матрилинейны, если по женской. О родне говорят, что она «эгоцентрична», так как ее состав различается для всех членов этой сети, кроме родных братьев и сестер. Родня, существующая в данном сообществе, формирует серию перекрывающих друг друга кругов. В разных ситуациях ее могут определять как билатеральную, или кровную, если в структуру включаются родственники и с отцовской, и с материнской стороны, либо как патрилатеральную (с отцовской стороны) или матрилатеральную (с материнской).

В доиндустриальных обществах эти два вида родственных групп играли важную, часто определяющую роль в передаче собственности, выборе брачных партнеров, защите отдельных людей и семьи, спорах по правовым вопросам и во многих других аспектах повседневной жизни.

4. Размер и структура. Этой теме историки уделили значительную долю своего внимания, пытаясь выделить основные типы. Прежде считалось, что за период со Средних веков до настоящего времени семья подверглась «прогрессивной нуклеаризации», прошла прямой путь эволюции от клана к расширенной семье, а затем – к нуклеарной. Исследования последних лет рисуют немного иную картину.

В 1977 году Лоуренс Стоун выделил три исторических типа семьи: большая «открытая родственная семья», которая, по его мнению, имела наибольшее распространение в Средние века; более мелкая «урезанная патриархальная нуклеарная семья» (XVI–XVIII века); и «закрытая домашняя нуклеарная семья» современной эпохи¹⁴.

Кембриджская группа Питера Ласлетта пошла по другому пути, разделив домохозяйства раннесовременной эры на три категории: простая (нуклеарная, или кровная) семья, расширенная (объединение кровных родственников плюс овдовевшие родители, братья, сестры, племянники, племянницы или кузены и кузины) и множественная (две и более кровнородственные общности). Ласлетт обнаружил, что простейшей формой семьи, по крайней мере в период не ранее XVI столетия, была нуклеарная. Именно в таких семьях большинство людей проходили «социализацию» в детстве и такую же модель сами невольно воспроизводили, став взрослыми; то есть Ласлетт проследил во времени превалирование нуклеарной семьи как результат заученного поведения ее членов¹⁵.

Историк семьи Роберт Уитон отклонил типологию семей Ласлетта как чересчур статичную и количественную, отдав предпочтение классификации домохозяйств, предложенной сто лет назад Фредериком Ле Пле: нуклеарное, в котором дети покидают дом при вступлении в брак; родовое, когда дома остается один из вступивших в брак детей; и объединенное, в котором дома остаются несколько обзаведшихся супругами отпрысков. Эта классификация принимает во внимание цикл развития семьи, который подразумевает, что ее размер и структура меняются по мере того, как родители стареют, а дети подрастают и женятся или выходят замуж¹⁶.

Американский антрополог Мэрион Леви выдвинул провокационную гипотезу. Распространенность брачной семьи (женатая пара или родители и дети) «во всех известных обществах в мировой истории» может быть не результатом социальной психологии, то есть заученного поведения, а связана исключительно с материальными факторами. Высокая смертность в преиндустриальном обществе делала невозможным появление любой альтернативы в виде более крупной семейной структуры. В переходных обществах с улучшенными санитарными условиями, медициной и технологиями фактически существующая структура семей может приближаться к идеалу, но одновременно создавать экономическое и психологическое напряжение, которое работает в противоположном направлении. Наконец, общества, обладающие современными технологиями, которые делают идеал большой семьи полностью достижимым, парадоксальным образом отказались от него в пользу нуклеарной семьи, которую возвели в идеал¹⁷.

5. Экономические основы семьи. В доиндустриальном мире семья являлась основной ячейкой производства в сельском хозяйстве, ремесле и торговле. На вершине древнего, средневекового и раннесовременного обществ находились владевшие землями аристократические семьи, которые осуществляли функции управления; контроль над семейной собственностью и ее использование были связаны со структурой домохозяйства и правилами наследования. В крестьянских семьях работы распределялись в соответствии с возрастом и полом, а распоряжение имуществом и его передача, как у знати, происходили по установленным образцам. В городах семьи выполняли различные задачи, связанные с производством тканей (прядение, ткачество, отделка), выделкой кожи, изготовлением предметов из дерева и металла, различных ремесленных изделий, при этом муж и жена обычно выступали в качестве партнеров.

6. Брак. Процесс формирования семьи заметно менялся, и это легко понять и объяснить. Сегодня в развитых странах заключение брака непосредственно затрагивает только двух людей: жениха и невесту. Родительское согласие, хотя и желательно, не является обязательным. Церковь может играть роль в создании нового супружеского союза, а может и нет. Брак официально разрешает государство, оно же устанавливает правила владения собственностью и ее наследования. Частные соглашения о передаче имущества, такие как брачные контракты, являются исключениями даже среди состоятельных людей.

В прошлом ситуация была совершенно иной. Молодожены, судя по всему, являлись последним движущим элементом в процессе заключения брака, где свои роли играли, часто соревнуясь друг с другом, родители и другие родственники, Церковь и община (посредством местных обычаев и отношений). Важность самой брачной церемонии со временем менялась, как правило, на первый план выходило урегулирование вопросов собственности между двумя семьями и даже затмевало собой свадебный ритуал.

В прошлом, как и в настоящем, брак почти всегда был экзогамным: юношу женили, девушку выдавали замуж, то есть выводили за пределы некоего установленного круга родственных отношений. Во многих обществах, которые изучали антропологи, – в Африке, Океании, у американских индейцев – экзогамия на самом деле предполагала выбор брачного партнера из определенной родственной группы или особой категории двоюродных братьев и сестер. В исторической Европе и Америке экзогамия была пассивной: просто устанавливался круг родственников, в брачные отношения с которыми вступать запрещалось.

Экзогамию зачастую путают с табуированием инцеста, но эти два принципа отличаются, хотя в чем-то и совпадают. Экзогамия относится только к браку, запрет на инцест – к сексуальным отношениям, будь то в браке или вне его. Экзогамия предписывает поиск супруга или супруги за пределами своей группы, в отличие от эндогамии, поощряющей брак внутри группы. Инцест означает сексуальный контакт с родственником, включенным в запретную категорию, – отцом или матерью, родным и двоюродным братом или сестрой, родственником по браку и другими. Экзогамия и эндогамия часто имеют разумные обоснования – например, необходимость союза между семьями и упорядоченного распределения брачных партнеров внутри сообщества. Запрету на инцест психологи, антропологи и социологи до сих пор не сумели дать действительно убедительное и принимаемое всеми объяснение¹⁸. (Современный аргумент, основанный на предположении о генетическом вреде таких отношений, если и верен, то не применим к более ранним обществам.)

Степень родства, в рамках которой брак разрешен, на протяжении истории была подвержена устойчивым колебаниям; так же менялось и понимание сущности родственных отношений. Теоретически родство приравнивается к связи по крови, однако многие представления о нем культурно детерминированы. Некоторые общества не считают внебрачных детей родными для семей своих родителей; другие держатся противоположного мнения. В одних культурах усыновление создает законное или искусственное родство. Другие типы некровного родства, духовного или ритуального, такие как узы, связывающие детей с крестными родителями или возникающие между давшими клятву членами братств, могут рассматриваться как родственные и тогда подвергаются такому же табуированию.

На всем протяжении истории брак подразумевал перераспределение денег и собственности между семьями и отдельными людьми. Эти передачи активов из рук в руки можно грубо разделить на три категории.

Условия, на которых происходила эта передача имущества, менялись, выкуп за невесту иногда получала сама девушка, а не ее отец; приданое невесты и вдовья доля приобретали различную значимость относительно друг друга. Смещение доли этих «брачных ассигнований» в ту или иную сторону остается одним из не до конца разъясненных элементов в истории брачных отношений¹⁹.

Хотя обеспокоенность экономической составляющей, свойственная сторонам при заключении брачного союза в прежние времена, ныне представляется неуместным проявлением корысти, для семей, которые в обеспечении своего существования полностью зависели от земли, такие тревоги были неизбежны и всегда выходили на первый план. Современное индустриальное общество предоставляет молодым людям, помышляющим о браке, массу возможностей, но традиционное, привязанное к земле, таких вариантов не давало. Его основой всегда являлись наследование земли и вклады семей в брачный союз.

Правила развода тоже со временем менялись. Прекращение супружества могло происходить по инициативе только мужа, мужа или жены, их обоих, по условиям, установленным Церковью или государством, кроме того, брак могли считать нерасторжимым буквально ни в коем случае.

7. Отношения внутри семьи. Власть, возрастные роли, чувства, или привязанность, и сексуальность. Равноправная семья, где муж и жена обладают одинаковым авторитетом и демократия до некоторой степени распространяется на детей, – это современное изобретение. В прошлом отцы пользовались непререкаемой властью, иногда даже над жизнью и смертью. Богатые семьи в целом тяготели к большему авторитаризму, бедные, где жены тоже вносили заметный экономический вклад в общее благополучие, отличались этим в меньшей степени. Разница в возрасте между супругами также имела значение: мужья, которые были на несколько лет старше жен, имели и более весомый авторитет в семье.

Оценка качества эмоциональных отношений внутри семьи на протяжении исторического периода, как и оценка ее размера и структуры, вызывала разногласия среди историков и социологов. Когда Филипп Арьес сделал свое вызывающее заявление, что «в средневековом обществе детства не существовало», он сразу оговорился: «Это не означает, что детьми пренебрегали, отказывались от них или гнушались ими». Тем не менее, опираясь на ограниченные сведения о ситуации в XVII столетии, Арьес упорствовал в своем мнении, что высокий уровень детской смертности являлся препятствием для формирования сильной родительской любви: «Люди не могли позволить себе слишком привязываться к тому, что расценивалось как вероятная утрата»²⁰.

Эдвард Шортер вывел из нарисованной Арьесом негативной картины средневекового детства прямое утверждение, что «для традиционного общества характерно безразличие матерей к детям». Радикальное мнение Шортера таково: «Хорошая мать – это изобретение модернизации», а в нижних слоях общества родительский «образец безразличия» просуществовал до XIX века²¹.

Мысль, что в прошлом с детьми систематически плохо обращались, получила еще более мрачное выражение у психолога Ллойда Демоса в предисловии к отредактированному им сборнику статей «История детства» (1976): «История детства – это ночной кошмар, от которого мы только недавно начали пробуждаться. Чем дальше в прошлое мы углубляемся, тем ниже там уровень заботы о детях, тем больше вероятность, что детей убивают, бросают, бьют, стращают и сексуально домогаются»²². Если Демос прав, удивительно, что человеческий род вообще выжил.

Делая обзор появившегося в недавнее время потока литературы о детстве, большая часть которой вторит мрачным взглядам Демоса, историк Линда Поллок обнаружила интересный нюанс. Каждый автор отмечал, что к концу (обычно продолжительного) периода времени, который он изучал, ситуация стала меняться к лучшему. Одни исследователи обнаруживали, что положительные сдвиги проявляются в XVII столетии, другие находили их в XVIII, XIX и даже XX. Затем Поллок сделала еще одно, более впечатляющее открытие: всякий раз, когда исследователь ограничивал себя неким кратким периодом времени и пользовался первичными источниками, выявленное им отношение к детям разительно отличалось от обрисованного Демосом, – детей ценили и с ними обращались хорошо²³.

Отказ семьям прошлого в наличии добросердечия был распространен не только на отношения родителей с детьми. Эдвард Шортер и Лоуренс Стоун поставили под сомнение существование привязанности и любви между мужем и женой до начала индустриальной эпохи. Эта гипотеза тоже подверглась критике со стороны других ученых, однако сохранила популярность у части ненаучной публики.

Изучение эмоций людей прошлого – сложная и комплексная задача, это очевидно. Американские специалисты по истории общества Питер и Кэрол Стернс в статье, опубликованной в American Historical Review (1985), предложили выделить особую дисциплину – «эмоционологию», или «чувствоведение», отмечая, что, с одной стороны, мы не можем «…заключать без доказательств… что люди прошлого разделяли наш эмоциональный опыт», но с другой – «любовь в досовременном обществе, вероятно, не так уж сильно отличалась, как подсказывают нынешнему исследователю [существовавшие тогда] словарь, способы воспитания детей и приемы ухаживания… Или же, возможно, любовь была более рассредоточенной… но не менее реальной…» Развернувшаяся несколько десятилетий назад дискуссия историков об «ориентированности на прошлое» в сравнении с «фокусировкой на настоящем» приобретает новую актуальность по мере того, как исследователи конца XX века пытаются проникнуть в эмоциональную жизнь аристократов, крестьян и ремесленников далеких эпох²⁴.

Сексуальность – важная составляющая семейной жизни во все времена – не менее трудно поддается раскрытию и анализу, чем родительская привязанность, несмотря на наличие разрозненных данных о всевозможных факторах: возрасте вступления в брак; обычаях, связанных с ухаживанием; средствах контрацепции и отношении к мастурбации, проституции и сексу вне супружеских уз. Такие мыслители XIX века, как Фрейд и Энгельс, полагали, что период со Средневековья до современного им периода был отмечен все более возраставшим подавлением сексуальности. Эдвард Шортер, со своей стороны, утверждает, что в конце XVIII века произошла сексуальная революция²⁵. Жан-Луи Фландрен проследил историю вопроса более комплексно: отложенный брак для молодых людей в XVI веке создал напряжение, которое вылилось в расцвет проституции и волну изнасилований в городах, а в сельской местности вызвал легализацию добрачных сексуальных игр; закрытие этих отдушин в XVII веке, по мнению Фландрена, привело к «интернализации» сексуальных чувств²⁶.

8. Контроль за размером семьи. В современном мире это стало весьма распространенным и приемлемым императивом. В прошлом скудость экономических ресурсов часто делала ограничение рождаемости необходимым для простонародья, а перед богатыми иногда такой вопрос вставал в связи с проблемами наследования. В минувшие столетия широко применялись аборты, детоубийство в некоторых обществах не считалось преступлением, а встречалось оно в большинстве. Существовали различные приемы и средства контрацепции. Наконец, порой приходилось в добровольном или принудительном порядке воздерживаться от половой жизни.

9. Отношение к старению и смерти. Реакция семьи на то, что происходит с ее членом в конце жизненного цикла, отличалась в разные века и в разных культурах. Где-то в обществе верховодили молодые, где-то власть и уважение были связаны с достижением солидного возраста. К старческим немощам тоже относились по-разному. Взгляды на смерть менялись радикально: от описанного Филиппом Арьесом в небольшой книжке «Отношение к смерти на Западе» представления традиционного общества о «прирученной смерти», когда кончину человека предвидели и открыто готовились к ней, до современной «запретной смерти», о которой нельзя упоминать²⁷.

10. Материальная среда. В этом смысле семья прошла через исторические изменения: архитектура зданий оказывала влияние на уровень уединенности и комфорта, положение семьи в местном сообществе и отношения с другими семьями. Дома постепенно перестали быть единым пространством, где вместе жили, ели и спали все домашние. В жилищах появились отдельные помещения для родителей, детей, слуг и животных. В домах богачей и бедняков, в городах и деревнях люди стремились совместить под одной крышей рабочую и жилую зоны. На взаимоотношения членов семьи воздействовало появление новых предметов обстановки, отопительных устройств и приспособлений для освещения: кровати, обеденного стола и другой мебели, камина (важного средневекового изобретения), окон, свечей и масляных ламп.

Вполне естественно, что исследования, посвященные истории семьи, главным образом сосредотачиваются на раннесовременном периоде и современности, причина тому – богатство доступных источников: писем, дневников и мемуаров, биографий, литературных произведений, проповедей и нравоучительных сочинений, артефактов, жилой архитектуры, законодательных актов, судебных дел и данных переписей населения.

По контрасту с этим изобилием источники сведений о Средних веках более скудны и гораздо труднее для понимания. По раннему Средневековью они сводятся к нескольким хроникам, отрывочной агиографии, разрозненным юридическим и налоговым документам, археологическим памятникам, церковной скульптуре и надгробным надписям. Средневековое искусство является по преимуществу религиозным и символическим – от стилизованной экспрессивной скульптуры романского периода до более репрезентативного искусства готики. После 1000 года количество письменных свидетельств, включая хроники, медленно увеличивается. Для позднего Средневековья, особенно в Италии, становится доступной большая часть современных источников, хотя и в ограниченных количествах. И только одного мы не находим почти до самого конца Средних веков – портрета. Филипп Арьес придавал значение отсутствию средневекового детского портрета; на самом деле в тот период не существовало вообще ничьих портретов, за исключением выполненных в условной манере фигур на гробницах. Первые изображения королей и вельмож начинают появляться в XV столетии, а семейный портрет – только в XVII.

С помощью недавних научных исследований доступных источников в этой книге делается попытка показать основные пути развития брака и семьи на протяжении тысячи лет Средневековья (от 500 до 1500 г.) в среде аристократии, людей среднего класса, крестьян и ремесленников. Начав с двойного наследия романского и германского миров, а также влияния раннего христианства, мы проследим за изменением семьи в течение первых пяти столетий Средневековья, до самой катастрофы «черной смерти», и завершим свои наблюдения в XV веке, на заре современной эпохи. Попутно мы отметим перемены в самой концепции семьи, ее роли в обществе, а также в устройстве домохозяйства и его отношений с другими группами родственников, в том воздействии, которое оказывала на семью церковная идея брака, преобразования в семейной иерархической структуре, распределении внутри ее собственности и в материальной среде. Одновременно мы исследуем внутрисемейную атмосферу в области чувств и отношение к сексу.

То, с чем вы познакомитесь ниже, является выжимками из самой достоверной и наиболее полезной информации о браке и семье, которую собрали средневековые ученые, занимавшиеся проблемами брака, и ее интерпретацией. Главное наше намерение, насколько это возможно, позволить людям Средневековья говорить самим за себя через оставленные ими документальные свидетельства.

Современная семья – исторический продукт европейского Средневековья, но начало она берет в более раннем периоде. Римская империя на закате своего существования стала свидетельницей постепенного слияния римской цивилизации с обществом германцев, или варваров, одновременно на этот процесс начал оказывать влияние и дополнительный фактор – христианская религия. Вклад других культур и религий в становление европейской семьи почти целиком был передан через три упомянутые. Вследствие их взаимодействия появились ранняя средневековая семья и институт брака, из которого она произошла, обладая определенными признаками в праве и обычае, а также общепризнанным набором ролей ее членов.

Основную канву этой важной, ранней главы в истории семьи можно различить, бросив беглый взгляд в прошлое – на три вышеупомянутых элемента, которые сталкивались и перемешивались в течение столетий, предшествовавших Средневековью. Начавшееся как аграрная республика (после свержения античной монархии), Римское государство путем завоеваний распространилось сначала на Апеннинский полуостров, а впоследствии – на все Средиземноморье. Ко времени прихода Христа оно превратилось в многонациональную военную империю с основанной на рабском труде экономикой, сложившейся утонченной городской культурой, процветающей торговлей с весьма отдаленными государствами, а также с развитыми технологиями в сфере гражданского строительства. Впечатляющие политические предприятия римлян сопровождались накоплением богатств высшим классом, но едва ли привносили какие-то изменения в повседневную жизнь массы простого населения. Завоевания предоставляли необходимые средства для знаменитой раздачи зерна, которая поддерживала существование и пополняла ряды не занятых никаким трудом или службой городских пролетариев[1], но мало затрагивала селян. Земледелие с помощью ручных орудий, выращивание низкоурожайных зерновых и немногочисленный скот составляли основу работы и жизни. Сады и виноградники дополняли посевные культуры, среди которых основной оставалась пшеница.

Классическая эпоха, которую принято считать собственно «римской», в сфере литературы, в искусстве и обычаях, пришлась на век Августа и «принципата» в политике, переходный период между Республикой и Империей. Так совпало, что это было и время рождения Христа, начало новой эры, согласно западной системе летоисчисления. Это был также период исключительно важных реформ в римском праве и управлении, включая введение законов, которые оказали глубокое воздействие на европейскую семью.

Более чем через две сотни лет после Августа (а он правил с 27 г. до н. э. по 14 г. н. э.) началось Великое переселение народов, которое во время длительного периода постепенного упадка Империи привело в Западную и Южную Европу германские народы. Несмотря на смятение, царившее в этих краях в период нашествия варваров (хотя не все проблемы были вызваны им), большинство германцев осели в Галлии, Италии и Испании, мирно сосуществуя с местными жителями и постепенно вливаясь в новое социальное, культурное и политическое окружение.

Помимо скудных археологических свидетельств, наши основные источники информации о варварах относятся ко времени до и после Великого переселения. В более ранний период двое римлян – Юлий Цезарь (ок. 100 – 44 г. до н. э.) и Тацит (ок. 56 – ок. 120 г. н. э.) оставили описания, основанные на собственных наблюдениях; содержащиеся в труде Тацита кодексы законов франков, бургундов, ломбардов и других народов рисуют картину общества земледельцев-воинов, сходную с ранним Римом.

Одновременно с Великим переселением происходило возвышение Христианской церкви от безвестной, преследуемой секты отщепенцев до государственной религии Римской империи. У варваров христианство пользовалось исключительным успехом. Римские пролетарии постепенно переходили в новую веру, элита делала это медленно и неохотно, а вот пришлые германцы принимали христианство с наивным энтузиазмом, несмотря на то что некоторые его доктрины предвещали серьезный конфликт как с варварским обычаем, так и с римским правом.

Как и греки, римляне дали название не объединению, состоящему из родителей и детей, а более крупной группе, существовавшей в рамках домохозяйства (лат. familia, гр. – oikos). Бедная семья могла состоять из родителей, детей и других родственников, таких как вдова брата или бабушка. Домохозяйство среднего достатка могло также включать в себя троих или четверых слуг, свободных или рабов. В богатом доме насчитывалось множество людей, в основном рабов; в очень богатом – сотни. Во времена Республики преобладали мелкие земледельческие хозяйства, система намеренно поощряла их появление, награждая покидающих службу воинов землей, на которой те обычно и селились вместе с женами и детьми. В эпоху Империи постепенно увеличивалось количество крупных хозяйств, или латифундий, росли их размеры.

Изначально римская familia, как и ее аналоги в других цивилизациях, была фундаментальной экономической, социальной, правовой, воспитательной и религиозной единицей общества. Экономическая роль выходила на первый план, поскольку функция семьи как главного производящего объединения являлась основанием для всех прочих ее ролей, естественным образом вытекавших из первой. Собственностью владела семья в целом. Отдельные ее члены, связанные кровными узами или нет, свободные или рабы, могли назвать своим весьма немногое и имели мало прав как отдельные личности. За преступления наказывали внутри семьи или урегулировали распрю соглашением между семьями, публичное правосудие вмешивалось в такие дела редко, только когда под угрозой оказывались безопасность государства или общественный порядок¹.

Религиозное поклонение настолько сосредоточивалось на доме и очаге, что один современный писатель охарактеризовал религию древних римлян как «едва ли выходящую за пределы спиритуализации семейной жизни»². «Высшие боги» Олимпийского пантеона являлись скорее символами, чем объектами поклонения. Римские храмы занимались по большей части тем, что по просьбам людей испрашивали для них у богов особые милости. При этом в каждом доме имелся свой жертвенник, священный огонь в котором непрерывно поддерживали набожные женщины. У него собирались все члены домохозяйства, чтобы поклониться ларам или пенатам, миниатюрному пантеону из связанных с предками фигурок, которые изображали «человеческие души, обожествленные смертью»³. В древности статуи ларов использовали в качестве вех, которыми отмечали границы между принадлежавшими семьям участками, позже на перекрестках дорог стали возводить их святилища, совсем в духе придорожных крестов на трех ступенях, которые позднее появились в Европе. Когда Сенат обожествил Августа, этот апофеоз символизировало добавление изображения императора к ларам на домашних алтарях римлян.

Хотя familia и обладала высочайшей важностью, она была не единственным родственным объединением. Предки, так заметно выделявшиеся в религиозной обрядности, покровительствовали не только домохозяйству, или семье, но и клану, или роду – gens, крупной группе родственников, состоящей из всех потомков предка-основателя, реального или мифического⁴. На этом основывалась характерная для Древнего Рима система именования. Гай Юлий Цезарь принадлежал к роду Юлиев, его отца звали Цезарь, а его личным именем (praenomen) было Гай. Женщины в качестве личного имени носили имя рода: так, сестру Цезаря звали Юлия, а младшую сестру назвали бы Юлия Минор (меньшая, малая)⁵.

Принадлежавшие к роду семьи делились на два класса: патрициев, или истинных членов рода, и клиентов, из которых формировался особый, невысокий по статусу слой общества⁶. По структуре каждая римская семья была автократической. Глава семьи, будь то отец, дед, дядя или рабовладелец, носил титул paterfamilias и по отношению к другим членам группы занимал положение абсолютного монарха. Слово pater, как и mater, на самом деле не имело отношения к биологическому родству, а просто обозначало человека, который распоряжается всем, стоя во главе домохозяйства. Его власть – patria potestas – простиралась и на решения, касавшиеся вопросов жизни и смерти. Новый член домохозяйства, будь то младенец, невестка, слуга или раб, должен был получить официальное признание от paterfamilias⁷. Новорожденного клали перед главой дома; если тот брал его на руки, ребенка принимали в семью и давали ему имя; если нет, «выставляли», то есть бросали на произвол судьбы, с вероятностью, что кто-нибудь его спасет. В обществе, которое по жизнеобеспечению никогда не уходило далеко от критически низкого уровня, появление нового рта, который придется кормить, могло представлять угрозу для выживания семьи. Сам Ромул, легендарный основатель Рима, был брошен родней вместе с братом-близнецом Ремом и спасен волчицей.

Paterfamilias также возглавлял религиозные обряды, вершил правосудие и руководил проводимыми семьей работами. После его смерти принадлежавшую familia землю делили, равные доли отходили каждому взрослому мужчине, что закладывало основу для создания нового домохозяйства. Эта система долевого наследования стала возможной благодаря двум факторам: доступности земли и высокому уровню смертности, отчего число наследников было невелико. Новые семьи, возникшие из старой, оставались членами одного рода⁸.

На протяжении раннего периода Республики paterfamilias пользовался непререкаемым авторитетом, но с течением времени постепенно возраставшая власть Римского государства начала вторгаться в его полномочия. Значимая перемена в семейных отношениях произошла в связи с войнами, составлявшими примечательную особенность в истории страны. Солдатская военная добыча всегда считалась законной собственностью его familia, находившейся под контролем paterfamilias, однако, по мере того как завоевания римлян ширились и трофеи становились все более богатыми, досада неизбежно росла, пока не вмешалось правительство. Впредь покидавшим службу воинам дозволялось оставлять награбленное добро себе и использовать его для обустройства собственного дома. Так личное право на собственность впервые получило признание в противовес правам семьи или клана⁹.

Кроме того, войны фактически принесли освобождение (до известной степени) римским женщинам, которые вышли из-под бдительного надзора отсутствующих родственников-мужчин и взяли на себя мужские обязанности, такие как управление поместьями или земледельческими хозяйствами. Ко времени Августа греческие наблюдатели уже с изумлением отмечали, какой большой свободой пользуются родовитые римские матроны: если афинянки вели жизнь в уединении, пока их мужья проводили время в кругу приятелей, римлянки вместе со своими супругами участвовали в пирах, совершая таким образом небольшую, но заслуживающую внимания революцию, в результате которой впервые в истории возникало изысканное смешанное общество¹⁰.

Принадлежавшие к высшему классу римляне обзаводились все более просторными жилищами, и это вносило в социальную жизнь еще один новый и до той поры редкий элемент – возможность уединения и до некоторой степени обособленного существования. Богатые римляне строили для себя каменные виллы, часто и в городе, и за городом. Цицерон (106–43 гг. до н. э.), как говорили, владел восемью виллами, помимо небольших домов, которые стояли у главных дорог для его удобства во время путешествий. В среде простонародья перемены были менее заметны. В деревнях родители, дети, родственники, слуги и рабы теснились в домах, которые варьировались от лачуг, где люди жили вместе с животными, до деревянного дома с надворными постройками. В городе жилища семей ремесленников и мелких лавочников были совмещены с мастерскими – пекарней, рыбной лавкой, сыромятней, где трудились все члены семьи¹¹.

При взгляде назад из современности отличительной чертой римского бракосочетания представляется его частный, семейный характер. Во времена Августа почти все брачные церемонии проходили без посредничества жрецов, и ни в какой момент к этому процессу не были причастны официальные лица государства. Тем не менее римский брак имел весьма важное религиозное и правовое значение. Главная составляющая брака в ранний римский период – выкуп за невесту (coemptio) к историческим временам сократился до символической платы. Одновременно в обиход вошло приданое (dos) – плата в противоположном направлении, вклад со стороны семьи невесты, что, вероятно, подразумевало перемену на брачном рынке с преимущественного спроса на невест в пользу спроса на женихов. Приданое отличается от выкупа за невесту и в другом смысле: если выкуп за девушку получала ее семья или родня, то приданое попадало в руки к жениху для поддержки нового брачного союза¹².

Уплата выкупа за невесту означала переход власти над нею по закону от отца или опекуна к мужу. Женщину не признавали правоспособным лицом, и она находилась под властью (manus – букв. «рука») мужчины – отца, брата, опекуна или мужа. Несмотря на зависимое положение невесты, римский брачный обычай ушел далеко вперед по сравнению со многими другими, существовавшими в то время, так как требовал для обеспечения законности брака согласия обоих главных действующих лиц. Правило это нашло выражение в правовой формуле: «Nuptias con sensus non concubitus facit» – «Брак составляет согласие, а не половые сношения». А в III веке нашей эры появилась новая форма семейного союза, которая ознаменовала решительное изменение, произошедшее в брачной сфере в пользу женщин. Она получила известность как sine manu («без передачи власти») и допускала, что невеста останется членом familia своего отца, несмотря на переезд в дом мужа. При этом женщина сохраняла права наследования как дочь, что обеспечивало ей значительный уровень независимости от мужа. Супруг в браке sine manu получал только приданое невесты, и то на определенных условиях. Во времена Империи брак sine manu стал преобладающей формой. К эпохе Адриана (правил в 117–138 гг. н. э.), как свидетельствует историк той поры, отец «даже не думал принуждать дочь к замужеству или перечить ее выбору»¹³.

В браках богатых римлян, для того чтобы молодая пара могла вынести «бремя супружества», считалось необходимым выделить ей определенную долю приносящей доход собственности. При Республике и в ранние годы Империи приданое невесты оставалось самым важным инструментом передачи собственности между поколениями, однако в период расцвета Империи маятник качнулся в другую сторону. Возник обычай, по которому семья жениха делала существенный свадебный подарок (donatio) невесте, и к III веку н. э. он превзошел по распространенности приданое. В середине V века donatio, обещанный и переданный еще до свадебной церемонии, возрос до таких размеров, что для многих молодых людей стал препятствием к браку, в результате они вынужденно откладывали планы супружества, тогда как молодые женщины (и их семьи) были нацелены на то, чтобы заключить брак как можно раньше¹⁴.

Большинство форм межклассовых браков были запрещены или затруднены – на их пути стояли препятствия правового характера и общественное неодобрение. Даже в тех случаях, когда подобные браки – matrimonium non justum – разрешались, неравный союз заключал в себе еще и тот недостаток, что детям присваивали статус низшего по социальному положению родителя¹⁵. Тем не менее межклассовые браки упорно сохранялись, о чем можно судить по неоднократно принимавшимся постановлениям. Браки между рабами не признавались по закону, что не мешало им жениться и относиться к таким союзам вполне серьезно.

Еще более строгим, чем запрет на межклассовые браки, являлось предписание против инцеста, или брака «внутри». В раннем Риме было запрещено супружество между троюродными братьями и сестрами, но со временем это требование смягчилось, и вступать в брак позволили даже двоюродным. Когда император Клавдий (41–54 гг. н. э.) выбрал своей четвертой женой племянницу Агриппину, общество было шокировано, однако Сенат послушно пересмотрел законное определение инцеста, и (согласно Светонию) после этого были зафиксированы по крайней мере еще два брака между дядями и племянницами¹⁶. Это был исключительный случай, который, вскрыв гибкую природу правил экзогамии, стал предвестником многих средневековых противоречий.

К помолвке и свадьбе должностные лица государства не привлекались, тем не менее это были вполне публичные события, так как церемония проходила открыто, у всех на виду. Для общества в целом было важно получить информацию. Помимо обмена дарами (dos и donatio), помолвка включала в себя принесение обетов. Жених спрашивал у отца невесты: «Ты обещаешь, что отдашь мне в жены свою дочь?» Тот отвечал: «Да благословят нас боги! Я отдаю ее тебе». Обрученные целовались, и молодой человек надевал на безымянный палец левой руки невесты железное кольцо¹⁷. Убеждение римлян в том, что через этот палец проходит кровеносный сосуд прямо к сердцу, транслировал в Средние века Макробий (ок. 400 г. н. э.), а средневековые молодожены передали традицию в Новое время. Свадебную церемонию проводили через несколько дней, она также сопровождалась символическими атрибутами и действиями, сохранившимися на долгие века: белое свадебное платье и фата невесты, лучший человек (auspex – авгур, жрец-прорицатель), который произносил правовую формулу, дождь не из риса, а из грецких орехов, которым осыпали молодых гости, свадебный пир и перенос невесты через порог покоя новобрачных¹⁸.

Достигнув стадии sine manu, брак римлян мало изменился с течением столетий. Не так обстояло дело с его расторжением, которое претерпело значительную модификацию при Августе, причем модификация эта не во всем совпала с намерениями правительства.

Прекращение брака всегда было возможным и даже довольно простым делом для римских мужей. Это законное выражение подчиненного статуса женщин являлось логическим следствием старого брака по типу cum manu («с передачей власти»). В таком супружеском союзе муж, желавший избавиться от жены, созывал на совет свою семью, к которой жена не принадлежала, и высказывал причины, побудившие его к таким действиям, среди них одобряемыми обычаем были супружеская измена, приготовление яда, пьянство и подделка домашних ключей. Тем не менее, хотя право мужа отказаться от супруги было заложено в самой его законной власти над нею, одобрение семьи, очевидно, являлось вовсе не простой формальностью, а развод при отсутствии убедительных причин общество резко порицало¹⁹.

Только со временем и по мере того, как в Рим после завоевательных войн стекалось все больше богатств, мужья из высшего класса постепенно получили право разводиться по собственной воле. Эту их прерогативу можно рассматривать как замещение институтов полигамии и конкубината (внебрачного сожительства), обе практики были в ходу у представителей элиты того времени. В Риме конкубинат не противоречил законам, однако два правовых принципа лишали его значительной доли потенциальной ценности в глазах римлян: мужчина не мог одновременно иметь жену и сожительницу. Дети последней не могли стать законными наследниками. Таким образом, конкубинат не давал того, что обеспечивал легкий развод²⁰.

Однако не одни только римские мужчины пользовались преимуществами новой свободы. В то самое время, когда они начали практиковать развод по собственному желанию, римские женщины обрели почти такую же возможность через брак sine manu. Жена в таком супружестве оставалась членом семьи своего отца, а потому опекуны-мужчины могли вновь заявить на нее свои права (abducere uxorem), либо даже без их вмешательства она могла сама воспользоваться своим законным правом (sui juris) и вернуть себе свободу²¹.

В конце периода Республики жена могла получить развод даже в браке cum manu в случаях, если муж ее бросил, если его осудили за определенные преступления или он попал в плен во время войны. Прежде всего речь при разводе шла о собственности жены. Муж, отказывавшийся от своей супруги, произносил формулу: «Tuas res tibi agito» – «Забери назад свое». Жена, покидавшая мужа, говорила: «Tuas res tibi habeto» – «Оставь свое себе»²². Таким образом, во времена Августа развод по взаимному согласию или по желанию любой из сторон являлся старым римским обычаем, по крайней мере среди высшего класса. Многократное вступление в брак было обычным делом для обоих полов. Сулла (138–78 гг. до н. э.) подал пример, взяв в качестве пятой супруги молодую разведенную женщину. Юлий Цезарь обогатил язык метафорой, когда отказался от Помпеи, потому что она, хоть и была неповинна в супружеской измене, не осталась «выше подозрений». Катон Утический (95–46 гг. до н. э.), известный своей добродетелью, развелся с супругой, а потом снова взял ее в жены, когда она унаследовала состояние, доставшееся ей от второго мужа. Цицерон развелся с матерью своих детей Теренцией, чтобы жениться на богатой семнадцатилетней подопечной, а сама Теренция дважды снова выходила замуж. Сенека (ок. 4 г. до н. э. – 65 г. н. э.) саркастично заметил, что богатые женщины вспоминают даты не по имени находящегося у власти консула, а по именам своего первого, второго и следующих мужей²³.

Сам Август был разведен, эта деталь не оказала влияния на введенное им законодательство в области домашней жизни, которое имело историческое значение. Помимо проблем морали, связанных с безосновательным разводом, Август усмотрел в нем угрозу государству: перепись населения вскрыла, что мужчины из сенаторского класса и эквиты (всадники), составлявшие римскую аристократию, были преимущественно холостяками. Август рекомендовал Сенату принять серию законов, которыми вводились штрафы для бездетных и неженатых за неимение наследников, срок помолвки ограничивался двумя годами, а от отцов требовалось выделять дочерям приданое. Материнство вознаграждалось: мать троих детей освобождали от мужской опеки.

Одно это, последнее установление было серьезным посягательством на святость жизни дома, где всем заправляли мужчины. В целом Августово законодательство завершило переход от древнего понимания семьи как единого и автономного мини-государства к ее приятию в качестве подчиненной общественной единицы, члены которой, каждый сам по себе, отвечали перед властью подымающейся новой силы в истории – крупного национального государства.

В связи с тем, что повторное вступление в брак разведенных супругов было весьма желательным, возникла необходимость формализовать процесс развода. Тогда появилось требование, чтобы расторжение брака подтвердили семь свидетелей²⁴. В высших классах было принято, чтобы инициатор развода отправлял к супругу с посланием вольноотпущенника. Ювенал (ок. 55 – 127 г. н. э.) изображает несчастную жену по имени Бибула: «Три морщины появятся на челе Бибулы», и слуга ее мужа явится к ней, чтобы «передать распоряжение: „Возьми свои вещи и уходи! Ты мне надоела“»²⁵. Однако жены точно так же могли разорвать союз. Марциалу (ок. 40 – 103 г. н. э.) принадлежит афористичное высказывание: «Замуж идти столько раз – не брак, а блуд по закону»[2]²⁶.

Как и во все времена, получавшие широкую известность брачные приключения знаменитостей не были правдивым отражением поведения общества в целом. Большинство римских пар не разводились, и верность в браке высоко ценилась. Популярной героиней была Турия, благородная женщина, которая спасла жизнь мужу во время гражданской войны Мария и Суллы, а после многих лет бездетности предложила уступить свое место более молодой жене, обещав быть для ее детей второй матерью. Супруг Турии с возмущением отказался, произнеся слова, отраженные в посвященной ей эпитафии: «Могла ли потребность в детях быть столь сильна?»²⁷ Многие другие памятные надписи подразумевают схожую супружескую верность: «Она была мне дороже жизни…»; «Из любви к ней я дал клятву никогда не жениться вновь…»; «Никогда не знал я от нее никаких бед, кроме ее смерти». Такие же чувства выражали и вдовы²⁸.

Несмотря на мнение супруга Турии, детей почти всегда и везде считали самыми важными плодами брака. В ранние времена культ поклонения предкам придавал деторождению мистическое значение, что, однако, не отменяло абортов, на которые общество взирало с осуждением, а имперское правительство тщетно пыталось запретить уже во II веке н. э. Первоначально избавление от нежелательных детей считалось преступным только в том случае, если происходило без разрешения paterfamilias. Широко практиковались различные методы предотвращения беременности, хотя эффективность их была невысока. Различные средства, которые вводили во влагалище, чтобы заблокировать проникновение внутрь семенной жидкости или нейтрализовать семя, появились задолго до римских времен, так же как и естественный метод контрацепции, основанный на периодах менструального цикла. Гиппократ, в клятве которого содержится открытое осуждение абортов, но не контрацепции, ошибочно полагал, что наилучший период для зачатия – это дни, которые следуют непосредственно за менструацией. Обилие откровенно шарлатанских снадобий и основанных на суевериях методов предотвращения беременности свидетельствует как об интересе к контрацепции, так и об отсутствии надежных ее способов²⁹.

За процессом родов следили повитухи, которых часто считали весьма искусными. В семьях высших классов за повитухами следовали кормилицы, по поводу выбора которых в трактате по гинекологии, написанном во II веке н. э., дается такой совет: «Кормилицу нужно выбирать… крепкого сложения, с крупной костью и хорошим цветом кожи. Груди у нее должны быть среднего размера, податливые, мягкие и неморщинистые, соски не слишком большие, но и не маленькие, не чересчур плотные, но и не сверх меры пористые… Она должна быть сдержанной, отзывчивой, не капризной, гречанкой и к тому же чистой»³⁰.

Несмотря на такую заботу о том, чтобы дети рождались во множестве, инфантицид оставался приемлемой практикой, широко распространенной среди бедняков, но иногда встречавшейся и в более высоких слоях общества. Римское право также одобряло древний обычай продажи лишних детей, ограничив его (II в. до н. э.) совсем малолетними, которых родители не могли содержать. Во II и III столетиях нашей эры императоры еще больше урезали власть отцов, запретив продажу детей, за исключением случаев крайней бедности³¹. В 318 году Константин, действуя под гуманизирующим влиянием Христианской церкви, а также вследствие тревоги по поводу сокращения численности населения, отнес детоубийство к тяжким преступлениям.

Вопреки существованию инфантицида и продажи детей, латинская литература изобилует примерами родительской преданности своим чадам. «Дороги нам родители, дороги дети», – писал Цицерон, – поскольку природа внушает человеку «особенную любовь к потомству»³². Лукреций (98–53 гг. до н. э.) сокрушался о смерти, когда «ни твой радостный дом, ни жена дорогая / Больше не примут тебя, не сбегутся и милые дети / Наперерыв целовать и наполнить отрадою сердце»³³. Тибулл (ок. 54–19 г. до н. э.) описал ребенка, который хватает своего отца за уши, чтобы поцеловать его, и старого деда, который всегда охотно беседует с лепечущим малышом³⁴. В типичном римском доме детей хорошо кормили и прилично одевали (в миниатюрные копии костюмов взрослых – туники, накидки, тоги и столы)[3]. В хозяйствах землепашцев детям волей-неволей приходилось браться за работу, как только они подрастали достаточно, чтобы приносить пользу. В семьях высшего и среднего классов детей систематически обучали, готовя к будущим (определяемым полом) ролям взрослых. Ко временам Августа образование для детей римлян высшего класса, особенно мальчиков, вышло за пределы дома, они ходили в школы на Форуме, где их готовили к государственной службе.

Римский обычай и общественное мнение всегда были более чем терпимы к сексуальной активности мужчин. На протяжении всей языческой истории Рима супружеская измена считалась преступлением только для женщин. Во времена Республики муж имел право убить жену-прелюбодейку, если ту застали с вольноотпущенником или рабом. Законодательство Августа предусматривало более гуманное и житейское наказание в виде штрафа, размер которого зависел от приданого женщины. Закон также касался поведения мужей. Немного позднее жене, если она оказывалась потерпевшей стороной, было дано право получить назад свое приданое, но лишь через три столетия Константин признал супружескую измену равным по тяжести преступлением для обоих полов. Августа в действительности по большей части заботила честь мужей, и его закон был нацелен на то, чтобы принудить их к разводу. Сенсационным вторжением в традиционно закрытую частную жизнь людей стало появление целой армии платных осведомителей, которым поручалось предоставлять свидетельства против заблудших жен, изменяющих своим снисходительным мужьям³⁵.

Ни обычай, ни закон, ни сонм доносчиков не мешали женам заводить любовников, что подтверждается повторным введением сходных законов позднейшими императорами и обилием сатирической литературы. «Чиста лишь та, которой не ищут, – писал Овидий. – Подлинно тот простоват, кто измен не выносит подруги»³⁶. Ювенал живописует, как по-разному относятся женщины к морским путешествиям, когда совершают их с мужьями и с любовниками: «Если прикажет супруг на корабль взойти, тяжело ей: / Трюм противен, вонюч, в глазах все ужасно кружится. / Если с развратником едет, она здорова желудком, / Эту при муже рвет, а та, с моряками поевши, / Бродит себе по корме и охотно хватает канаты»³⁷.

Гомосексуальность, особенно мужская, очевидно, была широко распространена, по крайне мере в среде римских высших классов. Мальчики и девочки – рабы вынуждены были удовлетворять прихоти своих хозяев (а иногда еще и их любовниц, которым, по законам Константина, за такой блуд грозила смертная казнь)³⁸.

Необычайно редко как в римской истории, так и в латинской литературе встречаются упоминания о незаконнорожденности – очевидно, вследствие того, что такое происхождение не считалось позорным. Вместо этого унизительные обвинения со стороны политических противников или личных врагов основывались на низком статусе родителей или предков. Загадкой остается и малое количество старых дев. Монастырей в качестве альтернативы браку еще не существовало, и о незамужних женщинах почти нет упоминаний ни в литературе, ни в законах.

Смерть приходила к римлянам без фанфар. Медицина не знала болеутоляющих средств, языческая религия не давала утешения. Умирали римляне дома, обычно в одиночестве, как сухо заметил Сенека: «Никто не сидит рядом с умирающим другом»³⁹.

Погребение проходило в частном порядке: смерть оставалась одним из редких событий жизни, которых не коснулось римское государство, вторгшееся в столь многие другие – брак, развод, сексуальное поведение – всегда в собственных, предполагаемых высших интересах, но с далеко идущим и весьма долгосрочным влиянием на семью и общество.

Второй значимый источник, из которого произошла средневековая семья, – это варвары. Несмотря на появившийся впоследствии уничижительный оттенок значения, современные историки по-прежнему считают слово «варвар» и его производные удобными для обозначения германских новопоселенцев, которые в общем смысле отставали от римлян в цивилизационном строительстве, но с готовностью восприняли многие римские технологии и принесли некоторые умения и навыки.

Великое переселение народов, начавшееся приблизительно в середине III века н. э., совпало с наступлением в Западной Римской империи экономического упадка, сопровождавшегося возникновением различных социально-политических проблем, и косвенно повлияло на эти процессы. Однако знакомство римлян с германцами произошло намного раньше – во время вторжения кимвров и тевтонов в конце II века до н. э. Два эти воинственных племени проникли на север Италии и в Римскую Галлию (Прованс) и были изгнаны оттуда только после нескольких тяжелых военных кампаний. С тех пор «варвары» накрепко внедрились в сознание римлян. Цезарь включил в свои воспоминания описание германцев, которых видел во время двух кратких походов за Рейн (в 55 и 53 гг. до н. э.), а Тацит посвятил им книгу «Германия» (98 г. до н. э.). Во времена Тацита варвары не представляли угрозы, но в глазах историка являли скорее пример простоты и добронравия, который, по его мнению, мог послужить целительным образцом для римской аристократии: «Ибо пороки там ни для кого не смешны, и развращать и быть развращаемым не называется у них – идти в ногу с веком»⁴⁰.

В течение следующего столетия германцы топтались на границах Римского мира, совершали набеги, торговали, время от времени грозили вторжением. Затем, вынужденные покинуть насиженные места каким-то катаклизмом, который до сих пор окутан покровом тайны, они двинулись на запад и на юг несколькими последовательными волнами, пик которых пришелся на V и VI столетия. Помимо давления извне – голода, засухи, гуннов, – германцев как магнитом влекло в Римскую империю, экономически и технически более развитый регион с его городами и виллами, виноградниками и складами, лавками, инструментами, монетами и украшениями, это была своего рода «золотая лихорадка» (по выражению одного современного историка)⁴¹. Колонны из тысяч или десятков тысяч готов, гепидов, алеманов и других народов с севера и востока, мужчин, женщин, детей и животных, просачивались или текли потоком сквозь римские пограничные кордоны, иногда мирно и с разрешения, иногда прорывались силой или пользовались моментом, когда легионы отсутствовали, пытаясь посадить своих военачальников на императорский престол.

Сами легионы варваризировались из-за того, что в них во множестве вступали иноземцы; действительно, немало германцев дослужились до высоких постов. На более поздней стадии переселения в Галлию и Италию на правах foederati, или союзников, вступили несколько многочисленных племен – бургунды, остготы, вестготы, франки; по условиям соглашения семьи варваров селились на годных для обработки землях, так же как в прежние времена делали римские ветераны. Этот эпизод в процессе Великого переселения, очевидно, не вызвал серьезных трений между вновь прибывающими и старожилами[4].

Наполовину солдаты удачи, наполовину мигранты, пастухи и земледельцы, которым недоставало лоска римского общества и виртуозности римских технологий, варвары представлялись историкам XIX века каким-то неизбывным бедствием, их появление возвестило начало «темных веков», из которых Западная Европа выходила к свету очень медленно. Современная наука благодаря археологии внесла в это видение коррективы. Хотя у варваров не было письменности, а потому не существовало ни историографии, ни литературы, и они не были математиками и организаторами, что позволило бы им строить мосты, акведуки, дороги, храмы, арки, арены и общественные бани, которыми римляне усыпали средиземноморское побережье, переселенцы принесли с собой собственные достижения и новшества. К европейскому костюму они добавили штаны. Стальное оружие варваров не уступало лучшим римским образцам, если не превосходило их. Хотя германцы предпочитали сражаться в пешем строю, они были искусными наездниками и внесли по меньшей мере два улучшения в упряжь – седло и (позднее) стремя. Недавние археологические открытия свидетельствуют об экономических и культурных связях между германцами до переселения и кельтами Северной и Западной Европы⁴².

Общество варваров не так сильно отличалось от римского, как считалось раньше. Скорее, оно напоминало римское на более ранней стадии. У германцев, как и у римлян в эпоху ранней Республики, семья являлась основным объединением людей – экономическим, социальным, правовым и религиозным. Семьи составляли родственные группы, которые назывались у германцев Sippe. Структура этих общественных объединений, их особенности и функции были предметом жарких споров среди современных историков, которые выдвигали на этот счет всевозможные гипотезы. Одно время «дружина» – добровольный военный отряд, хранивший верность избранному вождю, – считалась синонимом Sippe, но теперь это кажется сомнительным. Sippe представляется сплоченной группой, вероятно основанной каким-либо выдающимся человеком, которая существовала на протяжении нескольких поколений, после чего распадалась. До Великого переселения каждая Sippe, как полагают исследователи, занимала собственную территорию с признанными границами и обладала феодальными правами на земли входивших в объединение семей, между которыми распределяла участки, разрешала споры и исполняла некоторые иные надсемейные функции, такие как организация охоты или переезд в другую местность. По мнению Дэвида Херлихи («Средневековое домохозяйство»), Sippe германцев редко объединяла больше пятидесяти семей⁴³.

Цезарь, писавший в I веке до н. э., отмечал, что германцы обрабатывали землю сообща, хотя упоминал и о существовании у них обособленных домов с наделами. Тацит, полтора столетия спустя контактировавший с германцами в качестве провинциального чиновника, сообщал о наличии у них частного (отдельной семьи) владения пахотной землей наряду с общественной (очевидно, Sippe) собственностью на пастбища. К периоду Великого переселения семья германцев, как правило, выращивала пшеницу или ячмень, иногда лен, горох и бобы, а также имела несколько овец или коров. В своих новых домах на территории Римской империи переселенцы быстро восприняли более совершенные технологии римлян. В своде законов лангобардов, записанном в VI столетии, но во многом отражающем более раннюю ситуацию, упоминаются виноградники, изгороди, мельницы, пастбища, фруктовые и оливковые деревья, одомашненная птица, пчеловодство, свиньи и свинопасы⁴⁴.

Вдобавок к земледелию германцы занялись ремеслом и торговлей. Металлообработка, включая изготовление оружия, была мужским занятием, производство керамической посуды как на гончарном круге, так и вручную – преимущественно женским. Среди товаров, которые издавна импортировали в Римскую империю из германских земель, расположенных за ее пределами, были рабы, меха, кожи и янтарь. В период Переселения бродячие шайки часто сочетали грабеж с торговлей⁴⁵.

У варваров существовал эквивалент римской власти отца – patria potestas, иногда именуемой mundium: глава германского семейства обладал очень похожими правами, за одним важным исключением: сын по достижении совершеннолетия (срок которого отличался у разных народов) обретал независимость⁴⁶. Семейное единство рассматривалось как основа закона и порядка, тяжесть преступления соизмерялась с причиненным вредом, а семья и клан коллективно наказывали за личные обиды, причиненные своим членам. Пострадавший просил поддержки у семьи, а семья противника бралась защищать своего собрата или должным образом возмещала ущерб. Для содействия этому процессу германцы изобрели оригинальный правовой инструмент – вергельд, или «стоимость человека», то есть его ценность в соответствии с полом, возрастом и статусом. Размер компенсации за совершенное против кого-либо преступление был равен доле или числу, кратному вергельду жертвы. Так, за изнасилование в соответствии с «Бургундской правдой» взимали девятикратный вергельд. Тацит сообщал о компенсациях натурой – рогатым скотом, овцами или движимым имуществом, однако, когда варвары оказались в условиях денежной экономики Римской империи, «натуру» заменили золотые солиды и серебряные динарии⁴⁷.

При заключении брака у варваров семья и мужчины играли еще большую роль, чем у римлян. (Тацит с одобрением писал: «…ни одна сторона их нравов не заслуживает такой похвалы, как эта»⁴⁸.) О помолвке договаривались мужчины, родственники невесты, согласия которой не спрашивали. Невеста и жених, вероятно, были немного старше, чем в Риме. Помолвка состояла из обещания заключить брак и соглашения о его условиях. За ней следовал совместный пир обеих семей, в ходе которого происходила реальная уплата стороной жениха выкупа за невесту; согласно Тациту, завершался брачный обряд тем, что молодая одаривала вновь обретенного мужа оружием, но ясно, что бо́льшая часть дарений шла со стороны жениха. Значительную разницу между обычаем варваров и римлян составляло направление вложений: варвар платил за жену, римлянин вносил плату за дочь.

Это косвенно указывает на недостаток женщин у германцев, предположение подкрепляется широким распространением у них практики похищения девушек. Причины такого положения вещей ученые связывали с практикой детоубийства, обусловленного предпочтениями относительно пола младенца, а также с принятой в обществе полигамией и конкубинатом среди элиты, однако при отсутствии ясных свидетельств никакое объяснение нельзя назвать в достаточной степени убедительным⁴⁹.

Расторжение брака у варваров, как и в ранний период у римлян, было невозможным для жены и простым для мужа, который был обязан всего лишь возместить ущерб семье, куда вынужденно возвращалась отвергнутая жена⁵⁰. Если верить Тациту, супружеские измены среди германских женщин случались крайне редко, а наказывал за такой проступок муж прямо на месте: «обрезав изменнице волосы и раздев донага, муж в присутствии родственников выбрасывает ее из своего дома и, настегивая бичом, гонит по всей деревне». Опозоренная таким образом, жена уже не могла вернуться. «…И сколь бы красивой, молодой и богатой она ни была, ей больше не найти нового мужа»⁵¹. По закону муж имел право убить неверную жену и лишить жизни ее любовника либо потребовать от него компенсацию, согласно «Салической правде», размер такой компенсации составлял две сотни солидов. Закон лангобардов давал обвиняемому в прелюбодеянии право просить об испытании поединком, если он не был рабом и его не застали на месте преступления⁵².

Двойственность стандартов еще более очевидна у германцев, чем у римлян. Тацит оправдывал многоженство среди знати необходимостью матримониальных союзов, но беспощадно порицал столь же распространенную практику конкубината. С другой стороны, обычная проституция у германцев встречалась гораздо реже, чем в Риме. В плане свободы нравов мужчины-германцы были, если можно так выразиться, менее демократичны, чем римляне.

Несмотря на подчиненный статус, женщин у варваров ценили, и не только ради удовлетворения потребностей плоти и продолжения рода. Они обладали особыми навыками, которые матери передавали своим дочерям: кроме изготовления керамики, умело пряли и ткали, что подтверждают обнаруженные археологами в торфяниках образцы одежды. Женщины также делали запасы продовольствия и готовили пищу, занимались знахарством, варили пиво, которое уже в то время было основным напитком германцев. Тексты законов открывают нам, чем еще были ценны женщины, – родословие обычно велось по женской линии, и причина этого вполне объяснима: происхождение от женщины определяется более точно, чем от мужчины⁵³.

Воспитание детей у германцев Тацит представляет в том же розовом свете, что и брак. «В любом доме растут они голые и грязные, а вырастают с таким телосложением и таким станом, которые приводят нас в изумление. Мать сама выкармливает грудью рожденных ею детей, и их не отдают на попечение служанкам и кормилицам. Господа воспитываются в такой же простоте, как рабы, и долгие годы в этом отношении между ними нет никакого различия: они живут среди тех же домашних животных, на той же земле, пока возраст не отделит свободнорожденных, пока их доблесть не получит признания»⁵⁴.

Приведенный в восторг римлянин доходит до утверждения, что «ограничивать число детей или умерщвлять кого-либо из родившихся… считается среди них постыдным», и полагает, что мораль германцев в этом отношении имеет большую силу, чем законы римлян⁵⁵. Тацит ошибался. Детоубийство оставалось обычной практикой и у германцев тоже, вплоть до периода Средневековья. Младенца клали перед отцом сразу после рождения; если тот брал ребенка на руки, окроплял его водой и нарекал именем, нового члена принимали в семью и оставляли в живых. Обычай этот не претерпевал изменений до VII столетия, да и позже изменился лишь в тех регионах, где во всеуслышание зазвучал мощный голос Христианской церкви.

Тем не менее доля справедливости в отзыве Тацита о германцах имелась, и здесь римский историк напоминает европейских писателей XVIII века, которые, описывая американских индейцев, изображали «благородного дикаря». В обычной ситуации семья варваров вела размеренную сельскую жизнь. Ее члены обрабатывали свой участок, разводили скот, пряли и ткали, шили одежду, которая, вдобавок к революционным штанам, включала в себя короткую шерстяную тунику или накидку, а в холодное время – шкуру, обычно какого-нибудь домашнего животного, но иногда волка, оленя или даже медведя⁵⁶. Добытая на охоте дичь и рыба дополняли преимущественно зерновой рацион⁵⁷.

Семьи обычно жили в домах одного из двух типов. «Длинный дом», или «дом с боковыми помещениями», представлял собой вытянутое прямоугольное строение, разделенное двумя параллельными рядами деревянных столбов на три части: центральную и две боковые. В одном торце помещение было дополнительно разгорожено на стойла для коров и другого скота, обращенные внутрь дома, к подставке с кормушками. Расположенная на другом конце одна просторная комната служила жилищем для всей семьи. Фундаменты обнаруженных при раскопках длинных домов имеют примерно от восьми до тридцати метров в длину. Самый старый датируется бронзовым веком (ок. 3000–1000 гг. до н. э.), но подобные дома строили во множестве и в течение долгого времени после Переселения⁵⁸.

Второй тип жилища варваров – полуземлянка, или Gruberhaus: установленная над небольшим, вырытым в земле углублением простая деревянная конструкция с двускатной кровлей, которая состоит из наклонных шестов, прикрепленных к коньковой доске, поддерживаемой двумя – шестью столбами, либо из веток, покато спускающихся к краю углубления. Стены складывали из брусьев либо оплетали деревянные опоры ивовыми или дубовыми прутьями и обмазывали смесью глины или известки с соломой. Плотницкое дело было на высоте, работы выполнялись с помощью различных инструментов, включая токарный станок⁵⁹.

Известная нам мебель варваров – это столы, скамьи, кровати и стулья, но, поскольку единственные сохранившиеся образцы обнаружены в местах захоронения знати (а Тацит по этому поводу молчит), чем обставляли свои дома простые люди, мы можем только гадать. Мебель в них наверняка была самая простая. Керамика и металл сохраняются лучше дерева, поэтому мы больше знаем о домашней утвари обычных семей, которая состояла из ведер, тарелок, блюд, сит, горшков и сковород. Некоторые инструменты германцев были железными или имели наконечники из железа, хотя плугами с железным лемехом вряд ли пользовались до Великого переселения⁶⁰.

Таким образом, в параллельных мирах римлян и варваров институты брака и семьи во многом сходны, но имеют и отличия. Основной единицей общества у тех и других являлась семья. Более крупное объединение родственников (сверхсемья), сильно ослабленное в Риме властью государства, у варваров сохраняло свои позиции. В обоих мирах основным правовым и социально значимым элементом брака являлась передача собственности. И у варваров, и в Риме развод был легким для мужей; в Риме жены, особенно из богатых семей, тоже имели возможность расторгнуть брак. Практиковалось детоубийство, в основном среди бедных слоев общества; вероятно, оно имело целью избавление от младенцев женского пола. Аборты и контрацепция тоже были в ходу, методы последней по большей части не отличались эффективностью. В основе обучения детей лежали половые различия, что проистекало из соответствующего разделения ролей взрослых мужчин и женщин. Мужчина, глава дома, обладал всей полнотой власти, однако в Риме часть ее отняло государство. Рабство бытовало в обоих обществах, а в Риме даже являлось главным движителем экономики. Рабы подвергались жестокой дискриминации как в отношении половых сношений и брака, так и в других сферах жизни, тогда как находящаяся на вершине общественной пирамиды элита пользовалась обширными привилегиями, у варваров к их числу относились полигамия и конкубинат.

В IV веке, когда Великое переселение, набрав силу, устремилось к высшей точке, а военно-административный аппарат Римской империи под его давлением перенапрягся и треснул, на бурной европейской сцене появилась новая сила. Пережив три столетия преследований и безвестности, христианская религия окрепла, облеклась статусом, авторитетом и обратила в бегство богов пантеона и ларов с домашних алтарей. В Риме христианство завоевывало сердца в городах быстрее, чем в сельской местности, где очаги язычества и остатки языческих практик сохранялись в течение столетий или так и не перевелись, что не помешало победному шествию новой веры по всей Европе. Сначала она заручилась терпимым отношением со стороны властей (313 г.), потом возвысилась до статуса государственной религии (380 г.), одновременно с этим и еще более драматическим образом захватила буквально целиком всю массу варваров, пересекавших границы Империи. Первый великий интеллектуал из среды варваров Ульфила (ок. 311–383 г.) создал готский алфавит, чтобы перевести на родной язык Библию.

По мере того как варварские племена и народы, населявшие Римскую империю, а также управлявшие их жизнью институты сталкивались, перемешивались и адаптировались друг к другу, внутри распадающейся на части Империи христианская община превращалась в первую в истории церковную организацию. Перед ней неизбежно встала классическая проблема революционного успеха – отклонения от изначальной доктрины. Для борьбы с разнообразными ересями – гностицизмом, манихейством, арианством – «ортодоксальные» церковные интеллектуалы формулировали основные положения учения, стремясь разрешить эзотерические теологические проблемы и выработать правила поведения для повседневной жизни христианина. И тут святой Августин (354–430 гг.) и другие Отцы Церкви сразу столкнулись с брачными и семейными обычаями римлян и варваров. В некоторых существенных отношениях первоучителя внесли новое видение, в других христианское учение оказалось близким по духу уже существовавшим обычаям и правовым нормам, а в каких-то Церковь поддерживала в продолжавшихся спорах ту или иную сторону. Во всех случаях христианская доктрина, истолкованная святыми отцами, особенно Августином, была весьма определенна и категорична. Даже если верующие не во всем следовали ей, она оказывала на них глубокое влияние.

Исследуя Ветхий и Новый Завет в поисках руководства, святой Августин обнаружил ряд повторяющихся принципов, но не абсолютно стройное и непротиворечивое учение. В Ветхом Завете брак представлялся нормальным состоянием, в котором мужчина и женщина плотски связаны⁶¹. Однако Новый Завет, подтверждая, что супружество есть благо, свидетельствовал о высочайшей ценности целомудрия⁶². Ветхий Завет объявлял плодовитость благословением и даже необходимостью; Новый повторял наказ плодиться и размножаться лишь вскользь. В Песни песней плотская любовь провозглашается самоценной, тогда как в псалмах чувственное влечение ассоциируется с грехом. Новый Завет велеречиво воспевает любовь, не раскрывая, что это такое, и ссылаясь лишь на пример Христа. Ветхий Завет формально запрещал супружескую измену и инцест, тем не менее некоторые его персонажи имели любовниц и нескольких жен. Развод, согласно Ветхому Завету, мог получить только мужчина, тогда как Новый не просто предписывал моногамию, но объявлял брак нерасторжимым, за одним исключением: «…кто разведётся с женою своею не за прелюбодеяние и женится на другой, тот прелюбодействует» (Мф. 19: 9). В противоположность Ветхому Завету Новый содержал намеки на равенство полов: Иисус и апостол Павел в равной мере осуждали нарушение долга обоими супругами (Мк. 10: 11, 12; 1 Кор. 7: 11).

Помимо Священного Писания и христианских авторов, на Августина и Отцов Церкви влияли современные им воззрения язычников и иудейская мысль. Был сформулирован идеал стоиков – подчинение плотской любви разуму, включая утверждения Плиния Младшего (ок. 61 – 113 г. н. э.) и других мыслителей, что половые сношения даже в браке морально приемлемы, только если их цель – продолжение рода (таким образом, они косвенно отвергали контрацепцию). Филон Александрийский, философ, иудей по происхождению, живший на рубеже старой и новой эры, осуждал половое влечение и мужей, которые обманывают своих жен⁶³.

Изучая труды своих предшественников в правовом контексте и нравственной атмосфере Римской империи, где прелюбодеяния, проституция и секс на любой вкус имели широкое распространение и не порицались, Августин жестко воспротивился этой общей тенденции и решительно осуждал преобладавшую в обществе аморальность. С позиций теологии сделать это было нетрудно. Гораздо сложнее дело обстояло с отношением к плотской любви в браке. Книга Бытия однозначно повелевала: «Плодитесь и размножайтесь». Но с тех пор времена изменились, автор этой книги видел мысленным взором юный, только что созданный мир, ожидающий заселения. Августин в V веке нашей эры прозревал мир старый, умирающий, стоящий на пороге Страшного суда, и заключал: «Нет больше той нужды в деторождении, какая была раньше»⁶⁴.

Однако Августин не стал соглашаться с манихеями, которые категорически отрицали, что продолжение рода является достойной целью супружества, и тем самым, как он полагал, «превращали комнату новобрачных в бордель»⁶⁵. Более привлекательным был подход умеренных во всем философов-стоиков, который нашел отражение в словах апостола Павла: «Жена не властна над своим телом, но муж; равно и муж не властен над своим телом, но жена. Не уклоняйтесь друг от друга, разве по согласию, на время, для упражнения в посте и молитве, а потом опять будьте вместе, чтобы не искушал вас сатана невоздержанием вашим» (1 Кор. 7: 4–5). Таким образом, половые сношения в браке получили еще одно оправдание – они отвращали от греха. Если безбрачные или вдовые «не могут воздержаться, – говорит Павел, – пусть вступают в брак; ибо лучше вступить в брак, нежели разжигаться» (1 Кор. 7: 9).

Развивая тему умеренности, Отцы Церкви рекомендовали иметь семьи маленькие, а не большие, практиковать воздержание в дни Великого поста и религиозных праздников, а также, насколько возможно, соблюдать целомудрие. Один из Отцов Церкви, святой Иероним, позаимствовал шкалу ценностей из притчи Христа о сеятеле, чтобы оценить девство в 100 баллов, вдовство – в 60 и благочестивое супружество – в 30⁶⁶.

Тем не менее Библия однозначно одобряет брак, и апостол Павел, похоже, идет дальше требования римлян о взаимном согласии, но и видит необходимость в определенном воодушевлении (Еф. 5: 24–33): «Но как Церковь повинуется Христу, так и жены своим мужьям во всем», «Мужья, любите своих жен, как и Христос возлюбил Церковь…», «Так каждый из вас да любит свою жену, как самого себя; а жена да боится своего мужа». Такая эмоциональность в противоположность холодному, расчетливому восприятию супружества римлянами и варварами, которые ставили во главу угла удовлетворение половой потребности и обладание собственностью, вводило новый императив – идеалистический, даже мистический. Августин пришел к выводу, что брак христиан должно рассматривать как таинство (sacramentum), вечный союз. В нем заключались три очевидных блага: fides – вера, proles – потомство и sacrament – священная связь не только двоих людей, но всего рода, а это был принцип далеко не чуждый языческим мыслителям, как римским, так и германским⁶⁷. По примеру римлян и германцев, христианское учение через запрет инцеста и правила экзогамии отстаивало необходимость четкого разделения кровного родства и уз брака. Двигаясь в этом направлении, Церковь закрепила закон Моисея (Лев. 18: 6–21, 20: 11–12).

По присвоении браку статуса таинства благословение новобрачных священником стало вполне логичным. Тем не менее участие в обряде духовного лица еще долго оставалось скорее случайным, чем главным элементом обряда и не имело определяющего значения для признания союза законным. У вестготов, в V–VI вв. обосновавшихся в Галлии и Испании, роль священника в свадебной церемонии стала более значимой после введения штрафа в сто солидов или наказания в сто ударов кнутом, однако повсеместно Церковь внедрялась в проведение брачного обряда очень медленно⁶⁸.

Из того, что браку был придан характер таинства, проистекло несколько следствий. Полигамия и конкубинат для мужчины-христианина отныне были непозволительными. Развод в соответствии с Евангелием от Матфея (19: 6): «Что Бог сочетал, того человек да не разлучает» – стали считать позором. Здесь Церковь вошла в жесткое противоречие с римским правом, которое, будучи зафиксировано в VI веке в Своде гражданских законов Юстиниана (Corpus iuris civilis), долгое время продолжало действовать на большей части территории Империи. Константин и последовавшие за ним императоры-христиане стремились ограничить прежнюю свободу разводов, но не делали попыток упразднить эту практику. Тем не менее на правовую атмосферу влияло отношение Церкви, особенно ее подход к равноправию полов, что явилось для юриспруденции «плодотворным новшеством»⁶⁹.

Августин отверг все основания для развода, принятые на тот момент в светском законодательстве, такие как продолжительное отсутствие или пребывание в плену. Он был тем «мастером, который, – по словам знатока канонического права Адемара Эсмейна, – приложил руку к окончательному формированию теории нерасторжимости брака»⁷⁰, хотя наиболее четко этот взгляд на вещи изложил христианам другой Отец Церкви – святой Амвросий Медиоланский (340–397 гг.): «Не стремитесь к разводу, потому что вам нельзя вступить в брак с другой, пока ваша жена жива… Это преступное прелюбодеяние… И еще хуже думать, что вы можете прикрыть свой грех властью закона»⁷¹. Тем не менее Церковь считала развод грехом простительным, а не смертным. Короче говоря, ни духовенство, ни римское право не нашли удовлетворительного решения проблемы повторного брака для жертвы супружеской измены. Только в законе варваров не оставалось двусмысленностей: даже не упоминая об измене мужа, он предписывал карать неверную жену смертью⁷².

Следующий радикальный разрыв с языческими обычаем и верованиями неизбежно проистек из объявления деторождения единственным оправданием половых сношений супругов. Церковь открыто осуждала как аборты, так и детоубийство и, логически продолжая эту линию, противилась контрацепции, включая естественный метод, основанный на менструальном цикле, который защищали Гиппократ и манихеи.

Церковь защищала не только зародыши и младенцев, которых нельзя было убивать и оставлять на произвол судьбы, но и осуждала жестокое обращение с детьми. Она порицала их продажу и привлекала внимание верующих к библейским примерам родительской любви и доброго отношения отцов и матерей к своим отпрыскам, вспоминая юного Самуила, Даниила, невинно убиенных младенцев и младенца Христа. И если Августин учил, что детям нужна твердая дисциплина, в какой его самого воспитывали в римской школе, Лев Великий (папа в 440–461 гг.) заявлял, что: «Христос любил детей, учитель смирения, пример праведности, образец милосердия»⁷³. Родительская любовь, как и супружеская, была важной частью учения Церкви.

Таким образом, когда политическое единство римского мира распалось, на его место пришло религиозное. Римляне, варвары и христиане одинаково относились к нескольким исходным установкам: первенство семейного объединения, сакральность табу на инцест и необходимость экзогамии. Римляне и варвары сообща признавали превосходство мужчин и власть в семье главы домохозяйства; христиане не слишком активно возражали и против одного, и против другого. Римское право утверждало необходимость согласия на брак обеих сторон; Церковь соглашалась с этим. У римлян и варваров совпадали многие детали помолвки и свадебного ритуала, а также они постепенно двигались от покупки невест к предоставлению им каких-то выгод. Церковь одобряла два важнейших аспекта обряда – его публичный характер и одаривание невесты. К этому она добавила духовный императив, взяв на себя обязанность благословлять таинство.

Римляне и варвары наделяли супруга большой свободой в расторжении брака, однако римляне соглашались наделить ею отчасти и жен. Церковь стойко противилась и тому и другому, настаивая на вечности брачных уз. Римляне придавали большое значение деторождению в интересах роста численности населения; варвары почти не проявляли к этому интереса; Церковь вовсе была равнодушна, но по собственным гуманистическим и теологическим причинам боролась с детоубийством, абортами и контрацепцией. Римляне и варвары давали мужчинам сексуальную свободу; Церковь отказывала им в этом. Женщинам они отказывали в этом сообща.

В учебниках истории XIX века «падение Рима» однозначно датировалось 476 годом н. э., когда последний римский император, правивший на Западе, отрекся от своего непрочно державшегося трона. Современные историки предпочитают округлять эту дату до 500 года – середины тысячелетия, которая считается началом Средневековья. Никакое отдельное событие не имеет решающего значения в переходе от Античности к периоду Средних веков, хотя ассоциируются с ним многие. В отношении брака и семьи это был переход от жизни при римском, варварском и смешанном политическом, экономическом и социальном порядке к новой системе, которая одни старые элементы сохранила, другие отвергла и изобрела некоторые новые. В течение следующей тысячи лет европейское общество эволюционировало в направлении к современному состоянию, человек и семья прошли через несколько стадий в своем историческом развитии, которые мы только начинаем отчетливо различать.

Одна из наиболее значительных социальных и экономических трансформаций, испытанных западным обществом и решающим образом сказавшихся на истории семьи, произошла на заре Средних веков. Однако свершилась она незаметно, фактически за кулисами, и осталась почти не отображенной в документах. В поздней Римской империи на территории Европы большую часть земли, сосредоточенной в крупных поместьях (латифундиях), обрабатывали рабы. К 700-м годам, когда, по словам Жоржа Дюби, сельский ландшафт для историков «вдруг заливает свет»¹, огромные плантации исчезают, а на их месте повсюду возникают обособленные или собранные вокруг населенных пунктов небольшие земледельческие хозяйства.

Эта трансформация стала знаком начала длинного периода эволюции, занявшего все Средневековье, в ходе которого отдельные крестьяне и крестьянские семьи совершили переход от рабства через феодальную зависимость к свободе, а рабовладение сменилось обществом свободных людей. Раскрепощенное крестьянство сформировало основной человеческий материал европейской цивилизации².

Как именно происходило это изменение, нам неизвестно. Даже значение терминов, относящихся к статусу крестьян, которые могли бы объяснить, как появился этот класс общества, остается неясным. Одним из важнейших движителей перемен, по-видимому, стал переворот в организации земледелия. Если раньше обширные поля плантаций обрабатывали большие группы рабов, то теперь на маленьких участках или полосах земли трудились отдельные семьи, платившие землевладельцам ренту в форме отработки и части урожая. Основными факторами, повлиявшими на это революционное изменение, вполне вероятно, стали удорожание стоимости рабов в поздние годы Империи и осознание неэффективности рабского труда. Бóльшую производительность обеспечивала не только лучшая мотивация людей, которые работали ради собственной выгоды, но и более рациональная в своей основе организация семьи землепашца в сравнении с командой рабов. Постепенно усердные крестьянские семьи получали моральное, а в терминах Средневековья – «полученное по обычаю», право пользования своей землей, которое они передавали детям.

Вторым рычагом перемен стало освоение новых территорий – расселение людей, свободных или рабов, на пустующих землях. Колонисты расчищали участки, обживали и обрабатывали их, а взамен обретали право постоянного пользования ими. Платить ренту и работать на того, кто организовал переселение, они были обязаны и в этом случае; одновременно формировалось понимание, что право пользоваться землей будет передаваться по наследству в семье колониста³.

Разница в происхождении и статусе крестьян, работавших в новых небольших хозяйствах, отражена в разнообразии латинских терминов, которые использовали для их обозначения. Свободного человека называли liber, потомка рабов – servus или mancipum, новое изобретение римского права – «свободный» человек, обязанный жить в поместье, именовался colonus, а человек промежуточного статуса, который мог быть потомком воина-варвара, посаженного на землю римским правительством, получил название lidus. Статус несвободного земледельца был новым, прежде неизвестным ни римлянам, ни варварам. Несмотря на то что в документах еще несколько столетий продолжали использовать тот же латинский термин – servus, человек, к которому его применяли, был теперь не рабом, а «сервом», и главным его правом, в отличие от раба, таковым не обладавшего, являлось право обрабатывать землю для собственных нужд и самостоятельно организовывать труд своей семьи и свой собственный⁴.

Нет никаких письменных документов, которые содержали бы сведения о размере и структуре семей, работавших в маленьких хозяйствах земледельцев в VI–VII веках. С известной долей определенности говорить можно лишь о том, что крестьянская семья-домохозяйство постепенно становилась главной экономической единицей в земледелии. Другие источники информации об этих первых, важнейших столетиях Средневековья все-таки имеются и освещают многие аспекты семейной жизни. Они делятся на пять категорий.

Первая – постановления церковных соборов, в которых отразилось развитие задаваемых Церковью стандартов поведения в семье, а также, имплицитно, состояние дел в этой сфере, с которым ей приходилось сталкиваться.

Вторая – огромный свод моральных наставлений, известных как пенитенциалы, или покаянные книги. Появился этот специфический жанр церковной литературы в VI веке, его расцвет пришелся на раннее Средневековье, а закат наступил после 1000 года. Пенитенциалам, выходившим из-под пера монахов для помощи исповедникам в наложении покаяний, явно не доставало канонического авторитета, однако они были невероятно популярны, а потому сохранились. Зачастую они фиксировали существовавшие в то время обычаи и правовые нормы варваров. Как и постановления церковных соборов, покаянные книги одновременно описывают и предписывают; они указывают на те аспекты жизни мирян, которые, по мнению монахов, нуждались в исправлении, и определяют, как желательно поступать в той или иной ситуации. Предписанные в них наказания однозначны: за такое-то прегрешение такое-то наказание, обычно пост или воздержание от половых сношений. По образцу германского права, за личный ущерб пенитенциалы часто предписывают налагать штраф⁵.

Третья категория – своды законов (правды) германцев, большинство из которых были кодифицированы на протяжении этого периода.

Четвертая – жизнеописания святых (агиография), литературный жанр, возникший в IV веке и процветавший в течение многих столетий.

Пятая – хроники, особенно составленные Григорием, епископом Турским (538–594 гг.), в «Истории франков» которого содержится целый клад зачастую пикантных, временами мрачных сведений о семейной жизни варварской знати⁶.

В VI веке западноевропейская, германская и романская культуры существовали бок о бок, медленно сплавляясь в нечто единое благодаря союзам и смешанным бракам. В «Истории» Григория Турского галло-романские аристократы, члены старого римского сенаторского класса, занимают отдельное, но равнозначное место рядом с возвышающейся франкской знатью.

Новое государство франков, основанное Хлодвигом, или Кловисом (правил в 481–511 гг.), быстро взяло на себя часть функций германской Sippe, которая тем не менее сохранила значительный авторитет, особенно в сфере права. За преступления – убийство, нападение, изнасилование – с обидчика взыскивала Sippe жертвы, это могла быть кровная месть или вергельд, денежная компенсация. Sippe обвиняемого в преступлении была обязана защищать его, вступая в длительную кровную вражду или выплачивая вергельд в соответствии со статусом жертвы. В первую очередь ответственность за возмещение ущерба ложилась на отца и братьев виновного, затем – на шестерых его ближайших родственников, троих со стороны отца и троих со стороны матери. Родственникам жертвы также полагалась доля получаемых средств. Согласно «Салической правде», вергельд за убитого человека делился на две равные части, первую получали его дети, вторую – родственники с материнской и отцовской стороны.

Ради соблюдения общественного порядка франкские короли старались поставить кровную месть вне закона и добиться того, чтобы виновник преступления лично выплачивал вергельд, но искоренить старый обычай было непросто⁷. Многочисленные примеры кровной мести приводит Григорий Турский в своей «Истории франков». Зачастую эти конфликты были вызваны необходимостью отстоять честь женщин семьи. В конце VI века некий мужчина из Турне осуждал своего зятя за то, что тот пренебрегал женой из-за распутной женщины, а когда незадачливый муж не пожелал исправиться, напал на него и убил самого обидчика и нескольких его родственников. В отместку родня мужа расправилась с убийцей, «так что, – сообщает Григорий Турский, – с той и с другой стороны не осталось в живых никого, кроме одного, у которого уже не было противника». Тогда в распрю включилась более отдаленная родня. Франкская королева Фредегонда велела прекратить вражду, «дабы неуступчивость в раздоре не привела к еще большему несчастью, но ее требованием пренебрегли, и она вмешалась в дело сама. Пригласив на обед троих главных выживших представителей враждующих семей, королева усердно потчевала гостей и их слуг вином, пока господа не опьянели, а слуги не начали клевать носом, после чего дала знак трем своим людям, вооруженным топорами, и те, «размахнувшись, разом их порешили»⁸.

Другой пример семейной солидарности в варварском стиле из сочинения Григория таков: об одной парижанке говорили, что она изменяет своему супругу с другим мужчиной. Родственники мужа потребовали, чтобы отец его супруги поклялся в невиновности дочери, или «пусть она умрет, дабы это бесчестье не запятнало наш род». Отец дал требуемую клятву у алтаря собора Святого Дионисия, но возникла ссора, мужчины обнажили мечи, и в церкви пролилась кровь. Епископ потребовал уплатить штраф, и женщина, как утверждает Григорий, повесилась⁹.

В другом случае священник из Ле-Мана, приверженный обжорству, сладострастию и другим порокам, взял в любовницы женщину, которая была «свободной по рождению и дочерью хороших родителей», коротко обстриг ей волосы, одел в мужское платье и увез в другой город. Когда об этом узнали ее родственники, «поспешили отомстить за позор своего рода». Священника они пленили, но позволили епископу Ле-Мана заплатить за него выкуп и отпустили на волю, а «женщину сожгли»¹⁰.

Сам Григорий тоже полагался на поддержку семьи. Когда один из служивших в его церкви священников попытался подорвать его авторитет, Григорий заметил: «Несчастный не знал, что все епископы, принявшие епископство в Туре, кроме пяти, связаны с моим родом». Григорий заточил смутьяна в монастырь под строгий надзор¹¹.

Против чужаков семья выступала единым фронтом, при этом внутри ее насилие было далеко не редкостью. Соперничество между наследниками, количество которых возрастало благодаря многоженству и конкубинату, являлось плодородной почвой для внутрисемейных конфликтов. По свидетельству Григория, Хлодвиг получил власть над королевством, перебив родных братьев, племянников и кузенов, после чего забрал себе их земли и сокровища. Затем он созвал всех франков и сокрушался перед собранием: «Горе мне, что я остался чужим среди чужестранцев и нет у меня никого из родных, которые могли бы мне чем-либо помочь в минуту опасности!» Жалобы его были лицемерны. Григорий замечает: «Но это он говорил не из жалости к убитым, а из хитрости: не сможет ли он случайно обнаружить еще кого-либо [из родни], чтобы и того убить»¹².

В отличие от римской патрилинейной системы родства, в средневековом обществе вплоть до 1000 года доминировала система билатеральная: родословная велась (на протяжении всего нескольких поколений) и по мужской, и по женской линиям. Социальный статус семьи в равной мере определяли обе стороны, обязанности и права родственников, такие как уплата или получение вергельда, распределялись одинаково. Система была эгоцентрической, то есть сеть родственников строилась вокруг конкретного человека, с которыми он был связан узами взаимных обязательств и отрегулированных обычаем отношений¹³.

В соответствии с сущностью билатерального родства, как показывает хроника Григория Турского, братья и сестры у франков, став взрослыми, сохраняли близкие отношения. Король Хильдеберт I (правил в 511–558 гг.) отправился в Испанию спасать свою сестру Хлотхильду от мужа Амалариха, арианина, который третировал ее из-за того, что она была католичкой. Хлотхильда послала брату «платок, пропитанный ее кровью», пролившейся, когда муж ее ударил¹⁴. Бертрамн, епископ Бордо, защищал свою сестру Бертегунду, которая покинула супруга и вступила в основанный матерью монастырь, ослушавшись приказа короля Гунтрамна (ум. в 593 г.), который велел ей вернуться к мужу и детям¹⁵.

Брачные альянсы играли важную роль в политике королевства франков, особенно союзы между знатью варваров и представителями старого галло-римского сенаторского класса. Женщины, по-видимому, активно участвовали в этой стратегической брачной игре.

Страницы книги епископа Григория полнятся именами, которые представляют собой смесь германских и романских. Со времен Цезаря система именования в Риме претерпела серьезные изменения, в чем нашли отражение упадок древних родов и возросшее генеалогическое уважение к женщинам. Сам Григорий, римлянин, который возводил происхождение к сенатору II века н. э., носил имена своего отца, деда с отцовской стороны и прадеда по матери – Григорий Флоренций Георгий. Однако его двоюродного деда, тоже римлянина, звали просто Гундульф, по обычаю германцев, постепенно вытеснявшему римский. Одно имя, которое носили германцы, брали из набора родовых имен и могли повторять из поколения в поколение или чередовать (Теодорих, Теодебальд; Сигиберт, Дагоберт, Хариберт)¹⁶.

Женщины в VI веке получали равную долю наследства в деньгах и движимом имуществе, но обычно не в земельной собственности. Большинство сводов законов германцев отдавали землю в равных долях сыновьям (долевое наследование), не отдавая преимущества старшему. При отсутствии сыновей законы либо назначали наследницами дочерей, либо ставили их вторыми в очереди после ближайших родственников-мужчин. Однако отсутствие наследников мужского пола было редкостью, по крайней мере среди знати. Благодаря полигамии, конкубинату и легкости развода, проблема была скорее противоположной. Множество сыновей, недовольных тем, что их доли слишком малы, начинали оспаривать установленные правила и биться за свои интересы насмерть¹⁷.

Долевое наследование со сходными результатами распространялось и на королевства, а не только на земельные владения. Королевство Хлодвига было поделено между четырьмя его сыновьями, которые строили козни, убивали и сражались друг с другом, пока не осталась только одна ветвь рода. В «Истории» Григория Турского описано множество подобных эпизодов кровавой борьбы.

На протяжении раннего Средневековья старые представления германцев о браке вступали в противоречие с новым учением Церкви. Споры утихали по мере того, как Церковь уточняла и расширяла свое учение, одновременно с этим обретая власть внедрять его. Экзогамия и запрет на инцест составляли одну спорную область, вызывавшую в этот период конфликты. Сначала Церковь выступила с суровой критикой браков, заключенных со свойственниками, церковные соборы один за другим объявляли их «кровосмесительными». В пенитенциалах (к примеру, в «Канонах св. Патрика») приводилось библейское суждение: «Ведь сказал Господь, „и будут два одною плотью [Мф. 19: 5]“, поэтому жена твоего брата – сестра тебе». Третий собор духовенства в Париже (ок. 557 г.) постановил: «Кровосмесительные браки запрещены, а именно с вдовой брата, с тещей, с вдовой дяди, с сестрой жены, с невесткой, с теткой»¹⁸. Григорий I Великий (папа в 590–604 гг.), отвечая на вопросы, поставленные перед ним святым Августином Кентерберийским (ум. ок. 604 г.), писал, что брак с мачехой или невесткой «смертный грех», потому как супружество соединяет двоих людей в одну плоть и в законе сказано: «Наготы отца твоего не открывай». Иоанна Крестителя, утверждал папа Григорий, казнили за то, что он отстаивал эту истину, когда осуждал кровосмесительный брак Ирода с женой брата¹⁹.

К несчастью, такие браки зачастую были очень удобными. Один из франкских королей, Хлотарь I, женился на вдове своего брата, а позднее – на сестре жены. Другой, Меровей, взял в супруги вдову дяди. Король вестготов Леовигильд (ум. в 586 г.) женился на вдове брата. С другой стороны, отдельные люди и семьи иногда находили позицию Церкви полезной, как, например, в тех случаях, когда два матримониальных проекта вступали в конфликт и одна амбициозная семья могла обвинить другую в умысле на инцест или в его совершении. В течение VI столетия церковные установления постепенно пересилили все прочие и были одно за другим включены в светское право. В 596 году Хильдеберт II ввел в действие закон, предусматривавший смертную казнь для мужчины, который брал в жены вдову своего отца или сестру жены, а также для вдовы, выходившей замуж за брата мужа. В самом начале VII века Хлотарь II, дед которого женился на сестре своей здравствующей супруги, повелел казнить некоего знатного мужчину, женившегося на своей мачехе²⁰.

Римское право запрещало брак между партнерами, находившимися ближе чем в четвертой степени родства, имея в виду теток, дядьев, племянников и племянниц, но предоставляя право на вступление в брак двоюродным братьям и сестрам. Церковь сначала соглашалась с этим, однако после собора в Агде (506 г.) запретила супружеские союзы между кузенами и кузинами и даже их детьми (троюродными братьями и сестрами)²¹. Папа Григорий дал обоснование этому в евгеническом ключе – для предотвращения вырождения: «Но опыт показывает, что потомство от таких браков недолговечно»²². «Пенитенциал Феодора» (конец VII в.) различал три категории «проблемных» брачных партнеров: троюродные братья и сестры (их признавали свободными для заключения брака); двоюродные братья и сестры (им запрещалось вступать в супружество, но к ним было терпимое отношение, если они уже женаты); и близкие родственники, которые, если заключили брак, должны быть разведены²³.

Некоторое время проблема инцеста и экзогамии оставалась непроясненной. В отношении полигамии и конкубината Церковь сформулировала вполне четкие принципы, но продвигалась к их реализации неспешно. Короли и знать в VI–VII веках по-прежнему имели любовниц, содержали многочисленных жен и отвергали одну супругу, чтобы взять другую, для чего не утруждали себя соблюдением бóльших формальностей, чем слово и жест²⁴. Обычной практикой для молодого человека было иметь любовницу до брака. Когда Хильдеберт II женился в возрасте пятнадцати лет, у него уже были сожительница и сын. Хлодвиг II вступил в связь с девушкой-рабыней еще до того, как ему стукнуло пятнадцать, и позже женился на ней²⁵.

У Хлотаря I было по крайней мере две жены одновременно, возможно – даже четыре. Его сын Хариберт, очарованный двумя сестрами из свиты своей жены, отверг супругу и женился последовательно на обеих, втиснув между ними еще одну жену – дочь пастуха. Святой Герман, епископ Парижский (ум. в 576 г.) отлучил от Церкви любвеобильного короля, который не желал обуздывать свои страсти и слушать чьих-либо наставлений; смерть последней супруги Хариберта Григорий Турский с удовлетворением расценил как «суд Божий»²⁶. Брат Хариберта Хильперик женился на вестготской принцессе Галсвинте, «хотя у него было уже много жен»²⁷. Дагоберт I отказался от одной жены и женился на трех других одновременно, при этом он имел столько любовниц, что хронист Фредегар заявил: у него не хватит места перечислить их всех²⁸.

Тем не менее к VIII веку принцип иметь в одно время одну жену наконец получил существенное признание, хотя короли и знать по-прежнему были далеки от того, чтобы подавать в этом отношении пример.

Другим спорным вопросом являлось согласие на брак. Из двух его типов противоречия вызывало лишь согласие на брак жениха и невесты. То, что никакое супружество невозможно без одобрения родителей и родственников, было давно установившейся традицией. Единственным относившимся к этой проблеме библейским высказыванием является предписание апостола Павла: «Жена связана законом, доколе жив муж ее; если же муж ее умрет, свободна выйти, за кого хочет, только в Господе» (1 Кор. 7: 39), однако Отцы Церкви позаимствовали идею о необходимости согласия жениха и невесты из римского права, и Исаак, комментатор посланий Павла, живший в IV веке, прагматично заметил: «Брак без желания обычно плохо заканчивается»²⁹. Церковь постепенно внедряла свои нормы, хотя в свете того, что браки заключались в раннем возрасте и родители проявляли большой интерес к этому процессу, настоящее согласие молодых оставалось под вопросом. Юноши теоретически были свободны в выборе брачного партнера, как только достигали совершеннолетия – по разным сводам законов это могло происходить в возрасте от двенадцати до пятнадцати лет, – однако почти всегда по экономическим причинам им все же требовалось родительское одобрение, а вот девушки равной свободы выбора не получали, даже когда становились совершеннолетними (в возрасте от двадцати до двадцати пяти лет). «Правда лангобардов», кодифицированная в VII веке, позволяла отцу или брату девушки подыскать ей жениха, не спрашивая у нее согласия³⁰. Тем не менее уже в середине V века в «Канонах св. Патрика» хотя и признавалось, что «чего желает отец, то девица должна исполнять, так как мужчина – глава женщины», при этом утверждалось, что «после отцу следует поинтересоваться, чего хочет девушка»³¹. Позже «Пенитенциал Феодора» пошел еще дальше: «Девушка семнадцати лет имеет власть над своим телом… После этого возраста отец не может принуждать дочь к браку против ее воли»³².

Но даже если принуждение и не считалось приемлемым, родительское одобрение было необходимо. Своды законов варваров единогласны в требовании уплаты крупного вергельда человеком, женившимся на девушке без согласия ее отца, и Церковь подкрепляет это установление светского права каноническим. Четвертый собор в Орлеане (541 г.) провозгласил: «Никому не позволено жениться на девушке против воли ее родителей под угрозой отлучения от Церкви»³³.

Одним из способов обойтись без родительского одобрения было похищение невесты, что оставалось обычным явлением в раннем Средневековье; совершались такие умыкания как с согласия женщины, так и без него. В начале VI века составители законов в основном заботились о компенсациях семье и обиженному мужчине – жениху или супругу, – дабы не допустить кровной вражды. Для насильников и похитителей была составлена брачная формула, произнося которую преступник превращался в жениха и совершал публичное покаяние: «Дражайшая и любимая супруга, так как людям известно, что я похитил тебя против воли твоей и твоих родителей и этим преступным похищением связал тебя со своей судьбой, а жизни моей могла бы грозить опасность, если бы священники и уважаемые люди не восстановили согласие и мир, было решено, что я наделю тебя тем, что полагается в виде [дара]. А потому во искупление вины я передаю тебе [список вещей]…»³⁴

Не все своды законов допускали браки после умыкания невесты, даже если сама похищенная не возражала. Согласно некоторым с виновного взыскивали крупный штраф или заключенный таким образом супружеский союз объявляли незаконным. Церковный собор (557 г.) предписывал отлучать от Церкви того, кто украл девушку против воли ее родителей. Король Хильдеберт в 596 году приказал карать смертью за насильственный увоз и, даже если женщина была готова вступить в брак, при отсутствии родительского согласия приговаривал виновную пару к изгнанию или смерти³⁵.

Обычная свадебная церемония у германцев, как и во времена Тацита, состояла из трех элементов: помолвка, договор об условиях и свадебное торжество. По свидетельству Григория Турского, помолвка завершалась тем, что жених дарил невесте кольцо, пару туфель и целовал ее. Родным девушки он преподносил arrha – символический выкуп за невесту, само название на латыни означало задаток, который гарантирует получение товара. Заключенную таким образом помолвку можно было расторгнуть только по взаимному согласию, наказание за разрыв было более тяжелым для женщины, чем для мужчины³⁶.

Однако arrha ни в коем случае не являлся единственным обязательным для жениха взносом. На протяжении VI и VII веков экономическая направленность брака у германцев значительно изменилась. Если раньше выкуп за невесту целиком отходил семье девушки, теперь предсвадебный подарок подносили самой новобрачной, его дополнял Morgengabe – утренний дар, который невеста получала после брачной ночи в знак признания того, что она отдала жениху свою девственность, а он консумировал брак. Размеры подарка невесте и Morgengabe обычно определяли при обсуждении условий брака в денежном выражении, но на деле их все чаще выделяли в форме земельных участков, и таким образом они становились не просто приданым невесты, но составляли часть нового совместного хозяйства молодых супругов. В «Рипуарской правде» обычный размер утреннего дара определялся суммой в пятьдесят солидов, четвертью вергельда свободного мужчины или стоимостью двадцати пяти быков³⁷.

Таким образом, брак больше не рассматривался в качестве союза, заключаемого по взаимному согласию, как у римлян, недостаточно было и просто купить невесту, как было раньше принято у германцев, теперь о вступлении в супружество свидетельствовали первая интимная близость и подарки невесте. «В раннем Средневековье, – пишет Диана Хьюз, – брак считался состоявшимся после первой брачной ночи, а Morgengabe символизировал это». Церковь не могла остаться в стороне от этих изменений и установила свои правила. Папы и церковные соборы заявляли: для легализации брака требуется, чтобы жених одарил невесту³⁸. Одновременно старый mundium, или формальная власть над невестой, отчасти утратил свою важность. «Лангобардская правда» – свод законов, кодифицированный в 643 году, при короле Ротари, – признает браки, где мужья такой власти не обретали³⁹.

Невеста не приносила жениху ни земли, ни денег, ее вкладом было приданое, состоявшее из вещей: у бедняков – постельного белья и утвари, чтобы вести хозяйство, у аристократии – украшений, одежды и мебели. Принцессу франков Ригунту сопровождали пятьдесят груженых возов, когда она отправилась в Испанию, чтобы выйти замуж за сына короля вестготов. К несчастью, стража принцессы украла большую часть сокровищ, а остальное похитил герцог Тулузы. Вернувшись домой, опозоренная Ригунта, по словам Григория Турского, «предавалась разврату»⁴⁰.

Мало информации сохранилось о свадебной церемонии в VI веке. Публичность была существенным фактором; собор в Арле, который сделал обязательным одаривание невесты, также постановил: «И никто не может жениться, не объявив о бракосочетании во всеуслышание»⁴¹. Благословение священника стало отныне во многих местах обычным, хотя и не обязательным дополнением.

Несмотря на то что церковная догма о нерасторжимости брака входила в явное противоречие как с римскими, так и с германскими законами, соборы духовенства в первые два столетия Средневековья почти не пытались бороться с разводами, а те усилия, которые все-таки предпринимались, в основном не давали результата. Существовавшая в то время правовая формула начиналась ясно: «Поскольку между таким-то и его женой нет мира, по слову Божию, но правит раздор, и они вследствие этого не могут жить в согласии, а оба хотят разойтись, что и сделали… Они решили, что каждый из них свободен пойти на службу Господу в монастырь или заключить новый брак»⁴².

Согласно германскому закону мужчина по-прежнему мог отвергнуть свою жену на основании нескольких причин: бесплодие, супружеская измена (за такое преступление он также мог убить и ее, и любовника) или болезнь, которая мешает ей исполнять супружеский долг. Если супруг был готов отказаться от собственности жены и выплатить ей отступные, ему вообще не нужно было никак оправдываться. Жены, со своей стороны, не могли инициировать развод, даже если супруг изменял им. Составители сводов законов сосредоточивались лишь на защите интересов семьи и разделе имущества, вопросы морали их не интересовали.

Церковь же, напротив, прежде и больше всего волновала нравственная сторона проблемы, но она действовала с оглядкой. Собор в Агде (506 г.) постановил, что мужчина не может отказаться от жены, не представив дело на рассмотрение епископального суда. Это правило по большей части игнорировалось⁴³. Позднейшие соборы (в Компьене в 757 г. и Вербери в 758-м или 768-м) одобрили несколько оснований для развода: проказа, умысел на убийство мужа, вступление супруга в религиозный орден, попадание одного из супругов в рабство. Положение, введенное собором в Вербери, выделяло одно особое и трогательное исключение в случае порабощения: если один из супругов продал себя в рабство, чтобы спасти семью от голода, оставшемуся свободным запрещалось снова вступать в брак⁴⁴.

Пенитенциалы осторожно рекомендовали враждующим супругам проявлять терпение, но не доходили до того, чтобы запрещать развод. «Покаянная книга Финниана» увещевала: мужу не следует отказываться от бесплодной жены, так как Господь еще может поступить с ними так же, как с Авраамом и Саррой, то есть даст им детей. Даже если жена совершила прелюбодеяние, муж «не должен брать себе другую, пока первая еще жива»; в действительности, если она исполнила покаяние, ему нужно взять ее обратно «как рабыню, в благочестии и покорности». Отвергнутой жене тоже не следовало выходить замуж, но полагалось ждать «в терпеливом благочестии», пока муж не примет ее назад. Любой из супругов, повинный в прелюбодеянии, должен был нести покаяние в течение года, жить на хлебе и воде и спать один⁴⁵.

«Пенитенциал Феодора» недвусмысленно заявляет, что женщина не может развестись с мужем даже в случае его измены, развод допустим лишь при условии, что супруг ее хочет уйти в монастырь; законный брак на самом деле нельзя было расторгнуть без согласия обеих сторон. И все же в первом браке любой из партнеров мог дать другому разрешение вступить в монастырь, а на мужчину, который отверг свою жену и женился вновь, в качестве наказания лишь накладывали длительное покаяние⁴⁶. Если женщина могла доказать, что ее супруг страдает половым бессилием, брак расторгали и она получала право снова выйти замуж⁴⁷. Если жена покидала мужа, «гнушаясь его», и отказывалась вернуться, мужу следовало терпеливо ждать пять лет, после чего он «с разрешения епископа» мог вновь жениться⁴⁸. Феодор выражал надежду, что даже прелюбодейка может примириться с супругом, и в таком случае «ее наказание возлагается не на духовных лиц, а находится во власти мужа»⁴⁹.

Церковь не поощряла вторичное вступление в брак и в этом более-менее сходилась с германскими правом и обычаем, которые пеклись о защите собственности и детей от первого брака. «Покаянная книга Феодора» определяет наказания: за второй брак – год постов по средам и пятницам, а также три раза по сорок дней; за третий – семь лет постов. Однако при этом период ожидания предписывался весьма умеренный: месяц для вдовца, год для вдовы⁵⁰.

Более деликатную проблему для Церкви представляли браки духовенства. В соответствии с мнением апостола Павла, который придавал целомудрию столь большое значение, священникам уже в III веке н. э. было запрещено жениться. Это не помешало многим мужчинам, состоявшим в браке, принести обеты, включая видных в миру людей – губернаторов, сенаторов и военачальников, которые обратились в христианство и стали епископами. Поместный собор духовенства в Эльвире, Испания, в 306 году постановил, что священники и епископы, женатые или холостые, должны воздерживаться от половых сношений, однако более представительный Вселенский собор в Никее в 325 году после обсуждения проблемы уклонился от окончательного решения в пользу полового воздержания духовных лиц⁵¹. Этот вопрос не представлял проблемы до VI века, когда церковные соборы впервые запретили священство мужчинам, которые были женаты более одного раза или женились на вдовах, одновременно разрешив посвящение в сан другим женатым людям. Возник вопрос: могут ли священники и прелаты спать со своими женами или они обязаны избегать осквернения плотской любовью? Поместные соборы духовенства начали вменять это им в обязанность. «Епископ должен относиться к своей супруге как к сестре», – постановил четвертый Орлеанский собор в 541 году. Понимая, как трудно проследить за выполнением этого правила, собор вынес решение, что каждый женатый священник, дьякон или иподьякон «должен постоянно иметь при себе служку, который будет следовать за ним повсюду и ложиться спать в той же комнате, что и он. Семеро иподьяконов, причетников или мирян должны сменять друг друга при исполнении этой обязанности», потому как «люди должны не уважать, а презирать священника, который сношается со своей женой, ведь, вместо того чтобы быть учителем покаяния, он есть учитель распутства»⁵².

Григорий Турский повествует о нескольких женатых епископах. Когда некий знатный бретонец, по имени Маклиав, стал епископом Ванна, он оставил свою жену, но, унаследовав семейное поместье, отрекся от обетов и вернул супругу. Маклиава отлучили от Церкви⁵³. Епископ Клермон-Феррана Урбикус, обращенный в христианство выходец из сенаторской семьи, отправил свою жену жить отдельно от него монахиней в духовной обители. Однако женщина эта, «движимая волей самого дьявола», который «разжег в ней вожделение к мужу и обратил во вторую Еву», однажды ночью явилась во дворец епископа и, найдя всё запертым, колотила в двери с криком: «…Епископ! […] Зачем ты пренебрегаешь своей спутницей? Почему ты глух к наставлениям Павла, ведь это он написал: „Не уклоняйтесь друг от друга, чтобы не искушал вас сатана“ [1 Кор. 7: 5]. Видишь, я возвращаюсь к тебе и прибегаю не к чужому, а к собственному сосуду». «…Она наконец охладила благочестие епископа. Он велел впустить ее в опочивальню и, разделив с ней супружеское ложе, отпустил ее». Позже, исполненный раскаяния, он отправился в один монастырь своей епархии, чтобы, «стеная и плача», нести там покаяние, и по прошествии некоторого времени вернулся в свой город. После той ночи его жена забеременела и родила ему дочь, которая стала монахиней. Епископ и его супруга никогда больше не жили вместе, но жену и дочь похоронили рядом с ним⁵⁴.

Большинство епископов, похоже, решали эту проблему, либо совершенно расставаясь со своими женами, либо продолжая жить под одной крышей, но воздерживаясь от половых сношений. Со временем все согласились с тем, что епископы должны быть целомудренными, духовные лица более низкого ранга (и младшие по возрасту), если уже были женаты, когда их посвящали в сан, могли и дальше вести обычную супружескую жизнь. В конце VII века это правило было оглашено Трулльским собором в Константинополе, и более трех столетий женатые священники повсюду в католической Европе воспринимались как норма.

В первые столетия Средневековья перемен во властных полномочиях мужа и отца не произошло. Римский брак sine manu, при котором женщина оставалась членом семьи отца, исчез, а законы германцев такую форму супружества вообще никогда не признавали. У них жены всегда были строго подчинены mundium – воле своих супругов. И все же власть средневековых мужей над женами, младшими сыновьями и незамужними дочерьми не была абсолютной, в отличие от власти римских paterfamilias. Германские «правды» по-разному ограничивали права главы семейства, но большинство предусматривали, что сыновья по достижении совершеннолетия становятся независимыми от своих отцов, что с женами следует советоваться по важным вопросам, что мужья не могут продавать собственность своих жен без их согласия, а вдовы сохраняют контроль над своим наследством и опеку над младшими детьми.

Ни церковные правила, ни пенитенциалы, ни германское право при этом не упоминают о злоупотреблениях отцовской или родительской властью. Отцы по-прежнему могли отказываться от младенцев и продавать детей. Для борьбы с этими обычаями франкские короли объединились с Церковью.

На эмоциональные отношения внутри семьи источники проливают мало света. Многие браки франкских королей, описанные Григорием Турским, видимо, были мотивированы чувствами в не меньшей мере, чем политическими соображениями. Хронист пишет, что, женившись на Ингунде, Хлотарь I «любил ее одну» и женился на ее сестре, потому как «воспылал страстью»⁵⁵. Король Хариберт «очень любил» двух сестер, которые служили его жене⁵⁶. Однако Григорий использует слово «любовь» в двух смыслах. Король Хильперик свою жену, вестготскую принцессу, «даже очень любил, ведь Гасвинта привезла с собой большое богатство». И он также любил Фредегонду, на которой женился до Галсвинты. Две свои привязанности Хильперик примирил, приказав задушить Галсвинту и захватив ее приданое⁵⁷.

Не существует дневников, личных воспоминаний или трактатов о морали, которые могли бы показать нам, каково было отношение к детям в VII и VIII веках, однако Григорий Турский проливает свет на этот неясный вопрос, в результате становится очевидно, что даже в ту жестокую эпоху люди не были безразличны к детям. Григорий описывает эпидемию дизентерии. Болезнь «прежде всего поражала детей и уносила их в могилу. Мы потеряли милых и дорогих нам деток, которых мы согревали на груди, нянчили на руках и сами, приготовив пищу, кормили их ласково и заботливо. Но, вытерев слезы, мы говорим вместе с блаженным Иовом: „Господь дал, и Господь и взял…“»⁵⁸ Даже Хильперик, «Нерон и Ирод нашего времени», и его грозная супруга Фредегонда, потеряв двух маленьких сыновей во время эпидемии, выражали глубокую печаль. Фредегонда «била себя в грудь кулаками», говорила, что в наказание за жадность они с Хильпериком теряют «прекраснейшее из того, что у нас было», и в желании искупить грех зашла так далеко, что приказала сжечь налоговые книги. Потом они «с глубочайшей печалью» похоронили детей⁵⁹. Несколько лет спустя супруги были «повержены печалью», когда от дизентерии умер их третий сын, всего лишь двух лет от роду. Королева Фредегонда собрала «одежду… из шелка или из другой материи», а также все прочие вещи, и сожгла их, даже переплавила золотые и серебряные предметы, «чтобы ничего не осталось в прежнем состоянии, что могло бы вызывать у нее печальное воспоминание о сыне»⁶⁰.

Подтверждения того, какое отчаяние испытывали простые родители, сталкиваясь с такими напастями, дают пенитенциалы, где упоминаются матери, прибегающие ради спасения детей к магическим средствам. Одним из самых крайних, за которые полагалось нести самое строгое покаяние, было такое: мать клала больного ребенка на крышу дома или в печь, «чтобы исцелить его от лихорадки»⁶¹.

Камни на могилах детей являют дополнительные свидетельства родительских чувств. Среди надписей VI века, собранных в церкви Сент-Андре-ле-Ба во Вьене, имеются более дюжины эпитафий, посвященных детям в возрасте от двух до шестнадцати лет. Большинство, такие как семилетний Дилцит и трехлетняя Валерия, удостоились нескольких общепринятых слов «Покойся в мире» с надеждой на воскресение. Некоторые эпитафии, к примеру посвященная Маруцию, возраст которого старательно обозначен – «три года, шесть месяцев и восемь дней», сохранила для нас имена родителей (Элцентиан и Палеста), которые «положили его здесь с любовью».

Покаянные книги предписывали суровое наказание за детоубийство, но относились к нему как общепризнанной альтернативе абортам и контрацепции. Кары ужесточались в соответствии с тремя стадиями: убийство эмбриона до появления признаков жизни (прежде чем «душа вошла в тело»), после «одушевления» и после рождения. «Пенитенциал Феодора» предписывал годичное покаяние, если женщина добилась выкидыша до того, как у зародыша проявились признаки жизни; три года, если после зачатия прошло больше сорока дней, и десять лет, если она убила ребенка после того, как родила его. Послабления были сделаны для случаев, когда виновницей двигали экономические мотивы: «Если бедная женщина убьет ребенка, пусть проходит покаяние семь лет»», а не десять⁶². «Пенитенциал Колумбана» (ок. 600 г.) карал «мирянина или женщину» годом на хлебе и воде и двумя годами воздержания от вина и мяса, если они «приспали» ребенка, то есть убили его, случайно придавив, когда поворачивались в постели. Такие несчастные случаи часто упоминались в покаянных книгах более позднего времени и юридических документах вплоть до современности⁶³.

Появление у детей физических изъянов родители обычно приписывали собственной греховности, и таких малышей часто продавали или убивали. Григорий Турский рассказывает о женщине, которая объясняла уродство своего ребенка тем, что он был греховно зачат в воскресенье, и продала свое дитя, чтобы стереть это горькое воспоминание. Сходным образом отец святой Одилии, видя в ее слепоте наказание за свои проступки, приказал убить ее. Но вмешалась мать и спасла девочку⁶⁴.

Сексуальность занимает важное место в покаянных книгах, составители которых последовательно повторяли взгляды на этот вопрос Павла и Августина. «Мы рекомендуем и призываем к тому, чтобы в браке была умеренность, – заявляет «Покаянная книга Финниана», – так как брак без умеренности не праведен, но греховен, и [супружество] дозволено Господом не для сладострастия, а ради обретения детей»⁶⁵. Папа Григорий I считал, что обычай приглашать кормилиц распространялся из-за того, что женщины желали половой близости, от которой обычно отказывались, пока ребенка не отлучат от груди. «Дурной завелся обычай… женщины не хотят кормить грудью… и отдают [своих детей] другим женщинам питать их сосцами»⁶⁶.

Идеальным представлялся союз на чисто духовной основе. Григорий Турский излагает поучительную историю об Инъюриозе, богатом молодом человеке из сенаторской семьи, жившем в Клермон-Ферране, который женился на девушке из того же социального слоя. Когда после свадебной церемонии молодых отвели в спальню, невеста горько расплакалась и сказала: «…Я решила сохранить для Христа свое тело непорочным. […] Я должна была… надеть одеяние непорочности. И подвенечное платье стало для меня бременем, а не честью… Я пренебрегаю твоими обширным землями, ибо я стремлюсь к радостям райской жизни». От ее слез молодой человек проникся состраданием, однако возразил, что их родители – самые родовитые люди в Клермоне, а они – единственные их потомки; брак был затеян ради того, чтобы появились дети и чтобы, «когда они покинут этот мир, не был наследником чужой». Но в конце концов молодой муж сдался: «…Если ты хочешь воздержаться от вожделения плоти, я разделю твое желание». Григорий заключает: «И, обнявшись, они заснули. После этого они прожили вместе, почивая на одном ложе, много лет и сохраняли невинность, достойную похвалы». После смерти их похоронили в разных могилах, но, по свидетельству Григория, оказалось, что гробницы стоят рядом, – это было «чудо, явившее их непорочность»⁶⁷.

Церковь восхваляла самоограничение и в то же время придавала важное значение другому тезису Павла: супружескому долгу, обязанности брачных партнеров удовлетворять желания друг друга как средству борьбы против похоти. Муж и жена могут договориться между собой и дать обет воздержания, но это решение не должно быть односторонним; такие постановления выносили церковные соборы VI века.

Большинство пенитенциалий предписывали отказ от половых сношений во время Великого поста. «Покаянная книга Финниана» рекомендовала не вступать в интимную близость в течение трех сорокадневных периодов в течение года, а также по субботам и воскресеньям. Избегать плотской любви следовало на протяжении всей беременности жены или по крайней мере трех последних месяцев, а также в течение сорока дней после родов⁶⁸. «Пенитенциал Феодора» доходит до утверждения, что «мужу не следует видеть свою жену обнаженной»⁶⁹. В целом находились под запретом «неестественные» способы половых сношений, то есть любые отклонения от позиции «женщина на спине, мужчина сверху», которую считали наиболее благоприятной для зачатия. Если мужчина входил в свою жену сзади, наказание следовало сравнительно легкое, особенно при первом нарушении запретов. Но за анальный половой акт «ему следовало нести покаяние, как тому, кто грешил с животными». Оральный секс считался «худшим из грехов»⁷⁰. Такие практики не только расценивались как неестественные, их порицали еще и потому, что они предотвращали беременность. Как ни странно, но контрацепция сама по себе в ранних пенитенциалах не упоминается.

Полный спектр наказаний применялся к повинным в прелюбодеянии, причем духовным лицам грозили более суровые кары, чем мирянам. Принимались во внимание и другие обстоятельства: была ли их партнерша девственницей? женой соседа? «Пенитенциал Колумбана» устанавливал, что мирянин, зачавший ребенка с чужой женой, должен провести в покаянии три года, «воздерживаясь от вкусной пищи и своей жены»; кроме того, он обязан уплатить штраф обиженному мужу. Прелюбодеяние со вдовой влекло за собой годичное покаяние; с девушкой – двухлетнее и возмещение «цены за ее позор» родителям; но если мужчина решал жениться на ней, обоих партнеров подвергали всего лишь годичному покаянию⁷¹.

Мастурбация, гомосексуализм и скотоложство сурово карались, наказания были строже для церковников, чем для мирян, и для мужчин, чем для мальчиков. Духовных лиц подвергали сложно градуированным наказаниям за грехи, которые ранжировались от «сладострастных фантазий» или «греховных мыслей» через ночные испускания (поллюции), «знакомство» с женщиной, половые сношения с женщиной, мастурбацию и секс с мужчиной или мальчиком до «блуда со зверьми». Наказывалось даже намерение согрешить, хотя и не так тяжко, как совершение греха: «Покаянная книга Финниана» налагала строгую епитимью на священника или монаха, который «вступал в связь со [многими женщинами] и отдавался в их похотливые объятия», для клирика же, который «вожделел к деве или любой женщине в сердце своем, но не произносил [свои желания] губами», наказание было легче, чуть более суровое грозило тому, кто «долгое время испытывал похоть и не мог удовлетворить свое желание», а потому «совершил прелюбодеяние с нею в сердце своем»⁷². Грех мужчины, который воспользовался преимуществами своего возраста или положения, особенно если он – лицо духовного звания, считался более тяжелым, будь то блуд исповедника с кающейся или прелата с юношей. Наказания для мужчины, который, имея жену, совершал грех мастурбации или скотоложства, были строже, чем для холостяка.

Большинство предписаний касательно полового поведения в покаянных книгах относятся к мужчинам, однако в «Пенитенциале Феодора» перечислены наказания и за женский гомосексуализм: «Если женщина грешит с женщиной, она должна нести покаяние три года». Если у нее есть муж, она заслуживает более суровой кары⁷³.

Проституция, как и борьба с зачатием, в ранних покаянных книгах не упоминается и, очевидно, имела малое распространение в начале Средневековья, когда жизнь проходила по большей части в сельской обстановке.

Отношение к инцесту в пенитенциалах довольно любопытное. Покаяния предписываются за половую близость между матерью и сыном (антрополог Робин Фокс характеризует такие связи как «редкие или не существующие» в современном обществе), а также между братом и сестрой (по классификации Фокса – необычные)⁷⁴. «Тот, кто растлил свою мать, должен нести покаяние три года с вечным паломничеством»[5], – объявлял в VII веке «Пенитенциал Каммина»⁷⁵, тогда как «Пенитенциал Феодора» определял наказание за такой грех в пятнадцать лет покаяния или в семь «с вечным паломничеством». Феодор предусматривает схожее покаяние за инцест брата с сестрой. А «если мать имитирует акт прелюбодеяния со своим малолетним сыном, она должна воздерживаться от мяса три года и не принимать пищи один день в неделю, то есть до вечерни»⁷⁶. Не упоминают покаянные книги отношения между отцом и дочерью, которые Робин Фокс считает «простым и наиболее обычным типом». Хотя «История» Григория Турского является подлинным каталогом различных преступлений, по большей части связанных с кровопролитием, только один раз в ней как будто упоминается инцест: некий малозначительный франкский король «так погряз в распутстве, что не мог удержать рук даже от женщин своей семьи. У него был советник, по имени Фаррон, имевший такие же грязные привычки». Григорий не уточняет, были эти женщины дочерьми или невестками короля⁷⁷.

О материальной среде, в которой обитала семья в VI–VII веках, сведений до наших дней дошло мало. В постримской Европе каменное строительство было редкостью, и от него сохранилось очень немногое. Даже богачи в основном жили в деревянных домах. Григорий в своей книге описывает, как один преуспевающий человек из Веле поймал и заманил в свой дом пьяного врага, слуги заперли двери, «сделанные из деревянных досок», навалили вокруг стен и на крышу снопы пшеницы, так что дом, «покрытый снопами, вовсе не был виден», после чего подожгли его⁷⁸. Граждане Шатодёна отомстили за нападение жителям Орлеана и Блуа, «не оставив у них ничего ни в доме, ни вокруг дома, ни самих домов»⁷⁹. Один франкский военачальник при нападении на Тур «разрушил сам [епископский] дом, сбитый гвоздями», и солдаты набили ими сумы, как ценной добычей⁸⁰. Многие строения были сделаны из плетней с обмазкой, к примеру часовня рядом с одними из городских ворот Парижа, описанная Григорием, «История» которого полнится сведениями о горящих городах⁸¹.

В сочинении Григория встречаются и отрывочные сведения о внутреннем убранстве жилищ: в доме, где Фредегонда принимала членов враждующих семей, имелись скамьи и обеденный стол, который легко убирался, как заведено у франков и что повсеместно вошло в обычай в Средние века; слуги гостей ели в том же помещении, где и их хозяева⁸². Домоправитель дочери Фредегонды, Ригунты, убил своего помощника (и был убит сыном последнего) за то, что тот не выполнил его приказание «подмести в доме и накрыть скамьи покрывалами»⁸³. У богачей еду гостям подавали на золотой и серебряной посуде, хотя некоторые предметы столовой утвари были сделаны из дерева. Принимая Григория на пиру в Орлеане, король Гунтрам хвастал, что у него есть поднос весом в 170 фунтов⁸⁴. Королева Брунгильда послала «из золота и драгоценных каменьев щит удивительной величины» королю Испании, «вместе с двумя деревянными чашами… отделанными тоже золотом и драгоценными каменьями»⁸⁵.

Археологические находки говорят о том, что первые два столетия Средневековья стали свидетелями зарождения европейской деревни. На смену изолированным хозяйствам земледельцев античных времен пришли небольшие скопления жилых строений, которым по-прежнему недоставало самых заметных характерных признаков более позднего средневекового поселения – церкви или замка, вокруг которых формировалось упорядоченное обжитое пространство⁸⁶. Хозяйство земледельца обычно состояло из нескольких зданий. Дома были разные – от больших домов-коровников, где под одной крышей помещались люди и скот, до строений поменьше, только для людей. В полуземлянках содержали животных – или использовали их как кладовые⁸⁷.

Таким образом, в первые два столетия Средневековья произошла революция в устройстве сельской жизни, незаметная и не зафиксированная в документах, семья и Sippe продолжали доминировать в обществе, Церковь и государство пока лишь покушались на их авторитет. Земля долями распределялась по наследству между мужчинами, а женщины оставались под опекой и руководством своих отцов и мужей. Тем не менее родство по женской линии играло важную роль, а братья и сестры поддерживали прочные связи.

Церковная доктрина экзогамии еще пребывала в стадии становления. К VII веку Церковь наложила запрет на супружеские союзы с родственниками по браку и предприняла некоторые шаги для искоренения многоженства, но ее основная доктрина о нерасторжимом моногамном браке еще далеко не была принята новой европейской элитой.

В VIII и IX веках революция в сельском хозяйстве в сочетании с другими факторами придала европейскому обществу его средневековый облик. Некоторое время казалось, что обширная франко-германо-итальянская империя Карла Великого, основанная в 800 году, вот-вот воскресит Римскую в новых границах, однако Европа быстро вновь распалась на части и стала жертвой набегов викингов и сарацин. Продолжительный период не слишком разрушительных, но деструктивных вторжений, который последовал за этим, выковал из землевладельческого класса особую, обитавшую в замках и носившую оружие военную элиту, которую поддерживали семьи земледельцев, искавших у нее защиты.

Конец VIII и начало IX столетия дают нам первые свидетельства произошедших в общественном устройстве перемен. Основные сведения содержатся в отчетах об инспекциях поместий, которые назывались полиптиками (от греч. poly – много и ptyche – складка), поскольку состояли из многократно сложенных листов. В них были перечислены арендаторы земли, размер арендной платы и отработок в расчете на одну семью с земельным наделом, называемом манс (mansus). Этот термин, а также его местные разновидности, постепенно вобрал в себя и другие, связанные с ним значения, но основной его смысл – «имение»: дом, сад и поле, собственность, хотя и отягощенная феодальными податями, но полностью передаваемая по наследству в крестьянской семье, которая работала на этой земле¹.

Сведения о жизни знати так же скудны, как и о крестьянстве. Уникальный, но загадочный документ под названием «Наставительная книга Дуоды» дает нам лишь некоторое представление об отношениях и положении семьи в среде каролингианской аристократии².

Третий важнейший элемент общества – Церковь оставила обширный корпус документов о своих доктринах и отношении к браку и семье.

Полиптики представляют сведения в различных формах, каждый, с точки зрения современных ученых, обладает своими достоинствами и недостатками. Все они неполны, и ни один не дает представления обо всем населении. В отличие от документов манориальных судов более поздних столетий, полиптики мало что рассказывают о частной жизни отдельных людей. Из скудных литературных и археологических источников мы знаем, что мужчины-крестьяне носили грубые льняные рубахи, поверх которых надевали свободные туники с капюшонами, а на ногах у них были гетры и тяжелые башмаки. Работали эти люди примитивными инструментами, в основном деревянными, а жили в домах с одной комнатой, обычно построенных из дерева и глины, мебелью им служили стол, пара лавок и соломенные тюфяки, на которых спали члены семьи, укладывая их на земляной пол.

Полиптики дают важную информацию о размерах и структуре семей, а также позволяют сделать предположительные выводы о крестьянском образе жизни. В составленной примерно в 820 году описи собственности богатого аббатства Санта-Мария ди Фарфа³, расположенного в предгорьях Апеннин к востоку от Рима, приводится унифицированный список арендаторов, идеальный для демографического анализа. Для каждого домохозяйства указаны глава семьи, его жена и не состоящие в браке дети; женатые сыновья при наличии таковых, их жены и дети и, наконец, casae et substantiae – «дома и земельные участки», а также животные, как правило ослы, иногда коровы, телята, быки или лошади. Домашнюю птицу не перечисляли, хотя крестьяне наверняка ее держали, так как семья в числе прочего была должна хозяину в качестве арендной платы одного цыпленка (к сожалению, это единственный случай упоминания размера ренты)⁴.

Первым в списке всегда упоминается имя человека, который нес бремя ответственности за хозяйство. В обзоре не отмечены возраст арендаторов или размеры их участков, однако экономический статус каждого домохозяйства можно оценить по количеству животных, которых там держали, и занимаемому им в списке месту: более обеспеченные крестьяне всегда упоминаются прежде бедных.

Историк Ричард Ринг⁵, пытаясь определить, какова была преобладавшая в Фарфе структура семей, сперва проанализировал опись, используя классификацию Питера Ласлетта, разделявшего домохозяйства на пять групп:

Ринг обнаружил, что из 244 упомянутых в описи и пригодных для классификации домохозяйств, в которых числилось всего 1147 человек, только семь вели одиночки и лишь три – не вступившие в брак родные братья и сестры. Подавляющее большинство (194, или 72 процента) составляли простые семьи – супружеские пары с детьми или без них либо вдовые родители с детьми. Только 18 (6 процентов) представляли «расширенные» семьи, то есть состоящие из отдельной брачной семьи, вместе с которой проживал один или более родственников мужчины-главы. 46 домохозяйств (17 процентов) были «сложными», то есть включали в себя две или больше супружеских пар⁶.

Из 194 простых семей в домохозяйствах 27 являлись парами без детей: «Аутари с женой», «Сабиниан с его женой Марией»⁷; 154 пары имели детей: «Петр с его женой Розой, его дети Фусул, Адо, Симпула, Адилевпа»⁸. Десять хозяйств возглавляли вдовы, три – вдовцы⁹.

Из 18 расширенных домохозяйств большинство были увеличены вверх, то есть за счет старших родственников – овдовевшего отца или матери главы семьи. Четыре расширялись по боковым линиям: три включали женатых братьев главы семейства и одно – незамужнюю сестру. Два увеличивались вниз, в них входили племянницы и племянники: «Палумб с его женой Тевдой и племянницами Синдулой, Раттулой»¹⁰.

Из 46 сложных домохозяйств в Фарфе половина состояли из супружеской четы и одного женатого сына. Среди прочих вариаций имелись семь, которые включали мужа с женой и двоих их женатых сыновей, иногда к ним добавлялись еще и не вступившие в брак дети, три хозяйства вели неженатые братья, вероятно жившие в frérèche, или fraternitas, то есть совместно владея собственностью¹¹.

Проведенный анализ выявляет несколько фактов. Во-первых, отец семьи во всех домохозяйствах обычно оставался главой до самой смерти. Если овдовевший отец жил с семьей своего сына, главой был он: «Антоний, Тевдимунд, его сын с женой Гуттой», «Фредо, Синдолф, его сын с женой Роделди, один ребенок мужского пола»¹². Только в двух из 46 сложных домохозяйств здравствующего отца заменял в роли главы семьи сын, и в обоих случаях отец, очевидно, был очень стар¹³. В то же время сыновья, которые наследовали отцам после их кончины, были либо женаты, либо овдовели. Только одно домохозяйство возглавлял мужчина, не соответствовавший этим критериям¹⁴.

Во-вторых, сложные домохозяйства могли включать в себя одного или больше женатых сыновей, замужние дочери в них отсутствовали. Видимо, после вступления в брак дочери покидали дом и только в редких случаях возвращались, став вдовами. Сыновья же после женитьбы либо начинали жить своим домом, либо приводили жену под отеческий кров. Только в одном случае в семье, вероятно, было больше двух женатых сыновей¹⁵.

В-третьих, хотя несколько домохозяйств включали в себя пасынков и падчериц или приемных детей, лишь в одном имелись люди, не связанные родством с членами семьи: такова супружеская пара из Саксы, имевшая двух рабынь¹⁶. Кроме них, в обзоре упоминается только одна группа рабов почти в сотню человек на монастырской ферме в Форконе. Три четверти из них были женщинами, которые «работали хорошо» (bene) или сносно (mediocriter), – вероятно, в гинекее или женской ткацкой мастерской. Остальные (мужчины) рабы в Форконе – это конюх, кузнец, повар, мельники и садовники¹⁷.

Малое число упомянутых в обзоре пасынков и падчериц, а таковых всего пять, указывает на то, что вдовам с детьми редко удавалось повторно выйти замуж. Большинство из десяти вдов в простых домохозяйствах, судя по всему, бедствовали. Только две имели животных: у Эйделинды и четырех ее сыновей были теленок и осел; Аудерада, трое ее сыновей и две дочери владели ослом¹⁸.

В-четвертых, средний размер домохозяйства – 4,7 человека. Этот показатель скрывает примечательный факт: хотя половина домохозяйств (122) состояли из четырех или меньшего количества людей, более половины всего населения, общим числом в 1147 человек, жили в домохозяйствах, включавших в себя шесть и более членов¹⁹.

В-пятых, анализ Ринга показал, что на распад сложных домохозяйств обычно влияло экономическое или психологическое напряжение. Неженатые сыновья и незамужние дочери могли оставаться в доме после вступления в брак одного из братьев, но, когда у него появлялись дети, они обычно покидали родительский кров. Если женились двое братьев, не вступившие в брак братья и сестры часто уходили, особенно в случае смерти родителей. При появлении детей у старшего из двух женатых братьев младший, как правило, отделялся от него²⁰.

Ринг высказывает мнение: подавляющее число домохозяйств, перечисленных в отчете, состоит из брачных семей, и это дает неверное представление о том, чего на самом деле хотели люди; на самом деле идеальная крестьянская семья, скорее, была иной – объединенной, в которой дома оставался не один женатый сын. Маленький размер семейного надела, высокая младенческая смертность и низкий уровень жизненных ожиданий не позволяли большинству людей достичь этого идеала.

Почти каждая семья проходила в своем развитии стадию брачной. Домохозяйство начиналось с супружеской пары, имевшей детей. Когда дети становились взрослыми, они покидали семью, или же сыновья приводили в дом своих жен, чтобы жить с ними под родительским кровом. Так появлялись сложные домохозяйства. После смерти отца они обычно распадались, и возникали два или более супружеских, которые впоследствии могли пройти тот же цикл изменений. Однако домохозяйство могло не дотянуть до стадии сложного, если ни один из сыновей не доживал до взрослого возраста, если отец умирал раньше, чем сыновья достигали брачного возраста, или земельного надела семьи не хватало, чтобы прокормить лишний рот.

Теоретически объединенные семьи должны обнаруживаться в крестьянских обществах, где, как в раннем Средневековье, существовал обычай поровну делить землю между наследниками мужского пола. Так как, если участок был и без того невелик, они могли сделать выбор в пользу совместной его обработки. Сравнение Фарфы со статистической моделью общества, где существуют объединенные семьи, приводит Ринга к выводу: «Можно заключить, что довольно заметное меньшинство населения [Фарфы] в то или иное время… жило в объединенных домохозяйствах и, вероятно, большинство проводило часть жизни в домохозяйствах, состоявших из супружеской пары, неженатых детей и одного женатого сына»²¹.

Как соотносились крестьянские семьи Фарфы в начале IX века с семьями в других частях Европы – определить трудно. Но по крайней мере две другие описи подтверждают теорию, что люди отдавали предпочтение крупным семейным группам. Наиболее известный и обширный из сохранившихся обзоров землевладений посвящен монастырю Сен-Жермен-де-Пре, неподалеку от Парижа (801–820 гг.)²². Он имеет значительные недостатки. Вероятно, в нем перечислены не все жители (слишком велико число хозяев-одиночек), некоторые люди упомянуты дважды в разных качествах, кроме того, не разъяснены отношения между простыми семьями, приписанными к одному земельному наделу. Возможные интерпретации сведений из обзора настолько противоречивы, что Эмили Колман, расценивая упомянутые семейные группы как не связанные родством, приходит к выводу: нуклеарные семьи не только составляли большинство, но были единственной формой семейного объединения, обнаруженной в этом поместье²³. Дэвид Херлихи считает, что они все-таки состояли из родственников и, по его оценке, 43 процента домохозяйств были сложными, но при этом всего несколько семей включали в себя три поколения родственников. Он также приходит к выводу, что детей, особенно девочек, из крестьянских семей самого низкого статуса часто брали в услужение в более богатые дома и возвращали родителям по достижении брачного возраста. Позже это вошло в обычай²⁴.

Выполненная в 813–814 годах, когда в Прованс вторглись сарацины, фрагментарная опись 13 деревень, принадлежавших аббатству Сен-Виктор в Марселе²⁵, обнаруживает высокую долю – 35 процентов – домохозяйств, где жили и работали сложные семьи, состоявшие обычно из двух, но иногда из трех, четырех и даже пяти супружеских пар. Поражает то, что, согласно сведениям из этой описи, только в четырех из тринадцати деревень все дома были обитаемы и участки при них обрабатывались; в двух деревнях не жил вообще никто, и в семи незанятыми оставались 30 процентов домов и наделов. Более того, хотя было зафиксировано необычайно большое количество взрослых неженатых детей (127 мужчин и 120 женщин определены как «холостой сын» или «незамужняя дочь»), 60 мужчин и женщин названы имеющими «чужеземных» супругов (martius extraneus, uxor extranea), то есть взятых не из принадлежавших аббатству деревень. «Чужеземный» брачный партнер поселялся в семье своей местной жены или мужа. Стивен Вейнбергер, анализируя эту опись, предположил, что крестьяне Сен-Виктора, постоянно подвергавшиеся угрозе нападения сарацин, сформировали общество, для которого важнейшей заботой было «максимально возможное обеспечение безопасности и стабильности». Семьи дорожили своими членами, привлекали чужаков, чтобы увеличить количество людей, и теснились на перенаселенных участках земли²⁶.

Разумеется, обзор аббатства Сен-Виктор рисует картину семей, сплотившихся ради защиты. Хроники сообщают, что в более поздние годы IX столетия население совершенно покинуло насиженные места и укрылось в горах. Документы последующих периодов показывают, что когда в X веке люди вернулись, способ их расселения, статусные отношения, организация семей и стагнировавшая прежде экономика кардинальным образом изменились: все дома и участки были заняты, крепостная зависимость исчезла, вместо нее появилась издольщина, а на фоне растущей экономики возникла более свободная и гибкая семейная структура. Иными словами, сложная, или расширенная, семья на землях аббатства Сен-Виктор выполняла защитную функцию во враждебном окружении, а домохозяйство, основу которого составляла простая семья, есть производная стабильности и свободы²⁷.

Баварский обзор того же периода – редкое описание светской сеньории Лаутербаха – привел Карла Хаммера-младшего к интересным выводам о том, как феодалы распределяли крестьян и организовывали браки зависимых людей для обеспечения эффективности работ на земле. Обычно крестьяне предпочитали выбирать брачных партнеров внутри своей общины, но, если подходящего кандидата не находилось, вступали в брак с сервами из другого поместья; такой переход уравновешивался обменом крепостными между двумя имениями. Сходным образом поразительное преобладание простых семейных домохозяйств, а также однородность их размеров могут служить отражением активного вмешательства в эту сферу властей. Бездетным арендаторам земель или пожилым супругам, дети которых покинули дом, могли выделять дополнительную рабочую силу, отправляя жить вместе с ними слуг. Таким образом достигалось полноценное использование земельных наделов, при этом никто не был вынужден кормить слишком много ртов, находилась работа для детей, а стариков обеспечивали помощью. Получалось, что жизненный цикл проходит вся сеньория, а не отдельная семья, и, по словам Хаммера, она становилась «буквально одной большой семьей»²⁸.

Основываясь на соотношении полов в Сен-Жермен-де-Пре и Фарфе, зафиксированном в описях, некоторые исследователи сделали предположения о существовавшей практике детоубийства. Среди детей пропорция была 143 мальчика на 100 девочек в Сен-Жермен и 136 на 100 – в Фарфе. Эти показатели использовали как доказательство убийства младенцев женского пола²⁹. Инфантицид, вероятно, действительно был в ходу, однако, по мнению большинства ученых, данных двух обзоров недостаточно для однозначных выводов (потому как для взрослых в Фарфе показатели необъяснимым образом меняются на 103 к 100)³⁰, и значительную разницу в числе детей разного пола можно скорее отнести на счет других факторов, включая особенности самих описей. Мало того, третий обзор, из Сен-Виктора, показывает, что девочек было больше, чем мальчиков, – 100 к 93³¹.

Полиптики – основной источник сведений о появлении семейных земледельческих хозяйств и вместе с ними крестьянской семьи, которой рождения, смерти и особенности экономических условий придавали разнообразие форм и размеров, причем члены семей, вероятно, очень редко выбирали эти конфигурации в соответствии со своими предпочтениями. Тот факт, что информация, которой мы оперируем, включая имена этих неизвестных людей – Фредо, Адо, Аутари, Адилевпа, Гутта, Саксула, сохранилась на протяжении более тысячи лет, сам по себе является маленьким чудом, приоткрывающим нам теряющееся в тени столетий начало европейской семьи.

«Наставительная книга Дуоды» была составлена в 841–843 годах благородной франкской дамой для пятнадцатилетнего сына Вильгельма. Хотя многие мужчины из семьи Дуоды являются известными историческими личностями, о ней мы знаем только из «Наставительной книги»; ни в каких других документах или хрониках того времени упоминаний об этой женщине нет³².

Свекор Дуоды, Гильом Желонский, был героем войн Карла Великого с испанскими маврами, позднее его воспели в эпических поэмах как Гильома Оранжского. Он приходился двоюродным братом Карлу Великому, который сделал его графом Тулузы, и основал монастырь в Желоне, куда отправился умирать в 812 году; канонизирован как святой Гильом Пустынник. Супруг Дуоды, Бернард Септиманский (Септимания – средиземноморская область на границе с Испанией), служил при дворе сына Карла Великого, Людовика Благочестивого[6]. Людовик был крестным отцом Бернарда, а Бернард стал наставником младшего сына короля.

В предисловии к своей книге Дуода сообщает сыну, что они с Бернардом поженились в императорском дворце в Аахене 29 июня 824 года, через десять лет после смерти Карла Великого. По сведениям из хроник и археологическим данным мы можем воссоздать облик дворца, который Карл Великий строил начиная с 794 года. За стенами с четырьмя воротами по сторонам квадрата располагались четыре группы строений: здание, в котором находился главный зал, с присоединенной к нему башней, где размещались архив и сокровищница; резиденция короля с его покоем на втором этаже; казармы и здание суда, соединявшееся с главным залом галереей; и комплекс зданий религиозного назначения, стоящих в форме креста, в центре которого помещалась восьмиугольная церковь, где венчалась Дуода³³. Церковь, писал хронист Эйнхард, была украшена «золотом и серебром, светильниками, а также вратами и решетками из цельной бронзы», и колоннами из мрамора, привезенного из Рима и Равенны³⁴. Автор жизнеописания Карла Великого Ноткер сообщает, что император, «будучи человеком хитрым», распорядился так, чтобы дома его приближенных выстроили вокруг дворца и он «из окон своих личных покоев мог видеть все, что они делают, когда выходят и возвращаются, а они об этом не догадывались»³⁵. На территории дворца имелись также кладбище, охотничий парк и зверинец.

Хроники, иллюстрации в рукописях и статуи дают представление о том, как одевались придворные. Карл Великий и его преемники носили «традиционную франкскую одежду» (Эйнхард): на теле – полотняные рубаху и штаны, поверх – тунику, отороченную шелком, голени оборачивали тканью, на ногах – башмаки и обмотки, зимой – меховой жилет и красивый плащ³⁶. Женщины надевали туники с широкими рукавами, стянутые на талии украшенными каменьями поясами, а поверх них – мантии и головные покрывала, повязанные золотыми лентами³⁷.

Вскоре после свадьбы мужу Дуоды Бернарду поручили охранять испанскую границу от сарацин. 29 ноября 826 года Дуода родила (где – она не сообщает) сына Вильгельма, названного в честь деда. «…Произошло твое от меня рождение в мир, желанный первородный сын», – пишет она³⁸. На следующий год, одержав победу в Испании, Бернард был назначен камергером при дворе в Аахене, то есть стал «вторым человеком в империи», по словам хрониста Нитхарда³⁹, и помощником императора в его борьбе с непокорными сыновьями.

Дуода, очевидно, последовала за Бернардом, когда произошли эти перемены в его политической и военной карьере. В последней главе своей книги она сообщает сыну, что взяла в долг большие суммы, дабы содействовать начинаниям мужа и дабы «он не оставил ни тебя, ни меня, как в обыкновении у власть имущих»⁴⁰. Дуода не упоминает о том, что в 830 году политические противники Бернарда обвинили его в любовной связи со второй женой Людовика Благочестивого Юдифью, которая была оправдана, после того как они «поклялись вместе со своими родственниками перед народом, что ни в чем не виноваты» (Нитхард)⁴¹. Не говорит она и о множестве горестей, которые пережила семья в 830 году во время военных столкновений императора с его сыновьями: о казни сестры Бернарда Герберги, которую посадили в бочку и бросили в Сону «как преступницу» (Нитхард), об отсечении головы его брату Гоцхельму⁴² и ослеплении другого брата, Эриберта. Все это было исполнено по приказам старшего сына Людовика Благочестивого Лотаря I⁴³.

Только завершилась одна кровавая семейная распря, как началась другая, на этот раз Бернард встал на сторону внука Людовика, Пипина II Аквитанского. В этот момент (март 841 г.) после пятнадцати лет бездетности в Узекии, неподалеку от Нима, Дуода родила второго сына. Ей уже было около сорока лет или даже немного за сорок. Прежде чем ребенка окрестили, еще совсем «малыша», по словам самой Дуоды, Бернард попросил Пипина Аквитанского, чтобы епископ Узекии взял⁴⁴ его сына (позже нареченного Бернардом) к себе – вероятно, для защиты от врагов отца. Вильгельм, очевидно, находился с отцом; Дуода пишет, что она долгое время жила одна далеко от них, оставаясь в Узекии «по приказу моего господина [Бернарда]»: младенца у нее забрали, другой сын отсутствовал⁴⁵. Когда война братьев за престол завершилась не в пользу стороны, которую поддерживал Бернард, он отправил Вильгельма ко двору Карла Смелого, одного из победителей, принести присягу на верность в обмен на подтверждение титулов Вильгельма и его земельных владений⁴⁶. Именно тогда Дуода взялась составлять свое поучение. В ее намерения не входило, как можно было бы ожидать, наставление молодого человека в придворном этикете или политической тактике, мать заботилась о его нравственном и духовном благополучии. «…У тебя останется это напоминание, книжечка, чтобы, словно в зеркальном изображении, ты мог, читая духом и плотию, видеть меня и Бога», – говорила она сыну⁴⁷. Написанная на латыни и, как многие средневековые сочинения, изобилующая отсылками к Библии и цитатами из нее, эта книга тем не менее выражает и более реальные чувства. Автобиографическое предисловие объясняет мотивы Дуоды, зачем она велела записать это небольшое сочинение (несомненно, какому-нибудь писцу) для своего сына⁴⁸.

Первая часть посвящена наставлению молодого человека в вопросах религии: любовь к Господу, поиски Бога, величие Создателя, тайна Троицы, добродетели, особенно милосердие, и способы молитвы. В следующей разбираются обязанности Вильгельма перед людьми, долг по отношению к отцу, к своему повелителю (Карлу Смелому), к епископам и священникам. Далее в «Поучении» обсуждаются грехи, в частности блуд, и практика воздержания, которая побеждает похоть, поскольку велики сила и блеск долгого целомудрия, делающего человека соплеменником ангелов и равным им! Людям угрожают разные невзгоды – отчаяние, преходящее богатство, гонения, искушения, бедность, страдания, опасности, болезни, но все это не должно отвращать их от прославления Господа.

Затем Дуода обрисовывает шаги к человеческому совершенству: касается темы двойственной природы рождения (плотью и духом) и смерти (временной и вечной), а также советует Вильгельму, кого ему следует поминать в молитвах – духовных лиц, королей, своего господина, отца, предков и особенно дядю и крестного отца Теодорика, графа Отёна. Следом идет любопытный раздел, посвященный излюбленной средневековой теме: нумерологии, символическому значению букв имени Адама, религиозной важности числа семь (семь даров Святого Духа), числа шесть (шесть эпох мира[7]), числа восемь (восемь душ, спасенных от потопа в Ноевом ковчеге) и числа девять (девять ангельских чинов). Наконец, Дуода перечисляет покойных родственников, за которых Вильгельм должен молиться, и объявляет, какую эпитафию следует высечь на ее могиле: восемь строк с просьбой к Богу простить ее грехи и призыв к людям любого возраста и пола, проходящим мимо, молиться за нее.

«Поучение» было начато в ноябре 841 года и завершено через год, к шестнадцатилетию Вильгельма, несколько рассуждений добавлено следующей зимой. Больше об авторе нам ничего не известно. Некий хронист сообщает о браке сестры Вильгельма, что привело одного исследователя к предположению, будто летом 843 года Бернард приезжал в Узекию и после этого посещения Дуода в 844 году родила дочь. В том году Карл Смелый обвинил Бернарда в измене, и тот был казнен в Тулузе. Девятнадцатилетний Вильгельм поступил на службу к кузену и сопернику Карла, Пипину II, который в 845 году сделал его графом Бордо, но через четыре года Вильгельма тоже казнили. Младший Бернард, похоже, прожил до 872 года и, вероятно, был тем самым Бернардом Плантвелю, сын которого, герцог Аквитанский Вильгельм (Гильом) Благочестивый, основал знаменитое аббатство Клюни⁴⁹.

Помимо уникальности произведения Дуоды как раннесредневековой книги наставлений, которая написана не только мирянином, но еще и женщиной, непреходящая ценность этого труда состоит в том, что он позволяет нам до некоторой степени уяснить себе три аспекта семейной жизни в IX веке: родственные чувства в семейном кругу, власть в семье и семейное сознание европейской аристократии того времени.

Дуода описывает свою печаль в связи с отсутствием мужа и сына: «Пусть многочисленные заботы не позволяют мне увидеть твое лицо… я жажду видеть тебя, и в этом желании ослабевает дух мой…»⁵⁰ Она возлагает на Вильгельма обязанность проследить за тем, чтобы позже ее книгу прочли его младшему брату, и напоминает ему об узах привязанности, которые должны связывать двоих мальчиков: «…и брата своего меньшого, хотя я и не знаю его имени, после того как он принял благодать крещения во Христе, не ленись оберегать, питать, любить и побуждать от хорошего к лучшему… ибо он плоть твоя и брат твой [слова из ветхозаветной истории Иосифа]»⁵¹.

Но еще более важна власть отца Вильгельма, которого Дуода неизменно называет своим господином. Она пишет, что превыше всего следует благоговеть перед владыкой и родителем Бернардом, когда он рядом или когда отсутствует, любить его и быть верным ему. Слушаться его во всех важных делах, не пренебрегать его советами⁵². Вероятно намекая на непокорных сыновей Людовика Благочестивого, Дуода напоминает Вильгельму, что когда он сам повзрослеет, то тоже пожелает иметь детей и ему не захочется, чтобы они были упрямыми, гордыми и жадными, но ему придутся по сердцу сыновья «скромные, спокойные и послушные»; человек, у которого такие дети, возрадуется тому, что сам был верным долгу сыном. Вильгельм, вероятно, будет присягать на верность королям и императорам, но на протяжении всей жизни прежде всего должен хранить верность человеку, которому приходится сыном, который заслуживает особого почитания, верного и прочного. И пусть никогда не забывает, что обязан отцу своим положением в мире⁵³.

Список почивших родственников, за которых Вильгельму полагалось молиться, включал в себя восемь имен без указания титулов и объяснения родственных связей: Вильгельм, Кунгунда, Герберга, Витбурга, Теодорик, Готцельм, Гварнарий и Родлинда. Большинство – возможно, все – были членами семьи Бернарда. Шестерых из восьми удалось примерно идентифицировать: Вильгельма и Кунгунду как родителей Бернарда, Гербергу – как его сестру, Витбургу – как мачеху, а Теодорика и Готцельма – как его братьев. Дуода пишет, что некоторые другие члены этого рода с Божьей помощью еще здравствуют, и советует Вильгельму, если кто-нибудь из этих людей умрет, пока он жив, пусть добавит имена покойных к списку и молится за них⁵⁴. Никакие другие члены семей Бернарда и Дуоды не упоминаются, нет и намеков на то, что ей были известны какие-нибудь предки, помимо дедов и бабок.

Хотя Дуода составила собственную эпитафию, она не сообщает, где будет похоронена, не указывает она и место рождения Вильгельма; с Бернардом они обвенчались не во владениях ее семьи или семьи Бернарда, а в императорском дворце. Родовитые семьи в IX веке владели землями, даже многими поместьями, но не имели главной резиденции, «фамильного гнезда», где рождались, вступали в брак и обретали вечный покой их члены, как не было у них и какого-то главного имения, по которому семья и род получали бы прозвание. Титулы и должности не наследовались. Дед Вильгельма был «графом Тулузы», но этот титул не перешел к отцу Вильгельма, потомкам которого приходилось самостоятельно добиваться титулов, должностей и получаемых вместе с ними земельных владений. Для благородного семейства в IX веке важнее была «близость к королю» (Königsnähe), как называют это немецкие ученые, то есть отношения с правителем, наделявшим землями и титулами. Вместо того чтобы собираться вокруг главного землевладения, семьи держались занимавших важные посты родственников. По словам одного историка, «знатные роды каролингского и посткаролингского мира… обладали некой текучестью и странным образом представляются для историка скорее горизонтальными, чем вертикальными, образованиями… Центр притяжения и даже чувство идентичности этих больших семей могли перемещаться, иногда на протяжении всего лишь нескольких поколений»⁵⁵. Родственники с материнской и отцовской стороны были важны, но (как в списке Дуоды) акцент делался на отцовских. Современные той эпохе Libre memorialis – монастырские книги с записями о живых и умерших членах семьи, которые использовались на похоронах знатных людей, – дают схожую картину охвата двух или трех поколений, воспринимаемых как один уровень: не род, а родня⁵⁶.

«Наставительная книга Дуоды» ярко обрисовывает аристократический идеал семьи того времени: родители и дети, деды и бабки, дядья и тетки с обеих сторон, поддерживающие тесное общение. Реальность не совпадала с идеалом. Автор сокрушается о том, что большинству женщин доступна радость жить в этом мире со своими детьми, она же разлучена с ними и находится далеко⁵⁷. Детей у нее забрали, муж отсутствует, и ему грозит опасность, члены большой семьи рассеялись по свету или умерли – в описании Дуоды перед нами предстает образ семьи, разделенной и борющейся с ударами внешних сил жестокого века.

До эпохи Каролингов влияние христианства на брачные обычаи германцев было незначительным. Церковь с прохладцей относилась к институту брака. Формально она принимала необходимость плотской любви для продолжения рода и даже неохотно соглашалась с доводами апостола Павла, считавшего половое влечение потребностью, которую иногда нужно удовлетворять, но предпочтение все-таки отдавала суровому мнению святого Иеронима, и секс только для удовольствия, даже у супружеских пар, был отнесен к смертным грехам.

К концу VII века Церковь в некоторой мере победила полигамию, преуспела в запрете браков между двоюродными братьями и сестрами, а также свойственниками. Однако ничто в ее прежних постановлениях не указывало на ставшее теперь весьма заметным и агрессивным расширение запретов на кровосмесительные браки. Новые установления изменяли прежнее в двух отношениях. Во-первых, понятие «кровный родственник» распространялось не только на родню по браку, но и на «духовных родственников», то есть крестных родителей и крестников. Во-вторых, степень родства, при которой запрещено вступать в брак, радикально увеличивалась.

Какие мотивы подвигали Церковь на умножение препятствий к супружеству – загадка, удовлетворительного решения которой ученые пока так и не нашли. В 1983 году британский антрополог Джек Гуди высказал смелое предположение: расширение Церковью правил экзогамии наряду с противодействием многоженству, внебрачному сожительству, разводам и повторному супружеству составляло продуманную стратегию, разработанную с целью ограничить способность аристократии производить на свет наследников, чтобы семейные владения легче переходили в распоряжение Церкви благодаря завещаниям⁵⁸. Подобная макиавеллиевская политика предполагает совершенно недоказуемую способность средневековой Церкви к ведению согласованных тайных действий. Такая точка зрения игнорирует то, как на самом деле формировалась политика Церкви, а это происходило открыто, обычно делалось два шага вперед и один назад: дебаты на соборе, постановление, решение папы.

Дэвид Херлихи, ведущий современный исследователь средневековой семьи, предполагает наличие другой причины пристрастного отношения Церкви к браку: желание «не дать богатым и облеченным властью мужчинам собирать или удерживать вокруг себя больше женщин, чем полагается»⁵⁹. Хотя такое объяснение более правдоподобно, чем гипотеза Гуди, ему тоже недостает документального подтверждения. На самом деле упорство Церкви в этом вопросе может потребовать своего рода психологического расследования, однако историки пока не обладают необходимыми для его проведения навыками.

Автором расширения степеней родства был английский миссионер, святой Бонифаций (ок. 672–754 гг.), исполнявший роль папского легата при Церкви франков. Не позднее первой половины VIII столетия каноническое право задействовало римский метод определения степеней родства, ведя счет от одного из супругов до их общего предка, затем обратно к другому супругу и ограничивая кровнородственный брак четырьмя уровнями (отец и мать, дед и бабка, дядя и тетя, двоюродный брат и сестра).

Соборы, проходившие в Риме в 721 и 743 годах, постановили, что мужчина не может жениться на своей племяннице или двоюродной сестре, то есть родственницах третьего и четвертого уровня в понимании римлян. Бонифаций взялся реформировать брачные обычаи, благодаря которым высшая франкская знать создала сеть союзов между родственными семьями. Король Пипин (правил в 751–768 гг.), видевший в этих альянсах угрозу королевской власти, поддержал Бонифация, и тот, посоветовавшись с папой, рекомендовал распространить понятие кровной связи на семь уровней родственников. Новое предписание стало частью франкского права. Таким образом, расширенные запреты возникли не только по инициативе Церкви, они стали производной от совпадения религиозной идеологии с личными интересами короля.

Запрет на инцест Бонифаций продвинул и в другом направлении. Если мужчина вступал в интимные отношения с какой-нибудь женщиной, то впредь не мог жениться на ее родственнице; если он пренебрегал этим запретом и заключал такой брак, то его объявляли незаконным, виновнику больше не позволяли жениться и он должен был до конца дней нести покаяние. Удивительно, но это новое табу прижилось и продержалось в европейском обществе несколько столетий⁶⁰.

В то же время, ломая основы, не подпадавшие под действие римского права, Церковь в VIII веке начала придавать свойства кровного родства христианским узам родства духовного, которые возникали при обрядах крещения и конфирмации. Ребенок и его семья отныне считались родственниками крестных родителей или восприемников и их семей. Новая идея получила определенную поддержку в обществе, так как крестных родителей стали выбирать намеренно, с целью создания семейных союзов. Однако сам Бонифаций выражал сомнения. В письме к архиепископу Кентерберийскому по поводу брака мужчины, бывшего восприемником ребенка и по смерти отца своего крестника женившегося на его матери, Бонифаций высказался так: «В Риме считают это грехом, и грехом смертным… <…> Ибо я никак не могу понять, почему в данном случае духовное родство при плотском соединении – столь большой грех: ведь общепризнано, что мы все в святом крещении делаемся детьми Христа и Церкви, а значит, братьями и сестрами»⁶¹.

Наконец последовало еще более странное нововведение. В собрании различных текстов IX века, известном как «Псевдоисидоровы декреталии» и часто цитируемом в позднейшем каноническом праве, приводится значительно расширенный список запретов Бонифация, которые были установлены между прочим, почти по мановению руки, посредством замены одного метода исчисления степени родства другим. Римский способ счета, до тех пор неизменно применявшийся Церковью, начинался с человека и вел назад до общего предка, а затем возвращался к предполагаемому брачному партнеру. Метод германцев, напротив, отсчитывал только назад до общего предка. Таким образом, по представлениям римлян, двоюродные братья и сестры были родственниками четвертого уровня, а у германцев – только второго. Замена римского способа счета родства германским, зафиксированным в «Псевдоисидоровых декреталиях», привела к тому, что инцестом стали считаться браки с потомками одного пра-пра-пра-пра-пра-прадеда⁶².

Абсурдность такого запрета не поддается объяснению. С одной стороны, если бы его действительно соблюдали, едва ли кто-нибудь в узком кругу аристократии вообще мог бы вступить в брак. С другой – никто, сколько ни напрягай воображение, не сподобился бы определить, кем были его столь отдаленные предки. Вероятно, даже среди аристократов находилось весьма ограниченное число людей, способных назвать всех своих восьмерых прадедов и прабабок. Историк канонического права Адемар Эсмейн, отмечая, что Восточная церковь никогда не принимала правила семи степеней родства, полагал, что Западная тоже могла бы не пойти по этому пути, если бы и дальше вела свою деятельность только на территории регионов, где было распространено старое римское право, однако это едва ли объясняет отклонение от его норм, о котором идет речь⁶³.

На деле правила, похоже, сдерживали только вопиюще эндогамные браки и редко влияли на союзы, предполагавшие более отдаленное родство, за исключением – неожиданный эффект – случаев, когда короли и знатные особы желали освободиться от неудобных браков. Эта правовая уловка – «неожиданное» обнаружение запретной степени родственной близости – впервые была применена в IX веке, что немедленно встревожило дальновидных церковников. Выдающийся ученый, аббат из Фульды Храбан Мавр (ум. в 856 г.) заявил, что инцест трактуется слишком широко и аннулирование брака на основании прежде неизвестного родства подрывает позиции Церкви по более важному вопросу – разводу⁶⁴.

В каролингскую эпоху основной проблемой, касавшейся супружества, на самом деле была не экзогамия, а упорство Церкви в утверждении моногамности и нерасторжимости брака, преданности одному человеку на протяжении всей жизни. Тогда как короли и аристократы эпохи Меровингов были открытыми многоженцами, каролингские имели одну жену и удовлетворялись тем, что разбавляли свою моногамию конкубинатом. Молодые дворяне обычно заводили любовниц, одну, а то и двух, прежде чем вступали в брак, и впоследствии не все оставляли привычки холостяцкой жизни. Однако Церковь больше заботило не внебрачное сожительство, а расставание супругов. Во второй половине VIII века церковные соборы несколько отошли от своей прежней позиции и признали законными некоторые основания для развода и повторного брака: супружеская измена, рабский статус, проказа, отсутствие согласия, импотенция, принятие монашеских обетов одним из супругов. Церковь по-прежнему стойко противилась разводу по взаимному согласию, который, как показывают формулировки законов того времени, был широко распространен.

В ранние годы правления Карл Великий расстался с любовницей, чтобы заключить брак из политических соображений с одной лангобардской принцессой, год спустя он развелся с нею – очевидно, из-за ее бесплодия. Однако в 780-х и 790-х гг. под нажимом своих епископов Карл Великий ввел в действие строгое законодательство, запрещавшее развод на любых основаниях. Затем он сам показал пример, заключив еще три брака и прожив моногамно с каждой женой до ее смерти (но в старости утешался с четырьмя любовницами). Его сын Людовик Благочестивый не только поддержал меры против разводов, но и отказался разводиться со своей второй женой Юдифью, когда ту обвинили в измене ему с мужем Дуоды Бернардом Септиманским. Церковные соборы в его правление ввели в действие новый принцип: супружеская неверность – недостаточное основание для расторжения брака⁶⁵.

Во второй половине IX века дело о разводе короля впервые вызвало глубокий разлад между монархом и Церковью, который отозвался и на институте христианского брака, и на политической истории⁶⁶.

В 858 году Лотарь II, король Лотарингии, захотел развестись со своей бесплодной женой Теутбергой, чтобы жениться на бывшей любовнице Вальдраде, которая родила ему детей, и он намеревался признать их своими по закону. Для обоснования развода он выдвинул против Теутберги обвинения не только в нарушении супружеской верности, но и в инцесте. Лотарь заявил, будто еще до вступления в брак она имела сексуальные отношения со своим братом Хукбертом, прелатом, не являвшим собой образец высокой нравственности. Голословные утверждения Лотаря вызывают сомнения по двум причинам. Он ждал два года, прежде чем предъявил обвинения, и официально подтвердил девственность невесты тем, что преподнес ей традиционный Morgengabe. Лотарь дал неправдоподобное объяснение: Хукберт, по его словам, сношался со своей сестрой через задний проход, и потому она осталась девственницей. Свое обвинение король сделал еще более грязным: несмотря на характер связи с Хукбертом, предотвращающий зачатие, Теутберга забеременела, используя колдовство, а потом избавилась от зародыша. Зачем королю понадобилось множить противоречившие один другому наветы, остается загадкой.

Утверждая, что она ни в чем не повинна, Теутберга потребовала устроить ордалию и преуспела: ее защитник героически погрузился в кипящую воду и выбрался из нее невредимым. Отказавшись смириться с поражением, Лотарь заключил свою супругу в темницу и держал там, пока она не согласилась на развод. Очевидно, под угрозой насилия Теутберга сделала тайное признание священнику короля Гунтеру, архиепископу Кёльна, письменное свидетельство которого в январе 860 года было представлено собору епископов Лотарингии в Аахене. Публично повторить свое признание Теутберга отказалась, однако епископы «разрешили» ей удалиться в монастырь для подготовки к расторжению брака. Лотарь сразу стал открыто жить с Вальдрадой. В феврале 860 года был созван второй собор духовенства, на котором королева, видимо под угрозой пыток, бросилась к ногам епископов и призналась: «Мой брат Хукберт, церковник, испортил меня, когда я была девушкой; он несколько раз совокуплялся со мною против естества моего тела»⁶⁷. Теутбергу присудили к публичному покаянию, однако на этот раз епископы призадумались. Отказав Лотарю в разрешении на повторный брак, они обратились к признанному авторитету в области канонического права, архиепископу Реймса Гинкмару (ок. 806–882 гг.).

В этом первом из грандиозных королевских разводов политическая проблема – потребность иметь наследника трона – легко объяснима и являлась главной движущей силой. В действительности на кону стояло само существование королевства Лотаря. Его дядья, Карл Смелый и Людовик Немецкий, правители двух других областей, на которые распалась империя Карла Великого, были готовы разделить Лотарингию между собой. Лотарь заручился поддержкой Людовика Немецкого в вопросе о разводе, пообещав уступить ему земли. Теутберга сбежала ко двору Карла Смелого, покровителя Гинкмара.

Гинкмар написал трактат «О разводе короля Лотаря и королевы Теутберги» (De Divortio Lotharii Regis et Tetbergae Reginae) в форме серии ответов на поставленные прелатами Лотарингии вопросы.

Архиепископ начал с замечания, что, хотя случай этот из разряда вполне обычных, Лотарь – король, человек, избранный Богом, и у него гораздо больше обязанностей, чем у других людей, одна из них – служить примером⁶⁸. Собор в Аахене, продолжил Гинкмар, действовал по своему произволу. Какое давление было оказано на королеву, что у нее вырвали такое признание? Она успешно защитила себя ордалией. Епископы Лотарингии, объясняя это, предположили, что королева «имела в мыслях некое иное имя, а не имя своего брата, когда послала вместо себя на испытание другого человека [vicarius], вот почему тот не сварился»⁶⁹. Гинкмар отверг этот аргумент и заявил, что испытание огнем и водой – надежный способ, одобренный Библией, посредством которого Господь являет свое суждение. Защитник королевы прошел испытание, не пострадав, – значит, на Теутберге нет вины⁷⁰.

На вопрос епископов, подтверждают ли Писание и Отцы Церкви, что «женщина может зачать и остаться девственницей после аборта», и может ли брак, заключенный вслед за таким преступлением, считаться полноценным, Гинкмар ответил детальным описанием того, как обычно происходит зачатие, и с тонкой иронией заключил: «Никогда не слыхали в этом мире и не прочесть о таком в Священном Писании под этим небом, чтобы женская вульва принимала в себя семя без коитуса и чтобы женщина зачинала, хотя ее матка запечатана и вульва не открыта, и производила на свет живого или недоношенного ребенка, за исключением преблаженной и благословенной Девы Марии, которая зачала не по естеству, но по милости [Божьей]»⁷¹. Дальше архиепископ спрашивает: «Если ваш повелитель король получил эту женщину девственницей, почему теперь говорит, что она была опорочена? Но если она пришла к нему не девой, почему он держал ее при себе так долго?»⁷² Если преступление действительно имело место, вину можно загладить лишь двумя способами: возмездием или покаянием. Чтобы узнать правду, нужно призвать в свидетели самого Хукберта; и если выяснится, что Теутберга не давала на то согласия, Хукберт должен понести бремя вины и наказание⁷³. (Здесь Гинкмар позволил себе отступиться от своего покровителя Карла Смелого, союзником которого был Хукберт.)

В действиях против королевы, продолжил архиепископ, епископы совершили две ошибки.

Во-первых, тайна исповеди должна оставаться тайной, даже если признание было сделано перед несколькими епископами⁷⁴.

Во-вторых, епископы не имели права объявлять о разлучении супругов без публичного суда и его решения, с привлечением достойных доверия свидетелей, главным из которых должен являться сам Хукберт. Единственным поводом для расторжения брака была измена (которая не всегда могла быть основанием для развода). Любые другие жалобы разрешались наложением покаяния и отпущением грехов⁷⁵.

В-третьих, епископы не обладали достаточной подготовкой, чтобы судить Теутбергу. Тут Гинкмар подступился к потенциально опасной проблеме. Церковные суды медленно, но верно набирали популярность и влияние в делах, касавшихся семьи и брака, и уже соперничали на равных со светскими судами. Архиепископ смело взялся за дело. Брак, заявил он, требует двух видов правосудия: мирского для его социальных аспектов и церковного – для моральных и священных. В 822 году, в правление Людовика Благочестивого, некая дама по имени Нортильда обратилась к синоду с жалобой на своего мужа Агемберта, который принудил-де ее к совокуплению «постыдным образом». Синод отказался вынести решение о разделении супругов и передал дело в гражданский суд «мирских людей и женатых мужей», которые лучше разбираются в таких вещах. Если светский суд признает вину мужа, тогда Церковь назначит ему покаяние. Такой род сотрудничества не только возможен, но необходим, подчеркнул Гинкмар: церковное правосудие не должно соперничать с мирским.

В случае с Теутбергой процедура была ясна: Лотарь должен привести ее в светский суд. Если ее признают виновной, тогда она сможет обратиться к Церкви, которая заменит гражданское наказание – смерть – десятью годами покаяния и пожизненным безбрачием. Если ее признают невиновной, каковой явно считал Теутбергу Гинкмар, Лотарь должен взять жену обратно⁷⁶.

Наконец, в-четвертых, епископы обошлись неоправданно сурово с Теутбергой и недопустимо терпимо отнеслись к Лотарю. Не дожидаясь дальнейших решений, Лотарь открыто возобновил отношения со своей любовницей. Инцест, может быть, хуже супружеской измены, но это не делает адюльтер приемлемым. Брак Лотаря с Теутбергой был законным, а потому он нерасторжим. Король не имел права жениться на Вальдраде⁷⁷.

Прошло два года, Лотарь не отступился, но не смел и жениться на любовнице. Наконец он «с великой скорбью» обратился к другому собору духовенства в Аахене, «раздраженно» посетовал на то, что ему нужно удовлетворять половые потребности, и заявил: «Если бы [Теутберга] подходила для брачного ложа, не была запятнана смертной скверной инцеста и публично осуждена после [сделанного ею] устного признания, он охотно оставил бы ее при себе»⁷⁸. Собор аннулировал брак на основании совершенного инцеста, Лотарь женился на Вальдраде и короновал ее. И все-таки он, очевидно, испытывал сомнения в том, насколько законна сложившаяся ситуация, потому что в 863 году еще один собор в Меце подкрепил его позицию, приведя совершенно новые доводы. Собор постановил, что отношения Лотаря с Вальдрадой всегда были законным браком, а Хукберт заставил его жениться на Теутберге, хотя сам король «этого не хотел»⁷⁹.

Теутберга подала встречный иск. Она обратилась к папе Николаю I, заявила, что была «насилием принуждена» к признанию и до сих пор подвергается давлению. Папа отправил в Лотарингию своих представителей для расследования истории отношений Лотаря с Вальдрадой, они должны были выяснить, взял ли он ее «с заранее обговоренным приданым и в присутствии свидетелей, как полагается по закону и обычаю», и была ли она «принята людьми в качестве его супруги с подобающим подтверждением этого». Если так, доверенным лицам папы полагалось разобраться, почему Лотарь отверг Вальдраду и женился на Теутберге; в противном случае король должен примириться с Теутбергой, «если она невинна»⁸⁰.

Выводы папского расследования были решительно в пользу Теутберги. Николай созвал свой синод, отменил решение собора в Меце, снял с должностей принявших его прелатов и приказал Лотарю снова взять к себе Теутбергу. Карл Смелый и Людовик Немецкий тоже вступились за нее, в 865 году Теутберга была официально восстановлена в статусе королевы, и двенадцать высших дворян Лотаря поклялись, что король будет хорошо с нею обращаться. Епископ Адвентий из Меца сообщил папе, что Лотарь и Теутберга вместе посетили мессу и ужинали за королевским столом, а после этого «по слухам, [Лотарь] радостно взялся исполнять свой супружеский долг». Адвентий заверил Николая, что Лотарь не прикасался к Вальдраде с тех пор, как тот велел ему взять обратно Теутбергу. Однако несколько месяцев спустя в письме к своему знакомому епископу Адвентий молил его повлиять на Лотаря, чтобы тот перестал делить ложе с Вальдрадой, пока папа не узнал об этом и не отлучил их обоих от Церкви⁸¹.

На самом деле Лотарь не отказался от своих намерений. В 866 году он заставил Теутбергу обратиться к папе Николаю с прошением о разводе на том основании, что она неспособна к деторождению, а Лотарь прежде был женат на Вальдраде, и о дозволении вступить в монастырь. Николай строго ответил, что отсутствие детей не является поводом для развода, а не зачинает она не от бесплодия своего тела, а «от беззакония своего супруга». Даже если она уйдет в монастырь, заявил папа, Лотарю не позволено снова жениться⁸².

В начале 867 года Николай сообщил Карлу Смелому, что слышал, будто Лотарь собирается убить Теутбергу или доказать ее вину посредством испытания поединком и казнить. В то же время Николай написал Лотарю и пригрозил всей тяжестью Божьего возмездия, если тот причинит какой-нибудь вред Теутберге. Более того, раз он согрешил с Вальдрадой, то не может жениться на ней, даже в случае смерти Теутберги⁸³.

Однако Теутберга устала от борьбы. В 868 году она отправилась в Рим для беседы с преемником Николая Адрианом II, но не потому, что желала примирения с супругом. Присутствовавший на заседании совета и слышавший королеву епископ сообщал: «Она клялась, что скорее предпочла бы сбежать и жить среди язычников, чем еще раз увидеть лицо славного короля Лотаря»⁸⁴.

Тяжба продолжалась восемь лет. Лотарь последовательно выдвигал в качестве оснований для развода инцест, предыдущий брак, отсутствие удовлетворения с его стороны, бесплодие жены и ее желание уйти в монастырь. Каждое из них было категорически отвергнуто Церковью.

Безвыходная ситуация разрешилась только с уходом обеих женщин, Вальдрады и Теутберги, в монастыри⁸⁵. В 869 году Лотарь поехал в Рим для покаяния, получил у Адриана II отпущение грехов и умер по пути домой, так и не оставив законных наследников, что было, по словам его врагов, судом Провидения⁸⁶. В следующем году королевство Лотаря поделили между собой два его дяди.

Два других дела о разводах, в которых Гинкмар тоже играл важную роль, разворачивались одновременно с делом Лотаря и укрепили позиции Церкви. Одно затрагивало некоего графа Бозона из Северной Италии, жена которого, Ингильтруда, в 856 году сбежала с его вассалом. Следуя принятой Церковью политике рекомендовать примирение, папы Бенедикт III и Николай I приказывали непокорной супруге вернуться к мужу, который обвинял ее в прелюбодеянии, но соглашался принять обратно. Однако Ингильтруда, опасаясь, что супруг убьет ее, укрылась при дворе Лотаря. Папа отлучил ее от Церкви. Архиепископ Кёльна, тот самый Гунтер, который выслушивал тайную исповедь Теутберги, попросил совета у Гинкмара: следует ли ему наложить на Ингильтруду публичное покаяние, но позволить ей остаться в Кёльне, отдельно от мужа, или настоять на ее возвращении?

Гинкмар ответил, что Гунтеру не приличествует ни разрешать супругам жить отдельно друг от друга, ни налагать покаяние, но он должен ограничиться обеспечением того, «чтобы муж обошелся с нею по справедливости». То есть Ингильтруда должна вернуться к мужу, а если тот станет плохо обходиться с нею, то будет подвергнут церковному суду епископов своего диоцеза. Паре следует примириться, и безопасность женщины должна быть гарантирована, но важнее всего примирение.

В 865 году, через девять лет после бегства от мужа, Ингильтруда согласилась поехать в Рим в сопровождении папского легата, но по пути передумала и улизнула. Папа Николай запретил Бозону жениться вторично, придерживаясь принципа, что измена не является основанием для развода⁸⁷.

Третьим случаем было дело графа Стефана из Оверни, который в 860 году объяснял синоду, что не консумировал брак с дочерью графа Раймунда Тулузского. До помолвки Стефан имел связь с одной молодой женщиной, родственницей его невесты, и, таким образом, вступив в брак, он нарушил бы запрет святого Бонифация, совершив инцест. Запоздало поддавшись угрызениям совести, он попытался отказаться от помолвки, однако граф Раймунд настоял на заключении брака. Стефан послушно провел переговоры по поводу финансовой стороны дела, поучаствовал в свадебной церемонии, но в брачной постели удержался от активных действий и теперь объявил себя готовым последовать любому совету Церкви «ради своего спасения перед Господом, а также примирения с Раймундом и его успокоения, а также для безопасности и сохранения чести дамы».

Велось двойное разбирательство, так же как Гинкмар рекомендовал поступать в случае с Лотарем и Теутбергой, – то есть действовать совместными усилиями церковного и светского правосудия, – одновременно собрались местные епископы и королевский суд. Судьи разбирали, допустимо ли расторжение такого брака с точки зрения морали; епископы должны были предотвратить возможность политически опасной кровной вражды между семьями Раймунда, Стефана и их союзников, а также определить размер штрафов, которые полагалось уплатить Стефану. Гинкмар особо отметил: важно оценить, говорит ли невеста «то же самое, что заявил Стефан; потому что мы часто слышим [в распрях] между мужчинами и женщинами, как то, что говорит один, другая отрицает». Нужно проверить все необходимые для брака условия, само таинство, имеют ли партнеры статус свободных людей и вступили ли они в половые отношения. Гинкмар огласил свой вердикт: брак Стефана не является нерасторжимым; Стефан хорошо сделал, что не консумировал его, и этот союз должен быть расторгнут. Синод согласился. Невесту вернули под опеку отца, она была вольна снова вступить в брак или уйти в монастырь. Гинкмар рекомендовал, чтобы Стефан «регулярно исполнял предписанное ему епископом покаяние… а после отпущения грехов, если не может сдержаться… пусть ищет себе союза с законной супругой, дабы не впадать снова в грех прелюбодеяния». Женился ли Стефан вновь – неизвестно⁸⁸.

Взгляды Гинкмара, изложенные в его трактате, укрепляли и проясняли представления Церкви о браке, главное из которых – его нерасторжимость. В браке «Господь соединяет мужчину и женщину, делает их единой плотью; человек не может разделить их; только Бог способен сделать это»⁸⁹. Христианин должен принять этот факт со всеми его последствиями. Гинкмар советовал мужчинам проявлять осторожность при выборе жен, потому что, как только они вступят в брак, их недостатки придется сносить, как живописал святой Иероним (ок. 331–420 гг.): «…если жена будет предаваться пьянству или будет гневлива, или дурного нрава, или прожорлива, или не усидчива [ветреная, непостоянная, непоседа], или сварлива, или злоречива, ужели и жену такого рода должно терпеть [при себе]? Хотим ли мы или не хотим, но она должна быть удерживаема»⁹⁰.

Своих современников-мужчин Гинкмар описывает как готовых пуститься на любые уловки, лишь бы избавиться от жен. Они «обвиняют их в неверности и убивают без доказательств, без суда, без оснований, из одной лишь ненависти и жестокости или желания взять себе другую жену или завести любовницу». Увлекаясь преувеличениями, он утверждает, что некоторые «отводили своих жен на рынок, чтобы их там изрубили в куски и отдали свиньям», тогда как другие убивали собственными руками. Они хватались за любой предлог, чтобы прекратить супружеские отношения после нескольких лет брака, заводили любовниц, клеветали на своих жен перед священниками, принуждали их терпеть своих сожительниц и утверждать, что мужья страдают половым бессилием, или притворяться, будто сами они стремятся уйти в монастырь⁹¹.

Если бы людям было предоставлено право по своему желанию оставлять своих супруг или супругов и либо вступать в другие союзы, либо осквернять себя тайным блудом, вскоре бесчисленные толпы бывших партнеров стали бы преступать закон Божий, который неизмеримо превосходит закон человеческий. Среди этого жалкого сброда описаны и мужчины, и женщины, однако особый упор Гинкмар делает на мужчинах, эгоистичная жестокость и распутство которых главным образом угрожали институту брака.

Поддерживая мнение апостола Павла о неоспоримом преимуществе полного целомудрия, Гинкмар тем не менее заявлял, что брак обеспечивает порядок и стабильность, дает человеку свободу для сосредоточения на спасении души. Супружеская неверность и блуд нарушают духовное равновесие⁹².

Законность брака, утверждал Гинкмар, определяют четыре главных условия: обе стороны должны быть равны, свободны и согласны на его заключение; женщину должен отдавать мужу ее отец, и она должна быть хорошо обеспечена; брак следует публично отпраздновать; и супругам полагается вступить в интимные отношения⁹³. Церемония помолвки и благословение супружества важны, но относятся ко второму плану общественных и юридических аспектов брака⁹⁴. То, что делает супружеский союз нерасторжимым, не относится ни к обществу, ни к закону, но состоит из трех элементов, накрепко сплетенных с четырьмя упомянутыми выше условиями: таинства, то есть мистического акта, аналогичного союзу Христа с Церковью; взаимного согласия и единения плоти. В браке Стефана социальный и законный аспекты были соблюдены, но отсутствовали взаимное согласие и единение плоти. А значит, таинство не совершилось и брак можно расторгнуть. В случае с Лотарем согласие было дано и брак заключен окончательно, поэтому он законен⁹⁵.

Гинкмар процитировал подходящий отрывок из послания апостола Павла о том, что каждый партнер в браке не имеет «власти над своим телом» (1 Кор. 7: 4), и недвусмысленно заключил: «Таким образом, согласно мнению авторитетных людей… супругам следует использовать гениталии только между собой, не уступая их другим»⁹⁶. В глазах Христа есть только «один закон для мужчин и женщин»⁹⁷.

Тем не менее равенство полов было второстепенной проблемой по отношению к главному вопросу – моногамии. Гинкмар отверг все причины для развода, раньше признаваемые светским и каноническим правом: болезнь жены, ее бесплодие, ее занятия колдовством, пленение одного из супругов, вступление любого из партнеров в религиозную жизнь или неверность. Современники Гинкмара полагали, что мужчина, который сам не был прелюбодеем (как Бозон), имеет право развестись с блудливой женой, но архиепископ сказал: нет, супружеская измена не разрушает таинства. В качестве аналогии он привел в пример таинство крещения, которое не отменяется тем, что крестившийся может грешить; должное покаяние восстанавливает благодать. Совершивший прелюбодеяние партнер в браке может сходным образом исполнить покаяние и примириться с супругом⁹⁸.

То есть единственным основанием для расторжения брака являлась его незаконность: другими словами, доказательство того, что он на самом деле не состоялся.

Труд Гинкмара оказал воздействие на практику разводов, но, помимо этого, повлиял на постепенное изменение самой концепции «брака», в результате акцент сместился с договорного аспекта – семейных союзов и обмена собственностью – на личный и сексуальный, главным стало взаимное согласие жениха и невесты, а также их плотское соединение. В то же время фокус общественного внимания переключился с семей и родов жениха и невесты на вновь создаваемую супружескую пару. Политические и экономические аспекты брака еще не были отставлены в сторону, прежде всего в богатых слоях общества, но в глазах Церкви деньги, земли и власть все больше уступали место человеческим чувствам.

В течение первых пяти столетий Средневековья варварская и римская культура взаимодействовали друг с другом, а также с христианской Церковью. На Британских островах, где римское присутствие оставило менее заметный след, миграции варваров происходили с запозданием, а географическое положение обеспечивало определенную изоляцию, в эпоху раннего Средневековья наблюдалась несколько иная картина, представляющая общество германцев в менее «разбавленном» виде. «Англосаксонская хроника», составленная через четыре столетия после зафиксированных в ней событий, описывает появление в Англии англосаксов в конце V – начале VI века как чисто военное вторжение, однако археологические находки и документальные свидетельства указывают на то, что, как и при миграциях на континенте, земли в сельской местности Англии занимали целые народы¹. Римляне уже ушли (410 г.), облегчив захват территорий переселенцам, которые менее охотно смешивались с местным населением, чем это делали завоеватели на континенте. В Галлии межкультурные брачные союзы заключались постоянно, в Британии они отсутствовали. Вторгшиеся на острова люди сохранили свой язык почти в полной неприкосновенности и медленно переходили в христианство. Массовое обращение имело место в VII веке, но оно перемежалось откатами в прошлое: историк и церковный деятель Беда Достопочтенный (ок. 673–753 гг.) сообщает о ряде случаев, когда королевства временно возвращались к язычеству.

Информацию об англосаксонской Англии исследователи черпали из хроник (к сожалению, ни одна из них не отличается таким богатством сведений, как «История франков» Григория Турского), литературы, данных археологии и еще двух принципиально важных источников: сводов законов разных местных правителей, от Этельберта Кентского (ок. 560–616 гг.) до Альфреда Уэссекского (правил в 871–899 гг.), и довольно значительного собрания завещаний и грамот, большинство из которых датированы IX и X веками. То есть источники сведений об Англии еще более скудны и туманны, чем о континентальной Европе, и по большей части касаются высших слоев общества.

Как и другие германские племена, англосаксы принесли с собой форму социальной организации, в которой главенствующую роль играли крупные родственные группы. Однако они не были территориальными кланами² (сообществами людей, объединенных вокруг определенной территории и возводящих свое происхождение к одному предку), а представляли собой родню (собранную вокруг индивида группу, состоящую из его близких родственников)³. Эта сеть связанных друг с другом родителей, дедов и бабок, братьев и сестер, дядьев и теток, кузенов и кузин выполняла важные социальные, экономические и юридические функции. Она определяла статус своих членов, вела переговоры о браках и разбирала споры о наследстве; в некоторой степени контролировала поведение отдельных членов, обеспечивала защиту своих, мстила за обиженных, выплачивала или взимала компенсации. Как и в случае с Sippe на континенте, юридическую власть англосаксонской родственной группы подрывало вторжение в сферу ее полномочий феодалов и королей, которые процветали на богатых землях сельской Англии⁴. Тем не менее родство сохраняло социальную важность, определяя престиж мужчины (или женщины) и даже их самоидентичность. Беовульф представился Хродгару, королю данов, родственником и верным слугой Хигелака и только после этого перечислил собственные героические деяния⁵. А в поэме его много раз называют сыном Эггтеова. Англосаксонское стихотворение VIII века «Скиталец» описывает чувства оставшегося без родни и господина «одинокого изгнанника»:

Как и Sippe, англосаксонский род был билатеральным, с упором на отцовскую сторону семьи. Какое количество родственников он охватывал, определить невозможно. Причастность к кругу близких людей, которые могли входить в число получающих такое вспомоществование, как вергельд, вероятно, зависела от территориальной близости и доступности, однако каждый индивид мог полагаться на основную группу родственников, которая, как определили исследователи, анализируя староанглийскую терминологию, всегда включала супружескую пару и нескольких родственников по боковым линиям. Так же как в современном английском добавляется «grand-» или «great-grand-» к «father» – «отцу», «mother» – «матери», «son» – «сыну» и «daughter» – «дочери», в староанглийском добавлялось «old» – «старый», «third» – «третий», «fourth» – «четвертый», например: faeder – «отец», ealdafaeder – «старый отец», или «дед», thriddefaeder – «третий отец», или «прадед». Сходным образом от sunu – «сын» образовывалось sunasunu – «сын сына», или «внук». Самые распространенные термины для дядьев, теток, племянников и племянниц уточняли сторону семьи: сестра отца – fathu, сестра матери – moddridge, брат отца – faedera, брат матери – eam. Сыновей и дочерей брата и сестры различали сходным образом. А вот для разных кузенов и кузин особых терминов не существовало, следовательно, такое различение было несущественным⁷.

Несмотря на мужской уклон в системе родства, статус женщины брак не менял: она сохраняла вергельд, с которым родилась, независимо от того, кем был ее супруг. Дети получали статус отца, но их мать оставалась в том, который достался ей от ее родителя⁸.

Популярный персонаж в англосаксонской литературе – женщина, разрывающаяся между верностью двум сторонам, «приносящая мир», которую выдали замуж ради заключения союза между двумя находящимися в раздоре семьями. Во время пира в «Беовульфе» бард рассказывает историю о датской принцессе Хильдебург, брак которой с королем фризов Финном был устроен для примирения двух враждующих династий. Во время похода датчан на Фризию были убиты брат Хильдебург Хнаф и ее сын, сражавшиеся на разных сторонах. «Скорбящая жена» приказала положить тело своего сына на погребальный костер брата. После заключения перемирия преемник Хнафа Хенгест возвращается с подкреплением, убивает короля Финна и, взяв Хильдебург на борт корабля, груженного награбленными во дворце и его окрестностях сокровищами, увозит «в отечество»⁹.

Беда излагает схожую историю из реальной жизни: Осфрида, сестра Эгфрида, короля Нортумбрии, вышла замуж за Эдильреда из Мерсии. В 670 году нортумбрийцы и мерсийцы сражались в битве при Тренте, и был убит брат Осфриды, восемнадцатилетний Элфвин, «весьма любимый в обеих провинциях [Мерсии и Нортумбрии]», пал на поле брани. Два десятилетия спустя «королева Осфрида была убита своими, то есть мерсийскими, знатными людьми»¹⁰.

Своды законов англосаксонских королей дают мало ключей к пониманию того, какими были правила наследования: женщины имели свою долю наследства наряду с детьми и другими родственниками, часть земли можно было распределить по завещанию, но земля, полученная от родственника, обязательно оставалась в семье¹¹. Закон Этельберта (VI в.) устанавливал, что женщина, родившая мужчине ребенка, могла унаследовать половину его имущества¹². Закон короля Альфреда (IX в.) ограничивал круг наследников родственниками (без указания степени родства) в случае, если земля досталась человеку от кого-то из членов рода¹³. Король Кнут в XI веке постановил, что, если человек умер, не оставив завещания, его имущество следует разделить «очень честно между женой, детьми и ближайшими родственниками, каждый получает в соответствии со своей долей»; «ближайшие родственники» не определены, как и размеры их долей¹⁴.

Сохранившиеся англосаксонские завещания не свидетельствуют о том, что в наследовании земли сыновьям всегда отдавалось предпочтение перед дочерьми или старшим сыновьям перед младшими. Иногда поместье оставляли жене с условием, что после ее смерти оно вернется к членам мужнина рода или отойдет Церкви, иногда земли доставались супруге без всяких условий. Землю по завещанию могли передать широкому кругу родственников, в числе которых упоминалось немало женщин: матерям, отцам, сыновьям, дочерям, зятьям, шуринам, невесткам и золовкам, внукам и внучкам по обеим линиям, племянникам и племянницам с обеих сторон, даже приемным детям, крестникам и находящимся под опекой¹⁵. В завещании короля Альфреда объясняется, что его дед передал свою землю по мужской линии, а не по женской – «на сторону копья, не на сторону веретена», – это говорит о том, что он был волен решать вопрос по своему усмотрению, но, вероятно, предпочел поступить так, как было принято. Альфред завещал свои владения всем детям, сыновьям и дочерям, сделав наследникам мужского пола лишь одну уступку: они могли выкупать земли у женщин¹⁶. Один военачальник, современник Альфреда, оставил больше земель дочери, чем сыну (вероятно, незаконнорожденному), и особо оговорил, что часть другой собственности должна отойти его родне по отцовской линии, часть – родне по матери¹⁷.

Однако трон передавали исключительно мужчинам и преемников королей определяли агнатно, то есть по мужской линии. Королевские династии прослеживали череду своих предков на много поколений назад, обычно через исторического деда и прадеда к мифическим прародителям. В ранние времена основателем рода считали верховного бога германцев Одина, которого после принятия англосаксами христианства заменили Ной, Адам и Христос. В «Англосаксонской хронике» приводится генеалогия короля Этельвульфа, отца Альфреда, до «Скеавы, сына Ноя», объясняя: «он родился в Ноевом ковчеге» и затем, следуя генеалогии, изложенной в главе пятой Книги Бытия, через «Ноя, Ламеха, Мафусала, Еноха, Иареда, Малелеила, Каинана, Еноса, Сифа, первого человека Адама», доводит ее до «отца нашего Христа»¹⁸.

До конца X века англосаксонские короли обычно использовали своеобразную форму наследования престола. Королевство не делилось между братьями и не переходило от отца к старшему сыну, а передавалось целиком от брата к брату. Предшественниками короля Альфреда на троне были его старшие братья Этельболд, Этельберт и Этельред. Неудивительно, что такая система породила проблемы. После смерти Альфреда в 899 году потомки его старшего брата, короля Этельреда, безуспешно боролись за трон с сыном Альфреда Эдуардом. После этого один за другим правили сыновья Эдуарда Этельстан, Эдмунд и Эдред, но к концу X века победила передача власти от отца к старшему сыну¹⁹.

Высказывания духовных лиц против инцеста показывают, что общество англосаксов допускало браки при степени родства, запрещенной Церковью, возражения которой, видимо, сводились к враждебным нападкам. Отношение к инцесту простого люда отражено в одной староанглийской загадке, сочиненной в VIII или IX веке и записанной в сборнике X века, известном под названием «Эксетерский кодекс». Загадка основана на Книге Бытия, 19: 30–38: две дочери Лота, укрывшиеся в горной пещере вместе с отцом после разрушения Содома и Гоморы, поят его допьяна, соблазняют и зачинают от него сыновей. Староанглийская версия этого библейского эпизода излагает его так:

В «Эксетерском кодексе» эта история изложена следующим образом:

Кажется, составитель загадки не относился к проблеме уж очень серьезно, как, впрочем, и автор строк из Книги Бытия (или, если уж на то пошло, сама Книга Бытия).

Папа Григорий I в ответе святому Августину Кентерберийскому, осудив браки с двоюродными братьями и сестрами, с мачехами и свойственниками, высказался еще строже, заявив, что многие англичане «состоят и в более отвратительных супружеских союзах», и предостерег их, чтобы они страшились «ужасного суда Господня»²². Несмотря на предупреждение папы, англосаксонские короли не смирили свои инцестуозные страсти. В VII веке король Нортумбрии Освиу женился на двоюродной сестре Энфледе; свидетельств о неодобрении этого союза со стороны Церкви не сохранилось²³. Сын Альфреда Эдуард, предвидя угрозу наследованию престола со стороны своего двоюродного брата Этельвольда, женился на его племяннице. По мнению церковников, это был очевидно кровосмесительный брак, тем не менее никаких возражений он, похоже, не вызвал.

Тем не менее через пятьдесят лет, когда внук Эдуарда Эдвиг женился на Эльфгифу, еще одной женщине из того же рода, архиепископ Кентерберийский, которого подстегнул к действиям брат Эдвига и соперник Эдгара, аннулировал брак на том основании, что у супругов был общий прапрадед²⁴.

Англосаксонские короли и представители знати женились на своих родственницах, как делали Меровинги во Франции. В VII веке Эдбальд Кентский женился на своей мачехе, вдове отца, о чем с возмущением отзывается Беда²⁵. В 858 году Этельбальд Кентский сделал то же самое – взял в жены мачеху, франкскую принцессу Юдифь. Биограф короля Альфреда Ассер описывает этот союз как «противный законам Господа и достоинству христианина… заслуживавший порицания ото всех, кто о нем слышал». Тем не менее этот брак не расторгли²⁶.

Короли англосаксов, не отставая от своих современников франков, навлекали на себя упреки церковников многоженством и любовными связями. Однако имелось два отличия. Их проступки не вызывали такого резонанса, и критика со стороны Церкви звучала не так громко. Король Этельбальд Мерсийский так и не вступил в законный брак, ограничившись исключительно отношениями с любовницами, что вызвало недовольство святого Бонифация, который присоединился к другим хулителям, письменно выступив с осуждением короля за «похотливость и прелюбодеяния». Убийство не оставившего наследников Этельбальда в 757 году его собственным телохранителем было расценено как подтверждение справедливости суровой критики Бонифация²⁷. Эдуард Старший имел детей от своей любовницы Эгвины и вступил в законный брак только после смерти отца, короля Альфреда. Впоследствии он женился дважды, вероятно отвергнув первую из жен. Его внук Эдгар расстался с одной из своих жен, а может, и с двумя, будучи женат трижды²⁸.

Приготовления к браку происходили примерно так же, как у германцев на континенте. Законы Этельберта определяли, что жених обязан уплатить выкуп за невесту; к позднему англосаксонскому периоду, видимо, вошло в обычай передавать эти деньги девушке²⁹; жених также преподносил невесте morgengifu – англосаксонский вариант Morgengabe, в Англии это обычно была земля³⁰. В соответствии с документом, который предположительно датируется концом X века, помолвка требовала, чтобы жених пообещал родне невесты «обращаться с нею в соответствии с законом Божьим, как должно мужу обращаться со своею женою; и друзья должны были поручиться за него в этом». Кроме того, будущий супруг был обязан предоставить свидетельства своей способности содержать ее и «после того… объявить, что он даст ей в ответ на принятие его предложения и что она получит, если проживет дольше него», то есть какова будет вдовья доля наследства. Достигнув согласия по всем вопросам, «родственники должны приступить к обручению женщины из своего рода, чтобы она стала женой, вступив в законный брак с тем, кто просил ее».

Документ уточняет, что священник, хотя его присутствие не есть непременное условие, мог явиться «по праву», чтобы «соединить их с Божьего благословения»; кроме того, следовало проследить, чтобы молодожены «не были слишком близкими родственниками». Свадебные приготовления должны «радовать» не только родню невесты, но и ее саму³¹. Свод законов Кнута показывает, что по крайней мере к началу XI века государство и Церковь уже считали согласие молодых необходимым для брака. «И ни вдову, ни девицу не должны ни принуждать к замужеству с человеком, который ей самой не нравится, ни отдавать за деньги, если только он сам не решит отдать что-либо по собственной воле»³². Сомнительно, чтобы семьи предполагаемых женихов и невест всегда и во всем следовали букве закона.

Завещания трех женщин X века содержат списки постельного и столового белья, покрывал для скамей и стенных занавесов, предположительно это было приданое, дополненное их собственным рукоделием; вещи переходили наследникам или Церкви. Одна женщина из Сомерсета, по имени Вульфвару, включила в завещание дар монастырю Святого Петра в Бате «набор облачений для мессы со всем, что в него входит, и наилучшую заалтарную завесу, какая у меня есть, а также комплект постельного белья с ковром и занавесками и все, что к нему относится», тогда как ее сыновьям достались ковры, постельное и столовое белье³³. Другая дама, Винфлед, оставила своему внуку два сундука, в которых находился «набор постельного белья, все, что нужно для кровати», а внучке – два других сундука с ее «лучшими занавесями для кровати, льняное покрывало и все постельное белье, которое в них». Третья, Этельгифу, завещала, чтобы мебель раздали ее родственникам и женщинам из дома, включая ковры и покрывала для скамей³⁴.

Сохранилось всего два англосаксонских брачных контракта. Эти документы начала XI века показывают, какие подарки могла получить невеста из высшего слоя общества, а также демонстрируют, что дары эти скорее доставались ей, чем ее родичам. В одном контракте некий аристократ, по имени Вульфрик, заключая брак с сестрой епископа, «обещал ей в пожизненное пользование поместья в Орлетоне и Рибберсфорде… отдавал имение в Олтоне, чтобы она могла подарить его или наградить им, кого захочет, в течение своей жизни или по смерти, как ей заблагорассудится, и обещал 50 золотых манкусов[8], 30 человек и 30 лошадей». Другой определяется как «соглашение, заключенное Годвином с Брихтриком при сватовстве к его дочери. Прежде всего он давал ей фунт золота, чтобы побудить ее принять предложение, и даровал ей поместье в Стрите со всем, что к нему принадлежит, и еще 150 акров в Бермарше и вдобавок 30 быков, 20 коров, 10 лошадей и 10 рабов»³⁵.

Так же как римляне и Меровинги, ранние англосаксы спокойно относились к разводу со стороны мужчин, но не в пример им отчасти распространяли такое отношение и на развод по инициативе женщин. В Законах Этельберта VII века содержится положение, доводящее это послабление до крайности, не встречающейся больше нигде: «Если [жена] желает уйти вместе с детьми, она должна получить половину своих вещей». И дальше закон продолжает: «Если муж хочет оставить себе [детей], [она должна получить ту же долю], что и ребенок». Не менее снисходительное отношение в этом раннем правовом кодексе выражается и к супружеской измене. Обиженному супругу положена компенсация в виде выплаты вергельда любовником жены, который к тому же обязан найти мужу другую супругу «на свои собственные деньги и привести ее к нему в дом»³⁶. В следующем столетии король Нортумбрии Эгфрит развелся с Эдильфридой, потому что она отказалась делить с ним ложе. Епископ Вилфрид сказал Беде, что Эгфрит «обещал ему имения и деньги, если он убедит королеву довести до конца их брак». Королеву отправили в монастырь³⁷. Другой англосаксонский король с успехом отделывался от своих жен по неизвестным причинам; очевидно, Церковь в это не вмешивалась. Английские епископы не затевали никаких causes célèbres, то есть, в переводе с французского, «громких судебных дел», подобных преследованию Гинкмаром Лотаря II.

И законы, и литературные произведения описывают, какова была роль жены в англосаксонском доме. На правах хозяйки она владела ключами от «своей кладовой, своего ларца и своего сундука»³⁸. Подача напитков входила в обязанности женщины, была ли она рабыней, разливавшей вино, или госпожой и хозяйкой. «Гномические стихи» из «Эксетерского кодекса» предписывают:

Беда рассказывает, как жена одного комита, исцеленная епископом Иоанном от некой «тяжкой болезни», встала с постели и «вновь обрела давно оставившую ее силу; она поднесла чашу епископу и всем нам и обносила нас питьем, пока обед не кончился»⁴⁰. В «Беовульфе» датская королева Вальхтеов подносит кубок с медом своему мужу, его людям и Беовульфу: «Господин мой, / испей эту чашу, / о даритель сокровищ, / да возрадуешься / ты, друг воинов!» Пока мальчики-виночерпии обслуживают остальных гостей, королева сама потчует короля и Беовульфа⁴¹.

Другой гномический стих из «Эксетерского кодекса» отводит женщинам еще одну особую роль: «Женщине подобает сидеть в своей комнате за вышиванием; / Болтающаяся без дела порождает сплетни, ее нередко обвиняют в грехах; / Мужчины говорят о ней с презрением; часто красота ее меркнет…»⁴²

В сводах законов англосаксов – от королей Витреда Кентского и Ине Уэссекского в VII веке до короля Кнута в XI – многократно повторяется, что, если мужчина совершил преступление, его жену и родных нельзя сразу считать причастными к его проступку. Складывается впечатление, что прежде общество относилось к упомянутым лицам как к сообщникам и многие продолжали держаться тех же взглядов. Законы Ине различают наказания за преступления, совершенные с согласия семьи и без такового: «Если кто украдет так, что его жена и дети ничего об этом не знают, должен уплатить шестьдесят шиллингов штрафа; но если украдет и весь его дом знает, то все пусть идут в рабство».

Если мужа обвиняли в краже скота, он отдавал две трети своей доли в семейной собственности. Жена могла оправдаться, поклявшись, что не участвовала в преступлении и не ела мяса: «Ежели осмелится она клятвенно заявить, что не пробовала ворованной пищи, то пусть сохранит свою треть» (семейной собственности, вероятно, свою вдовью долю наследства)⁴³. Законы Кнута признавали, что жена не может запретить мужу приносить в их дом все, что ему захочется, но если украденные вещи не были помещены «под ее замок и ключ» в одном из трех мест, где она хранит свое добро, то женщина эта не в ответе за кражу. Детей, видимо, тоже освобождали от ответственности, так как Кнут добавляет: «До сих пор случалось, что ребенка, лежащего в колыбели, хотя он никогда не пробовал пищи, жадные люди почитали виновным, как будто он способен поступать по своему разумению. Но впредь я строго запрещаю это…»⁴⁴

Англосаксонские законы позволяли вдовам растить своих детей, но только под опекой родственников мужа. Законы Ине Уэссекского постановляют, что вдова «должна иметь свое дитя при себе и воспитывать его» на выделенные для его содержания деньги, имея «корову летом, быка зимой», и «родственники обязаны отвечать за родительский дом, пока ребенок не повзрослеет»⁴⁵. Короли Кента Хлотарь и Эдрик в своих законах предусматривали такие же условия: одного из родственников сироты назначали его опекуном, «чтобы следить за имуществом, пока ребенку не исполнится десять лет»⁴⁶. Правовые нормы более позднего времени, защищающие вдов, показывают, что те находились под опекой, но детали остаются неясными⁴⁷.

Несмотря на материальные соображения, которые всегда наличествуют при заключении брака, из хроник можно по крупицам собрать свидетельства любовных отношений между супругами. Беда сообщает, что матери Хильды, знаменитой в VII веке аббатисы монастыря Уитби, приснился кошмарный сон, в котором она «искала… но нигде не могла найти» своего изгнанного мужа⁴⁸. Еще один персонаж VII века, описанный Бедой, Хильдемер, друг святого Кутберта, заботился о своей потерявшей рассудок жене и плакал, когда понял, что та умирает⁴⁹. Помимо этого, Беда описывает радость короля Нортумбрии Эдвина, узнавшего, что его молодая жена родила ребенка «благополучно и без боли». Эдвин, отмечает Беда, «возблагодарил своих [языческих] богов», но ребенка крестили как христианина, первым в Нортумбрии⁵⁰.

Среди упомянутых в литературе примеров супружеской любви – отрывок из тех же «Гномических стихов», в котором описана подносившая супругу кубок жена:

Для определения отношений между мужем и женой литературные источники часто используют англосаксонское слово freondscype. Оно обозначает нечто большее, чем близкое ему современное «дружба», хотя это и не страсть; вероятно, ближе всего по смыслу слово «привязанность».

В литературе также встречаются мимолетные упоминания о чувствах родителей к детям. В «Беовульфе» мы читаем о Хильдебург, оплакивающей своего погибшего сына, и дяде Беовульфа, короле Хределе, «потрясенном горем», когда один из его сыновей убивает другого. Отец не в силах отомстить убийце, видя «чада тело / на древе смерти / в удавке пляшущее, / горько сетует…». Наконец Хредель «людские радости отринул» и ушел из жизни⁵².

Стихотворение из «Эксетерского кодекса» «Судьбы человеческие» описывает воспитание ребенка:

А годы могут принести несчастья:

Житие святого Кутберта Беда дает нам возможность мельком взглянуть на детство в VII веке. Хотя родители Кутберта, видимо, были крестьянами (он начал жизнь пастухом), «в детстве у него была нянька» – женщина, которую он «привык… называть матерью» и, став взрослым, часто навещал. До восьми лет, «первого года, когда за детством следует отрочество», Кутберт «любил… веселиться, шалить и, что было естественно в его возрасте, с удовольствием присоединялся к компании других мальчиков, участвовал в их играх; будучи живым по натуре и сообразительным, часто превозмогал их всех в мальчишеских состязаниях; нередко, когда остальные уставали, он один держался и, торжествуя, высматривал, остался ли кто еще, готовый оспорить его победу. Он мог похвастать тем, что в прыжках, беге, борьбе и прочих телесных упражнениях одолеет всех своих ровесников и даже некоторых старше него». Но вот однажды, когда «на поле шли обычные игры», в которых участвовала группа мальчиков, в том числе Кутберт, к нему с плачем подбежал один парнишка помладше и стал убеждать, чтобы он оставил эти ребяческие занятия. Кутберт утешил его, «бросил суетные игры» и посвятил себя молитве, размышлениям и наставлению других⁵⁴.

Очень часто в законах англосаксов речь заходит о взаимоотношениях полов. Предусмотрены меры против преступлений сексуального характера, в основном изнасилования и соблазнения; наказание разнится в зависимости от статуса женщины. Законы Этельберта предписывали мужчине, который спал со служанкой знатного человека («женщиной, подносящей кубки»), уплатить компенсацию в двадцать шиллингов; с прислужницей керла (свободного крестьянина) – в шесть шиллингов; за прелюбодеяние с женщиной-рабыней наказания были менее тяжелыми⁵⁵. Законы Альфреда содержали целую шкалу выплат за соблазнение жен мужьям с разными вергельдами. Если мужчина покушался на женщину из керлов, то должен был возместить урон ей самой в соответствии с серьезностью нападения: пять шиллингов, если хватал ее за грудь; десять, если повалил, но не изнасиловал; шестьдесят в случае изнасилования. Надругательство над рабыней керла влекло за собой штраф в шестьдесят шиллингов в пользу короля и выплату пяти шиллингов хозяину жертвы (женщине ничего). Но если сам насильник был рабом, его кастрировали. Сексуальные заигрывания с монахиней – хватание ее за одежду или за грудь «без разрешения» – карались удвоением обычного штрафа. Мужчина, заставший другого со своей женой, сестрой, дочерью или матерью «за закрытой дверью или под одним одеялом», был вправе наказать развратника по своему усмотрению. Помолвленную девушку за прелюбодеяние подвергали штрафу в соответствии с ее вергельдом. В случае с невестами из керлов штраф платили чаще скотом, чем деньгами, и он отходил «поручителям», то есть родне и друзьям жениха, выступившим гарантами соглашения о помолвке⁵⁶.

К XI веку порядки ужесточились. По Законам Кнута женщина, совершившая супружескую измену, считалась «опозоренной, и законному супругу полагалось забрать себе все ее имущество, а ей самой отрезали уши и нос»⁵⁷.

Серия двусмысленных загадок из «Эксетерского кодекса» демонстрирует мужской тип сексуального юмора, обычно сконцентрированный вокруг фаллической символики. Меч – «странное создание, предназначенное для битвы», несет смерть мужчинам и горе женщинам; в отличие от своего двойника он целомудрен и «предназначен ласкать в игре без невесты / Без надежды на сокровище-ребенка»⁵⁸. Ключ, кузнечные мехи, плотницкий бурав, рубаха и даже луковица («Я чудесное создание, приносящее радость женщинам»)⁵⁹ занимают свое место в этой словесной игре с сексуальным подтекстом. В одной загадке молодой мужчина и женщина трудятся вместе:

Ответ: сбивание масла (англосаксонское cyren — существительное женского рода).

В другой:

Ответ: тесто.

Такие приземленные развлечения показывают грубую простоту жизни в IX веке. В то время крестьянские семьи англосаксов, как и их современники на континенте, ютились в домах с соломенными крышами и стенами из сплетенных ивовых прутьев, обмазанных глиной, или торфа. Те же три типа жилищ, которые были распространены на материке, строили и в Британии, с некоторыми вариациями. В длинных домах-коровниках вместе с людьми жили разные животные, в надземных домах меньшего размера – только люди. Полуземлянки использовали как кладовые или для укрытия животных, иногда для прядения и других ремесленных занятий, в некоторых были обнаружены гири для ткацкого станка, в полуземлянках также могли селиться беднейшие семьи⁶². Огонь представлял опасность для всех упомянутых типов жилищ. Загоревшись в одном конце деревни, он угрожал всем, как случилось там, где жила няня святого Кутберта⁶³.

Ранние поселения были невелики и разрозненны. В VIII–IX веках, в период набегов викингов, многие, очевидно, были покинуты, люди переселялись в более крупные деревни, возникавшие у приходских церквей и окруженные общими полями.

При раскопках не обнаружено никаких следов жилищ богатых людей или правителей. Дворец короля Хродгара в «Беовульфе» описан как большое вытянутое здание, которое возносилось ввысь, величавое, с широкой двускатной кровлей, деревянными стенами, увешанными коврами, которые блестели золотом, мощеным полом, скамьями вдоль стен, где спали воины, и дверями такими широкими, что в них могли проходить кони. Отдельные помещения предназначались для супружеских пар и незамужних женщин⁶⁴. Однако поэт VIII века, автор «Беофульфа», вероятно, описывал свое представление о датском дворце более раннего периода, а не современный ему англосаксонский «холл». Ассер[9] пишет, что кроль Альфред строил «холлы» и покои из камня и дерева⁶⁵. Замки, или укрепленные резиденции, которые в IX веке постепенно усеивали ландшафт на континенте, едва ли появились в Англии раньше 1066 года, защиту от викингов им давал окруженный стенами город, или burh.

Информация о меблировке жилищ, которую можно почерпнуть из завещаний, иллюстраций к рукописям и изображений на ковре из Байё[10], более обширна и достоверна. Судя по этим источникам, в домах знати имелись сундуки, кровати со шторами, столы, а также скамьи с покрывалами и, возможно, подушками. Обычными в обиходе были стенные занавесы, без сомнения украшенные вышивкой, как ковер из Байё[11], а не тканые, как шпалеры позднего Средневековья. Короче говоря, богатые семьи обладали более роскошно обставленными жилищами, чем крестьяне, однако особого комфорта в них не было, и еще меньше там было возможности для уединения.

С завершением первого христианского тысячелетия в 1000 году конец света не наступил, как предвещали некоторые. Однако этот рубеж возвестил начало новой эры. «Второй период вторжений» – скандинавов с севера и сарацин с юга – стимулировал строительство замков и городских стен, что содействовало постепенному улучшению общественного порядка. Старая военная знать, долгое время управлявшая населением, состоявшим из крестьян-сервов, начала неохотно отказываться от своих жестоких обычаев и даже, случалось, соблюдала проповедуемый Церковью Pax Dei – «Мир Божий», то есть переставала грабить храмы и отбирать имущество у бедняков.

Церковь к этому моменту заметно продвинулась в своей давней борьбе против традиционной мужской сексуальной свободы. Архиепископ Гинкмар, а также другие решительно настроенные прелаты и папы принудили королей и их приближенных проглотить горькую пилюлю и согласиться с нерасторжимостью брака как принципом, кроме того, они сильно расширили правила экзогамии и запреты на инцест. Постоянно повторяющаяся суровая критика супружеской неверности и блуда не повлекла за собой прекращения этих традиционных практик и даже не оказала на них сколько-нибудь заметного воздействия. Тем не менее в течение X века стремление Церкви навязать обществу свои идеалы привело к тому, что в вопросах, касающихся брака и морали, они возобладали над светским правом. В 500 году Церковь могла только протестовать и увещевать; в 1000-м она уже грозила и распоряжалась.

Брак на всех уровнях претерпел существенные изменения в отношении передачи собственности, особенно заметные на примере утреннего дара жениха невесте. Акцент сместился: целью теперь являлось не заключение союзов между семьями, как в прежние времена, а финансовое обеспечение новой супружеской пары. Однако родители по-прежнему сохраняли контроль, браки рационально планировали как крестьяне, так и те, кто занимал более высокое общественное положение.

Крупные родственные группы – клан, род, Sippe – продолжали играть роль в обществе, однако важное значение приобретала и отдельная семья; почти каждая, богатая или бедная, жила на земле, передаваемой из поколения в поколение по древнему правилу долевого наследования. В Европе имение преимущественно делили между наследниками-мужчинами; в англосаксонской Англии женщины тоже получали свою долю. Тем не менее как в Англии, так и на континенте серьезные изменения были не за горами.

«Гарен Лотарингец» («Garin le Loherain») – одна из многочисленных эпических поэм, написанных в XII–XIII веках, но повествующая о гораздо более ранних временах – героической эпохе Карла Мартелла и Пипина¹. В ее прологе рассказывается о семейном кризисе, который на самом деле имел место в истории, но только произошел два, а не четыре столетия назад. В поэме французская аристократия, включая юного Эрвиса, герцога Меца, который позже станет отцом главного героя поэмы, рисуется обедневшей, не способной даже вооружиться, чтобы помочь Карлу Мартеллу изгнать из страны вандалов. Причина в том, что в тот момент глава семьи находится при смерти:

Жажда личного спасения победила «дух семьи»; индивидуалистические подходы к наследованию ослабили узы родства.

Автор «Гарена» возлагает вину за появление нового пагубного обычая на алчное духовенство. Он отправляет Карла Мартелла за решением этой проблемы к папе, тот созывает собор в Лионе. Три тысячи прелатов прибывают на великолепных конях, в дорогих одеяниях, садятся вокруг него, а двадцать тысяч сопровождающих Карла рыцарей идут пешком, у них нет ни доспехов, ни оружия, за исключением мечей без ножен. Карл говорит папе: его страна захвачена, поля выжжены, замки разрушены. Враг ставит лошадей в церкви, как в конюшни, убивает священников, епископов и архиепископов, а у рыцарей нет средств, чтобы противостоять нашествию. Папа обращается к собранию прелатов. Один из них, архиепископ Реймса, заявляет: если Церковь уступит часть своих богатств рыцарям, это вскоре войдет в обычай. Эрвис, герцог Меца, возражает ему, что двадцать тысяч рыцарей короля потеряли доходы от своих печей и мельниц, отданных их отцами священникам³.

Аббат Клюни поддерживает Эрвиса: «Если мы богаты (благодарение Господу), это потому, что их предки завещали нам свои земли. Пусть каждый из нас внесет понемногу, чтобы, отказав им наотрез, мы не потеряли всё». Наконец, вопреки возражениям архиепископа Реймса, который заявляет, что пусть лучше его протащат по земле привязанным к хвостам рыцарских лошадей, чем он уступит рыцарям хоть два анжуйских пенни[12], папа обещает Карлу Мартеллу vair и gris (дорогие меха)[13], «все золото и серебро, каким владеют священники, а также их кобыл, вьючных лошадей и ослов», чтобы разбить врага и спасти страну. Семь лет рыцари могут собирать десятину, но, когда враг будет изгнан, они должны возвратить Церкви эти источники дохода. Тогда рыцари взяли у церковников vair и gris, серебряные и золотые монеты, кубки из чистого золота и оружие, освободили Париж, Сен, Суассон, Труа и прогнали врага из Франции⁴.

Большинство историков сходятся в том, что «семейная революция», которую повлек за собой кризис, изображенный в прологе к «Гарену Лотарингцу», зародилась в Европе где-то на рубеже первого и второго тысячелетий⁵. Если пожертвования Церкви действительно играли роль в возникновении этого кризиса, следует отметить, что передача земель между Церковью и мирянами ни в коем случае не была процессом односторонним; Церковь часто оказывалась в положении потерпевшего, когда знатные вельможи, обладавшие властью над местными монастырями, передавали собственность из рук в руки, как им вздумается. Завещания имущества в пользу Церкви на смертном одре были, очевидно, лишь одним из факторов, которые подтачивали старый порядок. В числе других назовем дробление родовых имений путем долевого наследования, а также ослабление централизованной монархии и рассеивание ее властных полномочий.

В своем исследовании религии в бургундском городе Маконе Жорж Дюби объясняет углубление кризиса среди аристократии в X веке ростом индивидуализма в ущерб интересам родни, что выражалось, например, в том, что главы семей, находясь при смерти, оставляли свое имущество Церкви. В начале X века особым влиянием в приходе Макона пользовались шесть знатных семейств. Все они кормились от щедрот короля или Церкви. Бо́льшую часть их земельных владений составляли аллоды, то есть участки, принадлежавшие им не на условиях феодальной зависимости, а находившиеся в их полной власти, то есть хозяева могли распоряжаться ими по своему усмотрению. Мелкие аристократы владели небольшими аллодами: несколько сельских церквей, дюжина земельных наделов, участки леса и пастбище⁶.

Результатом аллодиального землевладения при системе долевого наследования стала быстрая фрагментация поместий. К 1000 году собственность шести упомянутых выше знатных семейств была разделена между двадцатью четырьмя семьями. Это умножение собственников сочеталось с узко индивидуалистической идеей владения имуществом, следование которой приводило к тому, что «любое важное семейное событие – брак, рождение детей, смерть – влекло за собой дробление аллода»⁷.

На участки, не входившие в систему аллодов, это влияло несущественно. Внизу иерархии находился крестьянин, получавший большую часть земли от хозяина, согласием которого необходимо было заручиться для ее раздела или продажи. Сходным образом знать на вершине общественной пирамиды получала в качестве пожалований от своего повелителя некоторые части крупных вотчин. В обоих случаях дробление земель противоречило интересам настоящего владельца⁸.

Разделенной аллодиальной землей можно было владеть совместно, иногда это происходило, обычно так объединялись братья, которые образовывали frérèche, или братство, для держания земли сообща, однако в X веке их было крайне мало. Основной объем земель переходил в виде все более мелких участков все большему количеству брачных семей. Однако дух независимости вел к дальнейшей фрагментации даже внутри этих базовых объединений. Сыновья, освобождавшиеся от власти отцов в раннем возрасте, могли самовластно распоряжаться унаследованной собственностью. Мужья и жены контролировали свои личные владения и могли продать их, не советуясь друг с другом; вдовья доля жены в родовом имении мужа становилась ее личной собственностью, и женщина могла распоряжаться ею как угодно. Родственники за пределами супружеской семьи не могли сделать ничего для предотвращения продажи или завещания Церкви земель, которые хозяин был волен «оставить себе, продать или подарить»⁹.

В этих условиях, по словам Дюби, происходили «передачи огромных объемов собственности», значительная часть которой отходила Церкви, причем не только по завещаниям, но и для обеспечения монахов и монахинь, которые вступали в различные религиозные учреждения. «Церковь подталкивала людей к таким приношениям и организовывала их, добиваясь обретения земель, которые наилучшим образом дополняли ее владения». Отпрыски знатных семейств, живя на разбросанных остатках древних родовых поместий, опускались на социальной шкале до уровня мелких дворян¹⁰.

Члены некоторых ведущих семей занимали важные государственные должности и вместе с ними получали бенефиции – феодальные земельные владения, которые не могли ни продать, ни разделить, ни передать кому-либо другому. Одной из таких была должность правителя графства Макон. Все остальные – это посты кастелянов, управляющих королевскими замками, построенными в IX–X веках. Некоторым семьям удавалось улучшить свои позиции или просто сохраниться путем заключения выгодных брачных союзов¹¹.

Что касается мелкой аристократии, то за полстолетия с 950 до 1000 года многие ее представители так опустились на общественной лестнице, что стали почти неотличимы от крестьян. Несколько семей совершенно исчезли. Четверо сыновей Робера де Куртиля разделили его имение поровну. Двое вскоре после этого умерли, завещав бо́льшую часть своих земель аббатству Клюни. Другие двое уступили монастырю свои доли в обмен на пожизненное обеспечение «пищей и одеждой». Кузены Робера подали иск, но аббатству удалось успешно прибрать к рукам все поместье¹².

На рубеже первого и второго тысячелетий в динамике развития семьи произошли глубокие изменения, механизм которых до сих пор не вполне ясен. В графстве Макон, где на протяжении Х столетия шесть благородных семей превратились в двадцать четыре, в течение XI века их число стабилизировалось: возникли четыре новые ветви и четыре исчезли. Таким образом, за быстрым увеличением количества аристократических семейств последовала фаза, на которой существующая знать упрочивала свои позиции, одновременно с этим укреплялись родственные связи¹³.

Наиболее важным и заметным элементом в этих изменениях стал переход от частичного, или долевого, наследования к нераздельному. Среди мелких дворян в графстве Макон frérèche, объединение братьев для совместного владения землей, прежде практиковавшееся всего в нескольких семьях, теперь стало нормой. Одному из сыновей, не обязательно старшему, полагалось взять на себя вместо отца обязанности по управлению семейными землями и представлению интересов семьи. Жениться дозволялось только этому сыну и, самое большее, еще одному. Домохозяйства были большие. Типичная семья мелкого аристократа того времени, как ее описывает Дюби, состояла из десяти-двенадцати человек: родителей, одного из братьев с женой и детьми, а также других братьев и сестер, не вступивших в брак. Некоторые из неженатых братьев часто шли по стопам одного из дядьев, который занимал церковную должность. Молодые мужчины жили под контролем родителей или, когда те умирали, – ставшего главой семьи брата. Доля каждого в общем имуществе была скромной, но вместе они могли позволить себе обеспечить одного или двух братьев всем необходимым, для того чтобы они стали рыцарями¹⁴.

В XI веке сначала на вершине социальной лестницы, а затем на более низких ее ступенях появилась и стала распространяться другая форма нераздельного наследования – передача всего имущества одному сыну, обычно старшему, получившая название примогенитура. Важнейшим фактором, повлиявшим на ее развитие, стал распад центральной власти – монархии – и последовавшее за этим распределение властных полномочий между местными правителями, такими как графы, бывшие назначенцами и представителями королей из династии Каролингов.

В конце IX – начале X века франкская монархия постепенно приходила в упадок. По мере того как короли теряли контроль над графами, которые прежде являлись просто их наместниками, те постепенно превращались в независимых местных правителей. В 890 году в графстве Макон пост правителя совместно занимали два человека – Лето и Ракульф, возможно братья, они передали свою должность родственнику по браку, Обри из Нарбонны. Примерно в 945 году Обри наследовал его сын, Лето, а того около 970 года сменил сын, внук Обри, тоже Обри. Таким образом должность впервые стала наследственной, а затем – передаваемой по принципу примогенитуры¹⁵.

Сходный процесс имел место чуть позднее и на одну ступень общественной лестницы ниже. Под властью графов их наместниками выступали кастеляны – смотрители замков, выстроенных в бурный период нашествий викингов и сарацин для охраны населения. В X веке замок «с холмом и стенами» состоял из природной возвышенности или искусственной насыпи, где ставили деревянный сруб, а перед ним появлялись ров и частокол, все это окружал двор, также защищенный частоколом и рвом. К концу X века некоторые замки перестроили в камне, было возведено несколько квадратных донжонов¹⁶. Какими бы грубыми сооружениями ни были эти замки по стандартам более позднего времени, они давали неизмеримую власть комендантам, которые владычествовали над местным населением: никто не смел им перечить, и очень скоро они стали передавать свою должность по наследству.

В начале 900-х годов в графстве Макон некий Гару был назначен управляющим замка Брансион. По смерти Гару должность перешла к его сыну Лебону, потом к сыну Лебона – Гару, после чего – к зятю Гару Младшего, Гинебо. Крепость, где жила и которой управляла на протяжении нескольких поколений семья кастеляна, окруженная ее же аллодиальными землями, была сначала объявлена, а затем признана личной собственностью управляющего. Примерно к 1000 году кастеляны сделали еще один шаг вперед, отказались подчиняться графу и стали автономными правителями своих территорий¹⁷. Ближе к концу XI века мелкая аристократия – рыцари – тоже начала передавать семейные владения одному наследнику, выходя из frérèche¹⁸.

В документах той поры впервые в истории появляются фамилии, или патронимы (родовые имена), которые передавались по отцовской линии, что свидетельствовало об изменении конфигурации семьи. Этот шаг вперед был абсолютно самобытным, он почти не напоминал ни сложную римскую систему именования, ни существовавшую в раннем Средневековье, при которой человеку давалось только имя, выбранное из короткого семейного списка¹⁹. В соответствии с последней системой первые короли Капетинги на протяжении шести поколений звались либо Гуго, либо Роберт; графы Анжуйские были либо Жоффруа, либо Фальками; все графы Тоннера имели имена Милон или Ги; графы Невера – Ландри или Бодон. Графы Пуату прозывались Ранульф или Эбль и сменили эти имена на Гильом, родовое имя герцогов Аквитании, после того, как захватили власть там²⁰.

Документы, составленные в Маконе до 1000 года, не содержат семейных фамилий. За следующие тридцать пять лет их появилось всего несколько, на протяжении XI века число родовых имен увеличивалось. Они происходили из трех разных источников: во-первых, от описательных прозвищ, или эпитетов, которыми изначально наделяли человека, а позже переносили их на его семью (к примеру, фамилия хозяев замка Юксель – Грос – произошла от прилагательного gros — «большой»); во-вторых, от названий замков (Монмерль, Сеннесе); в-третьих, от именований главных поместий семьи (Мерц). С течением времени из этого последнего источника повсеместно стали возникать фамилии и титулы знати. Не все семьи аристократов владели замками, но земли имелись у каждой²¹.

В то же время количество имен, которыми пользовались аристократы, сократилось. В графстве Макон чаще всего встречались имена Гуго, Бернар, Жоссеран, Жоффруа и Гумберт, позаимствованные у знатных соседских семейств и намекавшие на родство с ними. Некоторые имена брали у героев эпоса (Гиральд, Роланд, Оливер), кое-какие – из Нового Завета (Петер, Стефан)²². Историк Карл Фердинанд Вернер отмечает наличие в Германии вариантов важного для Нового Завета имени Иоанн (Йоханнес, Ганс, Иван, Жан), почти неизвестного к северу от Альп до X века, в позднем Средневековье они настолько распространились, что их носили сотни исторических личностей. Сходным образом имена Генрих и Конрад, употребление которых в IX–X веках ограничивалось германскими королевскими династиями, стали так популярны, что их уменьшительные формы «Хинц и Кунц» использовались в том же смысле, что «Том, Дик и Гарри»[14] ²³.

Констанц Бушар обнаружила, что похожий процесс имел место немного позже в семье кастелянов из Осера, к юго-востоку от Парижа, на границе с Бургундией. В конце X–XI веке хозяева Сеньеле определяли себя только по своим христианским именам, поочередно называя Асвалоном и Даимбертом то отца, то сына. Даже когда они становились известными как Асвалон де Сеньеле или Даимберт де Сеньеле, фамилия не принадлежала исключительно им и не являлась семейной. Простые рыцари из гарнизона замка именовали себя по его названию, как показывают документы, где упоминается некий Салон де Сеньеле, который, унаследовав имение, стал зваться Салон де Буилли. Братья кастеляна, как и гарнизонные рыцари, могли именоваться «де Сеньеле», пока обретались в замке, но при смене местожительства принимали прозвище по новому поместью. Так, Стефан де Сеньеле, женившись на наследнице Пьер-Пертюи, после этого был известен как Стефан де Пьер-Пертюи. Только в XII веке «де Сеньеле» превратилось в настоящую фамилию²⁴.

В большинстве регионов ученые прослеживают развитие патронимии с верхушки общества вниз: сначала знатные вельможи, следом за ними кастеляны и, наконец, мелкое дворянство. В Баварии Вильгельм Штёрмер обнаружил, что первыми фамилии появились у кастелянов, их примеру последовала мелкая аристократия; представители верхушки общества, видимо, считали, что они и так хорошо известны, а потому фамилии им не требуются²⁵.

Изменения в семье отмечали не только новые правила наследования и патронимия, но и значительный сдвиг в контроле над ресурсами внутри ее. Morgengabe, издавна принятый у германцев утренний дар мужа супруге, вышел из употребления, а вдовья доля наследства, прежде являвшаяся прямой передачей собственности от мужа к жене, была ограничена ее уступкой на период жизни, женщина получала это имущество только по смерти супруга, и при отсутствии детей после кончины вдовы оно возвращалось в его семью. Жена теперь не могла завещать детям от второго брака земли первого мужа, полученные в качестве вдовьей доли наследства. А вот обычай, по которому родители снабжали невесту приданым, после временного упадка возродился: это имущество становилось частью собственности ее новой семьи и переходило по наследству супругу и детям. Женщина сохраняла некоторые права на земли, которые унаследовала до брака, но не могла продать даже их без разрешения мужа. Проще говоря, поместья мужа и жены становились их общей собственностью, но распоряжался ею супруг к своей выгоде и в интересах сына-наследника.

Изменения в статусе супруги соотносились с новой идеологией целостности имения, которое теперь передавали из поколения в поколение по мужской линии. Семейная собственность находилась в руках мужчины, главы семьи, под его именем, и он распоряжался ею; остальные члены родственной группы не пользовались особыми правами и подчинялись ему. Жертвами второго существенного изменения стали сыновья, не имевшие доли в наследстве: вместо того чтобы обретать независимость в юношеском возрасте после получения части родового имения, долю им выделяли, только если они выбирали церковную карьеру. Если же молодые люди покидали дом по другим причинам, то уходили с пустыми руками. Сын, женившийся, пока еще жив его отец, не имел возможности завести свое хозяйство, но был вынужден приводить жену в родительский дом. Вдовья доля, которую он ей выделял, оставалась частью общей собственности, куда входило и ее приданое²⁶.

Наконец, третье изменение повлияло на заметное сокращение посмертных даров Церкви. Даже сделанные пожертвования могли оставаться частью родового имения семьи, а Церкви, как овдовевшей невестке, отдавали лишь часть дохода²⁷.

Власть королей и графов ослабела, что вернуло семье утраченную за несколько столетий до того функцию, а именно роль защитного сообщества. В результате вновь приобрели важное значение кровные узы за пределами супружеской семьи. В документах X века из Макона очень немногие члены семьи упоминаются в качестве свидетелей; в первой половине XI века в различных договорах фигурируют братья, дядья, племянники и кузены; после 1050 года они уже присутствуют постоянно, появляются и более отдаленные родственники²⁸. Дюби описывает семейные советы, которые собирались время от времени для обсуждения необходимых действий: члены семьи, находившиеся далеко от места встречи, присылали своих представителей, являлись даже монахи, оставившие мир. Родственники ущемленного в чем-то человека приходили ему на помощь, предлагали себя в качестве мстителей, заложников на время третейского суда или гарантов при урегулировании споров²⁹. По словам Констанс Бушар, consanguinei – кровные родственники по мужской линии – «сражались сообща, вместе приносили благочестивые дары, помогали друг другу как в мирской, так и в церковной жизни, даже хоронили их рядом»³⁰.

Семейная революция, которая разворачивалась в разных регионах, имела свои особенности в зависимости от политической и экономической ситуации. Исследователи, изучавшие ее на примере отдельных местностей, не пришли к единому мнению относительно того, когда именно она произошла, их оценки варьируют от конца IX до XI века. Однако все единодушны в том, что в этот период имело место радикальное изменение в структуре и самовосприятии благородных семей. Прежде постоянно меняющаяся, объединенная горизонтальными связями семья группировалась вокруг того ее члена, который занимал должность на службе у короля. Практиковалось долевое наследование, а предки с материнской и отцовской сторон имели равное значение. Семья идентифицировала себя по характерным именам, которые давали ее членам. Теперь же она приобрела вертикальное измерение и прочно обосновалась на землях родового поместья, которое переходило от отца к одному из его сыновей и давало семейному объединению новое, уникальное обозначение – фамилию.

Распространение патрилинейности шло параллельно с развитием феодализма – социальной, экономической и политической системы, в которой феодал выделял вассалу землю в обмен на военную и другую службу, этот акт скрепляли взаимные клятвы – покровительствовать и хранить верность. Личные связи в эпоху феодализма пришли на смену прежней цепочке делегирования полномочий: королем – графу, графом – кастеляну, кастеляном – рыцарю. Могущественные знатные семьи стали походить на правящие династии, и на каждом уровне аристократии семья превратилась в своего рода маленькую династию с единственным наследником, который становился хозяином имения. По словам Дюби, «значимость семьи стала значимостью ее наследника»³¹.

Возникли два ярких символа нового восприятия себя знатными семьями. Одним был фамильный герб, положивший начало загадочной системе геральдики. Другим – генеалогия. Англосаксонские короли прослеживали свое родословие по мужской линии до Одина и Адама, но такая практика не была общепринятой даже среди правителей. В X–XI веках для самых влиятельных местных феодалов – графов Фландрии, Вандома, Булони и Анжу – начали составлять генеалогии. Со временем они появились у менее значительных властителей и, наконец, у рыцарей. Сперва родословные неизменно являлись произведениями принадлежавших к поместьям феодала аббатств, но постепенно они секуляризовались, и их чаще стали составлять при дворах, чем в монастырях, хотя занимались этим по-прежнему преимущественно церковники³².

Самая ранняя из сохранившихся генеалогий знати была составлена в 950-х годах для графа Арнульфа Фландрского Витгером, монахом аббатства Святого Бертена в Сент-Омере. Арнульф происходил из королевского рода Каролингов, который автор усердно доводит до короля из династии Меровингов Хлотаря, прежде чем двинуться вперед, к графу Арнульфу. Во всех поколениях записаны только мужчины, за исключением двух ключевых связей: Меровингов с Каролингами через дочь короля Хлотаря и Карлингов с правителями Фландрии через мать Арнульфа, правнучку Карла Великого, которая вышла замуж за графа Бодуэна I. Таким образом, хотя счет родства по мужской линии (агнатно) был общим правилом, там, где более высокий статус принадлежал «стороне прялки», «линию копья» бросали без церемоний. После похвалы Арнульфу за благочестие, мудрость, добрые дела и как усердного «утешителя вдов и сирот» в документе перечисляются его брак с Аделью, дочерью графа Вермандуа и племянницей двух французских королей; рождение их сына Бодуэна II и брак Бодуэна III с Матильдой, «дочерью благороднейшего герцога Германа». Заканчивается текст молитвами за Арнульфа и его сыновей: «Аминь. Аминь. Аминь. Аминь. Аминь. Аминь»³³.

Серия генеалогий, составленных в монастыре Сент-Обен в Анжере, очевидно, с целью закрепить статус новой линии графов Анжуйских, аналогичным образом придерживается мужской линии, за исключением основных связей с династией Капетингов, а также с графами Макона и Безансона³⁴. В созданной несколько лет спустя хронике граф Фульк Решен сам кратко описывает свое происхождение, основываясь на личных воспоминаниях, а также сведениях, полученных от дяди, его предшественника, и предваряет основной текст объяснением: «Я, Фульк, граф Анжу… пожелал записать, как мои предки обрели свое славное [имение] и владели им до моего времени, и как сам я, по Божьей милости, владел им». Он – «сын Жоффруа де Шато-Ландон и Ирменгарды, дочери Фулька [Нерра], графа Анжу и племянника Жоффруа Мартела… который приходится братом моей матери и был графом Анжу двадцать восемь лет»³⁵.

Таким образом, патрилинейность победила как система, но в ее рамках без промедления выявлялась женская линия, если она превосходила мужскую по богатству или статусу и это сулило какие-нибудь преимущества. Патрилинейность сохраняла неприкосновенной семейную собственность – родовое имение посредством ограничения числа претендентов на него и масштаба их притязаний. Тем не менее старый билатеральный род никуда не исчез, но был, по выражению Дэвида Херлихи, «наложен поверх» родословной и обеспечивал не только выживание семьи, снабжая ее дополнительными потенциальными наследниками, но и ее эмоциональную ценность³⁶.

После пролога, в котором изображается земля, обедневшая из-за эгоистичного стремления к личному спасению и пренебрежения общими нуждами семьи, в «Гарене Лотарингце» раскрывается основная тема: вражда между двумя знатными семьями – Лотарингии и Бордо, которая бушевала по всей Франции. Герои эпопеи исключительно мужчины: Гарен и его младший брат Бегон, их сыновья, племянники и кузены. По имени названа только одна из семи сестер Гарена, старшая; про остальных сообщается лишь, за кого они вышли замуж – за графов, герцогов и прочих аристократов³⁷. Тем не менее сыновья этих женщин, племянники Гарена, играют в сюжете важную роль и считаются членами его семьи наравне с семьями своих отцов. Стержень всей истории – род, по отношению к которому каждый мужчина – отец, сын, дядя, племянник или кузен – чувствует ответственность, а заключается она в том, чтобы осуществлять совместную взаимную защиту и месть, оказывать гостеприимство и давать приют ищущим убежища родственникам, а также выступать гарантами или заложниками. Основание, в котором укоренен род, – это семейная собственность, ее требуется охранять от всех чужаков, она является символом и фокусом родственной солидарности.

Таково было новое понимание семьи европейской элитой вследствие изменений, произошедших в X и XI веках. Поместья больше не делили между сыновьями. Вместо этого все отцовские земли получал один наследник, а вместе с ними – его замок и его имя. Таким образом, возникала династия, прочно связанная с родовым гнездом и осуществлявшая на своей территории власть, близкую к королевской. Статус женщин с воцарением мужской примогенитуры понизился, а кастеляны и рыцари, так же как могущественные независимые графы и бароны, развлекались созданием своих гербов и записью генеалогий.

Произошедшие в X–XI веках изменения привели к появлению новых моделей в структуре семьи и образцов семейной жизни. Помимо влияния феодализма и примогенитуры, семья на всех уровнях ощущала воздействие большого коммерческого оживления, отмечавшегося в период высокого Средневековья: быстрого роста торговли и производства, а также становления денежной экономики. Одним из факторов этого движения являлось медленное, но неуклонное развитие сельского хозяйства. Другим, более заметным стало распространение торговли на большие расстояния, после того как владычество мусульман над Средиземноморьем было успешно оспорено флотами итальянских городов. Вьючные обозы пробирались через альпийские перевалы с грузами фламандских шерстяных тканей, в противоположном направлении везли предметы роскоши из Италии. Венеция, Пиза и Генуя отправляли караваны торговых судов, которые переправляли европейские товары в Левант, а оттуда доставляли шелк и специи.

В Италии аристократия, имевшая прочные связи с землей, успешно приспособилась к городской жизни и занялась коммерцией. Повсюду в Европе нарождающийся торговый класс составляли в основном простолюдины, которые вытянули себя наверх за ушки на задниках башмаков, то есть всего добились сами. Начав с разносчиков и ремесленников, постепенно такие предприниматели превращались в крупный слой европейского городского населения. Наиболее многочисленную группу ремесленников составляли те, кто был связан с сосредоточенным во Фландрии и Италии производством тканей. Сюда входили ткачи, сукновалы, красильщики и отделочники. Работая семьями в собственных домах, они организовали примитивную систему массового производства и во многих отношениях сформировали первый европейский пролетариат.

Сельская местность, как и города, переживала период экономического пробуждения. От Северного до Средиземного моря леса были расчищены, болота осушены, и на этих местах возникли деревни, жители которых оказались в положении первопоселенцев. Особенно примечательным в этом отношении был Иберийский полуостров, где новые территории осваивались после Реконкисты – отвоевания земли у мавров.

Улучшенные методы землепользования вместе с техническими новшествами – конной тягой, колесным плугом и системой трехполья – обеспечивали более стабильные экономические основы существования знати, заменяя собой грабеж, который уже не был таким легким делом в мире, где постепенно устанавливался порядок. Одновременно с этим новая политика в сфере наследования среди высших слоев общества привела к появлению неожиданного побочного продукта под названием «младший сын». До той поры почти не отличавшийся от своих братьев и сестер, лишенный наследства младший отпрыск благородного семейства превратился в ничем не связанного искателя приключений, социальную проблему для высшего класса. Его сестры составляли вторую: молодые женщины, желавшие выйти замуж, оставались не у дел в мире, где средствами к обеспечению существования обладала лишь незначительная часть годных к браку мужчин. Возобновление выплаты приданого, а также уступка части прав на вдовью долю и утренний дар – вот на какие условия были вынуждены соглашаться в новой ситуации дочери и их родители. Знатные женщины вновь оказались в большей зависимости от своей родни, особенно от отцов, которые были обязаны найти или, вернее, купить им мужа либо в случае неудачи обеспечить приличное место в монастыре.

В то же время Церковь столкнулась с наплывом проблем, связанных с брачными законами и обычаями. К 1100 году революция завершилась, церковные суды и каноническое право благодаря общественным предпочтениям возобладали над светской юриспруденцией по всем вопросам, касавшимся брака. Этот сдвиг юрисдикции произошел в тот самый момент, когда брачные проблемы начали умножаться и требовали срочного разрешения.

Одна из них сотрясала ряды самой Церкви. Хотя вступление в брак было с давних времен запрещено высшему духовенству и на женатых священников более низкого ранга тоже смотрели с осуждением, многие из них имели жен, а еще большее число открыто содержали любовниц, обычно с одобрения своих прихожан. В 1049 году папа Лев IX осудил браки духовных лиц, а Латеранские Вселенские соборы 1123 и 1139 годов объявили священнические обеты необратимым препятствием для брака и наоборот.

Проблемой более широкой была необходимость согласия обеих сторон на супружество – принцип, который до тех пор родители женихов и невест из высшего класса принимали с большой неохотой. Другой являлось кровосмешение: крайне жесткий церковный запрет браков до седьмой степени родства открыл дверь непредвиденным затруднениям. Наконец, третью представляла нерасторжимость брака – фундаментальное установление Церкви, толкавшее ее на путь конфронтации с основополагающим требованием королевского и аристократического брака – произвести на свет наследников. Битва, которую вел в IX веке Гинкмар Реймсский, была еще далеко не выиграна в веке XII. Короли и знатные аристократы желали манипулировать брачными союзами в своих интересах – материальных, семейных и сексуальных, как делали всегда.

Филипп I Французский (правил 1060–1108 гг.) двадцать лет был женат на своей королеве, Берте Фрисландской, когда влюбился в супругу графа Анжуйского, после чего отверг Берту, заточил ее в замке и то ли с согласия графа, то ли без такового сделал графиню, даму по имени Бертрада, своей второй женой. Для благословения свадьбы ему удалось собрать почти всех священников в королевстве, за одним важным исключением. Епископ Иво Шартрский ответил на приглашение короля прямым и даже задиристым отказом: «Вы не увидите меня в Париже с вашей женой, о которой я не знаю, жена она вам или нет… Я не прибуду до тех пор, пока не услышу, что всеобщий собор признал вас и вашу супругу законным образом разведенными и [постановил], что вы и женщина, которую вам хочется взять в жены, можете законно вступить в брак». В заключение Иво сделал краткое поучение относительно похоти, напомнив королю, какие несчастья пережили Адам, Самсон и Соломон из-за женщин¹.

Филипп не дрогнул, но Иво удалось заручиться поддержкой папы Урбана II, который объявил об отлучении короля от Церкви. Филипп не пожелал покориться. Когда умерла Берта, его первая жена, противоречия могли исчезнуть, однако ни Иво, ни Урбан не желали этого. Отлучение осталось в силе, и в конце концов Филипп сдался: босой, в одежде кающегося грешника, как Генрих IV в Каноссе, он поклялся оставить свою «плотскую и незаконную связь». Бертрада поклялась в том же, однако они продолжали жить вместе до смерти Филиппа, последовавшей два года спустя².

Таким образом, XII столетие началось с сенсационного скандала, который сфокусировал внимание Европы на резком расхождении взглядов на основы брака и развода правящей светской элиты с одной стороны и христианской Церкви – с другой. Короли, рыцари да и общество в целом продолжали считать, что муж, если хочет, может развестись с женой. Церковь всячески этому противилась.

В то же время она столкнулась с другой брачной проблемой. Дочь Жордана I, князя Капуи, резко воспротивилась браку с герцогом Гаэты, затеянному ее отцом в собственных политических интересах. Хотя Урбан II был дружен с Жорданом, он все-таки отважно вынес решение в пользу девушки и аннулировал брак. Вопрос оставался не решенным: как сильно могут давить родители на дочь (или сына), чтобы урезонить их?³

Была и еще одна досадная проблема. Полигамия ушла в прошлое, но конкубинат продолжал существовать, причем в форме одновременно не столь предосудительной с точки зрения морали и более неудобной для закона. Никто больше не содержал множество любовниц, и никто не жил открыто с женой и любовницей. Однако короли, знать и простые люди считали вполне позволительным для неженатого мужчины иметь сожительницу. Святой Иероним назвал их «шлюхами одного мужчины», но закон и обычай всегда различали эти два «рода занятий». Свод законов Юстиниана, который с запозданием распространился на Западе в XI веке, в отношении к конкубинату следовал римской традиции, считая его браком второго сорта. Для большинства людей это имело смысл: если сексуальные отношения связывают только двоих и длятся долгое время, почему бы не назвать это браком? Но может ли такая связь быть разорвана по решению одной стороны (разумеется, мужчиной)?

Это поднимало другой вопрос: есть секс или нет, что составляет суть брачного контракта? В каком случае женщина или, если уж на то пошло, мужчина могут быть уверены, что брак на самом деле имел место? Среди крестьян неформальный или тайный брак, часто заключавшийся без свидетелей, был давно укоренившимся обычаем, и это начинало все больше тревожить церковные суды⁴.

В высших слоях общества церковные авторитеты столкнулись с новой проблемой, которую унаследовали от своих предшественников, упорно решавших вопрос кровосмешения. В VIII веке святой Бонифаций расширил рамки запрета на инцест, а в IX веке они еще увеличились. Теперь Иво Шартрский ненамеренно привлек внимание к потенциальной возможности развода на основании кровосмешения в браке, применив ее к случаю с Филлиппом, Бертой и Бертрадой для подкрепления своей аргументации против повторного брака Филиппа. В данном случае в качестве инцеста довольно неуместно фигурировала обнаружившаяся родственная связь между Филиппом и первым мужем Бертрады, графом Фульком Анжуйским⁵. Придание Церковью законной силы столь иллюзорному препятствию к супружеству (напоминавшему, однако, историю со Стефаном Овернским в IX веке) стало приглашением к активным действиям для искателей развода и их поверенных. Мужу, желавшему избавиться от жены, нужно было всего лишь найти какую-нибудь отдаленную, почти неразличимую связь – случайное увлечение, крестного отца, предка, затерянного в туманной дали времен, – или нанять ловкого крючкотвора, который такую связь состряпает.

Два величайших интеллектуальных светила Средних веков пытались разрешить эти проблемы interalia[15] в двух блистательных образцах церковной литературы. Первый, Грациан, составил свой обширный трактат «Согласование несогласных канонов» (Concordia discordantium canonum), получивший известность под названием «Декрет Грациана», в Болонье около 1140 года. В нем содержалось около четырех тысяч текстов, взятых из постановлений церковных соборов, официальных решений пап и других источников, которые автор прокомментировал таким образом, чтобы создать гармоничный и непротиворечивый набор принципов христианского закона.

В центре проблемы брака Грациан узрел настоящую головоломку: что вообще представляет собой супружество? Ответ, по его мнению, заключался во взаимном согласии двух сторон. Согласие было требованием, которое предъявлялось к браку как римским правом, так и Отцами Церкви, однако Грациан сделал огромный шаг вперед в развитии этого принципа, переступив порог пассивного принятия своей участи для достижения активного. Ни римское законодательство, ни Отцы Церкви, ни общественное мнение не считали необходимость согласия препятствием к родительскому руководству. Детей учили послушанию, и каждая молодая пара полагалась на содействие родителей в обеспечении экономических основ нового союза. Учитывая юный возраст почти всех женщин, вступавших в первый брак, его организация в полной независимости от влияния семьи была нереальна.

Тем не менее, разбирая случай Жордана, Грациан придал идее согласия совершенно новый оттенок: он заявил, что «даже отцовская клятва не может принудить девушку выйти замуж за того, кого она не желает иметь своим супругом»⁶. Согласие, по мнению Грациана, не только обязательно для законного брака, это сама его суть, которую нельзя отбросить⁷. Для подтверждения своей точки зрения он приводит в высшей степени гипотетический случай с парой, обменявшейся обетами в полной тайне. Был ли их брак законным? Да, утверждает Грациан, эти двое совершили таинство сами над собой. Он добавляет две характеристики. Акт плотского соединения (copula carnalis) делает брак «окончательно заключенным». И соглашающаяся на него пара должна испытывать взаимную «супружескую приязнь», потому как, рассуждал Грациан, «там, где должно возникнуть соединение тел, следует быть и единству духа»⁸.

Святой Августин размышлял над вопросом о браке, заключенном лишь ради плотской близости, и пришел к выводу, что такое супружество, «вероятно», состоятельно. Грациан избавился от «вероятно», однако вместо этого настаивал на необходимости иметь «супружескую приязнь». О молодой паре, полной страсти, но привязанной друг к другу по-супружески, можно сказать, что эти мужчина и женщина «не прелюбодеи, а муж и жена»⁹.

Таким образом, согласно Грациану, двое людей, сексуально привлекательные один для другого и испытывающие взаимную приязнь, могут пожениться частным образом, без чьего-либо посредничества или разрешения – семьи, друзей, феодала, святой Церкви. Это была фундаментальная доктрина, казавшаяся Грациану совершенно логичной. Являлся ли конкубинат формой брака? Грациан принял вызов и поддержал постановление Свода законов Юстиниана. При наличии «супружеской приязни» отношения любовников возвышаются до уровня не заключенного формально и несовершенного, но тем не менее имеющего силу брака. Пока мужчина ограничивается одной сожительницей, указывает Грациан, ему не следует отказывать в причастии¹⁰.

«Декрет Грациана» немедленно возымел широкое влияние, особенно в том смысле, что склонил мнение духовенства и общества в пользу необходимости согласия как основы законного брака. Однако, разрешив некоторые проблемы для церковных судов, Грациан создал новые. Разницу между «не заключенным формально» браком и временными сексуальными отношениями не всегда было легко установить, не меньшую сложность представляла и формулировка этого различия как абстрактного принципа, который мог бы лечь в основу судебных решений.

Лет через десять после «Декрета Грациана» появился соперничающий с ним компендиум. Его автором был Петр Ломбардский (ок. 1095–1160 гг.), как и Грациан, выпускник Университета Болоньи, а в то время – епископ Парижа и доктор теологии в Нотрдамской кафедральной школе. Его «Сентенции» в четырех книгах стали основным учебником богословия в средневековых университетах. По вопросу брака Петр разошелся с мнением Грациана в двух существенных отношениях. Плотское соединение не может быть важным для состоятельности супружества, полагал он, потому что придание ему такого значения бросает тень на союз Иосифа и Марии (Грациан подверг это мнение теологической критике). На практическом уровне, согласно Грациану, если мужчина вступил в брак с одной женщиной, но не консумировал его, а потом женился повторно и довел этот брак до полного завершения, то второй считается имеющим силу. По мнению большинства духовенства и мирян, это было не вполне удовлетворительное решение. Представим, к примеру, такую ситуацию: пару юных аристократов поженили под нажимом родни, желавшей произвести выгодный для обеих семей передел собственности, мальчик-жених умер и оставил девочку-невесту вдовой. Должна ли она получить в качестве вдовьей доли треть имущества мужа?¹¹

Для принятия решения одной доктрины Грациана о необходимости согласия на брак недостаточно. Нужно какое-то более веское обоснование. Дабы восполнить этот пробел, Петр Ломбардский выдвинул теорию согласия в присутствии. Одобрение брака, записанное в договоре о помолвке, он счел слишком предварительным, имеющим отношение только к «обещаниям на будущее» (verba de futura). Для настоящего брака, неоспоримого по закону, пара должна произнести «обещания в настоящем» (verba de praesenti), слова, которые ясно подтверждают, что они берут друг друга с этого самого момента: он ее – в жены, она его – в мужья.

И этого достаточно. Ни церковные формальности, ни ритуальные действия, по мнению Петра, не нужны, хватает одного недвусмысленного заявления. Благословение – это хорошо, приданое и прочее обеспечение имеют значение, но незаменимы только «обещания в настоящем»¹².

Несколько десятков лет у Грациана и Петра Ломбардского были свои сторонники (у первого по большей части в Италии, у второго – во Франции), и спор между ними не имел окончательного решения. Наконец папа Александр III (понт. 1159–1181 гг.) сформулировал своего рода компромисс отложенного действия. Сперва, подтверждая нерасторжимость брака, он признал «обещания в настоящем» Петра Ломбардского необходимыми для супружества и определил, что давать их могут женихи в возрасте не младше четырнадцати лет и невесты не младше двенадцати. Однако немного позже он, по сути, принял и точку зрения Грациана, заявив, что «обещания на будущее», данные женихом и невестой не младше семи лет, тоже создадут полноценный брак, когда за обетами последует скрепление союза плотским соединением. Таким образом, Церковь официально одобрила два разных способа заключения брака¹³.

Однако более существенным, чем расхождение во мнениях, было достижение консенсуса. О доктринах брака, сформулированных Грацианом, Петром Ломбардским и папством, Майкл М. Шихан[16] говорит: «Создается впечатление, что все последствия этих решений, принятых в XII веке, не до конца осознаны [и в XX]»¹⁴.

Тем временем другие французские король и королева вновь напомнили о проблеме кровосмешения, затеяв очередной развод. Людовик VII (правил в 1137–1180 гг.) и Элеонора Аквитанская, пятнадцатилетний брак которых был благословлен лишь появлением на свет дочерей и которые, помимо этого, начали уставать друг от друга, обнаружили родство четвертой и пятой степени, которого до той поры не замечали. Питая взаимное отвращение, супруги отвергли попытки папы Евгения III примирить их и через дружески настроенного к ним архиепископа Санса добились того, что церковный собор санкционировал их развод. Элеонора сразу вышла замуж за Генриха II Английского, оставив за собой Аквитанию, свое наследственное владение, в результате чего на двух берегах Ла-Манша возникла Анжуйская империя. Таким образом, правила экзогамии, которые столь неутомимо вводила и столь безрассудно распространила до немыслимых пределов Церковь, породили политическое образование, окончательно ликвидированное только после двух сотен лет военных столкновений¹⁵.

Примеру Людовика и Элеоноры не замедлили последовать и другие. Исследование или сочинение генеалогий, для чего свидетелей можно было подкупить, а необходимые документы приобрести, давало работу целой армии поверенных и переписчиков. Последней каплей стало дело, в которое был вовлечен еще один французский король, могущественный Филипп II Август (правил в 1180–1223 гг.). На утро после свадьбы он, поддавшись капризу, отверг свою супругу, Ингеборгу Датскую, что привело к конфликту с папой Целестином III, а затем с грозным Иннокентием III.

Последовавшая распря длилась двадцать лет, она завершилась лишь после смерти третьей жены Филиппа и рождения внука-наследника¹⁶. Однако всех утомило соблюдение правила избегать родства до седьмого колена, порождавшего проблемы не только в высших кругах, но и в низших. Четвертый Латеранский собор, созванный Иннокентием в 1215 году для решения множества вопросов, без долгих рассуждений сократил запретную степень родства с седьмой обратно до четвертой, положив конец одной из наиболее странных глав в долгой истории запретов на инцест. Собор также рекомендовал наделять приданым невест и проводить свадьбы публично, в церквах, с изъявлением согласия обеими сторонами и оглашением имен вступающих в брак. Последний обычай уже существовал в Северной Франции и Англии. Священник зачитывал в церкви объявление о грядущем браке несколько раз по воскресеньям или в праздничные дни, а прихожане должны были сообщать ему о любых известных им препятствиях к заключению нового союза, таких как предыдущая помолвка одной из сторон. Подобная публичность делала невозможным тайный брак, однако собор остановился в одном шаге от того, чтобы объявить такой способ вступления в супружество ничтожным, и сохранил молчание по поводу внебрачного сожительства с одной женщиной. В результате на протяжении еще трех сотен лет знатоки канонического права и церковные суды ломали голову над решением этих моральных и правовых загадок¹⁷.

Составлявшие генеалогии клирики, а они зачастую сами являлись членами семей, фамильные древа которых изучали, иногда обнаруживали, что это занятие ставит их в сложное и даже неловкое положение. Если некий король или феодал желал, чтобы составитель генеалогии для оправдания развода отыскал в его родословии кровосмесительные связи, то при обнаружении искомого большинство заказчиков приходили в ужас. Автор генеалогии Сибото IV, графа Фалькенштейна (Южная Бавария), указывает два поколения предков родителей графа по мужской линии, но скромно умалчивает о том, что у них был общий прадед¹⁸.

Однако если некоторых предков аристократов XII века приходилось удалять из записей, другие создавали основательную проблему своим отсутствием. Составитель родословного древа какой-нибудь знатной семьи герцога или графа мог проследить мужскую линию рода до IX столетия, тогда как нанятому кастеляном удавалось добраться не дальше X, генеалогия же простого рыцаря не простиралась дальше конца XI или начала XII века. Не важно, насколько глубоко в прошлое можно было увести линию предков, имея на то реальные основания, в какой-то момент исследователь неизбежно наталкивался на пустую стену¹⁹. Современные ученые заполнили некоторые из таких пустот, часто получая забавные результаты: оказывалось, что какой-нибудь феодал XII века имел более благородное происхождение, чем сам предполагал, обычно это происходило в результате женитьбы некоего удачливого авантюриста на принцессе или наследнице знатного рода, благословленного обилием дочерей²⁰. Информация, какой бы подходящей она ни была для клирика XII века, не помогала разрешить дилемму. Ему требовалось средство, чтобы завершить генеалогическую конструкцию мужским предком²¹.

И клирик прибегал к методу, который используется снова и снова из родословия в родословие, – он сочинял. Графы Фландрии, создатели одной из первых генеалогий в X веке, в XII поручили знающему человеку перерисовать свое фамильное древо, чтобы восполнить нехватку ранних предков по мужской линии. Набор новых праотцев был полностью вымышленным. Другим аристократам в равной мере фантастические семейные истории придумывали их услужливые переписчики, особенно усердствовавшие в измышлении праотца, основателя знатного рода. Повторяясь вновь и вновь, эта фигура всегда была одинаковой – удачливый искатель приключений, идеализированный и стилизованный под популярного героя литературы XII века – отважного странствующего рыцаря²².

Этот образ, созданный и блестяще обработанный поэзией трубадуров, циклом сказаний об Артуре и chansons de geste[17], был взят стихотворцами из реальной жизни. Хотя исходные герои требовали небольшой подчистки, прежде чем быть представленными в балладах и эпосе, они по праву рождения обладали тремя важными качествами: смелостью, предприимчивостью и умением обращаться с оружием. Это были младшие сыновья аристократов, лишенные прав на наследство примогенитурой. В Англии их даже не причисляли к дворянству; на континенте формальный аристократический статус этих молодых людей служил насмешкой в свете лишения их земли, доходов и вследствие этого – возможности жениться. Один моралист XII века сочувствовал их судьбе:

Для этих лишенных наследства младших сыновей решением проблемы была женитьба на наследнице, таким образом они получали то, в чем им отказали, – статус главы семьи, а вместе с ним из juvenis (юношей) превращались в senior – настоящих взрослых, которым полагалось занимать со своими женами главный покой, где в XII веке обычно помещалась единственная в замке полноценная кровать, предназначенная для супружеской пары, от которой ожидали наследника²⁴.

Замок, который Ламберт Ардрский описывает в своей «Истории графов Гина», был не новым каменным строением, а старой деревянной крепостью, со рвом и внутренним двором, как в X веке. На втором этаже находился зал, а рядом с ним – служебные помещения (кладовые – холодная, хлебная и пивная[18]), на нижнем этаже помещались склады припасов и всего необходимого с их ящиками, бочками и всевозможной утварью. К залу примыкали «главный покой, где спали хозяин и хозяйка», а также «спальня для придворных дам и детей», – иными словами, детская. Чердак, обустроенный для юношей и девушек, был разделен на две секции, очевидно снабженные деревянными топчанами. В одной части жили сыновья хозяина, «когда желали этого», а иногда стражники и слуги; в другой – дочери, «потому что им так полагалось», там за ними могли присматривать, пока девиц благополучно не выдадут замуж²⁵. «Главный покой» в замке имелся всего один, так как это помещение предназначалось лишь для одной супружеской пары. Наследник не мог жениться, пока жив его отец, это было возможно лишь в том случае, если он вступал в брак с наследницей и таким образом получал собственный дом и личную спальню. Старший сын графа Бодуэна Гинского Арнуль Ардрский поступил так в 1194 году, когда при живом отце вступил в брак с наследницей замка Бурбур, брат которой умер²⁶.

Иначе говоря, если для старшего сына взять в жены наследницу было просто удобно, то младший не имел выбора, иначе он был обречен на всю жизнь остаться холостяком. Их повсюду встречалось множество. Ламберт из Ватрело, мемуары которого проливают свет на жизнь современной ему мелкой аристократии, упоминает среди своей родни несколько семей, имевших от пяти до семи детей²⁷. За исключением тех, кто вступал на путь церковного служения, все молодые аристократы, наследники и младшие братья, проходили период скитальчества, часто под руководством наставника, которого выбирали специально для того, чтобы он познакомил своих учеников с игрой в странствующего рыцаря – военным делом, турнирами, авантюрными приключениями. Путешествуя в компании товарищей, юные рыцари вели жизнь, в которой удовольствия переплетались с насилием, смерть была обычным делом и редкий день проходил без потрясений²⁸. Старшие сыновья из числа странствующих рыцарей обычно наследовали поместья, хотя вступление в права иногда откладывалось на долгие годы. Арнулю Ардрскому было уже за тридцать, когда он женился на наследнице Бурбура²⁹. Для младших сыновей «юность» почти всегда затягивалась, часто завершаясь только со смертью.

Созданная в эту эпоху поэма «История Уильяма Маршала» дает яркое представление о жизненном пути такого младшего сына. Его отец служил при английском дворе, и Уильям, будучи четвертым сыном, был отправлен в Нормандию, в дом одного богатого и могущественного кузена, чтобы там научиться исполнять обязанности оруженосца. Посвященный в рыцари накануне своей первой битвы, Уильям сражался храбро, но совершил ошибку, не захватив никакой добычи; товарищи в шутливом тоне дали ему добрый совет, как исправить дело. После этого Уильям старался захватывать коней, доспехи и пленников для выкупа как на войне, так и на турнирах. К моменту, когда ему исполнилось двадцать шесть, он был ветераном среди странствующих рыцарей, и Генрих II выбрал его в наставники для своего старшего сына Генриха. Они вместе странствовали по Франции и Фландрии, участвовали в турнирах и сражениях, включая бунт против отца юного Генриха. Сдружившись с еще одним рыцарем, Уильям кочевал с турнира на турнир; за десять месяцев они вдвоем взяли в плен 102 рыцаря. Своими подвигами Маршал снискал большое уважение, но оставался «юношей», то есть безземельным и неженатым. Уильяму было уже за сорок, когда служба королю наконец принесла ему феод и богатую невесту. Пережив трех своих старших братьев, он в придачу унаследовал должность маршала и поместья³⁰.

Мало кому из армии младших сыновей так везло. Многие растратили свой юношеский задор «на турнирах и в баталиях», военных экспедициях и крестовых походах, на охоте, в пьянках, распутстве и умерли молодыми. Ламберт из Ватрело называет несколько таких, включая собственного брата, погибшего в сражении, и десятерых братьев своего деда с материнской стороны, которые увековечены в поэзии как павшие в один и тот же день в одной битве³¹. Какова бы ни была их участь, младшие сыновья аристократов стали мучениками новой системы примогенитуры. В то же время по какой-то поэтической иронии судьбы они сделались для своих семей реальными образцами вымышленных благородных предков.

Многие их сестры тоже становились мученицами, хотя их судьба оказывалась менее драматичной. Так как семьи стремились выдать замуж всех дочерей, а женить только одного сына, брачный возраст для невест снизился, а для женихов вырос, размер приданого резко увеличился, количество старых дев умножилось. Монастыри не справлялись с их наплывом и не могли принять всех желающих, во Фландрии возник новый феномен – бегинаж. Бегинка (от имени основателя ордена Ламберта ле Бега, или Заики) была монахиней без монастыря. Ведя благочестивую, безрадостную и одинокую жизнь, она являлась женским подобием младшего сына, странствующего рыцаря³².

Середина Средневековья стала эрой строительства городов. Маленькие римские города Франции и Англии были расширены и перестроены, на торговых путях и в местах, где устраивали рынки, возникли новые. Развитие монастырей привело к созданию крупных, хорошо организованных центров, вокруг которых могли собираться ремесленники, торговцы и земледельцы. Даже викинги, разорившие множество городов в IX веке, основали несколько, в частности Дублин, чтобы было где сбывать награбленное. Они также побуждали многочисленных жертв набегов строить городские стены, и это улучшение в сфере безопасности привлекло туда обладавших коммерческой жилкой переселенцев. По всей Северо-Западной Европе жались к монастырям и замкам или теснились за валами городских укреплений скопления домов, мастерских, садов, амбаров и свинарников. Просвещенные правители давали хартии вольности поселениям, которые гордо заявляли о своем появлении на свет в названиях: Вильнёв, Нойштадт, Вилла-Нова, то есть Новый Город.

На побережье Апеннинского полуострова под защитой болот, скал и гор со стороны суши появились или возродились города Венеция, Амальфи, Генуя, Пиза и другие, не существовавшие или не имевшие значения во времена Рима. Когда мусульманские пираты совершали рейды вдоль Лигурийского побережья, генуэзские аристократы, жившие на холмах над городом, спускались вниз, чтобы возглавить оборону, а когда оборона переходила в контрнаступление, знать под предводительством маркиза Оберто брала на себя командование войском. Так как главным занятием аристократа считалось военное дело, это выглядело вполне естественным. Менее предсказуемым было то, что генуэзские аристократы, спустившись в город, дабы дать отпор неприятелю, оставались там для ведения торговых дел, с восхитительной непринужденностью переходя от военных действий на море к морской коммерции, на которую установили свою законную монополию. «Genuensis, ergo Mercator» («Генуэзец – значит торговец»), – гласила средневековая пословица. Тем не менее в Генуе не существовало класса торговцев и банкиров, вышедших из низов, как в городах Северо-Западной Европы. Вместо этого там была своя городская аристократия, мировоззрение, привычки и семейная жизнь которой в известной степени совпадали с обычаями и установками богатых классов из других итальянских городов, но довольно сильно отличались от таковых у сельской аристократии³³.

Внешне город отличался чертой, которая бросалась в глаза всем, кто туда приезжал, – силуэтами возносящихся в небо башен. Намного превосходя лимиты, которые пытались установить для строений городские советы, грубые квадратные башни возвышались над округой, представлявшей собой укрепленные поселения, где жили прочно связанные друг с другом знатные аристократические роды. Ядро каждого анклава составляли несколько богатых семей, заявлявших о своем родстве, вокруг них группировались более мелкие семейства, некоторые из них были бедными родственниками, другие – зависимыми клиентами. Фасады домов с лоджиями выходили на площадь, где находились рынок, торговые лавки, печи, садик, бани и церковь³⁴.

Сторожевые башни складывали из грубо отесанных камней, а дома почти все были деревянные, с узкими фасадами, обычно они тянулись назад от улицы на сорок восемь футов. Центральная комната (caminata), кухня и оружейная находились на нижнем этаже, на верхнем – семейные спальни и комнаты слуг. С каждого этажа можно было попасть в башню, где все домашние укрывались и оборонялись в случае нападения. Тесный, будто военное укрепление, отдельный дом разительно отличался от просторного, обрамленного лоджиями комплекса, частью которого являлся, так же как обитавшая в нем семья была частью крупной родственной группы, занимавшей поселение. «Не за стенами дома, но под кровом семейного анклава, – пишет Диана Хьюз, – генуэзский аристократ, видимо, жил наиболее полноценно… Общая баня становилась центром семейных сплетен, лоджии – местами для проведения семейных собраний и праздников. Церковь… как и лоджии, часто украшенная фамильными гербами, служила средством семейной самоидентификации, чему способствовали плиты с именами почивших предков, роскошные гробницы и надгробные памятники, гул молитвенных песнопений во время месс, совершавшихся по случаю годовщин смерти членов семьи». Сообщества генуэзской знати не были уникальными. Подобные анклавы под сенью башен преобладали в аристократических кварталах и других итальянских городов, но в Генуе эта тенденция проявилась раньше всего и наиболее заметно³⁵.

Семейная группа в каждом доме была многочисленной и патриархальной. Сыновья жили под родительским кровом до смерти отца, а после этого в доме мог остаться не один сын. Очевидно, количество проживавших в доме людей определял не обычай, а ограничения, налагаемые его физическими параметрами. Женатому сыну с детьми иногда приходилось покидать дом, в таком случае он находил жилище где-нибудь поблизости. То есть генуэзская «семья» (в отличие от рода) была не домохозяйством, сосредоточенным под одной крышей, а скорее селившейся компактно широкой патриархальной родственной группой, в которую входили невестки и дети.

Долевое наследование, характерное для римского, лангобардского и франкского права, оставалось в силе, но распространялось исключительно на мужчин. Поместья всегда переходили к сыновьям, а при их отсутствии – к братьям, внукам или племянникам. «Собственность аристократов редко покидала родственную группу»³⁶.

Род имел коммерческое, социальное, политическое и военное измерения. Чтобы удовлетворять этим требованиям, он расширялся и по необходимости вступал в союзы, включая в себя большее или меньшее количество зависимых людей и бедных родственников. Когда в 1188 году тысяча генуэзских мужчин поставили свои подписи под клятвой о заключении мира с соперницей Пизой, треть имен была сгруппирована по местожительству рода, причем за главами больших семей в списке следовали имена людей, связанных с ними не кровным родством, а отношениями патрона и клиента³⁷. Междоусобные войны, то и дело сотрясавшие Геную, уходили корнями, как и сами роды, в X столетие, когда поссорились два отца-основателя города Оберто Вицекомес (Висконти) и Оберто де Манециано; двести лет спустя их потомки, отпрыски боковых ветвей рода и союзных им родов, все еще сражались на улицах и осаждали дома друг друга. Глава семейства Камилла, обратившись к папе за разрешением построить собственную церковь, божился, что члены его семьи не могут подвергать себя риску и ездить в соседнюю церковь Санта-Мария делле Винье³⁸.

Брачные договоры преследовали политические и военные, а также коммерческие цели. Браки редко заключались между членами враждующих семейств, почти всегда женихов и невест выбирали из тех родов, союза с которыми искали. К однажды заключенным альянсам, как правило, обращались в торговых и военных целях, а сохраняться они могли в течение нескольких поколений или даже столетий. Как и везде, в Генуе передача приданого и вдовьей доли тоже составляла краеугольный камень брака, и, как во многих местах, в XII веке здесь произошел значительный сдвиг в удельном весе двух этих вкладов. Генуэзская невеста-патрицианка изначально получала два дара: antefactum[19] – деньгами или ценностями, и tercia – законную долю в виде одной трети всех имений мужа. В 1143 году tercia была отменена, а antefactum ограничен половиной размера приданого или сотней генуэзских фунтов, если стоимость половины приданого превышала эту сумму. То есть и здесь чаша весов склонялась в пользу жениха, который часто был еще подростком и находился под опекой отца или кого-то из старших родственников. Независимость он получал только в двадцать пять лет. Первые поездки молодой человек совершал с отцом, дядьями или старшими братьями. Попытки городских властей предоставить юношам больше прав в решении вопросов собственности вместе с несением личной ответственности за совершенные преступления были успешно отклонены; патрицианская Генуя осталась обществом, где доминировали отцы³⁹.

Семейная жизнь у людей наиболее многочисленного общественного слоя генуэзцев, в который входили ремесленники, лавочники, разносчики и рабочие, заметно отличалась от той, что вели аристократы. Кланов у них не существовало, а расширенная семья, столь важная у знати, не имела большого значения. Для башмачника, бондаря и торговца рыбой семью составляли жена и дети, ютившиеся под его скромным кровом. Жена была партнером по предприятию, работала с ним бок о бок; дети тоже помогали, или же их отправляли обучаться этому же или какому-нибудь другому ремеслу. Если семья становилась расширенной, это происходило за счет старшего сына, который оставался и брал на себя дело, когда престарелые родители больше не могли его вести, или благодаря включению в семью для той же цели зятя⁴⁰.

При этом каждый ремесленник принадлежал к более широкому кругу людей, чем его домохозяйство. Он состоял не из родни, а из членов профессионального сообщества. Так же и церковь, от которой в плане спасения души и прочих благословений он зависел не меньше аристократа, была не семейной, а приходской. Уиллс ясно показывает, как понимали профессиональную солидарность ремесленники. Один башмачник, умерший в 1190 году, имел двоих братьев, но завещал свой дом и бо́льшую часть имущества партнеру по обувному делу, а остальное имущество оставил приходской церкви. «Такого не сделал бы ни один аристократ», – пишет Диана Хьюз, которая, изучая завещания, обнаружила, что при отсутствии прямого наследника 14 процентов ремесленников оставляли свое имущество людям, не связанным с ними родственными узами. Бездетные аристократы в старости обычно составляли завещание в пользу родственников, а ремесленники и их вдовы предпочитали товарищей по цеху или соседей, которым после своей кончины завещали дом и другую собственность в обмен на постель и место за столом и у очага до смерти. Еще в 23 процентах завещаний мастеровых людей главными наследницами названы жены, иногда даже при наличии детей, «о такой награде аристократки и не помышляли»⁴¹.

Отношения между ремесленником и его супругой отличались от тех, что связывали аристократическую чету. Жена ремесленника вкладывала в благосостояние семьи свой труд, занимаясь делом мужа или каким-то другим, а при заключении брака оба они делали равный или сравнимый по размеру вклад в виде приданого и antefactum. Средний размер antefacta (14 фунтов) составлял 70 процентов приданого (20 фунтов). Более 70 процентов antefacta у ремесленников составляли половину размера приданого невесты или больше. У аристократов то же было верно лишь в 44 процентах случаев. Другими словами, генуэзские ремесленники сопротивлялись букве закона, ограничивавшего вклад мужа в новую семью. В аристократической среде размер приданого дочери подтверждал статус рода, такие соображения мало занимали умы отцов из трудящихся, озабоченных тем, чтобы собрать все доступные ресурсы с обеих сторон для обеспечения основы нового брака⁴².

В вопросах заботы о детях два класса общества тоже расходились. Матери из среды ремесленников сами кормили грудью и нянчили своих младенцев; аристократки отдавали их нянькам или приводили в дом кормилицу. Многие вспоминали в завещаниях своих кормилиц и кормилиц своих детей⁴³. Грудное вскармливание, несомненно, создавало прочную связь между детьми ремесленников и их матерями; тем не менее несколько лет спустя этих малышей выталкивали из гнезда в мир, где их ждало зачастую весьма нелегкое ученичество. Окончив его, сын ремесленника обретал независимость, женился и заводил собственную семью⁴⁴. Дочери ремесленника часто приходилось ждать смерти кого-нибудь из родителей, чтобы получить приданое, а вместе с ним возможность покинуть отцовский дом. Выйдя замуж, она, вероятно, пользовалась приблизительно такой же властью в семье, как аристократка, благодаря принесенному ею приданому, партнерству в деле, а иногда и в связи с тем, что была дочерью мастера, за которой ухаживал его подающий надежды ученик.

Вдовство у принадлежавших к двум разным классам генуэзцев тоже различалось. Овдовевшая женщина из среды ремесленников была сильно мотивирована к вторичному замужеству и, если не была слишком стара, с большой долей вероятности добивалась этого. В таком случае она либо брала детей с собой в дом нового мужа, либо приводила мужа в свой. Часто женщина, потерявшая супруга, выбирала человека, который занимался тем же ремеслом, что и ее покойный муж (и она сама), иногда даже амбициозного ученика. Вдова аристократа, напротив, редко снова выходила замуж, потому что в таком случае была обязана передать своих детей под опеку человека, которого выберет для этого род мужа. В качестве компенсации вдовство предоставляло благородной даме определенную степень свободы, какой она прежде не пользовалась⁴⁵. Большинство получали официально гарантированный брачным соглашением контроль над своими домами и имуществом. Документы начала XIII века свидетельствуют, что некая Друа Стеггиапорко вложила более тысячи фунтов в морские предприятия, связанные с отправкой торговых судов в Испанию, Африку и на Восток; Джиардиния Болето потратила на такие же цели 615 футов; а Мавилия Лекавелла отправляла вино королю Франции, торговала землями и коммерческой недвижимостью, инвестировала 325 фунтов в четыре контракта на отправку судов в Африку и на Восток, а также обучала своих детей делу их отца⁴⁶. Жены аристократов редко упоминаются в генуэзских документах; вдовы же в них очень заметны. Разумно предположить, что аристократки на самом деле были больше посвящены в дела своих мужей, чем может показаться, судя по сохранившимся источникам.

Детей ремесленника потеря кормильца обрекала либо на травмирующий переезд в дом отчима, либо на суровую борьбу за выживание в семье, лишившейся главы и оказавшейся в весьма стесненных обстоятельствах. Для детей знати подобная трагедия смягчалась продолжением жизни в том же доме, в окружении заботливых дядей, теток и другой родни⁴⁷.

Таким образом, в Генуе XII века, городе по преимуществу торговом, существовало два разных типа семей. Аристократическая была вполне сопоставима со среднестатистической знатной городской семьей в любом другом месте. Ее характерные черты – родовое самосознание и воинственность – в Генуе подверглись модификации во многих аспектах быта, материальной культуры и социальной среды, но главным образом в одном отношении – в принятии торговли как основного занятия. Сходным образом, и это будет показано ниже, семья ремесленников напоминает универсальную модель крестьянской семьи, где главную роль играли общий супружеский кров вкупе с партнерством мужа и жены, а коллегам по цеху и соседям отдавалось предпочтение перед дальними родственниками.

В XII веке в Европе поселения часто располагались в приграничных, мало освоенных людьми местах, где велась огромная работа по расчистке земель, во многих отношениях сравнимая с той, что будет идти в Северной Америке семь столетий спустя. На Пиренейском полуострове естественные границы создавала Реконкиста – отвоевывание земель у мавров. После освобождения части территории вокруг замка сразу возникал укрепленный городской центр, который быстро обрастал полями, огородами, пастбищами и кормившимися с них поселениями. Эти новые сообщества стремились перейти от войны и насилия к порядку и стабильности, заменив военные лагеря нормально организованным гражданским сообществом. Новых переселенцев всевозможными способами побуждали «делать дым», то есть привозить с собой жен, чтобы создавать домашний очаг и обзаводиться хозяйством.

В приграничных населенных пунктах городские женщины (mugger villana) или деревенские женщины (mugger aldeana) вели почти такую же повседневную жизнь, как обитательницы более спокойных мест, – пряли, ткали, шили, нянчили младенцев, присматривали за детьми постарше, ходили за водой к источнику или фонтану, собирались в очереди у общественных пекарен, посещали бани в женские дни. Но имелись и отличия, заметные как в правовом статусе, так и в экономической роли, они отмечены Хит Диллард в книге «Дочери Реконкисты»⁴⁸.

Максима из старого свода законов вестготов, ранних завоевателей Испании, гласила, что во всех вопросах наследования права женщины следует «признавать». На деле этот принцип реализовывался в виде безразличного к полу долевого наследования, при котором все наследники и наследницы равной степени родства получали одинаковые части имущества. Приграничные сообщества строго соблюдали эту традицию. Если сын или дочь умирали, оставив детей, внукам выделялась доля в имении деда и бабки; если замужняя женщина уходила из жизни раньше своих родителей, ее часть наследства чаще передавалась братьям и сестрам, чем мужу. Наконец, каждый ребенок наследовал отдельно от отца и матери, так что собственность перетекала двумя независимыми параллельными потоками⁴⁹. Наследуемое имущество после Реконкисты включало военные трофеи – скот, рабов, пленников, которых держали ради получения выкупа, – и жена, помогавшая снаряжать мужа в поход, имела в нем свою долю. Конь и оружие, которые придавали мужчине статус caballero villano (незнатного рыцаря городского ополчения), исключались из совместного наследования как чисто мужское имущество, но даже их женщина могла получить в качестве причитающейся ей части военной добычи и передать сыновьям или второму мужу, который благодаря этому мог обрести статус caballero⁵⁰.

Доступ к таким обеспеченным законом активам вдвойне повышал ценность женщины, во-первых, как наследницы, а во-вторых, как передатчицы собственности. В других частях Европы женщины повсеместно утрачивали значительную долю своих прежних прав на имущество и наследство под влиянием новой волны мужского доминирования, свадебные дары невесте обесценивались, а ее права на вдовью долю ограничивались, однако в Испании ничего этого пока еще не происходило. Новая философия передачи наследства старшему сыну и счета родства по мужской линии, лишавшая женщин власти и статуса, здесь не приживалась. Особенно в приграничье жены пользовались уважением и имели возможность самостоятельно принимать решения в связи с тем, что их мужья часто отсутствовали, находясь в военных походах, откуда возвращались далеко не все.

Вследствие принятой в этих краях системы наследования степень вовлеченности семьи невесты в процесс заключения брака тоже была гораздо выше. Там, где дочь получала значительную долю – четверть, треть, половину семейного имущества, родители неизбежно проявляли большой интерес к выбору для нее супруга. Испанский обычай зашел так далеко, что замужество дочери без согласия родителей рассматривалось как основание для лишения ее наследства⁵¹.

Закон вестготов, на несколько столетий предвосхищая церковные постановления, требовал, чтобы невеста получала весьма солидный свадебный подарок, который в Испании называли arras, от латинского arrha, что означало «честные деньги». В дарственных грамотах (cartas de arras) перечисляются земли, дома, деревни, домашний скот, рабы, седла, мулы, лошади, одежда, шкуры и десятины⁵². Кастильский аристократ обычно добавлял еще один подарок – шатер из тонкой кожи, достаточно большой, чтобы в нем мог разместиться вооруженный кабальеро. Хит Диллард предполагает, что этот необычный дар намекает на жизнь, связанную с частыми переездами из поместья в поместье или вслед за королем, на службе у которого находился даритель⁵³.

Передачу арраса могли отсрочить или просто пообещать – согласно правилу, установленному, чтобы не давать богатым женихам нечестного преимущества в ухаживании. Однако семья жениха была обязана оплатить свадебное торжество, в особенности щедрое угощение на пиру. Приданое невесты, которое вычиталось из ее будущего наследства, включало кухонную утварь, одеяла, постельное белье и другие предметы домашнего обихода. Богатая невеста могла принести мужу виноградник, сад или загон со скотом⁵⁴.

Обычно свадьбы справляли в воскресенье, и в Испании (как и в некоторых областях Северной Европы) священник теперь играл особую роль в обряде. Невеста верхом на коне приезжала в церковь, где он благословлял мирские и литургические символы брака – аррас и кольца, служил мессу и призывал молодых соблюдать «ночь Товии», то есть воздерживаться от плотской близости до следующего дня. Эта рекомендация была взята у Грациана. Далее следовали пир, танцы, турниры и игры, причем разгул гостей на свадьбах нередко приводил к наложению штрафов⁵⁵.

Заключение брака на приграничных территориях не всегда оставалось в рамках, установленных законом, обычаями и Церковью. Пары, сбегавшие тайком по взаимному согласию, находили пристанище в городах, а родители не пользовались сочувствием общества. Даже к похищению, хотя теоретически его и рассматривали как преступление, в судебной практике проявлялось весьма снисходительное отношение. Что имело значение, так это кем была пострадавшая – местная она или приезжая. Если она была горожанкой, похитителю грозило наказание от крупного штрафа (который выплачивался королю или сеньору) до порки, обращения в рабство или смерти. А в том случае, если женщина была неместная, похититель мог остаться безнаказанным. Его даже могли поощрять к таким действиям. Некоторые города открыто давали мужчинам-поселенцам право приводить с собой украденных женщин. Умыкание невесты могли рассматривать в качестве полезного для общины деяния, ведь в результате в селении появлялся новый «создатель дыма», что отвлекало пришлого мужчину от конкуренции за местных женщин. Более того, похитителя могли счесть смелым парнем, а именно такие и нужны на границе⁵⁶.

При наличии большого количества лишенных корней мужчин при оружии отцам советовали присматривать за своими дочерьми. В отношении изнасилований местные законодательства придерживались двух противоположных мнений. В одних краях насильника обязывали жениться на жертве, в других ему это запрещали – последнее условие было призвано воспрепятствовать осуществлению планов авантюристов или охотников за приданым, которые надеялись через насилие добиться брака с дочерями богатых родителей⁵⁷.

Секс вне брака был жестко ограничен, но рамки этих ограничений оставались довольно либеральными. Молодой холостяк до вступления в брак не только мог завести баррагану (любовницу), от него этого ждали. Такая привилегия распространялась на холостых мужчин в целом и на священников в частности. В Испании домашняя жизнь духовенства мало отличалась от быта церковников в других странах. По словам Эсмейна, спустя несколько десятилетий после того, как два Латеранских собора предписали святым отцам безбрачие, «все, кто вступал на путь служения Церкви, давали обет целомудрия, но почти никто его не соблюдал»⁵⁸.

Однако привилегия иметь баррагану не распространялась на женатых мужчин, поскольку, если женатый человек содержал любовницу, он не только совершал прелюбодеяние, но и лишал другого мужчину возможной супруги. Обычным наказанием за такое прегрешение была порка. Супружеская измена жены каралась еще более сурово, к побиванию кнутом добавлялось изгнание из города⁵⁹.

Интимные отношения между обрученными были делом вполне обыкновенным. Испанский обычай не заходил так далеко, как папа Александр III, чтобы рассматривать обещание, за которым следует секс, как заключение брака, однако нарушение мужчиной взятых на себя обязательств после половых сношений считалось серьезным проступком и каралось крупным штрафом. Женщина, которую обманывали таким образом, иногда предпочитала скрывать свой позор. Некая донья Эльвира из Вилья-Арменто была помолвлена с одним кабальеро, который разорвал помолвку и потребовал вернуть сделанные им подарки. Донья Эльвира отказалась. Судья постановил, что она может оставить вещи себе, если жених «целовал и обнимал» ее; в противном случае она обязана вернуть всё, что получила от него. Донья Эльвира возвратила подарки. Решение судьи, вероятно, было продиктовано законом, защищавшим права невесты, жених которой умер до свадьбы: если они вступили в интимную близость, она оставляла подарки себе; если нет, должна была вернуть их семье жениха; если они только целовались, то она отдавала назад половину. В случае смерти невесты до свадьбы жених возвращал все подарки, если помолвленные не успели познать друг друга плотски, в противном случае он оставлял всё себе; в такой ситуации объятия считались брачной церемонией⁶⁰.

Сексуальное домогательство также являлось наказуемым преступлением, и штрафы, взимаемые за приставание к женщинам в двух городах, Алькала-де-Энаресе и Сепульведе, проливают дополнительный свет на отношения полов в приграничных областях. Шкала, которую ввел святой Иероним, была полностью перевернута. Облапать замужнюю женщину стоило преступнику четырех маривалей; за то же самое деяние, совершенное в отношении вдовы, он платил всего три в Алкале и два в Сепульведе; в отношении девственницы – два и один мариваль соответственно⁶¹. Муж, который полагал, что его жена поощряла авансы, несомненно, наказывал ее сам, бить жену дозволяли как обычай, так и каноническое право.

Не всех, кто совершал проступки сексуального характера, уличали и подвергали наказанию. Часто им удавалось скрыться, о чем свидетельствует система взимания крупных штрафов с семей беглецов, виновных в серьезных преступлениях. Даже не уплаченные скрывшимся мужем долги ложились бременем на его семью, хотя карточные долги супруга и его займы у евреев не могли быть взысканы с наследства жены⁶². Мужу-беглецу не составляло труда найти другую общину, готовую принять его. Местные власти настаивали только на том, чтобы вновь прибывший заранее примирился со всеми врагами, которые могли быть у него в городе. О проблемах, оставленных им позади, никто не вспоминал⁶³.

Повседневная жизнь людей на нестабильных границах во времена Реконкисты отличалась от быта тех, кто жил в регионах, где установился более прочный мир. Испанские мужчины чаще преступали закон, были более склонны к насилию, постоянно имели при себе оружие и участвовали в военных столкновениях – одним словом, походили на мужчин Франции, Англии и Германии более ранней эпохи. Женщин ревниво охраняли, чаще подвергали насилию, и одновременно с этим они пользовались большим уважением, несли бо́льшую ответственность и активнее участвовали в семейных делах. Испанские женщины, единственные в Западной Европе, еще долгое время после общего перехода к нераздельному наследованию по праву первородства обладали значительными имущественными и наследственными правами.

В XIII веке высокое Средневековье достигло своего расцвета, что выразилось в активизации торговли, росте населения, совершенствовании сельского хозяйства и в конечном счете благотворно сказалось на всех слоях общества, от высших до низших, в городах и в сельской местности, включая самый многочисленный класс, который повсеместно составлял большинство населения, – крестьянство. По счастливому совпадению, XIII век впервые дает нам обширные своды документов, свидетельствующих о жизни крестьянских семей, главные из них – это манориальные кустумалы[20] и протоколы манориальных судов. В кустумалах, как и в полиптиках эпохи Каролингов, перечисляются арендаторы земель в поместье с указанием платы, которую они должны вносить, и работ, которые обязаны выполнять. Протоколы судов фиксируют не только нарушения закона и споры между крестьянами или между арендатором и землевладельцем, но также передачу земли и правовые нормы, которые деревенская община задействовала для регулирования практики землепользования. Эти два свода документов позволяют нам реконструировать всеобъемлющую картину крестьянской жизни, гораздо более полную, чем та, которую можно воссоздать по материалам каролингских полиптиков. В упомянутых английских источниках мы находим информацию об экономическом положении, статусе людей, методах ведения сельского хозяйства, брачных и наследственных обычаях, преступности и социальных отношениях.

В Северо-Западной Европе и Англии существовали два разных вида землепользования, на основе которых сформировались два типа семейного уклада¹. «Открытая равнина» (champion) (от фр. champagne) – области, занимавшие большую часть равнинных пространств Северной Европы и полосу территории Англии, тянувшуюся к северо-востоку от Ла-Манша через Мидлендс к Северному морю, это была местность с большими участками пригодной для обработки земли. И «лесной край» (woodland), включая Бретань и Нормандию, а также области на западе, северо-западе и юго-востоке Англии, куда входили зоны пахотных земель и лугов, пригодных для выпаса скота.

На «открытой равнине» основным типом земледелия была система «открытых полей», эту технику культивации обычно связывают со средневековой сельскохозяйственной практикой. При такой организации труда два, три или больше не огражденных поля разделяли на полосы для вспашки, каждый земледелец обрабатывал несколько полос, разбросанных по разным полям. Луга, пустоши, земли под паром и стерни использовались как общие пастбища. Крестьяне сами решали, какие культуры и когда сажать, а когда оставлять поля под паром. Семьи жили в больших «ядерных» (кластерных) поселениях под строгим контролем со стороны манориальных властей, имущество наследовалось нераздельно по отцовской линии, земля переходила от отца к одному из сыновей, обычно старшему.

В лесных областях, напротив, каждая крестьянская семья обрабатывала свой личный участок, поля располагались компактно, их обводили изгородями и канавами. Небольшие деревушки и хутора были разбросаны по округе. Манориальный контроль оставался слабым, имущество наследовали частями, распределяя между сыновьями и в некоторых местах дочерьми.

Граница, разделявшая два типа землепользования и поселений, часто была размытой. Удаленные хутора и небольшие обособленные деревни встречались и на «открытой равнине», а крупные поселения и «открытые поля» (хотя и не находившиеся в общем пользовании) – в лесной зоне.

Некоторые ученые находят истоки системы «открытых полей» у германских племен эпохи Великого переселения. Другие полагают, что ее зрелое развитие ненамного опередило появление сведений о ней в документах XIII века и что возникла она в результате фрагментации наделов при долевом наследовании. Последняя гипотеза не учитывает введение примогенитуры, а также общинного контроля за обработкой земли и выпасом скота. Происхождение этой системы все еще остается туманным².

Первые исследования деревень «открытой равнины» в основном были сосредоточены на экономике: крестьяне как арендаторы в поместье землевладельца, какую ренту они платили, какие работы производили для хозяина. Особенно интересовал ученых вопрос о статусе землепашцев, были они свободными людьми или нет. Однако для самих крестьян различие между свободой и зависимостью было совершенно несущественным. По словам знаменитого правоведа Викторианской эпохи Фредерика Мейтленда, серв был свободным человеком «по отношению ко всем другим людям, кроме феодала»³. Но зависимость от землевладельца была достаточно серьезной, чтобы побудить крестьян к упорным попыткам от нее избавиться. Споры по поводу статуса крестьянских семей иногда приводили к распрям между хозяином земли и арендатором, сопровождавшимся вспышками насилия.

Зависимого крестьянина (серва на континенте, виллана – в Англии) определяли три характеристики. Во-первых, он платил всевозможные подати по разным поводам: когда наследовал имущество отца, выдавал замуж дочь, умирал и в некоторых других случаях. Во-вторых, он был подсуден манориальному суду феодала, а не королевскому и должен был получить разрешение хозяина, чтобы покинуть поместье. В-третьих, и это самое важное, он был обязан работать на феодала, к XIII веку эти отработки начали переводить в денежные выплаты, но они оставались тяжким бременем.

В Англии все земли, от графства до крестьянского надела, распределялись в рамках феодальных норм, установленных после Нормандского завоевания. Никакого «владения», никакой аллодиальной собственности на землю не существовало. Тем не менее крестьянские наделы обычно передавались из поколения в поколение, как если бы они принадлежали семьям. Обычное (феодальное) законодательство не признавало этого права за вилланами, но практика противоречила закону, и манориальные суды ее одобряли⁴. Имелось еще одно осложнение: сама земля классифицировалась как свободная или вилланная, то есть (во втором случае) за нее нужно было либо вносить плату деньгами, либо работать на хозяина поместья. Изначально статус земли совпадал со статусом арендаторов, но к XIII веку превратности наследования разъединили их, так что свободный человек мог владеть частью вилланной земли, а виллан – частью свободной. Земля, закрепленная за вилланами, называлась «землей по обычаю», то есть находилась у них в пользовании по обычаю поместья.

Манор (во Франции – сеньория) – поместье феодала, состоявшее из demence, или reserve, то есть участка, не сдаваемого в аренду, который хозяин использовал сам, и нескольких крестьянских наделов, на которые он имел права и за которые взимал плату, – появился в сельской Англии после Нормандского завоевания, его территория не обязательно совпадала с деревней. Недавние исследования крестьянства «на открытой равнине» фокусировались скорее на социальных, чем на экономических аспектах, то есть на крестьянах не как арендаторах земель поместья, а как на членах деревенской общины. Эти работы показывают, что социальная иерархия в деревне лишь отчасти базировалась на владении землей. Обычно на ее вершине и в самом низу находились несколько свободных семей, а в середине – ряд зависимых, более или менее процветавших.

В 1279 году в деревне Каксхэм, рядом с Оксфордом, имелось три класса арендаторов. Выше всех по статусу стояли два свободных крестьянина, Роберт Сервиенс и Роберт ате Грене. Когда Роберт Сервиенс умер, не оставив наследников, часть его земли вновь стала вилланной и была роздана заново, а остальное имущество, включая дом и двор, было подарено Роберту ате Грене. На протяжении нескольких следующих десятилетий семья ате Грене приобрела некоторое количество разбросанных в разных местах маленьких наделов в приходах поблизости от Каксхэма. В 1316 году сын Роберта, Джон ате Грене, женившийся на наследнице из соседней деревни Уотлингтон, занял самое высокое положение в деревне.

Тем не менее его подати лишь на треть превышали подати Хейкрофтов, Бенитов и Олдменов, самых влиятельных из тринадцати семей вилланов, которые пользовались месважами (жилым домом с хозяйственными постройками и земельным участком) и землей в полвиграта (около 12 акров). Ниже этих тринадцати находились хозяева коттеджей, которые имели клочки земли, недостаточные для того, чтобы прокормиться, и были вынуждены наниматься в батраки, чтобы свести концы с концами⁵. В Каксхэме все хозяева коттеджей были вилланами, но в других местах многие оставались свободными. Р. Х. Хилтон, изучая южный Уорикшир в XIII веке, подсчитал, что таких насчитывалась треть⁶.

На «открытой равнине» отчуждение – продажа или дарение – земли, принадлежащей основному держателю, не приветствовалось. Такая передача противоречила интересам как наследников, так и землевладельца. Земля виллана могла быть продана только с разрешения феодала, сделку регистрировал манориальный суд. Однако рост населения и изменение благосостояния семей неизбежно вели к возникновению рынка земли, так что имели место продажа и сдача в субаренду как вилланной, так и свободной земли. В Каксхэме, помимо Роберта ате Грене, были и другие жители, приобретавшие землю. В 1315 году Роберт Олдмен, Элис Бенит и Уильям ате Хейкрофт были оштрафованы судом за покупку земли без разрешения и предупреждены о недопустимости перепродажи под страхом утраты своих основных владений. Такие небольшие приобретения, от одного до трех акров, вероятно, делались либо с целью обеспечить приданым дочерей, либо в качестве подарка младшим сыновьям⁷. Однако Роберт Олдмен совершал и более значительные покупки: шесть акров свободной земли в 1315 году, еще шесть акров вилланной в 1323-м. Один из богатейших жителей деревни к моменту смерти владел по меньшей мере четырьмя лошадьми, пятьюдесятью шестью овцами, одиннадцатью ягнятами, двумя коровами и тремя телятами, а кроме того, нанял по меньшей мере двух работников в помощь двум своим сыновьям⁸.

Семья была основной трудовой единицей, задачи делились на мужские и женские. Мужчины выполняли работу «снаружи» – пахали, сеяли, жали, заготавливали сено, молотили и провеивали зерно, – как делали всегда. Женщины занимались традиционными делами «внутри», хотя не все задачи удерживали их в доме: готовили, доили, изготавливали масло и сыр, пряли и ткали, кормили птицу, обрабатывали огороды, собирали в лесах и на лугах ягоды, орехи, травы. Дети помогали им в последнем деле, а кроме того, в сборе оставшихся на поле колосьев, выпасе овец, уходе за птицей и присмотре за младшими детьми. В период напряженных работ женщины и дети присоединялись к мужчинам на полях⁹.

В деревнях имелись также люди, обладавшие особыми навыками, их количество и набор специализаций зависели от размера деревни и особенностей экономического уклада. Два ремесла были незаменимыми: мельничное и кузнечное. Мельница, где мололи выращенную жителями деревни пшеницу, обычно принадлежала феодалу, который отдавал ее в аренду мельнику за ежегодную плату. Кузнец подковывал лошадей, изготавливал и ремонтировал плуги и другие инструменты. Кроме того, в деревне могли быть свои плотники, портные, мясники, кожевники, возчики и другие ремесленники. Любой житель деревни мог варить эль, но обычно это дело находилось в руках какого-нибудь зажиточного крестьянина, который имел средства, чтобы обзавестись большим железным котлом и другими необходимыми приспособлениями. В некоторых общинах варку эля монополизировали женщины; в других мужчины тоже принимали в этом участие¹⁰.

Деревню «открытой равнины» с точки зрения ее общественного устройства часто описывали как образчик взаимовыручки, содействия и солидарности, так как крестьяне работали на своих полосах полей бок о бок, пользовались общими пастбищами и жили в близком соседстве. Деревенские постановления открывают менее идиллическую картину, показывая наличие жесткого соперничества. Выносили эти коллективные решения на собраниях жителей деревни, которые устраивали регулярно, обычно в то же время, что и заседания манориальных судов. На таких деревенских сходах разбирали всевозможные проблемы, возникавшие между жителями в связи с системой общего пользования: скот одного арендатора затоптал посевы другого; кто-то скосил траву на лугу прежде, чем были распределены участки; чьи-то коровы, свиньи или гуси уничтожили урожай; один крестьянин «украл пахотную борозду» у другого, то есть вспахал часть соседской земли. Постановления определяли, что «крепкие телом» люди не должны заниматься относительно легким трудом вроде сбора оставшихся на поле колосьев, потому как подобные занятия отведены «юным, старым и дряхлым, которые не способны работать», но им следует принимать посильное участие в уборке урожая. Горох и бобы, крайне ценные при скудном белками питании, разрешалось собирать только в определенное время, когда все жители деревни были на месте и могли следить друг за другом. Всевозможные меры принимались для предотвращения кражи снопов. Правила предписывали заниматься перевозкой и переноской чего бы то ни было исключительно в дневное время и только с использованием определенных входов на поля и выходов с них. Деревенские постановления рисуют картину общины, члены которой сознавали необходимость как сотрудничества, так и тщательного регулирования и контроля в тех делах, которые затрагивали интересы каждого¹¹.

Принуждение к соблюдению установленных правил поручалось избранным жителями деревни старостам. Как и другие посты в деревне, должность старосты обычно занимали крестьяне, имевшие существенные наделы. Исследования деревень манориальной системы аббатства Рэмси обнаружили наличие там своего рода крестьянской аристократии, которая заправляла делами. В деревне Броутон члены трети семей занимали разные посты на регулярной основе¹². В Холивэлл-кам-Нидигворте в местное самоуправление были вовлечены чуть больше половины семей. Из этих «семей при чинах» активно участвовали в делах немногим более половины¹³. Эдвард Бриттон обнаружил в Броутоне наличие такого явления, как mergence, подобную практику использовали короли и аристократы: должность передавалась от отца к сыну еще до смерти родителя, чтобы обеспечить преемнику необходимую подготовку и закрепить пост за членом семьи. В пятнадцати из сорока двух «влиятельных» семей Броутона сыновья занимали посты отцов, пока те еще активно занимались управлением¹⁴.

Самой важной являлась должность присяжного (не путать с современными присяжными). Сегодня присяжных выбирают из людей, мало знакомых с делом и, следовательно, непредвзятых, в манориальных судах присяжных (jurati – «давших присягу») выбирали за знание фактов и знакомство с истцом и ответчиком, а также осведомленность в законах, то есть «обычаях манора», и правовых прецедентах. Они не только выносили решения, но, кроме того, давали показания и проводили следствие. Их могли оштрафовать за фальсификацию или сокрытие улик, а свои обязанности они выполняли и в промежутках между сессиями суда¹⁵. В Холивэлле за 150 лет присяжных с различной частотой поставляли около половины семей, одна поучаствовала в этом 32 раза¹⁶. Бриттон примерно половину изученных им семей Броутона отнес к категории «влиятельных» и обнаружил, что в 80 процентах случаев их члены занимали должности присяжных на протяжении двух поколений¹⁷.

Другие посты в деревне тоже в основном получали представители ведущих семейств. Должность рива, управляющего, следившего за господским наделом и отвечавшего за работы, которые должны были производить зависимые жители деревни, почти всегда доставалась виллану, но преуспевающему. Женщины иногда занимали только должность проверяющего эль, ответственного за проверку качества изготавливаемого в деревне напитка¹⁸.

Кровная месть и вергельд[21] – старые германские инструменты семейной защиты и правосудия англосаксонских времен – исчезли из общества Англии XIII века, их функции присвоили себе новые институты. Теперь разрешали споры и вершили правосудие суды разного иерархического статуса, от манориальных до королевских. Полицейская система, известная как франкпледж (круговая порука), которая, вероятно, возникла еще до Нормандского завоевания, распределяла всех мужчин старше двенадцати лет по группам, называемым «десятками», каждая состояла из десяти-двенадцати человек, возглавлял ее главный поручитель. Вся десятка отвечала за поведение своих членов. Она представляла на разбирательство в суд дела о мелких правонарушениях¹⁹.

Другой отличительной чертой устройства жизни в деревне в середине Средних веков была практика личного поручительства, при которой один человек ручался за другого. Если тот, за кого поручились, изменял своему слову, поручитель платил штраф. Обычно действиями, выполнение которых гарантировал ручатель, были явка в суд, выполнение трудовой повинности, которой пренебрегали, или ремонт хозяйственных построек; в одном случае гарант дал слово, что некий мужчина перестанет плохо обращаться со своей женой. Человек, которому требовался поручитель, был обязан сам «найти» его. За исключением женщин, которых подвергали штрафу за нарушение правил приготовления эля и которые в таких случаях часто выбирали ручателями мужей, ищущие гарантов редко обращались за порукой к своим родным, чаще они просили о содействии известных в деревне людей, считавшихся ответственными членами деревенской общины²⁰.

К концу XIII века крестьянские семьи уже можно было идентифицировать по довольно устойчивым фамилиям. Дж. А. Рафтис в своем исследовании принадлежавшей аббатству Рэмси деревни Ворбойс выявил, что составленный в конце XII века отчет перечисляет 116 арендаторов без указания фамилий, люди определены по именам отцов («Уолтер, сын Джона»). Шестьдесят лет спустя, в 1251 году, похожий обзор снабжает многих жителей деревни фамилиями, а большинство остальных идентифицирует по именам отцов. К 1290 году фамилии закрепились прочно. Большая их часть являлась производными от занятий, местностей или данных при крещении имен²¹. К первой категории относились Фишер (рыбак), Смит (кузнец), Шепперд (пастух), Коук (повар), Райт (плотник)[22], Картер (возчик), Карпентер (столяр), Миллер (мельник), Скиннер (скорняк), Бейкер (пекарь), Тейлор (портной). В манориальных документах эти фамилии сперва записывались в их латинских формах, но позднее были переведены: Беркар, Фабер и Молендинариус стали Шеппердом, Смитом и Миллером. Семьи могли продолжать заниматься ремеслом, по которому получили фамилии, или нет. Деревенским должностным лицам присваивали семейные имена в соответствии с постами: Рив (староста), Вудворд (лесничий), Хейворд (сторож, следящий за сохранностью изгородей), Бидл (церковный сторож). Некоторые фамилии указывали на место проживания их носителей в деревне: Бовечериче (над церковью), Ист (восточный конец), ате Грин (у деревенского луга), ате Дам, ате Гейт, ате Бридж, ате Велл, ате Уорте (у плотины, ворот, моста, колодца, воды). Некоторым семьям присваивали фамилии по названию деревень, откуда они были родом, например семьи де Вендейл и де Вистоу из Броутона. При идентификации людей по именам отцов постепенно исчезло упоминание «сын такого-то», и их стали называть просто Уильям Алейн или Уильям Роджер²². Рафтис отмечает, что в Ворбойсе во второй половине XIV века слово «сын» вновь появилось в качестве суффикса: Робин превратился в Робинсона, Рив – в Ривиссона, Томас – в Томиссона²³. Известны два случая в Каксхэме, когда сыновья носили фамилии, произведенные от имен матерей²⁴.

Некоторая нестабильность сохранялась. В Каксхэме, когда Ричард Олдмен стал мельником, его начали называть то Ричардом ле Мулевордом (смотрителем мельницы), то Ричардом ле Моунером (мельником). Если мужчина женился на вдове и вместе с этим брал в свои руки хозяйство ее первого супруга, он мог взять и его фамилию. Так, Гилберт Бурдон из Каксхэма женился на Саре ле Уайт и с тех пор звался Гилберт ле Уайт. Роберт Уолдрадж женился на Агнес Олдмен и стал Робертом Олдменом. Или же оба супруга, и вдова, и второй муж, могли сохранить свои фамилии, как это сделали Элис Омонер и Джон ле Тотере²⁵.

В конце XIII века появилась новая тенденция: теперь не арендаторы получали прозвища по названиям своих владений, а наоборот, объекты стали называть по именам арендаторов. Так, некий Джон ате Хете взял в аренду мельницу в Каксхэме, прежде известную как Катт-Милл, но после этого она стала называться Хетемилл, а самого мужчину величали Джоном ате Хетемиллом²⁶.

Имена выбирали из довольно ограниченного списка, самыми популярными мужскими были Джон, Роберт, Ричард, Уильям, Годфри, Хью и Томас, а женскими – Джоан, Маргарет, Матильда, Элис и Агнес. Несколько Адамов, Роджеров, Генри, Саймонов, Стивенов и Уолтеров тоже фигурируют в документах, список женских имен разнообразят Кэтрин, Христины, Беатрисы, Сары, Эммы, Джулианы и Мариоты. Имя Мария, как ни странно, почти не встречается (даже, как заметил Эдвин Де Виндт в своем исследовании Холивелла, в семье Крайстмесс (Рождественских)). Личные имена в семьях повторялись из поколения в поколение²⁷.

В Броутоне некоторые члены влиятельных семей носили имена, произведенные от фамилий, – вероятно, детям в качестве имени давали девичью фамилию матери: Пелидж Джон, Аспелон Элейн²⁸. Смешанные браки были столь же естественны для зажиточных крестьянских семей, как для лордов и баронов. Как и у знати, брак был связан с владением землей; у крестьян это означало, что сыновья женились, когда их отцы умирали или отходили от дел. В результате мужчины, как правило, заводили семью в возрасте от двадцати до тридцати с небольшим лет и скорее получали предложения, чем сами искали себе невест.

Отцы девушек не только снабжали их приданым, но обычно еще и платили меркет – подать, причитавшуюся феодалу при замужестве дочери виллана. Недавнее исследование Элеоноры Серл показало, что меркет (этимология этого слова так и остается неразрешенной загадкой) скорее был связан с владением семейным имуществом и правилами наследования, а не являлся просто сбором за разрешение на брак. Меркет платили только зависимые крестьяне или свободные, которые пользовались вилланной землей, и фактически это был штраф за отчуждение собственности поместья в качестве приданого. По-видимому, меркет выплачивало незначительное число вилланов, поскольку большинство или вовсе не давали за дочерями приданого, или оно было совсем небольшим. «Глупая девица или бедная может выходить замуж, как ей вздумается» – без имущества. Но если она получала часть семейного наследства, то это непременно облагалось налогом²⁹. Если девушка выходила замуж и покидала поместье, размер меркета обычно был немного выше, хотя и не всегда. В 1283 году два меркета в деревне Ньютон-Лонгвилль исчислялись в размере «двенадцати петухов» и были выплачены невестами: одной – за брак в пределах поместья, другой – за брак с чужаком. В 1320 году в деревне Грейт-Хорвуд был зарегистрирован меркет в четверть (восемь бушелей)[23] овса за разрешение вступить в брак с человеком, по-видимому не из поместья³⁰.

Некая вдова из Беркшира в 1339 году выдала дочь замуж за свободного человека, не подвластного владельцу поместья; все ее имущество подлежало конфискации, но женщина обратилась с прошением к самому владельцу и, так как ее дочь не получила никакого приданого, отделалась штрафом в два шиллинга. Как отцы невест торговались с семьями женихов по поводу приданого, точно так же они пререкались с управляющими поместий из-за меркета. В случаях, когда часть приданого составляла земля, размер меркета мог доходить до четырех фунтов; если земля отсутствовала, он исчислялся суммой от шести пенсов до двух шиллингов³¹.

Приданое обычно включало в себя и деньги, и имущество, которым могли быть животные, сельскохозяйственные орудия, посуда, зерно, растительное масло, украшения, серебряные изделия или такие вещи, как мебель и предметы домашнего обихода, одеяла, постельное и столовое белье. Приданое, за которое некий Уильям Алейн из Броутона судился со своим тестем в 1294 году, состояло (или должно было состоять) из платья, горшка объемом в два галлона, сосуда в полгаллона, двух ковров, пяти шиллингов «на ремонт телеги железом» и шести шиллингов для передачи в церковь. В том же году Агнес Хьюберт из аббатства Риптон была привлечена к суду из-за приданого, включавшего лошадь, свинью, четыре бушеля пшеницы и трех коз³². Это были довольно значительные вложения, однако их, как правило, превосходили вдовьи доли, которые женихи обещали невестам, – после смерти мужа от трети до половины его земли переходило в пожизненное пользование супруги.

Обычное право устанавливало в качестве вдовьей доли от трети до половины всего имущества, однако зачастую вдовы получали больше. Судя по данным протоколов манориальных судов, нередко они брали в свои руки все, не платя взнос за вступление в наследство, а это позволяет предположить, что их признавали соарендаторами, а не наследницами³³. В 1311 году некая Элис Бенит по смерти своего супруга вступила в пользование арендованным им земельным участком в Каксхэме, а когда сама умерла тридцать лет спустя, завещала его своей незамужней дочери Эмме³⁴. В Броутоне Кристина Нил и Агнес Кейтлин управляли имуществом после смерти мужей. Таким вдовам приходилось нанимать батраков для возделывания своих участков и выполнения отработок в пользу землевладельца³⁵. Вследствие этого они нередко считали повторный брак желательным, хотя никакие законы не принуждали их к новому замужеству.

В крестьянской среде, как и у знати, исключение младших сыновей из числа наследников по правилу примогенитуры создавало немало проблем. Джордж Хоманс в своей новаторской работе «Английские селяне в XIII веке» (1941) обрисовал крайне ограниченный для таких молодых людей выбор: работать поденщиками, вступить в ряды духовенства, записаться в солдаты³⁶. Исследование, проведенное Бриттон в Броутоне (1976), показало, что многие младшие сыновья, особенно из зажиточных крестьянских семей, имели гораздо больше возможностей. В двадцати одной «главной» семье, а это была почти половина всей деревенской элиты, двое или более сыновей женились и начинали жить своим домом. Сын Саймона Крейна Роберт унаследовал от отца должность присяжного и землю, а жениться и создать семью удалось другому сыну – Уолтеру. Два сына Джона де Броутона стали главными поручителями и присяжными, а значит, оба прочно стояли на ногах и хорошо зарекомендовали себя в деревне. Дети, не имевшие доли в наследовании земли, получали часть денег и движимого имущества своих родителей, – вероятно, это давало им возможность купить земельный участок.

Тем не менее у другой половины ведущих семейств Броутона младшие сыновья, очевидно, не приобретали никакой земли, и в одиннадцати из них только один сын, предположительно старший, оставался в деревне. Среди менее влиятельных семейств доля тех, кто мог обеспечить землей младших сыновей, была значительно меньше³⁷.

Для крестьянских дочерей брак являлся главной целью в еще большей степени, чем для аристократок. Монастыри, двери которых были открыты перед благородными дамами, крестьянок не ждали: для этих женщин альтернативой браку было оставаться при семейном наделе и работать на брата, который его наследовал; пойти служанкой в другую семью или в дом хозяина поместья; наняться поденщицей.

Из наследственных правил, принятых на «открытой равнине», Хоманс вывел существование родовой семьи того же типа, который был описан Фредериком Ле Пле, – муж, жена, дети, деды и бабки, неженатые братья и сестры, а также слуги³⁸. На самом деле поздние браки, высокая детская смертность, низкая ожидаемая продолжительность жизни и неспособность большинства домохозяйств прокормить много людей, вероятно, привели к укрупнению и усложнению большинства главных семей, включая те, что владели основными землями. В Броутоне такие семьи составляли около трети домохозяйств и более половины населения³⁹.

Они же были в ответе за значительную часть правонарушений. Молодые люди из Броутона, особенно представители главных семейств, часто фигурируют в протоколах судов, когда речь идет о нарушениях общественного порядка или насильственных действиях. В 1297 году трое юношей, все сыновья главных поручителей и присяжных, напали на дом соседа; позже один из них вместе с сообщником повредил дома двух других жителей деревни. Нападение было обычным обвинением, иногда таким образом на рассмотрение суда выносились домашние проблемы. В 1311 году Сарра Генри была оштрафована за избиение дочери; в 1314 году Томаса де Броутона подвергли денежному взысканию за нападение на сестру⁴⁰. Когда в жалобах упоминаются молодые женщины, обычно речь идет о проступках сексуального характера: прелюбодеянии или рождении внебрачных детей. В Броутоне из тридцати четырех таких жалоб только в двух были названы партнеры заблудших женщин, причем оба они были женаты. Двадцать шесть жалоб изобличают молодых селянок в рождении внебрачных детей, в остальных восьми состав преступления иной, и это соотношение отражает скорее относительную легкость выявления подобных правонарушений, чем их фактическую распространенность⁴¹. Иллюстрацией того, насколько произвольными могли быть штрафы за блуд, служат документы начала XIV века из Уэйкфилда. Местные суды очень редко выносили подобные решения, как вдруг в январе 1316 года целая группа молодых женщин была уличена в разного рода проступках и оштрафована. Одно из дел такое: «Джулиана, дочь Джона Сиббесона, виллана, лишилась девственности до того, как вышла замуж, и до сих пор не заплатила ни лечевитт [штраф за прелюбодеяние несвободной незамужней женщины], ни меркет» – то есть к тому времени Джулиана была уже замужем. Причина для проведения коллективной проверки заключалась в том, что граф Джон нуждался в деньгах. Он хотел отделаться от жены, приходившейся племянницей королю, чтобы жениться на любовнице, матери своих детей⁴².

В случаях супружеской измены мужчин привлекали к ответственности наравне с женщинами. Хотя такое преступление подпадало под юрисдикцию церковных судов, штраф с признанного виновным арендатора взыскивал землевладелец. В судебных документах Броутона за 1294–1323 годы перечислены двадцать четыре случая супружеской измены. В десяти из них указаны имена обоих виновных, в восьми – только мужчин, в шести – только женщин. Некоторые «фигуранты» упоминаются с разными партнерами, и почти две трети виновников принадлежали к влиятельным семьям⁴³.

Интрижки вдов рассматривались как прелюбодеяние, такие дела разбирали церковные суды, а штраф назначали манориальные, иногда денежное взыскание сопровождалось временной конфискацией земли. В 1291 году в Гиртоне некая Матильда, вдова Роберта Уорвика, была осуждена за внебрачную связь с Робертом Коребесом, «из-за чего потеряла часть имущества супруга». Ее любовник, по всей видимости, был вором. Землю Матильды «передали в руки хозяина поместья», саму ее оштрафовали на три шиллинга. Возможно, аналогичные осложнения возникли и у Агнес Фабер, вдовы Уорбойса, осужденной за прелюбодеяние с Ричардом Ингрэмом. Землю у нее конфисковали, и возвращение участка обошлось ей в двадцать шиллингов⁴⁴.

Случай, имеющий вполне современное звучание, был зафиксирован в 1288 году в Броутоне: Эмма, дочь Роберта ле Клерка, заявила, что, когда она бороновала на поле Агнес Гилберт, сын Агнес Уильям «повалил ее на землю, после чего, действуя грубо и неистово, изнасиловал с пролитием крови». Уильям отрицал применение силы, грубое нападение и кровопролитие, заявив, что «он не насиловал указанную Эмму, но в течение последних трех лет сходился с той же самой Эммой с ее согласия, когда ему этого хотелось». Уильям и Эмма обратились за решением к главным поручителям и присяжным, «которые пришли и сказали, что упомянутый Уильям не насиловал вышеназванную Эмму в тот день и не познавал ее против воли, как она утверждает, но сделал это, как ему было привычно, и крови ее не проливал». Уильяма оправдали, а Эмма была оштрафована. В судебном протоколе есть приписка: «Она бедна» (то есть штраф будет назначен небольшой или вовсе отменен)⁴⁵.

В старости предусмотрительный сельский житель мог воспользоваться контрактом на содержание – средневековой формой социального обеспечения. Первоначально это были неофициальные соглашения между представителями разных поколений, предполагавшие обмен земли стариками на труд молодых, теперь такие сделки зачастую удостоверялись в манориальных судах. В эпоху, предшествовавшую «черной смерти», их обычно заключали члены семьи: сын получал право пользоваться имением в обмен на пожизненное содержание своих родителей; он приобретал землю, а родители – его труд и различные выгоды, такие как комната в доме, определенное количество еды, топлива и одежды, ее регулярную стирку, а также постельное белье и право греться у очага. Детали соглашения тщательно обговаривались⁴⁶. Так, в 1294 году в Крэнфилде, одном из поместий аббатства Рэмси, Джон де Бретендон дал слово обеспечивать своих родителей «надлежащей пищей и питьем, пока они живы», а также поселить их в своем доме. Если из-за этого возникнут «неприятности и раздоры», Джон обязывался найти им место, где они могли бы «достойно жить», а также снабжать их определенным количеством зерна и бобовых. За несоблюдение таких контрактов манориальные суды налагали строгие взыскания, – например, в 1334 году в Уорбойсе было вынесено такое решение: «И поскольку кузнец Стивен не содержал свою мать в соответствии с их соглашением, он [оштрафован] на шесть пенсов…»⁴⁷ В некоторых поместьях были составлены общие правила обеспечения овдовевших родителей с указанием количества положенных им еды и напитков⁴⁸.

Большинство стариков предпочитали оставаться в своих домах, но некоторые переезжали в коттеджи. Они могли приобрести у какого-либо монастыря нечто вроде пенсиона под названием корродий, изначально это было пособие, которое выдавалось в качестве милостыни нищим, прокаженным и другим обездоленным людям. В типичном контракте, заключавшемся с мужем и женой, указывалось количество хлеба, галлонов эля, мер сала, соли и овса, которое им будет выдаваться в год, кроме того, упоминались мясо и рыба, которые им будут ежедневно подавать с монастырской кухни, и либо комната «с местом у огня», либо жилой дом, обеспеченный дровами и сеном. Условия такого договора могли быть очень разными. В 1317 году одна женщина заключила контракт на содержание за 140 марок, а в том же году некий служитель Вустерского кафедрального монастыря сделал то же самое за 10. Первый контракт гарантировал получение трех хлебов (в том числе одного белого) и двух галлонов эля в день, а также ежегодно – шести свиней, двух быков, двенадцати головок сыра, сотни вяленых рыб, тысячи селедок и одежды на 24 шиллинга. Корродий за 10 марок давал его обладателю четыре «хлеба для прислуги» и шесть галлонов пива в неделю, а также ежедневное «блюдо» из монастырской кухни⁴⁹.

Другая форма пенсионного обеспечения, которую использовали в старости приходские священники, заключалась в найме помощника (keeper), которого за оказываемые услуги наниматель поминал в своем завещании.

Престарелые крестьяне заключали с церковными учреждениями сделки и относительно своего благополучия в загробном мире, некоторые, следуя примеру аристократов, раскритикованных в поэме «Гарен Лотарингец», жертвовали будущим своих семей в этом мире, завещая изрядные доли имущества Церкви в обмен на заупокойные молитвы. Завещания включали распоряжения в пользу местной приходской церкви, а иногда, с достойной удивления практичностью, в них предусматривалось выделение средств на общественно полезные дела – ремонт дорог и мостов. Вдова, оставившая по шесть пенсов каждой деревенской девушке, являет пример новой формы филантропии – пожертвования на приданое бедным девицам⁵⁰.

Один проповедник-доминиканец в конце XIII века рассказал историю о возникшей у смертного одра ссоре между корыстолюбивым приходским священником и неким «очень богатым крестьянином», который, благодаря скаредности как по отношению к беднякам, так и к Церкви, сумел набить сундук деньгами и «другими сокровищами». Находясь при смерти, крестьянин велел поставить этот сундук перед собой. К тому времени, когда вызвали священника, больной уже не мог говорить. Священник предложил способ общения: он станет задавать вопросы, а положительным ответом на них будет служить возглас: «А!» Исповедник обратился к умирающему: «„Ты хочешь завещать свою душу Богу, а тело – матери Церкви для погребения?“ Мужчина едва слышно ответил: „А!“ – „Ты хочешь оставить двадцать шиллингов на нужды церкви, в которой будешь похоронен?“ Молчание. Священник сильно дернул больного за ухо, и тот вскрикнул: „А!“ – „Запишите: двадцать шиллингов на нужды Церкви, – сказал святой отец, – он одобрил пожертвование своим «А!»“. Потом священник сказал больному: „У меня есть несколько книг, но нет сундука, в котором я мог бы их хранить. Вон тот сундук мне бы очень пригодился. Так не хочешь ли ты, чтобы я взял его и положил внутрь свои книги?“ Ответа не последовало. Священник ущипнул умирающего за ухо так сильно, что у того даже потекла кровь. Обессиленный старый скряга вдруг обрел голос: „О, жадный поп, клянусь смертью Христовой, ты не получишь от меня и фартинга из тех денег, что лежат в этом сундуке!“ Сказав так, крестьянин прочел молитву и умер. А его жена и другие родственники разделили деньги между собой»⁵¹.

В последние годы было проведено немало археологических и документальных исследований, посвященных материальной среде, в которой жил европейский крестьянин в XIII веке: форме и устройству деревни, расположению помещений в доме. Деревенские дома строили кучно вокруг общественного луга или церкви. Если территория деревни совпадала с поместьем феодала, господский дом стоял неподалеку; если нет, то хозяин мог жить в соседней деревне. Тропинки, хорошо утоптанные и просевшие от долгого использования, соединяли дома и вели к полям. Существовали также и «уличные» деревни, расположенные вдоль дороги, ведущей к ближайшим селениям или к городу с рынком⁵².

Каждая семья занимала мессваж (messuage) – дом, окруженный двором, где ковырялась в земле домашняя птица и стояли хозяйственные постройки: сарай, амбар, хлев. Деревенские животные часто паслись без присмотра, бродили между домами или даже заходили в них. На правах «вольных животных» скот хозяина поместья – его бараны, быки и свиньи – мог пастись где угодно и спариваться с кем попало, что породило метафору Чосера о священниках, которые «себя мнят свободными и не признают закона, как тот бык, на котором не пашут и который берет любую корову в своем селенье»⁵³. Часть двора занимал огород – небольшое, обнесенное изгородью пространство, которое вскапывали, чтобы выращивать овощи. Во многих случаях дом, амбар и хлев для животных располагались под одной крышей, но амбар и хлев находились в дальнем конце и были отделены от жилого пространства поперечным проходом; животные помогали сохранять тепло в доме зимой⁵⁴.

Большинство домов по-прежнему строили с применением давно известной техники – деревянный каркас поддерживал переплетенные прутья, обмазанные глиной. Более новой формой стала конструкция под названием «крук» (англ. cruck, от др. – сканд. krāka, что означает «крюк», «пастушеский посох») – каркас сооружали из распиленных вдоль пополам изогнутых древесных стволов, которые поддерживали кровлю и стены⁵⁵. Крыли дом всегда соломой. Солома стоила дешево и, уложенная толстым слоем, не пропускала в дом влагу, зато при отсутствии дымоходов сильно повышала пожароопасность.

Размер дома отражал богатство и статус семьи. Самые простые жилища, принадлежавшие бедным крестьянам и батракам, состояли из одного помещения размером примерно двенадцать на шестнадцать футов. Даже у более зажиточных крестьян все внутреннее пространство дома занимало одно помещение, разделенное на два или три отсека. В центре находился открытый очаг, дым от него выходил наружу через отверстие в крыше. В некоторых домах имелась отдельная кухня в пристройке под навесом. Окон было немного, их закрывали ставнями, а не стеклили. Для дополнительного освещения в дневное время дверь оставляли открытой, что позволяло детям, домашней птице и животным беспрепятственно заходить в дом. Иногда для сна использовали чердак в одном конце дома, куда поднимались по лестнице⁵⁶.

В договорах о том, когда и как родители отходили от дел, иногда ставилось условие, что сын-наследник обязан построить им дом. В 1281 году Томас Брид, приняв на себя имение овдовевшей матери в деревне Хейлсовен, дал обещание возвести для нее дом длиной тридцать футов и шириной четырнадцать, с тремя дверями и двумя окнами⁵⁷.

О том, какой была обстановка крестьянского дома в XIII веке, сведений сохранилось мало. В списках имущества, которые иногда встречаются в судебных документах, упомянуты деревянные столы, скамьи и сундуки, медные горшки, миски и блюда, но отсутствуют сведения о наличии в домах кроватей. Взрослые и дети спали на полу, на соломенных тюфяках⁵⁸.

В период до «черной смерти» общество на «открытой равнине» оставалось относительно стабильным. Нежелание семей делить отцовское имение приводило к ограничению числа наследников, а вместе с тем – и населения в целом. Экономическое неравенство в деревне имело место, но было не слишком заметным. Никто не выделялся особенным богатством.

В «лесном краю», где нормой стало долевое наследование, сложилась другая картина⁵⁹.

В Норфолке и Саффолке (Восточная Англия), вероятно после Нормандского завоевания, землю давали арендаторам большими наделами (tenementa), и каждый такой участок получал имя арендатора. К XIII веку эти владения больше не принадлежали конкретным людям или семьям, но были сохранены в качестве административных единиц с целью определения размеров ренты и отработок, за уплату податей и выполнение работ несли совместную ответственность арендаторы, число которых могло разниться. На протяжении XIII века процесс разделения шел ускоренными темпами. Количество полей в каждом поместье «лесного края» намного превышало их число в землевладениях «открытой равнины», где их было два, три или четыре, и структура землепользования в «лесном краю» оказывалась весьма неустойчивой. Общинный контроль за обработкой земли отсутствовал, а совместный выпас скота если и практиковался, то по инициативе отдельных людей и на основе их личной договоренности друг с другом.

В лесных областях на нестабильность социальной ситуации заметно влияли три фактора: долевое наследование; политика внутри землевладений, благоприятствовавшая отчуждению земли; и активно действовавший земельный рынок. В результате сложилось общество, в котором сформировались заметные различия в социальном и экономическом статусе людей: одни семьи сколачивали состояния на земле, другие полностью теряли свои небольшие наделы⁶⁰.

Джордж Хоманс считал, что регионы с нераздельным наследованием населены «родовыми (стволовыми) семьями», описанными Фредериком Ле Пле, точно так же он полагал, что долевое наследство создавало объединенную семью, в которой сыновья одного человека и их потомки «совместно владеют землей, сообща обрабатывают ее и живут вместе в одном большом доме или в нескольких маленьких, стоящих по соседству»⁶¹. Информации о реальном составе домохозяйств «лесного края» крайне мало, но мы знаем, что братья-сонаследники применяли несколько различных стратегий: раздел владения, совместную обработку земли либо сочетание совместного землепользования с раздельным владением (то есть несколько братьев могли объединиться, тогда как другие возделывали свои участки сами). Отец еще при жизни мог распределить часть земли по своему усмотрению; один сын мог выкупить долю другого; в случае смерти одного из сыновей бездетным его доля переходила к братьям.

Исследование состоявшего из нескольких деревушек и обособленных хуторов поместья Редгрейв в северном Саффолке наглядно демонстрирует, как работал на практике принцип разделения наследства. Крестьянин, пользовавшийся землей, за которую обязан был работать на землевладельца как виллан, обычно передавал свою «вотчину» всем сыновьям. Обзор поместья, сделанный в 1289 году, выявил среди вилланов 50 четко определяемых групп братьев, 33 из которых (в общей сложности 77 человек) совместно владели землей в одном и том же tenementum. Многие «братские» участки были одинакового размера, из чего можно заключить, что унаследованы они недавно и никто из получивших свою долю не успел как-то иначе распорядиться ею. В Редгрейве не существовало запрета на продажу вилланных земель, и, очевидно, никто особенно не переживал по поводу того, будут или нет сохранены земли, принадлежавшие семьям. Их разделение на мелкие участки само по себе способствовало купле-продаже. В течение тридцати лет, последовавших за обзором 1289 года, большинство из упомянутых в нем групп братьев проявляли активность на земельном рынке. Тринадцать «братств» в результате проведенных сделок получили землю, двадцать семь потеряли, и распределение наделов внутри их стало неравномерным⁶².

Выгоду от сделок с землей могли получить все члены группы братьев, что демонстрирует пример сыновей некого Адама Джопа. В обзоре 1289 года Адам фигурирует как активный и успешный торговец землей; будучи вилланом, он имел в пользовании участок площадью в тридцать девять акров, две фермы и часть еще одной, кроме того, пользовался фермой и девятью акрами земли как свободный человек. Шестнадцать из тридцати девяти «вилланных» акров были приобретены им посредством не менее чем двадцати семи отдельных мелких покупок, и к этим шестнадцати в последующие годы он добавил еще восемь. У Адама было три сына – Ричард, Джон Старший и Джон Младший – и по меньшей мере четыре дочери – Элис, Изабель, Кристина и Базилия. В 1295 году он подарил Джону Старшему дом и восемь акров земли, а два года спустя – еще одно владение; в 1301 году Джону Младшему от Адама достались два акра земли. Старший сын Ричард уже приобретал землю самостоятельно в 1280-е годы, возможно при помощи отца. Браки трех из четырех дочерей отмечены уплатой меркета в манориальном суде. Элис и Элизабет обе получили в подарок от отца по акру земли. Когда старик Адам умер в 1314 году, трое братьев разделили между собой вотчину и приобретали новые земли, пока в конце концов у них троих не оказалось во владении больше девяноста акров. Действуя скорее независимо друг от друга, чем сообща, часто покупая участки у сонаследников из бедных семей арендаторов, Джопсы в начале XIV века продолжали расширять свои владения⁶³.

Тем временем люди, поставлявшие бо́льшую часть земли, скупаемой оборотистыми дельцами вроде Джопсов, тяготели к другому концу экономической шкалы. В 1289 году Уолтер Чапмен и его брат Ральф получили в наследство от отца Ричарда одинаковые участки земли, находившиеся в разных tenementa. Общая их площадь неизвестна, но в 1297 году Ральф уступил свою долю Уолтеру, который за следующие несколько лет продал больше двадцати акров не членам семьи. Когда он умер в 1304 году, то оставил своим сыновьям всего четырнадцать акров. Другой крестьянин, Уолтер Бенейт, в 1289 году унаследовал по смерти своего отца девять с половиной акров земли и в 1290-м купил долю своего брата. За десять лет Уолтер продал больше шестнадцати акров, и после его кончины в 1301 году двоим его сыновьям досталось всего три четверти акра земли⁶⁴.

Таким образом, в регионах, где практиковалось долевое наследование, общество было подвижным, динамичным и нестабильным, состояния семей менялись под воздействием предприимчивости, мастерства, проницательности, возможно, умения вести дела и удачи – в противовес лени, непредусмотрительности и невезению. Те же факторы, без сомнения, действовали и на «открытой равнине», хотя и в более ограниченных масштабах, а следовательно, с менее драматическими результатами. То, что крестьянство в Англии, как и на континенте, отнюдь не было монолитным подклассом, а разделялось на четко различимые социальные и экономические слои, хорошо известно: к примеру, исследование налогов, которые в 1327 году платили жители деревни Вигстон в Мидлендсе, показало, что 70 процентов всех сборов заплатили 10 семей из 120⁶⁵.

Деревня Монтайю – изолированная в горной местности у подножия Пиренеев сельская община, члены которой обеспечивали себе пропитание разведением овец и выращиванием зерновых. Так как здесь долгое время сохранялся очаг катарской (альбигойской) ереси, в 1318 году деревня стала объектом расследования инквизиции, после которого остался значительный объем письменных документов. В 1975 году Эммануэль Ле Руа Ладюри опубликовал книгу под названием «Монтайю», посвященную изучению протоколов инквизиции, в которых отображены высказанные в ходе допросов мнения людей, мужчин и женщин, о любви, браке, смерти и семье⁶⁶. Несмотря на особое географическое положение деревни и обстоятельства, при которых появились эти документы, протоколы инквизиции, проанализированные Ладюри, дают ни с чем не сравнимый по объему и качеству материал для понимания повседневной жизни крестьян XIII века.

По структуре Монтайю была деревней Средиземноморского типа⁶⁷: дома на вершине холма сосредоточивались вокруг замка, который время от времени занимал кастелян и его семья. Одни дома примыкали друг к другу, другие были разделены садиками или дворами. Многие состояли из единого помещения, в центре которого на открытом очаге готовили пищу, тут же семья ела, спала и проводила время досуга. В некоторых домах была отдельная комната (или даже комнаты) для сна, расположенная рядом с кухней или в погребе, где кровати стояли вперемежку с бочками. Кое-где имелись даже светлицы на втором этаже, куда поднимались по лестнице. В жилищах большего размера стены центральной комнаты с очагом были выложены из камня, примыкающих к ней помещений на первом этаже и светлицы на втором – из плетней с обмазкой. Свиней, овец и быков обычно держали под одной крышей с людьми⁶⁸.

Дом и семья описывались одним провансальским словом ostal, которое в латинских протоколах инквизиции записано как domus, то есть люди, связанные кровным родством, стены и очаг, а также обстановка жилища. Когда одна крестьянка обсуждала возможность передачи сведений инквизиции, некий катар упрекнул ее: «Если ты признаешься во всем, то потеряешь все свое имущество и потушишь огонь в доме (domus). Твоим детям, чьи сердца исполнятся гнева, [придется] идти просить милостыню…»⁶⁹ Представление крестьянина о пространстве, по сути, измерялось домусом. «Если вы хотите иметь понятие о небесах, – заметил он, – вообразите огромный домус, простирающийся от перевала Меренс до города Тулузы»⁷⁰.

Центральное место домус занимал даже в сознании бродячих пастухов, которые составляли своего рода особый кочевой пролетариат, куда вливались жертвы невезения, бедности или просто лишенные доли в наследстве, а вместе с тем и статуса, сыновья. Обычно они не женились. Летом, в сезон стрижки овец, их дойки и приготовления сыра, эти отщепенцы вместе жили в горной хижине – cabane. Переходя через Пиренеи и оказываясь в Испании, зимовали в другой cabane, пока овцы ягнились. При этом, «не имея ни очага, ни дома», они оставались связанными с родительским домусом в Монтайю и живущими там родителями, братьями и сестрами⁷¹.

Семьи знали своих предков до четвертого поколения. Идентификация их по фамилиям была прочно установлена, хотя фамилия иногда передавалась по материнской, а не по отцовской линии. Однако домус и родственники за его пределами, включая кузенов и кузин, теток и дядьев, живущих в соседних деревнях, был важнее, чем происхождение. В напряженной атмосфере проводимого инквизицией расследования семьи, связанные кровно и по браку, враждовали между собой, часто вражду разжигали соседи.

В 1308 году Пьер Клерг, священник, сперва принявший, а затем отвергший учение катаров, донес на Пьера Мора и его сыновей Гийома и Арно. Все они были арестованы. Выпущенный на волю, в то время как его отец и брат оставались в тюрьме, Гийом Мор гневно упрекнул Клерга, а тот ответил: «Я позабочусь о том, чтобы вы все сгнили в тюрьме Каркассон – все Моры, ты, твой отец, твой брат, все, кто принадлежит к твоему домусу». Гийом воскликнул, что за него отомстят, «так что остерегайся меня и всех моих сторонников». При посредничестве своего брата, деревенского пристава, Пьер Клерг добился того, чтобы матери Гийома отрезали язык за «лжесвидетельство», так как она плохо отзывалась о нем. Преследуемый семьей Клерг, Гийом укрылся в близлежащем городке Акс-ле-Терм, где к нему присоединились брат Раймонд и родственник по браку Жан Бене. Они трое поклялись на хлебе и вине, что убьют священника, и вместе наняли убийцу. Объявленный вне закона, Гийом сбежал в горы и стал пастухом. В течение следующих восьми лет заговорщики совершили несколько безуспешных попыток расправиться со своим врагом. Наконец Гийома схватили в Испании и отправили обратно в тюрьму Каркассон⁷².

Семьи в Монтайю в основном были супружеские, хотя некоторые расширялись за счет овдовевших родителей, неженатых братьев и сестер, слуг (которыми иногда были незаконнорожденные дети) и случайных приживалов. Домохозяйство Бернара Мора, дяди и соседа Гийома, состояло из его жены, двух детей, овдовевшей матери, а также наемных пастуха и пахаря. В доме Бернара Клерга, деревенского пристава, жила служанкой его внебрачная дочь. Зажиточная семья Бело состояла из Раймонда Бело, его жены, их детей, двух неженатых братьев, сестры, овдовевшей матери Раймонда и девушки-служанки, бедной родственницы из соседней деревни. Структура семьи, как и везде, менялась в зависимости от достатка и стадии ее жизненного цикла⁷³.

Семейная власть в Монтайю даже больше, чем в других местах, сосредоточивалась в руках ее главы, который обычно действовал сурово и деспотично. В протоколах инквизиции зафиксировано несколько случаев избиения жен мужьями и свидетельств о том, что жены боялись своих мужей. «Мужчина ничего не стоит, если он не властен над своей женой», – заметил один крестьянин⁷⁴.

Долевое наследование было принято в Монтайю, но глава семьи имел право лишать наследства. Сын, который не являлся главным наследником, покидал дом с fratrisia – братской долей. Дочь получала приданое, которое возвращалось к ней по смерти супруга. Следование таким обычаям часто истощало ресурсы семьи. Циничный Пьер Клерг заметил своей любовнице, что всё было бы намного лучше, если бы двое братьев, Гийом и Бернар, могли жениться на его сестрах Эсклармонде и Гильметте: «Наш дом не был бы разрушен из-за того, что эти сестры унесут с собой богатства в качестве приданого; наш ostal остался бы нетронутым, и если бы в дом привели только одну жену для нашего брата Бернара, у нас хватило бы жен, и наш ostal был бы богаче, чем теперь»⁷⁵.

Иногда наследницами отцовского имения становились женщины, и вместе с наследством они получали власть. Сибилла Бейль, ставшая владелицей дома в Акс-ле-Терме, была активной катаркой и вынудила своего мужа Арно Зикра, противника катаров, покинуть дом. Арно обосновался в Тарасконе, стал нотариусом; их сыновья использовали то фамилию отца, то матери. Вдовам тоже удавалось устраиваться независимо. Гильметта, жена Бернара Марти, в 1308 году вместе с мужем и двумя сыновьями бежала из Монтайю, а после смерти супруга осела в Испании, где они с сыновьями купили собственный ostal и зажили припеваючи. Гильметта вернула себе девичью фамилию Мори, которую приняли ее сыновья, и исполняла роль главы семейства, распоряжалась недвижимостью и вела переговоры о браках своих отпрысков⁷⁶.

Все женщины из Монтайю рано или поздно выходили замуж; в деревне не было старых дев. Чаще, чем в других деревенских общинах, браки заключали дома. Пастух Пьер Мори объяснял запрет на инцест семейной близостью. Мать и сын, брат и сестра, а также двоюродные братья и сестры – это люди, тела которых в повседневной жизни «соприкасались», а потому им запрещено вступать в брак. А вот половые сношения между троюродными братьями и сестрами, тела которых вряд ли соприкасались, в Монтайю считали допустимыми. Другой крестьянин выразил мнение, что спать со своей матерью, сестрой или кузиной не грех, но тем не менее это постыдно. Он процитировал местную пословицу: «Если у тебя есть троюродная сестра, задай ей жару»⁷⁷.

Браки заключались по договоренности, иногда при участии нескольких посредников – родителей, братьев, теток и дядьев, друзей. Катары учили, что брак – это зло, потому что он порождает детей и, следовательно, заключает чистые души в порочные тела, тем не менее катары Монтайю женились и выходили замуж. Гийом Белибаст, катарский «совершенный» (святой человек), оправдывал супружество, говоря, что, поскольку грех одинаков хоть с женой, хоть с любовницей, «мужчине лучше связать себя с одной женщиной, чем порхать между многими, как пчела среди цветов». Он добавил практичное соображение: мужчина, ведущий беспорядочную половую жизнь, не только зачинает бастардов, его к тому же обирают и превращают в нищего любовницы. «А когда мужчина привязан к одной женщине, она помогает ему содержать хороший ostal»⁷⁸.

Катарские совершенные рекомендовали проводить свадебные церемонии, которые сами возглавляли, в благоприятствующую этому фазу луны. День был полон торжеств – танцев и пиров, невеста надевала подвенечное платье, которое по завершении обрядов убирала и хранила всю жизнь⁷⁹.

Браком управлял экономический расчет, но любовь не исключалась. Бернар Клерг, пристав, заявил, что «без ума влюбился в Раймонду [Бело], которая теперь жена мне», из-за этого страстного увлечения его брат Пьер смеялся над ним. Бернар мог позволить себе женитьбу по любви⁸⁰. А вот женщины в протоколах инквизиции не говорят о любви в браке. Они, по сути, чувствовали себя пешками в игре мужчин. Ухаживание было формальным. Девушки выходили замуж в четырнадцать лет, мужчины женились, только когда прочно вставали на ноги, иногда в возрасте за тридцать. Разница в летах супругов приводила к появлению множества молодых вдов и частому вступлению женщин во второй и даже третий брак⁸¹.

Моральные нормы по отношению к половой жизни строгостью в Монтайю не отличались. Помимо Пьера Клерга, дюжина любовных связей которого, включая одну – с женой брата, и еще одну – с вдовой кастеляна, упоминается в протоколах инквизиции, из пятидесяти супружеских пар в деревне пять или шесть открыто «жили в грехе». Учение катаров по крайней мере предоставляло оправдания; вторя Гийому Белибасту, но в другом ключе, Пьер Клерг заявил, что спать с замужней женщиной – это не грех: «Женщины все одинаковые. И грех один и тот же, замужем она или нет. С таким же успехом можно сказать, что тут вообще нет никакого греха»⁸². Грацида Лизье, незаконнорожденная кузина Клергов, ставшая любовницей священника, невинно объясняла: «С Пьером Клергом мне это нравилось. А значит, не могло огорчить Господа. Это не был грех». Позже, когда связь ей наскучила, Грацида отказала священнику. При отсутствии желания секс становился грехом⁸³.

Вдова кастеляна Беатрис де Планиссоль в начале своего увлечения Пьером Клергом опасалась возможной беременности, но Пьер успокоил ее: у него была «особая травка», которая предотвратит зачатие, не дав его семени свернуться или затвердеть, чтобы произвести зародыш. Беатрис утверждала, что Пьер завернул травку в кусок льняной ткани и повесил ей на шею, привязав к длинной веревке, так что сверток опускался до «отверстия моего живота». Пьер не оставил травку Беатрис из опасения, что она может использовать ее с другим мужчиной. Благодаря этому оберегу или нет, но Беатрис не зачала⁸⁴. А многие другие забеременели. Многочисленные внебрачные дети, рожденные в Монтайю, оказывались в низших слоях общества, девушки часто становились служанками в домах, юноши занимались разной черной работой. Однако тем и другим удавалось вступить в брак, и они таким образом входили в крестьянские семьи⁸⁵.

Типичный ostal давал мало возможностей для незаконных половых сношений, однако любовники все-таки ухитрялись удовлетворять свою страсть. Пьер Клерг соблазнил Грациду «в сарае, где мы держали солому», а после этого занимался с нею любовью в доме ее матери, обычно в дневное время с согласия хозяйки. Когда он обвенчал Грациду с Пьером Лизье, который, по-видимому, был стар, супруг не возражал против того, чтобы отношения Клерга с его женой продолжились, но предупредил супругу, чтобы та «не водилась с другими мужчинами». И все-таки они не занимались любовью, когда супруг Грациды был дома, только «в его отсутствие»⁸⁶. С Беатрис Планиссоль Пьер развлекался в подвале ее дома, а горничная стояла на страже у дверей, и один раз уж совсем порочно – в церкви. Позднее стареющая Беатрис спала с молодым священником Бартелеми Амильяком в своем доме, но всегда в отсутствие дочерей и служанки⁸⁷.

Средневековая живая картина: Беатрис де Планиссоль ловит вшей у своего любовника, лежа с ним в постели, а Пьер философствует об учении катаров и любви⁸⁸.

Общество снисходительно относилось к нарушениям правил морали со стороны молодых девушек, служанок и вдов, но от жен все ожидали добродетели. На поведение женщин больше влияло внешнее по отношению к ним самим понятие «честь семьи», чем внутреннее, индивидуальное – «совесть». Мужья тоже обычно не изменяли женам. Один крестьянин, Пьер Отье, заметил: «Чаще всего люди занимаются любовью именно в браке»⁸⁹.

Разводов не существовало, но супруги иногда жили отдельно. Понс Ривс и его мать, оба катары, выгнали жену Понса Фабриссу, не катарку, из дома. Та занялась виноторговлей в деревне и стала еще одной женщиной, которая жила независимо⁹⁰.

Старость начиналась после пятидесяти лет. Старики жили со своими детьми, мужчины обычно уступали позицию главы семьи сыновьям, которые иногда тиранили их. Старые женщины часто переживали своих мужей и могли стать матриархами, возглавляли семьи, были уважаемы и любимы как своими потомками, так и другими жителями деревни, их называли «На» – сокращение от domina, то есть хозяйка, госпожа. Такими были На Роква, предводительница катаров, и На Карминаква, глава одного домохозяйства в Монтайю⁹¹.

Смерть сопровождалась ритуалами, причитания дочерей и невесток начинались еще до кончины отходящего к праотцам крестьянина и продолжались до похорон. Тело покойного готовили к погребению женщины семьи. У катаров совершенный исполнял над умирающим обряд consolamentum[24], после чего тому предлагалось начать endura, очистительный пост. Как для мужчин, так и для женщин на смертном одре, будь они катарами или католиками, имели значение две вещи: покидать этот мир в окружении родных и достичь спасения посредством необходимых ритуальных действий⁹².

Система примогенитуры, подкрепленная принятием фамилий, образованных от названия поместья, прослеживанием генеалогий, созданием фамильных гербов и девизов, а также впечатляющим символом величия семьи в виде возведенного предками замка, придавала выстроенным по мужской линии аристократическим родам XIII века неуязвимую прочность, по крайней мере такими несокрушимыми они, вероятно, представали в самосознании составлявших эти роды людей. Граф Ланкастер, граф Лестер, граф Шампань, герцог Бургундский, – казалось, от таких титулов веет благородным величием, ведь они как будто непрерывно передаются из поколения в поколение через века. Однако внешнее впечатление было обманчивым. «Мало кто сознает, – пишет Кеннет Макфарлейн в своем исследовании английской аристократии, – насколько были близки к вымиранию большинство [благородных] семейств; их выживание всегда висело на волоске, и лишь горстке удавалось выстоять и протянуть родословную по мужской линии из одного столетия в следующее»¹. В Англии состав высшего дворянства четко обрисовывался, когда король созывал своих «баронов»; эти собрания знати постепенно превратились в Парламент. За период с 1300 по 1500 год число наследуемых позиций увеличилось с одной до пяти, но из 136 баронских семей, членов которых в конце XIII века отмечали приглашениями к королю, 36 вымерли к 1325 году, 89 – к 1400-му и все, кроме 16, – к 1500-му².

Макфарлейн приводит и другие поразительные статистические данные: из семнадцати графств, существовавших в Англии в 1400 году, только три принадлежали одной и той же семье больше столетия, десять – меньше половины века. «Перевороты происходили молниеносно, периоды взлета никогда не затягивались надолго, а выживали всегда немногие»³. Одним из следствий стало то, что страх перед вымиранием – или королевской опекой, которая, несомненно, дорого обходилась поместью, – заставлял родителей спешить с устройством браков своих детей до такой степени, какую допускали закон и правила приличия. Петр Ломбардский и папа Александр III сделали консумацию необязательной для признания законности брака, а знатоки канонического права рассудили, что девять с половиной лет – не слишком ранний возраст для того, чтобы давать согласие, которое можно считать приемлемым. Многие дети из знатных семей стараниями родни вступали в брак к десятому дню рождения, что, однако, не предотвращало угасания родов.

Помимо содействия продолжению мужской линии семьи передача земель по праву первородства была введена ради сохранения целостности имений. Это тоже составляло проблему. Закон и обычай соглашались с правилами примогенитуры; несмотря на это, многие родители хотели обеспечить всех детей, даже в ущерб будущему рода. И в XIII веке верность ему покоилась на двух древних принципах. Первый: унаследованная от отца собственность должна быть передана старшему сыну, а завоеванная или приобретенная может быть завещана по собственному желанию. Именно на основании этого принципа Вильгельм Завоеватель передал свое герцогство Нормандию старшему сыну Вильгельму Руфусу. Второй: землей следует наделить каждого сына. Если примогенитура не допускала ее передачи по завещанию, отец тем не менее мог сделать это при жизни⁴.

Но возникало затруднение. Щедрый, верный долгу отец, желая обеспечить всех, а не только одного своего сына, все-таки страшился потерять часть личных доходов. «Средневековые аристократы нечасто допускали ошибку короля Лира», – замечает Макфарлейн⁵. Поэтому новый принцип имущественного права майорат (англ. entail) хитроумно извратили, чтобы добиться цели, противоположной той, которой он служил, а именно укреплению примогенитуры – наследования по праву первородства, направленного на защиту целостности имения. Передача участка земли в майорат (entailing) делала ее вечно наследуемой ближайшим мужским потомком. Однако отец мог передать часть своего имения (entail) младшему сыну и его потомкам, сохраняя земли в пользовании до смерти. Так как отец при этом оставлял за собой все доходы, то был склонен к большей щедрости, чем в том случае, если бы ему пришлось сразу расстаться и с землей, и с доходами⁶.

У майората (entail) был один недостаток: его нельзя было отменить. Каким бы подкупающим ни было предложение, какая бы крайняя нужда ни подступила к наследнику переданной в майорат (неотчуждаемой) земли, он не мог ее продать. Такая ситуация сохранялась до тех пор, пока в XV веке, который Ф. Р. Э. Дю Буле назвал «великой эпохой адвокатов», законники не нашли средство, как обойти запрет. Изобретенный способ нарушения майората состоял в подаче иска по сговору от имени лица, которому владелец поместья желал продать часть своего имения. Покупатель заявлял, что земля, о которой шла речь, на самом деле принадлежит ему, и обе стороны обвиняли в неразберихе третью, которой даже не нужно было являться в суд. Землю, никем не оспариваемую, передавали покупателю, а затем он тайно выплачивал заранее оговоренную сумму⁷.

Благодаря еще одному правовому новшеству землевладельцы получили возможность довольно свободно распоряжаться своими имениями. Речь идет о «передаче в пользование», таким способом человек мог отдать свои земли, целиком или частями, достойным доверия друзьям, которых закон называл feoffees – ленниками; они могли пользоваться землями, пока жив хозяин, а после его смерти должны были распорядиться ими в соответствии с оставленным владельцем завещанием. Посредством передачи в пользование отец мог менять свою волю и вознаграждать детей, включая незаконнорожденных сыновей, в соответствии с их заслугами и поведением. Изобретение доверительного пользования способствовало наделению имуществом побочных отпрысков благородных отцов, которые были очень заметны в позднесредневековой Англии⁸. Оно же способствовало исчезновению пэрства. Любовное отношение ко всем детям, законным и внебрачным, когда оно подкреплялось передачей земли в пользование (лен) или в майорат, могло «разблагородить» род. Отца сэра Джона Ларчдикона в 1320 году вызвали в Парламент как барона. Сэр Джон, благословленный восемью сыновьями, разделил свое имение на восемь равных частей, сделав их все майоратами. Больше ни один из его потомков не получал приглашений на сессии Парламента⁹.

Помимо младших сыновей, имелись еще и дочери. В XIII веке эту проблему решали успешнее, чем проблему сыновей. Вместо того чтобы выделять дочерям в качестве приданого землю, отцы начали снабжать их деньгами, дорогими украшениями, мебелью и прочими ценными вещами, так что к 1285 году, когда был принят Вестминстерский статут, известный как De Donis, он уже не имел силы, если речь шла о дочерях. De Donis запретил отчуждение земли, передаваемой младшим сыновьям или дочерям, пока их ветвь в семье не продлится на три поколения. Если она прерывалась, земля возвращалась к основному стволу рода. Однако статут был неэффективен даже в отношении младших сыновей, и со временем правило трех поколений было отменено¹⁰.

Более серьезную угрозу для главного наследника, чем приданое дочерей, представляла вдовья доля невестки. По древнему обычаю, не всегда соблюдавшемуся, но гарантированному в 1215 году Великой хартией вольностей, невесте на случай вдовства обещалось выделение трети имущества супруга. Вдовство было широко распространенным явлением, а так как женщины выходили замуж рано, обычно длилось долго. Около 1185 года десятилетняя дочь Томаса Фицбернарда Мод вышла за Джона де Бидуна и быстро овдовела. Она прожила после этого больше семидесяти лет, повторно вышла замуж и владела своей вдовьей долей до конца дней¹¹. В таких случаях семья покойного на долгое время лишалась трети фамильной собственности. Некоторые вдовы, вновь вступая в брак, получали больше одной вдовьей доли. В начале XIV века некая Агнес Бересфорд за пятнадцать лет трижды удачно выходила замуж – за Джона Арджентина, Джона Нарфорда и Джона Мотраверса. Первые двое оставили ей в качестве вдовьей доли земли в Кембриджшире, Хартфордшире и Восточной Англии, которыми она продолжала управлять из дома Мотраверса в Дорсете в течение тридцати трех лет, пока длился ее третий брак, и еще восемь по смерти Мотраверса. Когда наконец сама Агнес скончалась в 1375 году, земли в восьми разных графствах были распределены между наследниками трех ее супругов. Один из наследников, сын Джона Арджентина, ждал этого пятьдесят семь лет¹².

Выделение вдовам доли наследства добавляло сложности управлению большими поместьями. За отдельными манорами-поместьями или их группами уследить было нетрудно – собрать ренту, добиться положенных отработок, получить штрафы; серьезные проблемы возникали с крупными землевладениями, разбросанными по территории Англии (или Франции). Для того чтобы местному управляющему не удавалось обманывать графа или вдову, получившую долю в имуществе покойного супруга, требовалось вести тщательный учет. В поместьях возникла целая армия бюрократов, преимущественно адвокатов, которые заняли положение доверенных лиц, что побуждало к неофициальной передаче этих должностей по наследству. Мелкие чиновные династии служили крупным феодальным: несколько поколений Хагфордсов и Трокмортонов следили за обширными владениями графов Уориков и получением с них доходов¹³.

В конце XIII века в Англии появилась новая форма брачного контракта, очень выгодная для невесты, – jointure, то есть совместное владение землей мужем и женой, пока они живы, а по смерти одного из них – единоличное оставшимся в живых. Вдова, вместе с супругом владевшая землями, могла получить бо́льшую часть или даже все имение своего мужа, а не только вдовью треть. Как возникла практика совместного владения, остается неясным, но, согласно Макфарлейну, «в большинстве брачных контрактов XIV и XV веков жене обязательно выделялась доля в землях ее мужа, которой они владели сообща и которую она получала после его кончины»¹⁴. Такая форма наследования способствовала укреплению позиций позднесредневековой вдовы, потерявшей супруга матери, которая контролировала семейную собственность и самим фактом того, что оставалась в живых, не давала сыну вступить в права наследства на протяжении большей части его жизни. Одни вдовы выходили замуж за красавцев, охотников за приданым, другие находили себе супругов столь же богатых или более знатных, а некоторые просто наслаждались свободой, которую им давало обладание собственностью.

Совместное владение влияло и на частую смену хозяев феодов. Как поместье могло быстро перейти из рук в руки в трех разных семьях посредством его передачи в совместное владение и майорат, показывает пример земель епископа Барнелла. Свое имение священник получил от Эдуарда I, который умел вознаграждать своих слуг, и, по сложившейся у епископов традиции, оставил его племяннику, от которого оно вскоре перешло к сестре упомянутого племянника Мод. Ее первый муж, Джон Ловел, не дожил до того момента, когда мог бы насладиться своим состоянием, так как пал в битве при Бэннокберне (1314). Родившийся после смерти отца сын, названный в честь отца Джоном, должен был стать наследником, однако Мод снова вышла замуж, и большая часть имения оказалась в совместном владении у нее и ее нового супруга, Джона Хадлоу. От Хадлоу она родила еще двух сыновей, и Джон Ловел Младший потерял большую часть своего наследства¹⁵.

Таким образом, целостность поместий, ради которой вводилась примогенитура, разными путями нарушалась, и знатные роды лишались имущественных основ, служивших опорой их величия. Однако самой распространенной, корневой причиной исчезновения благородных семейств была смертность. Один ученый подсчитал, что при стабильной численности населения 20 процентов женатых мужчин умирают бездетными и еще 20 имеют только дочерей. Для средневекового рода опасность вымирания усиливали младенческая смертность, болезни и войны. Большие семьи со множеством сыновей не гарантировали сохранение рода. Брак Арнула из Ардра с наследницей владельцев замка Бурбур Беатрис стал возможен благодаря типичной цепочке обстоятельств. Генрих из Бурбура зачал двенадцать детей, семеро из которых были мальчиками. Двое стали служителями Церкви, двое умерли в результате несчастных случаев: один – в юности, второй – будучи рыцарем. Пятый сын потерял зрение на турнире, увечье не позволило ему жениться. Старший сын, законный наследник, женился дважды, но сыновей у него не родилось. Седьмой, младший, стал отцом одного сына, умершего в младенчестве. Вследствие этого право наследования перешло к Беатрис и через ее замужество с Арнулом – к хозяевам Гина¹⁶.

Сходным образом Уильям Маршал, став в 1199 году графом Пемброка, обезопасил свою династию рождением десяти детей, включая пятерых мальчиков. Однако старший сын умер по неизвестной нам причине, другой был убит в Ирландии, еще один получил смертельное ранение на турнире, и двое оставшихся в 1245 году внезапно скончались в течение недели. Выжившая дочь Мод стала супругой графа Норфолка Биго, и была основана новая династия Пемброков. Хронист Мэтью Пэрис усматривал в этом исполнение проклятия, павшего на Маршалов за их тяжбу с Церковью из-за спорной собственности в Ирландии: «За одно поколение имя его исчезнет [по выражению из псалма 118: 13], а его сыновья останутся без доли в благословении Господнем – „Плодитесь и размножайтесь“!»¹⁷ Проклятие поразило только мужскую линию, включая и исчезновение родового имени. Сын Мод, хотя и названный Биго, наследовал титул графа Пемброка и состоял в таком же кровном родстве с Уильямом Маршалом, как если бы его отцом был один из сыновей Маршала. Тем не менее Мэтью Пэрис считал, что Маршалов постигло Божественное возмездие¹⁸.

«Честь» семьи – титул и имения – могла существовать сколь угодно долго, но только посредством ее передачи какой-нибудь боковой ветви или перескакивания с помощью дочери-наследницы к другой мужской линии. История могущественного графства Лестер в XII–XIII веках демонстрирует, какие изменения могли происходить с понимаемой в таком смысле «честью» на протяжении нескольких поколений. Изначально составлявшее одно из дарений короля Вильгельма Завоевателя своим главным сподвижникам графство Лестер находилось во владении семьи Бомон все XII столетие. Последний граф Бомон, соратник Ричарда Львиное Сердце, известный как Роберт Фицпарнелл, получил во владение Лестер в 1191 году, во время Третьего крестового похода. Роберт умер бездетным в 1204 году, и большая часть владений покойного перешла к двум его сестрам, старшая из которых приняла титул графини Лестерской¹⁹.

Эта дама вышла замуж за младшего отпрыска благородной семьи с севера Франции Симона де Монфора. У них было шестеро детей, три сына и три дочери. Старший сам получил титул графа, женившись на наследнице другого герцогства – Глостера. По смерти вдовой матери средний сын, Симон де Монфор Второй, заявил права на Лестер, но столкнулся с препятствием. Он служил королю Франции, врагу английского короля Иоанна, который вследствие этого приостановил владение графством на неопределенный срок, передав его третьей стороне под предлогом неуплаты долгов короне. Заключение мира с Францией и вмешательство папы содействовали возвращению Лестера Монфорам в лице их английского родственника Ранульфа, графа Честера²⁰. Симон II в тот момент руководил войсками, направленными на юг Франции для разгрома еретиков-альбигойцев, где и был убит при осаде Тулузы (1218). Вражда между Англией и Францией вспыхнула вновь, что на тридцать лет, до 1231 года, отсрочило восстановление прав его сыновей на Лестер. К тому времени атмосфера в среде англо-французского дворянства изменилась. Если на протяжении ста пятидесяти лет французские аристократы и рыцари чувствовали себя в равной степени как дома по обеим сторонам Ла-Манша, теперь они ощутили необходимость определиться, какими дворянами хотят быть – французскими или английскими. Старший сын Симона, Амори де Монфор, выбрал Францию, где имел обширные владения, и предложил передать графство Лестер своему младшему брату, еще одному Симону. Удивительно, но двенадцатилетнему Симону III удалось убедить и короля Генриха III, и своего кузена, графа Честера, согласиться, в результате он за одну ночь превратился из не имевшего ни гроша в кармане младшего сына в богатого графа Лестера²¹.

После этого Симон III всполошил весь английский двор и всю страну еще более непредвиденным смелым шагом, соблазнив сестру короля Элеонору и женившись на ней. Аристократы и церковники были в равной мере недовольны: дворяне огорчались, что какой-то иноземный авантюрист увел у них из-под носа такую завидную невесту, духовенство негодовало из-за того, как оскандалилась Элеонора, юная вдова старшего сына Уильяма Маршала, беспечно позабыв обет целомудрия, который дала архиепископу Кентерберийскому. Симон подкупил главного из баронов, брата Элеоноры Ричарда Корнуолльского дорогими подарками и, отправившись на корабле в Рим, тем же способом добился снятия Ватиканом данных Элеонорой обетов²².

К несчастью, чтобы собрать деньги, необходимые на подкуп, Симон назвал поручителем короля Генриха, не посоветовавшись прежде с ним самим, из-за чего Симон и Элеонора едва не оказались в лондонском Тауэре. Однако Симону удалось вернуть себе благорасположение короля, и они с Элеонорой получили в качестве резиденции замок Кенилворт в Уорикшире, с огромной мрачной главной башней нормандских времен, наполовину окруженной искусственным озером²³. Великолепный образец военно-жилой архитектуры периода Завоевания, Кенилворт по стандартам того времени не мог считаться уютным домом. В нем не было даже камина – нового изобретения, которое обогревало главные залы во многих более новых замках. Генрих приказал перекрыть крышу, отремонтировать уборную, подлатать стены и хозяйственные постройки, а также обшить панелями часовню, однако Кенилворт все равно оставался крепостью-казармой, а не удобной загородной резиденцией²⁴.

Вскоре Симон занялся политикой, что обеспечило ему место в истории, но в конце концов стоило замка, графства и жизни. Начав карьеру в качестве наместника короля Генриха, он перешел к роли посредника между королем и нелояльными к нему английскими баронами, а затем возглавил этих баронов. Когда распря переросла в гражданскую войну, Симон привел войско баронов сначала к победе при Льюисе, затем к катастрофе при Ивсшеме, где пали сам Симон и его сын Генри. Другой сын графа Лестера, еще один Симон де Монфор, защищал Кенилворт во время памятной осады, но в конце концов ему самому, его братьям и матери пришлось искать убежища за границей.

Графство Лестер было конфисковано королем и передано им своему сыну Эдмунду, известному как Эдмунд Горбатый, а тот оставил его своему сыну Томасу. Томас, как Симон де Монфор, рискованно ввязался в политику и лишился головы, но его брат Генри избежал проблем, и ему удалось получить в наследство Лестер (вместе со многими другими землями). Сын его, тоже Генри, унаследовал всё, но умер, не оставив мужского потомства. Тогда Лестер перешел к сестре Мод Бланш, которая была женой Джона Гонта, младшего сына Эдуарда III²⁵.

Таким образом, на протяжении чуть меньше полутора столетий великое графство Лестер, поместья которого были рассеяны по двадцати английским графствам, успело побывать в руках четырех разных аристократических родов, владельцы менялись дважды в связи с отсутствием наследников мужского пола и один раз по причине конфискации имущества королем. Только в последнем случае сменилась биологическая группа наследников, однако для мужчин и женщин XIII века, которые придерживались идеологии наследования и счета родства по мужской линии, разница между тем, каким образом пресекся род, была незначительной.

История Лестера является скорее типичной, чем исключительной. За тот же период времени французская ветвь семьи Симона де Монфора частями утратила свои владения, выдавая замуж дочерей-наследниц²⁶.

Примогенитура, высокомерно мужская в своей претенциозности, на деле предоставляла женщинам решающую роль в определении судеб аристократических родов. Неудивительно, что женщины со своими вдовьими долями, совместными владениями и ранними браками часто выступали сторонами в тяжбах по поводу собственности, столь частыми в период высокого Средневековья. Элеонора де Монфор действительно оттянула заключение мирного договора между Англией и Францией на два года. Будучи сестрой короля, она отказалась молчаливо согласиться на уступку французских владений семьи Плантагенетов, к которой тоже принадлежала. Элеонора ничего не имела против утраты англичанами Нормандии, но не упустила возможности предъявить давнишнее требование на возмещение уступленных ею прав на вдовью долю во владениях своего первого мужа, Уильяма Маршала II²⁷.

XIII век стал свидетелем некоторого улучшения в правовом положении английских женщин, отчасти в связи с принятием Великой хартии вольностей, которая, помимо закрепления за вдовами трети имущества мужа, запретила «принижение» (disparagement) – продажу королем опеки над людьми благородного происхождения менее знатным соискателям. Хартия также дала вдовам больше свободы для повторного замужества по своему желанию, что способствовало переходу крупных имений от одного рода, ведущего генеалогию по мужской линии, к другому, а также препятствовало концентрации земель в руках еще более ограниченного числа людей²⁸. Такое же влияние оказывала и непредсказуемая смертность наследников. Дочь, особенно вторую или третью, могли выдать замуж за какое-нибудь ничтожество, чтобы сэкономить на ее приданом и сохранить имение для старшего сына. Несколько лет спустя из-за гибели братьев и сестер она неожиданно оказывалась наследницей, даже единственной, а ее ничего из себя не представлявший супруг превращался в богатого барона.

Пока короли, в Англии и повсеместно, продолжали создавать лордов и даровать им старые и новые поместья в качестве награды за верную службу на войне или в правительстве или просто за появление на свет в королевской семье, высшая аристократия не переводилась. Гораздо меньше уверенности в своем будущем имели отдельные роды, являвшиеся ее частью, несмотря на примогенитуру, родовое имя, генеалогию и фамильный герб.

У детей нежная кожа, гибкие и пластичные тела, они проворны и подвижны, их легко обучать. Они живут, ни о чем не думая и не заботясь… Их легко разозлить и просто утешить, они легко прощают обиды…

Дети часто имеют вредные привычки и думают только о настоящем, игнорируя будущее. Они любят игры и пустые занятия, пренебрегая тем, что приносит выгоду и пользу. Они считают важные дела незначительными, а незначительные – важными. Они стремятся к тому, что им не позволено и вредно, и ценят примеры детей больше, чем примеры взрослых. Они горше плачут из-за потери яблока, чем из-за утраты наследства. Они забывают о том хорошем, что для них сделано. Они хотят получить все, что попадается им на глаза, кричат и тянутся к этому.

Они любят разговаривать с другими детьми и избегают общества стариков. Они не хранят секреты, а повторяют всё, что видят и слышат. Ни с того ни с сего смеются, ни с того ни с сего плачут и постоянно орут, трещат языками и хохочут. А молчат, разве что когда спят. Стоит их искупать, как они снова запачкаются. Когда матери моют их или расчесывают им волосы, они брыкаются, извиваются, дергают ногами и руками и всячески сопротивляются. Они думают только о своих желудках, всегда хотят есть и пить. Едва встанут с постели, сразу просят еду¹.

Так в XIII веке францисканский монах Бартоломей Английский излагал в энциклопедии «О свойствах вещей» средневековые представления о детях. Он включил туда же рассуждения о росте и развитии: «Верхняя часть тела ребенка больше и тяжелее остальных частей. Поэтому младенец сперва ходит на четвереньках; затем постепенно поднимает свое тело вверх, потому что передняя часть замедляет [рост], и в результате становится легче, тогда как нижняя часть увеличивается и тяжелеет»².

В разделах средневековых энциклопедий, посвященных медицине, дети описывались отдельно от взрослых, как нуждающиеся в особом уходе. Средневековые законы, феодальные, римские, церковные или обычные, тоже выделяли детей в особую категорию, наделенную личными и имущественными правами, которые необходимо защищать в период до совершеннолетия. Сама идея несовершеннолетия предполагала уязвимость и нужду в особом покровительстве.

Выдвинутая Филиппом Арьесом в 1960 году теория о том, что к средневековым детям относились как к маленьким взрослым, проистекала отчасти из наблюдения, что на средневековых изображениях дети одеты как взрослые. Но даже это не вполне верно. В иллюстрациях к рукописям детские костюмы проще и короче, чем платья взрослых. Мальчики в рубашках, чулках и куртках, девочки – в платьях и туниках. Однако нас больше интересует то, что миниатюры изображают детей, которые бросают мяч, качаются на качелях, стреляют из лука, играют с куклами, смотрят кукольные представления, то есть предаются типичным для детей всех времен развлечениям. В своей «Истории правителей Гина» Ламберт Ардрский рассказывает нам, что юная жена графа, которой было, наверное, лет четырнадцать, все еще любила играть в куклы³. Хронист Гиральд Уэльский вспоминает, что его братья строили песочные замки (в то время как он, будущий монах, возводил из песка монастыри и церкви)⁴.

«Правило для монахинь» XIII века сравнивает печаль монахини, переживающей, что Бог как будто оставил ее, с радостным чувством ребенка, играющего в прятки с матерью: «Она убегает от малыша и прячется, оставляя его одного, а он озирается вокруг, ищет и зовет ее: „Мама! Мама!“ – и пускает слезу, а потом она быстро подбегает к нему, раскинув руки, обнимает его, целует и утирает ему слезы». Так же и когда монахине кажется, что Господь отвернулся от нее, она должна «взывать и плакать о нем, как маленький ребенок плачет о своей матери», и Бог утешит ее⁵.

В сообщении о жизни Лондона, составленном в 1180 году, Уильям Фицстивен описывает занятия лондонских юношей во вторник на Масленой неделе: они «шли на поле играть в популярную игру футбол». У каждой школы был свой мяч, так же как и у групп подмастерьев из разных гильдий. Жители Лондона, включая отцов мальчиков, приезжали верхом на лошадях смотреть игру и таким образом «возвращали себе юность с молодыми». Зимой мальчики играли на замерзшем болоте Смитфилд. Одни разбегались, а потом, «расставив ноги и повернувшись», скользили по льду; другие садились на большие льдины, а товарищи толкали их, «если в какой-то момент они соскальзывали… все вместе падали». Третьи, используя сделанные из костей коньки, отталкивались шестами с металлическими наконечниками и «неслись со скоростью летящей птицы или пущенной из арбалета стрелы». Иногда конькобежцы набрасывались друг на друга и бились своими палками. Обычно один или оба падали; и «какая бы часть их голов ни соприкасалась с льдом, она обдиралась до черепа». Часто мальчики ломали руки или ноги, но такие опасности их не останавливали, юность была «возрастом стремления к славе и жажды побед»⁶.

В энциклопедиях и трактатах, таких как написанное в XII веке сочинение знаменитой Тротулы, начальницы медицинской школы в Салерно, предписывается тщательный уход за новорожденными: даны инструкции о том, как перевязывать пуповину, купать младенца, избавляться от мокроты в легких и горле. Роды неизменно происходили дома при вспоможении повитухи (больницы уже существовали, но роды там еще не принимали). Повивальные бабки помогали рожать даже королевам и благородным дамам, так как мужчин в комнату роженицы не допускали. Тротула рекомендовала натирать нёбо младенца медом и промывать язык горячей водой, «чтобы он говорил правильнее», а также защищать новорожденного от яркого света и громких звуков в первые часы жизни. Вместо этого его органы чувств следует стимулировать «разными картинами, тканями различных цветов и жемчугом», а также «песнями и нежными голосами».

Уши младенца, предупреждает Тротула, «следует сразу прижать и придать им форму, делать это нужно часто», а ножки «перемотать пеленальной лентой», чтобы выпрямить их⁷. Плоть младенцев тоже считалась податливой и подверженной опасности деформации – «подвижной и мягкой», по словам Бартоломея Английского, что согласуется с «мягкостью натуры ребенка», которая может легко быть повреждена при неправильном обращении.

Пеленали ли крестьянских детей туго, точно неизвестно. Барбара Ханаволт, изучавшая документы следствий по делам о насильственной смерти в среде английских крестьян и горожан низшего класса, обнаружила много свидетельств о несчастных случаях с младенцами, но никаких упоминаний о пеленании⁸. Гиральд Уэльский отмечал, что ирландцы не практикуют это; младенцев они «оставляют на волю безжалостной природы. Их не кладут в колыбели и не пеленают; их нежным членам не помогают частым купанием и не формируют никакими полезными ухищрениями. Повитухи у них не используют горячую воду, чтобы приподнять нос, сделать более плоским лицо или удлинить ноги. Природа без чьего-либо содействия, по своему усмотрению, не прибегая к помощи какого-либо искусства, достраивает и располагает созданные ею конечности». Гиральда изумляло, что в Ирландии природа «формирует и завершает [детей], так что они набирают полную силу, имеют прекрасные прямые тела и красивые, свежие и чистые лица»⁹.

В отчетах коронеров (дознавателей, расследующих случаи скоропостижных смертей) из английских деревень упоминается, что младенцев клали в колыбели рядом с очагом. В Монтайю малышей, видимо, большую часть времени носили на руках. «В праздничный день я стояла на площади в Монтайю с маленькой дочкой на руках», – сообщила Гильметта Клерг. Другая деревенская женщина описывала свадебный пир, на котором «стояла у камина и держала на руках малютку-дочь» сестры жениха¹⁰.

Крестьянки и ремесленницы сами кормили грудью детей, если обстоятельства, как правило работа матери, не препятствовали этому. Когда Раймонда Арсен из Монтайю ушла работать в семью, жившую в городе Памье, она отдала своего внебрачного ребенка кормилице из соседней деревни¹¹. С другой стороны, у обеспеченных женщин найм кормилиц к XIII веку стал настолько распространенным явлением, что руководства для приходских священников советовали им бороться с таким обычаем как противоречащим мудрости и Писания, и медицинской науки¹². Статуи в церквах и иллюстрации в рукописях изображали Марию кормящей Иисуса, однако проповеди и поучительные примеры не оказывали влияния на знать – в богатые дома по-прежнему приводили кормилиц и нянек не только для питания младенцев, но и для ухода за подрастающими детьми. В замке Кенилворт у каждого из детей Монфоров была своя нянька¹³.

При выборе кормилицы ответственные родители искали чистоплотную, здоровую молодую женщину с хорошим характером и проверяли, ведет ли она здоровый образ жизни. Тортула из Салерно рекомендовала кормилице много отдыхать и спать, воздерживаться от пищи «соленой, острой, кислой или вяжущей [терпкой]», в особенности чеснока, а также избегать тревог. Как только младенец обретет способность есть твердую пищу, Тортула советовала давать ему кусочки цыпленка, фазана или грудки куропатки «размером и формой, как желудь. Он может держать их в руке, играть с ними и сосать их, при этом проглатывая некоторую часть»¹⁴.

Кормилица, говорил Бартоломей Английский, занимала место матери и, как мать, радовалась, когда ребенок был счастлив, и мучилась, когда он страдал. Она поднимала его, когда он падал, давала ему грудь, если он плакал, целовала, когда он болел. Она учила его говорить, повторяла слова, «чуть ли не ломая язык». Пережевывала мясо для беззубого малыша, шептала ему на ушко и пела, гладила его, пока он спал, купала и мазала его маслом¹⁵.

Невероятно привлекательную картину общения взрослого с детьми нарисовал биограф епископа Хью Линкольнского (1140–1200 гг.): с ним «дети становились друзьями… на удивление быстро и… приходили к нему охотнее, чем к своим родителям». Когда праведный епископ крестил шестимесячного младенца, тот «выражал… большое удовольствие движениями членов. Маленький рот и лицо его то и дело расслаблялись от непрерывного хихиканья… Потом он согнул и вытянул свои маленькие ручки, как будто пытался взлететь, и замотал головой туда-сюда…. Затем взял его [епископа] руку обеими своими маленькими ручонками и, напрягая все силы, поднес к своему лицу. После чего начал лизать ее, вместо того чтобы целовать…. Присутствующие с изумлением наблюдали необычное зрелище: епископ и младенец были абсолютно счастливы в обществе друг друга… Что же такое узрел младенец в епископе, отчего получил столько радости, если не присутствие в нем Бога? Что привлекло епископа к младенцу и заставило столь важного человека уделить много внимания такому маленькому существу, как не осознание величия, сокрытого в этом крошечном теле? <…> Епископ дал мальчику яблоко и еще несколько вещей, которые обычно нравятся детям, но это не позабавило малыша. Он отверг все дары и, казалось, был полностью поглощен и зачарован епископом. Презрительно оттолкнув руки державшей его кормилицы, он неотрывно глядел на епископа и хлопал в ладоши, не переставая улыбаться»¹⁶.

Отец ребенка, согласно Бартоломею, – это представитель поколения, цель которого – умножение рода через своих сыновей, а они «сохранят его через его потомков». Такой отец лишил бы себя пищи, лишь бы прокормить их. Он проявлял большой интерес к обучению своих сыновей, отдавая их на попечение воспитателей, и, дабы отбить у них охоту к дерзости, «не показался [при них] с радостным выражением на лице», хотя любил их, как самого себя. Он трудился, чтобы разбогатеть и приумножить наследство своих сыновей, и кормил их в юности, чтобы они кормили его в старости. Чем больше отец любил сына, «тем усерднее наставлял его», каковые старания не исключали применения в целях исправления розог. «Когда отец особенно любит сына, тот не выглядит любимым, потому что его еще сильнее корят и бьют, лишь бы он не стал дерзким»¹⁷.

Детоубийство, хотя и перестало быть распространенной практикой, как в Древнем мире, тем не менее сохранялось. Церковные суды, которые в Англии и большинстве других стран обладали правом выносить решения в таких случаях, предписывали разные наказания – от традиционного публичного покаяния и жизни на хлебе и воде до порки. Более суровые кары грозили родителям, которые не состояли в браке, следовательно, прелюбодействовали, тогда как женатым дозволялось очищать себя от обвинения путем компургации, то есть принесения клятвы в невиновности и поиска свидетелей, которые могли бы подтвердить честность обвиняемого.

Отношение к инфантициду средневекового права отличалось от современного в двух смыслах: детоубийство рассматривалось в нем как «нечто менее тяжкое, чем убийство», и в то же время как нечто худшее, чем нерадивость, приведшая к смерти. Таким образом, Церковь тревожила не только греховность родителей, она заботилась и о благополучии ребенка. Родители должны не просто иметь добрые намерения, но и проявлять заботу. Барбара Ханаволт в изученных ею протоколах коронеров среди четырех тысяч убийств обнаружила всего два случая предположительно намеренного убиения младенцев. В одном случае двух женщин обвиняли в том, что они утопили трехдневного ребенка в реке по просьбе его матери, ее сына и дочери; все фигуранты были оправданы. В другом случае в реке нашли утопленную новорожденную девочку с неразмотанной пуповиной; кто ее отец и мать, установить не удалось. Гипотезу, что детоубийство иногда скрывали под видом несчастных случаев, не подтверждает классическая модель предвзятого отношения к младенцам женского пола: в 63 процентах зарегистрированных непреднамеренных убийств погибали младенцы мужского пола¹⁸.

Недосмотр со стороны занятых родителей и вправду иногда становился фатальным. В отчете коронера зафиксирован случай, когда отец находился в поле, мать ушла к колодцу, а в доме вспыхнула солома, которой был застлан пол, и в результате сгорел лежавший в колыбели ребенок. Причиной такой трагедии могла стать копошившаяся рядом с огнем курица, которая подобрала горящий прутик или подхватила искру перьями. Другие домашние животные тоже представляли опасность. Даже в Лондоне как-то раз свинья забрела в одну семейную лавку и загрызла насмерть месячного младенца.

Детям, покинувшим колыбель, грозили другие опасности: колодцы, пруды, канавы; кипящие горшки и котлы; ножи, косы, вилы. Несчастные случаи происходили, когда родители оставляли детей одних, уходя на работу; когда за ними присматривал кто-то из старших братьев или сестер; когда родители находились в доме, но были чем-то заняты. Зарегистрирован случай, когда отец и мать выпивали в таверне, а в это время в дом проник грабитель и убил двух их маленьких дочерей. Отчеты о расследованиях отражают укоризненное отношение присяжных к родительскому или братско-сестринскому небрежению. Ребенок был оставлен «один, никто за ним не присматривал» или «остался без наздора». Один пятилетний мальчик был описан как «никудышный опекун» младшего брата¹⁹.

Исследования Барбары Ханаволт также вскрыли случаи, когда родители жертвовали жизнью ради своих детей. Однажды ночью в августе 1298 года в Оксфорде от упавшей свечи загорелась солома на полу в одной лавке. Муж и жена выскочили на улицу, но, вспомнив о своем младенце-сыне, женщина «забежала обратно в лавку, чтобы отыскать его, но, как только вступила туда, ее охватило пламя, и она задохнулась». В другом случае был убит отец, защищавший свою дочь от насильника²⁰.

В связи со скудостью таких источников, как мемуары, частная переписка, биографии, которые позволяют судить об отношениях членов семьи друг к другу, воссоздать хотя бы в самых общих чертах, какие чувства родители испытывали к детям, непросто. Однако протоколы инквизиции из Монтайю дают много примеров родительской привязанности к своим чадам. Одна женщина из Шатовердена оставила семью ради того, чтобы присоединиться к катарам, но не нашла в себе сил сказать прощальные слова младенцу в колыбели. «Увидев малыша, она поцеловала его; ребенок засмеялся. Женщина начала выходить из комнаты, где он лежал, но вернулась. Ребенок снова захохотал, и так повторилось несколько раз, так что она никак не могла оторваться от малыша. Поняв это, женщина сказала горничной: „Унеси его из дома“. Только непоколебимые религиозные убеждения, за которые она в конце концов сгорела на костре, заставили эту женщину разлучиться с ребенком»²¹.

Потеря ребенка была связана не только с эмоциональными переживаниями, но и с ними тоже. Хороший пример отцовских чувств дает реакция Гийома Бене, крестьянина из Монтайю, который сказал утешавшему его другу: «Со смертью моего сына Раймонда я потерял все, что имел. Не осталось никого, кто будет работать на меня». И Гийом в слезах успокаивал себя мыслью, что его сын перед смертью получил consolamentum и, может быть, находится «в лучшем месте, чем я сейчас»²².

Религия катаров утешала скорбящих родителей учением о том, что душа может возродиться в ребенке, вероятно, даже в их собственном, который появится на свет позже. Пьер Остатц, управляющий Орнолака, успокаивал одну женщину, потерявшую четверых сыновей, говоря, что они к ней вернутся, «потому что ты еще молода. Ты снова забеременеешь. Душа одного из твоих умерших детей войдет в новый плод». Другая женщина начала «плакать и причитать, обнаружив рядом с собою на постели мертвым своего маленького сына. Пьер сказал ей: «Не плачь. Господь отдаст душу твоего мертвого сына следующему ребенку, которого ты зачнешь, мальчику или девочке. Или же его душа обретет хороший дом где-нибудь еще»²³.

Супруги-катары Раймонд и Сибилла Пьер из деревни Аркес, малолетняя дочь которых, Жакотта, тяжело заболела, решили, что она должна получить consolamentum, а это таинство обычно совершали над людьми, достигшими сознательного возраста. По завершении обряда довольный отец сказал: «Если Жакотта умрет, она станет ангелом Божьим». Но мать отнеслась к этому иначе. Совершенный велел ей не давать ребенку молока и мяса, избранным катарам запрещалось употреблять их. Но Сибилла «больше не могла этого выносить. Я не могла допустить, чтобы дочь умерла у меня на глазах. Поэтому я приложила ее к груди». Раймонд некоторое время злился на нее, «перестал любить ребенка и надолго отдалился от меня, пока позже не признал, что был не прав». Признание Раймонда совпало с отречением всех жителей Аркеса от ереси. Ребенок прожил год и умер²⁴.

Дети в Средние века не проходили такую длительную стадию формализованного взросления, какую обеспечивает современная система образования, и обычно с момента полового созревания к ним относились как к несущим за себя полную ответственность взрослым, о чем свидетельствует то, в каком раннем возрасте мальчики и девочки по закону считались дееспособными для принесения брачных обетов, а организовать их помолвку можно было и того раньше. Подобное соглашение часто скреплялось переселением нареченной невесты или иногда жениха в дом к своим будущим родственникам по браку. Изабелла Ангулемская была помолвлена с Гуго IX де Лузиньяном и воспитывалась в замке Лузиньянов к юго-западу от Пуатье. Но когда ей исполнилось двенадцать лет, король Иоанн Английский подговорил ее отца тайно вернуть дочь в Ангулем, чтобы выдать замуж за него, и увез ее в Англию. У Иоанна и Изабеллы родилась дочь, нареченная Иоанной, которая в десять лет была обручена с маленьким сыном бывшего жениха Изабеллы. Оказавшись на другой стороне Ла-Манша, Иоанна, в свою очередь, поселилась в Лузиньяне. Однако несколько лет спустя, по смерти короля Иоанна, Изабелле пришла в голову мысль самой выйти замуж за младшего Гуго де Лузиньяна. Дочь Иоанна была обещана королю Шотландии, и после длительной задержки, вызванной спором по поводу приданого матери и дочери, обе вышли замуж, Иоанна шестнадцати лет от роду²⁵.

Детские браки были уделом аристократии, крестьяне в них не нуждались. Как не наделяли они детей и взрослыми ролями. Барбара Ханаволт отмечает, что в возрасте от четырех до восьми лет крестьянские дети в основном были заняты играми, и обычно только после восьми у них появлялись обязанности, в основном домашние: мальчики охраняли овец и гусей, пасли или поили быков и лошадей, собирали колосья после жатвы; девочки собирали дикие плоды, носили воду, помогали стряпать. С наступлением отрочества мальчики начинали вместе с отцами работать в поле²⁶.

Во всех классах – у аристократов, ремесленников, крестьян – некоторые юноши покидали дом, чтобы получать образование, овладевать ремеслом, или шли в услужение. Сыновей и дочерей аристократов отправляли в другие аристократические семьи, часто к родственникам, сыновей там готовили в рыцари, дочерей знакомили с правилами поведения в обществе и прививали им хорошие манеры. Биограф Уильяма Маршала сообщает, что, когда тот в двенадцать лет покидал Нормандию, чтобы стать оруженосцем, он плакал при расставании с матерью, братьями и сестрами, как юноша, отправляющийся на учебу в закрытую школу²⁷.

Городского мальчика могли отправить учеником в дом к мастеру-ремесленнику, родители платили за его содержание и обучение. Большинство гильдий не допускали, чтобы мальчики становились подмастерьями у своих отцов, поэтому ученичество, как правило, означало уход из дома в довольно раннем возрасте. Даже мальчиков из среднего класса, которые посещали школу, обычно отдавали в ученики, когда они овладевали навыком письма. Образование было роскошью, тогда как навыки в торговых делах или владение ремеслом обеспечивали средства к существованию. В 1248 году один поверенный из Марселя отдал своего сына Уильяма на два года в ученики к меняле за существенную плату деньгами и зерном на «хлеб, вино, мясо» и прочие необходимые вещи для него и еще обещал возместить хозяину причиненный парнем урон, если таковой будет нанесен²⁸. Отношение мастера к ученику, по словам Сильвии Трапп, было «полу-отеческим», с упором на внушение уважения к его авторитету. Мастера подвергали подмастерьев телесным наказаниям, причем это было оговорено в соглашении, «будто это являлось скорее обязанностью, чем правом». Подмастерью следовало научиться обуздывать свой нрав и следить за своим поведением в присутствии старших. Однако если он считал, что с ним плохо обращаются, то мог подать жалобу в гильдию своего мастера²⁹.

Незаконнорожденным детям часто уделяли такое же внимание, как и остальным, их также отдавали в ученики, иногда они даже наследовали собственность. В XIV веке кожевник из Гента Гизельбрехт де Куэтт имел многолетнюю внебрачную связь с женщиной, которая подарила ему шестерых детей. Жена не родила ни одного. На смертном одре Гизельбрехт оставил значительные доли имущества всем шестерым и отправил старшего сына в ученики к кожевнику, чтобы тот получил профессию своего отца. Гильдия кожевников была одной из тех, где побочных детей не ущемляли в правах³⁰.

Крестьяне, мужчины и женщины, иногда покидали дом, чтобы стать слугами. Крестьянин мог, по сути, продать свою дочь хозяину, который выплачивал ему небольшую сумму, кормил, одевал и давал кров девочке, а небольшие деньги, положенные ей в качестве жалованья, накапливались для приданого. Когда девушка достигала брачного возраста, хозяин подыскивал ей пару или она возвращалась домой, чтобы выйти замуж. Мальчики тоже иногда уходили работать на хозяина поместья или в другие крестьянские семьи. Однако на основании протоколов коронеров, разбиравших несчастные случаи со смертельным исходом, Барбара Ханаволт пришла к выводу, что период услужения для молодых людей «все-таки не был прочно установленной практикой»³¹.

В школах XIII века латинскую книжную науку преподавали только тем, кто готовился к церковной стезе. Мальчик из дворян или из крестьян мог посещать школу при кафедральном соборе, к примеру, такую, как в Шартре, учебная программа которой была описана Иоанном Солсберийским, секретарем Томаса Беккета. Разработанная в начале XII века знаменитым канцлером Бернаром Шартрским, она включала латинскую грамматику, классическую литературу и философию. Учителя посвящали утро чтению и толкованию латинских авторов, середину дня – грамматике, а вечер – философским дискуссиям, которые завершались молитвой. Каждый день ученики обязательно повторяли на занятиях часть того, что выучили накануне, поэтому «каждый следующий день становился учеником предыдущего». Затем они писали сочинения, подражая авторам, которых изучали. Чтобы прочитанное закрепилось, «а не вылетело [из головы], как пришпоренное», каждый ученик должен был ежедневно заучивать стихотворение или историю и декламировать их. Если они плохо справлялись, их били³².

Послушников обучали в монастырских школах. Хотя дисциплина была строгой, в этих учебных заведениях с момента их появления практиковались педагогические методы, значительно отличавшиеся в лучшую сторону от принятых у римлян и варваров. Согласно мнению французского медиевиста Пьера Рише, учитель в монастырской школе был обязан проявлять умеренность и сдержанность в обращении с детьми, послушания же добиваться добрым примером, а не повышением голоса. Бенедиктинец VIII века Павел Дьякон писал, что телесные наказания приносят больше вреда, чем пользы, и советовал карать самих грубых учителей. Дети должны быть удобно одеты, хорошо накормлены и обеспечены теплым жильем зимой. Каждый день им нужно выделять час свободного времени для игр и даже, в награду за хорошее поведение, давать сласти за обедом³³.

В монастырских школах знали, что детям свойственны как физические, так и духовные слабости. В составленном Ланфранком, архиепископом Вильгельма Завоевателя, правиле для кафедрального монастыря в Кентербери каждое установление для взрослых дополнено его детской модификацией. Взрослым полагалось есть только после вечерни, но голодным детям позволяли принимать пищу раньше. Лишение еды и питья не должно было назначаться в качестве покаяния. Однако дети находились под постоянным строгим надзором со стороны наставников, и, разумеется, их били³⁴.

Святой Ансельм, который вслед за Ланфранком стал аббатом монастыря Бек в Нормандии, удивлял своих современников тем, что не одобрял телесные наказания. Биограф святого сообщал, что другой аббат жаловался Ансельму, мол, монастырские мальчики неисправимы и день ото дня становятся все несноснее, хотя «„днем и ночью мы непрестанно их бьем, а они по-прежнему делаются самих себя хуже“. На это Ансельм с изумлением молвил: „Непрестанно их бьете? Каковы же они становятся с возрастом? “ – „Тупы и звероподобны“, – был ответ. Ансельм продолжал: „Что же побуждает вас устроять воспитание ваше так, что из человеков творите вы зверей?“ – „А что, – вопросил аббат, – можем мы сделать? Всеми способами утесняем мы их, дабы они исправились; они же нисколько не исправляются“. – „Утесняете? Скажи мне Бога ради, авва: если насадишь ты в саду твоем древо и тотчас отовсюду сдавишь его оградой, так что оно ни в одну сторону не сможет протянуть ветвей, а по прошествии нескольких лет уберешь ограду, какое вырастет дерево?“ – „Совершенно негодное, с ветвями искривленными и спутанными“. – „А кто будет в этом повинен, если не ты же сам, столь неистово его сдавивший? Воистину, так поступаете вы с вашими школярами! Они насаждены в саду церкви, да возрастут и принесут плод свой Богу; вы же отовсюду стесняете их угрозами, застращиваниями и ударами, ни в чем не давая воли. От такого неразумного стеснения в них умножаются, прививаются, разрастаются помыслы порочные и, наподобие плевелов, спутанные, овладевая ими настолько, что они в закоснелости духа гнушаются всем могущим послужить к их исправлению. По этой причине они, не видя от вас к себе ни любви, ни милосердия, ни благорасположения или кротости, не хотят верить, что и в будущем получат от вас что-либо доброе, но во всех действиях ваших усматривают одну злобу и недоброжелательство к себе. Происходит вещь весьма прискорбная: чем более возрастают их тела, тем более растет в них ненависть и склонность подозревать дурное, в каждый миг устремляя их к порокам“. Поскольку ничто не преподается им в истинной любви и они ничего не могут встречать иначе, как глядя исподлобья и искоса».

Почему, спрашивает Ансельм, аббат так горячо настроен против мальчиков? Разве они не так же, как он, состоят из плоти и крови? И разве хотел бы он, чтобы с ним обходились так, как с ними, и он сам стал таким, как они? Ансельм сравнил роль учителя с ролью ремесленника, который придает листам из драгоценного металла форму мягкими, умелыми движениями, а не ударами. Так и аббат должен поощрять мальчиков, проявлять отеческое сочувствие и мягкость.

Аббат возразил: «Мы хотим строгостью приготовить их к приятию тяжкого и мужеского бремени». Ансельм объяснил, что «и хлеб, и всякая основательная пища» хороши для тех, кто достаточно подрос, чтобы есть их, но если вы будете давать такое питание младенцу и лишите его молока, то «он скорее давится им, нежели насыщается». Хрупкой душе нужно молоко: «чтобы другие выказывали ей кротость, благожелательность, снисхождение, приветливое обращение, готовность с любовию помочь»³⁵.

Другой церковник конца XI века, похоже, смешал терпимость Ансельма к детям с интересами самой Церкви. Четверым мальчикам благородного происхождения, которые воспитывались в аббатстве Рэмси, было позволено в определенное время играть за пределами монастыря, «дабы они не утомились строгостью правил без перерывов на развлечения». Однажды во время такого перерыва они попытались ударить в колокол на звоннице и сломали его ободок. Рассерженные монахи требовали, чтобы аббат наказал шалунов, но тот отказался: урон был нанесен случайно, а не по злому умыслу. И мудро добавил: так как мальчики были благородного происхождения, они, вероятно, отплатят аббатству сторицей, когда «достигнут возраста зрелости»³⁶.

До позднего Средневековья в житиях святых встречалось крайне мало упоминаний о детстве. Одно из таких содержится в биографии святого Петра Дамиани (1007–1072 гг.), составленной его учеником Иоанном из Лоди. Петр родился в Равенне у матери, которая «была изнурена деторождением». Семья его была такой многочисленной и такой бедной, что старший брат с горечью упрекал мать за то, что та добавила в набитый людьми дом, где и наследовать-то почти нечего, еще одного наследника. Несчастная женщина, заявив, что она совершенно сломлена и ей ни к чему жить, «полностью отвергла младенца», отказавшись кормить его грудью, брать на руки и прикасаться к нему. Ребенок, брошенный «прежде, чем научился жить», так ослаб, что едва мог плакать; «только едва слышный лепет вырвался из его чуть вздымающейся маленькой груди». В этот момент вмешалась женщина, бывшая служанкой в доме семьи Петра, она укорила мать младенца за то, что у нее нет материнских чувств, хотя бы таких, как у львицы или тигрицы к своим детенышам. Как может женщина-христианка отвергать ребенка, созданного по образу Божию и выросшего у нее в утробе? Сняв с младенца пеленки, женщина обогрела малыша у огня и умастила его тело, так что «нежные маленькие ручки и ножки, обернутые примочками с растопленным жиром, [начали] розоветь, по мере того как в них возвращалась жизненная сила, и младенческая красота вновь расцвела в нем». Материнские чувства вернулись, и мать Петра взяла младенца на руки, чтобы покормить его.

Через несколько лет родители Петра умерли, и мальчика взял на попечение тот самый старший брат, который отчитывал мать после его рождения. Оба они, брат и жена его, исполнявшая роль мачехи, обращались с приемышем плохо, кормили помоями, годными разве что для свиней, одевали в отрепья, пинали и били, и наконец выгнали из дома, чтобы он стал свинопасом. Однако затем другой брат, более добрый, забрал его к себе и окружил любовью, которая, «казалось, превосходила отцовскую привязанность». Этот брат, ставший архиепископом Равенны, вырастил Петра и подготовил к жизни, сперва как учитель, затем как прелат и глава реформаторского движения в Церкви в XI веке³⁷.

Второе описание детства в Средние века, одна из немногих дошедших до нас личных зарисовок – это автобиография Гвиберта Ножанского, написанная около 1115 года³⁸. Его отец, рыцарь, происходил из семьи кастеляна Клермона, и Гвиберт был младшим среди нескольких детей. Брак его родителей был совершен по сговору, когда они оба были еще очень юны, она «едва достигла брачного возраста», он «совсем еще юноша»³⁹. Хотя мать, похоже, была фригидна, Гвиберт считает, что она любила мужа, и после его смерти «имя супруга не сходило с ее уст, так что складывалось впечатление, будто она ни о чем другом не думает»⁴⁰.

Мать Гвиберта едва не умерла, производя его на свет, роды продолжались «почти всю Страстную пятницу» и часть Святой субботы, отец и другие родственники принесли обет на алтаре церкви Девы Марии в Клермоне, что, «если родится мальчик, жизнь его будет посвящена религии, служению Господу и Богоматери, а если появится младенец слабого пола, девочка будет предназначена для соответствующего занятия». Ребенок тут же появился на свет, «и в тот момент все радовались за разрешившуюся от бремени мать, потому что младенец был совсем жалким»⁴¹.

Меньше чем через год скончался отец Гвиберта. Мать больше не вышла замуж, но заполнила собой детство Гвиберта. Он считал ее совершенным воплощением женственности, человеком, с которым ему никогда не сравняться: она была красива, чиста, горда, сильна, умна, добродетельна. Она была «единственным владением… которое имелось у меня на всем свете», единственным человеческим существом за всю жизнь, с кем у меня были близкие отношения⁴². Болезненный ребенок, «слабое маленькое создание, почти выкидыш», первые шесть лет жизни Гвиберт полностью владел вниманием матери. Она обеспечивала его кормилицами и покрывала «прекрасной одеждой мое маленькое тело, так что я казался ровней сыновьям королей и графов, так мне потакали»⁴³. В шесть лет, когда Гвиберт выучил «очертания букв, но еще с трудом складывал их в слоги», мать наняла для него учителя, поставив условие, чтобы тот оставил всех прочих своих учеников и занимался только с ее сыном. Классом стала «столовая в нашем доме». Отношения между Гвибертом и учителем были двоякими. С одной стороны, этот человек «любил меня так же, как самого себя», и посвящал свое время ребенку с «бдительной заботой», а мальчик считал, что платит ему тем же; с другой – Гвиберт понимал, что этот наставник несведущ, он осыпал его «градом ударов и резких слов, силясь научить тому, чего сам не знал». В то время как другие дети «гуляли повсюду по своему желанию, и никто не следил за ними, когда они предавались склонностям, естественным для их возраста», Гвиберту было позволено лишь наблюдать за тем, как они резвятся⁴⁴.

Однажды вечером Гвиберт пошел повидаться с матерью «после более жестокого избиения, чем я заслужил». Она спросила, секли ли его в тот день? Ребенок, не желавший прослыть ябедником, отрицал это. «Тогда против моей воли она сняла с меня нижнее белье… и увидела, что мои маленькие руки почернели, а кожа на спине вспухла там, где ее рассекли розги». Мать Гвиберта, «опечаленная до глубины сердца… огорченная, взволнованная и плачущая от горя», сказала, что он не станет священником и «не будет больше так сильно страдать ради получения образования». Однако мальчик упрямо заявил, что, даже если умрет на месте, он не бросит учебу⁴⁵.

Когда Гвиберту было двенадцать лет, его мать внезапно решила уйти от мира и стать своего рода отшельницей, для чего удалилась в дом рядом с монастырем Сен-Жерме. Одновременно с этим наставник Гвиберта стал монахом в той же обители. Гвиберта оставили у родственников в замке Клермон. Разлука оказалась мучительной и для матери, и для сына. «Она понимала, что я теперь все равно что сирота, которому совсем не на кого положиться, потому как, сколь ни были богаты мои родственники, близкие и дальние, никто не мог дать мне любовь и заботу, какие необходимы ребенку в том возрасте… Я часто страдал от утраты того бережного внимания к беспомощности юных лет, которое может обеспечить только женщина». Он изображал свою мать, которая на пути в Сен-Жерме переступает «порог, где оставался я», как испытывающую «невыносимые муки израненного сердца… [так как] она ясно понимала, что поступает жестоко и наперекор материнской природе»⁴⁶.

Гвиберт прошел период бунтарства, когда предавался «распутным занятиям» и подражал своим молодым кузенам, будущим рыцарям, в их «юношеском буйстве». Наконец вмешалась мать и попросила аббата, чтобы ее сыну позволили обучаться в монастыре. Оказавшись среди братии, Гвиберт изменился и решил стать монахом. Он провел в Сен-Жерме двадцать лет и оставил его лишь для того, чтобы занять пост аббата Ножана⁴⁷.

Воспоминания Гвиберта рисуют во многом неоднозначную картину детства сына аристократов XII века, предназначенного к служению Церкви, однако она лишь частично относится к средневековому детству в целом. Недавнее исследование ранних лет жизни святых XIII века вскрыло имевшиеся в них общие черты, некоторые напоминают опыт Гвиберта: все эти люди принадлежали к земельной аристократии или городскому патрициату; у многих было «обедненное эмоциями детство» в связи со смертью родителей, отсутствием отцов, ушедших на войну или в Крестовый поход, отправкой на попечение родственников или в монастыри, либо по причине многочисленности семьи, отчего ими пренебрегали. В связи с тем, что многих из них воспитывали матери или няньки, отцов им заменяла Церковь⁴⁸.

Общей для обучения средневекового духовенства и дворян, равно как и подмастерьев, целью было внушение необходимости самоконтроля и уважения к авторитету старших и вышестоящих. В период послушничества в Сен-Жерме Гвиберт обращал к своей пользе советы и наставления святого Ансельма, который несколько раз посещал монастырь, где тот подвизался, и «предлагал научить меня, как распоряжаться своим внутренним „я“, как руководствоваться законами разума при управлении телом». Развивая собственную педагогическую теорию, Гвиберт рекомендовал учителям давать ученикам время для отдыха и смягчать свои наставления, разнообразя их. Самоконтроль – важное качество, и ему должно учить. Но от детей нельзя ожидать, что они будут вести себя «как старые люди, которые абсолютно серьезны»⁴⁹.

Экономический подъем высокого Средневековья привел к повышению жизненных стандартов у большей части населения Европы, которое к тому же сильно выиграло от улучшения общественного порядка. В этой новой обстановке аристократические семьи претерпели существенное изменение, они больше не зависели от милости королей и приобрели черты наследственного титулованного дворянства: родовое поместье и семейное имя, передаваемые по мужской линии по правилу примогенитуры и увековеченные в зафиксированной письменно родословной. Младшие сыновья были ущемлены в правах, то же, но в меньшей степени, относилось к женам и дочерям.

Обычаи наследования у крестьян развивались в разных направлениях, но к 1300 году крестьянские семьи тоже получили фамилии, а некоторые обзавелись земельными владениями, обеспечивавшими достаток. Многие крестьяне были свободными людьми, а те, кто оставался вилланами, фактически стали владельцами участков земли. Среди преимуществ более высокого стандарта жизни упомянем также распространение контрактов на содержание в старости.

Взгляды Грациана и Петра Ломбардского возымели преобладающее влияние в церковных судах периода высокого Средневековья. Согласие обеих сторон стало общепризнанным основанием для брака, хотя родительское одобрение не утратило своего значения, поскольку новая семья нуждалась в экономической поддержке старшего поколения: поместье для пары из благородного сословия, кусок земли и одно-два домашних животных для крестьян. Четвертый Латеранский собор сдал позиции в вопросе о кровосмешении, что устранило причину разногласий между Церковью и мирянами, а также один из поводов для развода. Церковные суды теперь обладали полномочиями решать брачные споры. Естественным образом приходские священники стали играть более важную роль в церемонии бракосочетания: они объявляли о свадьбах, участвовали в ритуале, выносили решения в случае выявления каких-либо препятствий к супружеству. Священник принимал на себя «важную вспомогательную роль…. Не представляя ни семью, ни феодала, [он] выступал от лица более широкой религиозной общины, которая собиралась, чтобы утвердить условия, при которых мог состояться законный брак»⁵⁰.

Среди крестьян, как и у знати, достижению цели, ради которой устанавливалось правило примогенитуры, – обеспечению передачи наследства по мужской линии, препятствовала высокая смертность, в результате поместья причудливым образом переходили из рук в руки благодаря бракам дочерей или повторным замужествам вдов.

Условия существования детей, отдельные детали жизни которых мы наконец начинаем различать, в эпоху расцвета Средневековья представляются весьма суровыми, они определялись высокой смертностью во всех возрастных категориях, строгой дисциплиной и ранним началом работы. Однако нельзя сказать, что младшее поколение было лишено родительской любви и заботы, а «концепции детства» не существовало.

Письмо сера[25] Лапо Маццеи своему другу Франческо Датини из Прато – одно из бесчисленных скорбных свидетельств общеевропейской трагедии, которую принесла с собой «черная смерть», появившаяся в Италии в 1347–1348 годах. В Прато после первой и нескольких последующих волн эпидемии количество очагов (домохозяйств) сократилось с 4000 в 1310 году до 950 в 1427-м. В контадо (сельской местности) вокруг Прато темпы сокращения населения были ниже: из 1630 очагов в 1300 году в 1420-х осталось 943². Вспышка 1363–1364 годов, получившая название «детская чума», полностью уничтожила всего несколько домохозяйств, но унесла великое множество младенцев и маленьких детей. Еще одна, возникшая на рубеже столетий, имела схожие последствия, так что к 1420-м годам население Прато состояло в основном из взрослых³.

На протяжении 1347 и 1348 годов «черная смерть» расползалась по Европе и к 1349 году достигла Британии. В английской сельской местности зафиксированный уровень смертности достигал 65 процентов. Документы из типичной деревни в Лестершире, Кибворт-Харкорт, свидетельствуют о сокращении числа членов домохозяйств с пяти человек в среднем до показателя – меньше четырех⁴. Многие семьи исчезли. В некоторых случаях обезлюдели целые деревни.

От Сицилии до Ирландии в городах и на хуторах люди становились свидетелями повторения сцен, изображенных в «Декамероне» Боккаччо (День первый, Флоренция): «…либо сами, либо руками носильщиков, если только их можно было достать, выносили мертвые тела из домов и клали у порога, где их, выставленных во множестве, мог видеть, особливо утром, любой прохожий, затем посылали за носилками, а если таковых не оказывалось, то клали трупы на доски. Бывало, на одних носилках несли два, а то и три тела, и весьма нередко можно было видеть на одних носилках жену и мужа, двух, а то и трех братьев, отца и сына – и так далее»⁵. Один выживший человек из Сиены писал: «Отец оставлял ребенка, жена – мужа, один брат другого; потому как болезнь, казалось, поражала через дыхание и зрение… Были вырыты огромные ямы и завалены горами трупов… И я, Агноло ди Тура, собственными руками схоронил пятерых своих детей, и многие другие делали то же»⁶.

Торговец из Прато Франческо Датини[26] потерял отца, мать и одного из двоих братьев во время первой вспышки чумы в 1348 году; жестокое возвращение эпидемии в 1399-м, унесшее жизни детей сера Лапо Маццеи, лишало Франческо одного друга и делового партнера за другим: ушли из жизни его партнер из банка Болоньи, двое – из Прато, нотариус, партнеры в Пизе и глава отделения его фирмы в Генуе⁷. Петрарка, находившийся в Парме, писал своему другу «Сократу» в Авиньон:

В течение столетий «черная смерть» оставалась самым ярким историческим примером постигшего людей бедствия, метафорой катастрофы и первостатейной медицинской загадкой. Как могла болезнь, вспыхнувшая в одном месте, распространиться настолько быстро и охватить такие огромные пространства? И почему она возвращалась так нерегулярно? («Только покажется, что все закончилось, – писал отчаявшийся Петрарка, – она возвращается и снова атакует тех, кто недолго радовался»⁹.) Современная наука, по сей день озадаченная многими аспектами чумы, сделала два существенных добавления к общей картине. Первое – это пересмотр оценки демографического воздействия эпидемии благодаря открытию того факта, что к моменту, когда разразилась чума, рост численности населения, наблюдавшийся в XII и XIII веках, во многих местах уже затормозился или даже прекратился, так что количество людей стало сокращаться. Перенаселение и неблагоприятные экономические факторы создали негативную демографическую тенденцию, к которой добавилось тяжелое воздействие чумы.

Вторым открытием стало то, что, несмотря на демографический и экономический факторы, которые оказывали влияние на общую ситуацию в регионе, шоковое воздействие эпидемии не привело к полной остановке жизни. Скорее, механизмы брака и деторождения быстро адаптировались к катастрофе. Способность семьи как института к восстановлению не уменьшала трагедию, но тем не менее играла заметную роль в сокращении долговременных последствий.

Исследование Дэвидом Херлихи флорентийской сельской общины Импрунета, а также изучение нескольких деревень в Мидлендсе английскими учеными наглядно показали, как шел процесс восстановления после первой вспышки эпидемии и последующих, часто локальных, ее повторений. Херлихи удалось описать историю развития Импрунеты до и после «черной смерти», в результате снижение численности населения уже в предшествовавший эпидемии период подтвердилось¹⁰. Область Тоскана, частью которой являлась Импрунета, была одним из наиболее развитых аграрных европейских регионов. Пятая часть земель здесь принадлежала Церкви, и на этих угодьях преобладала трехпольная система. Налоговые документы показывают, что урожайность зерновой пшеницы составляла шесть к одному, что вполне приемлемо для Средневековья и гораздо более позднего времени. Однако нотариальные записи свидетельствуют о том, что до «черной смерти» многие мелкие земледельцы Импрунеты были вынуждены запродавать свою пшеницу, масло и вино до сбора урожая, авансом, даже на годы вперед, и в цену покупатели закладывали немалые ростовщические проценты¹¹.

Занятое земледелием население в Импрунете делилось на три группы: арендаторы, которые возделывали участки, принадлежавшие Церкви или отсутствовавшим флорентийским землевладельцам; основная часть, чуть больше половины, мелкие независимые крестьяне; и занимавшие нижнюю, пятую часть в ведомостях налоговых поступлений меццадри, или издольщики¹². Парадоксально, но последние зачастую были лучше обеспечены, чем независимые крестьяне, – ситуация, прочно связанная с сокращением численности населения на севере Италии в XIV веке. Землевладельцы снабжали меццадри землей, семенами, инструментами и животными, издольщики не вносили арендную плату и никаких дополнительных сборов, в налоговых списках они занимали самые нижние позиции¹³. Если урожай был хороший, меццадри оказывались в выгодном положении, которое, как считалось, улучшали за счет землевладельцев. «Никогда они не бывали в проигрыше, – писал один флорентиец. – Если урожай обилен, они оставляют себе лучшие две трети» (вместо ровно половины)¹⁴. Тогда как независимые крестьяне должны были выплачивать высокую ренту и проценты, в результате к 1329 году, по словам сборщиков податей, они «пошли бы нищими по миру», если бы им не облегчили жизнь снижением платы. Десять лет спустя сборщики налогов сообщили о невозможности распределить 200 000 лир сборов, за что проголосовала синьория (городской совет) Флоренции, среди земледельцев Импрунеты, так как бедные семьи «продали свои товары и имущество жителям Флоренции и даже священнослужителям и всё еще обременены различными непомерными долгами»¹⁵. То, что ситуация в Импрунете не была уникальной, показывает исследование соседней с Флоренцией области Пассиньяно¹⁶.

Следующий, 1340 год принес в Импрунету голод и небольшую эпидемию. Население если пока еще и не сокращалось численно, то уже не увеличивалось. Многие независимые крестьяне, вынужденные растить пшеницу на крошечных, разбросанных по склонам гор участках, платить высокую ренту, проценты и налоги, уже начали бросать свои хозяйства. Когда в 1348 году эту местность охватила чума, последствия ее здесь были не намного тяжелее, чем результаты голода и эпидемии 1340 года; все это вместе и вдобавок выбывание людей из общины по экономическим причинам привело к сокращению числа домохозяйств в Импрунете со 123 в 1330 году до 101 в 1356-м. Упадок продолжался в периоды следующих волн эпидемии чумы, к тому же происходили различные катастрофы местного уровня, не ослабевало и финансовое давление – рента, проценты, налоги. К 1401 году в Импрунете осталось всего 74 домохозяйства. И в этой точке ситуация стабилизировалась. Catasto (налоговый реестр) за 1427 год показывает, что в общине осталось 72 домохозяйства общей численностью 432 человека, многие города пришли в упадок, а крестьянские хозяйства были заброшены, так что невозможно было найти никого из арендаторов. Заметные перемены произошли в системе землепользования: независимых крестьян стало намного меньше, а число меццадри, обрабатывавших поля богатых городских семей за долю урожая, значительно увеличилось¹⁷. Меццадрия, или ферма издольщика, стала основой сельского хозяйства. В то же время произошел рациональный сдвиг в выборе выращиваемых культур, доля пшеницы сократилась, а оливок и винограда – возросла¹⁸.

Таким образом, чума, наложившаяся на экономический и демографический кризисы, в конце концов оказала положительное воздействие на экономику Импрунеты и, вероятно, всего севера Италии.

Картина восстановления после чумы в Англии, составленная благодаря недавним исследованиям, тоже демонстрирует неоднозначные результаты¹⁹. Хейлсоуэн, поместье в Мидлендсе, включавшее в себя городок с рынком, двенадцать хуторов и усадьбу землевладельца, как и Импрунета, до прихода «черной смерти» пережило голодные годы. В неурожайном 1317-м умерли 22 крестьянина. Чума впервые появилась в мае 1349-го, когда в документах поместья фиксируются смерти 21 мужчины, за которых были выплачены heriots – подати, причитающиеся феодалу в случае ухода из жизни арендатора. Можно предположить, что умерло примерно столько же женщин и, вероятно, большее количество детей. В июне число скончавшихся мужчин возросло до 25, в июле сократилось до 22 и в августе упало до трех. В итоге из 203 арендаторов-мужчин, имена которых прежде упоминались в протоколах судов, умерли 88²⁰.

Голод наиболее сильно затронул беднейшие семьи, а чума в равной мере опустошила дома как богатых, так и бедных, крестьян-голодранцев и зажиточных землевладельцев. Косвенные свидетельства указывают на еще одно отличие – более высокий уровень смертности среди детей, чем среди взрослых. Почти в каждой семье были жертвы, одна или несколько, некоторые семьи исчезли совсем. Известно, что Томас Гиддели и его жена скончались; о гибели их детей свидетельствует передача имущества Томаса его брату Джону. Смерти Филиппа атте Лове, двух его сыновей и дочери зафиксированы в документах вместе со сведениями о передаче участка покойного новому арендатору. Один юноша, лет восемнадцати, Томас Ричард, потерял отца и вместе с отцовским наделом попал под опеку другого жителя деревни, Филиппа Томпкинса, который женил его на своей несовершеннолетней дочери Джулиане. Вскоре после этого сам Томас умер от чумы, оставив годовалого сына Томаса II. Затем скончались тесть и шурин Томаса, а владения и выживший несовершеннолетний сын Филиппа Томпкинса были переданы мужу другой его дочери, который, вероятно, предоставил кров Джулиане и Томасу II²¹.

Тем не менее уже следующим за катастрофой летом 1349 года жизнь в Хейлсоуэне почти сверхъестественным образом вернулась к норме. Никаких социальных потрясений не возникло. Цви Рази в своем исследовании, посвященном Хейлсоуэну говорит: «Протоколы сессии суда, устроенной между августом 1349 года и октябрем 1350-го, показывают, что жители деревни проводили жатву и пасли своих животных. Они женились и рожали детей в браке и вне брака. Варили эль, превышая дозволенную меру, нарушали права землевладельца и соседей, ругались и проливали кровь, одалживали деньги и ручались один за другого, выбирали присяжных и других деревенских должностных лиц»²².

Наибольшую ценность исследованию Рази придает раскрытие механики восстановления нормальной жизни в Хейлсоуэне. Из земельных участков, освободившихся в связи со смертью хозяев в 1349 году, уже в следующем были заняты четыре пятых; все, за исключением 18, перешли в руки сыновей и дочерей, жен, братьев, прочих родственников бывшего арендатора или опекунов его детей. Хотя смертей в Хейлсоуэне было гораздо больше, чем в Импрунете, в деловом отношении жизнь там текла почти обычным порядком. Опустевшие арендованные землевладения не только получили новых хозяев, земли в них обрабатывались. Как при потере двух пятых рабочей силы в Хейлсоуэне удалось не только по закону передать наделы новым арендаторам, но и производить сельскохозяйственную продукцию? Две основные меры, которые в таких случаях принимались в области социально-экономического планирования, хорошо известны: во-первых, выжившие часто селились более компактно; во-вторых, открытые пастбища обносили изгородями, чтобы скот не разбегался и у пастухов было меньше работы. Рази выдвигает дополнительную гипотезу: если выжили преимущественно молодые люди, способные справиться с дополнительной работой, особенно в моменты пиковых нагрузок при сборе урожая, то жизнь могла наладиться с учетом того, что теперь приходилось кормить гораздо меньше ртов²³. Можно сформулировать средневековую версию закона Паркинсона[27]: количество занятых в хозяйстве членов семьи не имело значения до тех пор, пока в наличии был необходимый минимум рабочей силы²⁴.

Изучение других областей Англии показало слегка отличающийся ход восстановления. В Кибворт-Харкорте первая вспышка чумы 1348–1349 годов унесла жизни сорока четырех мужчин, арендаторов земли. Тем не менее к концу 1349 года незанятыми оставалась всего одна пятая часть всех наделов. Все прочие разобрали сыновья, братья или племянники покойных; привлекать к этому дочерей не пришлось. Возвращения чумы в 1354-м, 1361-м и 1376 годах увеличили число смертей, и найти наследников из числа мужчин стало труднее. Одна за другой семьи пресекались по мужской линии, и земли переходили к зятьям или приемным наследникам. Средний размер земельного участка увеличился с 12 акров перед чумой до 24 после нее²⁵. Удивительно, но новые арендаторы, которые могли бы разделить большое хозяйство между двумя сыновьями, вместо этого передавали его целиком старшему. Причина, очевидно, крылась в том, что прежде не отчуждаемая по обычаю земля теперь оказалась на рынке и возросшие заработки позволяли накопить средства для покупки участка самим младшим сыновьям или для них.

Везде ли восстановление после катастрофы проходило так легко и без социальных потрясений, как подразумевают приведенные примеры? Парижский хронист Жан де Венет опровергает это предположение: «Мир изменился не к лучшему, а к худшему… Так как люди стали более скупыми и алчными, чем прежде, хотя имущества у них прибавилось. Они стали завистливее и чаще досаждали друг другу исками, склоками, распрями и жалобами»²⁶. Некоторые свидетельства из английских деревень подтверждают наблюдения француза. Дж. А. Рафтис обнаружил, что в Уорбойсе после первого пришествия чумы исчезла тридцать одна семья, еще несколько протянули лишь на одно поколение дольше²⁷. Участки, сдаваемые в аренду, временно опустели, но в судебных протоколах вскоре появляются упоминания о новых семьях, которых на самом деле стало больше, чем исчезнувших. Рафтис также отметил увеличение в 1360-е годы числа насильственных преступлений: нападения, «непослушание» представителям землевладельца, «бунтарство».

В деревне Холиуэлл-кам-Нидингворт после эпидемии чумы заметных признаков неблагополучия в сфере правопорядка не наблюдалось, однако у жителей развился вкус к судебным тяжбам в защиту своих и для оспаривания чужих прав на собственность. Эта тенденция затронула все слои общества. Случалось, что подобные разногласия приводили к рукоприкладству²⁸. Другое проведенное Рафтисом исследование, объектом которого стала деревня Апвуд в Хантингдоншире, выявило увеличение числа случаев небрежения в отношении работ на землевладельца, посягательств на собственность хозяина поместья и односельчан, а также ссор и драк. Всё это показывает, что на протяжении десятилетий, последовавших за 1360 годом, «в деревне царила тревожная атмосфера»²⁹.

После нашествия «черной смерти» ушла в прошлое одна из устоявшихся правовых основ жизни английской деревни – практика поручительства одного жителя за другого. Хотя Цви Рази обнаружил, что сразу после эпидемии чумы этот обычай сохранялся в Хейлсоуэне, в конце концов он исчез повсеместно. Рафтис замечает: «Так как ручательство за другого человека не было по обычаю обязательным, мы вынуждены заключить, что жители деревни больше не желали поддерживать друг друга таким образом». Вместо ручательства появились многочисленные постановления местных властей, за исполнением которых строго следили деревенские должностные лица, а за их несоблюдение и другие нарушения провинившимся грозили строгие наказания³⁰.

Если сама чума не вызвала социальных потрясений, ее последствия вполне могли к ним привести. Р. Х. Хилтон изучил вспыхнувшее в 1381 году восстание Уота Тайлера. Исследование показало, что за непосредственной причиной народного бунта – введением подушной подати в связи с затратами на Столетнюю войну – стояло социальное напряжение, вызванное депопуляцией. Надежды, зародившиеся у крестьян в связи с новыми условиями землепользования, столкнулись с решимостью феодалов снизить заработную плату, повысить арендную и ввести трудовые повинности – словом, свести на нет полезные следствия «черной смерти». Хилтон утверждает, что повстанцы не были какими-то отбросами крестьянского общества, скорее они представляли собой «народ в целом, стоящий ниже тех, кто господствовал в сельской местности и устанавливал власть в городах»³¹. Многие из предводителей восстания были зажиточными крестьянами, к примеру повстанец из Саффолка Томас Сэмпсон, которому принадлежало 200 акров земли, 300 овец и 100 голов крупного рогатого скота. Центром восстания стали наиболее развитые регионы – Восточная Англия и так называемые Домашние графства[28], где было широко распространено свободное землевладение, преобладала рыночная экономика и активно функционировал земельный рынок³².

Восстание было подавлено, а его лидеры казнены, однако экономический подъем, простимулированный чумой, застопорить не удалось. В ситуации, когда рабочей силы не хватало, а земли было в избытке, безземельные крестьяне получили возможность добиваться не только лучшей оплаты своего труда, но и двух существенных изменений в ее форме: ежедневных выплат вместо прежнего ежегодного жалованья, а взамен выдачи заработка деньгами, зерном и пищей – перехода на чисто денежное вознаграждение. Подобные изменения позволили работникам перемещаться с места на место в поисках оптимальных условий труда и навсегда вывели их из зависимого положения сервов. Имея на руках небольшие деньги, безземельный крестьянин мог арендовать участок и выращивать урожай. Аббатство Хейлсоуэн, земли которого всегда обрабатывались наемным трудом, в начале 1350-х годов начало сдавать их в аренду, как делали и другие феодалы с частью своих приусадебных участков.

В Хейлсоуэне перед чумой ежегодная арендная плата была небольшой, отработки – легкими (отчасти в связи с сопротивлением крестьян попыткам их увеличить): 6 шиллингов 7 пенсов и максимум 18 дней отработок за ярдленд (30 акров) земли в год. Однако в других местах плата везде была намного выше, доходя до 13 шиллингов и 50 или даже 100 дней отработок³³. Земля подешевела, труд стал цениться, в связи с чем прежняя рабская зависимость человека от семьи с ее земельными владениями быстро ослабевала. В то же время разумные хозяева поместий и аббаты сообразили, что снижение арендной платы и трудовых повинностей предпочтительнее, чем непаханая земля, и даже увидели преимущество в замене отработок денежными оброками или в прямой продаже арендуемой земли.

Новые условия труда в Англии способствовали еще одной перемене в сельскохозяйственных практиках, схожее явление отмечалось и в Импрунете: переход от трудозатратного выращивания злаков к требующему больших земельных угодий пастбищному животноводству, а также к производству шкур, мяса, масла, сыра для продажи и разведению бобовых и овощей в качестве товарных культур. В результате сельскохозяйственная экономика приобрела бо́льшую гибкость и жизнеспособность, что явно шло на пользу крестьянской семье³⁴.

«Черная смерть» возвращалась с периодичностью, по грубым подсчетам, раз в десять лет. Как это отражалось на населении, видно по книгам записей браков и рождений. Жан де Венет со свойственной хронистам склонностью к преувеличениям писал: «По окончании эпидемии [1348 г.]… выжившие мужчины и женщины сочетались браком друг с другом. Среди женщин не наблюдалось бесплодия, напротив, была заметна необыкновенная плодовитость. Беременные встречались повсюду. Рождалось много двоен и даже троен»³⁵. Возраст вступающих в брак резко сократился, поскольку аристократы стремились обеспечить себе наследников, а у простых людей улучшились экономические возможности. В Прато в конце XIII века мужчины женились в возрасте около сорока лет, а женщины выходили замуж примерно в двадцать пять. В 1371 году средний возраст вступавших в брак мужчин снизился до двадцати четырех лет, а женщин – до шестнадцати. Стабилизация численности населения в XV веке привела к тому, что возраст вступления в брак начал повышаться, хотя далеко не достиг прежних показателей³⁶.

Флорентийский торговец Джованни Морелли вспоминал в своих мемуарах, что, когда в 1347 году, накануне первой эпидемии чумы, умер его дед, ни один из четверых его сыновей не был женат, хотя старшему уже исполнилось тридцать восемь или тридцать девять лет. Два года спустя этот дядя Морелли женился, «потому что был старшим [сыном]». Следующая волна «черной смерти» сгубила старшего и двух средних по возрасту братьев, остался только младший, отец Морелли, Паголо. Для обеспечения продолжения рода Паголо теперь был обязан жениться, что и сделал в 1364 году. Каждый крупный всплеск эпидемии во Флоренции, по свидетельству Дэвида Херлихи, также вызывал «шквал брачных приготовлений»³⁷.

Понижение брачного возраста в свою очередь стимулировало рождаемость, а высокая младенческая смертность могла ослаблять сексуальные ограничения и использование мер контрацепции. Морелли сообщает, что в период до 1347 года флорентийские женщины в среднем производили на свет от четырех до шести детей, тогда как за время между 1365 и 1389 годами супруга Маттео ди Никколо Корсини родила двенадцать детей (из которых выжили только пять)³⁸. В продолжение эпидемии число крестин сократилось на 12 процентов, а в следующем году еще сильнее, что стало следствием большого количества распавшихся по разным причинам браков и бегства людей из города, однако на второй год после эпидемии число крещений вернулось к обычному уровню и даже превзошло его³⁹.

Проведенное Дэвидом Херлихи исследование документов из Флоренции добавляет к этим данным одну интригующую загадку. Херлихи обнаружил, что пик подъемов рождаемости не раз приходился на год, непосредственно предшествовавший новой эпидемии чумы. Этот феномен наблюдался в годы накануне эпидемий – 1457, 1479, 1495–1499 и 1527-й. Сам цикл возвращений чумы мог в действительности находиться под влиянием восстанавливающегося цикла браков и рождений⁴⁰. Рост численности населения, по-видимому, оказывал стимулирующее воздействие на переносчиков чумы и возникновение способствующих распространению болезни условий, что в свою очередь провоцировало роковые приливы и отливы жизни и смерти. Повторялась ли схожая с флорентийской картина в других местах, не установлено.

По всей Европе «черная смерть», нередко в сочетании с другими факторами, оказывала мощное и разноплановое влияние на семью, ее размер и форму, экономические основы, социальные условия, меж- и внутрисемейные отношения. Как именно это происходило – в общих чертах уже определено, но отдельные особенности этого процесса еще предстоит выявить и объяснить.

В XV веке неожиданно появляются два типа источников, которые проливают свет на перемены, происходившие в деревнях – во внешнем виде и внутреннем устройстве домов, а также в повседневной жизни их обитателей. Первый – расширенные списки имущества, в которых теперь часто перечислялись не только вещи, но и в какой комнате они находились. Второй – новый, распространившийся в разных странах стиль иллюстрирования рукописей, который использовался в часословах (молитвенных книгах) и псалтирях (собраниях псалмов), где изображались замки и аристократы, заказчики рукописей, а также окрестная сельская местность с полями, домами, амбарами и крестьянами, занятыми сезонными работами. Наиболее сильное впечатление производят заметные, судя по упомянутым источникам, улучшения условий жизни.

Деревня теперь выглядит более крупным поселением благодаря увеличению числа хозяйственных построек и размеров многих жилищ. На смену конструкциям из обмазанных известью ивовых плетней пришли более прочные каркасы из бруса и оштукатуренные стены. Дверные проемы теперь иногда обрамляются деревянными коробками с боковыми стойками и поперечной перекладиной, а в фундаментах домов, амбаров и навесов используются каменные блоки. Все чаще в домах появляются две отдельные комнаты и даже два этажа, для подъема на верхний, где размещаются спальни, устроены лестницы. В этих более удобных жилищах вместо открытого очага в центре появляются встроенные в стену напротив входной двери каменные камины, по образцу замковых, дым из них выходит наружу не сквозь отверстие в крыше, а через кирпичный дымоход. Крыши теперь кроют сланцем и черепицей, а мастера получили (в Англии) профессиональные фамилии Слейтер (Slater, от англ. slate – кровельная плитка из сланца) и Тайлер (Tyler, от англ. tile – черепица), тем не менее самым популярным кровельным материалом остается солома. Она имелась в изобилии, весила мало, а значит не требовала особо прочных опор, сложить соломенную крышу не составляло труда, однако и это лучше сделает профессионал, что и породило еще одну фамилию – Тэтчер (Thatcher, от англ. thatch – солома, соломенная крыша, крыть соломой). Чтобы вода лучше стекала, скат соломенной крыши делался крутым, что придавало всему дому характерный силуэт. Солома продолжала выполнять роль напольного покрытия, наряду с тростником и камышом, а также использовалась в качестве набивки для тюфяков и подстилки для животных¹.

На миниатюре в манускрипте 1460-х годов («Книга о сердце, объятом любовью» короля Рене Анжуйского) изображен рыцарь, пригнувший голову, чтобы не удариться о притолоку, входя через высокий порог в добротный сельский дом. То, что его стены оштукатурены, видно по нескольким трещинам. Внутри перед очагом с дымоходом, который возвышается над соломенной крышей, сидит женщина. В стене прорезаны три незастекленных окна – одно большое, два поменьше.

На разных иллюстрациях рядом с типичным крестьянским домом в новом стиле можно видеть коровник, овчарню, конюшню, свинарник, голубятню и печь для обжига керамики или сушильную печь, которую в регионах с влажным климатом использовали для сушки зерна, кудели, сена, солода и бобов. Среди имущества крестьянина могли быть воловья упряжка с ярмом и сбруей, плуг с железным лемехом и сошником, деревянная борона, тележка, топор, лопата, коса, цеп и несколько других инструментов. В интерьере дома появилось больше мебели: стулья, табуреты и лавки, шкафы, кровати с матрасами, которые иногда заменяли топчаны, подушки, шторы для кроватей и даже настенные занавесы («расписные ткани»). Ели по-прежнему за столом на козлах, который можно было легко убрать в сторону². В составленном на английском языке отчете об одном несчастном случае сообщается, какую опасность мог представлять этот универсальный предмет мебели: некий то ли рассерженный, то ли чересчур развеселившийся гость ударил кулаком по столу, отчего незакрепленная столешница подскочила и сильно ударила его по голове³.

На иллюстрации из «Великолепного часослова герцога Беррийского» запечатлены крестьяне, греющиеся у очага в высокой комнате без потолка, наверху видны стропила кровли, на заднем плане – большая кровать с синим покрывалом и вешалка с сохнущей одеждой. В другом часослове, принадлежавшем Екатерине Клевской, Святое семейство изображено как типичная семья XV века: Мария у ткацкого станка, плотник Иосиф строгает что-то рубанком, малыш Иисус играет в ходунках. У дома каменные стены (редкие в Англии, но становившиеся все более обычными во Франции, Нидерландах и Италии), в окнах – деревянные рамы, внутри есть потолок и каменный очаг с крюком для подвешивания котелка. Другая иллюстрация из той же книги показывает Марию, кормящую Иисуса, Иосиф сидит на стуле из бочки; рядом с ним – жаровня, большие ножницы, мехи и шкафчик.

Документальные источники подтверждают увеличение благосостояния людей. Один скотовод из Йорка в 1451 году составил список своего имущества: в его погребе находились, помимо прочего, ткани, соль, серебряные ложки и другие вещи; в спальне имелись кровати, одеяла, простыни, сундуки, ларец и одежда; на кухне – оловянная посуда, таган и другая утварь; и еще где-то в доме – ювелирные и серебряные изделия⁴.

Р. Х. Хилтон, проанализировав ряд исследований, посвященных отдельным регионам в период позднего Средневековья, пришел к выводу, что в редких сельских домохозяйствах имелись слуги, при этом во многих общинах наличествовало немало свободных работников. В деревнях Восточной Англии от 50 до 70 процентов мужчин являлись слугами или батраками; только в одном из восьми домохозяйств восьмидесяти деревень Котсуолда трудились слуги, при этом на каждые семнадцать домохозяйств, владевших землями, приходилось семь безземельных работников. Исследования, проведенные в других регионах, дали аналогичные результаты. Удивительно, но значительное число работников составляли незамужние женщины; также примечательно, что значительная часть безземельных крестьян обоего пола была достаточно хорошо обеспечена, чтобы платить налоги по максимальной ставке, то есть одну двадцатую часть движимого имущества – столько же, сколько брали с нанимавших их на работу крестьян, которые имели землю, что свидетельствует об изменении статуса труда со времен «черной смерти»⁵.

В Лестершире женщины помогали с заготовкой сена, прополкой, косьбой, перевозкой зерна, пахали плугами на волах и даже дробили камни для ремонта дорог. В одном судебном протоколе по делу об ограблении в Омберсли в 1420 году сообщается, что преступление было совершено, пока «Кристина бороновала». Торольд Роджерс, эксперт по заработкам в Средние века, утверждает, что в XV веке занятым на уборке урожая женщинам платили больше, чем мужчинам. Известно, что в конце XIV века женщины-жницы и вязальщицы снопов в Минчинхэмптоне, в Глостере, получали равную с мужчинами заработную плату, как и женщины, крывшие кровли соломой, в соседнем Авенинге. Однако женщинам, находившимся в услужении в поместьях, платили меньше, чем мужчинам⁶.

Новые возможности получить оплачиваемую работу позволяли даже малообеспеченным крестьянам брать дополнительные участки, часто путем объединения в группы для совместной аренды полос земли из хозяйского владения. И все же легче продвигались наверх семьи, уже достаточно обеспеченные. Дж. А. Рафтис так пишет об изменениях в деревне Апвуд: «Наибольшего прироста благосостояния достигали арендаторы, которые и без того уже не бедствовали»⁷. Приобретениям способствовали возросшее богатство и возможность зарабатывать, а также доминирующее положение в манориальном управлении. В Апвуде, как и везде, самые зажиточные селяне проявляли «готовность отправлять официальные должности за вознаграждение», то есть освобождение от арендной платы и отработок в пользу хозяина поместья, а также за возможность покупать или брать в аренду помещичьи земли⁸. Чосеровский мажордом (рив), который «был богаче своего милорда», имел такого прототипа из реальной жизни, как рив поместья епископа Уорчестера Уолтер Шейл, обрабатывавший второй ярдленд земли, который относился к хозяйским владениям⁹.

После 1400 года, когда широкое распространение получила замена ренты натуральными продуктами и отработок денежными выплатами, деревенские служащие начали получать жалованье. Исследование Эдвина де Виндта, посвященное Холиуэллу в 1252–1457 годах, показывает, что людей выбирали на посты, принимая во внимание их возраст и экономический статус¹⁰. Семьи, как правило, проходили в этом отношении определенные циклы, случались периоды, когда ни один из членов семейства не был достаточно зрелым для занятия какого-либо поста. Некоторые семьи в определенный временной промежуток «демонстрировали замечательную способность производить должностных лиц», но эти мелкие сельские аристократы, как и их двойники из благородного сословия, были подвержены вымиранию по причине отсутствия наследников мужского пола¹¹. Единственный свободный арендатор и богатейший человек в деревне Каксхэм в начале 1300-х годов – Джон ате Грене после «черной смерти» расширил свои владения, получив права на два участка размером в полвиграта каждый и два дома с хозяйственными постройками, которые принадлежали двум вымершим семьям. В конце XIV века его потомок Джон Грене переехал в город Хенли и не оставил наследника мужского пола. Его дочь Джоана в 1415 году продала собственность в Каксхэме, тем самым оборвав связь Грене с деревней и их семейную историю¹².

Некоторые крестьянские роды демонстрировали большую жизнестойкость и успевали даже дотянуть до того, что выбивались из своего сословия. В деревне Вигстон в Мидлендсе одна крестьянская семья впервые упомянута в документах около 1200 года, когда «Раннульф-писарь» получил в дар два виграта земли, которые разделил между двумя своими сыновьями – Джоном и Хелиасом. Джон выкупил долю своего брата, и его потомки занимали участок более двух столетий, добавив к нему еще два виграта с хозяйственными постройками, часть этих земель перешла к ним от жертв «черной смерти». Джон Рендалл умер в 1430 году, и его сын Ричард переехал в Лестер, где стал бакалейщиком – довольно состоятельным мелким дельцом – и сдал свою собственность в Вигстоне в аренду. На нем мужская линия семьи прервалась, однако Ричард сумел хорошо обеспечить свою дочь Элизабет, которая, очевидно, удачно вышла замуж; нам известно, что ее сын, Томас Кент, продал земли в Вигстоне торговцу шерстью, который пожертвовал их госпиталю. А Ричарда незадолго до смерти один его кузен упомянул в завещании, назвав «Ричард Рандольфф, джентльмен»¹³.

На протяжении XV века обеспеченные крестьянские семьи освобождались от обременительных пережитков крепостничества, занимая официальные должности или просто не выполняя отработки и платя денежные штрафы. Для описания нового статуса таких преуспевающих крестьян в английском языке появилось слово «йомен». Йомен по-прежнему был связан определенными обязательствами с хозяином поместья и вдобавок платил налоги государству, но, как правило, у него оставалось достаточно денег, чтобы потратиться на свадебный пир, подарки по случаю крестин и заупокойные мессы. Часто он находил дополнительные источники дохода, помимо продажи урожая и животных: мог сдавать в аренду свое имущество – плуг, телегу, волов, – иногда с приложением собственного труда или труда своих сыновей, а иногда без такового; его жена или кто-то другой из членов семьи могли варить эль. Йомен мог пускать постояльцев – странствующих лудильщиков и плотников или паломников, поскольку гостиницы имелись только в самых крупных городах¹⁴.

Семьи среднего достатка, как и преуспевающие, улучшали свое положение. Помимо приобретения земли, они могли отремонтировать дом, купить дополнительных животных и другое движимое имущество, выгодно женить сыновей и выдать замуж дочерей. Спрос на наследниц в этих слоях общества был почти так же высок, как у аристократов, а передача имущества непрямым наследникам при отсутствии прямых играла у крестьян ту же роль, что и у баронов. Еще долгое время после первого чумного поветрия в протоколах манориальных судов продолжали появляться записи, подобные той, что содержится в документах из Хейлсоуэна о некой Агнес, вдове Филиппа Хипкиса, который умер в 1385 году, оставив усадьбу и другие владения. После уплаты посмертной подати (два вола стоимостью в шестнадцать шиллингов) «появился Джон ле Вард, ближайший наследник… а именно сын ее [Агнес] сестры по крови, и заявил права на наследство»¹⁵.

Молодые крестьяне, в отличие от юношей из благородных семей, не перепоручали родителям приготовления к свадьбе. Они активно ухаживали за своими избранницами и в некоторых местах даже устраивали особые деревенские ритуалы. В Кроскомбе (Сомерсет) молодые люди объединились в Гильдию юношей, девушки – в Гильдию дев. В определенный день девы перегораживали улицы в деревне и позволяли парням пройти только при уплате штрафа. На следующий день юноши делали то же самое. В обоих случаях деньги передавали на нужды приходской церкви. В Майский день выбирали короля и королеву, устраивали игры и танцы¹⁶.

Мораль больше волновала проповедников, чем паству, и целомудрие больше ценилось первыми, чем второй. Добрачная беременность обычно являлась прелюдией к браку и даже необходимым для него предварительным условием, так как мужчина желал иметь уверенность в том, что жена произведет на свет детей, которые будут помогать ему в работе на земле. Секс, любовь и материальная заинтересованность перемешивались уже знакомым нам образом. Некая Джоана Сьюстер в 1376 году поклялась, что они с Томасом Барбо поженились на ярмарке в Стаурбридже в воскресенье после праздника Воздвижения Святого Креста. Томас признал, что обещал быть верным ей, но пояснил, что желал иметь ее любовницей, а не женой. Суд вынес соломоново решение. Томасу было велено сказать Джоане: «Я беру тебя в жены, если отныне и впредь буду иметь с тобой плотскую близость». Джоана сразу же согласилась: «Я беру тебя в мужья, если отныне и впредь ты будешь иметь со мной плотскую близость». Через двадцать пять месяцев суд постановил, что эти двое женаты¹⁷.

Какой бы свободой в ухаживании за девушками ни пользовались молодые люди из всех сословий, они не могли игнорировать связанные со сватовством проблемы, которые волновали старших. Немногие юноши и девушки отваживались проявить граничащую с глупостью беспечность и вступить в брак, который не обеспечит их землей или другим имуществом. Старшие родственники, со своей стороны, не упускали из виду нематериальные соображения. В поучительном стихотворении XV века «Как мудрый человек наставлял сына» отец рекомендует своему отпрыску не жениться из-за денег, а лучше «мудро поинтересоваться», «кротка ли, обходительна и умна ли» будущая невеста, поскольку предпочтительнее мирно есть дома простую пищу, чем иметь «сто блюд», которые подают в раздоре¹⁸. Точно так же парное к нему стихотворение «Как добрая жена наставляла свою дочь» дает совет: если за девушкой ухаживает только один мужчина, пусть она «не относится к нему с пренебрежением, кем бы он ни был». Ей следует поговорить с подругами о выборе супруга, а выйдя замуж, поддерживать мир в семье «учтивыми и кроткими речами», вести хозяйство и управлять слугами охотно, держа все в порядке и с твердостью¹⁹.

Традиционной брачной церемонии теперь предшествовало оглашение имен жениха и невесты, как предписывал Четвертый Латеранский собор. В Англии священник зачитывал имена трижды с интервалами в несколько рабочих дней. В назначенную дату родня жениха и невесты собиралась в церкви, объявлялось, что́ дается в приданое и какую вдовью долю получит будущая жена. Меркет хозяину поместья к этому моменту уже должен быть уплачен (стороной невесты), но часто этого не происходило. Пара, вероятно, уже насладилась интимной близостью и, может быть, уже даже имела ребенка, которого обычно признавали законным, если он был зачат между «обручением» и браком²⁰.

Стоя перед церковными воротами (наиболее публичное место в деревне), пара произносила обеты, которые мало изменились с течением столетий: «Я беру тебя, Агнес, в венчанные жены, чтобы жить с тобой и поддерживать тебя с этого дня и впредь в радости и горе, в богатстве и бедности, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит нас (till death us depart), если так определит Святая Церковь, и в этом я даю тебе слово». Глагол depart (переведенный как «разлучаться смертью», то есть «умирать») имел значение «разделять», в следующие века оно изменилось на «расставаться». Священник благословлял кольца, молодые обменивались ими со словами: «Этим кольцом я венчаюсь с тобой и своим телом воздам тебе почести». По желанию молодоженов церемония продолжалась внутри церкви, и священник служил мессу, однако сельские духовные пастыри часто жаловались, что крестьяне предпочитают экономить на этом. Представитель землевладельца мог присутствовать на свадебной церемонии для демонстрации того, что хозяину небезразлично происходящее²¹.

Бо́льшая часть крестьянских браков не нашла отражения в списках дел, рассмотренных церковными судами. Однако тайные супружеские союзы, заключенные без оглашения в церкви и публичной церемонии, неохотно благословленные Грацианом, Петром Ломбардским и Александром III, по-прежнему были в ходу. Сравнение церковных книг показывает, что в конце XIV века в Англии таких браков было больше, чем во Франции, где церковные суды разбирали дела о тайных супружествах сурово и наказывали штрафами, приказывали пожениться официально или отлучали виновников от Церкви. В Англии суды, как правило, разбирали подобные дела в рамках гражданского процесса, истицей обычно выступала женщина²².

И дел таких было великое множество. Исследование Майкла М. Шихана, который проанализировал регистрационную книгу церковного суда Эли за XIV век, показало, что более четырех пятых связанных с браками дел касались союзов, заключенных тайно²³. В других документах английских судов зафиксированы обмены взаимными обетами в самых разных местах: под ясенем, в постели, в саду, в кузнице, на кухне, в таверне и на королевской дороге. Обычно женщина утверждала, что брак был заключен, мужчина отрицал это, и главный вред, как считалось, состоял в том, что подобный способ вступления в супружество служил прикрытием для соблазнения²⁴. Перелагая историю о Дидоне и Энее, Данте и Чосер, в отличие от Вергилия, встали на сторону женщины, в которой видели жертву непризнанного, тайного брака²⁵. Однако многие такие брачные союзы заключались в присутствии свидетелей, которые могли публично подтвердить, что событие имело место. Их слова рассматривались как своего рода замена оглашению и принимались во внимание церковными судами (publica vox et fama). Если брак состоялся, но противоречил какому-либо предыдущему соглашению или судебное расследование выявляло наличие некоего не освященного Церковью сожительства, супругам приказывали разойтись или, в подходящих случаях, пожениться. Иногда слушание заканчивалось тем, что брачную церемонию совершали прямо на месте²⁶.

В сфере практического применения доктрина Петра Ломбардского о «настоящем (наличном) согласии» привнесла тонкое смысловое разграничение в формулировки. Разделительная линия пролегла между «я возьму тебя в жены», что требовало согласия в будущем (не связывающего), и «ты будешь моей женой», для чего необходимо настоящее (твердое) согласие. Другую правовую загвоздку представляло условное согласие: «Я возьму тебя, если мой отец не будет возражать» – или при выполнении какого-либо иного условия. Прежде всего, когда такое условие может быть выдвинуто? Джон Шарп и Джоан Броук в 1442 году в Рочестере заключили брачное соглашение «на неком поле рядом с разрушенной башней», церковный суд признал их обещания словами, выражавшими наличное согласие. Потом Джон и его друзья стали не спеша удаляться, а Джоана крикнула им вслед: «Слушайте, если мой хозяин и друзья одобрят, я выполню этот договор». Джон и его приятели отозвались: «Ты опоздала», имея в виду, что контракт уже заключен. Однако суд поддержал Джоану как выставившую условие достаточно быстро, чтобы его следовало учесть²⁷.

Знатоки канонического права в качестве руководства для судов кропотливо определяли и каталогизировали разнообразные будущие условия: если одна сторона сделает оговорку «при согласии отца», такое условие «действенно» и должно быть учтено. А вот оговорку «если ты избежишь потомства» они расценили как «противоречащую сути супружества», и брак, заключенный при таком условии, считался несостоятельным. В случае, когда одна из сторон выдвигала «невозможные условия», то есть откровенно несерьезные, к примеру «если ты коснешься пальцем неба», судам рекомендовалось оставлять их без внимания²⁸.

В крестьянской среде развод по-прежнему был редкостью. Хотя кровосмешение в рамках запрещенных Церковью степеней родства могло дать повод к расторжению брака у знати, эти правила не работали для крестьян, которые не всегда знали, кто их деды и бабки, не говоря уже о четвероюродных и пятиюродных братьях и сестрах, а даже если знали, то при отсутствии письменных свидетельств никак не могли доказать наличие таких родственных связей. Более того, сама серьезность, с которой запреты на кровосмешение воспринимались и Церковью, и людьми, не позволяла использовать их с цинизмом. Джон Лав присмотрел хороший участок земли, за который требовалось заплатить три фунта стерлингов задатка. Агнес Бентли пообещала внести плату, если Джон женится на ее дочери Элис. Джон был не прочь, но, к несчастью, уже имел плотские отношения с родственницей Элис, а потому был вынужден отказаться от этой затеи²⁹. В другом случае некий Джон Толле решил, что Агнес Смит для него очень желанная партия, и дал ей двадцать четыре шиллинга, чтобы она отказала другим претендентам. Однако упомянутый Джон также согрешил с родственницей своей предполагаемой невесты и обнаружил, что ему ничего другого не остается, кроме как просить Агнес возвратить ему двадцать четыре шиллинга, в чем она ему отказала. В итоге Джон остался и без невесты, и без денег, вероятно став жертвой сговора двух умных и бессовестных женщин³⁰.

По данным одного английского исследования, в редких случаях, когда брак все-таки расторгали, самым обычным основанием для этого, опережая даже кровосмешение или родство по браку, служило двоеженство. Иногда в качестве повода принималась неконсумация брака (то есть не вступление супругов в половые отношения) по прошествии определенного времени, после чего производилось освидетельствование жены, а иногда и мужа³¹. Назначали «семь честных женщин», которые должны были подтвердить, что жена осталась девственницей, и большинство судов отправляли «семерых честных мужчин» проверять, не импотент ли ее супруг. Однако суды Кентербери и Йорка полагали более уместным, чтобы последнее обследование осуществляли семь честных женщин. Сохранился отчет о такой инспекции, имевшей место в Йорке: одна честная женщина «обнажила груди и согретыми у огня руками держала и гладила пенис и тестикулы названного Джона. Она обняла и много раз поцеловала этого Джона и, сколько могла, раззадоривала его, чтобы показать его мужественность и силу, увещевая, что, дабы не опозориться, он должен тут же проявить себя мужчиной. И она утверждает… что все это время… указанный пенис имел едва ли три дюйма в длину… никак не увеличивался и не уменьшался»³².

Если развод был редкостью, то раздельное жительство нет. Неофициально, то есть без судебного решения, проживание порознь иногда встречалось у крестьян и городских ремесленников. Случалось, что церковные суды во избежание развода выносили постановления об официальном разлучении супругов – чтобы они не делили «постель и стол» – по причинам жестокого обращения, супружеской измены, импотенции и даже просто несходства характеров. Во Фландрии в XIV веке жена могла покинуть дом и после этого договариваться о разделе имущества посредством обращения в церковный суд и к светским властям³³.

Но все-таки большинство браков сохранялись и даже оказывались удачными. Крестьянские завещания, которые вдруг в изобилии появились в XV веке, подтверждают наличие привязанности мужей к женам, а также к детям, братьям, сестрам, крестникам и крестницам. Обычно в последней воле крестьянина сперва оговариваются условия похорон, затем перечисляются пожертвования Церкви: традиционный «мортуарий» (взнос на помин души) включал в себя корову или лошадь, а также зерно, которое следовало продать, чтобы вырученные деньги пошли на «поддержание алтарных светильников», воск для свечей, погашение «забытой десятины» и оплату «заупокойной мессы», которую будут служить каждый год в память о завещателе. Далее следовали распоряжения относительно вдовы, которой, как правило, обеспечивалось право жить в доме до конца дней, или – иногда – пока старший сын не достигнет совершеннолетия, или пока она снова не выйдет замуж. Прочие указания касались прав на вдовью долю, возвращения ей приданого, обеспечения отдельным домом, деньгами и движимым имуществом, включая горшки и сковороды, домашнюю живность и одежду³⁴. Отчеты коронеров, которые изучала Барбара Ханаволт, подтверждают, что вдовы крестьян на самом деле устраивались по-разному: пользовались главным домом; размещались в коттедже, полученном в качестве вдовьей доли; удовлетворялись комнатой в главном доме и «местом у очага»; или селились в доме с участком земли, отдельно от семейного жилища³⁵.

Многие отцы в своих завещаниях стремились обеспечить детей, опеку над которыми поручали вдовам (платившим за это право подать землевладельцу), а каждого ребенка наделяли собственностью. Бартоломью Аткин, умерший в Бедфордшире в 1500 году, хотел, чтобы его старший сын Джон стал священником, но, если этого не случится, он получал в наследство домашнюю ферму и был обязан выделить из этого имущества наследство, определенное для остальных отпрысков. «Если кто-то из детей умрет, его доля отойдет ему [старшему сыну], который тогда будет нуждаться в этом больше всех»³⁶. Обеспеченные крестьяне и середняки считали образование ключом к новым возможностям для своих детей, которые, пройдя обучение, могли стать священниками, поступить на службу к землевладельцу или сделаться законниками. Мужья призывали жен растить детей в любви, а при отсутствии матери о младших детях заботились старшие либо дяди, тетки, деды и бабки³⁷.

Контракты на содержание по-прежнему были в ходу и сохраняли двойственный характер: пенсион в обмен на передачу землевладения. Исследование подобных соглашений на материалах Восточной Англии, проведенное Элейн Кларк, свидетельствует, что от трети до половины договоров о материальном обеспечении при уходе на покой теперь заключались за пределами семьи. Такие соглашения между детьми и родителями, хотя и неформальные, а потому не зафиксированные в документах, без сомнения, были обычным делом. Возрастание числа подобных контрактов с посторонними людьми, вероятно, стало отражением того, какой тяжелый урон нанесла эпидемия чумы младшему поколению. У стареющих родителей могло просто не остаться детей, которые унаследуют их имущество³⁸.

Когда пожилой крестьянин (или крестьянка) уже не мог работать и выполнять трудовую повинность, в ситуацию вмешивался манориальный суд, который действовал в интересах не только землевладельца, но и самого старика. В 1382 году в Хиндолуэстоне, графство Норфолк, присяжные записали, что одна «бедная маленькая женщина» из деревни, вдова с восемнадцатью акрами земли, «ослабела телом и разумом»; хозяин поместья передал землю ее «ближайшему наследнику», приказав ему содержать бедную женщину до конца дней. В другом случае, произошедшем тоже в Норфолке, у одной вдовы не было родных поблизости, хозяин передал ее участок двум жителям деревни с условием, что они будут пахать, сеять и собирать урожай, а женщину обеспечат «всем необходимым»³⁹.

Чаще всего стариков брали на содержание добровольно. Иногда о пенсионе договаривалась третья сторона. В 1407 году Джон Уайтинг из Уимондхэма (Норфолк) на смертном одре передал свое хозяйство и землю Саймону Веллингу при условии, что тот обеспечит вдову Джона едой, питьем и шестнадцатью бушелями солода в год, будет содержать для нее шесть кур, гуся и корову, обрабатывать и засевать для нее акр земли, а также каждую Пасху выдавать ей три шиллинга на одежду и пару башмаков. Кроме того, она должна пользоваться правом «свободно входить» в дом своего покойного мужа, занимать место у камина и иметь постель⁴⁰.

Однако в большинстве случаев о пенсионах в XV веке договаривались сами пенсионеры, и в процессе обсуждения условий становилось очевидным, насколько возросло благосостояние людей. Пенсионеры ставили условием уплату своих долгов, покрытие расходов на похороны, включая заупокойные мессы, а кроме того, особо оговаривали такие затраты на свое содержание, как дополнительная верховая лошадь, чан для варки пива и печь для выпечки хлеба, ножницы для резания ткани, доступ в сад, к колодцу и на кухню, место для хранения зерна, половину плодов с усадьбы, снова и снова повторялось требование на право «греться у огня». После смерти в 1408 году в Саут-Элмхэме крестьянина по имени Генри Пекке его внук и вдова договорились о дальнейшем устройстве жизни: она сохраняла за собой по одной комнате на первом и втором этаже, а также участок земли «с пожизненной возможностью свободно входить и выходить для нее самой и ее друзей», плюс к этому получала годовой запас дров и сумму в размере восемь шиллингов, выплачиваемую равными частями поквартально. Внук был обязан ремонтировать ее комнаты и снабжать ее «такой же пищей и питьем, какие имеет сам». Если питание не будет удовлетворять ее, она получит дополнительно двенадцать пенсов в год «как возмещение за ее неудовольствие»⁴¹.

Бедные обитатели коттеджей были вынуждены вступать в концессионные соглашения. Одна старая супружеская пара из Уимондхэма отдала не только свою ферму с акром земли, но также постельные принадлежности, ковры, салфетки, посуду и мебель, за исключением двух горшков, двух мисок и двух деревянных сундуков. В другом случае пожилая пара из Хиндолуэстона согласилась работать на своих новых арендаторов, пока у них хватит сил, получив за это право жить в своем прежнем доме и получать пищу и питье, какие обычно дают слугам⁴².

Хотя даже бедным людям иногда удавалось заключать контракты на содержание, а церкви, монастыри и частные благотворительные учреждения пытались помогать старым и обездоленным, в основном позволяя им просить милостыню у церковных дверей. Многие крестьяне не имели ничего, что они могли бы предложить тем, кто станет заботиться о них на склоне лет, а потому зачастую записи о гибели таких стариков появлялись в отчетах коронеров, сообщавших, что смерть произошла в результате переохлаждения или несчастного случая⁴³.

Для бедняков старость была, по словам проповедника XIII века Гумберта Романского, «горше, чем зима со всею ее стужей»⁴⁴.

В классическом рассказе «Разорванная попона» сын, которому отец на склоне лет отдал все свое имущество, хочет выгнать старика из дома; тогда его собственный маленький сын замечает, что поступит так же, когда придет время. Один священник в XV веке изложил своей пастве схожую историю в качестве exempla (поучительного примера), которыми сопровождались в то время проповеди:

В последнее столетие Средневековья европейская аристократия, состав которой был весьма подвижным, разделилась, по существу, на три слоя: тонкая верхняя «корочка», состоявшая из крупных местных феодалов, которые были наполовину суверенами в своих владениях; более многочисленный слой кастелянов, управлявших их замками; масса рыцарей и других свободных землевладельцев, которые получали со своих участков доход, достаточный для поддержания аристократического образа жизни. В Англии эти три слоя сократились до двух – баронов, являвшихся главными вассалами короля, а также рыцарей и джентри. Граница между ними в том, что касалось собственности, оставалась проницаемой; некоторые рыцари накапливали состояния более значительные, чем у баронов. А скатиться на нижний уровень было проще простого. Экономические условия, сложившиеся после «черной смерти», могли ускорять процессы, благодаря которым семьи успешных крестьян и торговцев постепенно возвышались до нижнего аристократического уровня за счет приобретения собственности, удачных браков либо службы королю или крупному феодалу как на войне, так и в мирное время.

Одной из семей, в начале XV века выбившихся наверх из рядов процветающего норфолкского крестьянства, были Пастоны¹. Подробный рассказ о происхождении рода, написанный неким враждебно настроенным современником, называет их предком некоего Климента Пастона, «хорошего простого муж[чину]», который жил в Норфолке, в деревне Пастон, пахал свою землю, сам отвозил зерно на мельницу «на голой спине лошади», доставлял обратно муку, на телеге отправлял свои товары на рынок в городок Уинтертон и продавал там, владел «ста или ста двадцатью акрами земли» в Пастоне, «с маленькой убогой водяной мельницей, работавшей там на берегу узенькой речки». Очевидно, Климент был зажиточным свободным крестьянином и владел значительным земельным участком в Пастоне, где его семья жила по меньшей мере два столетия. Позже Пастонам пришлось доказывать королевскому совету, что их предки не были вилланами ни по одной из ветвей семьи, чтобы обосновать свои претензии на поместья, и им удалось добиться удовлетворения своего прошения².

Климент женился на Беатрис, сестре Джеффри из Сомертона, сумевшего пробиться в законники. Климент взял деньги в долг, чтобы отправить своего сына Уильяма (р. в 1378 г.) учиться, и с помощью шурина Джеффри послал его в Лондон изучать право в Судебных иннах. Уильям оказался способным юристом, и в 1415 году бы назначен управляющим при епископе Норфолка, в 1421-м – чиновником Суда общих тяжб, а в 1429-м – судьей.

Между тем он купил достаточное количество земли в Пастоне, чтобы стать держателем самого большого в деревне участка, и в 1420 году женился на Агнес Берри, которая была не просто дочерью рыцаря, а еще и его наследницей. В качестве приданого Агнес принесла Уильяму одно поместье и должна была унаследовать еще три; взамен Уильям выделял ей в качестве вдовьей доли недавно приобретенное имение в Оксниде. У супругов родилось девять детей, и к моменту смерти Уильяма в 1444 году владения семьи были весьма обширными³.

Старший сын Уильяма Джон, появившийся на свет в 1421 году, слушал лекции в Кембридже, изучал право в Лондоне и женился на богатой наследнице Маргарет Мотби, благодаря чему приобрел еще больше собственности⁴. Вскоре ему пришлось упорно защищать свои владения. Начались политические волнения, вызванные поражением Англии в Столетней войне, местные феодалы нанимали вооруженные отряды для участия в междоусобицах, наподобие тех, что издавна раздирали итальянскую знать. В то же время суды наживались на тяжбах, в ходе которых широко применялись подкуп и другие виды коррупции. Джону и Маргарет вскоре пришлось сражаться на двух фронтах. В Лондоне Джон предъявил законные права на земли в Оксниде, принадлежавшие его матери в качестве вдовьей доли. Маргарет в их поместье Грэшем осадила вооруженная банда, собранная неким лордом Молинсом. Враги проломили стену и выставили Маргарет из дома, но в конце концов Пастоны вернули Грэшем и оставили Окснид за собой⁵.

Некоторое время удача к ним благоволила, что, однако, не устранило всех проблем окончательно. Сэр Джон Фастольф, бывший военачальник и рыцарь ордена Подвязки, вернулся с войны в родной Норфолк, сильно разбогатев благодаря полученным наградам, трофеям и мудрым вложениям денег. Хотя вследствие военного поражения он лишился своих обширных владений во Франции, английские поместья приносили ему более тысячи фунтов в год, что позволило сэру Джону построить для себя замок в Кайстере, на месте поместья, где он родился⁶.

Архитектура Кайстера была данью военному прошлому хозяина – замок с башней высотой 98 футов окружали рвы, но, по сути, все там предназначалось в первую очередь для комфорта, внешний вид был вторичен. Фасад облицевали камнем, привезенным из Франции, материал для внутренних деревянных конструкций и отделки доставили из Саффолка. На стене главного зала вырезали герб Фастольфа⁷.

Выйдя в отставку, Фастольф доказал, что он достойный сын своего века, склочник и сутяга, вечно ссорящийся со своими представителями в поместьях и норфолкскими соседями. Очевидно, старый рыцарь свел знакомство с Джоном Пастоном благодаря отдаленному родству с Маргарет Пастон, и вскоре Джон стал не только его адвокатом, но также близким другом и советником. Жена Фастольфа умерла в 1446 году, вторично рыцарь не женился; единственный ребенок – внебрачный сын, который стал монахом, – умер раньше его, а сына жены от первого брака признавать наследником сэр Джон не пожелал, других родственников не было. В 1459 году старый вояка умер, и Джон Пастон оказался его единственным наследником⁸.

Другие разъяренные претенденты сразу ополчились на адвоката и заставили его приложить все свои умения к защите обширных новых владений: замка Кайстер, девяноста четырех поместий, домов в Ярмуте, Норвиче и Саутуарке, а также состояния в деньгах, драгоценностях, посуде и мебели. Остаток дней Джон Пастон провел в ожесточенных судебных тяжбах, чередующихся с незаконными задержаниями, нападениями наемных бандитов и даже тремя короткими сроками заключения в лондонской тюрьме Флит. В 1446 году он умер в Лондоне, совершенно измотанный; ему было сорок пять лет⁹.

Условия супружеской жизни Джона и Маргарет Пастон не отличались от тех, в которых находились тогда другие пары, равные им по положению в обществе, и одно из них, известное нам благодаря сохранившейся обширной переписке Пастонов, – то, что значительную часть времени они проводили порознь. Пока Джон ради процветания семьи вел баталии в лондонских судах, Маргарет оставалась в деревне, управляла поместьями и защищала их, реализовывала произведенные продукты, собирала ренту, распоряжалась поставками из Норвича и Ярмута, вела домашнее хозяйство и одновременно с этим вынашивала детей, коих было неопределенное, но явно немалое количество; семь или, может быть, восемь пережили детские годы и стали взрослыми¹⁰.

Хотя в своих письмах Джон и Маргарет беспрестанно обсуждают различные серьезные дела, они успевают выражать и сильную взаимную привязанность, со стороны Маргарет окрашенную почтительностью. Узнав о болезни супруга, она пишет: «Клянусь вам, никогда у меня не было такого тяжелого времени, какое выдалось, когда я узнала о вашем недуге и пока не получила известий, что вы поправляетесь, и все же мое сердце не вполне успокоено и не успокоится, пока я не узнаю, что вы совсем выздоровели… и я молю вас всем сердцем, чтобы вы соблаговолили прислать мне письмо, как только сможете, если писание не доставит вам неудобств. Будь на то моя воля, я была бы с вами до этого самого времени… Да хранит вас Всемогущий Господь и да пошлет он вам здоровье»¹¹.

Супруг задержался с ответом, и Маргарет забеспокоилась: «Если бы я знала, что вы не вернетесь домой к этому моменту, то послала бы к вам кого-нибудь, потому что, думаю, пройдет еще много времени, прежде чем я получу от вас добрые вести»¹². И еще: «Благодарю вас сердечно за ваше письмо, для меня было большим утешением получить от вас весточку»¹³; «Не удерживайтесь от того, чтобы писать мне письма между этим и вашим прибытием домой. Если б могла, я бы получала их от вас каждый день»¹⁴. Однажды, когда муж разозлился на нее, она написала ему из Норвича: «Достопочтенный супруг мой, обращаюсь к вам и умоляю не сердиться на меня, хотя мое недомыслие и вызвало ваше неудовольствие… Уверяю вас, я не желала ни делать, ни говорить чего-либо такого, что могло бы вас расстроить; и если я что-то такое совершила, то сожалею об этом и постараюсь все исправить. А потому молю вас простить меня и не носить в сердце никакой обиды, ибо ваше недовольство слишком тяжело, чтобы я могла его вынести»¹⁵. В свою очередь Джон беспокоился о здоровье Маргарет: «Джон Хоббс сказал, что вы больны, и мне горько было это слышать. От всего сердца молю вас, делайте все, что может принести вам облегчение, и ничего не жалейте; в любом случае не задумывайтесь слишком и не прилагайте чересчур много усилий к этим делам и не принимайте их близко к сердцу, чтобы вам не стало от этого хуже»¹⁶.

Какое образование получили два старших сына Пастонов – обоих звали Джонами, что вносит путаницу, – в документах не отражено. Старший в девятнадцать лет был причислен к королевскому дому и в двадцать один год посвящен в рыцари (хотя его отец в свое время уплатил штраф, чтобы откупиться от этой ресурсозатратной и обременительной чести). Очевидно, недостаточно напористый, чтобы произвести впечатление при дворе, молодой человек завязал несколько полезных знакомств и вернулся домой¹⁷. Его брат, Джон II, подобно старшему Джону, отправился ко двору герцога Норфолка, остался у него на службе и обзавелся ценными друзьями¹⁸. Трое младших сыновей, Уолтер, Эдмунд и Уильям, так же как их отец и дядя, получили образование в университете. Учебные заведения высшего уровня теперь обслуживали не только Церковь, но и дворянство, и джентри. Формы духовного образования, включая «первую тонзуру»[29], сохранились, но больше не обязывали студентов становиться священниками. Выпускники университетов XV века могли претендовать на должности секретарей или других служителей в крупных домохозяйствах, а могли просто щеголять своим лоском при дворе или дома, в собственных поместьях¹⁹.

Дисциплина в школах оставалась строгой, с полного одобрения родителей. Агнес, мать Климента, брата Джона Пастона-старшего, написала письмо, когда ее сын учился в Кембридже, в котором интересовалась его успехами и предлагала наставнику десять марок за то, чтобы тот уделял ее мальчику особое внимание, ставя условие: «Если он не успевает и не исправляется, велите [наставнику], чтоб порол его, пока не исправится. Так же поступал и его последний учитель в Кембридже, лучший из всех, какие у него были»²⁰. Учение, которое с такой добросовестностью вбивали в юные умы, оставалось латинским: чтение, письмо, разговорная речь. Бойкость, с какой новая аристократия вплетала в беседы слова Овидия и Цицерона, поразила бы их неграмотных предков.

Девушкам не давали такого продвинутого образования, как юношам, но их обычно обучали английской грамоте. Многочисленные послания Маргарет Пастон, написанные разными почерками, демонстрируют, что она имела возможность пользоваться услугами писцов, хотя иногда, вероятно в интересах сохранения конфиденциальности, вела корреспонденцию сама. Множество почерков показывает также, что немало людей из ее окружения умели писать²¹. Дочери Пастонов, Марджери и Анна, вероятно, научились грамоте дома; однако нам известно, что Анну на некоторое время отправляли жить к родственникам, сэру Уильяму и леди Колторп, которые в 1470 году писали Маргарет Пастон, что у них временные денежные затруднения и поэтому они вынуждены сократить свое домохозяйство; кроме того, Анна «становится высокой, и пора подыскать ей партию». Маргарет беспокоилась, не вызвала ли Анна чем-то недовольства сэра Уильяма, и попросила Джона переговорить в Лондоне с ее кузеном Робертом Клере и узнать, не согласится ли он взять девушку к себе. В противном случае «мне придется послать за нею, и она будет терять понапрасну со мной свое время». Лондон был лучшим брачным рынком, чем Норфолк²².

Именно в области ухаживаний и брака переписка Пастонов рисует уникальную картину, воссоздавая брачные стратегии людей XV века и противоречия между желаниями родителей и тем, на что были готовы согласиться дети.

Для мужчин одобрение их избранницы членами семьи не представляло проблемы, так как они либо сами организовывали брак, либо просили друзей и родственников подыскать подходящую пару, а могли и вовсе не жениться, как пожелают. Сэр Джон, старший сын, был наследником большей части семейных владений, включая замок Кайстер, однако никаких переговоров о его браке не велось, и в действительности он так и не женился, хотя оставил незаконнорожденного ребенка²³.

В 1468 году 26-летний сэр Джон и его младший брат Джон II отправились во Фландрию в обществе одного своего друга, придворного, лорда Томаса Скейлса, чтобы присутствовать на свадьбе сестры короля Маргариты и герцога Бургундского. В Кале сэр Джон познакомился с родственницей лорда Скейлса, мистресс Анной Хот, которая была также в родстве с королевой. Пара обменялась обязывающими, по их мнению, словами, хотя даже сами главные участники процесса, казалось, не могли с уверенностью сказать, были то «обещания на будущее» или «согласие в настоящем».

Интерес сэра Джона к этой леди был по большей части практическим: он надеялся, что ее влиятельные друзья посодействуют ему в тяжбе по поводу наследства Фастольфа. Вскоре после обмена обетами лорд Скейлс написал герцогу Норфолку, который выкупил иск у одного из душеприказчиков Фастольфа. Скейлс вступается за сэра Джона, объясняя, что «брак между сэром Джоном Пастоном и моей близкой родственницей Хот окончательно заключен». Поскольку они с сэром Джоном породнились, поясняет Скейлс, «характер [таких отношений] вынуждает меня проявлять добрую волю, помогать и благоволить [ему] в том, что касается его наследства»²⁴.

Лорд Скейлс говорил о состоявшемся соглашении как о браке, а Маргарет Пастон считала его помолвкой. Она написала сыну: «Мне мало что известно о вашей помолвке, но если вы обручились, я молю Бога, чтобы он послал вам совместную радость и почет, и полагаю, все это у вас будет, если верно то, что о ней говорят; а для Господа ваша связь с нею так же крепка, как если бы вы были женаты, и поэтому я заклинаю вас… будьте же верны ей, как если бы она была замужем за вами, во всех отношениях…» Однако, напомнила Маргарет сыну, не следует «слишком торопиться с женитьбой, пока вы не обретете большую уверенность в своих доходах», одним словом, пока Джон не будет «более уверен» в том, что получит поместье Фастольфа²⁵. Маргарет доказала, что хорошо разбирается в перипетиях брачного рынка: «уверенность» сэра Джона в обретении имущества росла медленно и его брачный проект не получил развития.

Хотя сэр Джон и мистресс Хот продолжали вращаться в том же придворном кругу, жили они врозь и редко виделись друг с другом, о сватовстве никто не вспоминал²⁶. Через три года после первой встречи сэр Джон уже едва мог добиться разговора с нею. В сентябре 1471 года он оптимистично писал: «Я чуть было не поговорил с мистресс Анной Хот, но не сделал этого; тем не менее в следующем семестре я надеюсь так или иначе пообщаться с нею; она согласилась побеседовать со мною и надеется, по ее словам, сделать мне облегчение»²⁷. В феврале следующего года ему удалось организовать встречу «на досуге», и он сообщил Джону II, что «благодарение Господу, мы продвинулись так далеко, как и прежде… и я пообещал ей, что в следующий раз, когда у меня будет свободное время, снова приеду и увижусь с нею»²⁸.

Медленное развитие отношений в конце концов охладило сэра Джона, и он решил разорвать их. Теперь, несмотря на отсутствие стремления к браку, мистресс Хот забеспокоилась по поводу двойственности своего положения. В брак они окончательно так и не вступили, вместе не жили и даже редко виделись наедине, однако «совесть мистресс Хот» требовала, чтобы аннулирование было получено из Рима²⁹. Сэр Джон посоветовался со своим проктором, церковным чиновником, который имел сношения с курией, и получил ответ: аннулирование можно получить… за тысячу дукатов. Тем не менее другой «римский гонец» заверил его, что это можно сделать за сотню или, самое большее, за две. «Он также написал мне, что папа теперь делает это очень часто»³⁰. Четыре года спустя матушка сэра Джона по-прежнему желала, чтобы он «благополучно избавился от мистресс Хот, и тогда я буду надеяться, что вы составите лучшую партию»³¹, однако лишь в 1477 году, когда сэру Джону было уже тридцать пять, освобождение от обязательств было дано и не состоявшийся брак наконец был полностью аннулирован. Во что обошлось это освобождение сэру Джону, точно неизвестно, но, судя по всему, сумма была ближе к тысяче дукатов, чем к сотне. «Помоги мне Бог, – писал он, – я не знаю, где занять». Все это брачное предприятие длилось девять лет³².

В 1478 году сэру Джону предложили еще один проект женитьбы – на женщине «почти королевской крови». Маргарет Пастон надеялась, что эта партия тоже поможет им с арьергардными боями, которые они продолжали вести за поместье Фастольфа, но сэр Джон умер в 1479 году – до того, как соглашение было заключено³³.

Одновременно со своими матримониальными неурядицами сэр Джон участвовал как сват и посредник в брачных предприятиях своего младшего брата. В переписке Пастонов зафиксированы не менее восьми безуспешных попыток Джона II жениться, большинство их затевались решительно по экономическим мотивам и неожиданно завершились союзом по любви. В одном случае мать молодой аристократки Элис Болейн не одобрила брак. Сэр Джон сообщал брату: я «не смог убедить [эту даму], что вы должны взять замуж ее дочь, несмотря на все тайные средства, которые использовал». У Элис был другой ухажер, некий Кросби, но «брак между ними не заключен», и Джон II все еще имел шанс, поскольку был «представительным». Сэр Джон советовал брату: «Ведите себя с матерью как можно скромнее, но с девицей не слишком робейте, не торопите события и не жалейте горько, если ничего не получится». В конце концов Джон II действительно потерпел неудачу³⁴.

Другая дама, Кэтрин Дадли, «не выразила неудовольствия», когда сэр Джон сделал ей предложение от лица своего брата, но ее осаждали поклонники. Сэр Джон отчитывался: «Она не знает, сколько джентльменов любят ее; она полна любви… Она говорит, что не примет никого из них в ближайшие два года, и я ей верю, потому что, думаю, [эта женщина] довольна своей жизнью, какая она есть»³⁵. Третья юная леди обиделась на поведение Джона II. Сэр Джон говорил брату, что тот «немного чем-то насолил ей, но я не могу сказать, чем именно»³⁶. В четвертом случае потенциальной невестой была дочь лондонского торговца тканями по фамилии Эбертон. Сэр Джон сказал матери девушки, что его брату предлагали заключить брак с женщиной, за которой давали в приданое больше шестисот марок, но страсть его к ее дочери так велика, что он женится на ней и с меньшим приданым. Несмотря на предполагаемое наличие страсти, проект расстроился³⁷. Одновременно с ухаживанием за Элизабет Эбертон Джон II изучал возможность получить богатое приданое за некой вдовой из Блэкфрайерса. Он попросил сэра Джона переговорить с душеприказчиком, исполнявшим завещание ее мужа, аптекарем, и спросить, «чего [она] стоит и как звали ее мужа»³⁸. Далее последовала леди Уолгрейв, которую сэр Джон пытался убедить, чтобы она приняла кольцо от его брата, но она ответила, что намерена держаться отказа, который дала самому искателю ее руки. Сэру Джону эта дама понравилась, и он, со своей стороны, затеял флирт – украл у нее ароматический шарик и отправил брату, а потом рассказал ей о том, что сделал. «Она не рассердилась и не запретила этого, но разрешила вам оставить шарик себе и распорядиться им, как вам будет угодно». Тем не менее кольцо было возвращено отправителю³⁹.

В этот момент Джон II заявил брату, что он в отчаянии и женится на ком угодно с приличным состоянием, даже на «какой-нибудь старой прижимистой шинкарке»⁴⁰. У одного друга Джона II, по фамилии Фицуотер, была сестра брачного возраста, и Джон попросил брата, чтобы тот «уговорил его передать ее в руки мужчины-христианина»⁴¹. В начале 1477 года поступило предложение о браке с некой мистресс Барли, и сэр Джон отправился прояснять вопрос. Он сообщил, что эта затея – «пустое дело. Я посмотрел на нее ради вас. Она малютка; может, в будущем и стала бы женщиной, если бы не была уже взрослой. На вид ей лет тринадцать; люди говорят, что ей полных восемнадцать»⁴².

Пока сэр Джон расспрашивал о мистресс Барли, Джон II начал ухаживать за юной леди по имени Марджери Брюс, о которой узнал от одного своего друга⁴³ и которая, когда они встретились, произвела на него такое сильное впечатление, что он даже позволил себе закрыть глаза на малый размер приданого. За Марджери ее отец, сэр Томас Брюс, давал 100 фунтов, и еще 50 марок (33¹/₃ фунта) готов был добавить в качестве свадебного подарка дед.

Мать Марджери, Элизабет Брюс, восхваляла личные качества дочери: «Я отдаю вам… остроумную, хорошо воспитанную женщину, и, позвольте сказать, добрую и благонравную; так что, если бы мне предлагали за нее деньги, я бы не отдала ее и за тысячу фунтов. Но вам я доверяю настолько, что буду считать за благо препоручение ее вам»⁴⁴. Джон согласился, так как немного позже Элизабет благодарила его в письме за «великую радость, которую вы доставили мне и всем моим близким в последний раз, когда я была в Норвиче… [Марджери] превратилась в такую вашу защитницу, что мне не будет покоя ни днем ни ночью из-за ее плача и беспрестанных просьб о том, чтобы я привела упомянутое дело к завершению»⁴⁵. Элизабет напоминала Джону, что в следующую пятницу будет «День святого Валентина, и каждая пташка выбирает себе пару; и если вы придете вечером в четверг и сможете остаться до понедельника, то, по милости Божьей, поговорите с моим супругом… о том, что нам нужно как-то покончить с этим делом. Ведь „Это просто дуб, его валят с первого удара“[30]»⁴⁶.

И все же проблему с приданым нужно было решить. Полетели письма от Марджери к Джону. Обращаясь к нему как в своему «горячо любимому Валентину», она писала, что ее мать трудится «со всем усердием», стараясь убедить отца, чтобы тот увеличил приданое, но безуспешно, «о чем я очень сожалею. Но если вы меня любите, во что я истинно верю, то не оставите из-за этого; потому что, если бы у вас не было и половины тех средств к существованию, какие у вас имеются… я бы вас не бросила… Но если вы удовлетворитесь этим [приданым] и мною, бедняжкой, я стану самой счастливой девушкой на свете»⁴⁷.

Джон II, очевидно, хотел согласиться, но его мать и брат были против. Сэр Джон даже не оставлял мыслей о леди Уолгрейв. «Бикертон говорит, что [Марджери] вас очень любит, – писал он брату, – но все-таки [леди Уолгрейв] так хорошо поет под свою арфу»⁴⁸.

Сэр Томас Брюс увеличил приданое до двух сотен марок и добавил trousseau (приданое в виде вещей) на одну сотню («на ее комнату и одежду») плюс жилье и питание для пары в течение трех лет после брака⁴⁹. 8 марта Джон организовал встречу двух семей в Норвиче, побуждая мать «оказать добрую помощь», потому как «дело складывается довольно удачно», и он надеялся, что все получится. «Я считаю, нет на свете более доброй женщины, чем моя будущая теща, если на то пошло, и нет даже более доброго тестя, чем тот, что у меня будет, хотя он пока и суров со мною»⁵⁰.

Сэр Томас смягчился и сделал еще одно предложение, написав сэру Джону, что одолжит предполагаемому жениху сотню фунтов, которые отложил на брак младшей дочери, и добавит еще двадцать, с тем чтобы все они были возвращены «в те краткие сроки, указанные в контракте, который я вам направляю». Однако ему «очень не хотелось выделять одной дочери так много, чтобы другие ее сестры от этого не пострадали»⁵¹.

Кроме того, сэра Томаса беспокоило, какую вдовью долю получит Марджери. Маргарет Пастон назвала доход от поместья Свейнсторп и десять марок в год от поместья Спархэм. В ответ сэр Томас повторил свое предложение: две сотни марок плюс два или три года бесплатного проживания с питанием или три сотни марок без такового, сумма будет выплачиваться частями, по пятьдесят марок в год. Либо он даст четыре сотни марок, которые будут перечислены получателям ежегодными выплатами, если Маргарет передаст Марджери и Джону все доходы с обоих поместий пожизненно⁵².

Маргарет, очевидно, предложение понравилось, но сэр Джон засомневался. «Я обрадовался бы, как любой человек… что он получит ее… учитывая, какова она сама, ее юность и семью, из которой она происходит, обоюдную их любовь, нежное благоволение к ней отца и матери», а также несомненную привязанность ее родителей к Джону и покладистые характеры, «а это позволяет надеяться, что девушка будет добродетельна и хороша». Но поместье Спархэм – не отчуждаемое имущество семьи; что, если у них родятся одни дочери, Марджери умрет, а Джон женится вторично и произведет на свет сына от второй жены? «Этот сын не получит земель, хотя и будет наследником отца». Сэр Джон слышал о таком случае в Кенте, где шла тяжба между одним джентльменом и его сестрой. По этой и «другим причинам» сэр Джон не мог «одобрить, выделить или подтвердить упомянутое дарение в пользу брата»⁵³.

Дело замерло. Намеченная на июнь встреча двух семей была отменена из-за болезни Элизабет Брюс. По просьбе Джона II Маргарет Пастон написала Элизабет и сообщила ей, что сэр Джон не одобрил передачу Спархэма. «Мадам, он – мой сын, и мне не по душе изо дня в день обращаться к нему в роли просительницы… Мадам, вы тоже мать, как и я, а посему я молю вас, не принимайте это за дурное, но я не могу сделать для Джона Пастона то, к чему вы меня понуждаете; ведь, мадам… мне нужно обеспечить и других своих детей, помимо него, некоторые из них уже достаточно взрослые и могут сказать мне, что я обхожусь с ними нечестно, давая Джону Пастону так много, а им так мало»⁵⁴.

Именно в тот момент, когда переговоры почти зашли в тупик, соглашение было достигнуто. Подробности, к сожалению, не отражены в письмах, но 7 августа сэр Джон написал Маргарет, что он «дал [Джону II] столько, сколько мог», намекая на выставленные в последний момент условия⁵⁵. В конце августа свадьба состоялась, брак оказался счастливым и долгим. В декабре Марджери писала Джону II, находившемуся по делам в Лондоне: «Прошу вас, носите перстень с образом святой Маргариты, который я прислала вам на память, пока не приедете домой; вы оставили по себе такую память, что я думаю о вас день и ночь, когда надо спать»⁵⁶. Четыре года спустя ее чувства не изменились и получили более вольное выражение: «Сэр, я прошу вас, буде вы задержитесь в Лондоне, пошлите за мною, если вам будет угодно, потому как я считаю, что давно уже не лежала в ваших объятиях»⁵⁷.

Другие братья Пастоны прошли такие же испытания, сопряженные со схожими ошибками. В 1478 году, год спустя после собственной женитьбы, Джон II подыскивал жену для Эдмунда. Матери он писал из Свейнсторпа: «Пока был в Лондоне, я узнал про одну славную молодую женщину, подходящую для женитьбы, она – дочь некоего Сеффа, торговца, и должна получить £200 деньгами на свадьбу и двадцать марок в год с земли после кончины своей мачехи, которой около пятидесяти лет; прежде чем покинуть Лондон, я переговорил с несколькими подругами девушки и заручился их благоволением к ее замужеству с моим братом Эдмундом»⁵⁸. Этот план провалился, но в 1479 году Эдмунд вел переговоры с родными Кэтрин, вдовы Уильяма Клиппесби, на которой женился в следующем году и переехал жить в ее дом в Оби⁵⁹.

Любимый сын Маргарет Пастон, Уолтер, в 1772 году отправился в Оксфорд. «Мне не хотелось терять его, – писала мать, – потому что я надеялась, он принесет больше радости, чем старшие»⁶⁰. Однако молодой человек умер вскоре после получения диплома. Младший сын Пастонов, Уильям, пока учился в Итоне, побывав на свадьбе одного своего товарища по учебе, влюбился в сестру невесты. Девушке, Маргарет Олбороу, было «восемнадцать или, самое большее, девятнадцать лет», отец ее умер, и, кроме сестры, только что вышедшей замуж, других детей в семье не было. «Мать велела ей хорошенько развлечь меня, что она и сделала весьма старательно». По возвращении в Лондон Эдмунд упросил Джона II навестить семью и узнать, каково их состояние. Приданое – «деньги и посуда», писал он, «готово, когда бы она ни вышла замуж», но доход девушка будет получать только после смерти матери. «А что до красоты, судите об этом сами, когда увидите ее, если возьмете на себя такой труд, особенно присмотритесь к ее рукам, потому что, если все так, как мне говорили, то она склонна к полноте». Под влиянием этих соображений или нет, но про мистресс Олбороу больше ничего не было слышно⁶¹.

Два года спустя Эдмунд предложил Уильяму другой вариант – «шерстяную вдову, которая была супругой некого Болта, торговца шерстью, и [он] имел 1000 фунтов, дал своей жене 100 марок деньгами, домашней утвари и посуды на 100 марок и на 10 фунтов в год [доходов] с земли… Ее называют прекрасной дамой… Ей… около 30 лет, и у нее всего двое детей»⁶². Эта затея также окончилась ничем, и женился ли в конце концов Уильям – неизвестно.

Роль женщин семьи Пастон в организации собственных браков была пассивной, а их свобода ограниченной. История Элизабет, сестры Джона Пастона-старшего, иллюстрирует более неприглядные стороны брачных игр. Элизабет предложили в мужья Стефана Скроупа, пасынка сэра Джона Фастольфа, богатого, но уже пятидесятилетнего, когда ей было всего двадцать, но лицо ее изуродовала оспа. Элизабет отказалась, однако Агнес Пастон, ее властная мать, продолжила переговоры. Один кузен предложил в женихи Элизабет некого «доброго человека» из Иннер-Темпла[31] в Лондоне, отец которого только что умер, но предупредил, что Джону следует «дать Скроупу благоприятный ответ… пока не будет уверенности в наличии лучшего [варианта]».

Элизабет не сдавалась, Агнес заперла ее в комнате и для убедительности колотила раз или два в неделю, «иногда дважды в день, ее голова была проломлена в двух или трех местах». После таких аргументов Элизабет наконец сдалась, только поставила условием, что «ее дети и она сама могут наследовать, и она получит достойную вдовью долю»⁶³. Но теперь уже сэр Джон Фастольф решил отказаться от этого проекта.

Зато пышным цветом расцвели другие. В 1453 году Маргарет Пастон писала мужу: «Найвет, наследник, готов жениться; его жена и ребенок умерли». Джону следовало поинтересоваться, «каковы его доходы»⁶⁴. Начались переговоры с сэром Уильямом Олдхоллом⁶⁵, затем с сельским сквайром по имени Джон Клоптон, который, очевидно, оказался недостаточно богатым⁶⁶. Затем лорд Грей из Гастингса написал Джону о том, что он знает «одного джентльмена с доходом в 400 марок, а это истинный прирожденный джентльмен хороших кровей»⁶⁷. «Истинным джентльменом» оказался находившийся под опекой у самого лорда Грея Гарри Грей, которого опекуну не терпелось женить, чтобы прибрать к рукам приданое Элизабет. Когда юный Гарри заявил, что «сам будет распоряжаться своими брачными деньгами», его жадный дядюшка бросил переговоры о женитьбе⁶⁸.

В 1457 году Элизабет отправили в Лондон жить с леди Поул, а в следующем она по собственному выбору вышла замуж за Роберта Пойнингса, второго сына лорда Пойнингса. После свадьбы она сообщала матери, что «господин мой, мой горячо любимый, как вы его называете, и как мне теперь следует его называть, ведь у меня нет причин поступать иначе, и, полагаюсь на Иисуса, мне не придется… очень добр ко мне и неустанно занимается тем, чтобы обеспечить мне вдовью долю», для чего в действительности он дал долговую расписку на тысячу фунтов матери и братьям Элизабет. Новобрачная упрашивала мать показать, что та ценит его усилия в связи с вдовьей долей, и поскорее выплатить положенные сто марок приданого «в начале этого полугодия» вместе с «оставшимися деньгами по завещанию отца», чтобы ее муж мог расквитаться с залогом по долговому обязательству. Кроме того, Элизабет просила свою «нежную и добрую матушку» возместить леди Поул «все те траты, [которые повлекло] мое пребывание у нее до брака»⁶⁹.

Дочери Джона и Маргарет доставили своим родителям еще больше беспокойства. Младшая, Анна, встревожила их, влюбившись в домашнего слугу по имени Джон Пэмпинг. Пока они искали ей подходящего мужа, Джон II писал: «Помимо всего прочего, я прошу вас, будьте бдительны, чтобы былая любовь к Пэмпингу не возобновилась»⁷⁰. В качестве кандидата был предложен Уильям Йелвертон, сын судьи, бывшего одним из душеприказчиков Фастольфа, и Джон II сообщал: «Он сказал, но поздно, что взял бы ее в жены, если она получит свои деньги, а иначе нет; отчего я думаю, что они не вполне уверены»⁷¹. Тремя годами позже в женихи был предложен «сын Скипвича и наследник Линкольншира, человек с пятью или шестью марками в год»⁷². Наконец летом 1477 года Анну обвенчали с Йелвертоном.

Марджери Пастон, пятью годами младше Анны, на самом деле совершила проступок, о каком ее сестра только мечтала. В семнадцать лет после нескольких брачных проектов, которые не задались, она вдруг объявила, что дала слово управляющему имением Пастонов Ричарду Калле. Семья пришла в ужас. Одно дело – вдова богатого торговца, но слуга, даже занимавший важную должность, – это нечто совершенно иное. Мать и бабушка бушевали, грозили и держали Марджери взаперти. Калле удалось тайком передать ей письмо, в котором он обращался к ней «с опечаленным сердцем… ведь жизнь, которую мы ведем теперь, не радует ни Господа, ни весь свет, если учесть великую супружескую связь, объединившую нас, как и великую любовь, которая была и, я надеюсь, есть между нами и с моей стороны никогда не была сильнее… Мне кажется, я не говорил с вами уже тысячу лет. Больше всего на свете я хотел бы быть с вами…. Я понимаю, леди, что вы испытали из-за меня столько горя, как ни одна благородная женщина в мире… Жизнь наша – сплошная мука». Он призывал Марджери открыть своей семье правду, ведь если бы ее родные знали, что они с Марджери дали друг другу обеты верности, а значит, «связаны по закону Божьему», то «не стали бы из-за нас обрекать свои души на вечное проклятье». В заключение он советовал ей сжечь письмо, «ибо не хотел, чтобы его увидел хоть один человек»⁷³.

Три года эта ситуация никак не разрешалась, после чего Калле или его друзья потребовали вмешательства епископа Норвича. Епископ принял твердое, разумное и действенное решение, которое было исполнено вопреки протестам Маргарет Пастон, как она сообщала в злобном послании к сэру Джону. «Под страхом проклятия» епископ приказал ей завтра же привести к нему Марджери. «Я ясно сказала, что не приведу ее и не пришлю; тогда он ответил, что сам отправит за нею, и велел, чтобы ей дали свободно прийти».

На следующий день он начал беседу с Марджери, напомнив ей, «кто она по рождению, какие у нее родственники и друзья, и [что она] получит больше, если будет слушаться их, и каким позором, стыдом и уроном это обернется для нее в противном случае». Затем епископ поинтересовался, какие слова Марджери сказала Калле. «Она повторила сказанное, и… если эти слова недостаточно убедительны, смело заявила, что подтвердит их, прежде чем уйдет отсюда, ибо по совести считает себя помолвленной, какими бы ни были произнесенные слова. Эти бесстыдные речи огорчили меня и ее бабушку так же сильно, как и всех остальных», – написала Маргарет. Калле допросили отдельно, дабы убедиться, что его показания совпадают с рассказом Марджери. Затем епископ объявил, что вынесет решение в среду или в четверг после Михайлова дня (29 сентября).

Маргарет сообщала: «Узнав о том, как вела себя [Марджери], я приказала слугам не принимать ее в моем доме». Угроза была исполнена. Когда Марджери привезли обратно в норвичский дом Пастонов, домашний священник встретил ее у дверей и не пустил внутрь.

Свой длинный отчет перед сэром Джоном Маргарет завершила так: «Я молю вас, чтобы вы не огорчались, так как знаю, что это ранит ваше сердце, как и мое, и остальных; но помните, и я тоже не забуду, что мы потеряли в ней всего лишь brethel [никчемного человека], и не принимайте это близко к сердцу, потому что, если бы она была хорошей, как бы там ни было, ничего этого не случилось бы, ибо, даже если бы [Калле] теперь умер, она бы уже не заняла в моем сердце прежнего места».

В ответ на упоминание сэром Джоном возможности получить развод Маргарет добавила увещевание: «Не делайте этого и не поручайте другим того, что оскорбит Господа и вашу совесть, ибо, если вы это сделаете сами или поспособствуете этому, Господь совершит возмездие, и вы подвергнете себя и других опасности, ведь я прекрасно знаю, что впоследствии она будет горько раскаиваться в своем беспутстве, и молю Бога, чтобы так оно и было»⁷⁴.

Епископ вынес решение в пользу молодой пары, и Марджери с Калле официально поженились в следующем году. Довольно странно, но Калле сохранил свою должность управляющего имением и продолжил осуществлять надзор за семейной собственностью, но для Пастонов Марджери как будто умерла, а их деловая переписка с Калле оставалась холодно-безличной, и обычные термины признанного родства по браку в ней не употреблялись. Маргарет умерла в 1484 году, она оставила всего двадцать фунтов старшему ребенку Марджери, такую же сумму получил от нее внебрачный сын сэра Джона. Это было единственным упоминанием семьи Калле в завещании Маргарет Пастон⁷⁵.

Все эти бесконечные брачные проекты, переговоры, осечки, разочарования, успехи и катастрофы разыгрывались на фоне не прекращающейся борьбы, юридической и физической, за огромное наследство Фастольфа. В 1469 году в разгар ссоры из-за Ричарда Калле герцог Норфолка отправил вооруженный отряд осаждать замок Кайстер. Джон II, командовавший немногочисленным гарнизоном, был принужден сдаться, к досаде Маргарет Пастон, считавшей, что сэр Джон недостаточно поддерживал брата поставками всего необходимого⁷⁶. Потеря зависевших от замка поместий нанесла серьезный урон доходам Пастонов, но когда Маргарет написала сэру Джону в Лондон и предложила ему урезать расходы и жить скромнее, тот ответил встречным предложением – улучшить сбор ренты, продать некоторые поместья и заложить серебро⁷⁷. В итоге малодушие и бесхозяйственность сэра Джона были вознаграждены. Пережив герцога Норфолка и пользуясь пассивностью вдовствующей герцогини, он мирно и по закону снова занял замок Кайстер⁷⁸. Так завершилась многолетняя война Пастонов за наследство.

Несмотря на все превратности судьбы, Пастоны по примеру прочих аристократов как из высшего слоя, так и из низшего ухитрялись жить с комфортом. По мнению Кеннета Макфарлейна, «львиную долю доходов [позднесредневековая] знать тратила на достижение более высокого стандарта роскоши»⁷⁹. Сэр Джон Пастон проводил последние годы жизни в замке Кайстер в покоях, которые согревал пылающий огонь, каменные стены смягчали тканые ковры. Кровати с пологами и занавесками были снабжены матрасами, пуховыми перинами и шелковыми покрывалами. Кроме скамей и табуретов, теперь дополненных подушками, в комнатах находилось несколько стульев. В сундуках лежали дорогая одежда и тонкое постельное белье. Джон Пастон II просил свою мать прислать ему документы из запертого на ключ ларца, спрятанного в железном сундуке в его спальне. В других письмах упоминаются ящички с деньгами, книги, одежда и гроссбухи. Кухня в замке Кайстер была обеспечена множеством медных кастрюль, прочей утварью, вертелами и ножами; в кладовой стояли бутыли, пивные кружки и серебряные блюда, солонки и миски. В буфетной особняка в Хеллесдоне Пастоны держали серебряные ложки, ножи, скатерти, полотенца, салфетки, подсвечники и бочонки с уксусом⁸⁰.

Помимо комфорта и роскоши, жилища богачей теперь предоставляли хозяевам значительные возможности для уединения. Если в крепости владельца Гина в XII веке (как и во многих замках XIII века) имелись покой хозяина с хозяйкой и общие спальни для остальных, теперь личные комнаты для сна стали правилом. Хотя у сэра Джона не было детей, в замке Кайстер имелось двадцать шесть спален. Если раньше все домашние принимали пищу и проводили свободное время в главном зале, теперь члены семьи спали, ели и отдыхали в парадных апартаментах, отдельно от слуг, временных жильцов и других нижестоящих домочадцев. Жизнь стала более приватной, и это привело к разделению между хозяевами и зависимыми от них людьми на новом уровне, увеличению дистанции между богатыми и бедными. В поэме «Видение о Петре Пахаре» Уильям Ленгленд выразил сожаление: «Теперь каждый богатый человек ест в одиночестве / В отдельной гостиной, чтобы избавиться от бедняков… и покидает главный зал»⁸¹.

Как и другие представители новой аристократии, сэр Джон Пастон имел вкус к литературе. Технологии, изобретенные Гутенбергом, еще не заменили переписчиков, и он нанимал на работу профессиональных писцов и миниатюристов, которые копировали для него разные сочинения. Переписчик получал от одного до двух пенсов за страницу, что делало книги дорогими, но оставляло самого исполнителя работы в нужде. Один писарь, требуя от своего покровителя оплатить просроченный счет, в то же время умолял его прислать какие-нибудь старые платья и пояснял: «Я очень нуждаюсь… Господь, коего я умоляю беречь вас от всяческих невзгод, знает, что я хорошо знаком с ними»⁸². Среди рукописей, которые этот переписчик скопировал для сэра Джона, были небольшой медицинский трактат и «Великая книга», составленная из нескольких различных трудов: 26-страничный трактат об обязанностях рыцаря, 120-страничный трактат о войне в четырех книгах, 86-страничное сочинение о мудрости, 28-страничные «Правила рыцарства» и, наконец, 90 страниц с текстом «Падения властителей» поэта Джона Лидгейта. В других томах тоже содержались подборки произведений разных авторов. Некоторые рукописи остались без переплета или были вшиты в бумажные обложки⁸³.

Новой знати нравилось демонстрировать свое богатство. Ливрейные свиты крупных феодалов в основном служили именно этой цели, как и зачастую весьма многочисленный клир в церквах. Среди аристократии более мелкой поводом для найма показательно большого числа людей являлись похороны. После смерти Джона Пастона в 1466 году его тело из Лондона в Норфолк сопровождали «двенадцать бедняков» с факелами, по шесть с каждой стороны похоронных дрог. В норвичской церкви Сент-Питер-Хангейт заупокойную мессу служили монахи, священники, мальчики в стихарях и дьячки, а также монахини из Нормандского госпиталя, число присутствующих умножали наемные звонари и зрители. Поминальная трапеза состояла из птицы, рыбы, яиц и хлеба, все это было запито восемнадцатью бочонками пива⁸⁴.

Семья Пастонов процветала при Тюдорах и Стюартах, во время Гражданской войны временно утратила свое влияние, а при Реставрации достигла новых высот в статусе графов Ярмута. В этот поздний период Пастоны, подражая своим благородным предшественникам XII века, записали генеалогию рода. Точно так же, как и составители генеалогий в XII веке, автор родословной Пастонов проследил ее до легендарного искателя приключений Вульстана де Пастона, которого он, ничтоже сумняшеся, представил как одного из нормандских завоевателей. С течением времени ничего не менялось⁸⁵.

Сэр Джон Фастольф возвысился до благородного сословия на военной службе. Джон Пастон достиг того же, обучившись праву. Сэр Джон Пастон довольствовался тем, что унаследовал дворянство и использовал его для потакания своему тщеславию и прочим слабостям. Таким образом, замок Кайстер стал свидетелем произошедшей на протяжении трех поколений революции, которая вполне корректно отражала процессы общие, с разными вариациями, для Англии и Европы в целом. Теперь семья аристократов, независимо от ее знатности, вела жизнь в материальном отношении более обеспеченную, чем в прежние времена, давала своим детям лучшее образование и даже начала воспитывать в них литературные и художественные вкусы (шпалеры, окна, архитектура) в ущерб былой воинственности. Переговоры о браках она по-прежнему вела, делая основной акцент на деньгах и статусе (но члены ее то и дело влюблялись), а также продолжала ревностно охранять и агрессивно преследовать свои собственнические интересы – в основном, но не всегда – посредством судебных исков и подкупа, которые пришли на смену набегам и осадам. Примогенитура прочно установилась, в Англии ее поддерживал интейл (наследование неотчуждаемой собственности). Жены оставались покорны мужьям и в некоторых отношениях даже переживали понижение статуса. С другой стороны, они получали защиту в виде вдовьей доли и, как и раньше, несли основную ответственность за дела в поместьях и ведение домашнего хозяйства.

«Черная смерть» и сопровождавшие ее потрясения более мелкого масштаба замедлили, но не остановили экономическое возрождение Европы, которое набирало силу в XV столетии. Впечатляющий рост торговли, особенно привозимыми издалека предметами роскоши, значительно повлиял на формирование настоящего купеческого сословия со своими семейными обычаями, представлениями о жизни и идеологией. Особенно заметным этот общественный слой был в Италии, передовой европейской стране, и нигде он не выделялся так, как во Флоренции, а она, кроме всего прочего, является одним из средневековых городов, жизнь которых наиболее полно отображена в различных документах. Недавно появился новый кладезь сведений, после того как был подвергнут систематическому изучению catasto – налоговый список за 1427 год. Интернациональная команда ученых под руководством Дэвида Херлихи и Кристианы Капиш-Зубер произвела компьютерный анализ этого обширного архива, его результаты были представлены в ряде научных трудов, особенно примечательна среди них написанная двумя главными участниками исследования книга «Тосканцы и их семьи».

В добавление к catasto Флоренция дает много других источников информации, один из ценнейших среди них – это «книга событий [делового] дома», их вели главы многих купеческих семей. Такую книгу составил Лапо ди Джованни Никколини деи Сиригатти, преуспевающий торговец шерстью. Его рассказ, охватывающий период с 1379 по 1421 год, освещает семейную жизнь богатых горожан того времени, его дополняют сведения из catasto и других источников.

Труднопроизносимое именование Лапо происходит от имени его отца Джованни Никколини деи Сиригатти: сам он – Лапо ди Джованни, то есть «Лапо [сын] Джованни». То, как он называет себя во введении к своей книге, на самом деле – настоящая генеалогия по мужской линии: «Это книга Лапо ди Джованни ди Лапо ди Никколино де Руцца д’Ариго, ди Лучезе, ди Бонавиа, ди Лучезе де’Сиригатти»¹. Его отцом был Джованни, а дедом – Лапо. Его прадед Никколино, торговец шелком, основал ветвь семьи, носившую его имя и отделившуюся от более старого рода Сиригатти при переезде во Флоренцию из окрестностей Пасиньяно в начале XIV века. От Никколино Лапо прослеживает свою родословную до Лучезе де’Сиригатти, предка, жившего в XIII веке и самого отдаленного во времени из всех, ему известных².

Богатые флорентийцы, для которых были столь важны родственные связи, издавна использовали фамилии. Среди массы городского и сельского населения здесь, как и в Англии, этот обычай распространялся медленно. К моменту создания catasto 37 процентов налогоплательщиков Флоренции названы в списках по «известному семейному имени». В Прато таких только 19 процентов, а в Монтепульчиано – лишь 7. Остальных сборщики податей определяли только посредством прибавления имени отца, а иногда деда или прадеда. Как и повсюду, дополнительными средствами идентификации служили профессиональные занятия, места проживания или происхождения, а также прозвища.

Сыновей, особенно первенцев, обычно называли в честь деда или другого предка, и этот обычай получил название «воспроизведение имени». Если первый ребенок умирал во младенчестве, то же имя часто давали родившемуся позднее. Иногда, даже если первый ребенок оставался в живых, тем же именем нарекали второго (этот обычай существовал не только в Тоскане, как свидетельствует перечень имен в семье Пастонов)³.

Отец Лапо, Джованни, на момент смерти в 1381 году возглавлял семью, состоявшую из жены, двоих неженатых сыновей и одного женатого (старшего) с его женой и детьми⁴. Домохозяйство, включавшее в себя представителей трех поколений, не было необычным явлением среди богачей. В 1727 году такой состав имела одна из восьми семей во Флоренции, а в стране этот показатель доходил почти до одной из трех⁵. Флорентийский обычай, по которому глава семьи сохранял верховенство до смерти, определенно способствовал появлению таких домохозяйств, а ранний возраст вступления в брак мужчин из сельской местности еще увеличивал эту пропорцию.

К моменту смерти отца две сестры Лапо были замужем и жили где-то в других местах, а третья уже овдовела. По расселению, а также по размеру и структуре семья была типичной для высшего класса Флоренции. После смерти Джованни, когда имущество было разделено, двое младших сыновей, Лапо и Филиппо, остались с матерью в главном доме на Виа дель Паладжио дель Подеста, в районе Санто-Спирито, а старший сын, Никколайо, получил дом по соседству. В 1348 году оба младших сына женились, Лапо остался в главном доме, тогда как Филиппо нашел себе другой, без сомнения тоже где-то рядом⁶. Такое положение вещей было обычным. Хотя во Флоренции имущество семьи долями наследовали мужчины, большинство наследников достигали соглашения, по которому один из них в конце концов вместе со своей семьей получал во владение дом предков⁷. Дом этот в книге Лапо не описан, но он наверняка соответствовал общему типу патрицианских жилищ, которые строили в XIV веке: высокий, квадратный, с узким фасадом, выходившим на улицу, вероятно, украшенным фресками религиозного содержания. На нижнем этаже находились лоджия (крытая веранда) или гостиная, кухня, возможно, комната для гостей и служебные кабинеты. На втором, вероятно, располагались «большая комната», или зал, в примыкавшей к фасаду части, а также спальни хозяина и других членов семьи. На верхнем этаже находились комнаты для слуг и, возможно, летняя лоджия или навес на крыше, где можно было прохлаждаться в жару. В каждой значительной комнате имелся очаг. Освещался дом сальными свечами, фонарями с роговыми пластинами и медными масляными лампами. Меблировка состояла из столов на козлах, деревянных стульев и скамей, кроватей со шторами и сундуков, вполне в духе удобств, имевшихся в замке Кайстер. Украшал ли Лапо свой дом картинами и скульптурами, он не сообщает, но искусство эпохи Ренессанса уже начинало выходить за пределы церквей и соборов, перемещаясь в частные резиденции. На задворках дома, вероятно, имелся огород, где росли овощи и пряные травы, а также цветник⁸.

Рядом находился еще один дом, принадлежавший Лапо, где размещались цирюльня и общественная баня. Два цирюльника платили Лапо ренту в шесть золотых флоринов, из которых вычитали с хозяина три флорина и девятнадцать сольдо за бритье его самого, стрижку его и детей, а также мытье в бане всей семьи⁹.

Лапо владел еще несколькими домами в сельской местности на унаследованных или приобретенных участках. Главное его загородное поместье состояло из большого сада и виноградника, домов для «синьоров» и одного арендатора, который обрабатывал землю. Отец Лапо заплатил за эту собственность 775 золотых флоринов, но контракт заключил на 700, «чтобы, – без стеснения поясняет Лапо, – платить меньше налогов»¹⁰.

Владея своими домами, Лапо ощущал, что имеет отношение и ко всем прочим, принадлежавшим семье зданиям. Он писал: «Хотя [некоторые] дома были отданы в распоряжение многим учреждениям, ими пользовались разные люди, а отдельные были выделены в приданое, в конце концов они вернулись к нам, и да будет на то воля Господня, пусть так остается и впредь еще долгое время»¹¹. Однако Лапо не удалось достигнуть одной из поставленных целей – собрать воедино всю городскую собственность и превратить ее в родовую твердыню. Подобное сосредоточение в одном месте связанных друг с другом семей впервые появилось в XII веке в Генуе, стало традицией в городах, а к описываемому периоду в Италии уже немного отдавало архаикой. Особенности таких объединений еще ждут изучения, как и их классификация. Дэвид Николас обнаружил существование схожих родственных группировок (которые он попеременно называет то кланами, то родами) в Генте, где они активно функционировали в XIV веке: распределяли собственность среди наследников, помогали в организации браков, вели кровную вражду и получали компенсации за убийства¹². В XV веке в Генуе такие объединения назывались альберги, они обладали основными характеристиками клана и насчитывали до шестисот членов¹³. Во Флоренции их именовали консортери, это были патрилинейные роды со счетом родства по мужской линии, они занимали доминирующее положение в своей местности, привлекая к себе множество менее многочисленных и влиятельных семей бедных родственников или клиентов, которые объединялись в прочную коалицию благодаря непотизму и благотворительности. Как и в Генуе, во Флоренции крупная родственная группа оставалась инструментом влияния исключительно и только у богатого класса¹⁴.

Лапо ди Джованни Никколини был женат дважды. Первая жена родила ему семерых детей, вторая – шестерых¹⁵. Мать его в восемьдесят лет была еще жива, а сестра Монна, овдовев вторично, воспользовалась традиционным правом tornato (на возвращение) и пришла жить к Лапо со своей дочерью Леной. Некоторое время в доме на Виа дель Паладжио обреталась также двоюродная сестра Лапо Лена Агинетти, монахиня, не затворившаяся в монастыре, ее пребывание в доме считалось благом, как своего рода оберег. Около 1418 года под кровом Лапо нашли пристанище пятнадцать человек, не считая слуг¹⁶.

Новая вспышка чумы в 1417 году лишила Лапо живших в доме сына и дочери, а также замужней дочери и зятя, трех осиротевших дочерей которых он приютил у себя. Никколайо, покойный сын, которого отец упрекал за то, что тот «транжирит слишком много денег, своих и чужих», умер тридцатилетним и неженатым¹⁷. Второй сын, Джованни, женился вскоре после смерти Никколайо и покинул дом. Бьяджио, третий сын Лапо, изучал право в Болонье и сам себя обеспечивал. Четвертый сын дал обеты и стал настоятелем монастыря Сан-Сальви¹⁸. К моменту составления катасто 1427 года домохозяйство сократилось до восьми членов: Лапо, его вторая жена, пятеро их детей и внучатый племянник. Три сироты-внучки, заботу о которых Лапо поручила семья их отца, очевидно, вышли замуж и уехали. Среди слуг была одна женщина-рабыня¹⁹. «Черная смерть» значительно сократила число людей, нанимавшихся в слуги, и вынудила повысить жалованье тем, кто остался, вследствие чего возобновилась работорговля, но на весьма ограниченном уровне. Одно время значительное количество рабов завозили с востока Европы (от Slavs – «славяне» произошло английское slaves – «рабы»), торговля завершилась с обращением живших в этом регионе людей в христианство, Церковь запрещала обращать в рабство братьев и сестер по вере. Те, кого привозили в XIV веке, по большей части женщины, были в основном татарки и черкешенки. В катасто среди примерно 40 000 жителей Флоренции перечислены всего 300 рабов²⁰.

Из сорока шести кровных родственников, упомянутых Лапо в книге, двадцать три в тот или иной период пользовались его гостеприимством на Виа дель Паладжио²¹. Подобную политику открытого дома поддерживали и другие флорентийские богачи, только у них имелись достаточно просторные для ее реализации жилища. Лишь в 4 процентах флорентийских домов в 1427 году проживало более десяти человек, включая слуг, в среднем домохозяйство состояло из 3,8 чел. В сельской местности рядом с Флоренцией – из 4,8 чел. и иногда включало больше одной семьи, «делившей хлеб и вино», по выражению сборщиков налогов. Так жили обычно семьи родственников, особенно братьев, иными словами – по модели «объединенной семьи»²².

Расширенное домохозяйство Лапо тоже строилось исключительно на основах семейственности. Кристиана Клапиш-Зубер отмечает, что на фоне сорока шести кровных родственников и пятидесяти или даже более родственников по браку Лапо упоминает всего горстку друзей²³. Дэвид Херлихи полагает, что в период позднего Средневековья городские семьи психологически страдали от потери своих членов во время эпидемий чумы и в целом по причине высокой смертности, а потому стремились делать упор на свою причастность к более крупной родственной группе²⁴.

Управление домашним хозяйством находилось в руках жены Лапо, которая, вероятно, с успехом пользовалась советом из замечательного сочинения Леона Баттисты Альберти «Книги о семье» (I Libri della Famiglia). Альберти особо подчеркивал необходимость порядка: следует каждую вещь положить «на свое место, но так, чтобы они не портили друг друга. Их нужно располагать свободно, чтобы каждая лежала отдельно и была готова для употребления, как можно меньше загромождая дом. <…>…сразу разложи все по местам, чтобы в следующий раз, когда что-то понадобится, легко было это найти»²⁵. Все ключи должны находиться у хозяйки, кроме тех, которые ежедневно используются – от буфетной и кладовой, их следует доверить надежному слуге. Покупки пусть совершает муж по составленному женой списку, который должен быть достаточно продуманным, чтобы в результате муж мог купить «самого лучшего товара и как можно дешевле. Ведь если покупаешь что-то в спешке, чаще всего это бывает товар не по сезону, плохого качества, быстро портящийся, слишком дорогой». Бережливость, по мнению Альберти, заключается в том, чтобы всегда покупать качественные товары, будь то пища или одежда²⁶.

Труд Альберти, очень популярный в XV веке и ставший вечной итальянской классикой, как считалось, описывал флорентийское купечество, к которому принадлежал Лапо ди Джованни, «во всей полноте свойственного ему здравомыслия и умеренного бахвальства»²⁷. К заключению браков представители этого сословия стремились с такой же упорной целеустремленностью, как и прежде, однако Альберти не забыл упомянуть про личные качества супруги. Он сделал акцент на «добрых нравах», заметив, что «у невоспитанной, расточительной, неопрятной и пьющей женщины никогда не будет хорошего телосложения и никто не сочтет ее хорошей женой», и заключил: «Поэтому в невесте прежде всего нужно искать душевной красоты, то есть благонравия и добродетели». Альберти считал, что женщина не должна быть ни слишком толстой, ни слишком худой, но «веселой по натуре, свежей, живой». Еще важнее была ее способность к деторождению. «…Приятность, красота и привлекательность» – это прекрасно, но мужчине следует стремиться «получить в дом жену, пригодную для рождения детей, способную рожать крепких и здоровых младенцев. Старинная поговорка гласит: „Каких хочешь иметь детей, такую бери жену“»²⁸.

Важнейшее значение в купеческом браке имело формирование семейных союзов. Отец Лапо выбирал брачных партнеров для своих детей, согласуясь с одним из двух принципов: выдать их замуж или женить вне и выше ближайшего окружения, то есть вступив в альянс с более процветающими семьями, или, наоборот, найти им пару где-то поблизости с целью укрепления местных связей. Одна из сестер Лапо получила в приданое 975 флоринов, что отражало ее движение вверх по социальной лестнице благодаря вступлению в союз с представителем влиятельной семьи крупных землевладельцев. Брат Лапо Никколайо был женат на молодой женщине из рода Барди, величайшего во Флоренции, память о нем запечатлена в названии улицы Виа деи Барди, где были сосредоточены их многочисленные домохозяйства и предприятия. Лапо и его брат Филиппо женились на женщинах из своего квартала Санто-Спирито, взяв в приданое один 700, другой 800 флоринов²⁹.

Второй брак Лапо заключил самостоятельно, его избранницей стала Катерина, женщина из Милана, овдовевшая дочь еще одного торговца шерстью³⁰. Жена принесла ему приданое в 1000 флоринов, что свидетельствует о высоком престиже самого Лапо в тот период его карьеры, когда он достиг существенного успеха в делах и занимал официальную должность в городе. Две его дочери получили в приданое 700 и 1000 флоринов, так выразилась разница в общественном положении семей Альтовито и Альбицци, в которые вступали девушки³¹. Приданое, по мнению мудрого Альберти, «должно быть скорее умеренным, надежным и быть в наличии, чем большим, сомнительным и отсроченным». Он обрисовал сцену, какие случались весьма часто: новоявленная жена со слезами умоляет дать ее родным больше времени для выплаты приданого по причине разных долгов, неудач в делах и прочих утрат. Этот совет вполне сочетается с общим пожеланием к бракам, с которым соглашался Альберти: не вступать в супружество ни с тем, кто находится намного выше, ни с тем, кто стоит значительно ниже тебя по положению в обществе. Вышестоящие родственники по браку могут затмить человека, а те, дело которых находится под угрозой краха, могут утянуть его вниз за собой. «Итак, они должны быть равными тебе… скромными и воспитанными». А в целом, так как нельзя получить всё, лучше иметь хорошую жену, чем большое приданое, а также хороших родственников³².

Обычно при расчете суммы приданого учитывалась и стоимость вещей – разной утвари и одежды. Что касается подарков, даритель и получатель могли не прийти к одинаковым результатам. Грегорио Дати, торговцу шелком и соседу Лапо ди Джованни по кварталу Санто-Спирито, двое кузенов его невесты обещали дать за ней приданое в 900 золотых флоринов. Через четыре дня после свадьбы Дати получил из банка «Джакомино и компания» сумму в 800 золотых флоринов и приданое вещами, которое кузены оценили в 106 флоринов, «в свете чего они удержали с другого счета шесть флоринов, оставив мне эквивалент сотне золотых флоринов вещами. Однако, судя по тому, что я узнал от нее и увидел сам, они переоценили это имущество на тридцать флоринов, а то и больше. Тем не менее я из вежливости ничего не сказал по этому поводу»³³.

Кроме связей со свойственниками, брак создавал и другие социальные и деловые альянсы в форме компари, или отношений с крестными родителями, которыми обычно становились соседи равного или более высокого статуса. Некоторые восприемники детей Лапо шли на это просто так, «per l’amore di Dio» («ради любви к Господу»), тогда как других привлекали подарками. Все они были «хорошие люди… обладающие состоянием и могуществом», как характеризовал их автор этих слов, торговец Джованни Морелли³⁴. Число крестных родителей давно было зафиксировано – их должно быть трое, двое одного пола с ребенком. Близкие родственники исключались, как и потенциальные партнеры по браку, так как восприемничество создавало «духовное родство» и приводило в действие табу на инцест³⁵. Оно также подразумевало ответное одаривание. Приглашенный в крестные отцы Франческо Датини в шутку спрашивал одного своего приятеля: «Сколько стоит сделать ребенка христианином?» Друг отвечал ему в той же манере: «Зависит от того, какую честь вы хотите оказать себе!» Обычно дарили пироги, но Датини, по крайней мере в одном таком случае, сделал подарок в виде трех элей[32] прекрасной материи³⁶.

Среди флорентийской элиты вновь возродившийся обычай давать за дочерьми приданое давно уже превратился в весьма обременительную для родителей дань. Данте в «Божественной комедии» (1315–1321 гг.) обращался ко временам своего прародителя, когда «Еще отцов не приводило в страх, / Рожденье дщерей: были всем знакомы / Размер приданых, должный срок в годах»³⁷. В семье, где рождались несколько дочерей, самых непривлекательных внешне в целях экономии предназначали в монастырь. В 1425 году городские власти Флоренции, стремясь к быстрому получению доходов, обратили внимание на проблему приданого и учредили «Monte delle Doti»[33] – сберегательный фонд, в который отец мог вложить деньги для обеспечения будущего дочери. Спустя непродолжительное время, после ряда экспериментов с условиями вкладов и процентными ставками, «Monte delle Doti» стал чрезвычайно популярным³⁸. Деньги выплачивались мужу после окончательного заключения брака. Как правило, супруг очень спешил получить их. Соответственно, часто случалось, что за несколько дней или даже недель до того, как девушка должна была перебраться в свое новое жилище, в доме невесты совершался акт [плотского совокупления], чтобы жених мог наутро первым делом явиться в «Monte delle Doti».

Если траты на брак угнетали отца невесты, то и на семью жениха они ложились бременем. Старый donatio propter nuptias (дар невесте) флорентийскими законами был ограничен суммой в пять лир, однако от мужа, обладавшего высоким статусом, ждали, что он осыплет свою любимую дождем драгоценностей, завалит мехами, одеждой, обставит мебелью покой, где они будут почивать. К XV веку это «ответное приданое» стало столь экстравагантным, что возникло целое сообщество профессиональных поставщиков, которые одалживали вещи для такого одаривания.

Экономика брака способствовала тому, что традиционная для Флоренции разница в возрасте между супругами сохранялась. Чума уменьшила брачный возраст в сравнении с предыдущим столетием, когда трое предков Лапо женились лишь после того, как переступили порог сорокалетия³⁹. Однако в 1427 году в среднем мужчины всех слоев общества по-прежнему не вступали в первый брак раньше тридцати лет. Молодые крестьяне на селе, которым жены нужны были как помощницы в ведении хозяйства, обычно заводили семью в двадцать пять, но флорентийские деловые люди чаще делали это примерно в тридцать пять. Невесту выбирали вполовину младше себя; девушкам из любого слоя общества при вступлении в супружество было лет восемнадцать, и представительницы богатых семей выходили замуж в более юном возрасте, чем бедные⁴⁰. Ситуация могла иметь характер самоисполняющегося пророчества. Во Флоренции, где, как и в Генуе, преобладало частичное наследование по мужской линии, молодые люди получали свою долю – деньгами, домами, движимым имуществом – по достижении совершеннолетия, обычно непосредственно перед свадьбой, которая была связана с немалыми затратами. Семьи, над которыми тяготела необходимость выделить приданое дочерям, могли откладывать объявление сыновей совершеннолетними. Лапо ди Джованни описал, как он признал совершеннолетним своего сына Джованни:

«9 ноября 1418 года я заключил соглашение со своим сыном Джованни… Причиной для этого послужило то, что ему было уже почти двадцать шесть лет, и я хотел дать ему жену. Семья у меня очень большая, и я решил отделиться от него и выделить ему полагающуюся долю моей собственности и более того. Я сделал это потому, что он был старшим из моих выживших сыновей. Документ составил сер Антонио, флорентийский нотариус»⁴¹. Лапо уже объявил совершеннолетними других своих сыновей от первого брака. Сыновья от второго к моменту его смерти еще не стали взрослыми.

Немногие отцы могли позволить себе такую щедрость, как Лапо. Улицы Флоренции полнились холостяками из хороших семей, золотой молодежью, склонной к беспутству и насилию, толпами Тибальтов и Меркуццио[34]. Между тем девушки победнее, которые уступали в состязании приданых, в долгосрочной перспективе обходили своих богатых сестриц: работая служанками, они накапливали сбережения, которых хватало на скромное приданое вещами и деньгами, и оно могло привлечь какого-нибудь подмастерья медника или сына торговца рыбой.

У богатых флорентийцев брачное предприятие тщательно обдумывалось, занимало много времени и сопровождалось пышными церемониями, что резко отличало его от тайных браков у крестьян, которые давали друг другу обеты между делом, чем часто вызывали раздражение у церковных судов. Когда две флорентийские купеческие семьи заключали союз, не могло быть никаких сомнений в том, что брак действительно состоялся. По образному выражению Кристианы Клапиш-Зубер, мероприятие представляло собой триптих, predella, или основанием, которого была торжественная встреча двух сторон, обычно инициируемая sensale, брачным посредником, либо другом обеих семей. После достижения договоренности по основным пунктам – желательности союза и размеру приданого – родители жениха и невесты в сопровождении близких родственников, но не самих будущих супругов, встречались еще раз, чтобы оформить соглашение в письменном виде и скрепить его обменом рукопожатиями, impalmamento. Теперь жених и невеста могли встретиться, молодой человек приходил к своей нареченной с подарками в виде колец или драгоценностей и обычно получал приглашение остаться на обед⁴².

Механизм помолвки, очевидно, препятствовал возможности выбора для невесты, и тем не менее у нас нет оснований утверждать с полной уверенностью, что все флорентийские девушки покорно принимали то, что им предлагалось. Популярный проповедник Бернардин Сиенский призывал давать девицам больше свободы, приводя в пример историю «одного коротышки», который, придя на встречу со своей суженой, увидел «красивую высокую молодую женщину». На вопрос брата: «Ну что, понравилась она тебе?» – он ответил: «Еще бы!» Однако девушка, окинув взглядом его маленькую фигурку, воскликнула: «Но ты не понравился мне!» К чему проповедник с удовлетворением добавлял: «И поделом ему!»⁴³

Первая часть триптиха была торжественным публичным собранием друзей и родственников молодых, только мужчин, обычно происходившим в церкви. Жених присутствовал на нем, невеста нет; вместо нее обещание о вступлении в брак с будущим мужем давал ее отец или другой мужчина, имевший над нею власть. Жених, в свою очередь, обещал принять свою невесту в указанный срок и на оговоренных условиях. Нотариус фиксировал их в документе (sponsalia), который не предполагал принуждения к его исполнению по закону, но был в высшей степени обязывающим для обеих сторон, так как в случае разрыва соглашения одной из них вполне могла возникнуть непримиримая вражда между семьями⁴⁴.

На второй створке триптиха женщины и подруги семьи присоединялись к мужчинам, и в доме невесты устраивали «день колец»⁴⁵. Нотариус официально задавал предписанные Церковью вопросы, дабы выяснить, действительно ли молодые соглашаются вступить в брак по доброй воле, затем он подносил правую руку невесты к жениху, и тот надевал ей на палец обручальное кольцо. (В других местах священник благословлял кольцо и подавал его жениху.) Жених, его родные и друзья преподносили подарки, сторона невесты предлагала угощение, пока нотариус завершал составление своего instrumentum matrimonii⁴⁶.

Невеста не переезжала тут же в свой новый дом, сначала туда с помпой и на глазах у всего народа перевозили ее приданое. Ответные дары мужа преподносились на протяжении долгого времени и позже могли быть возвращены с согласия невесты родственникам или профессиональным займодавцам, которые их предоставили. Исключительно на время попадали к невестам кольца, которые, по флорентийскому обычаю, брали у женщин, родственниц жениха, таким образом приглашая невесту войти в новый дом, а она, в свою очередь, впоследствии отдавала их невесткам. Повторялось и подношение гостинцев к свадебному столу, поскольку в дальнейшем жена вместе с родственницами семьи мужа готовила сласти для других свадеб.

Третьей сценой в триптихе была nozze: чтобы брак был совершенным (perfetto), то есть главным образом с целью широко оповестить о нем общество, невеста ехала в дом мужа в короне и пышном наряде, при свете факелов, на белой кобыле и в сопровождении свиты, состоявшей из его друзей. В Риме частью nozze являлась остановка у церкви, где пара присутствовала на мессе и получала благословение; во Флоренции церковная служба не считалась обязательной⁴⁷.

Если брак еще не был осуществлен физически, время для этого наступало теперь, среди пиров и увеселений, которые могли продолжаться несколько дней. Описанная выше последовательность была вариативной, две панели триптиха могли вполне соединиться в одну. У менее влиятельных людей в череду сопровождавших свадьбу действий чаще включался религиозный элемент, который за пределами Италии теперь присутствовал почти повсеместно, хотя бы только в форме произнесения обетов у дверей церкви.

Финальный ритуал, своего рода общественное завершение всех формальностей, очень популярный по всей Европе, во Франции и Англии был известен под названием charivari, в Италии – mattinata. Во Франции гуляки в масках пели серенады молодоженам, сопровождая это игрой на шумных импровизированных музыкальных инструментах. В Италии масок не использовали, зато музыка была еще более неистовой, этот rumore (шум) вызвал принятие многочисленных ограничительных постановлений и осуждение со стороны Церкви. Для вдов и вдовцов, вступающих в повторный брак, устраивали особенно шумные шаривари, которые часто заканчивались драками. В Авиньоне взимаемые с участников таких бурных торжеств штрафы использовали для финансирования уборки улиц. В Модене маттината постепенно превратилась в цивилизованное мероприятие, буянов подкупали взятками, которых хватало для того, чтобы устроить праздник в гостинице, а исполнять серенады супружеской паре отправляли настоящих музыкантов⁴⁸.

Разница в возрасте между мужем и женой часто приводила к раннему вдовству и, соответственно, повторным бракам, в которых этот разрыв в летах, парадоксально, но был нередко еще больше, мужчины постарше, вдовцы или нет, отдавали явное предпочтение женщинам помоложе. Вдовам в возрасте, вероятно, как сестре Лапо Монне, дважды терявшей мужей, приходилось возвращаться домой к своей родной семье, где их могли встретить без особого энтузиазма, особенно если они приводили с собой маленьких детей. Иногда вдову принуждали покинуть дом мужа, потому что там жили один или больше его братьев, с которыми ей было запрещено вступать в брак или иметь интимные отношения, поскольку это считалось инцестом. Если вдовая женщина оставалась одна, то подвергалась другому риску – потерять репутацию. Считалось, что радости секса, однажды испытанные, вызывают опасную зависимость. Духовные лица, особенно члены нищенствующих орденов, которых Боккаччо называл «милосердным[и], утешителям[и] вдов»⁴⁹, были подозрительными компаньонами. Бернардин Сиенский, у которого на каждый случай имелась своя история, предостерегал вдов из своей общины, чтобы те «проявляли осторожность», излагая историю о священнике, который спас женщину из борделя. Чтобы удержаться от искушения, она попросила затворить ее в «уединенной хижине», где было только небольшое отверстие, через которое она могла говорить. Однако, пока они общались через эту дыру, «каждому приходили в голову мысли, какие иногда посещают людей», женщина пригласила священника войти и, «не будем затягивать наш рассказ надолго, вскоре забеременела. Отчего все это произошло? От недостатка осторожности»⁵⁰.

Флорентийская вдова XV века обычно была весьма состоятельной, потому что к ней возвращалось приданое. Хотя при жизни супруг распоряжался им по своему усмотрению, оно не переставало быть собственностью жены, и для защиты ее интересов закон ставил ее права выше прав кредиторов мужа и даже самого супруга, если он проявлял расточительность или плохо управлял имуществом, так что мог промотать его⁵¹.

Молодые вдовы, повторно вступающие в брак (или девушки, выходящие за вдовцов), часто сталкивались с другой проблемой – приемными детьми. Бернардин Сиенский утверждал, что юная невеста мужчины, который значительно старше ее, въезжая в свой новый дом, могла обнаружить там «пасынков и так мало их любила, что жалела для них даже пищи… или, если там оказывалась невестка… мир сохранялся недолго. И – ой-ой-ой – если там была свекровь, я больше ничего говорить не стану: вы сами все знаете. Короткое перемирие, и очень скоро счастливые времена завершаются»⁵². Пасынки и падчерицы иногда преследовали по суду своих приемных родителей из-за собственности, хотя, судя по завещаниям, часто всех детей родители наделяли одинаково.

Помимо отношений с приемными детьми, в тех случаях, когда невеста была намного младше жениха, вступив в семью женой, она занимала двусмысленное положение: будучи впервые замужем, молодая женщина к тому же оказывалась по возрасту примерно посредине между отцом и его детьми. Воспитанием детей занималась в основном она, и по большей части одна, так как муж средних лет едва ли доживал до того момента, когда его дети становились взрослыми. Моралисты подозревали, что к буйствам флорентийского юношества приводит по преимуществу материнское воспитание. По словам поэта Маффео Веджо, «матери ни в чем не отказывают [детям]. Они позволяют им добиваться своего; встают на их сторону, когда те жалуются, что кто-то из товарищей по играм поранился или получил взбучку от учителя, так, будто это они сами пострадали. Наконец, они разрешают детям все, чего бы те ни захотели… Что может быть чудовищнее этого легкомысленного и полного послаблений воспитания, которому особенно склонны следовать матери?» Отцы тоже должны нести ответственность за воспитание детей⁵³.

Одной из важных обязанностей, которые обычно исполнял отец, был поиск кормилицы (balia). Широко распространенная в позднем Средневековье среди аристократии практика передачи ребенка кормилице во Флоренции к этому периоду времени прижилась и среди представителей среднего класса. Как пели о себе в одной карнавальной песне кормилицы: «Мы молодые замужние женщины, весьма искусные в нашем ремесле, и можем спеленать младенца вмиг»⁵⁴. Некоторые жены флорентийских ремесленников кормили младенцев купцов и банкиров, а своих детей отдавали крестьянкам за более низкую плату; от вознаграждения, которое выплачивала некормящая богатая женщина, выгадывали обе кормящие.

Кормилица иногда переезжала в дом, где жил новорожденный, но гораздо чаще (в четырех случаях из пяти, согласно одному исследованию) она забирала младенца в свой дом, нередко расположенный на некотором расстоянии от города. Таких малышей увозили из родительского дома в корзинах, на ослах, которых вели в поводу слуги, и они были совершенно изолированы от своих родных полтора года и более⁵⁵. На эту практику с неодобрением взирали проповедники, они порицали ее не только по причинам духовного характера, но и исходя из вполне практических соображений. «Вы отдаете своего ребенка, чтобы его кормила сосцами чушка, – говорил своей пастве Бернардин Сиенский, – и он набирается привычек от своей няньки… А когда возвращается домой, вы восклицаете: „Я не знаю, на кого он похож; это не наш сын!“»⁵⁶ Что касается молока животных – коз, овец, коров, – его в лучшем случае считали годным к использованию лишь в очень малых количествах. Ребенок, «взращенный на молоке животных, не обладает совершенным умом», – писал Паоло да Чертальдо в книге полезных советов. Все соглашались, что ребенок похож на растение, которому нужна для питания соответствующая почва. Микеланджело, которого в 1475 году отдали кормилице, жене каменотеса, в шутку говорил, что с молоком кормилицы впитал в себя «молоток и зубило, которые использую для своих статуй»⁵⁷. Отцы тратили много усилий на поиск здоровых физически и чистых нравственно кормилиц, и в контрактах оговаривали особо, что у них должно быть «хорошее и здоровое молоко»⁵⁸.

Возвращение младенца из дома кормилицы, очевидно, было поводом для празднества и давало отцу возможность продемонстрировать свою привязанность, часто таким способом, который был освящен временем. Альберти усиленно критикует родительский обычай подкидывать своих отпрысков в воздух. С маленькими детьми, по мнению Альберти, следует обращаться очень нежно и на самом деле лучше отдать их полностью в руки матерей. «Возраст, который наступает после младенчества, несет с собой много радости» и для родителей, и для малышей, которые начинают ходить, они «вызывают смех у окружающих и уже начинают лепетать и высказывать свои желания. Все домашние прислушиваются к их речам, все соседи передают их, обсуждают как праздничные события… В это время, как весной, зарождаются многочисленные добрые надежды, слова и поведение ребенка демонстрируют признаки тончайшего ума и глубочайшей памяти, поэтому все согласны в том, что дети в этом возрасте служат утехой и забавой для отцов и стариков»⁵⁹.

Образование, с точки зрения Альберти, незаменимо для любого человека, который «правит и управляет делами», такое отношение, без сомнения, разделяла флорентийская элита. По свидетельству хрониста XIV века Джованни Виллани, 60 процентов флорентийских детей даже в то далекое время посещали школу⁶⁰. Обучение начиналось еще до того, как они формально приступали к школьным занятиям. В 1479 году в письме к своему отцу Лоренцо восьмилетний Пьеро де’Медичи сообщает: «Мы все здоровы и учимся. Джованни начинает произносить слова по буквам. Лукреция шьет, поет и читает… Люсия уже говорит несколько слов. Контессина шумит на весь дом». В XV веке большинство детей представителей среднего класса и богачей начинали формальное обучение примерно в семилетнем возрасте в школах, которые содержали общины. Образование состояло из трех уровней: первый – чтение и письмо; второй – овладение счетом с использованием арабских цифр, которые распространил в Европе Леонардо Фибоначчи; третий – поступление учениками в банк или торговый дом⁶¹.

«Если есть такая вещь, которая способна украсить благородство, придать великую приятность человеческой жизни, – писал Альберти, – обеспечить семье уважение, любовь и славу, то это, разумеется, науки… Итак, пусть родители постараются, чтобы дети предавались изучению наук со всем усердием, пусть наставляют их в правильном чтении и письме… Пусть затем обучатся счету… геометрии… Потом пусть обратятся к знакомству с поэтами, ораторами, философами, а главное, нужно постараться найти заботливых учителей, которые наставят детей как в науках, так и в добронравии». Современные учебники на «варварской» латыни вызывали презрение у Альберти, который ратовал за чистую латынь Цицерона, Ливия и Саллюстия⁶².

Хотя флорентийские девушки иногда посещали школу, требования к их образованию были более мягкими по сравнению с теми, что предъявлялись к мальчикам. Их могли отправлять в религиозные учреждения, где они оставались до замужества или навсегда, но не обязательно обучали там грамоте. Маргерита Датини, жена Франческо Датини из Прато, научилась грамоте, только уже будучи взрослой женщиной, для того, чтобы вести личную переписку с часто отсутствовавшим супругом⁶³. Даже для аристократок приобретение навыков домоводства имело более важное значение, чем книжная ученость. Бернардин Сиенский призывал родителей, чтобы они научили дочерей «шить, кроить, прясть, подметать, готовить, мыть голову себе и своим братьям, стирать домашние вещи и прислуживать за столом. Пусть они не будут похожи на девушку, которая, придя в дом к мужу, не умела сварить яйцо!»⁶⁴

Поддержанием дисциплины преимущественно занимался отец, который, по мнению Альберти, должен был блюсти ее, вводя умеренные ограничения и проявляя безграничную бдительность: «Удел отца семейства не только, как принято выражаться, наполнять домашние закрома и детскую; еще больше глава семьи должен быть предусмотрителен, должен следить и оберегать от дурных знакомств, наблюдать за поведением членов семьи внутри дома и вне его, и поправлять все их ошибки не столько сердитыми, сколько рассудительными речами, опираясь на свой авторитет, а не на родительские права»⁶⁵.

В особенной строгости следовало держать молодых мужчин, проживавших в доме. Хороший отец должен «завладеть умами молодежи… и не терпеть безрассудных и безумных затей, предпринимаемых ради мести или по юношескому легкомыслию»⁶⁶. «Пусть отцы, – заключает Альберти, – всегда остаются в глазах детей отцами и не будут ненавистными, оставаясь суровыми; не будут слишком фамильярными, оставаясь человечными. Пусть всякий отец и начальник помнит, что государство, управляемое с помощью насилия, всегда менее прочно, чем господство, покоящееся на любви. Никакой страх не вечен, любовь же весьма устойчива»⁶⁷.

Гуманистический рационализм Альберти звучал как голос из будущего. Однако были слышны и голоса из прошлого. Брат Джованни Доменичи советовал выстраивать отношения между родителями и детьми согласно со взглядами римских paterfamilias: «по крайней мере дважды в день» детей следует принуждать к тому, чтобы они, «почтительно встав на колени у ног отца и матери, просили у них благословения… а поднявшись, склоняли головы и целовали руку отца… Пусть не осмеливаются говорить в присутствии отца и матери, даже когда станут бородатыми мужчинами, но только слушают и отвечают»⁶⁸. И вот еще: «Сын принадлежит отцу и матери, и поэтому может быть бит ими, сколько они пожелают». Овдовевшая мать должна взять на себя роль отца, пусть раздает «пощечины и порет розгами». Для научения справедливости и терпению принуждать к дисциплине следует даже двадцатипятилетнего сына⁶⁹.

За девушками нужно следить с особой бдительностью, против этого не возражал никто. «Не своди глаз со [своей дочери], – предупреждал Бернардин Сиенский. – Если она, вместо того чтобы спокойно прясть и ткать, сидя в доме, при каждом звуке подбегает к окну, а ты в таком случае не накажешь ее, она тебя опозорит… Остерегайтесь разрешать [юным девушкам] отправляться на пиры или свадьбы… Пусть не якшаются со слугами. Пусть не болтают слишком много даже с родственниками; потому как, если вы потом обнаружите, что они беременны, не спрашивайте, как такое случилось. Не ослабляйте бдительности и в домах своих родственников… И никогда, никогда, никогда не позволяйте им спать со своими братьями, только они начнут подрастать; ведь дьявол коварен… Не доверяйте [вашу дочь] даже ее отцу…»⁷⁰ Несмотря на такую непрестанную озабоченность проповедников грехом кровосмешения, сохранившиеся документы показывают, что таких случаев в действительности происходило крайне мало. А вот в том, что касалось вопросов обычного целомудрия, предостережения Бернардина, адресованные родителям, выглядят вполне обоснованными. Популярная книга об этикете и одежде давала советы невестам, как выглядеть девственницей, не являясь таковой⁷¹.

Незаконнорожденные дети впервые были признаны социальной проблемой, требующей внимания правительства. В 1420-е годы во Флоренции был основан первый в истории приют для подкидышей, знаменитый Оспедале дельи Инноченти («Приют невинных»), революционный проект здания которого, выполненный архитектором Брунеллески, считается провозвестником архитектуры Ренессанса⁷². Впоследствии такие учреждения появились во всех странах, но им едва удавалось справиться с проблемой даже при том, что в дополнение к ним существовали многочисленные сиротские дома для детей, у которых не осталось родственников, готовых принять их в семью. Исследование документов из Флоренции, проведенное Кристианой Клапиш-Зубер, показывает, каким печальным было детство маленьких бродяг и попрошаек, детей постарше, которые поддерживали младших братьев и сестер, девочек, которых продавали их родители, оставленных у дверей церкви младенцев. Усыновление – достаточно эффективное решение проблемы в более поздние времена и хорошо известное в Древнем Риме – мало практиковалось в Средние века⁷³.

Несмотря на большое количество нежеланных детей, Церковь ужесточила свое отношение к контрацепции. Библейская история о грехе Онана приводилась в пример как недвусмысленное порицание широко распространенной техники прерывания полового акта. Другая практика – содомия была осуждена как унизительный грех. Данте упоминал ее, а в следующем столетии Бенвенуто Челлини был обвинен в Париже в сношениях с девушкой «в итальянской манере»⁷⁴. Материальные средства, закупорка вагины, а также разные секретные снадобья, травы и прочие магические и полумагические приемы Пьера Клерга имели широкое хождение, их популярность подтверждает латинская пословица, дошедшая до наших дней: Si non caste, tamen caute – «Если не целомудрие, то осторожность», или «Если не можешь быть праведным, будь осторожным»⁷⁵. Дэвид Херлихи полагает, что в целом методы контрацепции могли оказывать воздействие на демографию, но, без сомнения, более значимы были возраст вступления в брак и другие непредумышленные факторы⁷⁶. Младенцев отдавали кормилицам, и это сокращало интервал между беременностями для матерей, которые не кормили грудью, и увеличивали его для тех, которые это делали. Флорентийская статистика показывает, что из двух категорий женщин, обычно кормивших младенцев грудью, у крестьянок детей было больше, чем у бедных горожанок⁷⁷. Богатые горожанки, которые отдавали своих детей кормилицам, были более фертильными, чем бедные, и имели лучшие возможности для того, чтобы защищать детей от болезней и прочих опасностей. Их дома «полнились молодыми людьми и детьми»⁷⁸.

Старость была сопряжена с трудностями даже у богатых флорентийцев, однако Лапо ди Джованни Никколини мог позволить себе больший материальный комфорт, чем его предки. Он также выгадал от тосканского обычая держать capo di famiglia (главу семьи) на троне до последнего вздоха. Послушание и уважение, которые внушали детям, очевидно, никуда не исчезали и в то время, когда их родители старели, а проповедники предписывали относиться к старикам с добротой и терпением. «Люди не быки, которые с возрастом становятся только крепче, – заметил Бернардин Сиенский. – Если [ваш отец] по-прежнему раздражителен в речах, вспыльчив нравом, усыпьте его путь розами»⁷⁹. Учитывая продолжающуюся власть capo di famiglia, этот призыв звучал столь же благоразумно, сколь и гуманно.

Лапо ди Джованни дожил до 1430 года и занимал несколько публичных должностей. В момент смерти он был управляющим (vicario) замка Вико Пизано⁸⁰. Его сын Паоло описал смерть и похороны отца с благоговением, сквозь которое проглядывает не одно только самодовольство в связи с тем, сколько денег было потрачено на погребение:

На похоронах использовали знамена, гербы и флаги, которые несли пешие и конные, что символизировало многочисленные заслуги Лапо в деловой жизни и в политике, кроме того, присутствовало много духовных лиц. «…Все это обошлось очень дорого, и мы, четверо младших сыновей, Паоло, Лоренцо, Бернардо и Отто, оплатили все, а также расходы на бдение… За сие хвала и благодарение Господу, потому что я внес свою четвертую часть по доброй воле, как, надеюсь, и остальные трое»⁸¹.

Чума, расползавшаяся по Европе в 1347–1349 годах, во многих местах разоряла регионы, уже страдавшие от экономического и демографического упадка. Несмотря на невиданную доселе смертоносность эпидемии и несколько ее возвращений, средневековая семья демонстрирует замечательную сопротивляемость невзгодам и способность к восстановлению, отчасти восполняя утраты за счет ранних браков и большего количества детей. Оставшиеся без арендаторов участки земли мирно передавали новым пользователям, обычно родственникам, и, хотя некоторое обострение общественных противоречий отмечалось, крупных потрясений в целом удавалось избегать.

Депопуляция оказывала даже позитивный эффект. Заработная плата повысилась, а цены на землю упали, вассальная зависимость уступила место свободной аренде и наемному труду. Дома в XV веке увеличились в размерах, их конструкция и внутреннее убранство улучшились, особенно у городских богачей. Выжившие крестьянские семьи расширили свои наделы и выторговали у землевладельцев лучшие условия. Пользуясь новыми возможностями для получения образования, некоторые из этих семей, такие как Пастоны в Англии, достигли достаточного уровня благосостояния, чтобы из низшего класса перейти в сословие джентри.

Брак оставался экономическим предприятием, приданое увеличилось в размере и стало еще более важной его составляющей, чем раньше. Переговоры о будущем супружеском союзе у богатых семей как в городах, так и в сельской местности велись продуманно и церемонно, при этом стали чаще совершать религиозные обряды. Тем не менее, как показывают письма Пастонов, взаимная симпатия не исключалась и при браках по сговору, а решительные молодые люди женились и выходили замуж даже вопреки желаниям родителей.

К концу XV века завершение Реконкисты создало новую политическую силу в королевстве Испания, сформировавшуюся в результате объединения Кастилии и Арагона, правители которых стали спонсорами путешествия одного предприимчивого моряка из Генуи, города деловых людей, случайно завершившегося открытием Нового Света. Начало эры исследования европейцами неизведанных земель и их колонизации, ставшей венцом технической революции, связанной с изобретением книгопечатания и огнестрельного оружия, за которой вскоре последовала протестантская Реформация, снабдило историков позднейшего времени удобной вехой, отмечающей окончание Средних веков.

Реформация позволила по-новому взглянуть на вопросы, имеющие касательство к браку и семье, а новые экономические условия оказали на эти общественные институты глубокое и долговременное воздействие. Если окинуть мысленным взором всю тысячу лет Средневековья, брак и семья в некоторых отношениях покажутся почти статичными на фоне перемен, которые формировали и сотрясали их с тех пор. Тем не менее Средние века принесли значительную трансформацию, существенно важную для подготовки к появлению современной семьи. И римляне, и варвары обнаружили бы, что семья и брак в 1500 году радикально отличаются от известных им.

Наиболее важное изменение, произошедшее в европейской семье со времен Рима до Реформации, – это сокращение ее функций. Религия теперь перешла в ведение Церкви, правосудие – в руки светских или церковных судов. Феодальные обычаи, ремесленные гильдии, национальные правительства и вооруженные силы, школы и университеты тоже посягали на экономическую, социальную и образовательную роль семьи.

Тем не менее место семьи-домохозяйства как основного строительного блока общества осталось неизменным и в одном отношении даже упрочилось. Крупные родственные группы – клан или род – утратили свою относительную важность. Произошедшее не являлось, как считалось раньше, «прогрессивной нуклеаризацией» семьи, но представляло собой процесс более сложный. Он включал в себя такие драматические проявления нового пришествия сверхсемьи, как распространение патрилинейности у земельной аристократии в XI–XII веках и возвышение примерно в то же время крупных патриархальных кланов или родов в итальянских городах. Власть кланов, или родственных групп, возрастала и убывала вместе с властью государства; когда правительство было слабым, сверхсемья усиливалась; по мере того как правительство обретало долгосрочную жизнеспособность, клан увядал. Вертикально ориентированным группам родственников Средние века, напротив, обеспечили постоянное значение посредством присвоения фамилий. История переворачивает порядок, согласно которому человек приобретает в жизни именования, получая сперва личное имя, а затем фамилию.

На протяжении тысячи лет Средневековья домохозяйства претерпели все пермутации в размере и форме, какие только можно себе вообразить, но при этом их прогрессивного развития не произошло. В конце периода, как и в начале, наблюдались различия между типами семей: крестьянские отличались от аристократических, бедные – от богатых (не в пример современным семьям, богатые имели больше детей), городские – от сельских (хотя бы в том, что деньги было легче разделить между детьми, чем землю). В конце, как и в начале, в каждый отдельный момент времени большинство семей были «несовершенны», то есть демонстрировали недостаток или превышение численности членов образцовой супружеской семьи, состоящей из родителей и детей, а иногда то и другое одновременно.

В конце периода, как и в начале, бывало так, что люди лишь непродолжительное время жили в предпочтительном для них семейном окружении. Гипотеза Ричарда Рича относительно крестьян Фарфы IX века, сведения о которых сохранили полиптики, может быть применена и к другим сообществам. Если жители Фарфы стремились к безопасности и хотели жить в кругу близких родственников, едва ли они были одиноки в своих предпочтениях. В XV веке флорентиец Леон Баттиста Альберти писал: «Я хотел бы, чтобы вся моя семья жила под одной крышей, чтобы все грелись у одного очага и сидели за одним столом»¹. Стволовые и объединенные семьи, измысленные Фредериком Ле Пле и отождествленные Джорджем Хомансом с крестьянами «открытой равнины» и «лесного края» соответственно, могут действительно являться естественными идеалами, которые не находили воплощения в жестокой реальности. История семьи в этом, как и в других аспектах, кажется, нуждается в новых психологических и эмоциональных инструментах и подходах.

Насколько опасно делать выводы на основе недостаточного количества информации, было продемонстрировано. Распространенные в 1960-х и 1970-х годах гипотезы Филиппа Арьеса, Лоуренса Стоуна и Эдварда Шортера о том, что средневековые семьи вели эмоционально бедную жизнь, не выдержали поверки дальнейшими исследованиями. Свидетельств о чувствах супругов в браке или о родительских переживаниях не слишком много, особенно в ранние столетия Средневековья, которые вообще скудно отображены в документах. Однако было обнаружено достаточно свидетельств, подтверждающих, что внутрисемейная привязанность существовала у римлян, франков, англосаксов, английских крестьян XIII века, итальянских торговцев XV и прочих членов многочисленного сообщества людей Средневековья. По словам Дэвида Херлихи, «средневековая семья никогда не была лишена эмоций; о ней просто мало что известно»². Недавние исследования устранили все противоречия в этом отношении.

Разумеется, условия, в которых существовала семья, были примитивными и зачастую суровыми. Экономическая функция, обеспечивавшая выживание семьи, как правило, брала верх над другими соображениями. Брачных партнеров выбирали для того, чтобы они помогали сохранять имение, крестьянское хозяйство или дело на протяжении как можно более долгого времени; дети являлись составляющими этого предприятия. В некоторых местах (поздний Рим, Фарфа IX века и Тоскана XV столетия – три известных нам региона) отец до последнего вздоха исполнял навязанную ему обществом роль авторитарного главы семьи. В других регионах его место в старости занимал преемник, способный осуществлять эту власть более энергично.

Детей в семье в процессе обучения ремеслу и в школе приучали уважать авторитет. Сильвия Трапп, говоря о лондонском подмастерье, пишет, что он должен был уразуметь, «какова его роль в качестве члена того общественного класса, которым правят и представителей которого нанимают на работу», для него чрезвычайно важно умение «сдерживаться перед подчиненными или начальниками», эта сдержанность давала ему «личное достоинство… подобающее его положению»³. То же относилось и к духовенству. Гвиберт Ножанский обратился за помощью к святому Ансельму, дабы научиться «управлять внутренним „я“» (хотя сам порицал методы, которые использовал для достижения той же цели его учитель). Аристократы и крестьяне сходным образом должны были прибегать к самодисциплине. Соответственно, порицалась чрезмерная снисходительность к детям. «Что может быть чудовищнее этого… полного послаблений воспитания?» – писал Маффео Веджо, критикуя матерей XV века с возмущением, отголоски которого звучали еще долгое время.

Обычаи наследования под внешним давлением были модифицированы или трансформированы таким образом, что отдельным членам семьи стали отдавать предпочтение перед остальными, часто из-за этого старшие сыновья богатели, а младшие нищали, одних дочерей выдавали замуж, а других обрекали на уход в монастырь. Однако на смертном одре в свой последний час бессчетное количество родителей вспоминали о своих детях. Ральф Снют взывал: «Пусть моя жена с нежной, преданной любовью и благоволением растит своих и моих детей, потому что она ответит передо мною и Господом»⁴. Старших детей приучали заботиться о младших; дедушек и бабушек, дядьев и теток навещали.

В семьях крестьян и ремесленников необходимость работать на полях и в мастерских вынуждала детей браться за дело в ранние годы и становилась причиной родительского небрежения, которое иногда вело к трагедиям. Тем не менее люди ощущали по отношению к детям ту же смесь нежности и умиления, как и в наши дни. К образам утирающего слезы Григория Турского, епископа Хью Линкольнского, играющего с младенцем у купели, соседей из книги Альберти, радующихся первым словам ребенка, можно добавить множество других. Еще один пример, который нельзя не привести, – это Козимо Медичи, прерывающий беседу с приехавшими к нему послами, потому что кроха-внук хочет, чтобы тот сделал ему свистульку. Взяв в руку нож, дедушка Козимо сказал гостям: «Господа, знакома ли вам любовь детей и внуков? Ему не нужно даже просить, чтобы я сыграл на ней, я и сам это сделаю!»⁵

То, что верно в отношении родительских чувств, верно и в отношении супружеских. Их наличие Грациан назвал обязательным для того, чтобы брак считался законным. Определение Грациана не осталось пылиться в церковной библиотеке.

Служебник XII века из Каора призывает священника «твердо спрашивать, какие отношения у пары и любят ли они друга… Если… любят [и никаких препятствий не найдено], пусть женятся»⁶. Представители Церкви часто критиковали тот упор, который делался на материальных соображениях. Острый на язык парижский проповедник Жак де Витри саркастически заметил: случается, в церковь ведут не обрученную невесту, а ее деньги или ее коров⁷. Брак считался привилегией, и за него полагалось платить даже тем, кто был свободен от меркета хозяину. Размер ассигнований, вносимых каждой из сторон, варьировался в зависимости от ситуации на брачном рынке. За женихом-германцем, который преподносил своей невесте Morgengabe наутро после заключения брака, столетия спустя последовал флорентиец, спешивший в Monte delle Doti, чтобы забрать ее приданое. Приданому еще предстояло пройти долгий исторический путь, его непреходящее значение подчеркивается тем, что оно часто служило действующей пружиной в механизме заговоров, как в пьесе Шекспира «Мера за меру». Однако значимый сдвиг произошел, когда брачные ассигнования стали передаваться от старшего поколения младшему. Если муж-германец времен Цезаря платил родителям невесты, средневековые родители с одной стороны или с обеих делали вклад в поддержку нового супружеского домохозяйства.

Однако среди всех этих приданых в виде земли и другого имущества, вдовьих долей, утренних подарков и отдарков расцветала любовь, кружились головы от романтических чувств и даже пылали страсти. Бернар Клерг из Монтайю «без ума влюбился» в Раймонду, свою будущую невесту. Фризская жена из «Эксетерского кодекса», с нетерпением ждавшая возвращения своего мужа-моряка, «сымает платье с него просоленное отстирать и несет ему новое», а он на суше «все, что любит, имеет». Хозяин Гина, биограф которого приписал ему (с восхищением) двадцать пять внебрачных детей, тем не менее имел такую привязанность к своей законной супруге, что после ее смерти в родах заболел, слег в постель и запер дверь на засов «до конца дней». «…Я жажду видеть вас, и в этом желании ослабевает дух мой», – писала госпожа Дуода в IX веке, подразумевая мужа и сына, а шестью столетиями позже Марджери Брюс Пастон вторила ей: «Сэр, я прошу вас, буде вы задержитесь в Лондоне, пошлите за мною, если вам будет угодно, потому как я считаю, что давно уже не лежала в ваших объятиях».

Экономические соображения меньше подавляли любовный пыл крестьянской молодежи, хотя для селян, если уж на то пошло, земля и движимое имущество значили больше, чем шелка и украшения для знати. То, что стоявшие перед дверями сельской церкви молодожены испытывали искреннюю привязанность друг к другу, показывают завещания, которые они составляли после прожитых вместе долгих лет. Тайный брак, несмотря на всю его ущербность, сам по себе подразумевал наличие романтических побуждений. Если церковные суды не без оснований смотрели косо на брачные обеты, данные «под ясенем, в постели, в саду, в кузнице, на кухне, в таверне и на королевской дороге», то обстоятельство, что их произносили в подобных местах, свидетельствует о спонтанности таких решений.

Стремление молодых людей самостоятельно выбирать брачного партнера вызывало трения, которые не прекратились с закатом Средневековья. В жалобе, направленной в городской совет Авиньона в 1546 году, утверждалось, что «молодые женщины Авиньона… вступают в брак без одобрения или согласия своих отцов, матерей и других родственников, что есть вещь возмутительно скандальная и разрушительная для общественного благополучия»⁸. Соотнесение родительского одобрения с согласием прочей родни примечательно. Первое всегда отчасти звучало как голос сверхсемьи, тогда как согласие главных действующих лиц было голосом вновь создаваемой супружеской пары. Грациан подчеркивал необходимость согласия жениха и невесты на брак, даже вопреки желанию родителей, что являлось радикальным разрывом с прошлым. Тайный брак как крайнее выражение идеи, что согласие основных участников процесса стоит превыше родительского, подвергся жесткой критике в протестантизме, поскольку такой союз мог быть удобной уловкой для соблазнителей. Постановление Ульриха Цвингли, изданное в Цюрихе в 1525 году, предусматривало наличие двух уважаемых свидетелей на законном бракосочетании⁹, а Тридентский собор Католической церкви в 1563 году отказался признавать утверждения Грациана и вообще покончил с тайными браками. Кроме того, он подкрепил общую тенденцию к публичности бракосочетания, а на деле – к заключению брака в церкви при участии священника, что положило конец сомнениям и спорам о том, состоялся он или нет. На смену неопределенности отношений сэра Джона Пастона и мистресс Хот, которые то ли были помолвлены, то ли женаты, теперь пришли свадебные церемонии, проводившиеся определенным образом в особый момент. Как говорил Филипп Арьес: «Без пяти одиннадцать человек еще не женат, а в пять минут двенадцатого уже женился»¹⁰. Тайный брак навсегда уступил место церковному обряду с участием священника, оглашению имен вступающих в брак, кольцам, клятвам при свидетелях и свадебным пирам.

Было ли это изменением к лучшему? Во многих отношениях оно действительно являлось таковым, однако Джеймс А. Брандейдж делает оговорку: «Непоколебимая жесткость тридентского закона о браке привела к бесконечным трагедиям. Возможно, это была слишком высокая цена за обретение иллюзорной определенности». Правило, согласно которому пара «либо состоит в браке, либо нет», не допускало «никакого юридически приемлемого промежуточного состояния»¹¹. Таким образом, появление в конце XX века неформальных супружеских союзов в качестве прелюдии к браку или его замены исторически можно рассматривать как запоздалое решение проблемы, возникшей в результате Реформации и Контрреформации.

В XVI веке вследствие жесткой однозначности определения брака маятник качнулся в сторону усиления влияния родителей. Снижение значимости дохода, получаемого с земли, в долгосрочной перспективе привело к взрывному увеличению числа людей, свободно выбиравших для себя брачных партнеров. Хуан де Торквемада в своем воззвании 1457 года высказался велеречиво, как истинный пророк: «Брак… символизирует соединение Христа и Церкви, совершаемое через свободу любви. Следовательно, он не может быть заключен по принуждению»¹².

Заключение брака вызывало затруднения в нижних слоях светского общества и в церковных судах. На высшем уровне проблемы, погружавшие в глубокие раздумья епископов и пап, создавало скорее его расторжение. Вольнолюбивых королей и аристократов из новых варварских государств угрозами и уговорами принуждали бросать своих «избыточных» жен и хотя бы отчасти скрывать любовниц, но при этом они цеплялись за старый обычай одностороннего развода, приводя в качестве обоснования, одобряемого общественным мнением, необходимость иметь наследников. Героические битвы, которые вели Гинкмар Реймсский, а также другие епископы и папы, помогали королевам и другим женщинам, с которыми мужья считали себя в праве развестись, однако оставили грядущим авторитетам для разрешения несколько новых запутанных вопросов. Короли и королевы хватались за церковный запрет на кровосмешение, чтобы добиться аннулирования браков (на языке Средних веков это было синонимом развода), несмотря на то что жили вместе много лет и производили на свет детей, как в случае с Людовиком VII и Элеонорой Аквитанской. Даже после того, как Четвертый Латеранский собор урезал эту возможность, отменив запрет на вступление в брак до седьмой степени родства, желающие получить развод (или разорвать помолвку, как сэр Джон Пастон) пользовались существовавшей в Ватикане коррупцией и способствовали ее процветанию, давая протестантам повод наносить по папству двойной удар, критикуя злоупотребления и выступая за узаконенное право на развод. Лютер и Кальвин, по-новому интерпретируя апостола Павла, находили измену жены достаточным основанием для развода, хотя прошло еще некоторое время, прежде чем измену мужа стали признавать таковым даже протестанты, которые в конце концов добавили к списку оправданий для расторжения брака оставление супруга и жестокость любого из них по отношению к другому.

Сформулированная в ситуации мужского доминирования, позиция средневековой Церкви в отношении развода скорее давала бо́льшую свободу, чем ограничивала ее. К тому же она никогда не была настолько негибкой, как порой изображают. На протяжении Средних веков церковные суды, светские правители или те и другие вместе разлучали супружеские пары на разных условиях. В нотариальных актах, составленных в Авиньоне, зафиксировано множество случаев разделения супругов по обоюдному согласию, что «служило заменой развода»¹³. Городской совет Гента постоянно имел дело с распадающимися браками и пытался по возможности примирить супругов: в 1377 году Кателине Гант было приказано воссоединиться с Яном Гантом, но Ян должен исправиться; если он «будет играть в азартные игры, или неумеренно пить, или заберет… из дома драгоценности, или испортит какую-нибудь собственность», он должен будет явиться в епископальный суд в Турне и за свой счет организовать «официальное разделение с супругой, о каковом прежде было достигнуто согласие»¹⁴.

Лютер ополчился и на ограничения браков по причине кровного родства, сохранявшиеся после Четвертого Латеранского собора, особенно на те, которые касались «духовных» родственников, так как некоторые церковники превратили выдачу таким лицам разрешений на супружество в доходное дело. «Берите в супруги кого хотите, будь то крестный отец или мать, крестник или крестница, дочь или сестра восприемника, – наставлял своих последователей Лютер, – и не обращайте внимания на эти искусственные, введенные ради денег препятствия»¹⁵. Оказалось, что легче критиковать существующие правила, чем сформулировать их по-новому. Сам Лютер считал, что глава 18-я из Книги Левит запрещает браки только с двенадцатью типами родственников, однако его последователь Андреас Озиандер полагал, что имеются в виду и некоторые другие, а закон Моисея и прочие соображения еще больше увеличивают круг запрещенных для заключения брака и сексуальных отношений лиц. Озиандера также беспокоили некоторые жители его родного Нюрнберга, которые злоупотребляли новой свободой, вступая в инцестуозные отношения¹⁶. В конце концов христианский мир, католический и протестантский, выработал довольно стабильный, хотя и не вполне последовательный набор правил избегания близкого родства в браке, но основные положения табу на инцест еще никто не подвергал сомнению. Антропология, история и психология так же озадачены этим вопросом, как и теология. Общество в целом было склонно следовать примеру крестьян из Монтайю, которые умеряли предрассудки здравым смыслом и полагали, что спать с сестрой, матерью или кузиной скорее стыдно, чем греховно, а троюродной можно «задать жару».

Реформация вступила в спор со средневековой Церковью и по вопросу предпочтительности целомудрия перед браком. Лютер заявил, что семейная жизнь превыше целибата; брак делает здоровыми тело и ум, оберегает собственность и честь. Он заложил основы семьи, создавшей ценности, которые доминируют в обществе¹⁷. Многие достоинства, которые Лютер приписывал браку, могли быть позаимствованы у Гинкмара Реймсского, а он семью веками раньше отмечал значение брака для упорядочения социальных отношений. Как и Лютер, Гинкмар ценил супружество, однако, как апостол Павел, целомудрие ставил выше.

В распространенных представлениях о Средних веках всегда имеет место секс благодаря Боккаччо, стихотворным новеллам фаблио, трубадурам и Андрею Капеллану[35]. Тем не менее в литературе, как правило, речь идет об интимных отношениях вне брака. Современные исследования подтверждают их наличие, но, кроме того, проливают свет на сексуальную жизнь супругов, и в Средние века, как заметил один из допрошенных жителей Монтайю, «чаще всего люди занимаются любовью именно в браке». То, что Церковь никогда не оставалась глухой и слепой к половым нуждам людей, ясно из ее первых осторожных заявлений о «супружеском долге», который есть у мужа и жены друг перед другом. Секс как тема размышлений был более важен для Церкви, нежели для мирян, которые не вникали в проблему столь глубоко. Из содержания пенитенциалов ясно, что Церковь держалась строгих взглядов относительно того, что прилично в спальне, и с удвоенной энергией выступала против практик, имевших целью предотвращение беременности. «Супруги не одни в своей брачной постели, – говорит Жан-Луи Ландрен, – над их забавами витает тень исповедника»¹⁸. В действительности духовники узнавали о том, какие практики почитались греховными, из церковных руководств, но то, что святым отцам удавалось эффективно пресекать их, вызывает сомнения, судя по благоразумному предостережению, которое им было дано: расспрашивая своих прихожан на исповеди, не стоит слишком вдаваться в детали, чтобы не подсказать невзначай новые идеи.

Средневековые теологи в целом следовали скорее святому Иерониму, чем святому Августину, порицая секс только ради удовольствия. Тем не менее обнаружить такой грех было нелегко, и, вероятно, сами «грешники» не вполне четко могли определить его. Испанский теолог XVI века Фома Санчес был первым из почитаемых авторитетов, кто дошел до одобрения секса в браке без намерения произвести на свет потомство, если продолжению рода не пытались препятствовать¹⁹. Тем не менее, учитывая средневековые представления о деторождении, либерализм Санчеса, вероятно, был не особенно актуален. Многие люди верили, что в момент оргазма женщина извергает собственное семя, которого, по крайней мере согласно Галену, достаточно для зачатия. Поэтому в кругах теологов был поднят вопрос: следует ли мужу продолжать половой акт до тех пор, пока жена не испытает оргазм? Антоний Гвайнерий, профессор медицины в Университете Павии в начале XV века, в своем «Трактате об утробе» (Tractatus de matricibus) дошел до утверждения, что на зачатие положительно влияет получаемое обоими партнерами удовольствие. Поэтому Гвайнерий составил подробные инструкции для мужа, как ему поцелуями и ласками возбуждать свою жену до состояния полной готовности, пока глаза у нее не засияют и она не начнет говорить отрывистыми словами. Гвайнерий рекомендовал определенные составы для повышения удовольствия дамы и добавлял определенные детали относительно оптимальной позы на спине²⁰.

Гвайнерий соглашался с Церковью в том, что продолжение рода является целью брака. Контрацепция и аборты в Средние века не были вопросами, которые вызывали серьезные противоречия; в разделяющие общество спорные темы они превратились уже в современный период. А вот детоубийство перестало быть предметом дискуссий: приемлемый способ контроля за численностью населения в Древнем мире был запрещен неустанными стараниями Христианской церкви. Принятие гуманистической идеологии Церкви, к несчастью, не решило проблему. Р. Х. Гельмгольц, который изучал документы конца XV века из Кентербери, обнаружил «верные свидетельства» того, что инфантицид все еще существовал и, не приводя списка таких происшествий, высказал предположение, что он был «довольно обычным»²¹. То обстоятельство, что в последующие столетия детоубийство стало считаться преступлением не только против духовных, но и против светских законов, оказало столь малое влияние на решение проблемы, что, по мнению Дизраэли, в Викторианскую эпоху детоубийство едва ли было меньше распространено в Англии, чем в печально известной этим Индии. Трудно спорить с заключением Уильяма Л. Лангера, что только методы контрацепции, развившиеся в XX веке, и легализация абортов вопреки протестам Церкви «устранили все убедительные оправдания нежелательной беременности или детоубийства»²².

Физические условия жизни семьи заметно улучшились, особенно в позднем Средневековье. К XV веку у людей, пребывавших на обоих концах социальной шкалы, повысился уровень комфорта, а жизненное пространство расширилось и давало больше возможностей для уединения. Крестьянские хижины, где все жили в одном помещении, превратились в дома с тремя комнатами; здесь формировался деревенский средний класс. Земельная аристократия сменила унылые холодные донжоны XII века на более уютные замки, наподобие Кайстера. Но самым заметным явлением стало возвышение городской торговой и банковской аристократии, величественными резиденциями которой, где под одной крышей располагались жилые помещения и конторы, были застроены патрицианские кварталы от Фландрии до Сицилии. Комфорт здесь увеличился не только за счет роскоши, но и благодаря эстетике. Эти две концепции соотносились друг с другом и с третьей – семейной гордостью. Генуэзский делец Франческо Сасетти, погрязший в долгах, надеялся спасти свое палаццо, потому как благодаря ему «наша семья прославилась» и его «превозносили в Италии и повсюду за то, что он так красив и обошелся в такую уйму денег»²³.

По мере того как укрепленные анклавы – города внутри городов со сторожевыми башнями – утрачивали свою функцию вместе с упадком сверхсемьи, их место, сначала во Флоренции и Венеции, занимали просторные палаццо эпохи Ренессанса. Выстроенные в три этажа, с размахом, они иногда достигали высоты современного семиэтажного дома и обеспечивали новый уровень приватности и роскоши. За фасадами, украшенными фресками, резьбой, лепниной, гербами, карнизами и пилястрами, скрывались сводчатые лестничные проемы, дворы с аркадами и укромные сады. Для того чтобы выглянуть наружу, обитателям такого дома нужно было подняться по ступенькам к огромному окну в нише, а заглянуть внутрь с улицы вообще было невозможно. Работы Учелло, Фра Анджелико и других мастеров свидетельствовали о вкусах и притязаниях владельцев резиденций²⁴. Беноццо Гоццоли украсил стены часовни дворца Медичи великолепной фреской «Шествие волхвов», в образе которых изображены несколько членов семьи Козимо Медичи²⁵.

На протяжении Средних веков моногамный брак одержал победу над полигамным и мужским правом на развод, фокус внимания при его заключении постепенно сместился с интересов родителей и родни на выгоды отдельной супружеской пары. Семья, которую основывали молодожены, несмотря на уступку важных функций Церкви, государству и социуму, утвердила свои позиции как основная ячейка западного общества. Древний клан утратил свою власть и исчез. Семейное домохозяйство, постоянно меняя состав в течение жизненного цикла, тем не менее доминировало в социальном ландшафте на всех уровнях, по мере того как Средневековье незаметно пересекало порог Нового времени.