Низко прижимаясь к земле, едва не задевая гребенчатые крепостные стены, опоясывающие город, наплывали облака. Приплюснутые, хвостатые, растерявшие в поднебесье скользящую легкость, они полнились здесь, внизу, тяжкой изморозью и, уже с трудом переваливаясь через взгорки, тянулись к дальнему лесу.

Все вокруг было унылым, холодным, неприветливым, и словно для того, чтобы еще больше подчеркнуть это, почти половину неба закрывала зловещая темно-лиловая хмарь. Только-только подует ветер, а она уже тут как тут, жадно вдохнет его в ненасытное, колыхающееся чрево и сейчас же выдохнет с вихрями злобно шуршащего снега, которому буйствовать над лесом и тундрой – одно удовольствие.

И река тоже выглядела неприветливой, серой, невесть куда упрятавшей свою извечную пригожесть. С раздражающей настойчивостью била хлесткими тугими волнами в потемневшие бревна мостков, заметно раскачивала приткнувшиеся тут же тяжелогруженые парусники кочи.

Кочи те были похожи издали на грузных, неуклюжих гусей с поникшими крыльями-парусами, которых до крайности истомил дальний и трудный путь. Они не могли теперь не только лететь, но и плыть дальше и рады были, что обрели наконец желанный покой.

За время пути от Тобольска до Мангазеи похлестала, побила вода в борта кочей от всей своей бесшабашной щедрости. Круто выгнутые и некогда крепкие борта эти сейчас растрескались, прогнулись, а то и вовсе разошлись по верху, подернутые там и сям зеленоватой с проседью бахромой мха, что, как живой, шевелился на воде.

Не меньше досталось и корабельщикам. Терпели они в пути тяготы и страхи великие: бывало, что и с жизнью прощались, вымаливали у бога милости умереть не среди хлябей неуемных, а на твердой землице. Бывало, и мерзли жестоко, и одежды мокрой сутками не снимали, но главную мореходскую удачу все же из рук не выпустили.

Не считая трех разбитых бурей судов, остальные кочи почти целыми привели корабельщики в Мангазею, доставив годовой винный, оружейный и хлебный запас, без которого в Мангазее, именуемой тогда «градом непашенным», прожить было невозможно.

Бывало, раньше от моря из годовальщиков-казаков кто прибежит или с верховьев здешней реки Таза самоеды на вертучих своих долбленках наедут – уже событие. А такого, чтобы столько корабликов нашло и они весь берег заняли, давненько не бывало.

На берегу весело, многолюдно. Народу, почитай, со всего города сбежалось, ну а про посадских и говорить нечего – им до всего дело есть: толкаются, выспрашивают да выглядывают, жадные до слухов, новостей и прибауток-присказок, которыми всегда корабельщики богаты. Да ведь и то сказать, как такое пропустишь – люди пришли из Березова, Тобольска, а немало и из самой Москвы, нагляделись, поди, за дорогу дивного есть что припомнить, о чем речь повести.

На носу самого большого коча, того самого, что стоял во главе каравана судов, было укреплено длинное копье с орифламой, темно-голубым шелковым знаменем. В те минуты, когда ветер распрямлял его тяжелые складки, можно было видеть посередине искусно вышитый золотыми нитками образ Николая-чудотворца, покровителя «людей дела морского». Здесь же, на мешках с мукой, расположился обветренный до темно-коричневой смуглости широкоплечий детина. Из-под распахнутой латаной шубейки его выглядывал дорогой кафтан из червчатой камки – плотной багровой материи. Лихо заломленная меховая шапка с таким же багровым верхом едва держалась на густых черных кудрях. Наряд детины дополняли сапоги из тюленьей кожи, расшитые бисером по голенищам.

Можно было с уверенностью сказать, что и в Мангазее, и на всех морских путях, которыми хаживали окрест и далее здешние корабельщики, не было известней кормщика, чем Ивашка Амосов.

Три десятка с небольшим лет прожил он на свете, а почитали его за корабельщицкую искусность все от мала до велика, называя «старознатцем дорог, которому морской ход за обычай».

Моряцкая хватка и умелость не были для Ивашки чем-то случайным или благоприобретенным. Старинный новгородский род корабельщиков Амосовых, к которому принадлежал Ивашка, издавна славился кормщицким искусством не только на побережье Белого моря, но и далеко за его пределами.

Отец и дед Ивашки, знатные корабельные лоцманы, совершили в свое время немало славных походов в студеных морях и на своих судах, и на кораблях иноземцев, куда приглашались за изрядную кормщицкую умелость.

Особенно прославился прадед Ивашки, Иван Олелькович, жительствовавший в Новгороде и потому прозванный новгородцем. Хаживал он на Новую землю, на Грумант – Шпицберген, не раз огибал Скандинавию, добирался до острова Гогланд в Балтийском море. Был этот Олелькович ученым по своему времени человеком, картографом и писателем. Он первым из первых, как говорили его современники, «по силе счислил и сметил обод, контур Белого моря», а также выпустил книгу – «Уставец океана – моря русского, и воде и ветром хожение Иваново Олельковича новгородца». В свою очередь, основатель этого поморского рода, Амос Коровинич, ходил вокруг Скандинавии еще раньше.

Слава деяний всех Амосовых пусть скупым, дальним, но все равно благодатным светом озаряла немудрящую жизнь Ивашки и была его большой гордостью, тайно, но ревностно хранимой в душе. Хоть и не очень заносился Ивашка, но гордостью своей поступаться не любил – знал себе цену. Вот и сейчас, небрежно развалившись на мешках, он всем своим видом выражал, что и недоволен он, и сердит, и что ему совсем не по душе весь этот шум и толкотня, затеянные у кочей любопытными мангазейцами. Поводя черными до блеска глазами, он хмурил широкие, тоже густо-черные брови и нет-нет да и оглядывал свое суденышко, зная, что разлука с ним не за горами.

За время долгого морского пути от архангельского города или, вот как в этот раз, идя по Иртышу, Оби великой и Мангазейскому морю, Ивашка привыкал к своим корабликам так, как привыкают к самым верным и преданным друзьям. Каждый предмет, каждая мелочь здесь, весь этот немудреный корабельный мир был настолько близок Ивашке, что он не мыслил без него существования. Если и приходилось покидать этот мир на короткое время, обосновываясь, по его словам, на берегу, то тому имелись важные причины, среди которых главной была надежда на скорую встречу с Ерминией. Ивашка никогда и никому не говорил об этом, старательно прятал все, что так или иначе связывало его с этим именем, в глубине сердца подчас стыдясь, а подчас и негодуя на себя за слабость, которая никак не подходила ему – человеку дела морского.

Что стоило в свое время судьбу их с Ерминией горькую на добрый путь направить? Так нет, запил, загулял от буйства глупого, неуемного и оставил Ерминию в Мангазее, почитай, что на перепутье, без надежды и слова доброго. Как ни прикидывай, а выходило, что на свете у Ивашки и было-то две радости-надежды: Ерминия да кораблики, на которых носило-мотало его по белу свету. Теперь вот вышло время, что надо бы поклониться в последний раз кочу своему, прощаясь, да и на берег по примеру остальных корабельщиков поспешать, однако поступать так Ивашка не мог. Ему как старшему – первому корабельщику нужно было блюсти мореходский чин, ожидать дорожного атамана, казачьего пятидесятника Ивана Реброва. По обычаю Ивашка должен был передать ему орифламу, а тот одарить «за легкой путь морской». В предвкушении этого приятного и давно ожидаемого момента Ивашка потянулся, повернулся на другой бок и тут же увидел притулившегося у борта Истому, ходившего у них на коче в младших корабельщиках.

Истома выглядел неказисто, не было в нем и в помине Ивашкиной стати да лихости. И годами нестар, а какой-то притихший, помятый, что ли, как лист жухлый, ветром невесть куда гонимый.

Лицо у Истомы изможденное, продолговатое, болезненной желтизной отливает. В больших бледно-коричневых глазах усталость безмерная и тоска, и только порой, очень редко, мимоходом мелькнет в них осмысленное, проникновенное выражение, и тогда сразу становится ясно, что Истому бог умом не обидел.

Сейчас вроде бы сидел, отдыхая, Истома, спокойный и безразличный ко всему, но руки его, все в кровоподтеках и порезах от корабельных снастей, часто вздрагивали, и он, стараясь унять эту дрожь, быстро и нервно перебирал пальцами.

Некоторое время Ивашка снисходительно поглядывал на Истому, потом, лениво усмехнувшись, спросил:

– И што ты за человек, никак не пойму? Мне говор тож не в охотку, а все ж словцом-другим перекинусь когда. Ты же молчун из молчунов. Обет, что ль, дал какой?

– Не… – тихо отвечал Истома.

– Не… – передразнил Ивашка. – Коли весь путь от Тобольска-города молчал, тут тебя не расшевелишь. Куды стопы направил?

– В церкву, Николе-угоднику поклонюсь.

– Иди ужо, божий старатель, да за меня там по единому поклону отбей, мне-то грехи замаливать недосуг.

Ивашка произнес это по своему обычаю с озорством и явной подковыркой, но Истома, как говорится, и бровью не повел.

– Сотворю наказ твой, – только и сказал он ровно, бесстрастно, потом поклонился Ивашке «большим обычаем» – низко как мог и, сойдя на берег, пошел не оглядываясь мимо горбатых песчаных приплесков и галечных россыпей, где у воды шумел, толпился народ.

Ни Истома и ни Ивашка так и не заметили, что все это время за ними из-за штабеля рогожных кулей внимательно наблюдала, а еще внимательней прислушивалась к разговору высокая, завидного обличья молодица в черной аккуратной шубейке, расшитой по обшлагам и подолу цветными гарусными нитками. На ногах ее были щегольские, на каблуках, сапожки из нерпичьей шкуры, голову охватывала узорчатая шаль с бахромой и кистями.

Стоять молодице было неудобно. Покатый песчаный берег оседал под ногами, и ей приходилось все время переступать на месте. Но вот она вышла из-за штабеля и направилась вдоль берега с таким видом, будто очень торопится и попала сюда случайно.

– Ой! – деланно воскликнула она, подойдя к борту коча и увидав, что Ивашка не смотрит в ее сторону. – Кто это здесь?.. А-а… Ивашенька-соколик… А и то я смотрю-смотрю, он или не он? Значит, с прибытьицем тебя?

Ивашка поднял голову и не особенно-то приветливо кивнул молодице.

– Епифания-краса… Каково здравствуешь?

– Ладком все, Ивашенька, ладком… – отвечала она, приближаясь, и хотя голос ее звучал мягко, в нем нет-нет, да и слышалась настороженность.

Ивашка потянулся, уселся поудобней и довольно бесцеремонно оглядел Епифанию.

– Добреешь все, иной паве и не тягаться с тобой.

Слова Ивашки вызвали румянец на щеках Епифании, и она, чуть потупившись, уже тише проговорила:

– Все такой же, как и был: смех и грех от тебя, не более, а то, што душу мне постоянно огнем источаешь, вроде бы невдомек.

Слова эти заставили Ивашку поморщиться, но он тут же, превращая все это в шутку, молитвенно и гнусаво, иному дьячку в пору, зачастил: – Не прельщай и не зови в соблазны раба божьего, Иванова сына, ни в церкви, ни в бане не побывавшего после пути столь долгой, ибо уготовано тебе за сие окаянство кара небесная и слез многих проливание…

Звучавшая в этих словах плохо скрытая насмешка не задела Епифанию, обычно строптивую и такую скорую на ответ, она лишь укоризненно посмотрела на Ивашку.

– Год цельный, почитай, не зрила тебя, а ты вона каково скоморошничаешь…

– Каюсь, каюсь, Епифаньюшка! А хошь, искупления ради грехов моих пред тобой в студену воду ринусь, яко грешник окаянный?

Епифания обидчиво понурилась, помолчала и только намерилась одернуть Ивашку, пронять его, расшевелить, как он сам вскочил неожиданно бодро, запахнул кафтан, пригладил вихры и поправил шапку. К его кочу с двумя подьячими направлялся дорожный атаман, московский пятидесятник Иван Ребров. Видя это, Епифании не оставалось ничего другого, как, досадливо поморщившись, вновь отступить и скрыться за штабелем. Ивашка, тут же забывший и об Епифании, и о разговоре с ней, по-хозяйски встал у трапа, принял достойный вид. Приближалась минута, которую он, человек не очень-то тщеславный, все же ждал с волнением. Дорожный атаман шел к нему с благодарственным словом и дарами, и Ивашка, честно заработавший все это на морском пути в Мангазею, был доволен.

В эту минуту Истома миновал окраину Посада и шел далее, с любопытством поглядывая по сторонам. Вдоль дороги, бревенчатой и горбатой, ведущей к крепости, кучно, рядами стояли добротные дома ремесленников, служилых людей и людей дела морского. Далее порядок строений терялся, и все это уже было скопищем землянок и бесформенных хибар из обломков, брусьев и досок, разобранных кочей; к тому же все это было возведено где кому вздумается – сообразно прихоти и достатка хозяев. Здесь пахло смолой, дымом и прелой соломой, щедро набросанной по обочинам дороги.

Бойкие молодицы с деревянными ведрами на коромыслах, горластые мальчишки, старухи в черных, низко повязанных платках, охотники из тундры, нищие, бродяги и странники, которым в городе было несть числа – все спешили к реке, и попутчиков у Истомы не было. Вскоре дорога привела его к воротам Спасской башни. Брусчатая, неуклюжая, резко возвышалась она над крепостными деревянными стенами, по верху которых, будто падая вперед, топорщился частокол из остро заостренных бревен.

Истома помолился на образ Богородицы, укрепленный над аркой внешних ворот, миновал внутренние ворота и тут же невольно остановился. Почитай, год не был здесь, и будто изменилось что вокруг мало, но уж, видно, такова была колдовская краса этого города, что быть равнодушным к ней, пройти мимо, не замечая, человек был не в силах. Вот почему и на этот раз Истома остановился, разглядывая хорошо видную отсюда панораму града Мангазейского, златокипящей государевой вотчины.

Начиная от крепостных ворот, обитых для прочности и веселия глаз медными массивными полосами, тянулся «большой съезд» – главная, или, как ее называли здесь, «Красная улица».

Вначале, словно взнесенные вверх в едином взмахе, красовались воеводские хоромы, узкие, стреловидные башенки которых были увенчаны медными флюгерами. Флюгера те, видом не то птицы, не то звери, отлитые известным мангазейским огненных дел и потех мастером и великим выдумщиком Афанасием Чалым, покручиваясь под ветром, рокотали, гудели, как живые, высвистывали на разные голоса, удивляя народ.

Чуть поодаль вправо привлекали взор людской замысловатостью и узорной вязью рельефных разноцветных полос купола Троицкой церкви, ее стройная шатровая колокольня, а слева громоздились просторные палаты съезжей избы с высоким Красным крыльцом.

Далее через улицу виделось и вовсе уж дивное: возведенный заезжими мастерами гостиный двор с бесчисленными пристройками, амбарами, крытыми переходами и стреловидными сторожевыми башенками, где у крыш разбегались деревянные петухи, рыбы, вились цветы и травы диковинные. За всей этой пестротой едва различима была и главная изба гостиного двора, приземистая и просторная собой.

Неподалеку за гостиным двором высились государевы для казны, воинского и иного припасу амбары с сусеками и коробами для муки, с пирамидами бочек, чанов и штабелями досок.

От государевых амбаров расходились в разные стороны массивные изгороди, за которыми стояли дома северного поморского вида. Были они просторными, в два этажа. Вверху, как правило, жили хозяева с домочадцами, а внизу ютились слуги, дворовые люди, здесь же содержался скот и хранились всяческие запасы.

Только некоторое время спустя, да и то с трудом, сумел Истома избавиться от наваждения, вызванного новой встречей с Мангазеей. Как бы пресытившись всем виденным, он крепко зажмурился, помотал головой и тут же, не таясь, воскликнул сердито: «Цветоград суетливый!» – вспомнив, что так называл Мангазею встреченный им однажды беглый монах.

Через несколько минут Истома уже деловито шагал вдоль Красной улицы, затем свернул в один из узких боковых переулков и вскоре остановился возле громоздких и широких ворот богатого подворья. Трижды перекрестившись, он осторожно постучал в калитку, прислушался.

– Кого бог несет? – раздался в ответ хриплый старческий голос. Калитка распахнулась, и перед Истомой предстал одноглазый могучий старик с большой распушенной по груди бородой.

– Здрав буди, Корнеюшко, аль не узнал, пусти ужо, – с поклоном сказал ему Истома.

– Пустить – пущу, но к хозяину тебе ноне соваться не след, зело гневен…

– Пошто гнев сей? – понизив голос, поинтересовался Истома.

– А ты прикинь, какой барыш у него из рук ушел. Молился, поди, не единожды, штобы хляби морские по дороге вас прибрали, а вы – вот они, живы-здоровы и припас весь целой доставили, хозяину цену на хлебушко враз сбили…

– Все от Бога, – вздохнул Истома.

– От Бога… – не поймешь, насмешливо или осуждающе протянул Корней и, махнув рукой, посторонился, пропустил Истому.

Ждан Иванович Артемьев, торговый гость из Мезени, а ныне первейший мангазейский купец, стоял у окна, заложив руки за спину. Позади в какой уже раз раздалось негромкое, осторожное покашливание, и, решив, что Истома ждет уже достаточно времени, Артемьев спросил, не поворачивая головы: – Ну?

Поняв это как разрешение говорить, Истома опустился на колени, зачастил подобострастно, скороговоркой: «Во имя Отца и Сына и Святого Духа… шли сюды, натерпелись лиха так, што и ныне тошно, было и не утопли едва. Вод беснование встречали, почитай, ежедень, а парусного погодья – самую малость. Кочя привел корабельщик Ивашка Амосов, а дорожным атаманом был тож Ивашка, казачий пятидесятник по прозванию Ребров. И еще выведал яз, што при том Реброве грамота из приказа Казанского дворца тобольским воеводам Юрию Сулешову да Федору Плещееву писана. Те грамоту сию зрили да здешнему воеводе переслали».

– О чем грамота? – все так же, не поворачиваясь, но уже заинтересованней спросил купец.

– Расстарался ужо, как велел ты, – покорно склонил голову Истома, потом, покопавшись за пазухой, осторожно вытащил завернутую в тряпицу бумагу. – Вот список с грамоты той, сам прочтешь, аль мне велишь?

– Велю.

Истома разгладил бумагу, покосился на дверь (не подслушал бы кто) и принялся негромко, но внятно читать: «…Старою дорогою из Мангазеи Тазом-рекой на Зеленую реку, да на Карскую губу и большим морем к Архангельскому городу, и на Пусто озеро торговым и промышленным людям ходити не велено, штобы на те места немецкие люди от Пусто озера и от Архангельского города в Мангазею дороги не узнали и в Мангазею не ездили. А буде, которые русские люди пойдут в Мангазею большим морем и учнут с немцы торговать мимо нашего указу, а тем их непослушанием и воровством и изменою немцы иль какие иные иноземцы в Сибирь дорогу проведают, и тем людям за их воровство и измену быти казненными злыми смертями…»

Разговоры о закрытии морского хода в Мангазею шли давно, и то, о чем сообщалось в грамоте, не было неожиданностью для Артемьева, однако он нетерпеливо пошевелил плечами и, как бы подгоняя Истому, недовольно прикрикнул:

– Еще што?

– А то, – все еще стоя на коленях доверительно наклонился вперед Истома. – Как ведомо мне стало от верных людей, князь Юрий Сулешов здешнему воеводе еще повелел на словах передать: «Наслышаны, мол, мы, и срадеют в Мангазее делу государеву: шпыней иноземных, людей дела морского немало там есть, што под видом купчишек и прочих обретаются… Повелел, мол, государь, бояре приговорили: таких шпыней хватать, тащить на съезжую для допроса и казни…»

Тряхнув русыми с рыжинкой кудрями, Артемьев резко повернулся к Истоме. На краснощеком лице, рыхлом от полноты, так же резко взметнулись рыжеватые, по-кошачьи торчащие брови, в зеленых водянистых глазах мелькнуло презрение.

– За страхи твои и труды одарю щедро, список грамоты воеводской здесь оставь, а ныне есть тебе еще службишка: корабельщика того, Ивашку Амосова, сюда представь, при сем молви, слово, мол, у меня к нему есть тайное…

– А как не пойдет он? – опасливо переспросил Истома. – Тот Ивашка зело буйный, под началом ходить не больно охоч.

– А ты расстарайся, посули поболе. Ждан-то, мол, Иваныч, ежели што, за ценой не постоит.

– Исполню… – Истома поднялся с колен и, беспрерывно кланяясь, попятился к двери, бережно прикрыл ее…

Лишь спустя минуту-другую насмелился он вздохнуть полной грудью да молитву сотворить об умягчении сердец, коварством и злобой обуянных. Как там ни суди, ни ряди, а выходит, что купец этот окаянный вроде бы петлю набросил ему на шею и теперь затягивает ее помаленьку, но неустанно.

Пробовал и бунтовать в душе Истома против Артемьева, замыслы темней темного вынашивал, но на большее его так и не хватило. Ладно ли сотворил он, что вновь к Ждану-хозяину вернулся? Есть ведь, по слухам, в верховьях Таза, реки здешней, вольные скиты, неподвластные ни людям богатым да сильным, ни воеводам, и, подумать боязно, ни царю самому. Богу бы там молиться, забыть о суете мирской, страхи отринуть, что ежедень мучают его.

К страхам тем еще с дней юности приучила Истому бабка, а так до этого был он парень как парень, каких в их рыбацком поселке было немало.

В море Истома хаживал едва что не с пеленок. У отца, кормщика знатного, науки и хватку мореходскую старательно перенимал, как горе неожиданно надвинулось… Опять, в который раз, будто бы совсем рядом, видится ему бабкино вымученное страданиями лицо, слышатся слова деда, что склонился над ним, гладит, как маленького, по голове тяжелой и шершавой ладонью.

– Богу молись за упокой души родителев твоих, в море сгинувших, да за то, што б к тебе то морюшко милость явило на пути рыбацкой…

– Ан нет, и трижды нет! – исступленно кричит бабка, и лицо ее, только что скорбное без меры, сразу полнится, полыхает гневом, что тут же высветливает до невозможной белизны дико округлившиеся глаза.

– Мало тебе, идолище старый, – бушует бабка, – што в море сим проклятущем сын наш со снохой сгинули, так ты туды и внука утянуть норовишь?..

Дед отступает, машет руками на бабку, а той все нипочем, тычет ему едва ли не в самую бороду кулаками, свое кричит:

– Богу единому отдам Истому, пущай за нас, грешных, слово держит перед ним, ибо только в вере истинной и сила, и крепость, и все сущее!..

В постах и молениях бабка была неистовой, учила Истому отбивать поклоны «покуль во мрак не войдешь…», и оттого нисходил на бабку, как она сама объясняла, «дух святой», начинала она дрожать мелко-мелко, и корежило, и било ее так, что не только смотреть, а и слушать ее было противно людскому естеству.

– У Бога человеки, а у человеков – птицы судьбишку расклевали, – причитала бабка в те минуты. – Азад-птица, Гурзах-птица, да особливо Сирин-птица. Лик у ей девичий, предивный, и грудь тож, а крылья и хвост золотом и атласом отливают…

От молений и наговоров бабкиных хворь на Истому напала. Все чаще метался да бился он в припадках, и то льдом обкладывало его со всех сторон, то полымем багряным обступало. Много раз такое виделось, а однажды и вовсе дивное причудилось Истоме, когда в хороводе теней и огненно-малиновых всплесков появилась сама Сирин-птица. Приблизилась как ни в чем не бывало, ступила ногой в серебристых шпорах-иголках на грудь Истомы. Ужасаясь, трепеща и радуясь безмерно непонятной радостью, совсем вблизи увидел он лик ее. Лик тот беломраморный, дышащий холодом, был торжественно-печальным. Чуть-чуть хмуря ниточки-брови, поводила Сирин-птица бездонными очами, в которых мохнатыми искрами клубился ужас великий для людей, верная им погибель.

Еще немного, и Истома совсем бы умом тронулся, да бабка его тут в монастырь благословила от скверны людской спасаться. Шел он туда с охотой, жаждал, душой трепеща, тишины райской, страхами не колеблемой, обрел же на горе себе худший удел…

От бесхлебья и безводья злого, на котором Истому поначалу держали, дух его испытывая, ослаб он до того, что ноги едва передвигал. Да и потом не легче было. От темна до темна трудился Истома, книги древние переписывая. И хотя в грамоте поднаторел изрядно, понял, что это ему впредь вряд ли пригодится. Работа, изнурительные посты, службы монастырские до полуночи, да еще за провинность самую малую – уроки: «Тыщу поклонов тебе отбить во славу божью, касатик… Две, три тыщи отбей…» И держался только, жив был Истома жгучим, неистребимым желанием выбраться из стен монастырских на волю…

Однажды как-то в один день решился, насмелился Истома. Вот он, как сейчас, видит: крадется, едва что не ужом извивается у щербатых бойниц в стене, за которыми, благословясь, можно и дорогу на волю начинать, и вдруг свет полымем, крики: «Вот он, вот!» – и стражи стенные, страхолюдные видом монахи, набросились на Истому, как собаки на дичь.

Не посчитался игумен и с саном своим высоким, пинал в ярости поверженного на землю Истому, да и посохом приложился не раз. Когда совсем худо стало и тело уже не чувствовало боли, лишь в голове звенел, раскатывался гул, увидел Истома, как закачалась, разверзлась стена, и из пролома ее вместе с пламенем и стрелами-искрами выпрыгнула, отряхиваясь, Сирин-птица. Смотрела она сейчас так, как будто бы жалела Истому, отчего лик ее утратил белесую мраморную неподвижность, и стала ближе и понятней краса предивного лика, глядя на который Истома, если бы мог, сейчас зарыдал, завыл бы в голос… «Вона как со мной игумен-то, смотри», – не сказал, подумал Истома, но птица поняла его, все так же сочувственно и жалеючи закивала головой.

К ночи, когда поутихла немного боль, терзающая его тело и Истома начал подремывать в закутке пытошной избы, вдруг мелькнул и побежал, рассыпаясь по стенам, почти яркий свет. «Господи!.. – едва не задохнувшись от непереносимой тоски и жалости к себе, взмолился Истома. – Идут каты в который раз уже по душу мою…» Он подобрался весь, как мог прижался к стене, сдерживая дыхание, но вместо игумена и подручных его увидел лишь монаха келейника, а с ним незнакомого человека, явно заморского обличья. Из-под широкополой шляпы его с пером вились по плечам светло-рыжеватые кудри. Высокие сапоги с отворотами лоснились жиром, поскрипывали непривычно громко.

– А ну, посвети, где он, – приказал незнакомец келейнику, и, когда тот направил луч фонаря на съежившегося Истому, присвистнул.

– Однако… – моленьями, што ль, истязал себя, что страшен так?

– Моленьями, – скривил губы Истома. – И сам молися, они вот помогали, – кивнул он на келейника.

– Правда аль нет, што ты грамотен вельми и к мореходскому делу свычен?

– Правда-то правда, да мореходство мое ноне короткое, в рай, видно, поплыву скоро… – закашлялся Истома.

Незнакомец принялся подробно расспрашивать его: откуда он, что, где бывать приходилось, и Истома, отмечая, все не мог понять, зачем все это нужно незнакомцу? Все разъяснилось, когда тот уже в конце беседы неожиданно спросил:

– Пойдешь в службу ко мне через крестное целование – выкуплю отсель.

Монах-келейник, прислушиваясь, повернул голову вправо, влево, и вот уж, чего никак не ожидал Истома, участливо склонился к нему, посвечивая фонарем, зашептал опасливо:

– Соглашайся, а то гневен зело на тебя игумен – сгноит в яме…

– Богородица Пресветлая! – взмолился Истома. – Да я хуч куды! Уж и не знаю, кто ты есть добрый человек, как звать-величать тебя…

Незнакомец подбоченился, насупился строго, и брови его, торчавшие, как у задиристого кота, приподнялись еще выше.

– Торговый гость я, Ждан сын Иванов, Артемьев, – внушительно представился он и вновь переспросил: – Так ты согласен?

– Да я, да с радостью, господи боже мой! – заторопился Истома, век бога буду молить за тебя… Ему ли было сейчас выбирать-выгадывать, только бы из монастыря вырваться поскорей. Сутки спустя Истома уже трясся на запятках купеческой колымаги, которую разом тянули четверо сытых коней. Приятно овеваемый в меру прохладным ветром, Истома блаженно щурил глаза, часто облизывая губы, пересыхающие от волнения и от предчувствия близких, давно и трепетно ожидаемых удач и душевного покоя.

Теперь, если вспомнишь о думах тогдашних, то сердце как в пустоту летит, сжимаясь и трепеща. От счастия земного, тихого, от немудрых радостей его все дальше и дальше отделяла жизнь Истому, и он чувствовал себя рыбаком, унесенным в злое море на малой льдине, которая, покрываясь трещинами, тает, крошится на глазах.

Изредка мимо подклети, где на лавке пристроился Истома, пробегал кто-нибудь из дворни со свечой в руках, и тогда желтоватые дрожащие пятна разбегались, мелькая по потолку и по верху стен. Горьковато пахло дымом, сушеными травами, ладаном: в домашней церкви купца недавно отслужили вечерню.

Истома так и эдак подкладывал под бок брошенную ему на ночь старую шубейку, пробовал засунуть. Но это ему не удалось. Тогда он поднялся с лавки и ощупью по узким переходам кое-как выбрался на черное дворовое крыльцо.

Словно нарочно, чтобы покрасоваться вдоволь, предстала ночная Мангазея перед Истомой во всей своей суровой приятности. Полная до бледности луна соперничала с мерцающей синевой не по ночному ясного неба. Длинные, ломкие тени причудливо изменяли очертания дворовых построек и домов, как бы перечеркивали перспективу улиц, а дальше, где над болотистыми окраинами колебалось тяжкое марево, едва проступали контуры леса.

Как ни был удручен Истома и как ни тяготила его тоска, дикая краса северной ночи тронула его сердце. Имей он крылья, расправил бы их сейчас, рванулся в бездонную синеву ночного неба, чтобы там досыта надышаться буйным морозным ветром и лететь, лететь легко и вольно, куда глаза глядят, забыв все томления и страхи. Истома, словно его желание и в самом деле могло быть осуществимым, порывисто шагнул было вперед, но тут же, холодея, почувствовал на плече чью-то тяжелую, сильную руку.

– Ужо тебе, старатель божий, пошто полуношничаешь? – прозвучало над ухом злой, приглушенной скороговоркой, а когда Истома все же насмелился, поднял голову, то тут же с испугом и удивлением узнал нахохлившегося, недобро поблескивающего глазами Ивашку Амосова.

«Што это он, зачем сюды?» – мелькнуло в голове, но Ивашка, словно догадавшись, о чем думает Истома, схватил его за отворот кафтана, притянул к себе.

– Товарища ищу на дельце одно, ан Бог тебя послал, помоги ужо, не бросай в одночасье меня, сироту разнесчастного.

Истома, не соглашаясь, замахал было руками, но Ивашка тут же пригнул его к земле, оскалил зубы и вовсе по-волчьи. «Волк, истый волк, Господи, Господи, Господи!..» – с молитвой зачастил про себя Истома. Все остальное после этого он делал с привычной покорностью. Сдерживая дыхание, пробирался вслед за Ивашкой по темным переходам и под навесами. Потом шел по длинному коридору, узкому в поворотах, пока не стукнулся лбом о бревенчатую перегородку. В щелях ее кое-где теплился свет, пахло мятой и еще какими-то травами, от которых першило в горле и легко кружилась голова. Ивашка плечом подтолкнул Истому и, когда они очутились перед плотной низкой дверью, сказал, как всегда, со злым озорством:

– Добро сотворишь – спасен будешь, так, што ль, раб божий? Вот и постой тута, позри как надобно, а коли пойдет кто аль без дела вблизи высматривать почнет, в сию дверь стукни – и я к тебе мигом…

– Так оно, это… – слезливо тянул Истома, – а ежели нагрянет сам, ну, Ждан Иваныч, самолично?

– Ужо ему, упимшись дрыхнет, – отмахнулся Ивашка, – стой бодро, а ежели в обман намыслишь, то несдобровать тебе.

Он снова подтолкнул Истому: держись, мол, и скрылся за дверью.

Как ни был боязлив Истома, любопытство скоро пересилило страх, и, подождав немного, он, чуть приподнявшись на носки, осторожно заглянул в ближайшую щель.

В обширном прирубе по стенам висели волчьи и медвежьи шкуры, шелковые ткани с вышитыми на них замысловатыми знаками, заметно выделялись поставцы с посудой и книгами. Ближе, на широком, выскобленном до блеска столе из кедровых досок, стояла медная сальница, бока которой широко обхватила крыльями также отлитая из меди сказочная взъерошенная птица. В клюве она держала льняной фитиль, свет от которого был ярким, ровным, хорошо освещал все вокруг. Пожалуй, шипение разогретого сала только и нарушало строгую тишину в прирубе, л можно было подумать, что там вовсе нет людей. Но, повернув голову влево, Истома увидел на широкой лавке задумчиво сидящую женщину в суконном платке, затейливо расшитом цветным бисером. Платок был повязан не по обычаю, не по самым бровям, а смело открывал высокий лоб, обрамленный чуть выбившимися вперед волнистыми локонами.

Любопытствуя, Истома еще больше вытянул вперед шею, пригляделся и вдруг испуганно отпрянул от щели.

– Господи светы! – едва не воскликнул он, но вовремя спохватился, зажал рот рукой. В женщине, сидящей на лавке, он без труда узнал Марфу Ильиничну Скорбееву, встречаться с которой без особой нужды насмеливался в Мангазее не каждый. Не занимая ни места, ни особого положения в городе, она, по званию простая казацкая вдова, была меж тем лицом заметным и известным всем от мала до велика, хотя об этой известности и особенно о делах ее, всегда говорили вполголоса, да и то с оглядкой.

Ни для кого не было тайной, что под рукой Скорбеевой находилась не только вся мангазейская мирская вольница, но и многие ватаги вольных промышленников и всяких безначальных людей в тундре. Если к этому прибавить, что слыла она первой знахаркой-баальницей и что за ней, пусть и негласно, утвердилось звание «хозяйки землицы мангазейской», то испуг Истомы можно было вполне понять.

«…И носит же того Ивашку, прости господи, вона куды меня приволок: ни страх, ни опаска его проклятущего не берут…»

Меж тем Ивашка, всегда непокорный, занозистый, не больно-то любящий «ломать шапку» перед набольшими людьми, сейчас, видно, смирил свой нрав, стоял перед Скорбеевой непривычно покорный, не поднимая головы и не решаясь первым начать разговор.

Видно, оценив это, Скорбеева неторопливо поднялась с лавки, подошла к Ивашке, упруго постукивая наборными каблуками сапожек. Движения ее были полны убедительной плавности. В повороте округлых, но крепких плеч чувствовалась сила. Аксамитовый[1], темно-малиновый летник с широкими рукавами подчеркивал легкость и стройность фигуры, словно и не было за ее плечами четырех десятков лет.

Теперь, когда она задержалась возле стола, пламя сальницы еще лучше осветило лицо, властная строгость которого нисколько не преуменьшала приятности тонких и нежных очертаний. Но все же самым приметным на этом лице были глаза. Истома, сам не зная, почему, попытался попристальней вглядеться в них, и тут же ему стало не по себе. Ведь не видела же сейчас Скорбеева Истому, а вот почудилось ему, что она будто крючок какой цепкий до невозможности вмиг перебросила из глаз своих в глаза Истомы и тут же потянула его этим крючком к себе так, что он едва устоял на ногах.

Истома бы и открылся – шагнул в прируб, но в этот миг глаза Скорбеевой, вспыхнув, погасли, точно два огонька, и через две-три секунды, уже спокойные и доброжелательные, были устремлены на Ивашку.

Поддерживая обычай, принятый среди мореходцев при встрече на земле, она, ответив на поклон Ивашки, чинно осведомилась:

– По здорову ли шли?

– Слава богу.

– Чин мореходской не порушили ли чем?

– Все ладно было.

– Ну, тогда с прибытьицем, корабельщик старшой.

Ивашка пробормотал в ответ что-то невнятное, помялся и уже посмелее спросил:

– Ты, Христа ради, не тяни душу мне, Марфа Ильинишна, поведай лучше-ка, где ноне Ерминия есть?

– Вона што… – едко протянула Скорбеева, – Ерминию ему подавай, Ерку его разлюбезную. А ты, хрещена душа, чего ране думал, как она живет-толкается на купецком подворье?

– Думай не думай, путь-то мой долгой был, покуль пришли…

– Э-э-э… – махнула рукой Скорбеева, – у тебя и до того пути деньки были, а ты по кабакам с питухами-гулеванами валандался, в кости, зернь эту проклятущую, почитай, по неделям хлестался, а куды девке голову приклонить, ни разу единого не удумал.

– Так я што, я согласный, – виновато протянул Ивашка, – можно и в церкву, поп враз окрутит.

– Ноне окручивать некого. Ерку твою воевода в услужение взял.

– Это как же? – медленно бледнея и сжимая кулаки, переспросил Ивашка. – Аль не ведомо тебе, што за услужения у воеводы те?

– Мне-то ведомо, да куды податься девке было, как перечить тому душегубцу? Знаешь, поди, как он людишек в пытошной со свету изводит…

– Так ведь вольная она, Ерминия-то, казацкого роду! – почти с отчаянием воскликнул Ивашка.

– Воеводе все едино. Ввалился сюды, увидел Ерку, – пойдешь, мол, ко мне в услужение – и вся недолга.

– Ну, собака! – Ивашка так скрипнул зубами, что у Истомы за дверью мурашки пошли по спине. – А хозяин-то ее благоверный, – продолжал так же возбужденно Ивашка, – Ждан-то Иваныч, пошто же он не вступился за Ерку? Ведь она, почитай, пять годков на него спину гнула.

– Хозяину с воеводой шуметь не след, в едину дуду дуют.

– Попомнят они меня, псы! – вновь скрипнул зубами Ивашка и тут же замолк, не зная, как примет Скорбеева его слова.

– Ну-ну, – насмешливо протянула она, – на рожон лезть ты остер, всем ведомо. А ты прыть да удаль свою на морской пути кажи, а об воеводской тын головой биться да шуметь без толку и без тебя охотников предовольно.

Поняв, что Скорбеева не очень-то осуждает его, а говорит больше для порядка, Ивашка ободрился и уже дерзко тряхнул головой. – Ништо! В раю нам не бывать, вина-меда там не пивать, а на земле един грех: гульнуть да лиходеев тряхнуть! Прощевай покуда, матушка Марфа Ильинишна.

– Бог простит, – в тон Ивашке ответила Скорбеева и испытующе поглядела на него. – К мирским пойдешь?

– Вольного к вольным тянет, душу-то более с кем отведешь? – Ивашка поклонился и, заторопившись, тут же выскочил из прируба, сбив по пути Истому. Поняв, чем тот занимался у двери, Ивашка схватил его за грудки.

– Эх, и развелось вас ныне, шпыней непотребных, пес, гнида! За сколь в послухи воеводе нанялся?

– Што ты, што ты, осподь с тобой, Ивашенько-свет, – кляцая зубами от страха, едва выговаривал Истома. – С воеводой отродясь речей не вел, шпынем лаешь пошто? Я и не слыхивал, че вы там рекли, так, случаем заглянул…

– Случаем? А зенки свои блудливые отводишь пошто? – вновь тряхнул его Ивашка.

– О другом, о другом мысли мои ноне, – зачастил Истома., – Ждан Иванович нужду в тебе имеет, молвил, штоб наведался ты к нему.

– А иди и ты со своим Жданом! – Ивашка, отшвырнув Истому, выругался столь страшно, многословно и богохульно, что Истома, отродясь не слыхавший такого, ужасаясь, схватился за голову…

Яростно чертыхаясь, Ивашка выбрался на дорогу как раз в тот момент, когда большие рыхлые облака, громоздясь одно на одно, неожиданно быстро закрыли белесое лунное небо, и осенняя непогодь вмиг окутала непроницаемым покровом и без того темную землю. Идти было трудно, скверно, и, едва свернув на обочину, Ивашка тут же угодил в одну из ям с мусором и щепками, оставленными здесь после недавнего ремонта дороги. Вновь, почти ощупью, поднялся Ивашка на деревянный настил: двинулся вперед, широко, как незрячий, растопырив руки. Вскоре впереди, как бы желая ему скрасить трудности пути, мелькнул-затеплился желтоватый огонек. Пройдя еще немного и оглядевшись, Ивашка понял, что это свет в оконце сторожевой избы.

– Вот они, слуги царские, злыдни воеводские, куды б их подале! – воскликнул Ивашка. Его так и подмывало стукнуть посильней по окошку этому да схватиться со стрельцами: «Эй вы, глядите, мол, первой мангазейской корабельщик шествует…» но, понимая, что до поры до времени ему не следует будоражить служилых людишек, он, по-прежнему оступаясь и поругиваясь, продолжал свой путь.

На подворье своего побратима, в прошлом тоже известного корабельщика, а ныне одного из верховодов посадской общины, заказного целовальника Савватия Бузы, Ивашка добрался через полчаса. Савватий жил открыто, безбоязненно, ворота и двери никогда не держал на запоре. Смешно было подумать, что кто-нибудь посмел бы войти без спроса, а тем паче взять что-нибудь в доме одного из самых уважаемых людей в Мангазее.

Миновав двор, Ивашка остановился у крыльца большого дома. Здесь, рядом с дверью второго жилого этажа, был прибит высокий шест с «маховкой» – деревянным голубем на верхушке, что, как живой, рвался сейчас под ветром ввысь, помахивая упругим хвостом из жестяных пластинок, на конце которых бойко позванивал маленький колокольчик.

Чем-то далеким, неизъяснимо щемящим душу, повеяло вместе со звуками этого колокольчика, и Ивашка тут же вспомнил детство, рыбацкое поселение на берегу моря, где такие же вот голуби-маховки были прибиты над избой каждого мореходца. Вспомнил он и слова отца, сказанные как-то о маховках: «…Звон сей, не смотри, што он от колокольца малого, силой наделен отгонять горе-злосчастие да погодушки злобные, што всегда идут поперечь пути людей дела морского…» И пусть сейчас Ивашка не пребывал в трудах корабельных, но все равно звон маховки над домом Савватия неприятно поразил его, будто предостерегая… «Это к чему же такое? – спросил сам себя Ивашка. – Неужто в граде сим еще большее горевание ждет меня, чем узнал я ноне, и маховка-колоколец вещает мне о том?..» Неприязненно глянув еще раз на деревянного голубя, плывущего в вышине, он поднялся на крыльцо и вошел в сени. Из-за второй, неплотно прикрытой, двери слышались вскрики спорящих о чем-то гостевников Савватия, постукивание кубков, смех. «Витийствуют…» – усмехнулся Ивашка и степенно, неторопливо, чтобы никто не подумал, будто так уж спешил человек сюда, перешагнул порог высокой просторной горницы. Он тут же окунулся в многолюдье, пестроту и шумную разноголосицу, особенно заметные после глухой тишины мангазейских улиц.

Издавна в этом городе, крепко-накрепко связанном с морем, корабельщики были первыми и самыми уважаемыми людьми. Ивашке же, одному из наиболее удачливых и умелых из них, гости Савватия воздали особый почет. При виде Ивашки все как один встали, выжидая, пока он осушит ковш с брагой, а потом молча выпили за его здоровье.

То, что после этого каждый из них вновь заговорил, заспорил о своих делах, тоже было знаком уважения к гостю: «…Пусть, мол, осмотрится, послушает, о чем люди судачат, а потом, если надобно, и сам молвит што…» Это как нельзя лучше устраивало Ивашку, который после дальней дороги любил молча, не спеша посидеть вот в таком застолье у Савватия.

Душа Ивашки в эти минуты жаждала отдохновения, легкости мыслей и таких же легких бездумных слов, что звучат в ушах человека и затихают тут же, как едва слышный ночной ручей, плеснувший невпопад говорливой волной.

Нравилось Ивашке, полузакрыв глаза и потягивая крепкую брагу, прислушиваться к тому, о чем судачили здесь на многолюдье, бывало степенно, а бывало и с криками, и битьем шапок об пол, да еще и с клятвами, от которых многие, слыша их, открещивались тайно.

Не изменил своему обычью Ивашка и на этот раз, долго сидел, помалкивал, потом неторопливо, как бы невзначай, огляделся вокруг. За время, пока он хаживал в морях, здесь почти ничего не изменилось. Виделись те же темные, аккуратно выскобленные стены, в переднем углу большая в серебряном окладе икона своего поморского письма, на которой Николай-угодник походил скорее на веселого да удачливого корабельщика, нежели на изможденного старца, каковым ему полагалось быть.

Влево от двери высился большой горбатый не то ларь, не то сундук, окованный медными и серебряными цветами, даренный еще давно Савватию торговыми людьми из Любека-города «за кормщицкое художество и прочее умение в делах морских».

Здесь рябило в глазах от пестроты, смешения красок, фасонов и линий. Царящие вокруг беспечность, своеволие, постоянное общение с людьми, идущими на Русь и из Руси, с теми, кто побывал в краях иноземных и вовсе неведомых, наложило отпечаток и на одежду мангазейцев. Здесь не было ничего устойчивого, постоянного: многие старались одеться позавиднее, поярче, причем так, чтобы все видели, насколько обладатель этой одежды к ней равнодушен.

Тут были посадские ремесленники в неожиданно богатых одеждах из алтабаса – персидской парчи, подпоясанные стертыми, грязными веревками, или такие, чьи засаленные однорядки и вовсе ветхие кафтанишки были перехвачены цветастыми наборными поясами с массивными застежками-аграфами, усыпанными драгоценными каменьями.

Старые казаки из первых поселенцев Мангазеи и здесь не расставались, с грубыми овчинными шубами, вывезенными в свое время из Руси. Казаки помоложе, успевшие побывать на многих дальних и ближних торжищах, красовались в заморских кафтанах цветного сукна, а то и в стеганых восточных халатах.

Здесь люди вовсе не воинского обычая: кузнецы, оружейники, иные ремесленники – приносили с собой такие узорчатые с серебром и вороненой сталью пищали, что им мог позавидовать любой воевода или боярин.

Тут вольные охотники-щеголи со старательно подстриженными бородками и усами, и те, кого называли «дичью тундровой», заросшие волосами до потери человеческого облика, хвалились турского изделия саблями с узорами из серебра, а то и из золота, кривыми «медвежьими» ножами, луками и стрелами здешних самоедских племен. Кстати, самоеды наведывались сюда довольно часто. Вот и сейчас группа их человек в восемь, давние дружки Савватия, расположились в углу, сидя на корточках, и не поймешь, дремали они или слушали спорщиков.

Были здесь люди, попавшие в Мангазею своей охотою по покруту-найму. Были и такие, которых давно разыскивали на Руси для сыска и казни. Мореходцы и монахи, приискатели новых земель, казаки и рудознатцы-колдователи, приказчики и писцы, люди с именами и без имен – все это был народ, чьи немудреные дела и заботы, скупые радости и даже свары всегда были близки Ивашке. Он приглядывался и на всякий случай выбирал кой-кого из них, стараясь, чтобы выбор этот был без ошибки. Ведь мало ли как бывает на свете, а вдруг доведется с таким вот человеком и у кормила стоять в непогодь морскую и на прихвостней воеводских идти? И хотя томила, не отпускала Ивашку неизбывная боль и тревога об Ерминии, здесь он немного оттаял, отошел сердцем.

Выдержав срок, положенный для того, чтобы почетный гость получше огляделся, Савватий с двумя серебряными чарками в руках подошел к Ивашке. Невысок был Савватий, но столь крепок и крут в плечах, что выглядел громоздким и неповоротливым, хотя на самом деле ловкости его мог позавидовать любой молодец.

Вот уже и полсотни годков стукнуло Савватию, но на моложавом лице его нельзя было приметить ни единой морщинки, как и седины в его бороде и усах. Так же по-молодому быстрым и уверенным был взгляд Савватия, хотя временами, особенно в минуты раздумий, его зоркие с прозеленью глаза полнились суровой неприступностью. Сейчас Савватий, по всему видно, был в неплохом расположении духа, ну а его всегдашняя приязнь к Ивашке ни для кого не была секретом в Мангазее.

Помолчав, Савватий сочувствующе произнес: «Слышал про гореваньице твое, Ерминии касаемое». И тут же, положив руку на плечо Ивашке, сжал покрепче: не кручинься, мол…

Ивашка, которого это сочувствие тронуло больше любых многоречивых излияний, виду не показал, лишь кивнул согласно. Они выпили вновь, помолчали; и лишь потом Савватий повел речь о своих заботах, да так, словно они с Ивашкой только недавно прервали разговор. – И меня, друже, докука нудит-разъедает. Сам подумай, в целовальниках легко ли хаживать…

– Я и то дивуюсь, Савватий, откуль ты терпение берешь, речи и дела вести со сволотой воеводской и купецкой впридачу?

– Э-э, товарищ мой корабельной, ты о том прикинь, што до меня трое целовальников сменилось, а я в звании этом пятый год хаживаю…

– Выходит, умеешь ты с ними.

– Я место заказного целовальника исправно веду и прям в делах без лукавства, и то воеводе ведомо. А што порой сирым да обиженным уступку творю, так то дело божье, и тут мне воевода не указ.

– Истинно так, – согласился Ивашка и тут же подумал, что весь этот разговор Савватий затеял для того, чтобы отвлечь его от горестных мыслей. И еще Ивашка подумал о том, что сердце печалями разрывать да плавиться, пусть и в душе, кому польза, а надо так вот, как Савватий, дело свое вести неотступно, добиваясь правды наперекор всему.

– Только ли в том забота, што девку любую мне забрал воевода-злодей, – неожиданно горячо проговорил Ивашка, чувствуя, что на этот раз, как он ни сдерживает себя, боль его так и рвется из души, ищет выхода в слове человеческом. – То обычай их княжецкой да боярской – подлый, – продолжал Ивашка, – им малый человек – ништо! Не замечают вовсе, а ежели поглядят, то как на место пустое. А вот мы, к примеру, корабельщики, ветерком вольным набалованные, нам ежели не дать дышать как желается, то и на свете к чему обретаться…

Притихшие было гулевщики Савватия начали все дружней поддакивать Ивашке. Пламя сальниц, будто в лад их крикам, тревожно колеблясь, освещало взволнованные лица, бородатые и совсем юные, мелькали крепко сжатые взнесенные вверх кулаки, развевающиеся полы кафтанов. Вот уж вскочил на лавку гулеван из гулеванов, вольный мангазейский охотник Корнилка Корнильев. Статью да пригожестью своей, будь он в человеческом, а не в запойном виде-обличье, мог бы смело похвастаться Корнилка, но сейчас только и хватило его разогнуться молодецким станом да плечи развести пошире.

Волосы у Корнилки не благообразно, не в кружок подстрижены, а космами сбились, по плечам развеваются. Лицо, молодое еще да ладное, опухло, щетиной клочковатой заросло. Глаза шальные, злое буйство в них так и пышет. В сильных, узловатых пальцах с обломанными ногтями судорожно зажата тяжелая десятихвостка – ременная плеть.

– Вот голубушкой этой трижды меня воевода охаживал! – выкрикнул Корнилка. – А намедни я плеть эту у него украл, за наилучший подарок теперь храню. Ай грех будет, ежели мы гиль разведем, да я плетью этой по спине воеводской пройдусь?..

– Любо! – как один пристукнули по столу гулевщики.

– За твои обиды, Ивашка, да за наши, ай не стоит такого вершить? – бушевал Корнилка. – Всех мирских подымем, знак подадим – всяк за нами пойдет!

Видя, что гости его не в меру расшумелись, Савватий бесцеремонно сдернул Корнилку с лавки.

– Будя, будя, не мочны мы такое без слов Марфы Ильинишны творить. С ей совет держать надобно.

– А и што, и верно, и так оно! – послышалось со всех сторон, и только Корнилка остался непреклонным. Он успел на ходу осушить добрый ковш браги и, подбоченившись, пошел на Савватия.

– А и не для Марфы Скорбеихи учал я шуметь! – задиристо выкрикнул он. – Ничьего верха не хочу над собой. Всех сбросим: и воеводу, и старшину гостевую купецкую, и Скорбеиху заодно!..

Эти слова Корнилки, как видно, сильно рассердили Савватия. Он насупился, схватил буяна за шиворот и, протащив по полу через всю горницу, пинком выбил за дверь.

– Матушке Марфе Ильинишне об шуме этом неча молвить, – как ни в чем не бывало произнес Савватий, повернувшись к гостям. – Тот Корнилка проспится, сам с повинной миру придет, в ем и дури и добра – поровну, а так он што ж, мирскому делу верный.

Выдворение Корнилки хоть и подействовало отрезвляюще на многих гулевщиков, все ж до конца не успокоило их. Переждав малое время, они вновь загомонили, сгрудившись вокруг Ивашки, поддакивая ему, а то и добавляя словцо-другое покрепче.

Хилый, большеглазый ремесленник, в чьих сутулых плечах и силы-то, казалось, чуть-чуть, неожиданно могучим голосом возвестил: – Люду сирому от жесточи воеводской деваться седни некуды. Тако дале пойдет, то и нам иным православным, и вот им. – Он указал на самоедов. – Чую, в едину дверь тесниться – прямехонько на тот свет!

– Братцы! Неужель так и не сдюжим со сворой воеводской и прочей набольшой?! – не то спросил, не то в горести воскликнул, пьяно разводя руками, пожилой корабельщик. – Я иль запью, иль в земли полуночные подамся, а зрить такое у меня силушки нет…

И опять пошло-загуляло по горнице хмельное буйство. Каждый свое выкрикивал, жалуясь, сетуя, угрожая, и то и проклиная жизнь нескладную. И только один Савватий, на этот раз не унимая никого, сидел у стола непонятно улыбаясь, не поймешь, то ли осуждая, то ли одобряя весь этот шум, учиненный его гостями.

Внешне Скорбеева ничем не отличала Ивашку Амосова среди близких ей мирских: в общении с ним была холодновата, а случалось, и ругивала за бесшабашность и не в меру буйный нрав. Но вместе с этим ей всегда по душе была мореходская умелость первого мангазейского корабельщика – качество, которое она, человек навсегда сроднившийся с морем, постоянно ставила на первое место в жизни.

Каждый раз, когда Ивашка появлялся в городе, без меры заласканный и исхлестанный ветрами, вволю покачавшийся среди пенной круговерти волн, Скорбеева не только от души завидовала ему, но и печалилась той печалью, что ложится на сердце тонкой сетью-паутинкой, воскрешая сожаления о столь тяжкой для нее разлуке с морем.

Неуступчивая в горестях, непривычная к сетованиям на свою судьбу, она давно научилась сдерживать, а то и безжалостно гасить волнения, что нет-нет да и вспыхивали в душе отголосками ее давней мореходской юности. И поскольку Ивашка был прямо причастен к этим волнениям, она старалась как могла скрыть гнетущие ее мысли за внешней холодностью и едва заметной тонкой усмешкой. И недаром порой думалось Скорбеевой, что ничего бы не пожалела она сейчас, отдала бы что угодно, лишь бы вот так же, как Ивашка, хоть раз единый пройти по зыбкой морской дороге, ветром шальным подышать вволю, водой зеленчатой лицо омыть.

У сверстниц Марфы Скорбеевой в пору юности ее, подружек пинежских, годы текли размеренно и степенно. Хороводы и посиделки, церковные службы и работа по дому, гадания на праздники на «суженого-ряженого» – вот и все, чем жили, чем тешились. У Марфы же все было не так. Родителей своих она не помнила – сгинули они во время моровой язвы. Росла у сестры матери, тетки Аникеи, нравом была замкнутой да не по годам, не по месту гордой. С детства ее томила удивительная и неведомо откуда пришедшая жажда познать свет, увидеть дивное, самой побывать в краях дальних-полуночных, о которых не раз упоминал-рассказывал ее дядя, Курбат Щедров, по прозвищу Огнивец. Нарекли его так за веселость и завидную горячность в любом деле.

Одним из первых среди пинежских поморов ушел он за Камень – хребет Уральский. Встречал ветры силы невиданной и льды вековые на островах заснеженных. Видел гиблые тундры и грозные хляби Мангазейского моря да и в самом мангазейском сторожевом остроге побывал дважды, на месте которого ныне сей град и крепость красуются.

«…Дядюшка, Курбат Трофимыч, свет мой приветной да ясной! – против воли вырвалось у Скорбеевой. – Сколь дорога и мила мне память о тебе! Ведь это ты, ты повел меня за собой в пути дальние, после чего и жизнь пошла, как заря трепетная, в злате да багрянце, что в час заветный счастье человеку сулит навечно».

Душа Марфы в скитаниях птицей летела навстречу дорожным страхам, препонам-тяготам; и все было нипочем, потому что мир раскрывался перед ней видом и красой новой, чудесной, не ведомой ни самой Марфе, ни спутникам ее бывалым и умудренным жизнью. Думалось, так жить – и райского блаженства не надобно, идти бы и идти дорогами незнаемыми и морем, не мешкая, к новым дивам, а вышло этих дорог для Марфы и совсем мало, а горечи они до скончания века ей ох как прибавили!..

Все прервалось, остановилось, а счастье короткое судьбой злою в прах развеяно. Где-то не за горами уже и старость ее бродит, в гости незваные собирается, и тут бы как раз жизнь поспокойнее выбрать, а заодним и место для жизни той тихое, незаметное, а здесь, как назло, Мангазея приворожила, приковала к себе, и теперь уже, видно, навсегда.

Некоторое время Скорбеева сидела, расслабленно откинувшись к стене, и в глазах ее теплилась легкая спокойная усталость. Но вот лицо ее посуровело, стало таким, каким оно бывает у людей, решившихся на смелый, может быть, даже рискованный для них поступок. Гибко разогнувшись, она легко поднялась с лавки, подошла к поставцу с посудой. Раскрыв его, взяла большое фигурной чеканки серебряное блюдо и кусок темно-желтого с красноватыми прожилками воска. Наполнив блюдо водой из берестяного туеса, Скорбеева аккуратно поставила его у края стола, затем положила воск в небольшой медный ковшик, поднесла его к огню сальницы.

Огонь, горевший ровным округлым пламенем, качнулся раз, другой; воск в ковшике стал таять, запузырился, чуть горьковатый медвяный запах волнами заходил вокруг.

Едва Скорбеева наклонила ковшик над блюдом и струя расплавленного воска коснулась воды, как вода сразу же ожила, заходила кругами. Светлые грани блюда, как бы приняв эту игру, тут же заискрились, отражая пламя сальницы и хитросплетения таинственных узоров, что щедро и неутомимо закручивал, расплываясь по воде, воск. Он то темнел, то маслянисто и многослойно отсвечивал, а узоры возникали один за другим «ожерельями зеркалец-чешуек, трепетно подрагивающими лентами-змейками, узлами-цветами, а Скорбеева, склонясь над блюдом, безотрывно вглядывалась в воду, сдерживая дыхание.

Но вот успокоились, померкли отсветы пламени в гранях серебряного блюда, и между озерцами медленно переливающегося воска, как показалось Скорбеевой, прошли чередой невесть откуда взявшиеся быстролетные туманные облачка.

Скорбеева и ждала, и боялась этой минуты, чувствуя, как все жарче и жарче начинает стучать сердце, а голову кружит, обволакивает хмельным туманом. Вот жар этот перекинулся и на все тело, дрожь прошла по рукам и ногам, отозвалась в ушах рассыпчатым неземным звоном, и тут же удивительная легкость наполнила все существо Скорбеевой, неся умиротворение, светлый покой и столь желанный простор душе. Думалось, что сейчас ей все доступно, все можно, и даже до чуда предивного, ежели таковое случится, рукой подать. Скорбеева тут же склонилась над блюдом, и вот уже в овале его, в окаймлении закрученных узоров стало протаивать белесое, чуть подрагивающее пятно. Очертания его были неуловимы, менялись, наплывали и исчезали до тех пор, пока пятно это не высветлело совсем, и за ним, как в широко распахнутом окне, не показался сначала неясно и сумрачно, а потом ярко и зримо мир ее отрочества.

Как со дна омута, увлекаемое чудесной силой, всплывает при гадании только что брошенное туда кольцо, так и из глубин души Скорбеевой всплыло вновь давнее, заветное, поросшее, как травой повиликой, горестью и светлой печалью… Вот берег реки родимой – Пинеги, весь в соснах и елях могучих, небо с изморозью ненастное, и дядюшка, Курбат Трофимыч, ведущий с ней поучение-беседу.

– Люба ты мне, племянница, и смелостью, и умом, и статью, однако же зря за мной ходишь, зря просишься. Не бабье то дело – в морские пути пускаться…

Тетка Аникея – рядышком. Стоит степенно, вроде бы одобряя слова супруга, но стоит тому отвернуться, подталкивает незаметно Марфу, наклоняется к ней, шепчет: – Не кручинься, девка, вот в скорости Святки подойдут, тогда погадаем – поспрошаем судьбинушку твою, и уж супротив гадания, ежели оно с добром будет к тебе, и сам Курбат Трофимыч не пойдет.

На Святки гадали в лесу, ночью, на глухой дальней поляне. Обступили ее плотно могучие замшелые ели, между корней которых гнездились кустарники и камни-валуны, с заплесневелыми, растрескавшимися боками, где по щелям таится вековой, никогда не тающий лед.

Вот в круг из ярко пылавших костров входит с берестяным туеском в руках тетка Аникея. На болезненно угловатом лице ее тревожно светятся широко открытые глаза. Она медленно поднимает голову, долго всматривается в густо-багровое с черными подпалинами небо, затем начинает выговаривать обязательные при святочных гаданиях слова: „…Ты скажи-ответствуй, судьбинушка, летать ли Марфиньке белолицей соколицей али ползати ей ужом извивчатым? Есть ли малину сладкую аль рябину горькую? Встретить-повидать ей добра молодца, а может, и мужа доброго али ежедень плакати горькою бобылкою…“

Захватив в туеске полную щепоть измельченной в пыльцу плаун-травы, Аникея рассыпала ее над головой Марфы, ловко подожгла заранее заготовленной головней из костра. Тут же вспыхнули-поплыли по воздуху все выше и выше трепетные огоньки, рассыпаясь через минуту-другую разноцветными язычками-искрами.

Помнится и то, как назавтра тетка Аникея строго выговаривала мужу: „…Сама плаун-трава девке дальний путь кажет. Бери ее с собой, свет-Курбатушко, доброй помощницей тебе будет да и свою судьбу, чую, там найдет…“

Как в воду смотрела тетка Аникея. Судьба эта пришла к Марфе в образе казачьего пятидесятника Степана Скорбеева, правой руки и любимца Курбата Щедрова.

Как увидел Степан, как ловко с веслами и парусами управляется Марфа, да как метко (другому мужику впору) бьет из пищали, как бесстрашна она в бою и вынослива в походе, так и подошел к ней с поклоном: „Прошу тебя, Марфа Ильинишна, женой-подругой быть, обиды да горести от меня и вовек не увидишь, а ласку и заступу добрую завсегда обещаю…“

…Нет, уж коли до Степана дошло, то смотреть ей в блюдо и гадать далее сил никаких не хватит. Вон ведь сколько годочков с поры той минуло, а все, как живое блазнится… Она вновь откинулась к стене, глядя в непроницаемо темное слюдяное окно, а перед глазами все мелькали и мелькали совсем уже сумбурные картины былого, вилась, скользила и таяла прозрачная нить воспоминаний, и казалось, что где-то рядом поет-надрывается в плаче ветер с дальнего моря, не то насмехаясь, не то сочувствуя горестным мыслям Марфы Скорбеевой.

Сколько лет и дорог было за ее плечами, сколько нагляделась и натерпелась всего, и все рядом, рядом со Степаном, и вот на тебе, кто же знал, что ждет ее в этом последнем походе в Мангазею. Был он на редкость страдным и тяжким. Пугали невиданная доселе злость ветров и беснование снежных бурь. Повязала горем, как веревкой крепкой, болезнь и смерть походного атамана Курбата Щедрова, и бой тот памятный с самоедами, который душу Марфы обезлюдил навечно.

Небольшой залив, где у берега приткнулись кочи вольных корабельщиков, был уже затянут молодым льдом. Справа и слева вплотную к воде подходили обрывистые каменистые увалы, а единственный выход в тундру лежал через узкий распадок. Здесь и поджидали корабельщиков самоеды.

Во время пути самоеды и раньше встречались казакам. Всегда были добры, приветливы, помогали во многом. Эти же, в темных одеждах с желтыми лоскутами, как на подбор, рослые, здоровые, хмурые – племя, что ли, какое воинственное или решившие разбоем душу потешить, встали на пути неотступно.

Казаки по своей давней привычке – не ждать, пока нападет противник, а бить его первыми, недовольно шумели, просили Степана Скорбеева:

– Чего ждешь, Елизарьевич? Как ты теперь заместо Курбата атаман походной, брось словцо, выбьем враз!..

– Выбить-то выбьем, так ведь головы зазря подставлять придется под стрелы да копья самоедские, может, миром решим дельце, подождем…

Ожидание это оказалось недолгим. Вскоре из толпы самоедов вышли двое, неторопливо направились к казакам. Скорбеева, как сейчас, видела смуглые до черноты лица тех самоедов, их глаза, полные злобой, ненавистью и презрением. Один из них, постарше, легко неся налитое силой, кряжистое тело, бесстрашно, почти не запинаясь в русской речи, хрипло произнес:

– Наш бог – золотая владетельница, сильнее вашего бога. Наша сила, – он махнул рукой в сторону воинственно выкрикивающих самоедов, – больше вашей силы. Или платите отступную дань, или покладете головы к капищу нашей владетельницы.

Скорбеев усмехнулся:

– Мы не данники здесь, это наша православная русская земля исстари…

Самоед тоже усмехнулся, выкрикнул что-то по-своему протяжно, с угрозой и вместе со своим напарником пошел так же неторопливо обратно.

Кажется, не было среди корабельщиков человека сноровистей и быстрее, чем Степан Скорбеев, а тут оступился чуть, помедлил, перебегая меж нарт, и нашла его-таки самоедская стрела… Ночь опустила тогда самые черные покрывала на глаза и сердце Марфы, и она, обессиленная, иссушенная горячечным бредом-забытьем, лишь временами приходила в себя, безразличная и к своей дальнейшей судьбе и к тому, что после боя с самоедами и смерти Степана Скорбеева среди корабельщиков вспыхнула свара.

– Нет нам пути без Степана! – выкрикивали, яростно гомоня, казаки. – В обрат надо дорогу править, и вся недолга!

– Так оно!.. Верно!.. К архангелогородским местам время подаваться, душу отогреть, телеса в баньке попарить, винцом вволю ублаготвориться! – Кто за это кричал, кто против, а вот уж и за грудки друг друга хватать начали, распаляясь в споре до крайности…

Марфа очнулась, возвращаясь в этот мир из мира небытия в тот момент, когда в морозном воздухе раскатились гулким эхом звуки двух выстрелов, и сразу, будто поперхнувшись на полуслове, смолкли спорщики.

Приподнимаясь, Скорбеева тяжело, медленно разогнулась (быстро бы она сейчас не смогла) и так же медленно направилась к спорщикам. При ее появлении они чуть отступили в сторону, и когда она огляделась, то поняла, что здесь ей нужно было бы быть пораньше.

В центре толпы с пищалями наизготовку стояли первый друг и помощник покойного Степана – Авксентий, и один из самых занозистых и бесшабашных корабельщиков – Якунька Седло. У ног лежал, неестественно вытянувшись, еще один корабельщик, Федот, по пальцам которого стекала на снег густая, почти черная кровь. Скорбеева потрогала его лоб, склонясь, приложила ухо к груди и, поняв, что казак мертв, лишь тогда поочередно оглядела спорщиков.

– Это што ж, не успел Степан Елизарьевич богу душу отдать, как вы еще одного человека на тот свет уладили?

Эти слова, конечно же, пришлись не по нутру корабельщикам. Они вновь зашумели, выкрикивая про свои тяготы и обиды, и громче всех Якунька.

– А и кто ты есть, штобы нам, мужикам, здесь отповедь вести?!

Он сорвал с головы шапку, размахивая ею в такт словам, и так же в такт трепыхалась копна его свалявшихся, засаленных волос, задиристо поблескивали чуть раскосые глаза, топорщилась остроконечная бороденка.

Авксентий первым опустил пищаль, повернулся к Марфе.

– Не по злу и не по дурости уложил я Федотку: он ведь первым за пищаль схватился, в людей бил!

– А пошто ты пред ей покорно столь речь ведешь? – вновь взъярился Якунька, державший, как видно, сторону убитого Федота. – То наше воинское да мужицкое дело, а ей, бабе, от места сего – поворот-разворот!

– А ты ведь всегда дурнем был – не более, – сказала, как отрезала, Скорбеева, презрительно глядя в глаза Якуньке. – Ноне не свары заводить надобно, а путь править в Мангазею и далее…

– В Мангазею… – кочевряжился Якунька. – Я и сам бы туды не прочь, дружков там у меня есть, и сестрица Анисья обретается, да путь-то туды, ох как нелегок без атамана будет, а в обрат мы как по маслу покатимся.

Скорбеева, уже не глядя более на Якуньку, обратилась к остальным корабельщикам: – Каждого, кто казак истинный, с собой зову – волю наших атаманов покойных сполнять.

– А нам не след под рукой бабской ходить, зазорно то и не бывало! – все не унимался Якунька.

– Зазорно тебе?! – тоже распаляясь, воскликнула Скорбеева. – Коли так, то и ты, и иные с тобой крикуны сами дорогу обратную ищите, посмотрю, как сие будет у вас…

Как ни петушились сторонники Якуньки, но они сразу поняли, чем грозит им Марфа. Кто ж не знал, что после смерти Курбата Щедрова и Степана Скорбеева Марфа была единственным человеком в отряде, кто умел обращаться с корабельщицкими „списками“, старинными самодельными картами Мангазейского моря и многих окрестных побережий.

Марфа, что удивляло многих, была по своему времени на редкость грамотной, знала много такого, о чем казакам-корабельщикам и слышать не доводилось, вот и выходило впрямь: или за ней собирайся, или пускайся на свой страх и риск по тундре или морю здешнему, где сгинуть человеку, как плюнуть…

Возвышение Скорбеевой, возглавившей отныне отряд вольных корабельщиков, не обошлось без оговорок, косых взглядов, а то и попыток если уж не сбросить бабью власть», то хоть как-то, но принизить ее. Но тут, как говорится, нашла коса на камень, и вскоре Скорбеева заставила не только попритихнуть, но и вовсе покориться самых заядлых спорщиков и буянов во главе с Якунькой.

Надо сказать, что была у нее в этом деле и верная заручка, постоянная помощь и внимание Авксентия.

Как-то уже на подходе к Мангазее, когда, утомившись за день, корабельщики вповалку спали у костров, к Марфе подошел Авксентий, молча присел на раскинутую медвежью шкуру.

Без единой звезды и зарницы ночь неслышно стелилась над головами. Было безветренно, но промозглый воздух заставлял Скорбееву зябко кутаться в меховую полость, не раз согревавшую ее на привалах.

Авксентий испытующе и, что было удивительным, непривычно долго смотрел на Марфу, а потом, как бы опомнившись и застеснявшись, виновато и глухо произнес:

– Дело, может, и не мое, но не годно тебе в печали всегдашней быти, Марфа Ильинишна, для иного силы поберечь надобно.

– О чем речь твоя? – не поняв, спросила она.

– Во граде мангазейском и тяготы, и соблазны великие ждут тебя, не согнись от того, мореходская вдова.

– Аль жалеешь? – невесело усмехнулась Марфа.

– Што ж, и жалею… – еще глуше ответил Авксентий, – гляну вот на тебя, и на сердце неспокойно до тех пор, ну хоть волком вой!.. – Совсем необычно повел речь Авксентий, таился или не договаривал что, и, чувствуя это, Скорбеева острее ощутила беспокойство, которое всегда идет рядом с потаенными бабьими думами.

– Уж ты прости меня, Марфа Ильинишна, – продолжал Авксентий, – но в Мангазее я не житель, не помощник тебе. Стены града сего, суетность и гам людской, воевод и толстосумов глумление – это все не по мне, бывал там, знаю… Место мое – на морюшке али в тундре, где вольного ветерка вдоволь.

– Не указчица я тебе, Авксентьюшко, – горько вздохнув, сказала Марфа. – Мечутся по белу свету человеки, вот и мы оба не ведаем толком, где и как головы преклонить…

Авксентий вновь долго и непонятно посмотрел на нее и, понизив голос, произнес: – Сколь живу, я тебе верной подмогой буду до скончания дней, до смертного часа.

Скорбеева, до глубины души тронутая искренностью и теплотой его слов, смешалась, хотела так же ответить, но, помедлив, лишь благодарно кивнула головой. И снова почувствовала она, что еще что-то хотел добавить Авксентий, и теперь уже не от промозглой сырости, а от беспокойства зябко повела плечами.

Слухи об отряде вольных корабельщиков, которых ведет казацкая жонка, достигли Мангазеи намного раньше того дня, когда отряд появился в городе. Сначала об этом неслыханном раньше здесь деле поведали пришлые охотники, потом самоеды, пригнавшие в город оленей на продажу, а как-то под вечер к воеводе пришли сторожевые казаки с дальних мангазейских рубежей и, испросив разрешения, доложили:

– Небывало и невиданно то, батюшка-князь, штоб баба корабельщиками верховодила, но сие правда суть. Зрили мы ту бабу, слышали ее: лепа обличьем, ума гораздого, нравом тверда. Корабельщики ее, кочи свои в лед вморозив, идут в город оленьим обозом, оружны вельми, зелейного и протчего запаса у них вдоволь, а вот каковы замыслы их, то неведомо…

О замыслах этих князь узнал через месяц, когда к нему в сопровождении двух угрюмых казаков-корабельщиков явилась сама их предводительница, заметная пригожестью моложавого лица и всем своим видом.

Из привычной глазу женской одежды только и была у нее, что суконная юбка да плотно повязанный черный платок. Не то душегрею, не то короткий полукафтан из выделанной нерпичьей шкуры аккуратно перехватывал по поясу широкий кожаный ремень с охотничьим ножом в узорчатых ножнах. На плече висела невиданная досель Уваровым явно заморского дела короткая пищаль.

– С поклоном к тебе, воевода-князь, – степенно и строго, блюдя чин, поклонилась Скорбеева, подавая ему дорожную грамоту. – Дозволь зиму перебыть в Мангазейском граде. Обузой не станем: охотники-зверовщики у нас добрые – добудем пропитаньице, да и своего дорожного припасу у нас вдоволь.

Князь покосился на Скорбееву и еще раз придирчиво осмотрел печати на дорожной грамоте.

– В тобольском граде долгонько гостевали?

– Наше гостевание ведомо: покуль кочи новые в дорогу ладили, месяц, не более, прошел.

– Воеводы тамошние каково здравствуют? – вновь, будто проверяя, спросил Уваров.

– Воеводы: князь Юрий Владимирович Сулешов и боярин Федор Иванович Плещеев, – все так же уважительно, блюдя чин, продолжала Скорбеева, – во здравии пребывают, как и владыко тобольский – архиепископ Киприан, коего напутственного слова и благословения на путь дальнюю мы удостоились…

– Владыко Киприан к людишкам малым куды как благорасположен, – не поймешь, одобряя или осуждая это, произнес Уваров и тут же осведомился: – По весне, значится, далее направитесь?

– Так оно, князь, – ответила Скорбеева, – далее на Енисей-реку и иные речушки полуночные, куды атаманы наши походные, царствие им небесное, вели нас.

– И што ж, среди вас атаманам тем замена есть? – поинтересовался князь.

– А я поведу. Меж мореходцев росла, с ними не единожды по морюшку хаживала, дела их разумею, да и грамота ведома мне довольно.

– Да ну? – не удержавшись, воскликнул Уваров, сам с трудом читавший по слогам. – И вельми разумеешь?

Скорбеева быстро оглядела княжескую светлицу и, увидев на одном из поставцов несколько книг, наугад взяла одну из них. Это было известное в то время «Жизнеописание великомученика Лукьяна», и Скорбеева тут же внятно и бойко прочла оттуда несколько страниц, чем вызвала немалое удивление князя. Но он был удивлен еще более, когда она взяла вторую книгу, подаренную ему заезжим датским купцом, и без запинки принялась за чтение на неведомом воеводе иноземном языке.

«…Роду простого, а умом, статью и повадкой иной боярыне впору, – подумал князь и, повременив подобающее случаю время, чтобы Скорбеева не подумала, что он так уж быстро согласился, сказал: – Што ж, живите, надобность какая будет в вас – кликну».

Корабельщики едва-едва стали обживаться на новом месте, как присмиревший до времени Якунька вновь задурил. Доводили о том не раз жители посада, где расселились корабельщики: иные мангазейцы с жалобами на Якуньку приходили, а однажды заявился сам заказной целовальник Савватий Буза. Скорбеева попотчевала его винцом, побеседовали они о том о сем не торопясь, степенно, и лишь к концу беседы Савватий, будто бы ненароком, заметил: – Ты бы, Марфа Ильинишна, Якуньку свово поутишила, а то он сей день среди гулеванов да питухов посадских первым стал, едва што не умывается вином; а што шуму, драк да иных непотребностей от него, то тут и словес не подберешь…

Скорбеева тут же пообещала поговорить с Якунькой, приструнить его, но получилось так, что обещание это удалось ей выполнить только через месяц, – Якунька то в загуле отчаянном пребывал, то по тундре с бродячими охотниками мотался.

Явился он к ней сам сильно «навеселе», заросший, обрюзгший и помятый. Кафтан и меховой колпак его лоснились от грязи и были прожжены во многих местах.

– Ах, атаманша-мать, где ину таку взять! – ломался, пританцовывая, Якунька. – Поведай, пошто вспомнила о моей душе грешной, пошто я стал надобен тебе?

– Ты што же это, нехристь, вытворяешь, пошто пьянствуешь столь, пошто в буйстве погряз? Гляди, найду на тебя управу…

– Матушка, Марфа свет Ильинишна! – как подкошенный, рухнул на колени Якунька. – Не губи мою буйную головушку, дай вволю на свет белый налюбоваться!.. – Он дурашливо причитал, поминутно кланялся, всхлипывал даже, потом вдруг, как скоморох какой, перевернулся через голову и тут же пустился вприсядку, припевая:

– Ну! – Скорбеева нетерпеливо топнула ногой, обутой в новый сафьяновый сапожок. – Доколь сие?

Якунька еще раз перевернулся через голову и как ни в чем не бывало уселся на полу посреди горницы.

– Как на духу, как на духу перед тобой, атаманша-мать! – завел он глумливой скороговоркой. – Ох, скоро сбросим мы тебя, поцарствовала, потопала ноженькой на нас, грешных, корабельщиков вольных, а ноне конец сему приходит. Соберем вскорости круг и тебя взашей, взашей, штоб не чванилась ты, баба, перед казаками.

Он нагло загоготал, вскочил, как подброшенный, и в руке его блеснул кривой нож.

– А может, пощекотать тебя, атаманша, а? Проси милости, а не то…

Скорбеева, не отвечая, подошла к поставцу с посудой, протянула руку наверх, пошарила там, перебирая и отодвигая что-то, и секунду спустя Якунька увидел в ее руке большой пистолет. «Степанов, заморский… – успел подумать он, – да ведь палить-то в меня побоится, стерва-баба! – На всякий случай Якунька стряхнул с себя дурашливость. Губы его, и без того тонкие, совсем в ниточку вытянулись, и, перехватив нож покрепче, он набычившись пошел на Скорбееву. – Я те попугаю!» – еще успел крикнуть Якунька, как над головой его громыхнул выстрел, пуля сбила меховой колпак, а сам Якунька пребольно ударился о косяк двери. Второго выстрела он ждать не стал – крутнувшись на месте, едва что не лбом выбил дверь, и был таков.

В бурном и тревожном течении мангазейской жизни, когда люди здесь давно привыкли к большим и малым шумствам, нередко вспыхивающим в городе, случай с Якунькой прошел бы незамеченным. Но поскольку это касалось Скорбеевой, то городские кумушки постарались, благо была им здесь возможность и от себя прибавить кое-что к тем слухам, которые постоянно вились вокруг имени этой непонятной для многих женщины.

Поначалу попытались было обвинить ее в сношениях с нечистой силой, чуть ли не ведьмой ее называли, но Скорбеева строго блюла посты, не пропускала церковных служб, щедро жертвовала на богоугодные дела и мало чем отличалась от остальных мангазейских женщин. Ну, а когда стало известно о том, что удостоилась она вместе с другими корабельщиками благословения самого тобольского архиепископа Киприана, то все обвинения в ее адрес не только отпали, но и многие мангазейцы стали относиться к ней с большим уважением.

Грамотность, знание многих гаданий, умение толковать сны и дать дельный совет в трудных случаях жизни – все это невольно привлекало к ней людей. К этому надо добавить то, что была она, как тогда говорили, «знахаркой доброго толка», то есть ведала приготовлением многих лекарств и снадобий из трав, успешно занималась врачеванием.

Началу широкой известности Скорбеевой на этом поприще положил случай, когда она буквально вырвала из лап смерти ломанных шатуном-медведем двух таежных охотников.

Об этом в городе судачили по-разному: «…Уж куда как остра в деле своем – чудом охотничков на ноги подняла… – Чудом-то чудом, но есть тут, думается, и иная зацепка… – Руками разведешь, а то и перекрестишься… Ведь не наговором каким, не снадобьем, а приглядом, говорят, единым излечила…»

Пригляд этот был и силой, и гордостью тайной Скорбеевой, и тем, от чего она бы с превеликой радостью избавилась.

Первой все это заметила у Марфы тетка Аникея. Как-то случайно заглянула в глаза племянницы, повела дальше разговор, а сама все приглядывалась да приглядывалась, пока не заохала, всплескивая руками.

– Царица небесная! Глазищи-то каковы, так ты и приворожить, и в буйство несусветное человека бросить сможешь, а ну, глянь, глянь на меня, да попристальней эдак, будто добра да сна скорого мне желаешь…

Марфа послушалась, «уцепилась», что называется, глазами за глаза тетки Аникеи, и та скоренько эдак улеглась на лавку – заснула тут же, сладко причмокивая губами. Марфа испугалась, засуетилась, бросилась было за помощью, но потом будто подсказал ей кто: подошла к тетке Аникее, вновь, теперь уже смелее, стала вглядываться в ее глаза, не то уговаривая, не то приказывая проснуться поскорей. Тетка и вправду вздрогнула, зашевелилась, медленно открыла глаза, виновато, но и с опаской поглядывая на племянницу.

Марфа от этого еще больше испугалась и тут же вместе с теткой Аникеей отправилась за советом к поселковому протопопу.

Когда Марфа рассказала ему о случившемся, он поразмышлял некоторое время, потом помолился и изрек: – Сие благодать небесная на тебя снизошла, за которую и ты, и мы все словословить Господа должны. Осмотрительна будь с благодатью сей, греховных излишеств не допусти…

Береглась здесь Марфа как могла, всего-то два-три раза и довелось ей испытать себя вот так-то, помочь людям в беде и болезнях, а потом зареклась, зареклась… И вот только тут, в случае с охотниками, не выдержала, уж больно жалко их стало: молодых, пригожих да к страданиям терпеливых…

Поговаривали о делах Скорбеевой да приглядывались к ней и мирские верховоды, понимая, насколько она нужный и подходящий для них человек, но тут они не торопились.

Ближе к весне Скорбеева занедужила, слегла в лихорадке после жестокой простуды, да так и не вставала с лавки целый месяц. За это время у нее дважды побывал заказной целовальник Савватий Буза. Явился он и в третий раз, когда у Скорбеевой дело на поправку пошло. Приличия ради спросил о здоровье, посочувствовал, а потом, как бы между делом, сообщил:

– Потеря у тебя вышла, Марфа Ильинишна: корабельщики твои, покуль ты хворой лежала, из Мангазеи ушли – сманили их архангелогородские охотники, повели ко граду своему, благо дорожка им известна.

– Якунькина рука – без него не обошлось, – помрачнела Скорбеева.

Савватий отрицательно покачал головой:

– Здесь он, Якунька этот, меж двор шатается, до безобразия спимшись.

– Одна я, значит, ноне?

– Почему одна? А мы, люд мирской? Мы тебя в горестях не оставим. Ты нас в письменных делах, измышлениях-хитростях разных наставишь, у нас же в чем ином помощь и заступу верную найдешь.

– На добром слове – спасибо, но ина у меня забота ныне: путь мне продолжать надобно, како атаманами нашими указано было. Вот придет мне поправа, зачну казачков подбирать, которы посмелей да посноровистей, и по весне в дорогу!..

– Подбирать… Народ-то в Мангазее все более случайный, а ведь в таком деле без людей верных в путь пускаться не след, о том подумай…

– Подумаю, – согласилась Скорбеева и внешне простовато, а на самом деле с хитринкой спросила: – Не пойму, чего ради вы таку заботу обо мне поимели?

– Э, вдова корабельщицка, поживешь в Мангазее время какое – многое узнаешь.

Так они и поговорили в тот раз с шуточками, вокруг да около, но Скорбеева хорошо понимала, что все это не зря и что столь степенный и положительный человек, как Савватий, не стал бы вот так просто, без причины вести подобный разговор.

В этом она убедилась через месяц, когда у нее на подворье вновь появился Савватий. На этот раз ни шуток, ни присказок с его стороны и в помине не было. Вошел он, подчеркнуто сдержанный, посматривал холодновато. Едва склонив голову в поклоне, поставил перед Скорбеевой на край стола туго набитый кожаный кошель. Скорбеева, умевшая почти безошибочно угадывать настроение собеседника, так же холодновато и поджимая губы спросила:

– Чего-то ты, целовальник мангазейской, аль даришь-жалуешь мне што?

– Не я, а из тундры вот передать тебе велели золотишко.

– Это ж за каку таку благодать, кто расстарался?

– Да есть там один, Авксентием кличут… – Скорбеева развязала кошель, небрежно взяла сверху горсть золотых монет и так же бросила их обратно. – Он што ж, Авксентий, обогател аль разбоем промышляет? Ранее-то он бессребреником слыл.

Во взгляде Савватия мелькнула укоризна.

– Не то речешь. Он и ныне таков, а золотишко послал для дел справедливых, ежели такие случатся.

– Значит, то правда, что Авксентий атаманом у вольных тундровых ватажников ходит? Неужто и меня в ватагу сватает?

– Ну, в ватажниках тебе быти не след, а вот за правду да за волю людскую здесь, в Мангазее, поратовать было бы к лицу.

– Ох, Савватий-свет, ты меня, бабу, на такое дело зовешь, да мне ли такое вершить?

– Бабе иной, верно, дело такое не по плечу, а тебе, столь разумом умудренной, можно. Да и рука у тебя хочь и бабья, но крепка в делах многих, иному мужику не угнаться, так не только я, но и все мирские думают, в верховоды тебя кличут.

Совсем не по сердцу пришлось Скорбеевой это предложение. Ей ли было, все еще не остывшей после потери Степана, окунаться в путаницу хитросплетений мирских дел, а то и направлять их? Тогда она решительно отказала Савватию, но он был неотступен: приходил к ней еще и еще вначале один, а потом и с людьми из мирской общины, и постепенно Скорбеева уступила.

Минул не такой уж большой срок, и вот весомость ее слова стала все явственней ощущаться во многих городских делах.

Воевода вначале косился на Скорбееву, поругивал про себя и на людях, а потом и грозиться стал: «Куды суется, да кто ж она такая? Ужо доберусь до нее…» Но вот когда пришла, по его мнению, пора «укоротить и поставить на место сию злокозненную бабу», то было уже поздно. Скорбеева быстро утвердилась в своем нынешнем положении верховода, – верховода мангазейской вольницы, и извести ее вот так, явно, князю было уже не под силу.

От всего этого прямо-таки корежило Уварова. Что там ни говори, как ни береди душу презрением, а приходилось сознаваться, что на сегодня сила этой бабы (видано ли такое?) мало в чем уступала силе его воеводской – князя издревле родовитого.

Обдорский князь Мамрук в Мангазею наведывался нечасто, но всегда заранее оповещал об этом воеводу, а тут под вечер, как снег на голову, с хода подлетел на оленьей упряжке к воротам Ратиловской башни, а вслед и другие упряжки с его слугами подоспели.

Караульный пятидесятник со стрельцами попытался было задержать, расспросить для порядка самоедского князя, куда, мол, и зачем? Но тот лишь презрительно покосился, сплюнул, и упряжки, едва не рывком взяв с места, так стремительно пронеслись мимо обескураженных караульщиков, что тех только и хватило на то, чтобы испуганно отпрянуть в стороны.

– Рад тебе, рад всегда, – приветствовал вскоре гостя князь Уваров. Мамрук в ответ церемонно поклонился, поддерживая гостевой чин, поинтересовался здоровьем князя, пожелал удачи в делах.

Лицо Мамрука лоснилось. Припухлости у скул двумя жирными складками утяжеляли щеки, не поймешь, прятали или подпирали глаза. От этого они были не очень-то различимы, и думалось, что это на руку обдорскому князю.

«Ишь запрятал-занавесил зеньки-то, – улыбаясь приветно, а в душе с неприязнью думал Уваров. – Леший его разберет, басурмана сего, чего затеял, чего приперся на хлеба мои, штоб ему пусто было и днем и ночью!»

Он глубоко презирал Мамрука и называл про себя «собачьим князем», но обойтись без него не мог. Немалую роль здесь играли влияние и власть над самоедами и особенно богатство Мамрука, его многотысячные стада оленей и, главное, пушнина: соболя, песцы, лисьи и иные шкурки тундровой живности, что щедро стекались ручьями к нему со всей тундры.

Прибыл с Мамруком и знаменитый на все ближние и дальние округи шаман Нохо в кухлянке темного меха, высокий, кряжистый, мрачный до неприятности старик. Говоря что-нибудь, он медленно шевелил вывернутыми губами, особенно заметными на покрытом шрамами безволосом лице.

И Мамрук, и шаман неплохо говорили по-русски, угощались не спеша, ели и пили все, что подавали на стол, похваливали-благодарили князя; и лишь к концу обеда Мамрук сказал, почтительно указывая на шамана: – Вот он, наш великий шаман Нохо, хочет спросить тебя, князь…

– Спрашивайте.

– Правда иль нет, – хрипловато протянул Нохо, – что у вас все слушаются женщину-шамана по имени Марфа?

– У нас шаманов нет! – раздраженно, как всегда при упоминании имени Скорбеевой, воскликнул было Уваров, но тут же от мысли, что пришла ему в голову, поспешил поправиться, как бы дружески, предложил:

– Шаман она – не шаман, а вот чудесы разные, слышал, творит, да хвалится при этом без меры. Вот ты и возьмись, укажи этой женщине ее место, изничтожь силой своей, коли ты шаман настоящий да великой, как тут мне князь Мамрук молвил.

Нохо поправил кухлянку, богато расшитую бисером и увешанную соболями, горделиво вскинул голову: – Завтра я всем покажу мою силу и говорю, что после этого ваша Марфа не упадет, а так об землю стукнется, что поползет потом отсюда, как побитая худая собака.

Разговор этот стал известен в городе, и назавтра на подворье князя Федора Уварова и на всей близлежащей улице уже с утра толпилось столько народу, что вскоре и вовсе пройти было невозможно.

Как всегда, в таком деле сразу же нашлись спорщики. Одни утверждали, что верх одержит шаман, так как ему, «нехристю, басурману, сподручнее с волхованиями да чертями разными, прости господи, ближе быть…» Другие, и, надо сказать, что таких было немало, предсказывали победу Скорбеевой. Третьи говорили: «Затея эта естеству человеческому, христианскому противна, и все то творится воеводой, для которого хоть в малом чем посрамить аль извести Скорбееву – дело куда как разлюбезное!»

Только два раза волнуясь, расступилась толпа: когда подъехал на упряжке снежно-белых оленей шаман с помощниками и когда спокойно прошла меж людей Марфа Скорбеева.

Гул возник над толпой и тут же сник в ту минуту, когда вперед выступил воевода, князь Уваров. – Решили мы, я и князь обдорской – Мамрук, потеху сию вам гражданам мангазейским дозволить, тем паче что самоедин этот, – Уваров указал на шамана Нохо, – чудесы разные представить обещался… Оба князя уселись на поданные им креслица, обитые телячьей кожей. Челядь, старшина стрелецкая и казацкая, самоеды придвинулись поближе, и «чудесы», о которых только что говорил Уваров, начались.

Нохо подвели молодую важенку, белую, как облитую сметаной, неспокойную и норовистую. Шаман с большим бубном в руках едва слышно пробормотал что-то, потом несколько раз обошел важенку, как бы примеряясь, и вдруг, полуобернувшись, неотрывно устремил взгляд прямо в ее глаза.

Важенка забеспокоилась, задрожала, перебирая копытами, легко отпрыгнула назад. Шаман вновь подступил к ней, все так же не отрывая взгляда, будто вцепившись им намертво, и тогда важенка, еще сильнее задрожав, начала раскачиваться из стороны в сторону.

На что уж плотно теснился вокруг народ, но в эти минуты все, кто стоял поблизости от шамана, как могли отодвинулись подальше. Глаза Нохо были сейчас не просто страшны, а внушали ужас. В них попеременно вспыхивали искры, наплывала непроглядная мгла, вовсе закрывающая зрачки, а то, будто вмиг осветленные, становились они белесо-бесцветными, и тогда еще сильнее ощущалась струившаяся из них непонятная сила.

Вскоре важенка, боднув рогами землю и высоко подпрыгнув, безжизненно рухнула на грязный снег, умывшись розовой пеной. Некоторое время Нохо стоял неподвижно, и лишь лицо его подергивалось, перечеркнутое гримасой боли, да прерывистое дыхание срывалось с посиневших губ, потом он, как бы придя в себя, уже увереннее вздохнул и громко оповестил, указывая на важенку:

– Видите, она мертва, мой взгляд убил ее!

Многие в толпе стали креститься, а те, кто посмелее, подбегали, ощупывали важенку и, покачивая головой, с испугом и неприязнью поглядывали на шамана. Вот он крикнул что-то своим слугам, и те, тут же подогнав упряжку, начали устраивать на нартах важенку, как их окликнула Скорбеева.

Выйдя из толпы, она неторопливо подошла, отстранила рукой шамановых слуг, по очереди смело, но ласково погладила каждого из оленей, и те вдруг потянулись к ней, не отводя глаз от Скорбеевой.

Будто единый вскрик, спрессованный из тысячи испуганных, молящих, негодующих, а то и ненавидящих вскриков, прошел над толпой, когда все четыре оленя шамановой упряжки вдруг рухнули – безжизненно застыли на земле у ног Марфы Скорбеевой.

Первым бросился к ним шаман. Он по нескольку раз торопливо ощупывал каждого оленя, дергал за рога, пытался поднять на ноги, но все было напрасным. Шаман растерянно потоптался на месте и, пересилив себя, повернулся к Скорбеевой. Он безмолвно протянул руки, указывая на оленей, то ли спрашивая, то ли пытаясь попросить о чем-то, и тогда Скорбеева, едва заметно усмехнувшись, вновь подошла к поверженной ею упряжке.

Лишь на секунду-другую возник над толпой легкий стремительный говор и тут же, сникнув, пропал. Все затаили дыхание, когда Скорбеева вновь склонилась над оленями. По ее губам было заметно, что она нашептывает им что-то, настойчиво заглядывает в глаза, легко касается ладонью; и олени один за одним вдруг зашевелились, задергались, стали подниматься на ноги, широко раскачивая ветвистыми рогами.

Желая, как видно, окончательно добить шамана, Скорбеева подошла к нартам, где лежала важенка, которую шаман недавно объявил мертвой. Скорбеева склонилась над ней, поглаживая лоб между рогов, подергивая за кончики ушей, принялась вновь наговаривать что-то, быстро шевеля губами и заглядывая в глаза важенке ласково и просяще. Вот у той дрогнули веки, она неожиданно забила ногами и под восторженный рев толпы легко прыгнула на землю.

Вскоре упряжка тронулась с места. Все олени и важенка с ними как ни в чем не бывало весело кивали-покачивали на ходу рогами, а позади плелся донельзя удрученный, растерявший всю свою спесь и важность шаман Нохо. Он часто наклонялся, набирал полные пригоршни земли со снегом и посыпал себе голову, что должно было обозначать высшую степень позора для мужчины тундры.

В августовский солнечный, но прохладный день 1623 года на широкой скамье у архиерейского дома в Тобольске сидел худощавый, средних лет человек. Одетый в поношенный, но чистый и аккуратный подрясник, простые сапоги и грубую суконную накидку, он мог бы сойти за кого-нибудь из архиерейских служащих, если бы не золотой византийский крест на груди и посох черного дерева с золотой инкрустацией, стоящий у колен. Это был первый тобольский архиепископ Киприан Староруссенников, возведенный в этот сан два года тому назад московским патриархом Филаретом.

Отсюда, с Троицкой горы, где располагались все постройки архиерейского двора, открывался величественный вид на привольное и красочное до ряби в глазах разнотравье иртышских берегов. Река, принявшая неподалеку воды Тобола, пенилась раскатистой волной у правой лесистой кручи, играла серебристой чешуей на мелководье у песков и кустарников левого берега.

Своенравный, торопливый и беспокойный в верховьях Иртыш был здесь полон сдержанной мощи, удивлял раздольностью плесов, где течение неутомимо выплетало струйчатые прошвы-кружева. Киприан любил это место, часто бывал здесь, отдыхал, любуясь дикой красой лежавшей вокруг земли.

Над дальними лугами и гребенчатой кромкой леса, темнеющей густо-синими пятнами, струилась дымка. Призрачно-сизоватые полосы ее ближе к реке, впитывая россыпи неярких солнечных лучей, отсвечивали мягкими серебристыми бликами. Тянуло бодрящим, в меру прохладным ветерком, настоенным на сладковатых запахах луговых трав. В светлом до хрустального блеска небе таяли плоские, как блины, облака. Киприан, устремив туда взгляд по обыкновению спокойных, по-детски ясных глаз, был недвижим. Нервные, тонких очертаний руки лежали на коленях. Лицо, с аккуратной бородой и усами, выглядело добрым, щеки, несмотря на трудно прожитые годы, теплились юношеским румянцем, и только неожиданно резкая складка над бровями говорила о скрытом до времени, властном и непреклонном характере этого человека.

Не гордыней обуянный и не жаждой славы, а единым желанием причастным быть к святому делу возвеличивания земли русской шел Киприан на первый в своей жизни духовный подвиг. Ах, как давным-давно минули те деньки… Киприан на минуту прикрыл глаза и тут же увидел себя молодым, легким и несгибчивым в горестях, истово богомольным и донельзя рассудительным в делах духовных и житейских. Не зря же по слову и наказу новгородцев он, тогда еще молодой архимандрит Спасского Хутынского монастыря, держал в годы лихолетья на Руси посольский чин, уговаривал шведов на союз с Новгородом против лиходеев, пришедших на Русь с вором Отрепьевым. И хотя шведы не допустили тогда Киприана в Стокгольм и по велению королевского судьи Карла Эрландера морили голодом, смеялись в лицо и даже били на морозе раздетого, он все вытерпел и, ни слабости, ни убогости не показав, достойно в Новгород вернулся.

От желаний былых и стремлений, от упований сладостных, глубоко в сердце носимых, мало что осталось – все перегорело в душе. Может, и к лучшему, что благословил его московский патриарх сюда, в тобольский град. Сластолюбцев, обуянных завистью и ханжеством великим, что в Москве, вкруг царского трона, обретаются, тут почитай что и нет. Нет и догляда лишнего, что незримыми путами руки связывает. Может, именно здесь, на земле дикой, и взрастит он, раб божий Киприан, семена истинной веры и любви. Ему ли подвигов бояться, тягот земных и небесных? Ведь не стяжатель он, не корыстолюбец, а был, есть и будет до скончания дней своих воином за укрепление веры православной, как и всей земли благодатной русской.

Неподалеку от Киприана примостился его любимец, подьячий архиерейского двора Савва Есипов. Рыжеволосый, задиристо-вихрастый и курносый, он сидел сейчас на чурбаке, сутуля узкие плечи, притихший, настороженный, готовый в любую минуту вскочить, бежать или тут же немедленно выполнить наказ или пожелание Киприана. Надо заметить, что Савва по своей натуре был далек от угодничества и низкопоклонства, но искренне любил, даже по-своему боготворил Киприана за великий ум, бескорыстие, редкую щедрость души и тонкое умение вести беседы с людьми.

«Мне бы хоть крупицу малую того, что отпущено небом владыке Киприану, – не раз думал Савва. – Ну вот, к примеру, кому бы другому мысль столь благостная в голову пришла, чтобы собрать всех еще оставшихся в живых сподвижников славного Ермака Тимофеича и поклониться им, как они того достойны, и опрос учинить о том, что помнят они, что знают о тех годах своих стародавних. И в том, что летопись после опроса того появилась, нареченная „Как приидоша в Сибирь“ – тоже немалая заслуга владыки Киприана».

Резкие перемены в настроении Киприана не только не вызывали недовольство Саввы, но он всегда печалился, беспокоясь за столь любимого им человека. «Дивны и не всегда подвластны разуму человека деяния его, – думал в таких случаях Савва, – как понять их, чем начало и конец обозначить?» Ведь бывали дни, когда и на него «находило», и тогда он и жил и делал все как в полусне, отвечал невпопад, глядел на людей так отрешенно и странно, что те даже спрашивали порой: – Ладно ли с тобой все, Савва? Где им знать-догадаться было, что в эти часы приобщался Савва к некой благодати божьей, что освещала и разум, и сердце и полнила их горячим желанием поведать людям о том, что на свете дивного есть.

Раньше всех это подметил всегда и во всем умом великим отмеченный Киприан. Призвал как-то к себе Савву, душевно повел речь:

– Вижу, што к делам письменным привержен ты весьма, мысли и движения сердец человеческих излагать гладко и разумно можешь. От сего дня и впредь наипервейшим делом своим будешь считать заботы письменные: заносить на листы бумажные все, что наиболее приметного и делу достойного узришь или узнаешь…

Не только благословил владыко Савву на дело письменное, но и дарением подтвердил благорасположение свое к любимцу: преподнес набор письменный из стекла венецейского. В наборе том были: чернильница в виде головы рыбьей, кубок толстенный с пучками остро заточенных гусиных перьев, плоская кругляшка-песочница в серебряной по краям оправе.

Этим письменным прибором Савва очень дорожил. Каждый раз пристраиваясь за столом и благословясь, обмакивая перо в темно-зеленые с радужным отливом чернила, Савва, преисполненный благодарности к Киприану, чувствовал себя путником, нашедшим драгоценный талисман перед дальней и сказочной дорогой. И тут же чудесными шмелями, воркующими странно-ласково, совсем по-голубиному, наплывали легкие волнительные мысли, звоном малиновым отдаваясь в ушах, и тогда рука с пером легко скользила по бумаге.

Ах, как хотелось в эти минуты Савве хоть немного быть похожим на Киприана, прикоснуться краешком малым к его великому умению! Сколько раз с трепетом душевным читал и перечитывал Савва «Синодик» – книгу, написанную Киприаном. Сколько раз завидовал легкости и прозорливой щедрости его пера, стройным, цветистым фразам в описаниях красот земных, суровой правдивости строк, повествующих о воителях Ермаковой дружины, о походах их в землю сибирскую. Может, придет времечко, когда Господь и его, Савву, вразумит в той же мере, и он осилит подвиг книжный, расскажет людям правдиво и от души всей о виденном и слышанном здесь: о войнах, потерях и тяготах безмерных, о крови и слезах человеческих, щедро оросивших югорские земли. И неведомо было Савве, что услышит судьба его заветное желание, распорядится им по-своему, и многолетний труд Саввы Есипова, названный впоследствии «Есиповской летописью», переживет века и известным будет не только в России, но и во многих других странах замечательными описаниями самодийских и югорских племен в истории Сибирского татарского царства.

Никому бы не признался Савва, как трепетно ждал он тех редких минут, когда, отрешившись от дел и забот, удостаивал его владыко вниманием.

Нередко это были откровенные, душевные беседы, или читал что-нибудь Савве Киприан – знакомил с книгами и летописями своей на редкость богатой по тем временам библиотеки. А то начинал рассказывать о столь милых его сердцу стародавних временах. Вот и сегодня с этого начал он речь.

– Как-то, еще в древних эллинских сказаниях, муж достойный, мудростью украшенный, Геродот, поведал о гиперборейцах – сиречь аримаспах. Человеки те в краях югорских сих обретались, пришли сюды после похода с великим королем вестготским Алларихом, Рим разграбившим и огню предавшим. Эти аримаспы славились силой, умением воинским, великой ясностью ума, жили охотой и войнами с людьми иноплеменными. Тот же мудрец эллинской – Геродот – изрекал, што аримаспы с града того латынянского – Рима похитили некого идола женска пола, Златой бабой именуемого. И будто бы та баба столь обличьем своим прельщала, что глянувший на нее единожды оставался навек уязвленным чарами ее бесовскими…

Савва насторожился. Было ясно, что его крайне заинтересовали эти слова, но он все же проговорил осторожно: – Об идоле сим – бабе златой, мне не раз слышать доводилось. Но винюсь, владыко, сомнения меня здесь обуревают: может, все сие и неправда вовсе – измышления человеков праздных?

Киприан чуть хитровато глянул на Савву, вытащил из-за пазухи небольшой полотняный сверток, достал оттуда с десяток бумажных листков, испещренных плотной вязью скорописи.

– А вот внемли-ко, раб божий, поведаю тебе еще кое-што об дельце этом… – И он принялся неторопливо и внятно читать: «…А и опосля отца всих историй земных – Геродота, многие мужи разных народов великой мудростью украшенные, а такожды начальствующие над людьми воинскими и просто воины, о бабе той, называемой ими истуканом златым, речи вели, добыть и похитить ее тщились… Еще в году от Сотворения мира – 6426[2], воины и мореходцы знатные – викинги, хаживали в страну Бьярмаланд, или Биармию, место которой было на реке Вин, ныне Двиной полуночной именуемой. Славили викинги: исланы и норвеги в сказаниях своих – сагах: „Саге об Эгиле“, „Орвар – одсаге“, в „Саге Сноре“ и других, деяния их вождей-удальцов, именуемых: „Эрик – кровавая секира“, „Торир Хунд“ (Торир-собака), „Карли“, „Ян Гунштейн“ и протчих. Все те удальцы со дружины свои не столь торговать хаживали в Биармию, сколь добыть богатств стремились, что в капище Золотого истукана были. И более других тут удачлив был Торир Хунд – рыцарь короля норвегов – Олафа. Тот Торир до богатств идола златого и до него самого добрался, однако дале счастье воинское ему изменило, и он с остальными викингами едва ушел-отбился от стражей бабы златой».

А еще в летописи года 6906[3], где о кончине епископа Великопермского Стефана речь идет, таки словеса значатся: «…Си бо святый святитель, новый апостол Пермская земля, блаженный епископ Стефан, божий человек, живяще посреди неверных человек: ни Бога знающих, ни законов ведящих, молящихся идолам, огню и воде и камню и Злотой бабе и кудесникам и волхвам и древью…»

Такожды по слову епископа того же Стефана слуги его – монахи честные: Зосима Хваткий и Нежила Трунов, пришедшие со словом божьим в земли Пермь и Вятку, тако повествовали в летописи «О идолах и маннах прельщения»: «…Нехристи, людишки разноплеменные вкруг сущие, идолищу поклоняются, рекомому Златой бабой. Хотя нам самим зрить ту бабу не доводилось, были мы у леса заповедного, где она пребывает, откуда ной и стенания бесовские несутся, и служители золотого идолища в одеждах черных, приношения вкруг разбрасываемые собирают…»

В году 7025[4] ректор Краковского университета Матвей Меховский в «Трактате о двух Сарматиях» писал: «…За областью, называемой Вятка, по дороге в Скифию, стоит большой идол, Золотая баба. Соседние племена чтут его и поклоняются ему, не минуя идола с пустыми руками, без приношения…»

Некий латынянин, барон Сигизмунд фон Гербертштейн, на Руси дважды побывавший, в своих «Записках с Московии», вышедших в году 7057[5], писал: «…Золотая баба, то есть Золотая старуха, есть идол у устьев Оби, в области Обдоре. Он стоит на правом берегу. Рассказывают… что эта статуя, представляющая старуху, которая держит сына, а за ним уже опять виден ребенок, про которого говорят, что он ее внук…» Словеса сии, писанные такожды в летописях многих людей сибирских, утверждают, будто и впрямь та баба златая на обском берегу в Белогорье стояла. Ведь ведомо же стало людям русским, что после кончины воителя преславного Ермака Тимофеича панцирь его выкупил у татар кодский князек Алач, а затем в Белогорье прибыв, панцирь принес в жертву все той же бабе златой…

Чтение это окончательно лишило покоя Савву, зажгло в глазах его не то что огонек, а целое пламя любопытства. Видя это, Киприан решил до конца вознаградить ревностную любознательность своего подьячего.

– Еще доведу тебе, Саввушка, што один из служилых людей, коим в дружине Ермака Тимофеича ратоборствовать довелось, казак Вешняк Семенов, поведал мне, как по приказу атаманову ходили они с есаулом Богданом Брязгою на низ, на Обь великую, и там, на берегу белгородском, бабу ту златую зрили, из-за нее с вогуличами бились, но те сумели пересилить казаков, выбили их подале от бабы той…

– Значит, правда то истинная! – возбужденно воскликнул Савва. – И идолище – бабу златую – прячут где-то и по сей день?

– Выходит так, – согласился Киприан. – Был же слух, што после Белогорья утащили ее на Казым-реку, а потом и в тундру мангазейскую.

– Ах, найти бы, оком единым глянуть… – мечтательно проговорил Савва.

– Найти бы… – укоризненно посмотрел на него Киприан. – Да знаешь ли ты, как всегда рядом с идолищем тем идут и горе и погибель людская? Крови сколько и голов людских летит? А вот-ка… – прервал на миг свою речь Киприан и, до конца развернув полотняный сверток, вытащил оттуда ярко-желтый лоскут, привязанный к бронзовому колечку. – Казаки это мне намедни из тундры привезли. Таки лоскуты, символы бабы златой, носят те, кто берегут ее пуще глазу – самоедское племя ызык. Одежды их черны, а дела и души черней того во много раз. Злобствованиями и беспощадностью непомерной переполнены, именем идола того творят мерзостны дела, не жалеют ни своих, ни чужих – весь люд тундровый стонет.

– А што ж князь-то самоедской Мамрук в заступу за людишек своих не идет?

– Мамрук сам под рукой тех самоедов черных ходит, недаром они к нему шамана своего главного – Нохо, приставили. – Киприан хотел еще что-то сказать, но к нему подошел слуга.

– Зови, – выслушав его, велел Киприан и, как бы подытоживая свой рассказ, сказал Савве: – Не от суетности пустословья о идоле сем поведал тебе. Чую, здесь беды немалые грядут – укрепление безверию, и нам, слугам христовым, супротив того ополчиться надобно. Дале мне сегодня толковать придется о заботах и сварах земных – вестники вот прибыли из Мангазеи.

Вскоре служитель привел двух монахов. Видом они были дики, лохматы, в изодранных залоснившихся подрясниках, в перепачканных смолою остроконечных шапках-скуфейках, в стоптанных донельзя сапогах. Но, несмотря на столь худую одежду, воинский наряд монахов был в полном соответствии и исправности.

Сквозь прорехи в подрясниках поблескивали вязью колец кольчуги, на поясах висели длинные самоедские ножи в костяных ножнах, на кожаной перевязи были пристроены мешочки с порохом, кремнями и пулями к пищалям, которые выглядели игрушечными в руках монахов, наделенных, по всему видно, недюжинной силой.

Не доходя трех-четырех шагов до того места, где стоял с посохом в руке Киприан, монахи рухнули на колени, поклонились земно, застыли так, но Киприан велел им встать, благословил, допустил к руке.

Никто, кроме Саввы Есипова и трех приписанных к архиерейскому двору особо доверенных охотников, не знал, что Тобольск связан с Мангазеей «нитью божьей». Так назывался наиболее краткий путь между городами, намеченный и проложенный по обоюдному сговору между первыми пастырями югорской земли.

Еще тобольский архимандрит Андриан и мангазейский священник Дионисий, пришедший в Югру еще в 1601 году с отрядом князя Масальского и боярина Пушкина, заключили взаимное тайное соглашение: «О следовании вестников духовных нитью божьей».

Знали о «нити божьей» и на Москве. Когда патриарх Филарет провожал Киприана в Тобольск и вручал ему архиерейский жезл, обложенный темно-зеленым бархатом, а также золоченый крест со «святыми мощами», то меж других поучений и о «нити божьей» не забыл.

– Наказываю тебе дело это одним из наиглавнейших почитать. Служа Господу, и о земном не забывай, ибо должен ты, пастырь душ людских, о всем перво-наперво знать да ведать, и тут тебе «нить божья» всегда сподручной будет…

На этот раз вести, принесенные монахами, пришлись не по душе Киприану. Это было видно по тому, как он поскучнел, а потом и посуровел лицом, как бы для себя одного произнес:

– Многогрешен и суетлив человек есть в деяниях своих… Могли бы, ох, могли бы мангазейцы дела вершить великие, ко укреплению веры православной и Руси святой ведущие, а они в сварах и лаяниях мерзостных погрязли. Боголепие в мире божьем велико, но и соблазн и грех людской не менее велики…

Словам этим, произнесенным не только с недовольством, но и с болью, сопутствовали, наверное, такие же мысли, так как Киприан, кивнув Савве: «Иди мол с богом!» – тут же, вздохнув глубоко и тяжко, вновь склонил в раздумье голову.

В небольшой избе архиерейского подворья настежь распахнуто окно. Здесь, за широким столом, низко склонился над рукописью Савва. Легко и споро выводит он зеленоватые буквицы, ложатся одна за одной строчки, чуть поскрипывает гусиное перо. «…Повелел мне ноне владыко Киприан спрос повести с монахов тех, што нитью божьей ко двору его архиерейскому прибрели, тяготы многие претерпев и чудесы разные наглядевшись». Пишет-расписывает Савва, и встают за строками его писаний дремучие топи-чащобы, приречные редколесья и кочковатые тундровые низины меж озер и травянистых увалов.

Из Мангазеи, хоронясь от любопытства и досужих расспросов людишек, отправились монахи ночью. От крайних домов Посада тропинка, хорошо заметная при луне, петляла меж луговых кустов, пока не привела к берегу Таза, а там, среди разнотравья, и вовсе пропала.

Старший в паре вестников, по-медвежьи могучий, но поворотливый на ходу и в движениях монах Герасим, посапывал мясистым носом и, поводя рачьими навыкате глазами, поучал товарища:

– Ты, раб божий Михайла, поспешай пока, штоб нам подале от града мангазейского убрести. Когда же мы Тазом-рекой вверх пойдем, то спешить не будем.

Сам Герасим «нитью божьей» шел в пятый раз, Михайла – в первый. Видом неуклюжий, постоянно сутуля такие же, как у Герасима, могучие плечи, он двигался так, как зверь идет по чаще: настороженно, стремительно вскидывая время от времени кудлатую голову и зорко осматриваясь окрест.

Молодые сосны щетинистым гребенчатым ожерельем на фоне плотного тала спускались к самой воде. Здесь, пройдя еще немного, Герасим остановился и дал знак Михайле тоже подождать, стоять тихо. Среди звуков чуткой, пронизанной густым лунным светом ночи не было ничего, вызывающего тревогу, и Герасим, постояв еще некоторое время, принялся за работу.

Углубившись немного в заросли тала, он притащил оттуда одну за другой две самоедские лодки-долбленки, два холщовых мешка с припасами да два кожаных воинских, поменьше, обшитых по краям наборами медных колец. Монахи молча устроили груз в долбленках, молча отчалили, сразу же взяв к песку луговой стороны, так как там, на тиховодье, грести против течения было намного легче. Временами, едва не задевая за борта долбленок, шуршали вихрастыми ветвями кусты, окунаясь в аспидно-черную воду.

Плывущий над неторопливыми покатыми волнами лунный полумрак ронял на ходу податливо мягкие туманные ленты. Тут бы к месту задуматься, а то и задремать, да нельзя. Раз ступил на тропу «нити божьей», то, считай, службу начал ни людям каким, а Самому Господу Богу, веленьям и делам его…

«Если бы можно было волшебством каким путь монахов тех разом оглядеть, – писал Савва, – то увиделся бы он ровным, как полет стрелы, пущенной могучей искусной рукой. Постарались охотнички верные, протянули-отметили попрямей „нить божью“ где зарубкой на дереве, где пеньком затесанным, где ямой крестовой, а где и камнем-одинцом приметным.

„И еще поведали мне те монахи честные: отец Герасим да отец Михайла, што шли они до самой вершины Таза-реки и далее лесом до реки Пур. Оную переплыв на плоту, также сухопутьем добирались к верховьям Агана-реки. Здесь таились, обходили стороной селения вогуличей и инородцев прочих – добытчиков искусных мягкой рухляди: соболей, горностаев, белок и лисиц.

Дале путь монахов пошел так, что по Агану-реке выплыли они в Обь великую и по ней, недолгое время спустившись, вновь пошли лесами-глухоманью.

У верховьев реки же, Большим Салымом именуемой, опять пережидали, ибо шел бой поблизости меж вогуличами и татарами. А за что и по причине какой бились те и эти, монахам было неведомо. Только зрили они воочию после битвы той убиенных множество, не захороненных и не тронутых никем. А што дале там было, монахи не ведают, ибо отправились восвояси ко тобольскому граду, куды с божьей помощью и прибрели, благословения владыки Киприана за вести мангазейские удостоившись“.

Пишет Савва, старается, чтоб не только цветистым да забавным было писание его, а чтоб по слову владыки виделась в нем „суть деяний и помыслов человеческих“.

Где она, та грань незримая, предел тот, за которым мысли мудрые и светлые теснятся, а к нему, к Савве, не очень-то охотно спешат. Вот хотя бы и сейчас: поведал владыке Киприану про монахов хождение, а ведь еще немало из их рассказов вне писаний Саввиных осталось. Ладно ли то, надобно ли о том поведать?

Вот, к примеру, зрили монахи у вогуличей капище идольское. И будто бы на капище том жонки вогулицкие, молодые да пригожие, в нагом обличье к камням привязаны были. Ели-загрызали тех жонок комары и прочая гнусь летучая намертво, а вогуличи-мужики в то время пение вкруг да пляс бесовский творили…» Савва закончил писание и в охотку эдак потянулся, на минуту мечтательно зажмурился и, уже как бы очнувшись, удовлетворенно огляделся вокруг.

Кончался день, и над дальним иртышским заречьем роились-бежали предвечерние сумерки. Были они едва заметными, неуловимо легкими и стремительными, появлялись и таяли тут же, в таинственном круговороте. Мелькание их на глазах меняло-затушевывало очертания хмурившихся облаков, что лепились одно к другому, раздавались вдаль и вширь. И вот уже скоро огромная, в полнеба, гряда их протянулась к тому месту, где за низиной и лесами у горизонта доживала свой век деревянная крепостица, поросшая мохом – Искер, или Сибирь, бывшая столица бывшего тож татарского владыки Кучума, безвестно и бесславно в степях ногайских сгинувшего.

На восточном берегу Мангазейского моря, там, где ржаво-зеленые тундровые низины углом выходили к воде, высился хмурый, одиноко стоящий мыс. Плоские склоны его со стороны суши причудливо испятнали багровые и желтовато-блеклые травы. Здесь же темнели замшелые по трещинам камни, змеились песчаные оползни, и все это издали было похоже на огромный, источенный молью и временем ковер, брошенный и забытый здесь много лет назад.

С другой стороны, там, где шумели серо-зеленые волны и песчаный приплесок туго опоясывал основание мыса, склоны его круто вздымались вверх. Нависая над водой ребрами буро-красных каменистых отложений, они образовывали небольшую круглую площадку, которая и была вершиной мыса. Здесь, на исхлестанном ветрами взгорке, стоял массивный, почти в две сажени, крест из стволов могучих лиственниц, надежно укрепленный и обложенный камнями.

Установка этого креста-маяка, как и десятков подобных ему на берегах северных морей, было вначале делом новгородских мореходцев-ушкуйников, а позднее – вольных промышленников из Архангельска, Пинеги, Мезени и других северных мест.

По древнему, свято соблюдаемому обычаю, уходя в «землицы незнаемые», брали мореходцы с собой заранее вырубленные и до времени разобранные кресты. Доставить и водрузить такой крест на месте, где кончался поход и суда поворачивали в обратный путь, считалось делом добрым, людям и Богу надобным.

Среди этих крестов были кресты-маяки становые, поставленные на проторенных морских путях. Были и кресты-детинцы, указующие место, до которого ход морской всего и был…

Крест, о котором идет речь, как по размерам, так и по месту расположения относился к становым. На него держали курс караваны кочей, следовавших в Мангазею, редкие Бусы, идущие на Русь, корабли воровато забегающих сюда иноземцев, струги вольных добытчиков мягкой рухляди и разных безначальных людей.

В свое время тобольским воеводам: боярину Годунову и князю Волконскому, а также дьяку Швыреву – приказом Казанского дворца была послана грамота «О бережении землицы мангазейской и сторожевых заставах-острошках на волоках, мысах и других подручных для ходу местах, штобы проведывати про немецких людей и беречь накрепко, штобы отнюдь в Мангазею немецкие люди с моря тем путем и сухими дорогами ходу не приискали…»

Тобольские воеводы направили список с этой грамоты в Мангазею и оттуда не раз посылали стрельцов и казаков на мыс с крестом у восточного берега для устройства «острошку», как тогда именовали укрепленный строжевой пост – острог.

Затея эта, как и следовало ожидать, провалилась. Ватаги вольных людей догляду за собой стерпеть не могли и раз за разом выбивали стрельцов с мыса, пока на это дело в Мангазее не махнули рукой и мыс не остался в полном владении ватажников.

В дальних пределах тундры рождался день. Вначале он ничем не напоминал, да и не мог напомнить о себе, так как небо, сдавленное со всех сторон грядами грузных, бесформенных облаков, заставляло отринуть мысль о том, что где-то здесь может, даже случайно, мелькнуть луч солнца.

Но вот прошло немного времени, и в одну из редких прогалин между облаками, задернутую дымчатой пеленой, просочился едва заметный румянец. Скоро выше промелькнули розоватые наплывы света, а потом низко у горизонта заструились вереницы алых с золотом бликов, чтобы тут же исчезнуть в мрачной бездонной синеве.

Но, как видно, игра солнечных лучей, на ходу набравших яркость и силу, все равно не могла пересилить устоявшейся осенней хмари. И без того тяжкая и плотная, она еще больше стала сдвигать-наслаивать друг на друга облака: прогалины между ними исчезли, и только один-единственный розовый солнечный луч метался некоторое время в облачных теснинах. Вот этот-то луч на секунду-другую и высветил небольшую стаю голубей, вылетевших в этот час со двора одного из посадских домов в Мангазее.

Распластавшись в полете, стремительные белоснежные комочки вспыхнули было, затрепетали в розоватой дымке и тут же вновь нырнули в серый полумрак, направляя полет свой на север.

Попутный, тугой до звона ветер, то подхватывал голубей, помогал им легко брать высоту, то бросал вниз, и тогда, спускаясь к самой воде сумрачно-серого Таза, они летели над его плесами и заводями. Вскоре приблизилась и сразу заполнила собой все пространство до горизонта необъятная ширь Мангазейского моря. Теперь уже легкие, едва заметные тени стремительно летящих голубей скользили по гребням серовато-снежных волн, по светлым полосам воды, что тянулись вдоль прибрежных песков.

Наконец впереди показался уже знакомый нам мыс с крестом на вершине. Несколько минут голуби кружились над ним, то взмывая к облакам, то скользя с крыла на крыло у самой земли, как бы высматривая или выжидая кого…

В стане ватажников на мысу тут же заметили голубей, принялись свистеть, махать шапками. Через минуту-другую, откинув оленью шкуру, заменяющую дверь в землянку, появился атаман ватажников Авксентий. Поправив наброшенную на плечи шубу, подбитую рысьим мехом, он потянулся, глянул, прищурившись, на небо и тоже засвистел, но по-особому – переливчато и долго. Голуби сразу заметили его, безбоязненно стали опускаться на плечи и поднятые вверх руки. Сильными узловатыми пальцами Авксентий брал, ощупывал каждого голубя, пока под крылом одного из них не обнаружил короткий, в полпальца, футлярчик из гусиного пера.

Вскоре он осторожно вытащил оттуда клочок ленты белого шелка, на которой искусно были начертаны буквицы нерусской замысловатой вязи. Читал ее Авксентий неторопливо, по слогам, часто прерываясь, хотя грамотен был изрядно: свободно разбирал и писал по-русски, по-датски и по-свейски – умудрился этому предовольно в скитаниях по иноземным морям.

– Атаман, эй! – раскатилось басисто над ухом Авксентия, и тут же кто-то подтолкнул его плечом вроде бы шутливо, чуть-чуть, но Авксентий, сам крепкий и кряжистый, едва устоял на ногах. Удивляться было нечему. Рядом стоял его есаул, Никифор, человек непомерной силы и столь зверовидного обличья, что окрестные самоеды давно уже прозвали его именем своего черта – Нглика. Никифор знал об этом, ему это нравилось, и порой он в разговоре, особенно с незнакомыми людьми, нарочно шевелил мохнатыми широченными бровями, раздувал щеки, топорщил ниспадающие на грудь усы, ни дать ни взять – страшилище морское.

– Ты што, атаман, – продолжал Никифор, – ай вести худы, што в раздумку тебя бросило?

– Сзывай ватажников, дело есть…

Вскоре ватажники, а было их более сотни, собрались у большого костра из плавника, благо волны щедро набросали его здесь по всему берегу. Над костром на железной треноге булькал варевом объемистый котел. В стороне темнели землянки, стояли недавно разгруженные нарты, вокруг кучами лежали мешки, связки мехов, тут же паслись олени и весело прыгали, носились собаки.

Ватажники подобрались один к одному: ростом немалые, здоровые, бородатые, почти все в самоедских малицах и сапогах из оленьих шкур, что придавало их фигурам еще большую громоздкость и полноту. Только трое ватажников носили стрелецкие кафтаны, да один щеголял в темно-малиновой накидке, расшитой бисером и серебряными шнурами.

Ватажники с надеждой поглядывали на Авксентия, ждали его слов к походу или промыслу. Сиднем сидеть на месте уже какое время надоело до того, что готовы они были тут же ринуться куда угодно, лишь бы размяться да погулять сколь сердце желает.

Авксентий окающим поморским говорком повел речь:

– Велено нам матушкой, Марфой Ильинишной, – он уважительно помолчал, – промысел кой-какой за некими самоедишками учинить, а што и как, я вам подробно опосля доведу. Сейчас кашу есть, упряжки готовить и айда с богом! Веселей глядите, соколики, дури много насидели, глядишь, ветерком и повыдует, – чуть усмехнувшись, закончил он.

Если бы разговор о ком другом шел, ватажники от нечего делать не упустили бы случая поспорить, пошуметь, показать нрав, но коль скоро дело шло о наказе самой Скорбеевой, тут особо шириться не приходилось… И почитали, и боялись ее, и, бывало, ненавидели люто, но ослушаться ни в чем не могли, так как с ослушниками была Скорбеева безжалостной. Все до сих пор помнили прошлогодний случай, когда по слову Скорбеевой побили стрелами целую ватагу.

Серым, до безысходности унылым осенним днем в низине, на берегу моря, сгрудилась толпа подавленно молчавших людей. Были они «безоружны, беспоясны и бесшапочны», виновато клонили долу чубатые седые, а то и лысые головы.

Поодаль, на взгорке, как войско доброе, рядами выстроились ватажники Авксентия, а сам он стоял немного впереди, в двух шагах от Скорбеевой. Все ждали ее слова, поглядывали кто исподтишка, со страхом, а кто и посмелее, понастойчивее: чего, мол, тянешь, говори! Третьи, кому ожидание это было и вовсе невмочь, поеживаясь, молитву творили про себя, но Скорбеева молчала. Лицо ее уже длительное время оставалось бесстрастным и отрешенным, словно то, что должно было произойти здесь, в низине, нисколько не занимало и не беспокоило ее.

Между тем никто бы не мог и подумать, сколько самых противоречивых мыслей скрывалось сейчас за неприступной холодностью Скорбеевой, и чего стоило ей сдерживать все те чувства, которые обременяли сейчас непомерным грузом ее сердце.

Куда, в какую сторону было качнуться ей, что сделать или, может, решиться на дело такое отчаянное, чтобы убедить людей, доказать им, что не ради нрава своего или иной какой причины решила она послать на смерть целую ватагу.

Легче всего сейчас было посохом взмахнуть да крикнуть Авксентию: «Начинайте!» А ведь надо, ой как надо ей и в пятый, и в десятый раз прикинуть: а может, все же не смерть этим ослушникам присудить, а по-иному как-то их пристращать, штоб законы людей вольных и безначальных блюли строго и неотступно.

Ведь эти окаянные ослушники не всегда такими были, за ними, как известно, и доброго много для людей, для дела морского значится. Почти половину из них она знала по именам, бывало, и в дальний путь отправляла, и в бой, и на деяния тайные, и всегда они воли ее ни в чем не нарушали. А тут как все оборвалось: запили, загуляли многодневно, передрались меж собой, а потом грабить и бить стали всех без разбора: гостей торговых, охотников вольных, самоедов встречных и даже голытьбу мангазейскую, что в тундру время от времени наведывалась. Мало того, что они выбили взашей приехавших усовещевать их посыльных Скорбеевой, так еще грамоту ей в город послали. В грамоте той лаяли и хулили ее изрядно: «…И знала бы ты, Марфушка, свои бабьи заботы: куделю прясти, щи варить, да порты стирать, а в наше дело мужицкое, воинское, лик свой отвратный, гордыней непомерной обуянный, и близко бы не совала!..»

Ах, совсем не это задело ее: давно научилась она быть выше злословий и нападок людских. Не о себе пеклась Скорбеева. Знала твердо, что стоит одним гулевщикам простить, как тут же найдутся иные чинить поруху мирскому содружеству и, глядишь, прахом пойдет дело всей ее теперешней жизни. Значит, прочь жалость да обидную в ее положении бабью нерешительность, нет-нет да и напоминающую о себе. Еще некоторое время стояла она, раздумывая и колеблясь, но все же, собравшись с силами, вздохнула поглубже и, повернувшись к Авксентию, решительно махнула рукой. Тот в свою очередь крикнул: – Начинайте! И тут же из рядов ватажников вышел самый старый из них, широкий в кости, сутулый, тяжело переставляющий ноги. Морща и без того исполосованное морщинами лицо, он остановился в десятке шагов от виновников сборища и неторопко и внятно по старинному чину повел речь:

– За поруху чести и воли мирской суд наш праведный приговорил: будете вы, супротивники, побиты стрелами. И вам на слове этом не бунтовать, не грозиться, а смерть по-честному принять, коли вы истые мирские и вольные люди.

Умирали бунташные людишки достойно и молча, поняли, видно, хоть и поздно, вины свои, кланялись низко товарищам, крестились широко, истово, становились на колени, опустив голову.

Коротко жужжала стрела, другая, падали один за одним так и не догулявшие свое бунтовщики, и гнилая тундровая трава, чавкая водой, покорно принимала их тела, оделяя последней лаской и вечным покоем.

Не дрогнуло лицо Скорбеевой, не поколебалась ее надменная задумчивость и в ту минуту, когда один из приговоренных к смерти ватажников, молодой и, как видно, нравом буйный, повернулся в ее сторону. Поклонившись низко, крикнул не то от отчаяния, не то от безысходной жалости к себе самому в последние минуты жизни: – А и спасибо тебе, матушка Марфа Ильинишна, за смерть легкую да столь веселую среди товарищей-побратимов. Буду на том свете – перескажу Богородице о доброте твоей!..

Пока ватажники собирались в дорогу, Авксентий вышел на песчаный приплесок у мыса. День был погожим, светлым и, может, оттого более темной выглядела вода, тяжко и сдержанно плескавшаяся у ног. Перешагнув гребень пузырившейся бурой пены, Авксентий ступил сапогами в сетчатую рябь мелких волн-побегушек, суетливо раскатившихся в сторону. Далее, за ребристыми гранями песчаных наносов, в небольших, словно игрушечных, бухточках вода была спокойнее. Авксентий прошел туда, остановился и вскоре увидел, как в зеркале, свое отражение. На висках и кончиках усов змейками серебрились седые нити. Все еще озорные и сейчас, к старости, глаза лучились чуть грустноватой усмешкой. Может, жалел о чем-то Авксентий, а может, и хотел сказать самому себе, посетовать, что не так идет его жизнь, как было задумано, как виделось…

А в думках тех, как бы и с чего они ни начинались, всегда на первом месте была Марфа Скорбеева. Ведь никому бы и в голову не пришло, как безраздельно владеет «хозяйка землицы мангазейской» сердцем сурового ватажного атамана. Вот уж и седина в волосах, и столько лет за плечами, а все не может одолеть Авксентий свою печаль. Может, и не зря говорят о Марфе Скорбеевой люди, что знает она заветное слово, что привораживает сердце человеческое навечно. И смешно, и грустно было порой Авксентию, что он, поживший и повидавший столько человек, неподвластный никому, кроме своей воли, так зависим от одного взгляда или слова этой женщины.

Знала ли об этом Скорбеева? Порой Авксентию думалось, что знала и томилась от того не менее Авксентия, а порой его одолевали сомнения и даже столь несвойственная ему неуверенность. Она пусть и на время, но крепко брала его в руки, кружила голову тягостными заботами, справиться с которыми он порой не находил силы. Может, Авксентий и насмелился бы когда решительно поговорить с Марфой Ильинишной, но он боялся в случае неудачи потерять хотя бы самую малость из той вечной надежды, что была у него накрепко связана с именем Скорбеевой. Но случалось так, особенно в часы тоскливого тундрового сидения, что надежда та представлялась ему такой зыбкой и хрупкой, что возьми, коснись ее не так рукой, и она тут же рассыплется, уйдет навечно.

Вновь переступил ногами Авксентий, и вода, упруго качнувшись, тут же схватила на поверхности несколько неярких бликов холодноватого солнца и бросила их на травянистое с ржавыми золотинками дно. Особенно памятной ему была последняя встреча с Марфой Скорбеевой в Мангазее, куда Авксентий явился тайно по мирским делам, хоронясь от воеводских доглядчиков.

Сначала все шло заведенным порядком. Соблюдая гостевой чин, Скорбеева повела речь о здоровье, о дороге, о новостях мангазейских. Авксентий внимательно слушал ее все время, но вдруг вздохнул протяжно и с такой тоской, что Скорбеева замолкла на полуслове и смешалась.

– Доколе же, Марфа Ильинишна, таиться вот эдак друг от друга будем? – решившись, спросил Авксентий.

– Ох, не надо, не береди душу, Авксентьюшка… – Скорбеева горестно покачала головой. – Не привычны мы с тобой супротив совести своей идти, отродясь ни у тебя, ни у меня не бывало такого, да и не будет, думаю.

– Так ведь мне-то, мне каково без тебя в тундре, по землянкам да по ямам, все одному да одному…

– Судьба, видно, выпала нам с тобой такая… Скорбеева подняла глаза на него и хоть с запинкой, но докончила: – И ты мне люб, и память Степанову не в силах отринуть я, вот оно каково получается…

«Видно, уж так издавна ведется, – подумал, возвращаясь к кострам, Авксентий, – что до поздних лет и тяготы, и горести не оставляют человека. И гнетут его, и смущают, и дышать подчас не дают, но, как ни суди, не будь того, на свет божий смотреть бы не захотелось».

Видя, что ватажники уже собрались в дорогу, Авксентий по-хозяйски оглядел нарты, затем поманил к себе Никифора, отошел с ним поодаль.

– Тебе тож, по слову Марфы Ильинишны, заботку передам: бери людишек с десяток, которы посноровистей, да правьте путь к устью Таза, напрямик по тундре. Казачишек там перехватить надобно, с грамотой на Русь посланных.

– Казачишек тех решать аль нет?

– Зачем решать, народ служивый, подневольный. Грамота их потребна, сами же пусть в обрат добираются восвояси. И еще… – Авксентий помедлил, – слух есть, будто бы бродит в местах здешних вдоль бережку кораблик некий, видом иноземный. Расстарайтесь усердно, разведайте, так оно аль нет? А буде кораблик той узрите, мигом ко мне упряжки погоняйте.

– Прощай, брат, – не сказал – прогудел Никифор. – Удачи тебе всегда в бою честном да в походе.

– И тебе удачи! – хлопнул его по плечу Авксентий.

Трое казаков: любимец пятидесятника Реброва, рыжий до огненности здоровяк Семенка Векшин, а с ним Дуда и Кирюшка, помельче ростом да помоложе, остановились на ночевку в устье Таза. Нужно было перед дальней морской дорогой сотворить по обычаю молитву от напастей, лиха и глазу злого на пути морской, а заодним и в последний раз испить винца, так как в море пить вина не полагалось.

Вытащив струг подальше от берега, казаки развели костер, принялись варить кашу. Семенка, развалившись на бугре и положив руки под голову, в ожидании ужина мечтал вслух: – Путь дальнию править нам не впервой, а коли Господь к нам милостив будет, и на Москву-матушку мы доберемся, то пить-гулять зачнем, как отродясь не гуливали! – Семенка развел было пошире руки, но тут же бессильно опустил их, как бы не находя слов и не умея показать безграничность предстоящего им «гулевания». Далее Семенка повел речь о Реброве, которого почитал не только как отца родного, но и всегда в пример себе ставил. Провожая нас в дорогу, тако молвил Иван сын Иванович: «Доверяю вам, Семенка, дело государево, и в деле том быти вам прямыми и неотступными до конца-краюшку».

– Выходит, что грамота, нам даденная, немалого стоит, – проворчал вечно сонный Дуда.

– Эге ж, – поддержал его Кирюшка, самый молодой из казаков. – Доставим сбереженной ту грамотку в Москву, и выйдет нам пожалование…

– До того еще далече – посвистишь носом вдосталь, – усмехнулся Семенка. – Давайте-ка кашу есть да ко сну собираться. Поутру в путь тронем пораньше, благословясь.

Как ни привычны были казаки к местам здешним, а уснули только далеко за полночь. Не то чтобы испугали их сумерки, но заставили примолкнуть да поежиться.

Сначала пошла темнеть вода причудливо эдак, полосами, когда искристо поблескивающая прозрачность ее резко размежевалась непроглядно угольными пеленами наползающей черноты. Но вот откуда ни возьмись переливчато заструились бледно-розовые лучи. Чем дальше к горизонту, тем все быстрей и заметней пятнали они воду подрагивающим багрянцем. Он все тяжелел и темнел, пока не слился с густо-синими завесами, что, колеблясь, плыли у кромки облаков.

Вот промелькнули одна за одною зарницы и голубоватые всполохи. Сразу заклубилась тьма у горизонта, потянулась, смяла едва просвечивающие белесые окна в облаках и тут же поглотила их. Потянуло морозным ветром, сильней заплескались волны у камней, невнятными шорохами, приглушенными вздохами встречала тундра ночь.

Зорьку казаки проспали, запозднились, а когда принялись за кашу, увидели такое, что и не до еды стало. С трех сторон – справа, слева по берегу и из глубины тундры – мчались к ним оленьи упряжки. По траве за ними тянулся дымный след, из-под полозьев нарт поминутно взлетали россыпи брызг.

– Кажись, стрельцов нелегкая несет, – приглядевшись, заявил Семенка Векшин и, недолго думая, метнулся к стругу, где у них лежали пищали да сабли. Дуда и Кирюшка бросились было вслед, но, пока готовили заряды да молитву творили перед боем, упряжки, уже вот они, у костра очутились.

Дуда и Кирюшка сопротивляться не стали, тут же побросали оружие. Семенка успел помахать саблей и даже ранить одного из ватажников, но Семенку тут же скрутили, надавали тумаков, бросили, связанного, на песок у самой воды.

Старший среди ватажников, есаул Никифор, неожиданно миролюбиво сказал Семенке: – Ай и дура, ай и дура – матери твоей невтерпеж! Теперь мы вольны головой твоей распорядиться, это тебе как?

И всегда-то непокладистый, отчаянный Семенка на этот раз от обиды да злости совсем зашелся. Отплевываясь от песка, попавшего в рот, костерил ватажников воеводскими холуями да собаками.

– Уймись! – уже построже выкрикнул Никифор. – Кафтанье, што у некоторых наших, глаза тебе застит. Не стрельцы мы, а вольные ватажники, Богу да морюшку подвластные. Грамотку, кою вам на Русь доставить велено, выкладывайте – и на все четыре стороны с богом!..

– Как же, возьмешь! – выкрикивал, извиваясь на песке, Семенка. – Попробуй найди ее наперед, грамоту ту!..

Все перерыли да перещупали ватажники и казаков по многу раз обыскивали, но грамоты так и не нашли. Вечером обозленный неудачей Никифор, сунув конец сабли в костер, пригрозил: – По добру не хотите отдать, под пыткой скажете, где грамота.

Когда конец сабли накалился малиновым цветом, Никифор, подойдя к Семенке, рванул затрещавший по швам кафтан. – Говорить будешь?

Семенка, набычившись, отвернулся, но не успел Никифор «тронуть» его, как сидевший неподалеку на песке Кирюшка не выдержал и, пожалев, как видно, товарища, запричитал:

– В лагушке она, будь неладная, вона в том деревянном лагушке с узорами, што на корме лежит.

Никифор тут же поспешил к стругу, подхватил с кормы бочонок-лагу шок, тут же выбил из него оказавшееся двойным дно, достал грамоту, бегло просмотрел ее и, сразу потеряв интерес к казакам, только и сказал: – Утром отпустим вас – грядите восвояси…

Снова были тревожные сумерки, была ночь, полная мелькания теней, далеких голубоватых всполохов и неумолчного бормотания волн. Дуду и Кирюшку со связанными руками перенесли повыше в траву. Семенку же за строптивость оставили до утра на мокром песке. Заснуть тут было нельзя, да и не до сна при случае таком.

«Как же это я, как же? – корил себя Семенка. – Каким же манером я ноне на глаза Ивану Иванычу Реброву покажусь, наказа его не выполнив? Зарез, да и только!»

Вот уж и полночь подошла, и захрапели у костра назначенные в караул ватажники, когда Семенка, в какой уже раз перекатываясь с боку на бок, почувствовал, как ослабли от беспрерывных подергиваний ремни на руках. Когда ему удалось освободиться от пут, первой мыслью было отыскать грамоту. Больше часа, то приникая к траве, то бесшумно подтягивая тело, ползал Семенка среди ватажников в тщетной надежде добыть мангазейское послание. И сумки все обшарил, и в нартах все перерыл, но так ничего и не нашел. Вскоре он подобрался к Никифору, раскинувшему руки в могучем храпе. Кафтан его был распахнут, грязная атласная рубаха расстегнута. На широченной волосатой груди ни ладанки, ни мешочка, лишь нательный крест из серебра. В шапке, которую Семенка успел стащить с головы Никифора, тоже было пусто. Мелькнула было мысль связать Никифора, заткнуть ему рот и, оттащив в кусты, по его же обычаю попытать, выведать, где грамота, но уж больно грузен и могуч был ватажник, так что и эту затею пришлось оставить.

Досадуя на неудачу и для того, чтобы хоть чем-нибудь отомстить Никифору, Семенка, изловчившись, снял с него широкий наборный пояс с серебряными бляхами и с большим самоедским ножом и пополз выручать товарищей. Но в эту минуту проснулся один из караульщиков и, покашливая и бормоча что-то, принялся раздувать костер.

Семенка, насторожившись, сжимая в руке нож, стал отползать к воде. Струг их по-прежнему стоял в стороне от костра, за кустами низкорослой березы. Ватажники только перерыли все в струге, когда искали грамоту, а взять ничего не взяли.

Семенка, упираясь носками сапог в травянистые кочки, подталкивал и подталкивал плечом податливо тронувшийся струг до тех пор, пока тот не кивнул кормой навстречу неторопливой ночной волне. Ветер, хотя и несильный, но устойчивый, дул с берега, и это во многом облегчало намерения Семенки.

Подтянувшись на руках, он аккуратно перевалился через борт и, взяв весло, принялся подталкивать струг на более глубокое место, упираясь в крепкое каменистое дно. Хватило у него терпения подождать, пока ветер не отнес струг подальше от берега, и тогда Семенка, разобрав скатанный парус, ловко поднял его. Парус сразу забрал ветер, зажурчала, побрызгивая, вода у носа ходко заскользившего струга. Семенка перекрестился, покрепче ухватил кормовое весло. Одна надежда оставалась теперь у Семенки, поддерживала перед дальней и трудной дорогой.

У Реброва, как и у всякого человека, вдоволь походившего по незнаемым землям да морям, хорошо знавшего все тяготы и превратности дальних дорог, давно стало правилом особо готовить посыльщиков. Зная, что любая грамота по тем или иным причинам может пропасть, затеряться в дороге, он всегда наказывал своим гонцам: «…Бумага – она бумага и есть. Ты буквицы, што в бумаге сей написаны, как „отче наш“ затверди, а такое потерять только вместе с головой можно».

– А и не потерял я голову, Иван свет Иванович! – задорно выкрикивал в темноту Семенка. И в надежде будь, што и впредь ее не потеряю! Все, што велел ты, исполню и в Москву-матушку донесу словеса, што в грамоте значатся.

Чем дальше уносило струг от берега, тем сильней дыбились волны, подбрасывая его, вели свою коварную игру. Вскоре за едва проступающими в темноте белесыми гребнями волн скрылись огненные точки ватажных костров. Тьма, море да крепчавший с каждой минутой ветер приняли в свои объятия Семенку.

Давно не слышали ватажники, чтоб так ярился бранью их есаул, известный редкой невозмутимостью и миролюбивым нравом.

– Не то беда, што шпынь тот исхитрился – бежал, – грозно басил Никифор, вспоминая недобрым словом Семенку, – а то, што мы, люди складу воинского, таку промашку сотворили, не углядели как надобно его. Ох, не похвалит, не похвалит нас за это атаман Авксентий… Никифор еще короткое время отчитывал-ругал ватажников, не снимая и с себя вины, потом вдруг крякнул, как после доброго ковша браги, и махнул рукой.

– Един пред атаманом ответ держать буду… Трогаем, што ли, в путь-дорогу, воители достославные…

Никифор с ватажниками, а с ними Дуда и Кирюшка, в прошлом казаки Реброва, а теперь уже народ вольный, тундровый, решившие жизни ватажной испытать, обратно возвращались неторопко. Грамоту, ради которой мчались сломя голову к устью Таза, Никифор надежно упрятал за голенище сапога: день был погожим, забот особых не предстояло. К мысу, где был ватажный стан, можно было проехать напрямик, по тундре, но Никифор, памятуя о наказе Авксентия, повел упряжки вдоль берега моря.

Трава здесь, принимавшая на себя ярость волн и низовых ветров, была невысокой, стояла плотно, так что и оленям бежать было легко, и нарты скользили без труда.

Время от времени Никифор внимательно осматривал море, чуть прищуривая глаза, но тяжкая прозелень воды была пустынна, почти неподвижна, дышала морозной влагой, оседавшей хрустким игольчатым инеем на рогах, спинах оленей, на бородах и усах ватажников.

«Погодье-то, – размышлял Никифор, – и вовсе несподручное для морского ходу, а они там в Мангазее откуда-то про кораблик некий проведали. Мы, народ тундровый, наперед бы знали об этом, а то наплел кто-то Марфе Ильинишне, а она, видать, и поверила неправде сей…» Минуту-другую Никифор беззлобно поругивал мангазейских мирских и, успокоившись было на том, облегченно вздохнул, зажмурился, а когда открыл глаза – не поверил самому себе.

Над низкой плотной у воды пеленой тумана, что тянулся да самого берега, показались верхушки мачт в полном убранстве парусов…

«Наваждение, вот она Скорбеихи рука!» – едва не воскликнул Никифор, не успев даже удивиться. Но в эту минуту уже и ватажники возбужденно закричали, перебивая друг друга:

– Гляди, гляди, есаул! – И он понял, что это не видение, а явь. Вскоре корабль обозначился яснее, едва двигаясь в безветрии, перевитый сверху донизу вязкой тяжестью закрученных белесых волокон. Временами он совсем исчезал в белесой мгле, спеленутый, а может, и совсем смятый ею. Но вот сказочным чудо-лебедем опять выплывал из рыхлых объятий, придерживая до времени силу и стремительность, зовущую его в полет по волнам, только чуть-чуть покачивался на едва различимой сонной зыби.

Гадать, прикидывать, что тут да как, в таком деле было бесполезным… Уж, наверное, люди на корабле знали места окрест, не ради же забавы иль случая какого эдакую громадину в здешнее мелководье загнали… Никифор еще долго приглядывался к кораблю, нет-нет да и присвистывал удивленно, а мысли невольно возвращались к Скорбеевой: «Выходит, и впрямь знала она о кораблике сём, как знает о многом, недоступном им, простым ватажникам, ведь недаром же нарекли ее хозяйкой землицы здешней!..»

Последнее время Истома осмелел. Прежде, если бы вот так, среди ночи, позвали его к хозяину, он бы сразу встревожился, заметался по прирубу, нынче же ночной вызов воспринял спокойно, стоял перед Артемьевым бесстрастно, даже со скукой поглядывая вокруг. Тот заметил это, подозрительно покосился.

– Ты пошто такой, аль пьян?

– Пить да гулять мне не с чего, веселие меня не жалует…

– Так я подвеселю тебя! Смелым да удатным ты ноне глядишься, ан и дельце тебе подвернулось, где смелость перво-наперво нужна будет.

– Посылай, мне все едино, куды… – поскучнел Истома, а про себя подумал: «Хоть в преисподню, с тобой бы разом туды!»

– Раз все едино, то и пойдешь в Успенску церкву на Посаде.

– А я уже был там вчерась, молился.

– Хорошо, што ты богомолен столь, но я тебя не за тем посылаю. В церкви той, в алтаре под престолом, мирские казну свою сберегают, а поскольку задолжали они мне крепко, то ты и возьмешь казну ту в счет долга ихнего…

– Бога побойся, – ужаснулся Истома, – крещеный ты аль нет, Ждан Иваныч? Ведь дело это не только скаредное, но и естеству людскому, православному противно, под рукой божьей та казна хранится…

– Под рукой божьей… – с издевкой протянул купец, – так они – воры все, разбойники мирские-то, добром деньги не хотят отдавать. Так грех ли будет, ежели я мирскую казну возьму и из нее попользуюсь?

– Так ведь отродясь православному посягнуть на такое дело немочно было.

– Православному? – скривился купец. – Это ты-то православный? Колодник монастырской, из ямы земляной взятый!

Видя, как при этих словах по лицу Истомы прошла судорога, купец злорадно усмехнулся. – Вспомнил? Да мне слово едино стоит воеводе бросить, и он вмиг тебя в яму земляную определит обратно.

Некоторое время оба молчали, но вскоре купец понял по глазам Истомы, что тот вряд ли будет дальше сопротивляться. Уже вкрадчиво, примирительно теперь купец сказал: – Казну возьмешь, не только награжу щедрей щедрого, но и совсем на волю отпущу, крест целую на том!

Истома обреченно подумал: «А пропади оно все на свете: и мирские с их казной, и купец сей, живоглот проклятущий! Может, и верно послушать его, и на волю потом… Господи! – взмолился в душе Истома, – неужто не глянешь ты раз единый на меня, грешного, не дашь вздохнуть посвободней на земле сей?»

Артемьев еще раз внимательно посмотрел на Истому, лишь удовлетворенно хмыкнул, как и подобало ему, человеку, который никогда и ни в чем не отступал от задуманного и знал, что в деле его будет только так, как он захочет.

7112 (1604 год) значился в истории Мангазеи годом начала постройки большой деревянной крепости. Возводили эту крепость служилые люди: тобольские и березовские стрельцы, казаки, воеводская челядь, а также слуги, приказчики и многие ватаги охотников, польстившихся на обещанное воеводами «винное питье», без которого они в тундре, скитаючись, и вовсе позагрустили.

В то время городом и всей мангазейской землей правили воеводы: князь Василий Михайлович Рубец-Масальский и боярский сын Савлук Пушкин, брат одного из тобольских воевод думного боярина Остафия Михайловича Пушкина.

Савлук Пушкин был человеком недюжинного ума, нравом покладистый и не столь жестокосердый, как Рубец-Масальский – наглый, корыстный без меры и даже в самом малом не терпевший ущемления власти или осуждения, от кого бы они ни исходили.

Как-то обратился к нему с челобитьем недавно поселившийся в городе богатый ярославский купец Нежила Селянов: «Так и так, сладу нет с моим приказчиком Василием, все-то ему не по нраву, дерзок, непослушен, хулит меня прелюбодеем и гулевщиком, грозит на Москву грамотку услать, дескать, разврат, пьянство и шумство в Мангазее, и ты, мол, князь-воевода, все то покрываешь…»

Лицо князя, широкоскулое и полнокровное, от слов этих еще более порозовело, и он с угрозой посулил: – Вона што… Я ужо с ним поведу беседушку. Ты мне Ваську этого представь незамедлительно!

Купец Нежила Селянов не заставил себя долго ждать и в тот же вечер пригнал строптивого приказчика пред глаза воеводы. Что купец, что воевода – оба были грузными, дородными, Василий же в свои семнадцать лет был мелок, по-детски угловат. В обрамлении пышных до плеч соломенного цвета волос лицо его выглядело продолговатым, неестественно бледным, и только взгляд всегда доверчиво-наивных глаз был сейчас неуступчиво настороженным.

– Ты, што ль, на хозяина свово поклеп возводил? – голосом, не обещающим ничего хорошего, осведомился Рубец-Масальский.

– Не поклеп сие, а правда истинная, – смело отвечал Василий. – Сам я зрил, как он не раз из тундры девок самоедских привозил, а потом в обрат обесчещенных гнал… А такожды буянство его и надругательство над людишками сирыми зрил не однажды.

– Цыц, тля! – крикнул, распаляясь, Рубец. – Тебе ли о том речь вести. Деяния праведны аль нет хозяина твово, то мне судить!

– Вот ты и рассуди, коли воеводою поставлен, – все так же смело отвечал Василий, – уйми лихоимство.

– А, да што тут! – закричал вдруг, дико поводя глазами, воевода, и, сорвав с пояса широкую со свинцовыми шариками плеть, раз и другой хлестанул сначала по плечам, а потом и по голове Василия…

Назавтра в городе только и разговоров было, что о происшествии в воеводской избе. Одни утверждали, что Василий был взят туда за воровство и за то же пытан. Другие вели разговор о полной невиновности «страдальца-отрока» пред лицом злодеев, но так или иначе из воеводской избы Василия вынесли мертвым, и в тот же день он был тайно похоронен, а где и как – никому было неведомо.

Историю с убийством и поспешными похоронами приказчика Василия замять не удалось, она получила широкую огласку, но виновные сумели уйти от наказания.

Через несколько лет мангазейские стрельцы, ведущие канаву под фундамент сторожевой башни, обнаружили полуобгоревший, плотно засыпанный землей и углями сруб. Под ним в неглубокой яме, покрытой слоем тряпья и бересты, лежал труп подростка. Стали расспрашивать людей, и выяснилось, что на этом месте начинал, да так и не закончил постройку лабаза ярославский купец Нежила Селянов, сразу же после таинственной гибели Василия покинувший город.

Собравшиеся к срубу старожилы тут же узнали в подростке «невинно убиенного» приказчика Василия, и вновь ожила эта не такая уж давняя история, вновь заволновались, заговорили о ней в Мангазее.

Уж и не помнили, кто первым сказал это, а может, и не говорил, со стороны пришло, но только слух тот пополз-покатился меж людей, и уже невозможно было отличить, где правда тут, а где вымысел досужий. Стали говорить, что отрок Василий, в постоянных лишениях и тяготах жизнь проведя, ныне осиянный благодатью Господней, нетленным лежит. Уже и свет ангельский на челе его увидели, и сияние, струившееся вокруг, и глас будто бы кто-то слышал Богородицы о мученике сем скорбевшей.

Василия торжественно погребли на новом месте, на берегу Таза, здесь же поставили большой крест с навесом и с лампадой, и вскоре слух о новоявленном мученике не только разнесся по югорским пределам, но и на Руси о нем узнали. В короткий срок Василий Мангазейский стал самым почитаемым в здешних краях святым, а икона его, написанная соловецким монахом Ионою Сизым и им же доставленная в Мангазею, с особым почетом была установлена в церкви Успения на Посаде. Побывать, помолиться у этой иконы считали своим долгом охотники, уходившие на всю зиму в тундру, отбывающие на Русь отслужившие свое стрельцы и казаки, а также корабельщики, кому предстояло промышлять новых землиц в краях неведомых.

Святой Василий кротко поглядывал с иконы мальчишескими, неправдоподобно голубыми глазами на моливших его. Когда же богомольцы начинали особенно рьяно отбивать поклоны, взмахивая руками и душный от ладана воздух колебал пламя свечей, икона будто оживала. Краски ее, секрет которых тщательно берегли от непосвященных соловецкие монахи-иконописцы, вспыхивали, теплились таинственными радужными огоньками.

В этот вечер среди тех, кто молился и давал обеты Василию Мангазейскому, был и Истома. Стоя на коленях перед иконой, он истово отбивал земные поклоны, потом падал, раскидывая руки, стараясь плотнее приникнуть к пахнувшему смолой полу, но умиротворение не приходило в опустошенную душу Истомы.

Постепенно потемнели стрельчатые слюдяные окна у главного входа, погасли одна за одной, потрескивая, свечи, стали покидать церковь богомольцы. Вот уже десять их осталось, пять, трое, а вот и последний отправился вслед за сторожем. Тот шел, высоко подняв свечу, освещая дорогу, подслеповато вглядываясь в колеблющийся полумрак церкви.

Когда на колокольне пробили полночь, Истома вылез из-за ларя, достал кресало, кремень, трут и после нескольких неудачных попыток все же сумел зажечь фитиль заранее припасенного потайного фонаря. Прикрывая его полой кафтана, согнувшись и поминутно оглядываясь по сторонам, Истома направился к алтарю, где, по словам Артемьева, находилась мирская казна.

Настолько перебоялся и выстрадал за эти часы ожидания Истома, что уже и страха почти не чувствовал. Давило его к земле тупое оцепенение, так что и перекреститься он сейчас не мог. Да и как было творить крестное знамение ему, совершающему столь богопротивное и скаредное дело? Знал Истома, что за все существование Мангазеи не было еще случая, чтобы кто-нибудь посягнул на мирскую казну, да еще хранившуюся в церкви.

Узкий, поминутно подрагивающий луч потайного фонаря медленно скользил по стенам, искусно расписанным заезжим архангелогородским монахом. Лики святых, все, как на подбор, насупленные, с ввалившимися щеками, поглядывали, казалось, неотрывно и осуждающе на Истому. Едва передвигая ноги, он открыл Царские врата, ведущие в алтарь, и, затаив дыхание, проскользнул туда, повторяя про себя не то заклинание, не то молитву – единственное, что могло хоть как-то поддержать его в эту минуту.

Луч фонаря вновь запетлял по гладко оструганным доскам пола, по цветастым, хитроумно выплетенным коврикам, подношениям богомольных мангазеек, по тяжелому в золотых и серебряных разводах покрывалу, наброшенному на престол, стоявший посредине алтаря.

Мирская казна, по словам купца, находилась как раз под престолом. Истома, понимая, что ему ни в коем случае нельзя медлить, что за церковными стенами его ждут приказчики Артемьева, ткнулся на колени и принялся ощупывать покрывало, отодвигая его в сторону. Почти сейчас же руки Истомы с растопыренными пальцами наткнулись на большой тяжелый ларец. Кое-как подтянув его к себе, Истома не из любопытства, а скорее из боязни осмотрел его со всех сторон и, вздохнув, решил: «Потащу ужо, а там как бог даст…»

Если по гладкому церковному полу ларец можно было как-то передвигать, подталкивая перед собой, то в подземелье, куда вскоре через боковой лаз протиснулся Истома, и такой возможности не было. И переворачивать ларец пробовал Истома и, упираясь ногами в землю, подталкивал его, но все старания были тщетными. Наконец, Истома догадался, снял кафтан, кое-как подсунул его под ларец, полы и рукава завязал крепким узлом. Теперь углы ларца не так зарывались в землю и можно было хоть и с грехом пополам, но двигаться вперед.

То плечом, то руками, то коленкой толкал и толкал Истома ларец, принимаясь молиться, а то, не боясь уже греха, призывал на голову Артемьева все земные и небесные кары. Пот, капельками стекающий за ворот, стал настолько обильным, что пропитал рубаху на плечах и груди. Гулко и прерывисто стучало сердце, и стук этот, отдаваясь в ушах, расплывался по телу горячим ознобом.

Истоме поминутно приходилось подтаскивать и ставить впереди себя фонарь. Свет его серебристо расплывался по стенам, пропадал в трещинах, усыпанных по краям блестками инея.

Как было условлено, Истому у конца подземного хода должны были встретить приказчики Артемьева, поэтому, завидев впереди мелькнувший несколько раз огонь факела, Истома еще сильнее стал упираться руками и ногами, теперь уже с яростью подталкивая ларец.

Ход, по которому пробирался Истома, заканчивался у земляного вала, подковой охватывающего основание церкви. Истома рванулся раз, другой и вместе с ларцом и густо осыпавшейся землей скатился вниз. Тут же к нему подскочили приказчики, молча подхватили ларец, потащили чуть ли не бегом, успевая подталкивать впереди себя Истому.

– Постойте, передохнем, люди вы аль нет… – пытался уговорить их Истома, но в эту минуту впереди замелькали неясные в темноте фигуры, раздался переливчатый разбойный свист, и какие-то люди скопом навалились на приказчиков и Истому.

Происшествие это окончательно сбило его с толку. Судя по тому, что его не очень долго вели с завязанными глазами по бревенчатой дороге, он определил, что находится где-то в середине города. Далее ему пришлось шагать по ступенькам крыльца и длинному узкому коридору, где поминутно стукался, задевая плечами за стены.

Вскоре послышался сдержанный говор людей. Сдернули повязку с глаз Истомы, и, сощурившись от яркого света сальниц, он увидел, что стоит в начале большой просторной горницы рядом с крепкой, обитой железом дверью.

В Мангазее шепотом передавали друг другу рассказы о «мирском суде», о том, что он не чета воеводскому, и хотя справедлив, но и грозен без меры, ежели карает «супротивников делу мирскому». То, что он предстал перед этим судом, Истома не сомневался. Люди здесь не сидели, а стояли вдоль стен, и только двое – Марфа Скорбеева и Савватий Буза – расположились на лавке в переднем углу. Здесь же на покрытом алым атласом столе лежала большая книга в переплете из телячьей кожи с ремнями и медными застежками. Рядом заметно выделялась наборная плеть-семихвостка и, что больше всего ужаснуло Истому, остро отточенный большой топор.

– Честью и правдою людей вольных суд вершим, – торжественно начала Скорбеева. При звуках ее голоса Истома похолодел и с жалостливой тоской подумал: «Ну, эта уж засудит – так засудит…»

Втянув голову в плечи, он бережно огляделся и увидел, что чуть поодаль от него стоят, затравленно озираясь, приказчики Артемьева, которые так неудачно встретили Истому в конце лаза.

– Вот этих, – кивнула на них Скорбеева, – в куль да в воду! Они не впервой на пригляде у нас, грехов за ними столь, што злыдней сих давно порешить следовало.

При этих словах приказчики, словно сговорившись, разом рухнули на колени, но мирские, и впереди всех Корнилка Корнильев, бросились к ним, потащили вон, награждая на ходу тумаками.

– Ну, а с тебя особо спрос вести будем, – повернулась Скорбеева к Истоме. – Поведай нам, пошто в церкву полез, пошто казну покрасть удумал?

Так и так выходила Истоме незадача. И там смерть, и тут мешок на голову, как артемьевским приказчикам. Чего уж тут таить-скрываться – один конец… Торопясь, словно опасаясь, что ему не дадут выполнить задуманное, нисколько не выгораживая себя и не защищая, Истома рассказал, почему и как очутился в церкви.

– Головой пошто вертишь, яко заяц в борозде? – сердито покосилась Скорбеева на Истому, выслушав его рассказ. – Вона куды глянь, – указала она на стол. – Книгу зришь? Сие Судебник, Свод законов, составленный на Руси в царствование Ивана Третьего мужем достойным – дьяком Владимиром Елизарьевичем Гусевым. Цари с боярами да приспешниками своими книгу сию как могли исказили, для выгоды своей приспособили, мы же книге сей почет и толкование истинное воздаем.

– Мне што в том? – не поднимая головы, заметил Истома. – Помирать едино што по Судебнику, што без оного.

Услышав эти слова, Скорбеева еще больше нахмурилась.

– Грамотей монастырской, а речешь несуразное. Мы не бояре да воеводы, штоб людям головы без спросу-расспросу рубить. Твоей вины малая здесь половина, главный грех на хозяине твоем.

Скорбеева поднялась с лавки, поклонилась направо и налево молча стоявшим людям, спросила с подобающей моменту торжественностью:

– Вашей ли волею суд сей творим?

– Нашей, нашей! – вразброд, но довольные проявленным к ним почтением отвечали мирские судьи.

– А раз так, то и решайте, как с тем Жданишкой быть, што присудить ему… – Она протянула руку, указывая на стол.

На некоторое время в горнице воцарилась тишина. Истома знал, что хозяину его не будет пощады, и, хотя сам страстно желал этого, со страхом подумал, что конец Артемьева будет и его концом. «Заодно порешат, чего тут…»

Опасения его усилились, когда мирские судьи стали подходить к столу. Первым степенно и торжественно проделал этот путь молодцеватый корабельщик. У стола он задержался чуть, взял топор, высоко поднял его над головой. Точно так же поступили и остальные судьи. Ни один из них не поколебался, берясь за топор, хотя они подтверждали этим, что приговаривают к смерти всем ненавистного купца.

«Вот она, кончинушка, теперь уж как есть», – холодея, подумал Истома.

Вновь поднялась с лавки Марфа Скорбеева и, указывая на Истому, спросила:

– А этому што приговорите? – И тогда тем же порядком пошли к столу судьи, но теперь не топор поднимал каждый из них, а плеть. Когда все вернулись на свои места, Скорбеева низко поклонилась судьям:

– Спасибо вам, люди мирские, за согласие да за суд праведный.

– Тебе спасибо, матушка Марфа Ильинишна! – почти все враз ответили ей мирские судьи с низким поклоном.

Наутро четверо мирских вывели Истому за город.

С окраины Посада распадками, редколесьем вышли к берегу Таза. Река текла здесь широко и привольно, убегая волнистым разнотравьем луговых низин к кряжистым лесистым увалам.

Истома сам с тоскливой покорностью снял истрепанный, пыльный кафтан, бросил его на песок, лег, затих. Только первые посыпавшиеся на него удары жгучей болью отдались в судорожно изогнутом теле. Потом привычное, много раз выручавшее его в таких случаях тупое равнодушие овладело Истомой, и он только протяжно и негромко стонал, не поймешь, от боли или от обиды.

Спасло Истому то, что били его мирские вполсилы, с милосердием, иначе не выдержать бы ему сто ударов, приговоренных решением мирского суда. И потом поступили с Истомой по-людски: заставили хлебнуть вина гораздо из оловянной бутыли, а старший из мирских, явно жалея Истому, сказал: – Умней-нет станешь, не ведаю, а жив будешь. Во град сей, мангазейский, носа совать тебе не велено отныне и вовеки. Сотворишь сие – головы лишишься, тако суд мирской повелел. Пробирайся хошь на Русь, хошь к людям ватажным…

Мирские тут же вытащили из кустов небольшой, вдосталь побитый волнами, но еще крепкий струг, усадили в него стонущего от боли Истому. Бросили туда же мешок с припасами, лук и колчан со стрелами, медное ведерко для воды и варева, а заодним трут, кресало и огниво для разведения костра.

Постояв немного и даже помахав вслед Истоме, мирские ушли. Вскоре струг выплыл на середину, и течение в полную силу понесло его. И тут Истома заплакал, если можно было так назвать короткие судорожные всхлипывания, когда продолговатое исхудавшее лицо его еще больше покрывалось болезненной желтизной. Не было, наверное, на свете слов, которыми он смог бы сейчас выразить меру охватившего его отчаяния от постоянных неудач и всей своей неприкаянной жизни. Со стоном повернувшись на другой бок, Истома, как мог поудобней устроился в струге и опустил голову на самый борт. В переливах речных струй, в том, как принимали и гасили они в глубине своей отблески неяркого солнца, было что-то умиротворяющее. Истома долго-долго смотрел туда, пока не задремал под чуть слышные всплески и журчание воды.

Главной заботой на пути для Истомы было сейчас устье Таза. Здесь нередко промышляли вольные рыбаки и охотники, держали временные стойбища самоеды и прочий тундровый люд, встреча с которым не сулила ничего хорошего. Но тут, как говорится, Истоме повезло. Через трое суток он благополучно миновал устье, так и не встретив никого в пути, и, поставив парус, направил струг к чуть виднеющейся на горизонте кромке левого берега. Конечно, можно было не торопиться и выйти туда без риска, придерживаясь недалеких отмелей. Но уж очень хотелось Истоме уйти как можно дальше от мангазейских земель, окончательно оборвать все, что хоть как-то, но связывало его с этим городом или напоминало о нем.

Темно-серая с тяжкой прозеленью волна чуть качнула струг, играючи бросила в Истому несколько холодноватых брызг-горошин так, как бы одобряя его решение.

– Не балуй, чего ты! – зябко поежился Истома и вдруг, хитровато подмигнув волне, повел с ней речь, как с живой: – Ты уж шибко-то не серчай, смилуйся, матушка, наперед тебя прошу, поутишь, поубавь сколь можно нрав свой; ладно ли будет, коли ты на меня одного, корабельщика честного, ярость хлябей своих обратишь…

Так уж хотелось Истоме, чтобы не только одна, а все волны вняли просьбе его, но этому не суждено было сбыться.

К полудню ровный, устойчивый ветер сменил направление, зашел с полуночной стороны, посвежел. Сразу похолодало, в воздухе закружились редкие колючие снежинки, вода еще больше потемнела, запенилась мохнатыми гребнями. Струг стало сносить влево, и Истома был вынужден сбросить парус, взяться за весла.

Вскоре в задиристом пении ветра послышались протяжные стонущие звуки. Громче и громче раскатывались они над водой, и вот уже, подчинив все вокруг своей власти, загрохотали, заскрежетали, рассыпаясь окрест с посвистом и злобным волчьим завыванием.

«Ишь ты каково, будто сам он старается, – с опаской подумал Истома, так как прямо называть черта в море не полагалось. – Вона как жернова мельницы своей, не к ночи будь помянут, накручивает…» А вода меж тем вокруг все темнела и темнела, а вскоре и небо насупилось, притушив и без того тусклые краски осеннего дня, на глазах окутываясь зловещей сумрачно-багровой мглой. Не прошло и минуты, как мгла эта вместе с растрепанными ветром облаками поползла в разные стороны, разрастаясь и разбрасывая вокруг непомерно длинные тени. На какой-то момент вода вспыхнула зеркальными полосами, но сейчас же мрак смял их, стал еще гуще, непроглядней, безуспешно пытаясь придавить своей тяжестью разгулявшееся в мрачном веселии море.

Теперь уж Истома думал об одном: держать струг носом на волну. Никак не терпело своенравное Мангазейское море, чтобы кто-то, пусть и самую малость, сопротивлялся ему. Вымещая свое недовольство, оно намерилось, видно, вдоволь позабавиться над попавшим в беду корабельщиком. Струг его то подбрасывало, то крутило из стороны в сторону, то он летел в провал между двух волн, сцепившихся пенными гривами в яростном поединке.

Ледяная вода то и дело окатывала Истому с ног до головы, безжалостно хлестала тугими струями, отчего тело сводило судорогами и едва можно было дышать. Понимая, что так он долго не продержится, Истома покрепче привязал себя к рыбацкой сети, которой, по стародавнему обычаю казаков-мореходцев, был стянут на корме полузатопленного струга немудреный дорожный запас.

Похожий на чудище пенный гребень, падая, безжалостно отшвырнул струг. Истома едва успел отдышаться, как его вновь накрыла с головой, бросила в пучину еще более свирепая и тяжкая волна.

Мангазея жила тревогами. Таились они в предрассветных сумерках душных летних ночей, в звенящем пении ненасытных комариных полчищ, в тяжком дыхании тундры.

Змеей, готовой окольцевать свою жертву, подбирались те тревоги к городу, кружились возле стен, копили до времени силу, чтобы в удобный час ворваться на улицы. Любо-дорого было им там вместе с разгульными ветрами смутить, взбудоражить людей, опалить буйством, бросить их в бесшабашное гулевание, а то и в бой и в свары, что и без того часто вспыхивали в Мангазее.

Голытьба и прочий малый люд, которых издавна звали здесь мирскими людьми, постоянно бунтовали, куражились и угрожали всем городским набольшим правителям. Время от времени те ополчались на мирских, но и били, и принуждали их с оглядкой. Приходилось считаться с тем, что рядом в тундре кочевали враждебные самоедские племена, бродили ватаги вольных охотников, беглых монахов, холопов и прочего люда, неподвластного ни царю, ни воеводам. Все это были, за малым исключением, доброхоты мирских вольнолюбцев, готовые по первому зову явиться в Мангазею.

Не очень-то надежной была и главная опора воеводы: казаки и стрельцы – люди подневольные, заброшенные сюда, на край света, службишку править. Ходили они всегда хмурые, недовольные, с сотниками и прочей старшиной часто говаривали сквозь зубы. Таких шибко задевать не приходилось, разве что в самом крайнем случае, а то, чего доброго, и сами в тундру уйдут, и товарищей сманят, было такое не раз.

С начала основания города правили им, как и всей югорской землей, на равных правах два воеводы. Двоевластие это сопровождалось событиями, в которых, чередуясь друг с другом, шли тяжбы, интриги, споры и драки, доходившие порой до кровопролития. Случалось, что воеводы, никак не хотевшие уступить друг другу главенства, вели необъявленные, но безжалостные войны. Из-за того воцарялось в Мангазее великое шатание и неустройство. Промысловщики и другие дорожные люди, коим для отъезда на Русь и во вновь открытые земли нужны были подорожные грамоты, томились подолгу безделием, спали до одурения и от лютой тоски пили горькую. В кабаках тогда день и ночь не затворялись двери, не стихал пляс и шум несусветный. Но больше всего от этих неустройств страдали купцы, сидевшие на своих подворьях под охраной до зубов вооруженной челяди. Жили они, как в осаде, кляли и воевод, и злую долю свою, когда не торговать приходилось, а терпеть великие убытки, накрепко сторожить лавки с товарами и от мирских, и от слуг воеводских, никогда не упускавших случая поозоровать да пошкодничать.

О причинах разлада, разбоя и шумства великого, время от времени воцаряющихся в Мангазее, каждый из воевод сообщал в Москву по-своему, и там никак не могли понять-разобраться, кто прав, кто виноват во всех мангазейских неустройствах.

Во времена, о которых идет речь, в Мангазее правил один воевода, князь Федор Уваров, так как второй воевода, боярин Плетнев, недавно умер. Но и это не внесло заметного успокоения, не утихомирило ни свар, ни шумств разных ни в землях близлежащих, ни в самом городе.

Скупой, безжизненно серый рассвет едва только начинал пробиваться сквозь сумрачную хмарь северного неба, когда князь Уваров появился на подворье.

Несмотря на преклонные годы, на ногу он был скор. Легко перепрыгнув замерзшую за ночь лужицу, встал бодро перед крыльцом. Сторожевые стрельцы, слуги с шапками в руках и дворовая челядь ждали князя молча, покорно, стараясь держаться по возможности подальше. Спесивость и властность воеводы-князя – это было еще полбеды. Гораздо страшней был непостоянный, мгновенно меняющийся нрав его. В любую минуту князь мог, не раздумывая, полоснуть человека плетью, а то крикнуть палачам: «Возьмите этого!..» – и уж тут считай, что пропал человек, так как воеводские слуги, стараясь выслужиться, били вместе с палачом и правого и виноватого одинаково немилосердно.

За годы существования Мангазеи не было здесь милостивого или хотя бы немного покладистого к людям воеводы, но князь Уваров, пожалуй, перещеголял всех изуверской хитростью, безжалостностью и безмерным лихоимством. Не зря же с первых месяцев его воеводства разнеслись по городу слова князя, сказанные им одному из подьячих: «…Для голытьбы, людишек звания подлого и прочих, которы головы пред властью государевой и нашей воеводской клонить не желают, кнут мала ласка… Со свету их сживать не колеблясь надобно, на стенания, слезы и мольбы их отнюдь не взирая!»

В это утро дворовые и служилые люди сразу подметили, что князь чем-то озабочен и ему не до опросов и разборов. Обычно дотошливый и въедливый, нынче он лишь хлестнул плетью подвернувшегося под руку дворового мальчишку и заторопился, зашагал напрямик через двор.

Миновав несколько лестниц и переходов, он остановился на пороге большой горницы, которую в этот ранний час уже убирала Ерминия. Посмотрев на нее, князь только причмокнул тонкими бледными губами.

Завидная молодая сноровка так и чувствовалась в ее тугом, сильном теле. Сейчас всего-навсего она пол мела, а как стан изогнет, как плечом поведет да вздохнет эдак глубоко, так у князя мурашки по спине разбегаются.

Усевшись на лавку, князь еще некоторое время бесцеремонно рассматривал Ерминию зеленоватыми глазами, зоркость и остроту которых можно было бы назвать молодой, если бы их не скрадывала тяжесть припухлых век.

– Слыш-ко, Ерминьюшка, поди-ка сюды, – не сказал, пропел князь Уваров.

Ерминия опасливо приблизилась и, хотя не знала за собой вины, понурилась.

– Кто мне добром служит, я тому добром трижды воздаю, – продолжал князь. – Тиха да послушна будешь – перво место в дому твое. Да не опасайся ты… Он протянул руку к плечу Ерминии, сощурился, но в этот момент в соседних покоях зашумели, завозились, оттуда донеслась отчаянная ругань, и на пороге горницы появился Ивашка Амосов. Двое слуг пытались удержать его, тянули за полы кафтана, били, не жалея кулаков, по спине, но Ивашка тут взмахнул руками, и слуги вмиг очутились на полу у его ног.

Князь Уваров нахмурился, кашлянул сердито, но смолчал, ожидая, чтобы Ивашка, давно известный ему буян-корабельщик, сам объяснил, чем вызвано его столь неожиданное вторжение. Ивашка с объяснением не замедлил, шагнул навстречу князю, бесстрашно глядя ему в глаза.

– Ерка нареченная моя, пошто забрал, аль тебе без неё прислужников мало?

– Вона как… – опешил от столь дерзостных слов князь Уваров, – ты што ж, учить меня будешь?

– А и поучу! – тряхнул головой Ивашка. – Тебе, старому, такая девка – один грех, отдай!

– Я тебе отдам, я тебе отдам, – прохрипел князь. Лицо его исказилось. Судорожно хватаясь за грудь, не в силах вот так, сразу, справиться с охватившим его удушьем, он все же сумел кое-как крикнуть слугам: – В пытошный подвал его, мигом!

Слуги, теперь уже вчетвером, набросились на Ивашку, вцепились, повисли на нем, и весь этот клубок извивающихся тел с хрипом, сопением и ожесточенной руганью выкатился из воеводской светлицы.

– Куда ж тебя, куда?! – Этот крик Ерминии вырвался из самых потаенных глубин души ее, взметнулся, подхлестнутый отчаянием и страстным желанием хотя бы еще на минуту увидеть Ивашку, перекинуться заветным словцом, которое сейчас не скажешь, не скажешь… Она бросилась было вслед за Ивашкой, но князь успел схватить ее, ловко и сильно притянул, прижал к груди, и Ерминия забилась в его руках.

– Ужо тебе, ужо тебе, голубка! – с мстительной ухмылкой выкрикивал Уваров, не выпуская Ерминию, жарко дыша, тыча бородой в туго изогнутую шею. Он на секунду лишь ослабил руки, чтобы перехватить их повыше, но Ерминия с неожиданной для нее силой дернулась и снизу дважды ударила его кулаком в грудь.

– Сгинь, постылый, сгинь! – захлебываясь от рыданий, великой обиды и ненависти к этому человеку, воскликнула она и, уже плохо понимая, что делает, впилась зубами в подвернувшееся ей ухо князя.

Истошный крик его слился с протяжным в голос стоном Ерминии, когда она от удара кулаком, подогнув колени, рухнула на пол. Все больше распаляясь, Уваров долго бил ее и остановился лишь тогда, когда зашлось в горячем ознобе сердце…

Все еще переполненный злобой, чуть отдышавшись, он ткнул в последний раз сапогом безжизненно раскинувшееся тело Ерминии и лишь тогда крикнул слугу. Тот мигом влетел в горницу, склонился угодливо, стараясь не смотреть на распухшее, в лиловых кровоподтеках лицо девушки.

– Эту отмыть, переодеть, сторожить крепко, я с нее спрошу еще, – отдуваясь, прохрипел князь и направился к поставцу, густо уставленному глиняными и оловянными бутылками с вином. Но, как видно, это утро и дальше не сулило ему спокойствия. Не успел он сесть за стол в гостином прирубе, где разбирал с дьяками дела, бумаги и принимал посетителей, как появился слуга, зачастил скороговоркой: – Пятидесятник казачий Ребров, што кочи привел, с делом неотложным к тебе, князь.

– Зови, – недовольно поморщился Уваров.

Казачий пятидесятник – невелика птица; однако этот Ивашка Ребров, как сумел узнать князь, был лично известен царю, обласкан им, награжден и казной и грамотой на право писаться с «вичем», честь в то время немалая, когда людей известных и богатых и то по отчеству не именовали, а звали независимо от возраста Сидорками, Ивашками, Федьками и все в таком духе.

– Ишь ты, «вича» ему дали! – негодовал Уваров. – А за что ему, худородному, честь такая? Иваном Иванычем его величать теперь надобно. А ведь заслуга-то его и всего ничего, с гулькин нос, можно сказать, речушку полуночную – Яну под руку государеву привел. Ноне вот опять тащится новых землиц промышлять, штоб ему там пусто-напусто было!..

Ребров вошел, поклонился уважительно, с достоинством, не ожидая приглашения, сел на лавку. Спокойные черты мужественного лица с окладистой бородой и усами подчеркивал испытующий, но в то же время открытый взгляд коричневатых глаз под кустистыми бровями. В жестах и манере разговора Реброва была заметна уверенная властность. Это сразу покоробило Уварова, но он сдержался, лишь высокомерно вскинул голову.

– Грамоту, даденную тебе из приказа казанского дворца, я зрил, што велено там о шпынях и выглядчиках дела морского исполню. Тебе же тут обретаться не след, с богом в путь дальнию.

– С тем не замешкаю, – неуступчиво произнес Ребров, – делишки кое-какие видятся, во граде вашем пока держат.

Желание унизить, накричать, приказать слугам выбить в дверь казачишку-охальника с такой силой охватило князя, что он даже зажмурился, но тут же одна мысль охладила его: «Донесет на меня, ежели што, холоп сей, оговорит, ославит – расхлебывай потом…» Чтобы успокоиться, Уваров повздыхал горестно: «Вот, мол, времена пошли», и сквозь зубы протянул: – Тебе видятся, а у меня они вот где делишки-то. – И тут же не удержался, зло похлопал себя по шее.

– Што службу государеву ты правишь, то всем ведомо, и в том я тебе вдругорядь кланяюсь, – отвечал Ребров. – Одначе дозволь заботу свою досказать. Князь Юрий Владимирыч Сулешов, – при этих словах Ребров встал, – велел тебе окромя грамоты еще кое-што поведать. Недалече от Нова-города с обозом мягкой рухляди был изловлен некий торговый гость из Мангазеи, Евпатий Дударев, тайно в страну дацкую пробиравшийся. На допросе же под пыткою он показал, что вся та рухлядь твоя, тобой же от казны утаенная, и што ты тому Евпатьишке грамоту подорожную на Русь и далее самолично давал.

– Ох, неправда, ох, лжа змеиная, ведь наплел же, наплел на меня тот злыдень! – притворно возмущаясь, зачастил Уваров.

– А вот на другой пытке, – как зазубренное, отчеканил Ребров, – сказалось, што Евпатишка вовсе не русского звания человек, а дацкий выглядчик королевской службы именем Христофор Корду.

– Ахти нам! – теперь уже вовсе по-бабьи, будто бы в изумлении великом, воскликнул Уваров. – Обвел, обвел меня шпынь тот проклятущий, а ведь сколь ласков, угодлив и в делах надобен был!

Понимая, что князь лжет и старается хоть как-нибудь выкрутиться из столь неприятного для него положения, Ребров усмехнулся про себя и, помедлив для приличия, продолжал:

– Выходит, што иноземцы аль иные людишки, им сподручные да ими купленные, рухляди немало к рукам прибирают помимо казны государевой. И еще хочу молвить тебе, воевода-князь, я, как тебе ведомо, ни судья, ни подьячий, а воинского обычья человек. Я казаков своих со списком всех дел подобных воровских, как мне велено было, на Москву услал, а тебе как по всем этим делам ответ держать – сам смотри.

– Пошто сотворил эдак?! – впервые за весь разговор испуганно воскликнул Уваров. – Миром все надобно творить, миром, а ты наветы да охулку врагов моих сразу же вона куды, в саму Москву, услал, разве то дело?

– Коли то наветы, то тебе и опасаться не след, – спокойно проговорил Ребров. – Пойду ужо, челом тебе, воевода-князь! – Он, как и в начале разговора, уважительно поклонился, зашагал к двери, покачиваясь так, словно под его ногами был не пол княжеской горницы, а палуба коча.

«Закачаться бы тебе до смерти! – с ненавистью глядя ему вслед, подумал Уваров. И еще он подумал о том, что ежели донос сего злокозненного казачишки дойдет до Москвы, то ему, князю, не сдобровать. – …Знаю я тех лизоблюдов, завистников да хватателей добра чужого, што вкруг царского трона пластаются. Рады будут унижению моему, затолкают, затопчут, скоренько в яму спровадят, да так, что и откупиться не успеешь…»

– Господи, не допусти, Господи, не допусти! – восклицал Уваров. Он упал на колени в переднем углу, почти распластавшись в поклоне перед иконами.

Если бы его невнятное бормотание можно было переложить на понятный всем язык, то сразу же стало бы ясным, что князь не вымаливает благоденствия у Бога, а ведет с ним беседу так, как бы вел ее с особо доверенным и приближенным человеком. «Ведомо же тебе, Господи, што за мной доброта не пропадет, отведи только напасти казачишки сего, а я уж пудовой свечи не пожалею, часовенку велю срубить, штоб там служба шла ежедень во славу и хвалу твою».

Отбив еще несколько поклонов, князь едва удержался, чтобы вот так, запросто, не кивнуть строго посматривающему с иконы Иисусу Христу, не сказать так же простецки: «Вот, Господи, как мы порядком да ладненько живем с тобой, какой мир да согласие промеж нас идет».

В то время, когда князь Уваров вел столь доверительную беседу с Богом, нисколько не сомневаясь, что и это доступно ему, на другом конце города к воротам на подворье купца Ждана Артемьева подошла Епифания.

Привратник Корней, распахнув калитку и увидев всем известную в городе молодицу, разулыбался.

– Вона кто к нам заботится, Епифаньюшка сама… – Он подивился столь праздничному и заметному наряду ее в будничный день, но, не любопытствуя, кратко спросил: – Пошто пожаловала?

– Матушке Марфе Ильинишне поклониться хочу, – отвечала Епифания, – пусти бога для, дельце у меня наиважнейшее.

– Привораживать поди кого? – хитро прищурился Корней.

– Какое там, не до привораживаний сей день.

– Ну, коли так, ступай с богом, вона за красным крыльцом дверца малая. Там и лесенка в прируб, где узришь Марфу твою, баальницу-ведунью…

Скорбеева в эту минуту сидела за столом у раскрытого плоского ларца, разделенного тонкими костяными перегородками на десятки отделений. В каждом из них почти до краев был насыпан бисер столь заманчивых для глаз расцветок, что в иное время Епифания не только бы ахнула, но и расспрашивать бы принялась, откуда, мол, благодать сия, но сейчас ей было не до расспросов.

Войдя, Епифания сдержанно, но с уважением поклонилась: – Здрава будь, матушка Марфа Ильинишна, до твоей милости с заботишкой пришла.

На лице Скорбеевой при всей ее выдержке промелькнуло недовольство. Разного люда у нее бывало немало, но такой посетительницы она никак не ждала.

Хозяйка посадской «Сговорной избы» Епифания была заметной фигурой в Мангазее. В «Сговорной избе», своеобразном гостином дворе для малых людей, всегда толпился народ. Здесь проводили время не только в гулеваниях и спорах, но и вели торг со стрелецкой и казачьей старшиной и с мангазейскими купцами, чьи достатки были поменьше, чем у именитых гостей.

Верные люди не раз доводили Скорбеевой о том, что удачами своими и завидному везению в делах Епифания обязана была покровительству воеводы. Будто бы жаловал он ее не только за пригожесть и повадку, но и за пользу немалую, от этой избы идущую, где по пьяному делу можно было услышать многое полезное воеводскому уху.

За все это Скорбеева недолюбливала Епифанию или, во всяком случае, относилась к ней настороженно. Если случалось им где встречаться, то, блюдя вежество, они церемонно раскланивались или, перекинувшись словом каким, тут же не задерживаясь, направлялись каждая своей дорогой.

Медленно погружая пальцы в бисер, Скорбеева еще раз провела рукой над ларцом и холодновато спросила, чуть повернув голову к Епифании: – Какова забота твоя?

Как ни была готова Епифания к этому вопросу, а все ж, услышав его, не только вздохнула, но в густой синеве ее всегда задиристо неуступчивых глаз промелькнула растерянность.

– Наши беды бабьи, вдовьи – кому до них печаль есть, вот и жаждет душа словца приветного от мил дружка… – Епифания сцепила пальцы и тут же зябко подула в них, будто ее одолевал озноб. – Вот бабам другим здесь талан выходит, а мне в этом разе – одно гореваньице. Тот, кто сердце мне присушил да околдовал навечно, о ком я день и ночь сохну, и не глянет как надобно на меня.

– Вот как!.. – искренне подивилась Скорбеева. – А ведь тебя по всей Мангазее самой удатной да везучей считают.

Как ни бесстрастно произнесла она эти слова, Епифания все ж уловила мелькнувшую в них неприязнь.

– Я у тебя ни в каком деле поперек дороги не стояла, посему и пришла с поклоном, помоги, прошу…

– Имя назови, – прямо сказала Скорбеева.

– Да есть один проклятущий такой, Ивашка-корабельщик, вновь его на мою голову в город принесло. Вновь вот опять ни есть, ни спать не могу, порой и словца к месту молвить голоса не хватает, все о нем думки, и на сердце от того будто камень лежит… Дай, матушка, зелья какого приворотного, весь век рабой твоей буду.

Она вновь принялась говорить Скорбеевой о своих сердечных муках, но, чем больше распалялась Епифания, тем бесстрастней и холодней становилось лицо Скорбеевой. И тогда Епифания, наверное, первый раз в жизни, смяв и сдавив чуть не до крика свою гордость, сникнув, упала на колени.

– Матушка, не оставь, матушка, вразуми, не дай загинуть мне в горевании моем! – повторяла она, будто в забытьи, почти припадая к ногам Скорбеевой.

– Ну, остуда на тебя! – недовольно воскликнула та. – Встань, встань сей же час, я ведь прост-мал человек, штоб предо мной на коленях пластаться… И еще хочу молвить тебе. У Ивашки того нареченная есть, Ерка-сирота, так што твоим ему не бывать! Запомни сие.

– Нет! – неожиданно вспыхнув вдруг, как бы засветившись вся яростью, воскликнула Епифания, будто и не гнули ее только что к земле томления и горести, и, сбросив их, как кафтан с плеч, она тут же уже совсем в ином обличье предстала перед Скорбеевой.

– Ай, и спасибо тебе, Марфа Ильинишна, за выручку-доброту. Отродясь не прашивала, не клонилась в беде перед людьми, к тебе к первой с просьбицей сунулась, ан ты и поучила меня, каково просить-пластаться.

– Ступай восвояси, – прервала ее Скорбеева, – недосуг мне с тобой беседу вести, да и Ивашка в яму к воеводе взят, ведомо ли тебе о том?

– То не печаль, достанем и из ямы! – высокомерно бросила Епифания и, так же посмотрев на Скорбееву, с вызовом закончила: – По плоху аль по добру, но я уж расстараюсь – уложу-таки Ивашку в постелюшку вообочь себя, ну а там пусть все хоть прахом идет!..

– Не оступись, гляди. – В голосе Скорбеевой послышалась угроза.

– Бог милостив, – уже с нескрываемой насмешкой прервала ее Епифания и, независимо вскинув голову, направилась к выходу.

«Эк, каково ее вспучивает, – подумала Скорбеева, – укорот ей надобен, а то и впрямь в отчаянность войдет, наломает дровишек и воз и другой». И еще Скорбеева подумала о том, что Ивашка по своей бесшабашности поманил, поди, и эту, наплел небыли, наобещал, и все так, мимоходом, озоруя, а сердце-то у молодицы и екнуло. Мысли эти не то что задели Скорбееву, но как-то пришлись ей не по душе, и, чтобы отвлечься, она направилась в ту половину горницы, где на полках хранились книги.

Было их здесь немало: с причудливыми переплетами, литыми застежками, украшениями из меди, а то и из серебра. Попали они к Скорбеевой разными путями и не в один год. Часть книг была ею приобретена у русских и иноземных купцов на гостином дворе в Архангельске, на поморских торжищах в Мезени и Кокшеньге, да и тут, в Мангазее. Десяток книг вместе с другими вещами замерзшего в тундре купца привезли ей охотники, зная о том, что она намного преуспела в книжной премудрости.

Скорбеева любила в часы грусти или усталости просматривать, бережно листая книги, бывало, и обращалась к ним как к хорошим друзьям за советом, помощью, а то и для поучений.

Вот и сейчас, любовно окинув взглядом ряды книг, она с особым вниманием посмотрела на одну из них, стоявшую чуть в стороне от других. Книга 'была раскрыта, и на ее титульном листе четко проступала угловатая вязь буквиц названия: «Сия книга, глаголемая Лечебник разумный, собранная стараниями многих мудрецов о разных целительных основах ко здравию человеческому – телесному и душевному пристоящих». Скорбеева любовно погладила кончиками пальцев шероховатые страницы, подумав: «Здесь бы надобно Епифании исцеление от ран сердечных и душевных искать, да ведь не каждому книга откроет сие…» Она брала книгу за книгой, уважительно читала давно знакомые заглавия. Вот книга «Цветник достойный», вот «Рассуждения и поучение к добру» – книга, принадлежащая когда-то стольнику Ивана Грозного, Акиму Капустину. А вот массивный том в переплете из телячьей кожи с большим рельефным крестом на обложке, искусно вышитым серебряными нитками. На первом листе напечатано цветисто и крупно: «Пересказ справедливый летописи стародавней: „Повесть временных лет“, о хожении ушкуйника Нова-города Гюряты Роговича со товарищи за горы Рифейские[6] в народ Югра».

Были здесь книги для подарков, сонники, молитвенники, хроники, книги собинные (собственные) разных владельцев и даже «Книга вольной жонки Феофилы Толокновой, ею самой составленная для поучения и бережения девиц благородного и подлого звания». Общение с книгами не только никогда не утомляло Скорбееву, но почти всегда наполняло душу теплом, светлой радостью и покоем. Вот и сейчас Скорбеева взяла с полки небольшую книжицу в приятном для глаз нежно-малиновом переплете: «Сказы о путях чрез моря незнаемые» и тут же с удовольствием углубилась в чтение. До того по душе было ей это занятие, что она лишь в третий раз услышала обращенные к ней слова. Рядом, низко кланяясь, стоял хозяйский слуга, щуплый, заспанный, угловатый.

– Кличет тебя хозяин, Ждан Иваныч, пожаловала к нему штоб.

– Это зачем понадобилась я?

– Неведомо мне – дело хозяйское.

– Ну, коли хозяйское… приду, пусть ждет.

Когда через несколько минут аккуратно прибранная и почти празднично одетая Скорбеева вошла в покои Артемьева, он встретил ее, вышагивая из конца в конец горницы, мягко поскрипывая сапогами из добротно выделанной тюленьей кожи. Был он в однорядке – долгополом однобортном кафтане без ворота, и в шелковой малиновой рубахе. Рыжеватые волосы пышно топорщились по плечам, большая лобастая голова была упрямо наклонена вперед.

Как ни была выдержана Скорбеева, впервые увидев Купца столь озабоченным, с любопытством посмотрела на него.

– Пошто звал?

– Да уж не знаю как и сказать… С поклоном к тебе, Марфа Ильинишна. – Купец резко остановился перед ней, и хотя слова его звучали просительно, в зеленоватых водянистых глазах виделась неприязнь. – Дельце есть тайное, – продолжал он. – Дружку твому, Авксентию, ватага коего у Трехбугорного мыса обретается, весточку подай. Надобно, штоб он казачишек, посланных на Москву пятидесятником Ребровым, перенял и грамотку, што при них, отняв, мне бы сюды, в Мангазею, с вестником надежным доставил.

«Вона как о грамоте пекутся, што Ребров услал, так опоздали, соколики, – с мстительным удовольствием подумала она, – поди уж перехватили ватажники казачишек тех…»

Словно опасаясь, что купец разгадает ее мысли, она сказала:

– Пошто ж сам воевода ребровских посланцев перенять не велел? – догадавшись, по чьей просьбе хлопочет сейчас купец.

– Служилых – государевых людишек на дельце то посылать не след, – будто не расслышав слов Скорбеевой, продолжал Артемьев, – а Авксентьевым кромешникам не впервой такое творить. Ну, а за послугу ту им и пожалование немалое будет. Артемьев снял с пояса небольшой кожаный кошель в медных звездочках-заклепках, перевернул, потряс его небрежно, и на столе, глухо позвякивая, рассыпались большие золотые монеты.

– Аглицкие корабленники, – пояснил купец. – Вот кораблик на них чеканенный, а вот роза – цвет райской.

– Зрила не раз корабленники таки, – равнодушно глянув на стол, сказала Скорбеева и, словно нехотя вспомнив о чем-то, закончила: – Авксентий мне и без золотишка любую послугу сотворит как надобно.

– То мне ведомо, – согласился купец, но все ж золотишко сие Авксентию передай, штоб меж нас всегда приятствие и дружба были.

– Подружили два волка, один на одного зубами щелкать, – будто про себя, произнесла Скорбеева, но купец с таким видом, словно он не расслышал сказанного, вновь спросил: – Так каково же словцо твое будет, Марфа Ильинишна?

– Словцо – как лицо, наизнанку не вывернешь – подбелить можно, – вновь присказкой ответила Скорбеева. – Дельцо то темное, да уж ладно, подбелю его как смогу, сотворят ватажники, скажу… «Там оно видно будет, каково мне далее быть, пусть покудова полежат корабленники», – решила про себя Скорбеева.

– Ин и ладно, – облегченно вздохнул купец и, быстро ссыпав в кошель монеты, протянул его Скорбеевой.

– Ты уж потрудись, Ждан Иваныч-свет, – небрежно, даже чуть высокомерно, сказала она Артемьеву, – пусть уж людишки твои кошель ко мне в прируб принесут.

Купец сердито передернул плечами, до того не по нраву пришлись ему слова Скорбеевой, но он все же пересилил себя, хоть и с трудом согласно кивнул головой.

Дела Скорбеевой, как и жизнь ее, были неподсудны мангазейским жителям, но все же многие из них дивились тому, что она жила в доме одного из главных противников мирских людей – Ждана Артемьева. На подворье в дом себе ее бы любой горожанин принял-поселил с почетом, да и сама она могла свободно купить или построить любое по нраву своему жилище в Мангазее, стоило бы захотеть. «…Значит, надобно ей на подворье том купецком обретаться», – с оглядкой рассуждали в городе, и только один Савватий знал подлинную причину того, почему Скорбеева выбрала дом ненавистного для мирских купца. «С ворогом штоб силой мериться, надо прежде того все тайные помыслы его знать, – сказала как-то Скорбеева Савватию. – Тот Жданишка через меня улестить мирских надеется, выведать, разнюхать старается, а то, што сам он, прихвостень воеводской, у меня на большом пригляде, ему невдомек покуль…»

Будто руку кто протянул из тяжкой мглы, подтолкнул, заставил очнуться Ивашку, и хоть боль все еще терзала его тело, он открыл глаза, приподнял голову. Воеводские слуги постарались – били Ивашку скопом столь усердно, что он и не помнил, как его притащили сюда. Каким бы скупым не был свет, проникающий сверху, Ивашка все же понял, где он находится. Ему ли было не узнать эти бурые от сырости и крови стены пытошного подвала съезжей избы, где он уже однажды побывал «за непокорство и непослушание набольшим людям, а также за буйство и шумство хмельное».

Тогда одно спасло Ивашку: крайне нужен был он для дел корабельных – некому было вести заплутавшийся в отмелях Мангазейского моря большой караван кочей. Нынче же, ежели прикинуть, выходила ему погибель по всем статьям: ведь отродясь не бывало того в Мангазее, чтобы второй раз человека из подвала пытошного отпускали. Тут к месту вспомнилась Ивашке пословица: «Куды ни кинь – так всюду клин», потому что добра в его жизни было самую малость, а случаям таким, где головы можно было лишиться, он и счет потерял… Ну, вот, к примеру, прошлой осенью…

Пробирались они тогда к городу от места зимовки кочей, и в пургу отстал от товарищей Ивашка. Трое суток брел он по тундре без единой корочки хлеба, пока не свалился на хрустящий наст у снежного заструга. Стоило повернуться или рукой в сердцах ткнуть в снег от непереносимого и поэтому вдвойне обидного бессилья, как сразу же творилось неладное, колдовством чьим-то или иной какой напастью напущенное…

Чередой рассыпались окрест гулкие звоны, – звучали недолгое время и тут же застывали, пропадая в колючем морозном воздухе. Временами не то что находило, прямо-таки наседало неотступно на Ивашку неладное. То кочи он видел вмерзшие в лед, то улицы мангазейские, пестрые от многолюдья и домов, резьбой изукрашенных, то зверье мохнатое лапами когтистыми грозило ему, а самого страхом прижимало к снежному насту. Лишь полная луна, в блеклой желтизне изливаясь, не забывала порой поддержать, приободрить Ивашку, бросала ему на снег горстки разноцветных ломких лучиков.

Силы оставляли Ивашку. Мороз подбирался к нему не сразу, исподволь, щекотал пальцы, вползал к локтям и коленям, сводил судорогой и без того обожженное стужей лицо.

Все вокруг было усыпано иглами большого мохнатого инея. Иглы эти топорщились на гребнях торосов, плотной бахромой окаймляли вздыбившиеся льдины по краям замерзших разводий, оседали от дыхания на груди и плечах, и даже далекие редкие звезды посвечивали сейчас мохнатыми лучиками, упирая острия их в сумрачно-стылый от мороза небосвод.

Замерзал Ивашка медленно, и вместе с последней, почти уже неощутимой теплотой, уходили от него обиды, желания да и такие мысли, которые раньше не раз бы ворохнули сердце, а сейчас казались пустыми и ненужными. Вот снова рассыпался перед глазами на этот раз не то букет, не то причудливый шар из ломких искристых скоплений инея, и одна из его игл проникла в самое сердце Ивашки, пометалась там немного и тут же растаяла колющей болью.

В последний раз попытался он еще раз осмотреться, найти зацепку, помощь какую, что ли, и тут же, как показалось ему, уже навечно смежил очи. А ведь все ж выбрался и тогда. Отлежался, а потом где ползком, где катом, где на четвереньках, припадая, двинулся вперед и еще сутки плелся, пошатываясь, по тундре и дошел все же, да не куда-нибудь, а до крайних домов мангазейского Посада. Еще и постучаться там сумел в чье-то слюдяное окошко и лишь после этого, теряя сознание, рухнул на снег. Все, кто узнал потом об этом деле, долго удивлялись: – Считай, што с того света вернулся ты, Ивашка, вот уже везение вроде от бога…

– Везение… – едва разжимая губы от боли, не то ругнулся, не то посетовал на судьбу Ивашка. – Што там вспоминать, сравнивать нынче, коль ни мольбой, ни силой стен этих не раздвинуть. Видно, судьба – и та супротив меня ноне…

Только успел так подумать Ивашка, как сверху, словно опровергая его мысли и слова, раздался оклик:

– Ивашко, эй, Ивашко! Жив-нет, хрещена душа?

Ивашка покрутил головой, с трудом, но отмахнулся даже рукой, как отмахиваются от наваждения, но сверху, теперь уже громче и отчетливее, донеслось:

– Ужо тебе, добрый молодец, аль не чуешь?

Ивашка, собрав все силы, ругнулся покрепче и позаковыристей для поддержания духа и, кое-как встав на колени, увидел в квадрате откинутого лаза Марфу Скорбееву, держащую в руке смоляной факел.

– Ты это, того, прости меня, Марфа Ильинишна, – смешался Ивашка, поняв, что Скорбеева слышала его ругань.

– Ништо, бойкость молодцу не в укор, – как ни в чем не бывало ответила она, хотя это далось ей с трудом. Уж больно страшным было лицо Ивашки, окровавленное и исполосованное вздувшимися синеватыми рубцами. – Ждан Иваныч, коему ты для дел корабельных весьма потребен, передать велел: выручит, отхлопочет тебя у воеводы, коли ты согласишься службу корабельную ему сослужить, – бойко, как ни в чем не бывало продолжала Скорбеева.

– Пусть он допрежь того Ерминию выручит, а до сего я с ним и словечка молвить не буду, – в единый дух пробормотал Ивашка, но тут же, схватившись за грудь, невольно застонал от жгучей боли.

– Погодь ты! – рассердилась Скорбеева. – Вот уж истинно: не заглянув в святцы, да бух в колокол! Пущай Жданишка тот отсель тебя достанет, а Ерминию мы в беде не оставим. Держи вот закусь малую, да о словце моем помни… – Говоря это, она отдала кому-то факел и бережно опустила на тонком ремешке увесистый узелок. Развязав его, Ивашка разглядел каравай пышного хлеба, большой кусок копченой оленины, соль в тряпице и оловянную малую бутыль. Хоть и голоден был изрядно Ивашка, но обед свой он начал именно с бутыли. Открыв пробку и почувствовав запах вина, жадно припал к горлышку разбитыми губами.

Вино было не очень крепким, но для исстрадавшегося телом и душой Ивашки достаточно было нескольких глотков, чтобы тут же закружилась голова и всего его охватила приятная, чуть щекочущая теплота. Он попытался встряхнуться, но боль вновь пригнула его к земле. Опасаясь, что его опять услышит Скорбеева, Ивашка ругнулся, теперь уже про себя, и тут же безотлагательно, как это у него не раз бывало раньше, решил: «Поступаться купчишке в таком разе и не подумаю. Вот ежели представит он мне Ерминию, да не как-нибудь, а вот эдак, рядышком, тогда можно и речь о делах потребных ему повести. Эх! Ему бы сейчас вырваться отсель на ветерок вольный – враз бы подбил людишек верных на дельце отчаянное, глядишь, и приспела бы выручка Ерминьюшке».

Ивашка быстро управился с едой, опорожнил досуха бутыль и, закрыв глаза, привалился к земляной стенке пытошного подвала.

Сторожевые стрельцы допустили Скорбееву к Ивашке в обход строжайшего наказа воеводы: «Сидеть тому татю и супротивцу Ивашке в подвале бесхлебно и безводно, покуль сам милости не запросит, а тогда уж я с ним поведу беседушку…»

Страшен был для стрельцов гнев воеводы, но уж лучше кнут от него стерпеть, чем поперек слова Скорбеевой пойти.

– Ты уж прости нас бога для, матушка Марфа Ильинишна, – низко кланяясь, говорили наперебой стрельцы, когда Скорбеева покидала съезжую избу. – Может, мы не так встречаем-привечаем тебя.

– Бог простит, служивые, – кланяясь в свою очередь, отвечала Скорбеева. – Просили меня люди словцом с тем Ивашкой перемолвиться да утихомирить его, а то зело буен он, горяч, а с такими у воеводы один разговор…

– Вестимо так, – кивали головами стрельцы, а старший из них почтительно и торопливо распахнул калитку, через которую на подворье съезжей избы проходил обычно воевода или кто-нибудь из набольших городских людей.

– Шествуй с богом, матушка! – снова в почтительном поклоне опустили головы стрельцы, не чаявшие, как им поскорее избавиться от столь опасной гостьи.

Прошло несколько часов, вот-вот должно было наступить утро, но предрассветный туман вместе с ночной изморозью все еще растекался по безлюдным в это время улицам Мангазеи. Наплывали и двоились с неуловимой легкостью продолговатые тени, смутные очертания которых можно было принять за ряды коварно подступающего войска. Миг, другой – и оно обрушится на уставших от ночного бдения стрельцов.

Бывало и не раз в Мангазее, когда вот так же в туман или в непроглядные осенние ночи подкрадывались, пробирались в город со звериной сноровкой и ловкостью ватаги немирных самоедов. Звучал призывный гортанный клич, вмиг оживало все вокруг, и толпы отчаянно воющих охотников в оленьих и звериных шкурах шли на приступ, громили дома и дворы мангазейцев, сшибались в рукопашной схватке.

Как бы подтверждая эти невеселые мысли стрельцов, неподалеку, на опушке рощицы, примыкающей почти к крайним домам Посада, по-особому тревожно и пугающе прокричал филин. Крик этот, как кнутом, стеганул, принудил поежиться и перекреститься даже такого бывалого мангазейца, как старший стрелец караула у съезжей избы.

– Будь он неладен, как грешник в аду, кличет, – пробормотал он. – Эти филины да совы – птицы спокон веку дьяволу сподручные… Пойдем-ка, служивые, в караульну избу, сейчас не то што воеводу, а и черта самого, прости господи, на улицу не вытащишь, винца чуть хлебнем да погреемся, што ли…

Ивашка, задремавший после вина и еды, принесенных Скорбеевой, очнулся оттого, что сверху повеяло морозным ветром, и на заплесневелой стене подвала затеплился свет.

– Ивашка, поторопись, покуль добрые мы! – донеслось сверху. Тут же мелькнул свет факела, и опустилась, почти уперлась ему в ноги легкая лестница из жердей, и он, не понимая еще, что случилось, но и не раздумывая долго, стал карабкаться вверх.

Боль от побоев все еще властвовала в его теле, разгуливала, растекаясь ручейками по рукам и ногам. Порой она так схватывала Ивашку, что он едва не срывался с перекладины лестницы, которую и так преодолевал с превеликим трудом. Вскоре он то с руганью, то со стонами все же выбрался наверх, схватился руками за открытую крышку лаза, упал на нее грудью. Тут же его подхватили под руки, накинули на плечи шубейку, и Корнилка Корнильев, скалящий зубы в бедовой ухмылке, спросил: – Раздобрел аль нет на воеводских харчах? – но видя, что Ивашка едва стоит на ногах, уже участливее склонился к нему: – Ничего, злее будешь да памятнее к тем, которые наверху сидят.

– Стража-то где, неужто порешили? – Ивашка едва ворочал губами.

– Зачем порешили, – рассмеялся Корнилка, – вона в караульной избе шумят, мы им дверь да окна плотненько досками подперли.

Ивашка с Корнилкой и сопровождающие их мирские долго петляли по городу, пока наконец не остановились у добротно срубленных ворот «Оговорной избы».

– Это чего же я забыл здесь? – недовольно осведомился Ивашка, но Корнилка не ответил, лишь засвистел негромко, затейливо, а когда калитка в воротах распахнулась, хитровато произнес:

– Мы свое сотворили, далее нам от сих ворот – поворот.

– Пошто? – удивился Ивашка.

– Иди, иди ужо, заждались тебя, чую… – Корнилка хохотнул эдак с завистливой подковыркой, подтолкнул плечом Ивашку и был таков, сразу сгинул в предрассветных сумерках и сам, и дружки его отчаянные.

Не зная, что и подумать, Ивашка пожал плечами, пригладил пятерней волосы и шагнул в калитку. Тут же на него надвинулась столь массивная фигура, что он невольно отпрянул в сторону.

– Пошто спужался, молодец? – прозвучало насмешливо над ухом Ивашки. Он по привычке ругнулся вполголоса, с удивлением озирая непомерно широкую бабу. Ее вполне можно было принять за здоровенного мужика-увальня, из озорства надевшего женское платье.

– Пойдем, што ль, а то на дворе зябко ноне. – Привратница подтолкнула Ивашку рукой, и он лишний раз убедился в ее силе.

– Это к тебе? – сразу поскучнел Ивашка.

– А хуч ба и ко мне, аль не по нраву?

– Да не… баба, оно известно… – не зная, что и говорить, тянул он.

– Ой, не скажи, молодец. Такой лепый да шустрый не по мне, пойдем ужо, ина путь у тебя…

Переступив порог избы, Ивашка увидел ярко освещенную горницу, чисто выскобленные стены и пол, поблескивающий кое-где желтоватыми огоньками. Но особенно примечательным был празднично убранный стол, плотно уставленный блюдами с закуской, оловянными бутылями, расписными глиняными кувшинами с пивом и медами, хмельной запах которых густым настоем плыл по горнице.

Из-за стола навстречу Ивашке поднялась Епифания.

– Так это ты… – недоуменно протянул было он, веря и не веря своей догадке, но в горнице никого больше не было, а нрав Епифании он знал хорошо. «В должники ей попал, ну и ну», – только и подумал Ивашка, и не зная, как ему быть дальше, неуклюже поклонился Епифании.

В темно-вишневом аксамитовом летнике, опушенном по рукавам и вороту соболями и расшитым жемчугом, Епифания неуверенно приближалась к Ивашке. Может, от волнения, а может, и нарочно она на полпути сдернула с головы зеленый с серебряной ниткой платок, и две тяжелые косы упали ей на плечи. Вот она подошла вплотную и вдруг со стоном или вскриком, словно падая с обрыва, цепко обвила руками шею Ивашки.

Настолько неожиданным было это для него, что он смешался и едва устоял на ногах, кривясь от боли.

Меж тем Епифания, всхлипывая и дрожа всем телом, все плотней прижималась к нему, пряча жаром горевшее лицо на груди Ивашки.

– Не казни, любый мой, не казни! – повторяла она. – Я уж догляжу тебя, раны твои слезами омою. Словечко молви приветное, и я за тебя в полымя, в омут любой, да хоть и в преисподню кинусь!

Он хотел было, если уж не оттолкнуть ее, то хотя бы чуть отстранить, но она, опьяненная близостью Ивашки, приподняла голову, сильно потянулась вперед, нащупывая губами его губы.

– Ерка не твоя теперь – воеводская, взял он ее, знаю доподлинно, и николи не выпустит, а я здесь, рядом-рядышком…

Услышав такое, Ивашка вздохнул и аккуратно, но с силой расцепил, а затем и снял с шеи руки Епифании. – За помощь-выручку – земной поклон тебе, да доброте твоей, Епифаньюшка, а большего от меня не жди, душу-то надвое не поделишь.

При этих словах Епифания вскинулась, как от удара кнутом, и уже сама медленно отстранилась от Ивашки. Тот еще раз вздохнул, неуклюже закашлялся, а когда глянул на Епифанию, продолжавшую все так же отступать от него, невольно подивился перемене, произошедшей в ее лице. Только что удрученное и горестное, оно вдруг вспыхнуло злой и отчаянной решимостью. Топнув ногой и схватившись за ворот летника, она тут же с силой рванула его. Расшивки-жемчужинки дождем сыпанули вокруг, застучали, запрыгали по полу, а Епифания, теперь уже подбоченившись, с угрозой крикнула Ивашке:

– Запомни, сокол ясной: с Еркой тебе не бывать, за дело то головы не пожалею! – И, видя, что Ивашка усмехается: «Меня пугать будешь», еще громче крикнула: – Не бывать! На том крест целую…

– Ну, будя! – прервал ее Ивашка. Глаза его, только что беспокойные и растерянные, заблестели неуступчиво.

– За выручку тебе вдругорядь поклон низкой, и што в должниках я у тебя отныне, то ж не забуду, однако и край знай! – Не глядя больше на Епифанию, он направился к сеням, но та бросилась вслед, ухватила Ивашку за рукав.

– Постой, погоди! Да разве можно так вот? – просяще воскликнула Епифания, но Ивашка легко отстранил ее.

– Пойду я, сыщется мне в Мангазее местечко голову преклонить.

– Куды ты в ночь, да и псы воеводские уже всполошились, поди ищут тебя по дворам и проулкам.

– Извернусь, не первый снег на голову.

– Нет, и трижды нет! Не затем я все глазыньки проплакала, тебя ожидаючи, штобы злодеям отдать. А ты, ты… ежели бы знал-ведал бы, как ты душеньку иссушил мне до края-краюшка.

– Я все ж пойду, – поскучнел лицом Ивашка.

– Пойдешь вона в ту дверь, и только! Хозяйка я в своем дому аль не хозяйка? Она вновь задышала горячо и прерывисто, и взгляд ее такой же неуступчивый, как у Ивашки, как в схватке, скрестился с его взглядом.

– Ну, а за дверью той што? – уже соглашаясь, спросил он.

– Закуток там тайной в прирубе. Перебудешь день-другой, обыгаешься малость от воеводской ласки, и тогда отправляйся с богом, держать тебя не буду, не бойся.

– Ну, коли так… – Ивашка направился вслед за Епифанией, которая нет-нет да и оглядывалась со злом на него.

Устроившись в прирубе на широкой лавке, устланной мягкими полавочниками, Ивашка стал перебирать в памяти все, что так или иначе было связано с его знакомством с Епифанией. Именно в эту минуту ему пришла в голову мысль, которая раньше показалась бы смешной: «Значит, это не блажь у Епифании, а что-то большее, настоящее, до конца не понятное ему». А он-то раньше и внимания не обращал на все эти встречи, когда, бывало, здесь, в Мангазее, Епифания постоянно попадалась ему на глаза: и у реки, и в лавках, и на улицах, и даже у входа в кабаки. Встречи эти были мимолетны и случайны по виду, но они всегда оставляли беспокойство в душе Ивашки, уж слишком зазывными и откровенно жадными были глаза Епифании, весь вид которой говорил о том, что она ждала только его слов и всегда готова была идти куда угодно.

«Што же стало с тобой, божья овечка?» – размышлял, невесело усмехаясь, Ивашка, вспомнив, что так он называл ее при первой встрече во время прошлогоднего похода сюда, в Мангазею. Стоило подумать об этом, и уже через минуту-другую Ивашке то ли вздремнулось, то ли погрезилось, что не здесь он, не в душном прирубе, а у кормила на коче, и что ветер полнит тугой силой паруса, и открываются один за одним безбрежные просторы моря, переполненные до краев льдистой синеватой хмарью. Слева тянутся заснеженные в темных проталинах берега Белого острова – чудной окраинной земли, вправо встречают государевы кочи волны Мангазейского моря, шипящие пеной с россыпями брызг.

Помнилось, тогда уступил Ивашка место у кормила помощнику, а сам присел отдохнуть, прислонился к борту. Рядом у плотно увязанных бочек примостились странники: два изможденных монаха, несколько старух-богомолок, решившихся ради прославления и укрепления веры на столь длинный и опасный путь, и ладная пригожая молодица, которая невольно привлекала внимание даже в своей грубой одежде из домотканого холста, повязанная черным платком по самые брови. Ивашка отродясь не был любопытным, а тут раз-другой глянув на молодицу, и то не удержался, спросил:

– Куды направилась, ищешь, чего, Русь покинув?

– Ищу… – негромко и почему-то виновато ответила молодица. – Вот со старицами в ряд решила Богу послужить – по обету в Мангазею-град добираюсь, подвига духовного аль жизни праведной жажду.

– Где она, праведная жизнь та? – вздохнул Ивашка. – Неразумное речешь с голоса чужого.

– Господь в правде еще никому не отказывал, не откажет и мне, – несмело возразила молодица. – Поучали меня, што смирением аль подвигом духовным можно всего на свете добиться.

Ивашка с жалостью посмотрел на нее, спросил только:

– Имя-то как твое?

– Епифанией нарекли.

– Ну-ну, взывай к Богу, смиренница, авось и впрямь он даст тебе благо и жизнь праведную. – На последних словах Ивашка чуть не рассмеялся, но, посмотрев на молодицу, пожалел ее и сдержался. Удивляло его и то, как самозабвенно молилась эта Епифания: встанет на колени у борта, руки сложит у груди, голову подняв, и эдак по часу и более не двинется, не шелохнется, камень-камнем, лишь изредка губы едва заметно шевелятся, нашептывая молитву.

Хотя припасов на коче было вдоволь, Епифания, не в пример другим странникам, почти ничего не ела. К концу пути она постами да молитвами до того себя довела, что не ходила, считай, а тенью бесплотной двигалась едва, хотя покорная, грустной радости улыбка почти не покидала ее губ.

«А теперь-то, теперь-то што с нее стало, – все еще дивился Ивашка. – Не то што один, а все три черта в ей бунтуют ноне, вот тебе и молитвенница кротости неописуемой…»

Наутро слухи о ночном происшествии у съезжей избы, будоража и смущая жителей, быстро разнеслись по городу. Где шепотком, где с удивлением и недоверием, а где и крестясь, – дело-то темное, передавали люди друг другу подробности: «…Налетели будто из тундры ватажники, стрельцов, охрану Ивашкину и его самого подхватили, умчали невесть куда».

Посадская баба Евстафия, известная злоязыкая спорщица, клялась малыми людскими клятвами и теми, что от лукавого, будто сама видала, как Ивашку из ямы пытошной утянули черти, да не простые, а водяные, с которыми тот окаянный Ивашка, в морях поднаторев, хлеб-соль запросто водит.

Эти и многие другие вовсе уж несуразные слухи передал Скорбеевой в разговоре Ждан Артемьев, а потом, как бы между прочим, заметил:

– А я, грешным делом, на тебя подумал, ты уж не обессудь, Марфа Ильинишна, уж больно ловко и споро дело то спроворили.

Скорбеева, для которой ночная история с похищением Ивашки была удивительна не менее, чем для других, сердито покосилась на купца. – Шустрых да сноровистых ноне в городе – пруд пруди, и, почитай, все они доброхоты Ивашкины, – нашлись же людишки…

– Ну-ну… – неопределенно протянул купец. Понимая, что Скорбеева никогда не будет говорить с ним откровенно, но все же стараясь придать своим словам хотя бы видимость доверительного высказывания мыслей, он простовато произнес:

– Я ведь это к тому, што Ивашка, как тебе известно, зело надобен мне для дел корабельных, а теперь где его взять?

– Поспрошаю кой-кого – отыщется, – уверенно заявила Скорбеева.

Артемьев усмехнулся.

– Сотворили подарочек воеводе, ноне он лют, аки зверь рыкающий. Стрельцы да послухи его по городу рыщут, Ивашкин след вынюхивают. У меня самого сей день посылыцик воеводской побывал, выспрашивал, не ведаю ли, мол, чего про Ивашку…

Артемьев вдруг прервал на полуслове речь, удивленно вскинул голову, глядя на дверь. Скорбеева тоже повернулась туда и увидела на пороге Ивашку.

– Ах, проклятущий! – едва не вскрикнула она, не зная, радоваться надо было его появлению или отчитать как следует.

Ивашка был навеселе и, хотя припухлое лицо его все еще носило следы воеводских «спросов-расспросов», держался бодро, даже вызывающе. Кто-то, видно, позаботился о нем. На плечах Ивашки был наброшен дорогой, подбитый мехом кафтан, из-под которого выглядывала алая шелковая рубаха, щегольские сапоги красной кожи дополняли его наряд.

Скорбеевой Ивашка поклонился низко, но явно шутовски, купцу же едва кивнул, щуря и закатывая глаза от озорства.

– А ведомо ли тебе, сокол ясной да разодетой столь празднично, – не отвечая на поклон, опросила Скорбеева, – што людишки воеводские розыск-облаву тебе ведут и при этом с ног сбились?

– Ништо им, псам, пущай побегают, а я покуль гулять буду!

– Гулять? – Скорбеева так посмотрела на Ивашку, что тот на какое-то мгновение смешался. Артемьев же, не в пример Скорбеевой, встретил Ивашку как ни в чем не бывало. Не говоря ни слова, налил первым делом стопку меду: пей, мол, раз пришел.

Ивашка пить не стал, дерзко глядя в глаза купцу, повел речь:

– Слышал я, нуждишку ты имеешь во мне для дел корабельных, так того отродясь не будет, покуль Ерминию не выручишь от воеводы.

– Выручим, выручим твою Ерку, – терпеливо и приветливо, что с ним бывало редко, пообещал Артемьев. – Слово мое ведомо тебе.

– Да уж как не ведомо, коли Ерка по слову твому к воеводе и попала.

Артемьев изумленно вскинул брови, повел глазами: давно отвык, чтобы с ним разговаривали так, но все же сдержался, сказал лишь молчаливо наблюдающей эту сцену Скорбеевой:

– Вот он каков, корабельщик твой хваленый, как девка красна перед венцом: брык, скок, не хочу, не пойду, головы, видать, не жалко.

– Такие головы не жалеют, – вскользь заметила Скорбеева, – им бы только нрав свой показать.

Ивашке надоели эти разговоры, да к тому же он чувствовал, как поднимается, растет в груди и без того ершистое непокорство. Ну, а раз так, то и все нипочем ему: пусть купец, пусть воевода, да хоть бы и сам посланец небесный – никто ему не указчик! Ивашка ногу вперед выставил, подбоченился, ни дать ни взять добрый молодец-королевич, да и только.

– Вдругорядь реку, Ерку подавай мне, а опосля и про все остальное речи вести будем.

– А на дыбу к воеводе хошь? – сузив глаза, спросил купец.

– Ты меня не стращай, я сам себе хозяин, творю, што мне надобно, што на ум придет!

– Молчи ужо! – не выдержала Скорбеева. – Сказано: умом украшайся – не дуростью, – затем уже спокойно пообещала Артемьеву: – Я с ним с глазу на глаз потолкую, штоб вежество, какое отродясь меж людей дела морского ведется, соблюдал.

Поклонившись купцу, она прошла мимо Ивашки, даже не взглянув на него, а немного погодя, когда он покорно и виновато шагал вслед, неожиданно для себя подумала: «Ивашка – истый морской человек, своенравием, буйством, а главное, вольностью безмерной от моря того живущий. А ведь среди таких ни покорных, ни тихих отродясь не бывало, уж это-то она знала доподлинно. Выходило, что Ивашку не отчитывать, а хвалить нужно было за то, что он перед людьми набольшими не гнется, шапку в подхалимстве не ломает. Ну, а если что и не так сотворит порой, то и простить можно…»

Ивашка, не зная о мыслях Скорбеевой, шагал вслед с поникшей головой. В ожидании укоризненных слов от нее, которые были ему хуже всего на свете, и, чувствуя, что он переборщил в разговоре с купцом и в ненужном шутовстве своем, ругательски ругал себя, казнил поздним, но оттого еще более горьким раскаянием.

За делами и заботами Скорбеева и не вспоминала о недавнем состязании со знаменитым обдорским шаманом и уж, конечно, была бы удивлена, узнав, что слух об этом разнесся по всей тундре, вызвал много самых различных толков и широко прославил ее имя. Не только ближние охотники, русские и самоеды, но и люди с дальних зимовий и становищ приезжали к ней за советом, за помощью, а то и просто так: посмотреть на Скорбееву, послушать ее, самому убедиться, говорят люди, тайной, пугающе непонятной силе.

Как-то рано утром, собравшись в церковь, Скорбеева вышла на крыльцо и увидела на дворе собачьи упряжки и несколько самоедов.

Привратник Корней, выполняя наказ Артемьева пропускать людей к Скорбеевой «хоть в день, хоть заполночь», кланяясь, сказал:

– До твоей милости, матушка Марфа Ильинишна, людишки тундровы с ночи ждут. – 'Затем усмехнувшись и понизив голос, добавил: —Ну, то исть не людишки, а бабы ихние.

Скорбеева, приглядевшись к нежданным гостям, поняла, что Корней прав: это действительно были женщины из тундры, старые и молодые, проделавшие, судя по их одеждам и истомленным лицам, немалый и трудный путь.

Увидев Скорбееву, вперед выступила одна из них, средних лет, ловкая и пружинистая в движениях, в поношенной, но ладно пригнанной одежде, как подгоняют и приспосабливают ее всегда опытные охотники в тундре.

Поблескивая угольками глаз на миловидном по-своему, бронзово-загорелом лице, она повела речь по-русски, смешно путая слова:

– Мы к тебе – поклон, ты нам – помогай, мы тебе – дари, вот, вот и вот… По ее знаку остальные женщины быстро распаковали меховые мешки на нартах и принялись сбрасывать к ногам Скорбеевой шкурки голубых и белых песцов, соболей, горностаев и черных лисиц.

– Што вы, зачем такое? Опомнитесь!.. – замахала руками Скорбеева, но женщины, не слушая ее, продолжали свое дело, пока не выгрузили все, что привезли с собой.

Черноглазая самоедка, указывая на груду мехов, теперь уже печально вздыхая, произнесла:

– Наш женщина со всей тундры собирал тебе, горе у нас поселилось, помоги…

Вечером непривычно взволнованная и порывистая Скорбеева рассказывала Савватию о том, что было дальше:

– Я уж отказывалась, отказывалась, а они свое, да и на колени давай падать, кричат «помоги», да и все!

– А в чем помощь-то нужна?

– Об идоле главном самоедском, бабе златой, слыхал ли?

– Доводилось, слыхал.

– Так вот: идола того служители, охранное его племя – ызык, в тундре лютуют безмерно, дань с людишек сирых мехами да оленями лучшими выколачивают похуже воеводы нашего, а несогласных с тем, в миг единый смерти предают, стонет тундра…

– И што ж ты?

– Они меня теперь едва што не в главные шаманы произвели, плачут, молят, оборони, мол, от напасти такой.

– Воевать с самоедами? Ох, не хотелось бы, пусть и злодеи они, – откровенно сказал Савватий.

– Война войне рознь, – укоризненно посмотрела на него Скорбеева. – Вот и некрещеный они люд, а все равно сирый, кнутами да поборами забитый, кто за них в заступу пойдет наших ватажников окромя, не воевода же, да они к нему вон и не пошли.

– Ватажникам одним на всю тундру идти?

– Не на всю тундру, а на ызык этих, а их число малое, да и не многолюдьем они сильны, а жесточью держатся. Нам не столь бить их надобно, как пугнуть покрепче, штаб они за Обдорск, в пределы свои лесные убрались.

– Подумать тут надобно, – соглашаясь, вздохнул Савватий, – ох, поломать головушку.

– Не без этого, – все так же хмуро закончила разговор Скорбеева.

Среди княжеского окружения, людей разного звания и должностей, подьячий Филька ничем особым не выделялся. Был в меру сообразителен, промашки в делах за ним не числилось, любил погулять да пображничать, но никто при всем при том не подозревал, что был Филька особо доверенным лицом князя, чуть ли не правой его рукой. Последнее время Филька все что-то высматривал, выспрашивал, десятки людей видели его в домах купцов, в кабаках и возле церквей, где всегда толпился народ.

Время клонилось к полудню, когда Филька забрел еще в один из кабаков на Посаде. Сидел-попивал брагу в задымленной и малолюдной в это время питейной горнице, когда в дверь ввалился, сразу видать, с дальней дороги, парень, за ним другой такого же вида, оба чернявые, заветренные до невозможности. Выспрашивать, что почем в кабаке, да торговаться не стали, бросили на стол золотую монету: «Кормите и поите, мол, нас вдоволь», – то-то и хозяин кабака и две служанки его забегали, закрутились вокруг столь щедрых гостей.

«Золотой бросать кто же вот так запросто будет, сразу видать – лихие», – решил Филька и по примеру соседей – двух упившихся и крепко спавших за столом кабацких ярыжек – тоже прислонился грудью, лег головой на стол, будто бы и его сморило обильное питье.

Вначале разговор этих парней был обычным: то да се, мангазейские расхожие новости, – Филька уж и впрямь подремывать стал, но потом его словно кто под бок толкнул, и он тут же навострил уши.

– Нынче в ночь дельце спроворим, и вся недолга, – вполголоса произнес один из парней, под булькание наливаемого в кубки вина.

– Где? – спросил с придыхом другой.

– На реке пониже города, у горбатого мыса. Наше дело – товарец принять да увезти на место указанное, ну и мзду за сие получить, само собой.

– Погуляем ужо…

– Не без этого, ежели все ладом будет и на стрельцов аль иных псов воеводских не нарвемся.

Под вечер Филька добрался к тому месту за городом, о котором говорили в кабаке лихие. Здесь, у горбатого лесистого мыса, где река круто поворачивала влево, было многолюдно. Молчком, ловко и споро люди творили здесь так называемый «перевал», то есть товары с одного оленьего обоза, прибывшего, несомненно, из Мангазеи, переваливали на другой, дабы здесь след городских нарт и оборвался, а пришлый обоз, кто знал откуда он, какой, куда направляется, тундра большая, поди найди…

Нюхом, всей своей натурой пробивного мангазейского подьячего чувствовал Филька, едва что не осязал великие барыши, что, конечно, стояли за всем этим делом. Стояли, обещая кому-то столько приятностей и благ, что у Фильки от зависти защемило сердце. В эту минуту он ощутил удар, как от упавшего сверху тяжелого мешка. Сноп радужных искр метнулся перед глазами, сердце ухнуло, как в пропасть, и Филька впал в беспамятство. Набежавшие со всех сторон люди светили фонарями ему в лицо, обыскивали, рвали на нем одежду, переворачивали и даже пинали ногами, но он был глух, нем и безжизненно неподвижен.

Только через несколько минут, когда Фильку в который раз перекатывали с боку на бок, он, пребольно ударившись о плоский камень, пришел в себя и чуть-чуть приоткрыл глаза. Люди из воровского обоза, как видно, махнули рукой на Фильку, хотя речь в эту минуту у них шла как раз о нем:

– Плюнь ты и еще раз плюнь на этого выглядчика воеводского, – переговаривались меж собой невидимые Фильке собеседники. – Он свое получил, сгинет здесь, в тундре, аки пес смердящий!

– Такие живучи…

– Да ну, столь времени его теребим, а он и не шелохнулся даже.

– Тогда туды ему и дорога, одной воеводской собакой мене станет.

– Аминь! – гнусаво, вразнобой, как иные дьячки, пропели стоящие над Филькой люди и, услышав вскоре их чавкающие в луговой мокроте шаги, он как мог вжался в землю и не то что затих, а окаменел будто.

Ничего так не ценил князь Уваров, как банное приятствие. В бане он всегда находил покой для души, отдохновение телу и мыслям и даже то, чего с ним уж никак не могло быть в обычное время, добрел, оттаивал, что ли, ненадолго от глубоко въевшейся в него злости. Надо сказать, что и знатоком он себя считал первейшим по банной части, сам подбирал молодых проворных баб-мочальниц, умевших ловко управляться с разного изготовления мочалками и вехотками. Парильщиц, знавших кроме обращения с вениками, когда, чем и как поддавать пар: пивом, квасами хлебным да липовым, винным настоем с брусникою и прочими для данного случая снадобьями.

В этот вечер князь Уваров парился особенно долго: и раз, и другой, и третий, так, что загонял, считай, баб-парильщиц. И только после их заботливых слов: «Князь-батюшко, охолонь, дай душе отдохновение» решил прерваться, повременить.

Распаренный и довольный, под игривыми взглядами прислуживающей ему дебелой молодицы, он благодушествовал, посмеивался, потягивая холодный пенный квас из берестяного туеса, когда услышал за спиной короткий сдавленный вскрик. Поперхнувшись, Уваров недовольно вскинул голову. Сразу побледневшая, вздрагивающая рыхлым лицом и плечами молодица тянула руку, указывая на дверь, на пороге которой стоял всклокоченный, в рваной одежде, со вспухшим в синяках и кровоподтеках лицом Филька.

– Ай да господь всемилостивый! – вновь завела в страхе молодица, но Уваров так прицыкнул на нее, что она в страхе, дрожа и причитая, вылетела из предбанника.

Появление Фильки не очень-то удивило князя. Он только поморщился, допил квас из туеса и лишь тогда попенял своему подьячему:

– В каку пору ты, елова голова, объявился, да еще в обличье таком, нет на тебя уему!

– Виноват, князь, но словцо принес тебе такое, с коим медлить никак не мочно.

Князь налил Фильке ковш браги и, подождав, пока он выпьет, коротко велел: – А ну, поведай…

Филька подробно рассказал, что видел, что произошло с ним и в конце осторожно, раздумчиво добавил:

– Чую, што рука тех злодеев во граде мангазейском пребывает, несысканная, крепенькая, до коей нам покуль не добраться.

– На кого думаешь?

– Да тут и прикинуть трудно. Вроде бы все вороватые да ловкие от больших до малых на виду, а вот поди ж ты…

– Посланец-то московской, казачишка кичливый, на иноземцев кивал, – неопределенно произнес Уваров.

– Вроде бы их нет в Мангазее ноне.

– Явных нет, а о тайных нам неведомо, сам молвил.

– Дай срок, князь-батюшко, выведаю все равно, крест на том целую! – неожиданно взъерепенившись, воскликнул Филька. – Заодним разведую и про обоз нонешний, да не может быть, штобы хоть какой-нибудь ниточки, следочка самого малого в городе от этого дельца не осталось.

– Тогда с богом! – махнул рукой князь Фильке. – Завтра в приказной избе пораньше будь, одарю за труды да потери твои.

Филька, низко поклонившись, заспешил к двери предбанника.

Расслабленно навалившись на стол, Епифания сидела перед зеркалом в горнице «Сговорной избы». Зеркало это из старинного серебра было отшлифовано так искусно, что казалось бездонным, застывшим на время омутом, в глубине которого едва заметно вырисовывались не то узоры волнистые, не то загадочные знаки. «Ах, не то, не то мне будто видится, взял бы вот лучше да пригрезился мне Ивашка…» – неожиданно подумала Епифания. Она сжала зубы, напряглась вся и впилась глазами в серебристую обманчивую призрачность. Вот что-то потемнело в глубине ее, раз и другой вначале мелькнул, а потом наплывом уже более четко обозначился чей-то силуэт. Епифания так вцепилась в край стола, что у нее вмиг занемели пальцы, волнение сдавило грудь, и губы уже приготовились произнести заветное: «Ивашенька…» – как она, было зажмурившись на миг, вновь открыла глаза и оторопела… В зеркале со всей ясностью виделся человек, но это был не Ивашка. Епифания вскрикнула, повернулась и очутилась лицом к лицу с Филькой.

– Ты? – только и смогла оторопело произнести она и тут же, вспыхнув злом, уже в голос закричала: – Я звала тебя, звала? Како вор в ночи, подобрался, сгинуть бы тебе отныне и вовеки!

На округлом лице Фильки с быстрыми, пронзительно-зоркими глазами только на миг промелькнула растерянность, но он тут же усмехнулся, отступил на три шага и по-прежнему с улыбкой церемонно поклонился Епифании.

– Повинную голову не секут, Епифаньюшка-свет, и на том за невежество мое прощеньица просим. Я ведь не случаем здесь, а с дельцем важным к тебе.

– У вас, у подьячих, все дела важные, а на поверку – обман, обвод на подвох.

– Говорю важное… клубочек один распутать надобно, ты за одну ниточку, я за другую – глядишь, и тайное обнаружится.

– Мне с того какова корысть? – уже немного успокоившись и стараясь не показывать заинтересованности, спросила Епифания.

– Само-собой, касатка, – уже заговорщицки ухмыльнулся Филька. – Сказано: «воздастся вам». Отвалю за послугу твою щедро, ты меня знаешь.

– Знаю, да не совсем. Ох, Филька, Филька, и пошто ты вечно в дела тайные суешься, аль ты любопытен столь?

– Именно, именно, свет мой, Епифаньюшка, только одного любопытства ради и творю тако…

Понимая, что Филька хитрит, Епифания лишь насмешливо покивала головой, совсем будто без интереса спросила:

– Так в чем дельце-то твое состоит?

– А выведать надобно, кто днями обоз олений с рухлядишкой мягкой из Мангазеи отправил, кто в деле том перва рука был?

– Вона куды ты меня нацелил, ну нет, голубочек, тут в деле таком враз головы лишишься, такое не по мне…

Филька вытащил из-за пазухи длинную нитку жемчуга, сверкнувшую розоватым отливом, ловко набросил на шею Епифании.

– Покупаешь? – уже сдаваясь, но все еще колюче бросила она.

– Дарю, золотко, дарю, в знак приятствия и удачи будущей.

– Подарок-то дорогонько стоит.

– Э-э, нам ли считаться с тобой, носи, красуйся!..

Кончалась заутреня в городской Троицкой церкви. Было душно от многолюдья, чада свечей и чуть приторного запаха ладана, голубовато-прозрачные волны которого плыли над головами богомольцев.

Князь Уваров, глянуть со стороны, так обо всем на свете забыл человек, от всего отрешился молитвенного усердия ради, отвешивал неустанно поклоны, когда услышал за спиной неясный, наплывами, шум. Шел он издалека так, как бы ветром его приносило в широко распахнутые двери главного входа, и уж здесь, поблизости, рассыпался он говорком-шепотом, нарушая торжественное боголепие церковной службы.

Уваров поморщился, осуждающе покачал головой: «Ну и ну, ох и народ, мол, в таком месте шуметь удумали…» – потом все же повернулся, глянул построже на толпу. В эту минуту, бесцеремонно расталкивая богомольцев, к князю пробрался подьячий Филька. Отвесив поклон, он потянулся вперед, уважительно зашептал:

– Батюшко-князь, с тобольского града людишки прибыли, а с ними особа духовного звания.

– Што за особа?

Филька помялся, развел руками, но так ничего и не ответил князю. Тот, недовольно пихнув его и миновав раздавшуюся толпу, вышел на высокое церковное крыльцо. «Вот пошто Филька не сказал мне ничего, и пошто я ноне черную пряжу зрил во сне», – едва не вслух воскликнул Уваров, узнав в «духовной особе» известного всей мангазейской земле попа Варсонофия Шитого, ревнителя веры и воителя за нее беспощадного.

Не только самоеды в тундре, где Варсонофий насаждал веру «неотступно и безбоязно», но и сами мангазейцы побаивались его. Уж больно крут и своенравен был сей поп во всех делах, что именем Бога вершил: и отчитать мог как угодно и кого угодно, и от церкви отлучить, да и случалось – кулаком учивал тех, кто поперек пути Варсонофия становился в разных, и особенно в церковных делах.

«Принесло пастыря душ наших! – едва что не плюнув с досады, продолжал про себя Уваров. – Не могло праведника сего ужо в Тобольском граде пристукнуть, аль в тундре бы самоядь стрелой где нашла, так нет, сюды приперся».

Князь Уваров давно не любил Варсонофия за излишнюю не по сану громогласность, за несговорчивый нрав, за своеволие и неуважение к нему, воеводе, что не раз в разговорах, да в делах разных высказывал этот полубезумный, по мнению князя, и страшный в своем упрямстве поп.

Плохо было и то, что «притишить», поприжать хоть как-нибудь Варсонофия было делом мало возможным да и опасным по-своему. Нельзя было забывать, что Варсонофий был ставленником тобольского архиепископа Киприана, и приходилось всегда считаться с этим, высказывать, хотя бы внешне, миролюбие и почтение к сему «пастырю».

Сейчас Варсонофий стоял на коленях посреди церковного двора, молился истово и поклоны отбивал неотрывно. Вокруг, почтительно и умильно глядя на него, толпились прибывшие с ним казаки, монахи, богомольцы и, конечно, любопытные горожане, число которых росло на глазах. Всем им было лестно поглядеть и послушать столь известного в югорской земле человека.

Немного погодя и служба в церкви прервалась, народ оттуда валом повалил, там и сям слышалось в толпе:

– Вот он, воин христов!

– За нас, грешных, Бога молит!

– Батюшко, отец Варсонофий, глянь хучь оком единым, благослови.

– Пропустите поближе, православные…

– Ты-то куды лезешь, молодка, ему не лепота твоя, молитовка нужна.

– Уймитесь, охальники, божьего человека зрите.

А народ все прибывал и прибывал, и нельзя уже было и близко пробраться к тому месту, где все так же неистово и неустанно отбивал поклоны Варсонофий. Наконец он в последний раз высоко вознес руки, пластом упал на грязную, чуть оттаявшую землю и несколько минут лежал так неподвижно. Потом, несмотря на обширное, могучее здоровой полнотой тело, легко поднялся и, благословив толпу, направился к воеводе.

Одет был Варсонофий в подбитую мехом старую рясу, теплую же камилавку, охотничьи по ноге сапоги. Конец большой пышной бороды был заткнут за пояс.

Уваров вздохнул, ругнулся про себя покрепче («Отмолю, господи, грех сей») и, притворно улыбаясь, заспешил навстречу, подошел под благословение.

Второй день подряд бродил Ждан Артемьев по светлицам и подклетям своего дома или взъерошенный и сумрачный подолгу просиживал у печи. Зябко кутаясь в шубу, он глядел и глядел на беспокойные язычки пламени, что, пританцовывая, прыгали над поленьями, будто перемигивались между собой. Даже в те минуты, когда, закручиваясь в искристом хороводе, они ярко высвечивали все вокруг, лицо Артемьева не меняло настороженной задумчивости, и лишь глаза его щурились недовольно.

Только один вопрос занимал сейчас купца, владел всем его существом: «Истома, где Истома?» Трижды посылал он в город самых проверенных и верных ему людей, и трижды приносили они ему один и тот же ответ: никто не слышал и не знает ничего об Истоме. Единственным человеком, с кем в эту пору изредка перекидывался словом Артемьев, был привратник Корней. Артемьев нет-нет да и подходил к нему, спрашивал как бы невзначай, одно и то же:

– Ну, не слышно Истомы?

Корней в ответ только виновато разводил руками: «И рад бы, мол, я того Истому тебе представить, да где ж его возьмешь…» И тогда Артемьев вновь уходил, усаживался на лавку у печи, опять подолгу глядел на огонь отрешенными, безучастными ко всему глазами.

В тот же день поздно вечером в ворота купеческого подворья негромко постучали. Все слуги и приказчики были дома, являться гостям в такой час в Мангазее было не принято, и Корней, с облегчением подумав, что это наконец вернулся Истома, поспешил к калитке.

– Кого бог несет? – бодро осведомился он.

– Хозяина позови, – раздался с улицы чей-то хриплый, глухой голос, – весть имею, его касаемую.

Корней распахнул калитку, впустил во двор детину в рваном стрелецком кафтане, буром от грязи суконном колпаке и донельзя стоптанных сапогах. Это был бывший корабельщик Марфы Скорбеевой, Якунька Седло, спившийся к этому времени до потери человеческого облика. И без того опухшее лицо его будто распирало сейчас самодовольной ухмылкой. Был он, как обычно, сильно навеселе, нагло поводил глазами.

– Весть говоришь? – Корней подозрительно оглядел Якуньку.

– Ага. Поспрошай хозяина, может, купит, я дорого не возьму.

– Еще торговаться удумал, шпынь кабацкой! – Корней наладился было дать доброго тумака Якуньке, но тот успел отскочить в сторону, нисколько не смущенный таким приемом.

«Продажей вестей», то есть слухов, наговоров, а подчас и истинных новостей о тайных делах занимались в Мангазее лишь самые последние, презираемые всеми людишки, подобно Якуньке. Услугами их пользовались только в самых крайних случаях, дело это считалось зазорным, но Артемьеву было не до правил, укоренившихся в городе. Едва Корней доложил о приходе «продавца вестей», как Артемьев тут же поспешил навстречу и прямо на пороге сеней нетерпеливо схватил за плечо Якуньку. – Ну, каковы вести твои? – Якунька, на лету подхватив монету, брошенную купцом, зачастил скороговоркой: – Чаю, людишек своих ждешь, так напрасно, – порешили их в одночасье мирские всех до одного.

– Откуда весть сия? – хмуро поинтересовался Артемьев.

– Сестра моя, Анисья, в женах у мирского литца-искусника Афоньки Чалого, – пояснил Якунька. Я в чулане у них притомимшись с похмелья лежал, слышал, как они промеж себя о деле сем речь вели. Ну, а опосля к ним еще один мирской захаживал, Корнилка Корнильев, то ж частил-лаял тебя да заодним и воеводу непотребно, што, мол, висеть бы вам на одном суку надобно… – с непонятной радостной оживленностью закончил Якунька.

В другое время подобная вольность дорого бы обошлась ему, но сейчас купец и внимания не обратил на последние слова Якуньки. – Про Истому не слышал ли чего? – как бы мимоходом, спросил Артемьев.

– Истомушке сто плетей приговорили, то ж поди Богу душу отдал, но ты-то, ты-то, купец наипервейший, пошто о себе не спросишь?

– А мне на лай их мирской, непотребный – плевать-растереть!

– Ой, зря, зря, родимый. Тебе ведь мирской суд вот што приговорил: Якунька с удовольствием провел рукой по шее, словно поправляя на ней петлю.

– Так, так, – по-прежнему бесстрастно кивал головой купец. – Кому еще о дельце этом поведал?

– Што ты, што ты, хозяин!.. – Якунька как мог изобразил на лице обиду. – Как я проведал о том, враз к тебе побежал.

– Вот за то хвалю, расторопен ты зело, а таким завсегда у меня перво место. Едкий, не обещающий ничего хорошего смех купца заставил поежиться Якуньку.

– Добавить бы тебе надобно за весть сию, – все с той же усмешкой продолжал купец, – но с меня ты мзду получил, теперь Корнея черед. – Эй! – крикнул он привратнику. – Проводи молодца сего по чести да по совести, ну и пожалуй его.

Якунька, несмотря на то что был навеселе, тут же сообразил, каким «пожалованием» сможет оделить его Корней. Тот и шага не успел ступить, как Якунька вьюном прошмыгнул за калитку.

– Ловок, бес! – не то в осуждение, не то одобряя шустрость «продавца вестей» подумал Артемьев и тут же заспешил в дом.

«Перво-наперво Истому добыть надобно, – хорошо бы живого, но можно и мертвого – болтать меньше будет. Ну, а во всем прочем страху от мирских воров мне не имать!

Появление Якуньки в доме Ждана Артемьева, ничем не примечательное на первый взгляд, вызвало в свою очередь целый ряд событий, причем начались они после того, как Артемьев побывал у воеводы.

Вскоре четверо стрельцов во главе с пятидесятником отправились по кабакам и посадским трущобам, долго кружили окрест, пока не отыскали Якуньку в кабаке „Сговорной избы“ у Епифании. Вслед за Якунькой в пытошном подвале очутились несколько мирских во главе с Корнилкой Корнильевым, а также литец Афанасий Чалый – низкорослый, большерукий мужик, затравленно поглядывающий вокруг.

Князь Уваров походил по подвалу, постоял возле молодого суетливого подьячего, глядя, как тот готовит, раскладывает по столу „опросные листы“ и после этого, усевшись в деревянном креслице, повел допрос.

– А ну, поведай нам, литец-молодец, – обратился он к Афанасию Чалому, – о чем речь вели вчерась меж собой ты да жонка твоя, как про суд богопротивный мирской проведали?

– Наговор сие, напраслина, и знать ничего о том не знаю, – мрачно молвил литец.

– Напраслина? Ну-ну, – вроде бы даже посочувствовал ему Уваров. – А ну, ты поведай, – обратился он к Якуньке, который тут же съежился под его взглядом.

– Неведомо мне, отпусти, князь, бога для, – плаксиво запричитал Якунька.

Воевода кивнул двум дюжим стрельцам в малиновых рубахах с закатанными рукавами. Стрельцы схватили Якуньку, вмиг повалили его на деревянного козла, скрутили руки и ноги.

Якунька терпел посыпавшиеся на него удары только потому, что еще больше воеводы боялся мирских. Он громко всхлипывал, умолял, чтобы его отпустили, и десятки раз проклинал себя в душе за жадность к деньгам, толкнувшую его на столь необдуманный поступок, как продажа вестей Артемьеву.

Три „боя“ Якунька, хоть и изнемогая от боли, выдержал. На четвертый, когда воевода приказал стрельцам:

– А ну, сольцы ему подсыпьте на спинушку и, благословясь, ишо потрудитесь.

Якунька, сжигаемый нестерпимым жаром, захрипел, давясь слюной и слезами:

– Было, было сие, слышал я словеса и про суд мирской, и про то, што Жданишку Артемьева порешить мирские удумали.

– Неужто ты, князь, псу сему поверишь? – прервал стенания „продавца вестей“ стоящий впереди всех Корнилка. – Ведь оговаривает он по малоумию да страху людей добрых.

– Ты!.. – замахнулся на него Уваров. – Да я всю вашу мирскую кость начисто изведу!

– А то уж твое воеводское дело. – Корнилка бесстрашно посмотрел в глаза князю и, чуть споткнувшись на слове, тут же как ни в чем не бывало продолжал: – Ведомо мне от людей старых новгородских, как приключилось там то ж с воеводою, боярином Семеном Борисычем Вдовиком; велишь, так поведаю.

– Послушаем напоследок бывальщину твою.

– Истинно, князь, речешь – бывальщина то. За злодейства да за притеснения великие над людьми сирыми да малыми жители новгородские боярина Вдовика порешили и, в цепи заковав и во гроб положив, тако и земле предали в новгородском же Юрьевом монастыре.

– А ну, повтори, повтори, што изрек! – Уваров подступил к Корнилке. Тот покосился на тяжко насупленные лица стрельцов, подмигнул мирским: „Не робейте!“ – внимательно осмотрел пытошный подвал. Как ни тщательно были выбелены здесь стены, на них все равно проступали бурые пятна крови. В углу, у очага, на чугунной решетке калились щипцы и железные прутья для пыток. Здесь же неподалеку были аккуратно уложены деревянные гребенки для выдергивания ногтей, обручи с зажимами для головы, ременные и веревочные петли.

– А ништо мне и повторю! – задиристо выпалил вдруг Корнилка. – Как бы и с тобой, как с тем боярином, не сотворилось; вельми зол народ мангазейской на тебя ноне…

Отпрянув от Корнилки, Уваров секунду-другую в замешательстве только открывал рот, хватал воздух побелевшими губами, потом, чуть опомнившись, затопал ногами, закричал, срываясь на визг: – Взять, взять супостата!

Стрельцы бросились к Корнилке, но тот, опередив их, выхватил раскаленный прут из очага и сам ринулся на стрельцов. Тех будто ветром сдуло – сыпанули в стороны, а князь, отступая к стене и вжав голову в плечи, мелко-мелко крестился.

Корнилка не раздумывая метнулся к лестнице, но первая же ступенька подвела его. Подгнившая ранее, она просела под тяжестью тела, и Корнилка споткнулся. Этим тут же воспользовались стрельцы, дружно навалились сверху. Минуту-другую Корнилка яростно отбивался, но его прижали к земляному полу, с трудом, но скрутили ремнями. Тут же раскаленный прут несколько раз подряд мелькнул перед глазами Корнилки, и сейчас же он почувствовал, как рой нестерпимо жалящих огненных мух ринулся на него. Он извивался, дергался, пробовал отбиться головой, но мухи эти все беспощаднее впивались в грудь, в бока, в спину, пока не прожгли тело насквозь, насквозь… В последний раз очнулся Корнилка в ту минуту, когда стрельцы волокли его за руки к земляной яме в углу подвала. Здесь, при свете ярко горевшего смоляного факела, он увидел идущих вслед побитых, окровавленных мирских и литца Афанасия. Не было почему-то среди них „продавца вестей“ – Якуньки, и Корнилка еще нашел в себе силы, чтобы усмехнуться и подумать беззлобно: „Ужель сбег шпынь сей?“, как его сбросили вниз в черную яму. На дне ее хлюпала вода, а вокруг по стенам шуршали крысы. Мелькнул сверху багровый отблеск факела, и Корнилка, цепляясь руками за скользкую, заплесневелую стену, погрузился с головой в зловонную жижу.

…А Якунька в это время брел, пошатываясь и спотыкаясь, по одной из мангазейских улиц. Ныла иссеченная плетьми спина, но еще больше изнывала в страхе душа. Не припоминал он, да и не было еще такого, чтобы вот так запросто отпускали со съезжей избы. „Это как же так, братцы, выходит?“ – силился осмыслить Якунька столь непонятный поступок воеводы, который со словами: „Гуляй, вошь!“ самолично выбил его со двора.

– Ой, то не ладно, не ладно, ребята, – повторял Якунька. – Куды-то он меня про запас метит, не иначе. Коли так, то надобно мне лыжи вострить в ватажники, аль в скиты вольные подаваться, видно, тут воевода распроклятый и вовсе жизни не даст…» Спотыкаясь и размахивая руками, как пьяный, Якунька вышел на дорогу к Посаду. Встречные посматривали на него, усмехались: «Вот час еще ранний, а шпынь сей уже где-то удосужился, вина аль меду набрался!»

Надеялся Якунька, что боль и докука от забот разойдутся, оставят его в одночасье, но они по-прежнему бередили душу, по капле-другой разъедали ее сомнениями… «Напиться бы, пригубить вволю винца-зеленца, глядишь бы, и полегчало, да где же взять его – кругом в долгах да прорехах он, разве што Епифаньюшке в ножки поклониться: „Выручи“», и Якунька тут же направился к «Сговорной избе».

Проследив, чтобы Корнилка и прочие мирские супротивники были надежно устроены после пытки, князь Уваров поспешил наверх. Как ни ярилось его сердце страстным желанием раз и навсегда покорить мирскую вольницу, он вынужден был повременить. Усмирять мирских нужно было сразу и большой силой, а для этого у него не было сейчас возможностей. Малые и большие отряды казаков и стрельцов собирали ясак в тундре или объезжали дальние становища пришлых самоедских племен, и мирские, зная об этом, не зря поднимали головы. «Чую, вновь всколыхнется сволота сия, про Корнилку и иных воров проведав», – подумал Уваров. Как ни отвратно ему, а придется кое время попридержаться, схитрить с мирскими, а уж как соберутся из тундры людишки воинские, он свое возьмет… Уваров подумал еще и о том, что неплохо было бы тряхнуть покрепче тех стрельцов и казаков, что службу городовую несут сейчас в самой Мангазее. Подумав как следует над этим, Уваров вечером того же дня созвал стрелецкую и казачью старшину.

Сидя в широком заморском кресле, про которое в Мангазее говорили: «Аки трон завел себе воевода, возгордясь без меры», – он высоко держал голову, поджав губы, едва кивал сотникам, пятидесятникам, старым стрельцам и казакам, которых никак не мог обойти, не позвать. Входили они, кланяясь уважительно, как и положено было перед лицом князя, но он-то хорошо знал, что здешние воинского обычья люди совсем не те, что в Москве. «Духом бунташным обуяны без меры, покорность на лицах, а за всем этим разбой единый, прости господи! – негодовал про себя Уваров. – Палкой бы по вашим спинам прогуляться вволю, вот как бы ладно пришлось!»

От этой мысли он вздохнул было с облегчением, но тут же спохватился, вновь строго поджал губы, обращаясь к служилым людям:

– Как стало ведомо мне, голытьба мирская, злокозненная вновь бунтовать удумала, так что выходит вам, слуги верные государевы, службишки хлопотной прибавится. И горестно мне, што сие многим не по нраву, ибо ленью вельми обуяны.

Отвечал князю сотник Аким Дементьев, могучий старик, выглядевший высоким даже среди своих рослых товарищей. Пригладив седые до серебряной белизны волосы, но все еще пышные и длинные, как и спускающиеся на грудь усы, он поклонился достойно, но без угодливости.

– Прости, воевода-князь, на слове моем, но лень – не сестра обычаю воинскому, и ленивых среди нас не числю. А што касаемо мирских, то дай срок, утихомирим их. Одначе, мыслю, сие без кровопролития и других шумств учинить можно.

Дементьева в городе знал млад и стар, так как прибыл он сюда еще с отрядом Мирона Шаховского, у которого ходил в первых помощниках. Бывал он и потом во многих походах, во время которых прославился отменной храбростью, большим умом и сердцем щедрым к людям и их бедам. За все это Акима Дементьева называли в числе наиболее уважаемых людей в Мангазее.

– Такожды и о том молвить не грех, что вынуждают людишек бунтовать многие служилые твои, – смело продолжал Дементьев, – мздоимствуют, зверствуют беспричинно, отсель и ненужное озлобление в народе.

Слова сотника, конечно же, пришлись не по душе князю, и он с ехидной ухмылкой вымолвил: «Уж ежели ты тако речешь, да на попятный норовишь, шумств убоявшись, то остальным и сам Бог велел. Оно, конешно, по кабакам и с бабами на лежанках способней».

Дементьев спокон веку бобыль, человек строгой жизни, отродясь не смотревший на женщин, и виду не показал, как задели его слова князя. Лишь на секунду-другую полыхнула в глазах обида да крепче сжались пальцы могучих рук на рукоятке сабли.

– Истину речешь, князь, слаб человек, хоть будь он и обычая воинского, одначе ведомо тебе, што и нам доводилось окромя как на лежанках воевать. Государеву же службу, кою мы здесь держать поставлены, не токмо мечом, а и миром блюсти мочно.

Аким Дементьев вновь, теперь уже сдержанно, поклонился князю и отступил на место, по-прежнему высоко держа голову.

Понимая, как невыгодно ему в данное время спорить и заноситься с воинскими людьми, да еще с такими, как Аким Дементьев, князь картинно подобрев лицом, продолжал:

– Наша едина забота, штоб порухи делу государеву ни в большом, ни в малом учиниться бы не могло, потому людишек своих подбодрите да подтяните покруче и в службе, и в иных делах воинских.

Стрельцы и казаки дружно поклонились, заспешили к выходу, а некоторые даже отталкивали друг друга.

Для кого другого эта сцена прошла бы незамеченной, Уваров же хорошо понимал, что кроется и за этой усердной торопливостью, и за подчеркнуто чрезмерным старанием служилых людей.

«Ах, злыдни, скоморохи непотребные! Не так, дак эдак досадить мне стараются. – Он как мог позабористей ругнулся про себя. – Ну, ничего, за мной не пропадет должок, сочтемся, даст бог, случай».

Князю Уварову впору бы со своими делами управиться да заботы тайные и явные отринуть, а тут поп этот Варсонофий, не будь тем помянут, покою не дает. Сегодня вот с утра раннего явился на воеводский двор и сидит в горнице с князем как равный, возглашает громогласно: – Ты-де князь-воевода, дела государевы верша, и о духовных бы не забывал, о том мне во граде тобольском сам архиепископ Киприан не единожды молвить изволил.

– Словам пастырским всегда с почтением внимаю, тому же и людишек своих учу, – уважительно отвечал Уваров, стараясь, чтобы как можно менее заметной была неприязнь к Варсонофию.

– Што есть грех? – продолжал разглагольствовать тот. – Бездна, по краю которой мы все ходим, готовые по слабости душевной в еще более тяжкие прегрешения впасть.

Уваров поморщился.

– Ты бы, отче Варсонофий, пастве своей о том молвил, людишкам, которы поменьше.

– Гордыня не есть украшение души человеческой, а боле суть дьяволова и тебе, князь как христианину гордыней той помене бы красоваться надобно.

Уваров развел руками так, как бы хотел сказать: «Вы посмотрите, люди добрые, что же это такое делается?» А Варсонофий меж тем еще более настойчиво повел речь:

– Поучений пастырских бежать – грех великий, ибо устами пастырей Бог глаголет или святые сподвижники его.

– Поучателей ноне больно много развелось, – не выдержал взятого тона Уваров. – Все благости да порядку поучают, а где взять благость ту во времена наши бунташные, да еще здесь, на краю самом землицы российской?

Раздражение князя не прошло незамеченным для Варсонофия, но тот был не из тех, кого можно было смутить или сбить чем. Он громогласно хмыкнул, да так, что зазвенело у близстоящих в ушах, и тут же погрозил князю пальцем:

– Не суесловь, воевода, супротив кого речи таки ведешь?

Уваров едва не онемел от изумления, пораженный выходкой Варсонофия, а тот как ни в чем не бывало опять настроился на поучения: – Владыко Киприан три наказа мне дать изволил: первый – книги богослужебные в Мангазею доставить, второй – часовенку срубить на месте, где отрок честной Василий ноне покоится, ну, а третий наказ – вот он. – Варсонофий бережно вытащил из-за пазухи свиток, замотанный в чистую тряпицу. – Велел владыко грамоту сию по всей епархии читать и по церквам, и так народу разному, ибо грамота от самого патриарха Московского и всея Руси Филарета.

Князь Уваров, как и положено было при упоминании особы патриарха, встал, перекрестился, промолвил достойно:

– Сие ноне вершить надобно, после службы с амвона прочтешь, а што часовни отроку Василию касаемо, то сие и граду мангазейскому и всем православным людям на пользу и укрепление веры пойдет.

Будто в воду смотрел князь Уваров, почти дословно повторяя слова Киприана, сказанные им в Тобольске перед отъездом Варсонофию:

– Людей жизни праведной, сиречь пустынников и мучеников, на Руси всегда было, и поелику тот отрок Василий к ним причислен может быть, о душе его, на небеси обитаемой, всем нам молиться надобно.

На вопрос Варсонофия о том, следует ли о причислении Василия сего к лику святых московскому патриарху отписать, поелику народ о том слезно молит, Киприан ответил: «Отписать можешь, но с делом сим поспешать не следует. Еще неведомо, как патриарх на сие глянет, а нам свой святой на Югре подарение от самого Господа, вере укрепление, церкви доход немалый…»

После заутрени в Троицкой церкви Варсонофий читал патриаршую грамоту. Народу набилось – не протолкнуться, и стар и млад.

– И за обычай то стало, – вновь удивляя всех необъятной зычностью гласа, провозглашал Варсонофий, – што люди православные, в землицах югорских обретающиеся, о Боге, почитай, и вовсе забыли: постов не блюдут, в церквах не часты, жонок себе находят из самояди и протчих диких. Воеводы же, о том ведая, кромешников тех не только не унимают, но и сами в сластолюбии и алчности погрязли. Вера шатается – ереси: растут, идолы мерзостные среди людишек тундровых преобладают. Осените себя крестным знаменем, в грехах покайтесь, встаньте воителями за веру христову!

От старания великого широкое одутловатое лицо Варсонофия в пятнах багряных испариной покрылось. Выкрикивая слова грамоты, он вконец оглушил стоящих поблизости богомольцев, они отодвигались как могли, пятились, едва что не затыкая уши.

– Во искупление грехов наших, спасение души и укрепление веры православной, зову вас ноне всех на подвиг духовный! – продолжал неистовствовать Варсонофий. – Возликуем, граждане града мангазейского, возведем часовенку над мощами нетленными отрока Василия. Кто к сему прилежен будет, осияет того благодать Господня и ныне, и присно, и во веки веков, аминь!

Слова Варсонофия упали, как искры на пороховой фитиль, и тут же, будто ударило взрывом, разметало по толпе тревогу, и сейчас же толпа эта заходила, забурлила, причитания и плач вырвались из недр ее, и гул этот, многократно усиленный сводчатыми изгибами купола, тоже ударил в толпу раз и еще раз, увеличивая всеобщее смятение.

Вскоре к месту, где неподалеку от берега Таза был погребен отрок Василий, двинулся крестный ход. Вразнобой, но громогласно и истово, как и шествующий впереди Варсонофий, запели, запричитали богомольцы с иконами, хоругвями и крестами в руках.

На молитвенное пение богомольцев тут же откликнулись многоголосым благовестом на церковной звоннице. Поплыли над толпой и дальше к тундровым и лесным пределам то приглушенные и басовитые, то рассыпчатые и хрустально звонкие голоса колоколов от самых малых до большого главного колокола, басовитого, но с малиновой мягкостью и задумчивостью в звучании.

Крестный ход в Мангазее, если случай к тому выходил, всегда событие на весь город, а тут и того более – к самому отроку Василию, новоявленному святому шли.

Что ни говори, а такое впервые было. Свой простой и особенно близкий простотой этой человек вознесся, как полагали, к чертогам Господним. Вот почему старались перещеголять друг друга в молитвенном усердии богомольцы, и так небывало торжественно выглядел крестный ход.

Особенно усердствовали мангазейские богомолки: казачьи, стрелецкие, малых, средних и набольших людей жонки, а также монахини, что прибрели в Мангазею «подвига духовного для».

Немало было здесь и бродячего люда, особенно нищих: калек, слепцов с поводырями, полуголых и босых, с длинными, давно свалявшимися космами волос.

Были здесь и юродивые с чугунными веригами на груди, в струпьях и лохмотьях, кишевшие вшами. Брели в толпе бабы-ведуньи и кликуши, которых считали первыми среди нищей братии. Все они старались показать себя позаметнее: выкрикивали несуразное, бормотали без устали заклятия, кто гнусаво и хрипло, а кто надсадно, срывая голос, распевали молитвы, славили отрока Господня Василия. Над толпой, не утихая, плыли разноголосые причитания, плач, истошные возгласы, мольбы о сострадании и жалости. Некоторые из молельщиков, еще до мест не дойдя, беспомощно всхлипывали, били себя в грудь, молились, падая плашмя на дорогу. Нескольких баб-кликуш, что, обессилев вконец, славя нового святого, и вовсе идти не могли, люди тащили на руках.

Варсонофий, несмотря на могучее здоровье, переусердствовав во время оглашения патриаршей грамоты, тож ослаб на какую-то минуту. Он зашатался, закрыл глаза, не в лад замахал кадилом и готов был уже упасть у обочины дороги, если бы его не подхватили богомольцы.

– Батюшка, отец наш, укрепи дух свой, на тебя едина надежда в деле святом!

– Восстань пред ликом Василия-отрока, ко молитве и подвигу духовному веди нас! – послышалось из толпы, и эти выкрики как нельзя лучше помогли Варсонофию прийти в себя. Он глубоко, и сам дивясь этому, радостно вздохнул и тут же слабость его, как разбитые в единый мах тяжкие цепи, упала к ногам и ушла вовсе. С каждым шагом дышать становилось все легче и легче, и теперь уже он шел, ликуя и все более утверждаясь в мысли о том, что за свое молитвенное усердие будет он вот-вот удостоен знака свыше – благодати небесной.

– Я един тут ноне, коего перст Господен хоть и незримо коснулся, – подумалось, а может, и вьявь послышалось Варсонофию, то ли гласом приглушенным да жарким, то ли шелестом шелковым небес, что у губ теплился.

На месте, где определено было часовню ставить, люди еще загодя потрудились, здесь лежали тщательно вытесанные бревна, кучи бересты, пакли, остро отточенные топоры, грабли и деревянные клинья. Рядом, над берегом Таза, горбился небольшой холмик. Варсонофий тут же поднялся на него, повернулся к толпе. Вокруг, куда ни глянь, виделись Варсонофию лица вплотную подступивших богомольцев и богомолок, бледные до прозрачности или горящие пунцовым румянцем, с глазами затуманенными, заплаканными и вовсе сумасшедшими. Варсонофий решительно и широко тут же благословил толпу от края и до края.

– Братья и сестры! – умиляясь в ликовании безмерном, возгласил он. – По примеру и обычаю старцев святых возведем часовню духом единым от первой ямы до последнего бревна, не прерываясь. С Богом, православные воители, за веру Господню!

Богомольцы сейчас же подхватили этот возглас и бросились, отталкивая друг друга, на поляну, окопанную неглубокой канавой.

Не успевал один богомолец топором раз-другой махнуть, как топор у него тут же выхватывали другие. Дым от двух больших костров густыми клубами плыл над толпой. Среди ярко пылавших головней костра обжигали концы бревен, тут же, поддержав немного концы эти в яме с водой, укутывали берестой, чтобы гниль в земле не подобралась, попрочней устанавливали на месте.

Совсем древние старухи и то работу себе подыскали: спотыкаясь, собирали и тащили в стороны охапки щепы, другие женщины плотникам помогали: где брус поддержат, а где и сами за топор да пилу возьмутся. На глазах росло основание часовни, ложились один на один венцы ее, и все ясней становились очертания будущих боковых притворов.

Варсонофий пел, восклицал неутомимо, а богомолки вкруг и далее на поляне подхватывали его слова, как в полузабытьи, тянули, выпевали молитвы настойчиво и неотступно. Мелькали напружинившиеся спины в мокрых от пота рубахах, лохматые головы, перемазанные смолой руки, перекошенные от усилий и страдания лица.

Часовню срубили добрую, с шатровой крышей, с куполом малым, похожим издали на вытянутую кверху луковицу, с притворами и резными наличниками по дверям и двумя узкими оконцами. На месте захоронения отрока Василия доску широкую, дубовую с крестом посредине выжженным укрепили, затеплили лампаду перед иконой Божьей Матери из соловецкого монастыря в Мангазею дареную.

Сутки, от зари до зари, не принимая еды и питья, правил Варсонофий службу в часовне. Сутки же не расходились оттуда наиболее ревностные богомольцы. Некоторые из них уже и на ногах стоять не могли, так все равно, на коленях или к земле приткнувшись, молитвы отроку Василию творили.

А Варсонофий в это время, охрипший и страшный, похожий на безумца, воздевая трясущиеся руки к небу, пытался все еще выкрикивать слова молитвы, бесконечной и нигде не написанной, понятной только ему одному.

Несколько дней подряд куролесили по-молодому бесшабашные задиристые метели. Налетая из тундры с посвистом и воем, мчались вдоль мангазейских улиц, били, швыряли охвостьями снежных вихрей в окна и стены домов, обрушивались на соломенные и тесовые крыши. В такие минуты казалось, что осень уже уступила дорогу близкой зиме, что еще день-два – и та воцарится здесь, укутает все вокруг волнистым снежным покрывалом.

Но вот отшумели метели, умчались неведомо куда, и оказалось, что и сила их, и буйствование было одной видимостью. И снегу они почти не оставили, и непогодь тут же развеялась, и вновь открылась взору белесая в подталинах даль неба, где, заплутавшись, бродили, мягко отсвечивая солнечные лучи. Вот и утро, о котором идет речь, тоже было тихим, погожим, и сонная неторопливость его, заполнив собой все до отказа, чутко стояла на страже утвердившейся, казалось, здесь навечно тишины.

Но через некоторое время, как бы опровергая это, вдали возник неясный, наплывами, шум. Он то пропадал, то появлялся вновь, и эти звуки были похожи на ропот говорливого ручья, пробивающего себе путь среди залежей камня.

Вскоре все ясней стали слышаться крики, гудение скоморошьих дудок, глухие удары по деревянному билу, переливчатый свист, позвякивание бубенцов и погремушек. Торговцы закрывали лавки, ремесленники – мастерские. Посадские молодицы и хозяйки постарше, махнув рукой на домашние дела, вместе со всеми спешили к дому заказного целовальника Савватия Бузы, где уже и без того ширилось, гудело, наливалось беспокойством людское море.

Все эти дни, выполняя наказ Скорбеевой, Ивашка отсиживался в доме Савватия, часами валялся на лавке или вырезал из чурбачков фигурки людей и зверушек, ловко орудуя ножом, а более всего томился от безделья, что удручало его до крайности.

Сегодня поутру к лавке, где мирно похрапывал Ивашка, подошел Савватий и тут же сдернул его на пол.

– Ты пошто?! – не успев проморгаться, невольно ойкнул Ивашка, но тут же мигом вскочил на ноги, задиристо подавшись вперед.

– Нрав-то, нрав каков в тебе… – дружески проворчал Савватий, – неча бока укатывать, пошли, сама кличет.

Не успел Ивашка пройти и десятка шагов по коридору, как навстречу ему тут же плеснуло шумом, ударило в уши звонкой разноголосицей, улюлюканием, свистом.

Скорбеева встретила Ивашку, стоя посреди светлицы. Выглядела она торжественно, и Ивашка, озадаченный этим, тут же отвел глаза: «Будто на праздник собралась, вон она какова ноне Марфа-то наша Ильинишна». Ивашка, весь в предчувствии близких больших событий, нетерпеливо подался вперед, но Скорбеева, только чуть посерьезнев лицом, велела Савватию: – А ну, поведай корабельщику сему о вести, нами полученной.

– Матушка, Марфа Ильинишна, – взмолился Ивашка, – каки вести ноне, сейчас одно дело – народ поднимать, слышь, как шумят?

– А пущай шумят, – равнодушно произнесла Скорбеева.

– Это пошто же? – изумился Ивашка, никак не ожидавший от нее таких слов.

– Их я не звала, да и Савватий тож, они сами по себе.

«Хитрят… – тут же сообразил он. – Только к чему им тако со мной дело вести?» Он выжидательно примолк, устремив взгляд на Савватия, но тот как ни в чем не бывало проговорил:

– Вчера людишки были из тундры от Авксентия и поведали, што вдругорядь кораблик иноземный зрили, а тако же подметили, што к кораблику тому обоз олений будто бы из города поспешал, добирался.

– Велик ли кораблик? – заинтересованно осведомился Ивашка.

– Молвили, што велик, не видали такого в местах здешних.

– Вот бы его под руку нашу прибрать… – мечтательно протянул Ивашка.

– О том поразмыслим, – поддержала его Скорбеева и тут же спросила Савватия: – Не пора?

– Пора, думаю, – ответил он, неторопливо надевая кафтан и туго подпоясывая его широким кушаком.

– Давно бы так, – загорелся, радостно оживляясь, Ивашка, но Савватий, уже берясь за ременную петлю у двери, ведущей на крыльцо, коротко, но веско бросил:

– Никшни! Твое дело сей день – не шуметь, а, в сторонке пребывая, слушать да на ус мотать!

Савватий появился на крыльце степенно, оглядел так же народ, поклонился не спеша. – Челом вам, люди мангазейские, пошто колобродите, пошто шум учинили, я вас сюды не звал, не кликал.

– А мы и сами пришли!

– Не знаешь будто, зачем!

– Ишь ты, неведень какой сыскался! – сразу же плеснуло, как волной, криками в толпе.

– К князю-воеводе веди нас, коли ты целовальник заказной. Будем с того князя спрос-расспрос вести за людишек мирских, што похватал он безвинно.

Савватий развел руками.

– То дело княжеское, воеводское, и не нам о том судить. Бунтовать ежели намерились, то тут я вам не товарищ.

– А кому ты товарищ?! – продолжали недовольствовать в толпе. – Ишь ты каков гладкий стал! Воеводе все угождаешь, а за людей сирых да малых кто в заступу пойдет?

Некоторое время Савватий стоял молча, спокойно, даже равнодушно поглядывая на толпу, и только очень наблюдательный человек мог бы заметить хитроватую искринку, тлеющую в его глазах. Помедлив еще немного, он вторично поклонился народу, виновато развел руками. – Неволите, неволите меня, люди мангазейские, ведь ведомо вам, што только неволею мне с вами к воеводе идти мочно.

– А иди как хошь, лишь бы шел! – подхватили в толпе. – Иди, а то силком поведем.

– Ну, коли до того дошло, – вновь сокрушенно развел руками Савватий и, выражая всем своим видом, что он все еще раздумывает над тем, идти ему с толпой или нет, нерешительно шагнул, спустился всего на три ступеньки крыльца. Люди тут же бросились к нему, вытащили на дорогу, обступили поплотней, и Савватий, невольно убыстряя шаг, направился вместе с толпой к дому воеводы.

В шумной пестроте толпы никому бы и в голову не пришло разбирать, разглядывать, кто и как шагал сейчас бок о бок с Савватием, а между тем здесь были наиболее доверенные люди из мирской вольницы, великие ненавистники богатеев и воевод, готовые на все, лишь бы досадить им хоть в большом чем, хоть в малом. Недаром каждый из них нес под полой кафтана то нож, то шестопер, а то и прижатую к боку пищаль.

Как только миновали Троицкую церковь и вышли к широкому настилу, ведущему к воротам воеводских хором, тут же раздались в стороны. Видя, что у ворот справа и слева расположились стрельцы, мирские пошли вкрадчивей, осторожней, и даже самые бойкие из них приумолкли.

Князь Уваров в окружении челяди, служилых и воинских людей стоял у «Красного крыльца». Завидев приближающуюся толпу мирских и зная, о чем они будут спрашивать, он с лихорадочной поспешностью подыскивал ответ, который позволил бы ему хоть на время поутишить всех этих воров. И еще неприятно поразило Уварова то, что с мирскими был Савватий.

«Конешно, он целовальник заказной», – размышлял Уваров, – «но ведь в таком разе мог бы и поостеречься быть заодно со швалью мирской».

Меж тем мирские приблизились, встали в десятке шагов от крыльца, и тогда Савватий вышел вперед, сняв шапку, степенно поклонился воеводе. – Прости за докуку, князь, но вот люд мирской едва што не силком сюды меня приволок, о товарищах своих пекутся, што в яме у тебя.

Уваров, в шлеме, кольчуге и в накинутой на плечи собольей шубе, и без того напыщенный, важно откашлялся, повел речь, поигрывая голосом.

– Вы баловство да гиль оставьте! Корнилка и прочие воры за злодеяния свои большого спроса достойны, и то моя, не ваша забота.

– Прости на слове дерзком, князь, – вновь уважительно поклонился Савватий, – но, может, мы их сами поучим?

– Тут я один волен учить, казнить аль миловать! – Уваров надменно вскинул голову. – На то меня государь наш, Михаил Федорович, и поставил здесь. Всяка власть от Бога, а значит, власти той все покориться должно!

Савватий в третий раз поклонился, надел шапку и, повернувшись к мирским, громко крикнул: – Пойдем в обрат, люди мангазейские, негоже нам государева воеводу-князя гневить, о том я наперед вам молвил.

– Ништо ему, обойдется!

– Ишь ты, гневить его!

– Шли сюды зачем?

Князь Уваров, не слушая мирских, взмахнул рукой, и стрельцы по этому знаку тут же побежали, рассыпались вдоль высокой бревенчатой изгороди, что опоясывала воеводский двор, взяли наизготовку пищали. Казаки тоже заторопились, выкатили к воротам две узкоствольные, совсем игрушечные пушчонки.

– Не надорвитесь, сердешные!

– Эко вам, воеводским угодникам, заботушки! – задиристо взлетало над толпой, и тут же с новой силой раздались улюлюкание, свист, хохот вперемежку с обидными, а то и вовсе срамными присказками, на которые мирские были превеликие мастера.

– Нишкните все! – Голос Савватия прозвучал так громко и требовательно, что в толпе приумолкли даже самые ярые крикуны. – И сказано: «Пришла пора – катись со двора!» – нравоучительно продолжал Савватий. – Коли кто не разумел сие, подь ко мне, я по-иному втолкую.

«Толковать» с Савватием желающих не нашлось, и мирские по два, три, а потом и все скопом двинулись за ним, оставив на этот раз в покое и воеводу, и его слуг. Но зато на других мангазейских улицах еще долго не утихал шум, растекался ручейками по дворам, площадям и закоулкам, потому что мирская вольница никак не хотела мириться с тем, что так удачно начатое дело закончилось совсем не угодным ей миром. От этого ярились шальной отвагой сердца, и мгновенно рождались, вспыхивали в душе такие же смутные и шальные мысли.

Когда мирские покинули улицу перед его подворьем, князь Уваров быстро и так, чтобы не видели стрельцы, перекрестился, вздохнул облегченно и, немного помедлив, поманил стоявшего неподалеку Реброва.

– Ну, зрил сие, слуга царской? Тако завсегда во граде сим ведется – воровство да шумство рядышком идут. Не знаешь в таком разе, творить што: то ли миром с теми татями обходиться, то ли в батоги их… – Князь испытующе посмотрел на Реброва: «Ответствуй, мол, посмотрим, што ты скажешь…» – Но тот выдержал этот взгляд смело.

– Не по чину мне, князь, тако тебе молвить, но батогами не всякого во страх введешь.

– Ништо… – протянул Уваров, – введем во страх, потрудятся тута мои людишки. Лицо князя при этих словах оставалось бесстрастным, чтобы никто не мог подумать, что уж так занимает его вся эта возня с мирскими, и только в те минуты, когда, позевывая, он вытягивал вперед и без того тонкие губы, по краям рта змеились морщины и проглядывала на миг тяжкая озлобленность этого человека.

Отпустив Реброва, а заодно всех дьяков и подьячих, чтобы они не мельтешили в глазах, не лезли со своей нарочитой, холопьей угодливостью, князь Уваров присел передохнуть на ступеньку крыльца. К месту или нет, но в эту минуту вдруг вспомнилось ему все то, о чем они говорили вчера с Жданом Артемьевым.

Как вошел тот в светлицу, так ясно стало Уварову, что не с добром предстал перед ним хитрец сей. Поклонившись князю, Артемьев вытащил из-за пазухи цветной кожи кошель, высыпал из него на стол горку золотых монет и тут же не то удрученно, не то радуясь не к месту, заявил:

– Сии корабленники, воевода, што по наказу твому я Скорбеихе таскал, вернула она да и молвила при сем, што людишки ватажные казачишек ребровских не изловчились поймать – ушла, как видно, грамотка на Русь.

«Ложь сие аль правда? – размышлял Уваров. – Ведь сему купчишке, душе столь подлой и злокозненной, веры и вовсе нет, а ватажникам тем более. Золотишко, вишь, не взяли – бессребренники, мать вашу в разнохлест, вор на воре!..» Мысли о ватажниках и ребровских казаках, конечно же, задели Уварова, больно кольнули его, но еще более нестерпимой была мысль о том, что и сам Ребров не успокоился поди, опять строчит доносы свои подлые на него, воеводу. И такое поношение приходилось терпеть от столь малого человека, по чину ли сие, по ходу ли, по месту? И вдруг, как осенило в эту минуту Уварова, пришло избавленьице всем докукам и хлопотам душевным. Епифания! Вот кто здесь поможет, вот кого на Реброва напустить надобно. Баба видная, хоть ладом, хоть нравом, да и умом ее Бог не обидел. Такая, ежели посулить ей поболе всякого добра, на любой рожон полезет. Ведь и сатана, прости господи, по сказаниям древних, уступал, бывало, хитростям да козням бабьим, ни прельстить, ни пересилить тех проклятущих баб не мог.

Возвращаясь на подворье, где жил он сам и стояли его казаки, Ребров думал о том, что Мангазея, столь удивившая его вначале, была теперь в тягость. Давно уже не привлекали, а вызывали лишь досадное беспокойство пестрота и шумное многолюдье здешних улиц, путаница заборов, частоколов и изгородей, громоздкость крепостных стен и башен, глядевших темными провалами бойниц.

Для Реброва, более всего почитавшего приволье дальних земель, тундровых и морских дорог, становилась нестерпимой жизнь в этом городе, и он не мог дождаться того часа, когда наконец удастся покинуть Мангазею. Противны были натуре Реброва бесконечные мангазейские свары: на день не утихающая вражда малых и больших людей, драки, междоусобицы, произвол воеводы и его ближних.

Все это настолько обрыдло Реброву, что даже молиться он начинал теперь со слов придуманной им и подобающей случаю молитвы: «Помоги, Господи, выбраться поскорей мне со товарищи из круговерти мангазейской на простор да на ветерок привольный, тундровый, где бы мог я, именем твоим урепляясь, землиц новых приискать для державы российской…» И еще частенько вспоминал Ребров о судьбе посланных им на Москву казаков во главе с Семенкой Векшиным, чтобы грамоту о злодеяниях, творимых в Мангазее, в Сибирский приказ доставить. И конечно же, и близко не мог представить себе Ребров, что грамота эта лежит сейчас до времени в ларце у Марфы Скорбеевой, привезенная ей из тундры ватажным есаулом Никифором.

От долгого и столь опостылевшего мангазейского сидения ночами Реброва, здорового душой и телом человека, мучили кошмары. То он плыл в теплом, радужно-голубоватом море, то оно вдруг темнело, вздымалось на глазах до неба, бросало Реброва в глубину расхлестанных ветрами водных хлябей. А то убаюкивающая его нега поникших в штилевом бессилии волн сменялась леденящим мраком. Тут же из бездонной, зловещей глубины его, круша друг друга, надвигались матерые льды. Их нестерпимо светлые с серебряным ореолом грани, похожие на гигантские остро отточенные топоры, уже были готовы обрушиться на Реброва, как вновь веяло теплом, пред которым тут же отступали льды. После таких сновидений у Реброва тяжко кружилась голова, и странная сухость перехватывала горло.

Вечером того дня, что начался шумом, поднятым мирскими у воеводского подворья, Ребров долго лежал, раскинувшись на лавке. Он бы и заснул так, опустив голову на пальцы крепко сцепленных рук, если бы его не потревожил молодой казак Ермил, назначенный в этот вечер сторожевым.

– Чего тебе, Ермил, аль словцо молвить удумал? – Ребров, всегда отличавший молодого казака за скромность и доброту, тепло посмотрел на него.

– Я-то не, а вот тута молодица одна к тебе хлопочет.

– Молодица, – удивился Ребров, – а пошто?

– Сие мне неведомо. Молвит: «Веди к Ивану Иванычу, дело свое только ему обскажу».

– А ну! – махнул рукой Ребров, и вскоре в проеме двери, распахнутой Ермилом, показалась Епифания.

Речь она повела необычно, вздыхая глубоко и вздрагивая неизвестно почему, а голос ее, и без того вкрадчивый, звучал в эти минуты ну прямо по-кошачьи, не говорила – мурлыкала что-то молодица.

Ребров не знал, что сказать, что подумать, да и сам неожиданный приход к казакам в столь позднюю пору объяснить было трудно. Меж тем Епифания, присев на лавку, и вовсе затуманилась лицом.

– Может, и не ко времени я, ты уж прости, слуга царской, кланяюсь тебе просьбицей малой, челобитье есть у меня на Москву отправить…

– На кого челобитье?

– На князя-воеводу нашего, кровопийцу.

– Челобитье возьму, а молвить так негоже: воевода – государев слуга.

– И все ж окажи божескую милость, заступись за вдовицу горькую, беззащитную, покуда мне и вовсе погибель не вышла.

– Неужто на тот свет собралась? – не удержался, сверкнул глазами Ребров. – На молитвенницу да постницу ты не больно-то похожа.

– Уж будто бы, – на вздохе одном промолвила Епифания и так повела плечом да ресницами взмахнула, что у Реброва едва что дыхание не перехватило. Он тут же встал с лавки, покосился на Епифанию.

– Давай челобитье твое, и с богом, недосуг мне ноне.

– Ай, гонишь, сокол ясной? Худо мне штой-то стало, винца аль меду испить бы – душа горит.

– Ну, повремени, коли так. – Ребров молча снял с полки два высоких витых кубка, поставил один перед Епифанией, второй возле себя и, прихватив кувшин, отправился в подклеть за вином.

Минуту – не более помедлила Епифания после его ухода и тут же быстро достала припрятанную на груди крохотную, чуть больше ногтя, серебряную коробочку.

В синеватых проемах небрежно занавешенных слюдяных окон мелькали временами тени облаков, и тогда казалось, что это не они низко плывут над крышами, а кто-то ходит, высматривает у дома, не решаясь постучать, показаться в окне. Епифания, если и глянула в оконце, то так быстро, что это и заметить было нельзя, и, решительно раскрыв коробочку над кубком Реброва, высыпала несколько бесцветных кристалликов, что тут же рассыпались по дну и стенкам кубка.

Вскоре послышались шаги Реброва сначала вдалеке, потом ближе, явственней, благо половицы в доме были скрипучие, и тогда Епифания сразу расслабленно и томно присела на лавку. Вошел Ребров, щедро, через край налил оба кубка вином, степенно поклонился Епифании. – Во здравие и во избавление тягот, тебя обуревающих! Затем в единый дух осушил кубок, тогда как Епифания только сделала вид, что пьет.

– Так где же челобитье? – напомнил Ребров.

– Днями принесу. Епифания подняла глаза, улыбнулась по-прежнему томно и непонятно. Уж больно пригожим был этот казачий пятидесятник, чтобы вот так, сразу, взять и уйти ей. «…Ишь ты, стоит увальнем, прости господи. А вот взять бы, да чего уж там, плечом аль грудью тронуть невзначай, неужто он так бы и не всколыхнулся?»

Как это часто бывало у нее, едва напомнившее о себе желание сразу властно позвало, захлестнуло Епифанию, и она уже, оправдывая самою себя, тут же подумала, воровато опуская глаза: «…И пусть, пусть назло тому злыдню Ивашке». Она ль не билась, не пласталась перед ним. И ловка, и удатна вроде, и телом без ущерба, а он, хмель сухой, окромя Ерки своей проклятущей, ничего не видит, не слышит! В безмерной обиде на Ивашку, да и на казака сего, увальня беспонятного, а заодним и на весь белый свет, Епифания сетовала про себя: «Это што ж за напасть такая, иного в шею гонишь, отбиться не знаешь как, а тут к ним со всей душой – и нате вам!..»

Она вздохнула и вновь глянула на Реброва – почти резанула его зовущим, откровенно жадным взглядом. Но Ребров или не понял этого по простоте душевной или не захотел понять, а сказал совсем буднично:

– В таком разе не гневись, вдова стрелецкая, дела у меня еще не все переделаны…

Он отошел к окну, а Епифания вдруг резко и сильно распрямилась, как молодая лоза, которую лишь на момент пригнул к земле напасть-ветер, встала, прихорашиваясь, картинно поводя плечами.

Был в этом прямой вызов Реброву: «Вот я какова! Гляди да жалей, што не уважил, не приголубил меня и што спохватишься потом, да поздно будет…» И все же что-то удержало Епифанию от решительного шага к этому сразу приглянувшемуся ей казаку. А вот будь на его месте другой человек, Епифания нашла бы что сказать, было в запасе у бойкой не в меру посадской молодицы таких слов немало. Могла она в единый дух человека в великий позор и посмешище ввести. Недаром завистливые посадские бабы вкупе со старухами-богомолками так судачили об Епифании: «…Издавна и по сей день три черта в ей сидят: един в гляделках бесстыжих, другой душу адову беспутную изворачивает, а третий на языке постоянно, так что такую уж лучше сторонкой обойти, пусто бы ей случилось!..»

Когда Епифания покинула горницу, Ребров тут же подошел к угловой лавке, где стояла деревянная бадейка, зачерпнул ковшом холодной с ледком воды, плеснул сильно в лицо, чтобы тут же избавиться от охватившего его дурмана, затем задул пламя сальницы и улегся на лавку. Сон тут же подхватил его, закружил в невесомо-рыхлых, едва ощутимых объятиях, унес в свои бесконечные владения, где мягко колыхался сумрак, источающий тепло, умиротворение и забытье.

«Ведь гасил же я свет, гасил!..» – было первой мыслью Реброва, когда он неожиданно проснулся от того, что перед глазами затрепетало яркое пламя сальницы, и дымные тени метнулись к потолку. Ребров протер глаза, приподнял голову и тут же увидел Епифанию. Спокойно так, словно в горнице она была одна, Епифания сбросила шубейку, сняла через голову летник, полотняную, расшитую яркими цветами кофту, распустила косы.

Ребров не знал, верить ему или нет своим глазам, несколько раз плотно закрывал их, опять принимался протирать веки, думая, что все это снится или так, пригрезилось ему, но Епифания не исчезла, наоборот, она исподволь эдак неторопливо стала приближаться к Реброву, и лицо ее при этом все больше вытягивалось и бледнело. Не думая, как камень под ноги, бросил он первое, что пришло на ум:

– Как же это ты, откуда?

Епифания, не отвечая, почти вплотную приблизилась к Реброву, и он, пугаясь этой близости и трепеща, вновь воскликнул: – Пришла, говорю как, Ермил где?

– Дрыхнет твой Ермил, аж за ушами трещит у него, – сквозь зубы проговорила Епифания и тут же задула пламя сальницы.

«То я гасил свет, то она», – в растерянности подумал Ребров, не находя слов, чтобы как-то оправдаться перед самим собой, объяснить хоть как-то все то, что должно было произойти вот-вот. Он и негодовал на себя, и страстно желал этого, и готов был спрятаться куда подале от нестерпимого озноба, охватившего все его тело, давно истосковавшееся без женской ласки в бесконечных скитаниях и походах. Он сжался весь, представляя, как завтра казаки будут посмеиваться да перешептываться ему вслед: «Нас-де берег да наставлял от бойкости и нрава молодиц посадских, а сам, праведник, загулял, видимое ли дело…»

Епифания, стоявшая у лавки, сбросила рубаху так, что она прошелестела полотном у самого лица Реброва, и он тут же почувствовал у бока горячее тело, источавшее жар свой в безмерном усилии… Епифания так ощутимо крепко оплела его руками и придавила телом, что он лишь улыбнулся в темноте жалкой виноватой улыбкой и, не раздумывая более, а лишь ужасаясь, принял в объятия Епифанию. И тут же будто окропило душу всеисцеляющим щедрым дождем, каждая капля которого наполняла неведомой силой, бросала в пронизанные волшебным сиянием чертоги. Ушли, сгинули земные докуки, сердечные скорби и томления, и лишь дальним-дальним, чуть заметным облачком мелькнула боязнь и забота о том, чтобы только не уходил этот сон или явь, или уж как там не называй.

Призрачно и скоротечно счастье человеческое. Бывает, что явится оно издалека, осветит все вокруг, поманит несбыточным и желанным, и человек уже верит, что пришли эти минуты, которых он долго и тщетно ждал, изнывая порой в ожидании, и что теперь это ожидание будет полностью вознаграждено. Все выше и выше возносило Реброва на гребень лучезарной, напоенной мягкостью волны, что выкатилась издалека, подмяв и рассеяв окружающий мрак.

Все существо Реброва до самых потаенных глубин прониклось этой лучезарностью, и он тут же уверился твердо и навсегда, что не сможет теперь и дня прожить без этой женщины, без ее ощутимо плотных, жарких рук, что по-прежнему не отпускали его из забытья, наполненным неиссякаемым счастьем.

Но вот в минуты самой высокой, чистой и благодатной в щедрости своей сердечной близости он был неожиданно и безжалостно свергнут с высоты ее.

– Очнись, да ну же, али и вовсе сомлел, голубь мой, – непонятно обыденно и просто прошептала Епифания.

Ребров, все еще блаженно щурясь, не отвечал, и тогда она повторила это громче, и голос ее при этом прозвучал настолько резко, что Ребров невольно вздрогнул и, приподнимая голову, открыл глаза. Епифания тут же деловито разомкнула его руки, убрала их со своей груди.

– Куды ты, поспешаешь пошто, не отпущу вовек… – блаженно ворковал Ребров, будучи весь еще во власти удивительной ласковой силы, столь щедро отданной ему Епифанией. Но та, уже не слушая Реброва, решительно поднялась, зашуршала одеждой, деловито и как ни в чем не бывало покашливая, и, совсем не к месту посмеиваясь, словно нарочно подзадоривая Реброва.

– Али и не казак ты вовсе, ежели скис и разомлел тако? Ободрись, зазнобушка мой, ведь, помнится, недосуг тебе было. Ноне же в час сей меня самою недосуги да заботишки одолели, так што прощевай покуда.

Он хотел остановить, удержать ее, но уже едва слышно проскрипела дверь за Епифанией, из сеней повеяло холодом, и Реброву не оставалось ничего другого, как расслабленно откинуться на лавке, прижаться лицом к войлочному полавочнику, все еще хранившему тепло жаркого женского тела.

Не успела Епифания и десятка шагов пройти от казачьего подворья, как почти лицом к лицу столкнулась с Якунькой.

– Ты?! – отпрянула было Епифания, но тут же испуг этот мгновенно сменился злобой. – Чего тебя, проклятущего, носит поперек дороги людей добрых!

Смешавшись на минуту, Якунька отскочил в сторону и уже оттуда, кривляясь, замахал на нее руками:

– Сама-то, сама-то не шибко добра, грех-то вона как прет из тебя – корежит!

– Ты шпынь, гнида кабацкая, штоб я тебя вблизи и не видала, а то порчу наведу – сживу со света, слышь?

Почудилось Якуньке, что от слов тех уж и впрямь веет могильным хладом, и вся наглость и бесшабашность его сразу же отлетели. Он тут же сник и, уже заискивая, спросил: – Ужель ты и вправду осерчала на меня, Епифаньюшка?

– Молвила – сгинь, а то вот молитву учну творить за упокой души твоей преподлой!..

– Самой бы тебе, дьяволице, сгинуть! – хоть и про себя, но все равно с опаской ругнулся Якунька и, пятясь, поспешно скрылся за углом дома.

Словечко ловкое – «предтуманье» – издавна прижилось в Мангазее. К слову этому приучила погода, всегда капризная, всегда непохожая одним днем на другой, если не считать, что очень часто дни эти рождались и гасли в застоявшейся туманной дымке, щедро питаемой переполненным влагой воздухом.

«Предтуманье ноне», – говаривали мангазейцы в тот час, когда небо одевалось тяжкой синеватой хмарью, и она, клубясь, расползалась окрест. А бывало и так, что на сутки-другие хмарь эта сковывала небо, и оно, медленно полнясь хладной неподвижностью, застыло, казалось, на века.

В пору предтуманья людям всегда было не по себе: и душа тоской полнилась, и говорить не хотелось, ну, а если такой случай, как, к примеру, у Епифании выпадал, то и совсем деваться некуда было.

Князь Уваров, когда к нему рано поутру тайно пришла Епифания, и то спросил: – Пошто сумрачна столь, ай предтуманье тебя пристигло?

– Истину речешь, князь, ране я всегда удатной да легкой была в делах разных, а теперь спотыкаться стала.

Уваров ждал от нее других слов, но поскольку она ничего не добавила больше, вскользь заметил:

– Ведомо мне, что наказ мой ладно спроворила, так о чем речь твоя, не пойму?

Епифания тут же подумала: «Ведомо? Значит, недаром Якунька вокруг казачьего подворья шастал-высматривал…»

Уваров ущипнул Епифанию за бок и тут же притиснул к себе, зашептал в самое ухо:

– Значится, день-другой, и казачишка сгинет?

– Как уговор был, – смело отстраняясь от него, ответила Епифания.

– Ну и ладненько, лебедушка моя. – Уваров по-козлиному захихикал, еще раз тиснул Епифанию, но уже больнее, так что та вскрикнула.

– Ништо, ништо тебе при телесах твоих. За послугу да за то, што молчать умеешь, награжу без скупости. Гряди к Манефе-ключнице, она тебе пожалование сотворит. – Епифания заспешила к двери, стараясь поскорее убраться с глаз князя.

С субботы на воскресенье, когда, по словам бывалых и умудренных жизнью людей, нередко видятся вещие сны, сбылось наконец давнее желание Епифании. Привиделся ей Ивашка, да столь явно и осязаемо, что она, разговаривая с ним и захлебываясь в довольном смехе от счастья, чувствовала даже теплоту руки, которой он ласково и бережно охватывал ее плечи.

Так уютно и легко было на сердце Епифании, так плавилось сейчас оно трепетной истомой, что боязно было и голову поднять да посмотреть в глаза любимому.

Епифания говорила и говорила, а Ивашка только поддакивал ей, но вот и он спросил, но каким-то не своим, чужим голосом:

– Говоришь и минуты не жить тебе без меня, а сама к казаку Реброву в постель забралась, это как?

– Ой, да Ивашенька, да хоть жги ты меня за сие, казни смертью лютою! – затрепетав вся от стыда и досады, запричитала Епифания. – С горя я горького на это метнулась, ты ведь меня вынудил, ты, тебе хотела досадить, а досадила себе, только душу опустошила да грязью ее тронула.

– На обман ты мастерица, казака поманила да обвела, а теперь и меня на каком деле обвести норовишь?

– Што ты, што ты, Ивашенька, да разве такое посмею я с тобой? – виновато понурилась Епифания, чувствуя, как рука на ее плече – рука долгожданного Ивашки, источала теперь уже не тепло, а холод, проникающий едва что не до костей.

Епифания подняла голову и, к ужасу своему, увидела, что это и не Ивашка вовсе, а подьячий Филька, по-прежнему обнимающий ее плечи.

– Господи! – со стоном взмолилась Епифания. – Это ты?

– Я, я, Епифаньюшка! – глумливо повторял Филька. – Я ведь такой, неотвязный…

Епифания изо всех сил оттолкнула его, но он не пошелохнулся и в ответ так прижал ее к груди, что она, закричав во сне от боли, тут же проснулась. В окна чисто прибранной горницы заглядывал погожий осенний день. От лампад, теплившихся в переднем углу перед иконами, расплывался медвяно-горьковатый запах, было тихо, благостно, но все это никак не могло успокоить Епифанию.

«Сон-то, сон каков! – все еще продолжала переживать она. – Вот и гадай теперь, к чему он, што вещует мне, опасает аль напасти новые сулит?» Может, он к тому, что она все эти дни старалась выполнить просьбу Фильки? Иголкой, посылаемой рукой бойкой швеи, прошивала толщу мангазейского бытия, но как перед стеной каменной оказывалась каждый раз, стоило ей начать разговор о недавнем оленьем обозе. А ведь люди, к которым она обращалась, в большинстве своем были ее доброжелателями, а то и должниками, но все равно отмалчивались, а то и открещивались пугливо.

Вчера в вечер один из мирских гулеванов, как знала она, давнишний ее вздыхатель, готовый за одну улыбку или благосклонный взгляд на любое безрассудство, догнал ее на улице, осмотрелся тревожно и торопливо и, понизив голос, сказал:

– Разумно ты всегда речешь и дела творишь, Епифаньюшка-краса, а тут в таку промашку пустилась…

– Не пойму, о чем ты? – деланно улыбнулась Епифания.

– Чего ж понимать тут, – продолжал он, не отрывая взгляда от ее лица. Брось опросы-расспросы свои, ну, зачем тебе, красе да паве, в таку опаску входить?

– И верно, зачем? – стараясь все свести к шутке, рассмеялась Епифания. – Полюбопытствовала и будет…

– О том и речь! – обрадовался мирской. – Тебе ина дорожка выпадает – вона уязвляюща ты сколь!

– О том на досуге подумаю, – уже не глядя на мирского, насмешливо сказала Епифания и пошла легко, неторопливо, зная, что он с тоской смотрит ей вслед.

Филька в этом деле действовал намного тоньше и осторожней Епифании, но и ему не повезло. Более того, на своем месте в приказной избе он нашел среди иных грамот и воеводских посланий неизвестно кем подброшенный бумажный листок. На нем четкой скорописью значилось: «Понеже тебе, псу и выглядчику воеводскому, мало того было, што тебя, пса и выглядчика, живым у заводи оставили, то тако сотворим и вдругорядь, но намного злее, ежели ты, пес, не уймешься и не оставишь свои мерзостные спросы-расспросы, а о чем, тебе, псу, самому ведомо…»

Филька, не замедлив, тут же отнес этот листок князю Уварову. Тот несколько раз неторопливо и внимательно прочел это столь необычное послание, задумался, а потом так же задумчиво произнес:

– Был, есть и будет предивен град мангазейской. Законы и устои наши российские колеблют тут ежедень: люд бродячий – сволочь разноликая, рвань мирская, а ноне вот и другие объявились – тайные враги, не знаю уж как и назвать их…

Филька в ответ ничего не сказал, лишь поклонился на всякий случай.

Ключницу воеводы, Манефу, всегда молчаливую и мрачную старуху, в доме и на подворье сторонились и боялись не менее хозяина. Прислугу: сенных и кухонных девок, истопников, поваров, пирожников, квасоваров и дворовых сторожей – держала она в великой строгости. Ежели замешкается, сохрани господи, кто в деле каком, то она, бывало, лишь процедит сквозь зубы: «Штоб не оступался впредь…» – но так, что человека от слов тех едва к земле не пригибало, и он старался поскорее убраться подальше.

Когда Ерминию привели к Манефе, та долго и испытующе рассматривала ее, но, видимо, не удовлетворившись этим, спросила, насупившись: – Покоришься воеводе аль другого боя его ждать намерилась?

– Бои мне принимать не впервой, в сиротстве росла, и учили, и били предостаточно – притерпелась.

– То для воеводы ништо! Все равно по-его будет – или голову потеряешь, да и Ивашка твой заодно.

– Ивашка?! – с таким отчаянием воскликнула Ерминия, что даже на каменно-мрачном, иссушенном годами лице Манефы промелькнуло что-то похожее на удивление.

– Коли забьют меня здесь, то на том свете с жалобой на вас предстану самой Богородице! – бесстрашно бросила она в лицо Манефе. – Ну, а ежели Бог сподобит вырваться отсель, я за Ивашку жизни, души не пожалею.

Манефа в ответ скупо, почти не разжимая губ, усмехнулась.

– Што в нем доброго, в Ивашке твоем? Гулеван, зернщик, питух кабацкой, кромешнику иному впору.

– Да люб он мне, вот уж как люб! – с отчаянием воскликнула Ерминия, и плечи ее свело, как судорогой, от рыданий. Манефа еще долго стояла на месте, шепча молитву или пытаясь сказать что-то, но потом, раздумав, медленно пошла вдоль стены прируба, и только в глазах ее нет-нет да и мелькало недоумение.

До ночи металась на лавке Ерминия и причитала, и слезами не захлебнулась едва, а когда луна пронизала острыми голубоватыми лучами слюдяное оконце, Ерминию вдруг осенило: «Бежать, сразу, сейчас, чего бы ни стоило, на волю вырваться, что там ее горести да докуки, коли Ивашка по ямам мыкается».

Упрямо поджав распухшие губы, Ерминия поднялась с лавки, решительно направилась к узкому оконцу. Коротко ахнув, задыхаясь от боли, что все еще терзала ее после воеводских побоев, она кое-как протиснулась сквозь створки оконца, выбралась на крышу, заскользила вниз, быстро перебирая руками.

Так уж не повезло Ерминии, что она упала прямо к ногам сторожевых стрельцов. Один из них, худущий, кудлатый, с веревкой в руках, замахнулся было на Ерминию, но ударить не успел. Из-за угла показалась Манефа и еще издали крикнула властно:

– Стой!

Стрелец тут же отступил, злобно скривил губы, матюгнулся вполголоса.

– Ступайте все! – с привычной строгостью продолжала Манефа. – Я одна с беглянкой потолкую, одна к воеводе доставлю.

Стрельцам не оставалось ничего другого, как отступить, так как спорить с ключницей никто не решался.

Подождав, пока отошли стрельцы, она склонилась над горестно поникшей, плачущей Ерминией:

– Куды намерилась?

– Ивашку выручать! – с отчаянием ответила Ерминия.

– Ай, дура, ай, неведень, не знаешь, куды лезешь, – сердито повела глазами ключница и, склонившись над Ерминией, уже спокойнее спросила: – Идти сможешь?

– К воеводе?! Да лучше здесь забейте! – с рыданиями вскинулась, закрылась она руками.

– Пойдем, пойдем, – проворчала ключница. – Покуль у меня побудешь, а там посмотрим…

Ерминия все медлила, и тогда ключница прикрикнула:

– Ну!..

Закусив губы, чтобы не закричать от боли, Ерминия кое-как поднялась и, пошатываясь, побрела за Манефой.

В тот раз, когда Семенке удалось так ловко уйти от ватажников Никифора, попутный ветер был его верным спутником. Ровный и сильный, он туго выгибал парус казачьего струга, заставляя его все быстрей и быстрей скользить по волнам. От этого легко было на сердце, не хотелось думать ни о чем тревожном, и уже не казалась трудной предстоящая дорога. И все же к полудню Семенка понял, что ему нужно было выбирать: рискнуть и в одиночку направиться «поперечь» моря, затем сухопутьем выйти к Камню – Уральским горам, а уж оттуда держать путь на Русь или идти, подниматься берегом до устья Оби и далее до владений самоедского князя Мамрука, всегда, по слухам, помогавшего путникам-мангазейцам.

Вздохнув, Семенка оставил на время рулевое весло, встал в струге, держась за мачту. Водная пустыня от края и до края неба мерно вздымала небольшие приплюснутые волны. Вблизи же они появлялись только изредка – выкатывались из толщи водных глубин и тут же, сникнув, извивались замысловатыми узорами пенных кружев. И все же, как показалось Семенке, море при всей его доброте и спокойствии таило до времени коварство и силу, против которых он был ничто в своем утлом, узеньком струге. И тогда, махнув рукой, Семенка покрепче надвинул шапку и, вновь взявшись за рулевое весло, направил струг вдоль берега.

Почти две недели шел Семенка обскими низовьями и самой Обью, пока впереди не показался ступенчатый мыс с мощно выгнутыми боками. Вскоре ветер сорвал сизое покрывало, венчающее его вершину, и мыс тут же закрыл собой полнеба, нависнув над пенной кипенью вод.

Под кручей, у самого берега, меж замшелых каменистых валунов рассыпались полукругом десятка два задымленных чумов. Чуть выше виднелся чум пообширней и почище. Перед ним на высоком шесте покачивалась белоснежная оленья шкура и торчало несколько палок с насаженными на них головами деревянных идолов-сядаев.

Стоянку обдорского князя Мамрука Семенка узнал сразу, здесь он бывал и ночевал в ту пору, когда шел с отрядом Реброва в Мангазею. «Неужто запомнил меня самоедский боярин сей? Ежели так, то знать надобно, как с ним речь вести, в котору сторону податься…»

Семенка только причалил к берегу, как из большого чума вышли два крутых в плечах самоеда с копьями в руках, встали у откидного полога, заменяющего дверь. Тут же к ним присоединился старый мрачный шаман, кухлянка которого была плотно увешана пестрыми лентами, побрякушками, шкурками песцов и чернобурых лисиц. Крепко сжимая рукой большой коричнево-грязный бубен, шаман трижды ударил в него колотушкой, и тогда из-за полога чума показался грузный, неторопливый в движениях самоед.

Кухлянка его, из белого оленьего меха, была затейливо расшита узорами из суконных полосок, на груди, на массивной серебряной цепи, висела, тоже из серебра, полукруглая гривна, знак княжеского достоинства. Семенка и ранее видел Мамрука, поэтому тут же уважительно поклонился ему.

Видно было, что Мамрук очень дорожил гривной, пожалованной ему по указу царя тобольскими воеводами: часто, с горделивым видом поглаживал ее пальцами, без надобности передвигал из стороны в сторону.

Семенка, сообразив, что дожидаться вопросов самоедского князя ему не с руки, повел речь первым:

– Наказал мне воевода – князь Уваров, перво-наперво узнать о здравии твоем и домочадцев твоих.

– Здоров, здоров, благодарствую князю, – почти правильно выговаривая русские слова, ответил Мамрук, и тут же сам спросил: – А каково князь пребывает?

– Слава богу, и на руку тверд, и на ногу быстр, и глазами зорок, в заботах – службу государеву правит.

– Так, так, – кивал головой Мамрук, и хотя лицо его в эти минуты выражало внимание и благодушие, Семенке показалось, что он ждал от него совсем других слов. Чтобы подтвердить свое требование, с которым он собирался обратиться к Мамруку, Семенка далее повел разговор столь напыщенно, что даже чуть струхнул в душе.

– Я потому один вперед послан, штобы путь хорошенько проведать, казаков и воеводу березовского упредить, што будут к ним в скорости служилые мангазейские люди. А еще наказывал мне князь Уваров, штобы ты и людишки твои поруху делу сему не чинили, а помощь штобы от вас и оленями, и припасами всякими была.

– А чего другого воевода не наказывал тебе? – Мамрук насупленно и испытующе уставился на Семенку.

– Да нет, все поведал как есть, – смело отвечал тот.

В разговор вступил молчавший до этого шаман. Глядя на него, Семенка насторожился, подобрался весь: «Еще наплетет чего супротив меня баальник сей, вона как глазищами-то своими волчьими поводит…» Семенка тут, как говорится, попал в самую точку, так как в эту минуту шаман выговаривал Мамруку:

– Слова этого человека лживы, разве ты не видишь, что он только смело открывает рот, а нутро его трясется, как у попавшего в капкан песца? Его нужно поджарить у костра, и тогда он скажет слова правды.

– Подождем, – уклончиво отвечал Мамрук, – ожидание – умение мудрых.

Все больше тревожась в душе, Семенка все же решил не отступать и тут же уважительно, но настойчиво осведомился у Мамрука:

– Так как же, князь, каково слово твое будет – поможешь мне аль нет?

– Люди воеводы – наши гости, поможем тебе, но сейчас время трудное, снегу мало есть, олешка быстро не побежит. Пока живи – мясо, рыбу ешь, потом олешка поедешь, я велю.

Чувствуя, что Мамрук хитрит, не договаривает что-то, Семенка вида не подал, лишь поклонился, кратко сказал:

– Ждать не могу, наказывал мне воевода, штоб шибко шел.

– Ждать надо! – повторил Мамрук, и в голосе его послышалось недовольство. Махнув рукой, он направился к чуму, как бы давая понять Семенке, что князю здешнему нельзя прекословить.

Как только Мамрук, отпустив Семенку, вошел в чум вслед за шаманом, в облике обдорского князя произошла разительная перемена. Он ссутулился, сжался весь, будто его придавило тяжестью какой, подобострастно поглядывая на шамана.

– Русские, повесив тебе на шею вот это, – шаман презрительно ткнул пальцем в гривну, – видно, лишили тебя разума: скоро ты совсем будешь ползать у их пяток, как побитая собака…

– Я всегда слушался тебя, великий, – совсем уже приниженно пробормотал Мамрук.

– Не меня, не меня! – затрясся вдруг, как бы выбрасывая из себя слова, шаман. – Её ты должен почитать и слушать постоянно, ту, которая повелевает всеми нами и всем миром!..

Он опустил руку за пазуху, рывком выхватил оттуда что-то мелькнувшее желтым и поднес к глазам Мамрука. И тогда могущественный обдорский князь, которого знали и боялись все жители обдорской и мангазейской тундры, поник головой и, присев на корточки, уперся руками в землю в знак полной покорности и повиновения.

Если бы Семенке было известно об одном сговоре, существовавшем между Мамруком и князем Уваровым, то он все бы силы приложил к тому, чтобы как-нибудь да уйти из стойбища самоедского князя. По этому сговору было условлено, что любой человек, прибывший из города от воеводы, обязан был иметь условный знак – песцовую шкурку с большой воеводской печатью. Всех прочих, не имеющих такого знака, кто бы они ни были, Мамрук обязан был доставлять в Мангазею. Он и с Семенкой, не задумываясь, поступил бы так, но его до времени удерживал независимый вид казака и то, как смело вел он разговор с ним, с князем.

Некоторое время Мамрук ждал, что вот-вот прибудут остальные казаки, везущие, как он предполагал, воеводский знак, но дни шли за днями, из Мангазеи никого не было, и тогда Мамрук понял, что его обманули.

Беспощаден был в гневе обдорский князь. Однажды утром Семенка проснулся оттого, что тело его ныло, как придавленное тяжким грузом. Он безуспешно попытался пошевелить одной рукой, второй, потом ногами и, наконец открыв глаза, с удивлением увидел, что связан, вернее, плотно спеленут оленьими шкурами и ремнями.

– Вот те раз! – подивился Семенка. – Это пошто ж меня нехристи так упеленали? В эту минуту он увидел Мамрука. Тот стоял неподалеку и не мигая смотрел на Семенку. Так неуютно стало тому от этого взгляда, что он поежился, поджался, насколько это было возможно в его положении, и, объятый тревожными предчувствиями, мысленно перекрестился, произнес про себя знакомое с детства заклинание от дурного глаза.

Мамрук, напыщенный и недоступный пуще прежнего, медленно поднял руку с оттопыренным указательным пальцем и тут же ткнул им в сторону Семенки. Того сейчас же подхватили мамруковы слуги, привязали стоя к нартам, чуть поослабив ременные петли на ногах.

Вначале Семенка не понял, что замышляют самоеды, – торопливо, насколько это было можно, осмотрелся, крутя головой. Но вот оленья упряжка тронулась, заскользили нарты, и вместе с ними как мог двинулся Семенка, босой по мерзлой острой траве.

Откинуться назад ему не давали ремни, а стоило чуть склониться вперед, тут же упирались в грудь и живот укрепленные на нартах короткие острые палки, так что приходилось бежать, держа высоко задранную голову, вытягивая до отказа шею.

Шкуры на теле и ремни ниже пояса не позволяли делать широких шагов, приходилось невольно семенить ногами мелко-мелко, подпрыгивая раз от раза все выше и выше.

Боль, вспыхнувшая в окровавленных, рассеченных травой ногах, ударила в колени, в поясницу, свела грудь и тут же ухнула вниз, вновь впилась десятками пиявок в ноги. А олени, все убыстряя бег, неслись по тундре, резко выбрасывая ноги, отчего шаг их казался невероятно широким: раз, другой, десятый и вот уже они, не останавливаясь, казалось, взмоют в небо, помчат меж влажной рыхлости облачных дорог.

Не выдержав, Семенка безвольно поджал ноги: «Пусть волокут дале так, изверги! – мелькнуло в голове. – Все едино вот-вот Богу душу отдам…» Но тут же сотни огненных кнутов так обрушились на ступни и колени, полоснули, прожгли их, что Семенка сам рванулся вновь, как мог устремился вперед.

…Вставало, падало небо, рассыпалось лучами, с хрустом и звонами обрушивалось на голову. Теперь уже не только в ногах Семенки, а вокруг, во всем мире буйствовало беспощадное пламя, сжигая небо, тундру, морозный воздух. И нельзя было ни дышать, ни жить, ни уйти хоть на минуту от этого всепоглощающего беспощадного пламени.

Очнулся Семенка уже в пути, трясясь и раскачиваясь в нартах. Каменно немело тело, но особенно мучительной была боль в ступнях и коленях, все еще не оставляющая Семенку после «мамрукова наказания». Его провожатые, или сторожа при нем, шут их разберет, были злы, немилостивы, а если доводилось им говорить что, то все с окриком, с руганью. Бывало, и на землю сбрасывали Семенку после дневного пути, как куль какой, прости господи, а уж кормили так скудно, что у него живот подвело.

На пятый день пути в Мангазею, а то, что его везли туда, Семенка слышал от самих самоедов, случилось такое, что Семенка и не знал уж, как назвать: божьим соизволением, удачей, а может, и шальным везением, которое судьбу его совсем по-иному направило.

С утра с короткими перерывами шли один за одним снежные заряды, и потому самоеды все время поторапливали оленей, стараясь поскорей вырваться из белесой круговерти.

Семенка как мог мостился на нартах: безуспешно кутался в рваную малицу, подтягивал ноющие ноги в опорках меховых сапог, пытался подсунуть их под мешки из оленьих шкур, привязанных к нартам.

Очередной снежный заряд кончился, но Семенка на дорогу не смотрел, даже головы не поднимал, а тут глянул случайно, и оторопь его взяла. Совсем рядом, на пригорке, выросли-встали два матерых, злобно ощетинившихся волка. Олени тут же сбились с шага, метнулись в сторону раз и другой, и вдруг так рванулись вперед, что Семенкин возница, не удержавшись, выпустил из рук шест и тяжело упал в хрусткую от мороза траву. Шест пребольно стукнул Семенку по спине, но он, не обращая внимания, ловко подхватил его, взмахнул над головами оленей, крикнул погромче, но они и без того, стремясь поскорее избавиться от страшного соседства с волками, неслись уже что было сил.

– Вот повезло, ай, повезло, ну, наконец-то, господи! – крикнул и всего-то Семенка, как все вокруг вмиг потемнело, завыло, а взбунтовавшийся снег принялся в сто кнутов нахлестывать и без того ошалело несущуюся упряжку Семенки.

Только к вечеру остановился он на ночлег в редколесье у старого завала из полусгнивших бревен. Тут же наползла темнота и, густея на глазах, стала вскоре такой непроницаемой, что, казалось, больше уж никогда не будет ни света, ни дня.

И все же настал завтрашний день, и он начался для Семенки с беспокойства, что пришло к нему прилипчивой хворью. Вот и повезло ему: была у него и свобода, и добрая оленья упряжка, и мяса и рыбы сушеной на нартах вдоволь, а как и куда путь держать, он не знал. Поразмыслив немного, он решил выбираться к устью какой-нибудь речки, чтобы потом продолжить путь водой. Вскоре встал на дороге Семенки плотный могучий лес, и ни вправо, ни влево конца ему не было видно.

«Видать, леший баловался здесь», – невесело усмехнулся Семенка при взгляде на вывороченные и наброшенные друг на друга замшелые ели и сосны, сцепившиеся в могучем единоборстве извилистыми корнями, на широченные, в два-три обхвата, пни некогда шумевших здесь лиственниц. Нечего было и думать лезть с упряжкой в эту чащобу. Только одного оленя, вожака, оставил Семенка, погрузил на него немудреные припасы, остальных же оленей отпустил на волю.

Лес встретил Семенку неприветливо. Не было здесь и близко задумчивой легкости, мягких шорохов и волнующего трепета подмосковных дубрав, где родился он и провел детство.

С каждым шагом становилась все неприветливее и без того мрачная чащоба. Там и сям за деревьями виднелась болотная зыбкость. Черные окна ее в окружении пышной бахромы из гниющих трав курились тяжкими синеватыми испарениями. Здесь же дыбился молодой пихтарник, увитый от гибких вершинок до корней длинными бородами, порослью молочно-белых волокон лишайника.

Под утро, когда сон был особенно крепок, привиделось Семенке, что он умер, заблудившись в этом проклятом лесу, и что зовут его на Страшный суд и расправу небесные ангельские трубы. Звуки их как бы наваливались нестерпимой тяжестью, почитай, что разрывали уши дьявольским стонущим многоголосьем.

Проснувшись, Семенка оторопело закрутил было головой, поглаживая плечо, ушибленное о корень сосны, но тут же приник, прижался к земле. Уже не во сне, а наяву зазвучал над лесом заунывный, стонущий вой, будто и впрямь неподалеку выпевали небесные трубы конец света, а заодно и его, Семенкину, погибель.

Он и досыпать не стал, какой уж тут сон, – вскочил, помолился на всякий случай и только увидел, что остался совсем один: за ночь олень сумел как-то разорвать сыромятный ремень и убрести неведомо куда. Хорошо еще, что мешок с десятком сушеных рыбин был под головой у Семенки. На этот раз он и про еду не вспомнил, перекинул мешок через плечо, зашагал прочь от этого места, заторопился. Проклятые трубы нет-нет да и подгоняли его своим утробным воем, не поймешь – или пугали Семенку, или насмехались над его страхами.

Уже совсем рассвело, когда он впервые за все это время вышел на большую поляну и тут же увидел прямо перед собой большую стрелу, наклонно воткнутую в землю. К древку ее были привязаны желтый лоскут и небольшой кожаный кошель. Семенка вознамерился было ознакомиться с его содержимым, когда, оглядевшись, увидел, что стрел с лоскутьями и кошелями здесь десятки. Удивило его то, что все лоскутья были только желтого цвета, усыпавшие все, что было набросано вокруг: нарты с грузом, забытые или нарочно оставленные здесь, оружие, посуду, полусгнившие оленьи и медвежьи шкуры, вырезанные из дерева идолы-сядаи и даже несколько людских черепов.

Вскоре ему стали попадаться завалы из длинных сосен, укрепленные по краям большими кольями. Пробраться здесь можно было только по узким переходам, да и то с оглядкой, так как вокруг во множестве торчали заостренные деревянные шипы.

Поранив руки и изодрав одежду, Семенка вышел к ровной каменистой площадке. Чуть поодаль высились камни покрупней, а за ними торчали из земли несколько гладко отесанных могучих бревен, пространство между которыми было закрыто занавесом из оленьих шкур. «И тут постарались нехристи, их, поди, работа», – решил Семенка, как совсем рядом вновь зазвучал стократно усиленный лесным эхо все тот же сатанинский вой. Семенка припал к земле и, уже стоя на коленях, глянул с опаской в прогалину между кустами. Счастье его, что кусты эти стояли плотно и отбрасывали далеко вперед горбатые, перевитые травами корни. Такой барьер неплохо скрывал Семенку или, во всяком случае, давал ему возможность надежно затаиться здесь до времени. Он подумал об этом, ощутив пробежавший по спине холодок, так как то, что происходило в эту минуту на поляне, было совершенно непонятным Семенке и оттого вдвойне страшным.

Заколыхался занавес из оленьих шкур, растянутый на веревках между бревнами, и тут же появились семеро рослых самоедов в длиннополых красных одеждах со связками сыромятных ремней в руках.

«Вязать будут кого, или што?» – едва успел подумать Семенка, как эти самоеды принялись раскручивать ремни над головами. Тут же вдоль их тел, скользя и падая, заструились вниз грязно-коричневые кольца, да и сами самоеды закружились вдруг так стремительно и легко, что их можно было принять издали за огромные буро-красные волчки, запущенные здесь волею невидимого, но близкого волшебника.

В эту минуту упал занавес из оленьих шкур, и Семенка едва удержался, чтобы тоже не закричать, не выдать себя.

Между бревнами, склоненными к центру небольшой площадки, стояла на плоском зеленом камне обнаженная до пояса женщина. Всеми бликами желтого цвета, от нежно-лимонного до золотисто-коричневого, отливало ее лицо, волосы и одежда, вернее, накидка, ниспадавшая широкими складками с левого плеча и веером расходившаяся чуть пониже груди. Неизвестно почему, но Семенка с трепетом ждал, что вот-вот эта женщина скажет что-нибудь такое, что уж и не дышать, ни жить после этого не придется, но лицо ее оставалось каменно неподвижным и лишь полураскрытые губы теплились непонятной улыбкой. Была эта улыбка насмешливой чуть-чуть – самую малость, а за ней если и не виделась, то чувствовалась тайна, и вовсе непостижимая человеческому уму.

Молчание этой женщины становилось непереносимым, как и неподвижность тел самоедов в красных одеждах. В эту минуту солнце брызнуло розовато-водянистыми лучами, и Семенка, еще раз глянув на желтую женщину, ужаснулся. Еще ясней проступила таинственная улыбчивость ее лица, глубже обозначились тени надбровий, вспыхнули, засияли волосы золотисто-радужным ореолом, но теперь уже можно было понять, что это не живой человек, а статуя, идол, порождение чьих-то искусных рук. Уже ощутимей казалась массивность жгутами набранного пояса, чугунная неподвижность чуть разведенных в сторону рук, ищущая цепкость чуть растопыренных и согнутых пальцев.

«Золотая баба!» – едва не вскрикнул Семенка, вспомнив рассказы старых казаков о самоедском идолище. – Так вот она какая, статуя – не более… Семенка подумал так, охрабрясь всем своим существом, так как силы покидали его, а душа изливалась трепетом, сраженная невидимой, но тяжко ощутимой силой золотого чудища.

– Обман, обман, – быстро шептал Семенка пересохшими от испуга губами, – обман сие – наваждение дьяволово, прочь, прочь, сгинь, рассыпься… Он еще и еще шептал, настойчиво повторяя заклинания, но с отчаянием чувствовал, что силы они не имеют и что злокозненный зов идола вот-вот смирит его окончательно, и он, как и те самоеды, бросится к статуе, закружится перед ней до изнеможения в ликовании мерзостном, бесовском.

Вдруг самоеды, лежащие у ног статуи, как подброшенные, взметнулись на ноги, постояли немного с высоко поднятыми руками, и один за одним скрылись за второй, более узкой, занавесью из оленьих шкур. Вскоре и она упала, и тогда Семенка увидел за спиной идола пристроенные одна над одной белые, отливающие серебром трубы.

Было их много. Семенка взялся было считать, да сбился, так как подул ветер, и трубы, тут же вобрав его дыхание в свое нутро, огласили окрестность пронзительным стонущим воем, что властвуя, казалось, сейчас во всем господнем мире, выпевал славу золотому идолищу.

Как выбрался Семенка из той дьявольской круговерти, он и сам не помнил – шел без остановки всю ночь где наощупь, о деревья стукаясь, где сквозь кусты продираясь. Когда рассвет забрезжил и постепенно все развиднелось вокруг, Семенка забрался в густую траву у корней матерой сосны и впервые за все это время спокойно закрыл глаза, как провалился в пропасть…

Почти сутки проспал Семенка и проснулся на следующее утро, и то потому, что различил сквозь приятную теплоту сна чьи-то голоса. Звучали они совсем близко, и Семенка, обрадовавшись, хотел было поскорее выбраться наружу, как одумался и притих.

Божьим соизволением, не иначе можно было считать то, что снегу столько за ночь намело на поляне. Снег этот и выручил Семенку, так прикрыл пушистым одеялом своим, что не заметили казака преследователи. Два самоеда в темных меховых одеждах с желтыми лоскутами у ворота шли, несомненно, по следу Семенки, злобно озираясь по сторонам. Несколько минут они потоптались на месте, пошли в одну сторону, в другую, потом, поговорив о чем-то, направились назад по своему же следу.

– Плутают… – сразу же определил Семенка. – Снег им мою дорожку сбил. – Сам в прошлом охотник, он хорошо знал неписаное правило таежных людей, что русских, что нерусских: «Потерял след – возвращайся назад в то место, откуда поиск вел – начинай сызнова…» Подождав еще некоторое время, Семенка осторожно выбрался из зарослей травы, отряхнулся и, дожевывая на ходу половинку последней оставшейся у него рыбы, заспешил дальше и уж, конечно, в сторону, противоположную пути самоедов.

Вскоре показалась тропинка, вытоптанная зверьем, следов всяческих тут было множество, а потом меж кустов скупыми проблесками взялась впереди вода, зашумела глухо, невнятно.

– Водопой здесь, – сразу решил Семенка, и тут же, заторопившись, встал вскоре на берегу неширокой, но бойкой речки.

– Плот какой связать можно, да на нем и отправиться восвояси, – решил Семенка, – благо лесу здесь всякого навалено богато… Он затянул потуже опояску, поплевал на руки, как всегда делал перед работой, и уже взялся, примеряясь было за один из лежащих рядом сосновых стволов, как услышал неподалеку ехидный, почти дребезжащий смешок.

Семенка вздрогнул, вскинул голову и попятился, едва не сел на ноги, ослабевшие в одночасье. В нескольких десятках шагов от него стояли все те же самоеды в темных меховых одеждах.

Семенка в мгновение ока осмотрелся и тут же понял, что отступать ему было некуда. Стоял он на мысу, слева завал, справа – самоеды, впереди вода. Он подумал было про свой нож, но что значил этот нож в сравнении с большими копьями самоедов, с их луками и стрелами да еще в таких могучих руках. Понимали это и самоеды и потому не торопились.

Вода! Самоеды отродясь не моются, купания не знают, и хотя на лодках своих остры довольно, ежели в воду попадут – тут же тонут: плавать да на берег выбираться, по их вере идольской – грех несусветный…

Все это, как из пищали выстреленное, промелькнуло в голове Семенки, и он как был в одежде да в сапогах оленьих прямо с мыса, посильней оттолкнувшись ногами, щукой ушел в воду.

Не то что хладом нестерпимым свело тело, а кнутом стегануло раз и другой так, что сердце зашлось, но Семенка плыл и плыл из последних сил под водой, стараясь держаться к светлой полосе, что виделась ему – шла как раз посередине реки.

Когда уж и совсем до отчаянности грудь сдавило и Семенка с широко открытым ртом почти по пояс выскочил из воды, самоедов он не увидел. За это время река унесла его за поворот, и теперь перед глазами был только кустарник, синеватые ели за ним да гибкие сосенки, что склонялись ветвями к пенной толчее волн у водоворота. Семенка тряхнул головой, сыпанул брызгами и, быстро загребая руками, поплыл к берегу.

Недели через три после описанных выше событий в Тобольске в один из субботних вечеров на подворье казака Гурьяна Титова появился донельзя оборванный и исхудалый путник. Гурьян – хозяин хлебосольный, не прижимистый, никогда не отказывал в подаянии ни нищим, ни странникам, да и был сейчас он навеселе, успев хватить после бани добрый ковш браги.

– Эй, Никитишна! – с хохотком эдак окликнул он проходившую неподалеку жену. – А ну, уважь божьего человека – стряпни дай какой да браги зачерпни.

Путника, несмотря на весь его изможденный и неприглядный вид, слова хозяина не только не обрадовали, а даже рассердили. Он как мог посуровее свел брови, поджал было распухшие, покрытые мелкими трещинами губы и с горечью воскликнул: – Аль я за подаянием прибрел к тебе, Гурьян, не признал, што ли?

Гурьян отступил шаг, другой, пригляделся и, сорвав с головы шапку, изо всех сил ударил ею о землю.

– Семенка, ешь твою переешь! Откель ты в обличье таком? – Он бросился к Семенке и с такой горячностью стал обнимать, тормошить и похлопывать его по плечам, что тот едва устоял на ногах. Из прируба вышла жена с куском пирога и кружкой браги в руках, и Гурьян тут же закричал ей: – Никитишна, гость-то какой ноне у нас!.. Да не стой ты пнем, подтапливай баню, Семенка же это, Векшин сын, побрательник мой по воинскому делу, ай ты забыла его?

Не прошло и двух часов, как Семенка с подстриженной бородой, распаренный, в чистом белье, в новом кафтане и сапогах, сидел на почетном месте в горнице Гурьяна Титова. Они уже выпили с ним по одной, по другой, по третьей и все говорили, говорили, перебивая друг друга, вскакивая в запальчивости с лавки, ударяя кулаком по столу. И Семенка, и Гурьян ходили в свое время с Ребровым на Яну-реку, приводили ее под высокую государеву руку, спали у одного костра и пили из чаши одной, бок о бок на стрелы самоедские шли. Только летом нынешним не пошел впервые с Ребровым в Мангазею Гурьян, – занедужил, на раны старые сослался, и только один Семенка, друг наипервейший Гурьянов, знал настоящую причину этого недуга. Звали тот «недуг» Серафимой Никитишной, была она дочерью тобольского стрелецкого сотника, слыла наипервейшей красавицей в городе. Признав Семенку, она с особым рвением принялась потчевать, угощать его, столь нежданного, но дорогого гостя, ахала, крестилась, хваталась за щеки, слушая рассказ Семенки о его злоключениях.

Гурьян с неменьшим рвением поддакивал ей:

– Спокоен будь отныне, Семен – раб божий! – шутливо навеличивал он Семенку, широко размахивая руками. – Отоспишься, отъешься на хлебах моих, аль я што пожалею тебе? Как пора будет по зимней пути, благословясь, с обозом воинским и в Москву спроважу, аль не казаки мы, аль не уважим наказ-просьбицу старшого нашего – Ивана Иваныча Реброва сына, дай ему, Господь, добра всяческого поболе.

Поздно вечером перед сном Семенка решил охладиться.

– Отдышусь малость на морозце, – зевая, сказал он Гурьяну. Гурьян на питье всякое был крепок. Хоть и хватили они за вечер изрядно, он, пока Семенка прохлаждался на дворе, успел еще чарку добрую опрокинуть.

– Да покличь ты его, Гурьян, – забеспокоилась Серафима, – штой-то он столь долгое время на дворе выстаивает, после бани-то да бражничаний ваших оно бы и не к месту.

– И впрямь покличу, – согласился Гурьян. Он вышел на крыльцо и, приглядевшись, в негустых еще сумерках увидел распростертое на земле тело Семенки.

– Ай, перебрал казак пития хмельного, што тебя и ноги не держат! – закричал было шутовски Гурьян, но сейчас же крик этот опалил горло, свел судорогой грудь. В спине Семенки, ткнувшегося лицом в мерзлую лужу, торчала черная стрела с желтым лоскутом на конце.

Наутро к Киприану, не служившему в этот день в соборе, явился взволнованный Савва Есипов.

– Милостив буди, владыко, за беспокойство не кори – дело неотложное.

Киприан лишь приветливо кивнул, откладывая в сторону свитки старинных новгородских грамот, которыми занимался все последнее время.

– Казаки твоей архиерейской стражи, што ночью в очередь караул несли, схватили двух самоедов, тайно из города пробиравшихся. В руки даваться те самоеды не схотели – бились зло, до последнего. Одного из них казаки прикончили, другой у ворот подворья твово приведенный стоит.

Когда Киприан с Саввой и еще с двумя служителями появился у ворот, там уже была немалая толпа местных жителей. Новости, да еще в таком, в несколько улиц, городишке, каким был тогда Тобольск, распространялись мгновенно.

Всем уже было известно о происшествии на подворье Гурьяна Титова, да и сам Гурьян был здесь, едва что не захлебываясь от волнения, что-то рассказывал обступившим его горожанам, размахивая при этом большой черной стрелой с желтым лоскутом на конце.

Здесь же, чуть в стороне, под охраной четырех дюжих казаков стоял связанный самоед, глаза которого на мрачном плоскоскулом лице с неприкрытой злобой косились на окружающих.

При виде Киприана мужчины вмиг сдернули шапки, женщины опустили долу глаза. Савва, с любопытством приглядываясь к самоеду, вдруг едва не вскрикнул, увидев у воротника его разорванной черной малицы желтый лоскут.

– Изволь глянуть, владыко, – быстро сказал он Киприану. – Выходит, самоедин сей из служителей идолища златого?

Киприан только согласно кивнул головой, затем кратко опросил казаков, выслушал все еще до крайности взволнованного Гурьяна, а затем негромко велел:

– Развяжите-ка злодея.

Подошел толмач из крещеных самоедов, готовый переводить вопросы Киприана, но самоедин, едва успев растереть затекшие от веревок руки, заговорил сам. Вначале речь его напоминала ястребиный клекот: хриплый, прерывистый, яростный от гордой ненависти и презрения к тем, что пленили его и стояли сейчас рядом. Потом стали различимы слова, которые он произносил почти правильно по-русски, но так, словно давился ими.

– Это стойбище деревянных чумов, – растопыренной пятерней самоед ткнул в сторону города, – мы скоро предадим огню. Воинов здешних побьем стрелами, стариков и старух удушим, и лишь молодые женщины и дети станут собаками у порога наших чумов!

При этих словах Киприан нахмурился, поджал губы.

– А ну, Гурьянушка, – подчеркнуто спокойно обратился он к Титову, – поспрошай у злодея сего, за что они друга твово смерти предали, за что сгубили?

Гурьян словно ждал этого, тут же подскочил к самоеду и, едва не тыча ему в лицо стрелой с лоскутом, зашелся в крике:

– Ты это, ты, твоих рук дело, злодеюка, такого казака порешили! – Самоед в который уже раз презрительно повел глазами, видно, подумал, стоит ли отвечать, но все ж проговорил:

– Каждый, кто поднял глаза на ту, что повелевает землей, водой и светом, должен умереть!

При этих словах даже Киприан, известный своим миролюбием, не выдержал.

– Всем сущим на земле и в небесах повелевает один Бог, а ваше мерзостное идолище, именуемое Юмалой, или бабой златой, камень аль глыба железа крашеного – не более. Его надобно разбить, сжечь на огне, а пепел развеять по ветру!

От этих слов самоед отшатнулся, замахал было руками, но тут же побагровел, затрясся в крике:

– Юмала, Сорни Эква, владычица мира, я прах из праха у ног твоих! – Затем, выставив руки, как когти, он бросился на Киприана.

Сторожевые казаки, зорко смотревшие за самоедом, успели перехватить его, не ожидая приказа, вновь скрутили веревками.

– К воеводе представьте злодея сего для сыска и казни! – гневно воскликнул Киприан и, уже не глядя ни на кого, направился к своим покоям, непривычно сутулясь.

Близко, неподалеку совсем, за воеводскими стенами томилась Ерминия, а хоть бы глазом единым на нее взглянуть, никак случай не выходил. Уже давно под стенами теми не одну тропку проторил Ивашка, высматривал, узнавал, прислушивался и ждал, а может, на его счастье, мелькнет, покажется где-нибудь любая сердцу?

Бродил Ивашка под стенами этими, рискуя быть схваченным, и в полночь, и под утро, когда дремлют обычно сторожевые стрельцы, все прикидывал, как бы к Ерминии добраться. Долго он ломал над этим голову, но так ничего и не придумал подходящего, решил повидаться кое с кем из мирских.

Игры в «зернь» – кости, строго преследовались в Мангазее, но, несмотря на все кары и немилости, какими угрожали воеводы в своих указах «зернщикам», число их никак не убывало.

Вот и сегодня собрались они на краю Посада в «Сговорной избе» у Епифании «перекинуться костишками», попытать счастья в игре, а тут на тебе – Ивашка заявился и эдак позычней с порога оповестил:

– А ну, граждане мангазейские, узнать мне желается, столь ли вы бодры в делах иных кроме пития хмельного?!

Гости Епифании загалдели, радостно приветствуя Ивашку, а сама она заметалась, не зная уж, как и усадить, чем поить-потчевать, как приветить получше.

Вскоре Ивашка, в раж войдя, лихо держал застолье, пил с другими наравне, а то и больше их, но не гнулся, голову вскидывал повыше. Он и дружков таких же на круг себе подобрал: четверо мирских один к одному – росту саженного – хватят чарку-другую и снова, склонившись друг к другу, шепчутся – спорят истово.

Епифания было раскатилась к ним, зачастила эдак жарко, с придыхом, будто уж и истомилась без меры: – Да, Иванушка, да, сокол ясной, пошто немилостив, заботен столь пошто?

Тот на это лишь рукой махнул: не до тебя, мол, и так докуки предостаточно… Епифания разве что на секунду-другую отступила, но тут же вознамерилась с другого бока к ивашкиной компании подкатиться, как ее окликнули от порога. Баба-стряпуха, что в доме Епифании хозяйство вела, к себе подозвав и поводя хитрющими глазами, сообщила: – Там тебя в сенцах кличут.

– Кому я надобна? – все еще не отрывая взгляда от Ивашки, недовольно спросила Епифания.

– Оглашать не велено, выдь – сама узришь.

Епифания хмельная, разгоряченная, с силой распахнула дверь в сенцы. В глубине их с трудом можно было различить закутанную в платок женщину. Епифания подошла ближе, пригляделась и тут же охнула, узнав небывалую на Посаде гостью, воеводскую ключницу Манефу.

– Пиры-пирования разводишь? – начала та без обиняков глуховатым скрипучим голосом. – А што по утру ждет тебя, не ведаешь?

– Не пойму, про што речь, што надобно тебе?

– Ничего мне не надобно, а только ведомо стало, што казачишка московской, коего ты извести воеводе посулилась, жив-здоров и как ни в чем не бывало по Мангазее расхаживает.

– Все-то тебе ведомо, ходишь, выслушиваешь, наушничаешь…

– Дура ты – крутель-вертель. – Манефа презрительно окинула взглядом Епифанию. – Молви правду, коли еще совесть осталась: пошто воеводу в обман ввела?

– Да, – вскинулась Епифания, – ввела, будь он проклят! Ишь, удумал такого казака-молодца погубить, вот я ему вместо отравы сольцы и сыпанула.

– Зачем же комедь ломала, творила сие перед кем?

– А хоть и не ведала, но почуяла, што в дельце таком за мной все равно пригляд будет, вот, думаю, вам, собаки, хоть посмеюсь вдоволь!

– Утром воевода проведает, што казак тот жив, што тогда скажешь?

– А сбегу к ватажникам аль куды подале. Сейчас я в отчаянность вошла, все мне нипочем!

– Чего она стоит, отчаянность твоя? Вот коли молчать будешь, научу, как от воеводы оберечься, как дале тебе быть и как туды не соваться, где ума не хватает дело разумно вершить.

Епифания, никак не ожидавшая такого, смешалась было, и тогда ключница, видя это, подбодрила ее:

– Зря сумлеваешься, обманывать тебя выгоды мне нет.

– Я и то думаю, – уже облегченно вздохнула Епифания. – Ну, што ж, коли так, разговор поведем тайный, пойдем вот сюды, в бокову клеть, – поманила она за собой ключницу.

Когда через некоторое время Епифания вновь появилась среди гостей, здесь уже во всю буйствовало море разливанное – разгулье хмельное.

– Епифаньюшка – цвет лазоревый!.. – пытался обнять ее пьяный казак.

– Былиночка ты наша, ветром неколеблемая! – вторил ему, кивая кудлатой головой, в подпитии добром стрелец. Некоторое время он бестолково шарил руками по столу и вдруг, широко открывая рот, затянул диковато и пронзительно:

Песню тут же подхватили, надрывно выводя слова ее, два корабельщика:

– Сникните все, все! – с пьяной настойчивостью раз за разом выкрикивал толстый, рыхлый дьякон. – Епифания-дщерь, хитростью и приворотами другими украшенная, не ходи рядом, не смущай душу грешника, сан духовный имеющего…

Многие уже и головы уронили на стол, кто храпит, а кто несет несуразное, елозит руками меж блюд деревянных с яствами и лагушков, узорами украшенных. И спорят, бия себя в грудь, и хрипят, упившись, и в жалобах исходят: душно, жарко, чадно.

Ивашку Епифания застала, уже готового в путь, в окружении своих четырех дружков.

Вроде бы и не бывал он в гулевании в шумстве недавнем. Умел Ивашка эдак: встать, встряхнуться, плечами повести, силу пробуя, и вот уже вновь он, как умытый водой живою, трезвехонький стоит. Епифания к нему:

– Да как же, да куды в таку пору собрался, да меня возьми, ежели што, то я с тобой хоть в омут-пропажу.

– Дело то не бабье. – Ивашка строго повел глазами. – Жди, в обрат пойдем – заглянем.

К воеводскому подворью Ивашка и четверо его дружков подошли за полночь. Луны не было, но искристая изморозь до отказа высветлила небо, и потому приходилось идти с опаской.

«Неужто и на этот раз не повезет?» думал на ходу Ивашка. В товарищах, что вслед шагали, он был уверен, как в себе самом, ну, а про то, как рвалась душа его к Ерминии, и говорить не приходилось.

Вскоре остановились у места, примеченного Ивашкой, и он приглушенно стал наказывать мирским:

– Мой шаг первый, ваш второй, но про запас, ежели мне там одному не под силу будет, я вас покличу. Стойте бодро, чутко, да меня с Ерушкой дожидайтесь.

Путь Ивашки сейчас был похож на путь слепого, да еще заброшенного волею судеб в чужую, совсем незнакомую сторону. Он долго пробирался вдоль пристроек, навесов, мимо поварни, откуда пахнуло на него жаром печей и сладковатым запахом свежеиспеченного ржаного хлеба.

У широко распахнутых дверей людского прируба едва не столкнулся со стрельцами, сонно бредущими по двору.

– Господи! Да тут как в лесу темном, непроглядном – ни ступить тебе вольно, ни вздохнуть. Одному мне здесь Ерминию не сыскать. Не хотелось бы творить того, да, видно, без глаз чужих да слов не обойдешься…

Слуги, приткнувшиеся кто под лестницей, кто на проходе у стены, попадались часто. Ивашка высмотрел одного подростка, заливисто храпевшего у полураскрытой двери одной из светлиц, легко потряс его за плечо:

– Вставай, проснись, детинушка.

Парень долго не мог понять, зевая и крестясь, кто перед ним и чего ему надобно, а когда Ивашка приказал вполголоса:

– Веди к ключнице, – парень в испуге замахал руками.

– Што ты, ключница та у воеводы – перва рука, поди-ка, сунься к ней, Господи, спаси и помилуй!

– Ах ты, молитвенный мой… – Ивашка схватил парня за шиворот, тряхнул, свирепо сведя брови, ругнулся вполголоса.

– Иду, иду, – сразу согласился парень, притворно всхлипывая. Заминка вышла у самых дверей Манефиной светлицы. Ивашкин проводник, даром что все время хныкал да причитал, вдруг рванулся, выкрутился из рук Ивашки, да так ловко, что тот и ругнуться не успел. Через секунду-другую парень был уже далеко, стремглав бежал по переходам и коридорам, истошно крича, поднимая тревогу.

В эту минуту дверь Манефиной светлицы распахнулась, и на пороге твердо встала Манефа в синем летнике и наспех наброшенном на голову черном платке.

– Ты? – почти спокойно осведомилась она, щуря глаза в холодноватой усмешке. – Как шум учуяла, тут же решила: он, боле некому ночами по подворью шастать.

– Ерминия где? – едва не закричал Ивашка, затравленно прижимаясь к стене. – Молви скоро, а то набегут сей час прихлебатели ваши.

– Ты што ж, за Ерминией пришел?

– Не за тобой же, – не удержался и тут, чтобы не соскоморошничать, Ивашка.

В этот миг из-за плеча Манефы выглянула Ерминия. Увидев Ивашку, она, слабо охнув, рванулась к нему, но Манефа преградила ей путь. Издали доносились уже возгласы бежавших по переходам слуг, хлопали двери, кто-то испуганно причитал, плакал, молился в голос.

– Вон через ту стенку, у навеса! – успела еще крикнуть, показать рукой Манефа, Ивашка тут же метнулся вбок, схватился руками за верхнюю перекладину навеса, ловко перекинул тело в ту самую минуту, когда уже к стене бросились воеводские слуги.

– Ивашка-а-а! – что есть силы закричала, забилась в руках ключницы Ерминия, потом вдруг обмякла вся, ткнулась в землю, побелев лицом.

Перемахнув через стену, указанную к месту Манефой, Ивашка в несколько прыжков миновал узкий ход под навесом и, сбив с ног ошалело закричавшую дородную привратницу, пинком откинул узкую запасную калитку и рванулся в первый попавшийся переулок. Позади кричали, свистели, даже стреляли вслед из пищалей для острастки, но теперь на ночных мангазейских улицах Ивашке и сам черт был не брат.

Покружив, попетляв еще с полчаса, он выбрался задами к подворью Епифании. В окне ее светлицы желтовато теплился свет – Епифания, как видно, не спала – поджидала Ивашку.

Едва он вошел, растрепанный, без шапки, в изодранном и перемазанном грязью и паутиной кафтане, как Епифания бросилась к нему, запричитала:

– Жив-здоров, Ивашенька, любый мой! Да это где же тебя так, аль свара была?

Ивашка только примерился, как бы поскладней ответить Епифании, как в избу ввалились четверо мирских, тех, что оставил Ивашка у изгороди воеводского подворья. Они враз загомонили, обступив Ивашку:

– Живой, а мы думали – конец тебе. Там, на воеводском дворе, такой шум учинился – дале некуда!..

– Будя! – тут же прикрикнул Ивашка. – Ушли по добру от злыдней – и ладно. А ну, Епифаньюшка, сотвори-ка нам закусь, да по чарке доброй вестимо.

Все сплелось сейчас в душе его так, что и сам он не знал, как быть ему, что делать… Не только словом не сумел он перекинуться с Ерминией, но и пальцем не прикоснулся к ее рукам, когда она с таким отчаянием тянула их к нему навстречу.

– Эх-х-х! – скрипнул зубами Ивашка и так хватил кулаком по столу, что подпрыгнули, задребезжали кубки, блюда и склянницы.

– Душа горит, наливай! – крикнул он Епифании и первым протянул ей большую оловянную чарку.

Через некоторое время, когда ушли мирские, а Ивашка уже в беспамятстве раскинулся на постели Епифании, она принялась трясти его за плечи, всхлипывала, умоляла:

– Да открой ты глазыньки, позри на меня толком, аль нет во мне стати, белизны, аль уж и отродясь не быть мне любой тебе?

Не только горечь и мольба была в словах Епифании, но и надежда обидная и оттого робкая, что поймет же наконец Ивашка, как до самой крайней крайности исстрадалась она по нему…

В длинной, до пят, полотняной рубахе, распустив едва что не до колен тугую волну волос, Епифания казалась Ивашке продолжением сна, хмельного марева, которое все еще властвовало над ним, никак не хотело отпускать из своих зыбких дебрей. Собравшись с силами, Ивашка оттолкнул сколько мог Епифанию, но она вновь настойчиво потянулась к нему, и тогда он неожиданно для себя крикнул:

– Ерушка, это ты, Ерушка, где ж тебя не было столь?!

– Опомнись, что несешь? Я, я это с тобой! – пыталась остановить его Епифания, но Ивашка настойчиво, раз за разом все громче выкрикивал это имя, до зубовного скрежета ненавистное Епифании.

…Билась, причитала она, судорожно комкая бахрому покрывала, на котором, широко разбросав руки, вновь похрапывал Ивашка, как всегда равнодушный и к словам Епифании, и к ее призывам, и это было непереносимым.

То, что Марфа Скорбеева неожиданно покинула его дом и поселилась у Савватия, Артемьев посчитал плохим предзнаменованием. Этим не только обрывалась тайная нить, пусть и ненадежно связывающая его с мирской вольницей, но он терял последнюю возможность хоть бы на время оберечь себя. Глаза, уши, и особенно беспощадно мстившие руки, были у мирских везде, а после приговора их суда это становилось вдвойне опасным. Уже дважды стреляли по окнам светлицы, где спал Артемьев, и поджечь подворье пробовали, и стрелой едва не прибили его, когда он в полдень по двору шел, где и таились злодеи…

Дом его теперь усиленно охранялся днем и ночью, а за ворота Артемьев не выходил без трех-четырех вооруженных приказчиков – добрых и опытных стрелков.

Видно, просочился как-то слух о том, что грозило ему теперь, пополз слух этот по городу, по посадским трущобам, лавкам, мастерским ремесленников, купеческим и иным подворьям.

На первый взгляд и кланялись Артемьеву по-прежнему уважительно: малые люди загодя «ломали шапку», а купцы вели, как всегда, степенные разговоры о ценах на товары, но за всем этим чувствовал Артемьев недосказанное, а то и тщательно скрываемое желание поскорее избавиться от него, человека, на которого пал гнев мирских.

С мыслями и опасениями своими жил теперь Артемьев наедине, спал мало, больше днем, да и то урывками. Бодрствовали ночами и его приказчики, плотно завесив, а где и забив все щели в лабазах, – не подсмотрел бы кто, упаковывали немногие оставшиеся непроданными товары и партии собольих, чернобурых лисьих и песцовых шкурок – готовили их к дальней дороге. В больших сенях у входа лежали туго набитые кожаные мешки, свернутые медвежьи шкуры, заморские с длинным ворсом ковры, много оружия.

Как-то вечером, а вернее, в начале ночи, в доме появилась Епифания. Артемьев много знал о ее второй, скрытой от людских глаз, жизни, знал, что она не раз выполняла тайные поручения воеводы, да и сам, бывало, пользовался в таких делах услугами отчаянной посадской молодицы. Он был уверен, что по пустякам, да еще в столь позднее время, Епифания не пришла бы к нему, и с интересом ждал ее слов, хотя лицо его оставалась бесстрастным.

– Слышала я краем уха, что тебе для дел корабельщицких потребен кормщик Ивашка Амосов?

– Потребен, но тебе тут котора печаль?

– А хошь, я тебе корабельщика сего предоставлю, только ты при этом и мой интерес соблюди…

Глаза купца под припухлыми веками чуть блеснули.

– А что за интерес?

– Сначала клятву дай, ежели согласен, а потом все остальные разговоры вести будем.

– Вона как!.. – удивился Артемьев. – Ну што ж, можно и клятву, абы толк виделся. – Он несколько раз подряд хлопнул в ладоши. Тут же в дверях появился мальчик-слуга, и купец приказал: – Евангелие из церкви дворовой принесите да свечу, штоб поболе была.

Проводив глазами слугу, Епифания вздохнула, будто замерзая, зябко передернула плечами, ближе подошла к купцу. Тот, уже не скрывая любопытства, тоже склонился к ней, и тогда Епифания, словно опасаясь, что ее прервут, не дадут высказаться до конца, зашептала быстро, сбивчиво и жарко.

Давно привык к любым неожиданностям Артемьев и удивить его в жизни было почти невозможно, но сейчас, слушая Епифанию, он даже отстранился от нее, изумленно округлив глаза…

Да не зови, не тащи ты меня к купчишке этому, будь он трижды неладен! – не то что отговаривался, отмахивался Ивашка от наседавшей на него упрямо Епифании. – Един раз молвил, и хватит с тебя, сказал «не пойду» – и вся недолга!

– Ах, сказал он, глядите, люди добрые, – так же упрямо и неотступно продолжала Епифания, – а сказ твой глупый. Упрямством, нравом своим бы тешился, а мне поверить не хочешь.

– А с чего это я тебе верить должон? Вон сколь ты ловка да изворотлива, все прыг да скок, а в таком деле резон нужен.

– Ну, конешно, баба, не за те заботы принялась, – будто поддразнивая его, продолжала Епифания, – а почему, думал ты?

– Вот я и думаю, почему? Вроде бы не с руки тебе стараться обо мне, скорей ты супротивничать должна.

– Меня же и коришь, да есть ли крест на тебе, Ивашка? Супротивничать… Ну пусть не люба я тебе, так ведь я для тебя все это делаю, для тебя стараюсь…

Словно и совсем ей нечем было дышать, Епифания схватилась за грудь и вдруг зашлась в таких безудержных рыданиях, что Ивашка испугался даже.

– На евангелие купец клятву давал, – чуть успокоившись, но все еще со слезой в голосе продолжала Епифания. – Да пойми ты, ему сейчас лишь бы поскорее из города убраться, к морюшку поближе, а значит, и ты ему вот как нужен! Молвил же купец: «Ежели согласится Ивашка поручную запись сотворить со мной, то я ему Ерку тут и предоставлю».

– В один день? – усомнился Ивашка.

– Не в день, а в час единый. – Он уже поклонился воеводе, а тот Ерку в дом его отпустил.

– Тогда другой поворот выходит! – как отрубив, заявил Ивашка. – Пошли, поспешая.

– С богом, с богом, сокол мой! – обрадованно воскликнула Епифания, тут же забыв про недавние слезы. – Знаешь, поди, сердце надвое разрываю, с разлучницей своей свожу.

– Поможешь мне здесь, считай меня вечным должником своим, – холодновато произнес Ивашка, – а во всем прочем – не могу, сердцу-то не прикажешь, не мочны мы велеть ему…

– Это уж истинно, – пряча глаза, вздохнула Епифания.

В горницу Артемьева Ивашка вошел дерзко, так поглядывая, словно хотел сказать: «Не ты мне нужон, а я тебе, так што не забывай про это…»

Купец это понял, не стал петлять, прямо обратился к Ивашке:

– Супротив того, што ты за корабельщицкую умелость свою получал, положу вдвое больше, в том я тебе известен. Ну, а припасу разного: рухлядишки, одежи доброй, вина и меда тож получишь сколь душе угодно, так што вам на двоих с избытком хватит.

– Это ты о ком речь ведешь? – удивился было Ивашка.

– О разлюбезной Ерке твоей, о ком же еще, так ведь уговор был.

– Где она? – встрепенулся Ивашка. – Когда увижу ее?

– За тем дело не встанет. Ерка здесь, на подворье моем, вот поручную запись с тобой вершим, и готовься в путь дальнию с ней заодно.

Будто подменили при этих словах Ивашку: и давняя неприязнь к Артемьеву, и желание перечить каждому его слову, и дерзость, переполнявшая душу, все это отошло вдаль, потускнело, показалось вдруг таким ненужным и мелочным перед тем, что должно было произойти.

Ерминия! Нет, даже не в том суть, как желанна она была Ивашке и сколько времени он рвался душой к ней. Ему хотелось прежде всего увидеть ее свободной, спокойной, такой, чтобы ни тревоги, ни иные заботы не омрачали ее лица, чтобы она, протягивая руки к нему, не вскрикивала со стоном, так ранящим сердце.

Теперь уже Ивашка торопил купца. Поручную запись составили, как было принято в то время у северных мореходцев, на двух языках: русском и датском, и купец, и Ивашка знали этот язык неплохо. В поручной записи значилось:

«Како доброму кормщику быти надлежит, повинен я, Ивашка сын Амосов, при корабельщицком догляде находясь, держать его в исправности и умении ежедень, и в парусное погодье, и в хлябей водных бедование».

– Выпьем, кормщик, за добрый и легкий путь наш! – с не свойственной ему добродушной улыбкой предложил Артемьев, пряча поручную запись в шкатулку.

Ивашке хоть и с неохотой, но пришлось поддержать старый обычай, да и чин застольный требовал того. Он ответно поклонился, привычно опрокинул кубок, степенно вытер рукавом губы.

– Ну, а теперь, гостенек дорогой, пора тебе и обещанное получить. Иди вон в ту дверь, што по леву руку, там с разлюбезной своей разговор поведешь да помилуешься вдоволь…

Повторять такое Ивашке не нужно было. Как ветром сдуло его с места, и он вмиг оказался у двери, указанной купцом. В прирубе, куда он вбежал, властвовал полумрак. Только на краю большой печки-лежанки едва мерцал огонек небольшой сальницы. При свете его Ивашка разглядел женскую фигуру, прижавшуюся к углу лежанки. Сердце его не то что оборвалось, а ухнуло вниз от радости, и он уже не в силах сдержать захлестнувшее его волнение и воскликнув: «Ерминия!..» бросился вперед.

Качнулось пламя сальницы, чередой мелькнули быстрые тени, и женщина, когда Ивашка схватил ее за плечи, резко повернулась к нему.

– Ты? – только и мог воскликнуть он, узнав Епифанию, потрясенный и сбитый с толку, еще не сумевший так вот, сразу, постигнуть всю глубину предательства этой женщины.

– Да, я, – с трудом, хрипло отозвалась Епифания и вдруг забилась, изошла в крике:

– А ты не меня, не меня ждал?! Нет, нет, Иванушка, ноне не по-твоему, а по-моему будет, будет, будет!..

– Сгинь! – презрительно бросил Ивашка. – И запомни: ни тебе, змее, ни купцу твоему, нечисти лживой, от меня пощады впредь не будет! – Он плюнул под ноги Епифании, но не успел сделать десятка шагов, направляясь к двери, как на него сзади ловко набросили мешок, скрутили, потащили неведомо куда.

К счастью, неведение Ивашки было недолгим. Вскоре по свежему, влажному ветру, который легко проникал сквозь мешковину, по скрипу мокрого песка под ногами тех, кто тащил его, а потом и по плеску волн догадался Ивашка, что несут его к реке. Только что смятенный, убитый донельзя тем, что, как заяц, в силок попался, поверил этой паскуднице Епифании, он немного воспрянул духом. Ведь ведомо всякому, а тем более ему, корабельщику, что из Мангазеи одна дорога – к морю, ну а там, на морюшке, посмотрим, как оно обернется, как выйдет…

Все время, пока артемьевские слуги везли Ивашку на нартах с доброй собачьей упряжкой и потом к реке на руках тащили, Епифания была рядом, терзаясь в раскаяниях, спрашивая саму себя пристрастно за содеянное, утешалась робкой надеждой на то, что пусть не сразу, но поймет Ивашка, что ее вынудило решиться на такое, чего уж тут – подлое деяние, чего стоило пойти на сговор с ненавистным ей купцом.

Епифания едва дождалась, когда Ивашку поместили на одном из бусов – большой груженой лодке с высокими бортами, и только направилась туда, как на пути ее встал Ждан Артемьев. Приветливо, с ленцой эдак улыбаясь, он осведомился:

– Куды намерилась?

– К Ивашке спешу по слову твому, как договорено меж нами вчерась было.

– Эк тебя зуд да проворь бабская разбирают, – по-прежнему добродушно протянул он, и вдруг лицо его потемнело, и он, замахнувшись на Епифанию, едва не ударил ее. – А ну, прочь отсель, и штоб духу твово не было!

– Ты што, Ждан Иваныч? – опешила Епифания. – Аль шутки шутить надумал, так не ко времени сие.

– Это уж ты мастерица в шутовстве непотребном – вона как Ивашку-то ущучила хитростью бабской-преподлой.

– Так я ж тебе, для тебя… – Губы Епифании дрогнули. – Обещал ты… без Ивашки мне жить немочно…

– Иного кого для похоти своей ущучишь, ишь ты, гулена, сказано – прочь и вся недолга!

Закружилось все в голове Епифании, и перед ней поплыли в невиданном скоморошьем хороводе лица слуг, приказчиков, корабельных умельцев да и самого Ждана Артемьева. Растерянная, подавленная, уже не знала она, как ей быть далее, что делать, а купец меж тем, упиваясь возможностью вдоволь поглумиться над одураченной им Епифанией, не умолкал, старался вовсю:

– Нет, вы только гляньте, сколь ретива она, за мужиком хлопоча, сколь похоть ее, гулену, изъедает…

– Ишь ты, какова, – подхватили приказчики, – зенки-то бесстыжие вона как таращит!

– А все едино, проворонила мил-сердечна дружка!

– Во-во, без мужика – пропажа выходит!

– Иди ко мне, пощупай, я не хуже твово Ивашки буду!

Артемьев, вволю насмеявшись, и чтобы окончательно закрепить свое торжество, издевательски воззрился на Епифанию:

– Тебе, бабе позорной да бесстыжей, всыпать бы надобно было, да ноне добрый я… Отпускаю восвояси, вот только плетью перетяну разок, штоб бодрее спешила к воеводишке свому с доносом. А в доносе том поведай, што не он, а я хозяином во граде мангазейском был, мои обозы с рухлядишкой мягкой в два, в три раза поболе воеводских у него под носом уходили, и не ему, псу гундявому – дурню большеротому, не его псу Фильке, да и не тебе, бабе-лиходельнице, меня за руку поймать было!.. – Он поиграл плетью перед самыми глазами Епифании, несколько раз замахивался, намереваясь хлестнуть ее, но потом, презрительно плюнув, отвернулся, не хочу, мол, рук марать и не спеша направился к ожидавшим его приказчикам.

Шла Епифания от реки, чудилось, что земля прогибается под ногами, а в глазах все двоится от слез горючих. Неужто за весь позор этот, что она претерпела сейчас, Господь хоть раз единый на нее не глянет, не поможет супротив злодеюки Ждана?.. Епифанию вновь будто лизнуло широким языком пламени, и она едва што не в голос воскликнула:

– Што же это утворил Ждан распроклятый! Взял будто, да головой ее, головой в грязь самую, покуль грязью той не плеснуло в сердце доверху!

– Боже мой, боже! – вскрикивала, спотыкаясь, едва не падая, Епифания, и так же падало и спотыкалось в неторопливом полете низкое небо перед глазами.

Поднатужившись и ругнувшись про себя самой что ни на есть забористой корабельщицкой руганью, Ивашка сумел-таки просунуть голову сквозь разорванную мешковину. Вытолкнув языком неплотно скрученный кляп, он некоторое время отплевывался и жадно вдыхал бодрящий речной ветер. Сразу можно было понять, что караван купеческих судов, как и предполагал Ивашка, идет вниз по реке. Гребцы работали веслами больше для вида, ровное, сильное течение само несло суда.

На носу большого буса, где приткнулся Ивашка, и далее, по бортам и по середине, были плотно уложены и перевязаны десятки мешков, бока которых топорщились мягкой округлостью.

«Поднабрали товарцу – соболишек и протчего, о корысти все пекутся, злодеюки, а то, што у иных душа надвое раскололась, в том кому печаль?» Оскорбленный до глубины души недавним предательством Епифании, Ивашка все еще корил себя, вспоминая: «…Вот как бы нужно было сделать, вот как». С каждым поворотом реки все более отдалялся он от Ерминии, а тоска по ней еще сильнее выворачивала душу. «…Нет, но эта-то, эта! И как она могла сотворить такое?.. – Ивашка даже мысленно не хотел произносить имя Епифании. – Ведь билась как, лишь бы угодить, лишь бы в добрые передо мной выйти. А как глазами изъедала, почитай в душу саму влезла, змея! – вновь мысленно, но еще с большей сердечной болью воскликнул Ивашка, вспомнив черное предательство Епифании. – Лучше бы она стрелой в грудь ударила или бы саблей наотмашь рубанула, где же лик ее человеческий, совесть, ну, хоть такая махонькая, где?»

Все дальше и дальше уходили бусы. Вскоре рассвело, яснее обозначился лес на берегах. Кучно стояли щедро посеребренные инеем кедры, колеблемые ветром островерхие стройные ели нет-нет да и вычерчивали в небе хитроумные узоры. Задиристо помахивая многорукими ветвями, красовались молодые сосны. Река, словно пронизанная подчеркнуто суровым спокойствием, текла едва заметно для глаз. Блинообразные полосы, маслянисто отсвечивая, возникали на стреже, чтобы тут же исчезнуть вдали.

У приплесков и за отмелями, в протоках, как заколдованная, застыла темно-коричневая вода. И снова мели, мели, то плоские – вытянутые в длину, то горбатые, с гладкими желтоватыми боками, на которых волны оставили свой замысловатый росчерк.

За очередным поворотом река, словно вырвавшись на простор, расстилала гладь на приволье ровного плеса. Небольшие, приплюснутые волны меняли цвет на глазах. Вблизи они просвечивали расплывчатой и янтарной желтизной, дальше властвовали коричневато-серые оттенки, а у берегов серо-стальной цвет заполнял каждую малозаметную бухточку, каждую песчаную выбоину. Податливо и охотно подставляя спину легкоплывущим бусам, волны, передавая их друг другу, торопились к морю.

В узких проемах слюдяных окон воеводской светлицы мелькала тень человека. Исчезая на какое-то время, она вновь появлялась там, горбилась, двоилась, чтобы тут же сникнуть зыбким пятном.

Если бы кто-нибудь в это время смог заглянуть в светлицу, то увидел бы там князя Уварова. Он суетливо расхаживал от стены к стене в наброшенной на плечи длинной душегрее, длинные рукава которой раскачивались в такт его шагам. Лицо князя было злым и растерянным. «Дурень, старый дурень! – нещадно корил он себя, продолжая петлять по светлице. – Доверил дело столь тайное жонке посадской, непотребной. А вот ежели она теперь возьмет да шепнет кому: „Вот, мол, на какое злодейство воевода меня толкнул“… Глядишь, и до казачишки Реброва дойдет, а через него и на Москву. То-то потешатся там злыдни-хвататели добра у трона царского. Ах, сейчас бы мне эту лиходельницу в руки!..» Вздрагивая от охватившего его мстительного озноба, Уваров представлял себе одну за одной картины его расправы с Епифанией. В эту минуту за спиной князя скрипнула половица, и, оглянувшись, он увидел склонившегося в поклоне Фильку.

– Батюшка князь, пришли до твоей милости.

– Кого еще в таку рань принесло?

– Посадская молодица Епифания дозволения явиться просит.

– Кто-о-о?! – От такой неожиданности у князя перехватило дыхание. – Епифашка сама?

– Она и есть.

– Так тащи ее сюды скоро как можешь! – закричал, затопал ногами князь Уваров. – Тащи, а сам потом за дверьми позришь, штоб, упаси бог, кто беседушку нашу не послушал.

Епифания вошла как ни в чем не бывало, поклонилась неторопко, прилично случаю, встала посреди светлицы в нескольких шагах от князя. Ни испуга, ни смущения, ни раскаяния самого малого даже не увидел он в ее глазах и подивился этому безмерно: «Ну, отрава, явилась, это надо же!..»

Заложив руки за спину и раскачиваясь с каблука на носок, Уваров с трудом сдерживался, ждал, что ему скажет Епифания.

– Поведать недоброе хочу тебе, князь, – с печалью, даже со скорбью в голосе начала она. – Купчишка Ждан и тебе и мне поперек дороги встал.

– Ты не с купца, ты с себя начинай.

– Обо мне речь малая, я веление твое исполнила.

– Исполнила… вона как, а пошто казачишка-шпынь московской жив-здоров погуливает?

– О том и речь, как проведала я, от смерти его Жданишка-купец оберег, отвел.

– Это каким же манером?

– Зелье у него такое было: начнет пить человек – ни отравы, ни болести, ни беды его не берут.

– Брешешь, брешешь, лиходельница!

– Ты меня, князь, зазря не срами, Ребров то зелье у купца за немалые деньги взял, штоб ему крепкому быть супротив всех болезней перед дорогой дальней.

– А я вот Жданишку покличу сейчас, и, ежели он иное молвить учнет, молись Богу – забью на дыбе.

– Не позвать тебе его, князь, сбег он ноне в ночь со всеми приказчиками, слугами и скарбом своим, сама видала.

– Это как же сбег без слова моего, без ведома?.. – Шея Уварова и узкий, сразу вспотевший лоб стали багровыми, и только на судорожно подрагивающих щеках по-прежнему выступала матовая желтизна.

– Эк тебя разбирает, паскудника – пса ненавистного! – едва удержалась Епифания, чтобы не рассмеяться ему в лицо. – Ужо сочтемся за то, што лиходельницей меня лаял… Она тут же принялась рассказывать Уварову о том, как хулил его Ждан Артемьев и кричал речи столь воровские, что у нее от речей тех, вот умереть ей на месте, душа ну прямо разрывалась на клочки-клочочечки…

– Это у тебя-то душа? – продолжал буйствовать князь. – Душонка, как есть душонка, да и то в преподлой лживости погрязшая. Ты мне глаза не отводи, не засть лжой, а как есть, как были в правде слова Жданишки-вора перескажи.

Епифания не была бы Епифанией, если бы пропустила столь заманчивую возможность пусть и так, но отомстить князю. «…Это тебе по первам, по первам змею облезлому, собаке задаточек будет!» – трепеща от шального злорадства, подумала Епифания, хотя по виду ее этого никто бы не сказал. Наоборот, она тут же до крайности смущенно, даже испуганно принялась отнекиваться:

– Господь с тобой, князь, смею ли я, да на твою особу хулу столь мерзостную, пусть и другим нареченную, повторять.

Уваров вторично уже не велел, а зло прикрикнул на нее, и тогда Епифания, успев молитвенно вознести руки и устремив глаза в небо («Через волю, мол, Господи, творю такое»), пустилась так красочно пересказывать тут же выдуманные ею слова и ругань купца, адресованные князю, что тот только бледнел и поминутно покусывал губы. Наконец, не выдержав, Уваров спросил:

– И это он меня, князя, такими словесами?

– И не говори, батюшко, – тут же подхватила Епифания с притворным сочувствием. – Я уж на што человек малый, и то молвила ему, што-де, князь-воевода, коли хула эта до него дойдет, такого николи не пропустит.

– Ну, то мне забота, а ты иди покуда, да зова моего жди, висеть бы тебе вместе со Жданишкой-вором на одном суку!

Низко поклонившись по обычаю князю и всем своим видом показывая, что ее горько и несправедливо обидели, Епифания покинула воеводские хоромы. Но стоило ей миновать ворота и очутиться на улице, как на лице у нее вмиг засветилась довольная, мстительная улыбка. «Вот пусть-ко теперь, коли случай к тому выйдет, схватятся, погрызутся, псы, чтоб шерсть у них клочьями летела!» Самыми черными словами охаживала про себя Епифания «князя-пса» и особенно купчишку Ждана, ненавистного до того, что при упоминании его имени у нее ознобом перехватывало сердце.

Епифания и квартала не отошла от воеводского дома, как ее догнал Филька.

– Погодь, Епифаньюшка-свет, лучше тебя нет! – с обычной своей шутливой улыбочкой завел он. – Довелось мне речь вашу с воеводой слышать – вон в страсти какие ты пустилась!

– Подслушал? У вас, подьячих, это за обычай.

– Чего подслушивать, дверь-то тонка да приоткрыта малость…

Епифания не очень-то приветливо посмотрела на него и так же с неприязнью спросила:

– Ты из-за этого за мной торопишься?

– Да нет – то для заделья, – честно признался Филька. – Хотелось бы беседушку повести, винца-зеленца рядком с тобой испить вдоволь.

– Ишь ты, гостеванья у него на уме… Сам того желаешь, аль воевода послал?

– Господь с тобой, Епифаньюшка, иль не человек я, иль и сам души-желания не имею? – И тут же с еще большей горячностью воскликнул: – Да сгинь они: и воевода, и купчишка тот, и все подобные им – хвататели безмерные и творцы зла!

– Ой ли? – неопределенно протянула, все еще не веря Фильке, Епифания. – Неужто и тебя проняло?

Филька в ответ лишь безнадежно махнул рукой, и тогда Епифания непонятно произнесла:

– Ну, добро, коли так. Уж я тебя, добра молодца, разутешу ноне – упою, как ты отродясь не пивал, не гулевал!

При этих словах Епифании сердце Фильки застучало так громко, что он испугался: «Спокойнее, спокойнее надо, а то ведь догадается, чего доброго, как я к ней рвуся день и ночь, как единого взгляда ее приветного жду…»

За столом у Епифании пили много и все более молчком, а когда Епифания неожиданно сильно, как мужик добрый, стукнула по столу, Филька вздрогнул и испуганно откинулся к стене.

– Кругом я в потере сей день, Филимонушко! Свет божий мне будто дегтем замазан, одна чернота, обида да глушь в душе.

– Обойдется, даст бог, – с опаской поглядывая на нее, сказал Филька. – Ты и в горести павой глядишься – лучше не бывает.

– Ай, польстился вправду?

– Как на духу! – отчаянно выпалил Филька и, трепеща от своей смелости, вскочил, вытянулся весь в ожидании.

– Вона што… Епифания с сожалением посмотрела на него и тоже встала, уперлась руками о стол, грудью наклонясь вперед.

У Фильки и голова кругом пошла, так близко увидел он ее, желанную до боли. Неправдоподобно большие глаза, до краев заполненные зазывной синью, как два колдовских омута (возьми и бросься), манили к себе, а руки уже готовы были обнять ее…

Он и вправду потянулся к ней, но Епифания беззлобно, но твердо оттолкнула Фильку.

– Сядь, сокол мой, испей медку, охолонь чуть. Ты мне как на духу, ну и я тебе тоже. Меня ноне не то што к мужику, ни к чему не прислонишь – душа омертвела вся.

Филька, хвативший еще добрую стопку меду, качнулся и, выйдя нетвердой уже походкой из-за стола, ткнулся на колени перед Епифанией.

– Вели што хошь, королевна моя, не гони только. Я ежели на то пошло, и головы для тебя не пожалею – верно слово мое!

– Голова у тебя не дурная, вот и размысли в пользу мне, как воеводишку-собаку со свету сжить?

Филька воззрился на Епифанию, растерянно помаргивая глазами, а когда смысл сказанного ею окончательно дошел до него, даже ойкнул от испуга.

– Воеводу со свету сжить? Одумайся…

– Да, мой лазоревый, да! – Епифания вдруг заметалась по светлице, выкрикивая на ходу: – Сжить, изничтожить под корень за зло его непомерное, за изгальство над людьми малыми, надо мной, над душой и совестью моей. Ох, ежели бы ты помог мне в дельце этом, вот тогда бы я тебе ничего не пожалела!

Слова эти будто подстегнули Фильку, и он как был на коленях, по-собачьи подвывая, пополз к ней, но Епифания остановила его:

– Торопишься, сокол, вот так-то ни за што какой резон мне тебя любить-нежить? Вот решись, расправь крылышки-то, тогда уж я обниму тебя так, што вовек не забудешь!..

Епифания, не глядя больше на Фильку, скрылась за дверью, ведущую в соседнюю горницу.

Филька еще некоторое время стоял на коленях, потом, несколько раз подряд перекрестившись, вздохнул безнадежно и, поднявшись, вновь побрел к столу, потянулся к жбану с медом.

Среди немереных тундровых равнин нет-нет да и встретится путнику невзрачный взгорок-одинец. Разве что изредка приукрасят его по впадинам полосы слежавшегося снега. Это украшение одинцы ревниво берегут и от буйных весенних ветров, и от дождей, моросящая пелена которых висит здесь по неделям, и от скупого северного солнца. Лишь временами, когда вместе с рыхлыми, сонно скользящими облаками повеет теплом с юга, начинают плакать большими каплями гребни одинцов, неохотно источая красу свою – снежные тугие полосы-ленты.

Последнее время не раз и не два думалось Манефе, что бытие ее схоже с судьбой заброшенного в тундре взгорка-одинца, с той только разницей, что ни на каплю не убывала из ее сердца нескончаемая стойкая печаль. Давно отвыкла она от того, чтобы с кем-нибудь, хоть и в самом малом, делиться мыслями, но вот теперь, на склоне лет, получилось так, что поверила другому человеку, хотя человек этот был всего-навсего растерявшаяся от жизненных горестей девчушка.

Слово за слово повела с ней разговор Манефа, и вот уже показалось, что повеяло тем самым ветром, теплым и напористым, что заставляет струиться слезами-ручейками снег в расщелинах взгорков-одинцов. Сердце Манефы тоже дрогнуло, подтаяло от своей всегдашней льдистой хмурости, и потянулись от него невидимые ручейки навстречу Ерминии, навстречу ее думам, горестям и заботам.

Беседы их текли, как течет кружевная лента из-под спиц мастерицы, где что ни узор хитрый, то словцо заветное, а что ни полоска гладью, то разговор легкий да сердечный.

Ничего не утаила Ерминия, все до капли малой поведала и про то, как впервые Ивашку встретила, как сказал он тогда, глядя на нее удивленно, даже растерянно чуть:

– Ай да девка, ты откель же баская столь?

Вспомнила Ерминия и про жар, что пошел тогда волнами по рукам и ногам и даже в сердце бросился от этих слов Ивашки.

Но, видно, не в добрый час явилась к ней любовь с надеждами и томлениями, с радостью светлою и отчаянием таким, что хоть головой в омут. И колокольчики звоном малиновым в душе разливались, и зной иссушающий там бушевал, и благоволение Господне нисходило, лишь капли счастья малого изведать не пришлось.

Как-то раз, когда Ерминия, говоря про Ивашку, вдруг зарделась не в силах справиться с переполнившим ее сердечным томлением, Манефа хоть и провела ласково рукой по склоненной голове девушки, но усмехнулась горько.

– Ох, девка-девка, не давай столь воли сердцу. Не знаешь ты толком Ивашки того, души его не ведаешь, а я уж тебя до скончания века любить и лелеять буду, Ерминьюшка-свет, только со мной останься, не покидай… А хошь, я сама службу мою ненавистную у воеводы-князя покину, подворье любое в Мангазее куплю. А нет, так и на Русь подадимся, достатков у меня вдоволь. Ивашка твой, коли ты ему и взаправду нужна, отыщет тебя, найдет дорогу, ведь посуху-то ино дело, чем на пути морской, не в пример легче.

Как ни опасала Манефа Ерминию, та все ж проведала от слуг воеводских о бегстве Ждана Артемьева и о том, что Ивашку он с собой увез. Проведала и тут же, задыхаясь и причитая, не то что упала – рухнула в ноги Манефе.

– Матушка, помоги, матушка, не обессудь и не оставь, бога для на одну тебя уповаю! Манефа отталкивала руки Ерминии, судорожно хватающей ее за колени, но та продолжала причитать:

– Да ежели сгинет-пропадет куды Ивашка теперь, то и мне не жить, ни свету белого, ни ночи ясной ненадобно – научи, как Ивашку ноне достать, ведь ты все можешь…

– Нишкни, неразумная, все может един Бог наш, а не мы, людишки малые, в грехах и сварах погрязшие. От крика твово в ушах свербит, встань-ко, утрись, вконец размокнешь, девка!

Ерминия нехотя поднялась с колен.

– Не гневись, матушка, уж больно под сердце подошло. Вдругорядь кланяюсь – отпусти меня за Ивашкой вслед, отыскать, найти его.

– Одумайся, господь с тобой, тебе ли по силам твоим девичьим тако творить?

– Сыщу, найду, отпусти только! – вновь залилась слезами Ерминия, а Манефа, глядя на нее с болью, подумала о том, что уйдут, видно, так и не сбывшиеся надежды на спокойную старость рядом с этой девчушкой, что стала вдруг такой дорогой и близкой, что разлуку с ней и представить страшно себе.

– Бросишь меня, и не жаль, ну, хоть малость-малую? – спросила Манефа, и голос ее дрогнул.

– Доброту твою сердцем чую, но и ты не казни, не неволь меня – совет дай, бога для, словцо напутное.

– Ну што ж, коли так, – тяжко вздохнула Манефа, – благословляю, лети, голубица, а там поглядим ужо, как гнев воеводской поганый отвести… Она пристально посмотрела на Ерминию и вдруг всхлипнула в безуспешной попытке отвести глаза, переполненные слезами.

В это время сам воевода князь Уваров был на подворье Ждана Артемьева. Толпились там в отдалении воеводские слуги, ближе полукругом стояли стрельцы, а у крыльца Уваров вел сыск-расправу, допрашивал с пристрастием Корнея-привратника, единственного человека из артемьевской челяди, оставшегося в Мангазее.

Перед могучим, кряжистым стариком князь выглядел задиристым, нахохлившимся парнишкой, поднявшись на носки, бил плетью по лицу Корнея, зло приговаривая:

– Вор ты, вор, и все вы тут Жданишкины прихлебатели-воры! Говори, ответствуй, где есть ноне Ждашка-паскудник?

– Зря гневаешься, князь, – покорно басил Корней, – куды хозяин убрался, о том мне неведомо, мое дело – добро стеречь да службишку у ворот править.

– Ноне службишка твоя на дыбе будет, пошевелишься под кнутом, вспомнишь, хозяин твой где.

И всегда-то скорый на руку князь Уваров был сегодня особенно безжалостным. Злость на Артемьева, так ловко улизнувшего из Мангазеи, была неутолимой, а тут еще посланец московский – Ребров, перед которым никак не хотелось показать неудачи в делах. Все больше распаляясь, князь нахлестывал плетью Корнея, нет-нет да и поглядывая в сторону стоявшего неподалеку Реброва: «Вот, мол, гляди, каков я в службе государевой супостатам неуступчив».

Не выдержав, Ребров хотел было заступиться за старика, но увидел, что опоздал. На подворье купца, сразу же заставив всех приумолкнуть, появилась Марфа Скорбеева. Одета она была в строгий темно-багряный летник с длинными, расшитыми узорами, рукавами. Багряный же с узорами тяжелый видом платок был надвинут до бровей, резко обрамляя бледное, но, как всегда, строгой властности лицо. Скорбеева подошла, встала возле воеводы, сказала как равная равному:

– Пошто, князь, скаредное дело творишь, ни тебя, ни чести твоей недостойное?

Во дворе, где в эту минуту и без того было тихо, люди почитай что дыхание затаили, боясь пошевелиться, ждали, что ответит воевода. Тот, не глядя на Скорбееву, процедил сквозь зубы:

– В дело бы ты не мешалась чужое, Марфа Ильинишна, покель добрый я…

– Доброта твоя ведома, – усмехнулась Скорбеева. – Вот по доброте ты и отпусти, не тирань старика, за хозяина он не ответчик.

– А с кого спрашивать мне, где того Жданишку хватать для расспроса и казни?

– Не мне учить тебя – перва голова в Мангазее.

Возразить здесь было нечего – уважение вроде оказывала ему Скорбеева, всенародно первым человеком в городе признавала. Но он все равно чувствовал за этими словами глубоко и умело скрытую неприязнь. Ах, как велик был его счет к мирским и, в первую очередь, к этой ведьме, скрутить, сжить со свету которую он был пока бессилен. Уваров поглубже надвинул шапку на брови, нахмурился, степенно пригладил бороду.

– Покель мы здесь говор не от нрава доброго слушаем, тот Жданишка знай себе уходит… А ну, погоню готовьте – струги и казаков, которы половчей, а стрельцы пущай в тундре пошарят: быть того не может, штоб Жданишка и злодеи его бесследно сгинули.

Не глядя больше на Скорбееву, будто ее и не была здесь, князь Уваров в окружении стрельцов и слуг тут же покинул купеческое подворье.

Три стремительных на ходу казачьих струга вторые сутки шли вниз по реке. Привычными, натруженными в дальних походах руками гребли казаки в подмену, пока одни отдыхали, другие, равномерно склоняясь, налегали на весла. Неустанно, с завидной легкостью выпевала свою песню вода под носом струга, и так хорошо думалось в это время Ерминии. «Матушка Манефа – заступница-выручальница, век Бога буду молить о здравии твоем!»

Разговор их последний, прощальный был краток. Манефа только раз всего и посмотрела на Ерминию, была непонятно отчужденной, сдержанной. – Не ведаю, как ты там будешь, – говорила она, – но ежели судьба тебе выпадет Ивашку сыскать, подале куды уходите от Мангазеи, и то вы много князю здешнему задолжали.

Преклонив колени, Ерминия хотела было поцеловать ей руку, но Манефа, странно поникнув лицом, благословила Ерминию и промолвила:

– Иди, не мешкай, на стругах встретят тебя, обскажут все как надобно.

Мангазейские казаки, которым велено было готовить струги в посыл за Артемьевым, недоверчиво воззрились, когда их веселый, залихватского вида десятник привел на берег Ерминию и, дурашливо поклонившись, представил:

– Вот вам, молодцы-казаки, старшей она у нас будет, почитай как голова дела походного, воевода прислал.

От такой вести казаки приостановили работу, удивленно воззрились на десятника. – Шуткуешь али как?

– А чего мне шутковать, молвлю как есть.

– Баба и в походе старшей, да еще над воинскими людьми? Отродясь такого не бывало.

– А чего ж тут дивного? – уже полностью войдя в свою роль, подхватил десятник, которому не занимать было, лишь бы побалагурить от души. Он тут же картинно нахмурился и, подбоченясь, изрек:

– Князь-воевода тако мне наказал: «Поскольку, мол, как мне ведомо стало, что все ваши казачишки, а особливо те, што в посыл за Жданом-злодеюкой отправляются, давно пороху не нюхали, молодечество и отчаянность, в битве доброй пригодные, давно подрастеряли, да и все гулеваны они, лежебоки и питухи кабацкие, то я им пример добрый воинской представлю». А пример – вот он! – Тут десятник важно, с картинной уважительностью поклонился Ерминии: «Эта девка, – как молвил воевода, – всех нас воинскому делу обучит и наставит».

Дружный гогот казаков был ответом на слова десятника, но тот, как видно, и шутить умел, и дело делать.

– Будя, будя! – уже властно прикрикнул он на казаков. – Ежели дело молвить, то Жданишка-злодей ее вот суженого силком увез. А девка-сирота едина, как камень во поле, аль не поможем ей того суженого у Жданишки отбить?

– Дело божье, людское, как не помочь, – дружно загомонили казаки, – да ведь воевода-то ежели спросит, што тогда?

Десятник хитровато прищурился на миг, но тут же глаза его, пронзительно зеленоватые, сверкнули отчаянностью.

– Зачем же мы воеводу, государева человека, такой малостью беспокоить будем?! Пущай свои важны дела справляет, а девку сию мы от глаз его пресветлых куды подале устроим… – И, как бы для того, чтобы окончательно убедить казаков, десятник веско заключил: – То по слову ключницы воеводской, Манефы, исполнить надобно, ну а в благодарность вам она вот што прислала-пожаловала. – Он тут же вытащил из-за пазухи тяжелый кожаный кошель, небрежно бросил перед казаками: делите по-братски!

Казаки в деле таком не замедлили. Тут же один из них расстелил на песке кафтан, высыпал содержимое кошеля, вызвавшее своим обилием радостные восклицания казаков, принялся делить монеты на равные кучки по числу присутствующих здесь казаков.

– Не поскупилась мать-ключница, смотри ты… Да за такую цену не одну, а десяток девок увезти можно.

Пока казаки продолжали высказывать одобрение столь неожиданно свалившемуся на них благу, десятник, первым получив причитающуюся ему долю, блеснув зубами в бедовой ухмылке, не преминул легко подтолкнуть локтем Ерминию:

– Не горюй, краса-девица, не с чего тебе топиться… Слыхала-нет присказку таку? Крепись, коли в путь дальнию насмелилась. От воеводы мы тебя спрячем-охраним, ну а там, как Ивашку свово достанешь, един Бог да удача вам поводырями будут. Покуль ты на стругах обретаться решила, я рядышком подержусь, о том меня матушка Манефа просила. Я не обижу, не бойся, да и никто из наших не обидит.

Ерминия при разговоре этом только и нашлась чтобы спросить:

– Как же кличут тебя, мил человек?

– Кличут Игнатом, – ответил десятник и тут же неожиданно звонко припел: – Молодчинушка-Игнат, тот, што бабам-девкам рад! Неужто во граде мангазейском и не встречала меня ни разу?

– Не приходилось, – потупилась Ерминия, – я ведь все взаперти боле проживала, все под приглядом чужим.

– Под приглядом… Эх ты, душа божья, – уже сочувственно вздохнул Игнат. – Пойдем, што ль, на струги, а то неровен час воевода объявится.

И объявился, и кричал, и торопил с руганью казаков, и сам струги и припас воинский на них доглядывал, проверял, но Ерминия была так надежно упрятана, что ее и при двух таких проверках найти было невозможно.

«Куды-то теперь дорожка эта, ох, скользка да бугриста, приведет?» – нет-нет, да и принималась размышлять Ерминия, глядя за борт струга. Там пенные струи старались вовсю: сходясь и разбегаясь вновь, выплетали свою бесконечную вязку, зыбкие, причудливые узоры которой, лишь на миг мелькнув перед глазами, уплывали вдаль пятнистой лентой. «Хватит, хватит ужо ей, как птице, в силок захваченной, биться, не проклятая же она в самом деле… Сердце недаром о добром вещует: видно, и впрямь на этот раз достанет она Ивашку».

Артемьевские бусы нагнали на третьи сутки, поутру. Приказчики там замешкались в чем или иная какая причина была, но шли они не торопясь и без боязни.

Казаки срезали путь на добрый десяток верст – воспользовались заброшенной протокой, миновали остров с плотным, как стена, талом, и вот он – караван купеческий. Дозорный казак на переднем струге тут же засвистал лихо, по-разбойному, и казаки враз побросали весла, схватились за пищали – нрав Артемьева и его людей, злолютых в битве и стрелков гораздых, был ведом всем.

Опасения эти, как показали дальнейшие события, были ненапрасны. С большого головного буса тут же хлестанул залп. Казак, сидевший рядом с Ерминией, вскочил было, неловко взмахнул пищалью, но тут же, падая, ударился грудью о борт, сразу исчезнув в волнах.

Ерминия, привстав, бесстрашно выглядывала Ивашку, чтобы крикнуть ему:

– Здесь я, здесь!.. Она тут же и впрямь закричала, но голос ее пропал в грохоте стрельбы и ожесточенной ругани, с которой бились казаки против артемьевских слуг.

Еще ударило огнем по стругу. Перед Ерминией промелькнули перекошенные злобой лица: бородатый казак с выпученными глазами, два артемьевских гребца с саблями и дубинами в руках, сам Артемьев в распахнутом алом кафтане с пищалью и, наконец, вот оно – счастье – Ивашка! Ерминия увидела, что, стоя на коленях, он силится разорвать опутавшие его веревки.

– Сейчас я к нему, к нему! – не то подумала, не то воскликнула Ерминия, схватившись за борт струга, но в эту минуту у плеча ее вспыхнул злой огонек, опалил болью до локтя и дальше левую руку. Сразу вроде бы и не прижарил сильно, но рука почти вся онемела, набухла тугой жаркой влагой. Глянув, как из-под рукава шубейки показалась тоненькая струйка крови, Ерминия не так от боли, как от удивления ойкнула, заморгала быстро-быстро.

Глянув на нее, десятник Игнат крикнул, сердито тараща глаза:

– Пригнись, растуды твою в студень-селезень, а то враз башку снесут! – Но Ерминия, уже не слыша его, мягко ткнулась на дно струга.

С самого начала боя, отыскав взглядом Ерминию, Ивашка уже не отводил от нее глаз и тоже пытался кричать что-то, обратить на себя ее внимание. Видя, как Ерминия вдруг пошатнулась, сникла, Ивашка как мог стремительно подался вперед, у него зарябило в глазах, и теперь уже показалось ему, что на борт струга накатилась волна, раздулась на глазах, потянула пенные лохматые щупальца к самому лицу Ерминии. Та взмахнула умоляюще руками, но щупальца уже опеленали ее плечи, сжали, захлестнули голову, тут же потащили за собой в воду, в сырую зыбкую глубину.

Ивашка хватал воздух широко открытым ртом, не решаясь, да и не в силах произнести имя Ерминии, потом закричал вдруг так отчаянно и дико, что крик этот перекрыл на какое-то мгновение все звуки боя, и все артемьевские слуги, приказчики и казаки разом остановились, прекратив схватку, опустив сабли и пищали.

– Ништо ему, дурь его корежит! – успел крикнуть Артемьев, мельком глянув на Ивашку. – Давай за дело, соколики, добивай собак воеводских – бочка вина за мной!

Тут же над рекой разнесся ликующий гомон, бой вспыхнул с новой силой, и теперь уже казачьи струги и купеческие бусы вплотную сцепились бортами.

Казакам на головном струге сразу же не повезло. Так яростно набросились на них артемьевские приказчики, звероватого вида здоровенные мужики, что сразу же определился их перевес в бою. Через три-четыре минуты там все было кончено: казаков порубили, струги утопили, кроме одного, где вышла заминка. Казаки там подобрались не в пример передним – крепенькие. Понимая, что так и так им пощады не будет, рубились отчаянно, с веселой злостью, насмерть.

Весь мир сейчас заполнили бесновавшиеся над рекой суматошно-яростные звуки боя: крики, стоны, ругань, то звенящие злостью, как натянутая струна, то исходящие протяжной хрипотой и всплесками звериного воя.

Вот шестеро казаков осталось на втором струге, потом четверо, трое, и вот уже один казак, окровавленный весь, рубился, стоя на коленях, ухватив саблю обеими руками. Приказчики, обозленные долгим сопротивлением, скопом навалились на казака, подмяли, полосуя саблями, тут же сбросили за борт. Струг лишь слегка качнулся. Вода, безразличная к людским страстям, легко и довольно урчала, играючи закручивала серебристые воронки водоворотов.

За это время третий струг, где были оставшиеся в живых казаки во главе с Игнатом и Ерминия, значительно отнесло к левому берегу, бугристому здесь и сплошь заросшему приземистым чахлым талом.

– Приставать к бережку надобно, приставать, – заторопился Игнат, – с бережка лиходеев встретим…

Струг развернули, он ходко устремился к зарослям, но и на купеческих бусах не дремали. Оттуда прогремело два глухих залпа, и теперь уже Игнат схватился ладонью за шею, и между пальцев его показалась кровь. Под дном струга зашуршал песок. Игнат, хоть и кривился от боли, залихватского обычая не терял.

– Изловчись, девка, как можешь скорехонько в кусты, а я следом поспешаю.

Казаки со струга прыгали прямо в воду, разбегались по берегу, найдя место поудобней, изготавливались к стрельбе.

Артемьевские бусы, приближаясь, вновь окутались дымом, пули заверещали вокруг, сбивая высохшие ветки тала. Ерминия замешкалась было, и тогда Игнат, схватив ее за рукав, потащил за собой по прибрежному песку, а потом и через кусты, не разбирая дороги. У высохшей болотной кочки, похожей на голову взъерошенного старика с длинной желтой бородой, Игнат оставил Ерминию, наказав никуда не уходить и ждать его здесь, сам же побежал к казакам.

Отдышавшись, Ерминия подумала об Ивашке, и тут же сразу намного сильнее раненой руки заныло сердце.

– Живой он, живой! – как можно убедительнее повторила она. – И меня вот, ишь, не изничтожили, супостаты…

От земли и от мерзлой ломкой травы щедро пахнуло на нее запахами осеннего мира: бодрящей, пронзительной свежестью первых заморозков, терпкой, застоявшейся прелью близких болот, диковато-буйными ароматами полусгнивших тундровых цветов, упрятанных в разнотравье до будущей весны.

Из кустов выскочил Игнат, поманил рукой:

– Дай-кось, перевяжу тебя – да и в путь-дорожку, покуда тати купецкие по берегу шастать не зачали…

Подмигивая да приговаривая, он тут же сбросил кафтан, скинул довольно чистую еще рубаху, порвал на полосы. Ерминия и отговориться не сумела, как он ловко разорвал ей рукав шубейки, перевязал все еще кровоточащую руку. Не забыл он и себя: сыпанул из рога пороху на ладонь, приложил его к продолговатой ране на шее, так же сноровисто замотал тряпицей.

– Битые да стреляные мы с тобой, это так, но в потраву злодеям, как дружки-товарищи мои, не пойдем! Пищаль у нас есть – вот она, припас зелейный к ней имеется, ну и винца зеленчатого склянка, мясца и хлебушка по ломтю доброму, это как по-твоему?

Видя, что Ерминия все еще непонимающе глядит на него, Игнат объяснил:

– Одни мы с тобой остались, казачков-то всех побили злодеи, так што нам теперь, поспешая, надо к местечку надежному выбираться…

– А дале, дале-то што, Игнатушка?

– Дале подумаем, посмотрим, не пропадем, не боись!

– А Ивашка?

– Ежели жив – найдется, поищем, – пообещал Игнат.

Бусы и захваченные у казаков струги сгрудились на песчаной отмели у берега, где сложили головы последние из воеводских посыльщиков. Сам Артемьев, стоя на корме головного буса, вытирая полой кафтана лоб и шею, удовлетворенно посмеиваясь, оглядывался вокруг.

– Эй! – задорно крикнул он. – Эй, люди! Подчищай струги-то, кои остались…

Приказчики тут же принялись за казаков: раненые или убитые – не разбирали, обшаривали карманы, снимали пояса, а самих сбрасывали за борт, и все это с прибаутками, посмеиваясь, как и хозяин их, удовлетворенно и беззаботно.

Немного погодя, погрузив оружие и припасы убитых казаков, приказчики и слуги принялись рассаживаться вдоль бортов с веслами в руках.

– Трогай! – самодовольно осклабился Артемьев, и вскоре караван судов, выстроившись в линию, направился вниз по реке. К полудню бусы Артемьева подошли к устью Таза. Здесь звонко похрустывали колеблемые волнами льдистые забереги. Травы вплотную подступающей тундры, придавленные цепкой тяжестью первых заморозков, склонились долу в ожидании близкой зимы, по воде плыла стень – ледяное сало.

Само устье открылось за приземистым мысом, откуда уходили вдаль гребенчатые россыпи песков и пологие травянистые берега. Вскоре и берега эти отодвинулись совсем, синея призрачными волнистыми полосками у горизонта. Да и сам горизонт был едва различим, линию его затушевало одноцветье блекло-серой воды и такого же неба над раздольем Мангазейского моря.

– Эй, хозяин! – донеслось с переднего буса. – Вона кораблик видится… Прошло немного времени, и уже более явственно проступили очертания стоящего на якоре большого корабля со свернутыми парусами. Артемьев требовательно прикрикнул, гребцы дружнее налегли на весла, бусы еще быстрее заскользили навстречу кораблю.

Кое-как скоротав одну ночь в тундре, на вторую ночевку Игнат и Ерминия уже устраивались на берегу моря, где Игнат отыскал за камнями старую землянку.

– Видишь? – указал он Ерминии. – Здесь мы со товарищи годочка три тому назад бывали, острожек держали супротив гулевщиков ватажных, да выбили они нас отсель.

Когда пожевали сушеного мяса с хлебом и Ерминии пришлось по настоянию Игната «хлебнуть для здоровья из скляницы», он, отлучившись на некоторое время, притащил два небольших кедровых бочонка: один с порохом, другой с вином, а также небольшой медный котел, две коротких «ручных пищали», набор костяных острог и крючков для рыбной ловли.

– Живем, девка, вот он – запасец старой, – будем и с рыбкой, и супостат какой заявится, а мы вон каково оружны!

Он испробовал вина из бочонка, а потом занялся пищалями: изготовил их к стрельбе, плотнее забил пули и пыжи.

Вновь был вечер, и вновь они сидели у костра перед землянкой. Круг, очерченный отсветами пламени, был неширок, а за ним вместе с дымом, относимым ветром, клубилась темнота. Впечатление это еще более усилилось, когда в небе вдруг разлилось мечущееся голубоватое сияние, пошли чередой слоистые столбы, разбрасывая по тундре и морю хаотическую путаницу теней и подрагивающих таинственных бликов. Глядя на небо, Ерминия и не заметила, как подошел к ней Игнат. Лицо его, испещренное буйством мечущихся отсветов, было сейчас неузнаваемым, а всегда веселые, предупредительно поглядывающие глаза изливали торжество. Ерминия и подумать ничего не успела, как Игнат подхватил ее, пьяно и радостно бормоча что-то, потащил в землянку.

Ерминия попыталась сопротивляться, разжать эти сразу ставшие ненавистными руки, но Игнат, теперь уже свирепея, безжалостно бросил ее на нары, едва прикрытые высохшей травой.

Он лишь на минуту отстранился, чтобы схватить, взметнуть над головой бочонок с вином, задыхаясь, припасть губами к отверстию.

Ерминию, только и повторяющую до этого бессмысленное:

– Господи, охрани, Господи, охрани, спаси и помилуй! – вдруг подтолкнуло что. И сразу отчаянная решимость, никогда не бывшая и близко с ней, столько вдохнула в нее сил, что она в миг единый скатилась на земляной пол, метнулась к порогу, намереваясь бежать, но тут ей под руку попались пристроенные на приступке Игнатом пищали. Она схватила одну из них, выскочила наружу и, отбежав несколько шагов, повернулась к выходу в землянку, ожидая появления Игната.

Он не замедлил явиться. Сияние все еще полыхало на небе, и при свете его особенно заметными были мокрые от вина бородка и усы Игната, его пьяная, чуть растерянная ухмылка и то, как он нетвердо стоит на ногах, раскачиваясь из стороны в сторону.

– Ай да девка, огонь-ветер, обошла казака, – незлобиво выговаривал он.

– Ништо, мы с тобой еще поладим, лапушка-лебедушка. Да ты взгляни, приглядись, я ведь по всем статьям, куды как хорош, твому Ивашке далеко до меня!

– Да ты и ноготочка его не стоишь, ненавистный оборотень супротив добра! – сама ужасаясь тому, что она говорит, в запальчивости выкрикнула Ерминия и, загоревшись неожиданной смелостью, тут же направила на него пищаль, хотя и не знала, как пустить ее в дело.

– Брось, разнеси твою суку мать! – не останавливаясь, пьяно выпучив глаза, выкрикнул Игнат. Он уже схватил конец ее платка, когда Ерминия, изловчившись и почти падая, с силой ударила его пищалью по голове. Игнат пошатнулся, вскинул было руку к окровавленному виску, но тут же рухнул на землю и вытянулся, затих. Видя это, Ерминия тут же бросилась вниз по склону, задыхаясь от страха и призывая на свою голову все ведомые и неведомые ей проклятия.

До рассвета пряталась она в камнях у подножья мыса. Временами принималась взывать то к Богу, то к Ивашке, причем, если в первом случае это были самые горячие моления о спасении ее, теперь уже навеки грешной души, то обращаясь к Ивашке, она с неменьшей горячностью все пыталась объяснить ему, что ее толкнуло на столь бесчеловечное деяние.

«Любый ты мой, отныне и вовеки, – уливалась она слезами. – Да разве бы посмела я… Един ты свет мой, едина надежда, тебе и душу, и тело мое, а ежели не так, то и свету белого мне не надобно – порешу себя, не сумлевайся, радость моя одна и до жизни скончания…»

Страдая и казнясь, она некоторое время сидела, охватив голову руками и раскачиваясь из стороны в сторону, потом медленно поднялась и огляделась вокруг. Примерно в полутора-двух верстах вздымался еще один огромный по тундровым местам ступенчатый мыс. У подножья его можно было различить несколько тонких, но хорошо заметных струек дыма от костров.

– Люди там, кто, зачем? Может, придешь туда – и еще хуже, чем было, дело обернется? Нет! – наконец решила Ерминия. – Будь что будет – как ни страшно, вернусь покуда в землянку – мой грех, мне и нести его до конца: ежели мертв – прибрать человека в последний путь надобно, а ежели жив, дай господи, то помочь требуется, да, да, туда скорее…

Она перекрестилась и тут же принялась карабкаться вверх по камням, направляясь к землянке.

Савва Есипов быстро обмакнул гусиное перо в чернильницу, вопросительно глянув на Киприана, но тот, замолчав вдруг на полуслове, повернулся к окну.

«Ох, нелегко сегодня дается грамота владыке, – сожалея, думал Савва, – и это с его-то умением играючи писать, а тем паче диктовать любые бумаги. Видно, собралось воедино все, что угнетало его последнее время, и оттого было владыке не по себе».

– Не гнева и не опалы патриаршей боюсь, – сказал, поднимаясь со скамьи, Киприан, – а то, што не сумел дело великое, укрепление земли российской, света, добра и всего разумного в пределах югорских и далее укоренить.

– Господь с тобой, владыко, – несмело возразил было Савва, но Киприан, лишь досадливо поморщившись, продолжал:

– Пастырей тех, што Русь с ее первых шагов поднимали и укрепляли – ноне нет, не можем мы словом своим людей здешних и к вере приохотить, и к делам праведным. Дик покуль народ югорской, но ведь народ же это, а значит, и искра божья – искра добра и разума в нем теплится, как зажечь ее, как?..

Киприан хотел еще что-то добавить, но лишь вздохнул и с тоскливой безнадежностью произнес:

– Разве поймут сие владетели и вельможи московские, коим выгоды да барыши разные есть наиглавнейшее дело… Уж сколько писал я об этом и слезно и зло, прости господи, – нет землице югорской помощи, – сами, мол, там изворачивайтесь как можете и в духовных, и в мирских делах…

– Может, помедлим с грамотой сей патриарху? – осторожно проговорил Савва, но Киприан отрицательно покачал головой, велел лишь: «Пиши…» Писал Савва, ровно и четко выводил строчки, и вставали за ними многие из тех, что бесстрашно несли слово божье по незнаемым тундровым дорогам, обороняясь от бед и людей лихих лишь крестом в руках да молитвой горячей, а то и головы на этом теряли.

«…А в году минувшем, да в лете нонешнем пастырей наших побито боле двух десятков. А тех людишек тундровых, которые хоть как-то, но к вере православной и делу доброму-разумному тянутся, тож побивают, и все то дело рук служителей идола мерзостного, бабой златой – Юмалой именуемого. А в искоренении ереси сей и зла разного мы немочны покуда, так как воинских людишек у нас число малое, а подмоги всяческой, вами не раз обещанной, от вас нет и нет…»

Когда Киприан закончил диктовать грамоту патриарху, Савва, перечитав написанное, осведомился:

– А про вести, которы отец Герасим доставил, писать не будем?

– Нет, – недовольно оборвал его Киприан. – То дело темным да смутным мне видится, подождать надобно здесь, разобраться.

– Так ведь нашу руку держали люди те, отца Герасима спасли…

– Люди… А кто они? – Поразмысли о том!

Вестник «нити божьей» Герасим был сейчас на архиерейском подворье, лежал на лавке в горнице Саввы Есипова. Лоб его, левая рука и особенно ступни ног были перевязаны льняными тряпицами, вымоченными в травяном настое. Лицо Герасима вытянулось, щеки ввалились, глаза полнились лихорадочным блеском.

Сейчас Герасим, как говорится, дай бог, отошел, а когда его в беспамятстве привезли в Тобольск вогулы, то неделю и рта не мог раскрыть, не то что говорить там или еду принимать.

…В осенней тайге, когда стынут в тяжких туманах робкие зори, что лист жухлый, что сучок под ногами выговаривают свое, не дают ступить бесшумно – пройти тайно. На что уж осторожны были Герасим с Михайлой – в тайге до мелочей сноровисты, а нашумели где-то, выдали себя, навели на след. И хоть сутки днем и ночью уходили от погони, а не сумели уйти…

Герасим очнулся, когда его, израненного, истекающего кровью, привязывали к дереву. Над таежным становищем низко клубился едкий дым, горели шалаши вогуличей, немало побитых их лежало вокруг, а кто еще жив был из мужчин, да старики, женщины, дети – все они сбились в кучу, со страхом взирали на людей в темных одеждах с желтыми лоскутами. Люди эти неторопливо набрасывали хворост к дереву, где был привязан Герасим.

«Жечь будут, – подумал он. – Эх, жаль, мало побил их, когда налетели, да вот Михайлу жаль – царствие ему небесное…» Он как мог ободрился, собрав силы, крикнул:

– Ну, зверье басурманское, пошто медлите? Нет страху во мне, крестом и верой православной я силен.

Один из самоедов, видно, понял слова Герасима, не подошел – прыгнул к нему, ощерив в злобной гримасе большие желтые зубы. Несколько раз подряд он ткнул пальцем в большой медный крест на груди Герасима, затем изо всех сил ударил его туда же кулаком.

Потеряв сознание, Герасим не видел, как этот же самоед выхватил из костра горящую головню и только хотел поджечь хворост у ног Герасима, как из-за ближайших кустов громыхнули один за другими несколько выстрелов.

Самоед тут же ткнулся в траву, упали и еще трое его товарищей, а на поляну вместе с раскатистым эхом от стрельбы вырвались люди в малицах и кафтанах, с пищалями и саблями в руках.

И без того растерянные, измученные вогуличи бестолково заметались, мешая бою, но люди с пищалями быстро оттеснили их к краю поляны и уже скопом навалились на самоедов в темных одеждах…

На редкость исступленно и яростно бились те и эти, подаваясь всей толпой то в одну, то в другую сторону. Крики, стоны, озверелый вой и хрип вскипали над поляной, буйствовали в кровавом веселии до тех пор, пока самоеды не дрогнули, побежали было, но им не дали уйти…

Через минуту, крепко связанных, их согнали к той самой сосне, откуда только что сняли все еще бесчувственно поникшего Герасима.

– И это вас-то нам велели попугать? – говорил самоедам, вытирая потный в кровяных брызгах лоб, высокий человек с припорошенной сединой усами и бородой. – Да вас, злодеев, гнусь тундровую, всех до единого порешить надобно! Пошто вогуличей столь мучили да побили, за што монаха честного пожечь удумали? Все идолу своему златому стараетесь – ну так не ждите же и вы пощады!

Герасим открыл глаза, когда он уже лежал в нартах готовой в дорогу собачьей упряжки. Тот же высокий седоватый человек, заботливо укрывая Герасима оленьими шкурами, говорил ему с участием:

– Не горюй, отче, ништо, силенку-то басурманы у тя не всю выбрали – крепенек ты да и духом тверд. Сии вот людишки, – он указал на обступивших их вогуличей, – скоренько тя в Тобольской град доставят, заботясь как надобно при том.

С трудом размыкая губы, Герасим спросил:

– Кто вы, люди добрые, за кого мне Бога молить?

Высокий человек усмехнулся:

– Меня вот при крещении Авксентием нарекли, но ты, отче, час сей и далее о своем здравии молись, а о нас тебе молиться не след…

…Ну и кто же, по твоему разумению, люди сии? – пытливо расспрашивал Герасима Киприан уже здесь, в Тобольске, пару недель спустя.

– Вроде бы эти самые – народ бунташный – ватажники, – словно чувствуя за собой вину, отвечал Герасим и тут же как мог внушительнее добавил:

– А с другой стороны, владыко, ты уж прости меня на словах греховных, народ сей супротив идольских нехристей да злодеев ополчился, люду сирому и защита, и выручка от него…

– Ну што ж, благодать и на грешников великих нисходила, есть тому примеры…

Киприан задумался, потом закончил неторопливо:

– Ежели не мудрствуя лукаво, то скажу так: земле своей кто хоть малое благо несет – благословен будет. Надо, ох, надо землице здешней добра да свету поболе, о том никогда повторять не устану.

Видно, для того, чтобы «поприжать» – сделать посговорчивей Ивашку, – его двое суток не кормили и не давали воды.

Он лежал в углу трюма, где были набросаны свернутые бухтой канаты, громоздились бочки и кипы плотно увязанных оленьих шкур. Лежал, и ему казалось, что здесь он давным-давно, в такой тесноте и сырости, среди тяжких запахов застоявшейся воды в трюмных сланях, среди гнили и плесени никогда не овеваемых ветром переборок.

Время от времени с палубы доносились крики и ругань матросов, повизгивание и скрип блоков, тяжкое шаркание бочек, перекатываемых с места на место, всплески волн, что постоянно напоминали о себе, негромко шумели рядом за холодными досками бортовой обшивки.

Только на третьи сутки, утром, вывели Ивашку на палубу. Протяжным звоном отдалось в ушах пение ветра. От обилия запахов пронизанного легким морозцем моря и заснеженной уже кое-где тундры сдавило грудь, слабостью захолодило ноги.

Как ни был безразличен сейчас ко всему Ивашка и как ни кружилась у него голова, оглядевшись, он понял, что на таком судне бывать ему не доводилось. Он постоял у одного борта, перешел к другому, подивился тому, как густо и прочно они обиты двойным рядом медных и железных листов, пересчитал пушки, начиная от маленьких, игрушечных по виду, и кончая массивными, длинноствольными орудиями, украшенными вязью бугристых чугунных узоров.

Ладная, острогрудая «Королева Мод» (Ивашка без труда разобрал витиевато выписанное название еще тогда, когда они подходили к борту) поражала замысловатыми переплетениями снастей и свернутых на реях парусов, гордой четкостью линий, высотой мачт, всем своим обликом, говорящим об одном, все подчиняющем себе стремлении вперед – даже сейчас, когда судно стояло на якоре.

Дышать Ивашке было трудно, язык и особенно губы растрескались от жажды, и он уже собрался окликнуть стоявшего неподалеку матроса, попросить воды, как вдруг увидел Истому.

И без того всегда тощий, пришибленный и до смешного сутулый, он был сейчас страшен: глубже запали отрешенно и загнанно поглядывающие глаза, бледные губы кривились в болезненной улыбке.

– Божий старатель! – удивился Ивашка, точно пробуждаясь от сна. – Ты откель здесь?

– А вот вырвался было первый раз в жизни, поверил: вот она – волюшка… Так нет, псы здешние уже в море, на челне, меня схватили – Бог попустил.

– Бог и попустил и от хвори не сберег, – невесело бросил было Ивашка, глядя на Истому и ожидая, что тот тут же замашет руками, – не богохульствуй, мол! – Но Истома даже не обратил внимания на эти слова, ответил как-то вскользь:

– То не хворость, а побои свое сказывают – был я бит по слову мирского суда, и все из-за хозяина мово… – Истома долго и надрывно кашлял, обхватив горло ладонями, и, только отдышавшись, добавил:

– Так вот и обретаюсь, яко пичуга в клетке.

– Ну, надо мной хозяев нет! – воскликнул Ивашка. – Я был и останусь вольным до скончания века.

– Еще один о воле толкует, – проворчал Истома. – Тут те покажут волю – быстро укорот наведут.

Видя, что Ивашка с недоумением смотрит на него, Истома продолжал:

– Кораблик сей – дацких людей разбойных, а они его у норвегов отбили. Шныряют тута, Мангазеи вкруг, и с города, и с тундры рухлядишку мягкую тянут.

– Так вот пошто Жданишка сюды приперся – злодея к злодеям тянет.

Истома хотел что-то сказать Ивашке, но к ним подошел матрос, буркнул, коверкая русские слова:

– Являйся на корму пред капитан, бистро!

Пока они пробирались меж бочек по палубе, Ивашка на ходу спросил:

– Что он, капитан-то ихний, каков?

– Увидишь… – загадочно протянул Истома.

Если вначале Ивашке подумалось, что он, насидевшись в трюме, в полумраке, не разглядел издали лицо капитана, то, подойдя ближе, даже споткнулся и принялся оторопело тереть глаза.

Перед ним, покручивая в руках трость с серебряным набалдашником, предстал Ждан Артемьев в новом удивительном обличье. Иноземный кафтан из тонкого светло-синего сукна, отороченный соболями и покрытый по рукавам и вороту серебряным шитьем, такой же берет с ярко-красным пером и высокие сапоги мягкой желтой кожи во многом изменяли его облик. И ростом он смотрелся выше, и лицо его с жесткой, презрительной ухмылкой выглядело более надменным, чем обычно, и даже говорил он, отдавая приказания матросам, как-то по-особому важно, едва раскрывая узкогубый рот.

Меньше всего ожидал Ивашка, что в разговоре с ним будет шутить купец, но тот начал именно с шутки, хотя и произнесенной с деревянным хохотком.

– По здорову ли, господин кормщик, на борту кораблика сего, не объели ли крысы тебе бороду в трюме?

Ивашка вместо ответа только насупился, и тогда купец, сразу потемнев лицом, закричал:

– Здесь все мое и только по-моему делаться должно! Иначе пуля, мешок на голову – и за борт! Наш старший кормщик, пьяная свинья, падаль, пошел рыбам на корм. Теперь ты – старший кормщик. А этот, – он ткнул пальцем в Истому, – тебе в помощь. Встанете на руль – два человека из моей команды с пистолетами будут постоянно рядом с вами. Упаси вас бог хитрить…

Будь то раньше, сумел бы Ивашка что надо наперекор купцу сказать. Сейчас же, обессиленный голодовкой, ждал только одного, когда можно будет приникнуть губами к краю ковша, вволю попить, поесть и завалиться спать, ни о чем не думая, не переживая…

Отдохнув как следует, Ивашка к вечеру отыскал Истому. Тот пристроился у открытого трюма, лежал на мешках, бездумно глядя в густо-синее небо.

– Поведай-ко, друг мой нонешний – корабельной, – без обиняков спросил Ивашка, – это как же выходит: корабль – дацкой, разбойной, как ты говорил, а наш Ждан – капитаном?

– Какой он Ждан, – не российской, не православной веры он человек – имя его настоящее: Питер ван Голланд – дацкой капитан из Ольборга-града.

– Постой… опешил Ивашка. – Как же так, всей Мангазее известно: Артемьев, Артемьев…

– То видимость одна была – хитрость, штоб под личиной чужой по земле нашей хаживать спокойно, да богатства ее тянуть как можно поболе.

– Вот тебе и российской Ждан – мать твою отрава-корень! – устало ругнулся Ивашка, и в душе его долго таяло, никак не могло исчезнуть недоумение и гнетущее чувство обиды: так провести всех, и его в том числе, как сотворил и насмеялся чуженин этот, такого отродясь Ивашка не знал.

Еще трое суток стояла на якоре «Королева Мод», а на четвертый день, ветреным непогожим утром, Ивашку позвали к Голланду.

– На! – Не глядя на Ивашку, он сунул ему в руки две бутылки с вином. – Хлебните на дорогу с тем, с Истомой, и в путь. День, ночь пройдем – будет отдых. Смотрите у меня…

Стоя на корме у дубового, почти в человеческий рост штурвального колеса, Ивашка с Истомой видели, как матросы возились у якорного ворота, и лица их при скупом свете полярного дня были серыми и сонными. Чувствуя близкую непогодь, заметно притихло, насторожилось море. Этой непогоди, что ли, ждал Голланд, или у него были другие планы, но он тут же приказал сниматься с якоря.

Ивашка не мог не оценить вмиг преобразившихся матросов. Они наперегонки устремились к вантам, прыгали прямо с палубы, цепко хватали руками веревочные выбленки-перекладины. Взмах, другой, и спружинившись телом, они устремлялись вверх все выше и выше. Через минуту-другую матросы были уже на всех реях. С глухим хлопком распустился первый парус, второй, третий, и вот уже вся в белоснежном убранстве парусов – туго выгнутом полотняном наряде чуть качнулась и кивнула приветливо ветру «Королева Мод». А ветер, тот не замедлил, дунул в полную силу своих огромных, спрятанных за горизонтом щек в паруса раз и другой так, что заскрипели звонко и тягуче снасти, и, набирая ход, корабль устремился навстречу волнам, разгулявшимся в пенном вихревом веселии до самого горизонта.

– Наддай, а ну, наддай, эх! – каждый раз приговаривал Ивашка, когда седые гребни, нависая над головой, один за одним взапуски устремлялись на палубу.

«Королева Мод», и без того ходко скользящая по темно-серым волнам, позавидовав, видно, стремительности и хлесткой бесшабашности ветра, как одержимая, рванулась вперед.

Ивашка, почувствовав это, покрепче уперся ногами и с веселой злостью крикнул Истоме, который помогал ему в кормщицком мастерстве:

– Держись, хрещена душа!

Три вечера подряд перед этим встречались они, и уж, видно, так наболело на душе Истомы, что он, к удивлению Ивашки, молчун всегдашний, говорил и говорил сейчас, спеша и умолкая лишь в те минуты, когда одолевал его сухой истошный кашель. Не человек – тень, готовая безропотно отдать остатки того, что люди именуют душой, стояла сейчас рядом с Ивашкой, и тот не сомневаясь и без опаски доверился Истоме.

Матросы-охранники, те, которых Голланд назначил следить за Ивашкой и Истомой, в деле своем не очень-то старались. Поплотней завернувшись в теплые накидки, они забились под навес кормовой надстройки, изредка курили, дремали. Видя это, Ивашка склонился к самому уху Истомы:

– Слышь, ежели што, думку имею: хозяина потешить – иноземца Голланда – на русской лад… Подсобишь – быть тебе на воле.

– Моя воля – крест во поле, – вяло откликнулся Истома, но немного погодя, когда он понял, что имел в виду Ивашка, заинтересованно подался вперед.

– Не то што потешить, а куды подале спровадить того оборотня помогу, и в том на меня положись, не колеблясь.

– Благословляешь, значит?

– Я не поп, не архиерей, а тебя Бог благословит да морюшко, в ем хозяин ты…

– Значит, ноне в ночь, – продолжал Ивашка, – как у трехбугорного мыса пойдем – дело вершить будем. Там затишек, малу лодейку в воду столкнешь и как можно поспешай к мысу. На мысу том ватага Авксентия стоит, скажешь ему: «Поклон, мол, от Ивашки – Амосова сына». Я кораблик сей за мысом добро на примелье устрою – посажу на песочек, ну, а остальное вы вершите. Ежели што, так долю мою – рухлядь там какую аль иные товары – поделите меж собой на помин души.

– Никак и ты на тот свет собрался?

– Собрался не собрался, а нрав того змея, Ждана то исть, – тьфу ты господи! Голланда-иноземца тебе известен, сойдемся с ним ежели ноне лоб в лоб, то единому Богу ведомо, што с того будет…

– Ну, коли так… – Истома впервые за все это время старательно перекрестился, чуть посветлел лицом.

– На твоей стороне правда, твоему верху и быть!

– Не молви загодя, – поморщился Ивашка, перебирая штурвал.

Раскачиваясь из стороны в сторону, насмешливо подмигивал красноватым огоньком слюдяной фонарь. Ван Голланд таращил на него глаза, потом так же тупо разглядывал стоявшего на коленях приказчика и, будучи весь еще во власти хмеля, коим усиленно нагружался минувшим вечером, ожесточенно тряс головой.

– Хозяин, хозяин… – униженно бормотал приказчик, протягивая, как в мольбе, руки к купцу.

Упираясь в переборку, тот наконец с трудом приподнялся.

– Какого дьявола ты разбудил меня?

– Хозяин, ваша милость, не гневитесь, заклинаю вас небом, с судна сбежал русский…

– Ты!.. – задохнулся от мгновенно вспыхнувшей злобы Голланд и изо всех сил ткнул ногой жалобно вскрикнувшего приказчика. – Кто, какой русский, Ивашка?

– Нет, Истома, тот дохлый…

– Он пропадет раньше, чем доберется до берега, будь проклят ты вместе с ним!

– Да, но он похитил малый бот и, о, сжальтесь, хозяин, обрезал оба якоря.

Голланд еще раз пнул приказчика, вскочил, встал покрепче на ноги и тут же бросился к двери. В эту минуту, перекрывая гул ветра, с палубы донеслись истошные крики, отчаянная, забористая ругань, под килем корабля что-то заурчало, заскрежетало, корабль вздрогнул, заваливаясь на бок, и Голланд, не сумев удержаться на ногах, упал, заскользил по полу каюты.

За то время, когда он окончательно пришел в себя и попытался отыскать в темноте потухший фонарь, корабль, дергаясь и раскачиваясь, все еще продолжал скользить по мели. Скрежет под килем то стихал на минуту-другую, то оттуда доносились надсадное урчание, повизгивание и протяжные стоны, будто кто-то живой там, внизу, не то жалел корабль, не то негодовал на людей, ввергнувших его в такую напасть. Ветер в буйном упоении распевал все громче и громче, с каждой минутой набирая силу, и вдруг завыл, заверещал на такой высокой ноте, что думалось: еще минута, и он сорвет свой дьявольский голос, стихнет на какое-то время. Но этого не только не произошло, а ветер еще более осатанел, и теперь уже голос его раскатывался ударами грома. В один из таких ударов ветер сумел подхватить, так припечатать «Королеву Мод» к камням, что затрещали борта, хлестко одна за одной полопались, порвались ванты, и тут же одна из мачт вместе с парусами и снастями рухнула в воду.

Только с третьей попытки, выбив зажатую бочками дверь каюты, выбрался Голланд наружу. Обрывистый берег был угрожающе близок, навис чуть ли не над самой палубой, а выше, в посветлевшем небе, наслаиваясь одно на другое, вспыхивали, двоились мерцающие полотна северного сияния. Блики его здесь, внизу, размежевали берег и море, расчертили мгновенно возникающими и тут же уходящими в стороны светлыми вспышками-полосами. В их суматошном мелькании на глазах менялись привычные очертания корабля: его надстроек, шлюпок, палуб, фигуры людей, что суетились, метались у бортов.

Сразу разобраться, понять, что происходит на палубе, было невозможно, но Голланд все равно затопал в бессильной ярости ногами, едва не упал и тут же принялся колотить кулаками по борту.

– Эй, матросы, слуги, дьяволово племя, кто живой, все сюда! Ему тут же откликнулось несколько человек, и на наклонной палубе в хаосе рухнувших парусов, снастей и повсюду набросанных бочек замелькали фигуры матросов и приказчиков, но в эту минуту с низко осевшей кормы по ним хлестанул залп из пищалей, затем другой и третий.

Сияние полыхало теперь в полную силу, и Голланд, выбравшись на крышку трюма, увидел, что к корме подходят переполненные людьми узкие казачьи струги.

– Стрельцы? – тревожно мелькнуло было в голове Голланда, но он тут же отбросил эту мысль, разглядев людей в рваных зипунах и в цветастых дорогих кафтанах, вперемежку с меховыми самоедскими одеждами.

«Это ватага», – понял Голланд, и тут же на глаза ему попался Ивашка. Он не бежал, летел, казалось, над путаницей снастей и обломков рангоута, отшвыривал приказчиков и купеческих матросов, что пытались преградить ему дорогу.

Не только ненависть и жажда мести вели сейчас на расправу Ивашку. Он должен был спросить с Голланда и за Ерминию, и за надругательства, которые он терпел по милости купца. Да и море в эту минуту было рядом, готовое, как свято верил Ивашка, помочь ему, поддержать, одобрить. Он вмиг переполнился такой силой и лихостью, что ничего в мире теперь не могло остановить или удержать его.

Голланд поджидал Ивашку, крепко упершись ногами, чуть склонившись вперед. В руках его был зажат короткий широкий нож.

– Ах ты, злыдень! – только и успел крикнуть Ивашка, как Голланд, взмахнув ножом, рассек ему рукав кафтана от плеча до локтя. Ивашка сгоряча боли не почувствовал и тут же наискось так двинул в скулу купца, что тот закрутился на месте. Но сбить его с ног было нелегко. Хотя он выронил в схватке нож, но тут же, напружинив тело, нанес ответный удар, от которого Ивашка тоже едва устоял на ногах. Еще яростней набросились они друг на друга, и то один из них пятился назад, то второй, но вот Ивашка изловчился, и от его удара Голланд ойкнул, побелел лицом, упал на колени, а затем и вовсе растянулся на палубе. Ватажники тут же бросились к нему, но Ивашка, не успев отдышаться, все же нашел силы крикнуть: «Не трожь – моя добыча!» Схватив Голланда, он приподнял его, тряхнул как следует и вновь бросил на палубу.

– Ай пожалел? – усмехнулся подоспевший Авксентий.

– Поспрошать кой о чем надобно злыдня сего, – разочтемся ужо, – отвечал Ивашка. Он наспех обмотал тряпицей кровоточащую руку, осведомился, тепло посмотрев на Авксентия:

– Вижу, не зря потрудились молодцы твои?

– Не зря, брат, – на кораблике сем мягкой рухляди и товаров протчих считай – не сочтешь.

– Нахапал, злодеюка, ишь с землицы российской каково тянут, нет им ни удержу, ни препону!

На полузатонувшей корме хозяйничали ватажники, таскали товары из личной кладовой Голланда. В бою они потеряли всего троих, команду же «Королевы Мод» истребили всю, кроме Голланда и двух матросов, пожелавших присоединиться к ватажникам.

Голланд пришел в себя быстро. На ватажников, несмотря на все случившееся с ним, по-прежнему глядел презрительно, свысока, будто не он, а они были его пленниками.

В эти минуты никто не обратил внимания на Истому. Он петлял между ватажниками, как ястреб, присматривающий добычу, приближаясь к тому месту, где стоял Голланд. Ивашка только хотел спросить Истому: чего, мол, крутишься здесь, подсказать: в трюм иди, там тоже твоя доля есть, как Истома, выкрикнув что-то непонятно и визгливо, метнулся навстречу Голланду.

Не чаял отродясь тот, да и не пришло бы ему никогда в голову, что вечно забитый, боявшийся слово сказать Истома мог быть так неистов в своей ненависти. Голланд и отшатнуться не успел, как Истома выхватил нож из рукава обтрепанного кафтана, раз и другой ударил Голланда, целя в грудь, но от волнения, а скорее с непривычки Истома почти не причинил вреда купцу, лишь чуть задел плечо.

Но и Голланд не остался в долгу. Рывком выкрутив руку Истомы, он тут же перехватил его нож, и охнуть бы не успел Истома, отдал бы Богу душу, не случись тут Авксентия. Только и сумел он отвести руку Голланда, на себя удар принять… В уши его, как кипящей смолой, плеснул истошный крик Истомы, грудь прожгло, перехватило дыхание. Собрав последние силы, уже деревенеющими пальцами вцепился Авксентий в горло Голланда, тот забился, посинел лицом, и оба они, рухнув на наклонную палубу, скатились за борт.

Ивашка, не раздумывая, бросился вслед, еще несколько ватажников прыгнули в воду на помощь Авксентию, но в эту минуту совсем некстати потухло сияние, вокруг воцарилась темнота, и нельзя было толком ничего разобрать – увидеть на воде, не то что под водой.

Мокрый, с обледеневшими сразу же на ветру волосами, стоял Ивашка на палубе у раскрытого трюма. При свете смоляных факелов были видны ватажники, разбиравшие купеческие достатки. На трюмных трапах и у крышек валялись песцовые, лисьи и собольи шкурки, выпавшие из развороченных тюков.

У самых ног Ивашки пышным ворохом вздымались особенно ценимые на Москве и у иноземцев густо-коричневые, почти черные соболя. Но Ивашка, потрясенный гибелью Авксентия, и не взглянул на такое богатство, лишь в сердцах пнул мягко подавшиеся шкурки и, наступая на них обледенелыми сапогами, пошел по палубе мимо притихших ватажников.

Наутро, едва рассвело, Ивашка собрал всех на берегу.

– Ну, молодцы, кто на дело удалецкое да людям и Богу способное согласен? Люта, студена водица, а поискать атамана надобно – предать земле, как закон велит. Я сам пойду, кто еще со мной?

– А погодь-ко, – выступил вперед Истома. – Ты уж вчерась побывал во купели ледяной, дай-кось мне ноне там побывать…

– Куды тебе, другого кого надобно! – зашумели ватажники, но Истома молча сбросил одежду и в одном белье, зябко перебирая босыми ногами по заснеженным камням, как-то незаметно и ловко соскользнул с них – ушел в глубь шуршащей льдистой мелочью воды.

Он нырял раз и другой, и третий, пока наконец и вовсе заколевший не проговорил, выколачивая зубами:

– Нет его там – Авксентия-то, – светла вода во глуби, – нет, видно, волнами унесло… Он, весь дрожа, кое-как натянул одежду, спотыкаясь, побежал к костру греться, а Ивашка, глядя ему вслед, негромко повторил:

– Светла во глуби водица… Не отдает она, видно, человека, своего морского человека морюшко не отдает… – Потом повернулся к воде, поклонился низко-низко.

Большая, или, как ее называли в Мангазее, ходовая, дорога начиналась от ворот Ратиловской башни. Летом эта дорога была хорошо заметна продолговатыми выбоинами и ржавыми лентами гниющей травы по обочинам, песчаными языками развороченных осыпей, темнела приземистыми барьерами болотных кочек.

По ходовой дороге вели свой путь на Енисей, Лену и другие великие сибирские реки отряды казаков-землепроходцев. Бывало, по дороге этой и на войну в тундру уходили, и охотников видели здесь, и самоедов разноплеменных, и купцов больших и малых с челядью да обозами, людей бродячих разных, что всегда вкруг Мангазеи крутились, пробираясь туда тайно и явно.

Не успел сникнуть переполох, вызванный неожиданным бегством купца Артемьева, как вновь на неделе город охватила тревога. Но на этот раз она была радостной, выплеснулась, забурлила на улицах и площадях города, и уже слышалось кругом: «обоз, обоз идет!..»

Трудно было сейчас отыскать человека, безразличного к этой вести. Толпа горожан у Ратиловской башни росла на глазах, а люди все набегали и набегали со всех сторон, переговариваясь на ходу, спрашивая, выкрикивая что-то, расталкивая тех, кто успел прибежать сюда раньше.

Вот голова обоза показалась на ходовой дороге, а вскоре и весь он вытянулся, приближаясь с каждой минутой к стенам города. Уже можно было видеть лица казаков, особенно на передовых упряжках. Вслед шли упряжки с нартами, плотно груженными связками мехов – ясаком в государеву казну, собранным не только с окрестных, но и с дальних тундровых племен. Дале шли казаки: гнали аманатов – большую, сотни в три, толпу пленных – в большинстве своем немирных самоедов, ну и ближних должников, не сумевших рассчитаться за старые грехи казне. В конце снова шли теперь уже собачьи упряжки со стрельцами, замыкающими этот многолюдный и так долго ожидаемый в Мангазее обоз.

Но все же никто так не был рад этому обозу, как воевода – князь Уваров. Стоя в окружении служилых людей у самых ворот башни, он, довольный, поглаживал бороду, щурил глаза, вздыхал спокойно и удовлетворенно. Вон какая воинская сила шла под его руку, да и аманатов вон сколько – есть за кого выкуп брать, ну а про рухлядь мягкую и говорить нечего, он уж присмотрит, чтоб счет ей таков был, каков ему надобен.

Ребров, стоя неподалеку от воеводы, хотел уже подойти к нему и напомнить о давнем воеводском обещании: по прибытии обоза выдать лучших оленей Реброву для дальней дороги, но в это время кто-то тронул его за плечо. Ребров оглянулся и увидел парня в добротном, ловко сидящем кафтане и небрежно заломленной шапке.

– Марфа Ильинишна Скорбеева изволит особу твою к себе кликать, провожу я, пойдем…

– Ништо, погодит… – Занятый мыслями о предстоящей дороге, Ребров, уже не обращая внимания на парня, шагнул было в сторону, но тот решительно придержал его за локоть.

– Пойдем, слуга царской, Марфе Ильинишне перечить не след… Слыша это, Ребров усмехнулся, но тут же решил: «Схожу, посмотрю, не убудет, чай…»

В просторной горнице Савватия Бузы, куда парень привел Реброва, царствовал полумрак. Несмотря на то что на улице был день, окна здесь плотно закрывали занавеси из толстой домотканой материи, и лишь в переднем углу на столе неярко светились огни двух сальниц. Савватий находился в эту минуту в глубине горницы, а у стола, чуть придерживаясь за край его, стояла сама Скорбеева.

Церемонно ответив на поклон Реброва, она, немного отстранившись назад, подняла голову, и тогда ему показалось, что во взгляде ее подернутых дымкой глаз заклубилась вдруг непроглядная льдистая хмарь, может, для того, чтобы испугать, а может, и сбить с толку Реброва.

«Баальница, истинно… – тут же подумал он. – Не зря же люди о ней судачат столь».

На краю стола, под самыми иконами, на цветастом с кистями платке лежала казачья плеть, рядом с ней большой ломоть хлеба, густо посыпанный солью, и стоял кубок, доверху наполненный медом.

Перехватив взгляд Реброва, Скорбеева теперь уже церемонно поклонилась ему, и голос ее зазвучал торжественно:

– Вот мы, люди мангазейские, на счастье твое казацкое дорожный плат раскинули. Обычай сей, знаю, ведом тебе: плеть, штоб коня бодрить, самому неустанному быть, мед, штоб сладко пить да по здорову быть, хлеб, штоб на всей пути дальней сытому быть…

«Казацкой обычай ведут – смотри-ка ты», – уважительно подумал Ребров. Сразу стало понятным, почему сейчас, в светлое время, в горнице так плотно были завешаны окна и горел огонь в сальницах. По старым казачьим правилам, провожать в путь от дорожного плата можно было ночью или в крайнем случае днем, при «огнях горючих». Ребров с поклоном спрятал за пазуху плеть, не торопясь, по глотку выпил мед и так же медленно съел хлеб.

Скорбеева, помолчав, вскоре повела речь:

– Вот мы оба – роду старого казацкого, потому и тебе, казаку доброму, – пути легкой желаем. В наши свары мангазейские встревать тебе не след, ина дорожка у тебя, посему с богом поспешай.

– Да я и сам бы рад, засиделся здесь супротив сроков всех, – отвечал Ребров, – но в том воевода повинен, все сулит оленей добрых с упряжками, вот пойду к нему за тем ноне.

– Те, кто просит хоть малость малую, у воеводы не в чести, – непонятно усмехнулась Скорбеева. – Ты хоть и с царской грамотой на руках, а обманутым тебе быть. Сунет воевода олешек, только по виду крепких, а в тундре, в пути дальней, они тебе службу не сослужат. По слову моему, олешек стоящих тебе самоеды пригонят.

– Благодарствую, Марфа Ильинишна, – поклонился Ребров. – Сколько тебе за послугу сию должен буду?

– Ну-у, каки у нас с тобой счеты-расчеты, – небрежно махнула рукой Скорбеева.

– Тогда, спаси бог, – за мной не пропадет.

– А то нам ведомо, – так же чинно ответила Скорбеева, затем достала из ларца, что был у нее под рукой, бумажный свиток. – Еще дельце малое к тебе: хочу вручить грамотку, котору ты на Москву о воеводских злодеяниях отписывал.

– Казаки-посыльщики где? – первым делом спросил Ребров, не успев ни удивиться, ни слово резкое сказать.

– Живы твои казачки – не хмурься. Двое у наших людишек в тундре, в ватаге вольной обретаются, один, што Семенкой Векшиным зовется, на Русь ушел, то мне доподлинно известно.

– А на што ж вам грамотка сия спонадобилась? В ней ничего облыжного супротив мирских нет.

– Мы не знали того, а прочли, видим, честной ты воин, правду речешь неотступно… Произнеся эти слова, Савватий подошел, встал рядом с Ребровым, уже просто, душевно сказал:

– Грамоткой такой воеводу нашего не изведешь и лихоимства не убавишь его, тут уж ежели рубить, так под корень!

– Шествуй с богом, сын казачий, – заключила разговор Скорбеева, – доброй пути тебе!..

Реброву не оставалось ничего другого, как поклониться и отправиться восвояси. Да и что он мог сказать этим людям, столь честно и уважительно принявшим его? Может, где-нибудь на Руси или в Москве самой он при таком случае и поспорил бы, и повозмущался, но здесь была Мангазея со своими законами и порядками, не считаться с которыми он не мог.

Воеводу будить, что черта злить! Немудреная эта присказка была всем известна на подворье князя Уварова. Если случалось, что прибывали гонцы со срочными вестями или так кто являлся с делом неотложным, а князь в это время почивать изволил, войти к нему или постучаться даже – смелого не находилось.

Сейчас вот тоже – ночь глухая, самый сон, а будить князя не мешкая надо. Стрелец-посыльщик, мужик большеголовый. Ручищами такими, что в пору подковы гнуть, растерянно теребил бороду, униженно просил дверных слуг, поставленных блюсти покой князя.

– Вы уж, люди добрые, уважьте – побудите, дело к нему есть такое, што и минуты медлить не мочно…

– Ишь ты, побудите… – хмуро тянул один из слуг. – Я у дверей князя издавна выстаиваю и бития получал столь, што на многие годочки вперед хватит, – сам-ко поди, сунься, узнаешь, каково сие.

– Как же быть? – удрученно развел руками стрелец. – И будить нельзя, и не будить не гоже… Он хотел тут же ввернуть словечко покрепче, но лишь испуганно хмыкнул, едва открыв рот, так как на пороге неслышно распахнутой двери появился сам князь Уваров. Был он в накинутой на плечи лисьей шубе, из-под которой выглядывало исподнее белье и короткие валенки. Широко зевая, он спросил:

– Вы пошто шебаршите тута, пошто на вас уему нет?

– Не прими во гнев, князь, – быстренько поклонился стрелец, – прислан к тебе со словом неотложным.

– Молви, – сразу насупился Уваров.

– Караул мы несли у Зубцовской башни и шум на реке учуяли, свара там была: саблями там рубились и из пищалей друг друга охаживали не на шутку.

– Дале што?

– А то, што струги, которы ты во втору погоню за Жданишкой ладить велел, некие лиходеи угнали.

– Мирские?

– Дело ночное, но, уж видно, без них не обошлось – супостаты давнишние.

– А стража што ж смотрела, што при стругах была, кто там за старшего боем правил?

– Сотник Аким Дементьев.

– А-а-а, умник сей – на словах справедлив да строг, а на деле лиходеям потатчик!

– Што ты, батюшко-князь, он едва што голову уберег – саблей отмахался…

– А на што мне голова его, коли он струги проворонил, ну да о том речь впереди будет. Поднимай-ка людишек воинских – стрельцов, казаков, – всех по моему слову на речку гони, авось переймем злодеев.

Стрелец, донельзя довольный тем, что его миновала воеводская гроза, с таким усердием бросился выполнять повеление князя, так затопал ногами, что на полках в поставцах заходили, задребезжали скляницы и оловянные кубки. Тут же вслед побежали слуги, то здесь, то там захлопали двери, подслеповато засветились затянутые бычьими пузырями окна, ожило, зашумело, заговорило все в воеводских хоромах.

К тому времени, когда в сопровождении слуг с факелами князь Уваров спустился к реке, там его уже ждали. На пустынном берегу мела поземка. Песок у приплеска с ледяными закраинами был перемешан и истоптан, повсюду виднелись следы сапог, глубоко вдавленные отпечатки тел тех, кто барахтался здесь, а может, и сам нападал, вязал и тащил к стругам служилых людей. Здесь же валялись обрывки одежды, оленьих шкур, порванные веревки.

Ветер из-за реки уносил в ночь искры чадящих смоляных факелов, в воде отражались и плыли огненно-желтые прерывистые ленты.

«Ишь ты, вьются сколь хитро, – подумал было Уваров, но сейчас же его мысли перескочили на то, что и его провели. – Обхитрили здесь, на берегу. Прав был стрелец-посыльщик, без мирских тут не обошлось, их след, их работа, а все для озорства, для изгальства подлого над ним, князем». В эту минуту ему на глаза попался сотник Аким Дементьев. Сидел он на полузанесенном песком обломке бревна, тяжело клонил к земле окровавленную голову, наспех обмотанную грязной тряпицей. Рядом стояли два казака, тоже в изодранной, окровавленной одежде, бережно поддерживали за плечи сотника.

– А, воитель преславный… – презрительно скривил губы Уваров. – И куды ж ты дел воинство свое остальное, где стража, тебе препорученная?

Дементьев, не отвечая, медленно и тяжко покачивал головой, и тогда само собой получилось так, что ответ стал держать стоявший слева казак, разбитной, видно, и смелый нравом и голосом.

– Не суди ни нас, ни сотника, князь, мы всего вшестером были, их же, злодеев, черт-те што набежало – лезли, рубились неотступно да пренастырно. Зришь, каковы мы в живых оставшиеся…

– Пошто мне сие, коль мирским уступили? Взашей бы вас, вояк таковских! – распаляясь продолжал князь. – Веретена бы вам в руки бабьи, а не сабли!

– Воинской обычай мы блюли как надобно, – с обидой возразил казак.

– За надобность таку в пытошной вам место, потатчики воровские! – топнул было ногой Уваров, но, так как слышно этого на песке не было, он пнул подвернувшийся ему обломок весла и, уже повысив голос, закончил в запале: – Сгною и не вспомню!..

При этих словах сотник Дементьев с трудом приподнялся, выпрямился, как бы собираясь с силами, и вдруг, диковато сверкнув глазами, выхватил из ножен саблю.

Уваров затрясся, метнулся к слугам, те, в свою очередь, тоже бросились врассыпную, но Дементьев, лишь со свистом крутанув саблю над головой, с силой вогнал ее в податливо скрипнувший песок.

– Ты вот как, вот ты как! – Уваров сразу осмелел, приободрился, хотя неуступчивость и гнев, звучавшие в его голосе, были уже показными.

То, что только что проделал на глазах всех строптивый сотник, было данью старому казацкому обычаю: каждый казак, вогнавший по своей воле саблю в землю, полностью лишался всех прав, наград и привилегий, но зато считался человеком свободным от своей службы и имел право отправляться на все четыре стороны.

Как ни был обозлен Уваров, он хорошо понимал, как невыгодна ему сейчас потеря столь известного и уважаемого в городе человека. Это никак не входило в планы Уварова, и он, круто изменив манеру разговора, уже примирительно обратился к сотнику:

– Ну ты, того, баловство свое брось, ты казак, чай, а не девка-брыкуха… Но Дементьев, опустив голову то ли от слабости, то ли от стыда после княжеского поношения, побрел, не разбирая дороги, вдоль едва оконтуренного пеной темного берега. Некоторое время еще была заметна его фигура и особенно развевающиеся по ветру снежно-белые волосы, но потом и они растаяли, и темнота поглотила теперь уже бывшего сотника.

– Отслужил свое Аким Егорыч! – бесстрашно сказал кто-то в толпе стрельцов, невидимый князю, и, чуть погодя, добавил, не то сожалея, не то негодуя: – Э-э-э-х-х!..

Князю почудилось, что не только этот супротивник, но и все другие воинские людишки вздохнули разом, и от вздоха того холодок пробежал у него по спине, колотьем растаял меж лопаток.

Стрельцы и казаки настроились на то, что воевода, по своему обычаю, начнет сейчас махать плетью, лаять на всех без разбора, и были немало удивлены тому, как он повел речь далее. Будто и не было только что здесь ни шума, ни обид, а все рядком да плавненько шло, и Аким не уходил, не вставал против князя.

– Искать, искать, ребятушки, по бережку вверх и вниз поглядеть – то казакам велю. Всем же прочим – на Посад! Не жалеючи потрясти мирских, а вдруг и скажутся следы дельца воровского.

Едва успел Уваров разослать людей служилых «для сыска деяний разбойных», как на него навалилась другая докука. На этот раз была она в обличье совсем еще молодого годовальщика-казака, курносого, белобрысого, испуганно моргающего припухлыми веками. Запыхавшись от быстрого бега, он вместо того, чтобы стоять степенно пред князем, неуклюже топтался на месте, силясь что-то сказать.

– Эк запалился, сын казачий, службишку сполняя, – неожиданно миролюбиво вымолвил Уваров и, коротко хохотнув, осведомился:

– Ну и к чему же спех сей?

– Батюшка Варсонофий там пришедши, – наконец обрел дар речи казак, – дык он грозится съезжую избу запалить…

– Как, пошто?! – сразу же всполошился князь.

– Кричит: «Сие мол вертеп дьяволов – супротив воли Господней срубленный, и ему-де целому не быти…» На речи же стрельцов уговорные отец Варсонофий посохом грозился, моления громогласные творя.

– Грозился? Да стрельцы-то, чай, оружны?

– Кто же супротив отца Варсонофия пищаль подымет? Никто не ободрился – святой ведь человек-то…

– А-а-а… – безнадежно махнул было рукой Уваров, но тут же сдержался, сам перетянул посохом завывшего от боли белобрысого казака.

– Я вас ободрю, я вас ободрю, так вас распротак! Всем, кто со мной остался, на съезжую поспешать, штоб живо, ну?!

Не прошло и получаса, как яркий свет факелов в руках казачьих пятидесятников, сопровождающих на этот раз князя, выхватил из темноты дверь, ведущую в «пытошный подвал», и толпу нищих, юродивых и богомольцев, постоянно сопровождающих теперь Варсонофия после постройки часовни Василию Мангазейскому.

С той поры князю не доводилось встречаться с Варсонофием, хотя слухи о престранных и удивительных деяниях сего праведника доходили к нему ежедень.

Только что похудел да осунулся лицом Варсонофий, а так неистовством да взглядом, почти безумным от постоянных молений, привлекал, как видно, все больше к себе людей.

– Кто ты есть, поп, штобы делу государеву урон чинить? – закричал еще издали, замахал посохом да застучал им по бревенчатой мостовой князь Уваров. – Не посмотрю и на сан твой, в железа велю заковать!

Варсонофий, будто и не слыша этих слов, старательно выпевал молитву и, лишь только закончив ее, снизошел до того, чтобы ответить князю:

– Ты-де есть раб божий, червь на древе Господнем, а уж опосля того князь, царю слуга. Как же ты посмел глумиться над творениями божьими, человецами именуемыми, истязать их плоть и души? Вели отворить гиену мерзостную – подвал пытошный, ослобонить Корнилку со товарищами его. Божьим именем велю тебе то!

– Врешь, поп! – побагровел от близкого удушья Уваров. – То лиходеи, воры, плоть собачья. Я их сгною здесь и в ответе не буду!

– И дерзостен ты, и глуп равно, коли супротив креста в моей руке идешь! – Варсонофий высоко поднял руку с кипарисовым крестом. – Корнилку и протчих накажи, но жизни лишать не смей, иначе отлучу от церкви и всех православных в Югре противу тебя подниму! – Варсонофий, так и не опуская креста, направился прочь от съезжей избы, окруженный плотной толпой почитателей, каждый из которых готов был исполнить любое его желание, любой приказ.

Мысли, словно россыпи бойких дождевых струй в весеннюю грозу, проносились в голове князя, и, хотя он по-своему опасался и даже побаивался Варсонофия, уступать ему, а тем паче мирским, не собирался. Силы воинской, особенно теперь, с прибытием оленьего обоза, у него хватало, причина для расправы после угона стругов была налицо, так што, благословясь, за дело – и вся недолга!

При появлении князя в пытошном подвале палачи, два наголо обритых пленных татарина, схватили, рывком подняли Корнилку Корнильева. От пыток, бесхлебья и безводья он едва стоял на ногах, но, увидав воеводу, подбодрился как мог.

– Пришел, кат? – бесстрастно глядя в глаза Уварову, спросил Корнилка и, пошевелив разбитыми губами, попытался улыбнуться.

– Пришел, пришел, касатик мой… – почти пропел миролюбиво Уваров и тут же, собрав воедино всю силу и ненависть, давно копимую в душе против мирских, наотмашь резанул Корнилку по голове тяжкой многохвостной плетью.

– Акимушко, эй, Акимушко, живой ты там аль нет? – Старуха, хозяйка избы, где жил на постое бывший сотник, а ныне казак вольный Аким Дементьев, в который уже раз подошла к двери подклети. Старческой, ссохшейся, но все еще крепкой рукой она несколько раз подряд постучала в дверь, но, так и не получив ответа, вздохнула громко, соболезнующе. Молчаливость постояльца была не в диковинку хозяйке, но на этот раз, зная ее причину, она горевала в душе едва ли не больше самого Акима. «И куды он ноне головушку седую да буйную преклонит, извечный старатель дела воинского; войны его кончились, а ино дело ему не с руки… Одно слово – зарез, да и только!»

Аким хорошо слышал слова хозяйки, но отвечать не собирался, так как не смог бы сейчас высказать словами все, чем полно было его сердце.

Трудно сказать, как сдержался он тогда, на берегу реки. Ведь был же миг, когда разом потяжелела до тревожного зуда рука, и он, выхватив саблю, готов был полоснуть воеводу… «Эх, дождался, эх, досиделся под началом воеводы такого, дурень старый! – корил себя Аким Дементьев. – Куды теперь? – в сотый раз тоскливо и безнадежно спрашивал он себя: – Как жить на свете теперь, зачем?»

Словно подслушал кто мысли Акима, и как спасение, как луч ясный среди бурной ночи, появился на пороге человек, который и сказал-то всего несколько слов, но от слов тех сразу потеплело на сердце Акима.

– Тебе ль киснуть по прирубам да валяться по лавкам, сотник мангазейской? – не поймешь, спросил или укорил Акима Иван Ребров. – И сразу же, не отступая, жестко так предложил: – С нами не хошь? – Путь у нас более чем длинный, все невзгоды твои как рукой снимет, а всем же прочим забивать голову казаку не след.

– Откуль тебе про невзгоды мои ведомо? – приподнимаясь с лавки, спросил Дементьев.

– Откуль да покуль, да добра куль! – присказкой ответил Ребров и приветливо глянул на давно пришедшегося ему по душе сотника. – Ведь в Мангазее людей добрых поболе обретается, чем подлых малого и большого звания, – шепнули мне о тебе.

– Спаси бог на слове добром, но, видно, отходил я свое на пути дальней, – вновь помрачнел Дементьев, – куды уж мне стары кости тащить, непривычен я обузой быть в походе.

– Вот те раз, – развел руками Ребров, которого, как видно, искренне удивили слова сотника. – Люди в мену не идут, а коли б шли, то я за тебя трех молодых бы не пожалел. Каждый воинской да дорожный человек в земле мангазейской знает Акима Дементьева, как и нрав его, и руку в бою честную.

– Ну, коли так… – Аким шагнул к Реброву, и улыбка не то что осветила, а заставила светом теплым откликнуться каждую морщинку его лица. Как бы подчеркивая согласие и доброту своих намерений, Аким протянул ладонь с могучими узловатыми пальцами, и руки их слились в крепком, не разнимешь, рукопожатии.

Глухой ночью, когда Ребров крепко спал в воинской избе на Посаде, его разбудил караульный казак.

– Вставай, слышь, вставай-ко, Иваныч, тут каки-то самоеды тебя спрашивают.

– Пошто самоеды? – все еще не открывая глаз, проворчал Ребров. – Промеж них приятелей таких, штоб ночью шли, вроде бы нет.

– А уж то мне неведомо, но до тебя они добиваются.

Когда Ребров вышел на крыльцо, то первое, что он увидел среди синеватого сумрака ночи, это кучно стоявших самоедов с оленьими упряжками. Один из самоедов тут же направился к Реброву, бормоча что-то по-своему и размахивая руками, но, когда он приблизился, Ребров удивленно присвистнул. Это был тот самый парень из мирских, который недавно проводил его в дом Скорбеевой.

– Ты пошто вырядился так? – спросил Ребров, разглядывая самоедскую кухлянку парня и высокие оленьи сапоги.

– То я по слову Марфы Ильинишны сотворил, штоб послухов воеводских, ежели они на дороге попадутся, в обман ввести. Принимай олешек, слуга царской. Наказывала Марфа Ильинишна, штоб, не мешкая, ты до свету уходил из города, а путем каким – я укажу, так что поспешай…

К тому времени, когда посыльщик Скорбеевой вывел упряжки Реброва, огибая Посад, на «Ходовую дорогу», почти рассвело. Мерно помахивая рогами, олени легко взяли подъем, и здесь, на вершине взгорка, посыльщик Скорбеевой остановил передовую упряжку.

– Дале мне, как и товарищам моим, быть с вами не след, – заявил он Реброву, – твои казаки в деле оленьем, дорожном, знаю, сами остры. Пути вам гладенькой да доброй! – Манерно поклонившись то ли из озорства, то ли из желания поддержать обычай, он в сопровождении трех мирских парней, также облаченных в самоедские одежды, направился напрямик к городу меж щетинистых кочек, что топорщились вокруг на замерзшем болоте.

Ребров вместе со своим новым помощником Акимом Дементьевым еще раз обошел обоз, тщательно осматривая оленьи упряжки, нарты и то, как были погружены, увязаны всяческие дорожные запасы: зелейные – для боя и охоты, хлебные и винные – для еды и питья, остальные – для торговли, мены и знакомства с тундровыми людьми.

Вскоре упряжки тронулись, дружно взяли под уклон, и Мангазея со всей ее противоречивой, волнующей красой скрылась, как сгинула, за увалом.

Чащоба, чащоба, непролазная лесная глухомань! Стеной стоит здесь лес, окутанный по корням щетинистым кустарником да длинными прядями сизовато-коричневых трав. На редких взгорках плотные изгороди из матерых лиственниц и насыпи замшелых камней. Все здесь зыбко, неуютно, ненадежно. Прельстишься, к примеру, красой изумрудно-атласных травяных ковров, шагнешь раз и другой, и вмиг разверзнется под тобой почва, тяжко плеснет в лицо затхлой болотной жижей, потянет трясина в свои гибельные недра.

Казалось, что этот край давным-давно покинут людьми, а между тем в самом глухом месте здешнего таежного царства можно было отыскать след пребывания человека: за одним из каменистых взгорков курился струйчатый сизый дымок. За взгорком виднелась небольшая площадка, а за ней темнела в камнях клинообразная щель. Это был вход в просторную пещеру, окаймленный по краям густым кустарником. В пещере было светло, прохладно, сухо. У стен стояли скамьи, а посредине возвышался грубо вытесанный крест.

У креста стояла, судя по старческой согбенной фигуре, пожилая женщина в просторной холщовой хламиде с длинными, до колен, рукавами и в надвинутом на лоб грубошерстном островерхом колпаке. Вот женщина медленно подняла голову, чуть сдвинулся колпак, открывая исхудавшее, но просветленное лицо бывшей воеводской управительницы, а ныне послушницы вольного скита в верховьях Таза – Манефы.

Две недели прошло с той поры, как покинула она Мангазею и все, что томило, терзало и связывало ее с этим городом, а уж думалось, что здесь она давным-давно, чуть ли не всю жизнь.

Лебединой стаей или облаком, грозою пронизанным, уплыли в неведомые дали и заботы, и страхи ее, и нет в душе ныне томления тягостного, нет помыслов, сердце безысходностью обуревающих, а только лишь грусть светлая да звон дальний-прелестный, к покою и умиротворению вечному зовущий.

Что ныне ей воевода, который и уговаривал ее, и сулил корысти многие, и возвеличить не по чину, не по месту обещался. Что ей суета мирская, раздоры-дрязги человеческие да суесловие людское? Ныне, как никогда, смешны ей мысли о богатстве, ненавистны алчность и стремления разные к беспокойствам, что всегда человек сам себе выдумывает. Одно в мире осталось до скончания дней: говор лесной, плеск волны неторопкий да мысли, спокойные, ясные, коими сердце свое она теперь потешить может… Манефа чуть повела глазами в сторону и, увидав за камнями у входа полоску узкого здесь, как ручей, Таза, прищурилась. Вода там, поблескивая, играла последними в эту пору теплыми лучами, приятно слепила глаза…

– Господи!.. – вздохнула Манефа. – Не от слабости, а от желания мир суетливый покинуть обрела я ноне и дом и покой свой. А уж ты, волна-волнишка, – чуть кивнула она зеленоватой и светлой здесь воде Таза, – отнеси мой привет ко морюшку, где названная моя дочь Ерминьюшка ныне мыкается – счастьице свое сиротское ищет. – Манефа вздохнула на этот раз прочувствованно, всей грудью и, снова повернувшись к кресту, застыла в молитвенном раздумье.

– Се есть пастырь нрава необузданного и о кротости, его сану должной, от веку не помышляющий, – не раз говаривал о Варсонофии архиепископ Тобольский Киприан, но тут же, как бы оправдывая неистового мангазейца, обычно добавлял: – Но правда и то, что в делах и борениях за веру православную и справедливость человеческую он – истинный подвижник без корысти и юродства.

Многие приближенные Киприана знали о расположении его к Варсонофию, поэтому и сходило ему многое с рук, на чем иные спотыкались, а то и голову теряли.

Случалось, Варсонофия хвалили и большие и малые люди, но больше жаловались на него, так как во многих своих богоугодных делах не знал Варсонофий ни меры, ни жалости, ни поблажки, если кто-нибудь на пути его становился.

И похвалы, и жалобы, и людские пересуды, его касаемые, мало заботили Варсонофия, потому что большую часть жизни он пребывал в каком-то причудливо-туманном мире, где все было подчинено выдуманным им законам и правилам, где отрицалось все, что не подчеркивало приверженность к вере, и где жертвенность во имя этой веры считалась наивысшей людской добродетелью.

Жил Варсонофий где и как придется, часто впроголодь, одет был скудно, зимой и летом носил одну и ту же старую, подбитую облезлым мехом рясу, и вообще на себя почти не обращал внимания. Но все это, как и постоянные посты вместе с молитвенным усердием, было бессильным даже в самом малом поистощить или смирить могучую плоть Варсонофия, его громоздкость и силу.

– Наделил Господь отца нашего, Варсонофия, от щедрот своих, – говорили о нем в Мангазее. – Силен он в вере, в подвигах своих и рукой тверд, яко Голиаф…

Единственным богатством Варсонофия был оправленный в серебро наперсный кипарисовый крест, поднесенный в свое время Киприаном – архиепископом Тобольским. «Крестом этим, как и верою своею, я бодр, – не раз повторял Варсонофий, – поэтому и Богу, и людям в тяготах их служу верно».

Как-то в предвечернюю пору, когда сумерки, скапливаясь на задворках, уже выползали на мангазейские улицы, Варсонофий возвращался из церкви. Он шел, по обыкновению погруженный в свои мысли, почти не замечая ничего вокруг, потому и не сразу услышал раздавшееся неподалеку негромкое:

– Батюшка, эй, погодь-ка, сделай милость!

Варсонофий остановился, а когда поднял голову, то увидел перед собой молодую женщину, лицо которой как бы перечеркнуло горе или болезнь, глаза глядели скорбно и потерянно.

– Ты меня, што ль, молодица?

– Тебя, батюшко, тебя… Федорой кличут меня, муж мой – литец-искусник здешний, Афанасий, слыхал поди?

– Знаю такого – мастер преотличный.

– Так нет его уже, нет! – Она горестно поникла головой, и в голосе ее послышались слезы.

– Как так? – изумился Варсонофий. – Я ж его днями зрил.

– Сгубил его вместе с Корнилкой и другими вольными людьми воевода, сыроядец ненасытный!

– Ну, помяни, Господи, царя Давида и всю кротость его! – быстро закрестился Варсонофий. – Достану я воеводу того, дай срок…

– Вот и я о том же, – подхватила Федора, – ноне я не за молитвой к тебе, а совета для.

– Молви, голубица неутешная.

– Грех хочу на душу взять – сердце горит; а што, ежели воеводу того из пищали достать? Я могу, я же дочь стрелецкая.

– Постой, – неожиданно усомнился Варсонофий, – а может, все ж то слух облыжный и жив Афанасий твой и иные мирские с ним?

– А ты на Посаде побывай, знаешь, каков там стон да плач об убиенных стоит? Так как же быть мне, батюшко? – вновь спросила она, с трудом сдерживая слезы. – Ужель и это злодейство воеводе с рук сойдет?

– Иди с Богом, дочь моя! – Он широко благословил Федору. – Гнев свой да печаль молитвой уйми, а о всем остальном я заботу поимею.

Федора покорно склонила голову и уже направилась было прочь, как ее придержали, подхватили под руки два здоровенных парня угрюмого вида, в надвинутых на брови суконных колпаках и в одинаковых темно-серых кафтанах, которые носили обычно воеводские слуги. Парни эти с утра ходили по пятам Федоры, но делали это так умело, что нельзя было подумать, что они следят за нею. Мало ли на мангазейских улицах бродило всякого пришлого люда, да и своих городских бездельников хватало.

Федора улыбнулась было растерянно, но, так как парни не отпускали ее, покраснела и сердито свела брови.

– А ну, бродяжьи души, вот я вас!..

– Не ты нас, – осклабился парень, выглядевший поздоровее, помоложе да поухватистей, – а мы тебя приберем. Слышали вот недавно, как ты здесь самому воеводе грозила, балоболка посадская, вот мы тебя пред его очи и представим.

– Да пропадите вы пропадом, собачьи души! – закричала, забилась Федора в руках у воеводских слуг, и на крик ее тут же стали сбегаться люди. Со всех сторон только и слышалось:

– Свара аль драка?

– Кого схватили?

– Жаль, не тебя, есть хватать за што!

– Вон те двое мордастых ширятся, видать, послухи воеводские… Отпустите бабу, вы, упыри!

– А ну, прочь с дороги! – властно выкрикнул все тот же молодой парень. – По слову княжьему творим сие.

Молчавший все это время Варсонофий вдруг закрестился быстро, как бы очнувшись ото сна, и тут же, потеснив любопытных, встал перед слугами, что по-прежнему не отпускали Федору.

– Не трожь бабу, велю!

Воеводские слуги, как сговорившись, равнодушно и нагло оглядели Варсонофия, и тот, что был постарше, не сказал, а как бы выплюнул слова:

– Не совался бы ты, поп, покудова цел, в дела воеводские.

– Я поп людям добрым, а не прихвостням княжеским. А за то, што с саном моим не считаясь, таки речи ведешь, я тя благословлю…

Слуга подбоченился было: кому, мол, грозишь… но Варсонофий тут же неуловимо быстро и на вид несильно ткнул его кулаком в грудь. Слуга захрипел, взмахнул руками и отлетел в сторону на добрую сажень. Вокруг одобрительно зашумели, а кто-то восторженно крикнул:

– Ай да удостоился благословеньица!..

Все это не смутило, а только сильней обозлило воеводских слуг, и они тут же, но уже вдвоем ринулись на Варсонофия.

– Люди, што ж вы глядите?! – Истошно визгливый голос одной из посадских старух не то что резанул – ударил по ушам. – Нашего праведника бьют!

Стоящие неподалеку тундровые охотники тут же устремились на помощь Варсонофию, но тот в этот миг, рассердившись по-настоящему, наотмашь резанул по скуле слугу, того, что был помоложе. Ноги его тут же оторвались от земли, и он, тяжело перевернувшись через голову, плюхнулся на землю. Второй слуга схитрил, отпрыгнув было в сторону, собираясь напасть на Варсонофия сбоку, но тот, мгновенно повернувшись, встретил его таким ударом, что слуга, проехав на спине добрый десяток шагов, вовсе сникнул и затих.

– Так его, по-нашему! – восторженно загалдели, замахали руками охотники и уважительно стали кланяться Варсонофию. – Спаси тя Христос, отче, кулак у тя преотменный, завидно даже.

– Кулак-то кулак, да и сам не будь дурак, – сердитой скороговоркой ответил Варсонофий и так же сердито крикнул все еще неподвижно стоящей Федоре: – К дому свому поспешай, аль не понятно?

Сразу все пришло в движение: толпа засуетилась, стала убывать на глазах. Посадские старухи подхватили под руки Варсонофия и Федору, почти насильно потащили к ближайшему проулку. Вскоре на месте недавней схватки остались лишь двое воеводских слуг. Один сидел посреди дороги, оторопело моргая глазами, другой безуспешно пытался встать на колени, изо рта его вылетали протяжные стоны.

Недоброжелателей в Мангазее у Варсонофия хватало, но доброхотов все же было больше, поэтому путь его с богомолками в поисках надежного убежища на ночь был краток. Второй квартал еще не минули, как навстречу выскочили две бабы, опрятно одетые, голосистые, зачастили с поклонами да с приговорками:

– Да уж к нам, к нам, батюшко-праведник наш, пожалуй. Зайди, осчастливь, сделай милость, хлеба-соли откушай, заботы молитвенные отринув на час-другой.

Суеты всякой Варсонофий не любил. Поэтому баб этих встретил неприязненно:

– Ноне не молитвенные, а иные заботы печалят душу…

– Так оно, так, милостивец, – дружно подхватили бабы, не выпуская рукавов Варсонофия, – однако ж просим к нам.

Варсонофию не оставалось ничего другого, как согласиться, и он только спросил, направляясь к дому: «Сами-то вы чьи будете?»

– Здешние, здешние, батюшка, сестры мы, Марфа да Секлетея, – Ануфриевы дочери-квасоварки.

На что был безразличен Варсонофий к еде, и особенно к напиткам, но тут и он подивился щедрому хлебосольству сестер-квасоварок. Как-то незаметно, но очень скоро заставили они стол посреди горницы берестяными туесами и кедровыми малыми лагушками, в которых шипели, бродили, пофыркивали искристыми пузырьками молодые и застарелые выдержанные квасы. Были здесь квасы на меду, на ягодах тундровых и лесных, хлебные с горчинкой – жареной корочкой, тминные, грибные, на толокне, на березовых и иных почках, на травах и еще бог весть на чем сваренные: коричневые, золотистые, розовато-веселые с пенными разводами и тихим и громким шипением.

Старшая из сестер, Секлетея, едва что не светилась гордостью, угощая дорогого гостя, – вот, мол, как мы можем… – и тут же посерьезнев, с поклоном поднесла один из туесов Варсонофию:

– Вкуси, отче, сего кваску, без похвальбы скажу: ядреней его вряд ли ты в Мангазее сыщешь.

Всего два глотка добрых сделал Варсонофий, и сейчас же приятная, легкая теплота растеклась по груди, и неиспытываемая ранее бодрящая свежесть коснулась мягко, чуть кружа голову. «Вот бы так все было добро да ладно в житии человеческом, – неожиданно для себя подумал Варсонофий, – как бы тогда мир Господен лепотой всяческой оделся…»

Видя, что гость их задумался, шепча что-то про себя, Секлетея, Марфа, а за ними и остальные бабы-богомолки потихоньку, одна за другой опустились на колени, застыли, едва дыша, произнося про себя привычные слова молитв да с благоговением поглядывая на Варсонофия.

Никому бы из них и в голову не могло прийти, что этого человека, праведника и подвижника, чуть ли не святого, по их понятиям, мучают за последнее время тяжкие для него сомнения. Случись в прежнее время такая вот драка с воеводскими слугами, он долго бы каялся, молил прощения у Бога, проклиная себя, обещая твердо нигде и никогда не повторять подобного, ныне же с удивившей его злостью только и подумал: «Поделом им – псам, и впредь не крестом, кулаком учить их надобно!»

Вскоре в сенях дома сестер-квасоварок послышался громкий стук, голоса, топот ног, затем дверь в горницу широко распахнулась, и на пороге появился тиун – воеводский пристав с двумя дюжими стрельцами. Тиун, толстый и пышноусый, отдуваясь, по очереди осмотрел собравшихся и, задержав взгляд на Варсонофии, поклонился ему, однако не с почтением, а как бы мимоходом.

– Зело гневен на тебя воевода, отче Варсонофий, за то, што ты людишек его тако прибил. Вот пришли за тобой, приказано доставить. Честью не пойдешь – силой поведем.

Сестры-квасоварки, Федора, а за ними и другие богомолки тут же подняли вой и плач, окружили плотно Варсонофия, открещиваясь от тиуна и стрельцов, как от нечистой силы.

– Цыц – иродово семя! – пытался унять их тиун. – Вот я вас батогом!

– Бабе своей грози, козел брюхатый, – взвилась Секлетея, – а в моем дому божьего человека не трожь! Вот как возьму ухват, так он почище батога твово будет!

– Да чего смотреть на них, бабы, – поддержала Секлетею Федора, подскочила бесстрашно к тиуну, скрючив пальцы, нацелясь ему в лицо, вот-вот ногтями вцепится: – Ты, што ль, мужа мово, Афанасия, на съезжей пытал, ты, ну, говори, говори… Все вы зверье, зверье, прихлебатели, лизоблюды воеводские, разом бы вас всех в куль да в реку!

Тиун попятился от ошалело наседавшей на него Федоры и вдруг, задев каблуком за порог, тяжело упал, загрохотал в сенях, скатился по ступенькам вниз. Богомолки победно и радостно заголосили, бросились, толкаясь, в сени, Варсонофий последовал за ними и уже оттуда крикнул тиуну, матерно ругавшемуся внизу:

– Иисус Христос – добра сосредоточение, когда надобно было, и бич в руки брал, изгонял людишек подлых из храма. Тута не храм, однако тебя за речи предерзостные тако бы изгнать нужно было, да вишь как бабы распорядились…

– Ну, гляди, гляди, поп, – продолжал неистовствовать внизу тиун, – вернусь с караулом добрым – зараз и тебя, и чертовок здешних на аркане к воеводе поведу!

Не успели немного утихнуть страсти, вызванные этим событием, как новая, теперь уже более серьезная, опасность надвинулась на подворье сестер-квасоварок. За Варсонофием явился все тот же тиун, с ним подьячие и уже десяток стрельцов. Они вмиг окружили дом, а шестеро самых дюжих из них с веревками в руках ввалились в светлицу, рванулись с криками и матерным лаем на Варсонофия.

Тот в эту минуту ублажал себя квасом, держал пузатый кедровый лагушок. Им он и встретил шедшего на него крайним здоровенного рыжеволосого стрельца. Удар был настолько сильным, что обручи не выдержали – полопались, вкруг брызнуло квасом, посыпалась кедровая клепка, а стрелец, рухнув на колени, прокатился на них добрую сажень.

Это не испугало других стрельцов, и они насели на Варсонофия слева. Один успел накинуть ему на плечи и затянуть вокруг шеи веревку, но Варсонофий поднатужился, крутнулся волчком, что было удивительно при его массивной фигуре, и тут же снизу хлестко резанул по скуле стрельца, держащего веревку. Тот тут же отлетел к стене, двоих других Варсонофий сумел посильнее стукнуть лбами и тоже отбросить в сторону, еще одного он выбил пинком с лестницы вниз, а последний из стрельцов, не дожидаясь очереди, когда им «займется» Варсонофий, высадил слюдяное оконце и бросился бежать…

И все же через несколько минут, ворвавшись еще большей толпой, стрельцы осилили Варсонофия, так укрутили его веревками, что он мог едва двигаться, с трудом переставляя ноги. Досталось и богомолкам: хлестали их плетьми нещадно, но, несмотря на это, с рыданиями, возгласами, а то и с проклятиями бежали богомолки по улице вслед Варсонофию.

Федора была и здесь впереди всех. Шубейка ее, крытая лиловым сукном, мельтешила то там, то здесь, концы узорчатой шали бились над головой.

– Люди, люди, што ж это?! – в голос причитала Федора. – Ужель попустим, ужель праведника нашего, пред Богом заступника, на мучения воеводе-зверю отдадим?

Шум на улице все больше привлекал любопытных, да и те, кто спешил по делам, тоже останавливались. Одна за одной открывались калитки подворий, люди выглядывали, а то и выбегали на улицу, спрашивали, ужасались, с оглядкой поругивали тиуна и воеводу заодно.

Улица упиралась концом в болотную низину. Здесь, у родника, курилась дымом и паром большая мыльня – городская баня под горбатой крышей, плотно покрытой дерном. Только входили в нее с разных сторон бабы и мужики, а так мылись и парились вместе.

Из-за домотканого рядна, прикрывающего боковой вход, нет-нет да и выскакивали распаренные до малинового цвета мужики и, закрывая стыд веником, бухались, гогоча и выкрикивая, в небольшое, подернутое льдом озерцо перед родником и вновь бежали париться.

Путь стрельцов, плотно окруживших связанного Варсонофия, проходил как раз мимо бани. Не успели они миновать ее, как из-за угла показался Савватий. Одет он был празднично. Короткий полушубок рысьего меха был расстегнут у ворота, а по поясу был туго стянут алым кушаком с серебряными бляхами. На густых, все еще непокорных кудрях красовался зеленого бархата колпак с собольей опушкой, тюленьи сапоги рябили бисерными узорами.

Савватий подождал, пока стрельцы с Варсонофием подошли ближе, уважительно поклонился тиуну.

– Бог в помощь на дельце добром; службишку правите?

– Сам видишь, – неприязненно покосился на него тиун. – Однако с дороги сходи – беседу вести с тобой неколи.

– Пошто ж неколи, аль уж и впрямь недосуг такой? – усмехнулся, спрашивая как-то непонятно, Савватий. Вы свое спроворили, вона как божьего человека упеленали, теперь постой, потолкуем…

– Я тебе не баба толки-ростолки разводить, – хмуро отговорился тиун, хотя на сытом лице его мелькнула растерянность. – Добром говорю, целовальник заказной, службишку нести не препятствуй.

– Так ведь служба службе рознь. – Савватий усмехнулся еще шире, приятетвенней, так, словно вел беседу с самым добрым и дорогим ему другом, но у тиуна от этой улыбки засосало под ложечкой, и он почувствовал холодноватый пот на спине.

Безучастно глядевший в сторону в продолжение всей этой сцены Варсонофий вдруг удрученно протянул:

– Не вяжись с лиходеями, целовальник, пущай дело свое черное творят и дале…

– И рад бы не вязаться, – как бы сожалея, отвечал Савватий, – да и ведь не сам прибрел сюды – народишко послал, вона, гляди, сколь по увалу его толпится.

Все, кто стояли сейчас у бани, как по команде, посмотрели в ту сторону, куда указывал Савватий. Впереди на взгорке у дороги стояло с полсотни мужиков, судя по одежде, тундровых охотников, большинство с пищалями и луками в руках. Справа и слева от них тоже накапливался народ.

«Голытьба мирская, вона сколь их, – со страхом подумал тиун. – Ежели што, так вмиг порешат… Как же быть? Там воевода голову снимет, тут эти…» Стрельцы, не дожидаясь команды, сами изготовили к бою пищали, но, судя по их растерянным лицам, толку они от этого не ждали.

– Давай-ко, тиун воеводской, тако дельце решим, – миролюбиво предложил Савватий. – Праведника сего мы ко храму Господню отпустим, пущай за нас, грешных, молится, а то ведь, ежели бой с людишками учините – вам все равно не совладать.

Меж тем к охотникам, стоявшим на взгорке, прибавилось еще десятка три оружных мужиков, и теперь они все вместе двинулись, зашагали вниз, медленно приближаясь к бане. Савватий пригладил аккуратно подстриженную бороду, как своего, толкнул тиуна плечом: решай, мол, а то поздно будет; и тот, как подавившись, не то икнул, не то закашлялся и тут же безнадежно крикнул стрельцам:

– Отступитесь, што ж – един приму гнев воеводин, моя неуправа, мне и отвечать.

– Не боись! – подбодрил его Савватий. – Ежели што, я и за тебя словцо замолвлю… – Он тут же оттеснил стрельцов, вытащил из-за пазухи небольшой охотничий нож и вмиг срезал веревки, стягивающие плечи и руки Варсонофия.

– Шествуй с миром, отец честной, – поклонился Савватий, затем, повернувшись к тиуну, уже погромче, так, чтобы слышали все остальные, произнес: – Еще одно дельце тебе поведаю, слуга воеводской: узнал я, что народ мирской о злодеяниях супротив сего отца честного в Тобольск преосвященному Киприану отписали, и тот, думаю, не токмо с воеводы спросит, но и дале о том на Москву отпишет, самому патриарху, то-то шуму учинится!

Тиун при этих словах испуганно закрестился, махнул рукой, обращаясь к стрельцам: «Пошли, чего здесь ждать», и те, боязливо поглядывая на приближающихся мирских, направились вслед за тиуном, который, чтобы хоть чем-то показать себя, старался идти медленно, хотя в душе у него все кипело: «Рвань, рвань мирская, ну, погодите, найдет князь на вас управу!»

Еще с десяток шагов, и баня бы осталась позади, но тут то ли случайно, то ли нарочно из крайних дверей в клубах пара выскочила, сверкая плотно сбитым телом, нагая баба с веником в руках. Видно, затем, чтобы ее не узнали, она обмотала голову платком, и лишь в узкой щели у лба по-разбойному поблескивали глаза.

– Эй, слуги воеводские! – пританцовывая на обледенелой земле крепкими, полными ногами, закричала она стрельцам. – Зачем и куды тиуна повели, пошто бережете его столь охранно? Сюды его гоните, я его, голубочка, вот эдак и вот эдак попарю! – И она, чуть нагнувшись, принялась бесстыдно нахлестывать себя веником по крутому заду под дружный гогот и свист мирских, окруживших Варсонофия.

Тиун едва не завыл от такого поношения, однако и здесь виду не подал, лишь гадливо плюнув в сторону, ускорил шаги.

– Ну, пошто приуныл, целовальник мангазейской? – с шутливой торжественностью приветствовала Скорбеева Савватия, когда тот зашел поутру в ее горницу. – Пошто невесел и заботен столь?

– Фырчит, сил набирает народ, кружит, взбухая, как брага добрая в бочке дубовой, – словно думая вслух, произнес Савватий. – Ежели проглядим – вырвется, шуму и гаму без пользы натворит.

– А мы не проглядим, – властно посмотрев в глаза Савватия, сказала Скорбеева, – то нам никак невозможно – проглядеть…

– Истинно, Марфа Ильинишна. – Савватий помолчал, вздохнул тяжело. – Ране николи не гнули меня так заботишки, вот как ноне гнут. Душой, видно, поисточился от неправд великих, што над людьми творят. Нет им ни ходу, ни воли, да што там воли, – гневно напрягся Савватий, – вздохнуть порой свободно – и то часу и места нет. А тут еще бедуны эти, аманаты разнесчастные, што в загоне у воеводы томятся. Тиранят их безмерно ежедень. Пятеро уже Богу душу отдали, а воеводе все мало, все выкупы с них выбивает, сыроядец злоклятый! Пусть не нашей, не русской веры люди тундровые, но ведь люди же! – с неожиданной страстью и болью воскликнул Савватий: – И у них тоже, поди, душа плачем изошла.

– Это так, Савватий друже, но прошу: не тирань ты сердце ни себе, ни мне. Неужто мы, за волю и правду радея и бедуя оттого безмерно, других в горести оставим? Не бывало такого меж людей вольных.

– Ай, надумала што? – обрадовался Савватий.

– Да уж постаралась, – так же светло и открыто ответила Скорбеева.

Даже привычные к княжеской жесточи стрельцы и казаки и то дивились на этот раз, как безжалостно расправляется воевода с аманатами. По его приказу их держали в загоне, как скот, – не кормили и не поили по нескольку суток да еще в утеснениях таких, что доселе в Мангазее и не видывали.

Дошло до того, что пьяный стрелецкий сотник Фадейка Сомов, не таясь, кричал в «Сговорной избе»:

– Все мы пред Господом ответчики, а каково мне и подобным ответ держать, коли во греху да в крови по горло ходим? Народишко этот тундровый жгем, изничтожаем, головы рубим!..

Сомова пытались урезонить, просили помолчать, даже стукнули в запале по шее, но он и тогда, как его тащили за двери, все равно кричал свое: – Саблю честную стрелецкую пошто на позор обрекли? То не мой грех, воеводской, с него Господь спросит!..

При этих словах люди вздыхали, крестились, кое-кто и отворачивался: я, мол, не слышал… но каждый по-своему сочувствовал Сомову, зная, что за свою смелость ему придется расплачиваться большой платой. Так бы, наверное, и было, если бы не нашлись добрые люди, не предупредили наутро Фадейку о том, что вчерашние слова его стали известны воеводе, и он готовит расправу строптивому сотнику.

Фадейка – душа гулевая, полжизни провел в походах, чин сотника, как говорится, «на саблю взял», в решениях был скор. Воеводских милостей дожидаться не стал, уже в полдень был у мирских, да не у кого-нибудь, к самой Скорбеевой добился, заявил без лишних разговоров:

– На Русь поможешь понадежнее добраться – цену высокую дам за это.

– Вона как! – удивилась Скорбеева. – И што ж то за цена?

В горнице, кроме Скорбеевой, никого не было, но Фадейка все равно, как считая, оглядел углы, даже в закуток за печью заглянул и только после этого повел речь.

– Ты, Марфа Ильинишна, не сомневайся, я балоболить не обучен, говорю, высока цена! Доподлинно знаю, кто и как намерился Мангазею в день единый на распыл-пепел пустить…

– Ну-ну. – Скорбеева уже с интересом ждала продолжения его слов.

– Ручательство давай, что будет мне отсель надежной дорога.

Скорбеева тут же подошла к иконам в углу горницы, перекрестилась, торжественно произнесла:

– Во имя Отца и Сына и Святого Духа верой и честью обещаю стрельца сего, честного, на Русь добром и без опаски скоренько отправить.

Фадейка тоже перекрестился, заговорил теперь уже торопливо:

– Аманатов среди, што мы в тундре понахватали, есть трое совсем нездешних охотников из мест шибко дальних, и, што удивительно, речь нашу один из них хорошо понимает.

– А ты к чему это?

– А к тому, што вскорости их охотники да здешние самоеды, объединившись, на город пойдут.

– И это они сами тебе сказали?

– Скажешь, как в неволе окажешься, да вырваться оттуда захочешь – тут уж ничего не жалко. Вот… Фадейка, покопавшись во внутреннем кармане кафтана, вытащил и бросил на стол перед Скорбеевой несколько камешков, слабо поблескивающих острыми гранями. Луч солнца – случайный, неяркий – тоже упал на стол и словно вызвал к жизни таившуюся в этих камнях красоту и силу. Они вспыхнули, заиграли золотистыми, бледно-синими и голубоватыми переливами.

– Вот, – вновь повторил Фадейка, – столь же еще обещали, если на волю им выбраться помогу.

– Тех охотников достать надобно, – задумчиво произнесла Скорбеева, с трудом отводя глаза от притягательной игры света, что все еще щедро излучали камни. В ту же ночь, по сговору с казаками воеводской стражи, трех охотников, о которых говорил Фадейка Сомов, мирские тайком доставили к Скорбеевой.

Низкорослые, курносые, с чуть выдающимися скулами, светлоглазые и светловолосые охотники резко отличались от самоедов и иных здешних жителей, особенно старший из этих охотников, изможденный и по виду совсем больной старик.

– Кто вы, из каких мест, чего здесь ищете? – спросила Скорбеева и тут же добавила: – Говорите правду, как есть, и мы поможем вам в тундру уйти.

– Якуты мы. Якутия – наше место за Леной-рекой, – с трудом проговорил старик и тут же так раскашлялся, что лицо его покрылось синими пятнами.

Скорбеева соболезнующе поглядела на старика, подождала, пока тот отдышится:

– Ну а здесь, говорю, чего ищете?

– А умирать к вам пришли, – просто и даже как-то буднично произнес старик.

– Вот те раз! – удивилась Скорбеева. – Пошто ж умирать?

Старик покачал головой, будто осуждая непонятливость Скорбеевой.

– Слушай и не перебивай меня, женщина, ибо совсем мало дыханий осталось в моей груди. – У вас свой Бог, у нас свой – это Дьес Эмэгэт – медная баба – повелительница воды, земли и грома. Ох, и сильна она, ох, и могуча, недаром в наших Олонхо – сказаниях древних – поют о ней:

Старик заходил весь, затрясся, попытался было встать, но тут же бессильно поник, опустил голову.

– К чему ты о сем толкуешь? – сама не зная, почему, встревожилась Скорбеева.

– Я сказал: не перебивай меня, женщина… Ай сильна, ай сильна была Дьес Эмэгэт, но и ее сломила другая сила. Золото сильнее меди, поэтому сильна дважды и трижды старшая сестра Эмэгэт – Юмала – золотая владетельница. Ее слуга, шаман Нохо, сказал нам: «Идите, якутские воины, идите вместе с нашими воинами, побейте врагов, сожгите скопище деревянных чумов, скопище крестов и безверья – Мангазею. Так велела Златая баба, она зовет вас, она не любит ждать, торопитесь!»

– Когда пойдут на город? – подступила к старику Скорбеева, но тот, издав вдруг долгий протяжный стон, вздохнул облегченно, вытянулся и затих… Скорбеева тут же принялась расспрашивать двух оставшихся якутов, чередуя русские и самоедские слова, но якуты то ли не понимали ее, то ли не хотели говорить правды – путались, отворачивались, вздыхали…

Молчавший все это время Савватий, сумрачно произнес:

– Мало бед своих да свар всяческих в Мангазее, так вона еще кака опаска ей грозит.

– Сей же час посылай в тундру в разны стороны оленьи и собачьи упряжки, – тут же велела Скорбеева, – пущай молодцы наши на дорогах посмотрят, послушают, людей всяческих поспрошают: тако дело из рук выпускать никак не мочно.

Якуты, видя, что на них не обращают больше внимания, быстро поговорили о чем-то меж собой и тут же бросились на колени перед Скорбеевой, высыпали у ее ног горстку заигравших вспышками камешков, загомонили, перебивая друг друга, на этот раз довольно понятно по-русски:

– Мы ничего, мы никакой вам вред не делали, мы посмотрели только дороги для наших воинов… Отпусти, как обещала, в тундру, а все это – тебе…

– Ишь ты! – гневно воскликнула Скорбеева. – Кроме как подкупом, по-иному не мыслят…

– И у них, видно, как у нас, – невесело усмехнулся Савватий, – тож запуган народ без меры.

– Позаботься, Савватий, – все так же сердито и хмуро проговорила Скорбеева, – камни свои пусть заберут, – и отправь якутов сих в тундру иль куда их душа желает…

С полуночи пошел снег. Невесомо пушистые хлопья его долго кружились в полумраке, оседая на землю уже едва заметными сизо-призрачными облачками. Вскоре крыши мангазейских домов, заборы и ворота проступили яснее, обозначенные каймой из рыхлого снега, а то и приукрашенные его волнистыми, щедро налепленными покрывалами. Стоило двум-трем лунным лучам прорваться через плотную завесу облаков, как сразу же вспыхивали искрами замерзшие лужи, гуще и плотнее казалась темнота в междудомьях, которую едва заметно колебал сонный ночной ветер.

В эту ночь, в самую глухую пору, у ворот «Сговорной избы» остановились двое стрельцов.

– Эй, – забарабанил один из них кулаком в доски калитки, – поспешай, открывай, скоро што б!..

Через некоторое время могучая привратница Епифании распахнула калитку, безбоязненно надвинулась на стрельцов: – Вы пошто шабаршите по дворам, ай дня вам мало?

– Поговори мне, колода, не зришь, што служилые люди пришли? Хозяйку быстренько подымай, сам воевода кличет.

– В таку-то пору? – подивилась привратница, однако посторонилась, пропустила стрельцов и, захлопнув калитку, повела их к хозяйской светлице.

С Епифанией, когда она вышла к стрельцам, те долго говорить не стали: – Наказано воеводой строго: тут же штоб и шла, а то и за ворот потащим, ну?!

Стрельцы и одеться-то как следует Епифании не дали, подгоняли, торопили ее, и платок надевать, покрывать голову, ей пришлось уже на ходу.

Князь Уваров, когда стрельцы доставили ему Епифанию, не спал. Махнув им нетерпеливо рукой: вижу, привели, идите, мол, он едва дождался, когда за ними закрылась дверь, и тут же, исподволь примериваясь, повел взглядом… Его красноватые от бессоницы глаза обшарили всю Епифанию, будто сразу вот так раздели ее, и она почувствовала это, плотнее запахнулась в шубу.

– Ах ты, боязная моя… – жалостно протянул Уваров, но тут же не выдержал, и злорадная ухмылка исказила его неприятно вытянутое лицо.

– Бог с тобой, князь! – только и успела крикнуть Епифания, как Уваров одной рукой сорвал с нее шубу, а другой, схватив за ворот цветной рубахи, с силой дернул ее вниз. Послышался треск разрываемого полотка, обнажились тугие плечи и грудь Епифании, которую она тщетно пыталась прикрыть руками.

Уваров выдернул из-за пояса плеть, что всегда носил с собой, как бы примериваясь, полоснул ею Епифанию раз, другой и тут же, мелко семеня ногами от злобного нетерпения, принялся безжалостно хлестать ее, вскрикивая не то от возбуждения, не то от удовольствия.

От боли, стыда, а пуще всего от столь великого унижения взахлеб рыдала Епифания и все еще пыталась как-то уклониться от ударов князя, пока, обессилев, не упала у стены светлицы.

Наконец, задохнувшись, князь оставил в покое Епифанию. Оглушенная, подавленная, она, придерживаясь за стену, тут же поднялась на ноги, ожидая, что, передохнув, князь опять возьмется за плеть, но тот дальше повел себя и вовсе непонятно. Самолично подняв шубу Епифании и тут же бросив ее, пошто, мол, разбросала, – и когда та кое-как оделась, почти спокойно сказал, будто и не было ничего: – Не всяко поучение в устрашение, – так издревле молвят на Руси, и так же ведется. Битие и покорности учит, и дух слабый человеческий ко укреплению ведет, уразумела сие?

Кое-как сдерживаясь, чтобы не застонать от боли, Епифания с вымученной улыбкой согласно кивнула головой:

– Уразумела, как же, навек запомню поучение сие.

– Ну-ну… – Уваров подозрительно посмотрел было на нее, но, решив, что Епифания и впрямь смирилась и приняла покорно его поучение, уже с удовлетворением добавил: – Не убудет с тебя, вон сколь пышна да гладка, а творил я сие к тому, штоб ты, страх ко мне имея, во всем протчем его откинула.

– Не пойму, к чему речь сия? – насторожилась Епифания.

– А вот к чему: ноне ни Жданишки, по коему Разбойный приказ плачет, ни Реброва-казачишки и в помине нет, отводы-наговоры творить некому…

– Опять… – холодея, произнесла, как выдохнула, Епифания.

– Бог тебя разумом не обидел, – криво усмехнулся Уваров, – но только ноне дельце потрудней будет, сотворишь его – и вот тебе мое слово княжеское: требуй тогда што хошь – не откажу.

– Кого ж теперь на тот свет прибрать надобно? – уже безбоязненно, с вызовом осведомилась Епифания.

– Корень всех бед мангазейских, заварушек и гилей набольших, ехидну стоглавую, дьявольское порождение отныне и во веки веков, Скорбеиху-змею! – зачастил Уваров, с силой рассекая воздух кулаком перед самым носом Епифании.

– Спаси и помилуй, Господи, – прошептала та, чувствуя, как неожиданно резко и ощутимо заколотилось сердце. – Да как же сие, батюшко-князь, ведь ведомо тебе, што к Скорбеихе той и не подступиться…

– А ты вот сейчас, как есть, такая к ней подсунься, ежели надо, то и в ноги упади – мол, моченьки нет поношение княжеское терпеть – да брани, брани меня нежалеючи!

– Ну а дале што?

– А дале вот… – Князь вытащил из-за пояса тряпицу, развернул ее на ладони, и Епифания увидела два белых, маслянисто отсвечивающих шарика. – Одним таким не то што Скорбеиху – быка свалить можно, – усмехнулся Уваров и уже приглушенно закончил: – Хоть в явство какое брось, хоть в питие – растает тут же бесследно…

– А ежели не смогу? – От волнения Епифания беспрерывно поджимала и покусывала губы, зябко кутаясь в шубу, хотя в светлице было тепло, даже жарко.

– Сможешь, касатка, – почти ласково, человечно, словно речь шла о самом обычном деле, ответил Уваров, – сможешь или сама к лику Всевышнего предстанешь молитвенницей о грехах наших. – Он свернул тряпицу с шариками, вложил в руку Епифании, ободряюще похлопал ее по плечу. И тогда она вновь чуть не задохнулась от слез, перехвативших ей горло, как петлей. Но рыдала она на этот раз не так, как недавно от боли и унижения, а от нестерпимо горькой мысли, только что поразившей ее до глубины души: «…На одной половице я ноне с кромешником и катом сим, на одной…» Все двоилось и плыло в ее глазах, а сердце, повинуясь не ей, а кому-то другому, подсказывало и подсказывало так больно ранящие ее слова: «Свое, свое получаешь за измену, за отступку от Ивашки и людей дела мирского – товарищей его. Не с ними заодно – однодумно и односоветно – ты ноне, а с этим слугой дьяволовым…»

Прервав размышления Епифании, Уваров хлопнул в ладоши, и перед ним в сопровождении слуг тут же явилась новая воеводская ключница. Выглядела она не в пример моложе Манефы: не двигалась – скользила вкруг князя, красуясь пышной полнотой тела, плутовато поводя смоляными до черноты глазами, и была, как видно, себе на уме.

– Пригляди за тем, – приказал ей Уваров, – штоб молодица эта в еще более непотребном виде с подворья моего изгнана была. Одежу ей сколь можно порвите, плеточкой похлещите для вида, но все это с шумом и гамом творите, штоб о гаме том не только на подворье моем знали, но и в городе слух бы раскатился.

Ключница торопливо поклонилась князю, слуги подхватили под руки Епифанию, так как она едва переставляла ноги от недавних побоев, волнения, а более всего от того, что ей предстояло сделать по воле князя.

…Принарядилась, посветлела Мангазея, щедро украшенная ночным снегом. Бодрящий, морозный ветерок не столько холодил, сколько приятно пощипывал лицо горожан, спешивших в это утро к посадской церкви Успения.

Несмотря на погожий день и на то, что в городе установилось пока относительное затишье, кругом чувствовалась неуловимая и оттого вдвойне тревожная напряженность. Незримо расползаясь вокруг, она слышалась в отрывистой поспешной скороговорке горожан, сквозила в их быстрых, ищущих взглядах, в том, что уж слишком нарочитыми были безмятежность и равнодушие на их лицах.

Заутреню в церкви Успения отслужили сегодня раньше обычного, но народ не только не расходился, а все прибывал. Тесно было на паперти, в притворах и особенно посредине церкви. Здесь плотная толпа окружала единственное свободное место, где стоял гроб с телом Корнилки Корнильева. Узнать его можно было с трудом, да и то, если попристальней приглядеться. После сидения в воеводском пытошном подвале да всего прочего, что ему претерпеть довелось, не то что тень – воспоминание от человека осталось.

Чуть в стороне от гроба дьякон степенно и истово творил молитву. Тут же стояли в ряд на коленях и со связанными руками трое воеводских слуг. Это их еще в полночь, когда они по приказу воеводы тайно пытались вынести со съезжей труп Корнилки, поймали и привели сюда, в церковь Успения, мирские.

Стояла здесь и Скорбеева. Глаза ее на бледном сейчас, решительном лице, как угли, раздуваемые ветром, полнились едва сдерживаемым пламенем. Пальцы цепко сжимали фигурную рукоять длинного посоха из черного витого дерева, неведомого здешним людям. Изредка, отрывая руку от посоха, Скорбеева поднимала ее в медлительном властном жесте, сдерживая очень уж близко напиравшую толпу богомольцев.

Несмотря на многолюдие, настороженность, предчувствие грядущих событий, что, как казалось, должны были вот-вот заявить о себе, ничто не нарушало царившего в церкви торжественного боголепия. Слышались шумные вздохи, приглушенная скороговорка молитв да зычные траурно-торжественные возгласы дьякона, порождающие ответное эхо в гулком полукружье купола. Купол этот в слабых отблесках лампад и свечей как бы парил в воздухе, – таинственно высвечивал золотисто-лазурной росписью по разводам и карнизам, обрамленным искусной – глаза разбегаются – резьбой. Вот почему даже в эти скорбные минуты многие из прихожан, до отказа заполнившие церковь, нет-нет да и поглядывали вверх. Любой здесь мог подивиться умению человеческих рук, которым не иначе как от Бога дана была власть творить столь дивное в мире.

Едва отзвучали проникновенно-торжественные молитвы двух монахов-схимников, отпевавших Корнилку, и они встали по бокам гроба, как на верхнюю ступеньку амвона поднялась Скорбеева. В едином вздохе качнулась из стороны в сторону и вновь замерла толпа.

– Господь наш, Иисус Христос, велел прощать обиды врагам нашим, долготерпению учил навечно. Но откуда долготерпению тому браться, ежели зло ежедень безответно творят, жизни невинных лишают?

Стоявший слева от гроба монах-схимник поднял голову. Такая отчаянная и безысходная тоска была в глазах его и таким беззащитным было сведенное судорогой лицо, что Скорбеева, невольно подумав: «Не в себе человек, прости господи…», чуть отодвинулась в сторону. И тут монах не то от волнения, не то от великой тоски и горести воскликнул слезно и с надрывом:

– Все мы пред Господом виноваты, все, все!

– Так то пред Господом, – почтительно, но неуступчиво возразила Скорбеева, – а пред теми, кто зло да разбой волею своей творят, в чем вина наша? – Она вздохнула поглубже, собираясь с силами, и, уже не глядя больше на монаха, решительно бросила в толпу: – Разбор да спрос великий с воеводы-князя немедля начнем, вот только Корнилку-мученика, царствие ему небесное, земле предадим.

– На гиль зовешь, одумайся! – крикнул из глубины церкви седовласый, сердито нахохлившийся стрелец, но Скорбеева только пренебрежительно отмахнулась.

– То не гиль, истинно дело божье, без которого нам дале ни жить, ни дышать не мочно.

– Народ ноне и без того стоном стонет, а ты вновь кровь да раззор на наши головы пророчишь!

– Доброго встречай добром, супостата – злом! – возвысила голос Скорбеева, и тут же из дальнего угла церкви, одобряя и поддерживая ее слова, прозвучало вдруг раскатистое и густо басовитое: – Аминь!

Вмиг заколыхалась, пришла в движение толпа, потому что все узнали и голос этот, и человека в залоснившейся меховой рясе, пред которым тут же образовался проход из плотно сжавшихся тел, ведущий к амвону, где стояла Скорбеева.

Ни на кого не глядя, Варсонофий прошел по этому живому коридору, так же молча минул Скорбееву и, лишь подойдя к царским вратам, у алтаря повернулся лицом к затаившим дыхание богомольцам.

Как мало был похож он сейчас на того безумного в своем неистовстве человека, что возводил с богомольцами на берегу Таза часовню Василию Мангазейскому. Ушла и не властвовала боле в его душе всепоглощающая страсть к молитвенным собеседованиям с Богом. Не то что лишился он веры, но стала она для него другой, более терпимой, уступчивой, соболезнующей людям в их исканиях истины и верного пути в жизни. Варсонофий медленно снял и поднял над головой кипарисовый в серебряной окантовке крест, поклонился на все четыре стороны, затем повесил его на образ Христа, укрепленный в центре царских врат у алтаря.

– Оставляю крест сей, жалованный мне архиепископом Тобольским Киприаном, Господу Богу нашему, – прочувствованно и с дрожью в голосе произнес Варсонофий. – Не дано мне было, ободрясь крестом сим, мир и согласие вкруг укоренить, супостатов всяческих поутишить… Ноне не крест, а меч в руки беру и вас зову к тому же. С часу сего не пастырь я, а воин, жаждущий скверну людскую и выблядков ее с лика землицы российской свести.

– Аминь, аминь! – раскатилось по храму, так как каждый, кто был сейчас здесь, по-своему повторял это слово, уже не сомневаясь более в его необходимости. Оно ставило точку, подводило итог всем сомнениям, освобождало от них.

Скорбеева благодарно поклонилась народу, потом Варсонофию и тут же с привычной властностью указала посохом в сторону гроба с телом Корнилки: «Выносите с богом». Сейчас же десяток мирских мужиков подхватили гроб на плечи, похоронная процессия двинулась к настежь распахнутым дверям церкви под плач и возгласы женщин, пение монахов и нищих.

Стоя на крепостной стене, князь Уваров степенно беседовал с казацкими сотниками – старшинами обоза, отправляемого в Москву с «ясачной-мягкой рухлядью» – пушниной, собранной за год в государеву казну. В это время к Уварову быстро подошел, почти подбежал, подьячий, временно замещавший сказавшегося хворым Фильку, поклонился, зачастил тревожно: – Недоброе несу, батюшко-князь, ох, недоброе, не знаю уж, как и поведать о том…

Будь Уваров один, он бы обязательно «вразумил» подьячего за такую присказку к делу, но сейчас приходилось сдерживаться.

– Членораздельно поведай, – только и сказал он подьячему.

– Гиль, гиль, не иначе началась во граде мангазейском, батюшко-князь! – все так же неудержимо частил подьячий. – Ноне в ночь, загон для аманатов порушив и стражу похватав, мирские аманатов тех ослобонили и в тундру выпустили…

– Господи боже мой! – только и нашелся, чтоб потерянно воскликнуть Уваров, не то оглушенный, не то совсем раздавленный этой вестью.

– И это еще не все… – Подьячий, как на бегу, хватал воздух широко открытым ртом. – Только што в Успенской церкви Скорбеиха всенародно хулила, лаяла тебя. Супротивца Корнилку с крестным ходом хоронить удумали, бунтуют несусветно кромешники, и поп тот, Варсонофий, заодно с ними…

Чтобы не показать растерянности и страха, что уже ярким костром полыхали в душе Уварова, он, кое-как пересилив себя, почти бесстрастно сказал: – Вот оно каково у нас: то гиль, то свара, то еще какая воровская напасть. О всем этом на Москве поведайте. Отшатнулся от Бога народ, не к добру сие, коли в церквах тако творят.

Сотники согласно покивали головами. Уваров, посмотрев влево, увидел, как из путаницы посадских переулков вынеслись две упряжки. Собаки, по всему видать, рвались вперед, но, сдерживаемые рукой опытных погонщиков, миновали поляну перед воротами Успенской башни и вовсе остановились. Неизвестно почему, почувствовав неладное, Уваров в окружении слуг, стрельцов и казаков торопливо спустился со стены, направился к упряжкам.

Погонщиков к тому времени и след простыл, а когда слуги сдернули рогожи, прикрывающие нарты, князь Уваров, да и все, кто был с ним рядом, невольно отшатнулись, крестясь.

На нартах по двое в ряд лежали слуги, посланные тайно им для того, чтобы упрятать супротивца Корнилку «куды подале».

– Порешили… – не столько для себя, сколько для других воскликнул Уваров. – Ах вы, рвань мирская, душегубцы, это где же видано такое, чтобы служилых людей столь бесчеловечно живота лишать? Он ждал, что слова эти хоть как-то, но заденут, обозлят стрельцов и слуг, но те лишь угрюмо молчали. Стоявший крайним слева стрелецкий сотник, увидев на груди одного из убитых слуг грамоту, взял ее, подал князю. Уваров начал читать, и лицо его тут же побагровело. «…А не из лютости аль иной какой корысти ради порешили мы приспешников-лиходеев твоих, ведь каждому во граде богоспасаемом – Мангазее, известно, што за душой у них окромя раба божьего Корнилки еще немало душ загубленных есть. Так пусть же злодеи сии – воеводские псы – по слову честному нашему пред Господом предстанут ответ держать, што и тебе бы, Ирод-князь, давно надобно свершить…» Гнев князя был бы еще большим, если бы он знал, что списки с этой грамоты уже сутки гуляют по Мангазее, вызывая страх и еще большую ненависть к воеводе.

Злобная растерянность Уварова была так велика, что он не сразу разобрал слова стрельцов, возбужденно кричавших ему:

– Гляди-ко, князь-батюшко, вона стороной супротивцы полезли!

Очнувшись, Уваров тут же увидал за амбарами и заборами, опоясавшими поляну, мирских: они приближались, перебегая от канавы к канаве, весело перекликаясь на ходу.

Князь едва успел скрыться за башенными воротами, как вслед ему хлестнул зычный залп из пищалей. Несколько пуль проверещало поверху, другие все же задели стрельцов. Двое из них тут же замертво упали со стены, третий схватился за руку, запричитал, завертелся от боли.

– Эй, пушки готовьте! – крикнул стрельцам Уваров, но и тут его опередили мирские. Прямо из ближайшего переулка выкатили невиданную еще в городе длинноствольную пушку, украшенную по стволу серебряной насечкой и замысловатой вязью рельефных знаков.

– И где только воры сумели раздобыть диво сие? – только и успел подумать князь, как ударило громом, опалило смрадным дымом, и с верхушки Успенской башни рухнули, как срезанные, посыпались матерые бревна. Но, несмотря на это, стрельцы все же изловчились: изготовили две пушки, ударили ответно раз и другой, но в спешке пушкари взяли слишком высоко, и: мирские воспользовались этим. Их орудие открыло такую стрельбу, что вскоре воеводские пушки уже валялись вверх колесами, а в крепостной стене зияло несколько пробоин.

Прячась за углом башни, Уваров пытался что-то кричать стрельцам, но только ближние слышали слова воеводы, суетясь у бойниц. Теперь стрельба доносилась уже с трех сторон, да и стрелы полетели гуще, все кучнее мелькали в веселом не по-осеннему небе.

Стрелец с окровавленной тряпицей на лбу подбежал, шатаясь, к воеводе, едва держась на ногах, прохрипел:

– Подмогу к реке надобно, князь, там к Зубцовской да Давыдовским башням мирские подбираются, на стругах да бусах приплыли, лезут несусветно…

– А вы што смотрите, сучья кость! – накинулся было Уваров на стрельца, но тот вдруг взмахнул руками и, падая, ткнулся головой в землю.

– Будто и не было человека, – перекрестился, сказал негромко стоявший рядом стрелецкий сотник из охраны князя, но Уваров и бровью не повел, отвернулся безразлично.

Осады и пострашней здесь, в крепости, пережидали, отбивали тундровых самоедов и мирскую голытьбу, шедшую вот так же на приступ, и не это так уж беспокоило князя. Раньше гиль тоже приходила разом: налетят в яростном запале, нашумят мирские и тут же обратно откатятся в кабаки да домишки свои. Сей же раз лезли они на рожон без шума, но на редкость зло и настырно, да еще, как медведя в берлоге, обкладывая воеводу со слугами со всех сторон, так что не было сомнений: боем правил кто-то знающий, умелый в деле воинском человек.

Стрельцы, как видно, вначале об этом и не думали, отбивались без особого усердия, посмеивались, даже задирали мирских:

– Эй вы, чудо-юдо, аники-воины, кафтанье да портки не потеряйте!

Но мирские наседали все злей и злей, и от шуток пришлось вскоре отказаться. К тому же в рядах мирских шло немало тундровых охотников, те били наверняка: в грудь – так в сердце, в голову – так в лоб, вон уж сколько стрельцов да казаков на стенах крепостных повисло. Снимать их до ночи боялись: протянешь руку, возьмешься, глядишь – и сам тут же замертво повис.

И раз и другой обходил крепостные стены князь Уваров, но теперь уже неторопко, с опаской. Вроде бы крепко стояли служилые людишки – при виде воеводы целились старательней, били верней, а нет-нет да и замечал он косые взгляды.

– Воры, все воры! – твердил, обозлясь, про себя свою любимую присказку Уваров. – Голытьба та мирская и эти здесь не лучше. Под стенами Троицкой церкви, на рогожах, наспех набросанных на землю, бабы-стрельчихи и монашки перевязывали раненых. Здесь же, неподалеку, суетились, бегали к крепостным стенам и обратно подручные зелейных мастеров, подносили из погребов мешочки с порохом и пулями.

«…Если мирские исхитрятся гостей торговых да разный ремесленный люд на свою сторону перетянуть, – размышлял Уваров, – то дело плохо обернется. Покуль в Березов аль в Тобольск за подмогой пошлешь, время сколь пройдет, да и не очень-то надежно дело сие…»

Если в иных местах вкруг крепости схватки шли с переменным успехом, то возле Успенской башни мирским повезло. Пушка их не только разбила стену в нескольких местах, но и одним из выстрелов вышибла «большой затвор», поперечное бревно в крепостных воротах. Брызнуло щепой, искрами, жарко ударило дымной волной, и ворота медленно растворились. В проем их тут же бросились мирские, сшиблись с набежавшими навстречу стрельцами.

Князь Уваров с подмогой поспешил сюда в ту минуту, когда стрельцы уже начали пятиться, отходить в глубь крепостного двора.

– Бей воров, взашей их! – натужно кричал Уваров, устремляясь к воротам с саблей в руках. Увидев воеводу, стрельцы ободрились. Саблями рубились мало, больше схватывались врукопашную, мелькали кудлатые головы в кровяных брызгах. И хрипели, и визжали, срывая от ненависти голоса, и падали замертво, широко раскидывая руки.

Уваров, призвав на помощь все былое воинское умение, успел-таки сбить с ног двух мирских, благо те неопытные попались, мелковатые ростом, а как с третьим схватился – сам головы чуть не потерял. Сотники, что рядом рубились, только и выручили, оттеснили настырно наседавшего детину. Вдруг, перекрывая шум схватки, раздался отчаянный переливчатый свист. Мирским он, как видно, был знаком, и они тут же отхлынули от стен и ворот; стрельцы недоуменно опустили сабли и бердыши, и только Уваров, распалившись в схватке, с криком пробежал еще несколько шагов вперед.

– Стой, передохни, князь! – окликнули его стрельцы. – Глянь-ко по леву руку…

Уваров повернулся чуть и сейчас же в проеме ворот увидел Марфу Скорбееву и с ней рядом, подумать только, Епифанию…

Как крутым кипятком плеснул кто на князя, и лицо его вмиг перекосилось. «Ехидна, змея, лиходельница злоподлая, пусто бы тебе было!» – частил он про себя, понимая, что Епифания вновь, как и в прошлый раз, провела его. Сейчас, чуть не крича от бессилия, он ненавидел Епифанию даже больше, чем эту кромешницу Скорбееву. И она, и Епифания шли от крайних домов Посада, держась середины дороги, похожие издали на черниц, шествующих на богомолье.

«А может, перепугались все ж, с повинной идут за себя да за шпыней мирских просить?» – быстро подумал Уваров, сам не очень веря этому. Но вот они приблизились, и князь, ожидающий увидеть на их лицах раскаяние и смирение, был неприятно поражен. Спокойно и деловито, как ни в чем не бывало, отмеривали они шаг за шагом по дороге, обходя убитых и раненых, среди чуткой, до звона в ушах, тишины. Стрельцы, казаки, дворовая челядь – все воеводское воинство с неприязнью, а больше со страхом взирали на Скорбееву, дивясь смелости и властному спокойствию этой женщины. Никому бы из них и в голову не пришло сказать сейчас: «Чего не в свое дело суешься…» Ведь всем было ведомо, что от бабы этой проклятущей весь разбой, вся гиль в Мангазее идет, а ведь не тронешь – баальница[7], хозяйка, то-то ни воеводы да, прости господи, ни сатаны, наверное, не боится, вон как шествует неторопливо, будто роду боярского, не менее…

С мыслями стрельцов как бы перекликались мысли князя Уварова: «Ишь ты, дескать, ни пули, ни сабли, ни страх прочий меня не берут. А вот набежать бы сейчас навстречу, рубануть бы с плеча наискось аж до сердца колдовского, черного, и враз бы тишь, благодать и умиротворение во граде сим воцарились…»

К этому времени Скорбеева подошла совсем близко к князю.

– Не за себя, за людей вольных слово буду молвить тебе, князь. – Народ ноне в отчаянность пришел, и утишить его во власти твоей.

Хоть и вложил саблю в ножны Уваров, но до дрожи в пальцах охватывал рукоять, отвечая Скорбеевой.

– Утешение вам одно: кнут да топор, а што власти моей касаемо, так она от Бога и царя и ныне, и навеки! А еще ведомо всем: кто на власть эту руку подымет, тот богопротивное свершит…

– Не мы, а ты с приспешниками твоими – катами-лизоблюдами – творишь богопротивное!

– Ты мне, князю и воеводе, царем в земли сии поставленному, такое речешь? Да я тебя!..

– Катов своих, што Корнилку и товарищей его со свету свели, не выдашь нам, – перебила его Скорбеева, – так мы крепость приступом возьмем. Народу у нас поболе твово, а надо, так еще из тундры ватажников кликнем, людишек вольных, которы на тебя поболее нашего гневны, о сем подумай…

Отвечать князю Уварову было нечего – в спор вступать с бабой – унижать себя, не мог допустить такого. Он молча повернулся и под насмешливым взглядом Скорбеевой, под выкрики и наглые пересмешки мирских направился к воротам, где стояли наготове, ждали его стрельцы.

– Стой, князь! – неожиданно звонко крикнула вслед Епифания и, раскрасневшись разом от волнения и от смелости своей, подбежала к Уварову, протянула ему на ладони развернутую тряпицу с двумя маслянисто отсвечивающими белыми шариками. – Пожалование свое возьми, – так же громко продолжала Епифания, – видишь, не пригодилось оно, может, кого иного попотчуешь – на тот свет спровадишь, как ты не раз творил ранее…

Уваров и бровью не повел, будто не к нему обращалась Епифания, повернулся, молча продолжая путь, и только по напряженно вытянутой спине да по подрагивающим плечам можно было судить, чего ему стоило это показное спокойствие. Епифания постояла еще некоторое время на месте, вот так же с протянутой рукой, потом вдруг рассмеялась облегченно – швырнула тряпицу с шариками вслед Уварову.

Не успели стрельцы затворить ворота и понадежнее подпереть их бревнами, как мирские вновь устремились к стенам.

За то время, пока было затишье и воевода вел разговор со Скорбеевой, мирские успели перетащить за амбарами свою грозную пушку намного правее Успенской башни и теперь неожиданно ударили оттуда в крепостную стену. Место они выбрали удачней некуда: бревна здесь, подгнив, просели и со второго выстрела рухнули, сметенные ядром. Тут же на фоне дымного неба засветился раскрытым зевом вздыбленного чудища пролом в стене, вновь бросились туда воевода со стрельцами, но на этот раз помощь их опоздала. Возле расщепленных бревен крепостной стены и далее метались из стороны в сторону мирские, все злее наседая на стрельцов. Уваров, как ни был разгорячен боем, успел заметить среди посадской голытьбы много пришлого люда явно разбойного вида, таким саблей помахать, душу потешить – одно удовольствие.

Гарью и раньше тянуло над местом схватки, а тут жаром совсем близко обдало. Едкий смолистый дым чадным пологом затянул все вокруг. «Не иначе амбары занялись за Троицкой церковью, – подумал Уваров. – Ну ничего, еще время малое и отобьем супостатов, не век же ихнему запалу быть – выдохнутся…»

В этот миг порывом ветра отбросило клубы дыма, и то, что увидел Уваров, повергло его в трепет. Он тут же понял, что весь предыдущий бой, вся кутерьма у разбитой стены была только началом, пробой сил перед главным делом, затеянным мирскими. Вот когда они пустили в дело свой главный козырь – плотную толпу рослых, как на подбор, охотников аль ватажников, которые до этого времени скрывались где-то, ожидали своего часа.

Шли они ладно, уверенно, словно старые, поднаторевшие в боях стрельцы, и во главе их бесстрашно вышагивала Марфа Скорбеева, размахивая посохом, как саблей.

Пятясь вместе со стрельцами под напором мирских, Уваров на ходу смекнул: «Един путь теперь – на подворье свое пробираться: тын там высок, рогаток еще понаставим сколь надобно, запасов зелейных и прочих – вдоволь, отсидимся, отобьемся от лиходеев».

– За подмогой я! – крикнул он стрельцам. – А вы стойте бодро, покель с людишками вернусь…

Пригибаясь, сначала шагом, а потом и вовсе бегом бросился он вдоль стены, петляя, как заяц, уходящий от погони. Стрельцы разом отхлынули вслед за воеводой, отходя вправо и влево от зияющего пролома в стене, куда все так же осатанело лезли мирские.

Что в эти минуты был для Марфы Скорбеевой груз прожитых лет, невзгоды и душевные потрясения в предчувствии близкой старости? Душой вознесясь и ликуя, вновь молодая да хмельная от удали казацкой, шла она сейчас в бой плечо в плечо с товарищами и супругом своим Степаном Скорбеевым. И вновь полнили ее через край ловкость и сила, и ничего не страшило, и никто не мог остановить ни ее, ни мирских побратимов, идущих, как и она, на пули и стрелы врага.

…Раскачивалось и подмигивало небо, морозная бледность которого пламенела по краям яростным багрянцем, метались-закручивались клубы дыма над крепостной стеной. Время от времени в чадную духоту, обволакивающую все вокруг, врывался ветер, и тогда на миг-другой воцарялось дыхание дальних рубежей холодного моря. Оно будто напоминало о себе, а может, хотело подбодрить верную дочь свою в трудную минуту жизни.

– Изведем воеводу, – на дыбу его, злыдня! – истошно вопили охотники. Наиболее ловкие из них уже вырвались далеко вперед, растаскивали бочки, бревна, убирали тела убитых, расчищали дорогу к пролому в крепостной стене.

Скорбеева перехватила посох в левую руку, вскинула его высоко над головой и тут же опустила, указывая на пролом в стене. Так и не успевший далеко уйти князь Уваров не то что испугался, а похолодел при мысли о том, что мирские вот-вот одолеют и тогда уж ни хитростью, ни другим чем не остановить, а тем более – изничтожить злодеев.

У одной из бойниц в стене, прижавшись к бревнам и посматривая на Скорбееву, открещивались от нее, как от нечистой силы, двое стрельцов. Воевода бросился к ним, крикнул, исходя хрипотой и злобой:

– Не молиться, а бить ее надобно, бить!

Один из стрельцов, мрачный старик, недобро сверкнул глазами на воеводу:

– Может, ты сподобишься на это, князь, а нам супротив Скорбеихи не под силу.

– Ежели крестом тута не оборонимся, то ни оружием, ни чем иным ее не сбить! – решительно добавил второй, тщедушного вида стрелец.

– Воители – в погибель вашу мать! Бей ее из пищалей, велю-ю! – неистовствовал князь, схватив за грудки тщедушного стрельца, но тот лишь, как неживой, мотался в его руках, смежив от страха глаза. Отбросив тут же его, Уваров приступился ко второму стрельцу.

– И ты таков, – тож, как хвост овечий, трястись будешь? Старый стрелец молча взял пищаль, протянул ее прикладом вперед в руки воеводе: – Стреляй лучше в меня, князь, а супротив Скорбеихи я не пойду.

Уваров, перекрестившись, тут же выхватил пищаль из рук старого стрельца. Совсем немного оставалось пройти Скорбеевой до стены с зияющим жерлом пролома, когда рядом, больно резанув уши, раздался выстрел.

«Уж не по мне ли бьют?» – подумала Скорбеева и, вскинув голову, увидала в проеме воеводу, торопливо перезаряжающего пищаль.

– Лютуешь все, князь, – презрительно крикнула она Уварову, – а ведь смерть-то у тебя за плечами стоит!

– И у тебя тож! – с ругательством воскликнул он и вприкидку выпалил в Скорбееву.

Звук выстрела показался на этот раз приглушенным, да и боли она не почувствовала: так, кольнуло чем-то в грудь, и все… Но вот боль ворохнулась сильнее, побежала по телу и вдруг сразу полымем охватила, так сжала сердце, что, споткнувшись, Скорбеева мягко повалилась на бок. Охотники тут же набежали, подхватили ее, кто-то отчаянно и истошно закричал, срывая голос: «Марфу Ильинишну порешили!» Мирские замешкались, сгрудились вокруг. Стрельцы слева, воспользовавшись этим, дружно ударили из пищалей по мирским.

Услышав залп, Скорбеева встрепенулась, собравшись с силами, крикнула все еще звонко и властно: – Вперед, соколы, един-другой раз крыльями махнуть – и наша возьмет!

Не то что закричали или заревели после слов Скорбеевой, а завыли вкруг мирские столь устрашающе и дико, что стрельцов от стен как ветром сдуло. Дюжие охотники бережно подняли над головами Скорбееву, и так вот с нею ринулись вперед. Посадская голытьба, тут же обогнав их, вмиг миновала ближайшую стену и хлынула дальше, растекаясь по узким крепостным переходам и пропадая в междудомьях. Там, видно, добивали уже стрельцов и воеводских слуг, так как яростные крики, отдаляясь, слышались все глуше и глуше.

– Опустите меня… – внятно проговорила Скорбеева, а когда почувствовала, что ее бережно кладут на кафтаны, тут же набросанные мирскими, устало закрыла глаза. Темнота, подступающая к ней, казалась настолько живой и так мягко обволакивала ее, звала с собой, что уже не хотелось ни забот, ни беспокойств, которые все еще витали рядом за плотно смеженными веками. Там был свет, было солнце, и, понимая, что она оставляет все это навсегда, Скорбеева все же нашла в себе силы в последний раз взглянуть на то, что окружало ее сейчас, проститься без жалоб и печалей с товарищами, как полагалось в такие минуты казацкой вдове на поле брани.

Вначале она и неба почти не увидела, так плотно и близко склонились над ней молодые и заросшие бородами, в крови и грязи испуганные лица. Потом мирские и охотники, видя, что она смотрит на них, отступили чуть, наперебой принялись спрашивать что-то, жалели, охали, а вот уже и причитания бабьи напевные зазвучали рядом, раздался плач, да такой, что Скорбеева поморщилась, спросила тут же:

– Воеводу взяли?

– Нет, матушка, Марфа Ильинишна, нет, он, проклятущий, на подворье свое сбег, за тынами и рогатками укрылся.

– Так чего ж вы здесь?! – воскликнула, приподнимаясь на миг, Скорбеева и, уже сникнув, еле слышно закончила: – Аль запамятовали, што казаку недруга не добить – на свете не жить!.. Она хотела еще раз приподняться, крикнуть: «Вперед!», но вдруг увидела, как и без того высокое небо вознеслось вдруг в немыслимую, сверкающую высоту, что не только смотреть, а думать о ней было страшно.

Скорбеева коротко вздохнула, смежила веки, и мрак сейчас же мягко подхватил ее. Только раз показалось ей, что выкатилась из этого мрака, играя гребнем, белопенная, изумрудно-чистая морская волна, но тут же гребень ее рассыпался тысячами брызг, и мрак плавно понес Скорбееву в свои угольно-густые и непроглядные владения, где властвовал вечно столь долгожданный и с таким трудом обретенный покой для ее истосковавшегося сердца навсегда, навсегда…

Издавна так повелось, что о больших событиях, встречах иль «больших приходах» в Тобольской крепости и самом городе извещали всех выстрелом из пушки. На этот раз пушкарь постарался, не один а целых три раза выпалил, так как «приход» действительно был большим и необычным.

К городским причалам у луговой низины один за одним подходили кочи, на мачтах которых были укреплены большие медные кресты. Такие же кресты, но уже из белой материи, можно было видеть на грубошерстных рясах с капюшонами, в которые были облачены монахи, прибывшие на кочах. Выглядели все они, как на подбор: высокие, широкоплечие, большерукие. Каждый из них держал в руках пищаль и воинского вида мешок с припасами, подпоясаны они были широкими кожаными поясами, на которых покачивались, позванивали наборными ножнами большие сабли.

– Схимники!.. Монастырских схимников Бог дает!.. Радетели за веру святую прибыли!.. – с шелестом пронеслось над толпой.

Монахи, несмотря на молодость, не только не разговаривали ни меж собой, ни с горожанами, но даже не смотрели на них, да и вообще ни в чем не проявляли любопытства. Лица их были бесстрастны, глаза опущены долу, как и полагалось монахам-схимникам, принявшим схиму – самый тяжкий церковный обет, когда человек отрекается от «отца, матери, всех родных, дальних и близких, свету белого, ночи темной, радостей и общений и служит только Богу единому своей верой, силой, животом до последнего дыхания жизни…»

А кочи меж тем, держа курс от устья Тобола, все подходили и подходили, и теперь уже большой отряд стрельцов, десяток за десятком, сходил, выгружался на берег (не в пример монахам) под веселые возгласы, приветствия и прибаутки толпящихся у причалов горожан.

Лишь поздно вечером возвратился к себе Киприан с воеводского подворья, где привечали «словом, яствами и винопитием» прибывших людей и старшин.

Отпустив стражу и архиерейских слуг, сопровождающих Киприана, Савва Есипов уже намерился откланяться, попросив благословения на сон грядущий, как Киприан задержал его.

– Ко сну спешишь, аль согрешил и вином отягощен столь? – как всегда, приветливо спросил Киприан.

– Не то и не другое, владыко, ведомо тебе, сколь привержен я к людям дорожным, ко словесам и повествованиям их. Не до еды или пития было, только и знал, што слушать…

– Знаю, знаю… – Киприан внимательно посмотрел на Савву. – А ведь ты меня о чем-то хотел спросить?

Савва покраснел, виновато склонил голову, быстро подумал: «…Провидец, истинно, от такого што скроешь…»

– Прелюбопытен человек есть, – видимо, высказывая вслух свои мысли, проговорил задумчиво Киприан. – Не успели схимники на берег сойти, раз-другой шагнуть, как тут же по городу досужие россказни поползли: «…И туды-то они пойдут, и туды-то», – прямо грех един от блудословия людского.

– Владыко милостивый! Так ведь ранее-то в городе боле двух-трех схимников и не зрили, а тут на-ко: сотня, да какая, и оружны ох, ох как…

– Справедливо, сотня отборная: духом и верою сильны, яко гранит, ни в жизни, ни в смерти страха не имут, в умении воинском – знатоки первостатейные, недаром их в монастыре Соловецком с детских лет тому обучали.

– Вроде бы свар воинских у нас пока не предвидится, так куды же их – силу таку?

– Куды? – как бы спрашивая самого себя, произнес Киприан. – Им бы в тундру, да далее к морям ледовитым идти – Русь прославлять на стезе добродетели, веры и света, а пойдут неверья супротив…

От этих слов Савва напрягся, вскочил, как встрепанный, перед Киприаном. От догадки, мелькнувшей в его голове, даже голос его изменился чуть, когда он восторженно воскликнул: – Дождались! Неужто противу идола ненавистного пойдут? Тогда и я, я с ними, владыко, слезно молю о том!..

– Ах, Савва, Савва – душа праведная, – совсем по-домашнему произнес Киприан. – В натуре-то человека российского, православного, идти туды, где потрудней, пострашней, где и живота лишиться можно, и за правду землицы своей постоять достойно!

– Значит, благословляешь, владыко? – воскликнул Савва, и глаза его засияли.

– Благословляю поход наш, коей сам возглавляю. «Нитью божьей» пойдем, штобы поскорее в Мангазее быть, а там, с делами и сварами разобравшись да виновных наказав, супротив идолища ударим! Посланы мной уже по пути нашему заставы из стрельцов и казаков числом более сотни.

Савва не стал ничего более говорить, припал благодарно к руке Киприана.

До утра мерцал свет в «письменной каморке» Саввы Есипова. До утра читал, перечитывал и списывал он для себя выдержки из бумаг, данных ему Киприаном, слова, сказанные им, заносил подробно…

«…Думаю, не запамятовал ты, Савва, беседы наши об идолище златом, злодейском. И вот снова передаю тебе бумаги, присланные с патриаршего двора доброхотом моим, московским архиепископом Ионою. Тот старец, в грамоте и языках многих от Бога велик и, не раз в землях латынянских побывав, привез по просьбе моей новое слово о Юмале той…»

Чуть склонив голову, старательно списывает Савва неровные строчки, начертанные старческой рукой архиепископа Ионы: «…И ликов и образов у нее множество, и имен не мене. Не только бабой златой ее нарекают, а такожды Юмалой, Сорни Эквой, Дьэс Эмэгэт, хозяйкой гор златых и медных».

Кто молвит и в грамотах излагает, што это едина натура, а кто повествует, што сии имена натур разных – идольских, и разобраться в том невозможно. А еще доводилось мне во граде латынянском – Риме зрить списки с трудами латынянского же мужа ученого – Юлия Помпония Лета. В трудах тех, именуемых «Комментарии к Флоре», говорится: «…Угры приходили с готами в Рим и участвовали в разгроме его Алларихом. На обратном пути часть их осела в Паннонии и образовала там могущественное государство, часть вернулась на родину к Ледовитому океану и до сих пор имеет какие-то золотые и медные статуи, принесенные из Рима, которым поклоняется, как божествам…»

Савва прервался на минуту, мечтательно смежил веки, подумал: «Ох, пойдем, ох, пойдем той дорожкой скользкой да петлистой идолище добывать…» и снова принялся за писание.

По-разному восприняли в Мангазее гибель Скорбеевой. Если среди мирских это событие вызвало отчаяние, страх и уныние, то в воеводском стане откровенно ликовали:

– Нет ее ноне, нет баальницы проклятой!

– Сгинула, слава те, Господи!

– Кончилась ее власть дьяволова, теперь у мирских все в разброд пойдет!.. – оживленно переговаривались стрельцы. А тут еще двое ловкачей-казаков, накинув одежонку поплоше, пробрались на Посад, пошныряли там, послушали, разузнали, што и как, и благополучно возвратились назад.

– Плач, вой да раздор у них, и ничего боле! – комкая слова, обрадованно рассказывал князю быстроглазый шустрый казак. Второй выглядчик тоже едва что не захлебывался от усердия и удачно проведенной вылазки:

– Истинно, истинно, батюшко-князь. Их сейчас не то што оружно, а голыми руками взять – едино плюнуть! Да и пушку их – дьяволову, из коей они столь ловко проломы в стенах творили, прихватить можно…

– Это как же, где? – сразу навострил уши князь.

– Да тут она, близехонько, за крайними домами, и пушкарей при ней всего двое.

– Вона што, – расцвел улыбкой Уваров. – Грех будет нам, ребятушки, коли мы такое пропустим… Эй, Игнатий! – окликнул князь молодого еще сотника, увлеченно рассказывающего что-то обступившим его казакам. – Потрудись, сокол-свет. Вот они покажут дорожку, – указал он на выглядчиков. – Пушчонку мирскую расстарайтесь ужо, приволоките сюды, а за мной да за царем служба не пропадет.

Не до бесед, не до разговоров было сейчас Савватию, но он все ж выбрал минутку и, собрав под навесом у лабаза с десяток пожилых мангазеек, с подобающей моменту печальной сдержанностью повел с ними речь о предстоящих похоронах Скорбеевой. Здесь и нашел его молодой запыхавшийся охотник, крикнул еще издали:

– Беда, Савватий, пушкарей наших побили!

Савватий и ответить не успел, как неподалеку, у стены лабаза, ударило ядро, потом не замедлило другое, третье, четвертое, и Савватий по скорости стрельбы понял, что бьет их пушка.

– Ухватили, злыдни, – только и успел подумать Савватий, как воеводский пушкарь перенес огонь, изловчился, ударил в самую середку толпы мирских, все еще окружавших бездыханное тело «хозяйки землицы мангазейской». Почти с десяток мирских полегло там, да и немало покалеченных бросилось врассыпную, а воеводский пушкарь, приноровившись, все бил и бил вслед, так что тело Скорбеевой едва-едва удалось вытащить из-под огня.

Желтый дым и едкая, удушливая гарь волнами ходили вокруг. Вновь насели на стрельцов мирские, но можно было заметить, что они во многом порастеряли свою недавнюю ярость, и напор их сейчас был больше шумным, чем действенным. Вскоре шаг за шагом начали они отступать – пятились растерянно, пока не сгрудились вокруг Савватия. Тот, ловко отбиваясь мечом от стрельцов, успевал поглядывать в сторону земляного вала, куда переместился теперь центр схватки. Вал этот, дугой опоясывая Посад, был последним рубежом, преграждавшим путь стрельцам, и именно здесь решалась сейчас судьба боя.

– Чего доброго, злыдни и на Посад ворвутся! – эта мысль подхлестнула Савватия, и он тут же одним ударом уложил ближайшего стрельца, затем вытер кровь на бороде и щеках – свою и чужую – и, отступив немного, окинул взглядом поляну, где яростно гомонили мирские. Тут же перед ним замелькали фигуры кучно бегущих охотников. Они направлялись к валу, и вел их никто другой как Варсонофий, – еще более громоздкий и лохматый от ветра и возбуждения, непрерывно выкрикивающий что-то в сутолоке боя.

«Собрал отче тундровых старателей, сумел все же, ай молодец!» – облегченно подумал Савватий. По два, по три, а то и по десятку стрельцов налетали на Варсонофия и каждый раз уже в половину откатывались назад. Ухватив где-то по пути обломок молодой лиственницы с корневищем, крушил Варсонофий этой страшной в его руках мохнатой дубиной воеводских слуг. Их как ветром сдувало с земли от молодецких ударов Варсонофия.

А тут и еще одна толпа мирских подоспела на выручку, и самое удивительное было в том, что вела их, размахивая ручной пищалью, – Епифания. Она тоже кричала что-то, видно, звала за собой, а может, и руганью ярила, подгоняла охотников.

Савватий, хотя и с трудом, но догнал Епифанию, не церемонясь, схватил ее за руку.

– Тебе чего?! – полоснула она его бешено сузившимися глазами. – Аль тоже воителей своих подгонять намерился, кои воеводскую нечисть отбить не мочны!

– Стой, тебе говорят! – задыхаясь, перебил ее Савватий. – Не бабье то дело – с пищалью да в драку!

– Бабье, не бабье, покуль разбираться будем, воевода-змей и впрямь осилит, а ну, пусти!

Не зная, что еще сказать ей, Савватий разжал руку, и через минуту платок Епифании замелькал уже в той стороне, где все еще «крестил» воеводских слуг своей страшной дубиной Варсонофий.

И все же неизвестно, чем бы закончился для мирских этот день, если бы подступившие сумерки не поутишили, а потом и вовсе не развели врагов. И те и другие откатились от вала, унося раненых и оружие, какое подвернулось под руку.

Только к полуночи, да и то с трудом, сумели мирские навести хоть какой-то порядок в своем бесшабашном войске. На ничейной стороне, за валом, разделившим теперь воюющие стороны, соорудили засеки из бревен и земли, посадили крепкую охрану. По приказу Савватия несколько его помощников обошли, опросили всех мирских и охотников из тундры: кто жив, кто ранен, кто Богу душу отдал. Заодним подсчитали оружие и припас воинский. В полночь же на Посаде, в «Сговорной избе», у Епифании собралась мирская старшина. Пока за стол усаживались да по чарке-другой принимали, Савватий, обуреваемый невеселыми думами, сидел, понурив голову. Не все еще в полной мере понимали, какой удар был нанесен мирскому делу гибелью Скорбеевой.

– Ах, матушка-матушка, Марфа-свет Ильинишна – надежа верная наша. Как же быть нам теперь без тебя, как обретаться? – шептал едва слышно Савватий, не замечая, что он точь-в-точь повторяет слова баб-плакальщиц, голосивших днем у гроба Скорбеевой. – Как жить, под чью руку поставить мирских? Надо ведь, штобы рука эта была твердой и неподкупной и штоб верили ей безответно… Прервав мысли Савватия, дверь в горницу резко распахнулась, повеяло морозной сыростью промозглой ночи, и на пороге, почти заслонив проем двери, встал Варсонофий. По всему было видно, что он все еще не остыл от недавнего боя, – глаза его с тяжкими веками все равно поблескивали по-молодому злым задором, распушенная борода была откинута на плечо, могучие узловатые пальцы были засунуты за пояс с двумя ручными пищалями и длинным широким ножом в ножнах из нерпичьей шкуры.

– Пирование ладите? – Варсонофий сдернул колпак, тут же отряхнув его от снега. – Вроде бы не к чему гульба – побили нас, ох крепенько!..

– Што ты, отче! Как так побили?

– Да ты один вона сколь накрестил их!

– Грех за то на моей душе, – скорбно проговорил Варсонофий, – не врагов бил, а алчных и неразумных суть. И все равно, – он повысил голос, – все равно не надолго хватит нас. В тундру надобно отправлять гонцов, звать в Мангазею ватажников, охотников вольных, и тех самоедов, которы к нам благорасположены, иначе воеводу не извести.

– Мудро, отче Варсонофий, – похвалил Савватий, и тут же его осенило: «Чего искать, пошто вот он, кто во главе дела мирского самым пригожим да ладным будет – умом и честью прям, сердцем справедлив и отходчив, духом светел, за ним люд вольный, не сомневаясь, пойдет». Не медля, уже как о решенном деле, Савватий твердо сказал:

– Ехать поутру и, хоть умри, в три дня, не боле, управиться. На тебя, отче, оставляю дело мирское, верю и руке твоей и сердцу. А вы… – строго повел взглядом он на мирских, и те, поднявшись из-за стола, покорно склонили головы. – Вы, говорю, штоб опорой верной были здесь отче Варсонофию, а кто в ину сторону качнется, то враг и супротивник нашему делу мирскому будет.

Вскоре горница опустела. Не считая Епифании, молчаливо притулившейся в углу, за столом остались лишь Савватий и Варсонофий, оба хмурые, задумчивые. Как видно, события минувшего дня и все прочее, что пришлось пережить за это время, все еще бередили их души, и говорить особенно не хотелось.

После дневного шума и гомона людских голосов тишина была особенно заметной. Чуть потрескивали фитили большой сальницы, да оранжево-лимонное пламя ее источало душно-горьковатые запахи.

Наконец, после долгого молчания первым заговорил Варсонофий:

– Хочу попытать тебя, Савватий-брат, како ты дале мыслишь? Ну, вот изведем мы, даст бог, воеводу и некое число прихлебателей его, утвердимся уж как там есть в Мангазее, но ведь надобно честно молвить: не дадут нам тут сидеть долго, не потерпят сего ни в Тобольске, ни в Москве самой – выбьют!

– Так оно, отче Варсонофий. Я сам о том не единожды душу сомнениями источал, но только матушка Марфа Ильинишна, царствие ей небесное, все загодя прикинула…

– Это как же? – сразу заинтересовался Варсонофий.

– А знала она до края-краюшка людишек наших, натуру их бунташную, когда воля им лишь одним видится: пей, гуляй да бей супротивников, а на завтра хоть потоп, хоть светопреставление.

– Не разумею я, Савватий, будто ты в укор людям вольным речешь сие?

– Да не в укор, а к месту. Марфа-то Ильинишна как располагала? Собрать людей верных да неотступных в деле мирском, да и уйти с ними со скарбом их, с зажитками, детьми, женами в тундру на места удобные аль в верховья Таза, основать там новую, вольную Мангазею.

– А прочий люд куды, воеводе на потраву?

– Зачем же на потраву? Мыслили и иных брать, которые дело вольное не сразу уразуметь могут.

– Ну, а теперь како без Марфы Ильинишны будем?

– Будем на своем стоять. Ты уж, отче, потерпи тут без меня время малое, как бы душа на злодеев не ополчалась, да и народ попридержи. Ну а как я из тундры с помощью в обрат буду…

– Покуль ты будешь, – неожиданно вступила в разговор Епифания, – воевода всех нас порешит! Умные вы головушки, мужики, а вот корня-то и нет в словесах ваших…

Услышав это, Варсонофий лишь хмыкнул, удивленно воззрился на хозяйку «Сговорной избы», Савватий же как ни в чем не бывало поддержал Епифанию, даже поддакнул:

– Так оно, так, а што ж это за корень сей, вымолви-ко, Епифаньюшка.

– А и вымолвлю! – Епифания смело вышла на середину горницы. – Воеводу порешить надобно, и немедля! – отчеканивая каждое слово, произнесла она, и тут же, не выдержав взятого ею тона, заторопившись, подступила к Савватию:

– Головы их лишим, то-то разброд учинится в воеводском стане, вона што без Марфы-то Ильинишны у нас деется…

– Деется, – недовольно перебил ее Савватий, – к воеводе и ране не очень-то подступиться было мочно, а ноне ход туды и вовсе заказан.

– Будто бы! – не то подзадоривая, не то насмехаясь воскликнула Епифания. – Неужто вконец поисточились проворь и отчаянность мирская, неужто не найдется на дельцо то лиха головушка?

– Не то речешь! – Савватий и вовсе уж сердито глянул на Епифанию. – Вот ты ноне, лиха головушка, сунулась мужиками в драке верховодить, а што вышло?

– Ну, побили нас, побили, так на то и свара…

– В сваре любой, особливо воинской, и делах, к ней прилежащих, наперед всего думать надобно, а не лезть не в свой след.

– Ох, коротка ты, бабья дорожка, от печи до порожка, чуть што – и худа и бестолкова ты, а может, меня на деяния отчаянные сама Марфа Ильинишна, царствие ей небесное, благословила? Тут в сварах воинских я не к месту, Савватий-свет, так бери меня с собой в тундру, есть у меня и упряжки оленьи добрые, может, я там ватажникам на што сгожусь.

– Окстись! – только и прикрикнул на нее Савватий, а Епифания, видя, что он уже не смотрит на нее, топнула ногой, зардевшись от столь обидного к ней пренебрежения.

И все же довелось им еще раз поговорить, когда поутру, еще затемно, собрался в путь Савватий. Увидав стоящую у его нарт Епифанию, он на этот раз не рассердился, а лишь посетовал устало:

– И пошто неймется тебе, душа въедлива…

Епифания, не в пример вчерашнему, выглядела сейчас покорной, даже виноватой. Склонив голову, она заговорила негромко, сбивчиво:

– Одному тебе поведаю: надобно, ох, надобно мне к ватажникам тем, што у моря обретаются. Может, там след Ивашкин скажется, а ведь он мне… то исть я ему долг великий должна, перед совестью своей, перед Богом, перед людьми…

Говоря все это, Епифания едва что не задыхалась, слезы против воли текли из ее глаз, крепко сцепленные пальцы покраснели.

Видя это, Савватий недоуменно покосился было на Епифанию, потом проговорил осторожно:

– Не ведаю я дел ваших с Ивашкою, одно обещаю: ежели встретится где, словцо о тебе скажу.

– Да пойми ты, голова разумна, сама я, сама предстать пред ним должна! Не вводи меня во грех, Савватий, возьми с собой…

Теперь уже Савватий отвечать не стал. Аккуратно, но твердо отстранил Епифанию, выдернул шест, удерживающий нарты, крикнул на оленей. Упряжка рванулась с места, за ней вторая, третья, и в повизгивании полозьев нарт, в шелестящем топоте оленей, в завихрениях снежной пыли никто не разобрал слов, брошенных вслед Епифанией:

– Так нет же, Савватьюшка! Не по-твоему, а по-моему все сотворю и в тундре я буду, буду, буду!..

Это были первые минуты настоящего покоя за весь минувший день, когда князь Уваров мог не торопясь подсчитать и потери свои и прибыли. Хоть и лишился он ныне многих стрельцов и казаков, побитых мирскими, и сам страху натерпелся немало, все же самая большая удача была его! Тут уж бог помог, не иначе, снизошел к молениям княжеским истовым. Теперь, считай, пропал – кончился корень зла и всех мангазейских напастей сосредоточение – Скорбеиха-змея. То-то ноне, хоть и после боя, на душе светло и радостно! Еще немного, и с мирской смутой покончено будет, и власть его – воеводская, верх взяв, воцарится незыблемо в пределах мангазейских… Уваров блаженно закрыл глаза, поудобней откинулся на подушки, погладил себя по груди. «Все теперь по-иному пойдет, и можно будет меж забот и дел государевых и о себе подумать, – благодушествовал он. – На службишке да в сварах с мирскими и вовсе поизведешься, а душе приятствие требуется».

– Эй! – крикнул он неожиданно игриво, посмеиваясь про себя, и, когда вбежал слуга, лишь ненароком как-то спросил:

– Слышно што?

– Тихо все покуль, батюшко-князь, караульщиков, как ты повелел, ежечасно меняют, с посадской стороны ни шумка, ни голоса какого не слыхать, поубавили прыти ворам.

– Ну, раз так, то приведи-ка ко мне ключницу, дельце есть неотложное…

На последнем слове князь, донельзя довольный собой, прищурился даже, представив, как вот сейчас войдет ключница, да не та, злом иссушенная старуха – Манефа, а теперешняя, Любавушка-хлопотунья, молодая, да уж ловка-то… Што походкой, што обличьем уязвляет, а уж сколь телесами сдобна, то тут истинный грех – прости, господи!

За дверью не то упало что, не то кто оступился, но Уваров, в предвкушении предстоящего свидания, подумал только: «Торопится, пава…»

В эту минуту дверь медленно распахнулась, но вместо ключницы князь увидел слугу, которого недавно посылал за ней. Слуга на этот раз не шел, не спешил к князю, а как-то странно пятился и то крестился, то отмахивался от чего-то.

Уваров не успел подивиться столь непонятному поведению слуги, как тот, сделав еще два-три шага, упал на колени и так вот уже стал отползать в угол, по-прежнему не сводя глаз с распахнутой двери. Князь встревоженно поднялся с подушек, потянулся вперед и тут же увидел в проеме двери женщину в черной одежде и в платке, закрывающем большую половину ее лица.

Что-то знакомое и недавнее почудилось князю в обличье этой женщины, и тут же в памяти его возник, приблизился и обозначился более ясно пугающе знакомый образ.

Сначала князь счел это за игру воображения, но вот он повнимательней пригляделся к этой женщине, к ее одежде в пятнах ссохшейся крови, и тут же его не то что осенило, а обожгло до самых глубин рванувшейся в ужасе души.

Князь тут же закричал что было мочи, заметался по кровати не в силах протянуть сразу одеревеневшие руки к изголовью, где лежали припрятанные им на всякий случай две ручные пищали.

Чтобы окончательно сковать ужасом князя, женщина в черном заговорила, и теперь он мог поручиться, что это был голос Марфы Скорбеевой, разве что звучащий чуть приглушенно.

– Не ждал меня, князь? А я вот она, с того света за твоей душой явилась…

Князь Уваров, почти обезумев от ужаса, заскулил по-собачьи, хотел было соскользнуть на пол, забиться под кровать, но в эту минуту над головой его раз и другой ударило громом, плеснуло ядовито-желтым дымом и огнем, и князь, которого с силой отшвырнуло, ударило о стенку, тут же безжизненно сполз на подушки, только что скомканные им.

Когда в княжескую опочивальню ворвались всполошившиеся стрельцы и слуги и немного развеялся дым, то глазам их в полной мере предстала картина учинившегося здесь разгрома. Лавка с ковровым полавочником была перевернута, покрывало со стола с черепками битой посуды и пятнами разлитого вина смятым валялось на полу, а на ковре в изголовье воеводской постели зияла большая рваная дыра с обожженными краями.

В углу, бессмысленно тараща глаза и все еще икая от страха, приткнулся слуга, князь же, бледный до неузнаваемости, сидел среди подушек и не то стонал, не то пытался сказать что-то, прижимая ладонью окровавленный бок.

Вскоре в опочивальню влетела новая воеводская ключница и, вмиг растолкав стрельцов, упала на колени у кровати.

– Да батюшко, да родной, да золотенький наш! – запричитала она. – Да как же это, да кто же посмел вот эдак тебя?! А вы! – накинулась она тут же на стрельцов. – Стоите, рты раззявив, пошто вора-злодея не ловите, аль кто иной хватать его будет?

Не стесняясь, она распахнула летник и, схватив подол рубахи, рванула от него широкий лоскут.

– Счас, родимый, счас, бочок-то прихвачу тряпицей, дай-кось!

Князь к этому времени немного ободрился, но все равно, пожевав губами, с опаской произнес:

– Не надобно ни хватать кого, да и перевязывать покуда не след.

– Пошто, батюшко? – удивилась ключница.

– А пото! – закричал, затрясся вдруг князь, наполняясь знакомой всем злобой. – Попов зовите, тащите мигом сюды: водосвятие творить надобно, службу служить благодарственную, а уж потом все прочее.

Увидав слугу, по-прежнему сидящего в углу, князь крикнул ему:

– Зрил ты?

– Как же, батюшко-князь, зрил воочию… – все еще постукивая зубами от страха, отвечал слуга.

– Вот они – козни дьяволовы, но ничего, супротив креста животворящего и сатана бессилен!

Двое стрельцов бросились выполнять приказ воеводы: разыскать и срочно доставить попов, остальные стрельцы и слуги топтались, перешептываясь на месте, недоуменно поглядывая друг на друга, не зная, как объяснить странное поведение князя.

Слуга из угла боком, боком, штоб не попасться на глаза воеводы, скрылся за спинами стрельцов, пригнувшись, выскользнул из опочивальни. Заметив это, один из сотников тут же направился за ним, уже в коридоре настиг, придержал за плечи.

– А ну, поведай толком, что стряслось тут?

– Он это, то исть она… – забормотал, закрестился слуга. – Вошла в образе своем отвратном, дьяволовом и молвит князю: «За твоей, мол, душой явилась».

Сотник подозрительно посмотрел на слугу:

– Пьян, аль со страху несешь несуразное?

– Вот крест истинный, правду реку, зрил чадо адово, как вот тебя, вижу сейчас.

– Да кого зрил-то?

Слуга еще несколько раз перекрестился и прошептал почти в самое ухо сотника:

– Скорбеиха убиенная – баальница проклятая – являлась… Рукой как махнет, и срази огонь и дым адов смрадный из рук ее на князя изрыгнулся…

Сотник посмотрел было оторопело на слугу, но тут же, обозлившись, ткнул согнутым пальцем ему в лоб.

– Не веришь, господин сотник, – обидчиво отстранился слуга, – а ты вот у князя спроси, зря, што ль, он за попами немедля послал? Молебен будут служить в оборону от нечистой силы.

Эти слова заставили сотника задуматься. Некоторое время он постоял на месте и только потом, уже притихший, направился обратно в княжескую опочивальню. Слуга злорадно посмотрел ему вслед и тут же бросился по переходам и сеням в людскую. Такое да не рассказать кому, да где же это видано?

Если бы какому приезжему человеку довелось побывать наутро в воеводском стане, то он подумал бы, что попал не к воинским людям, а к монахам, или иным усердным богомольцам: так часто к месту и не к месту крестились они и творили молитвы.

Черный слух, как дым въедливый: и глаза защиплет от него, и сердце обовьет тоской, и человек уже никак не захочет при себе этот слух держать, постарается передать другим.

Так вот и со слухом про воеводскую опочивальню было: услышав – открещивались люди, заботились поскорее избавиться от прилипчивого страха, первому встречному-поперечному тут же передать старались и далее спешили, и вот уж истинно гора с плеч!

Верили и не верили слуху тому, устали и удивляться, и бояться люди мангазейские, но даже у самых маловерных тяжко на сердце было. «…Нет дыма без огня, ну, прибавили тут што, ну приврали, но откуль сие, не мог же народ весь, вот так, сразу всполошиться зря…» А тут еще и воеводу будто подменили после этой ночи: был он странно тих, молчалив, подавлен до блаженной умиротворенности. Он все искал кого-то, останавливал чуть ли не каждого встречного, пристально вглядывался в лицо, шептал что-то непонятное дряблыми пересохшими губами и, горбясь, шел дальше.

Два стрелецких сотника насмелились было, сунулись к воеводе: «Как, мол, князь, воевать мирскую рвань будем?» На что он только махнул рукой да пробормотал невнятно: «Ноне молиться надобно усерднее, как можно, уж опосля о бое помышлять…»

Не вбежал, а ввалился Варсонофий в горницу Сговорной избы, да так, что там заходило все вокруг.

– Бог с тобой, отче! – опешила Епифания. – Стряслось што или ина кака напасть?

– Удумали што окаянные, хулители добра! – как бы продолжая только что прерванный громогласный спор, гневно восклицал Варсонофий. – Несут несуразное, богопротивное, нелюдское! – И тут он поведал о том, что произошло будто бы минувшей ночью в опочивальне князя, наговорив при этом такого, что Епифания стала отмахиваться от него, как от нечистого, и, немного погодя, негромко, но твердо сказала!

– Наговоры, лжа злая – не более.

– А вот как хочешь разумей. По всему воеводскому стану о том шумят-судачат… Да среди людишек наших, которы не столь разумны, от вестей таких гляди шатание пойдет, а там и похуже што затеется…

Будто подслушал кто слова Варсонофия, так как через минуту-другую горница «Сговорной избы» до отказа заполнилась мирскими. Они выкрикивали каждый свое, угрожающе размахивали руками, и двое наиболее ретивых из них: щуплый в кафтане с оторванной полой, и другой – обрюзгший, узколобый – подступили к Варсонофию, зачастили, перебивая друг друга:

– Ответствуй, коли ты голова дела мирского ноне…

– Ответствуй, а то иной спрос с тебя пойдет!

– Правда аль нет про Скорбеиху речи таки?

Варсонофий, со снисходительной усмешкой поглядывающий на мирских, при последних словах вмиг взъярился, на одном вздохе бросил узколобому:

– Про Скорбеиху? Како речи ведешь, сын собачий, о хозяйке землицы мангазейской?..

Еще сильней взорвалась криками и озлобленным воем толпа, но голос Варсонофия перекрыл этот шум.

– Голову сложу здесь, но не отдам на поругание имя пресветлое матушки Марфы Ильинишны!

Неожиданно в спор вмешалась Епифания. Оттолкнув стоявшего рядом охотника и еще двух мрачно набычившихся мирских, она пробралась на середину горницы. Дважды она пыталась сказать что-то там, но так как ее не слушали, она, не придумав ничего другого, изловчилась и быстро, как-то боком забралась на лавку.

– Люди!.. – до предела звенящий, наполненный болью голос Епифании на какое-то время поутишил мирских. – Да как могли вы – народ мангазейский, вольный – навету столь подлому веру дать? Марфа-то наша, Ильинишна-свет, у Престола Господня молитвенницей за нас ноне пребывает, а вы вона што несете!

– А у воеводы кто был ночью?

– А чья печать на нем ноне огненная?

– Может, то ведомо тебе? – вновь плеснула злой разноголосицей толпа мирских.

– Да, ведомо! – в едином выкрике подалась вперед Епифания, и, так как в горнице недоверчиво зашумели, повысила голос, повторила уже с отчаянной решимостью:

– Ведомо!

Склонившись и отбросив подол юбки, она так же ловко, как и в первый раз, но теперь уже спрыгнула с лавки и, вымолвив на ходу: «Счас, ждите чуть», скрылась в боковом прирубе.

Притихшие мирские только успели сгрудиться у двери прируба, как дверь эта распахнулась, и в темном проеме ее обозначилась фигура женщины. Лица ее нельзя было различить. Черный платок с длинными кистями, оставляя на виду лишь глаза, был плотно замотан на голове. Такая же черная монашеская одежда вся в ржавых сгустках ссохшейся крови и пятнах талой земли придавала всей фигуре этой женщины что-то зловещее.

Вот она шагнула вперед, держа в левой руке короткую пищаль, и тут же вскинула правую руку с зажатым в ней посохом из черного дерева.

– Скорбеиха!.. – потрясенный до глубины души вскричал кто-то из мирских, и этот крик как подхлестнул толпу. Люди, сшибая друг друга с ног, с вытаращенными от ужаса глазами, бросились к окнам, сбились встревоженным муравейником у двери, а вслед им, сдернув с головы платок, издевательски хохотала, потешалась Епифания.

– Эй! – крикнула она, отыскав глазами одного из мирских. – Это ты, што ль, про печать огненную толковал у воеводы? Каюсь, не сподобил господь до конца добить из пищали этого вражину, но тебе печать таковую я уж, так и быть, могу поставить на… И тут Епифания сказанула такое, что в горнице, только что полыхавшей страхом и злобой, грохнул смех, от которого посыпалась пыль из углов горницы.

– С печатью, значит? Ой, не могу! Ну баба, ну распроотрава!.. – долго еще перекатывался смех по горнице, а Епифания меж тем про свое не забывала. Уже через минуту послышался ее голос:

– Я, баба, за дело мирское головы не жалела, в одежде сей скорбной матушки Марфы Ильинишны на рожон к воеводе шла, а вы в час такой смуту творите? Кому она на руку, смута та? Воеводе лишь со всеми его псами! К валу, к валу все до единого, там ваше место ноне!

Когда горница опустела, Варсонофий, подойдя, долго и пристально разглядывал Епифанию, как разглядывают порой знакомого человека, явившегося вдруг в новом удивительном обличье. Епифании от этого стало не по себе, и она, зардевшись, потупилась.

– Штой-то ты, отче?

– Предивен в деяниях человек, и откуда што берется в нем, – сказал Варсонофий, все еще не отводя взгляда, потом вдруг низко поклонился Епифании.

– За што жалуешь, отче? – Она едва нашлась, чтобы спросить об этом.

– За то, што головы для людей вольных не жалеешь, да за ум, который, кстати, был бы мужикам многим впору. И все же полюбопытствовать дозволь: как же это ты к воеводе пробралась и после шума, тобою учиненного, обратно живой ушла? Одной ведь не сотворить тако, будь ты и о семи головах.

– Прозорлив ты, отче, и, верно, помог мне один человек добрый…

– Што ж ты сюды его не привела? Нам такие люди всегда к месту.

Епифания замялась было, но тут же нашлась:

– А некого вести, тот человек, меня выручая, голову сложил. Ты, отче, хоть сан священнический и снял с себя ныне, а все ж помолись за душу убиенного раба божьего… Она хотела уже назвать Фильку, но тут же подумала о том, как не к месту прозвучит сейчас имя воеводского подьячего. Будто бы закашлявшись, она, краснея, не к месту перекрестилась, и Варсонофий, удивленно покосившись на нее, сказал:

– Ну што ж, царствие небесное тому человеку, коли так…

В день своего отчаянного похода к воеводе Епифания еще затемно пробралась, как теперь говорили, с вольной на воеводскую половину Мангазеи. Хоронясь в междудомьях и под навесами сараев, дрожа от предутренней промозглости, а больше от едва сдерживаемого волнения, она кое-как дождалась времени, когда улицы ожили, заполнились народом, направилась к дому, где обитал Филька. Вокруг сновали торопливые, озабоченные бабы, вели раненых стрельцов, брели нищие, пробегали слуги, приказчики, иной служилый люд, и никто не обращал внимания на понуро бредущую, худо одетую женщину с узелком в руках, голова которой была плотно, почти по глаза, укутана большой черной шалью.

Филька был дома, хандрил и, сказавшись больным, валялся на лавке. Епифания прямо с порога, как говорится, насела на него:

– Псу за службу верную хозяин хоть кость изредка кинет, а што тебе воевода бросил, одарил чем? Ты ведь для него мене пса того значишь – раздавит, ежели што, аки плесень, а то в яме сгноит, аль не так?

– Так, так, Епифаньюшка, – покорно согласился Филька, хотя в душе его по-прежнему все металось и горело. Он уже оторвался от своего привычного и, как прежде думалось, надежного берега, но еще не собрался с силами, чтобы прибиться к берегу другому, где, кроме Епифании, все и всё было для него чужим, враждебным и не сулило ничего хорошего в жизни.

Пугала его и настойчивость Епифании, с которой она постоянно подступала к нему, бодрила, дразнила, вводила порой во злость, лишь бы Филька согласился и пошел с ней, подумать страшно, к воеводе, тайно, по-ночному, по-воровски.

– Ноне или никогда, – гнула свое Епифания. – Помоги мне, проведи сквозь рогатки воеводские, а в остальном мой грех, мой и ответ перед Богом и людьми добрыми.

– Ну, проведу, а потом што? – уже соглашаясь и тут же пугаясь этого согласия, подавленно спросил Филька.

– Ежели ты о том… о речах наших тех, то слово мое твердо: выпадет мне ноне удача, считай, это и твоей удачей будет. – Она шутливо потрепала его по руке, пригладила кудлатую голову и вдруг, притянув к себе и обвив руками шею, с такой силой принялась целовать его, что Филька, совсем потеряв голову, обреченно вымолвил:

– Што ж, ноне в ночь решусь. Я по слову твому теперь не только к воеводе, а хоть в преисподню… Ах, как ты мне душеньку-то упеленала…

С первыми сумерками они вышли из дома. Фильку несколько раз придирчиво окликали сторожевые, но, посветив фонарем в лицо, тут же беспрепятственно пропускали, да еще кланялись вслед. На Епифанию же и не смотрели особо: «С подьячим идет, их дело…»

Вскоре они вышли к тому месту, где темнела неуклюжая и громоздкая стена княжеского подворья.

– Ежели идти, то здесь, – приглушенно вымолвил Филька. Он помог Епифании отыскать потайную дверь и распахнул ее, но на этом его решимость кончилась.

– Епифаньюшка, уволь… Знаю, што злодей из злодеев воевода, но руку поднять на него не могу, прости Христа ради!

Епифания лишь окинула взглядом покорно склоненную фигуру Фильки и не попросила – потребовала:

– Дале куды? Обскажи, как надобно.

– За дверью этой куст таловый, – торопливо зашептал Филька. – За ним крышка мала, дубова. Поднимешь ее, и все ходом, ходом до дверей княжеской опочивальни, а уж там князь-то будет, то неведомо.

У Епифании нехорошо посасывало под сердцем, но она, не подавая вида, нарочно спокойно и буднично велела Фильке:

– Жди тута, поджидай, поглядывай. – И, покрепче прижав к груди узелок с одеждой, не раздумывая больше, решительно шагнула за дверь.

Как ни переживал и как ни был настороже Филька, он все же проглядел ту минуту, когда, бесшумно выскользнув из потайной двери, Епифания появилась за его спиной.

– Поспешим, поспешим, родненькой мой! – не сказала, а выпалила в единый дух, как бы обжигаясь словами, Епифания и, на секунду прижавшись к Фильке, потащила его за собой. Тот, не зная, что и подумать, бежал за Епифанией, а губы сами по себе выговаривали:

– Пронеси и сохрани, Господи, дай нам избежать рук вражеских, злобствований сердец человеческих!

Он повторил это несколько раз подряд, но, как говорили в то время, молитва его оказалась неугодной Богу. Невдалеке распустился огненно-дымным цветком факел, за ним другой, третий, кто-то закричал, пронзительно, истошно:

– Держи! – И тут же плеснуло злой разноголосицей:

– Держи, вон они!

– Так это ж Филька, подьячий воеводской!

– Ха, подьячий, то видимость одна, напущение дьяволово вон той ведьмы, што впереди его бежит! И снова, нестерпимо режущее уши:

– Держи, держи, бей, покуль в прах не рассыпались!..

Епифания на ходу выдернула из узелка короткую пищаль, сунула в руки Фильке, спросив:

– Сможешь?

– Смогу, но…

– Так бей, бей, Филюшко, – отхлынут, спужаются, а там и я и ты вслед уйдем!

Филька, смешавшись, глянул на нее нерешительно, загнанно вздохнув, поднял пищаль.

Уже не глядя на него, она бросилась в чью-то распахнутую калитку, побежала вдоль изгороди. Позади грохнул выстрел и тут же не то что закричали в толпе, а будто взорвались дикими ликующими криками.

– Никак Фильку добивают? – с устрашившим ее самоё безразличием подумала Епифания, но все ж прильнула на момент к забору с широкими щелями. При свете факелов хорошо было видно, как били и топтали ногами перемазанное кровью и грязью, безжизненно перекатывающееся тело Фильки, и как радовалась этому толпа преследователей.

Благополучно миновав воеводские посты и заставы и войдя в горницу «Сговорной избы», Епифания долго и бесцельно стояла у лавки и, как ни корила, как ни настраивала себя на печальные мысли о Фильке, они никак не шли ей в голову.

– Окаянная я, окаянная! – твердила Епифания. – Сердце, што ли, иссушила совсем, што нет в нем ни укора, ни раскаяния. Ведь из-за меня, по моей вине сгинул Филька, а я, как каменная, ни пожалею толком, ни поплачу о нем…

И еще хуже того, она подумала вскоре с удивившей ее жестокостью, что эти вздохи и сожаления о Фильке – все зря и что единственной ее жалостью и печалью в жизни был, есть и будет всегда Ивашка!

– Любый мой, любый! – сами по себе, против воли прошептали ее губы, и, приблизившись к столу, Епифания упала на него грудью. – Простишь ли ты когда-нибудь, Ивашенька, окаянства мои мерзостные – измену преподлую, когда я своими руками отдала тебя Ждану-ворогу… Ох, как мне тяжко, тяжко невозможно! – Она судорожно вцепилась в мохнатую цветастую скатерть, рывком сгребла к себе, спрятала в ней лицо, словно так можно было спрятать здесь все печали и заботы.

И раньше всегда дивился Савва мудрой предусмотрительности Киприана, но на этот раз его удивление еще более возросло. Пастырь, облеченный столь высоким доверием, чьи дела и поступки были подвластны лишь царю и патриарху, вершитель духовных и многих прочих дел, превратился вдруг в многоопытного, знающего воеводу. По его слову готовили и снаряжали обоз для похода в Мангазею: нарты оленьих и собачьих упряжек для перевозки дорожных запасов, стругов и трех легких короткоствольных пушек. Киприан лично осматривал каждого походника, проверял: как одет, обут, что с собой несет, спрашивал: бывал ли тот раньше в тайге да тундре, остер ли в стрельбе, на веслах и вообще в деле воинском?

Кроме сотни схимников с Киприаном шла полсотня казаков, два десятка пушкарей, не считая сотни стрельцов и архиерейской стражи, высланной им вперед для застав и разведки.

За день до выхода Киприан, собрав у себя наиболее уважаемых старых стрельцов и казаков, долго беседовал с ними о предстоящем пути, угощал многими яствами, медами и брагой, и даже сам, не гнушаясь, приложился к кубку с вином – выпил, по обычаю, за легкую дорогу, благословил на то всех походников.

Вечером того же дня Савва записал в «Памятку», которую должен был постоянно вести теперь по наказу Киприана.

«…А и поведали владыке старознатцы дорог, што потрудней всего придется нам в пути из-за таежной да тундровой мокреди: озер, ручьев, речек больших и малых, среди которых главные суть: Туртас, Демьянка, Большой Салым, Обь, Тром-Юган, Пякупур и большой Пур. Недаром же струги у нас столь просмолены да снаряжены, и столь же веревок навито и топоров наточено для сбивки плотов разных.

А еще готовили мы владыке упряжку оленью, отборную, нарты таковы же со спинкой и полостями из оленьих и медвежьих шкур, дабы отдохнуть он мог и согреться в пути, на что владыко ответствовал не в пример сердито:

– Это кто ж такое удумать мог, чтобы воевода, пусть и звания духовного, на нартах тянулся-нежился, когда его люди воинские пеши идут?

На словеса эти я ответствовал владыке, што сие согласно сану твоему, месту и званию мы учинили, а владыко тако говорил:

– Ноне у всех нас и сан и звание едино: воины за веру христову и укрепление ее по всей землице, Русью великой названной!

И те словеса получились у владыки непривычно громко, видно, для того, чтобы слышали их толпившиеся вокруг стрельцы и казаки».

…Так и шагал Киприан впереди своего воинства рядом с проводниками-казаками – в монашеской шапке-скуфейке, в старой рясе из грубого сукна, перехваченной воинским ремнем с кольцами, в легких охотничьих сапогах из сыромятной кожи. В руках его вместо обычного тяжелого посоха из черного дерева был теперь легкий сосновый батажок, вырезанный Саввой тут же в лесу.

На ногу Киприан был легок, ни словом, ни намеком каким не показывал усталости, ел то же, что и остальные, спал у костра, подложив руку под голову. Видя все это, походники уважительно крестились, говорили: «Вон како владыко-то, ни в чем не чинится, истый воин христов. Так можно ли нам, глядя на это, оступиться, аль ошибку учинить какую, пусть и малую…»

Нет-нет да и вырастали на пути походников, неслышно выступали из-за кустов казаки – то шедший впереди с ертоульными разведчиками, оправившийся от ран монах «Нити божьей» Герасим высылал связных. Те, кланяясь Киприану, сообщали новости, если таковые случались, про то, как пройти лучше и безопаснее, вели речь.

На четвертую неделю пути, после того как, оставив позади Обь, вышли к главному рукаву разлившегося под осень Тром-Югана, не связных прислал Герасим, а сам явился, озабоченный и хмурый, к Киприану.

– Вести важные и неожиданные, владыко, – сказал, подойдя под благословение Герасим, – а уж правдивы или лживы, судить не могу, хотя… Он прервался на какое-то время, будто пытаясь оценить значение своих слов, потом продолжил:

– Хотя вогулич, што поведал о тех вестях, ведом мне давно, жизнью обязан и ранее ни разу неправды не изрекал…

– Молви, отец Герасим, како ты сам об этом располагаешь?

– Велико терпение человеческое, аль конец ему завсегда есть. Уж сколь перетерпели вогуличи от тех охранителей идолища златого, самоедов черных – ызык, и не счесть. И вот недавно вогуличи, страх великий отринув, тех ызык, што вблизи были, разбили наголову и идолище златое у них отняли – держат его неподалеку, на том берегу Тром-Югана.

При этих словах Савва Есипов, стоявший рядом с Киприаном, не вытащил – выхватил из-за пазухи свиток бумаги, снял с пояса дорожную чернильницу, тут же принялся что-то быстро записывать, а Киприан, стараясь не показать охватившего его волнения, как можно спокойнее переспросил:

– Значит, неподалеку, молвишь?

– Так оно, владыко, – подтвердил Герасим. – Я место для переправы приглядел, не очень ладное, но лучше вблизи не сыскать. Казакам же ертоульным наказал, за тем берегом глядючи, не шебаршить и из-за кустов не высовываться…

– Мудро сотворил, – похвалил Киприан. – Ну, и што ж ты дале в деле сим полагаешь?

– Штоб идолище не упустить, поспешать как можно надобно сей день, сей час даже. Покуль мы с ертоульными на стругах первыми пойдем, вы, плоты срубив, вслед – не мешкая.

– Еще раз – мудро, – с одобрением произнес Киприан и уже строже напутствовал: – Благословляю тебя на дело сие, отче Герасим – в ем ты первая рука будешь, так и передай пятидесятнику казаков ертоульных, Филиппу Добрееву, а мы уж за вами не замедлим…

Как ни дружно гребли казаки и как ни легки и сноровисты на ходу были струги, снесло их сильно, как раз к каменистому приплееку у высокого здесь берега Тром-Югана.

Непривычны были казаки шуметь в походе да речи в голос вести в местах незнаемых, но тут один из них, молодой да отчаянный, Василько Букин, на берег вступив, крикнул вдруг во всю мочь:

– Эгей-й-й!.. – И эхо сейчас же подхватило крик этот, понесло над водой, дальними островами и дремотно шумевшим урманом.

В ту минуту, когда, вскинув руки в ликующем молодечестве своем, залился довольным смехом Василько, с вершины кручи прямо в грудь его ударила большая черная стрела. Только на миг опешили казаки, видя, как рухнул на песок их товарищ. И хотя неведомый противник продолжал осыпать их стрелами, они с привычным для воинских людей бесстрашием бросились по откосу наверх, благо был он покатым и для подъема удобным.

– Разом, друга, разом! – Увлекая товарищей, Филипп Добреев и Герасим первыми вырвались на гребень кручи и тут же остановились в недоумении. И им, и подоспевшим вслед казакам открылась просторная поляна, посреди которой стоял укутанный оленьими шкурами не то шалаш большой, не то строение какое, вокруг которого встревоженно бегали, суетились вогулы. В то же время другие из них, бывшие впереди с луками в руках, толпой попятились, отступая перед пришельцами.

Зычно раскатился залп казаков, обозленных гибелью Василько. Тут же несколько вогуличей упало замертво, другие, причитая, поползли по траве, но это только на минуту-другую прервало суету на поляне. Видно, больше смерти страшило сейчас лесных жителей то, что пришельцы могли подойти к их сооружению посреди поляны. Они бесстрашно стали перед казаками живой стеной плечо к плечу так плотно, что даже решительный всегда и во всем Добреев поежился, крикнул Герасиму:

– Как же быть, хучь по головам иди…

Меж тем другие вогуличи, и видом покрепче, и ростом повыше, ожесточенно отбрасывали шкуры, плотно покрывавшие шалаш. Вот показалось основание его из длинных жердей, увитых желтыми лентами, затем и жерди упали, и перед взором казаков и остальных вогуличей предстала статуя женщины, расплывчато поблескивающая золотисто-багряным светом. Странную эту окраску хорошо оттеняло длинное покрывало из ярко-красной волнистой материи, которым статуя была укутана до пояса.

Увидев статую, вогуличи, как подкошенные, бросились к земле, все, как один, ткнулись головами в траву, завыли, забормотали что-то исступленно и страшно, а пятеро из них, хоть и с трудом, подхватили статую и бегом потащили в лес. Герасим тут же крикнул Добрееву:

– Перехватить надобно, а то ведь утащат идола свово…

Казаки по команде Добреева ударили залпом над головами лесных жителей и, хотя те вновь попадали на колени, с места не тронулись. Через минуту они уже вновь стояли бесстрашно перед казаками живой стеной, и стена эта, вздрагивая и покачиваясь, росла и в ширь и по краям, так как из-за деревьев набегали все новые охотники с луками и копьями в руках, бабы-вогулки и даже ребятишки их мал мала меньше.

– Вели отходить, отец Герасим, – попросил Филипп Добреев, – пошто бить сих неразумных, аль сам не зришь, што к идолищу ихнему нам не пробиться по добру.

– Нет! – воскликнул в запальчивости Герасим. – Пробьемся, то владыки наказ!..

Он первым подбежал к вогуличам, схватил и отбросил в сторону одного, другого, казаки бросились ему на помощь, и вскоре, как ни сопротивлялись вогуличи, обозначился узкий проход в толпе. А тут еще и плоты стрелецкие подошли, и стрельцы, мигом забравшись на гребень обрыва, бросились на помощь казакам…

…Не бежал – летел Герасим по лесной дороге, забыв и про годы, и про грузность свою, а следом с неменьшим задором поспешали казаки. Поворот, еще поворот, за ним поляна и взгорок, за которым скрылись вогуличи, уносящие золотистую статую.

– Ну, братцы, ну, братцы, бога для! – задыхаясь, выкрикивал Герасим. – Еще немного, и вот за взгорком тем – они. Догоним!..

Он рванулся вперед, через силу убыстряя бег, и тут же увидел, как наискосок ему, из-за ближайших кустов, спешит, размахивая руками, вогулич, тот самый, о котором он говорил Киприану.

Вогулич, нестарый еще, но худой до изнеможения, забормотал что-то тонкими растрескавшимися губами, а потом уже и по-русски, но невнятно и путая слова, принялся объяснять Герасиму то, что он только что видел.

– Говорит, что зря мы бежим, – отдышавшись, пояснил Герасим казакам. – Говорит, что идолище уже увезли вогулы – упряжки оленьи добрые там у них припрятаны были – и еще говорит… – Герасим замолк, видя, что на лесной дороге показался Киприан, окруженный схимниками. Коротко поведав ему о статуе, Герасим досказал то, что не успел сказать казакам.

– День ноне куды как беспокойный, и с меня, многогрешного, те беспокойства начало берут, на том прости меня, владыко милостивый.

– Бог простит, – коротко ответил Киприан. – Еще вести есть?

– Есть, владыко, и опять неладные… Сей же человек верный, – он указал на склонившегося в поклоне вогулича, – поведал, от других вогуличей слыша, што идут на Мангазею те злокозненные ызык, со всей тундры собравшись воедино, а с ними некий народ дальний – именем якуты, и ведет их всех шаман Нохо, поклявшийся Мангазею сжечь и на месте том и вкруг по тундре власть идола златого утвердить навечно…

– Значит, нам пути-намерения менять надобно, – с задумчивой медлительностью, будто про себя, произнес Киприан, и тут же, встрепенувшись, велел:

– Оставим покуль идолище то, ина дорога выпадает – в Мангазею спешить надобно… С богом, отец Герасим, вперед! Всем же остальным, переправу закончив, не мешкая следом идти… Помолимся, братья, за добрый и скорый путь наш.

Киприан опустился на колени, за ним все схимники, стрельцы, казаки, едва слышный говор молитвы поплыл над поляной.

Костер медленно затухал. Едва-едва дымились обгорелые, набросанные друг на друга корневища, вспыхивали, чтобы тут же угаснуть, подернутые сизым пеплом угли, нет-нет да и осыпались золотистыми дождинками неяркие искры.

У костра лежал человек. Судя по узорам, украшающим его некогда нарядную, а сейчас изорванную в клочья малицу, это был вогул. Он лежал долго, неподвижно, учащенно дыша и как бы собираясь с силами. Упираясь локтями, подтянул заметно коротковатое тело и кое-как уселся у обломка пня. Ноги этого человека, действительно, выглядели неестественно короткими и были замотаны обрывками оленьих шкур.

Сразу за костром, меж двух бугристых черных камней, высилась пирамида из оленьих черепов, с воткнутой в середину высохшей лиственницей – священным деревом самоедов. Ветви его были украшены длинными разноцветными лентами, которые спускались вниз к укрепленным у основания пирамиды обрубкам древесных стволов. Верх этих обрубков был стесан в виде голов с грубыми насечками вместо глаз, носа и рта и обмазан оленьей кровью. Это были самоедские идолы – сядаи, а все место называлось Вэсако харад, то есть «домом старика», как именовали самоеды главного духа своей веры – Илибем-бэрти.

Коротконогий вогул еще некоторое время оставался недвижимым, потом кое-как перевернулся на живот и тяжело пополз, с трудом упираясь о землю, подтягивая по пути разбросанные вокруг обгорелые сучья и обломки расщепленных пней.

Так, не отдыхая, он ползал из стороны в сторону, пока не подтолкнул к костру собранное им топливо. Он только намерился бросить в огонь несколько сучьев, как глаза его, будто потухнув, стали бессмысленными, и он тяжело упал лицом в грязный от копоти, чуть подтаявший снег. Лежа так, он стал задыхаться, чувствуя, что наступают последние минуты его жизни, но именно в этот момент между деревьев замелькали фигуры быстро идущих людей, и вскоре они один за другим появились на поляне. Это были ертоульные казаки тобольского отряда, ведомого архиепископом Киприаном, и один из разведчиков тут же крикнул:

– Отче Герасим, сюды, сюды шествуй! Глянь, вона, у капища идольского, человек некий тундровый аль лесной лежит…

Казаки тут же бросились к вогулу, перевернули его на спину, вглядываясь в лицо, заспорили…

– Теплый поди еще, недавно преставился.

– Да живой он, живой, гляди, губами-то шевелит, может, изрекет какое ни там словцо.

– Поймешь ты его, как же…

– А толмач на што? Эй, толмач!

Сопровождающий казаков, все тот же худой до изнеможения вогул, подошел, потрогал лоб и щеки лежавшего человека и, видя, что тот открыл глаза, коротко спросил что-то раз и другой, потом еще и еще, и было слышно, как тревогой полнился, прерывался его голос.

– Чего поведал коротенькой собрат твой? – поинтересовался у толмача Герасим.

Толмач вместо ответа подтащил коротконогого вогула к ближайшей ели, усадил поудобней, принялся осторожно разматывать обрывки шкур, укутывающих его ноги. Еще немного – и все, кто, наблюдая за этим, стояли вокруг, почти одновременно зашумели, закричали, принялись ругаться зло и хлестко… Ступни вогулича были отрублены, и, как видно, недавно, – сквозь ссохшиеся кровавые сгустки розовели кости ног, а пятна еще свежей крови ширились меж обрывков оленьих шкур.

Бывалые казаки тут же принялись за вогула: присыпали раны порохом, прикрыли листьями, крепко замотали чистыми тряпицами и, как всегда поступали в таких случаях, влили больному, разжав его зубы, чарку походного вина.

– Оклемается?

– Должон, вроде нестарой сам… – переговаривались казаки.

Больше часа бредил вогул, стонал натужно и долго, и, наконец очнувшись, осмотрелся. Глаза его наполнились слезами.

К этому времени на поляне были уже схимники, подошли стрельцы и казаки, Киприан объявил дневку.

– Владыко, пожалуй-ко сюды! – подозвал его Герасим. – Вона, очнулся вогулич-то, толмачу что-то глаголет.

– Што поведал хворый сей? – подходя, поинтересовался Киприан.

Толмач низко поклонился, уважительно зачастил:

– Говорит, чтоб береглись мы, ызык с чужими воинами – рядом, неподалеку совсем, в Мангазею идут да хитрят немало…

– Пошто хитрят?

– А не с той, не с тундровой, стороны нацелились, а отсюда, от лесу, откуль, как всем ведомо, на Мангазею вороги не хаживали…

– Гляди-кось! – подивился Савва Есипов. – Сколь разумно сие по порядку воинскому.

– О том после! – недовольно перебил его Киприан и снова обратился к толмачу: – А кто ж поранил его бесчеловечно столь?

– Он со товарищи саму бабу златую вез – спрятать хотели, да ызык вновь отбили ее, совсем мало народ вогульской бабой златой владел.

– Ну, поди ж ты, никак не разойдутся дороги наши с идолищем мерзостным сим, – негромко проговорил Киприан и, будто недовольствуя сам на себя за это, прикрикнул на вогулича: – Я тебя о поранении его спрашиваю!..

– Я и говорю… Всех, кто бабу сию вез, побили ызык, этому же здесь велели быть, огонь поддерживать у капища их, покуль вернутся, а штоб не убежал – покоротили его…

Киприан нахмурился, перекрестился неторопко, строго спросил:

– Так где, он говорит, ызык ноне?

– А почти рядом – у Гиблого камня, на берегу Таза-реки. Стоять там три дня будут, с духами говорить будут, храбрости набираться перед битвой…

– Стоять будут… – задумчиво повторил было Киприан, но тут, как очнувшись, уже повелительно бросил Савве: – Старшину стрелецкую да казачью сзывай ко мне немедля, да вели час сей же капище это мерзостное пожечь, разбросать, изничтожить!

– Сотворю разом, владыка, – уже на ходу отвечал Савва.

Великий югорский шаман Нохо кроме своей беспредельной фанатичности и ненависти к русским был еще и на редкость хитрым. Недаром его прозвали Нохо[8]. Он удачно выбрал место стоянки своего отряда. Гиблый камень – сизо-черный обломок некогда бывшей здесь скалы, как и лежащее рядом озеро с темно-лиловой водой, пользовались дурной славой. Самоеды, считая место проклятым духами, далеко обходили его, да и русские бывали здесь крайне редко.

В день, предшествующий бою, еще с утра самоеды, якуты и вогулы полукольцом окружили площадку перед Гиблым камнем, из-за которого вскоре показались два самоеда с большими бубнами в руках. На одном была малица черного меха, второй красовался в праздничной малице из меха белой важенки. Это были черный и белый шаманы, символизирующие духов зла и добра. За ними в пестро-рыжих одеждах шел собачий шаман, служитель духа, покровительствующего всем собакам и животным тундры. Далее четыре могучих охотника толкали груженые нарты, укутанные шкурами оленей и широкими желтыми лентами, а за нартами важно вышагивал сам Нохо. Когда процессия достигла середины каменистой площадки, шаманы и охотники тут же остановились, отошли в сторону, а Нохо, вплотную подойдя к груженым нартам, закричал пронзительно и страшно и, ударив несколько раз в бубен, пластом упал у полозьев нарт.

– Оно, конешно, всего не предугадать, один Бог силен тем, но, видно, на этот раз удача на нашу сторону перевесит… – приглушенно заметил Киприан. Он, Герасим и Савва лежали меж кустов на пригорке, опоясывающем, как и другие лесистые гребни оврага, площадку перед Гиблым камнем. Это дало возможность стрельцам, казакам и схимникам Киприана, вплотную подобравшись к самоедам, затаиться.

– Дозволь обсказать, владыко, како я размышляю нам дальше быти, – так же вполголоса обратился Герасим к Киприану и, видя, что тот согласен, продолжал:

– Ежели мы, да под пальбу пушечную ударим все разом, то сему воинству тундровому не устоять.

Киприан, одобрив, видно, его слова, покивал головой, поманил тут же к себе толмача.

– Поведай, чего они творят там, што их кудесник главной изрекает?

– Прости, отец, – испуганно съежился толмач, – оно, это… говорить-то страшно…

Недавно крещенный, он одинаково боялся и Киприана с его большим русским Богом, и своих вогульских богов, и особенно Нохо – служителя самой золотой владетельницы.

– Это пошто же страшно? – удивился Киприан.

Толмач помялся еще, и так как Киприан не отводил от него глаз, вздохнул безнадежно, заговорил, неумело крестясь:

– Великий шаман Нохо с самой золотой бабой говорит, а она-то недовольна: пошто, мол, медлят воины, пошто не спешат Мангазею пожечь, пограбить…

– Ты штой-то, мил человек, – рассердился, как всегда, при упоминании ненавистного ему идола, Киприан. – Говорит… Да где ж она, баба сия?

– А вон, спрятанная пока, – указал толмач на груженые нарты с широкими желтыми лентами. Нохо говорит: «Изничтожим русский город, побьем там всех до одного, тогда и явит воинам лицо свое золотая владетельница…»

– Явит… Лицо!.. – вовсе уж вознегодовал Киприан. – Да знаешь ли ты, што лица-то только и есть, што у Богородицы, у жен-мироносиц, и прочих святых, да еще у царицы-матушки, а у остальных особ женского пола не лицо, а пыко! – отчеканивая каждую букву, произнес Киприан.

…Долго еще продолжал свою речь Нохо, а когда закончил ее властным, высоким до звона голосом, все самоеды, якуты и вогулы ответно закричали, но уже протяжно, с надрывом, будто моля о снисхождении.

– Чего они? – вновь спросил у толмача Киприан.

– Умереть обещаются в честь золотой бабы, просят, штоб Нохо сказал ей об этом…

– Да господи ты боже мой! – возмутился Киприан и тут же велел Герасиму: – Скажи Добрееву, пушкарям и всем прочим, начинаем, мол. Схимников же придержим пока. С богом!

Залп трех пушек, подхваченный многоголосым лесным эхо, обрушился неожиданно на воинство Нохо. Только самоеды схватились за оружие, а вогулы и якуты почти все бросились – побежали к лесистому увалу, но оттуда навстречу им уже шли цепями стрельцы и казаки. Вновь ударили пушки, за ними залпами загрохотали пищали, якуты и вогулы падали на колени, моля о пощаде, протягивали руки, а над площадкой у Гиблого камня металось не затихая гулкое тревожное эхо.

Казалось, бою долго не быть, и Киприан, предвкушая победу, крикнул Савве:

– Ну, раб христов, сполнятся желания твои! Узришь ноне воочию идола золотого, в день его последний!.. – Он хотел еще что-то сказать, но толмач осторожно тронул его за локоть, дрожащей от страха рукой указывая на площадку у камня.

Среди ызык, которых было там не менее полусотни, неистово колотя в бубен, метался Нохо, потом, бросившись к нартам, встал, упираясь в них спиной и захлебываясь от своего крика, запел дико и заунывно. Услышав его пение, ызык двойным кольцом окружили груженые нарты, принялись сбрасывать с себя малицы. Мускулистые, смуглые, грязные, обнаженные до пояса тела их были в беспрерывном движении, словно они совсем не могли стоять на месте. Тут же в их руках появились небольшие кожаные мешки. Каждый из воинов торопливо запускал туда руку, выхватывая полные пригоршни розовато-белых рассыпчатых кусочков, жадно заталкивал их себе в рот и так же жадно жевал – глотал их.

– Это Тудако хибяри![9] – едва что не с ужасом воскликнул толмач. – Эти не уйдут с места, пока не упадут навсегда…

Киприан попытался было расспросить его, но толмач, как многие пленные вогулы, тоже упал на колени, закрыл лицо ладонями, и от него нельзя было добиться больше ни слова.

– Тебе не ведомо, што значит сие? – спросил Киприан у Герасима, ни на минуту не отходившего от него.

– Самые что ни на есть отпетые из ызык этих, грибные люди, – мрачно пояснил Герасим, – вона гриба-мухомора поедают сколь. Силой да старанием великим брать их придется.

– А возьмем с божьей помощью! – воскликнул, приподнимаясь, Киприан, видя, что цепь стрельцов замешкалась неподалеку от нарт, плотно окруженных самоедами.

– Благословляю вас на подвиг духовный во имя креста святого и очищения Руси от скверны идольской! – проникновенно обратился Киприан к схимникам, что стояли неподалеку в низине, молча, как всегда, опустив головы, надвинув на самые глаза капюшоны своих черных суконных ряс. Киприан в сопровождении Герасима и Саввы сам устремился вперед, ходко шагая по травянистому склону оврага, но схимники тут же опередили его, на ходу разворачиваясь в плотную цепь. Самоеды у нарт ожидали их с короткими самодельными мечами в руках, и тогда схимники тут же побросали пищали, сами взялись за сабли.

Как те, так и другие рубились яростно, неистово, молча, и только Нохо, не умолкая, пел и пел свою песню, крепко вцепившись руками в желтые полотнища лент, опоясывающих нарты.

Изо всех самоедов в живых оставили одного Нохо. Схватив его, подвели к Киприану, который вместе с Саввой нетерпеливо ждал минуты, когда казаки развернут оленьи шкуры, явив на свет златое чудище… Вот осталось с десяток шкур, потом три, две, и тут же крики удивления, разочарования, злобы, слились в один негодующий крик, – нарты были пусты.

И тут все услышали смех: негромкий, дребезжащий, въедливый, но довольный, как пение досыта напившегося комара, – это смеялся Нохо.

– Как же так, ну как же так! – больше всех негодовал Савва. – Вона што сотворил лицедей сей идольской, обманул, как младенцев несмышленых… Зачем такое, к чему?.. Стрельцы и казаки, плотно обступившие нарты, угрюмо молчали. Киприан, к которому вернулась его обычная рассудительность, спокойно заметил:

– Злодею в уме не откажешь. – И нам, и своим людишкам, не пожалев их, глаза отвел, след идола свово прикрывая да путая.

Савва Есипов только вдохнул, опечаленно, даже потерянно заметил:

– Теперь уж, видно, не найти следа того…

Нохо, внимательно прислушивающийся к разговору, вдруг громко и торжествующе подхватил слова Саввы: «Не найти!» Затем, добавив уже по-своему: «Нябинзер нгэсь яма!»[10], выхватил из-за пазухи сверкнувший остро отточенным лезвием нож, с силой всадил его себе в грудь.

– Зрите все! – указал Киприан на раскинувшегося на земле Нохо. – Зрите, сколь велика жесточь идольская в человецех здешних!

Он вздохнул, сожалеюще покачал головой, сказал Герасиму:

– Вели самоедам, которы в полоне у нас, пущай убиенных своих земле предадут, или како оно там по обычаю их положено, мы же, братие, не мешкая ко граду мангазейскому поспешим. Чую, надобно нам поскорее быти там, ох, надобно, братие!

Киприан, которого даже враги его в тундре называли «человек с хорошим умом», не мог до конца представить себе, как велика сила слов Нохо. Раз сказанное им тут же воспринималось как наказ, который необходимо было выполнить, даже в том случае, если бы это стоило собственной жизни. Даже теперь, когда не было в живых Нохо, повинуясь его слову, уже третий день шел по тундре большой олений обоз. Надо сказать, что выглядел этот обоз необычно. Только шкурами черного меха были прикрыты все нарты. Черными же были малицы и сапоги погонщиков, резко заметные на фоне упряжек белоснежных оленей.

В середине обоза была упряжка, отличавшаяся от других. Здесь головной олень шел особо, не припряженный к остальным четырем, даже чуть впереди них, а возжевая веревка, укрепленная у его левого виска, была ярко-желтого цвета. Такие же веревки поверх желто-алого покрывала плотно скрепляли груз на нартах. Груз этот, по всему видно, был не легким, и под силу только таким могучим оленям, которые составляли эту упряжку.

Обоз шел по проторенной дороге, ведущей от Мангазеи к енисейским берегам. По горизонту виднелись приземистые увалы, пятнали тундру широкие полосы ржаво-лиловой, посеребренной инеем травы, гребенки молодых снежных застругов окаймляли каменистые россыпи у околков чахлых, низкорослых берез. Олени, как бы помогая себе в беге, мерно покачивали рогами, изредка слышались короткие вскрики погонщиков: «Кых, кых, кых!» Обоз уходил все дальше и дальше.

Нужно было отметить еще несколько странных особенностей этого обоза. Среди погонщиков не было старшего, который бы вел упряжки, указывал дорогу, советовал, а то и велел что-нибудь, как это всегда бывает в пути. Сами погонщики тоже держали себя странно. Они не разговаривали, не обращались друг к другу ни днем, ни вечерами на привалах. Каждый молча занимался своим делом. Ничего не сказали они и тогда, когда упряжки подошли к Енисею. Лишь один из них, старый, кривоногий, с плоским, будто окаменевшим, лицом, пошел, переваливаясь, вдоль берега и тут же скрылся меж приречных зарослей.

Вернулся он примерно через час в сопровождении десятка униженно бормотавших, испуганно покорных самоедов. Второй месяц, по слову Нохо, ожидали они этот обоз, подготовив все для переправы. Большие устойчивые нгано, лодки, обтянутые двойным слоем выделанных оленьих шкур, были надежно припрятаны в приречных зарослях.

Если Енисей, через который они благополучно переправились, поразил даже этих бесстрастных и безразличных ко всему людей огромностью водных равнин и призрачной синевой едва различимых берегов, то следующая преграда на их пути, большое озеро, выглядело бескрайним хмурым морем. Казалось, что хмурость эта прижилась здесь навечно. Тяжкие, в буро-свинцовых разводах, волны будто через силу раскатывали вспененные гребни. Часто шел снег, тоже казавшийся размывчато-серым. Здесь повторилось то, что было на берегу Енисея. Так же встретили обоз береговые самоеды, так же униженно и низко кланялись погонщикам, услужливо готовили им в дорогу большие лодки, а самый из этих самоедов стал проводником в дальнейшем пути.

Только одни нарты, укутанные желто-алым покрывалом, установили погонщики в самую большую лодку, все же остальные собрали в кучу, подожгли вместе со шкурами и остальным дорожным скарбом. Здесь же, у костра, побили короткими дубинками всех оленей, и только одну важенку оставили в живых, взяли с собой, связав ей предварительно ноги.

Долог и труден был дальнейший путь самоедов в черных одеждах. Миновав хмурое озеро Пясино, они поплыли вниз по реке того же названия, миновали устья рек Дудыпта, Агана и еще нескольких безымянных речушек и наконец остановились у устья реки с берегами, покрытыми ледниковыми наносами. Река Пясина, собрав в себя воды уже не одного притока, широко разливаясь, резко сворачивала от этого места влево, несла воды к берегам океана. Проводник из береговых самоедов принялся было объяснять своим мрачным спутникам, что дальше он не бывал и дороги ни по Пясиной, ни по этой боковой реке не знает. Его, как всегда, слушали бесстрастно, даже не глядя, а когда проводник, высказав все, попросил отпустить его обратно, один из черных самоедов спокойно и деловито ударил его по голове той же короткой дубинкой, какой бил недавно у костра белых оленей.

Еще несколько дней подымались вверх по течению самоеды, а когда река совсем обмелела, превратилась в неширокий ручей, они вытащили лодки на берег, разгрузили их и тут же сожгли. Они не стали запрягать в оставшиеся у них нарты белую важенку, а сами потащили их, встав по бокам.

Наслоения матерого, векового льда, придавленные каменистыми осыпями, громоздились здесь друг на друга, уходили вдаль ступенями гигантской бесформенной лестницы, а за ними уже виднелись, вставали отвесными склонами и гранями снежных хребтов далекие таинственные горы Бырранга.

Здесь не было ни дорог, ни тропинок. Путь то и дело преграждали вмерзшие в лед камни и плотные заструги снега. Из неглубоких распадков и скальных разломов тянулись тяжкие испарения, лизали плотными шершавыми языками ноздреватые глыбы смерзшегося песчанника.

Можно было заметить, что самоеды не просто пробираются меж горных отрогов, а все что-то высматривают, ищут, часто оглядываются по сторонам. Наконец, на десятый день пути, они задержались, а потом и вовсе остановились на каменистой площадке у входа в небольшую узкую пещеру. Один край площадки примыкал к пещере. Другой – полукруглый, нависал над клокочущим далеко внизу стремительным потоком. Наконец наступил день, ради которого самоеды проделали весь этот путь. Первым делом они осторожно сняли с нарт и положили у входа в пещеру большой, примерно в полтора человеческих роста, сверток, все еще укутанный желто-алой материей. Потом сюда же подвели важенку и, удушив ее тынзяном[11], перевернули на спину и, держа за копыта, сделали несколько глубоких разрезов вдоль живота и ног. Начался древний обряд аурдания – «кровопития», свершаемый воинами перед охотой или последним в их жизни боем. Без ножа, руками они отрывали от оленьей туши куски мяса, черпая кровь берестяной чашкой.

И опять запылал костер из обломков тут же разбитых нарт. В огонь полетели кожаные мешки с едой, луки, стрелы, потом черные малицы и меховые сапоги самоедов. Они сжигали все, что хоть как-нибудь связывало их с прежней жизнью, потому что так всегда поступали воины их племени, которым предстояло уйти к «верхним людям», во владения грозного Нум – бога всех людей тундры.

Босые, обнаженные по пояс самоеды, бережно перенесли так тщательно оберегаемый ими сверток в пещеру, а потом принялись заваливать камнями вход в нее. Сюда же осыпали кучи каменистой мелочи с верхнего карниза, подтащили, нагромоздив друг на друга, с десяток буро-черных глыб, забросали их уже меньшими глыбами и обломками льда.

К тому времени, когда темнота уже вплотную подступила к площадке, все самоеды собрались на краю ее у каменного карниза, так и не сказав ничего, не посмотрев друг на друга. Вот первый самоед шагнул к пропасти, дернувшись всем телом, ринулся вниз, за ним другой, третий, пятый, восьмой… Так закончили свою жизнь последние из ызык, закончили во славу золотого чуда, хранителями которого они были до последнего своего дыхания. Они так и не насмелились глянуть на каменно прекрасное лицо той, которую на века схоронили в разломах скальных гребней, таинственных и диких гор Бырранга.

От самой воды, где у крутолобых камней, подпирающих подножье мыса, шуршала льдистая мелочь, до его вершины с восьмиконечным крестом – все было подчинено покою. Недвижим был морозный воздух, такой плотный, что сквозь него не могли пробиться тяжкие испарения тундровых низин. Смирили до едва слышного перешептывания многоголосый говорок бегущие к морю ручьи. Едва-едва набирали сил плоские волны для того, чтобы перекатываться, кивать пенным гребнем друг другу.

Успокоились и ватажники. После выпитого на радостях вина спали, где кого свалила усталость: на оленьих шкурах среди камней, в стругах, на нартах, а то и прямо на песке.

Ивашка, сидевший с Истомой у костра, подбросил охапку плавника, пошевелил, раздул угли. Плавник тут же зашипел, потрескивая, зачадил сладковатым дымом. Через минуту ожило пламя. Бойкие, синевато-золотистые огоньки его заплясали, закрутились весело, и не было им дела до людских забот и страстей. Ивашка поплотней запахнул меховую накидку, затих.

До самого дна-донышка своей души вычерпал он слова жалельные по Ерминии, но судьба не пожалела его, добавила еще горького через край, заставила и при смерти Авксентия побывать.

То, что Авксентия не было в живых, Ивашка все еще считал чьей-то злой выдумкой, ложью, порождением дурных обманных снов. Все в нем противилось, кричало при мысли о том, что он никогда больше не увидит Авксентия. Вновь и вновь проходил он перед глазами Ивашки, да так близко, что можно было различить каждую черточку его гневного, возбужденного лица, видеть, как схватил он в последнем могучем усилии оборотня-купца, как покатились они по палубе, и от того еще острее была боль утраты.

А тут еще одна заботушка пришла нежданно-негаданно… Сразу же после того, как безрезультатно кончились поиски тела Авксентия, Ивашку на берегу окружили ватажники. Многие из них к этому времени уже успели изрядно хлебнуть из купеческих запасов, у других сильнее хмеля колобродила в душе не до конца выплеснутая в бою шальная отвага, третьи, пожилые и потому более сдержанные во главе с Никифором, настаивали:

– Все дела в сторону, покуль атамана нового не кликнем, и выходит, что атаманом этим тебе быти, Ивашко!

Ивашка удивился, стал отнекиваться, так как атаманство это ни с какой стороны не прельщало его, да и не до того ему было сейчас. Ватажники настаивали не отступая, и тогда он скрепя сердце, а главное, для того, чтобы не рушить обычай, стал благодарить за честь, кланяться земно и, по обычаю так же, трижды отказываться.

– То твое место, Никифор, ты есаул известной…

– Ан нет, – возражал тот, – годочки мои не те, да и проворь молодеческая поисточилась. Ты же силой и духом крепок, да и грамотой остер, недаром за тебя сама Марфа Ильинишна всегда перво слово держала.

Ивашка с тоской глянул на Никифора, но, встретив ответный взгляд, доверчивый и по-своему непреклонный, тут же понял, что здесь ему не отговориться.

Ах, не по душе все это было ему, да уж как не по душе, что и слов не найдешь. Ну, там в мореходских или в мирских каких делах, да чтоб поотчаяннее, он всегда был согласен верховодить, а атаманство кроме дел воинских сулило ему столько забот и беспокойств, что он не знал, как ему поступить сейчас.

Меж тем Никифор, и не думая, что можно отказаться от столь лестного и почетного предложения, тут же преподнес Ивашке знак его власти – шестопер, заменявший у ватажников атаманскую булаву. Помня, что этот шестопер он не раз видел в руках Авксентия, Ивашка бережно принял его, погладил по рукоятке, осторожно потрогал торчавшие веером стальные перья-пластины, словно в них все еще хранилось тепло рук родного ему человека.

Костер из плавника хорошо разгорелся, и от него так повеяло жаром, что Ивашка невольно отодвинулся, прикрыл на секунду лицо ладонью. Рядом хорошо освещенная пламенем костра высилась «Королева Мод». Смятая и сломленная, как гордая израненная птица, рванувшаяся в небо в последнем усилии, в хаосе вздыбленной, развороченной палубы, в путанице снастей и парусов, змеившихся от поверженных мачт до самой воды, она все равно была прекрасна.

– Ишь ты, каков кораблик есть! – неожиданно вырвалось у Истомы со всем душевным восхищением, на какое он только мог быть способен. – А што добра в ем… Куды ж ты, атаман, с добычей такой деваться будешь? Гости торговые в Мангазее да, поди, и в Москве самой, довелось бы им взглянуть на товары эти, от зависти бы почернели.

– То не забота, – поморщился Ивашка, – установится путь санный – снарядим обоз на реку Собь. Там холмогорские купчишки зимовья спроворили, торг ведут немалый. Часть товаров пустим на то, чтобы службу заупокойную по Авксентию правили по всем московским, архангелогородским да холмогорским церквам. Все же остальное на мирское дело определим: пищалей, сабелек, иного воинского запаса прикупим – вот и ладно будет.

– И для Бога и для людей ладно, – уважительно и непривычно торжественно подтвердил Истома.

Неожиданно напомнил о себе ветер. Примерившись раз и другой, вдруг с озорным да веселым посвистом прошелся по вершине мыса, стеганул было, как кнутом, по воде, но тут же, поутишив, рассыпался Полосами чешуйчатой ряби. Ивашка провел шершавой ладонью по лицу, негромко проговорил, обращаясь к Истоме:

– Мне-то не спится – ладно, а ты пошто высиживаешь тут?

– Да уж так, с тобой вместе. – Истома произнес это, глядя в сторону, но можно было понять, что он обеспокоен тоскливой безысходностью, так явно заметной во всем облике Ивашки, в каждом его движении и даже в манере разговора.

– Ладно, – продолжил немного погодя Истома, – пойду вот плавнику наберу, да и подремать можно тогда.

Позевывая и потягиваясь на ходу, он направился к ближайшему взгорку, подножье которого густо ощетинилось плавником, донельзя измочаленным волнами. Набросив на себя теплый на меху кафтан, Ивашка заснул только под утро, здесь же, у костра, и поэтому не слышал, как в лагере с рассветом поднялся шум.

Забеспокоились, засуетились ватажники. Кто-то предложил послать ертоульных-разведчиков по берегу, кто-то ругательски ругал тех, кто еще не пришел в себя по случаю вчерашнего веселья – редкой удачи – захвата «Королевы Мод».

Всю эту разноголосицу в миг единый прервал Никифор, крикнув с мрачной зычностью: «Будя!» и уже, как обычно, спокойно пробасил: «Атамана шумните».

Разоспавшийся Ивашка никак не мог понять, чего хотят тормошившие его ватажники.

– Стрельцы, каки стрельцы? Откуда им быть здесь, – позевывая, повторял он, но ватажники не отступали, приглашая Ивашку скоренько на море глянуть…

Он с трудом поднялся, протер глаза и тут же увидел, как в колебаниях серебристых масс воздуха над морем возникла вначале едва заметная, а потом уже и более четко видимая вереница идущих под парусами тяжело груженных кочей.

Появление их было не только удивительным, но и неожиданным, так как здесь в столь позднюю осеннюю пору не хаживали ни царские, ни иные суда.

Меж тем кочи подошли ближе, и уже можно было разглядеть стрельцов и казаков, уютно устроившихся вдоль бортов. Без сомнения, все они спешили как можно скорее добраться в Мангазею, но, видно, лежавший у берега большой корабль привлек их внимание, и они решили чуть задержаться. На кочах почти одновременно сбросили паруса, и вскоре от каравана отделился, направляясь к берегу, легкий струг с десятком стрельцов.

– Каково мыслишь? – спросил Ивашка у стоящего рядом Никифора. – Полезут аль нет?

– Не должно бы, – ответил тот, не отводя глаз от кочей. – Высмотреть, выведать, што к чему хотят, а может, и поживиться на кораблике надумали, приманка-то уж больно завидна.

Пока шел этот разговор, ватажники время не теряли. Не страх перед стрельцами, а тот холодок нетерпения, который всегда предшествует бою, уже не только напомнил о себе, но и заставил отбросить все лишнее, что могло бы помешать им в надвигающейся схватке.

Вскоре палуба обезлюдела, ощетинившись двойным рядом наспех заряженных пушек. С моря, на фоне беспорядка, царившего на палубе, пушки эти были незаметны, да и ватажники здесь постарались: укрыли их чем могли: рогожными мешками, обрывками снастей и обломками досок. Здесь же, рядом, пристроились ватажники, ведающие пушкарское дело. Неподалеку, в проеме палубы, краснела углями жаровня, тут же кучей лежали щипцы: схватить уголек, приложить к затравочному отверстию пушки было секундным делом.

– А ведь тебе, атаман, придется словцом с гостеньками перекинуться, – сказал Никифор.

– Ну, што ж, поведем беседушку, – многообещающе проговорил Ивашка, затем, пробравшись меж обломков, встал у борта, опираясь ногой о покосившийся поручень. Вскоре струг подошел так близко, что были ясно различимы утомленные после тяжкого пути лица стрельцов и старшего из них, дородного и заносчивого по виду. Задрав голову с большой пегой бородой, он нетерпеливо прокричал:

– Эй, што за народ, кто кораблику сему хозяин? Быстро молвите.

– Пошто ж быстро, – явно насмехаясь над стрельцом, отвечал Ивашка, – нам спешить некуды.

– Вижу, мореходцы – мать вашу… вона куды за ехали… хозяина для расспросу зови, воевода наш велел.

– Потрудился бы уж для тебя, касатик, – продолжал забавляться Ивашка, – да хозяина-то у нас нет и отродясь не бывало.

– Это как же не бывало? – насторожился стрелец и, несмотря на свою дородность, легко встал в чуть качнувшемся струге.

– А вот так и нет, вольный здесь народ, ни воеводам, ни боярам, ни царю самому неподвластный, ватажники мы, слыхал о таких?

Лицо стрельца, и без того злое, еще более покраснело. Он вытаращил глаза, закричал, разбрызгивая слюну:

– Да как же ты смеешь, сучий сын, тать, душегуб, рвань кабацкая, мне, человеку службы государевой, молвить такое? Да стоит воеводе нашему, князю Мышецкому, о сем поведать, как он повелит всех вас в миг единый со свету сжить! Сейчас же готовы будьте пред воеводой с повинной явиться!

– Не надорвись, холуй воеводской! – презрительно бросил Ивашка. – Ноги уноси, покуль цел, да шкура не продырявлена.

– Я… ты… мне такое?! – вновь зашелся в крике стрелец. – Да ты, пес, трижды кнутом ободранный, еще в петле у меня покрутишься!

Если до этих слов Ивашка, блюдя не столь уж и милый ему атаманский чин и вежество, сдерживался, то тут его терпение кончилось. И в миг единый на смену теперешнему атаману ватаги явился и встал, подбоченясь, мангазейский гулеван со щедрой, буйной до бескрайности душой, заводчик отчаянных дел, великий ругатель богатеев и воевод, которого всегда любил и помнил за молодечество простой люд.

Прослушав до конца ругательное присловье стрельца, Ивашка совсем по-кошачьи замурлыкал от удовольствия и, вволю вдохнув морозного ветерка, залился вдруг в такой громогласной, хлесткой и так ладно пригнанной друг к другу ругани, что стрелец, попытавшийся было сопротивляться, тут же замолк на полуслове и не то с изумлением, не то со страхом воззрился на Ивашку. Для того же это была только присказка, первая пристрелка, за которой сразу последовал второй, более солидный словесный залп. Тут не просто досталось всем от мала до велика домочадцам стрельца, а они были в буквальном смысле слова изничтожены.

Вновь вдохнув побольше воздуха, Ивашка, не останавливаясь, тут же принялся за воеводу – князя Мышецкого, и хотя отродясь не видел его в глаза, можно было подумать, что он знал его долгие годы со всеми родичами, которых он тоже вспоминал сейчас крест-накрест, вдоль и поперек, вплоть да десятого колена. Дойдя до окаянств, творимых неведомым ему князем Мышецким, Ивашка как бы хлебнул некой живительной влаги, и снова изнывшая в гореваниях душа Ивашки развернулась во всю – понесла его, как на крыльях, на окончательное посрамление и воеводы, и толстого стрельца и, конечно, для буйной радости всех ватажников.

– Эт, атаман!

– Ай, молодец!

– Эко частит прихвостня воеводского! – слышалось со всех сторон, а Ивашка меж тем, закончив с воеводой и его делами, принялся за князей, бояр тобольских и московских и, не побоявшись, прошелся по всей царской фамилии во главе с царем.

Этого стрелец уже не мог стерпеть. Он затрясся, как в лихорадке, и, отплевываясь и грозя кулаком, едва что не упал на дно струга. Гребцы тут же налегли на весла, заторопились к каравану кочей, лениво покачивающихся на волнах.

Весть, привезенная стрельцами с посыльного струга, быстро дошла до воеводы. С головного коча, где он, по дорожным правилам, всегда находился, ударила пушчонка, потом донеслась барабанная дробь, заливистое пение рожков, и тут же на многих судах засуетились стрельцы, стали готовить и спускать на воду теперь уже добрый десяток стругов.

– Разнести, што ль, их к такой-экой матери? – презрительно протянул Ивашка. – Ведь не ведают, псы воеводские, сколь оружны мы.

– Дело нехитрое, – согласился Никифор, – но на тех кочах подневольного люда поболе, чем истинных лизоблюдов воеводских.

– И то… Выходит, не к лицу нам, честным вольным людям, таку неравну сечу затевать: мы их за раз единый на дно отправим со всеми потрохами и пожитками… – Ивашка хитровато повел глазами.

– И все же, други мои, пугнуть их надобно. Эй! – крикнул Ивашка пушкарям. – Не беря греха лишнего на душу, братцы, ударьте рядышком, потревожьте гостенечков.

В многоголосый, заметавшийся в поднебесье гром слились три залпа корабельных пушек. И тут же вблизи каравана кочей, справа, слева, и позади него, во множестве вздыбились зеленоватые фонтаны, разведя толчею волн. Струги, направившиеся было к берегу, тут же торопливо повернули обратно, а на кочах по всему каравану стали торопливо поднимать паруса. Еще громыхнуло пушечным гулом раз и другой, пока Ивашка не крикнул удовлетворенно:

– Будя! Вона каково поспешает свора воеводская…

Строй судов нарушился: одни из них устремились в стороны, другие в спешке направились вдоль берега, стремясь как можно скорее укрыться за ближайшим мысом.

Удачность этого скоротечного боя не только развеселила ватажников, но и будто придала им новые силы. Ватажники насмешливо поглядывали вслед торопливо уходящим кочам, оживленно переговаривались, спорили, смеялись, и за всем этим не сразу увидели, как из-за ближайшего увала вынырнули одна за другой несколько оленьих упряжек. Ватажники и погадать не сумели, кто бы это мог быть, как упряжки остановились у большого костра посреди ватажного стана.

Первым поднялся с нарт и ступил на землю Савватий. Был он сумрачен, недобро озирался вокруг. Можно было понять, что гнал он сюда так, что едва выдюжили олени – смотреть на них было жалко. Да и мирские, приехавшие с Савватием, не слезли – сползли с нарт, так порастрясло их по тундровому бездорожью.

Вместо положенного большого поклона, которым приезжий обязан был приветствовать «хозяев места и костра», а поперед того их голову, то есть атамана, Савватий лишь хмуро кивнул ватажникам. Бегло оглядев вздыбленную на отмели «Королеву Мод», сваленные в кучи товары, оружие и с неодобрением многие следы недавнего гульбища, спросил, недобро усмехаясь:

– Дуван делите, или ина радость у вас?

Тут вперед выступил Никифор, коему по его есаульскому чину положено было блюсти неписаные законы вольных ватажных людей.

– Ты пошто это, целовальник мангазейской, обычай рушишь? – поигрывая раскатистым голосом, обратился он к Савватию. – Пошто о здравии нашем не спросил, пошто атаману поклон не отдал?

– Так атамана не вижу, – уже виновато ответил Савватий.

– А это кто? – указал Никифор на Ивашку. – Он и есть атаман ноне заместо убиенного брата нашего – Авксентия.

Горестно покачав головой, Савватий снял шапку, перекрестился, за ним обнажили головы ватажники и мирские. После долгой, уважительной паузы, теперь уже низко кланяясь, Савватий обратился к Ивашке:

– Виноват я, атаман, и вы, люди вольные, оступился перед обычаем, но тому причина есть, я тож с недоброй вестью к вам, и оттого ум-разум в раскатку пошел.

– То-то и чую, что не зря ты столь усердно упряжки гнал? – вопросительно проговорил Ивашка.

– Ох, не зря, атаман, не зря, – и стряслось такое, што и поведать страшно…

– Ну! – почти закричал Ивашка, терзаемый недобрыми предчувствиями.

– На приступ вела мирских Марфа Ильинишна, а воевода порешил ее, обездолил, осиротил навечно нас проклятущий, по-подлому из пищали ударил, – непривычной глуховатой скороговоркой зачастил было Савватий, но тут же закашлялся неловко и, видя вмиг изменившееся до неузнаваемости лицо Ивашки, горестно поник головой.

Ничего больше не стал расспрашивать Ивашка, лишь зашагал напрямик в тундру, и все ватажники видели, как подрагивают на ходу его плечи. Отойдя подальше от стана к песочной ложбинке, окруженной чахлыми искривленными кустами, он остановился. По-прежнему тупо глядя перед собой, он чуть помедлил и вдруг упал на песок, застонал, забился сразу обессилевшим, непослушным телом.

Савватий долго не беспокоил Ивашку, да и ватажникам наказал, чтоб не совались попусту к атаману, а Ивашка тем временем, не успокоившись, а скорее закаменев, все еще лежал на песке, широко раскинув руки, бездумно глядя в ясное, до блеска холодное небо.

Только в сумерках пришел Савватий, молча опустился рядом с Ивашкой, сказал негромко, душевно: – Было б в нашей власти ее поднять – любой бы головы не пожалел, а так што ж душу полымем жечь – не поможешь…

Ивашка, будто больной или квелый какой, согласно склонил голову, медленно спросил:

– Вся забота – горюшко, аль што привез – недомолвил, на потом оставил?

– А и привез, – с неподобающей разговору бойкостью ответил Савватий, – поведаю вот… Он принялся рассказывать, как неподалеку, у соседнего мыса, встретил неких людей и что Ивашке нужно было бы с ними свидеться да порасспрошать их.

– Какие люди! – едва что не обозлился Ивашка. – Какой мне спрос-расспрос ноне…

– А ты послушай меня, побеспокойся, – настаивал Савватий. Ивашка, будто в бессилии, развел руками, но встал все же, пошел, так и не поднимая головы вслед за Савватием. Вскоре они вышли на дорожку, протоптанную ватажниками, к большому костру, и вдруг Ивашка услышал за спиной сдавленный и протяжный не то вскрик, не то моление:

– Ох… Ивашенька…

Как на ходу спотыкаются люди о неожиданно появившееся препятствие, так и Ивашка, услышав этот вскрик, оступился и ударился коленом о лежавшее у дороги бревно. Его поразило не столько то, что назвали его имя, как сам голос, голос… Может, он ослышался, или ему почудилось? Ивашка заставил себя оглянуться – и тут же похолодел: неподалеку от него стояла Ерминия.

Чуть ли не по-стариковски осунувшейся и истомленной выглядела она, да и лицо ее пропитала насквозь такая болезненная бледность, что ту, прежнюю, Ерминию можно было узнать с трудом. Ивашка боязливо потянулся к ней и, едва дотронувшись, все еще сомневаясь, тут же отдернул руку.

– Я это, я, Ивашенька, не сомневайся.

Впервые в жизни почувствовал Ивашка, что ноги совсем не повинуются ему и что еще миг какой – и он обезножит совсем, и тогда не то что шага ему не сделать, а вовсе он осядет, кулем ткнется в камни. Поднатужившись, он все же сумел сбросить оцепенение, качнулся, как хмельной, и хотя и неуверенно, но двинулся навстречу Ерминии. И тут же надежда, отчаяние, радость, испуг и еще множество ощущений, для которых он не мог бы и вовсе подобрать названия, переполнили вмиг все существо Ивашки, закружили, вывернули душу. И тогда он, все еще веря и не веря, принял в объятия задыхающуюся от счастия Ерминию. И она и он пытались при этом что-то говорить, объяснить друг другу, но стоило им произнести два-три слова, как речь их тут же становилась невнятной, прерывалась, а руки все сильней смыкались в объятиях.

Не бывает двух ветров, стремящихся навстречу друг другу, и лишь два человеческих сердца, переполненных неистребимым желанием слиться в одно, могут так долго надеяться и ждать той минуты, когда через все напасти, преграды и горести их пути наконец сойдутся.

Если и представлял раньше каждый из них эту минуту, полный предчувствий, томлений, смутного опасения и даже страха, то в действительности все это произошло намного проще.

Когда отзвучал первый, нескладный рассказ Ерминии, она, храбро отхлебнув из ковша вспененного крепкого меду, вновь, приблизившись вплотную к Ивашке, упала вдруг на колени, и, крепко обхватив его ноги, прижалась к ним, затихла.

– Што ты, што ты, Ерминьюшка… – Растерянно забормотал Ивашка, но она, не отвечая, только чуть вздрогнула узкими, по-девичьи беззащитными плечами и, подняв голову, пронзительно посмотрела на него. Длилось это несколько мгновений, но тут же словно свет какой озарил всю душу Ивашки до самых глубин, и он, прозрев и понимая теперь и благодарность, и сердечную приверженность, и то, что люди называют любовью, склонившись, легко поднял на руки Ерминию.

Оседая под ногами, гулко похрустывал смерзшийся песок, попадались скользкие от инея угловатые камни, а Ивашке чудилось, что идет он со своей бесценной невесомой ношей по мягкой, ласково податливой траве. С легким шорохом покачивалась у входа в атаманову землянку старая оленья шкура, доносилось звонкое поцокивание галечных россыпей, которых нет-нет да и будоражили сникшие в раскате волны, а здесь, в землянке, слышалось громкое, до звона в ушах, биение сердец.

…Все ниже и ниже склонялся Ивашка вместе с Ерминией, пока не опустил ее бережно на топчан. Когда же он хотел разжать руки, Ерминия не отпустила его и теперь уже сама крепко прижала к груди зардевшееся от счастья лицо Ивашки.

Истома, искренне радуясь за друга и Ерминию, разглагольствовал в кругу ватажников:

– Это ж надо подумать, сколь зла и горести на ее долю пришлось, а ведь не согнулась, не ступила назад, и ноне жена она атаману истинная перед Богом, перед людьми да перед совестью…

Час минул, не более, как уж Ивашка был среди ватажников. Степенно, один за одним, подходили они, кланялись уважительно ему и особенно стоящей рядом Ерминии. Та низко кланялась в ответ, тут же потчевала людей чаркой вина, те, посмеиваясь, отходили, довольные. Последним неуверенно подошел Игнат. Ивашка к этому времени был уже на берегу, хмурясь говорил что-то Савватию.

Игнат, голова которого была обмотана широкой полотняной тряпицей, затравленно глянул на Ерминию, беря чарку, вымолвил, кривя губы:

– Атаману-то не говори, а, Ерминьюшка? Грех мой, это так, но ведь и ты вона каково пугнула меня, чудом жив остался… Как бы в доказательство своих слов, он, старательно морщась, поправил повязку на голове.

– Ладно, бог с тобой, – облегченно вздохнула Ерминия, – не скажу, не думай, ты ведь тож меня выручал…

Игнат принялся было униженно благодарить ее, но, видя, что Ерминия замахала руками, – к чему, мол, эдак-то, – неожиданно рассмеялся.

– И што вы за народ, бабы? Сначала бьете, потом лечите, как ты меня, и все у вас за один круг идет.

– Шествуй восвояси, аника-воин! – беззлобно вымолвила Ерминия и тут же заспешила к Ивашке.

Собрались по слову Савватия быстро, понимая, что не до отдыха сейчас, не до застолий и собеседований, когда ватажников с таким нетерпением ждали в Мангазее.

Через час-другой длинная череда упряжек вытянулась у прибрежной косы. У ватажников и своего воинского запаса было вдоволь, а тут еще на купеческом кораблике столь разжились, что такому вооружению и при царском дворе могли позавидовать. Кольчуги с серебряной насечкой, панцири в золотой вязи узоров и с орлами, литые фигурные печати из серебра на сабельных ножнах и прикладах пищалей, пики с древками, перевитыми бронзовыми нитями, и многое другое, что удивлению достойно было.

На отдельных крепких нартах пристроили взятое на корабле заморское чудо: на легкой станине короткую пищаль «о восемь стволов». Поднесешь раз фитиль – стволы с грохотом и дымом бьют один за другим рублеными пулями. Ватажники пробовали, дивились, взирали со страхом на заморскую премудрость.

Когда вина на дорогу испили, Ивашка держал речь к тем, кто на мысу оставался:

– Покуль мы в Мангазее беседушку с воеводой вести будем, вам тут место наше и особливо кораблик сей с товарами беречь надобно, глаз не спуская: не шляться окрест без толку, не дрыхнуть лишнего, не бражничать – упаси бог! С городу вас не потревожат, там не до того ноне, ну, а коли самоеды немирные набегут, аль прочий бродячий люд озоровать начнет, отогнать их у вас есть чем. Сами недавно зрили, сколь сила великая в руках ваших, так что страху вам не имать!

Уже усаживаясь в нарты рядом с Ерминией, Ивашка подозвал понуро стоявшего неподалеку Истому:

– Ну, цвет лазорев, товарищ мой наипервейший, присядь хоть на дорожку… – Он дружелюбно притянул к себе Истому, усадил рядом на край нарт. – Так и не надумал с нами ехать, на Русь собрался?

– Собрался, прости, атаман.

– Чего ж прощать тут, как ни вольна, ни просторна югорская землица, а российской человек всегда на родную сторонку клонится… Эх, Русь-матушка! Сколь сынов твоих по свету мыкается: и добрых, и блудных, и сердцем возмужалых, и ты для них, как мать, единая и любимая от веку ввек!

Истома, не поймешь, вздохнул шумно или застонал так от слов Ивашки, горестно поник головой.

– Ну, будя, будя! – Ивашка уже бодро хлопнул ладонью по плечу Истомы, а когда тот встал с нарт, успел шепнуть:

– Поклонись там, Руси поклонись…

– Долгом почту, Ивашенька.

Крикнув, взмахнул шестом Савватий, забеспокоились, рванули вперед олени, понеслись по заиндевелой, в ледяных наростах траве. Вскоре утихли крики погонщиков, а Истома все вытягивал шею, все всматривался вдаль, где еще некоторое время мелькали за увалами упряжки. Вскоре они вовсе скрылись из глаз, поглощенные туманной мглой, стелившейся низко над тундрой.

Гнали-ехали полдня и почти всю ночь, а под утро, когда уже вовсе выбились из сил и олени и люди, решили устроить краткую дневку. «До обеда спать всем немедля, – велел Ивашка, – а там каши поедим, и опять в путь-дорогу…»

От такой езды постанывали даже привычные ко всему ватажники, а про мангазейцев и говорить нечего было: с обветренными до черноты лицами, снопами валились у нарт, мгновенно засыпали. Лишь в полдень Ивашка с Савватием стали будить вольных людей:

– Эй, будя храпеть-похрапывать. На свет божий позрите, вон ноне распогодилось – денек-то каков есть!

Видно, не зря, не случайно, а в последний раз перед долгой зимой решила тундра поразить красой своей окружающий мир. Чего только стоили ее травянистые угодья-ковры: буро-желтые, блекло-зеленые и размывчато-багряные, вперемежку с полосами первозданно белого и голубовато-искристого снега.

Все, что было едва заметным, приблизилось. Реальными, почти ощутимыми стали очертания и линии тундровых увалов. Вырвавшись из сплющенных наслоений кочковатого тумана, предельно отчетливо проступили извивы дороги, что шла вдоль берега моря. Поэтому и разглядели так издалека ватажники оленью упряжку стремительно несущуюся к их походному стану.

– Господи, гонят-то как! – обеспокоенно проговорила Ерминия. – Неужто мангазейские вновь, аль еще какой сполох там? Один, второй увал, как бы отбрасывая, оставляла позади упряжка, и вот она уже вырвалась на прямую дорогу и через несколько минут была уже у большого костра. Расположившиеся здесь на обед ватажники бросились врассыпную, так как казалось: еще мгновение – и олени сомнут, побьют копытами людей, пройдутся нартами… Но олени, рога которых, груди и спины были щедро усыпаны куржаком, почти одновременно вздыбившись, остановились, и только ноги их, все еще будучи во власти стремительного движения вперед, вытанцовывали, переступали на месте.

Увидев на нартах Епифанию, умостившуюся за спиной погонщика-самоеда, Савватий даже растерялся чуть:

– Ты, значит?

– Аль не признал? – осведомилась в свою очередь Епифания. У нее подкашивались ноги, затекшие от долгой езды, и нестерпимо болела спина, но она твердо встала у нарт, отвесила церемонный поклон ватажникам:

– Людям вольным почет и здравие!

– И ты здрава будь!

– Милости просим, поспешай к костру, краса-красавица! – вразнобой загомонили ватажники, с любопытством разглядывая столь редкую в местах этих гостью.

– Все ж явилась? – продолжал свое Савватий.

– Ага, – не меняя насмешливого тона, отвечала Епифания. – Явилась, как на духу!

– На духу… – почти не разжимая зубов от охватившей его неприязни к Епифании, протянул Савватий, потом сокрушенно добавил: – Зря, выходит, я столько усовещивал тебя в Мангазее.

– Зря, ой зря, кормилец! Вот побуду среди вольных людей, повидаюсь кой с кем, ежели найду, а уж там, как бог на душу положит…

Она говорила это, явно насмехаясь над Савватием и в то же время стараясь повыгоднее показать себя.

Епифания просто не могла хоть в чем-нибудь поступиться перед нравом своим и повадкой, да еще на глазах стольких жадно и завистливо разглядывающих ее ватажников. Она картинно развела руками, будто бы недоумевая, что, мол, за народ, аль не видали таких, как она, и только намерилась продолжить разговор с Савватием, как увидела Ивашку.

Вмиг куда и девалась разбойная веселость Епифании. Она побледнела, хотела улыбнуться, но губы ее лишь дрогнули в жалкой ухмылке, и синь до предела расширившихся глаз полыхнула страхом. Она не знала, что делать ей сейчас, как поступить? Может, махнув рукой на свою гордость, броситься на колени перед Ивашкой или так вот, оставаясь на месте, молить его о прощении? И так и эдак выходило неладно, и тогда она, собрав все силы, поминутно останавливаясь и спотыкаясь, двинулась навстречу Ивашке.

«Што это она, откуда здесь, зачем?» – смятенно думал он, сам растерявшийся до крайности, не зная, как ему быть с Епифанией, о чем держать речь?

Остановившись в нескольких шагах от Ивашки, Епифания попыталась что-то сказать и раз и другой, но тут же замолкла на полуслове и, окончательно насмелившись, выкрикнула вдруг на едином дыхании:

– Как хошь казни, но дай слово вымолвить!

Ивашка, по-прежнему растерянный, промолчал, и тогда Епифания, как в омут бросившись, продолжила свое:

– Сама не ведала, творила што, Ивашенька, все хотела к тебе поближе быть, оттого и окаянство мое… Ноне же я здесь во власти твоей и душой и телом, и люб ты мне навечно, при всех, при всем народе честном реку сие! – Она решительно повела рукой, показывая на подступивших ватажников, как бы призывая их в свидетели справедливости и истинной чистоты своих слов. Так хороша она была в эту минуту, вся порыв, стремление, и так сияли веселым отчаянием и безумством ее глаза, что Ивашка, не зная, что и подумать, едва что не стал открещиваться от нее, как от наваждения.

В это время из толпы ватажников вышла Ерминия. Строгая, с поджатыми губами, по-монашески повязанная платком по самые брови, она почти равнодушно посмотрела на Епифанию и тут же устремила взгляд к Ивашке. Было в этом взгляде столько любви и теплоты, что сразу можно было понять, что именно они переполняли сейчас ее сердце. И Ивашка тут же торопливо шагнул навстречу Ерминии, особо уважительно и низка поклонился ей. Затем так, будто бы были они здесь совеем одни, бережно обнял ее, прижал к груди, замер, словно собираясь так простоять долго-долго.

Видя это, Епифания лишь сдавленно всхлипнула и, низко опустив перечеркнутое болью и стыдом лицо, направилась к упряжке.

Погонщик-самоед, ожидающий ее у нарт, хотел было спросить о чем-то, а может, утешить, но Епифания сильно и безжалостно ударила его в грудь, и он отпрянул назад, прикрывшись в испуге рукой.

Длинный шест – тюр, воткнутый в мерзлую землю, удерживал на месте нарты, а вместе с ними и всю упряжку. Епифания судорожно сжала шест, уперлась в него лбом и так долго раскачивалась, низко склоняясь к нартам, шепча что-то непослушными губами.

Что осталось ей, и что она теперь могла? Вновь, в который раз идти на поклон к Ивашке, ползать у его ног побитой собакой, вымаливая эту, не нужную ему любовь, чтобы пожалел, чтобы хоть немножко, ну самую малость понял, чтоб оценил, наконец…

И вот в эту минуту, когда тяжесть случившегося чувствовалась особенно остро и непереносимо, Епифания вдруг ощутила в глубине сердца то ли толчок, то ли зов, она сама еще не знала, как это можно было назвать. Но вот это повторилось еще и еще раз, и теперь она была уже уверена, что какое-то новое, неизведанное чувство затеплилось и окрепло в душе для того, чтобы позвать за собой, к той единственной, как она уже знала, дороге, где ждало ее избавление от всех душевных мук и горестей.

Вскоре зов этот повторился, уже настойчивее и ощутимей, и тут же вместе с ним обозначилась, тронула ее своим дыханием окрыляющая легкость. Сейчас, когда она все более и более переполняла душу Епифании, было нельзя, попросту невозможно оставаться в этом чужом теперь для нее мире. В миг единый ухнуло в преисподнюю все, что было и стремлением, и надеждой, да и всей жизнью до самой малой малости.

– Да пропади оно все пропадом! – идущим от самого сердца голосом выкрикнула Епифания и, уже не раздумывая более, не сомневаясь и не жалея ни о чем, отдалась этому странному зову, что уже полностью овладел всем ее существом.

Никто из людей, стоявших поблизости, не увидел того, что предстало сейчас пред глазами Епифании. Она только успела упасть боком в нарты, как сразу же между ней и всеми этими людьми, что окружали ее сейчас, легла непреодолимая преграда. Светлая, обоюдоострая, искрящаяся окалиной, как только что откованный меч, она отделила, отсекла Епифанию от окружающего мира, не попросила, а потребовала полной покорности и повиновения. А та легкость, которая уже переполнила до краев ее сердце, тут же бросила в колдовское вращение и тундру и небо, и все, все вокруг, так что оставаться здесь Епифании было нельзя больше ни одной минуты.

И вскрик ее, и тревожный хрип – рывок оленей – слились воедино, и уже через мгновение упряжка, беспрерывно подгоняемая Епифанией, все убыстряя бег, мчалась вдоль берега моря.

Дорога здесь раздваивалась. Правая колея, более накатанная полозьями нарт, вела в обход ближнего мыса. Левая – круто сворачивала в сторону и, едва заметно проступая, терялась на вершине этого мыса у обрыва. Не раздумывая, не сомневаясь и ничего уже не боясь, Епифания бросила упряжку на левую дорогу, хотя всполошившиеся ватажники, надрываясь, кричали ей вслед:

– Стой, куда?!

– Куда, оглашенная, к смерти гонишь!

– Стой-й-й…

Едва различимые в завихрениях взметенной ими снежной пыли олени уже не только неудержимо неслись вперед, а упоенные и беспрерывно подгоняемые взбунтовавшимся ветром и отринув все, что еще держало их на этой земле, временами, казалось, вырывались вверх, скользили над мерзлой травой, а то и вовсе взлетали в воздух.

Гребень обрыва в мгновение вырос на глазах, сам бросился навстречу, едва успев обозначить за острыми гранями голубовато-призрачную полосу неба. Ужасаясь и ликуя, задыхаясь от желания вот тут же, не медля, выплеснуть душу, саму себя навстречу этой небесной необъятности, слиться с нею, Епифания плотно сомкнула веки, потянулась вперед. Вмиг оглушил оголтело-насмешливый хохот ветра, что подхватил ее, понес с собой. У Епифании еще мелькнула мысль о том, что стоит открыть глаза – и с непостижимо огромной высоты, куда ее забросило сейчас, она увидит и тундру, и море, как голубовато-снежная бездна разверзлась под ней, осыпала сотнями больно жалящих звезд, и сама Епифания, подхваченная этим сверкающим вихрем, тоже превратилась в одну из таких звезд, вспыхнула, понеслась дальше…

Когда через несколько минут подавленные и растерянные ватажники, едва что не оглохшие от криков, которыми они пытались задержать, упредить Епифанию, подбежали к обрыву, они увидели внизу, среди частокола острых камней, лишь обломки нарт да спокойные, раскатистые волны. Каждая из них, как живая, наполняясь сознанием силы, пофыркивая от гордости пеной, обрушивала зыбкие, косматые потоки воды на обледенелый каменный барьер, взрываясь искристыми веерами брызг.

– Сгинула… и ни следочка-то, ничегошеньки! – захлебывалась от слез Ерминия, но ватажники, плотно, один к одному стоящие у обрыва, не слушая ее, молча и угрюмо снимали шапки, творили как могли молитвы за упокой души отчаянной посадской молодицы.

Ватажники, оставленные сторожевыми на мысу и на «Королеве Мод», помня наказ атамана, Истому готовили в путь с честью. И упряжку ему добрую предлагали, благо оленей у них было много, и припасы любые сколь пожелает, и оружие, какое душе угодно.

– К чему оно мне, братцы, – отвечал Истома, – и так зла и смертоубийства вокруг вдосталь. С оленями или собаками там я не остер управляться, вот ежели бы вы мне струг какой малый не пожалели, то ладно бы было, ведь на воде мне привычнее…

– Бери, того добра у нас хватит, и свои струги – вона их сколь, и умангазейских купчишек и стрельцов понахватали. Струг выбрали Истоме легкий, бортом не низкий, чтобы на волне большой не захлестнуло. Припасы тоже сам брал какие угодно, да и одежонкой доброй разжился.

– Ты ноне и на российского человека не схож, – смеялись ватажники, – вона вырядился каково – истый иноземец.

Истома, в высоких с отворотами морских сапогах, в подбитом мехом заморском кафтане и такой же шапке, только улыбался грустно, плотнее укладывая да увязывая дорожный запас.

– И какой же путь твой будет, – поинтересовался один из ватажников, – ужель чрез море пойдешь?

– Не, – отвечал Истома, – на таком струге в море соваться нечего. Вдоль бережка вот этого пробираться буду: ни самояди здесь, ни протчих людишек тундровых нет, тихо, спокойно, знаю, бывал.

– А дале как?

– А дале, где Обь великая в два рукава бросается, на тот берег переберусь, дошагаю с богом до гор хладных, Камнем именуемых, ну а там не так далече и до скитов вольных, что понастроили людишки, от боярского да воеводского лиха скрываючись. В тех скитах у меня знакомство немалое есть, перезимую, а с весной, как солнышко пригреет, на Русь, ко Архангельскому граду подамся, ко родному морюшку.

– В монахи, што ль, грехи замаливать?

– В монахи я боле неподходящий, в рыбаки определюсь, к делу нашему извечному.

– Ну, тогда в час добрый.

– Поклон вам низкой, братцы, за ласку, за слова приветные: я их почитай што отродясь и не слыхивал, меня больше палкой, кнутами да дыбой потчевали.

Ватажники переглянулись, и тут же кто из-за пояса, кто из-за пазухи стали доставать кожаные да холщовые кошели. Молча же сняли шапку с Истомы, набросали туда монет и русских и иноземных, золотых и серебряных, не жалеючи.

– Братцы, што вы, братцы! – со слезами на глазах пытался остановить их Истома. – За што жалуете, за што мне такое…

– Бери, бери, – оделяли его ватажники. – В пути на Русь, на зимовье, и далее пригодится.

– Чем же мне ответить-одарить вас? – Истома едва сдерживался, чтобы не разрыдаться от переполнявшей его жалости к себе и благодарности к этим людям, столь щедрой и бескорыстной их доброте.

– Весь я перед вами: яко наг – яко благ…

– Жив будешь – в первом кабаке, што в пути на Русь встретится, испей во здравие наше чарку добрую вот те и ответ весь.

– Истома низко поклонился ватажникам, те поклонились ответно, усадили его в струг, оттолкнули на воду и долго махали вслед шапками и руками.

Верстах в полуторах от мыса с крестом неуклюже приткнулся к берегу второй мыс, но намного меньше, окатистей, за которым чередой шли продолговатые мелководные бухты. Истома, уже побывавший здесь и зная, что тут отменные рыбные ловища, решил задержаться на денек-другой – добыть и подвялить впрок рыбы, которую, не в пример другим припасам, почитал на первом месте.

Оставшиеся полдня и назавтра до обеда Истома только и делал, что ставил и вынимал сетки, резал и потрошил рыбу, развешивал ее на длинной веревке, растянутой им меж камней.

К полудню, когда ветер сменил направление и подул со стороны большого мыса, Истома ощутил вдруг запах гари. Запах был не таким, который доносится от дальних тундровых костров, а тяжким, едким, от чего першило в горле и пощипывало глаза.

Отложив в сторону сетку и поднявшись на пригорок, Истома растерянно затоптался на месте. Меж угловатых отмелей и нагромождений серо-коричневых камней, где еще вчера дыбилась «Королева Мод», сейчас едва угадывался ее черный остов. Над ним колыхался, вздымаясь высоко в небо и расползаясь там, аспидно-черный дымный шлейф. Перебежав на другой пригорок, повыше, Истома долго, до боли в глазах разглядывал окрестную тундру, ближние и дальние берега моря, возвышенности и ложбинки перед мысом и сам мыс. Ничего не говорило о присутствии там человека, но это еще больше насторожило Истому. «Што же стряслось там, Господь всемилостивый?! – сам с собой возбужденно рассуждал Истома. – Ни пальбы пушечной, ни боя пищального слышно не было, так где же народ тот ватажный, пошто кораблик загубили-пожгли?..»

Конечно, все это теперь уже никак не касалось Истомы, и он мог продолжать свой путь. Но, с другой стороны, он подумал о том, что, может быть, там нужна его помощь этим людям, что с такой сердечностью провожали его недавно в дорогу.

Вытащив струг повыше на камни, Истома хотя и с опаской, но двинулся вперед, придерживаясь распадков и ложбинок, густо изрезавших здесь берег.

Чем ближе к мысу подходил Истома, тем больше росло его беспокойство, и ему все казалось, что вот-вот из-за ближайшего увала покажутся незнакомые, страшные в своем злобствовании люди, или сам он увидит нечто такое, от чего замрет в страхе сердце.

И все же картина разгрома на мысу превзошла все самые худшие опасения Истомы. Обуглившиеся, нелепо торчащие в разные стороны брусья, почти полностью выгоревшая палуба с редкими остатками трапов и трюмных крышек, длинные закрученные лоскутья почерневшей парусины и снастей, днища бочек, сундуков, ларей, а вокруг, усугубляя эту картину, расползаясь в разные стороны, чадно дымились потоки выгоревшей, но все еще полыхающей малиновым светом смолы.

Чуть поодаль, на прибрежном песке, были набросаны кучи корабельного хлама, доски, ящики, пустые мешки, но нигде не было видно ни одной меховой шкурки из богатейших запасов купца, ни горстки рассыпанной муки или иных припасов. Не видно было также пушек и всегда стоящих у берега стругов. Другой на месте Истомы еще бы побродил окрест, покопался бы в поисках чего-нибудь нужного для себя, но Истоме все это было ни к чему.

Стараясь поскорее миновать то, что еще совсем недавно называли красавцем-кораблем, Истома направился вверх по тропинке и тут за большим камнем увидел такое, отчего, невольно зажмурившись, схватился за виски и, отдавая дань старой привычке, закрестился быстро-быстро. Ватажники, совсем еще недавно охранявшие «Королеву Мод», как снопы соломы, были набросаны здесь друг на друга, и лишь один из них, пожилой, на редкость морщинистый, как видно, сам отполз в сторону. Он был еще жив, лежал, приподнявшись и положив голову на камень.

Ватажник почувствовал присутствие человека, а может, и сразу узнал Истому, и тогда из его страдальчески расширенных глаз скатилась едва заметная слеза.

Истома бросился к нему, упал на колени, попытался вытереть рукавом его окровавленный лоб, но ватажник отрицательно покачал головой, проговорил вдруг с трудом, но внятно:

– Видишь, Истомушко-брат, порешили нас…

– Кто, за што?!

– За то, што вместо догляду доброго воинского хмельное хлестали безмерно – сонных нас похватали стрельцы…

– Каки стрельцы, откуда они здесь?

– Те, што с караваном шли… похитрей нас оказались… За дальними мысами попрятались, высмотрели, выглядели, што тут и как у нас, и вот теперь гляди, што приключилось…

Истома лишь повздыхал в ответ, перекрестился уважительно, сказал:

– Земле предать надобно мужичков-то…

Старый ватажник закивал в ответ, устало прикрыл глаза, а Истома достал нож, принялся рыхлить и отбрасывать в сторону слежавшийся песок.

Примерно через час была готова неглубокая, локтя в три, продолговатая яма. Истома, подтащив, сложил в нее убитых ватажников, засыпал песком, набросал сверху камней, прочитал молитву.

– Ну а тебя… – Истома подошел к старому ватажнику, – тебя с собой возьму. В струге места много, глядишь, и взбодришься в пути-то дальней…

– Дай тебе бог за ласку твою. Истомушка, но не надобно меня в струг тащить… – Несколько раз он пытался продолжить речь, но только судорожно хватал воздух трясущимися губами. Лишь немного отдышавшись, потерянно проговорил: – Видишь сам, не жилец я на этом свете. Ежели невелик труд тебе будет, то сотвори еще дельце доброе: перенеси меня на вершину, ко кресту, там, на приволье ветряном, хочу Богу душу отдать…

Истома принялся было уговаривать его, но старый ватажник был неумолим. Через полчаса Истома хоть и с трудом, но вытащил его на вершину, уложил на неширокой каменистой площадке у самого гребня обрыва.

– Может, в сторонку тебя чуть подвинуть, отсюда-то и вниз сорваться немудрено, – заботливо проговорил Истома.

– Ништо, в самый раз будет, кланяюсь тебе, – поблагодарил его ватажник и тут же сказал, как о чем-то обычном:

– Совсем отходить начну, ворохнусь как могу, и пусть уж морюшко принимает в остатний раз меня. А для человека дела морского така кончина, считай, сама благодать… – Ему вновь стало хуже. Истома принялся было вытирать кровавую пену, пузырившуюся на его губах, но ватажник, просяще глядя на Истому, несколько раз кивнул головой в сторону тропинки…

– Иду, иду, – понял Истома.

Он встал на колени, земно поклонился ватажнику и пошел, понурясь, вниз. За то время, пока он спускался с мыса, он несколько раз останавливался, все поглядывал на хорошо заметную наверху фигуру ватажника. Но, когда Истома был уже внизу и, шагая вдоль берега, повернулся и посмотрел на вершину в последний раз, там никого не увидел – площадка была пуста. И тогда Истома запел. Запел песню, никогда не слышанную им, но слова которой были на редкость близки и знакомы.

Он вспоминал в этой песне себя, Савватия, Ивашку и тех, кого уже не было на свете: Марфу Ильинишну Скорбееву, Авксентия и вот этого безымянного для него ватажника, всех тех, кто до последнего дыхания был прям, честен, жаждал воли, душевного простора и счастья для людей.

Вскоре он вернулся к тому месту, где его ожидал единственный теперь товарищ – добрый казачий струг. Истома еще раз пересмотрел дорожный запас, набросал сверху уже подвялившуюся рыбу и столкнул струг навстречу легким прибрежным волнам.

Сначала он греб на веслах, но потом поставил парус, и резвый попутный ветер ходко погнал струг, слегка покачивая его.

Крест на мысу даже отсюда виделся: вначале большим и громоздким, потом пониже, помельче показался, затем стал похожим на две крестообразно положенные друг на друга тонкие палочки, а вслед за этим и совсем растаял в колеблющейся синеве у горизонта, что поглотил вскоре и сам мыс.

Бодро журчали у борта пенные зеленоватые волны, то обгоняли струг, то отставали, а Истома теперь уже вглядывался в другую сторону, туда, где двоились, таяли очертания далекого берега и где звала, ждала Истому, таилась до времени за туманами дорогая до боли Русь.

На редкость хмурым, неприветливым было это морозное утро поздней осенью 1611 года. Верно, вьюга, бушевавшая всю ночь, поутихла к этому часу, и лишь монотонно шуршали струи поземки; но тяжкая изморозь, переполнившая до краев низко нависшее небо, не отступала. Казалось, незримые волны ее смирили, подчинили себе все вокруг: среди могучих сосен, стеной подступавших к дороге, не было слышно ни пения птиц, ни потрескивания ветвей, а недалекое море, всегда бурное в это время, тревожно притихло.

Так минул час, другой, третий, и можно было уже подумать, что это безмолвие воцарилось здесь навсегда, как вдруг из-за ближайшего поворота дороги, как шальной волною, плеснуло шумом – раз и другой, и вот уже он, все нарастая, покатился окрест. Виновниками этого шума были люди, составляющие странную по виду процессию, показавшуюся вскоре на дороге. Здесь были мужчины в войлочных шляпах и солдатских латах, а то и в подбитых мехом охотничьих плащах с саблями, луками и копьями в руках, женщины в грубых суконных накидках и таких же чепцах с загнутыми полями, стаи гогочущих мальчишек, группы державшихся вместе стариков и старух. У этих в руках были тазы, ведра, кастрюли и печные заслонки. Они издавали невероятный грохот, дополняемый еще и отрывистыми звуками труб и дробью барабанов шестерых солдат, шагавших вслед толпе.

Солдаты сопровождали, а вернее, гнали перед собой, двух полураздетых, заметно истощенных людей, зябко ступавших посиневшими босыми ногами по заснеженной дороге. Можно было без труда определить, что один из них, чернобородый, обрюзгший, еще недавно, как говорится, «спал с тела», так как на ходу все еще был грузен и неповоротлив; другой же, как ни странно в его положении, двигался намного легче, был улыбчив, поглядывая с ласковой укоризной на окружавшую его толпу по-детски ясными, прозрачной голубизны глазами. Возможно, в спокойной уверенности этого взгляда и таилась сила, помогающая ему не только быть более стойким, но и постоянно подбадривать, поддерживать своего товарища по несчастью, который с каждым шагом все чаще спотыкался и припадал на одну ногу.

Вскоре дорога привела всю эту толпу к высокой изгороди с массивными дубовыми воротами, на которых красовался не менее массивный дворянский герб, отлитый из меди. Барабанщики в последний раз выбили оглушительную дробь, трубачи протрубили какой-то замысловатый сигнал, и ворота медленно распахнулись.

Из глубины двора появился глашатай с тростью, увитой лентами, а вслед за ним, в сопровождении десятка слуг, грузный старик с бритым мясистым лицом, в темно-красной судейской мантии и большом берете с пером.

– Слушайте все! – заученно отчетливо и громко выкрикнул глашатай, размахивая тростью. – Слушайте, внимайте и повинуйтесь словам королевского судьи Карла Виллима Эрландера, который соблаговолил явиться перед вами! – Глашатай низко поклонился старику в судейской мантии и тут же отошел в сторону. Судья Эрландер некоторое время презрительно разглядывал толпу, потом, будто случайно, заметив в глубине ее двух оборванных босых людей, велел солдатам подвести их ближе.

– Кто вы есть, откуда и куда направляетесь? – почти выкрикнул он, сердито поводя водянистыми глазами, но так как люди эти молчали, уже злобно взмахнул рукой и повторил: – Отвечать быстро! Ну?

Можно было заметить, что к этому времени полураздетые путники окончательно закоченели, их била дрожь, дышали они хрипло, с трудом, но, несмотря на это, тот, что шел первым, худощавый и ясноглазый, по-прежнему улыбался.

Эта улыбка, как видно, окончательно взбесила королевского судью, и он стал топать ногами, заходясь в крике:

– В последний раз велю!.. А то цепи, темница, галеры…

Он вновь ожесточенно взмахнул рукой, то ли собираясь ударить, то ли подтверждая этим жестом свое право распоряжаться здесь всем, в том числе и жизнью окружавших его людей; но в этот момент его взгляд почти вплотную столкнулся со взглядом ясноглазого путника. Судья вздрогнул, отшатнулся даже, будто с разбега натолкнулся на непреодолимое препятствие, что внушило ему не только беспокойство, но и непонятную тревогу, ранее никогда не посещавшую его в жизни. Бывалого, повидавшего многое за прожитые годы судью Эрландера совершенно сбивала с толку никак не подходящая к случаю открытая, доброжелательная улыбка этого, казалось бы, совершенно измученного человека. Даже щеки его теплились в эти минуты румянцем, несмотря на то что над бровями вскоре появилась неожиданно резкая складка, которая почти всегда сопутствует властному, непреклонному характеру.

– Кто мы, откуда и куда направляемся, – отвечал он на этот раз судье Эрландеру, тщательно выговаривая слова шведской речи, – тебе доподлинно известно, как известно и то, что у нас, в Новгороде, так вот послов не встречают.

– Ха, послов!.. – Судья возмущенно было хлопнул себя по груди растопыренными пальцами, но под взглядом этого человека вновь смешался, сбавил тон.

– Послы одного города не могут являть собой всю Московию, и ваше куцее посольство, даже с благими намерениями, наносит ущерб престижу великого Королевства шведов.

– Значит, пред королевским величеством Густавом Адольфом мы так и не предстанем и не вручим своих грамот?

– Нет, нет и нет! – напыщенно воскликнул Эрландер, – велено вас, приговорив к бесчестью, провести вот так, – он кивнул на толпу, – с позором, с проклятиями и с шутовским шумом вдоль всей моей и других ближних сетерий[12] и вновь посадить в темницу до неизвестного мне пока срока.

Сопровождавший ясноглазого путника чернявый обрюзгший человек не то что вскрикнул – взвыл после этих слов и, пошатнувшись, обессиленно сел на снег. Солдаты тут же подхватили его, с трудом поставили на ноги, судья Эрландер отрывисто крикнул что-то солдатам, тут же из толпы донеслись выкрики, свист, проклятия, вновь загрохотали барабаны, запели трубы, затрещали тазы, ведра и заслонки, и вся толпа, окружавшая пленников, теперь уже во главе с судьей Эрландером двинулась вперед.

К вечеру путников, а вернее, пленников судьи Эрландера, поместили на окраине сетерий в старом, но еще крепком доме, с полуметровыми стенами и огромным очагом, в котором теплились синеватыми огоньками полузатухшие угли. Увидев это, чернобородый пленник, дьяк Томила Сергеев, едва не зарыдав, воскликнул:

– Господи, тепло живое, и дров вон сколько, скорее, скорей разведем огонь!..

– Нет! – решительно воспротивился его спутник, новгородский посол, архимандрит Киприан, – нет и нет, друже, – сначала потрудиться надобно: ноги снежком оттереть, потом все прочее…

– Господи, отче Киприан, какой тут снежок! – взмолился Томила. – Смерть приходит, душа и тело теплого жаждут!..

Не слушая его, Киприан взял стоящий на лавке широкий ушат, прямо за порогом плотно набил его снегом и, возвратившись в дом, бросил Томиле: – А ну!..

…Слезы катились из глаз Томилы, он стонал, всхлипывал, просил Киприана повременить, передохнуть, но тот был сурово неотступен, все подгонял и подгонял Томилу, пока ноги его и ноги Киприана из бледно-синеватых не стали розовыми. Солдат-охранник, длительное время наблюдавший за ними, уважительно сказал Киприану:

– А ты упорен весьма, не гнушаешься труда, хотя и звание твое на Руси, как я слышал, весьма высоко.

– Труд, хоть в большом, хоть в малом добром деле, всегда по душе человеку, – спокойно отвечал Киприан. Солдат вскоре принес ужин пленникам: по куску хлеба и по большой миске рыбной похлебки, пошевелил уже ярко горевшие к этому времени поленья в очаге, сказал, чуть замявшись, Киприану:

– Тут один человек повидаться хочет, есть у него к тебе слово.

– Кто он?

– Как и ты, слуга Божий…

– Ну что ж, трапезу закончим – зови.

Вскоре у очага появился монах в сутане из плотного толстого сукна. Был он невысок, заметно дороден, держался уверенно, даже высокомерно, маленькие зоркие глаза под припухлыми веками, казалось, не поглядывали, а придирчиво ощупывали собеседника.

Он велел солдату на время увести Томилу и тут же заявил Киприану:

– Разговор с глазу на глаз, тайный, ибо я знаю тебя, брат мой, как человека достойного.

– Знаешь откуда?

– Бывал я в вашем Новгороде не раз по делам веры, посылал меня туда престол святого римского папы…

– От меня чего ждешь? – осведомился Киприан.

– Власть римского престола всесильна, могу помочь бежать тебе: сегодня, завтра, в любой день…

– От доброты предлагаешь или что иное на уме?

– Иное – не иное, суть не в том… Сегодня я выручу тебя, завтра, придется, ты меня выручишь, я ведь на Руси у вас еще не раз буду.

– Чем я, скромный служитель Бога, смогу помочь тебе?

– Я склонен отгадывать чужие судьбы – верю в твое предначертание: быть тебе человеком большим, и тогда…

– Как имя твое? – недовольно перебил его Киприан.

– Брат Джироламо.

– Спасибо тебе, брат Джироламо, на слове добром, но в бега пускаться мне недостойно есть. Вершина новгородская – боярин-воевода князь Иван Никитич Одоевский и митрополит Исидор – доверили мне чин посольский держать, и я уронить чин тот даже в малом чем не могу.

– Притомят вас здесь, умучают…

– Потерпим во славу Христа.

– Бог умудрил тебя достойно, брат Киприан, должен понимать, что посольству вашему пусту быть: каролус свеев Густав Адольф сына своего, королевича Филиппа, царствовать к вам не отпустит, покуль со всей Руси послы не прибудут. А на Руси у вас ноне что? Как изволил сказать один из главных папских легатов[13], побывавший недавно в Москве: «Мор, раздор да позор!..»

– Мое дело – чин посольский держать, – вновь непреклонно повторил Киприан, – и на том, брат Джироламо, беседу закончим, мир тебе.

– И тебе мир, – медленно ответил монах и неожиданно для себя жалеюще посмотрел на Киприана. – Подвигов ищешь, славы? Так это не похоже на тебя. Знаю, назавтра вас вновь отдадут на глумление толпы – погонят в соседнюю сетерию, а мороз крепчает, выдержите ли опять босыми, полуголыми, по снегу?

– Христос милостив, на него уповаем, – со своей обычной улыбкой ответил Киприан и тут же добавил, отчеканивая каждое слово: – Потерпим не ради юродства праздного или гордыни малоумной, а ради того, чтоб о людях державы нашей не судили худо.

Джироламо покачал головой, вздохнул, проговорил по-прежнему жалеюще:

– У берега шведский галиот[14], он отправляется к русским берегам, на борту его есть и два наших монаха, может, грамоту передать желаешь в Новгород?

– Жаловаться не приучен. С верою в Бога да с надеждой на благодать Его далее в путь свой пустимся.

– Амен! – только и сказал на этот раз Джироламо и, еще раз поклонившись Киприану, неторопливо скрылся за дверью.

…Когда это было: вчера, на той неделе, а может, год тому назад? Да нет, нет же! Почитай уже одиннадцать лет минуло, а из памяти никак не уходит, помнится до самой малости все, что было тогда: люди, их лица, разговоры, издевательский смех, улюлюканье, и эта бесконечная ледяная дорога, которой, казалось, никогда не будет ни конца ни края…

Почти всю зиму тиранили их: голодом морили и раздевали донага на снегу, заставляя Киприана подписать «отказную грамоту», что-де посольство их ложное и что не от всей Руси они ходатаи, а лишь от Новгорода единого, но Киприан все держался, терпел, не то что зубы сжав, а душу сжав в комок, пока не пришел день, когда и его долготерпение пошатнулось.

В сумерках, едва перешагнув порог овечьего загона, места их очередной ночевки, ткнулся в землю и тут же отдал Богу душу дьяк Томила Сергеев. Киприану пришлось всю ночь долбить ломом и лопатой мерзлую землю, хоронить своего верного спутника, а когда с трудом пробился сквозь хмарь мутный рассвет и была прочитана над могилой заупокойная молитва, окончательно обессилевшего, голодного и замерзшего до дрожи Киприана вновь подхватили под руки солдаты, чтобы вести – гнать перед собой по всхолмленной сугробами дороге.

Каждый шаг не то что давался Киприану с трудом, а он сам не понимал, как еще переставляет ноги. Блеклой голубизны небо, пронизанное до самых глубин своих нестерпимым хладом, как живое, поднималось и падало перед глазами, и Киприану тоже хотелось взлететь повыше и долго-долго падать вниз, кружась в воздухе, как сорванный ветром и отживший свое ссохшийся лист. У него тоже все ссохлось – окаменело в груди давным-давно, может, уже тысячу лет тому назад, и не нужно ни о чем заботиться, ни жалеть перед лицом неминуемой близкой кончины… Наверное, в последний раз взлетело перед его глазами это блеклое в своей безжизненности небо. Киприан вздохнул, прощаясь со всем, что окружало его в эти минуты, и тут же увидел вдали скользящее над самой землею облако. Оно приближалось, росло, цвет его из сизо-бурого стал зловеще-багряным, и вот уже оно закрыло собой все окрест, затем раздвоилось, открывая странную, не виданную никогда еще Киприаном картину…

По дороге, вьющейся меж песчаных холмов и остролистых карликовых деревьев, бесконечной вереницей двигались старые и молодые женщины, юноши и старики, молчаливые, запыленные, в ветхой одежде, расползающейся от дуновения ветра. Головы их были низко опущены на грудь, и хотя Киприан не видел их лиц, он знал, что на этих лицах отражены тяготы бесконечных дорог, а глаза полны неизбывной тоской, изъедающей душу человека.

В этот момент Киприан ощутил на себе чей-то испытующий, пристальный взгляд, и тут же из толпы путников вышел и направился к нему тщедушный, неприметный на вид старик. Рубище едва прикрывало его тело, высушенное до черноты солнечными лучами. На растрескавшихся окровавленных ногах чудом держались ременные сандалии, костлявые руки сжимали посох из причудливого черно-серебристого дерева.

Киприану вдруг почудилось, что взгляд старика вовсе и не принадлежал ему, а направлялся откуда-то издалека неведомой мудростью и силой, постичь которую земному человеку было невозможно. Пораженный этим и не зная, как ему быть далее, Киприан хотел было спросить об этом старика, а заодно излить душу, чтобы тот понял, как нестерпимо тяжко Киприану сегодня, но в глазах старика лишь мелькнула укоризна, и он, так и не сказав ни слова, указал ему на заснеженную дорогу, которая вновь проступила перед Киприаном, курясь поземкой, и за которой исчез и этот старик, и чудесное облако, не только напитавшее тайной душу Киприана, но и надолго поселившее там смятение.

…Что это было – привиделось, может, так вот с усталости – и что означал жест старика, так призывно указывавшего ему на дорогу? Если он звал его, то куда, зачем? А если предлагал продолжить путь, вот здесь, по снегу, то неужели он не видел, как чудовищно устал Киприан и что эта дорога вылизывала сейчас своим страшным шершавым языком последние капли его жизни?

На секунду-другую на фоне призрачно далекого горизонта, перенасыщенного кроваво-алыми и зловеще-багряными облаками, вновь возникло перед Киприаном лицо этого старика, и вновь рука его по-прежнему указывала на заснеженную, в сугробах дорогу; и тогда Киприан понял, что он должен продолжать свой путь: должен, должен, должен!..

Шагал он, а может, плыл по снегу? Киприан никак не мог уяснить этого, почти раздавленный тяжестью, что давила на голову, на плечи, на колени… Каждый вздох обжигал и без того ссохшуюся от стужи грудь, но в ней еще пока билось сердце, а значит, он мог двигаться и хотя изредка шевелить губами, чтобы повторять одно-единственное, но столь необходимое ему сейчас слово: должен!..

Так было до тех пор, пока Киприан не дождался своего дня, когда королевский судья Карл Эрландер объявил ему:

– Велено отпустить тебя на Русь, ибо по всему видно, что нет за тобой ни злого умысла, ни мыслей грешных, да и в вере своей ты примерно крепок.

Встречали Киприана в Новгороде, как воеводу после большого удачного похода: и благовест во всех церквах был, и иереи в ризах праздничных благодарственные молебны в честь его возвращения служили, а он, смятенный, встревоженный и до глубины души недовольный этим, лишь улыбался виновато да шептал едва слышно:

– Господь Всемилостивый! Не к месту, не к чину сие воздухов сотрясение да многословье цветистое… Ужель в Новгороде дел иных нет?

Он и подарок отверг от людей городских набольших и именитого купечества: панагию[15] в жемчугах с золотой цепью («не к лицу мне, чину духовному малому, таковое узорочье возлагать на себя»), чем вызвал в новгородских верхах многие недовольства и осуждения. Малый же городской люд чистоплотность Киприана в духовных и житейских делах, как и его отрицание всяческих излишеств и роскоши, ценил высоко: «Истинный бессребреник, – говорили о нем и тут же, понизив голос и оглядываясь по сторонам, добавляли: – Он не то што наш, прости господи, митрополит Исидор, – к тому в деле любом без подарения какого и близко не суйся…»

Киприан знал об этих разговорах, а если что доводилось слышать самому, лишь морщился недовольно. Всем своим существом он отрицал пристрастие к земным благам, к праздности и особенно к пустословию: «Человек человека не через слова красные понимать должен, а душой, сердцем своим, их обмануть нельзя», – не раз говаривал Киприан.

По натуре он не был нелюдимым, но знакомств случайных, бездумных избегал, да у него и не было на это времени. Каждую минуту, свободную от служб и иных пастырских дел в Варлаамо-Хутынском Преображенском монастыре, настоятелем которого он был еще до поездки к шведам, Киприан проводил в монастырском книгохранилище, лучшем к тому времени в городе. За рукописями и книгами он нередко забывал о еде и отдыхе, а бывало и о сне, просиживая здесь по целым ночам, отрешенный от всего земного, что окружало его в эти минуты. Он словно плыл по чудесному сказочному морю, полному таких же сказочных островов, за которыми таилось новое, еще неведомое ему: люди, удивительные деяния их, события, о которых еще не знал мир. Ему виделись путеводные звезды, указывающие дороги туда, где то ли находился край вселенной, то ли было начало нового людского бытия, пугающего своей неизвестностью.

Именно тогда, во время одного из ночных бдений, Киприан впервые почувствовал необыкновенную легкость в движениях, в мыслях, которые опережали его желания. Стоило только подумать о том, что давно прошло, как память мгновенно воскрешала все, вплоть до самых мельчайших подробностей того или иного события: лица людей, их походку, взгляды, слова, и что было самым удивительным, он тут же мог представить себе, даже с поразительной точностью увидеть их дальнейший жизненный путь.

Самый старый уважаемый монах обители, отец Авраамий, побывавший в свое время у Гроба Господня и исходивший едва ли не всю Русь, сказал Киприану, выслушав его рассказ:

– Чую, нет здесь ни греха, ни мудрований лукавых, а едино знак благодати Господней, коей он людей достойных порой отличает.

Киприан запротестовал было, но Авраамий прервал его, подняв руку, торжественно благословил:

– Шествуй с Богом, игумен, да о словах моих помни – будет им место в жизни твоей.

…Да, с тех пор одиннадцать лет минуло-пролетело, как один день, и как далеко теперь все это: и посольство Новгородское, и сам Новгород, да и Москва Первопрестольная, становой град земли Русской. Отсюда, из Тобольска, куда Киприан повелением патриарха Филарета был назначен главой сибирской епархии, особенно заметно было, сколь велики и обширны земли здешние. Вон как пугали Киприана еще в Москве и доброжелатели, и те, кто от зависти злобой полнились: «Откажись, владыко, откажись… Края там незнаемы, люди необузданны в страстях дикарских, идолам поклоняючись. Како слово Божье нести им будешь? А воевода тобольский Матвей Годунов? То ж злодей из злодеев: сколь челобитных и грамот слезных на него от людишек тобольских на Москву прислано? – яко царь сибирский там правит: власть делить с тобой ему хуже петли, греха от него примешь немало».

Слова эти проходили мимо внимания Киприана, будто и не было их, а от всех московских сборов: долгих, бестолковых, шумных – в памяти остался лишь один день, когда сам патриарх после торжественного богослужения в соборе вручал Киприану архиерейский жезл, обложенный бархатом, на серебряном с золотом верху которого было вычеканено: «Патриарх Филарет», а также серебряный крест со святыми мощами и с надписью: «Повелением Великого Государя, царя и великого князя всея России самодержца Михаила Федоровича, и отца его, великого государя, Святейшего Патриарха Московского Филарета Никитича, сделан сей крест в царствующий град Сибирь Преосвященному Киприану 7129 года[16]».

Крепостной тын обегал плоскую вершину тобольской Троицкой горы, смыкаясь с двух сторон у спуска к нижнему посаду. Здесь ютился разный ремесленный люд, а также сплавщики, рыбаки, охотники, отставные стрельцы и казаки, не пожелавшие возвращаться в московские и иные российские пределы.

В верхнем посаде жила «тобольская вершина», отдельно стояли воеводский и архиерейский дома с многочисленными пристройками и службами, далее дома купцов, стрелецких и казачьих сотников, за Воскресенскими воротами располагался Николаевский мужской монастырь, а сразу у спуска возвышался Троицкий собор.

Ни труды, ни лишения никогда не пугали Киприана, да и понимая, в какой край он едет, он был заранее готов к самым тяжким из них, но то, что пришлось встретить в Тобольске, поначалу поразило его.

С первых же дней появились на архиерейском подворье челобитчики: шли явно, бывало, пробирались и тайно, по двое, по трое, а то и по несколько человек сразу, жаловались, слезно молили хоть как-то унять воеводу, погрязшего в безмерном лихоимстве и жесточи, просили также унять купцов и приказчиков, обиравших и правых, и виноватых не хуже разбойников.

Вогуличи и иной инородный люд вымаливали у Киприана защиту от сборщиков ясака, собиравших его не единожды в год, как было положено, а дважды, а порой и трижды по приказу того же тобольского воеводы Годунова.

Нелучшими были дела и в новой сибирской епархии – суть нахождения и существования здесь Киприана. Небольшие церкви, вернее, часовни в березовском и обдорском острогах, два храма в Мангазее[17], несколько «становых» крестов-маяков, срубленных и установленных казаками и стрельцами по берегам Мангазейского моря, десяток-другой могил, где закончили свой путь тобольские монахи-подвижники, решившие проповедовать слово Божие в тайге и тундре, – вот и все, что досталось Киприану и что он принял, как говорится, под свое начало.

Безрадостной была и первая встреча Киприана с тобольским архимандритом Макарием. Удивительная снежно-белая седина его еще более подчеркивала и без того резко выраженную аскетичность лица и суровость неторопливых проницательных глаз.

– Владыко Киприан, не о здешних суетах будничных речь поведу, – говорил, надрывно кашляя, Макарий, – а об ущемлении и поношении веры нашей православной, вот суть рассуждений моих. Пытался я еще до приезда твово на Москву грамоты слать, здешним людям набольшим и воеводе тож не единожды втолковывал, как велика идолопоклонства сила у народов окрестных, все зря… Воевода, не посчитавшись с саном моим и годами, в насмешку все принял: «Мол, совсем старость взяла тебя, Макарий, – идолов поганых забоялся», а того в резон принять не хочет, что идолам тем, особливо главному из них – бабе златой, все земли от пермских лесов до морей хладных подвластны. Как тут людишек таежных да тундровых к вере истинной, православной привести? Я не смог, сил не хватило, грешен… Ноне едина надежда на тебя, владыко, бери бразды дел всех в руки, я ж до конца дней своих – первый тебе помощник.

Киприан благодарно склонил голову, а когда Макарий, подойдя под благословение, намерился поцеловать ему руку, Киприан воспротивился, сам обнял его.

Макарий растрогался:

– Чту духовный чин твой, владыко, ведомо, сколь заслуженно достиг ты его трудами и верой истинной.

– А я чту более чина любого, отче Макарий, годы твои, на благо краям сибирским отданные, разум светлый да душу неподкупную, и горе наше, что людей таковых, как ты, ноне куда менее стало.

Киприан спал самую малость, зимой вставал еще затемно, да и летом первая заря всегда заставала его на ногах. Помолившись, садился к столу, где ждали его стопа чистой бумаги и десяток тщательно очинённых гусиных перьев, еще с вечера заготовленных архиерейским подьячим Саввой Есиповым.

Видом Савва был невзрачен: простоватый, рыжеволосый, веснушчатый, курносый; но стоило приглядеться к подчеркнуто внимательному, оценивающему взгляду его глаз, а главное, послушать его, как сразу становилось ясно: умом этот человек наделен недюжинным, даже отменным.

Все это сразу заметил и оценил Киприан, встретив Савву в одном из пермских монастырей по пути в Тобольск, позвал с собой, «отпросил» его у местного игумена и, как оказалось, не ошибся. Савва, считай, стал правой рукой Киприана в духовных, светских и иных делах, служил честно, говорил если что, то всегда к месту, открыто и без подобострастия, что высоко ценилось Киприаном.

В это утро Савва, чего с ним никогда не бывало раньше, прервал Киприана во время его письменных занятий.

– Милости прошу, владыко, што обеспокоил тебя, – дело неотложное.

– Поведай.

– В нижнем посаде, у базара, вогуличи бунтуют, понаехало их с оленьими упряжками… Боюсь, как бы со стрельцами не сшиблись.

– Сие воеводы дело.

– Оно так, но воевода ноне в отъезде, а там, у базара, его приспешник первый, сотник Акимка Хлынов лютует, вогуличей тех бьет нещадно. Они ясак исправно сдали, а Акимка вновь за ясаком поехал: стойбища их позорил, девок молодых в аманаты[18] набрал, вот вогуличи и явились правду искать… Верно, туды отец Макарий пошел, но ему, думаю, не совладать с Акимкой: жесточь его безмерна, да и пьян он к тому же.

Киприан гневно свел брови:

– Жесточь и глупость наши известны, от них и беды многие, и горести, пойдем ужо…

Киприан в сопровождении Саввы и двух монахов, Германа и Серапиона, служивших у него еще с Новгорода, появился на базарной площади вовремя. Несколько избитых, связанных вогуличей валялись в пыли у ног Акимки Хлынова, а он, кудлатый, багроволицый, поигрывая плетью, зычно препирался с архимандритом Макарием.

– Не лез бы ты, отче, в дело государево, воеводой сказанное, тебе о грехах наших молиться, а нам нехристей породы всяческой бить да к земле гнуть!

– Дважды говорю тебе, Аким, развяжи вогуличей, отпусти девок их, грех берешь на душу великой!

– А ништо нам, отмолим, то ли отмаливали, – кочевряжился Аким, потом загоготал зычно и вслед загоготали не менее его пьяные стрельцы.

Один из вогуличей, тоже окровавленный, в разорванной кухлянке[19], подскочил к Макарию, почти срываясь на крик, зачастил:

– Твоя что говорил, как в тайга был у нас, когда крест шею вешал, Богу своему приводил? Бог добрый, люди его добрые… вот эти, они? – указал он на злобно загомонивших стрельцов. – Такой веры людям нашим не надо, такой веры мы бежать будем, уйдем в дальний лес – никто не найдет!..

– Замолчь, пес! – замахнулся плетью сотник Хлынов. – Я тебя в землю вобью за слова сии воровские!

Всей громадой тела он надвинулся на вогулича, но тот, приземистый, тщедушный, не отступил, бесстрашно ярясь, закричал:

– Моя – не пес. Ты пес, что людей грызешь-убиваешь!

– Стрельцы! – заходясь в неистовстве, завопил Акимка Хлынов – бей их всех без разбора – разборы потом наводить будем!

Макарий с крестом в руке шагнул было ему навстречу, но Акимка повел лишь рукой, и старый священник пушинкой отлетел в сторону. И тогда из-за упряжек, кучно стоявших у пригорка, на пути Акимки Хлынова встал Киприан. Несмотря на то что одет он был предельно просто: в скромном старом подряснике, суконной накидке и иноческой скуфейке, многие на площади узнали его, стали сдергивать шапки, креститься.

– Владыка, владыка… – шелестом разнеслось окрест. Лишь один Акимка Хлынов по-прежнему был в запале, тащил, уцепив за волосы, двух вогуличей. Именно в эту минуту его полубезумный, дикий взгляд задержался на лице Киприана, на редкость спокойном, разве что холодноватом чуть-чуть, но за этим спокойствием уже чувствовалось приближение грозы, не просто там грома с дождем или сверкания молний, а грозы невиданной, неслыханной доселе, которая ударит раз и вмиг сметет, испепелит его… Так, во всяком случае, показалось Акимке, мгновенно пронеслось в его воспаленном мозгу, а душа его, все существо вдруг забилось, затрепетало от неведомого, но уже близко подступившего страха. Уже растерянный, подавленный, он едва насмелился еще раз взглянуть на Киприана и, как подкошенный, рухнул к его ногам.

Народ сначала вблизи, а потом и окрест притих, и тогда над площадью явственно разнеслись судорожные всхлипывания и причитания все еще стоявшего на коленях Акимки Хлынова.

– Владыко, помилосердствуй, владыко, прости, николи того не сотворю, николи! – как нашкодивший мальчишка, повторял он, и эти слова, слова человека, не знавшего ранее удержу ни в гульбе, ни в лихоимстве, не то что удивляли, а пугали людей.

Не глядя больше на Акимку, Киприан подошел к стрельцам, виноватым, испуганно притихшим, сказал кратко, указывая посохом на вогуличей:

– Отпустить всех!

Стрельцы, едва не сбивая друг друга с ног, бросились выполнять сказанное Киприаном, а он направился к ожидавшим его монахам.

– Владыко святый! – будто падая в пропасть, отчаянно выкрикнула какая-то баба с полубезумными глазами, бросаясь вслед за Киприаном. – Благослови!..

– Несуразное несешь! – рассерженно прервал ее Киприан. – До святости всем нам, как до Бога с земли этой грешной. А благословить – не благословлю! На глазах ваших что творилось, и ни один человек, кроме отче Макария, за людей сих сирых не вступился. Стыдно!..

Народ на площади вновь притих, были слышны лишь гортанные выкрики вогуличей, торопливо подгоняющих оленей уходящего обоза.

Назначение Киприана главой новой сибирской епархии и прибытие его в Тобольск было с неприязнью воспринято здешним воеводой Матвеем Годуновым. Властный, не терпевший ни в чем возражений, он давно привык считаться только со своим мнением.

Внимательно приглядевшись к Киприану, он с первых дней понял, что человек этот никогда не пойдет у него на поводу и все дела свои будет вести самостоятельно. Такого доселе не бывало в тобольских пределах, и Годунов насторожился.

Внешне их отношения не могли вызвать нареканий: в беседах Годунов был сдержан, в меру почтителен, церковные службы не пропускал, под благословение Киприана подходил первым, но далее этого дело не шло. Помощи от воеводы ни в больших, ни в малых делах не было, более того, Киприан все явственнее ощущал умело продуманное противодействие его замыслам и делам.

Что ж, ему встречалось и не такое, в одной Москве насмотрелся на злокозненные ухищрения тех, что вкруг трона царского вьются. Он давно привык надеяться только на Бога да на самого себя и думал, что и здесь, в Тобольске, эта надежда его не подведет. Уже были отправлены монахи и охотники в березовские и обдорские остроги, в Мангазею, на Надым-реку и в Белогорье, что стоит у устья Иртыша и где, по словам остяков и вогуличей, расположено капище главного идола всей Югры – бабы златой.

Теперь вот новое, наиважнейшее, как считал Киприан, дело предстояло ему. В один из дней он сказал Савве:

– Пройдись-ко, друже, по улицам тобольским, поспрошай, проведай, где ноне живут-обретаются воители славные – Ермака Тимофеича други-товарищи. Поклонись-ко им от меня, пускай в воскресенье ближнее к обедне пожалуют, слово приветное им сказать хочу, а тебе, человеку письменному, при сем быть неотложно надобно.

– Владыко! – прочувственно произнес Савва, на которого словно водой родниковой плеснуло. – Сие дело великое, не мене того. Все сотворю тут к пользе, не имей заботу.

Будто краями сошлись дальние и ближние годы, когда в первое же воскресенье после этого разговора Киприан, окончив службу, поднялся на амвон и провозгласил:

– Братья и сестры, люди тобольские и всея югорской земли! Ныне в храме сем имеет быть оглашение благодарное и поклон наш нижайший воителям российским, подвиг великий во славу земли своей свершившим.

Обычно во время церковных служб, даже больших, праздничных, Киприан был строг, сдержан, и хотя служил истово, торжественных, тем более цветистых фраз избегал, елико возможно. Сейчас же именно проникновенная торжественность слов Киприана заставила многих приумолкнуть, и даже легкий говорок, всегда возникающий в храме после окончания службы, на этот раз стих. Да и то, что последовало затем, показалось необычным: иподиаконы[20] прямо перед амвоном расстелили цветастый ковер-дорожку, расставили на ней тринадцать скамеек-седунцов, также покрытых ковровыми накидками, затем потеснили прихожан, так что к седунцам тем образовался в толпе широкий проход, ведущий к главному входу в храм. Вскоре, по знаку Киприана, стали оттуда появляться один за другим Ермаковы воители: кто хромая, кто припадая на костыль, а кто и браво еще шагая, – седые, в шрамах, в обветшалой, но тщательно отстиранной и починенной одежде. Савва каждого из них называл – представлял Киприану:

Сафонтий Афанасьев.

Казарин Дубровский.

Курбат Иванов.

Конан Никитин.

Ларюк Марков.

Корех Михайлов.

Смирной Яковлев.

Неудача Поклонов.

Вишняк Сергеев.

Сухан Артемьев.

Лащук Машонкин.

Дружина Щедров.

Небажен Зубатый.

Киприан также каждого из них благословлял, целовал трижды, просил садиться – помогал, если надо.

Слово свое к сотоварищам Ермаковым Киприан начал не с похвал, а повел речь о том, какой след человек на земле после себя оставить должен.

– От злого, негодного человека зло и останется, от доброго – добро ширится, – говорил Киприан. – Воитель всеславный Ермак Тимофеевич, в тяготах ратных славу земле российской добывая, и о добре николи не забывал, – милостив был к народам здешним – людей малых да сирых не обижал, тому же учил сотоварищей своих. Велик и незабываем след деяний Ермаковых, а значит, и ваших, други мои, – поклонился Киприан смущенно слушающим его ветеранам.

Далее Киприан сообщил о том, что он приказал записать в синодик здешнего собора имена Ермака и его сподвижников, погибших в сражениях при покорении Сибири, а также велел каждогодно в неделю Православия соборному протодиакону поминать вышеназванных лиц, возглашая им вечную память.

О том, как архиепископ Киприан принимал и привечал Ермаковых воителей, еще долго вспоминали и судачили в городе. Особенно же удивило всех то, что после приветствия в храме Киприан пригласил их в свой дом на трапезу и первым поднял и выпил добрую чарку вина за их здравие.

А еще рассказывали в Тобольске, что дворянский сын Сысой Трапезников, приехавший из Москвы по приказным делам, как-то встретив на архиерейском подворье Киприана, подошел под благословение, завел разговор, а потом, как бы от простоты душевной, спросил:

– Правда аль нет, а может, навет худой, владыко, будто б ты, предстатель духовный царя и патриарха в краях здешних, с затрапезными казачишками пил вино в палатах своих?

Киприан пристально посмотрел на Трапезникова и неожиданно постучал ему по лбу согнутым пальцем.

– Чтой-то ты, владыко? – опешил московский посланец.

– Дураку и чин не в чин, коль во лбу худой начин, – присказкой ответил Киприан и, уже не глядя на Трапезникова, отправился своей дорогой.

Довелось Киприану побывать и на острове, в устье Вагая, где погиб Ермак. Вагай – река дальняя. Вволю накрутившись среди лесных завалов и болот, впитав их тяжкую прозелень, у этого островка она щедро отдавала свои воды мутно-серому приволью иртышских плесов. И Киприан, и все бывшие с ним охранные монахи и казаки с затаенным вниманием слушали совсем старого, ссутулившегося над клюкой человека в казацком жупане, шапке с кистью и добротных постолах – мягких сапогах, сшитых из сыромятной кожи.

Два продолговатых шрама на лице с длинными седыми усами придавали ему выражение подчеркнутой суровости, но все еще внимательные, особой зоркости глаза нет-нет да и полнились почти молодым задором, стоило ему произнести любимую, видно, у него фразу: «А тогда мы, помню, казаковали там-то вот и там…» Это был один из самых молодых когда-то подъесаулов Ермака, Истома Копельшин, четырнадцатый из оставшихся на сегодня в живых «ермаковичей». Судьба занесла его в Мангазею, но, услышав от тобольских купцов, что владыка Киприан намерился собрать и особо приветствовать сподвижников Ермака, Истома с теми же купцами вернулся в Тобольск, хотя дорожные тяготы и многие непогоды не позволили ему успеть ко встрече владыки со старыми казаками.

Киприана он заинтересовал особо, и не только подвигами и воинской славой на водных и сухопутных дорогах Сибири, – Капельшин был единственный на сегодня свидетель гибели прославленного покорителя Сибири.

– Ты, Истомушко, неторопко все обскажи, – ласково говорил ему Киприан. – Так, молвишь, на этом вот самом месте и зрел ты в остатний раз Ермака Тимофеевича?

– На этом-то – на этом, но я был не здесь, а вон напротив – через протоку бугорок под сосновьем, все, как было, оттуда зрел.

– А как это получилось, что ты там очутился в момент сей, а товарищи твои на острове?

– А меня туды с вечера послали, там заводь – рыбно ловище отменно, а я рыбак, считай, с пеленок. Вот и велели мне: «Добудь, Истома, рыбки поболе, покуда мы поспим время малое…»

– Почто ж малое? – поинтересовался Киприан.

– А так сам атаман наказал – видно, чуял неладное. Купцов бухарских, коих мы встречать вышли, и в помине не было, а вот следов кучумовской стыри[21] повидали немало.

– Ну и добыл ты рыбы?

– Добыть-то добыл и, притомившись, так придремал у водицы самой.

– Ты вот что поведай мне, Истомушка, – все так же ласково и уважительно, как и в начале разговора, продолжал Киприан. – Похвалялись мне князья татарские, которые из мирных, будто кучумовские вои Ермака и содругов его, считай, сонными взяли, пред тем на острове дважды побывав?

– То я слышал не единожды и на тундровых дорогах, и в Мангазее самой – сие похвальба вражья пустая и ничто больше. Николи не бывало в войске Ермаковом, даже опосля самых тягостных побоищ, штоб без присмотру стан свой на ночь оставлять. Костры сторожевые на острове держали всю ночь, а я, дважды просыпаясь от неудобья на песке лежучи, сам зрел костры те, а на третий раз уже от свары воинской проснулся. Нас-то с Ермаком Тимофеевичем было четыре десятка всего, а кучумовских воев и не перечесть – от стыри их в глазах рябило, – стеной непробиваемой шли… Што я мог поделать, хуч бы и протоку переплыл в помощь дружкам-товарищам своим? Богу помолившись, в тобольский острог метнулся, благо лодчонка под руками была, – предупредить, врага перенять, да уж, видно, поздно было…

– Не кручинь себя, Истомушко, – подбодрил его Киприан, – все ты творил умно, по-Божески, како вою доброму творить надобно. Значит, на этом вот месте и стоял в остатний раз Ермак Тимофеевич? – вновь спросил Киприан.

– Да, тут оно и есть, – уверенно отвечал Истома Копельшин. – Вот два камня на бугре песчаном… От камней этих и шагнул в воду батька наш, от ворогов отбиваючись…

– Помолимся, братие, помянем российского доброго человека и дела его, – обратился Киприан к монахам и казакам, а когда был отслужен молебен, он долго еще стоял на берегу, внимательно оглядываясь по сторонам, будто хотел навсегда запечатлеть в памяти это отныне святое для него место.

Побеседовав еще некоторое время и помедлив, как полагалось в таких случаях «для прилику», направились в обратный путь в Тобольск. Казаки, сопровождающие Киприана, коротко поговорив о чем-то меж собой, вскоре обратились к нему с просьбой:

– Прощения просим, владыко, а также благословения твово, поднести содругу нашему Ермаковичу Истоме «поясну почетну чашу». – Далее они намерились, было, объяснить Киприану, что это за чаша и к чему она, но он вновь, уже в который раз удивив казаков, коротко сказал: «Ведомо мне о сем дедовском казацком обычае творить таково для людей истой отваги и чести. Благословляю вас на сие!» Казаки в ответ благодарно склонили головы и тут же с низким поклоном поднесли Истоме заранее, видать, приготовленную небольшую в узорах серебряную чашу, сильно сплющенную с боков, с серебряными же кольцами-крючками для ношения на поясе.

Истома перекрестился, отхлебнул немного пузырчатого шипящего вина, пустил чашу по кругу, сам же откашлялся, достойно к месту произнес:

– Намерился я было, други-товарищи, на покой прибиваться, а выходит теперь, что ина путь у меня. С такой чашей, как у меня ноне, на печи не сидят! Верно, на кониках мне уже не казаковать, а вот на пути морском я еще буду в самый раз: и очами-глядельцами покуль в доброй поре, и разумом-памятью тверд для хожения во хлябях морских и речных такожды.

– Слава! – дружно крикнули казаки, одобряя слова Истомы, и Киприан поддержал их:

– Слава, истинно слава таковым воителям за веру и земли русские!

Он так ласково посмотрел при этом на Истому, что тот смутился, вновь закашлялся – теперь уже явно не к месту. Киприан, сделав вид, что не заметил этого, и, будто продолжая недавно прерванный разговор, спросил:

– Так, говоришь, Истомушко, с вестью столь тяжкой о погибели Ермака Тимофеича ты в Тобольск метнулся?

– Ох, метнулся, владыко, и еще хуже после вести той наши дела пошли.

– Почто ж хуже?

– Без головы, оно известно, любое дело в рассып пойдет… – Атаман сгинул, есаулов всех к тому времени кучумовски вои повыбили, и пошел меж казаков спор-разлад, како дале жить, каково творить. Тут и до драки и стреляния друг в друга доходило, – верх взяли те, которы назад за Рифейски горы и дале на Дон звали. Таковым большинством и ушли – бросили острожек тобольский на дым и раззор. Остальные сами по себе разбрелись кто куды. Един разумный человек тогда среди нас оказался, инок монастыря Соловецкого Феодорий Смоляный, надоумил грамотку о делах здешних царю и патриарху на Москву отправить, а уж дошла-нет тая грамотка – мне неведомо. Сам же Феодорий, и пастырь, и воин преславный, после того с иноками же дале в путь отправился по югорским пределам к морю Мангазейскому, по слову, говоренному ему самим Ермаком Тимофеичем, то мне доподлинно известно, сам видел и слышал.

– Терпелив и любознателен человек российский, – задумчиво проговорил Киприан, – видно, сердце Ермаково и далее к землям неведомым рвалось…

– Это уж верно, – почему-то тяжко вздохнув, согласился Истома.

Происшествие на базарной площади тобольского посада, когда Киприан смирил взглядом единым пьяные беснования сотника Акимки Хлынова, приобрело неожиданно широкое звучание по всей Югре. Имя Киприана все чаще упоминалось в беседах и спорах, а из ближних и дальних стойбищ стало все больше наезжать лесных и тундровых жителей, которые по приезде сразу же начинали расспрашивать, где дом большого русского шамана именем Киприан и где вообще его можно увидеть. Были и такие, что издалека заводили разговор о том, что, мол, вера югорских людей поослабла и пришло им время принимать веру сильного русского Бога.

Не было такого, чтобы Киприан отказывал кому-нибудь из посетителей. Он принимал всех, кто приходил к нему за советом или помощью, но особенно был внимателен в тех случаях, когда заходил разговор о вере. Здесь он подолгу и терпеливо беседовал, всегда находил простые и в то же время самые убедительные слова. А заканчивая разговор, предлагал:

– А теперь, по доброму русскому обычаю, направимся-ко в храм Божий, где вознесем хвалу Господу – огласим здравие всем людям сущим на земле нашей святой российской. От мала до велика и от моря до моря.

В те дни, когда Киприан служил в храме, а потом обращался с проповедью к собравшимся, здесь негде было яблоку упасть. Когда он видел, как люди вслушиваются в каждое его слово, как трепетно ждут духовных наставлений или простых житейских советов, он был по-настоящему счастлив. Впрочем, бывало и так, что это счастье омрачалось легким облачком грусти, стоило Киприану спросить самого себя: «А достоин ли я права поучать людей? Не прельщаю ли себя мыслью о том, что в чем-то, пусть и малом, но выше их? Понимаю ли, сколь грешно и пагубно для души истинно верующей дерзать как бы в самолюбовании обращаться к Богу от имени людей сих?»

Каждый вечер перед сном, после положенного молитвенного правила, Киприан некоторое время как бы вел беседу сам с собой. Он задавал вопросы, спрашивал, порой придирчиво, даже сердито, и сам же отвечал, стараясь, чтобы ответы эти звучали убедительно. Все, что удавалось и не удавалось сделать за день, все упущения, а то и достижения подвергались пристрастному обсуждению, и нередко Киприан восклицал с горечью:

– Мало, ох как мало творим мы дел благостных, все неумение наше, лень, а то и глупость людская, прости меня за словеса сии, Господи!..

А ведь и вправду было порой так, что сердце стыло от обиды. Скрытая, упорная неприязнь воеводы нет-нет да и вставала преградой на пути Киприана. Вести худые одна за одной шли из урманов[22] и тундры. Уже к полусотне был счет монахов, протопопов и иных посланцев Киприана, не вернувшихся в Тобольск. Власть десятков мелких идолов, а более всего таинственной золотой бабы, все явственней ощущалась Киприаном, – росло, словно на дрожжах, сопротивление Православию.

– Владыко благий, – докладывали вернувшиеся живыми из тундры его посланцы, – где там крещение принимать людишкам тамошним диким: идольство черное сидит в сердцах их неизбывно!..

«И тако оно есть, – горестно вздыхал Киприан, – но есть и иная дорога к сердцам тем, коей мы не отыскали досель, но должны отыскать всенепременно!»

Вечерами, особенно ближе к осени, Тобольск засыпал рано: редкие прохожие и сторожевые дозоры на улицах, сонные выкрики стрельцов на крепостных стенах: «Слушай!..» – вот, пожалуй, и все, что нарушало покой отходящих ко сну тобольских жителей.

В один из таких вечеров Киприан стоял на взгорке у ворот архиерейского подворья. Было полнолуние, и пронизанные светом слоистые полосы призрачно-синего неба чередой уходили к едва проступающей вдали ломкой линии заречных лесов. Тишина и покой, будто разливавшиеся вокруг, дыхание холодновато-пронизывающего ветра, – все это хоть и в малой мере, но восполняло силы, щедро отданные дневным делам и заботам. Задумавшись, Киприан чуть прикрыл глаза и вдруг услышал в ближних кустах у ограды треск ветвей и чей-то приглушенный, испуганный окрик:

– Эй, это я!..

Киприан не то что испугался, но подивился этим словам, в свою очередь также негромко окликнув неизвестного:

– Кто ты? Выходи!

Ветви зашевелились еще сильней, и из-за кустов появился щуплый видом человек с лохматой головой. Он опасливо приблизился к Киприану, и тот сразу узнал в нем того самого вогулича, которого он защитил тогда на базаре от посягательств пьяных стрельцов. Тем временем вогулич достал из-за пазухи небольшой крест на шнурке, неумело крестясь, пробормотал:

– Молитву забыл, однако… Здравствуй, здравствуй, большой шаман-владыко. Так тебя велел называть протопоп Филипп, который крест этот на шею вешал.

Киприан улыбнулся:

– Здравствуй, добрый человек, – почто днем не пришел, ночью, как вор, крадешься?

– Моя не вор, моя охотник Тызейка есть. Днем к тебе нельзя, стрельцы увидят – бить будут, а я со словом пришел большим.

– Молви слово твое.

– Берегись, однако: по всей тайге и тундре слух прошел, што ты против владычицы златой людей поднять хочешь, саму владычицу изгнать! – ай-ай, стрях большой, – сам пропадешь, других людей погубишь.

– Не владычица это, а идол – истукан железный иль каменный! Владетель един в мире – Бог, в нем и сила, и свет, и надежда едина на Царствие Небесное. Богу всемогущему верь, Тызейка, и сородичам своим тоже накажи. И тогда страх в твоем сердце перед идолами рассеется, а вера истинная укрепится.

– Моя понимает: твоя слова правильный, ты не боишься, я не боюсь, но все равно думать надо. Ты на время охотником стань: зверь большой стережет тебя ноне.

– Что за зверь?

– Совсем близко у стен стойбища вашего притаились люди племени ызык. Они бабы златой охрана. Хотят чумы ваши деревянные пожечь. Тебя первого убить…

– Пойдем-ко в покои, потолкуем ладом о сем… – да, – вспомнил Киприан, – како ты пробрался и через тын крепостной, и через эту вот ограду – стража ведь кругом?

– Вот видишь, видишь, – оживился Тызейка, – я вот пробрался, и другие пробраться могут! Стража ваша – худой, спать больно любят. Берегись ызык, те половчей моя пробраться могут.

Назавтра, придя к воеводе, Киприан передал ему все сказанное Тызейкой.

– Пустое, владыко, – отмахнулся Годунов, – ты персона нова у нас, а мы сиих пересказов да испугов наслушались вдоволь. А што касаемо стражи городовой, тут я их подтяну: забудут, како носом клевать, на стенах стоючи!

«Подтягивать» городовую стражу воеводе не пришлось. События опередили его. Вечером этого же дня, едва стемнело, у Воскресенских ворот начался бой. Собственно, боем это можно было назвать относительно. Выстрелы раздавались только с одной стороны – били из пищалей стрельцы и казаки, люди же племени ызык в черных кухлянках шли на приступ лишь с копьями и большими ножами в руках, – шли отчаянно, не страшась выстрелов, и кое-где казаки и стрельцы уже дрогнули, стали пятиться – оставлять стены.

Вскоре можно было уже без труда сказать, что главной целью наступающих было архиерейское подворье, вернее, дом Киприана, – именно сюда они рвались, не считаясь с потерями. Через несколько минут бой, перешедший в рукопашную схватку, вспыхнул здесь особенно ожесточенно, и неизвестно, чем бы все это кончилось, не подоспей сюда воевода Годунов. Громогласно выкрикивая страшные в своей непотребности ругательства, он, не разбирая, нахлестывал плетью стрельцов, гнал их вперед.

– Воители, трусохваты, заячья плоть! – неистовствовал воевода. – На монахов гляньте, вона как стоят!..

Архиерейская стража Киприана – соловецкие монахи, охотники да мореходцы, рослые да кряжистые на подбор – встречала осатанело наседающих ызык по-своему хватко. Несмотря на то что в руках их не было оружия, они успевали отбиваться и от копий, и от ножей пришельцев, отбрасывая их так, что те больше не поднимались с земли. Неожиданно ярко вспыхнул слева продолговатый сарай с сеном: зарево взметнулось к небу, всполохи высветлили вокруг все до малой соломинки.

В этот момент распахнулись ворота архиерейского подворья, и все увидели, как оттуда вышел Киприан. Неторопливо, будто в обыденный мирный день, он направился к тому месту, где наиболее ожесточенно бились ызык.

Старшина архиерейской стражи Герасим, непомерно широкий в плечах и на голову выше своих собратьев, в замешательстве воскликнул:

– Владыко, куды ж ты, куды?

Сердце его отчаянно заколотилось, и хотя он тут же бросился вперед, ему было ясно, что он не успеет упредить, обезопасить Киприана.

Вот уж и вся стража устремилась на выручку, но в этот момент двое ызык уже напали на Киприана. Первый из них только успел взмахнуть ножом, как тут же, отбросив его, упал на землю, откатился в сторону… То же случилось со вторым охотником, потом с третьим, с четвертым, а пятый, сделав всего один шаг, схватился вдруг за голову и что есть силы закричал так, как кричит смертельно раненный зверь, чувствуя скорую погибель.

На первый взгляд, вроде бы ничего не изменилось в облике Киприана, и только лицо его, побледневшее до неузнаваемости, говорило о том, до какой степени напряжены сейчас все его чувства и устремления. Все это отражалось во взгляде Киприана. Твердость характера, умение собрать воедино волю, или то, что называют душевной силой, и подчинить ей других – все эти определения здесь не годились. Было в глазах Киприана нечто более высокое, невиданное доселе и, пожалуй, не вполне доступное человеческому пониманию, ибо как можно было воспринять то, что минуту назад произошло у архиерейского подворья?

Кое в чем это напоминало случай с казачьим сотником Акимкой Хлыновым. Но если тогда он, стоя на коленях, вымаливал прощение у Киприана, то теперь стремящиеся еще недавно к нему с ножами ызык лежали у его ног бездыханными.

Схватка затихла сама собой: только трое из нападавших сумели вырваться за крепостные стены, остальные, побросав оружие, разбрелись по площади. Некоторые из них, усевшись на земле и охватив голову руками, раскачивались из стороны в сторону, что было знаком поражения и позора, большинство же направились к Киприану и еще издали падали плашмя, затихали, ждали смерти или слова этого человека, равного, по их понятию, самому могущественному божеству.

Это не понравилось Киприану, и он, нахмурившись, крикнул стоявшему неподалеку монаху-толмачу:

– Скажи ты им, неразумным этим: пластаться, ежели грешен, поклоны бить надобно в храме Божием, пусть знают: един Бог велик – ему слава!

Воевода Годунов, не менее других изумленный тем, что ему довелось только что увидеть, подошел к Киприану, сказал без обычной норовистой ухмылки:

– Чудно ратоборствуешь, владыко, поведай, как все сие понимать?

– Едино тут понятие: коль крепка вера у человека да предан он ей ныне и присно – на всю жизнь, то не страшны ему ни страхи, ни враги, несущие их.

Годунов, сообразив, что Киприану не по душе этот разговор, все ж согласно кивнул, будто его удовлетворил ответ, и пошел к ожидавшим его стрельцам, хмуро озираясь по сторонам.

Наутро дьяк Ковырин, голова тобольского малого приказа, докладывал воеводе:

– Все по слову твому исполнил: людишек дикарских, коих вчерась опосля боя полонили, согнал и во двор острожный. Побитых закопали, пораненных присмотрели, а те, што возле владыки полегли было, отлежались, очухались, своими ногами пошли.

– Што ты о всем этом молвить мне можешь?

– Прости, воевода, не ведаю, – не ведаю, как Бог свят! Чародейством тут не пахнет, это ж архиепископ, особа, назначенная самим патриархом, но с другой стороны… – уложил злодеев в беспамятности не мечом, не пищалью, а лишь взглядом единым, крест в руке сжимая. Может, свыше ему тако дано?

– Дано… – Лицо воеводы потемнело. – Ты его, Господи, прости, еще и к лику архангелов причислишь? Давай-кось о всем этом на Москву отпишем, пущай там умники-бояре голову поломают.

– Второй раз тако творит владыко наш, – все еще задумчиво произнес дьяк Ковырин, – сотник-то Акимка уж на что был в добре, а ноне, считай, и человека нет.

– Это как разуметь?

– А так… вначале пил беспробудно, каяться являлся к владыке Киприану дважды, потом вновь в пьянство-гульбу пускался. Пробовали мы и усовещевать его, и плетьми наказывали, и службы лишали – ничего не помогло. Потом он в монахи постригся, ушел по обету через леса и тундры в Мангазею.

– И сие впиши в грамоту, што на Москву пойдет, а то как бы нам самим по примеру того Акимки в странствия не пуститься.

– Сохрани и помилуй от сего, Господи! – набожно перекрестился Ковырин.

Слово «Екдыход» в устах жителей северного Приобья издавна имело два значения. Так называли праздник веселья и пляски в дни больших охотничьих удач или в дни, предшествующие началу частых здесь межплеменных войн. Но так называли и совет старейшин всех дальних и ближних народов тундры и леса.

Собирались на такой совет только в самых исключительных случаях, когда опасность становилась реальной, грозила всем, от мала до велика.

Нынче этот час пришел, и связан он был с появлением в Тобольске большого русского шамана, бороться с которым здешним людям было не под силу. Тревога повисла над стойбищами, а за нею начались споры, доходящие порой до ожесточенных, кровопролитных столкновений. Одни говорили, что нужно покориться и служить новому сильному богу, другие яростно сопротивлялись этому, доказывая, что вместе с новой верой придет гибель для всех людей тундры и леса.

Самыми непримиримыми в этих спорах были охранители золотой бабы и всех дел ее – охотники племени ызык. Они и сегодня во время совета постоянно вмешивались, перебивали степенный ход разговоров, а многие их слова звучали с неприкрытой злобой и угрозами.

Кодский[23] Алач, тот самый, что в дни своей молодости выкупил у кучумовских воинов панцирь Ермака и привез его в дар на капище золотой бабы в Белогорье, сказал сейчас:

– Люди ызык! Ваше зло недостойно настоящих охотников. Пусть говорят все.

Ызык, хотя их было и немного, вновь зашумели, но большинство согласились со словами Алача, и ызык пришлось смириться.

Спорили и курили уже по шестой и седьмой трубке, когда на совете появился вогулич Тызейка. Он не был ни главой, ни старейшиной рода, но как известный всем удачливый охотник имел право присутствовать здесь.

Он тоже раскурил трубку, помолчал, как было заведено в таких случаях, и лишь потом сказал, хитро улыбаясь:

– Однако речь про большого русского шамана ведете, а он ведь близко.

– Как, откуда, што говоришь ты? – послышалось со всех сторон, и многие тут же принялись испуганно оглядываться.

– Близко, говорю, – вновь значительно повторил Тызейка, довольный тем, что слова его вызвали такой переполох.

Один из ызык, мрачный, сутулый, вскочил, закричал хрипло что-то непонятное, размахивая руками.

Он был уже на склоне жизни, но стариком его вряд ли можно было назвать, так был он ловок и быстр в движениях. Если к этому прибавить его озлобленность, звериную настороженность и крадущуюся неслышную походку, то он скорее смахивал на молодого зверя, наметившего себе очередную жертву.

У него было имя, но называть его этим именем никто не решался. Если нужно было обратиться, то говорили так: «Послушай, человек, служащий ей…», и на это он откликался охотно.

Вдохнув побольше воздуха, он вновь закричал, но теперь слова его можно было разобрать:

– Смерть этому русскому шаману, смерть! Такова воля золотой владетельницы…

– Нет! – тоже резко вскричал Алач. – В день Екдыхода охотник не бьет дичь, воин не поднимает копье на врага, таков наш закон, и ты его хорошо знаешь!

Старый ызык, злобно сверкнув глазами, нехотя присел у костра, а тем временем на поляне, где шел совет, появился Киприан в сопровождении Герасима и еще двух монахов.

Киприан шел налегке, в суконном подряснике, опоясанный сыромятным охотничьим ремнем, такой же скуфейке и охотничьих сапогах-броднях. В правой руке его был батожок, вырубленный, как видно, здесь же, в лесу; левой рукой Киприан придерживал висевший на груди старинный золоченый крест – единственную дорогую вещь из его более чем скромного убранства.

Алач, довольно хорошо изъяснявшийся по-русски, встретил Киприана достойно, усадил рядом, спросил о здоровье, и хотя после этого ему полагалось продолжительное время молчать, не утерпел, подивился:

– Про Екдыход знаешь, по тайге ходишь – не боишься, какой ты люди – не пойму?

– Такой же, как и вы все, и страх мне ведом, только вера моя в Господа Бога нашего сильнее страха любого. От веры этой и сила моя, и сломить эту веру нельзя.

Старый ызык не выдержал, сорвался с места, изрытая проклятия и брызжа слюной, подскочил к Киприану и совсем близко, в двух-трех шагах от него, выхватил из-за пазухи небольшую, в ладонь длиной, статуэтку. Изображала она фигуру женщины, обнаженной до пояса и укутанной, судя по массивным складкам, в тяжелую бугристую материю.

Можно было подивиться умению мастера, создавшего столь высокое произведение искусства. Поражало все, даже самые мельчайшие детали статуэтки: взнесенная в гордом движении голова с пышными длинными волосами и совершенной красоты лицом, такие же плечи и чуть разведенные, будто готовые к объятию, руки.

Желтоватый, с оранжевыми отблесками металл, из которого была отлита или выточена статуэтка, казалось, специально подчеркивал ее необычное, а может, и вовсе неземное происхождение.

Как выяснилось, старый ызык знал русскую речь нисколько не хуже кодского князька Алача. Высоко подняв статуэтку над головой, все так же злобно он выкрикивал в лицо Киприану:

– Вот она – малая тень золотой владетельницы! А если бы ты увидел ее всю, в твоих глазах навсегда бы потух свет, а сердце навсегда превратилось бы в камень!.. Разве может вот это, – ызык презрительно ткнул пальцем в крест на груди Киприана, – как и вся твоя вера, пересилить волю золотой владетельницы? Нет, нет и еще тысячу раз – нет!

Все старейшины и главы родов, с затаенным вниманием наблюдавшие эту сцену, обратили взоры к Киприану, ожидая его ответа. Он легко приподнялся, снял с груди крест и, держа его перед собой, шагнул навстречу корчившемуся от злобы старому ызык.

– За крестом этим – символом веры моей святой – стоит добро, за твоими идолами, хоть и лепы они вельми, – Киприан указал на статуэтку, – стоит зло, значит, пропадут-источатся идолы все от мала до велика, а кресту святому быть во славе вечно!

– Нет! – закричал, затрясся ызык с сузившимися от бешенства глазами. Он взмахнул статуэткой, намереваясь ударить ею Киприана, но тот шагнул еще ближе, протянув крест к самому лицу старика.

…Вот оно… – снова возникло из тайного, недоступного человеку бытия чувство удивительной уверенности и силы вместе с ощущениями и мыслями, которые раньше никогда бы не пришли к нему.

Ведь был уже смиренный, подавленный раскаянием сотник Хлынов, были почти бездыханно лежащие перед ним на архиерейском дворе ызык, и вот опять сейчас этот их соплеменник, который тоже смирится перед крестом; когда это случилось, душу Киприана охватило смятение.

Не глядя на притихших, изумленно покачивающих головами старейшин родов и всех, кто был сейчас на поляне, Киприан пошел по тропинке, ведущей в глубь леса. В сопровождении тоже притихших, задумчивых монахов.

Всегда легкий на ходу, почти не устающий в дороге, Киприан шагал сейчас, тяжко спотыкаясь, так как сомнения, охватившие его, были более весомыми, чем самая изнурительная усталость.

«Откуда все это являлось к нему? Господи, вразуми, вразуми, Господи! – смятенно думал он. – Могу ли я, достоин ли творить такое?»

Герасим, почувствовав, что Киприану не по себе, участливо склонился, спросил на ходу:

– Притомился, владыко?

– Нет-нет, – ответил Киприан, – с Богом поспешаем…

Желая подбодрить Киприана, Герасим сказал:

– Те-то, што на поляне остались, в один голос молвили: «Креститься будем, однако под рукой быть хотим Киприана твово».

– Да не под моей, а под Господней рукой ходить надобно! – в сердцах воскликнул было Киприан, но, тут же устыдившись этого, уже миролюбиво проговорил: – Думаю, не сразу, с опаской, сомневаясь и пугаясь порой, но придут ко Господу люди пределов югорских: в сие верю свято.

– Воистину так! – согласно пробасил Герасим.

Когда Киприан сообщил Годунову о намерении отправиться в дальний поход по Югре с монахами и воинскими людьми, тот воспринял это с неприязнью, и разговор у них получился тяжелый. Вернее, Киприан больше молчал, а говорил-уговаривал его Годунов.

– Воля твоя, владыко, но, думаю, тебе не по сану, не по месту в таку дорогу пущаться… Нехристей лесных и тундровых на твоем пути будет немало, да все со злом, с умыслами подлыми. От них крестом единым не оборониться, а я тебе в охрану ни стрельцов ноне, ни казаков дать не могу – все в разгоне…

Хитрил, лукавил воевода, мог послать людей, но не хотел из-за вечной неприязни к заметно растущему влиянию Киприана. Киприан это хорошо знал, однако вида не подал, сказал соглашаясь:

– Ну что ж, пойду со мнихами[24] своими да охотников с десяток прихвачу, с Божией помощью не пропадем.

Зеленоватые кошачьи глаза воеводы на обрюзгшем, с резкими морщинами лице едва заметно сузились.

– На Божию помощь уповать – дело святое, – желаю, штоб сбылись упования твои.

Они холодновато простились друг с другом и разошлись, будто и не было между ними разговора.

Все это ничего не прибавило и не убавило к мнению Киприана о тобольском воеводе. Был тот далеко не глуп, но ленив и завистлив, и зависть эта очень часто подавляла в душе все остальные чувства, а порой толкала на необдуманные поступки и даже подлость. Его доносы на Киприана уже были в Сибирском приказе в Москве, жаловался Годунов и своим приятелям-боярам. И те не преминули передать эти жалобы в удобное время самому патриарху, не зная того, что у последнего накопилось немало слезных грамот и на тобольского воеводу. В результате скорый на решения патриарх Филарет велел тут же направить в Тобольск верных ему людей, наделив их большими правами «для разбору дел сиих и истины установления».

Это были: дворянский сын – сыщик (следователь) Иван Спасителев и подьячий Арефа Башмаков. В делах письменных Башмаков был сродни Савве Есипову, любил излагать все виденное и слышанное на бумаге, да столь успешно, что впоследствии собрал, или, как тогда говорили: «сбил воедино измышления и повествования о чудесах, персонах и протчих лицах, на путях и дорогах дальних встреченных».

Именно так называлась небольшая книжица, отпечатанная во Львове в одной из монастырских «друкарен», или печатней. Так именовались в те времена небольшие типографии, а вернее, примитивные печатные станки с набором неуклюжих буквиц и различных цветистых заставок, прообразов современных клише.

После смерти Арефы Башмакова последний экземпляр его книги (а выпущено было их всего десять) был похищен или утерян. И только в 1877 году малоизвестный петербургский историк Андрей Николаевич Метлицкий случайно нашел книжицу Башмакова среди других старинных полуистлевших книг в архиве столичного университета.

Метлицкий как мог восстановил текст, что-то подработал, что-то дописал сам, и уже в обновленном виде книга Арефы Башмакова была вновь издана таким же малым тиражом.

Вот одна из страниц этой книги, где рассказывается о встрече автора с архиепископом Киприаном.

– А случилось сие в лесу, на пути во град сибирский, Тобольском именуемый. Ехали мы в возке треконно с сыщиком государевым Иваном Степанычем Спасителевым, а с нами полусотня казаков верхами для бережения и присмотру.

На одной из опушек лесных навстречь себе узрели мы людей – то ли монахов, то ли охотников видом. В подрясниках аль кафтанах суконных, на главах малы монашески шапки-скуфейки, на грудях – кресты, у них же воинский да охотничий запас в аккурате.

Вел их монах, и лицом, и осанкой заметный, смотрит ясно и чисто… Мы с Иваном Степанычем к нему под благословение подошли, вопрошали уважительно: куды, мол, путь держишь, отче? На што он ответствовал тако:

– И у вас, и у нас путь един: веру да правду утверждать на землице российской, – только мы ее ныне к людям диким покуль нести повинны, а вы чрез спросы-расспросы добиваться ее будете…

Выходило так, будто монаху сему ведомо, куды и пошто мы направляемся. Мы с Иваном Степанычем подивились, конечно, а монах сей с печалью эдак, оглядев нас, молвил:

– В суетах да страстях низменных пребываем, а добро творить минуты единой нет.

В сей момент казаки наши – ертаульные[25], што наперед нас посланы были, вернулись, прискакав отревоженные, молвили, што рядом, за бугром, людишек диких скопище немалое: оружны, злы, бой принимать, видно, придется…

Услышав сие, монах тот чудной нахмурился:

– Вот-вот, един наш резон – бой да свара! Повремените с боем, с теми людьми, что за бугром кучкуются, я сам потолкую.

И верно: когда люди те, считай, што нас в полукруг обступили, монах сей един безбоязненно к ним вышел с крестом в руке. Што он им молвил, я не слышал – далеконько было, но далее зрел, как людишки те, приблизившись к монаху и оружие побросав, выкрикивали, причитали што-то по-своему и руки к нему тянули, а он молвил им ответно, благословляя толпу людишек тех. Мы вдругорядь подивились всем увиденным, а когда Иван Спасителев спросил одного из монахов, кто, мол, сей проповедник удивительный, то так ответствовали ему: «Сие архиепископ всея Сибири – Киприан!»

А далее в труде своем Арефа Башмаков пишет, что ни ему, ни Ивану Спасителеву видеть таковых пастырей больше нигде не доводилось. Ни в чем, даже в самом малом, не кичился Киприан саном своим высоким и в общении с людьми был предельно прост, хотя Башмаков сразу понял, что простота эта была не от притворства показного, а от ума светлого, которым был отмечен каждый поступок Киприана.

В этом не раз убеждался Арефа, уже будучи в Тобольске, беседуя с Киприаном и с людьми, окружавшими его. Запомнились Арефе и многие высказывания Киприана, слышанные во время проповедей, ну вот хотя бы это: «Вопрошали меня не единожды, како мыслю я о тех людях, кто, будучи добрыми прихожанами церкви нашей, злату-узорочью и иным богатствам перво место дают, жаждут иметь их все более и более…

Отвечал я на это, что вера наша православная дает нам не только радость и силу душевную, но и испытаниям всяческим подвергает. Выдержит их человек – утвердится в вере достойно и, как гнилая кора с дерева, спадут с души его и жадность, и неприязни, и злобствований тьма. А не будет того – сгинет человек в сонмище греховном и следа доброго о себе не оставит».

Три огромные ели, будто облитые густой изморозью изумрудно-зеленых иголок, венчали гребень городской Троицкой горы. Выкроив в сутолоке дел редкое для него свободное время, Киприан приходил сюда, располагался на широкой скамье, специально сооруженной для него Саввой Есиповым, просматривал духовные и иные грамоты, страницы летописей или просто сидел, думал, полузакрыв глаза, ощущая на лице сдержанную, струистую силу ветра. Стоило приподнять голову и оглядеться, как взору открывалась такая ширь, что Киприан каждый раз невольно восхищался этим, оттаивал душой.

У пристаней крайних домов нижнего посада иртышская вода отливала мрамором с серовато-серебристыми разводами. Далее тянулись еще более светлоструйные привольные плесы, а за ними многоводье буйствовало уже в полную силу, разливалось и вправо и влево, где заречные леса уступали место береговым бледно-желтым песчаным скосам впадающего здесь в Иртыш Тобола… Вот и сегодня Киприан долго сидел тут, устремив взор к туманным далям заречья, пока не услышал за спиной легкое, осторожное покашливание. Оглянувшись, он увидел виновато склонившегося Савву.

– Что тебе?

– Худа весть, владыко, потому и обеспокоил тебя здесь, штоб ины люди не слыхали.

– Молви, Саввушко.

– Вчерась в кельице твоей письменной кто-то чужой побывал.

– Опять, что ль?

– Опять, владыко… – Ты прошлый раз подумал: ошибся я; ан нет, вновь, вишь, злодеи насмелились.

– В кельице той, как ты сам знаешь, Савва, перья гусины да листы с письменами, богатств-узорочьев там отродясь не бывало.

– А труды, труды твои, владыко? «Как приидоша в Сибирь», почитай, уже сбита вся: листы перебрать, пересчитать, проверить – и делу конец.

– Кому докука в трудах моих?

– Значит, есть кому, недаром в другой раз злодеи роются, листы высматривают.

Киприан чуть поморщился, и Савва понял, что тот недоволен этим разговором.

– Разреши, владыко, разговор сей закончить: на кого подумать в таком разе? Наши охранны монахи верней да чистей чистого, иной какой человек на подворье твоем – сразу видно, тогда кто же в келью наведывается?

– Вот ты и посмотри попристальней, Саввушко, ин и высмотришь кого…

– Уж я посмотрю, владыко, дай срок.

– На том и покончим, шествуй с Богом.

Савва низко поклонился и, еще более озабоченный, стал торопливо спускаться по тропинке, осторожно оглядываясь на неподвижную, будто застывшую, фигуру Киприана.

Вечером, когда Киприан уединился теперь уже в «письменной келье», Савва созвал к себе всех охранных монахов.

– Братие! Поведать вам хочу о заботе одной… Забота сия чести нашей поруха, владыке же отвлечение от дел праведных – беспокойство лишнее.

Он подробно рассказал о происшествии в «письменной келье» Киприана и тут же спросил:

– Како быти в таком разе, братие? Совета жду вашего.

Отвечал-басил, как всегда, Герасим, старший по чину и по годам:

– Такого, штоб спать-дремать, владыку оберегая, у нас и в помине не бывало – каждый шаг к нему под присмотром, и тебе Савва сие ведомо. Грешное изреку: может, тут козни этих, нечистых, прости господи!.. Герасим, прервав речь, сокрушенно развел руками.

Монахи зашумели, кое-кто из них завздыхал облегченно: дескать, нашей вины в сем деле нет – но тут же возмущенно заговорил Савва.

– Стыдитесь, православные, о чем речи ведете, – да любые козни нечистых бессильны пред лицом владыки; думаю, тут ино дельце проглядывает, – чую, сумел тут какой-то человечишка исхитриться, и найти его нам надобно всенепременно!

Монах Еремий, рыжий и веснушчатый до изумления, но статный могучей плотью, уверенно заявил:

– Тута один путь: к бабке Феклисте, что проживает в нижнем посаде, идти надо. Сия бабка годами еще и не так стара, но мудрена и толкова вельми! – Разводит бобы, гадает и на черемухе молотой, и на гуще квасной, и все к порядку, к делу, и само верно, што все по правде! Пред людьми не юлит, на поклоны да на уступчивость не щедра, отсюда и уважение к ней в народе велико…

– Пусть это и так, – досадливо проговорил Савва, – но нам зачем бабка сия?

– А ты поспрошай у охотников, у людей дела морского, – вел свое Еремий, – они те порасскажут, как она им пути-дороги предсказывала, и зло и добро на дорогах сих, и как все по ее вышло.

– Можно еще и Щербу поспрошать, – неожиданно предложил молодой монах, – Щерба тот первейший во граде тобольском оторва-ухарь, может, он наведет на след какой?

– Ведаю Щербу того, – сумрачно, словно ему было неприятно произносить это имя, проговорил Герасим, – греха в ём столь, што подумать страшно, одначе попытать стоит – завтра и отправлюсь, хучь неухватный он.

Как в воду глядел Герасим. «Ухватить», то есть отыскать, Щербу ему удалось назавтра лишь поздно вечером, да и то стоило это немалых усилий.

На окраине нижнего посада, у одного из первых наскоро срубленных заезжих домов, ютились несколько таких же невзрачных лачуг, а рядом приткнулся кабак. Все, кто въезжал в город или отправлялся с воинским или купецким обозом в дальний путь, останавливались здесь, чтоб пропустить «стременную чару», повидать новых людей или попросту потолкаться среди них, поговорить перед дорогой.

Самой шумной компанией здесь в этот вечер верховодил Васька Щерба: дворянский сын, отменный грамотей, писарь воеводского приказа, ныне же известный всему городскому люду пропойца, «зернщик»[26], трижды битый кнутом на городской площади.

По всему было видно, что сегодня Васька «был в накладе», то есть у него завелись денежки после завершения какого-нибудь очередного темного дельца, и он спешил по широте душевной поскорее избавиться от них: угощал прилипших к нему, будто мухи, таких же, как сам, бедолаг-нищебродов.

– Братие! – восклицал он с большой медной чаркой в руках. – Братие: не согрешишь – не покаешься! Пей не в поспех, а за мой грех…

Собутыльники со всех сторон тянули к нему чарки, смеялись, всхлипывали, размазывая слезы, несли несуразное – буйная разноголосица волнами ходила по кабаку.

Некоторое время Герасим, перешагнув порог, брезгливо разглядывал открывшуюся перед ним картину разгула, морщился, с трудом сдерживая негодование, потом, растолкав по пути сидевших на полу пьяниц, подошел к Щербе.

– Пойдем-кось, адов сын, на ветерок вольный, перемолвиться с тобой о деле одном надобно.

Будь Щерба потрезвей, он бы и не подумал сопротивляться, Герасима знали и уважали все от мала и до велика в городе, но в эту минуту хмель пересилил разум, и Щерба закочевряжился:

– А кто ты есть таков, штоб я веления твои сполнял?.. – Ступай восвояси, не чини препон питию нашему…

– И верно, и тако оно! – зашумели со всех сторон собутыльники Щербы, а двое из них, кряжистых, длинноруких, угрожающе придвинулись, встали, нагловато усмехаясь, по бокам Герасима. Тот, и не взглянув на них, вновь обратился к Щербе:

– Вдругорядь молвлю тебе: пойдем-кось отсель, нужон ты мне.

– Ха, нужон, а я без желанья на то! – упивался своей, пусть и временной, независимостью Щерба.

Длиннорукие парни перемигнулись и, вцепившись в локти Герасима, потащили было его к выходу. Видя это, Щерба и его товарищи едва что не завыли от удовольствия, но длилось это миг-другой, не более. И сделал-то всего Герасим, что плечи развел да встряхнулся чуть, но длиннорукие вмиг отлетели в стороны: один закрутился на месте, ткнулся головой в стену, другой, перевернувшись несколько раз, заскользил по мокрому, грязному полу.

Герасим, не меняя холодновато-брезгливого выражения лица, протянул руку, взял за ворот Щербу и легко, будто тот ничего не весил, выхватил его из-за стола и направился к выходу.

Посетители кабака вмиг притихли, их будто ветром сдуло с пути Герасима, целовальник же, могучий громоздкий старик, выйдя из-за стойки, низко поклонился Герасиму и, опередив его, торопливо распахнул дверь.

Пройдя по темному, промозглому от сырого ветра переулку, Герасим, все еще не выпуская – придерживая Щербу за локоть, вывел его на берег Иртыша. Вода, едва различимая в сумерках подступающей ночи, шумела тревожно, вспучивала пенные наносы у каменистых россыпей.

– Герасимушко, свет! – заюлил, запричитал Щерба, хватаясь руками за суконный подрясник Герасима. – Пошто привел сюды, што надумал?

– Все мы грешны еси, но ты грехом трижды пронизан, посему и в воду шествуй, – сурово велел Герасим, – скверну смой, што в душе и в мыслях твоих, а опосля и разговор поведем о деле.

– Так хлад же лютый! – едва не плача, вновь запричитал Щерба, – лед-то вона у берега. И ветер жжет нестерпимо…

– Ступай! – только и сказал Герасим, но так, что Щерба, крестясь, всхлипывая и пугаясь каждого шага, боком приблизился к воде и, отчаянно выкрикнув, как был в одежде, окунулся раз, другой и третий. Стужей до боли свело тело, и, уже плохо соображая, Щерба вновь очутился на берегу перед Герасимом.

Далее ему показалось, что он бредит, потому что теперь уже Герасим, но только молча, неторопливо проделал то же самое: вошел в воду, окунулся трижды и, подойдя к Щербе, опустился рядом с ним на колени.

– Помолимся, брате, во искупление грехов наших, што творим от неразумья да скудости душевной.

– Так оно, тако, – повторял, колотясь в ознобе, Щерба, не понимая, сам он говорит или кто-то подсказывает ему эти слова.

Ветер, словно нарочно набрав к этому часу побольше сил, вдруг завыл злобно, протяжно, вздымая в воздухе песчаные вихри, принялся исступленно хлестать ими вокруг, уже готовый вступить в схватку с подступающей снежной пеленой.

Герасим и Щерба в задубелой, похрустывающей льдом одежде, словно не видя и не чувствуя того, что творится вокруг, по-прежнему стояли на коленях и, с трудом разжимая сведенные стужею губы, повторяли друг за другом слова молитвы, которую они никогда не знали, не слышали до этого, но которая будто сама собой пришла к ним именно в этот час испытаний, и это было во много раз весомей и значительней тепла и покоя, так необходимых им сейчас.

Может быть, впервые в жизни они подошли к рубежу, за которым человека ждет истинное озарение и он чувствует, что вера его в Бога обретает почти осязаемые черты, наполняя его душу и все сущее вокруг светом и великой любовью к людям.

Визит государева сыщика Ивана Спасителева в Тобольск не только был для воеводы Годунова неприятной неожиданностью, но и оставил после себя немало тревог и волнений.

Несмотря на грамоты, подтверждающие высокие полномочия и права Ивана Спасителева, он был не заносчив, прост в общении, в разговорах сдержан и, что было удивительным по его должности, не выказывал особого любопытства к перипетиям тобольской жизни.

«Вроде бы и на сыщика не похож, – рассуждал поначалу Годунов. – Куды не надобно, нос не сует, людишек в пытошную для спросу-расспросу таскать не велит, какого же рожна он сюды из Москвы тащился?»

Обычно прижимистый и жадный, Годунов для московских посланцев казны не жалел. Он и для Спасителева с его дьяком, когда те покидали Тобольск, решил пир закатить поболе да пошумней, но Спасителев, ссылаясь на плохое здоровье и предстоящую опасную дорогу, отказался.

– Ах ты, сыч – хитрован московский! – едва сдерживаясь, чтобы не выкрикнуть это вслух, негодовал Годунов. – Да того отродясь на Руси не велось, штоб от застолья нос воротить!

После того случая Годунов забросил все дела и почти неделю бражничал с близкими и прихлебателями своими; а когда пришло похмелье, то узнал о том, что, боясь, таили от него.

Не только хитрованом оказался московский сыщик, а намного более того: сумел так обставить-повести дело, что людишки разного звания сами тащились к нему, и все более тайно, ночами, чтоб воеводские слуги не углядели. Так же тайно и не единожды наветы на воеводу передавали.

Выходило и так, что с воеводой сыщик сей московский беседы вел малое число раз, а у владыки Киприана засиживался почти от зари до зари, да так ловко, что об этом и не сразу известно стало.

Шли дни за днями, но столь желанное душевное спокойствие не возвращалось к воеводе Годунову. Он, вновь и вновь вспоминая государева сыщика, честил его самыми последними словами, предрекая себе многие горести от появления в городе треклятого московита.

– Сны, сны недаром вижу паскудные! – со злостью повторял Годунов. – Едино што чертополох вокруг да озлобень-трава из всех щелей лезет! Ноне кажинный день неприятства жди.

Как в воду глядел воевода Годунов, потому что и на этот раз день для него начался именно с «неприятства».

Подьячий Авдейка Крякутной, из первых воеводских шептателей, явился пораньше, да с порога, кланяясь, быстренько эдак зачастил:

– Боярин-воевода премилостивый! Не обсудь, што вестишку худу спозаранка принес: Васька-то Щерба – запойный наш, што удумал? Давиться… – на заре из петли вынули, случаем углядели.

– Петля ему, значится, понадобилась? – взъярился воевода. – Ну я ему сотворю петельку!

Крякутной меж тем продолжал свой доклад:

– Сидит, значится, этот Васька, как чумной, в прирубе. Речи ни с кем не ведет.

– Пьяный?

– Трезвый, аки стеклышко.

– Так ко мне его, ко мне, дурнодельца, в миг единый представить! – топнул ногой воевода.

– Ты это што, с чего надумал? Шпынь непотребный! – набросился он на Ваську, едва Крякутной втолкнул его в воеводские хоромы.

Всегда угодливо-лисье, будто ссохшееся, лицо Васьки казалось сейчас ровным, непривычно спокойным, глядел он бесхитростно и ясно. Таким же непривычно смелым был и его ответ:

– Грешил много и сам, и по твому велению, воевода, а ноне понял, што так вот жить далее не годится.

– Покаяться надумал? – В голосе воеводы прозвучала плохо скрытая угроза. – А может, и покаялся уже кому?

– Каяться не каялся, а беседу вел ноне ночью с отцом Герасимом у купели ледяной на Иртыш-реке.

– Это который Герасим? – все более хмурясь, спросил Годунов.

– У владыки нашего Киприана сторожевой монах старшой, – угодливо подсказал Крякутной.

– Выходит, ты ему намолол довольно, а опосля в петельку надумал? Э, нет… – По первам мне поведай, каки речи воровски на мою особу воеводскую городил?

Васька Щерба, чего с ним никогда не бывало раньше, не только не обратил внимания на эти слова, но даже посмотрел на Годунова с сожалением.

– Жаль мне тебя, воевода, да и всех таких, как мы с тобой, жаль, кто в грехах ежедень купается. Я недостоин с исповедью пред владыкой Киприаном предстать, а ты осмелься, покайся, ибо поздно потом будет.

Воеводу как ветром подбросило с места, он прыгнул к Ваське, сбил его с ног, принялся топтать, изрыгая ругательства, потом метнулся к Крякутному.

– В железа его, в железа, да в подвал пытошный – стрельцов зови, живо!

Крякутной, испуганно согнувшись, попятился к двери и, выбив ее спиной, исчез в прирубе.

Через несколько минут, нахлестывая Ваську плетями, стрельцы уже тащили его по воеводскому двору. Васька не кричал, не сопротивлялся, и лицо его по-прежнему было отрешенно спокойным и безучастным.

Пытали Ваську люто и не единожды. Воевода допрос вел лично, все покрикивал палачам:

– А ну, тряхните, тряхните его шибче над огоньком! – Но Васька не сказал ни одного слова, хотя терял несколько раз сознание и губы искусал до крови.

Съезжая изба с пытошным подвалом считалась местом тайным, государевым; о том, что было там, что делалось, воеводские служители речи никогда не вели, и все же как-то просочилась весточка о Ваське, пошла гулять по тобольским улицам.

Услышав об этом, Герасим тут же пришел с покаянием к Киприану.

– В деле том повинен я, владыко… мне б Ваську того тайно порасспрошать нужно было, а я его прилюдно из кабака выхватил. Думал грешника сего хоть сколь вразумить, а сам нагрешил боле.

– Грех твой не в этом, – задумчиво проговорил Киприан, – а в том, что намерился ты человека к правде силой приохотить.

– Ведаю то, владыко, винюсь горько – накажи…

– А вот о сем речь ныне не к месту: ты грех свой смыл водицей, когда вслед за Васильем тем в купель ледяную трижды окунулся.

– Владыко… – ошеломленно протянул Герасим, ночь-то была темным-темна, непогодлива, да и, окромя нас, людишек на берегу не примечалось. – Откуда ж ты проведал сие?

– Шествуй с Богом, – сказал вместо ответа Киприан, – а мне поразмыслить надобно час малый, как из застенка воеводского того Щербу добыть – безвинно пострадал раб Божий.

«Како же проистекает все сие? – размышлял на ходу Герасим, зная, что в письменной келье Киприана Васька не бывал и вообще к делу этому отношения не имеет. – Што это – дар такой у владыки иль благодать свыше, недоступная пониманию моему?»

Герасим тут же представил себе лицо Киприана в те минуты, когда он беседовал с кем-нибудь из посетителей. Казалось, что Киприан смотрит на них так, будто заранее знает, о чем ему собираются сказать, потому и ответы его были всегда к месту, и, как правило, такими исчерпывающими, что люди отходили всегда довольными.

«Дивны дела Твои, Господи, – продолжал витийствовать про себя Герасим, – каждому Ты отмериваешь достойной мерой: сердцем чую, что мера владыки Киприана столь высока, что простому человеку и близко до нее не дотянуться».

После «огненного пытания» Васьки Щербы воевода вновь проснулся не в духе. Правда, на этот раз чертополох и озлобень-трава ему не снились, но на душе от того было не легче. Будто червоточинка какая поселилась там и потихонечку ела-изъедала сердце, предвещая то ли болезнь какую, то ли чего похуже…

Издавна любивший плотно покушать с утра, на этот раз он ограничился стопкой тминной водки, закусил холодцом и в сопровождении подьячего Крякутного направился к приказной избе.

Здесь уже толпился народ: просители с челобитными в руках, разноплеменные лесные и тундровые охотники, купцы с приказчиками, собиратели ясака и воинские люди, явившиеся для получения подорожных и иных грамот перед дальним, подчас почти неизвестным, или, как тогда говорили, «темным путем».

Легкий говорок ходил-переливался волнами над толпой, но с появлением воеводы все притихли, служилые люди, как по команде, сдернули шапки, тундровый люд подался в сторону.

Воевода, по обыкновению, шел, набычившись, не оглядываясь по сторонам, но, уже миновав последнюю ступеньку главного, красного, крыльца, все же вынужден был оглянуться. Ветер донес непривычный, переливчато-раскатистый звон колокольцев, которые подвешивались коням «вельми поспешных гонцов». Гонцы эти развозили только самые важные государевы грамоты, а то и послания от царя и патриарха.

«Вот она, и вчерашняя, и нынешняя опаска моя», – обреченно подумал воевода Годунов и тут же увидел, как из-за угла крайнего лабаза вырвался небольшой, десятка в три, отряд всадников.

Впереди скакал сам гонец в темно-синем кафтане с беличьей опушкой, такой же шапке с беличьим верхом, большой кистью и золотистым вензелем-позументом у лба – атрибутами, удостоверяющими, что сие есть верно «поспешной гонец государев», наделенный самыми высокими полномочиями и сам обязательно боярского или дворянского рода.

Ходовые и запасные кони подбирались таким гонцам из лучших пород, отменной была и охрана сопровождения: молодые, крепкие, как на подбор, казаки, вооруженные лучшими по тому времени заплечными и ручными пищалями «иноземного дела».

Через час в большой светлице воеводского дома боярин Годунов и специально приглашенный по просьбе гонца архиепископ Киприан слушали «оглашение» грамоты.

Средних лет гонец с завидной внешностью и приятными манерами читал внятно, неторопливо, как бы поигрывая голосом.

– А како стало известно на Москве нам – царским величествам, что ты, воевода тобольский, боярин Матвей сын Семенов Годунов, вельми мало радеешь упрочению веры нашей православной в краях сибирских, досмотру твому порученных, мало того, еще и препоны чинишь преосвященному Киприану в стараниях его духовных, повелеваем строго: отныне и впредь к делам церкви и слугам ее быть тебе, воевода, наипервейшим радетелем, чтоб вера Христова укреплялась и шла все дале и дале по пределам сибирским к сердцам человеков, ныне в идолопоклонстве мерзостном пребывающих.

Воеводе Годунову не оставалось ничего другого, как склонить покорно голову при упоминании персон царя и патриарха, приславших эту грамоту. И хотя душа его была сейчас сверх меры переполнена злобной горечью, он нашел в себе силы, чтобы так же покорно подойти к Киприану.

– Ежели што не так творил я, не обсудь, владыко, словом молитвенным не оставляй…

Зная нрав воеводы, более всего этой неожиданной покорностью были удивлены его приближенные, также присутствующие при оглашении грамоты.

– Наш-то, наш-то, – осторожно перешептывались они, стоя в отдалении, – али и впрямь тако прикрутил его владыко Киприан?

Сам Киприан, как всегда, был внимателен, сдержан, и по его виду трудно было определить, как он воспринял то, что излагалось в грамоте.

Заметив это, Савва некоторое время спустя, когда они возвращались на архиерейское подворье, осторожно проговорил:

– Прости, владыко, мнится мне, што грамота сия не вельми тебе по сердцу, и тем паче не даешь ты веры словам воеводы.

Киприан благожелательно глянул на Савву.

– Истину речешь, брате, хоть и грешно тако молвить о грамоте государевой и патриаршей, нам она помощи желанной немного явит. Сам видел, какое лицедейство творил воевода, в грешной злобе своей пребываючи. Выходит, что в стараниях наших веру православную укрепить на Югре едина надежда у нас на Господа Бога да на то, что труды наши здесь многажды умножим!

– Прости, владыко, но сдается мне, что у тебя по случаю сему есть дело достойное?

– Есть, брат Савва, – почти весело ответил Киприан, – и посему сидючи на месте едином, маловерья и тем паче зла идолопоклонства нам не извести. Пусть и не сразу, но пошатнем мы устои его, коли отправимся в путь-дорогу к пределам полуночным хладным.

– Решил, владыко? – не сдержавшись, будто вспыхнул радостью Савва, давно мечтавший о таком походе.

– Пора, брат, своими глазами на мир окрестный посмотреть. Место мое во граде тобольском блюсти поручу архимандриту Макарию. Герасиму же вели, чтоб струги готовил: припас дорожный, воинский и все прочее, как условлено было. Сейчас же, немедля, позови ко мне охотника Евпатия, разговор с ним повести хочу.

– Сейчас, в миг единый, владыко.

Савва, все еще переполненный радостью, так заспешил, что едва не упал, споткнувшись о порог, чем вызвал благожелательную, по-отечески добрую улыбку Киприана.

«Эх… – со вздохом подумал он, – мне бы сейчас радость и бодрость Саввы, да и беззаботность его молодую, а то вон сколь тягот душу гнетет».

Лесовой и тундровой, как тогда говорили, охотник Евпатий Минеев был в Тобольске личностью приметной и по-своему знаменитой. Его постоянным удачам в охотничьих делах завидовали не только в городе, но и далеко за его пределами, в вогульских, остяцких, да и самоедских стойбищах. К тому же был он из «ермаковичей» – так с уважением называли здесь потомков Ермаковских воителей, переженившихся в свое время на местных женщинах.

Евпатий лицом был чист, заметен хорошей мужской пригожестью, по-охотничьи зорок, быстроглаз. При плотной фигуре и могучих плечах был ловок, скор на походку, особую, лесную, когда и шаг человека, где бы он ни шел, не слышен и следов он почти не оставляет.

Евпатий, хотя и гляделся молодцом, перед Киприаном заробел. Стоя в большой архиерейской светлице, отвечал на вопросы внятно, но с волнением.

– А вот поведуй-ко мне, Евпатьюшко, – спрашивал Киприан, – до каких хладных краев бывать тебе доводилось и что там дивного узрел?

– А многое што… к примеру, озеро Ярцанто, или, по-нашему, «Плачущее озеро», што в тундре обдорской таится. Или вот чудищ, идолов лесных встречал на реке надымской. Бывал также у колодцев провальных, колдовских, ведущих к россыпям камней самоцветных, што в урманах сосьвинских прячутся. Случалось, и по городищам стародавним бродил народов незнаемых, где плиты каменны заместо стен, а на плитах тех знаки – следы волшебств предивных… – да всего и не перечтешь виденного на землице югорской.

Киприан, внимательно слушавший Евпатия, помедлив чуть, спросил:

– Како мыслишь: народы там воспримут слова веры православной?

– С умом ежели творить да неторопко, тогда воспримут.

– Славно молвишь, Ермакович, вот потому и хочу позвать тебя в дорогу с нами, товарищей себе с десяток подбери, тож охотников надежных да крепких.

Сидели за столом в большой архиерейской светлице весь день, да еще и вечера сколько прихватили. Киприан все выспрашивал и выспрашивал Евпатия о предстоящей дороге, о реках и озерах на пути, тщательно заносил-вырисовывал все это на склеенном из трех половинок большом листе бумаги.

Евпатий робел, стеснялся вначале, а потом, малое время спустя, и сам начал поправлять, подсказывать Киприану:

– Вот здесь, думаю, тако будет, а вот здесь – тако… В общем карта не карта, а чертеж более-менее сносный местностей дальних, так интересующих Киприана, получился, и рад он был этому чрезвычайно. «Поглядим, проверим дорогой, выправим, что не так, – размышлял он, – думаю, не едины мы на пути сем будем, и рукоделье наше письменное и другим людям дорожным сгодится».

От Тобольска отходили ранним погожим утром. У деревянных мостков нижнего посада, где стояли снаряженные в дальний путь струги, толпились провожающие. Были здесь архимандрит Макарий со всем тобольским духовенством, купечество, воевода с ближним окружением, ремесленный и охотный люд, и, как всегда в таких случаях, немало любопытных, праздношатающихся.

В поход с Киприаном шли сторожевые монахи под приглядом Герасима, десяток местных охотников – старознатцев водных и пеших путей во главе с Евпатием Минеевым, и полусотня стрельцов, предложенных на этот раз самим воеводой.

Попутный верховой ветер туго обтягивал, полнил паруса стругов, и они, легко переваливаясь с волны на волну, уходили все дальше и дальше вдоль круто взнесенного лесистого берега к чуть притуманившейся вдали такой же лесистой, еще более матерой круче.

Если бы Киприан или кто-нибудь из его приближенных сумели побывать в эти минуты на берегу, то заметили бы, что их провожали в поход, вернее, внимательно следили за ними несколько охотников в черных кухлянках, и среди них тот самый свирепый ызык, что так яростно противился присутствию Киприана на совете племен – Екдыходе.

По всему было видно, что этот ызык был здесь старшим, во всяком случае, все охотники слушались его беспрекословно. Не успели струги миновать тянувшуюся от самого города кручу, как он принялся за своих спутников:

– Ленивые вислоухие собаки, идущие по следу дохлого оленя! Запоминайте, запоминайте и еще раз запоминайте лицо большого шамана русских, он главный враг золотой владетельницы, и сейчас, когда он покинул свой город, это скопище деревянных чумов, его надо убить, сжечь или бросить на съедение собакам!..

Напуганные, а вернее, подавленные столь неукротимой ненавистью их предводителя, спутники его еще долго перебегали от дерева к дереву, наблюдая за стругами Киприана, пока они не скрылись за поворотом реки.

Длинным, мутно-зеленоватым клином вливается иртышская вода в блеклые воды Оби у Белогорья. Еще издревле, неизвестно кем и когда было названо так это место, где встречаются воды двух великих рек, хотя нет здесь никаких белых гор.

Справа по обскому берегу издалека тянется хмурая острогорбая круча, поросшая огромными матерыми соснами и елями. Слева уходит к горизонту луговое раздолье вперемежку с болотами и озерами. Здесь же, неподалеку от места слияния, тянется по берегу Оби плоская каменистая гряда. В центре ее, в окружении огромных, коричнево-сизых валунов, нещадно выщербленных волнами и ветрами, можно было видеть небольшую площадку со следами давних кострищ. Когда у этого места встали на ночлег по совету Евпатия, последний сказал Киприану:

– Гляди, владыко, здесь и было капище бабы златой, а опосля ее вона туды, на коренной берег Оби перетащили, где есаул Ермака Тимофеевича, Богдан Брязка, бои вел с охранителями бабы той.

– Доподлинно знаешь, аль слух какой был?

– Доподлинно, владыко, да не я один, сие всему люду здешнему ведомо еще со времен стародавних.

– И где ж, по разумению твоему, идол тот златой может быть ныне?

– По всему выходит, што на Казым-реке, – отвечал Евпатий. – Двое братьев моих, Симеон да Илья, вблизости от капища нонешнего побывали, люди надежные, богобоязненные, им верить можно.

– Чую, забот дорожных и иных у нас и так вволю будет, – откровенно сказал Киприан, – но меж ними можно и об идоле сем подумать: достать бы нам его, изничтожить, сколь тогда утихомирились бы страсти людские в Югре и какой бы путь вере истинной открылся!

– Пытались, и не единожды, бабу сию достать, да куды там, ох-охо, – горестно вздохнул Евпатий, и на лице его легла тень, – вкруг идола сего кровушки немало пролито было и еще, видать, прольется, уж больно охранно берегут его нехристи те из племени их дьяволова – ызык, и извести их никак не мочно…

– А мы при случае дерзнем, попытаемся, – улыбчиво и неожиданно задорно ответил Киприан. – Того не бывало, чтоб пред крестом святым и силой русской идольство поганое и прочая нечисть не согнулись!

– Дай тебе Боже всего наилучшего, владыко, за слова сии, – прочувственно произнес Евпатий, – и еще скажу, не прими в обиду: грех не грех, а завидую тебе – сколь молод и тверд ты в чаяниях своих, в умыслах добрых для дел больших и малых.

Евпатий смешался, румянец вспыхнул на щеках его, но Киприан, будто не замечая этого, дружески опустил ему руку на плечо.

Будто чудища, запутавшие гривы в блекло-изумрудной кипени хвойных разливов, дыбились и вставали одна за другой прибрежные кручи, а по левую руку, на луговой стороне, буйствовали невиданные доселе волны разнотравья, поражая дикостью и разливами красок, обещая другие, еще более обманные, картины, вовсе непривычные глазу путника.

На вторую неделю пути по большой Оби струги Киприана подошли к устью Казыма.

Казым – река обманная, – так называли ее побывавшие здесь охотники. С виду, особенно у устья, для людского взора – одно приятствие: ровный изгиб травянистых ступенчатых берегов, высоченный сосновый лес стеной, пенистые переливы капризных заводей у места слияния казымских вод с обскими, синеватая, будто узорчатая, дымка над ближним плесом. Но стоит подняться вверх по реке, как эта приятная для глаз картина меняется. Сизо-бурые берега темнят воду, лес чем дальше – тем более становится диковато-мрачным, туманы по неделям перекрывают реку вязкой, непроглядной пеленой.

– Где-то у истоков сего Казыма и есть колдовское гнездовье идолища златого, о котором я тебе поведал недавно, владыко, – пояснил Киприану Евпатий. – Здесь нам идти надобно с бережением великим: злодеев лесных тута пруд пруди, не смотри, што на первый взгляд – едино безлюдье.

Эти слова скоро подтвердились.

Едва перевалили к правому берегу, как из-за ближайших сосен выскользнул вогулич, замахал руками, закричал что-то, подзывая к себе.

– А ну-ка, сходи, охотничек, легкой ногой, – сказал Киприан Евпатию, когда их струги пристали к песчаной косе, – спроси, чего хочет этот человек?

Евпатий тут же направился к вогуличу, поговорил с ним немного, и уже вместе они подошли к Киприану.

Вогулич был молод, строен, на резко очерченном, по-своему привлекательном лице курчавилась небольшая бородка.

Киприан сразу заметил на его груди небольшой медный крестик на крученом волосяном шнуре, попросил Евпатия:

– Спроси у него, крестился али так носит крест сей?

– Я знаю вашу речь, – довольно сносно по-русски проговорил вогулич, – научился у русских охотников, а веру принял-крестился в Тобольске: был Егейка, ныне Егор.

Киприан тут же благословил его, спросил внятно:

– Почто в здешние леса пришел?

– Наши вогулы помочь тебе хотят – оберечь маненько.

– От кого ж оберегать? Тут простор вон каков, всем места хватит.

– Не так говоришь. Ты с Тобольска поплыл, за тобой худой человек – ызык всю дорогу по берегу шел, а я за ним приглядывал, как за зверем. Сей час тот ызык и ины худы люди с ним вон в тех кустах прячутся, а я здесь с тобой говорю.

Слова эти удивили Киприана, но, видимо, поверив Егору, он долго приглядывался к кустам и лишь потом спросил:

– Так как же дале нам путь держать?

– А дале путь трудный будет: ызык тебя поджидают, сжечь грозятся.

Внимательно прислушивавшийся к этому разговору Герасим сказал:

– А што, ежели мы с этим молодцом наших ертаульных охотников наперед пошлем? Они в суземах[27] здешних нисколь не хуже тех ызык будут. И мне разреши с ними идти, прикинем, посоветуемся, ежели што.

– Дело молвишь, отче Герасим, – одобрил Киприан, – ступайте с Богом, а мы с Евпатием тут помешкаем, сколь надобно будет.

Герасим подошел к Егору, встал рядом.

– Идем, брат?

– Идем, раз отец велел, – указал он на Киприана, – однако хитро идти надо, ой хитро… – у ызык уши, как у совы ночью, – все слышат.

– Невелик кулик, а сову бьет! – ответил присказкой Герасим.

– Помолясь, да с Божией помощью, и мы не промахнемся.

Кроме пятерых охотников и трех сторожевых монахов, Герасим попросил у пятидесятника[28] Прохора Климшина дать ему в помощь еще несколько стрельцов: «Тех, которы из пищалей изрядно метко бить могут».

Тобольский пятидесятник охотно выполнил эту просьбу и посоветовал, в свою очередь, не показывать виду, что в поход собрались, – надо, мол, ночью спрятаться в лесу, а с рассветом в путь.

Шагали налегке: припасов дорожных – самую малость, а воинских – полной мерой. Уж на что на что, а на оружие Годунов денег не жалел: вооружил своих стрельцов добрыми пищалями иноземного строя, доставленными в Тобольск «мимо Москвы», да и у охотников ружья ладные были.

Вогулич Егор, вот уж подлинно лесной человек: и видит, и слышит за двоих, да и на ногу легок необыкновенно, будто не идет, а скользит над травой.

По краю поляны, по руслу высохших ручьев, по гребням каменистых насыпей шли немногим более часа, пока у огромной сосны, нижние ветви которой вросли в землю, Егор не остановился, вскинув предостерегающе руку.

– Здесь совсем тихо надо – вон за тем бугорушком стоят ызык.

То, что увидели Герасим и его спутники, достигнув бугра, с трудом поддается описанию. Внизу, на каменистой площадке, к вкопанным в землю столбам были привязаны несколько вогуличей. Другие, уже побитые стрелами и разбросанные вокруг, зияли кровавым месивом широко рассеченных грудей, из которых были вырваны сердца в жертву золотому идолу. Чуть в стороне, у воды, боязливо жались друг к другу женщины, старики, дети, не имеющие сил, чтобы кричать – взывать о помощи или милосердии, так как все они понимали, что их гибель близка.

Герасиму стоило немалых усилий удержать Егора, поминутно вздрагивающего, словно в ознобе:

– Подожди чуток, достанем зверователей сих премерзких!

Меж тем ызык, а было их чуть более десятка, выстроились почти в ровную линию перед столбами, готовя луки и стрелы, намереваясь завершить свое черное дело.

– Братья, – негромко проговорил Герасим, – ваш грех возьму на себя – к огненному бою готовьтесь!

Ызык только успели вскинуть луки, как с бугра ударили пищали – будто огненной метлой прошелся кто по площадке. Двое оставшихся в живых ызык бросились было к воде, но и здесь их нашли пули стрельцов и охотников.

Егор, едва что не захлебываясь слезами от счастья, бросился вниз, перебегая от столба к столбу, разрезал сыромятные ремни, освобождал назначенных к смерти вогуличей, тормошил их, бессвязно выкрикивая что-то… Женщины и старики склонялись, падали ниц перед пришельцами, что так чудесно выручили их.

Когда вечером к этому месту подошли струги и Киприан вышел на берег, его тут же окружили вогуличи. Было их намного больше, чем вчера, а они все подходили и подходили, пока не заполнили всю ложбину у воды вплоть до бугра, куда в сопровождении Герасима, Евпатия и Егора поднялся Киприан.

Он смотрел на сотни обращенных к нему лиц, видел, как ждут его слов, но, несмотря на умение говорить с людьми, слова, так необходимые в этот момент, никак не приходили на ум. Хотелось как-то по-особому ярко и доходчиво сказать о вере и о Боге, который незримо направляет души людей к вечному свету, доброте и счастью, учит их состраданию и жертвенности во имя спасения ближнего, но Киприан все молчал и молчал, волнуясь, пока Егор, удивленный этим, не напомнил:

– Отец, люди хотят услышать тебя, ибо то, што говорят презренные ызык, все лживо и от слов их веет холодом смерти.

– Да-да, сын мой! – словно просыпаясь от сна, встрепенулся Киприан. – Да, я скажу…

Он тут же начал говорить – медленно, раздельно, а Егор так же раздельно переводил его слова.

– Вы столько лет верили в то, что могущество золотого идола беспредельно, как и доброта его, а это обман! Идол, даже золотой, даже самый прекрасный, не может иметь ни силы, ни доброты. Потому что он мертв, как камень, как мерзлая земля. Глядите, как зверствуют ызык, чтобы запугать, обмануть вас. Вот перед вами лежат ваши люди, у которых вырвали сердца в жертву золотому идолищу, так не поступают даже самые свирепые звери в тундре. Бог же, к которому я зову вас, есть истинное добро. Он сострадает каждому, самому малому человеку на земле. Если вы примете веру в нашего Бога, сердца ваших охотников Он наполнит справедливостью и истинным мужеством, женщины ваши станут намного добрее и к вам, и к своим детям, люди вокруг поверят, что самое большое зло все равно отступит перед добром!

Как благодатный дождь в засуху орошает землю, так и сейчас душу Киприана оросило чем-то светлым, добрым, и слова его стали удивительно весомыми и доходчивыми, именно такими, которые так нужны были в эти минуты.

Киприан, волнуясь, видел, как начали светлеть лица многих стоящих вокруг людей, даже тех, что еще недавно с недоверием поглядывали на него. Теперь они тянули к Киприану руки, как бы делая первый шаг к вере, о которой говорил им этот человек, почти готовые принять ее, несмотря на страх, все еще клубившийся в их душах.

Вечером в походный шатер Киприана Евпатий и Егор привели двух молодых вогуличей.

– Вот, владыко, – сказал Евпатий, – эти люди с дальних стойбищ у озера Нумто, то есть небесного озера, где берет начало Казым. Там, верно, стояло золотое идолище, а сейчас, проведав, видно, о нашем походе, ызык утащили его в мангазейскую тундру. Прятать они умеют, следов того идолища отыскать ох трудненько будет…

– Там поглядим, посмотрим, – как бы рассуждая сам с собой, сказал Киприан, – сие – второе дело. Первое же – людей здешних как можно поболе повидать, присмотреться к ним – перемолвиться душевно, чтоб люди те поняли, что пришли мы к ним со словом Божиим и ныне и далее речи будем вести о вере нашей пресветлой, православной.

– Рад словам твоим, отец, – почтительно проговорил Егор, – понимаю их, но не забывай, что ызык никогда и никому дороги не уступают, а если и отойдут в сторону, то лишь для того, штобы собраться с силами и вновь нанести удар посильнее.

– Разумен ты не по летам, Егор, дельное говоришь, – похвалил Киприан, – вот потому и попрошу тебя за теми ызык приглядеть, как надобно. Зазря голову в петлю не суй, да не торопись, – вызнать нам надобно, что творят те ызык ныне, что замышляют далее? Ежели по каким причинам дороги наши разойдутся, возвращайся в Тобольск, там встретимся. Иди, я благословлю тебя, сын мой, на путь страдный, но честный!

Когда Егор, простившись, покинул шатер Киприана, тот сказал:

– Ну, Евпатьюшко, завтра поутру и мы в дорогу, – вот этих молодцов двух с собой прихватим, – указал он на почтительно поглядывающих на него вогуличей, – и с Богом!

– Пойдем, как и было говорено, вверх по Казыму?

– Покуда пойдем, а там поглядим, удастся ли нам ветерком с моря Мангазейского подышать.

– Далековато отсель то морюшко.

– А здесь, в краях югорских, сибирских, все далековато – простору через край! – Готовь ертаульных сей час, не медля, – пусть, елико возможно, путь нам обезопасят.

– С тем не задержусь, владыко.

– Вот и добро – шествуй с Богом.

…И удивляла, и восхищала, и пугала путников Казым-река. Чем ближе к верховьям ее подходили струги Киприана, тем явственней становилась ее колдовская стать.

Несколько дней шли вдоль «темных берегов» – так охотники, побывавшие здесь, называли эти места, сплошь поросшие лесом редкой плотности и высоты. Особенно это было заметно у воды, где вековые сосны и ели, перевитые по корням космами высохших трав и опутанные зарослями молодого пихтача, простирали над речной гладью могучие ветви.

Порой сквозь эту завесу не могли пробиться солнечные лучи, и тогда вода, и без того пронизанная непонятной лиловой темнотой, полнилась еще и быстро мелькавшими тревожными тенями.

Стрелецкий пятидесятник Прохор Климшин – человек на редкость молчаливый, и тот, глядя на «темные берега», не выдержал:

– Обошел, видно, милостью Господь сию местность, так и чудится, што зло тут вкруг разлито…

Услышав это, Киприан невесело усмехнулся, но промолчал.

Они втроем – Киприан, Климшин и Евпатий – сидели в носу одного из стругов, изредка перебрасываясь словами.

Течение здесь было неторопким, стрельцы гребли хоть и дружно, но тоже неторопливо, и под мерные всплески их весел так хорошо думалось.

Киприан, незаметно поглядывая на Климшина, вспоминал, как тот пришел к нему накануне отъезда из Тобольска и, прямо глядя в глаза, сказал:

– Хочу, владыко, повиниться перед тобой за вину чужую.

– Ух ты! – удивился редко удивляющийся чему-то Киприан, – сколь мудрено речешь, а ты попроще…

– Чего уж проще… – Молодое еще лицо тобольского пятидесятника, с вороного цвета окладистой бородой и усами, резко нахмурилось, все еще по-юношески стрельчатые брови сошлись к переносью. – Воевода-боярин наш батюшко строго-настрого наказывал мне: «Ты-де там за делами дорожными-воинскими не забывай ежедень за владыкой приглядывать: словеса его запоминай, делает ежели што не так, тоже помни, а потом мне все обскажешь». На мои же речи, што я-де не до-глядчик, а сын дворянский – человек ратный, воевода, взъерепенясь, грозил многими бедами: лишением должности воинской и отданием под суд – и наказывал особо, штоб тебе о разговоре этом ни словечка не молвить!

– Пустое сие, – брезгливо поморщился Киприан, – одначе за прямоту твою тебе спасибо – рад вместе путь держать.

Еще тогда возникшее теплое чувство к этому прямодушному человеку теперь постоянно было в душе Киприана: «Сколь приятны, – размышлял он, – честность и надежность душевная сего молодца, – поболе бы таких, глядишь, и жизнь бы радостней стала».

Если раньше ертаульные, еще за сутки уходя вперед по берегу, могли как-то предупредить, оберечь караван Киприана, то теперь и эта возможность отпала: ходу по берегу не было и приходилось надеяться только на удачу – на милость Божию.

Правда, за время пути они никого не видели, не встречали, нигде и ни разу на них никто не нападал, но вот это-то и беспокоило Евпатия:

– Ох, неладно, неладно сие! – повторял он Киприану, – быть того не может, штоб ызык так вот просто угомонились, пропустили нас во владения свои исконны. Чую сердцем: замышляют, готовят што-то злодеи-зверователи сии.

Насколько прав оказался Евпатий, подтвердилось через сутки, когда поутру, едва отправившись в путь, они миновали небольшой островок слева и подошли к крутому повороту. Река здесь словно нарочно сблизила берега – гигантские, неохватные сосны, почти касаясь ветвями друг друга, склонялись низко к воде.

Едва передние струги миновали поворот, как ход их замедлился и оттуда донесся двойной переливчатый свист – по условию это был сигнал тревоги, и половина стрельцов на стругах, бросив весла, тут же ухватилась за пищали.

– Владыко! – забеспокоился первым Климшин, пожалуй-ко на корму, здесь на переду тебе не след быть: в случае чего стрелой враз снимут…

Почему встревожились люди на головных стругах, Киприан понял, когда и их струг вышел из-за поворота. Неподалеку, менее полуверсты от них, река была перегорожена. На нескольких плотах, по всей вероятности, крепко увязанных между собой, были густо навалены стволы свежесрубленных сосен, а посреди этой мерно покачивающейся преграды на высоком шесте развивалась длинная, в локоть ширины, золотисто-желтая лента.

– Сие знак бабы златой, – присмотревшись, заявил Евпатий, – предупреждают нас, штоб не шли далее, ну и пугают, грозят, само собой.

Ни справа, ни слева на берегах не было видно ни одного человека, но, как только струги двинулись было вперед, из прибрежных кустов взлетели вверх десятки стрел. К каждой из них были привязаны пучки просмоленной тлеющей травы, и они падали в воду, расчерчивая небо волнистыми дымными полосами.

– Войну, вишь, объявляют нам, – вновь пояснил Евпатий, – такое я зрел не единожды. Прикинуть надобно, како нам далее быть.

– Разумно, – согласился Киприан. – Мыслю так, что за поворот нам потребно спуститься – там у острова и постоим.

Так и не увидав никого из своих таинственных противников, Киприан и его спутники через полчаса расположились на острове, ощетинившемся густыми зарослями тала, в которых надежно укрыли струги и выставили здесь же усиленную охрану.

Нашлась за кустами и поляна, неширокая, но ровная и длинная, как коридор с плотными зелеными стенами кустарников.

Стрельцы, монахи, охотники принялись варить кашу, в стороне же, вкруг Киприана, вновь собрался небольшой, как он сам окрестил, «ратный совет». Были здесь пятидесятник Климшин, Герасим, Евпатий и два пожилых опытных охотника.

– Не знаю, как вы, – повел речь Киприан, – а я считаю, что нельзя нам в обратный путь пускаться – отступать, стало быть. Бывало, что гордость да неуступчивость глупая людей губила, но тут иное дело. Уступим ворогам ныне – они и прочие сущие вкруг народы никчемными да малосильными нас назовут, а от сего и дело наше богоугодное пострадает.

– Худо то, – добавил Климшин, – што нам неведомо, сколь ворогов у нас впереди, откуль они, какие? Отсюда вижу един путь: ночью пробиваться, да не медлить, а враз, с боем пищальным скорым, с гудением дудок походных и громыханием листов бильных[29]. Такого здесь, думаю, не слыхивали, авось и дрогнут вороги.

– Авось да небось, лишь бы каяться не пришлось! – присказкой ответил Киприан и уже строже заключил, как отрезал:

– Справедливо речешь, пятидесятник, рассудил, как истый воинский человек, а значит, и быть посему!

Едва закончили обед походный – похлебали кашицы с салом, водицей речной запили, как с нижнего конца острова прибежал молодой стрелец. Всегда до этого шустрый, говорливый не в меру, на этот раз он заикался, путал слова и лицо его было испуганным.

– В карауле мы неотступно стоим, владыко, на ухвостье островном, и вот заприметили лодчонку малу, а в ей – человек окровавленный, здешний, видать, охотник – вогулич, ежели по одежке судить. Наперед по-своему лопотал, а потом, хоть и с грехом пополам, по-нашему начал.

– А ну, пускай сюда грядет, – заинтересованно велел Киприан.

Молодой стрелец развел руками:

– Не в силах он на то, владыко, принести ежели што…

– Так несите, несите!

Через несколько минут четверо дюжих стрельцов вынесли из-за кустов узкую лодку-долбленку с лежащим в ней вогуличем и бережно опустили на траву у ног Киприана. Тот глянул и невольно отшатнулся… На обнаженной груди вогулича, от подбородка до пояса, два широких шрама-разреза образовали крест. Чуть присыпанные, словно в насмешку, землей разрезы кровоточили, сизо-багровая опухоль охватывала бока страдальца. Крепко-накрепко привязанный к бортам долбленки гибкими ивовыми прутьями, он лежал неподвижно и лишь крайне изможденное, бледно-меловое лицо его изредка подергивалось в болезненных гримасах.

– Что это? Зверство какое! – Негодованию Киприана, казалось, не было предела. – Освободить немедля!

Евпатий на это лишь сокрушенно покачал головой.

– Сие невозможно, владыко. Те зверователи, што творят тако, дело свое знают: посылают сих страдальцев, штоб им только добраться, куды надобно, и тут же – конец им… Глядите на него, он вовсе кровью изошел, и ноне неведомо, скажет нам што аль нет.

– Сие ызык сотворили, их хватка волчья, – вступил в разговор пятидесятник Климшин, – ну а заодним и попугать нас хотят, видать, на то шибко намерились: «…Убирайтесь, а то и вам тако будет!..»

В этот момент тело вогулича судорожно изогнулось и он открыл глаза. Страдание все еще полыхало в них, но он нашел в себе силы, чтобы осмысленно оглядеться, произнести хрипло, как бы подбирая слова:

– Ызык – воронье, ызык – падаль!.. Я им сказал слово о новом Боге своем – Боге Христе, и тогда они, как бешеные псы, накинулись на меня… Резали-крестили ножами, но я не отступился, нет, от слов своих…

Вогулич замолк было, вновь собираясь с силами, потом уже тише, почти задыхаясь, продолжил:

– Ызык велят вам уходить немедля – возвращаться назад, иначе подожгут лес на обоих берегах и дважды перегородят реку, – торопитесь, торопитесь…

Глаза вогулича потускнели, будто подернулись туманом, и он склонил голову на грудь.

– Отмучился… – крестясь, проговорил один из стоящих рядом стрельцов.

– Нет, – возразил Евпатий, – он еще крепок, но не силой, а ненавистью к ворогам.

– Да-да! – вновь встрепенулся вогулич. – Торопитесь, говорю вам!..

– Куды торопиться? – склонился к нему Евпатий. – Убегать назад?

– Нет, вперед надо, вперед! Еще день пути, и лес отступит, а там рядом тундра – самоеды не все признают ызык – помогут вам… Настоящий охотник, настоящий воин идет только вперед, пятиться – не мужское дело!..

Вогулич рванулся, как бы намереваясь выбраться из долбленки, и тут же поник, испустив долгий болезненный стон, лицо его вытянулось и странно почернело.

Киприан склонился над ним, помедлил, пристально вглядываясь, потом бережно прикрыл пальцами веки вогулича.

– Мир праху твому, подвижник веры православной. – Некоторое время Киприан молился про себя, едва заметно шевеля губами, потом с едва сдерживаемой душевной болью сказал уже громко, обращаясь к окружающим его людям:

– О подвигах и мучениях великих христиан первых в Риме латынянском и других местах древних и говорено, и написано немало; а кто о подвиге сего христианина поведает людям? Нам сие сотворить надлежит – дело чести и совести нашей. Крест сей окровавленный на груди его должен нам отныне звездой путеводной быти, не менее того! Спросим себя сейчас, в сердце свое заглянув: кто из нас способен ныне вот так пострадать за веру Христову?

Киприан прервался, испытующе обвел взглядом лица всех, кто стоял рядом с ним, горестно закончил:

– То-то и оно… мелки мы, во грехах ежедень утопаючи, а на подвиг, на полет души вольной и нету нас… Погребем сего воина Христова, как тому достойно быти – место заметим, а спустя время какое вновь побываем здесь, – часовню поставим во имя его!

Киприан, подняв голову и устремив взгляд в небо, троекратно сотворил крестное знамение и некоторое время стоял, будто окаменев, и вокруг все тоже словно застыли, сдерживая, насколько возможно, дыхание и боясь шевельнуться или шагнуть в сторону. Только несколько минут спустя Евпатий первым осмелился нарушить установившуюся торжественную тишину и спросил негромко:

– Прощения прошу, владыко, после погребения и службы заупокойной како далее нам быти мыслишь?

– А тут едино мышление: сей мученик правду изрек да намерения наши подтвердил: нету назад пути нам – вперед пойдем и не менее того!

Все стоявшие вокруг тут же склонили головы.

Сумерки только-только подошли, поплыли над рекой, разбрасывая впереди себя шустрые тени, как тут же все вокруг погрузилось во тьму. Вместо того, чтобы успокоиться, к ночи разгулялся ветер, все настойчивее раскачивая верхушки деревьев: шорохи, скрипы, шум густо осыпающейся хвои доносились со всех сторон.

Небольшие, но упорно пробивающие себе дорогу волны тоже напоминали о себе: вскипали каскадами пенных брызг, сердито урчали, бросаясь на податливый, мягко оседающий у поворота берег.

Примерно в полночь, когда ветер гудел уже в полную силу и злобствование его достигло, казалось, предела, посреди преграды, перегораживающей реку, там, где высился шест с желтой лентой, громыхнул взрыв. Ветер тут же раскатил сдвоенное эхо, вспыхнуло пламя, охватывая густо набросанные по плотам деревья, и разорванная надвое преграда, нещадно дымя, поплыла вниз по течению, открыв проход стругам Киприана.

На стругах не замедлили воспользоваться этим: с бортов ударили залпы, один, другой, третий, хотя били по берегам наудачу, больше для острастки. Увеличивая общую сумятицу, отчаянно гудели дудки, гремели «бильные» листы, кричали, каждый как мог, побольше да погромче, стрельцы и охотники, и все это сыграло вначале свою роль, струги Киприана почти без потерь миновали самый узкий здесь поворот Казыма, но дальше возникло новое грозное препятствие. Во всю реку, от берега до берега, почти вплотную друг к другу плыли десятки небольших, наспех сооруженных плотов, и на каждом из них горел, чадил искрами и дымом костер из сухих сучьев.

Глянув на это, Киприан понял, что он, как и его спутники, недооценил дьявольскую сообразительность и изворотливость ызык. «Хвалились наши охотники, – вспомнил Киприан, – что придумали огненную хитрость: зажечь да взорвать преграду-барьер, сооруженную ызык на реке, – а они еще лучше придумали».

Плывущие плоты-костры огненной рекой уходили за очередной поворот реки, и спутникам Киприана не оставалось ничего иного, как высаживаться на берег, где их, конечно, ждали.

Понял, чем им грозит высадка на берег, и пятидесятник Климшин, крикнул Киприану:

– Боюсь, владыко, што много людей положим зазря, но ежели не ухватимся за прибрежье – всем гибель в огневище сем плавучем.

– Не с того голоса запел, пятидесятник, – оборвал его Киприан, – жерди в дело пустим, на каждом струге их для таборного[30] устройства предовольно…

– А што жерди? – не уловив сразу мысль Киприана, быстро спросил Климшин.

– Все струги – в одну линию, и на первый струг, который побольше, – пять-шесть охотников самых крепких с шестами. Такожды на остальных стругах – шесты по бортам, плоты отталкивать подале и вперед, вперед, ни малости не медля!..

– Верно, верно же, владыко, – обрадованно воскликнул Климшин, – и бой пищальный, само собой, без перерыву!

– Так оно, и сие же по стругам остальным передать немедля, с Богом, творите!..

Как только струги, выстроившись в одну линию, вновь двинулись вперед, берега Казыма справа, слева и далее к островам засветились огневыми вспышками-всполохами, уносящимися к ночному иссиня-черному небу – это стрелы с привязанными к ним пучками горящей травы расчерчивали багряно-желтоватыми пунктирами низко плывущие облака.

Мечущиеся по поверхности реки между плотами и стругами волны также вспыхивали, переливаясь буйством огненно-малиновых всполохов, тающих призрачной желтизной. Казалось, огонь сейчас заполнил весь мир, подчинил все вокруг своей испепеляющей страсти, и не было силы, чтобы страсть эту хоть как-нибудь остудить, утишить, дать возможность людям выбраться живыми из этого огненного беснования.

Меж тем стрелы с пучками горящей травы почти беспрерывно били по стругам. Появились первые убитые и раненые, два струга загорелись, огонь на них был потушен с большим трудом и при этом несколько стрельцов получили сильные ожоги.

Шум боя не стихал ни на минуту: выкрики, проклятия, ругань и выстрелы пищалей на стругах, озлобленный то ли вой, то ли пение на берегах – все это сливалось в оглушительную какофонию. Только к полночи сумели оторваться от все еще наседавших ызык, миновали узкие повороты Казыма и вырвались на широкий, казавшийся в темноте безбрежным плес.

К утру путники были уже далеко от того места, где едва не прервался их поход.

Лес и впрямь отступил вскоре от берегов, а вслед отступило и мелколесье, – тундра, похваляясь скупой красой своей, раскатывала перед путниками один за другим бесконечные травяные ковры в ржаво-коричневых, ядовито-желтых и блекло-изумрудных узорах. Над горизонтом, со стороны не столь уж и далекого отсюда Мангазейского моря, раздувая белесые бока-паруса, наплывали гряды хмурых дождевых облаков.

Последующие три дня прошли без происшествий. Противник, напуганный, как видно, ночным боем, на какое-то время оставил путников в покое. Река вновь заметно сужалась, мелела на глазах, пойменные берега, сплошь укутанные зарослями сизовато-зеленых трав, едва поднимались над водой.

На четвертый день, к полудню, когда казалось, что Казым вот-вот сомкнет берега и идти будет некуда, струги, уже задевая днищами грунт, вышли к берегу большого озера.

– Вот оно – Нумто! – широко разведя руки, пояснил Киприану Евпатий. Тут уж самоедский край[31], по-ихнему и озеро наречено. Минуем его, войдем в реку Надым, а там уж и путь прямой к морюшку…

Не успели встать на дневку, как вдали забелел, а потом и ясно обозначился треугольный парус.

Пятидесятник Климшин оказался глазастее всех: примерился, присмотрелся, заявил:

– Струг сие спешит российский – не иначе!

И верно, через полчаса к берегу, где уже вовсю пылали походные костры, причалил струг, в котором было с десяток самоедов и двое русских – видом охотников. Один из них, рыжеволосый, обветренный до черноты, поводя заметно зоркими глазами, сдернул шапку, поклонившись, осведомился:

– А кто из вас, люди добрые, есть владыко Тобольский Киприан?

– Я буду, – выжидательно ответил тот, – а вы что за люди, откуда пожаловали?

– Охотники мы вольные, я Никита Бровин, а это, – он указал на напарника, – Конан Надеин, – с делом к тебе поспешаем, одначе удостой перед тем, владыко, благословения, слух о тебе по тундре далековато слышан – просвети, сколь можно, души наши, во грехах темнеющи.

Можно было заметить, что слова эти не понравились Киприану, и он, слегка хмурясь, велел:

– Сейчас о деле говори, а о грехах и всем прочем потом речь поведем.

Никита Бровин тоже помрачнел, не привык, видно, при жизни вольной, чтоб так с ним говорили, однако отвечал покорно:

– Велено мне, владыко, поклон тебе передать нижайший, а такожды поведати, што молится ежедень о здравии твоем и дел твоих богоугодных свершении раб Божий протопоп Филипп, который в краях сих слово Божье языком[32] иноплеменным несет.

– Протопоп Филипп, это ж кто таков? – по тобольским реестрам духовным он не значится.

– Вели, владыко, слово молвить, – вступил в разговор Евпатий, – думается, мне доводилось слышать о сем иерее достойном: сам из корабельщиков, родом соловецкий, по обету шел в Мангазею, он?

– Истинно он! – оживился охотник Никита Бровин. – Он и наказал нам встретить вас, к морю ловчей вывести. Да от ворога оберечь, ежели што…

– От ворогов мы и сами отбились: ночью порохом порвали-пожгли их преграду, – вольны теперь в путь любой!

Охотник недовольно посмотрел на Евпатия:

– Не то речешь, мил человек, до пути вольного в сих местах далековато: ызык поднимают супротив вас все окрестные и дальние племена, да уж, считай, и подняли многих. Имя твое, владыко, и ненавистно им, и страх внушает великий, так што и биться и мерзости творить одинаково едино будут. Выходит, ноне вам одна надежда – отец Филипп: у него под рукой немало вольницы тундровой ходит, в Мангазее доброхотов много есть, ну и самоеды, те, што вовсе от идольства не отстали, но к вере православной качнулись, тож как-никак, а Филиппово войско.

– Как вот эти? – показал Киприан на сидящих в охотничьем струге самоедов.

– Эти – верный народ, Филипповы выученики, крещеные, как один, они за него хучь куда пойдут, живота не жалея!

– Филипп, Филипп, – медленно произнес Киприан, как бы сам прислушиваясь к этому имени. – А ну, пошли со мной, добрый человек, желательно мне про сего Филиппа поболе услышать.

Через несколько минут их можно было увидеть в стороне, у подножья пологого травяного бугра. Охотник Никита Бровин оживленно рассказывал что-то, Киприан, сложив руки на коленях, внимательно прислушивался к его словам.

Мангазейское море встретило путников приветливо – не то что уж совсем смирило свой беспокойный, коварный нрав, но ветер дул вполсилы, и длинные пологие волны едва заметно покачивали струги.

К полудню Бровин привел струги к невысокому, резко очерченному каменистыми гранями мысу, на вершине которого высился крест в три-четыре человеческих роста, вырубленный из лиственницы. По всему было видно, что стоял он здесь не одну сотню лет: почернел от времени, покрылся плесенью, но все ж у перекладины можно было разглядеть вырубленный знак – символ триипостасного Бога: треугольник со «всевидящим оком», издревле встречающийся на Руси в росписях часовен и храмов. Виднелись и полустертые слова: «Идоша из Новгорода во Югру, лета 6701[33], воевода Силантий Кочевин со товарищи, поимя с собой попа Ивана Легена, сей крест водрузили во имя Спасителя пресветлого душ наших – Иисуса Христа, до сих пор с молитвой Господней дошедши…»

Разобрав слова, вырубленные на кресте, и растолковав их спутникам, Киприан продолжил:

– Более четырех сотен лет тому назад народ христианский побывал здесь, дела свои с именем Бога творя. Всегда будет славно место сие!

– Справедливы слова твои, владыко, – почтительно поддержал его охотник Бровин. – Недаром отец Филипп здесь бывал и службы правил, и крестил люд иноплеменный.

Киприан, редко высказывающий поспешность или нетерпение в делах, на этот раз заметил недовольно:

– Когда ж мы лицезреть будем подвижника сего? Словом перемолвиться с ним ох как надобно!

– К вечеру аль к утру – будем всенепременно, – заверил Бровин.

Встреча их произошла намного раньше, да еще при таких обстоятельствах, о которых ни Бровин, ни Киприан не могли и предположить.

«Велик Господь в благодати своей, – размышлял Киприан, стоя у основания креста и разглядывая открывшуюся перед ним перспективу – соприкосновение двух великих пустынь: моря и тундры. – Вон сколько простору и легкости душевной окрест…»

В море, скупо подсвеченном неласковым осенним солнцем, властвовали серые краски – от блекло-стальных до тревожных жемчужно-матовых, тут же исчезающих на глазах.

Пестрота тундрового разнотравья поражала взгляд, притупляла его, лишала зоркости, поэтому Киприан сразу и не разглядел в дымке испарений на прибрежной полосе два больших, быстро сближающихся пятна переливчато-белого и черно-коричневого цветов.

Прошло еще несколько минут, и вдруг один из самоедов, сидящих в струге, прерывающимся от волнения голосом воскликнул:

– Нявотава ты Нглика! – И тут же замахал в испуге руками, как бы отталкиваясь, избавляясь от того, что ему пришлось увидеть.

– Что он сказал? – быстро осведомился Киприан.

– Нявотава ты Нглика, – повторил Бровин, – это по-ихнему: «Бег оленя злого духа» – встречный олений бой, или по-российски – «сшибка».

Теперь уже хорошо можно было разглядеть два оленьих стада, мчавшихся навстречу друг другу, ведомых несколькими упряжками с той и другой стороны, которыми управляли люди, отчаянно размахивавшие на ходу оленьими арканами, или тынзянами – по-здешнему.

– Белое стадо – это наши, там отец Филипп! – теперь уже возбужденно, быстро выговаривая слова, продолжал Бровин. – Черных оленей ведут ызык. Кто ранее вон того бугра на мысу достигнет, за тем – удача! Отставшему же не токмо позор, но и смерть неминучая: на узкой полосе над обрывом олени на оленей не пойдут, значит, им один путь: вниз, на камни, на погибель верную!..

– Господь всемилостивый! – широко перекрестился, волнуясь, как и все, Киприан. – Да почто ж зверование такое, да еще и с протопопом русским во главе?

– Воля твоя, владыко, деяния людей судить, – обидчиво поджимая губы, ответил Бровин, – но протопоп сей, отец Филипп, тако молвил мне недавно: «Трижды и трижды тяжек мне грех самый малый, но и пред грехом новым не отступлюсь, коли польза от него вере нашей православной будет». С погибелью рядом в сей час отец Филипп, спаси его, Господи!

Меж тем оба стада вырвались на самый малый отрезок каменистой полосы над обрывом. Издали бег их казался одинаковым, и определить, кто идет быстрей, было невозможно.

Всеобщее возбуждение нарастало: стрельцы, охотники, самоеды – все, кто окружал в эти минуты Киприана, взволнованно переговаривались, переходили с места на место, даже вскрикивали порой: задором и тревогой были полны людские взгляды.

Еще минута, другая, третья… – стремительность бега дошла до предела, олени мчались, едва касаясь копытами травы, будто взлетая порой в воздух над каменистой, отшлифованной ветрами площадкой.

– Ну же, ну!.. – срывая голос, не выдержал Бровин, и, словно повинуясь этому отчаянному выкрику, стадо белых оленей во главе с упряжкой отца Филиппа скрылось за бугром как раз в ту минуту, когда олени ызык показались на краю площадки.

Людские крики потонули в реве оленьего стада. Несколько тягостных мгновений замешательства – и вот уже упряжки с обезумевшими в пенных хлопьях животными, а за ними и все стадо черно-коричневой массой ринулось вниз на ощетинившиеся острыми гранями камни.

Молчание, повисшее вслед за этим над площадкой у креста, нарушил первым охотник Бровин:

– Вижу, владыко, сколь тяжко тебе зреть такое, но што поделать, коли покуда в краях югорских и так вот утверждение веры православной выходит. Сам-то отец Филипп – краснословец известный, ведает, како душу людскую благорасположить для дел добрых веры православной, но покуль здесь главная вера – силе! Пересилил он нынче ызык в сшибке оленьей, значит, его правда сильнее и, считай, не одна сотня новообращенных в веру православную будет после этого у отца Филиппа. Да и другие человецы дикие над сим делом задумаются, – слух-то ведь по тундре далеконько идет, да в таки места, о которых нам покуль и неведомо вовсе.

«Знали бы о сем на Москве, – с неожиданным сожалением подумал Киприан, – ох, видно, далеки мы еще от истых забот и печалей людских… Вот взять того же Филиппа… Кто наставлял его на дела сии среди безверья и дикости крайней? Едина лишь душа его, истинно христианская, вот кому за сие поклоны земные в самый раз будут!..»

Киприан вновь вспомнил рассказ Бровина об этом удивительном человеке, о том, как безропотно и порой бесстрашно несет он свое служение, раздувая искры Божии в душах людских, сколько часовен, крестов он поставил, иных дел памятных, подлинно Богом благословенных содеял, и желание встретиться с Филиппом, посмотреть на него вблизи еще сильнее напомнило о себе.

Охотник Бровин, словно угадав это желание Киприана, вскоре возгласил:

– А вот и сам отче Филипп к нам жалует!

Он произнес это радостно, с доброй улыбкой, но тут же, словно вспомнив что-то, смешался и уже невпопад закончил:

– Жалует… да… но ведь с иной стороны отец Филипп…

– Что отец Филипп? – удивленный столь быстрой переменой в настроении охотника спросил Киприан.

– Не ведаю, како и сказать-поведати тебе, – сокрушенно ответил Бровин, – ты и не слыхивал, чай, об ыклынах-то?

– А что значит сие, ыклын?

– Так вот, оно… – запинаясь, продолжил охотник, но в это время упряжка рослых, будто облитых молоком, оленей вырвалась из-за ближайшего тундрового увала. Четверо из них шли рога к рогам, пятый, самый могучий из упряжки, шел особо, чуть впереди, и погонщик едва сдерживал его за нгэва иню – головную вожжу, прикрепленную к левому виску оленя.

– Ювэй! – будто сговорившись, вскричали в один голос самоеды Бровина и, бросившись к остановившейся упряжке, подхватили на руки погонщика и, держа его над головой, продолжая возбужденно выкрикивать, торжественно поднесли и опустили на травяной бугор рядом с Киприаном.

Бровин, низко кланяясь вновь прибывшему, радостно воскликнул:

– Здрав буди, отче Филипп!

Простое, мягких очертаний лицо, светлые волнистые волосы до плеч, на лице этом ни усталости, ни следов недавнего нечеловеческого напряжения, ни боли, взгляд открытый, ясный, словно идет он из самых глубин души… – так вот он каков, подвижник сибирский!

Киприан, переполненный чувством глубочайшего уважения к этому человеку, намерился было достойно поприветствовать его, но, присмотревшись, осекся… Так вот почему самоеды сняли Филиппа с нарт и принесли сюда на руках! Едва мягкая шкура молодого оленя, прикрывающая колени Филиппа, сползла вниз, стало видно, что он без ног…

– Дивишься, владыко? – светло улыбаясь, осведомился Филипп. – Ничего сие, пострадать вот пришлось маленько. Одначе при этом помнил всегда словеса преподобного Нила Сорского, что потери и ущемления телесны не в счет, лишь бы душа верной Богу оставалась…

– Кланяюсь тебе на слове добром, – в тон Филиппу отвечал Киприан, хотя взгляд его при этом был скорбным, жалеющим. – Как же ты попал в потерю такую?

– Содруги идолищи златого – ызык, давно по следам моим шли, в ухищрениях злобных уничтожить намереваючись, и только схватили случаем, когда часовню я рубил из плавника на берегу дальнем моря Мангазейского.

– Зверствовали, пытали? – быстро спросил Киприан.

– Похуже того сотворили, определили в «заклятые» – ыклыны по-ихнему.

– Что значит ыклын? Поведай, отче Филипп, я уже слыхал недавно о слове этом.

– Тако у ызык заведено: малых врагов, кто супротив идола их златого идет, тех бьют на месте, больших, средь коих и я, видать, числюсь, подвергают шаманским заклятиям и, отрубив ноги, бросают в тундре, чтоб другие, кто христианству привержен, знали о том и ужасались…

– И страдальцы, ыклыны сии, все Богу душу отдают тут же?

– Почти все, но кое-кто и в живых ходит, вот как я примерно, да еще и ратоборствую помаленьку за веру нашу православную!.. Так разреши же, к слову говоря, владыко, на то и впредь благословения твоего попросить.

– Отче Филипп – душа Божия! – Голос Киприана, когда он произносил эти слова, подрагивал от волнения. – Недостоин я благословлять тебя – твоего благословения прошу, ибо есть ты истый воин Христов!

Киприан опустился пред Филиппом на колени, смиренно сложив руки, затем его примеру последовали все, кто был в это время на каменистой площадке у креста.

Если бы можно было глянуть сейчас на все происходящее с высоты птичьего полета, то выяснилась бы любопытная картина. Прав был Филипп, говоря о том, что ызык давно по следам его шли, следили почти беспрерывно. Следили они и сейчас от небольшого тундрового увала слева, хотя на этот раз их интересовал в первую очередь Киприан, а уж потом – Филипп. Еще дальше, примерно за версту от этого места, в глубоком распадке у берега были спрятаны три оленьи упряжки с воинами, готовыми по первому зову «снять», а если потребуется, и отбить своих тайных соглядатаев. Отбивать было кому, на такие дела посылали у ызык самых сообразительных и бесстрашных воинов. Именно трое таких и лежали сейчас среди низкорослых кустарников на вершине увала. Лица их были сумрачно-бесстрастны, взгляды насторожены.

Самый молодой из них сказал:

– Я бы смог отсюда достать стрелой их главного тобольского шамана, ну и этого поганого ыклына заодно.

– Да, ты бы смог, – поддержал его второй воин-ызык, – верность твоего глаза известна в тундре.

– Нельзя! – как отрубив, прервал их разговор третий – могучий пожилой воин. – Они должны еще живыми пасть у ног золотой владетельницы, где мы набьем их рты пылью с ее одежды, затем поджарим им пятки и вырвем сердца!

Видимо, недовольный тем, что его собеседники не очень-то старательны в порученном им деле, он окинул их презрительным взглядом, процедил сквозь зубы:

– Настоящие охотники ызык глядят за врагом, не отрывая глаз, не чешут языки шелухой бабьих слов.

Молодые охотники потупились и теперь уже, словно боясь оторваться от земли, застыли, вытянув в показном старании шеи.

В это время к Киприану, все еще оживленно беседующему с Филиппом, подошел Евпатий.

– Прости, владыко, есть словцо неотложно к тебе.

– Внимаю, сыне мой.

– Охотники наши только что досмотрели вблизи худое: ызык догляд добрый за нами учинили. Вон у воды в кустах на горушке трое сидят, а далее, в распадке, упряжки оленьи наготовлены с людьми.

– Считаешь, дерзнут напасть?

– Нет, владыко, покуль побоятся… У нас и народу поболе, да и оружны мы покрепче их стрел да копий. И все ж считаю, что трогаться нам с места сего надобно.

– И то верно, – поддержал его Филипп, – на небо гляньте: по краям его облака будто к самой водице прижаты, значит, погодушка вас покуль не потревожит, да и ветерок намерился вам попутный.

– Тогда простимся, други, да и в путь, – заключил Киприан и тут же троекратно расцеловался с Филиппом – благословил на разлуку и на путь дальний.

Киприановы струги медленно вытягивались один за другим, огибая мыс, за которым ждала их неохватная даль Мангазейского моря. Здесь до самого горизонта щедро расстилали воды полосы матово-серебристых сказочных полотен, изредка волнуемых тугим холодноватым ветром.

Под стать здешнему морю удивительными были прозрачность и голубизна северного неба, при взгляде на которое душа полнилась покоем и радостным теплом и таяли заботы и тяготы повседневной жизни. Думая об этом, Киприан благодарил Господа за радость простого человеческого бытия, за то, что и он в меру своих стремлений и способностей может принести добро и пользу людям, идущим с ним рядом по торной дороге жизни.

Много похожих мыслей приходило на ум в это время и Филиппу. Его оленьи упряжки, как и Киприановы струги, плыли средь буйной красы тундрового моря, туда, где за горизонтом едва проступали-просвечивали белизной снежных вершин отроги Северного Урала, или Рифейского камня, как именовали их тогда.

Филиппу – человеку истинной доброты – были глубоко противны свары, а то и прямые схватки с ызык и их последователями. Ему, «малому служителю Бога», как называл себя в душе Филипп, все это было не с руки, но он шел смело, не задумываясь, навстречу любому страху, ибо за ним были свет и его вера в небесное предназначение любого человека творить добро людям.

Вместе с радостью общения с таким человеком, как Киприан, немало и сомнений пришло в душу Макария.

Как всегда в трудных случаях жизни, он и здесь обратился к молитве – молился подолгу, горячо, щедро облегчая душу проникновенными обращениями к Богу, но все было напрасным.

С первых дней пребывания в Тобольске Киприан стал для Макария человеком, пред которым он искренне преклонялся. Да и как могло быть иначе, если в каждом поступке, почти в каждом слове Киприана чувствовалась какая-то особенная, непонятная сила, суть которой Макарий не мог постигнуть?

«Как принимать, как считать его? – мучился в раздумьях Макарий. – Не осмелюсь, да и грешно рассуждать о святости этого человека, но с другой стороны, кто поведает мне, каков он на самом деле? Господи, избави от мыслей, душу и плоть терзающих, просвети, надоумь, укажи верную дорогу».

А тут еще воевода, будь он неладен, не упустит случая, чтобы не остановить где Макария, не завести разговор о Киприане. Вот и сегодня после службы, едва Макарий вышел из храма, воевода тут как тут:

– Како ты мыслишь, отче, о том, што владыко наш в путь столь страдный пустился, на который и не каждый ратный человек отважится?

– Мал я, воевода, и чином, и духом, чтоб деяния владыки Киприана судить, – отвечал Макарий, – ему, стало быть, видней.

– Ему-то видней, – недовольно повторил воевода, – а вот ежели случится што с ним, храни нас, конечно, Господи, от сего, кто тогда в ответе будет?

Макарий на это ничего не сказал, поклонился низко воеводе, пошел своей дорогой. Воевода недовольно посмотрел ему вслед, подумал, будто жалуясь кому: «Ох, отцы-святители, наперед меня наровите все, наперед дорожку власти моей преступаете; а я ведь в третьем лице царского роду, како же терпеть такое? Аль не богомолец я, аль што супротив веры нашей православной творю? Ох, нельзя так со мной-то, нельзя…»

После отъезда Киприана по его просьбе Макарий временно переселился в архиерейский дом. Жил он в прирубе рядом с «письменной кельей» владыки, наблюдал за ней, приставил даже особо сторожить ее двух монахов. Те дело свое вели отменно: спали поочередно, глаз не спуская с двери, ведущей в доверенную им келью, так что пройти сюда ни явно, ни тайно никто не мог.

Была и снаружи крепкая стража из монахов, оставленных Герасимом. Все это делалось по просьбе архиерейского подьячего Саввы Есипова, а сам Киприан и не подозревал об этом. Макарий и в этот вечер проверил, ободрил стражу и, помолясь, успокоенный, отошел ко сну.

Низкое небо, не то что темное, а будто нарочно измазанное сажей, плотно прикрыло тобольские улицы. Горе было путнику, который направился бы куда-нибудь в этот час, так как он не мог ничего различить перед собой даже на расстоянии вытянутой руки. И все же такой человек нашелся. Судя по тому, как он шел, вернее, пробирался вдоль домов, можно было сказать, что путь этот был ему известен.

У архиерейского подворья, там, где ограда вплотную подходила к дому Киприана, человек этот, медленно подтянувшись на руках, очутился вскоре на коньке кровли и заскользил по ней, направляясь к слуховому окну у печной трубы. В каждом его движении было что-то змеиное, прилипчивое, он как бы втискивался в поверхность кровли, пока не нырнул, вернее, не протиснулся в узкое отверстие слухового окна. Здесь на чердаке, была полнейшая тьма. Вскоре этот человек осторожно разгреб песок подле печной трубы, раздвинул две короткие доски, прикрывающие небольшой лаз, и опять, извиваясь, теперь уже ногами вперед соскользнул вниз, очутившись в чулане письменной кельи Киприана.

Здесь он повел себя смелее, так как был уверен, что никому и в голову не взбредет подумать о том, что при наличии такой стражи да еще в такое время кто-то осмелится проникнуть в келью самого Киприана. Видно, знал этот человек и о том, сколь плотны и хорошо обиты телячьей кожей двери письменной кельи, потому что, вытащив из кармана кресало и трут, безбоязненно вздул огонь в припасенном им заранее небольшом потайном фонаре.

Протаивая на стене желтовато-малиновыми бликами, колыхнулось робкое пламя, попутно осветив блудливо бегающие глаза и потное от напряжения, вытянутое лицо воеводского подьячего Авдейки Крякутного – ибо именно он был тем, кто проник, и уже не в первый раз, в эту келью Киприана.

Поворачивая фонарь из стороны в сторону, Авдейка тщательно осматривал полку за полкой, перебирая рукописные листы, пока не обнаружил на самом верху желаемое: летопись Киприана «Как приидоша в Сибирь». Была она тщательно завернута в пергамент и перевязана крепкой бечевой. Авдейка развернул ее, тщательно осмотрел, пересчитал и уложил листы и аккуратно опустил в заранее припасенный небольшой плоский мешок из промасленной парусины. Тем же путем Авдейка благополучно выбрался обратно и, так и не замеченный никем, скрылся, будто растаял в окружающей мгле.

Не повезло Авдейке только дома: как ни был он ловок и осторожен, проскользнуть тайно в спальный прируб ему не удалось. Вместо того, чтобы спать-почивать на широкой постели, покрытой медвежьей шкурой и перинами, его жена, Аграфена Кузьминишна, которой он боялся больше воеводы, подбоченясь, встретила Авдейку на пороге прируба.

– Это где ж тебя, бесово отродье, носило в пору таку? – многозначительно угрожающе начала Аграфена. – Добры люди третий аль четвертый сон видят, а он – нате вам: явился, будто ни при чем, да еще приволок мешок какой-то!

От этих слов Авдейку будто перекосило – он затрясся, замахал руками на Аграфену.

– Молчи, молчи, Богом прошу, то дело тайное, страшное, ежели дознается воевода, што ты о сем проведала, обоим нам на дыбе висеть!

Эти слова могли испугать кого угодно, но только не Аграфену. Рано потеряв мать, она воспитывалась на руках отца, бывалого казачьего сотника, делила с ним все невзгоды и превратности походной жизни, была смела, метко стреляла, отлично держалась в седле и, по шутливому выражению ее отца, «вполне могла сойти за доброго казака».

Опустив на момент руки, Аграфена вновь круто подбоченилась, как была в полотняной рубашке до пят и с распущенными до колен косами, шагнула к Авдейке.

– Это тебе, воеводскому шпыню-наушнику да добрых людей обижателю, надобно дыбы бояться! Чую, ох, чую, опять пакостное што творил…

– Аграфена! – попытался было построже прикрикнуть на нее Крякутной. – Како возьму вот в руки плеть!..

– Плеть, на меня? – Аграфена едва не задохнулась от негодования, и ее привлекательное, тонких очертаний лицо будто яростью вспыхнуло. – Да я тебя самого в плети возьму! А ну, выкладывай, какое еще паскудство творил ноне в ночи?

– Да што ты, да што ты, Аграфенушко! – сразу смирившись, заюлил Крякутной. – Тайное, ох, тайное дело сие, уволь – не могу…

– Молви враз! – не отступала Аграфена. – Супротив кого сети вьешь, на кого капканы навострил?

Крякутной совсем обмяк, ткнулся на колени перед Аграфеной и по лицу его потекли самые настоящие слезы.

– Аграфенушко – мой свет, душу мою пожалей, что страхом да горечью источается. Коли скажу тебе да проговоришься ты где, гибель нам неминучая – подумай о сем.

Аграфена могла вот эдак вмиг отбросить и ярость свою, и презрение, и, приникнув к мужу, прижаться трепетно, жарко обвить руками шею, зашептать с придыхом:

– Ну што ты, што томишься столь, свет мой Авдеюшко, не гнети сердечко тако вот… Едино слово молви-растолкуй, а я его беречь буду, да рази ж я, сотникова дочь, подведу чем супруга богоданного мово? Молви, молви же, супротив кого вы с воеводой ополчились?

– Ой грех, ой грех! – часто закрестился Авдейка и, как бы падая с высоты, со стоном не произнес, а вытащил из души своей три слова:

– Супротив владыки самово…

Аграфена глянула на него непонимающе. Только что ласково-добрые глаза ее наполнились холодноватым презрением, и она, трижды перекрестившись, легко оттолкнула Крякутного.

Он знал, как Аграфена боготворит владыку, и, предчувствуя новые нападки с ее стороны, пополз к ней на коленях, умоляюще протянув вперед руки.

– Сникни, пес! – холодно бросила через плечо Аграфена и, ткнув ногой Авдейку, захлопнула перед самым его носом дверь, ведущую в спальный прируб.

Занимая выгодное географическое и административное положение центра Сибири тех времен, Тобольск был, по сути дела, небольшим поселением. Два десятка кривоватых улиц верхнего и нижнего посадов, три церкви, монастырь, несколько воинских да купеческих складов – вот и весь Тобольск. Верно, была еще просторная каменистая площадка у реки, громко именуемая базарной площадью, окруженная скопищем диковатого вида лачуг и чумов, покрытых берестою и оленьими шкурами. Именно здесь шел торг, слава о котором доходила не только до берегов хладных морей, но и до степей Джунгарии, монгольских ханств и Китая.

Какого только народа не перебывало здесь: татары пригоняли табуны отборных коней, бухарцы приводили караваны верблюдов с коврами, оружием и восточными пряностями, самоеды из дальних тундровых поселений везли на больших, обтянутых оленьими шкурами лодках сушеную и соленую рыбу, шкурки песцов, лисиц, иной тундровой живности.

Бывали здесь и иноземцы со своим товаром, толкался на торжище и «тайный» народ: беглые из Москвы и иных российских пределов, иноземные «выглядчики» – распознаватели, а попросту – шпионы закордонных государств, бродяги неизвестного роду-племени и, как везде на Руси, пропащий запойный люд, готовый заложить последнюю рубаху за чарку вина.

Воевода Годунов торжища особо не жаловал, однако не упускал случая, чтобы собрать ту или иную дань, для чего посылал стрельцов и казаков «потрясти торгователей и менятелей», особо наказывая не упускать при этом иноземных торговых гостей. Те, зная любовь воеводы к поборам и подаркам, сами шли к нему, несли кто что мог, стараясь завоевать расположение всесильного тобольского вельможи.

Вот и сегодня посетил Годунова важный немецкий купец Иоганн Дамлер, не убоявшийся долгой и столь опасной в то время дороги в Сибирь. Мысли он излагал цветисто и вычурно, касаясь не только дел торговых, но и распространяясь о духовных делах, что весьма удивило Годунова.

– Ты, господин купец, – говорил он, – будто наш протопоп какой российский – все о вере да о вере, а о торговле твово интересу мало есть.

– Какой бы веры не был человек, ему известно, что церковь всегда благословляла торговлю, отсюда и речи мои, – щуря маслянисто отсвечивающие, не в меру бойкие глаза, отвечал Дамлер. – Разве можно, к примеру, обойти вниманием деятельность вашего архиепископа Киприана? Имя его и труды известны далеко за пределами Московии. Кстати, вы, господин Годунов, знакомы с его трудами?

– То мыслителей и иных филозофов дело, а нам сие ни к чему, – внешне равнодушно отвечал Годунов, скрывая свою тут же появившуюся заинтересованность.

– Это я к тому, – продолжал Дамлер, – што приобрести такие труды не отказался бы любой солидный европейский негоциант, – понятно, за весьма высокую цену…

«Чудеса да и только, – лихорадочно размышлял Годунов, – значится, мы в деле сем с Дамлером этим, как две утки, што с разных сторон к одному берегу стремятся, и интерес у них один. Ежели бес Авдейка не сплошает на этот раз, то Киприаново писание будет у меня в руках… А уж с тебя, друг милый, – мысленно обратился он к Иоганну Дамлеру, – я за сие дельце спрошу ой как не мало, да не монетой звончатой, а узорочьем расплачиваться будешь – камешками ясными», – проговорил про себя, блаженно улыбаясь, Годунов.

– Василько, а Василько – живой ты аль нет? Откликнись Бога для.

Васька Щерба, услышав, что его зовут, застонал, закашлялся, кое-как повернулся к двери чулана и увидел в ее проеме женщину в большом бухарском платке.

– Будто ты, Аграфена? – приглядевшись, спросил он.

– Я, я, Василько, принесла тут тебе кое-што из снеди да словцом перекинуться намерилась.

Васька благодарно покивал головой, помолчал… После пытошного подвала воеводы он почти не говорил, потому что и рот раскрывать лишний раз не хотелось. Боль будто навсегда поселилась в теле – переливалась волнами от головы к ногам и обратно. В таких случаях Ваську корежило, тошнило, и, чтобы сдержать стоны, он крепко-накрепко стискивал зубы.

Здесь, в старом доме одинокой вдовы на окраине Тобольска, Ваську устроила Аграфена Крякутная, дальняя родственница по материнской линии, после того как по ходатайству Киприана Ваську, едва живого, отпустили «наволю».

Может, случись такое раньше, Васька от Аграфены, жены его злейшего врага, помощи бы не взял, а тут куда ему было деваться, изувечили его на пытках – подумать страшно…

– Так вот, Василько, – продолжала Аграфена, – говорю, словцом перемолвиться желаю, ибо дело есть неотложное, владыки нашего, преосвященного Киприана, касаемое.

Она коротко рассказала Ваське, как подкараулила и встретила мужа минувшей ночью и как сумела вырвать у него признание.

– Вот оно што!.. – Васька заволновался, с трудом уселся на лавке, упираясь плечом в стену. – Значится, он у владыки в доме побывал и мешок какой-то оттуда приволок?

– Ну, мешок-то мал, а в ём бумаг кипа – листы исписаны черным да киноварью.

– Ты откель знаешь?

– Подсмотрела, Василько, – взяла грех на душу, когда ирод-то мой листы эти в мешке полотняном на чердаке у нас прятал.

– Аграфена, велико благо сотворишь, коли место то на чердаке мне укажешь.

– Господь с тобой! Куды тебе: хворый да побитый, поди, и близко не доберешься туды?

– С Божьей помощью и доберусь, и листы те укрою, для владыки Киприана сие надобно.

– Так как же оно, выйдет ли? – засомневалась Аграфена.

– Пошли, пошли, тут же, немедля, твой-то христопродавец где?

– С воеводой укатил на охоту – быть бы им пусто!

– Вот и ладненько… – Ты мне все растолкуй здесь, как оно там, на чердаке, и што, а уж к дому я один побреду, неладно, штоб нас вдвоем люди узрели.

– Быть посему, – покорно произнесла Аграфена и истово трижды перекрестилась.

Через пару дней воевода Годунов вновь принимал у себя купца Иоганна Дамлера. Они пили вино, мед, неторопко, задушевно на вид вели беседу, как два закадычных друга, пока Годунов не сказал негромко, вроде ненароком:

– В прошлый раз, господин Дамлер, вы имели любопытство осведомиться о трудах нашего преосвященного владыки?

– Именно так, – тоже вроде бы без особого интереса ответил купец.

– Могу посодействовать вам в сем предмете, однако лицо, могущее предоставить сии бумаги, запрашивает цену весьма и весьма высокую.

– Какую же?

– Не в деньгах, не в деньгах, уважаемый господин Дамлер, потребно ему узорочье: жемчуг гурмицкий[34] аль камни самоцветны.

– Да, но прошу вас, скажите сколько?

Годунов, лихорадочно подсчитывающий что-то в уме, будто споткнулся, замялся даже, что с ним бывало редко, едва сдерживая алчный блеск глаз.

– Ну, оно, это… Давайте тако вот сотворим: я у того лица бумаги сии попрошу, вы посмотрите, тогда и о цене по-настоящему речь поведем.

– Што ж, я согласен, и, как понимаю, сия беседа приватная, строго меж нами?

– Истинно, истинно так, – обрадованно подхватил Годунов, – глядишь, и сладимся меж собой.

Проводив купца, он тут же вызвал к себе Крякутного.

– Ну, Авдей, лет до ста молодей! – с присказкой, да еще добродушно эдак, встретил Годунов своего помощника в разных, а тем паче в тайных делах. – Како наше дельцо-то особо?

– Дельце – тьфу для умельца! – тоже присказкой ответил Авдейка. – Все слажено-улажено, ждет часу да приказу твово.

– Ты ноне в ночь листы Киприановы забери и сюды доставь, но тайно, тайно твори сие, штоб комар носу не подточил.

– Да, батюшко, да, кормилец наш, да в лучшем виде справлю.

– Ладно, ладно, кормилец, – отмахнулся Годунов. – Знаю вас, шпыней… – Ступай.

Он еще долго прикидывал так и эдак, чего можно взять с того купца, и вереницы таинственно поблескивающих камней будто наяву проплывали перед его глазами.

Вечером этого же дня в покоях воеводы грянул гром – ну, уж если и не гром, то гроза разразилась небывалая.

К ругани и крикам воеводы здесь привыкли давно, но на сей раз он превзошел самого себя: хлестал плетью – бил-катал по полу ногами Авдейку Крякутного. Глаза воеводы побелели от гнева, кровоточили искусанные в ярости губы, прерывистая злобная хрипота перемежалась с его криками, делала их и вовсе невнятными.

Авдейка, старавшийся вначале что-то объяснить, оправдаться, вскоре замолк и теперь, сдержанно постанывая, старался лишь прикрыть голову руками.

Всклокоченный, изорвавший на себе рубаху, воевода наконец чуть остыл и, схватив стоящий на окне деревянный жбан с квасом, долго и жадно пил, потом швырнул уже пустой жбан в Авдейку и почти рухнул на стоявшую у стены лавку.

– Слушай, пес, трижды кнутом ободранный, слушай и не моги в ответ и словечка малого молвить, – презрительно бросил он скулившему по-собачьи Авдейке. – Три дни тебе сроку положу, не боле: иль ты писания Киприановы, столь подло у тебя украденные, отыщешь, иль молись в час остатний: на площади прилюдно кнутами забью, ты меня знаешь, гнида!

Авдейка, скорчившийся в углу, сунулся вперед – упал на колени.

– Значит, понял, – проговорил воевода, вытирая рукавом губы, – с тем и сгинь!

Авдейка, как был, согнувшись, на четвереньках пополз к двери, а воевода, плюнув ему вслед, отвернулся.

Авдейку, когда он немного отдышался от «воеводского поучения», доставили, а вернее, привели домой под руки двое писцов из приказа.

Лежа на лавке, Авдейка долго не отвечал на вопросы и сетования Аграфены и лишь через некоторое время спросил, не глядя на нее:

– Зришь, што воевода сотворил со мной?

– Да как же, как же, Авдеюшко, зрю воочию: воевода наш, прости господи, кат и лиходелец известный.

– Так, так оно, – будто соглашаясь с Аграфеной, поддержал ее Авдейка, – а ты не знаешь, за што он вот тако зверовал?

– Так откуль мне знать, Авдеюшко, со зла небось.

– Аграфена… – безнадежно протянул Авдейка. – Бога побойся: бумаги те, што добыл я от Киприана, с нашего чердака пропали, а ведали о бумагах тех ты да я… – вот и прикинь: не верну я сии бумаги воеводе, под кнут аль топор пойду!

– Да што ты, я-то тут при чем?

– Сгинь с глаз, волчица, злобой вскормленная, нет моей веры тебе и николи не будет отныне!

– Терплю, потому што хворый ты, а то б я тебе показала волчицу… Сам виноват, што в подлость сию влез: недотепа, недотыкомка, слизняк поганый!

Аграфена выскочила из прируба, изо всех сил хлопнув дверью. Авдейка застонал, с трудом повернулся на бок, закрыл глаза.

Последнее время воевода Годунов частенько звал к себе Крякутного, был с ним, на удивление покладистым, и будто случайно спрашивал:

– Ищешь, подла душа?

– Батюшко, да я… – заводил обычно Авдейка.

– Иди, иди – вновь ищи, носом рой по-собачьи, но штоб бумаги те у меня были, архиереюшко-то наш вот-вот явится.

Авдейка хорошо понимал, что с приездом Киприана вести спросы-расспросы будет во много раз трудней, да и опасней: у Киприана доброхотов в городе, считай, что пруд пруди, во всяком разе, поболе, чем у всех набольших тобольских людей. «Ох, спеши, спеши, Авдеюш-ко! – сам себя подгонял он. – Не ко времени, ой, не ко времени Киприанов-то приезд сей…» Авдейка и про сон, и про еду порой забывал – волком рыскал по городу и по окрестным местам его, не жалел ни посулов, ни денег – где уговором, где угрозами все выпытывал с плетью в руке, а то и лестью захлебываясь, деваться ему некуда было, – знал, воевода не отступится… Наконец, после долгих и безуспешных поисков удача улыбнулась Авдейке. Его соседка – квасоварка Секлетея, рассказала, что видела на подворье Крякутных Ваську Щербу, который будто бы искал там что-то, ходил, вынюхивая, приглядывался да присматривался и вообще вел себя как-то странно. Авдейка сразу насторожился, «взял след» и вскоре отыскал еще одного свидетеля, старого стрельца Сысоя, который видел, как Васька шел от подворья Крякутных и нес под мышкой большой полотняный сверток.

«Так, так, – лихорадочно соображал Авдейка, – значится, все это – Васькина работа и ее, ее – Аграфены-ведьмы, родственничку помогала, ну, погодь!..»

Как ни хотелось ему поскорее заполучить Киприановы писания, он понимал, что грозит ему в случае неудачи, и решил действовать наверняка. «Воеводу подыму на дельце сие – шум-гам начнется, а я тихонько сам добуду и уж на сей раз из рук не выпущу».

Узнать, где обретается ныне Васька Щерба, не составляло большого труда для Авдейки.

Ночью, прихватив с собой двух приказных, он явился в дом вдовицы и, вытянув плетью спящего Ваську, тут же сбросил его с лавки на пол.

– Молви в единый дух, гнида, где листы?

– Каки листы, ты пошто, яко тать в нощи, явился? – зевая, отвечал Васька.

– Гнида, она и есть гнида! Я тебя на сей раз в пытошну не поведу. Тута же, за амбаром, костерок налажу, учну пятки жечь, покуль не скажешь, што надобно, пес скверный!

– Не, Авдейка, не я пес, а ты, – голос Васьки был на редкость спокойным, – и не то што скверный, а самый преподлый, псина! Ты огненным пытанием меня застращать хочешь? Напрасно… Имя пресветлое владыки Киприана и труд его письменный я тебе, псу воеводскому, на поругание не отдам. Это последний глас мой и боле гласу того тебе, упырю, не слыхивать.

…Корчился, извивался над огнем Васька Щерба. Углилось, тлело мясо на его ногах, но он так и умер, не сказав ни слова, оставив ни с чем ошалевшего в яростном нетерпении Авдейку.

От очередной неудачи тот готов был выть, бросаться на стены и, уж совсем потеряв голову, метнулся в нижний посад, где, он знал, гостила у отца Аграфена.

Приказные, два здоровенных бестолковых парня, испуганные смертью Васьки Щербы, едва не плача, просили отпустить их, но Авдейка, словно помешанный, выкрикивая ругань и угрозы, гнал их перед собой, взбадривая на ходу плетью.

Отец Аграфены, сотник Кузьма Шорин, был в этот час в карауле, в доме же в его отсутствие правила всем Аграфена, она и подошла вместе со стариком – дворовым сторожем, к воротам подворья, в которые бешено колотил Авдейка.

– Это кто ж тут шуму столь учиняет, да еще в час такой, а ну, ответь?

– Я те отвечу, я те отвечу, лиходельница! – продолжал неистовствовать Авдейка. – Открывай сей час, да к воеводе на правеж готовься, а то калитку вышибу!

– Авдеюшко, супруг мой богоданный. – В голосе Аграфены послышалась издевка. – Счас отворю, фонарь вот вздую…

Как ни бился Авдейка, а ему все ж пришлось подождать малое время. Но вот калитка распахнулась, и на пороге ее встала Аграфена с фонарем в левой руке и с короткой пищалью – в правой.

– Хватайте, хватайте ее! – истерично выкрикнул Авдейка, но приказные, увидев пищаль у Аграфены, испуганно затоптались на месте, и тогда сам Авдейка, взвизгнув от злобы, бросился вперед.

Ударил выстрел, Авдейку отбросило в сторону, и он почувствовал, как плечо его стало влажным и горячим.

– Убила, догрызла волчица! – слезливо завыл он. – Это как же?

– А вот так, пес! В три мужика да на одну бабу идти… Жаль, сбегли пособники твои, я б и их пугнула ладно!

– Умираю, люди! – продолжал канючить Авдейка.

– Не помрешь, я те мимо плеча целила – чуть задела, а нужно было бы по-настоящему!

– Сдох, только што сдох на пытке твой родственничек, Васька Щерба! – окрысился Авдейка. – И ты сдохнешь, коли не отдашь сей секунд листы Киприановы!

– Дурнем был, дурнем и на тот свет явишься – откель у меня листы те? Сгинь, ненавистный, а то еще стрелю!

Аграфена захлопнула калитку, Авдейка же, постанывая и придерживая рукой окровавленное плечо, побрел восвояси.

Наутро вновь зашумели-заговорили в Тобольске люди. Весть о том, что вытворял, как зверствовал ночью ненавистный всем Авдейка Крякутной, быстро разнеслась по дворам.

К полудню стали собираться у воеводского крыльца казаки и стрельцы, охотники и ремесленники с нижнего посада, служилый, торговый и разный гулящий люд. Все требовали воеводу, и он скрепя сердце вынужден был выйти к народу и сообщить, что вор и ослушник Авдейка Крякутной сбежал, затаился неведомо где, что за ним послана погоня-розыск и что, как схватят его, будет ему и кнут, и дыба.

Возвратившись в Тобольск и узнав от виновато ссутулившегося Макария о том, что какие-то злодеи сумели все же выкрасть его труд, Киприан ничего не сказал, ни словом не укорил сторожевых монахов, а лишь, склонив голову, отправился в храм, где, опустившись на колени в боковом приделе, долго молился.

Савва, увидав это и не решаясь подойти к Киприану, недвижимо стоял в отдалении, тоже молился про себя, взывая к Богу, умоляя его снизойти в помощь Киприану, ободрить его, благословить на новый, еще более значимый, труд, ибо знал, как тяжко сейчас владыке, потерявшему свое любимое детище.

Только когда Киприан закончил молиться и вышел на паперть, Савва, приблизившись, робко осведомился:

– Како же оно будет ноне, владыко? Ты столь сил отдал на дело сие, и вот оно как обернулось…

– Блаженны верующие и надеющиеся, и Бог пошлет им, – так ответил Киприан, будто размышлял в эту минуту о чем-то особо сокровенном, понятном только ему, и Савва подумал: «Может, не к месту затеял я разговор сей?»

– К месту, к месту, Саввушко, – неожиданно проговорил Киприан, чем привел Савву в полное замешательство.

«Я же не сказал сие вслух!» – едва не воскликнул он, но, смутившись, растерянно отступил.

Еще более поразило Савву то, что произошло следующим вечером. При свете двух свечей они сидели, перебирали листы старинных летописей, когда Киприан произнес фразу, которую Савва поначалу не понял:

– Слава богу, все возвращается на круги своя.

– Прощения прошу, но к чему сие, владыко?

Киприан вместо ответа велел Савве:

– Иди, там некая молодица у ворот с заботой доброй к нам, пусть войдет…

Савва подивился, но, выйдя к воротам архиерейского подворья, и впрямь увидел там молодицу с большой полотняной котомкой через плечо.

– К владыке мне, вот уж как надобно, допусти, честной инок.

– Время другого не нашла, днем хотя бы? – для порядка проворчал Савва.

– Явно не могу у владыки быть, дело тайное.

– Пойдем.

Когда они вошли в письменную келью, Киприан, благословив молодицу, сказал:

– Принесла? Ин и ладно, добро сотворила, кланяюсь за то тебе.

Молодица растерянно посмотрела на Киприана, потом бережно достала из котомки сверток с листами его летописи.

– Должна поведать я тебе, владыко, что приключилось с бумагами твоими…

– Не надобно, Аграфенушко, – с такой ласковой грустью произнес Киприан, что у Аграфены невольно защемило сердце. – Злоба и алчность людская не нам подсудны, Богу, и каждому он отпустит мерой своей. Мы же помянем раба Божия Василия, что жизни не пожалел, писания мои сберегая.

Аграфена, побледнев, опустилась на колени, за ней, не понимая, о чем идет речь, но чувствуя, что происходит что-то необычное, также опустился на колени и Савва.

– Владыка святый! – с трудом сдерживая переполнявшее ее волнение и с дрожью в голосе произнесла Аграфена. – Растолкуй ты мне, бабе глупой, чудо я зрю аль ино што?

Киприан укоризненно покачал головой.

– Сколь же скоры люди на словеса такие… – грешны мы, дочь моя, для чудес творения, сие дано Божиим подвижникам, а не нам – людям земным, сирым.

– Но ты-то, ты, владыко, како же ты о Василии и о всем, что стряслось с ним, проведал?

– Велик в доброте своей Господь, вот и вразумляет нас по малости, когда угодно Ему, – проникновенно проговорил Киприан, но Аграфена не поняла до конца его слов и, смиренно потупив голову под ласковым взглядом Киприана, покинула келью. Савва, проводив ее, уже у ворот спросил:

– Зрела?

– Ох, зрела-слышала, инок честной.

– Говорить о сем людям протчим не надобно – не любит владыка пересуды да суеты лишние.

– На том спокоен будь, – заверила Аграфена.

Савва ушел, а она еще долго стояла у калитки, мысленно перебирая слова, сказанные недавно Киприаном, и хотя смысл их не всегда был понятен ей, она чувствовала, что за ними есть что-то большое, наполнившее теплом и светом ее душу.

Времена, о которых идет речь в нашей истории, были на редкость щедры на легенды, сказания, витиеватые песнопения-думы и даже действительные события, особенно исторического плана, в пересказах тогдашних краснобаев-повествователей выглядели на редкость приукрашенными, а то и вовсе неправдоподобными. Особенно заметный след оставила на многие годы Легенда о Юмале – золотой бабе, главном и самом могущественном идоле тогдашней Югры.

Еще в Новгородской летописи 1396 года автор ее, сын посадника Дмитрий Мирошкинич, рассказывая о пермском епископе Стефане, сообщал: сей пастырь науча пермскую землю вере Христове, а прежде кланялися зверем и деревом, воде, огню и напервейшему из идолов всех – бабе златой.

Более или менее правдивым рассказом о том, как и откуда попал этот идол в пермские леса, а потом и в Югру, следует считать сообщение, приведенное в летописи римского историка Юлия Помпония Лета «Комментарии к Флоре» (1480 год). Он считал, что предки современных венгров – угры (югры), или, как их еще называли в древности – аримаспы, участвовавшие в походе короля вестготов Алариха на Рим и в последующем разграблении города, захватили там и привезли к Ледовитому океану, где они тогда обитали, некую золотую статую женщины.

Одни рассказывали, что она столь прекрасна, что люди, стоило им взглянуть на нее, слепли. Другие уверяли, что она изображает на редкость безобразную старуху с сыновьями и внуками, третьи, уже в более позднее время, именовали ее статуей Мадонны с ребенком на руках, выкраденной в одном из католических храмов. В общем, никто и никогда не мог определить, сколько в действительности у нее образов и имен, не мог достоверно сказать, откуда она появилась в Югре, где была до этого. Например, в китайском трактате XIII века «Светоч непознаваемого» рассказывалось о фигуре древней богини бессмертия Гуань Ин, отлитой из чистого золота, и о том, как эта богиня была похищена племенами кочевников и увезена на озеро Бу Ин (Байкал). В якутских народных сказаниях «Олонхо» Юмилу поочередно называли то золотой, то медной бабой, а на Дальнем Востоке самоеды в своих сказаниях именовали ее «владетельницей золотого ключа», будто бы запирающего от льдов двери в Берингов пролив. За долгую свою жизнь она не раз меняла хозяев, что было результатом кровавых сражений за обладание ею, но все же главными из них были охотники юрако-самоедского племени ызык, именовавшие себя истыми и единственными потомками аримаспов.

Ни одно племя ни в лесах, ни в тундре не имело таких изуверско-жестоких законов, какие были у ызык. Недаром они постоянно повторяли: «Только мы – настоящие люди, остальные – тени их. Мы одни удостоены великой чести быть служителями и охранителями золотой владетельницы…»

До развала Сибирского ханства в 1582 году ызык, несмотря на свою малочисленность, были одним из могущественных племен на Югре: в тундре, в лесах, вплоть до самого моря. На всем этом огромном пространстве никому бы и в голову не пришло в чем-нибудь, даже в самом малом, ослушаться веления ызык. Мало того, неукоснительно соблюдались правила и сроки обязательных приношений – даров золотому идолу: самые лучшие меха, каких никогда и не видывали на Москве, древние монеты, слитки серебра и золота, горсти драгоценных камней-самоцветов. Все это передавалось в руки шаманов ызык, так как простым людям видеть золотую владетельницу было невозможно. После того как московская власть в лице воевод и их окружения стала утверждаться в Тобольске и окрест, ызык забеспокоились. Имя золотого идола, о котором раньше не только боялись говорить, но и думать, уже не казалось столь страшным.

Находились отдельные люди, а то и целые племена, которые не только не выказывали беспрекословного повиновения Юмале, но и отрицали ее главенство среди северных богов.

К примеру, остяки и вогулы стали поговаривать о том, что пора вернуть власть их богу Нуми-Торум и его жене Калтысь – матери всего живого. Самоеды из дальних приморских племен все заметнее и громче славили своего бога – Илибем-берти. Шаманы ызык неистовствовали, призывая все грозы и беды на головы отступников и в первую очередь – на голову нового, но грозного для них врага: «большого шамана» русских – Киприана.

Вскоре в непроходимых дебрях урочища, где, по преданию, обитало когда-то племя соболиных самоедов «нях-самар-ях», ызык собрались на «большое говорение» – экстренный военный совет.

Здесь были все их шаманы, старшие охотники – вожаки родов и почти половина тех, кому была доверена охрана и сбережение их божества – Юмалы. Люди эти отбирались и готовились к своему служению с детства. В знак того, что они дали «земную и небесную клятвы» на вечную верность Юмале, их щеки украшали по два продолговатых рубца, нанесенных специальными жертвенными ножами.

На «большом говорении» первым речь повел один из этих людей, тот самый старый ызык, которого мы видели, когда он следил с группой охотников за стругами Киприана, а потом так яростно выступал против негона «Екдыходе».

Вначале он говорил убежденно и будто бы спокойно, но вот ызык повысил голос, вскочил на ноги, губы его побелели, звуки, вылетающие из горла, напоминали скорее яростный клокочущий хрип, чем обычную человеческую речь:

– Я не могу больше смотреть на золотую владетельницу, я не смею поднять на нее глаз, вы слышите это, люди ызык, потомки аримаспов? Я говорил, я трижды и трижды говорил вам, чтобы вы уничтожили, смели с лица земли, развеяли по воде пепел главного шамана русских – Киприана. Люди леса и тундры все больше и больше верят ему, его Бог приходит в стойбища здешних племен, пройдет немного времени, и люди ызык начнут пятиться перед этим Богом! Вы этого хотите, этого?.. Скорее я вырву себе сердце у ног златой владетельницы, чем допущу такой позор!.. – Соберите все свое мужество, напрягите ум, соберите также светящиеся камни, до которых так жадны русские! Стрелой, ножом, подкупом, но Киприан должен быть уничтожен – этого хочет золотая владетельница, хочу я, хотите вы!

Старый ызык выскочил в круг, размахивая руками, закрутился на месте и тут же, задыхаясь, рухнул на землю, судорожно раскинув руки.

Старший шаман ызык поднялся, вышел в круг и, указывая на распростертое перед ним тело, мрачно проговорил:

– Он прав, он прав, потому что он настоящий ызык. И слова его настоящие. Все расходитесь до вечера, забудьте все дела: охоту, женщин, думайте и думайте… Вечером каждый из вас скажет свое слово, как извести русского Киприана, как извести веру его Бога. Мы встали на дорогу войны, такой, которой еще не было в здешних лесах, не было в здешней тундре!.. Владетельница! Мы успокоим твое сердце, мы – прах из праха у ног твоих…

Ызык – лучшие из лучших охотники и воины на Югре, так тщательно охраняли место, где проходило «большое говорение», что казалось, сюда не проскользнет и мышь, не то что человек, но на сей раз утверждать так было бы преждевременным.

Когда участники «говорения» оставили до вечера поляну у бывшего капища золотой бабы, с ветвей матерой разлапистой сосны спустился вогулич Егор.

Нужно было обладать его терпением, чтобы в течение трех суток без еды и питья следить за тем, что говорят, к чему готовятся ызык, прячась то под корнями деревьев, то в ветвях окруживших поляну сосен, то среди каменистых россыпей старого капища.

Нередко Егор был столь близок от ненавистных ему ызык, что стоило протянуть руку, и он смог бы ухватить кого-нибудь из них за горло или достать ножом; но выдержка опытного таежного охотника брала верх, и Егор, и без того сдерживающий дыхание, замирал на месте.

На поляне Егор ползком добрался до ближайшей болотистой низины, жадно, вволю напился воды и, присев, откинулся спиной к стволу ели. «Ызык думают сейчас, нужно подумать и мне, – решил Егор, – что делать после того, как закончится их совет? Возвращаться в Тобольск или отомстить ызык здесь же, на месте, за все их бывшие злодеяния и за то, что они готовят против Киприана сегодня? Как это сделать? Научи, Господи», – неожиданно для себя прошептал Егор, вспомнив, что так всегда говорил в подобных случаях близкий его сердцу человек – Герасим.

И вновь собрались на «говорение» шаманы и старшины родов ызык, но теперь уже не у старого капища, а рядом, на берегу безвестной таежной речки.

Огромный костер из трех склоненных друг к другу лиственниц отбрасывал желтовато-багряные отсветы на поблекшую зелень сосен. Дым вместе с россыпями огнистых искр медленно кружился над поляной, таял в сизовато-сумрачном небе.

Можно было только дивиться безмерной злобе и ненависти, с которой каждый из говоривших на совете предлагал свои способы устранения Киприана.

Устроившись среди нависших над водою ветвей огромной сосны, Егор до боли сжимал зубы, судорожно придерживая у груди пищаль. Слишком важным было то, что он слышал и услышит еще, а то бы он не выдержал: этот старший шаман и тот сумасшедший старый ызык, который еще недавно корчился, безумствовал здесь, на поляне, выкрикивая одно и то же слово: смерть, смерть, смерть! Разве могут такие жить среди людей?

В это время старый ызык, как видно, вполне оправившись от недавнего беспамятства, вновь выбежал на поляну.

Его злоба и ненависть, как показалось Егору, стали к вечеру еще более страшными. Потрясая большим ножом в потемневших от времени деревянных ножнах, он выкрикивал:

– Вот видите, видите зарубки? Здесь я отмечаю, сколько пало от моей руки русских, а вот здесь – сколько вогулов, остяков и самоедов! Мы, ызык, сильнее всех племен и народов, и, как бы они ни копошились, не увиливали, они все равно покорятся – падут к ногам золотой владетельницы.

Если раньше Егор как-то сдерживал себя, то после этих слов понял, что больше терпеть бахвальство ызык он не может. Как бы укрепляясь в принятом им решении, он внятно произнес:

– Нет, так не будет. – Поудобней пристроил локти среди ветвей, прицелился и дернул за крючок пищали.

Будто гром ударил в самую середину костра, потому что именно туда отбросило после выстрела тело уже бездыханного старого ызык. Пламя, осыпая искрами все вокруг, взметнулось в стороны.

Яростный крик не то что раскатился, а взорвался над поляной. Еще не понимая, что произошло, все участники «большого говорения» хватались за оружие, перебегали с места на место, но никто из них даже не повернул головы, не посмотрел в костер, где лежало тело старого ызык.

Священное пламя из трех лиственниц, один из символов их веры в золотого идола, не только обожествлялось ими, но они придавали этому пламени все свойства живого существа: «То, что делает оно, – его воля и противиться этому мы бессильны», – всегда говорили они.

А шум на поляне меж тем продолжался… Уже нашлись такие, которые кричали о том, что произошло небывалое и на совет пробрался чужой человек – враг ызык. Многие тут же устремились на поиски, но Егор к этому времени был уже далеко. После выстрела, когда на поляне поднялся шум, он втянул в себя побольше воздуха, разжал руки и, не выпуская пищали, соскользнул с ветвей в воду.

…Сжало, обожгло тело нестерпимой стужей, но он, уносимый течением, вынырнул лишь тогда, когда грудь уже разрывало и темнело в глазах. «Ах, Герасим, дай тебе Бог здоровья!» – это он убедил в свое время Егора никогда не бояться воды, научил плавать, хотя по законам таежных людей охотник, упавший в воду с берега или с лодки, должен был не сопротивляться воде, а прощаться с жизнью, уходить покорно на дно, а потом и на небо, где, по преданию, ждут его святые «верхние люди».

«Спасибо тебе, мать-вода, спасибо тебе, отец-огонь!» – хотел было по старой привычке сказать Егор, но тут же устыдился этого желания. У него теперь был новый Бог, не только могущественнее всех иных богов, но и великий в своей доброте, значит, Он поможет Егору, не бросит его в столь трудный для него час…

Едва не захлебнувшись, Егор все же добрался до берега, кое-как вылез, пробежал несколько шагов, попрыгал, потоптался на месте, стараясь согреться, но тело его под мокрой, обледенелой одеждой по-прежнему колотилось в ознобе.

Прислушавшись, глянув на посветлевшее в звездных россыпях небо, Егор дважды повторил молитву, которой научил его Герасим. И быстро зашагал вдоль опушки, закинув пищаль за плечо, похлопывая себя на ходу руками по груди и бокам.

На архиерейском подворье в Тобольске Егор появился примерно через полмесяца после описанного выше события.

Как всегда, он был строг, держал себя не по летам степенно и важно. Так же и поклонился Киприану, положив пред ним две небольших кедровых ветки: недавно сломленную и высохшую, припаленную в костре.

Киприан уже знал, что это означает: Егор принес две вести, добрую и худую, поэтому, посмотрев на него, сказал:

– Говори вначале, что худого есть?

– У ызык большое говорение было, великую войну тебе готовят, сзывать будут всех, кого можно. Послали даже своих людей за Енисей-реку к якутам, есть там такой народ.

– Тем якутам сии ызык почто нужны?

– У якутов главный бог Дъэс Эмэгэт – медная баба, у ызык – золотая: сестры…

– Сколь крепко идолопоклонство в народах здешних… – ин ладно, дале молви.

– А дале совсем худое: Тызейку помнишь, вогулича нашего?

– Как, – разулыбался Киприан, – и человек, и христианин добрый.

– Подстерегли его ызык, убили, а он к тебе шел, подарение нес от людей наших…

Подождав, пока Киприан помолится в память Тызейки, Егор достал из меховой сумки небольшой, в локоть длины, кусок тщательно выделанной лосиной кожи. Посреди его заметно высвечивался вышитый бисером крест. Киприан и раньше знал, как искусны жены вогуличей в бисерном умении, удивлялся тонкости их работы, но на этот раз он был поражен увиденным. Бисер был подобран так, что крест как бы переливался волнами, стоило передвинуть вышивку с места на место.

Цвета, начиная от призрачно-голубого и синеватого, переходили к изумрудно-темным, как бы таяли один за одним, и вот уже бледно-розовые и карминовые тона, рассыпаясь искрами, уступали место опаловым полупрозрачным наплывам.

– Низко кланяюсь людям вашим, Егор, что столь великое старание вложили в сие богоугодное дело. Крест сей освятим торжественно во время богослужения, и место ему отныне будет в нашем храме.

Эти слова глубоко затронули Егора, и, уже прощаясь, он сказал:

– Душой болею за тебя, отец, легко да свободно ходишь, не бережешься от злодеев, а ведь волчий глаз ызык далеко видит.

– Бог милостив, Егорушка, – с молитвой я везде силен!

Проводив Егора и взяв с собой подаренный ему крест, Киприан направился к храму.

Вряд ли Киприан мог подумать о том, что беспокойство Егора о его особе на этом не кончится, и тот, зайдя к Герасиму, передаст ему то, что не захотел говорить в архиерейской светлице.

– Не мог я столь тяжелить сердце отца, – оправдывался Егор, – тебе поведаю, а ты уж сам решай: што молвить ему, што нет… Мангазейского попа Симеона и двух монахов, што с ним в Тобольск шли, ызык в пути схватили: монахов сожгли на костре жертвенном в честь идола свово, а Симеона убивали неторопко: привязав к столбу у костра, полосами резали с живого мясо, тож в огонь бросали. Столь же подло и бесчестно поступили с самоедами на Надыме: церкву-часовню, што вы срубили недавно, велели им по бревнышку разобрать, потом самоедов тех к бревнам привязав, в реку бросали-пускали по воде, покуль не захлебнутся…

– Помяни их души светлые, Господи, – перекрестившись, скорбно произнес Герасим и, помолчав некоторое время, сказал Егору:

– Горьки вести твои, брате, но делу весьма потребны. Ворогов деяния знать надобно, штоб владыку оберечь и самим вовремя оборониться. Подумаем, како сие творить получше.

Конечно, ни Егор, ни Герасим не могли и подумать во время этого разговора, что самая худшая весть, которую только можно себе представить, ожидала их еще впереди и что последствия этой вести надолго лягут тяжкой неизбывной печалью на их сердца и особенно на сердце Киприана.

Седьмые сутки подряд с верными ему охотниками уходил Филипп от преследования ызык. Это ни в коей мере нельзя было назвать только погоней, потому что здесь шла смертельная игра на выносливость, выдержку и на преодоление всех тех поистине дьявольских хитросплетений, которые так ловко умели раскидывать ызык на пути своих противников.

Двух упряжек лишились приверженцы Филиппа еще во время сумасшедшей гонки по берегу Мангазейского моря, когда олени, ломая ноги и рога, вместе с людьми и нартами с ходу влетели в хитро замаскированную ветками и травой «волчью яму». Еще одну упряжку потеряли при переправе через протоку в обских низовьях, налетев на засаду ызык, устроенную на небольшом островке. Так что к концу пятого дня, когда они остановились на краткую ночевку у болота, у них оставалось всего две упряжки.

Как говаривали встарь, Филипп был «человеком безоглядной веры», то есть то, что он делал для нее и во имя ее, всегда вызывало уважение, любовь и приверженность окружающих его людей. И в этот раз с ним были такие же люди: охотники Никита Бровин и Конан Надеин, да еще старые знакомцы: трое остяков-следопытов, не раз проверенных в тундровых и таежных скитаниях, а то и в бою. Ловко, быстро, с охоткой делали они все, что приказывал им Филипп, не спрашивая, куда, зачем они несутся сломя голову, теряя людей и оленей, и где и когда будет конец их пути.

Филипп всегда ценил присущую им ненавязчивую уважительность, полное отсутствие любопытства и выдержку, поэтому решил, что нельзя дальше откладывать и нужно посвятить их в свои замыслы.

После более чем скудного походного ужина, а также обязательной молитвы перед сном Филипп начал свой разговор с того, что неожиданно низко поклонился своим спутникам несколько раз подряд. Это вызвало недоумение, замешательство, а у охотника Никиты Бровина, человека редкого бесстрашия, даже испуг в глазах.

– Штой-то ты, отче, – так же испуганно спросил он, обращаясь к Филиппу, – аль притомился, или, не дай бог, занедужил?

– Ничем я не обуреваем в минуту сию, – отвечал, скорбно глядя на него, Филипп, – кроме как виной пред вами, други мои – сотоварищи… Много взял на себя, да, видать, не по уму мне это, не по силам, вишь вон, не сумел вас привести сюда сохранно… Едино благо, что сотворили мы, так это что выманили сюда ызык преподлых с шаманом их старшим Нохо[35]. Место тут не просто есть: вот впереди пред нами. – Филипп широко провел рукой, указывая на уходящие к горизонту полосы розовато-лиловых испарений. – Гиблые топи болота Уса-Нюр. Здесь, в междуречье Усы и Большой Сыни, начинаются земли племен зырянских[36]. Нохо же в своей ненависти и желании хоть как-нибудь меня со свету свести, забыл, видно, что ходу ему тут нет. Зырянские племена – многолюдны, сильны, своим богам поклоны бьют – почитают их, а идолище златое им и на дух не надо – не приемлют крайне! Отсель у них с ызык и вражда смертельная идет.

– Выходит, мы сейчас меж двух огней попали? – осторожно осведомился Никита Бровин.

– Выходит, так, – согласно кивнул Филипп, – но, во всяком случае, к нам, к вере нашей шаманы зырянские более склонны. А вот ызык – племя проклятущее – тож их враги первые!

– Так пущай они и сшибаются друг с другом! – неожиданно воодушевившись, воскликнул подвижный, сноровистый Конан Надеин. – А нам в обрат можно…

– Э нет, Конанушко… – грустно улыбаясь, возразил Филипп, – полдела делать, что щи без соли хлебать. Ызык только и идут, что за нами, вернее, за мной, я им приманка желанная… Пускай гонятся до капища зырянского – столбов каменных, там и ызык, и наша судьба решится.

– А ежели не в нашу сторону? – осторожно осведомился Никита Бровин.

– А сие уж в руках Бога, в Его воле, ибо Ему одному ведомо, какой мерой деяния людские мерить. Нам главное – неотступными в правде быть, а правда эта – святая вера православная, коей служить до последнего дыхания своего будем!..

Закончив на этом речь, Филипп медленно, будто руки его отяжелели разом и налились силой, неторопко перекрестился, не поднимая низко склоненную на грудь голову, и лишь потом посмотрел на товарищей. Забота, беспокойство, даже душевная боль, только что выражавшиеся на его лице, ушли, растаяли. Взгляд, как бы наполненный дивным, неземным светом, совсем по-другому осветил его лицо, и казалось, что отблески этого света легли также и на лица людей, потрясенно глядевших сейчас на Филиппа, хотя суть и меру происходящего им не дано было понять…

Священные каменные столбы Мань-Пупу-нёр[37] стояли на склоне горы того же названия, где располагалось зырянское капище. Не так уж и высокие, где-то под тридцать метров, эти столбы меж тем поражали взгляды нечастых здесь людей редкой вычурностью очертаний и столь же замысловатыми сетками трещин, и хотя были явно природного происхождения, казались изваяниями древних, может быть, звездных пришельцев, пытавшихся выразить в этих изваяниях что-то очень нужное нам, стертое теперь ветрами, дождями, а главное – временем.

Склон горы Мань-Пупу-нёр испятнали заросли сизовато-багряной травы, казавшиеся издали одним покрывалом, раскинутым у ног каменных изваяний, что четко вырисовывались на фоне уходящей к небу тайги и заснеженных гор Северного Урала.

Все это Филипп и его спутники увидели через несколько дней, когда рано утром неожиданно сник и рассеялся густой морозный туман и горный ветер, а может быть, и ветер с не так уж далекого отсюда Карского моря заструился свысока, требовательно напоминая о себе льдистым дыханием.

Лишь один человек в бело-черной оленьей кухлянке зырянского покроя, увешанной к тому же песцовыми и лисьими хвостами, встретил Филиппа и его спутников на площадке у каменных столбов. По всему было видно, что он стар, но шагал, приближаясь к спутникам, уверенно, с достоинством неся голову с пышными седыми волосами до плеч и не менее длинными усами и бородой.

Пристально, ощупывающе вглядываясь в лица прибывших и непонятно чему при этом улыбаясь, он обошел всех и задержался возле сидящего на нартах Филиппа.

– Большой ыклын, ты? Ты! Я узнал тебя! – почти правильно выговаривая русские слова, воскликнул старик в кухлянке. – По всей тундре слух идет, да и к нам в лес донесся, будто ты, забросив моления Богу своему, войну с ызык ведешь неотступно?

– Войну, не войну, но в меру сил своих гнал и гнать буду с земли русской врагов веры нашей! – Воодушевленный своими же словами, Филипп попытался даже привстать с нарт, но его удержал стоящий рядом Никита Бровин.

– Я тоже враг тебе! – с вызовом проговорил старик.

– Нет, – не согласился Филипп, – зырянские люди никогда не были врагами русских людей, вот почему я и пришел к вам с просьбой.

– О чем просьба?

– То поведаю шаманам и первым людям вашим, допусти…

– Будь по-твоему, ибо ведомо мне, сколь чисты дела и помыслы твои, большой ыклын, – согласился старик, и вновь, как и в начале разговора, внимательно оглядев спутников Филиппа и безошибочно выбрав из них Никиту Бровина и Конана Надеина, велел им:

– Вы покрепче других – берите ыклына вашего да за мной поспешайте неотступно.

Охотники тут же подхватили Филиппа и направились вслед за стариком в черно-белой кухлянке. А навстречу им из-за камней у входа в большую пещеру стали выходить зыряне с луками и пиками в руках, число их росло на глазах, и вскоре они заполнили почти всю площадку, над которой мрачно нависали каменные изваяния священной горы Мань-Пупу-нёр.

Одним из главных героев зырянского фольклора является Яг-Морт – лесной человек. По-разному представал он в сказаниях, песнях и рассказах у вечерних костров. То это был молодой, удачливый охотник, то добрый обманщик – хитрый сказочник, то богатырь, всегда побеждавший других богатырей, но чаще всего он представлялся слушателям крепким улыбчивым стариком, длиннющие волосы которого и борода опускались едва не к поясу черно-белой оленьей кухлянки с лисьими и песцовыми хвостами, которую всегда носил Яг-Морт.

Вскоре после окончания войны 1941–1945 годов судьба, как говорится, занесла автора этой книги в один из отдаленных районов Северного Урала, где в верховьях удивительной прозрачности и голубизны реки Ляпин добывали в то время горный хрусталь. Именно здесь в один из воскресных вечеров у костра и довелось услышать мне от старого охотника-коми одну из легенд, участником которой был лесной человек Яг-Морт. Охотник-коми не знал русского языка, и его слова подчас с грехом пополам переводил молодой рабочий из геолого-разведочной экспедиции, уже несколько лет подряд работавшей в этих местах. Перевод его был нескладным, сумбурным, но рассказ интереса от этого не утерял. Привожу его таким, каким слышал в тот вечер.

«Однажды на вершине священной горы Мань-Пупу-нёр, там, где стоят ее каменные боги-изваяния, сошлись в поединке два больших шамана: один был из племени злобных людей – ызык, другой служил Богу русских. Судьей в их поединке был лесной человек – Яг-Морт, как никто знающий меру справедливости в каждом поступке человека: в жизни его, в охоте и в бою.

Надо сказать, что шаман ызык, несмотря на то что был еще не стар, ловок и крепок, ненавидя служителя русского Бога, ранее никак не соглашался сойтись с ним в бою, говоря, что того не велит ему его хозяйка – золотая баба. Может, хитрил, а может, и по-настоящему боялся.

Служитель русского Бога был умнее этого шамана. Он привел его на священную гору Мань-Пупу-нёр, где властвовали наши законы – законы народа коми, а по ним выходило, что отказываться от поединка – самый большой позор для мужчины.

Большой шаман ызык и тут попытался вывернуться, говоря, что не может биться со служителем русского Бога, так как тот ыклын – безногий, убогий человек, но Яг-Морт на это сказал:

– Поединок чести и ловкости настоящие воины никогда не откладывают. Вон внизу, на поляне, где течет Бур-Ель[38], короткая скользкая трава. Русский ыклын не может ходить, он сидит на нартах, пусть так же на нарты сядет и шаман ызык, они будут сражаться сидя!..

Добрая погода выпала в день поединка, да и могла ли она быть другой на земле коми – Мича-Му?[39]

И шамана, и служителя русского Бога вооружили короткими боевыми копьями, привязали каждого к нартам и установили их на поляне в разных концах ее. И начался бой, которого до сих пор не видели ни земля, ни небо… Легкие нарты противники посылали то вперед, то вправо, то влево, упираясь копьями в землю, и нарты легко скользили по траве.

Сильные руки были у шамана ызык!.. Пусть немного вскользь, но он дважды успел распороть копьем одеяние русского ыклына – окровавить его бок и плечо, но тот вывернулся, мгновенно перекинул копье из одной руки в другую, послал-бросил нарты вперед, и теперь уже кровь шамана брызнула из широкой раны на груди. Он яростно крикнул, почти завыл, срывая голос, как воет попавший на острие ножа матерый волк, взмахнул руками и, падая и переворачивая нарты, растянулся, застыл на траве… И тогда люди, окружавшие поляну – охотники-коми, воины их и другой пришлый народ, бросились к служителю русского Бога, славя его бесстрашие и воинскую умелость, понесли вместе с нартами к тому месту, где стоял лесной человек – Яг-Морт. И сказал тот громко, чтобы слышали все, кто был на поляне:

– Он победил, потому что был прав, и даже наши боги при этом взирали на него благосклонно. Он победил также и потому, что у него, больного убогого человека, сила духа оказалась во сто крат сильнее телесной силы! Восславим этого человека, и пусть старики рассказывают о его подвиге молодым, а те, когда к ним тоже придет старость, повторят это же своим внукам…»

Так говорил старик-коми, сидя у костра на берегу редкой голубизны горной реки Ляпин, а не так уж и далеко от этого места, на полузаснеженной священной горе Северного Урала, по-прежнему высились каменные изваяния Мань-Пупу-нёр, молчаливые свидетели этой столь давней, но, по всему видно, правдивой истории.

Известно также, что в одном из вариантов Есиповской летописи есть такая запись, сделанная рукой самого автора – Саввы Есипова:

«А ныне явился к нам во тобольский град и предстал пред владыкой Киприаном известный ему охотник Конан Надеин, обличьем страшный, изможденный крайне, в скитаниях своих едва живота не лишившись…

Но хуже всего было то, что принес охотник сей, Конан, весть черным-черну о кончине рыцаря веры Христовой – отца Филиппа, да будет ему Царствие Небесное и слава, и ныне и присно и во веки веков. Аминь!»

И еще принес Конан словеса отца Филиппа ко владыке Киприану, на смертном одре реченные: «Мол, грешен и грешен я бессчетно пред Господом, верой нашей святой и пред тобою, владыко. Мне, протопопу смиренному, во молитвах бы надобно денно и нощно пребывать, а пришлось в ратоборствия пускаться, ибо злобен и неотступен есть враг Христов, и, увы мне, молитовкой да словом добрым не всегда возьмешь его, а значит, и не всегда вере нашей Христовой дорогу откроешь. Еще и еще раз винюсь в том, но если есть хоть капля малая прощения грехам моим, то вспомяни меня, владыко, в молениях своих, и тем аз многогрешный хоть в малом душу мою успокою, представ на суд Божий…»

В тот же день печален во время вечерней проповеди в храме так молвил владыка Киприан, к народу обращаясь:

– Восплачем же, братие и сестры, о кончине воина Христова – отца Филиппа, чей подвиг вечным светочем будет для всех людей веры православной!..

«Как всегда, прав был в словесах своих владыка Киприан, – писал далее Савва Есипов, – ибо далеко окрест по тундрам и лесам пермским и рифейским разнеслась весть о „великом ыклыне – большом русском шамане Филиппе“, и люди, удивленные мужеством его в борьбе за веру Христову, говорили, что, видно, сильна и права эта вера, и посылали людей своих выборных в Тобольск, чтоб узнали они, как ту веру принять…»

Совсем малый срок минул с того дня, как в Тобольск возвратился Киприан, но он уже не раз начинал разговор о новом походе. Киприан знал теперь твердо, убедился на собственном опыте, что, сидючи на месте, не будешь знать и половины того, что творится окрест – в ближних и дальних пределах югорской земли.

Переполненное дорожным беспокойством сердце вновь звало его в дальний путь, но Киприан, понимая, что не сможет на этот раз оставить на длительное время Тобольск, решил послать за себя надежного человека. Как ни трудно было решиться на это Киприану, но все же он остановил свой выбор на Макарии.

Вечером, пригласив Макария к себе, сказал ему без обиняков:

– Отче Макарий! Стар ты годами, но духом и плотью покрепче нас будешь, посему и вручаю тебе дело наиважнейшее: поход новый под руку твою взять суземы югорски дальни. Хоть и будут пищали при вас, но старайтесь воевать более крестом да словом Божиим. Не враги повержены нам нужны, а люди, к вере православной приобщенные. Где таких людей поболе соберется, рубите часовни, а то и церкви малые, со временем и службу в них наладим, даст Бог – пастырями, на духовный подвиг готовыми, не обеднела и николи не обеднеет русская земля.

Не в пример воеводе Годунову – спесивому, замкнутому и нелюдимому, Киприан жил открыто, жизнь эта – без тайн и оговорок – была на виду у всех, он всегда был среди людей. Знали все и о привычках Киприана подолгу беседовать со встречными во время частых прогулок по Тобольску и о том, что любил он вот так, запросто, присесть отдохнуть где-нибудь в укромном месте на берегу Иртыша, когда, кроме неторопливого переплеска волн, ничто не нарушает сонную тишь реки… Вот и сейчас сидел, думал Киприан, а взгляд его уносился далеко-далеко за серо-зеленые, таящиеся в призрачной дымке иртышские плесы, куда он отправлял Макария с самыми верными людьми. «Заботы, тяготы и труды непомерные, ожидающие их на пути, и на моей совести», – с тяжестью на сердце сокрушался Киприан, словно веря в то, что речная волна, как никто, поймет его.

В новый поход выходили восьмером: Макарий, Евпатий, еще три охотника, да три монаха из стражи Герасима. Киприан каждого по отдельности благословил, пожелал доброго пути, долго смотрел им вслед, пока они не скрылись меж деревьев на опушке леса.

После первой ночевки поутру произошла у них удивившая всех встреча. Едва они миновали ложбину перед длинной, уходящей вдаль поляной, как из-за деревьев показалась женщина. На голове ее был кожаный треух, который носили тогда многие охотники, плотная жилетка-душегрея из лосиной кожи, подпоясанная широким ремнем, на котором в кожаных же мешочках был ладно пристроен дорожный охотничий запас, а также узкий нож в деревянных ножнах. За спиной ее висел небольшой мешок, в руках поблескивала начищенным стволом ладная пищаль.

Первым одну из своих верных тобольских прихожанок узнал Макарий.

– Аграфена, дочь моя, ты откуда здесь?

– Да вот, за вами иду второй день, ноне решила открыться. Здрав буди, отче Макарий, и вы люди добрые! – поклонилась Аграфена.

Ее окружили, разглядывали, дивились. Макарий вновь, уже сердито, осведомился:

– Поведай, почто сотворила такое?

– А мне иль тако творить, иль в петлю головой!.. Воеводу намедни повстречала, так он едва не прибил меня, да еще грозил: мол, к ответу будь готова, како муженька твово словим, так и висеть вам с ним рядышком на дыбе!

Глаза Макария потеплели, но отвечал он Аграфене неуступчиво:

– Верю тебе, дочь моя, скорблю, но коли с нами дале намерилась, мысль сию оставь: не бабье дело – по урману с пищалью ходить.

– Отче Макарий! – взмолилась Аграфена. – Аль на погибель во град тобольский пошлешь меня – тебе ли неведом нрав воеводы преподлый?

По всему было видно, что слова эти взволновали окружающих, почти каждый нашел слово в защиту Аграфены, но лучше всех сказал Евпатий:

– Аграфену сию я знаю давненько, как и отца ее, сотника Кузьму Шорина. Она с ним, считай, с детинства в походах бывала, к делу воинскому да дорожному, не смотри, што баба, добро приучена – обузой нам не будет, сгодится.

– Ладно, – нехотя согласился Макарий, – пускай идет до заставы стрелецкой дальней, там посмотрим, как оно будет…

Аграфена в пояс поклонилась Макарию, потом его спутникам, молча пристроилась в конце идущих след в след таежников.

За плечами Евпатия и его товарищей уже лежал длинный страдный путь, когда они подошли к берегам на редкость норовистой речки Кадым-ях. Нещадно петляя меж густо набросанных здесь плоских валунов, она вырывалась к продолговатой каменистой отмели, на возвышенной части которой белела небольшая аккуратная часовня.

Думалось, что не только добрые и сильные, но и по-своему веселые люди сооружали ее. Стены из лиственниц, украшенные незатейливой резьбой, заметная аккуратность постройки и устремленность ее вверх создавали впечатление легкости и воздушности, невольно вызывали добрую улыбку у всех, кто видел это необычное пока в этих краях сооружение.

Еще более удивились пришедшие, когда увидели вокруг часовни немало народа и что здесь идет самая настоящая церковная служба.

Из часовни доносились слова духовных песнопений, и можно было заметить огоньки трех неизвестно из чего слепленных свечей.

Евпатий, знающий языки нескольких лесных и тундровых народов, а также их одежду, обличье и нравы, без труда определил, что здесь были вогулы, остяки и селькупы. Также он заметил, что все они хорошо и добротно по-своему вооружены, хотя оружие – луки, стрелы и копья – лежали сейчас у их ног.

Терпеливо дождавшись конца службы, Евпатий, Макарий и все пришедшие с ними увидели, как на пороге часовни в ветхой, выцветшей, но аккуратной рясе появился пожилой священник с крестом в руке. Благословив стоящих вокруг часовни людей и разглядев среди них Макария, радостно воскликнул:

– Здрав буди, отче, аль не признал меня? – Макарий долго приглядывался и, тоже обрадовавшись, обнял пожилого священника.

– Отче Даниил – привел Господь вновь свидеться с тобой, брате… В тобольском-то граде тебя уж многие и похоронили, дескать, сгинул в суземах темных.

– Почто же сгинул? – с Божьей помощью жив-здоров, слово Божие людям здешним несу по велению владыки Киприана. – Он обвел рукой толпу уважительно глядящих на него лесовиков.

– Не беспокоят тебя те, что еще не крещены ходят? – осторожно осведомился Макарий.

– Ты, видно, про ызык – служителей бабы златой речь ведешь? – Лицо Даниила посуровело. – Было, и не раз, потерпел и я, и люди здешние от басурман сих. Ноне их не шибко часто видно, но поблизости крутятся – грозят по-прежнему.

Три дня, проведенные у отца Даниила, оставили самые светлые воспоминания у тобольчан. Известно, что рассказы о подвигах духовных подчас звучат сказочно, неправдоподобно. Подвиг же этого священника был истинным, и тут совсем не нужно было что-то дополнять, доказывать…

В самом сердце непроходимых лесных дебрей, где на многие сотни, а то и тысячи верст не было ни дорог, ни человеческого жилья, он один с амвона своей маленькой часовни говорил людям о добре, о свете небесном, о том, что это и есть тот Бог, словом которого создано все сущее на земле и чьей власти и величию нет и не будет предела!

К моменту его встречи с тобольчанами Даниил уже знал языки здешних племен – жил, ел, спал рядом с ними, с ними же ходил на охоту, был предельно скромен в жизни, уважал законы и обычаи лесных людей. Недаром уже через год его жизни в здешних местах он получил прозвище: «Данила – правильный человек».

Даниил и Макарий сидели у вечернего костра неподалеку от часовни, неторопливо вели беседу, когда к ним подбежал молодой вогулич и стал взволнованно и сбивчиво говорить что-то Даниилу.

– Это посыльный, охотники прислали его, – сказал Даниил, – весть недобрую принес, будто неподалеку ызык появились, легки на помине…

– А ведь и наших двое в лесу, – забеспокоился Макарий, – как бы беды не случилось… – Он приподнялся, долго стоял, всматриваясь в обступившую их угольно-черную стену леса. И, словно для того, чтобы рассеялись его беспокойства, оттуда подошли, появились у костра Евпатий и Аграфена, не столь усталые видом, как взволнованные.

– Зрели мы, отцы честные, – повел рассказ Евпатий, – днем минувшим неладное в лесу: ызык идут – числом не столь велики, но оружны вельми. Узреть удалось также, што на лицах их – полосы краски черной, што означает, што обрекли они себя на смерть неминучую в честь их идолища златого.

– Думаешь, сюда путь держат? – спросил Макарий.

– Не иначе, – убежденно ответил Евпатий, – людей здешних поднимать надобно!

– Не спеши, сыне, – остановил его Даниил. – Охотники наши на дальних подступах к стойбищам постоянный досмотр ведут. Самые ловкие да хитрые в лесных делах, и хоть ызык тоже хитры премного, незамеченными им не пройти. Ты, отче Макарий, с людьми своими с утра пораньше в часовне затаись и, покуда я знак не подам, не выходите, а уж как с теми ызык повести дело воинское, мы тут сами с охотниками прикинем…

Наблюдая назавтра в узкие оконца часовни за тем, что происходит на ближней поляне, Макарий еще раз убедился в уме Даниила и в его воинской сметке, казалось бы, совсем несвойственной духовному сословию.

Даниил велел окружить поляну тройной цепью охотников, а еще более людей спрятал за ближайшим увалом из мелких камней. Были охотники и на деревьях: пристроились с луками в ветвях.

Ызык, а было их чуть более сотни, шли кучно. В черных кухлянках, таких же оленьих сапогах, с желтыми лоскутами на груди, обозначавшими их принадлежность к самому высшему клану охранителей золотой бабы, они размахивали копьями, распевали на ходу что-то заунывно-тягучее, а то принимались кружиться и подпрыгивать, – то действовала ядовитая настойка из мухоморов, которой они напились перед боевым походом.

– Ну, отче, – проговорил Евпатий, обращаясь к Макарию, – благослови пищали готовить да заряжать, чую, шум тут будет немалый!..

Меж тем ызык подошли чуть ли не вплотную к наброшенным горкой валунам, у которых стоял Даниил и плотно окружавшие его лесовики. Почти все они были низкорослы, худощавы, тогда как ызык – высокие, грузные – выглядели более устрашающе. Из толпы их вышел старший шаман, тот самый, что еще недавно главенствовал на «большом говорении», и вытащил из-за пояса грязновато-желтый сверток. Взмах руки – и перед ним, оседая тяжелыми складками, заструилась искристая ткань с желто-оранжевыми и ярко-карминовыми разводами.

– Вот! – торжественно воскликнул он. – Это покрывало с плеч златой владетельницы, и где оно легло, там отныне и навсегда – ее место и место ее слуг. Вы сейчас бросите к этому покрывалу – великому знаку великого бога – ваше оружие, сломаете эту деревянную городьбу, – он с презрением указал на часовню, – и удалитесь к вашим стойбищам. Иначе вы умрете сейчас, тут же!

У старшего шамана за плечами был пристроен колчан с луком и стрелами. Справа и слева на поясе висели два длинных ножа в костяных ножнах, еще один нож, зазубренный, кривой, был в его левой руке, а в правой он сжимал короткое боевое копье с вытянутым длинным наконечником. Даниил же, подходя к шаману, был безоружен, но, несмотря на это, ни в походке, ни во взгляде его не чувствовалось робости.

– Выслушали мы слова твои, – обратился он к шаману, – теперь послушай, что я буду молвить. Не от силы, а от злобы преподлой пугаешь ты народ лесной. Вы идола, пусть и златого, посмели богом всесильным назвать, но время его прошло, ныне все дороги нашему, настоящему и единому Богу открыты, он всевластен на земле, на небе и в сердцах людей, так что не мы, а вы бросите сейчас оружие свое к дверям этой часовни и уйдете отсюда, посрамленные, но живые.

Старший шаман был так удивлен словами Даниила, что некоторое время лишь таращил на него глаза, потом надул щеки и громогласно, заливисто расхохотался – раз и другой, тыча пальцем в грудь Даниила.

– Ты, ты!.. – все еще всхлипывая от хохота, повторял шаман. – Ты мне, нам, непобедимым воинам тундры, грозить будешь? Да я поведу пальцем, и вас как ветром сдует с травы!

– А ну, оглянись, – повел руками по сторонам Даниил.

За то время, пока они вели разговор, не только поляну, но и подступы к ней заполнили вогуличи и остяки.

Старший шаман, сразу помрачнев лицом, окинул взглядом столь нерадостную для него картину, а когда вновь повернулся лицом к Даниилу, увидел, как за его спиной выходят из часовни и становятся один к одному неизвестно откуда появившиеся здесь русские охотники с «проклятыми палками из грома»[40] в руках.

Зашатались, будто раскачиваясь от ветра, кусты на ближайшей опушке, и оттуда стали выходить все новые и новые толпы лесных жителей, и вскоре старший шаман ызык, впервые испугавшись, понял, что нынешний день станет последним днем в жизни его племени.

Он медленно опустился на траву и некоторое время сидел, раскачиваясь из стороны в сторону, потом, видно, вспомнив, что и свои, и чужие воины смотрят на него, поднялся и, испустив крик, похожий на предсмертный вой загнанного в капкан волка, выхватил из ножен на поясе два ножа и всадил их себе в грудь, падая, заваливаясь на спину.

Десятки стрел взлетели в небо – это охотники, празднуя победу, били из луков, но все ж большинство из них не упустили случая, чтобы хоть как-то, но задеть, унизить прикосновением копья или ударом ножа это желтовато-искристое покрывало, одевавшее плечи златого чудища – средоточия зла и ужаса здешних мест, окончательно потерявшего, как им казалось, свою страшную власть.

Куда только девались прежняя спесь и заносчивость воинов-ызык! Как побитые собаки, поджавшие хвост, прячутся куда-нибудь подальше, так и они, не поднимая голов и не оглядываясь по сторонам, подходили к часовне, бросали к ее двери луки, ножи, копья и стрелы и уходили, скрывались один за другим в глубине леса.

– Слава в вышних Богу! – широко перекрестился Даниил и, сняв с груди крест, так же широко, на все четыре стороны, благословил им всех собравшихся у часовни. – Отныне еще на один кирпич укрепится, и возвысится храм веры православной, еще одно благое дело запишет она в свои скрижали, ибо издавна речется в народе, что самый худой мир краше самой доброй ссоры!

– Думаешь, после сего смирятся ызык? – спросил стоящий рядом Евпатий.

– Смиренья в них и близехонько не было и не будет, – ответил Даниил, – но что притихнут они на какое-то время, злобу тая – сие знаю доподлинно.

– Тако сие, – согласился Евпатий, – у них ведь натура волчья: прибили, прищемили хвост – будут покуда по норам отлеживаться.

От каменистых россыпей у часовни отца Даниила Евпатий повел своих спутников строго на север. Просторные поляны, будто подпоясанные кушаками из плотных зарослей кустарников, уступили вскоре место узким извилистым прогалинам, а потом лес так плотно сдвинул деревья, что порой и пройти меж них было невозможно.

Всегда терпеливый, не жалующийся на дорожные тяготы, Макарий и то сказал как-то Евпатию:

– А верен ли путь наш, друже? – тако дале пойдем, и света-солнышка сквозь древы плотны не узрим вовсе.

– Узрим, узрим, отче Макарий, – в этих местах только и ход здесь, а по сторонам чащоба столь непролазна, што и не всякий зверь туды насмелится.

А лес меж тем все густел и густел – матерые, неохватные сосны все выше вздымали к небу могучие, сцепившиеся в вечном единоборстве ветви, а по корням, бугрившимся у земли, змеились длинные плети плотно скрученных прошлогодних трав, лепились, наползая друг на друга, мхи и лишайники.

Лишь на четвертый день выбрались путники к узкой, в каменистых россыпях лощине, по дну которой ярился, бил брызгами ручей. Идя по его течению, путники вышли вскоре к нагромождению замшелых камней, окруженных стволами семи гладкоствольных лиственниц.

У основания их были аккуратно уложены несколько присыпанных углем и пеплом деревянных идолов – сядаев, а чуть в стороне высился вкопанный в землю большой деревянный крест.

– Что означает сие? – спросил у Евпатия Макарий. – И капище идольское, и крест Животворящий рядом?

– А означает сие, отче, што вера наша и сюды пришла и веру их идольску пересилила. Коли люди здешние дикие идолов своих углями присыпали, то бишь земле отдали, а крест поставили, значит, приняли или готовы принять учение Христово.

– Помолимся, братие, – негромко сказал Макарий, – и ежели в обрат в Тобольск Господь нам поможет добраться, то перво-наперво о всем виденном здесь владыке Киприану поведаем.

Давно не испытывала Аграфена такой душевной легкости, ибо только так и можно было назвать ее состояние, когда ни печали не мучили, ни заботы, не томилось тяжестью сердце, а мысли, словно далекие-далекие облака, появлялись, чтобы тут же исчезнуть, не беспокоить ее.

Как говорится, на ногу Аграфена была легка, никогда, даже во время самых дальних переходов, не уставала, чем заслужила уважение спутников.

Повелось так, что во время пути Аграфена всегда шла вслед за Евпатием, а порой и впереди его. Он знал, что она не пропустит ничего достойного внимания. Поэтому был спокоен за Аграфену.

Как-то к полудню, когда они вышли к наносам, образующим берега безымянной болотистой речки, Аграфена, и на этот раз шедшая впереди, вдруг, будто споткнувшись, остановилась, указывая Евпатию на незаметный травяной бугорок. С края его можно было различить следы сапог из шкуры молодого оленя, о чем Аграфена тут же и сказала Евпатию.

– Верно, сестрица, – подтвердил тот, – токмо еще одного не поведала: таких оленьих сапог здешни дикарски люди не носят. То пришельцы из мест дальних. Надобно нам здесь побыть срок малый, осмотреться, а уж потом и дале в путь-дорогу.

В эту минуту Евпатий, споткнувшись о гнилой сук, склонился, чтоб убрать его, и тут же услышал, как над самой спиной просвистела стрела. «Вот они, гости незваны!» – мелькнуло в голове. Он тут же упал, мгновенно откатился в сторону, успев крикнуть товарищам:

– За кусты, живо!

Аграфена первой увидела, как из-за деревьев на берегу речки выскочили трое низкорослых охотников, одетых чудно, не по-здешнему, с большими черными луками в руках, и принялись споро осыпать стрелами кусты, где укрылись на время тоболяки.

– Аграфена! – крикнул теперь уже из-за травяной кочки Евпатий. – Ты вон тех троих пугни, а я к отче Макарию намерюсь, а потом мы с охотниками нашими, как надобно, распорядимся.

Аграфена тут же вскинула пищаль и точным выстрелом выбила лук у одного из пришлых охотников. Он вскрикнул, схватился за потемневшую от крови руку, закружился на месте.

Аграфена ожидала, что его товарищи тут же отступят, укроются за деревьями, но они бесстрашно посылали стрелу за стрелой, метили в мелькающих за кочками охотников Макария.

Вскоре оттуда грянул залп. «Добрался-таки Евпатий», – подумала Аграфена, успев вновь зарядить пищаль, и хотя вновь вскинула ее, поняла, что надо подождать… С разных сторон набегали низкорослые охотники, и число их росло на глазах. Вскоре они расползлись по опушке, как опара по квашне, и тут впервые Аграфене стало страшно. «Боже мой, откуль их столько?» – успела подумать она, как большая черная стрела уже на излете ударила ей в ногу чуть пониже колена, потом другая стрела пробила ей пальцы на этой же ноге, и она, едва сдерживая рвущийся из груди крик боли, поползла к кустам возле травяных кочек, откуда по очереди били из пищалей ее товарищи.

Евпатий, несмотря на посвистывающие вокруг стрелы, выскочил навстречу, подхватил Аграфену, подтащил к небольшой впадине у кустов.

Боль волнами ходила по телу, но Аграфена, чуть отдышавшись, хоть и с трудом, сказала Евпатию:

– Отче Макария уводите – медлишь чего?

– А вот чуть приглядимся, пугнем этих пришлых, тогда все разом и уйдем.

– Поздно будет, Евпатий, вон погляди-кось в сторону ту…

Теперь уже и слева от приречных песков, перебегая с места на место, надвигались пришлые низкорослые охотники.

– Аль разум вовсе потерял? – собрав все силы, крикнула Евпатию Аграфена. – Един путь сейчас вам: кустами да вон в ложбинку ту, што у берега справа, дале лес вельми густой, уйдете…

Евпатий, у которого пребольно щемило сердце, глядя на Аграфену, тут же велел одному из своих охотников:

– Перетяни ей чем-нибудь подручным ногу-то, кровью изойдет, а мы, как отца Макария выведем, сейчас же за вами вернемся.

Когда все ушли, Аграфена сказала оставшемуся с ней охотнику, угрюмому мужику:

– Спаси Бог за подмогу твою, а счас ступай торопко – кабы там с отцом Макарием чего не стряслось.

– Евпатий по-другому наказывал.

– Да иди ты, господи! Я пока и одна управлюсь…

«Управиться» Аграфене не удалось. Вскоре место, откуда она по-прежнему била из пищали, окружили пришлые люди. Если бы она понимала их речь, то узнала бы, как стремятся они поскорее захватить ее, называя «шамановой бабой, порождением злого духа, черным проклятием леса»; но она, едва успевая перезарядить пищаль, вновь укладывала на землю наиболее рьяно стремившихся к ней пришельцев.

Потуже перетянув ногу ремнем, Аграфена попробовала ступить на нее и, видя, что это хотя и с большим трудом, но удается ей, как могла, улыбнулась. Значит, она еще может быть к пользе – отвлечь на какое-то время эту орущую в дикой ненависти свору врагов, чтобы охотники и монахи могли как можно дальше увести отца Макария – надежно спрятать его в таежной глуши.

– Быть к пользе… – вслух произнесла Аграфена свои слова, только что мелькнувшие у нее в голове, – и значит сие, што осмелиться надобно до конца… – Господи! Творю сие для блага людского, на то прошу благословенья Твоего, а я осмелюсь, осмелюсь…

Высыпав из кожаного мешочка оставшийся еще у нее порох, она бережно завернула его в конец распущенного на груди платка, затем достала из другого мешочка трут, кремень, огниво, и когда уже почти в трех шагах от нее возникли над кустами головы сразу нескольких чужих охотников, высекла искру… Трут задымился, вспыхнул трепетно подрагивающим огоньком, который она, вздохнув и произнося слова молитвы, поднесла к платку, где был завернут порох…

Якуты, потерявшие в сражении у безымянной еще в то время речки более половины своих воинов, так рассказывали потом об этом, возвратившись на свою землю, в преданиях Олонхо:

«… Известно, что наша священная покровительница медная баба Дъэс Эмэгэт – родная сестра золотой бабы Юмалы, которую охраняют люди племени ызык. Бояться они стали новой русской веры, что грозит им, и уже отступают кое-где пред ней, поэтому и позвали нас, своих братьев, чтобы мы помогли им эту веру сбросить, уничтожить, предать огню!.. Вот мы и пришли им на помощь, но Дъэс Эмэгэт отвернулась от нас… Бились мы храбро и долго и стали уже одолевать врагов, как их предводительница и сестра злого духа черная шаманка встала вдруг сразу пред нами, вспыхнула огнем и дымом, и тогда мы, призывая на помощь Дъэс Эмэгэт, бросились кто куда, чтобы поскорее убежать от этого проклятого места, шаманка же по-прежнему, вся в дыму и огненных искрах, пробежав по лугу, прыгнула в воду. И вновь посыпались искры, и расступились, негодуя, волны, принимая в свое лоно черную шаманку…»

Когда от одного из умирающих остяков, бывшего вместе с якутами, стало известно о страшной смерти Аграфены, то Макарий сказал:

– Испокон веков славилась подвижниками земля русская. Вот и Аграфена, царствие ей небесное, подвигом ныне возвысилась – жизни не пожалела, нас спасаючи… Из сего выходит, братие, что обратной дороги мне во тобольский град – нету.

– Как же это, да што ты, отче? – послышалось со всех сторон.

– А вот так, – отвечал Макарий. – На месте, где Аграфена-подвижница Богу душу отдала, часовню аль церковку малу поставлю и буду здесь Богу служить до скончания века своего.

Часовня, потом монашеский скит, а позднее и женская Аграфеновская обитель старообрядческого толка просуществовала на этом месте в прииртышской тайге до 1770 года, когда ее дотла уничтожил многодневный лесной пожар.

В то время имя Аграфена было самым распространенным в здешней местности, так как в память тобольской воительницы этим именем называли едва ли не каждую родившуюся тут девочку, да и безымянную речку, где Аграфена свершила свой подвиг, стали именовать «Аграфеновой рекой», потом попроще – «Аграфеной», а впоследствии и совсем сокращенно: «Феной» или «Еной».

Течет она и поныне, и автору этих строк после долгих, многолетних поисков довелось побывать на ее берегах, хотя теперь, по сути дела, это узенький таежный ручей и никто, даже из старожилов этих мест, не помнит ни о его названии, ни о событиях, происходивших здесь много лет тому назад.

Судьба, которой и врагу не пожелаешь, выпала на долю Авдейки Крякутного. Ранее он о таком и подумать не мог, считал себя человеком удатным, которому счастье само в руки шло, а тут получилось прямо как в сказке: «Нате вам лиха поболе, пользуйтесь…»

Все знали, сколь на виду он был во тобольском граде – чином невелик, а дела обделывал не столь уж и малые… Порой и достаток с дел тех имел тайный да дорогонький: один кушак шамаханский с каменьями, полученный в новогодье от бухарских купцов, чего стоил… – А ноне что? Господи, подумать страшно!

За то время, пока Авдейка Крякутной крутился на ближайших дорогах у Тобольска, он окончательно потерял человеческий облик: зарос до неузнаваемости волосами, одежда его была похожа на истлевшую дырявую рогожу, ноги обмотаны тряпками и кое-как скрученными жгутами из травы.

Первое время, пугаясь каждого лесного шороха или вскрика птицы, он прятался в корнях высохших сосен или в ямах у осевших от сырости стенок оврагов, потом нет-нет да и выползал – присматривался, что там и как на ближних дорогах, тем более что с едой у него было вовсе плохо – и без того малые запасы совсем истощились.

Поголодав два-три дня, он вынужден был просить подаяние: выбирал где-нибудь на видном месте такой уголок, где его было видно встречным и сам он мог наблюдать за ними издалека. Ну а в том, чтобы пожалостливей да поболезненней речи убогим голосом вести, тут у Авдейки равных не было. Как заведет бывало: «…Да родимые мои – люди дорожны, сердцом добры да пригожи! Да от сего-то сердца малую толику просит вас раб Божий Авдей оторвать да напитать меня, страждуща, да три дни во рту крошки не имеюща!..»

Понятно, что после таких слов прохожие, не раздумывая, отдавали Авдейке лучшее, что у них было из дорожной еды. Когда же путники стали пугаться вида его страхолюдного, он стал пользоваться этим, нападая на одиноких странников или странниц, собравшихся на богомолье. Неожиданно выскакивая из-за кустов, Авдейка дико вскрикивал, угрожающе размахивая батогом, – странники с испуга бросали котомки с немудреным дорожным запасом, убегали куда глаза глядят, что и нужно было Авдейке. Он хватал добычу, бросался в другую сторону, петлял, как заяц, чтобы на всякий случай запутать след.

Была у него и берлога – песчаная яма, которую он выкопал под корневищами высохшей до звона матерой сосны.

Однажды утром, когда он, по обыкновению, вышел на свою «охоту», ему встретился путник, в котором он хотя и с трудом, но узнал тобольского сотника Акимку Хлынова.

Собственно, слово «узнал» можно было употребить здесь с большой натяжкой, так как от прежнего Акимки Хлынова, знаменитого гулевана и пьяницы, известного скандалами, драками и иными неблаговидными похождениями, было в этом путнике только лицо, да и то изменившееся, будто обновленное, что ли.

Всегда полные разбойным блеском глаза Акимки смотрели сейчас мягко, непривычно задумчиво. Даже походка его изменилась, не была такой разболтанной, как раньше, а ступал он как-то незаметно и легко, будто каждый шаг доставлял ему радость.

Авдейка намерился было по привычке выскочить из-за кустов, хоть и в шутку, но пугнуть старого знакомца. Но раздумал и на дорогу вышел неторопко.

Хлынов ничем не высказал удивления, увидав в таком виде Авдейку Крякутного, сказал ему негромко и спокойно, будто они виделись только вчера:

– Здрав буди, брат, далеко ли путь твой будет?

Авдейку и сейчас, несмотря на его положение, не оставляло извечное ехидство, и он задиристо ответил:

– В братьях-то мы с тобой отродясь не хаживали, сотник тобольский, или кто ты теперь есть?

– А есть я ноне просто-напросто человек божий, – приветливо отвечал Аким, – тако и именуй меня.

Авдейка, никак не ожидавший такого ответа, даже растерялся:

– Это как же понимать сие, в монахи, што ль, подался грехи замаливать, аль ино што?

– Грехов моих, Авдеюшко, мне не отмолить до смерти самой, а вот послужить Господу Богу нашему как сил моих хватит намерился. Во граде мангазейском обет принял: паломничество свершить на острова Соловецкие, в монастырь тамошний. Поклонюсь в Тобольске владыке Киприану, чтоб благословил меня на сей путь, ибо отступаться в замысле таком никак нельзя.

Авдейка некоторое время растерянно смотрел на Акима Хлынова, не зная, что ему ответить, потом вдруг выкрикнул злорадно:

– Иди, иди, там тебе воевода давно кнут приготовил!

– Ежели человек душой всей к Богу привержен, то разве ж кнут иль другие напасти могут его испугать? Пробовал я не раз кнута воеводского, како от службы отказ взял, и на дыбу меня вздернули, а милостью Божией жив, как видишь…

Эти слова окончательно вывели из себя Авдейку, и он чуть не набросился на Акима:

– Што ж такое сотворилось с тобой, поведай ты мне, Христа ради?

– А то, брате, што раз единый довелось мне перемолвиться с владыкой Киприаном словцом заветным, и словцо то душу мне перевернуло, и понял я, сколь велик дух человека сего и сколь низок я пред ним в падении своем мерзостном.

Авдейка растерянно промолчал, а Аким, уже направляясь в путь, негромко и по-особому проникновенно проговорил:

– Иди-ко ты, брате, во тобольский град да попроси благословения владыки Киприана на жизнь праведную, ведь все равно ты придешь к нему, душой грешной изнывая, аль пропадешь в дебрях лесных, яко зверь, в капкан загнанный, а иного не будет, не надейся…

Он помахал Авдейке рукой и, уже не оглядываясь, скрылся вскоре среди деревьев.

Пробравшись в свою берлогу, Авдейка долго валялся на постели из пожелтевших листьев, все прикидывал, как ему быть далее?

«А может, и верно, побывать в Тобольске, пробраться туда как-нибудь половчее? Да еще ночью, но не затем, штоб повидать Киприана, а посчитаться кое с кем, к примеру, с женушкой богоданной – свет-Аграфеной, аль и с воеводой самим, я ведь в странствия духовны не намерюсь, како Акимко Хлынов!..

Сколь воевода тот изгалялся надо мной за службу верну? А вдруг и мне выйдет удача воеводски ребрышки холены пощекотать? Во тобольский град направлюсь, и немедля!» – решительно заключил Авдейка.

…И направился он, и выпала ему удача пробраться к самым воеводским хоромам – известно, как на это дело он ловок был, и даже удалось узреть то, что редко кому удавалось в тобольском граде. Строго берегся воевода от глаз чужих, а тут, видно, промахнулся – в полураспахнутое окно жарко натопленной светлицы хорошо было видно, как отводил душу – гулял воевода Матвей Годунов.

На столе питий и яств – не перечесть, а дебелые, одна другой краше, сенные прислужницы все подносили и подносили серебряные подносы с едой и скляницы с вином и медами.

– Любо, любо тако-то вот душе отдохновение дать, штоб она затрепетала да помягчала, голубушка! – блаженно щурясь, покрикивал воевода Годунов.

Стоявший за окном на карнизе крыши Авдейка с первых минут стал поеживаться от злого осеннего ветра, а вскоре и вовсе замерз, чувствуя, как по груди и спине расползается холод.

«Про отдохновение ведет речи непотребец сей, – все более и более коченея, возмущался Авдейка, – а ну-кось, вот сотворю ему отдохновение ино…»

Некоторое время страх все еще сдерживал его, потом Авдейка вдохнул побольше воздуху и, ломая широкую створку окна, ввалился в светлицу к воеводе, успев все же устоять на ногах.

Увидав его, одна из прислужниц, выкатив от ужаса глаза, закричала дико, метнулась к двери, а воевода, оседая от страха на пол, закрестился быстро-быстро, заикал, пытаясь что-то сказать или позвать на помощь.

И Авдейка тоже закричал, даже присвистнул по-разбойному, пьянея от столь удачной буйной потехи. Он схватил со стола увесистую иноземную скляницу с вином, глотнул из нее раз и другой, размахнулся, намереваясь бросить ее в воеводу, но тут в светлицу ворвались стрельцы. Поначалу, увидав Авдейку, они попятились испуганно к двери. Тот, воспользовавшись этим, бросился к окну, но сзади грохнул выстрел, обожгло, тупо ударило в спину, и Авдейка, как был со скляницей в руке, разливая вино, которое уже смешивалось с капающей из рукава кровью, медленно осел на колени и упал на бок…

В это время Киприан в сопровождении Герасима и Саввы медленно шел вдоль крепостной стены у архиерейского дома. Они неторопливо беседовали на ходу, но Киприан вдруг прервал речь, остановился, горестно поникнув головой, и Савва, хорошо разглядев это при лунном свете, озабоченно спросил:

– Ты што, владыко, аль вспомнилось што не к месту?

– Пришел все же, – непонятно проговорил Киприан, – только не туда, куда ему прийти надобно было…

– Не возьму в толк, владыко, о ком ты речь ведешь?

– Помолимся, братие, о душе грешной, ибо не сумел человек сей возвыситься и понять, сколь пагубны житие и деяния его – и в жизни прошедшей, и в момент сей, когда он душу эту отдал на суд Божий…

Герасим и Савва недоуменно переглянулись, помолились и уже молча направились вслед за Киприаном.

Назавтра, когда весть о происшествии в воеводском доме пошла гулять по Тобольску и выяснилось, что пытался убить воеводу не кто иной, как бывший подьячий Авдейка Крякутной, Савва спросил Герасима:

– Отче, теперь ты понял? Это ведь об Авдейке вчера владыка речь вел, будто сам в тот секунд побывал в воеводском доме.

– Понял, чего уж тут… Молчим все, в страхе душу источая, а сказать напрямки не насмелимся: провидец владыка наш, осиянный духом и мудростью свыше, и мы тому, Савва, первые свидетели.

– Я лишний раз и подойти к нему боюсь, хоть и верю в чистоту и святость помыслов его, – откровенно сказал Савва.

– Истинно так, – поддержал его Герасим, – однако на этом и кончим разговор сей, ибо не нам судить о человеке, вознесенном святостью столь высоко над нами.

Савва ничего не сказал в ответ, лишь задумчиво посмотрел на Герасима, вздохнул и перекрестился.

Ничто так не угнетало Киприана за последнее время, как вести, поступающие из Мангазеи. Вот и сейчас, сидя у распахнутого окна, он, хмурясь, слушал Савву, только что закончившего беседу с двумя мангазейскими посланцами.

– Сии люди надежны вельми, – говорил о посланцах Савва, – по «нити Божией»[41] в пятый раз пришли, да и проверены мной не единожды. Благодать Божья и успокоение никак не снизойдут на град мангазейский, одна свара сменяет там другую. Людишки мирские, охотники вольные да и попросту люд разбойный вечно колобродят, а недавно и того хуже приключилось: воеводы тамошние меж собой схватились, власть не поделив, война там идет, малая, уж какая, но война!

Киприан ничего не сказал в ответ, лишь вздохнул тяжко, по-прежнему глядя в окно.

День этот еще с утра был пасмурным, а сейчас, к вечеру, непогода по-настоящему показала свой нрав. Попеременно то дождь, то ветер били-раскачивали распахнутые створки окон, а сорвавшись вниз с Троицкого бугра, где располагалось архиерейское подворье, тот же ветер уже буйствовал вовсю: вздымал раскатистые пенные валы на приволье иртышских плесов, гнал-прижимал к земле и без того низко скользящие торопливые облака.

Они, как на подбор, были похожи одно на другое: багрово-фиолетовые, с мрачными синеватыми размывами, и это неизвестно почему внушало Киприану тревогу. Где-то он уже видел такие облака и такое необычное небо… Память, всегда безотказно выручавшая его, на этот раз никак не хотела подсказать нужный ответ, и он, непроизвольно поведя плечами, повернулся к Савве.

– Мангазея, Мангазея, – многозначительно повторил Киприан, будто и не прерывался их разговор. – Побывать бы нам там надобно, своими глазами все оглядеть, на путь добрый наставить кой-кого построже, а так вот, от воздыханий наших – толку мало.

– Жалко дел, тобой замысленных и к деяниям не приведенных, владыко, – робко поддержал его Савва, – жалко, што от свар тех в Мангазее вере православной ущемление выходит и пути ей к краям хладным не будет покуль.

– Так оно, брате Савва, – потому и ноет у меня сердце и сна, считай, что нет, – отвечал Киприан, будто недовольный сам собой за эти слова.

Он и верно проводил ночи то ли в забытьи, то ли в полудреме, когда перед глазами роились, проходили вереницами образы никогда не встречавшихся ранее людей, раскрывались притуманенные далью картины невиданных земель, возникали панорамы моря, исходящего испарениями в жаркой истоме или засыпаемого хлопьями снега, и над всем этим непременно то лениво скользили, то устремлялись вперед багрово-фиолетовые облака…

И в эту ночь ему не спалось, к тому же Киприан вспомнил, что именно такие облака он видел сегодня под вечер из окон своей светлицы. От этой мысли у него сжалось сердце, он приподнял голову над подушкой и тут же бессильно опустил ее назад. Он вспомнил, да, он вспомнил, чем памятны для него эти облака. Ведь это они почудились ему тогда на заснеженной зимней дороге, идущей от сетерии королевского судьи Карла Эрландера, – почудились, разошлись в стороны, открывая картины неведомой земли, зарослей остролистых карликовых деревьев и песчаных холмов, меж которых бесконечной вереницей проходили согбенные, запыленные странники, едва переставляя в кровь разбитые ноги.

Что это, вновь то же видение и в эту ночь?

Опять из толпы странников, как и тогда, вышел тот же старик и, подойдя к Киприану, с трудом приподнял низко опущенную голову. На этот раз взгляд его не был столь отрешенным и далеким от земных забот и, видно, потому он и спросил Киприана голосом, похожим на шелест высушенного солнцем ветра, указывая на своих спутников.

– Видишь их, постиг ли ты, куда и зачем идут они?

– Нет, – в замешательстве ответил Киприан, – нет, отец…

Старик укоризненно покачал головой, и в глазах его мелькнуло сожаление.

– Истину бытия человеческого, так и не найденную ими на земле, они ищут здесь, ибо мала была их вера в Господа нашего Иисуса Христа, и потому они обречены на скитания, пока свет этой истины не прольется в их души и они обретут наконец вечный покой.

– Что же делать мне, отец, научи? – в замешательстве спросил Киприан.

– Ищи и ты, ибо в поиске этом укрепится вера твоя, и ты приблизишься к истине…

Старик, уже не глядя на Киприана, повернулся, пошел, вздымая пыль, к своим спутникам и скоро затерялся среди них, уходивших к горизонту, где по-прежнему колыхались, громоздились одно над другим зловещие, багряно-фиолетовые с синими размывами облака.

Некоторое время Киприан лежал, боясь не только пошевелиться, но и двинуть пальцем, потом медленно приподнялся, оделся на скорую руку и, ополоснув лицо дождевой водой, скопившейся за минувший день в кадушке у входа в светлицу, направился к храму.

Весь остаток ночи он провел в молитвах, стоя на коленях у единственной свечи перед образом Нерукотворного Спаса, доставленного в Тобольск странниками из Соловецкого монастыря.

Острое, лимонно-шафрановое пламя свечи едва заметно колыхалось, и так же неуловимо легко расплывались по стенам храма блеклые отсветы, чтобы тут же исчезнуть в окружающем мраке.

– Господи, Господи Иисусе пресветлый! – словно в забытьи, повторял Киприан. – Или грехи мои безмерны, или оступился я где, неся имя Твое людям? Почто же сомнения гнетут душу мою, почто же видится такое? По силам ли мне, грешному, истину бытия человеческого сыскать, как старик тот в видении молвил?

Лик Спаса, освещенный только до половины пламенем свечи, казался то близким, то далеким, но странно, что Киприан при этом все время ощущал взгляд, словно исходящий на него из этих глаз, не укоризненный, а удивительно проникновенный и теплый, такой, словно Киприан и впрямь удостоился небесной благодати.

Слеза скатилась из глаз Киприана, и он, задыхаясь, трепеща весь, склонился в земном поклоне, упал перед иконой, широко разбросив руки.

Боярский род Ордын-Нащокиных был издавна известен на Руси. Воеводы и послы – знатоки тайных и прочих письменных дел, они всегда ходили у верхних палат Русского государства, недаром и решил патриарх Филарет отправить одного из Ордын-Нащокиных – боярина Андрея – в Тобольск с особо тонким и щекотливым поручением.

Патриарх сам собирался наставить на дорогу тайного посла, но простудился, занедужил и поручил это сделать отцу Иринарху – «правой патриаршей руке», как звали его меж собой на Москве.

Бывший игумен Зимовейского монастыря, начавший свою службу в Москве еще при патриархе Гермогене, отец Иринарх всегда был молчалив и предельно сдержан, хорошо знал цену слову и вообще больше слушал, чем говорил. Он никогда не кичился своим высоким положением и к людям, особенно если видел в них доброе начало, был внимателен и приветлив. Именно так он встретил боярина Андрея.

– Знаю тебя, считай, что с лет малых, знаю и ценю за неподкупность твою и справедливость. Оглядись там, в Тобольске, неторопко. Помни, что Киприану патриарх верит неотступно, но ведь идут и идут оттуда грамоты на него – как сие происходит? Иль козни то воеводские, который никак с возвышением духовным Киприана примириться не может, иль ина причина? Побывай не токмо во граде тобольском, но и в иных местах, где деяния Киприановы заметны: обскажешь все, что видел, что слышал, как на Москве в обрат будешь.

Боярин Андрей Ордын-Нащокин, разменявший пятый десяток жизни, сам про себя говорил: «Не весьма видом вышел», – был низкорослым, поджарым, подвижным. Сановитости аль «породности» боярской и близко не было в его лице – простоватом, курносом, и только глаза поражали подчас тонкой проницательностью взора, светясь умом и открытостью душевной.

Ни одному человеку, кроме царя, не сказал патриарх Филарет, куда и зачем он отправляет боярина Нащокина, зная, как любопытны и пролазны к секретам государевым не токмо небольшие, но и самые сановитые мужи русского государства.

– Поначалу появись во граде тобольском, – поучал Иринарх, – яко человек малый, купецкий аль посадский какой, на глаза Киприану и воеводе не попадайся. Меж народу походи, послушай, что молвят во храмах, когда служба идет, проведай, сколь люди к вере прилежны. Через время какое, когда час выйдет к тобольским правителям являться, обскажи им не скрывая, сколь обеспокоены мы шатанием умов, неустроенностью душевной и легковерьем, кое у них поселилось прочно, и что за это мы взыщем с них вдвойне строго!

Под видом пермского купеческого сына, имевшего должную грамоту, почти месяц пробыл боярин Нащокин в Тобольске и окрест его. Умение располагать к себе людей разных сословий и званий всегда помогало ему, помогло и на этот раз. Многое довелось услышать боярину и мелочного, и весьма значительного, и даже такого, от чего он, человек привычный к жизненным испытаниям и передрягам, невольно крестился и менялся в лице.

В Москве при взгляде на сибирские дела все казалось малозначительным и простым: «Ну, бунтуют кое-где нехристи и протчий люд разбойный, ну, творят непотребства супротив власти московской и веры православной, так того и здесь, на Руси, немало есть. Гляди, пройдет срок и в той Сибири уймутся людишки, московская сила любую ину переломит…»

В том, что людишки «униматься» не собирались, боярин Нащокин убедился воочию.

Однажды на постоялом дворе он случайно попал в компанию сборщиков ясака, только что вернувшихся из отдаленных югорских пределов.

Был в той компании заметный и лицом и словом протопоп Симеон, к которому все присутствующие, несмотря на их развязность и наглый бесшабашный вид, относились с большим уважением.

– Не приучен наш народ сибирский жалобы свои казать, да и толк каков с сего, – степенно вел речь протопоп Симеон. – Вот ты, сын купецкий, ты много чего повидал-поездил по нашим и иноземным краям, а того, что в землице сибирской нашей творится, и не ведаешь…

– Так ты растолкуй мне, – отвечал Нащокин.

– Растолкуй… – со вздохом повторил Симеон, – душа у нас изболелась по правде истинной. Воевода наш тобольский, хоть он и наболыпой человек в краях здешних, к правде той, прости, Господи, меня грешного, и близехонько непричастен: на что уж жаден безмерно, но жадности его и корыстолюбию, как и жесточи к людям сирым, конца и не видится.

– Ино дело – владыка преосвященный Киприан… – При упоминании этого имени все тут же оставили чарки и скляницы с вином, дружно встали, каждый перекрестился. – Вот кто истый святитель да совести людской указчик, – продолжал Симеон. – Вера наша православная вон как при нем утвердилась и вширь пошла, да и язычники, что лютовали безмерно, тоже в отступ тронулись, и перво-наперво тут Киприанова рука, дай ему, Боже, здравия на лета долгие.

– То нам более иных известно, – вмешался в разговор один из тиунов[42], мрачный и рыжий до огненности. – В местах, где ране креста и не видывали, волею владыки Киприана ноне и часовни, и церкви малы появились – уходит народ от деревянных идолов своих – сядаев, да и от главного идола – бабы златой стал отходить понемногу.

– А чудес, чудес сколь за владыкой Киприаном числится! – добавил еще один сборщик. – Владыка истый провидец и воин Христов, недаром люди, особливо народ сирый, привержен к нему столь!

– Сие и не по нраву воеводе нашему – корежит его, на всякие лихоимства толкает, прости, Господи! – проговорил Симеон. – Вздымем же чары, други мои дорожны, и ты, сын купецкий, с нами, и изопьем вина во здравие владыки Киприана! – Все поднялись и дружно осушили чары.

Обо всем этом и о многом другом, виденном и слышанном в Тобольске, рассказал по прибытии в Москву патриарху Филарету боярин Ордын-Нащокин и, уже заканчивая рассказ, заметил:

– Словеса гладки и ины восхваления не нужны лицу таковому, как владыка Киприан, ибо он выше сует житейских, в благости своей ко Господу пребывая!..

Видя, что слова его заставили задуматься патриарха, Ордын-Нащокин негромко добавил:

– Мнится мне, по разумению моему, што не дело такову особу, яко владыка Киприан, в столь дальних местах держать – на Москве, у престола государей наших царя и патриарха владыка сей боле пользы принесет на благо государства Московского.

– Дело молвишь, боярин, поразмыслим о сем, – сказал, уже отпуская Нащокина, Филарет, – таковые истые сеятели святости и добра нам ох как потребны!

Разные люди и по разным причинам шли к Киприану: казаки перед дальним путем в тундру и к хладным морям, купцы, загрузившие кочи[43] или собравшие оленьи обозы для торговли, охотники в предвкушении таежных или тундровых удач, – все надеялись получить благословение Киприана, услышать хоть несколько напутственных слов на дорогу.

Обычно к людям Киприан был благосклонен, терпелив, но бывало и так, что прерывал не в меру усердного жалобщика, молча указывал на дверь.

Случалось, что прямо с порога Киприан говорил вошедшему:

– Не туда, не туда ты явился, брате, ступай-ко во храм Божий, о грехах своих помолись…

Иные в таких случаях падали тут же на колени, просили простить их, каялись во лжи, плакали даже, но Киприан был непреклонен.

Ныне поутру явилась к нему сестра дьяка Степана Ковырина Пелагея – разбитная, знающая себе цену вдовица. На сей раз близкие ей люди с трудом бы узнали ее. Заметное яркой привлекательностью лицо являло сейчас собой образец кротости и смирения, взгляд всегда по-разбойному насмешливых глаз был потухшим, потерянным, даже скорбным.

Киприан внимательно посмотрел на нее, спросил:

– С чем явилась, душа Божья?

Пелагея – вся в черном, тяжко, едва что не со стоном вздохнула и, протянув руки к Киприану, попросила:

– Благослови в монастырь, владыко, не жилица я в миру, благости душа жаждет, мира, успокоения…

Киприан еще раз посмотрел на Пелагею, повернулся к стоящему неподалеку Савве Есипову:

– Сын мой, памятью тебя Бог наградил отменной, не припомнишь ли слова византийского летописца Авраамия Кудеры о лживости и словоблудии людском?

– Сейчас, сейчас, владыко, – заторопился Савва, – вот… – В летописи своей «О природе лживости и измышлениях недостойных» Авраамий тако изрекает: «…Человеку, во храм Божий пришедшему иль в ино место для беседы с особой духовной, лживость не токмо не к лицу, но и отвратна трижды есть!..»

– Слышала словеса сии? – спросил Киприан у Пелагеи.

– Слышала, – заметно бледнея и едва что не шепотом произнесла она, – прости, владыко…

– Э нет, – уже строго сказал Киприан, – самое легкое дело – нагрешить и каяться вслед: прости, мол, Господи. Господь-то простит, Он всемилостив, а ты сам каков? Душу-то, да еще крещену, почто ложью мараешь? Вот ты намедни в кругу подружек своих что молвила? «К владыке Киприану, мол, пойду, в монастырь проситься, уж мне-то он не откажет: я статна и молода, и красой да умом отменна…»

Пелагея, лицо которой изменилось до неузнаваемости, с таким страхом смотрела на Киприана, что это нельзя было выразить словами. Только что пухлые ее щеки будто ввалились, поминутно подрагивая, на лбу проступила испарина.

– Казнишься? – спросил Киприан, все еще не отводя взгляда от лица Пелагеи. – Ты не передо мной, грешным, а перед Богом казнись.

Слезы хлынули из глаз Пелагеи, и, уже не сдерживаясь, она зарыдала в голос.

Монахам стоило немалых усилий вывести ее из светлицы – Пелагея вырывалась из их рук, пыталась что-то сказать Киприану, хотя речь ее была бессвязна и невнятна.

Всегда быстрый и находчивый в делах житейских, осмотрительный и разумный в духовных делах, на этот раз Савва растерянно молчал.

– А знаешь, – неожиданно весело сказал Киприан, – иное Божье, а то и житейское дело не всегда лишь обращением к Богу закончить можно. Не будь я особой звания духовного, я бы грешницу сию, Пелагею, от души плетью попотчевал, да не единожды!..

– Владыко!.. – Изумление Саввы от этих слов было столь велико, что Киприан рассмеялся.

– Люди мы все, Саввушко, простые, грешные люди. Таковы и помыслы у нас простые, и не надо, как каждую лыку в строку, имя Господа всуе вспоминать, ибо Богу – Богово, а нам то, что человеку малому предопределено.

С благословения Киприана Савва вел «Памятные записи», то есть то, что в наше время называют дневниками. Как всегда, и здесь пригодился совет Киприана: «Не мудрствуй и не тщись красно расписывать то, что запоминания достойно, надо чтоб всегда к делу шли любые труды твои».

В один из дней Савва писал: «А ныне к нам, по слову самого патриарха, его святейшества Филарета, прибыл константинопольский иеромонах Амвросий. Особ таковых в наших пределах мы досель и близко не зрели: важен, дороден, сановит видом, ряса шелковым рубчиком отливает. На груди малый крест золотой с жемчугом и другой крест, поболе, в камнях самоцветных».

Владыка, хоть и в чистой, но в старой рясе да с простым кипарисовым крестом, как родственник бедный гляделся рядом с константинопольским иеромонахом, однако принимал его неприветно, даже сурово и такие речи вел:

– Ты, мол, почто изукрасил столь себя – в шелках да камениях сюда явился? Тут не видами прелестными похваляться надобно, а вурманы да в дичь тундрову наладиться, а туда с тебя какой ходок?

Иеромонаха того за ненадобностью да с неудовольствием великим в обрат отправив, владыка Киприан попутно и за купцов тобольских принялся: «Вы, старатели, торговые дела верша, о совести людской и вовсе забыли, – молвил владыка, к купцам тем обратясь. – Обман, обмер, обвес – вот три кита, на коих все зиждется у вас. За сие благословения буду лишать, а то и отлучать от храма! Люд сирый в обиде великой на вас – глядите у меня!»

Купцы, намерившиеся после встречи преподнести владыке Киприану цепь златую с ликом Спаса на камне янтарном, замешкались, засуетились, не зная, как и быть им дале. Глядя на это, владыка неожиданно молвил:

– Цепи едины признаю – духовные, коими мы с верой нашей святой на веки вечные связаны. А сию цепь златую, что от меня покуда таите, отдайте на благие дела: сиротам, воителям увечным, невестам, кои без приданого горюют, и впредь чтоб я вас с подношениями на пороге у себя не видел!

Испуг купцов был велик. Одни тут же на исповедь в храм намерились, другие поспешили незаметно убраться из города: «…А сохрани нас, Господи, от провидца сего! Коли он цепь златую, спрятанную до времени в соседнем покое у приказчиков, увидеть смог, то и остальные дела наши заранее узрит. Грешной душе возле святой быти не должно!..»

«А еще довелось мне, – писал далее Савва, – побывать да слышать, како беседу вел владыка Киприан с мудрецом и рассудителем мыслей, шейхом Аль-ас-Селимом, что с караваном купцов бухарских прибыл во тобольский град из стран вельми дальних».

Шейх тот, по его словам, в учениях разных преуспевший и языкам многим обученный, и русскую речь ведал:

– А скажи мне, Киприан-ага. – Тако он по-своему уважительно владыку величал. – Правда аль нет, будто ты наделен даром чудеса творить и читать в сердцах людей будущее их?

– Тебе ль, мужу, в умствованиях умудренному, – отвечал Киприан, – тако молвить? Един Бог наш и ближние Его к сему причастны, нам же грешным сие не по разуму, не по чину духовному.

– Однако есть немало людей, кои свидетельствуют о том, что на их глазах творил ты чудеса свои, – настаивал Селим.

– Сие лишь знание натуры человеческой и доброе желание распрей людских и жесточи избегнуть, – устало отвечал Киприан. – А ну, дай-ко руку твою, шейх. – Тот опасливо, но все же протянул руку Киприану. Он опустил ее на стол и прикрыл ладонью. Сейчас же глаза Селима потускнели и, хотя он не закрыл их, лицо его приобрело сонное, усталое выражение.

– А поведай-ко нам, добрый молодец, кто ты есть на самом деле и почто к нам явился? – к великому изумлению Саввы, спросил у шейха Киприан.

– А зовут меня Ахмет, – начал медленно он, – царевич я, из второго колена рода Кучумова, и к тебе пришел, штобы выведать, верно ли, ты маг и чудотворец, а ежели сие так, то увезти тебя силой в улусы наши дальние…

Услышав это, Савва разволновался до того, что на глазах его показались слезы.

– Владыко святый, отче Киприане! – да растолкуй ты мне, Христа ради: ежели не чудо сие, то што тогда?

– Не смущай душу сомнениями, Савва, – ласково проговорил Киприан, – и дело свое письменное дале веди, занося на листы бумажные, пред тобой лежащие, словеса лжеца сего.

Он отнял руку от руки татарского царевича, и тот сейчас же встрепенулся, удивленно посмотрел на Киприана.

– Прощения прошу, о мудрейший, я, кажется, задумался?

Киприан ничего на сказал в ответ, повернулся к Савве:

– А покличь-ко ты мне Герасима да еще двух монахов из стражи его.

– Так здесь они, за дверью, – заторопился Савва.

Когда Герасим и монахи вошли в светлицу, Киприан сказал им, указывая на своего гостя:

– Окажите, отцы честные, почет сему воину, – проводите не только с подворья, но и до ворот городских, ибо он не токмо воин, но и царевич сибирский – Ахмет, сын Кармая, и почет ему к лицу будет.

Лицо Ахмета вытянулось, нагловато-снисходительная ухмылка сменилась растерянностью, он пробормотал что-то непонятное и, приложив руку к груди и склонившись в поклоне, попятился к двери.

– Вот те и мудрец – Аль-ас-Селим, – развел руками Савва, – каков прикинулся…

– Лжеца и врага отличить легко, – устало проговорил Киприан, – потрудней бывает с теми, которые, в глаза глядучи и другом нарекаясь, лжу с изменою творят.

«Тако и не ответил мне тогда владыка на вопрошение мое, – продолжал свои записи Савва, – и я наконец постиг, што вопрошать о сем не надобно и што святость или величие таковых особ, как владыка Киприан, людскому понятию неподвластны».

У городских ворот, как и следовало ожидать, царевича Ахмета встретили богато одетые, увешанные отборным, дорогим оружием всадники. Они почтительно приветствовали его, подали редкой белизны коня с единственной черной отметиной на лбу.

Ахмет, перед тем как сесть в седло, отвел в сторону Герасима, сказал ему, как равный равному:

– Передай мой поклон своему хозяину – великому русскому имаму. Хотя он враг мне и всему роду нашему, я почитаю его за мудрость и силу, дарованную небом. Скажи также слова тайные, предназначенные только ему: пусть бережется, ибо смерть ходит по пятам его… Почет сильному, но дважды и трижды почет мудрецам и провидцам на земле нашей!

Вновь приложив по восточному обычаю руку к груди, он легко, словно его что-то подбросило с земли, взлетел в седло. Всадники во главе с царевичем Ахметом давно уже скрылись среди мелколесья на опушке коренного бора, а Герасим все еще смотрел им вслед, размышляя над только что услышанными словами: «Смерть ходит по пятам его…» – Да боже ж мой! – разве допустит небо, штоб свершилось тако? Нет-нет, того быть не должно – не должно.

– Отче Герасим, – тормошили его монахи, – пошто ты тревожен столь и не в себе будто, аль хворость прикинулась?

– Поспешаем ко владыке, – прервал их Герасим, – дело есть, его касаемое…

Монахи тут же направились вслед за быстро шагающим Герасимом.

В одну из ночей пьяный до исступления воевода Годунов, в кровь исхлестав плетью сопровождающих его казаков, стал ломиться на подворье дьяка Ковырина.

– А ну, Степка, открывай каки есть запоры-щеколды, а то по дощечке разнесу врата твои проклятущи!

– Уймись, Матвей Семеныч! – пытался усовещевать воеводу дьяк Ковырин. – Ночь на дворе.

– А по мне што ночь, што день, – желаю беседу с тобой поиметь и на чисту водицу тебя, заплутая, вывести!

Дьяк Ковырин, скрепя сердце и ругая в душе воеводу нещадно, все же вынужден был открыть калитку и впустить его в дом.

Ковырин был вдовцом, и все хозяйство в его доме вела сестра Пелагея, та самая, что приходила за благословением к Киприану.

Непривычно строгая, исхудавшая, забывшая напрочь о своей извечной шальной игривости, она стояла сейчас у стола, поджав губы, и встречала на правах хозяйки гостя.

Сенные прислужницы уже успели уставить стол скляницами, кувшинами и берестяными туесами с винами, медами и пивом – торопливо таскали блюда с яствами и подносы с закусками.

К удивлению Ковырина, ожидавшего, что воевода тут же примется за винопитие, тот и чарки малой не пригубил, а сидел за столом, зло поглядывая на хозяина и Пелагею, будто выжидая чего-то…

– А вот и не буду пить у тебя, Степка! – пристукнул кулаком по столу воевода. – Ибо ты есть змей подколодный, хитрован, за моей спиной дела непотребны творящий!

– Господь с тобой, боярин! Пошто речи таки ведешь в дому моем? Служу царю и делу своему по совести, и о том тебе известно.

– А вот и нет, нет… – протянул Годунов, пьяно мотая головой. – А ну, поведай, кто у тебя вчерась с посулами был и за што тебе посулы те дадены были?

«Господи, Господи, Господи! – холодея от страха, трижды повторил Ковырин. – И откель же аспид сей о том прознал? Не иначе шептатели его средь челяди дворовой обретаются…»

Ковырин тут же заговорил быстро, сбивчиво, пытаясь разубедить воеводу, но, к радости своей, увидел, что тот уже спит, уронив голову на стол и блаженно причмокивая губами.

«Вот ирод-то, вот ирод!» – едва не воскликнул Ковырин, теперь уже с нескрываемой ненавистью глядя на Годунова. – «Ведь пьян через край, а о делах, да еще столь тайных, помнит… – Господи, што же будет теперь?» – безнадежно вздохнул Ковырин и, так и не найдя ответа, понурясь, вышел из светлицы.

«Бес меня попутал, бес, – размышлял он позднее, лежа на лавке. – Ведь давал же зарок себе, ни в каки таки дела с посулами не вязаться, и вот – нате вам!.. Но опять, ежели взять с другой стороны…» Он словно возвратился на сутки назад, видел и слышал все, что ему говорили эти нехристи – дикарские люди.

Впрочем, один из них, моложавый и лицом вроде бы пригожий, если бы не шрамы на щеках, одетый в черную оленью кухлянку и такие же сапоги, по-русски говорил вполне сносно.

– Ты, дьяк Степан большой человек, но ты и добрый… – Воевода кричит, ты молчишь. Воевода плетью бьет, ты в сторонке стоишь. Наш народ тебя любит, подарки шлет. Вот возьми, сделай милость.

Он высыпал на стол перед Ковыриным семь радужно посвечивающих камней величиной чуть поменьше голубиного яйца. Цвет их менялся на глазах, стоило чуть отвести взгляд или склонить голову. Из небесно-розового они становились дымчато-фиолетовыми, а призрачно-лазурные отблески их сменялись блекло-тревожной синью.

При виде такого богатства сердце Ковырина радостно забилось, но вслед за этим он ощутил подползающий по-змеиному страх: «Ох, велика, велика будет цена самоцветам сим! Однако за што же жалуют столь нехристи сии?»

Он спросил об этом у незваных гостей, и все тот же, ладный, со шрамами на щеках, улыбнулся вроде приветно, с почтением ответил:

– Говорю, признаем тебя человеком большим, почтение оказываем и поклон…

Ковырин не мог объяснить себе, почему вдруг эти слова так не понравились ему? С другой стороны подумать, так ведь и верно, немала он фигура во тобольском граде…

Проводив охотников, Ковырин долго сидел за столом, так и эдак перебирал камни, примерял к пальцам, будто они уже были вделаны в приготовленные для этого кольца, не замечая того, что за ним в этот момент внимательно наблюдает Пелагея. Наконец, не выдержав, она насмешливо кашлянула, и Ковырин тут же, как ужаленный, дернулся, прикрыл камни ладонями и лишь после этого повернулся к Пелагее.

– Ты? Ох, спаси господи! А я-то думал, што иной кто… Иди, иди, почивать пора.

– Боишься, што я камни твои угляжу? – едко проговорила Пелагея. – Не думала, братец, што ты жаден столь, руки-то вон, как у менялы какого аль у купца-прохиндея, трясутся.

– Не бабье сие дело, Пелагеюшко, не бабье, – уже немного справившись с испугом, отвечал Ковырин. – Камушки сии – мелочь, они для забавы более.

– Ага, для забавы, а я вот намедни зрела на базаре, как за единый такой камень татары отдали бухарцу целый табун коней!

Опять и опять вспоминая этот разговор, Ковырин всю ночь, так и не заснув, проворочался на лавке: вздыхал тяжко, пробовал молиться, не представляя, как он утром будет разговаривать с воеводой.

«Донесли ему, донесли, но кто? Пелагея – не в счет, дворовые разве, но окна в светлице высоки, ставни плотны, с улицы не заглянешь… Ох, знать бы, што известно ему?» Постепенно этот вопрос оттеснил все другие вопросы, и Ковырин буквально не находил себе места до тех пор, пока воевода не проснулся и не потребовал его к себе.

– Ну, душа твоя в разнохлест, – хмуро начал воевода, – ответствуй, пошто нехристи вчерась у тебя роились, аки пчелы?

«Не знает…» – с радостным облегчением подумал Ковырин и сейчас же на ходу, воспрянув духом, уже бодро зачастил:

– Так те нехристи, боярин, в зиму стадо олешек пригнать сулились, спрашивали, какова им корысть за сие будет?

– А не врешь? – подозрительно посмотрел на него Годунов.

– Как перед истинным! – сложил молитвенно руки Ковырин.

– Праведны все стали, приучил, прибрал вас к рукам Киприан, – проворчал Годунов и, схватив со стола высокий жбан с медом, уже не чинясь, жадно припал к нему губами.

Цифра семь, имеющая магическое значение во многих странах Востока, была не менее почитаема и у северных племен. С этой цифрой было связано немало легенд, поверий, а то и законов, обуславливающих людскую жизнь, так как она могла принести и нежданную радость, и скорую, подчас мучительную, смерть человека.

Конечно, обо всем этом не мог знать тобольский дьяк Степан Ковырин, как и о том, что могли предвещать подаренные ему семь самоцветных камней. Окончательно замученный страхами, сомнениями, а более всего жадностью, он все же решился однажды и велел позвать к себе тобольского менялу и купца турка Ибрагима, давно и прочно обосновавшегося в городе.

– Привезли мне вот тут как-то из тундры камешек, – небрежно и, словно невзначай, повел речь Ковырин, – так вот не знаю. Детишкам его на забаву отдать, аль цена у него какая есть?

Ибрагим долго вертел камень в руках, поглядывая на него и так и эдак, потом достал из-за пазухи круглое толстое стекло и уже через него обозревал камень, и лишь потом почтительно обратился к Ковырину.

– Если ты спрашиваешь о цене, то должен тебе сказать, что у этого камня цены нет. Собери деньги всех здешних купцов, прибавь к ним богатства идущих в город караванов, и то это будет лишь малой каплей того, что мог бы стоить этот камень. Я за всю свою жизнь впервые держу в руках такое чудо! Береги его, о, начальствующий, ибо приобрел ты богатство великое…

У Ковырина закружилась голова, он подскочил к Ибрагиму и, брызгая слюной и задыхаясь от волнения, воскликнул:

– Никому, никому штоб о сем не молвил, штоб словечка где не прослышалось!

– Я знаю свое место, господин, – склонился в поклоне меняла, – соблюдение тайны – главное в нашем деле.

– Смотри, а то и голова с плеч! – Ковырин от столь радостной вести, сообщенной ему менялой, подбодрился и, уже по привычке важничая, бросил: – Иди, да о словесах моих помни!

Ибрагим, униженно поникнув, мелко засеменил ногами, как бы в усердии великом, и быстро проскользнул в дверь светлицы.

Конечно, дьяку Ковырину было сейчас не до того, чтобы приглядывать за Ибрагимом, а случись такое, Ковырин, говоря словами того времени, «враз бы пришел в остуду», то есть бы остыл мгновенно от мечтаний своих.

Вернувшись в свою лавку, Ибрагим велел тут же седлать коней и уже через несколько минут в сопровождении двух слуг отправился в путь, снаряженный так, как обычно снаряжаются люди, отправляясь на охоту.

Немногим более часа проехал он по лесу, причем не по дороге, а вдоль русла давно высохшего, едва заметного ручья, пока путь не привел его к узкой поляне у нагромождения замшелых камней. Здесь, вкруг костра, расположились те самые «дикарские люди», которые недавно преподнесли дьяку Ковырину столь дорогой подарок.

Старший среди них, тот самый ладный охотник с двумя шрамами на щеках, встретил Ибрагима одним коротким словом:

– Ну?

– Я видел его, – так же кратко ответил Ибрагим, – он хотел узнать цену лишь одному камню…

Охотник со шрамами презрительно оттопырил губы, плюнул, и в его раскосых, угольно-синеватых глазах полыхнуло презрение.

– Жадный пес, недостойный звания мужчины! За то, что он прикасался к этим священным камням, я бы вырвал его сердце из груди, но он еще будет нужен нам, а потом…

Он вопросительно глянул на Ибрагима, и тот, догадавшись, о чем он хочет спросить, ответил:

– Одна лапа этой паршивой лисицы уже в капкане, вот-вот она попадет туда вся!

Охотник со шрамами возвратился к костру, Ибрагим так же молча уселся в седло и в сопровождении слуг направился в обратный путь.

– Степан, а Степан?

– Ну чего тебе, Пелагея?

– А пошто дикарски людишки вновь у тебя были? Ох, братец, дождешься ты, проведает воевода, не посмотрит, што ты дьяк, и поболе тебя чином на дыбе корчились.

– Ну, ну на тебя! Плетешь несуразное. У сиих нехристей о своем забота: послабление хотят хоть самое малое идольской вере своей. Сами идти к владыке Киприану боятся, вот и попросили меня.

– Господи – аль и вовсе разум покинул тебя, братец? Наш владыка чист, аки стекло венецейское, николи подношений не брал и брать не будет!

– Так сие не ему лично, а на дела богоугодные – всего три камешка просили передать те нехристи.

– Передать… вона што… ну и ты, конешно, в накладе не будешь, я ведь у тебя на столе камней поболе трех видала?

– А то как же – тако заведено издревле на Руси: я им добро какое творю, они мне сотворить повинны.

В ту ночь Ковырин опять не спал, все прикидывал, как ему повыгодней да получше пред Киприаном предстать да речь повести. Не забывал он и о наказе того – старшего из людишек дикарских: «То, что мы тебе камни дарили, это только тебе, а Киприану вашему ты вот эти три камня особо поднеси, тако у нас заведено по законам нашим».

Ковырин с жадным вниманием разглядывал кусок невиданной доселе ткани: искристой, в розовых разводах, в которую были плотно и глубоко вшиты три поблескивающих гранями камня.

Надо было видеть, как кланялся, как витийствовал перед Киприаном дьяк Ковырин, расписывая покорность и доброту людей дикарских и некрещеных покуль, дерзнувших обратиться к Киприану с просьбицей малой и с подношением сиим.

Киприан, по обыкновению, был приветлив и слушал Ковырина, как казалось, с интересом, поглядывая то на него, то на камни, вшитые в затейливую тряпицу, развернутую подобострастно улыбающимся дьяком. Когда тот закончил речь, Киприан поднялся из-за стола, подошел почти вплотную к столь любезному дарителю.

– Хочу вблизи глянуть на тебя, ибо не могу уразуметь, как это жадность отвратная в человеке может его на смертный грех толкнуть?

– К чему ты это, владыко милостивый? – смешался Ковырин. – Грех смертный… – аж внимать такому страшно.

– А не страшно, что камни гибельные мне принес? Охраной они напитаны стародавней: в каждой малой трещинке, что и глазу не углядеть, отрава та таится, – коснись перстами, и вот она, смертушка!

Ковырину стало плохо. Он схватился за горло, рванул ворот кафтана, и окладные жемчужные пуговицы дождем сыпанули на пол.

– Крикни там монахам, – велел Киприан Савве, – пущай на подворье сего грешника спровадят, а далее помыслим, како с ним обойтись.

Примерно через час, кое-как добравшись до дома, Ковырин застал там полный разгром: ворота и двери в подклети были распахнуты, дворовые мужики и бабы согнаны и закрыты в кухонном прирубе, сестра Пелагея бесчувственно лежала на пороге светлицы. Когда с помощью сенных девок ее кое-как привели в чувство и она, открыв глаза, увидала брата, то тут же, воскликнув: «Степушко, живой!» – разрыдалась.

Пелагею не надо было просить, и она немедля поведала о том, что произошло в их доме.

– Эти дики-то нехристи, што намедни были у тебя, – это они, они!.. Яко вихорь ворвались на подворье, пошли все бить-ломать, где, мол, хозяин, ты то исть, пытать-расспрашивать, когда возвернется от владыки Киприана?

«Знали, знали проклятущие, што я туды намерился…» – убито подумал Ковырин, а Пелагея меж тем продолжала:

– Опосля за меня принялись: мол, отдавай сейчас камни, кои брату твому намедни вручали! Я поначалу в спор с ними вошла: «Нет, мол, не ведаю, где камни те», так тот, у которого на щеках отметины, плетью и благословил меня…

Ковырин, чувствуя все еще не оставляющую его боль под сердцем, подошел к поставцу с посудой, просунул под него руку. Здесь, в бревне, был выдолблен тайник, где у Ковырина хранились браслеты, кольца, иноземные золотые монеты и куда он также спрятал самоцветные камни.

Он пошарил там рукой, отодвинул поставец, выбросил из тайника на стол все, что хранилось там, к удивлению Пелагеи, которая и не предполагала о таких богатствах, собранных ее братом.

– Все на месте, лишь камней нет, только их и ухватили нехристи, – странно безразличным голосом проговорил Ковырин.

– Братец, и ты о сем тако спокойно молвишь? Богатство ушло, чай, немалое?

– А провались оно пропадом и богатство всякое, и камни те! Через них мне конец жизни выходит, можешь ты о сем помыслить?

– Так поведай, поведай, братец! – засуетилась Пелагея.

– А тебе другие поведают, вот-вот явятся на подворье стрельцы по мою душу да поволокут к воеводе ответ держать…

– Што ты натворил еще, молви немедля!

– А ништо, так, дельце малое… Владыке нашему отравы преподнес всего-навсего, понятно тебе?

– Свят, свят, свят! – в испуге запричитала Пелагея, но Ковырин, уже не слушая ее, ожесточенно сбросил на пол сразу ставшие ненужными его богатства и, пошатываясь, будто пьяный, вышел из светлицы.

– «Каждый, кто хоть раз посмотрит на священные камни золотой владетельницы Юмалы или, хуже того, дерзнет прикоснуться к ним, – должен умереть!» – так издавна гласит закон племени ызык.

Согласно этому закону и Киприан, и дьяк Ковырин были уже приговорены к смерти, а камни, к которым они прикасались или могли прикоснуться, обязательно должны были быть возвращены на капище золотой бабы и занять свое место в семи драгоценных гирляндах у ее ног.

Камни, которыми ызык заманили Ковырина, чтобы он отнес яд Киприану, были уже на пути к капищу. Самого Ковырина убили, когда он возвращался вечером на свое подворье. И лишь Киприан, который, как видно, так и не коснулся отравленных камней, был жив, здоров и не досягаем для ызык. Днем он постоянно ходил в сопровождении двух или трех монахов, ночью же охрана архиерейского подворья удваивалась.

Все это вызывало недовольство Киприана, и как-то раз он даже сказал Герасиму со столь не свойственным ему раздражением:

– Недостойно чину духовному тако охранным быть. Я архиерей, а не военачальник аль особа государственная.

– Владыко, не гневись на сие: вот изведем, даст Бог, идольску проказу, тогда и шествуй како душе угодно.

Однажды в сумерках Киприан, шедший с Герасимом и еще с одним монахом, встретил Пелагею. Увидев Киприана, та смутилась, даже сжалась вся, отступила в сторону.

– Како поживаешь, Пелагеюшко? – неожиданно ласково спросил ее Киприан.

– Живу, владыко, как Бог даст. Брата вот ходила в церкву поминать.

– Божье дело, – одобрил Киприан и, как бы продолжая давний, но прерванный в свое время разговор, по-прежнему ласково произнес:

– Знаю, знаю, чего спросить намерилась, – горю твоему сочувствие имею, однако, как и ранее, скажу: монастырь – не твое место, доброй молитвенницей можно и в миру быть, ежели у тебя к делам богоугодным душа расположена.

Пелагея всплакнула и прошептала что-то тихо-тихо, но Киприан услышал ее.

– Благословения просишь? Что ж, ныне сие к месту, не так, как прошлый раз.

Он благословил Пелагею и, погладив ее бережно по склоненной голове, будто малого ребенка, направился дальше.

В 1623 году тобольский Троицкий собор в подражание новгородскому и в память того, что Киприан провел детские и зрелые годы на новгородской земле, стал именоваться собором Святой Софии, Премудрости Божией. Это еще раз ощутимо задело воеводу Годунова.

Расхаживая из угла в угол по светлице, взъерошенный, опухший от вчерашнего пиршества, Годунов не говорил – будто бросал слова в лицо стоявшему у стола подьячему Феоктисту, заменившему пока убитого дьяка Ковырина.

Феоктист, несмотря на молодость, в делах письменных и прочих был куда как ловок. А уж слушать умел людей набольших, особенно воеводу, до удивления прилежно.

– Как же сие понимать? – вновь возвеличили тако Киприана: «Ах, собор, как и в Новгороде, стали именовать! Ах, Киприан родом с земли новгородской!..» Да мне-то што в этом? Почему мне, боярину родовитому, почета такого нет, как Киприану? Пошто он все наперед меня выходит? Я, я перва голова во тобольском граде!

– Ах, боярин, – как можно более миролюбиво отвечал Феоктист, – да разве ж кто может спорить с этим? Да не рви ты себе сердце докукой, в баньку ступай, раненько натоплена, приготовлено все как надобно!

– И верно речешь, ох, попарюсь всласть! – Годунов потянулся, зевая, развел плечи в предчувствии банного приятства, но в этот момент в светлицу боком протиснулся дворовый слуга, оповестил:

– Владыка Киприан к тебе пришедши, боярин.

– Вот… – протянул убито Годунов, – вот оно како выходит: в баньку бедному боярину неколи сходить. Кафтан тащи! – велел он слуге. – Обувку давай праздничну – сам святитель земель сибирских пожаловал!..

Мог так боярин Годунов: с похмелья любого голову в кадушку с ледяной водой, раз и другой, и вот он вам: бодрый, свежий, вроде с прогулки неторопкой вернулся. Подошел чинно, как прихожанин добрый, к своему пастырю под благословение, помолчал приличествующе моменту, потом беседу повел о новостях городских, осведомился попутно о здравии Киприана.

– Бог милует, – так же чинно отвечал Киприан, – а вот люди разны – не очень…

– Ты это о чем, владыко, – сразу насторожился Годунов, – аль стряслось што?

– Стряслось – не стряслось, но могло быть.

Киприан молча указал Герасиму на висевшую у того на боку кожаную сумку, и Герасим достал оттуда и аккуратно разложил на столе радужно поблескивающую тряпицу с вшитыми в нее тремя самоцветными камнями.

Как ни скупы были лучи осеннего солнца, но их вполне хватило на то, чтобы вызвать к жизни чудесную красоту лежащих на столе самоцветов.

Надо было видеть при этом выражение лиц боярина Годунова и Феоктиста. Они, как бы сговорившись, затаили дыхание, подались вперед, не отводя взгляда от камней.

На лице Киприана не дрогнула ни одна черточка, и усилием воли он с трудом сдержал неприязнь, вспыхнувшую в душе при виде столь неприкрыто алчной жадности.

– Вот, – сказал Киприан, – такое подношение мне сделали, и боюсь, что и тебе и иным людям набольшим града сего такое же преподнести могут.

– Ну, коли с добром да от души чистой творят такое, то почему бы и не взять? – быстро проговорил Годунов, нервно облизывая губы.

– Боярин, боярин… – Голос Киприана прозвучал тоскливо, сожалеюще. – Камни-то ядом несмываемым напитаны – коснись их хоть мимолетно, и враз Богу душу отдашь!

– Господь с тобой, владыко! – Годунов даже отшатнулся от стола. – Да истина ли сие?

Киприан выглянул в окно. На воеводском подворье молодые стрельцы гоняли ворон. Делалось это каждое утро по приказу воеводы, так как за последнее время в крепости и на городских подворьях воронья развелось видимо-невидимо.

– А ну, молодец, – сказал Феоктисту Киприан, – вели-ка стрельцам ворону поймать и сюда принести.

Когда ворону доставили в воеводские покои, Киприан сказал всем:

– А ну, отойдите-ка от стола. Сия птица весьма прелюбопытна, и быть того не может, чтобы камни сии ее не прельстили…

Все получилось по слову Киприана.

Ворона попрыгала, даже полетала над столом и все же опустилась на камни, тут же клюнув один из них. Второй раз сделать это ей не удалось. Она тут же упала на бок, помахала лапками и, дернувшись, застыла.

Годунов побледнел и, забыв на какое-то время свою всегдашнюю неприязнь к Киприану, виновато понурился пред ним, вытирая холодный пот на лбу.

– Оповести всех людей служилых, вели им строго-настрого в жадности своей попридержаться, ибо вот куда она привести может, – указал Киприан на стол.

– Слышал, Феоктист? – обратился Годунов к подьячему. – Всех приказных старших, воинских людей, которы над стрельцами и казаками поставлены, и ину старшину городску ко мне, я им сотворю прочуханку, на камни таки и не глянут!..

Говоря это, Годунов, с трудом подавляя рвущийся из груди вздох сожаления, смотрел, как Герасим аккуратно свертывает тряпицу с камнями и укладывает ее в кожаную сумку, висевшую у него на плече.

Как правило, каждое утро Герасим сообщал Киприану о городских новостях и о происшествиях, если таковые были.

Вот и в это утро он начал с того, что рассказал о ночных событиях у Софийского храма.

– Ломились туды дикарские люди, зачем, пошто – неведомо! Привратника убили на церковном подворье и еще двух стрельцов из караула, што подоспели к месту шума того.

– Господи, – устало проговорил Киприан, – когда же мир воцарится на земле здешней?

Герасим сокрушенно развел руками:

– И это еще не все, владыко: ины, тож дикарские люди, числом поболе, и у крепостных ворот шум учинили – рубились яростно, пытаясь в город пробиться, но тут у них промашка вышла: у стрельцов подмога под рукой оказалась, да и вогулы помогли, те, што вчерась крестились, и новы, што креститься намерились.

– А ведь множится число человеков таких, – теперь уже удовлетворенно сказал Киприан, – и по округе тобольской, и далее, и свет Христов все равно воцарится на земле сей.

Дважды еще бесчинствовали ызык и запуганные ими охотники из других племен в Тобольске, пытаясь проникнуть в Софийский собор и на архиерейское подворье, пока обозленный этим воевода Годунов не устроил им «строгую заставу»: в сеть двойных, умело расставленных караулов и засад попались большинство нападавших.

Киприану запомнился один из них, совсем молодой охотник ызык – раненный несколько раз, с окровавленной головой и руками, загнанный стрельцами в угол подворья, он, размахивая длинным зазубренным ножом, бился до конца. Уже умирая, перед тем как упасть, успел крикнуть несколько слов Киприану, объяснивших тому и ожесточенность, и до предела злобное упорство нападавших.

– Ты, большой русский шаман, ты все равно умрешь! Так велит закон охранителей Юмалы. Отдай ее камни, отдай – смерть будет ходить за тобой постоянно!..

Теперь уже Киприан знал, насколько серьезна такая угроза. И решил расстаться с камнями, но сделать это по-своему.

В праздник Крещения Господня на льду Иртыша собралось немало народу: были здесь почти все тобольские жители, много пришлого люда – рыбаки, дальние и ближние охотники, купеческое сословье, лесные и тундровые обитатели.

Всеобщее внимание привлекала прорубь: не очень широкая, но продолговатая, затейливо украшенная по краям разноцветными лентами, бумажными цветами, а также искусно намороженными ледяными узорами.

Киприан в праздничном облачении перед тем, как освятить воду, обратился со словом к собравшимся.

Голос его звучал, плыл над праздничной прорубью, курившейся морозным дымком над замерзшим, вспученным голубоватыми льдинами Иртышом.

– Прежде чем крест – символ святой веры нашей – коснется воды и мы с вами возрадуемся и возликуем душой, я хочу освободить вас от наваждений, навеянных злобой людской и безверием. Вот у меня в руках тряпица, а в ней три самоцветных камня с идольского капища.

Киприан приподнял ладонь, и все увидели, как засверкали, заструились радужными отсветами, словно ожившие под солнцем, камни.

– Вижу, – продолжал Киприан, – как прельщает вас сия красота, но это одна видимость, идольский обман, ибо камни сии напитаны ядом – несут погибель каждому, кто коснется их, и не место злу сему среди людей!..

Киприан перевернул ладонь, раздался легкий всплеск, и густая на вид с изморозью вода тут же, расступясь, подхватила дьявольский подарок ызык.

Кто завздыхал, кто заохал, кто испуганно вскрикнул, а несколько вогуличей и зырян, недавно принявших крещение, забормотали что-то, принялись неумело креститься, а Киприан, омыв руки в проруби, вновь продолжал речь:

– Нет более идольского наваждения! Скажите об этом всем людям и по всем краям, где побывать доведется, вода же – творение Господне всегда будет светлой и чистой, как слеза ребенка, и никакие козни врагов веры нашей не замутят ту воду отныне и вовеки!

Киприан, склонившись над прорубью, опустил крест в тяжко струящуюся ледяную воду, потом, подняв его, благословил всех собравшихся вкруг проруби людей.

Племя ызык ушло из истории Севера вместе со своим главным идолом – золотой бабой, так, во всяком случае, говорилось в преданиях, долгое время бытовавших на побережье хладных югорских морей. Охотники в предгорьях одного из самых диких и отдаленных хребтов Таймыра Бырранга видели, как последние из ызык сначала везли, а потом тащили на руках нарты с лежащей там статуей женщины, укрытой до пояса изумрудно-желтым покрывалом.

Видно, там, в одной из бесчисленных скальных расщелин, и была спрятана – засыпана камнями и глыбами не тающего здесь льда золотая баба – один из самых зловещих идолов Югры, а участвующие в этой «погребальной церемонии» ызык тоже, согласно преданию, ушли из жизни вместе со своей повелительницей – бросились в пропасть и разбились об острые камни ревущего внизу горного потока.

В быстротекущей реке времени затерялся след племени ызык, о котором и до этого старались не вспоминать, а если и вспоминали, то только с ненавистью и презрением.

Минуло триста с лишним лет, и вот один из ученых-историков, исследуя и сравнивая многочисленные варианты якутского эпоса «Олонхо», рассказывающего о древнем божестве якутов – медной бабе Дъэс Эмэгэт, встретил на страницах летописи название неведомого ему народа – ызык, будто бы служившего золотой владетельнице Юмале – старшей сестре Дъэс Эмэгэт, И уж, конечно, никто не вспомнит сегодня о том, что конец могущества одного из самых влиятельных югорских племен идолопоклонников предопределил и ускорил своими деяниями скромный тобольский архиепископ Киприан Старорусенников.

Как-то на одной из стрелецких застав, в двух днях езды от Москвы, был задержан бродячий монах. На вопросы стрелецкого сотника отвечал уверенно, хотя при этом белесые глаза его над мягкой припухлостью щек хитровато поблескивали.

– Откуда бредешь, отче? – продолжал расспрашивать сотник.

– А из Сибири самой, брат, оттуда буду, – отвечал монах.

– Ух ты! – уважительно протянул сотник. – А ноне куды путь твой будет?

– А в Покровскую обитель, што под Москвой, – пояснил монах.

– Ну, дай бог, дай бог!.. – Сотник, разленившись от давнего и безвыездного сидения на заставе, перекрестился, зевая, и, видя, что с этого нищего монаха ему взять нечего, хотел было уже отпустить его, но неожиданно для себя передумал.

До того как он попал на стрелецкую заставу, ему пришлось много лет служить в порубежной охране. Там он перевидел не одну сотню людей, что шли в ту или иную сторону через рубеж Московского государства, и научился порой безошибочно распознавать их подлинную суть.

Вот и на этот раз какое-то смутное чувство недоверия возникло у сотника при разговоре с монахом. Может, в этом виноват был говор того, в котором, несмотря на его обычность, нет-нет да и проскальзывали звучания слов, непривычные русскому уху.

– Отче, а пошто тебе бить ноги после такого пути? Вот сейчас гонцы наши на патриарший двор грамоту повезут, так ты с ними и отправляйся.

Монах на сотника посмотрел странно: то ли не понимая его слов, то ли не зная, что отвечать ему, однако тут же согласился, поблагодарил за заботу, за хлеб-соль и спокойно уселся в возок, запряженный тройкой, как на подбор, статных саврасых коней.

В это время сотник, отведя гонцов в сторону, наказывал:

– Вы, други-голуби, будучи на дворе патриаршем, спровадьте-ка сего слугу Божия к отцу Иринарху, што посольские и иные тайные дела ведает, пущай он поспрошает монаха этого.

Отец Иринарх, поговорив малое время с монахом, сказал:

– А пойдем-ко, раб Божий, со мной, удостоишься ты чести великой: предстанешь пред очи самого святейшего патриарха.

Монах и тут, словно такие слова он слышал каждый день, ничуть не смущаясь и не выражая беспокойства, направился вслед за Иринархом.

Немало взлетов и падений на извилистом жизненном пути осталось за плечами бывшего боярина Федора Никитича Романова, а ныне великого государя, патриарха Московского и всея Руси Филарета.

Естественно, что многочисленные последователи и приверженцы его, как и не менее многочисленные противники, по-разному оценивали его духовную и государственную деятельность, но в одном они были едины, считая Филарета человеком редкого ума, который интересы Русской Церкви и Московского государства всегда ставил выше самолюбия и разных личных амбиций.

Именно это вдохновляло и поддерживало его в годы лихолетья на Руси, вело сквозь частокол козней и заманчивых предложений при «дворах» Дмитрия-самозванца и Тушинского вора, помогало отринуть боярские интриги и западни, щедро расставляемые на его пути.

А мог ли он забыть то время, когда, будучи ростовским митрополитом, был взят в плен поляками вместе с царем Василием Шуйским, воеводой Шейниным и князем Голицыным?

Девять долгих лет провел Филарет в заключении в Мариенбургской крепости под Варшавой, откуда вышел лишь в 1618 году, после заключения Деулинского мира с поляками, достойно вернулся в Москву, стал патриархом всея Руси и наставником своего сына, царя Михаила Федоровича Романова.

Вряд ли бы нашелся другой человек, сумевший столь терпеливо и разумно нести на плечах груз, доставшийся ныне Филарету. Несмотря на тяготы патриаршего служения, почти всегда он был полон уверенности, прочной обстоятельности в поступках, начиная от самых важных и кончая простыми, житейскими.

И вот пред этим человеком, который практически держал в руках все бразды правления Московским государством, предстал монах, проведенный в патриаршие покои отцом Иринархом.

Одутловатое, с набрякшими подглазными складками лицо Филарета было заметно усталым, во взгляде отсутствовало любопытство. Опытнейший царедворец, изощренный в тонкостях общения с людьми, он сразу понял, что пред ним человек, который выдает себя совсем не за того, кем является на самом деле. Потому Филарет и спросил прямо, с легкой неприязнью в голосе:

– Ну, раб Божий, так кто ж ты такой?

Монах, понимая, где он находится и что за человек перед ним, лукавить не стал. Отогнув полу заношенной суконной рясы и перекусив зубами несколько ниток, достал из складок ее небольшую грамотку на плотном пергаменте, развернул и с поклоном подал патриарху.

Тот, перевидав на своем веку немало грамот, летописей, больших и малых бумаг, был удивлен искусством, с которым была выполнена именно эта грамота. Ниже замысловатого разноцветного герба римской курии[44] такими же цветными, глянцево отсвечивающими красками было выведено: «Легат его святейшества Папы, Джироламо Поссети, служа Богу и римскому престолу, удостоенный многих его благодеяний и наград, отпущен нами в Московию, Мунгалию и иные полуночные страны для того, чтобы увидеть и описать жизнь, чаяния и веру тамошних людей, ибо поиск добра и правды всегда был высшим символом святого папского престола, благословенного небом и всемогущим Богом!»

Патриарх Филарет, хорошо знающий латынь, прочел грамоту раз и другой и, снисходительно улыбаясь, так же, по-латыни, сказал:

– Почто ж ты, удостоенный столь высокого звания и доверия своего папы, в чужом образе и одежде, яко тать разбойный, по земле нашей шествуешь?

– Великий государь! – почтительно отвечал Джироламо, кланяясь при этом столь грациозно и учтиво, что Филарет тут же подумал: «Научен, истинно, бывал при дворах особ высоких ранее». – Взял бы я на душу грех великий, если бы речь моя лживой была. Не прими в обиду, но на дорогах и заставах Руси вашей я бы со своей грамотой далеко не ушел… Везде просят и по добру, и со злом налог подорожный и раз, и два, и три, а то и выбивают его силой… Со мной были вначале значительные суммы, я отдал их, отдал одежду и припасы и остался в рубище, которое мне бросили из милости, чтоб я не был гол и бос. И тогда я понял, что единственный способ продолжать путь далее – это стать бродячим монахом, их всегда привечали на Руси.

– Разумно, – одобрил патриарх, – и то, что ты про порядки наши на дорогах молвил, тоже верно, знаю о сем… Дай срок, будет укорот лиходеям! – Он в сердцах пристукнул посохом об пол.

Некоторое время в патриарших покоях царила тишина, потом Филарет, видно, справившись с охватившим его раздражением, уже более миролюбиво спросил:

– И где ты был, Джироламо, доколь путь твой продлился?

– Продлился он до славного града тобольского, откуда намеревался я с караваном в пределы государства Бухарского направиться и далее в Мунгалию, но там война уже который год идет, и дороги туда путникам мирным нет.

– Почто град тобольский славным именовал? Он нелеп покуда, мал, нищ, грязен.

– Все истинно так, великий государь, но там немало людей, достойных уважения за искусства различные и труды, и, конечно, первым среди них следует назвать архиепископа Киприана.

– Вот как, – заинтересованно спросил Филарет, – а почто?

– Он удостоен от Бога не только прозорливостью и великим умом, но и другими качествами, свойственными людям, отмеченным самим небом. Я не только слышал об этом, но и видел многое своими глазами. Не знаю, как у вас, а у нас он бы был назван избранником Божиим.

Филарет принялся подробно расспрашивать Джироламо о Киприане, и беседа их затянулась надолго. В конце ее Филарет спросил:

– Почто ж ты не подошел к нему как-нибудь, не завел беседу?

– Великий государь! Я знавал Киприана еще в те времена, когда он, будучи архимандритом новгородского Хутынского монастыря, был с посольской миссией на землях шведской короны. Я рискнул ему еще тогда предсказать большое будущее, и, как видно, не ошибся.

– Большое? Но ведь архиепископ – чин духовный не самый большой на Руси…

– Я не о значении чина веду речь. Киприан велик сам по себе и поднимется на стезе духовной еще выше, дайте срок.

– И все же, почему ты не подошел к нему? – настаивал Филарет.

– Я не хотел предстать пред ним в таком виде, а говорить правду о себе не имел права, – глядя прямо в глаза патриарху, ответил Джироламо.

В свою очередь, Филарет ответил одобрительным взглядом.

– За то, что не лукавил ты и был честен в своих словах, я отпускаю тебя с миром. Отец Иринарх вручит тебе подорожную грамоту, с коей ты беспрепятственно пойдешь по Руси к мунгальским пределам путем, каким тебе надобно, но только сними это одеяние монашеское и облачись согласно сану и положению легата римского, деньги на сие тебе будут выданы, затем шествуй с Богом!

Когда Джироламо со словами благодарности на устах и вновь раскланявшись придворным манером, скрылся за дверью, Иринарх недовольно произнес:

– Прости, великий государь, ведь ведомо тебе, что доброта не всегда ко двору…

– Пускай идет, – ответил Филарет, – нам он ныне известен, а пригляд за ним обустроить надобно… – Вели, чтоб людишки из тайного приказа сим делом как надобно занялись.

– Сделаю, великий государь, – почтительно ответил Иринарх.

Оставшись один, Филарет долго сидел, полуприкрыв глаза, и хотя ему не хотелось сейчас ни беспокоиться, ни думать о ком-нибудь, мысли о Киприане никак не оставляли его.

Почему имя этого человека все чаще и чаще звучит на патриаршем дворе? Почему сам Филарет, особенно за последнее время, вспоминает его дела, рассуждения и поступки и, что самое удивительное, не всегда может дать им правильное толкование, ибо у него попросту нет слов для этого? Как это понять? Неужто и впрямь благодать Господня коснулась этого человека?

– Нет, нет, – взволнованно шептал он, – грешны мы, грешны пред Господом, чтоб сотворилось такое…

Филарет – человек решительный всегда и во всем, наделенный способностью находить выход из самых сложных и, казалось бы, неразрешимых положений, бывало, терялся, если на его пути возникали сомнения, касаемые одухотворенности того или иного человека. В тот далекий век слишком трудно было провести границу, да еще четкую, между настоящей верой и суевериями. Никому бы не признался Филарет, что все эти разговоры и вести из Сибири, касаемые Киприана, не только смущали душу, но и всегда оставляли в ней тревожный след.

В углу патриаршей светлицы перед оправленной в серебро лампадой венецианского стекла стоял небольшой, не очень-то видный иконостас. Потемневшие, местами полустертые краски икон, трещины и вмятины на их поверхности, следы потерянных или похищенных окладов говорили о том, что этому иконостасу много-много лет. Он и впрямь был прислан на Русь еще давно из Константинопольской патриаршей обители и ценился Филаретом очень высоко.

– Господи! – опустившись на колени и подняв лицо к иконостасу, смятенно шептал Филарет. – Почто посылаешь сомнения такие? Ведь ведаешь же ты, что за спиной моей в смутах, крови и раздорах государство Московское, како же мне его в руках держать, коли я сомневаться учну?

В светлицу, как всегда, неслышно вошел было Иринарх, но, увидев, что патриарх молится, так же неслышно прикрыл дверь.

Знаменитый сибирский воин и охотник мурза[45] Молдабек, прозванный «черным всадником лесов», одинаково ненавидевший и русских, и своих сородичей – татар, говорил:

– Если многие тысячи наших воинов не смогли разбить жалкую кучку пришельцев во главе с Ермаком, то чего стоит такой народ? Где былая слава наших багатуров, ходивших в конных туменах великого Чингиза? Где наши воины сегодня? Они слабы, как женщины, жирны, как бараны на пастбищах, глупы, как бестолково ревущие ослы, а мечи их давно заржавели в ножнах.

В своих дальних и ближних походах, наводивших страх на все население лесного края, мурза Молдабек был излишне строг, даже безжалостен, но всегда справедлив. Никто не мог припомнить случая, чтобы он обидел слабого или наказал безвинного.

Знал о Молдабеке и Киприан и даже не раз высказывал пожелание встретиться с этим необычным человеком, и каково же было его удивление, когда однажды поутру, появившись в светлице, Герасим сказал:

– Владыко милостивый! Не сочти за труд, глянь в оконце, гость незваный к тебе…

Киприан подошел к слюдяному окну и распахнул его. Прямо перед воротами архиерейского подворья, построившись почти правильными рядами по восемь всадников, стояла конная сотня во главе с мурзой Молдабеком.

Киприан сразу узнал его по описаниям очевидцев. Вороненый, окантованный серебром шлем, черная кольчуга с наградным серебряным орлом, на крыльях которого заметно выступала арабская надпись, меч в черных ножнах, черные сапоги и даже конь у Молдабека был вороной – густогривый красавец, нервно перебиравший передними ногами.

– Позови мурзу в покои, встреть достойно, – велел Киприан Герасиму.

Молдабек вошел, поклонился, как равный равному, и, видимо, уже зная обычай русских, снял шлем, положил рядом на предложенную ему скамейку.

– Велик Аллах в деяниях своих: он всегда приводит мудрого к мудрому, глупца к глупцу. А жаждущего знаний – к равному ему, чтобы сравнить и оценить правильной мерой их мысли, – сказал по-арабски Молдабек, словно собираясь смутить Киприана словами незнакомой речи.

Всего лишь две-три секунды потребовались Киприану, чтобы собраться с мыслями. И вот уже, к удивлению Молдабека, зазвучала ответная речь по-арабски, но с не знакомыми ему витиеватыми отступлениями.

– Ты привел, о воин, изречение мудреца древности, Сина-ибн-Фаткула, но недоговорил, к сожалению, его до конца.

– Ты знаешь и это? – изумился Молдабек.

– Знаю, ибо подлинная мудрость всегда вызывает великое уважение людей. Так вот, Сина-ибн-Фаткул молвил далее: «Но трижды и трижды будет мудр тот, кто, сломив гордыню свою, приходит к врагу с миром, а не с мечом в руке…»

– Теперь я убедился, что вера твоя сильнее нашей, – горестно понурившись, уже по-русски ответил Молдабек, – если направляют ее к сердцам людей такие, как ты…

– Воин Молдабек! Мы с тобой отдали дань мудрости, – веско проговорил Киприан, – теперь молви, что привело тебя ко мне?

– Чаша добра склонилась в твою сторону, и хотя ты враг мне, я говорю: десять тысяч всадников стоят у Абалака, поднимайте своих воинов, грядет час битвы!

– Кто ведет всадников тех?

– Мой брат – мурза Ельчибей, но я не признаю его! Он безмерно жаден, хитер, как трижды уходившая из капкана лиса, и любит махать мечом за спинами других… Он не воин, а трусливый пес, догрызающий остатки еды на чужих пирах.

Прощаясь с Молдабеком, Киприан вновь по-арабски сказал:

– Слава добру и стражам его.

– Слава мудрости! – ответил Молдабек, склоняясь перед Киприаном.

Немного погодя, предугадывая ожидаемый им наказ Киприана, Герасим спросил:

– Сказать воеводе?

– Да, но пусть это сделают другие, ты же побыстрей отыщи охотников: вогулича Егора и Ермаковича Евпатия, пускай кличут урманных стрелков своих, готовят припас воинский и все, что для боя потребно. Найди, и кого в ближайшие стойбища послать: сзывайте сюда остяков, вогуличей, иных племен людей, особенно тех, кто крещение принял. Скажите, что на то мое слово и благословение есть, с Богом, отче Герасим!

Воины Ельчибея подступили к Тобольску на второй день поутру, и было их значительно больше, чем говорил мурза Молдабек: в толчее уже привычных глазу татарских халатов мелькали одеяния бухарских воинов. «Видно, пришли с караваном и прятались до времени», – решил стоявший на городской стене Киприан.

Среди наступавших можно было увидеть и идущих особняком тундровых самоедов, и большую, человек в триста, толпу якутов. «Сии тоже в память идолища златого на нас изохотились, – вновь подумал Киприан. – Ох, живуче зло!»

Собственно, крепостью тобольские оборонительные сооружения можно было назвать с большой натяжкой. По сути дела, город опоясывали стены из массивных лиственниц, по углам невысоко возвышались несколько сторожевых башен, да опоясывал все это земляной ров, сухой по причине отсутствия воды на горе.

Правда, у ворот, обращенных в сторону нижнего посада, откуда наступал Ельчибей, высились две бревенчатые площадки с установленными на них пушками, да слева, у потайного проема в стене, роилась конница – три казачьи сотни, скопившиеся в Тобольске перед дальними походами.

Киприан в окружении сторожевых монахов во главе с Герасимом был у малой крепостной башни, когда увидел, что к нему направляется довольно солидная процессия. Впереди ее важно вышагивал игумен мужского Никольского монастыря Филофей, за ним парами шли монахи, молчаливые и, по всему видно, испуганные.

Нельзя сказать, что Киприан не любил Филофея, но относился к нему с прохладцей. За все время пребывания в Тобольске Филофей ничего не сделал для того, чтобы благоустроить обитель, на монахов посматривал свысока, любил краснобайствовать, а то и похваляться, что-де скоро он будет у самого патриарха в наипервейших ходить.

– Владыко пресвятый! – торжественно провозгласил Филофей, подойдя к Киприану. – Вот прибыли мы со словом Божиим, дабы ободрить воинов, поднять дух их и внушить…

– Погоди, отче Филофей! – перебил его Киприан. – Слово Божие и так у каждого из нас в душе, ибо с минуты крещения носим мы его с собой, а ноне… – Он повысил голос, обращаясь уже и к монахам, и к стрельцам, стоящим окрест. – Ноне наипервейшая забота каждого – это град наш и церкви Божии от ворога оборонить! Во церквах городских и монастырских покуда службам не быть! Весь причт церковный и монахи – все на стены! И топором, и лопатой, и тасканием бревен и камней послужим общему делу, ежечасно и ежеминутно Спасителя нашего Иисуса Христа об избавлении от ворогов умоляя в душе.

– Владыко, да как же сие? Непорядок это и прочее, – по-прежнему напыщенно продолжал Филофей, – сан мой велит…

– На Руси были святители, и делами, и саном ой как повыше нас с тобой, – вновь перебил его Киприан, – и то труда, как бы тяжек он ни был, не бежали, а уж нам, людям малым, самое место тут первыми быть!

Недавно подошедший воевода Годунов, услышав слова Киприана и понимая, что сейчас не до распрей и раздоров, тоже громко произнес:

– Кланяюсь тебе, владыко, за помощь, – слуги Божьи ой как подручны нам будут – забот всем хватит!

Меж тем первые ряды ельчибеевских воинов, перебегая и выкрикивая что-то, стали приближаться к крепостным стенам. Можно было различить уже и длинные лестницы, которые они несли в руках, и большие факелы с дымящейся паклей. Куски ее, привязанные к стрелам, разгораясь во время полета, могли причинить большой урон городу, сплошь построенному из деревянных домов.

«А где ж всадники?» – только подумал Киприан, как они лавой выкатились из-за бугра, сразу заполнив всю низину перед крепостью.

– Вон их сколь, трудно будет бить их, – обеспокоенно заметил Герасим.

– Силой трудно, хитростью воинской – можно. Воевода наш в делах сих, не в пример прочему, остер, – ответил Киприан, теперь уже не отрывая взгляда от поля, где вот-вот должна была развернуться битва.

Ельчибеевские воины уже зацепились кое-где за стены, но выручили стрельцы: залп их пищалей сразу же скосил десятка два нападавших, остальные отхлынули – отбежали подальше, потоптались на месте. Но, так как конница медленно приближалась, теснила их, вновь пошли на приступ. И хотя они по-прежнему выкрикивали ругательства и проклятия, размахивая мечами и копьями, было заметно, что пыл их поубавился.

– Это не воины – разный сброд, пена на волне, как их называют в татарских улусах, – сказал Годунов Киприану. – Сила Ельчибея в коннице, но он что-то хитрит, выжидает…

В это время со стороны дальнего леса к осажденным подошло подкрепление: Евпатий привел более полусотни охотников, а Егор – вогуличей и остяков, из тех, кто уже давно принял крещение и теперь служил Киприану ревностно и самозабвенно.

Помощь была кстати. Ельчибеевцам удалось в двух местах сбить со стен стрельцов, расшатать бревна, и в образовавшиеся проходы нападавшие ринулись на площадь перед воеводским домом…

Сеча была яростной, но короткой. Обозленные неудачей стрельцы взялись за сабли. Не остались в стороне и монахи, дреколье в их руках стало грозным оружием, и уже через несколько минут скоротечной схватки противника потеснили, а потом и вовсе выбили за крепостные стены.

Меж тем Ельчибей, будто не замечая того, что делается у него впереди, по-прежнему медленно приближался к городу, окруженный телохранителями. Конница ждала его знака, но он медлил, приглядывался, сохраняя на заплывшем жиром лице холодновато-презрительное выражение, чтобы окружавшие его воины видели, что он на редкость спокоен и не считает этих засевших за стенами русских противниками, достойными его высокого внимания.

Наконец, Ельчибей, напыщенно отдуваясь, велел позвать толмача.

– Возьми двух всадников, – приказал он ему, – оденьте на пики белые тряпки и поезжайте к этим паршивым стенам, где засели эти грязные собаки. Скажите там, что я выпущу их беспрепятственно из города и сохраню их собачьи жизни, если они немедля сложат оружие. В противном же случае я сожгу их город. Десять тысяч луков моих всадников выпустят десять тысяч стрел с горящей паклей, этого хватит всем тем, за стенами…

Толмач, едва не до земли кланяясь, попятился, и уже вслед ему Ельчибей крикнул:

– Первым пусть выходит, покорно склонив голову, их главный шаман и поп Киприан! Я хочу посмотреть в лицо этого человека, который принес вместе со своими попами столько вреда земле моих предков!

Толмач бросился выполнять приказание Ельчибея, а сам он, важно подбоченясь в седле, вновь воззрился на город, удовлетворенно покашливая.

Еще до его разговора с толмачом на поле появился всадник. Он ехал вначале вдоль опушки, почти невидный из-за кустов, потом показался уже на гребне травянистого взгорка и наконец направил коня вдоль длинной линии плотно сгрудившихся всадников.

При виде его на поле вначале раздались изумленные возгласы, потом от ряда к ряду покатился сдержанный говорок, и вскоре вокруг установилась непривычная для такого часа тишина.

Конечно же, все от мала до велика узнали «черного всадника лесов» мурзу Молдабека, слава о подвигах которого давно перешагнула границы их края.

Молдабек приблизился к брату как раз в тот момент, когда Ельчибей отдавал приказание толмачу, и, конечно, слышал слова, сказанные о Киприане.

– Эй! – крикнул, подъезжая сбоку, Молдабек. – Кому это ты там велишь выходить к тебе, покорно склонив голову?

Ельчибей, будто его кто-то толкнул в спину, мгновенно оглянулся и, увидев столь нежданного и нежеланного гостя, не сдержавшись, затрясся от ярости:

– Ты, опять ты на моем пути?.. – Я не признаю тебя, я велю сейчас своим всадникам протащить тебя на аркане вон до того леса!

Пожалуй, никто и никогда еще до этого в здешних краях не слышал, чтоб вечно молчаливый и суровый мурза Молдабек так громко и от души смеялся.

– Ты?.. Меня на аркане?.. – Хохот его разносился далеко окрест, потому что и всадники, и пешие воины у стен слушали эти слова, затаив дыхание.

То, что произошло потом, еще более удивило всех окружающих. Отсмеявшись, Молдабек вплотную подъехал к Ельчибею и, схватив его за полу расшитого бисером и жемчугом халата, рывком выдернул из седла и сбросил на землю.

– Кукуч итэ![46] Еще слово, и я снесу тебе голову! – так же громко крикнул Молдабек, чтобы все слышали его слова.

– Нет, нет! – завизжал Ельчибей, катаясь по земле. – Ты не посмеешь!

– Слушайте меня, воины! – продолжал Молдабек, вымахнув саблю из ножен и держа ее над головой. – Вы знаете, что я первый враг русских и никогда не признаю их хозяевами наших земель, но сегодня они сильнее нас, да, это надо признать, ибо мы потеряли веру в наше оружие и в нашу мудрость! Назовите мне хотя бы одного мудреца в наших аилах, который бы указал нам путь к верной победе – такого нет! А вот здесь, в крепости у русских, я видел великого мудреца, который ведает и нашу, и арабскую речь, и речи иных народов. Сказано в Коране: «Мудрость неподвластна мечу», так неужели вы пойдете за этим жалким махателем саблей, – он указал на растерянно сидящего на земле Ельчибея, – чтобы повесить на вороты ваших халатов еще одну утраченную победу?

– Мы еще будем сильны! Мы еще прославим силу наших клинков, но для этого нужны терпение и мудрость, трижды мудрость, которую мы накопим в боях с врагами. Я поведу вас на нагайские улусы, мы отомстим нагайцам за позор поражений. За смерть и плен наших воинов! Вперед, и пусть ветер победы будет дуть в наши спины!

– Да будет так! – привычным кличем ответили воины все до единого и принялись радостно размахивать саблями и пиками, приветствуя своего нового вождя – столь уважаемого ими мурзу Молдабека, чья слава в бою была громкой, а рука самой верной.

Стоящие рядом на городской стене Киприан и воевода Годунов никак не могли понять, что же происходит на поле, так как толмач с посланцами до них так и не дошел, а слов противника на таком расстоянии не было слышно.

Все объяснил им всадник в богатом вооружении и одежде. Он несколько раз проскакал у самых стен туда и обратно, пока не отыскал взглядом Киприана.

– Мурза Молдабек приветствует тебя! – крикнул всадник. – Он сбросил, сбил в пыль Ельчибея и теперь ведет нас на нагайские улусы!

– Почему же вы не пошли на город? – крикнул в ответ ему Киприан.

– Потому что мудрость неподвластна мечу! – ответил всадник и, хлестнув плетью коня, умчался вслед за уходящими к дальнему лесу конными сотнями мурзы Молдабека.

Реки живут и умирают, как люди. Течет себе эдакая светлокосая красавица со стрельчатыми бровями-островами, с таинственной синью заводей и омутов, со струйчатыми, неуловимо капризными узорами пены, с раскатистой волной на перекатах, и вот постепенно вся эта краса начинает блекнуть. Острогорбые отмели все больше и больше заполняют русло реки. Она мелеет, сохнет, падают по берегам кустарники и деревья. Постепенно болотная ряска затягивает все вокруг зеленовато-ржавой пленкой, и вот уже тянется на много верст гиблое болото…

Киприан думал об этом, расположившись на своем любимом месте у небольшого покатого мыса на берегу реки его детства – Полисти, там, где течет она неподалеку от сестры своей, густо-зеленой и коричнево-бурой Редьи.

На первый взгляд, вроде бы все здесь по-прежнему, по-старому, и он, как и в детстве, окунает ветку тальника в торопливую, капризно переливающуюся воду; а приглядишься попристальней – ан нет, не то, не то!.. И болота непролазные подступают, и лес зачах, и дорог вблизи нет: хилый, редкий кустарник вокруг да высохшие болотные кочки в путанице ржаво-сизых трав.

Так вот и жизнь его прошла, ну, пусть не прошла, но проходит, проходит, и он тоже, как кустарник этот или травы в низине, словно усыхает на корню, все чаще размышляя о том, что не так уж далека и кончина его и что так мало успел сделать он в жизни.

Два послушника, сопровождающие Киприана в поездках и хорошо знающие его привычки, и на этот раз сразу же оставили его одного, отошли в сторону, устроившись на упавшей осине, а Киприан, глядя на воду, все думал, вспоминал, но эти воспоминания не несли успокоения его душе.

Совсем недалеко отсюда город его рождения и детства – Старая Русса. «Городок мал, но церковен», как говаривали в то время. Народ издавна жил тут старозаветный, богомольный, часовен понастроили да церквей – в ином и большом городе не сыскать.

Матушка Марефа Ниловна, дочь набольшого городского человека – думного дворянина Чарушникова, строга была, но справедлива, молиться учила с понятием:

– Такая молитва, лишь бы поскорей словеса ее вымолвить да откреститься, Богу не будет угодна. Ты, молитву сотворяя, душой проникнись к ней, отряхнись от помыслов греховных, што ветром злым тебе сердце леденят. Ко Господу обращаясь, добротой да светом молитвы той живи…

Ах, матушка, матушка, сколь же она умом была светла и грамоте зело знала. Первой предугадала предназначение сына: «А идти тебе, Кириллушко, Богу служить (от рождения до принятия монашеского пострига носил он имя Кирилл), ибо ни купцом, ни воином, ни мореходцем тебя не вижу. Знаю, на слова эти закручинится батюшка твой, не по нраву ему это придется, да уж так, видно, судьба тебе выпала…»

Отец Кирилла – дворянский сын Аникей Никодимыч Старорусенников, большую часть жизни провел в походах по рекам дальним-незнаемым, да по морям студеным, водил караваны новгородские по пути «из варяг в греки», а также не раз возглавлял походы новгородцев за Рифейские горы[47] и далее в хладную Югру, бывал и в иноземных странах. Знал грамоте по тем временам предовольно: мог изъясняться по-гречески, по-свейски, да и латынь была ему ведома.

Заветным желанием его было, чтобы сын пошел по его стопам, но с мнением жены скрепя сердце согласился.

– Прискорбно мне все это, – говорил он сыну, – но у матушки твоей Марефы Ниловны глаз зоркий, далеконько да разумно берет она глазом тем, недаром многие из людей набольших матушку твою за разум почитают, коего и у мужика иного толкового не сыщешь… Служи Богу, Кирилл, православными праведными учениями обогащайся.

В январе 1582 года Кирилл по решению родителей был определен в «семинарское обучение» при Новгородском Варлаамо-Хутынском Преображенском монастыре, где сразу же стал одним из лучших учеников и первым из них был благословлен в послушники. «…Боже мой, Боже, как же давно все это было!..» Киприан смотрел на неожиданно возникающие таинственно-темные полосы водной глади, на вспыхивающие там и сям бойкие отсветы серебристой ряби, на всю эту вечную игру родной Полисти и, как бы разговаривая сам с собой, удивлялся: «Вон как постарели мы с тобой, подруга моя, милая сердцу, постарели, обветшали оба: тебя болотная ржавь гнетет, меня заботы да тяготы грехов многих – мало старался, мало усердья сердечного прилагал в служении Господу. С чем приду, с чем явлюсь пред ликом Его, когда время настанет ответ держать?»

Ветер подул, да неласково так, не ровно, а порывами, словно возьмет, подтолкнет эдак легонько под бок, мол: «вспомни, вспомни еще вот это, неужто забыл?» И память тут как тут, сейчас же подскажет, да еще с такими подробностями, которым давно уже пора выветриться из головы…

Ну разве забыть ему тот вьюжный февральский день 1624 года, когда он покидал Тобольск? Сразу же возникли глядящие, казалось, в самую душу невыразимо печальные глаза Саввы Есипова, слова его, будто отзвучавшие только что:

– Как-де мы без тебя, как же я, владыко, как писания мои? – все от рук отпадает, некому ни проверять, ни наставлять…

– Един наставник у нас – Господь Бог, к Нему и прибегай постоянно, а разумом ты свыше не обижен, досель у тебя все толком шло – и далее так же будет…

На выезде у городских ворот, считай, что весь Тобольск собрался: и духовенство, и купечество, служилые и воинские люди, с верхнего и нижнего посадов народ, охотники с ближних кочевий.

Подарков на дорогу столько понанесли, что и в три воза не уместить: и соболей, и лисиц чернобурых и рыжих, и осетров мороженых да соленых, и ягоды, и дичи всякой, и иного дорожного припаса.

– Низко кланяюсь вам, люди, за доброту вашу, – растроганно благодарил Киприан, – но куда мне столько? Просьбицу мою прощальную выполните: раздайте все сие люду сирому. Благо тем сотворите истинно христьянское…

Мало, ох, мало пробыл он в Тобольске – дел сколько начато, трудись – не ленись ни душой, ни руками, намерений сколько было благих, и все разом будто оборвалось, рассеялось, ничего не попишешь – указ государев да патриарший: надобно в Москву возвращаться.

Вот уже и поземка заструилась белесыми лентами, и ветер, как бы приноравливаясь, хлестнул снежными охвостьями раз и другой. Киприан благословил провожающих, кивнул еще раз Савве и с тяжким сердцем, словно он теряет что-то дорогое в жизни, откинул полог, стал устраиваться в возке. Минута, и кони дружно взяли с места, возок качнулся, заскользил по дороге, и в распахнутое слюдяное окошечко Киприан увидел, как в толпе провожающих люди выкрикивали что-то, размахивали руками, бежали вслед, молились, опустившись на колени, и все это уплывало вдаль, вдаль, пока снежная пелена подступающего бурана не закрыла все вокруг белесой мглой.

Киприан вздохнул и тут же поморщился от боли, возникшей у сердца. Через минуту-другую боль ушла, но он долго сидел, полуприкрыв глаза, словно прощаясь с этими воспоминаниями, и лишь потом глянул на реку.

«Ох, мила же ты сердцу, матушка Полисть! И ласки-то в тебе, и доброты через край. И даже кручина твоя светла…»

Киприан все еще держал в руках тальниковую ветку. Окунув ее в последний раз в воду, он пустил ее по течению и долго смотрел вслед, пока торопливые струи не закрутили ее, не унесли вдаль.

Уже в дороге, возвращаясь в Новгород, мысли Киприана сменились, и он стал теперь думать о двух недавно полученных им посланиях: одно – от Саввы Есипова, другое – от старого знакомца – римского легата Джироламо Посетти. Тот сообщал, что, благополучно закончив многолетнее странствие, возвратился в Рим, вручив папе грамоту от мунгальского хана, за что был удостоен всяческих благ и ему была обещана красная кардинальская шапка.

Он писал также, что рассказал в Риме о Киприане, его трудах и духовной деятельности и что сам папа, несмотря на разницу вероисповеданий, выразил желание пригласить Киприана в Рим и побеседовать с этим выдающимся человеком.

«Мы ждем тебя здесь, брат мой, – писал Джироламо, – сообщи об этом вашему глубокоуважаемому патриарху. Он человек весьма разумный и, конечно же, поймет, что общение между двумя престолами пойдет обоим на пользу».

Совсем в иных тонах было выдержано послание Саввы Есипова – правда, он тоже сообщал о местных новостях, но за каждой строкой у него слышались неизбывная тоска и боль, хотя сам он, как знал Киприан, не был приучен к жалобам.

«Владыко пресвятый! – писал Савва. – Как отец родной был ты мне все то время, когда посчастливилось рядом с тобой быти.

Почитаю я тебя за мудрость истинную, коей хоть малую толику перенять пытался, да так и не преуспел в этом. И еще хочу поведать тебе, владыко, что многие жители тобольские из людей набольших и простых не дважды, не трижды, а поболе вспоминают тебя добрым словом, ибо новый наш архиепископ, да простит меня Господь за слова сии, к делам духовным и протчим, што ему по сану положены, не токмо не прилежен, а весьма и весьма пренебрегает ими.

Ветшают и рушатся камни незримого храма духовного, што возводил ты, владыко, молитвами и трудами на земле тобольской. И как оно будет далее, и кто место тех пастырей заступит, которых ты благословил на служение в лесах и тундрах Югры немилостивой, мне неведомо.

А летопись свою я свел-таки до окончания, и боярин Андрей Юрьич Ордын-Нащокин, коего ты ведаешь и который вновь в Тобольске объявился, тако молвил о летописи сей, ее прочитавши:

– Велю тебе, Савва, на Москву собираться, со мной поедешь, и там летопись сию в Большой сибирский приказ предоставим на рассмотрение боярам набольшим, ибо летописей таковых о Сибири в приказе том не бывало, и будет тебе за труды твои похваление и награда.

– Владыко всемилостивый! – не тщусь я награды получать, а питаю надеждой себя, што польза будет от летописи моей людям сибирским, особливо тем, которые к хладным и иным дальним пределам ее стремятся».

Кто знает, кто помнит сейчас о «Памятных записях» или дневниках тобольского архиерейского подьячего Саввы Есипова, из которых впоследствии и создал он свою знаменитую летопись, названную и официально называемую до сих пор Есиповской летописью.

Из случайно услышанных рассказов, отрывочных сведений, почерпнутых в старых грамотах, забытых, а то и потерянных на бесконечных сибирских дорогах, личной тонкой наблюдательности постепенно создавал Савва Есипов основу будущей летописи, впервые поведав об истории согдийских и прочих племен, населявших в то время Сибирь.

Так же впервые повел он здесь речь о том, как с болью и кровью, с малыми и большими потерями, но все же пришло, укрепилось и заняло достойное ему место Православие в Сибири и что в деле сем великом больше всех заметны деяния архиепископа Тобольского Киприана.

Надо сказать, что Есиповская летопись перед тем, как предстать перед читателями, в том числе и современными, претерпела массу изменений. Савва постоянно дополнял и подправлял ее, были случаи, что терял по несколько страниц, а то и похищали их по наущению воеводы и всяческих бесталанных завистников, и Савва был вынужден работать сразу над несколькими вариантами летописи, надеясь, что так он сумеет сохранить основу ее.

Неизвестно, какими путями уже после смерти Саввы Есипова один из вариантов его летописи очутился в Лондонской королевской библиотеке. Историк, мореплаватель и философ XVII века Джон Клиффорд так писал по сему случаю в одном из своих трактатов:

«Московия, которую мы привычно называем дикой, с ее бескрайними землями и морями, по сути дела, страна чудес и парадоксов. Доказательством сему может послужить данная летопись, рассказывающая о событиях странных, необычных и, надо признать, во многом – великих!..»

Особенно Клиффорд обращал внимание на образ Киприана, столь тонко и мастерски выписанный автором летописи, именуя его человеком, достойным не только всяческих похвал, но и преклонения.

Оставим в стороне рассуждения философа Джона Клиффорда, так как Савва Есипов излагал многие случаи и события из жизни Киприана более прозаически, а главное, достовернее.

Известно также, что след Есиповской летописи обнаружился позднее еще в нескольких европейских странах, и в том числе в Швеции. Это оттуда, неизвестно какими путями, несколько шведских рукописных книг вместе с переплетенным с ними сборником на русском языке попали в отдел редких книг публичной библиотеки имени М. Е. Салтыкова-Щедрина. Этот сборник назывался: «Сей сибирский список Ермакове взятие, Туменского посадского человека – Климентия Михеева, сына Устюжанина».

Как удалось установить, сборник представлял собой укороченную редакцию известной сибирской летописи Саввы Есипова. Еще один точно такой же список, известный под названием «Абрамовского варианта», находится в архиве Географического общества СССР, но он сохранился не в полном объеме.

Прискорбно то, что нет достоверных сведений о дальнейшей жизни и особенно о кончине выдающегося сибирского летописца Саввы Артемьевича Есипова.

По одним сведениям, он покинул Тобольск, направляясь в Москву вместе с боярином Ордын-Нащокиным, заболел и умер по дороге. По другим – его выследили и схватили под Тобольском во время рыбной ловли последние из ызык, зная, что он был самым приближенным человеком столь ненавистного им Киприана.

И все же наиболее правдоподобным следует считать рассказ тобольского купца Степана Криводанова, записанный с его слов диаконом Софийского собора Ипатием Веневым.

Купец Криводанов, по словам хорошо знающих его людей, – человек здравый, умный, трезвый, пользующийся большим уважением в городе, рассказывал, что, будучи в земле пермской, встретил там Савву Есипова в одном из монастырей, где тот Савва, приняв постриг, устроил «Письменное поучение», то есть своеобразную духовную школу, в которой приобщал к знаниям и летописной умелости наиболее способных послушников и монахов.

Да будет славно имя этого выдающегося русского человека!

Как ни странно, но похожее невезение сопутствовало и литературным творениям Киприана.

После уже описанного нами похищения летописи «Как приидоша в Сибирь», ее похитили во второй раз. Одни современники приписывали это похищение неутомимому в кознях воеводе Матвею Годунову, другие называли иноземного купца Иоганна Дамлера, третьи говорили и вовсе несуразное: будто бы здесь были замешаны дальние родственники Кучума, прослышавшие о том, что в своих писаниях Киприан не очень-то лестно отзывался о бывшем сибирском владыке.

Утверждали также сведущие люди, что «Как приидоша в Сибирь» читывали не только в царских и боярских хоромах на Москве, но и в латынянском Риме, где сам папа благосклонно отзывался о столь любопытном и занимательном труде и его авторе.

Так это было или не так – подтвердить никто не мог, да и след летописи на длительное время затерялся.

Не повезло и другим творениям Киприана.

Не дошла до нас его еще до Тобольска изданная книга «Синодик», а также объемный, наполовину законченный труд «О чудище златом».

По словам узкого круга лиц, знакомых с этим произведением, и учитывая добросовестность и трудолюбие Киприана, можно предположить, что в то время это был наиболее полный сборник сведений о золотой бабе и ее главенствующем положении среди идолопоклонников Сибири. Также были безвозвратно утеряны, по словам современников, многие вирши и стихиры духовного и назидательного содержания, написанные в разные годы Киприаном, что еще раз говорит о большом уме и добром таланте этого человека, несправедливо забытого или почти забытого в наше время.

…И еще было памятно Киприану событие, участником которого ему довелось стать в 1625 году.

В сутолоке и без того беспокойной московской жизни часто возникали тревожные слухи. Словно незримые голуби, перелетали они с подворья на подворье, о них судачили на базарах, на папертях церковных после службы. И поскольку многие прибавляли здесь кое-что от себя, отличить в этих слухах правду от вымысла было невозможно.

Так произошло и на этот раз: вроде бы слышали иные от посыльных воинских людей, что движется на Москву персидское войско и ведет его не кто-нибудь, а сам великий воин и владетель Востока – шах Аббас. Весть эту тут же подхватили, она заслонила собой все прочие московские новости, и люди засуетились в тревоге, не зная, как им быть-поживать: оставаться на месте или заранее убираться из Москвы куда подале.

Пусть и зыбкое, но все же успокоение пришло после того, как дьяк Посольского приказа Кузьма Азарцев огласил трижды с Лобного места на Красной площади грамоту, в которой сообщалось люду московскому и всему православному миру, что грядет к нам радость великая, за которую мы должны повсеместно благодарить и славить Господа Бога.

В грамоте той сообщалось, что персидский шах Аббас в знак дружбы между Московским и Персидским государствами, а также в знак искреннего уважения к брату своему, московскому царю и великому князю Михаилу Федоровичу, дарит ему ризу Господню, взятую персами при завоевании Грузии, где она издавна хранилась, переправленная туда в свое время из Иерусалима.

В грамоте также предписывалось всему московскому люду воздавать по сему случаю моления, готовиться к столь великому событию, как возложение ризы Господней в Успенском московском соборе.

За два дня до этого торжества Киприан, будучи к тому времени возведенным в сан митрополита в Крутицах, был срочно вызван в Москву к патриарху Филарету. Рассказав вкратце о причинах вызова, Филарет сказал:

– Послужи-ка, брат мой, делу великому и небывалому на земле нашей.

Обычно Филарет был не очень-то щедр на громкие слова и, как правило, холодновато-сдержан, а тут взволнованная торжественность в его голосе удивила Киприана.

Видимо, догадавшись об этом, Филарет заметил:

– Иначе никак про сие молвить не можно – именно великое дело! И ты, считаю, тоже достоин к нему руку и сердце приложить.

– Чин, по которому мы службу великопраздничную здесь проведем, еще не расписан, не осмыслен достойно на дворе государевом и патриаршем, однако есть в ведении чина данного и тебе место. Зная дар твой к изложению летописей и прочих писаний, поручаю на сей раз стихиры достойные умыслить и огласить на торжестве возложения ризы Господней в Успенском соборе всенародно.

Как ни умел держать себя в руках Киприан, на этот раз его взволнованность была явной.

– Великий государь! Кланяюсь низко за столь лестные словеса о писаниях моих, но разве смогут они хоть в малой доле воспеть событие таково? Как бы ни желал, ни стремился к сему аз – маломощен здесь и грешен трижды буду!.. Уволь, великий государь, недостоин на сие…

Филарет с интересом выслушал эти слова, и хотя лицо его по-прежнему было взволнованно-торжественным, ответил с легкой укоризной:

– Не проникся ты, как вижу, еще величьем события предстояща. Какие тут быть могут отказы-отводы? Дерзай, митрополит, ибо, кроме тебя, в данном деле на примете никого не имею ни на Москве, ни где дале…

Уже прощаясь с Киприаном, Филарет сказал:

– Покуда на городских пределах ты, зайди-ка на двор посольский, где ноне жительство имеют послы шаха персидского Русанбек и Муртабек. Есть у них, вернее, у посла Русанбека, дельце к тебе.

– Великий государь! Я посла сего не ведаю и не ведал николи, какие такие дела у него ко мне быть могут?

– О том он сам тебе поведает, просил очень…

– Побываю у него, что ж, – пожал плечами Киприан, – благослови идти, великий государь?

– Шествуй с Богом.

Посланник шаха Аббаса, пышнобородый красавец Русанбек, встретил Киприана приветливой, уважительной улыбкой, и такими же были его слова, обращенные к гостю. Отсутствовала в них обычная восточная цветистость, мудреность ничего не говорящих общих фраз, частые ссылки на изречения различных мудрецов.

Произнося довольно правильно русские слова, Русанбек осведомился о здравии Киприана, о состоянии его дел и тут же повел далее речь на арабском:

– Завидую тебе, мудрейший, – с поклоном произнес он, – ты ведаешь арабскую речь лучше меня, а ведь я не один год обучался ей в Багдаде. Этим ты только подтвердил слова моего друга, а твоего знакомца, татарского мурзы Молдабека, прозванного «черным всадником лесов», который кланяется тебе, желает доброго здоровья и свершения всех твоих устремлений!

– Молдабек? – удивился Киприан. – Как же, как же, помню… И где же ты встретил сего достойного человека?

– Это он встретился со мной, придя на службу к нашему великому шаху, да будет солнце счастья и удачи светить ему тысячу лет!

Киприан помолчал для приличия, как бы подчеркивая этим важность слов, произнесенных собеседником, и лишь после этого сказал:

– Передай и мой поклон достойнейшему Молдабеку и пожелай ему удачи в воинских делах.

– Да, здесь он прославился – о подвигах его говорят у нас повсюду, но свет удачи сопутствует ему и в другом, не менее важном, деле. Свободное от походов и сражений время он отдает познанию наук и искусств, ведущих к тайнам бытия. Нынче его наставник в этих делах – шейх Уль-ас-Шараф, мудрец, звездочет, составитель философских трактатов, широко известный на Востоке и за его пределами. Так вот, этот почтенный человек решил основать в славном городе Багдаде всемирное братство мудрости, для чего созвать туда всех великих мудрецов земли. Поэтому шейх Уль-ас-Шараф и воин Молдабек почтительно просят тебя посетить это почтенное заведение в удобное тебе время, но желательно бы, как у вас говорят, к концу года.

Киприан чуть замедлил с ответом, и тогда, глядя ему в глаза, посланник Русанбек спросил:

– Вижу, ты хочешь возразить? В таком случае не советую тебе, о мудрейший, торопиться. Подумай… – еще неделю мы проведем в Москве, а перед отъездом я сам найду тебя.

«Ох, далеко, куда как далеко нам до мудрости! – размышлял Киприан, сидя в возке, после того как, простившись с посланником шаха, возвращался домой в Крутицы. – Оно, конечно, свет страны иноземной повидать куда б с добром было… Вон и Джироламо Поссети – знакомец давний в сам Рим латынянский зовет, да разве найдешь на сие время? Забот, тягот не избыть и у себя дома, где уж тут в страны дальние намериваться…»

Киприан вздохнул тяжко и тут же, словно крошки со стола смел, отринул все сожаления и заботы, думая о главном сейчас: стихиры, стихиры приветны, те, что велел ему составить патриарх! Только это и ничто иное должно занимать его сейчас! Хватит ли сил, сумеет ли он одолеть такое… Киприан принялся торопливо перебирать в уме те или иные стихиры, слышанные им ранее, тут же отметая их:

– Нет, не то, не то!

– Господи, – взмолился Киприан, – умудри меня хоть раз единый, не ради славы, коей всегда сторонился, Ты знаешь, а ради дела святого, что на Москве свершиться должно…

Теперь каждый день, вечер, а то и далеко за полночь просиживал Киприан в архиерейской светлице, не жалея бумаги, исписывал лист за листом: начинал и так и эдак, по десятку раз переставлял и менял готовые фразы, но все это, по его мнению, и близко не было похоже на желаемое.

Возможно, где-то рядом были эти пусть и самые простые, но соответствующие столь великому событию слова, но они никак не приходили на ум, скользили дальними тенями, беспокоя душу, наполняя тяжестью и без того наполненное неизбывной тревогой сердце.

Легко сказать: риза Господня! Ткань тысячелетий, одевающая некогда плечи и грудь самого Христа!.. Что в сравнении с этим все земные меры, словеса, понятия? Как ни совершенен человеческий ум, не дано ему и в малой степени осмыслить путь, что привел ныне в Москву священное одеяние. Чего только не было на пути его – потоки крови и слез, горе и радости великие, сожаления, отчаяние и отвага, отыскать коей примеры невозможно!

Из рук первохристиан перешла риза в руки арабов, эфиопов, многих других кочевников. Побывала в горах, в пустынях, на море. Рвали ее ветры, морозили снежные бури, пытались испепелить молнии, но не меняла риза ни скорбной пепельно-коричневой окраски своей, ни воздушной легкости ткани, ни крепости ее, когда за столько лет ни в чем не порушилась ни единая ворсинка в ее основе, а ткань невозможно было ни смять, ни порвать никому, даже самому известному своими богатырскими подвигами человеку.

Стоило Киприану прикрыть глаза, и он видел дым и огонь последнего сражения у полуразрушенного горного монастыря, сотни окровавленных трупов грузин, устилающих поле боя, слышал торжествующий вой персидских полчищ, чьи воины уже срывали знамя с древка крепостной башни. И еще подумал Киприан о том, что риза эта – не только священное одеяние, но и более того – символ православной веры, источающий свет добра, правды и очищения от всего темного и наносного в душе человека. Следующий Христу – еще более укрепится в вере, сомневающийся – отступит от неверия и уверует, далекий от веры человек задумается, ибо никто из них не останется безучастным или равнодушным при взгляде на священную материю ризы Господней.

Благовест разливался над Москвой. Звоны замоскворецких церквей, ближних храмов, могучие голоса кремлевских колоколов вперемежку с рассыпчатыми, ломко хрустальными перезвонами десятков мелких колоколов-подголосков плыли в воздухе в то время, когда люд московский торопился в Кремль, к Успенскому собору, где должна была состояться торжественная служба в честь возложения ризы Господней, вернувшейся от персиян в пределы христианские.

Праздник удался на славу.

Патриарх Филарет в присутствии царя Михаила Федоровича, бояр, дворян, всего московского духовенства и народа торжественно положил ризу Господню в Успенском соборе[48] и учредил праздновать память сего великого события в десятый день июля ежегодно.

Пришел и черед Киприана, когда патриарх возгласил на весь храм:

– А теперь, братие и сестры, послушаем митрополита Крутицкого Киприана, который со словом достойным дня сегодняшнего к вам обратится.

Может, дрожь прошла по телу Киприана, или судорогой свело его на несколько секунд, или иное что с ним случилось, чему он не мог подыскать названия, но, во всяком случае, состояние его было новым, необычным, словно все прежние ощущения в этот миг оставили его и он мог теперь сделать то, на что раньше бы никогда не решился.

Многие сотни глаз – выжидающих, радостно оживленных, задумчивых, а то и чуть притуманенных недоверием, были устремлены на Киприана, когда он, сотворив крестное знамение, развернул лист-грамоту и, заметно волнуясь, торжественно начал:

…Будто огромной единой грудью вздохнул весь народ в храме, едва отзвучали последние слова Киприанова чтения, и тут же гул благодарных возгласов и умиления прошел по толпе богомольцев. Они тянули руки к Киприану, многие, расталкивая толпу, пытались пробиться к нему, кто-то, стараясь перекричать других, обратить на себя внимание, истово выпевал слова молитвы, славя по-своему духовный подвиг Киприана.

Не менее других взволнованный патриарх Филарет, что с ним бывало крайне редко, тоже расчувствовался, вытер невольные слезы на щеках и трижды расцеловался с Киприаном, приговаривая:

– Ну, митрополит, дар велик тебе свыше даден… Возблагодарим же за сие Господа, а такожде всех ревнителей веры православной, несущих на алтарь ее умение в искусствах тонких и свет души, грехами не запятнанной!..

Из храма Киприан выбирался долго, с трудом, благословляя на ходу по-прежнему стремящихся к нему людей, а когда вышел наконец к гранитным плитам входа, остановился, пораженный увиденным…

Вся площадь кипела, бурлила, переливалась людскими волнами – радость была неподдельной, искренней, так как многие связывали с событием, только что произошедшим в Успенском соборе, свои чаяния и надежды.

– Господи! Такое Бог дал на Москве случиться!.. Отныне здесь все по-иному, по-доброму, пойдет! Благодать еще более прибудет теперь ко граду московскому в большом и малом! – слышалось вокруг.

– Рады-то как люди, – едва что не вслух произнес Киприан, – дай-то Бог, чтобы надежды их сбылись: достоин народ наш за трудолюбие и терпение великое – и чести, и уважения всяческого.

Вольный, или, как тогда говорили, «бунташный дух», издавна колобродил в душах новгородцев, и хотя в описываемое нами время они вынуждены были покориться Москве, недовольство ее правлением не стихало. То там, то тут можно было услышать почти расхожие в городе слова: «А-де не Москве шириться пред нами – Новгород и постарше, и помудрее ее будет!.. Москве волю нашу николи не извести, како бы она ни злобилась, ни старалась, и воле той волюшке быти вечно!» – только так, а не иначе рассуждали строптивые новгородцы.

С такой же непримиримостью встречали в Новгороде и разных московских посланцев: служилых и воинских людей, бояр, воевод и особенно митрополитов, которых также назначала и направляла сюда Москва.

«Да у нас основы веры православной почитай с Византии самой ведутся, – кичились новгородцы, – Москва-то и молиться по-настоящему не умеет, своего, коренного новгородского митрополита нам надобно!..»

Надо ли говорить, как на фоне всех этих разговоров была воспринята в Новгороде весть о том, что митрополитом сюда, да еще по его просьбе, назначен Киприан Старорусенников. Имя его было известно каждому горожанину, как и исповеднический подвиг во время новгородского посольства к шведам в 1611 году. Ну а если сюда прибавить вести, пришедшие из Москвы, где сообщалось о славных деяниях Киприана в Сибири, то его скорый приезд в Новгород был воспринят с воодушевлением.

«Услышал Господь молитвы наши, – слышалось повсюду в городе, – истинный воин Христов во главе епархии новгородской будет, – то, што желалось, што думалось!»

Были, однако, и другие мнения:

– Киприан-то тот, бают, ох суров-строг временами, супротивников нраву свому не терпит!

– Так сие же только на пользу… Давно пора таковых краснобаев, как ты, приструнить, да и иных набольших, кои над людом сирым заносятся безмерно да злым языком своим жизнь портят…

Торжественную встречу при въезде Киприана в Новгород готовили с опаской, знали о нелюбви его к таковым затеям, однако и от обычая отступать не собирались:

– В Новгороде святителя такого, да еще нашего, новгородского, как подобает не встретить – всем урон да стыд будет!..

Хор Софийского собора стихиры приветные разучил, на голоса переложив. Решили преподнести Киприану икону Божией Матери письма древнего, византийского, в окладе из жемчугов разноцветных, и дать обед в его честь с приглашением наиболее уважаемых граждан города. Шуму и беспокойств во всех делах этих – хватало, так как последнее время город жил одной мыслью: «Ну когда же, когда?» – с нетерпением ожидая приезда Киприана, хотя сам он, как видно, не спешил, разве что вестников двух прислал с дороги: «Скоро, мол, буду…»

Село Пименово на дороге из Новгорода в Москву было известно далеко окрест – славилось «ямщицким умением» местных жителей, добрыми конями, коих специально выращивали здесь, и искусными шорниками, которые готовили сбруи для царских конюшен.

Но все же главной достопримечательностью Пименова были его монастырь и здешний игумен Епифаний – личность заметная и далеко неординарная.

Грузный, пышущий здоровьем, он никак не походил на того, каким хотел казаться, то есть на человека, постоянно умерщвляющего свою плоть постом, молитвами и всяческими воздержаниями. И хотя в разговорах он постоянно жаловался на недомогание, на то, что все отдает Божьему делу, а сам себя давно забыл, ему редко кто верил.

Истинные молитвенники, а таких в монастыре было немало, относились к игумену с прохладцей, а то и с неприязнью, хотя внешне и не высказывали этого.

Любимым занятием Епифания были поучения. Вот и сегодня, отслужив всенощную, он собрал в храме всех монахов, послушников и пименовских жителей и повел речь:

– Братия и сестры! Перед тем как поучение начать, хочу сообщить вам весть радостную: в края родные свои новгородские главой епархии нашей возвращается владыка Киприан, и наше с вами первое дело – встретить его не только молитвой усердной, но и свершениями добрыми рук своих…

И тут Епифания, что называется, подхватило и понесло – он не говорил, а прорицал, щеки его пылали, он закатывал глаза и поминутно возносил руки к небу, и все это будто воздавая дань деяниям Киприана, а на самом деле обещая с приездом его многие тяготы, тревоги, а то и того похуже. Выходило, что только сам игумен, один он мог если уж не предотвратить, то, во всяком случае, сгладить все неустройства, связанные с появлением Киприана на новгородской земле.

Витийствуя, Епифаний почти не приглядывался к людям, тесно стоящим в храме, не видел их смущенных, укоризненных, а то и недовольных взглядов, не слышал возбужденного говора в толпе, волнами возникающего то там, то тут.

В это время к амвону, где в богатом иноземном кресле, подаренном ему новгородскими купцами, восседал, продолжая свои «поучения», Епифаний, приблизились несколько монахов в заношенных, запыленных одеждах с посохами в руках.

«Странники, странники, – разнеслось по толпе, – к игумену, видать…»

Епифаний вдруг кашлянул коротко, но надсадно, раз и другой, словно что-то попало ему в горло, тут же замолк, ощущая неизвестно откуда подступившее беспокойство, а глаза его тревожно забегали по сторонам.

Увидев подошедших монахов, он хотел было прикрикнуть на них: «Чего, мол, надобно, кто такие, почто поучению моему неудобство творите?», но что-то помешало ему поступить так.

Один из монахов, худощавый, подтянутый, нестарый еще, лицо которого было умеренно строгим, легко поднялся на амвон. Оглядев собравшихся голубоватыми, удивительно ясными глазами, он спросил так, словно продолжал давно начатую им беседу:

– А не спросить ли нам, братие и сестры, игумена сего: почто это он в креслице сем, яко владетель какой набольший, восседает и где это видано на Руси, чтобы во храме православном творилось такое?

Епифаний покраснел мгновенно, как бы вспыхнул неприязнью и, вскочив, оттолкнул кресло, вскрикнул визгливо:

– Сиживали, сиживали святители пред учениками и прихожанами своими, да сам Иисус Христос в Кане Галилейской восседал пред слушающими Его!..

Монах даже отшатнулся от Епифания после таких слов и, с трудом сдерживая негодование, произнес властно:

– Дурню не к лицу облачение монашеское, а сан игумена – тем паче! Да кто ты есть таков, чтобы осмелиться равнять себя со Спасителем нашим Господом Иисусом Христом?

Епифаний дернулся, словно его подтолкнул кто, собираясь не то чтобы возразить, а одернуть, изничтожить монаха сего; но, глянув ему в глаза, тут же сник, сделал несколько неверных шагов назад и, наверное, упал бы с амвона, если бы его не подхватили под руки иподиаконы.

– Утвердись-ко, утвердись, раб Божий Епифаний, на ногах стоючи, – все так же властно продолжал монах, – поведай-ко всем прихожанам мирским, како ты начальствовал в монастыре, под руку твою отданном, да как пировал-обогащался за счет братии и казны монастырской?

Обрюзгшее лицо Епифания покрылось вдруг меловыми пятнами, глаза ввалились. Он попытался сказать что-то, но из горла его вырывались лишь хриплые, невнятные звуки.

В церкви вновь возник говор, вновь раскатился волнами, но теперь любопытство уступило место беспокойству, а то и страху: «Кто мних сей, откуль будет, силой какой в миг единый утишил-смирил столь заносчивого и неуступчивого Епифания? Вон, на нем лица нет…» – осторожно да с оглядкой переговаривались вокруг. Монах же, стоя по-прежнему рядом с Епифанием, мельком взглянул на него, кивнул иподиаконам: «Держите, мол, а то, неровен час, упадет», и вновь обратился к присутствующим в храме:

– Что есть слово «экклесия»? По-гречески тако именуют Церковь и означает оно – призванная. К чему призванная наша Православная церковь, да вот и храм сей? К единению помыслов и душ наших, к еще большему возвеличиванию пресвятого имени Господа Бога нашего Иисуса Христа! Так может ли быть место в Церкви сей делам и словесам малоумным и негодным, как и людям, творящим такое? Как христианин, согласно долгу и учению нашему, я обязан повиниться пред тобой, отче Епифаний, – прости, ежели обидел словесами своими, – низко поклонился монах окончательно растерявшемуся игумену, – но как облеченная властью духовная особа запрещаю тебя в служении и велю завтра поутру отправляться в паломничество дальнее в монастырь Соловецкий, где, к стопам незримым Господа нашего припадая, будешь год целый в грехах виниться, а уж далее отцы-настоятели обители тамошней решат, како далее с тобой быти…

Тишина, воцарившаяся в храме после этих слов, была такой, что казалось, и дышать все вокруг перестали, и неизвестно, сколько бы это продолжалось, но тут всеобщее внимание привлекла группа богато одетых воинских людей, бесцеремонно расталкивающих толпу и направляющихся к амвону. Во главе их шел бравый молодец в иноземном плаще, подбитом рысьим мехом. Приблизившись к ясноглазому монаху, молодец этот склонился в поклоне, осведомился, волнуясь:

– Владыко пресвятый! Признаешь ли ты меня – неужто запамятовал?

– Как же не признать – ты Тимофей, сын дьяка Томилы Сергеева, с коим мы в землях свейских вместе бедовали. Царствие ему небесное, достойный был человек!

– Благодарствую на слове сердечном, владыко… – Лицо Тимофея, хоть и выглядел он солидно, еще не утратило юношеской привлекательности и взволнованности. Он тут же подошел под благословение и, повернувшись к вновь притихшим людям в храме, зычно огласил:

– Народ и братие монастырские! Прибыл я сюды со товарищи по указу воеводы новгородского боярина Федора Артемьевича Сулешова, штобы встретить и достойно проводить во град наш архипастыря Новгородского Киприана, коий сейчас пред вами пребывает!

– Тройки отборные снаряжены, у паперти ожидают, коней я сам отбирал, благослови ехать, владыко, в Новгороде тебя ждут не дождутся…

– Отборные, говоришь? – смеясь одними глазами, переспросил Киприан. Сие ладно будет, но только, сыне мой Тимофей, на тройках сих тебе одному в обрат катить придется.

– Пошто, владыко? – недоуменно осведомился Тимофей.

– А по то, что мы вот с братьями, – кивнул Киприан на стоявших с ним монахов, – уже который день шагаем восвояси: побывали в селениях многих, в церквах, с людьми добрыми словом же добрым не раз перемолвились, а ныне наш путь в здешнюю Пименовскую обитель, – помолимся, о делах тамошних побеседуем, да вот отца Епифания в путь дальний проводим.

– Владыко, а как же мне пред боярином Сулешовым ответ держать?

– А тако и ответствуй: мол, кланялся тебе раб Божий Киприан и вскорости будет.

Когда Тимофей и сопровождавшие его новгородцы покинули храм, Киприан громко, чтобы все услышали его слова, произнес:

– Великомудр народ русский! Даже в просторечье его мудрость заметна. Сказано вот: «Хоть и един грех, а ответ на всех!» – так что потрудимся-ко, раб Божий Епифаний, – снесем креслице сие с амвона да на двор церковный, так оно справедливо будет.

Слова эти доконали Епифания, и он уже со слезами в голосе воскликнул:

– Владыко, не казни, прости, владыко! Я сам стащу на двор кресло сие, будь оно неладно! Тебе ль к лицу делом таким заниматься?

– Э-э, раб Божий, – с сожалением протянул Киприан, – вижу, не уразумел ты до конца слов моих: да любой труд, самый малый, ежели он для пользы людской, а тем паче для порядка во храме православном, Богу угоден, и в деле таком я от тебя ничем не отличен, тут уж не митрополит я, а такой же раб Божий – грешная душа! А ну-кось, православные, посторонитесь, тут мы с отцом Епифанием пройдем…

Киприан первым взялся за кресло, с другой стороны его судорожно подхватил Епифаний, и они понесли его к выходу мимо жарко дышащих, изумленных людей, многие из которых торопливо творили молитву, восклицали что-то в испуге, а были и такие, что плакали, не скрывая слез.

С этой истории началась последняя святительская служба Киприана на родной ему новгородской земле.

Не было заведено в жизни Киприана, чтобы он отсчитывал прожитые годы или размышлял в минуты грусти о том, что вот, мол, и его время подходит и надобно собираться в последний путь; но в это утро именно такие мысли посетили его.

– Ныне у нас семнадцатый день декабря, семь тысяч сто сорок третьего года[49]. Э-э… раб Божий, да тебе сегодня шесть десятков лет и два годика стукнуло!.. – подсчитал Киприан. – Многовато на землице грешной обретаешься, суеты много за плечами было, порывов к ступеням высоким в познаниях духовных и житейских, а выходит, что преуспел ты здесь мало…

Последнее время Киприан чувствовал себя не очень-то ладно. Это ничем не напоминало болезнь, сердце, словно забыв о недавних недомоганиях, билось ровно, спокойно, дышалось легко, и все же не до конца осознанное тревожное ощущение никак не оставляло его.

Для того чтобы избавиться от него, у Киприана было одно надежное и давно проверенное средство: в путь, в дорогу, пусть хоть на два-три дня, но все же, все же… Так уж не раз поступал Киприан в минуты недомогания или грусти – брал с собой лишь одного Герасима, по-прежнему верно служившего ему, и отправлялся в какой-нибудь ближний или дальний монастырь, не забывая при этом сельские церкви и часовни.

Особо радовался Киприан, если выпадала возможность навестить по пути любимые места, где красуются в буйном луговом разнотравье речушки-говорушки Редья и Полисть.

Вот и сейчас надо, пожалуй, начать поездку с посещения сих заветных мест. Не беда, что ныне зима, родное к родному в любое время тянется, – ведомо, сколь накатана да пряма дорога на Старую Руссу по льду Ильмень-озера…

На этот раз день был погожий, солнечный, легкий. Едва ощутимый мороз бодрил, серебристо поблескивали гранями, а то и вовсе слепили глаза нагромождения льдин у дороги.

Герасим, понимающий толк в лошадях, всегда сам подбирал их, недаром его тройкам завидовали все от мала до велика в Новгороде, хотя провожали всегда с доброй улыбкой: «Владыка наш опять куды-то навострился – заботник людской, николи печали да тяготы свои от тягот людских не отделяет, – дороги доброй да удачи ему!..»

…А ледяные поля, перемежаясь снежными застругами с голубовато-зеркальными полосами, уходили к горизонту, который, казалось, тоже вот-вот тронется с места, отступая, распахивая скрытые до времени дали величавых здешних просторов.

– Герасим, друже, – чуть прикрывая лицо от ветра, склонился к нему Киприан, – погодим чуток, хочу по льду пройти немного, голова чтой-то закружилась.

– Занедужил, владыко? – обеспокоенно вскинулся Герасим. – Ежели што не так, то вернемся…

– Нет, что ты, говорю, пройдусь – подышу…

Герасим, туго натянув вожжи, с трудом остановил коней. Откинув широкую медвежью полость, помог Киприану выйти из саней, заботливо осведомился:

– Подсобить, может, тебе, владыко?

– Не надобно, друже, сам.

Необыкновенная легкость овладела Киприаном. Так вот легко и спокойно он давно не чувствовал себя. Сами собой ушли-отлетели вдаль тяготы, ничто не смущало, не печалило его, будто молодость с ее беззаботностью и веселой силой вновь посетила, напомнила ему о себе.

Чем выше поднималось солнце, тем щедрее разливало вокруг свою красоту Ильмень-озеро. Всеми оттенками голубого и зеленовато-прозрачного цвета вспыхивали, будто взрывались внутри, многослойные, матерые льдины, стадами неведомых чудищ выползающие здесь на дорогу.

Небо также сменило окраску – заискрилось белесым серебром с нежно-розоватыми ломкими всполохами.

На фоне этой необъятности и первозданной чистоты появление самого малого, пусть и немного темного облака, казалось невозможным, но оно все же появилось, стало быстро расти на глазах, смешивая и щедро разбрасывая вокруг продолговатые, тревожно мечущиеся тени. Это обеспокоило Киприана. Он в замешательстве остановился, поднял голову и вдруг увидел, как облако на глазах раздвоилось, являя взору перспективу далекого, неземного, а может, и давно забытого мира.

– Да нет же! – Он уже видел все это, и не раз: те же холмы, склоны которых покрывали заросли карликовых остролистых деревьев, дорога, вьющаяся меж холмов, и бесконечная вереница согбенных странников, обожженных солнцем и ветрами пустыни.

– Где же тот старик, где? – заволновался Киприан. – Он сейчас явится, выйдет из толпы, как тогда, а что я скажу ему? Я ведь до сих пор не постиг, не нашел ответа на его вопрос: истина человеческого бытия по-прежнему далека от меня, значит, и мне скоро придет срок отправляться в поиски ее – шагать многие годы с этими странниками, покинув землю, так и не удостоившись Небесных чертогов.

Мысль эта потрясла Киприана, потому что за ней, он знал, была другая, перейти к которой он не решался, не мог…

Значит, он виноват самой большой виною, значит, вера его в светлый образ и деяния Иисуса Христа была ничтожно малой и наступает время держать ответ за это.

Раньше он, наверное, склонился бы, приник к земле, умоляя Господа о прощении. Теперь же у него не было на это права, и он уже сделал несколько неверных шагов, намереваясь присоединиться, последовать за этой бесконечной скорбной вереницей странников.

Ветер, вздымая песчаные вихри, прошелестел у опущенных глаз Киприана, а когда он поднял их, то увидел рядом с собой все того же старика из толпы.

Ничего не изменилось в его облике, если не считать лица: оно было наполнено теперь непонятной Киприану одухотворенностью, было величаво мудрым и удивительно человечным одновременно.

– Утешься, сын мой! – ласково проговорил старик, и слова его бальзамом пролились на мятущуюся душу Киприана. – Утешься, ибо сомнения твои негреховны, а на вопрос мой ты давно ответил, сам того не ведая: истина человеческого бытия есть добро, творимое не только словом приветным, а делами и деяниями добрыми, которым человек должен отдавать все силы разума и сердца, постоянно при этом взывая к Богу, обращаясь к Нему за советом и помощью.

Старик благословил Киприана, и тут же радужные потоки света ринулись к нему со всех сторон, подхватили, взнесли высоко над дорогой, на которой далеко внизу остались вереницы согбенных странников. Теперь потоки света, образуя искрящиеся всполохи-ступени, ложились под ноги этого старика, и он один в бесконечной прозрачности неба поднимался по этим ступеням все выше и выше, пока вовсе не исчез, растаяв в немыслимой высоте далеким белесым облачком.

У Киприана на миг закружилась голова. Он судорожно провел по лицу ладонью раз и другой, а когда поднял глаза, то увидал перед собой только искрящиеся под солнцем ледовые равнины Ильмень-озера. Все прошлое, все, что было в жизни: дела, заботы, сожаления о несбывшихся больших надеждах, люди, которые были рядом с ним и не всегда понимали его, и другие – соратники-друзья, верные из верных, – все это как-то сразу потускнело, отодвинулось, уходя все дальше и дальше, и Киприан понял, что подошел срок, когда и ему надо собираться в последний путь.

Он хотел было проститься с Герасимом, пожелать ему счастья и добра на долгие годы, но в сердце словно вошла тонкая-тонкая ледяная игла, с хрустом сломалась там, опалив нестерпимым хладом содрогающуюся от боли душу Киприана.

Он пошатнулся, сделал несколько неверных шагов и, коротко ахнув, медленно опустился на снег…

Минуло почти полгода после смерти Киприана.

Однажды в летний, но хмурый и ветреный день на одной из новгородских улиц, именуемой в то время Колодезным спуском, появилась странная для здешних мест повозка, обитая оленьими шкурами и запряженная тройкой саврасых крепких коней. Боковые полости повозки были откинуты, и можно было видеть, что там находятся четверо путников в кожаных треухах и таких же куртках, подпоясанных широкими сыромятными ремнями.

Через некоторое время, достаточно поколесив среди окраинных переулков и миновав базарное торжище, повозка въехала на дорогу, ведущую к площади, окруженной массивными подворьями, в конце которой высился, поблескивая золотыми звездами куполов, Софийский собор.

Путники тут же вылезли из повозки, сдернули треухи, помолились и уже пешком направились к собору, подбадривая на ходу запыленных, усталых коней.

Чем ближе подходили они, тем многолюднее становилось вокруг: у соборных построек и далее на истоптанной площадке у паперти толпились нищие, бродяги разных мастей, странники, особняком держались купцы, степенно беседуя меж собой, проходили стороной стрелецкие «огляды» – постоянные пешие патрули, так как стоящий на большой торговой дороге Новгород издавна привлекал бродяжий разнобойный люд и оставить его без присмотра никак было нельзя.

Затеряться здесь, попасть впросак приезжему дальнему человеку было проще простого, поэтому путники, поставив повозку чуть в стороне у забора, принялись держать совет, как им быть далее, куда направляться?

В это время на тропинке, идущей вдоль забора, показался чернец, монашеское одеяние которого никак не могло скрыть могучей стати. Задумавшись, он шел, опустив на грудь большую седовласую голову, творя, как видно, на ходу молитву.

Один из путников, тоже заметной крепости и молодцеватый видом, глянул на монаха и тут же удивленно-радостно воскликнул:

– Господь всемилостивый! Это же отец Герасим!

Да, это был Герасим.

Он заметно постарел. Седой стала не только голова, но и борода, усы и даже широкие кустистые брови, всегда придающие его, в общем-то, доброму лицу излишне суровое выражение.

– Друже Евпатий, – удивился в свою очередь Герасим, – дорогой мой Ермакович, ты откуль здесь?

– Да вот, люди сибирские послали нас к месту упокоения владыки Киприана поклониться да крест возложить на его могилу, нашими искусницами вышитый.

Герасим даже прослезился от этих слов, и голос его заметно подрагивал, когда он обратился к сибирским посланцам:

– Люди добрые! – низко кланяюсь вам за то, што помните владыку нашего, да за то, што путь столь немалый отмерили, сюды добираючись. Пойдемте, я провожу вас.

Один из сибиряков остался у повозки, остальные направились вслед за Герасимом.

Служба к этому часу закончилась, и сквозь широко распахнутые двери храма были видны лишь отдельные коленопреклоненные фигуры богомольцев да длинные вереницы свечей, тающих в зыбком полумраке.

– Пришли, – коротко сообщил Герасим. – Паперть сия именуется Корсунской, а вот и место, где отец наш – владыка пресвятой Киприан покоится… – Он указал на массивную надгробную плиту, над которой в углублении стены теплилась лампада.

Сибирские посланцы и Герасим опустились на колени, помолились, а потом, поднявшись, долго стояли молча и каждый из них по-своему вспоминал Киприана: то задумчивым, как бы отрешенным от всего земного, то стремительно-подвижным, деятельным, каким его нередко видели в югорских краях, то непреклонно суровым, если ему доводилось говорить с нерадивыми или лживыми людьми.

Понимая, насколько не к лицу разговоры у этого святого для них места, Евпатий лишь коротко спросил Герасима:

– С нами не намеришься в Тобольск, отче?

Герасим отрицательно покачал головой.

– Куды я без него… – На земле служил, а ноне льщу себя надеждой, што приведется после кончины и там послужить ему.

Евпатий и его товарищи уважительно поклонились Герасиму, тот поклонился ответно и, помолчав, медленно, задумчиво произнес:

– След-то Киприанов далеконько ноне пролег от Новгорода, и по следу тому немало добрых людей пойдет… Так пообещаем же, други мои, што имя сие пресветлое николи не изгладится из памяти нашей и передадим мы его родным и близким, детям и внукам, штобы помнили и славили они деяния раба Божия Киприана, отныне и вовеки!..

Может, случайно, а может, и к месту подошло так, что именно в эту минуту ветер, удвоив силы, разорвал надвое сумрачную пелену неба и меж отступивших в стороны облаков хлынули потоки искрометных солнечных лучей. Все вокруг вмиг оживилось, будто расцвело заново: и зелень деревьев, и изумрудные поляны у речных откосов, и лица людей. Ибо добрые начала жизни и свет, исходящий с неба, всегда побеждают мрак и неприязнь в мире и в человеческом сердце.

Еще в древности многие жители Земли с определенной долей почтения называли ее великой хранительницей тайн, причем не только тех, которые в той или иной степени влияли на жизнь и судьбы народов, а порой самых малых – чем-то напоминающих судьбу звезд, ярко вспыхнувших было на горизонте и вскоре ушедших почти бесследно в небытие.

Недаром забытый ныне крупнейший мудрец, философ и звездочет Востока еще в девятом веке говорил в своей книге «Непраздных поучений»: «…Не пытайся понять судьбу посланной тебе тайны, она может со временем рассеяться пылью, а может заговорить столь громко, что тебе придется в страхе зажимать уши».

Считаю, что это мнение в какой-то мере подходит к попытке автора рассказать об одной из таких тайн, связанной с освоением крайних пределов Российского государства по побережью Северного Ледовитого океана.

Медленно текущее время, с трудом измеряя ход тысячелетий, оставляло в наследство людям нагромождение тайн, парадоксов и иных почти не поддающихся объяснению явлений, среди которых еле различимые в тумане древности проступали очертания страны-призрака, страны не раскрытых до сих пор загадок – Югры.

Еще задолго до времен Геродота передавали люди друг другу на морских и сухопутных путях странствий сказания о стране Югре: о теплых, напоенных несказанной негой и силой источниках, о россыпях чудодейственных зеленчатых камней, о гигантских коричневато-золотистых пальмах, чьи радужные листья пели под морскими ветрами почти человеческими голосами, о том, каким счастливым, богатым и могучим был народ Югры, и о том, как однажды в лунный, на редкость спокойный сонный вечер вся эта райская благодать была почти в единый миг взорвана и сметена с лика земли огненной лавой, дождем пепла и гигантских камней, бесконечной вереницей падающих из глубин маслянисто-черного дрожащего неба…

Царство ледяных полей, нестерпимых морозов, многодневных буйных снежных метелей навсегда воцарилось на месте некогда благодатной Югры. Потребовалась не одна тысяча лет, чтобы об этом крае вспомнили и попытались проникнуть за его рубежи, которыми считались в то время границы, проходящие в районе реки Вин (нынешней Северной Двины). Здесь наряду с викингами стали все чаще бывать и представители древних славян – русичей, чья морская умелость приобрела вскоре широкую известность среди тех, кого влекла своим долгим молчанием Югра.

Каждый великий подвиг всегда требовал столь же великих начал-оснований, а в первую очередь идей, способных по-настоящему всколыхнуть человеческое сердце, наполнить его неиссякаемым бесстрашием, мужеством и, главное, верой, вызывающей порой поступки, равные чудесам. Именно идеи православия, которые в то время стали все более значимо заявлять о себе, воодушевили и повели в Югру первых паломников. Были среди них старознатцы водных путей, кормчие-рыбаки, охотники за морским зверем, стрельцы и казаки, которые по воеводским указам, а то и самочинно сбивались в ватаги морских старателей, шли, уходили все далее и далее к югорским пределам, за которыми, по словам мудрецов-всезнателей, и простиралась эта самая Югра – сосредоточение злобы людской, мрака, безверия, дьяволовыми наущениями питаемого.

Редкие счастливцы, кому удавалось побывать там и, самое главное, живыми вернуться оттуда, рассказывали о виденном в Югре столь дивное, что слушатели отказывались им верить, а то и отмахивались, даже открещивались от них, несущих людям страхи, неуверенность и душевное расстройство на многие годы.

История, о которой мы хотим поведать, имеет прямое отношение к тому времени, а началом ее можно считать события, разыгравшиеся в начале семнадцатого века в одном из самых глухих урочищ Приполярного Урала.

Гряда пестро заснеженных, будто нарочно приплюснутых, гор тянулась по горизонту, а ближе лесистые отроги их почти совсем сходили на нет, устремляясь к прибрежным отмелям вперегонки с узкими полосами заполярных карликовых сосен.

Можно было подумать, что сама природа проложила здесь своеобразную границу между хаосом почти первобытной тайги и морем, с редким упорством выкатывающим на обледенелый берег тяжкие, в сизовато-свинцовой изморози, волны.

Надо сказать, что и все вокруг выглядело на редкость неприветливым, потерянным и унылым: вязкая зыбкость многодневных тяжких туманов, шальные ветры, буйствующие с особой яростью, вперемежку с дождями и снежным вихревым изобилием, казалось, напрочь зачеркивали даже малую возможность пребывания здесь человека. Но на самом деле это было не так.

Над опушкой ближнего леса тянулись полосы дыма, а чуть левее, там, где лес, редея, открывал широкую прогалину, ведущую к округлой поляне, можно было увидеть, что дым этот исходил от большого костра, вокруг которого удобно расположились люди, судя по одежде – охотники-вогулы. Они неторопливо беседовали, важно и многозначительно кивая временами друг другу; а в стороне, где под ветвями елей приютилось с десяток берестяных чумов, за охотниками внимательно наблюдали обеспокоенные чем-то местные женщины и непривычно притихшие ребятишки.

Вскоре охотники, закончив беседу, направились в дальний конец поляны, где на каменистой площадке располагалось жертвенное место, или, как называли его здесь, капище идолов-сядаев, грубо вытесанных из стволов молодых кедров. За ним на возвышении между остро-ребристыми глыбами был укреплен идол из синеватого с прожилками камня, изображающий бога всех вогуличей и остяков – Нуми-Торума.

Этот идол был щедро украшен десятками разноцветных матерчатых лент, перемазан кровью жертвенных животных. Буро-коричневые подтеки этой же крови густо покрывали плоские синевато-серебристые каменные плиты, нагроможденные у основания капища.

Возможно, не стоило бы так подробно описывать это место, вызывающее, к слову говоря, гнетущее впечатление, если бы не одна довольно существенная деталь этой картины. Дело в том, что как раз на гребне каменистой россыпи лежал, безжизненно раскинувшись, человек. Судя по его одежде непривычного покроя и отделки, был он из дальних мест: рукава, широкий ворот и нагрудную часть куртки из грубо выделанной шкуры молодого медведя покрывали ряды синеватых стальных пластинок. Подпоясан он был широким наборным ремнем с кольцами и замысловатыми амулетами-символами. Два таких же ремня, но поуже, перехватывали под коленками высокие, расшитые бисером сапоги-вытяжки. На голове на самые уши был натянут горностаевый колпак с кистями по бокам.

Донельзя изможденное лицо этого совсем еще молодого человека отливало лиловой бледностью, зубы плотно сжаты, глаза закрыты, и лишь туго обтянутые кожею скулы, алея пятнами лихорадочного румянца, давали возможность судить о том, что он пока еще жив.

Охотники-вогуличи, перешедшие вскоре от костра к капищу, делая вид, что их вовсе не интересует лежащий здесь человек, с подобающей месту торжественностью продолжили беседу приглушенными, даже как бы испуганными, голосами, не смея поднять головы перед ликом их грозного бога Нуми-Торума. Это продолжалось несколько минут, пока они, и вовсе замолкнув, не обратили взгляды на старика-шамана.

Тот, понимая, что они доверяют ему начать разговор с богом, помолчал, но потом, пробормотав заклинание и не поднимая головы, льстиво затянул:

– О великий!.. Мы, лесные вогулы, милостиво просим, чтобы ты принял в жертву от нас кровь этого пришельца. Он первым из чужих людей нарушил главный закон леса – осквернил своим взглядом твое капище, посмел лицезреть тебя – и повинен в смерти!.. Удостой нас своим повелением, словом, знаком, что дает нам право на его кровь…

Шумел дальними шорохами-скрипами лес, ворковал, словно голубь перед ночью, ближний ручей, а глазницы бога Нуми-Торума из пронзительно-зеленых, отшлифованных временем камней источали тяжелый взгляд, нестерпимый для любого человека.

Долго еще сидели вогулы у ног своего бога, сдерживая дыхание, боясь пошевелиться, но бог был по-прежнему безмолвен, и тогда они по знаку шамана, все так же не поднимая головы, один за другим покинули капище.

Меж тем именно в эту минуту по телу лежащего на камнях человека прошла судорога, и он, хоть и с трудом очнувшись, открыл глаза. Бледная, будто выцветшая, голубизна их тут же стала темнеть, взгляд сделался более осмысленным, а вскоре и явно тревожным.

Облизнув губы, растрескавшиеся от недавнего жара, он тяжело вздохнул и, увидев окружавших его идолов, ужасаясь в душе, зашептал слова молитвы, спрашивая сам себя:

– Да это же капище вогульско, как же занесло меня сюды?..

И сразу будто ветром тугим ударило в лицо – нахлынули воспоминания, набирая скорость, на ходу обрастая подробностями, выстраивая уже в ряд события недавних дней… Все еще непослушное тело источало боль, но он нашел силы, упираясь руками в скользкие замшелые камни, приподняться и сесть. Так лучше и, как ему казалось, скорее думалось, а это сейчас в его положении было крайне необходимым.

Человек этот по имени Векша был широко известен в таежных краях как на редкость удачливый охотник. В племенных ватагах местных жителей не зря его звали звериным шаманом, колдуном, а при встрече обходили стороной или вынужденно и лживо кланялись, стараясь поскорее с ним разминуться.

Чтобы более понятным был путь Векши к теперешнему его положению, необходимо вернуться примерно на четверть века назад, когда нынешний Векша был еще малым ребенком и назывался сыном именитого московского вельможи – князя Андрея Дмитриевича Надеина, знатока многих иноземных языков и иноземных же всяких талантов и обхождений.

Корни рода князей Надеиных, наследником которых был и Викентий, прозванный Векшей, просматривались еще во времена новгородской старины. Были в том роду прославленные воеводы, мужи иных набольших государевых служб, но особенно широкую известность приобрели Надеины многократными «хождениями во моря хладные», как тогда говорили, «незнаемые» и иными походами: в Пермь, Югру и лежащую за ней и вовсе сказочную страну аримаспов.

Наиболее удачным временем стал для рода Надеиных конец царствования Бориса Годунова. Но благоденствие рода было более чем кратким и закончилось вскоре тем, что по неизвестной малым и набольшим царедворцам причине царь Борис неожиданно наложил великую опалу на всех, кто в той или иной мере был связан узами родства с князьями Надеиными. Большая часть их была казнена «за великие хулы супротив царя и великого князя», меньшая – изничтожена тайно, так что в живых из Надеиных остались единицы – и то лишь потому, что сумели вовремя сбежать от царской расправы.

Всего этого оказалось мало для царя Бориса, и он повелел издать указ, в котором предписывалось: «отныне и вовеки забыть на Руси и под страхом головы отсечения николи не упоминать преподлых людишек преподлого тож надеинского рода, тако как бы его и вовсе на свете быть не бывало, а людишкам письменным, писцам, подьячим и иным, буде они где в грамотах аль иных писаниях встретят упоминание рода сего, то тотчас упоминание сие скороспешно воеводам нести для вымарания и сожжения неотступного…»

Так царскими стараниями была изведена на Руси, а постепенно и забыта славная фамилия князей Надеиных. Последними из этих «забытых» можно было считать княгиню Манефу, жену воеводы – князя Андрея-старшего, и их сына, ставшего в изгнании известным таежным охотником Векшей.

Последний раз промелькнула на Москве и окрест фамилия Надеиных в тот день, когда после казни князя Андрея царские приспешники явились за Манефою и ее сыном Викентием. Стояла Манефа на высоком крыльце княжеских хором в ярком праздничном одеянии, расшитом многоцветным бисером с золотой канителью. Стояла, сложив руки на груди, устремив пронизывающий, с холодинкою, взгляд больших глаз на непрошеных гостей.

Будто железом скрипнуло в ее голосе, когда бросила презрительно:

– Вам чего?

Стражники попятились было, но стоявший впереди стрелецкий сотник ободрил их:

– Куды? Не боись! Сия княгиня опальна есть, хватайте ее на спрос-расправу!

Стражники, потоптавшись и простояв еще некоторое время на месте, нерешительно двинулись к княгине, но она опередила их, метнулась к двери и с треском захлопнула ее.

– Бей, вышибай! – заходясь в неистовой ругани, выкрикивал стрелецкий сотник.

Стражники, теперь уже скопом, ломились в двери, дворовые люди княгини метались по двору.

В эти минуты Манефа показалась в слуховом окне над дверью светлицы, крикнув протяжно и властно:

– А ну, стырь, прочь от крыльца… а то вмиг зашибу!

Как бы в подтверждение этих слов, в руках ее появилась короткая, заморского дела, пищаль, из которой она тут же выпалила над головами стражников.

– А-а, ты так, ты так? – еще больше злясь, выкрикивал сотник. – Ну, так на же тебе гостинец!

И он ответил Манефе выстрелом из пищали. Пуля звякнула о выступ стены над ее головой, но Манефа успела отшатнуться и в свою очередь меткой пулей выбила пищаль из рук сотника, тут же опустившегося на камни крыльца.

А выстрелы мятежной Манефы продолжали греметь один за другим. Слуховое окно было достаточно широким, и было видно, как слуги споро подают Манефе очередную, загодя заряженную пищаль и как Манефа, зная в лицо всех палачей и истязателей ее семьи, теперь вершит над ними справедливую кару.

Это было столь неожиданным и неслыханным для московских обычаев того времени, что царские посланцы, потеряв трех убитыми и столько же ранеными, поспешно ретировались. Княгиня Манефа, не дожидаясь их возвращения, бросив на дворовых поместье со всем имуществом, скрылась, будто растаяла, среди непогоды, властвовавшей тогда над безлюдьем ночных московских улиц.

Примерно через месяц после описанных выше событий поздней ночью у ворот подворья архиепископа земли Пермской Илиодора остановились две крытые повозки и четверо сопровождающих их конных слуг. Монах-привратник долго не открывал калитку, все выпытывал: кто, откуль, куды Бог несет, да пошто в столь поздний час владыке беспокойство творите, пока сам Илиодор, засидевшийся допоздна за чтением древних летописей, не появился у ворот.

Недовольствуя на ходу, пошто, мол, шебаршинникам разным и в ночи уему нет, самолично распахнул калитку, вышел в ночь, бесстрашно окликнув приезжих:

– Кому тут до меня забота? Я – Илиодор!

Тут же из первой повозки спустилась на дорогу женщина, видом купчиха, и, поддерживаемая под локоть слугой, направилась к Илиодору. Она не успела или не захотела распустить конец большой бухарской шали, поэтому Илиодор, как ни старался, не смог разглядеть полностью ее лица.

Может, поэтому, а может, из-за излишнего беспокойства спросил он сердито:

– Кто ты есть, раба Божья, и что потребно тебе в час поздний?

– Владыка Илиодор, – понизив голос, произнесла незнакомка. – Кланяюсь повинно за вторжение сие, однако беседы прошу удостоить с глазу на глаз…

– Коль тако, пойдем, – все еще недовольствуя, согласился Илиодор.

Когда через несколько минут они вошли в архиерейскую светлицу и незнакомка, размотав на голове шаль, повернулась к Илиодору, тот, изменив обычной сдержанности, сдавленно воскликнул:

– Княгиня Манефа? Господь всемилостивейший! Не верю очам своим!

– Я это, владыко, благослови на прибытие благополучно в земли пермские.

Она подошла под благословение, и, как ни крепилась, на лице ее, все еще привлекательном строгой красотой, показались слезы.

– Нет ныне княгини Манефы, владыко… Со мной грамота подлинна московска приказа Поместного, в коей значится, что мне, вдове купецкой Марфе Авдеевой, разрешено отбыть в земли сибирские для дел торговых и прочих… званию моему прилежащих.

– Постой, княгиня, что-то я не уразумею слов твоих…

– Чего ж тут разуметь, владыко? Ведомо тебе, как псы царя Бориса сгубили князя Андрея, как я с десяток тех псов из пищали уложила, как ищут меня по Руси. Но грамота, еще раз реку тебе, подлинна: не перевелись еще на Москве люди добрые да сердцем бесстрашные, которые род несчастный князей Надеиных чтут. Думу имею в местах отдаленных здешних обитель женскую поставить да, постриг приняв, в обители той Богу послужить до скончания дней своих… Благословишь ежели на дело сие, владыко, я тебя не обременю ничем: и копейки, и рубли у меня найдутся, а не будет согласия твоего – дале поспешать буду, Сибирь-то ох как велика!

Аскетическая строгость лица Илиодора стала при этих словах еще более заметной, проникновенной, светло-зеленые глаза чуть потемнели.

– Не к лицу тебе, княгиня, слова сии, аль запамятовала, что я только ныне архиепископ земли Пермской Илиодор, а ранее был воеводою из славного рода дворян Кульчицких и с супругом твоим, князем Андреем, запросто хлеб-соль водил?

– Прости, владыко… – поникнув головой, проговорила Манефа, опускаясь на колени. – Прости великодушно. Насмотрелась, натерпелась я за последнее-то время, како люди, с коими я в приятельстве крепком была, отворачивались да бежали прочь, меня завидев…

– То мне ведомо, однако всех подряд в черну сторону не пиши, подыщем тебе место достойно для обители, постриг примешь – игуменьей благословлю. Так-то вот, нареченная вновь Марфа Авдеева, встань с колен-то, нехорошо сие…

Манефа, не поднимаясь, зарыдала, протягивая руки к Илиодору:

– Владыко, век буду Бога за тебя молить, за сердце твое, перед людьми щедрое, за то, что приютил меня и сына мово, княжича Викентия, в годину для нас столь горькую…

– Викентий? Так он с тобой, где ж он?

– В повозке нашей походной, ждет милости твоей и благословения…

– Так что ж ты медлишь-то? Сюды, сюды веди его разом – пойдем, я велю дворне!

Илиодор и поднявшаяся с колен Манефа заспешили к дверям светлицы.

Чтобы продолжить наше повествование, мы должны вернуться к той сцене, где рассказывается о происшествии с Векшею у лесного капища вогулов.

По издавна укоренившейся и известной многим старой охотничьей привычке Векша затеял сам с собою шутливую беседу, стараясь как-то скрасить свое довольно незавидное положение.

«Како же ты, шустрый столь да ухватливый, свет мой Викентий Андреич, смог в таку опаску попасть, содругов походных потерять да с пути должного сбиться? Ноне ты для таежных ведунов-старознатцев ну как вовсе пустой есть, ой стыдоба-стыдобушка!..» Шутки шутками, а не жалел себя при этом Векша, щедро примешивая к шуткам тем горечь содеянного им, так как был он в таежных делах охотничьих предельно строг к себе.

Размышления Векши были вскоре прерваны, так как он перенес внимание на вторую каменистую площадку у костра, где, как по всему было видно, готовилось какое-то торжество. Женщины, негромко напевая заунывно-тревожную мелодию, повыдергивали с поверхности площадки всю траву, тщательно подмели ее пихтовыми веничками, перевитыми разноцветными лентами, усыпали песком. Мужчины вбили посредине площадки высокий кол с головой оленя наверху, а к основанию кола набросали еще несколько волчьих и медвежьих голов.

Вскоре вокруг площадки собралось все население вогульского стойбища. В костер подбросили несколько охапок сухих сучьев, и едва бледно-сизый дым, почернев, взметнулся к небу, как на площадку выскочили два молодых охотника. На головах их были берестяные колпаки-маски, отдаленно напоминавшие медвежьи головы, а на руках – рукавицы из медвежьих лап с черными загнутыми когтями.

То наступая, то отступая друг от друга, охотники, переваливаясь, закружились по площадке, и каждое движение их было в точности таким же, как у резвящихся молодых медведей. Это был древний ритуальный танец, исполняемый в честь бога Нуми-Торума, которого вогулы вновь хотели разжалобить и заставить беседовать с ними.

Все, что происходило на площадке, было хорошо видно сидящему на камнях Векше, хотя сам он, оставаясь в тени идолов, был незаметен. За это время сознание его полностью прояснилось, и он, зная многие лесные обычаи, сразу понял, что грозит ему после того, как охотники-вогулы закончат жертвенный танец медведя. Не теряя времени, он тут же опустился на спину, сжал зубы, чтобы не застонать, и, скатившись по россыпи плоских камней, чувствуя, как по-сумасшедшему колотится сердце, задыхаясь, пополз средь высокой травы к ближней опушке леса, окружавшего поляну.

Добравшись до кустов, особенно плотно растущих здесь, Векша, как бывалый охотник, приподнял над травой голову, осторожно посмотрел вправо, влево и убедился, что ничего опасного для него пока не наблюдается.

По привычке, приобретенной годами скитаний, он тут же прикинул, как и с чем ему пускаться в путь. Он не имел запаса еды, зелейных припасов, был безоружен, у него не было даже охотничьего ножа, без которого в тайгу не направится ни один уважающий себя человек. К тому же вогуличи могли в любую минуту обнаружить его отсутствие и броситься в погоню, а им, коренным следопытам, отыскать его след не составит большого труда. «Думай, думай, поспешай!» – торопил сам себя Викентий, размашисто вышагивая по узкой прогалине, уводящей в глубину леса.

Может, везение сопутствовало Викентию, а может, просто случай добрый выпал, но, когда путь ему преградила неширокая шустро-говорливая речка, Викентий обрадовался: «А ведь к месту, к месту мне сейчас речушка сия: течет-то она как раз в мою сторону, по пути тому, по дорожке, где супостаты ноне отца Дионисия, должно, волокут…» Он тут же столкнул два обглоданных волнами ствола, покрепче связал их ветвями тальника и, устроившись полулежа на середине, оттолкнулся от берега.

На счастье, Викентию не встретилось на пути ни завалов, ни запруд, а когда к вечеру речка, приняв по пути несколько широких ручьев-притоков, стала заметно полноводней, Векша, решив, что он уже достаточно далеко от вогульского капища, остановился.

Причалив к противоположному берегу и покрепче привязав свой плот, он, кое-как устроившись на бревнах, заснул. Хотя сном это можно было назвать с большой натяжкой: ему все время чудилось, что он с товарищами своими Акинфием и Саввой идет по следу тех, кто дерзнул похитить и увезти тайком отца Дионисия, коего Векша почитал самым дорогим человеком после матери. Именно от нее еще с дней столь давнего теперь детства не раз слышал Викентий: «Почитай отца Дионисия, како бы ты отца родного почитал. Велик он и умом и душой своей, чистой пред Богом и людьми, и дано ему свыше благо дела творить, к коим простому человеку и руки приложить не мочно».

Со временем Викентий понял подлинное значение этих слов, и хотя уважение его к Дионисию, и без того высокое, постоянно возрастало, случалось, что многим делам и поступкам его он не мог дать толкования.

В обыденной житейской обстановке был Дионисий прост и предельно скромен, в отношениях с людьми ласков и доверчив: многое делал в ущерб себе, лишь бы добро сотворить окружающим. Но бывал он и неуступчиво тверд, резок, и горе было человеку, пытавшемуся излагать обман или ложные толкования во время бесед. Свидетелем этого не раз доводилось бывать Викентию, и его всегда покоряла непреклонность и предельная ясность тех или иных доводов Дионисия.

Спроси его, спал ли в эту ночь или промучился в бархатистой непроглядности ночной тайги и дальних зоревых отсветах, – он и сам бы не смог толком ответить. Давила нестерпимо тяжкая боль во всем теле, раскатываясь судорогами…

Когда он, приподняв голову, потряс ею и, окончательно проснувшись, открыл глаза, прямо перед ним, уставив ему пищаль в грудь, стоял здоровенный мужик, видом охотник, чернявый, нахохлившийся, злой, а второй, видно, его напарник, вытаскивал зачем-то на берег стволы, на которых приплыл сюда Викентий, спасаясь от вогуличей.

– Ну, – хрипло протянул чернявый мужик, все еще упирая пищаль в грудь Викентия. – Молися, княжич, напоследок да скоренько перед кончиною. От вогуличей уйти исхитрился, от нас – не уйдешь!..

Хоть и плохо спал Викентий, но все ж отдохнул малость, да и сил вроде бы прибавилось. Он чуть потянулся, расправляя плечи, и привычное к испытаниям и дорожным тяготам тело тут же напряглось, будто перед прыжком…

Чернявый мужик оказался сообразительным:

– Силу пробуешь, княжич? Не потребна она тебе боле. Молись, говорю, ибо остатние минуты на свет божий зришь…

Викентий, понимая, что просьбы и уговоры в таком положении бессмысленны, и стараясь хоть немного протянуть время, спросил кратко:

– За что ж мне сие?

– А за то, чтоб в дела, больше тебя не касаемые, не совался да по лесу не шастал, погоню слугам государевым чиня!

– Это ты-то слуга государев? – бесстрашно рассмеялся Викентий, настороженно следя за каждым движением чернявого мужика.

– Ты еще оговаривать меня намерился, отродье преподлое княжье? – вскинулся мужик. – Не хошь молиться, так я за тебя слова остатние промолвлю…

Не отводя пищали, он ловко перекинул ее в левую руку, правой снял шапку, сунул ее за пазуху, широко перекрестился:

– Сними с меня грех сей, Господи, и прими в лоно свое душу сию заблудшую…

Он хотел перекреститься еще раз, но в этот момент Викентий, ловко крутнувшись, выбил ногою из рук его пищаль и, вскочив, будто подброшенный неведомою силой, наотмашь резанул чернявого мужика по скуле. Тот охнул, вскинул было руки кверху, но Викентий успел еще два раза так ударить его в живот и грудь, что мужик, захрипев, тут же ткнулся в землю. Схватить отброшенную в сторону пищаль было для Викентия делом секунды. Он тут же повернулся к другому мужику, возившемуся до этого у воды, но того будто ветром сдуло – лишь из-за кустов доносился треск сучьев.

«Мне теперь бегунца сего никак упускать не можно! – быстро подумал Викентий. – Ежели он наперед меня на стану их будет, угонят аль упрячут отца Дионисия, что мне и вовек его не сыскать!..» Он тут же снял с чернявого мужика, все еще неподвижного и безжизненно раскинувшего руки, пояс с широким ножом в костяных ножнах и с кожаными мешочками, где хранился порох, рубленые пули и иной дорожный припас. Застегивая пояс, Викентий на ходу подхватил пищаль и устремился за вторым недоброжелателем, так ловко сбежавшим от него.

Что-что, а по тайге Викентий умел ходить. Давно уже стала привычной легкая скользящая походка, когда нога сама знает, где ступать, а где обойти, поберечься надо, и все это тихо, бесшумно, так, чтобы следа своего не оставить, а главное – не нарушить тот след, по которому идешь, так как сказать опытному человеку он мог многое.

Вот и сейчас Викентий видел, где недоброжелатель его, а вернее, враг наипервейший ноне, отдыхал на пути, где торопился, где шел тяжело, спотыкаясь, а где и вовсе срок малый на траве валялся. А вот снова он шел, как бы на ногу припадая. «Э-э, да так я его быстренько достану», – решил Викентий. И впрямь скоро он увидел за деревьями фигуру тяжело шагающего человека с батожком в руках, на который он постоянно опирался.

Викентий взял влево, ускорил шаги и уже через десяток минут, обойдя стороной своего противника, неожиданно появился перед ним. Тот от испуга споткнулся, едва не упал и быстро-быстро запричитал:

– Сгинь, сгинь, проклятый, такого человеку православну творить не в обычай!

Это был рослый, нелепый в своей неуклюжести мужик, и причитания его рассмешили Викентия.

– Что ты завел, яко дите малое! – прикрикнул он. – Молви скороспешно, где отец Дионисий, кто там с ним, куды волокете его?

– А не скажу, не скажу! – неожиданно ощерился мужик, и злобой полыхнули его глаза. – Дело государево, тебе, оборотню, оно не по зубам, княжич роду змеиного!..

Только сейчас Викентию пришла мысль о том, что второй раз за день слышит он это «княжич». Откуда могли проведать эти злыдни о тайне, столь трепетно и охранно оберегаемой его матерью да и им самим? Ведь для всех прочих он был в прошлом «купецким сыном», а ныне известным охотником-следопытом Векшей.

«Сие не откладывая надобно распроведать, – решил тут же Викентий. – Вот дай с вызволением отца Дионисия управлюсь…»

– Значится, роду змеиного? – переспросил он, глядя в упор на мужика и поднимая пищаль. – Коли так, с тобой и по-змеиному творить буду же! Веди к месту, где отца Дионисия прячете, ежели нет, яко пса смердяща прикончу сей час, ну?..

Вид Викентия был столь решителен, что неуклюжий мужик тут же стушевался, покорно забормотал:

– Како же, како же, пойдем, пойдем, выведу на горюшко себе, тута недалечко…

Видно, отдохнув немного, он засеменил шустро, да так, что Викентий едва поспевал за ним. «Недалечко» обернулось долгой дорогой, да и сам он на полпути сдал: принялся вновь прихрамывать, жаловаться на боли в ноге. К месту, где, по словам мужика, был их стан и где находился Дионисий, они подошли в сумерках. Здесь лес был особенно густым. Огромные раскидистые ели, подпираемые к тому же россыпями небольших, поросших мхом валунов, вклинивались в березняк, уходящий к недалеким холмам. У подножья одного из них светлел алыми отблесками костер, возле которого сидели люди.

– Это кто? – спросил, указывая на них, Викентий и, так как мужик засмеялся было, прикрикнул: – Ну?!

– Сие московский посланец стольник Коробьин со слугой, – нехотя процедил сквозь зубы мужик. – Ему было велено Дионисия вашего в Москву представить, а ты на пути встал у сего столь большого человека. Не лучше ли тебе повиниться, покаяться да в стороночку отойти, покуль голова на плечах, а?

– Я те отойду, пень корявый! – вскинулся было Викентий, но сейчас же, словно устыдившись этого, лишь спросил холодно: – Ну а где ж отче Дионисий?

– А вона вишь шалаш под елью? Там праведник твой пребывает.

Викентий резанул зубоскала по скуле и, пока тот, охая и подвывая, ползал по траве, безжалостно бросил:

– А я все ж тебя ноне успокою, представлю на тот свет, ежели еще хоть словом малым отче Дионисия затронешь!..

Мужик забормотал что-то виновато, а Викентий продолжал:

– Опояской своей ноги перетяни-ка покрепче. Постарайся, а я погляжу за сим… Ну, ну!

Проверив для прочности и без того надежно затянутую опояску, Викентий без церемоний перевернул мужика лицом вниз и уже своей ременной петлей так же крепко стянул ему руки.

– Лежи, покуль я с твоим стольником потолкую, лежи тихо, засим за тобой пошлю аль сам приду, слову своему я хозяин!

Уже не глядя более на пленника, Викентий, поудобнее перехватив пищаль, скрылся за ближними деревьями.

В который уже раз выручило Викентия охотничье умельство: подобрался к костру на редкость близко, да так, что ни Коробьин, ни слуга его ни разу не встревожились. Коробьин, на первый взгляд, выглядел не очень-то важно для московского посланца: ростом невелик, тщедушен, узкоплеч, лицо усталое или больное, так, во всяком случае, показалось Викентию. Коробьин был из говорливых, и, поскольку говорил он громко, возмущенно, Викентию было хорошо слышно каждое его слово.

– Это же надо обмишулиться тако!.. Ну, постой, сотворю я неприятности воеводишке пермскому Сеньке Щербатову, каких мне старознатцев таежных подсунул. «Все народ надежной, проверенной в службе» – вот тебе и надежной: ни одного, ни другого, а ведь нам поспешать надо, чуешь, Васька?

– Чую, чую, Степан Иваныч, – отвечал слуга Коробьина, плутоватый, бойкий видом здоровяк. – Явятся не сегодня-завтра, таки в тайге в потери не пойдут.

– Так где ж они, где?.. Медлить нам нельзя, уразумей же ты, болван!

– Где они, то мне ведомо, – проговорил, появляясь из-за кустов, Викентий.

Это было настолько неожиданным, что Коробьин поперхнулся, икнул, бледнея от страха. Васька же, плутовато оглянувшись, привстал, намереваясь броситься к ближнему шалашу, где у входа висели на сучке его и Коробьина пищали, но Викентий прикрикнул:

– Сиди, пес, на месте, а то пулю враз сглотишь.

Васька тут же сник, Коробьин же, чуть оправившись и не к месту покашливая, спросил:

– Что потребно тебе, добрый молодец, откуль про людишек наших ведомо?

Викентий с сожалением посмотрел на Коробьина:

– А ты, видать, не больно-то великого ума, стольник московский. В таком разе спрос и расправу я вести должен. Како посмел ты, лизоблюд стола царского, отца Дионисия в полон-трату ввергнуть?

– Так это приказано мне боярами набольшими, – заюлил Коробьин.

– Грамоту подорожну давай да грамоту на взятие воровское, тайное отца Дионисия.

– А нет, нет тех грамот – потеряны, сам не знаю, куды делись! – Коробьин старался говорить как можно более убедительно, но его выдавали воровато бегающие глаза.

– Сколь же ты лжив есть, лихоглядец, – покачал головой Викентий, – давай грамоты!

– Вася, голубочек! – обратился он к слуге. – Ты сходи-кось к шалашу, тама в суме дорожной лежат грамоты, принеси сюды.

Викентий не успел возразить, как Васька вскочил на ноги, сделал вроде шаг к шалашу, но, выхватив из-за пояса нож, бросился на Викентия. Тут же грянул выстрел. Васька схватился за руку, заныл, запричитал, покатился по траве.

Викентий с дымящейся у ствола пищалью повернулся к Коробьину:

– Теперь уразумел? Чтоб сей же час грамоты у меня были!

– Счас, счас! – едва не припадая к земле, бросился к шалашу Коробьин.

Он, и верно, тут же возвратился назад, протянул Викентию продолговатый дорожный ларец.

– Я и прочитать, растолковать, ежели надобно, могу, – заглядывая в глаза Викентию, зачастил Коробьин, но Викентий, взяв ларец, сказал:

– Иди вон лучше псу своему помоги. – Он кивнул на Ваську, все еще ошалело прижимающего к груди раненую руку. – Тряпицей оберни или как там еще… А я к отцу Дионисию пойду, как он здоровьем-то?

– Здоров, слава богу! Ох, молодец, в каку ж ты меня опаску вводишь, на Москву-то я без сего Дионисия вернусь – мне топор, петля. А в лучшем случае – в монастырь, навечно… – В голосе его было унижение, тоскливая безысходность, даже отчаяние, но Викентий не нашел в душе и капли жалости к этому человеку.

Прихватив по пути пищали стольника и его слуги, Викентий направился к шалашу Дионисия. Тот сам встретил его на пороге, обнял, поцеловал трижды и, прослезившись, благословил.

– Отче Дионисий! Чую, есть немало что поведать мне, да и у меня к тебе разговор особый. Но сейчас на то времени ну нисколько нет! Как ты в ходу-то?

– Да легок я еще покуль на ногу.

– Тогда в путь, в путь, отче! Поверь, надобно тако.

– Ну, коль надобно, тебе виднее, с богом, сыне мой!

Стольник Коробьин, возившийся до этого со слугой, перевязывая тряпицей ему руку, подошел, стал рядом, глядя на Викентия.

– Так как ты дале мыслишь нам быть, молодец-удалец аль разбойничек лесной, не знаю уж, како и звать-величать тебя?..

– Пошто ж ты меня своим имечком нарекаешь? – недобро усмехнулся Викентий. – Это ты лиходей-разбойник, а я старцев честных по ночам в полон не уводил. А еще стольник, дворянин московский! Где ж благородство хваленое твое?

– Благородство? – неожиданно взъярился Коробьин, затрясся, замахал руками. – Молод ты еще! Зелен про столь высоки понятия толковать. Царь Бориска, слава тебе господи, Богу душу отдал, а прихлебатели его, лизоблюды все еще вкруг трона царя нового вьются, делишек своих концы, что на виду остались, прячут от взоров людских.

– То их окаянство нашего рода, кто в живых еще ноне есть, не касается, род Надеиных честной и к грязи никакой – сыском разным – не примешен!

Коробьин зло рассмеялся:

– Смотри-ко ты, херувим какой явился! Да злодеяния ваши в Москве на семь раз переписаны, в края здешни давно есть присланы. И на тебя, и на Дионисия вашего, и на матерь твою Манефу. Изловить вас всех велено беспощадно и беспременно и воеводам, и стрельцам, и казакам, и даже людишкам здешним диким, которые хоть в чем-нибудь под рукой нашей ходят.

– Так это, значит, на меня дерево не без причины упало, – догадался Векша. – Вогулы подпилили?

– А ты думал! – скривился Коробьин. – Им за дело сие тоже воевода пермский деньгу посулил…

– Брешешь, пес! – замахнулся было на него Векша, но Дионисий успел удержать его руку.

– А! Не нравится, не нравится, – теперь уже юродствуя, выкрикивал Коробьин. – А известно ли тебе, как только мы тебя с Дионисием к воеводе пермскому доставим, он вместе с нами и твою мать отправит…

– Отче Дионисий! – взмолился Векша. – Да позволь ты мне волю рукам дать, сего злодеюку боле слушать мне немочно!..

– Сиди себе, сыне, – ответил Дионисий, – с него не мы, Бог полной мерой спросит.

И без того тонкие губы Коробьина вытянулись, отчего улыбка вышла отталкивающей. Он, видно, окончательно вошел в раж, затрясся весь, замахал руками, бесстрашно наступая на Викентия.

– Стрели меня, стрели, жить мне по твоей милости боле незачем… А-а-а! – вдруг не закричал – завыл он и, упав на землю, стал кататься из стороны в сторону, колотя по траве судорожно сжатыми кулаками.

Викентий не глядя плюнул, отвернулся, сказал Дионисию:

– Подожди здесь, отче. Вон к тому лиходельцу, отче, дело едино есть, – указал он на слугу Коробьина.

Дионисий видел, как Викентий, подойдя к Ваське, что-то сказал ему, указывая в сторону, и как тот, придерживая раненую руку, угодливо закивал головой, кланяясь низко-низко, а затем торопливо зашагал вдоль кучно стоявших деревьев и тут же скрылся из глаз.

– Там недалече дружок его лежит, мной связанный, – объяснил Викентий, вернувшись. – Поспешаем, отче, покуль они вернутся. Нет у меня желания стрельбишку затевать.

– А этот? – спросил Дионисий, указывая на Коробьина, все еще лежащего на траве.

– А-а! – презрительно махнул рукой Викентий, повесив на одно плечо свою пищаль, а на другое пищали Васьки и Коробьина и их пояса с дорожными припасами. Ларец в мешке передал Дионисию: – Держи, отче, груз невелик, ежели он тебе тяжеловат станет, молви мне, передышку сотворим…

Дионисий тут же перекрестился сам, перекрестил Викентия и направился за ним. Коробьин же, приподнявшись на руках, долго смотрел им вслед, и по щекам его катились редкие злые слезы.

Стая больших птиц пронеслась низко над лесом, и Коробьин, с завистью проводив их глазами, подумал: «Все уходят, улетают. Куды ж мне деваться ноне?» Тоска и отчаяние, горше которых он еще никогда не испытывал на свете, с такой силой охватили его, что ему почудилось, что вот-вот остановится его сердце, а вместе с ним и вся жизнь кругом… Но миновала минутная слабость, и все заботы, горести, ожидания грозящих ему бед вновь подступили, будто ухватив за горло. Слезы бессилия, безысходности и жалости к самому себе вновь, как и недавно, сменились слезами, напитанными злом.

Он вскочил, крикнул что было сил:

– Васька-а-а! – Но крик его, раскатившись по лесу, остался без ответа.

Викентий понимал, что положение, в которое он поставил Коробьина, вынудит того на самые отчаянные, может, и безрассудные действия, так как люди его склада редко мирятся с поражением.

На вопрос Дионисия: «Како же ты думаешь доле нам быти?» Викентий сказал: «Думай не думай, отче, одна у нас дорожка покуль: уйти как можно подале, исхитриться, штоб злодеев тех хоть на малый срок запутать. И на то у нас есть день-другой – не более. Кое в чем мы их подбили: пищали, считай, припасы зелейны и прочие – все у нас; да и разброд у них меж собой: спросы-разборы пока искоренятся – кое время пройдет, все нам на руку, а уж потом нам туговато будет, кинутся те злодеи, яко псы, по следу, нас постараются перенять».

К вечеру, когда они уже отмерили добрый отрезок пути и решили встать на ночевку, каждый занялся своими немудреными делами. Викентий, блюдя неписаный, но строго выполняемый охотничий закон, проверил на ночь глядя оружейный запас, разложил поподручнее прочее оружие, а также, исхитрившись, сварил на бездымном костерке походную охотничью кашу.

Дионисий же, отужинав, достал ларец с документами и принялся внимательно разглядывать их, повторяя по нескольку раз не только отдельные абзацы, но и целые страницы. Потом, малое время спустя, подозвал поближе Викентия:

– Давай-ка потрудимся да прикинем, брате, вместе хитрования да измышления, коими сей ларец отяжелен весьма и весьма…

Если первая грамота не представляла особого интереса, обычная подорожная тех времен, то вторая – на глянцевитой иноземной бумаге с разводами, с печатями на красных шнурах с массивными кистями – буквально приковывала к себе внимание.

Вот что значилось в ней: «…По повелению набольших бояр Семена Андреева Беклемишева и Петра Петрова Боголюбского надлежит тебе, стольник Степан Иванов Коробьин, отбыть в земли пермские и, отыскав там старца Дионисия, который воеводе тамошнему князю Семену Щербатову ведом, доставить старца того тайно на Москву. К делу сему служилых государевых людишек ни в коем разе не привлекать, обходясь теми, што у воеводы тамошнего для охотничьих и прочих лесных дел припасены».

– Ишь ты, – подивился Викентий, – сколь хитромудры бояре-то: в случае чего Коробьин вроде бы и ни при чем, спрятал грамоту – и вся недолга, а людишки, которые тебя, отче, ухватили, – сами по себе, им и ответ держать…

– Так оно, сыне, так! Мысления извечны и преподлы трижды тех, кто, у трона пластаясь, куска лакома да жирна ждет. Тебе сие дивно, а я, в свое время не единожды там бывавши, насмотрелся мерзостей тех и обманов вдосталь!

– Отче, – еще более удивился Викентий, – а я тебя, прости на слове, вечным молитвенником и постником считал, далеким от дел и забот житейских.

– И рад бы таковым быти, да жизнь и дела людей, куда как близких мне, в ину сторону бросают. Прости, Господи, за оговорку сию!.. Ты вот по простоте душевной в словах грамоты сей видишь то, что начертано там, а я между строк в догадку вхожу, истинный смысл написанного находя.

– Это како же? – удивился вновь Викентий.

– А вот тако же… Ну, к чему, скажи, было по одному и тому же делу двух служилых посылать?

– Неведомо мне…

– А мне ведомо, ибо тако и ранее творили московски больши головы… Пусть, мол, там окромя протчего и друг за дружкой приглядывают, прислушиваются, ежели что. А мы ужо тут в Москве потом решим: сколь веры им давать в том или ином деле можно… А ежели и случится, в чем и оговорят друг друга, то их грех будет, не наш…

– Неужто люди таки и в делах великих оговаривать друг друга могут?

– Не только оговаривать, но и с потрохами продать способны, ежели выгода хороша тут им светит. Вот в ларце здешнем есть также грамотка, како бояре московски с Литвой наипрочно повязали и головы, и души свои. Царя Бориса метили скинуть, землю русску под руку литовску навечно отдать.

– Отче, отче, так то дела давни, прошедши, что тебе ноне в них?

– А ты смешон, коль не уразумел до конца… Некоторы из бояр тех и ныне вкруг трона пластаются да с Литвой дружбу-приязнь ведут, како и ранее была. Это они сгубили отца твово, князя Андрея, оговорив его, да под плаху подвели, проведав, что знаемо ему о заговоре ихнем. Они же пронюхали, доискались, что пермская игуменья Марфа – на самом деле княгиня Манефа – в одной из обителей здешних главенствует. Ну, а раз так, то и я рядом. Должны быть при мне, како им тож ведомо, грамоты об их прошлых изменах да братаниях с Литвой, русской земле – державе нашей – во вред да потерю.

– Сколь же подлы и богопротивны они! – нахмурился Викентий.

– Вот и размысли, коли так. Ты, в летах столь юных, в делах государственных и вовсе несмышленый, низость содеянного ими понимаешь, а они нет – да еще кичатся этим, – сие страшно и богопротивно есть!.. К годам моим о смирении бы думать побольше надобно, а мы или не заслужили его, или пред Богом чем виноваты, что он не дает нам на битву честну за правду-истину идти…

– Надеждами жили – еще поживем, а вдруг да и удостоимся светоча ясности…

– Дай-то бы, Господи! – тяжко вздохнул Дионисий.

К концу второго дня Дионисий и Викентий вышли к небольшому лесному озеру, на берегу которого, на песчаном взгорке меж валунов, горбатилась полуразвалившаяся часовня, а рядом не то дом, не то сарай, почти без стен, но с целой, еще земляной, поросшей мелким кустарником крышей.

К этому времени небо, и без того темнеющее весь день бесконечными грядами тяжких туч, разразилось нудным моросящим и, как видно, долгим дождем, что несказанно обрадовало Викентия.

– Отче, возблагодарим Господа, – обратился он к Дионисию. – Дождь сей как благодать, свыше нам посланная: следы-то все смоет. Разве что те злодеи забрести сюды могут, а так тайга большим-большая, во всяком разе, на ночь да и на день завтрашний мы в безопасье.

Когда они, оставив под навесом пищали и прочий дорожный запас, переступили порог часовни, было еще достаточно светло. Ветхая, в многочисленных дырах, крыша не препятствовала свету, отчего явственно проступали на потемневших замшелых стенах искусно вырезанные кресты из лиственницы, несколько малых икон под ними в дождевых подтеках и пятнах и аналой посредине с установленной на нем иконой побольше. Можно было предположить, что находится она здесь со времени постройки часовни, до того плотный на ней был слой копоти, грязи и паутины.

Дионисий осмотрелся, поднял с земли подвернувшуюся под руку тряпицу, промыл ее в дождевой луже у порога и принялся осторожно протирать икону. Проделал он это несколько раз подряд, пока поверхность иконы не стала тускло поблескивать коричневато-золотистыми с прозеленью мокрыми пятнами.

Увидев такое, Викентий разочарованно протянул:

– Подпортилась, видно, не разберешь, что тут и значилось.

Дионисий ничего не сказал на это, лишь в который уже раз вновь протер икону, и вдруг и он, и Викентий разом, будто сговорившись, воскликнули протяжно и отшатнулись от аналоя, где стояла икона. На поверхности ее, будто всплывая с глубокого дна, заструились, ежесекундно меняя окраску, всполохи полос и радужных линий, превращаясь в черты лица довольно молодого еще человека, удивительного суровой подчеркнутой отвагой и мужественностью. Этому впечатлению в немалой степени способствовал взгляд его устремленных к небу глаз, щедро излучающих тепло и непонятную притягательную силу для каждого, кто посмотрел бы сейчас на икону.

Трудно, вернее, невозможно было представить себе, что водило рукой мастера-иконописца, создавшего это, безусловно, великое произведение, но то, что он являлся личностью необычной, наделенной, как говорится, талантами свыше, сомнениям не подлежало.

Оцепенение, охватившее Дионисия при взгляде на икону, наконец оставило его, и он, благоговейно перекрестившись, произнес приглушенно:

– Зри, сыне, зри прилежно на сие чудо земное, а может, и благодати небесной благословенной. И еще более того скажу, что я сей образ зрил где-то в жизни прежней… Постой, постой! – вздрогнув, встрепенулся Дионисий, по лицу его прошла тень испуга, вернее, крайнего напряжения мысли. И вдруг он, облегченно вздохнув, почти радостно воскликнул: – Слава Господу, вспомнил, вспомнил, сыне мой! Это ж давний византийский образ святого Георгия Победоносца, изображенного без коня, пешим, стоящим на камне, но все равно уязвляющим змея – не столь копьем, сколь своею святою силой. Находился я в то время в благословенном Соловецком монастыре, где на одном из причалов снаряжали паломников к отходу в земли югорские. На одном из корабликов я и увидел тогда сию икону, именуемую «благодатью дорожной». Без такой иконы в то время немыслимы были ни мореходские, ни сухопутные пути, ни диких зверей, ни не менее диких людей одоление, ни попытки если уж не раскрыть, то хотя бы прикоснуться к тайнам и пугающим загадкам Югры.

Они посмотрели теперь еще более внимательно на икону, потом – друг на друга, и Дионисий произнес негромко:

– Пойдем-ка отселе, сын мой. Недостойны мы праздно столь на тако велико творение души человеческой зрити…

– Так как же оно, отче, – забеспокоился было Викентий. – Неужто благодать сию здесь на изничтожение медленное бросим?

– Пойдем, пойдем! – так же, не повышая голоса, повторил Дионисий. – Поутру, с началом дня грядущего, о сем помыслим…

Помыслить им не удалось, с вечера никак заснуть не могли: все рассуждали-прикидывали, как это и почему столь ценная икона безнадзорно брошенной оказалась, кто повинен может быть в этом, ведь от предполагаемых путей паломников здесь было далековато… В таких разговорах ночь будто сгинула, а рассвет заявил о себе неожиданно рано.

Викентий предложил:

– Отче, ты тута оглядись, о костерке и едишке уж какой побеспокойся, а я схожу осмотрюсь, я еще вчера, когда подходили сюды, следов куды как интересных наглядел…

– Ступай, сыне, но недолго чтоб.

– Постараюсь, – уже на ходу ответил Викентий, скрываясь в зарослях молодого ельника.

Минул час, другой, и Дионисий, беспокоясь, все чаще выходил на поляну у полуразрушенной часовни, даже пробовал раз-другой окликать Викентия. Наконец тот сам появился, но совсем не с той стороны, где ждал его Дионисий. Тот хотел было расспросить его, чего, мол, задержался столь. Но Викентий лишь промолвил: «В путь, в путь, отче», на ходу, считай, заглянул в часовню, завернул в полотенце икону Георгия Победоносца и уложил в заплечный мешок. Вскоре они уже шагали вдоль опушки молодого леса, опоясывающего поляну с часовней.

Дионисий, зная характер и привычки Викентия, молчал, ожидая минуты, когда тот разговорится и расскажет о причине столь поспешного их ухода с этого места. Но Викентий будто воды в рот набрал: шагал молча, изредка морщил лоб и будто шептал что-то – то ли спрашивал сам себя, то ли недовольствовал, не находя ответа.

И лишь вечером, после незатейливого, как всегда, ужина, уже перед сном, Викентий подошел к Дионисию и, сдернув колпак, виновато, даже чуть церемонно, сказал:

– Ты уж прости меня, отче, за молчанку таку долгу, но ране разговор должный начать никак не осмелился. Поутру, спаси господи, пришлось видеть взору тяжкое, а я уж думал, насмотрелся, по тайге скитаясь, всякого…

– Дерзай! – ободрил его Дионисий.

– Неподалеку от часовни, где мы образ сей дивный нашли, я яму, листьями да россыпью каменной засыпанную, приметил. Останки двух православных в одеянии монашеском да с крестами у сердца там пребывали, порванные в куски медвежьими лапами. И сам медведь в поединке том с ними тож не устоял, хоть и был страховиден предельно! Таковы и в дебрях самых таежных редки, недаром вогулы их дикуями кличут!

– Дикуй? Это что есть? Такого наименования за всю жизнь не слыхивал.

– Дикуй – значит дикой зверь, отшельник-зверователь, всегда против всего живого. Те двое православных, что я в яме нашел, супротив дикуя не устояли, конечно, но и он с Божьей помощью, не иначе, изничтожен был!

– Царствие им небесное, – как-то по-особому произнес, опускаясь на колени, Дионисий и, помолившись некоторое время, негромко спросил у Викентия: – Похоронил, конечно, их?

– Да, землицей и каменьями мелкими присыпал, а кресты нательные, в тряпицы завернув, в изголовья к ним пристроил.

Дионисий вновь склонил голову в молитве. Викентий присоединился к нему, и таежная мгла, окончательно сгустившись к этому времени, накрыла их едва заметно колыхавшимся покрывалом.

Вряд ли бы при архиепископе Илиодоре, имя которого было далеко известно за пределами пермской земли, осмелились поступить так с игуменьей Марфой, как поступили ныне. Преемник покойного Илиодора, архимандрит Иосаф, был слабоволен, нерешителен. В разговорах с особами, стоявшими выше его по служебному положению, он всегда волновался и говорил подчас не то, что нужно, а то и вообще терял дар речи. Ему ли было возражать или, не дай бог, противиться авантажному, барственному московскому думному дворянину Авксентьеву, прибывшему с именным указом царя и патриарха?

Свои дела вокруг обители и внутри нее Авксентьев начал с того, что велел выставить у главного входа и всех боковых дверей крепкую стражу. Дабы ни сама Марфа, ни многочисленные жалельщики ее не только бы не вели разговоры, но и вообще не виделись бы друг с другом.

Это сразу же вызвало шум, недовольство, и уже назавтра к Авксентьеву пошли люди: пермские дворяне, стрелецкие сотники, купцы и прочий городской люд. Все они просили об одном: отпустить, не чинить препонов игуменье Марфе, которую чтили и в городе, и в дальней и ближней округе за мудрость, доброе и отзывчивое сердце и за добрые тож дела, которых на счету Марфы было немало.

Авксентьев поначалу принимал посетителей, манерничал, важничал, потом вообще велел никого не пускать, чем еще больше обозлил людей, почти сплошь сочувствующих Марфе.

– Вот оно каково ноне посланцы-то московски творят: игуменью-праведницу, истую молитвенницу за грехи наши за караулом держать дерзнули!.. – слышалось в толпе, собравшейся у красного крыльца воеводского подворья.

– Да уж, от дел таких добра не жди, шатается православие, ох, шатается антихристу на радость.

К обеду, когда толпа у крыльца стала более многолюдной, к народу был вынужден выйти сам воевода – князь Семен Щербатов. Расшитый серебром синий охабень с разрезными рукавами, длиной до пола, придавал его и без того тучной фигуре излишнюю громоздкость. На щекастом, рыхлом лице поблескивали хитрющие глаза.

– Пошто шум творите, православные? – более чем миролюбиво начал он. – Заступа ваша за игуменью ни к чему. Набольшими государевыми людьми велено ее на Москву доставить, а что, пошто – нам неведомо…

– Неведомо? Как же сие? – взорвалась криками толпа. – Давай сюды дворянина того московского, а то сами спросим с него, пошто он столь бесчестно мать игуменью беспокоит…

В другое время и близко бы не потерпел такого своеволия воевода. Сейчас же, после недавнего и с трудом усмиренного бунта немирных пришлых вогуличей да при наличии в крепости всего одной полусотни стрельцов приходилось как уж там, но сдерживаться, хитрить да изворачиваться, что было вот уж как отвратно для болезненно самолюбивого воеводы.

Он быстро, почти незаметно окинул взглядом толпу, стараясь запомнить некоторые лица: «…Этот вот, и тот, и вон этот… Ну, погодь… Ино толкование с вами наладим, дай срок…» Все это было, как говорят, на уме, внешне же лицо воеводы являло собой истинное благоденствие и миролюбие.

– Тише, тише, православные, – уговаривал он наседавших горожан. – Прибывший московский дворянин хворой лежит, вот те крест! Как он на ноги встанет, поведете с ним разговор, обещаю, но только мирно, тихонько. Так расходитесь покуль…

Пошумев еще немного, народ стал расходиться, а воевода прямо с крыльца направился в дальнюю светлицу своего дома, где помещался Авксентьев.

– Ну, Гордей Акимович, – с ходу приступил воевода, – время боле не терпит! Давай-ка в путь-дорогу, поспеша, направляйся. Иначе мне в раз-другой не сдержать людишек – и покои мои разнесут, и нам с тобой несдобровать!

– Да рад бы с милой душой, но не могу, покуль Марфа сия зловредная не заговорит. Есть у меня к ней спрос наиважнейший о грамотах неких тайных. И без спросу сего не велено мне на Москву ее везти.

– Так уломай ее каким-нибудь манером, прельсти, што ли, чем, ужель с норовистой бабой говорить у тебя ухватки нет?

– Ты вот сам попробуй – кремень, прости господи, а не баба, таковых видать мне не доводилось!..

– И все ж ты рискни, Гордей Акимыч, а тем временем и сынка ее, Викешку, изловим.

– Господи! Да неужто до сих пор не пойман он? Сам же хвалился, что у тебя лесовики – охотники напервейши.

– Так-то оно так, да ведь и тот Викешка далеко не прост есть! Видать, ухваткой злодейской весь в мамашу свою.

– Это уж как водится, – согласился Авксентьев. И с тоскливой обреченностью заявил: – Ну што ж, еще раз попытаюсь… Ежели и сейчас та злонамеренна Марфа ничего не скажет, то, ей-богу, в железа возьму ее. Тако вот, в железах, в Москву и потащится!

И опять было то же самое: и уговоры, и обещания всяческие, а потом и угрозы, когда, едва сдерживая себя, Авксентьев цедил сквозь зубы:

– В остатний раз толкую тебе, более толковать не намерен: или соглашайся, или в железах побредешь пешочком до Москвы самой – не иначе!

– И поднимется рука? – как ни в чем не бывало осведомилась Марфа со своей обычной холодновато-презрительной улыбкой, доводившей Авксентьева до белого каления.

– А в том не сомневайся! – срываясь на крик, подтвердил он.

– Да кто ты такой есть, штоб на меня, на княгиню издревле славного рода, глазами сверкать да речи подлые вести? Вон отсель – штоб и духу твово окаянного в обители честной не было!..

А тут еще, как назло, широко распахнулась дверь и в просторную келью игуменьи, считай, не вбежали, а почти ворвались молодые монахини, обступили ее, размахивая руками, подняли такой гвалт, словно для них были не писаны строгие правила и каноны обители.

Авксентьев вынужден был отступить. И так повторялось еще дважды. Тогда он, уже окончательно взбешенный, взял с собой десяток городовых стрельцов, вывел игуменью Марфу из обители силой и распорядился временно поместить ее в крайний, отдаленный от других воеводских строений прируб.

Через сутки, в глухую полночь, в дверь этого прируба постучали. Ответа не последовало. Стук повторился еще и еще, но безрезультатно, тогда стрельцы, пришедшие сюда вместе с Авксентьевым, выбили дверь.

Единственное послабление, которое он сделал для Марфы, состояло в том, что он велел надеть ей на руки не большие, «позорные», наручники, а малые, полегче. В остальном же он не отступил ни на йоту от своего намерения.

На сборы было дано самое малое время: вещи, книги и иной немногочисленный скарб Марфы быстренько покидали в повозку, и Марфа вместе с послушницей Аглаей – любимой воспитанницей – не более как через полчаса уже шагала в сопровождении одетых в чуги к онных стрельцов вслед за повозкой по окраинной улице Перми. Повозка побольше, запряженная парой рослых мохнатых коней, где ехал Авксентьев, катилась впереди, также в сопровождении стрельцов, и еще трое замыкали этот невиданный здесь доселе кортеж.

Только на третий день изнуряюще однообразной, до смешного медленной езды понял Авксентьев, что так ему больше не выдержать. Да и стрельцы и слуги хотя и молчали, но он видел, как действует на них такая езда, поэтому решил пока скрепя сердце прервать придуманное им наказание для столь ненавистной ему игуменьи.

Назавтра перед выездом он подозвал старшего над стрельцами пятидесятника и не глядя велел:

– Этих двух посади в повозку, пущай едут, а то мы в Москву до морковкиного заговенья не доберемся…

Марфа, услышав эту новость, и глазом не повела, послушница же Аглая, усаживаясь в повозку, робко произнесла:

– Неужто сердце у него к добру колыхнулось, а, матушка?

– Дите ты еще неразумное, Аглаюшка… Да у таких, как он, рази ж может сердце быть? Едино што льда кусок – не боле…

По заведенному Авксентьевым порядку, в середине дня на час-другой останавливались на обед. Варили кашу аль припасенное в дорогу вяленое мясо и рыбу, пили квас, кормили коней, отдыхали на траве.

День был прохладный, но погожий, «раздумчивый», как любила называть такие дни Аглая, когда она, почти не разговаривая ни с кем, ходила-бродила, как неприкаянная душа, а то вдруг останавливалась, будто споткнувшись, и, задержав на чем-нибудь взгляд, думала, думала, словно для нее в этот миг не существовало ничего на свете.

И все же, несмотря на это, по натуре была Аглая бойкой, непоседливой и далеко не робкого десятка. На ее жизненном пути очень мало было счастливых, безоблачных дней, а дни, вернее, периоды потрясений и несчастий шли едва ли не чередой друг за другом.

Отец Аглаи, думный дворянин Смирницкий, был, несмотря на солидные уже годы, человеком неуравновешенным, увлекающимся и, что особо печально, совершенно равнодушным к судьбе единственной дочери, в которой он с ранних лет видел только черты нелюбимой, даже ненавистной ему во многом жены. После неожиданной ее смерти, вызвавшей на Москве немало сплетен и пересудов, он быстро женился на дворянской дочери почти вдвое моложе себя.

Аглая пришлась мачехе, что называется, не ко двору, и отец, во всем потакающий молодой жене, быстро сплавил нелюбимую дочь в дальние земли, в Пермь, к своему брату, отставному воеводе, оригиналу, вольнодумцу, чудачества которого были неиссякаемой темой для разговоров окрестных жителей. Семьи тот не имел, женщин сторонился, дворовые его, начиная от поваров и хлебопеков, были сплошь из отставных стрельцов, участников его многочисленных былых походов.

Он и Аглаю встретил необычно: расцеловавшись с ней, он, не читая, отбросил письмо брата и тут же, внимательно, с эдаким оценивающим прищуром оглядев ее, заявил:

– Видом приглядна весьма и весьма, но, что само главно, статью удалась – не в своего отца, балабола-гуляку, а, скорее, в меня, дядьку твоего родного. Эх, тебе бы молодцом-воином родиться! Ну да ничего, я тебя делу воинску как надобно обучу: ты у меня и к пальбе из пищалей приноровишься, и на кониках поскачешь!..

– Это как же? – сразу насторожившись, спросила Аглая, испуганно глядя на его тщательно выбритое на иноземный манер, в тяжких морщинах лицо с большими волнистыми усами и властно-холодноватым взглядом прищуренных глаз.

– А вот так, – с легкой, но неуступчивой улыбкой ответил он, – ты у меня воительницей станешь, яко были в древности таковые, в стране Амазонии. Слыхала аль нет такое?

– Да нет, дядюшка, – все еще не оправившись от столь необычного для нее разговора, отвечала Аглая.

– Я тебе почитаю о том как-нибудь в вечер. Грамоте-то, поди, не разумеешь?

– Разумею, дядюшка, и чтению, и писанию довольно.

– Того и лучше, сама прочтешь. А сейчас пойдем-ка в прируб платяной да нитошной, баб-швеек сей же час велю из деревни пригнать, они тебя вмиг обошьют-оденут и в празднично, и в обыденно, но попервах же воинску одежду штоб спроворили – мои стрельцы подсобят-подскажут тут…

И одежа воинска была, и стрельбе, и на «конях скаканию», до изнеможения порой, довольно обучилась Аглая. Но дядюшка вскоре умер от сердечного удара, и она, согласно воле отца, высказанной им в письме, попала в монастырь, под опеку игуменьи Марфы. Той же всегда удавалось распознавать почти без ошибки темные и светлые стороны многих человеческих душ, потому она вскоре без колебаний приблизила к себе, а потом и по-настоящему полюбила Аглаю…

Вечерами на стоянке всегда раскладывали два костра: один большой – для всех, костер помене – для Марфы и Аглаи, так как они отказались принимать пищу вместе со всеми и готовили на костерке сами что придется. Это давало им возможность спокойно молиться и беседовать перед сном.

Так было и в этот вечер. Стылая мгла так плотно укутала деревья, что, казалось, ни один звук не мог проникнуть сквозь ее завесу. Именно в это время и приоткрывалась по-настоящему таинственная, скрытая до поры жизнь леса, его удивительно многозвучное дыхание, а может, и недовольство или иное что, неподвластное людскому понятию. Разве что совсем равнодушный, безразличный к природе человек не мог заметить этого.

Аглая, с ее трепетной, чуткой душой, сохранившей лучшие качества среди испытаний и суровости жизни, всегда незамедлительно откликалась на каждый, пусть и малый, знак природы… Пощелкивали в костре ветки сушняка, разбрасывая вокруг дымно-алые крохотные угли, и отсветы от них отражались в широко открытых глазах Аглаи. «Мало, ох мало в тебе, отроковица, молитвенного усердия, – не раз говаривала ей Марфа. – Несет тебя все, несет куды-то, яко глину в половодье, а пора б тебе и о судьбинушке своей поразмыслить, куды стопы дале направить…»

Когда костер почти потух и Аглая с Марфой стали укладываться ко сну, Марфа ощутила вдруг какое-то непонятное беспокойство. Она внимательно огляделась вокруг, все вроде бы было по-прежнему: сторожевой стрелец неподалеку от них, еще два стрельца, время от времени обходившие лагерь, у костра – обычное сонное безлюдье, и все ж тревога почему-то не оставляла Марфу. Она прилегла набок, подождала так некоторое время, и вдруг будто кто-то подтолкнул ее. «Был, был кто-то за спиной, – едва не вскрикнула она и тут же одернула себя: – Нельзя, нельзя… Аглая всполошится да и стрелец, что охранял их, тоже. Рядом вон сидит, клюет носом».

Перекрестившись мысленно, она хоть и с опаской, но повернула голову и, присмотревшись, увидела близко-близехонько, ну, руку протянуть, лицо Саввы-монаха, приписанного к ее теперь уже бывшей обители. Он приложил палец к губам, прищурившись, покивал несколько раз головой: молчи, мол, матушка, – и, прижимаясь к скользкой от росы траве, ловко пополз, тут же очутившись почти рядом с Марфой. Та, от волнения покусывая сразу высохшие губы, откинулась – легла на спину, а Савва, не поднимая головы, тоже волнуясь, зашептал:

– Матушка Марфа, здрава буди отныне и вовек!.. Послушай меня, недостойного, што молвить учну… Ноне под утро, како туман покучней возьмется, я вот такожды за вами приползу – готовы будьте… Ни лапотины никакой, ни чего иного-протчего с собой не берите, налегках уйдем… Потом добудем все что надобно.

Марфа тут же хотела расспросить его подробнее, но одумалась: «К чему это? Все сказано, промыслено как надобно. Ай да Савва, юн летами, а сметлив довольно. Вот они, таежны монахи – ходоки по местам незнаемым, безлюдным вовсе. Иному московскому монаху, хоть будь он и трижды разумен да в грамоте крепок, таковое и вовек не придумается, не приснится…» Марфа как могла покивала.

Савва вытащил из-за голенища сапога небольшой нож с длинным тонким лезвием и концом его покрутил что-то в замке оков. Они упали у ног Марфы. Савва подобрал их и тут же сунул за пазуху.

– Вы тута затаитесь покуль, Акинфий присмотрит, а мне еще дельце едино сотворить надобно, я скоренько…

К утру поползли из-за деревьев туманы: плотные, будто нарочно сбитые, ложились белесыми вязкими полосами друг к другу, так что вскоре ничего уже нельзя было различить на расстоянии вытянутой руки.

Стрельцы у большого костра забеспокоились было: надо, мол, посмотреть, что там и как, – но третий, присматривающий за Марфой и ее послушницей, подойдя к костру, успокоил товарищей:

– Сидите, сидите, мои монашки завернулись в покрывала, как сурки сидят. Да и куды они денутся? Я к вам сюды и то едва добрался – не туман, а морока адова…

А между тем, как слепые котята за кошкой, Марфа с Аглаей, спотыкаясь чуть ли не на каждом шагу, брели в тумане вслед за Саввой. Он поминутно поворачивался к ним, подбадривал вполголоса как мог:

– Еще, еще маленько, скоро вот и на месте обоснуемся…

«Господи, на месте… Да как ты найдешь его в тумане эдаком…» – думала Марфа, переходя от надежды к отчаянию, все еще взволнованная и растерянная крайне, стараясь ни на шаг не отстать от Саввы и ни на секунду не выпуская из руки подрагивающую от волнения руку Аглаи.

…Ах, Савва, Савва, истинно божий человек, видно, потому и везет ему в делах таких, ведь не ошибся нисколечко – привел Марфу с Аглаей к кустистому взгорку, у которого встретил их Акинфий.

Только теперь, чуть успокоившись, оценила полной мерой Марфа то, что сделали для нее и Аглаи эти люди – ее люди – крепостные, которых вольно или невольно и обижала, и строжила она порой. Вот как в трудную для нее минуту открылись их души. Вроде бы как против воли кольнуло что-то в сердце Марфы. И она ощутимо почувствовала вину свою перед этими людьми. И низко поклонилась Акинфию и Савве.

– Да возблагодарит вас Бог, иноки честные, а я извечной должницей вашей пребывать буду…

Монахи смешались, а Акинфий, чтобы скрыть смущение, тоже низко, торопливо поклонился и, сдерживая голос, сказал:

– Сюды, сюды за кусты схоронитесь покуль, матушка, ждать нам надобно…

– Чего? – насторожилась удивленно Марфа. – Разве не разумнее уж как там, но от стана сего проклятущего уходить-выбираться?

– Дозволь слово молвить, матушка, – прав брат Акинфий, – вступил в разговор Савва. – Яко роса сойдет, они в обрат кинутся – вас имать… Мы же здесь, на пригорке, во камешках отсидимся, а опосля своей дорогой пойдем, котора им и на ум не придет. А сейчас, с твово разрешения, матушка, я вновь поползаю – погляжу, как там сторожа-охранители наши живут-могут.

Савва отсутствовал не более получаса, и к его приходу, будто по мановению волшебной палочки, неожиданно стал расползаться клочьями туман. Возможно, он продержался бы и до вечера, но, как это нередко бывает в здешних местах, со стороны моря ударил, распаляясь в снежной ярости, шальной ветер, и, вроде бы совсем не по погоде, выкатилось из-за бесцветной хмурости яркое веселое солнце. Вслед за этим над станом раздался по-бабьи истошный крик, хотя кричал, без сомнения, сам Авксентьев.

– Меня, дворянина родовитого, как последнего татя, увязать позволили! – неистовствовал Авксентьев. – Сгною в застенке, на дыбе у меня покорячится стража така. В кнуты вас, в железа, так, эдак и распротак мать вашу!

И тут же загомонили стрельцы и слуги, увеличивая вокруг сумятицу столь же бестолковыми криками.

Кричать им было отчего. В повозке с оборванными сетчатыми и меховыми пологами лежал на пачке волчьих шкур боярин Авксентьев – лежал, но в каком виде! Руки и ноги его были крепко, со злом, как говорили здесь, скованы, а изо рта был только что вынут плотный тряпичный кляп.

Уложен Авксентьев был тоже не как-нибудь, а с «задумкой» – все попытки его вырваться или даже подвинуться немного исключались, и лишь пылающие неизъяснимым бешенством глаза на свекольно-багровом жирном лице беспрерывно бегали из стороны в сторону.

Авксентьев схватил только что снятые с него оковы, почему-то быстро, но очень внимательно осмотрел их и едва что не в самое лицо сунул стрельцу:

– А ведь сей ошейник с опояской вроде бы недавно игуменья таскала, а опосля им меня злодеи неведомы сковали.

– Как это, – в страхе опешил стрелец, – наваждение разве како?

– Наваждение?! – все же не выдержал, вновь сорвался на крик Авксентьев. – А ну, сдерни-ко с них покрывальцы.

Стрелец старательно затрусил к пленницам, разом сдернул покрывала. Теперь уже все стоявшие вокруг потухшего костра зашумели, заговорили, потому что под покрывалами не было ни Марфы, ни Аглаи, а валялись лишь кучи взбитого, перевязанного веревками тряпья.

Несусветному беснованию, охватившему Авксентьева, казалось, не будет предела. Он бегал вокруг повозок, потрясая оковами, судорожно зажатыми в руке, щедро раздавая направо и налево зуботычины стрельцам, выкрикивая при этом страшные в своей богохульности проклятия. И стрельцы, и слуги его при этом бестолково сцепились у возов, не зная, как и Авксентьев, что делать, как быть далее…

Первым одумался стрелецкий пятидесятник. Он бесцеремонно схватил Авксентьева за рукав:

– Стой! Да охолонь ты, Гордей Акимыч. Не рви душу-то без толку…

– А-а-а! Вас тут, указчиков, пруд пруди… Смотреть надобно было – это ж рази стрельцы? – тако изгольство допустили…

– Спросим, спросим с тех стрельцов! Но в час сей наипервейшее дело надобно решить: как нам дале быть, как ту игуменью адову ухватить-поймать?

Вновь закричал, едва не взвыл Авксентьев:

– С твоими-то стрельцами поймать?.. Ты думаешь, дурни ее отсель тащили? Тако дело ой какой голове под стать!..

– А все ж таки как дале быть?

– А не знаю, не знаю! – взвился в очередной раз Авксентьев.

Через некоторое время, когда он поутих и его примеру последовали почти все, кто был тогда на поляне у повозок, Марфа, оценив, видно, по-своему все только что произошедшее почти перед ее глазами, неожиданно проговорила:

– Все мне понятно, окромя одного: как это железа, што у меня на руках были, оказались вдруг у того московского дворянина и кто это его, сердешного, оковал да упеленал столь скоренько да ловко? Озорство здесь было невиданное аль промысел колдовской, поясните, люди добрые, сие игуменье бедной, а такожды втолкуйте, к чему действо сие и как его понимать надобно?

Поскольку все молчали, стараясь не глядеть на Марфу, то она вновь, теперь уже построже, спросила:

– Так што, ответствует мне кто по делу сему аль нет?

– А сие, думаю, по воле небесной свершилось, – неожиданно проговорил Савва, – ибо сказано в Писании есть: «Тебе за неправду и корысть злую отмерено будет той же мерою». Злобствовал, злодействовал безмерно тот дворянин московской, за то и получил напоминаньице: дескать, оглядись в раз следующий. Правда-то всегда о себе напомнит, а то и накажет. Тут она – посильней кривды… Да ты, матушка, не бери в голову. Шумство сие невеликое, сотворено оно справедливо. Ведомо мне, што так аль почти так творил, а бывало и посильнее, содруг наипервейший наш Викентий, дай ему, Господи, добра да здоровья поболе в схватках с теми, кто супротив людей православных да веры нашей становился!

Слова Саввы, да еще произнесенные с редким достоинством, не то что удивили, а, скорее, поразили Марфу. Она приблизилась к нему, как бы все еще сомневаясь, что только что слышала такое от всегда скромного, как-то незаметного в обыденной жизни Саввы, и благословила его тут же, поцеловав в лоб, осторожным материнским поцелуем, затем немедля отошла в сторону, низко склонив голову.

Наконец пришел день, когда после утомительного, изматывающего душу пути по непроходимым чащобам, трясинам, средь болотных кочек Дионисий с Викентием увидели с пригорка Марфину обитель и в предвкушении скорого и по-настоящему благодатного отдыха заспешили к бревенчатому взвозу, ведущему к массивным воротам.

Уже через несколько минут разочарование, да еще какое, встретило их: не было ни ворот, ни массивной бревенчатой ограды, ни зоркого пригляда монахинь-привратниц. Вокруг безлюдье, обрывки одежды, половичков, битая посуда – полный разгром.

Впечатление это еще более усилилось, когда они прошли по кельям монахинь, по трапезной, по коридорам, ведущим в монастырскую домовую церковь.

Только ее, видимо, убоявшись расплаты за содеянное, и не тронули погромщики, в остальных же помещениях обители, и особенно в келье игуменьи, они натешились вовсю: сорвали обивку стен, все до одной половицы, до основания разломали печь…

– Видишь? – указывая на это, хмуро проговорил Дионисий. – Каждую щель обшарили, каждую тряпочку, каждый кирпичик, все искали тайник с бумагами, а он и не тут вовсе…

Несмотря на быстро подступившие сумерки, теперь уже Дионисий вел Викентия по лесу, да по такой чащобе, столь уверенно и смело, что тот только диву давался.

Неожиданно, будто из-под земли, выросла хижина, аккуратная, обмазанная полосами глины с вкрапленными россыпями слюдяных блесток. Внутри чисто выбеленный потолок был густо увешан пучками высушенных трав и корений.

Быстро развели печку, сгоношили куда как незатейливый, как сказал Векша, ужин из седла молодого оленя с диким чесноком. А Дионисий и вовсе затеял «лесное угощение» – напоил охотничьим баловством, напитком, которого ранее Векше пробовать не доводилось. Был он чувствительно ароматен, удивлял вкусом; обволакивающая терпкость его была и медовой, и кисловато-приторной и не то чтобы пьянила, а лишь слегка кружила голову.

– Который раз пытаю тебя, отче… – начал было Викентий, но Дионисий перебил его:

– Знаю… Опять станешь вопрошать, какова дале нашей жизни дорожка будет? А ответ тот же: матушку Марфу, матерь твою, попервой выручай, потом все остальное протчее.

– За память твою о родителях моих поклон тебе, отче, земной – трижды. Одначе матушка Марфа, думаю, ни в каких погибелях вражьих не сгинет – все пройдет, все вынесет: кремень ее сердце, гранит ее естество, спаси и сохрани ее, Господи!..

– Матерь твоя, Марфа, достойнейшая из достойных будет. Но уж больно в страшны руки попала, им любая наистрашнейша пытка за малу шутку идет, эти уж постараются – где мечом, где топором, где железом пыхлым – своего добиться.

– Да што ж тако ныне в миру деется! – едва не сорвался на крик Векша. – Туги да испуги, да лжи потуги вкруг обступают. Что скрывать, что голову клонить, хотя бы и матушке моей, каки таки тайны у ей быть могут?

– Сыне, сыне… сути дела не ведая, не берись речи вести, тем паче о родительнице своей.

Что мог сказать на это Викентий? Он лишь виновато склонил голову и, увидев, что огонь в печке почти угас, бросил на багряные угли охапку сушняка. Вспыхнули золотистыми огоньками россыпи пихтовых иголок, пламя осветило скорбно-задумчивое лицо Дионисия. Они потом долго молчали, а когда, помолившись, устроились на ночлег, Дионисий, как бы желая достойно закончить этот разговор, понизив голос, заметил:

– Отец твой, князь Андрей, думу имел, о которой не раз и не два молвил мне, и была дума та как лебедь белая в небе теплом, налитом, весеннем, мелькнула, пропала, а след долго-долго таял в памяти да в душах людских. А было еще и тако вот, молвил князь Андрей, дескать, негоже нам, людям русским, руки сложивши пребывати, особливо во времена нонешни.

Речь веду о сем, вдосталь наглядевшись да испытав тяготы безмерны на плечах, и в душе своей хотел бы правде истинной да вере святой нашей послужить прилежно в дни остатни. Но сие творить надобно не у трона царска, не по городам и весям, где людишки многи за обычай взяли славить Бога лишь воздыханиями пустопорожними. Жаждет душа моя подвигов духовных, истинных где подале, в местах полуночных и иных незнаемых. Там было и всегда есть место приложения сил человеку русскому настоящее!

Примерно через неделю после того, как Марфе с Аглаей при помощи монахов Акинфия и Саввы удалось столь удачно вызволиться из рук московских посланцев, на их пути показалась таежная Марфинская обитель, вернее, то, что ныне от нее осталось после недавнего разора. Марфа понимала, сколь опасно для нее и ее спутников такое посещение. Но было у нее здесь несколько неотложных дел, да к тому же, откровенно говоря, хотелось поклониться в последний раз месту, где она провела не только немало горьких, нестерпимо тяжких минут, но где ее посещали и по-настоящему добрые, светлые мысли, особенно во время молитвы.

В молениях этих Марфа никогда не была эгоистичной, не сетовала на то, что ей, выросшей в роскоши и житейском изобилии, приходится жить сейчас столь скудно, тяжко, а то и голодно. Она желала лишь одного: добра и счастья столь горячо и нежно любимому сыну и чтобы счастье это и добро он не нес только в себе, а безоглядно и щедро дарил окружающим его людям.

Уж на что бывает хмурым небо в этих краях, но в это утро хмурость превзошла все мыслимые пределы: угольно-черные, со зловещим фиолетовым оттенком облака опустились к земле так низко, что, казалось, у них не хватит силы перевалить через стену елей на ближнем взгорке и они останутся здесь навечно, сея вокруг вязкую, ощутимо тяжкую стылость. Но именно из этой туманной стылости и вышли, появились неожиданно на разрушенном подворье обители Викентий с Дионисием, и здесь же тогда раздался отчаянный в своей радости и любви крик побледневшей и едва устоявшей на ногах Марфы.

Когда минули минуты первых волнений, вопросов – сумбурных и порой бестолковых, когда каждый хотел рассказать другому что-то, как ему казалось, самое важное, Марфа первая взяла себя в руки, уже холодновато и бесстрастно, как она говорила обычно, велела:

– Поспешаем в церкву, ибо забываем мы, што радость, даже самую малую, надобно прежде всего к Богу нести, а уж потом к людям!..

Все направились в церковь обители, а Дионисий, придержав Марфу за локоть, сказал негромко:

– Мать Марфа, моления надобно бы творить кратко: чую, московски посланцы, злобой умываючись, по следу нашему идут. Да и воевода здешний, их соприятель, не преминет в обители сей вот-вот побывать…

– Отец Дионисий! Неужто все так неладно будет?

В голосе Марфы послышалось столько отчаяния и боли, что он, глубоко тронутый этим, сказал:

– Добра самой малости нам тут не ждать. Благословясь, в путь дальний ноне же тронемся.

– Куды ж это, господи, аль места закрытные ведомы тебе?

– Укрыть нас ноне может только морюшко одно, аль забыла, мы ведь не раз с тобой об этом беседу вели.

– Значится, к Печерским устьям?

– Только туды, иного ничего верного не вижу.

– Кстати, у меня и человек один надежный с тех мест был недавно, как раз перед тем, как нас посланцы московски ухватили. – Марфа широко перекрестилась и согласно склонила голову.

Дионисий, поклонившись в ответ, добавил после недолгого раздумья:

– Еще на время краткое задержись, мать Марфа. А ну, – повернулся он к Викентию, – представь-ка пред родительски очи ту благодать, что в холстине заплечной носишь…

Викентий тут же снял с плеча дорожную суму, вытащил аккуратно завернутую в чистое полотенце икону, найденную ими в разрушенной часовне на берегу озера.

Тут же повторилось то, что произошло, когда ее впервые увидели Дионисий и Викентий. Верно, никто не вскрикнул, не обмолвился восторженными словами, но молчание, тут же воцарившееся в монастырской церкви, было красноречивее всяких словесных излияний.

Лишь через несколько минут заметно взволнованная Марфа, и так и эдак приглядываясь к иконе, проговорила приглушенно, даже сдавленно чуть:

– Господи всемилостивый! Неужто я очами в ошибку вошла? Да нет, быть того не должно! Зрила я уже образ святой сей, зрила!.. А было сие во главном храме Соловецком, где мне с супругом моим богоданным князем Андреем на богомолье побыть довелось. К образу сему народ шел беспрерывно и днем, и в ночное время. Как оповестили нас бывшие тут же монахи, образ сей значения особого, именуется «Святым знамением дорожным», прислан в монастырь самим патриархом Византийским и предназначен для паломников, уходящих в самые дальние пределы Югры, для подвигов духовных и становления веры православной. Ума не приложу, как образ сей ценности превеликой в дебрях здешних оказался, ведь он где-то на путях морских должен быть, на кораблике, на щегле крестовой впереди, истой святостью своей дорогу к славе Христовой осеняя!.. И еще помнить надобно, что ноне на создание образа, подобного этому, ни мастеров, ни красок не найдешь, пожалуй, утеряна да времечком поизничтожена суть его…

– Возблагодарим Всевышнего за находку таку – дар судьбы бесценный! – малое время спустя проникновенно проговорил Дионисий и, помолчав немного, уже по-обыденному негромко произнес: – Помолимся, в путь дальний отправляючись.

Марфа тут же первой опустилась на колени, за ней опустились все остальные, и благостное приглушенное пение поплыло под низким сводом монастырской церкви.

Издавна на Руси бытовало присловье, что добро к добру тянется, а зло к другому злу спешит. Почти по этому присловью получилось у московских служивых людей стольника Коробьина и дворянина Авксентьева, когда они, обуянные злом и жаждой мщения, встретились на лесной просеке.

И хотя встреча эта началась неудачно, когда в сумерках, не разобравшись, кто и куда идет, открыли пальбу и уложили двух стрельцов и охотника, но Авксентьев и Коробьин встрече этой были крайне рады.

Потери, обиды, сетования на такие многообещающие, но несбывшиеся планы-намерения и страстное желание любой ценой догнать, по-своему расправиться со столь ненавистными обидчиками – все это объединяло, давало хоть малую надежду на благополучный исход их рискованного дела.

…Пили, говорили, спорили до хрипоты и до хватания друг друга за грудки и едва что не до драки и все ж решили, поровну поделив людей, тут же направиться в погоню неотступную за Дионисием и Марфой, а также отправить двух гонцов к воеводе в Пермь, дабы известить его обо всем случившемся.

Но планам этим также не суждено было осуществиться. Поутру, когда Коробьин с Авксентьевым стали прощаться, перед тем как уйти в разные стороны, впереди меж деревьями замелькали люди в непривычных глазу серовато-белых одеждах. Их становилось все больше и больше, и вот они уже плотным кольцом окружили московских посланцев и их людей.

– Вогулы пришлые немирны… – хрипло, но достаточно громко, чтобы услышали другие, произнес один из охотников Авксентьева. – Усмирили их недавно, утишили-то в делах, а они вот оно вдругорядь колготятся!

Вогулы почти не стояли на месте: суетились, выкрикивали что-то по-своему, перебегали от куста к кусту, и кольцо их заметно сужалось. Авксентьев, решив опередить возможные неприятные события, собравшись с духом, вышел вперед в сопровождении двух стрельцов, державших наизготовку заряженные пищали.

– Эй вы, там! Кто по-русски хоть малость речет, выходь, поговорим!

Авксентьев повторил это раз и другой, стараясь, чтоб голос его звучал как можно смелей и солидней, хотя внутри у него буквально все цепенело от страха. Наконец перед ним предстал сухонький, невзрачный по виду старик-вогул, поглядывавший как-то по-особому хитро.

– Ты пошто кричишь столь шибко, – почти правильно выговаривая русские слова, спросил он. – Лес не любит, когда шумят так вот…

– Лес? – недоуменно переспросил Авксентьев. – При чем тут лес? Вы пошто дорогу преступили нам?

– А-а! – почти радостно, как мальчишка, выкрикнул старый вогул. – Вижу, боишься, ох, боишься ты, большой русский воевода.

– Я не воевода, а государев человек из Москвы. Еще раз пытаю тебя, пошто вы…

– Нет, боишься, боишься! – перебил Авксентьева, по-прежнему неизвестно чему радуясь, старик.

И тут же лицо его утратило игривое выражение, брови густые, как два клочка слежавшейся соломы, сошлись к переносью.

– Правильно боишься, – уже строго, даже важно проговорил он, – но ты не бойся, мы недавно бунтовали маленько, теперь, тоже маленько, подождем. Пропустим вас, но только Векшу нам отдайте…

– Какого еще Векшу? – сердито осведомился Авксентьев и, повернувшись, спросил стоявшего неподалеку Коробьина: – Степан Иванович, каков Векша им еще потребен?

– Охотник здешний, известный злодей из злодеев – я ж говорил тебе, это он у меня Дионисия из рук вырвал…

– Слышал? – сказал Авксентьев старику. – Нет у нас Викеши того, провалиться бы ему сквозь землю, чернодельцу!..

– А ты посмотри, посмотри, – настаивал старик, – тот Векша уже не ваш, его наши охотники в жертву хотят отдать великому богу Нуми-Торуму, и таких богов гневить нельзя, нельзя!.. – Старик произнес последние слова почти с подвыванием и даже закатывал при этом глаза.

– Да тьфу ты, будь неладна, – в сердцах воскликнул Коробьин. – Ну, иди смотри, ищи сам, вот они, все наши люди, говорю в раз остатний: нет Викеши с нами, нет!

Старик кивнул, вроде соглашаясь, но все ж подошел еще ближе, долго и пытливо разглядывал каждого русского, стоявшего сейчас на поляне. Закончив осмотр, он подошел к Авксентьеву все с той же насмешливой, детской улыбкой, хотя плохо скрытая недоброжелательность явственно звучала в его голосе.

– И вправду, нет Векши, – сказал он, – но ты, думаю, был бы лучше его: такой большой, жирный. Ай, какая хорошая жертва для нашего бога! Может, крикнуть воинам, вон их все больше и больше набегает сюда! – Старик указал на плотную толпу злобно улюлюкающих вогулов…

Авксентьева при этих словах передернуло, разноцветные круги от испуга замельтешили в его глазах. Старик же, рассмеявшись уже в голос, пошел к нетерпеливо поджидающим его вогулам.

И двух месяцев не прошло после этой столь памятной для него встречи, когда Авксентьев, уже вновь настроившийся на спокойное московское житье, был вызван к одному из набольших бояр Семену Беклемишеву.

Вот уж не думал, не гадал он, московский думный дворянин Гордей Акимович Авксентьев, досыта нахватавшийся тягот и горестей безмерных в недавнем походе в земли пермские, что ему опять выпадет такая муторная, еще более страховидная напасть – аж в Югру саму тащиться, будь она трижды тридцать раз неладна!

Постарел он аль умельство в обращении с набольшими людьми потерял, но только никак не смог отговориться от злокозненного упыря того, Беклемишева-боярина. Тот на отговорки Авксентьева тако зыркнул глазищами-то, прости господи, едва что не насквозь прожигая.

– Ты, Гордей, не юли тута, нашкодивши – голову в песок не прячь. Аль забыл про соузника свово – стольника Коробьина, царствие ему небесное?..

При этих словах Авксентьев не то что похолодел, а считай, что сердце у него льдом взялось. «Ишь, кого вспомнил, ишь!.. – билась в голове тревожная мысль. – Сами же повадили, под топор подвели человека невинна, а ноне и меня, штоб припугнуть, его соузником кличет. Ах, хитрован-зверователь, како размахнулся…»

Конечно, думая так, Авксентьев больше бодрился, а сам уж знал: не то что в Югру, а и в тридесятое царство пойдет, лишь бы не слышать, не видеть злодея сего, хоть и был он в горлатной шапке и боярской шубе…

– Ах, как тогда в лесах пермских опростоволосился я! – едва что не казнил сам себя Авксентьев. – Упустил ту злокозненну Марфу. Не будь сего, рази надобно было бы вновь тащиться имать ее, да еще куды, куды?..

Боярин Беклемишев, видя, что Авксентьев сник и слова не вымолвит боле, чтоб отказаться там или как, сменил гнев на милость.

– Ну вот, вижу, понял ты суть дела сего – так оно и ладненько будет, Гордей Акимыч, – уже снисходительно улыбаясь, проговорил он. – Дадим тебе для бережения и исполнения дел надлежащих десяток стрельцов с сотником, а покуль ты со стрельцами теми до Печерских устьев доберешься, верные наши людишки в устьях тех нужный делу спрос-расспрос поведут. Ведомо, что будто бы в Югру саму намерилась сокрыться та злокозненна Марфа-игуменья и вся ее свита преподлая с ней. На земле, на море, в тундрах и лесах хладных, хоть в преисподней ты мне ту Марфу с приспешниками достань-расстарайся. Грамоты подорожны у вас будут с верху самого, любой воевода, даже самый норовистый, перед ними голову склонит и услужить вам рад будет. Во всем же прочем – сам думай, да смотри не зевай! Ну а за царем да за нами служба не пропадет…

Через несколько дней непогожим дождливым утром вместе с назначенными ему в путь стрельцами покидал Авксентьев Москву. На душе было муторно, горько, сердце щемило от предчувствия неведомых тягот и опасностей, поджидающих его на тундровых, а то, глядишь, и на морских дорогах. Авксентьев, чтобы не думать об этом, все чаще и чаще закрывал глаза, пока и вовсе не задремал под мерные покачивания крытой повозки.

Жадность и корысть московских бояр хорошо были известны думному дворянину Авксентьеву. Уж кто-кто, а он-то знал, как порой и для важного государева дела с них и копейки лишней не вытянешь, а тут так вот развернулись… Ну, не все, не все, конечно, а эти вот двое, Семен Беклемишев и Петр Боголюбский – главные злодеи его жизни, как их теперь именовал про себя Авксентьев.

– Ох, видно, и прижало их это дельце с Дионисием и княгиней Манефой! Прижало, приструнило, заставило, пусть и на время, про жадность свою забыть…

Авксентьев сразу понял это, видя, как встречают его на ямщицких станах в селениях да редких крепостных городишках. Стоило ему представить грамоту, подписанную боярином Петром Боголюбским, тут же щедро одаривали винами с водкой, закусью наипервейшей, ловили на лету каждое слово, чтобы тут же исполнить любой приказ иль пожелание. Особо не торопились, но и зевать – время тянуть, как полагал Авксентьев, им не к лицу было.

Так незаметно, по лесам, по тундровым увалам, а потом и по самой большой тундре добрались и к Печерским устьям – так в то время именовали земли в месте слияния печорских вод с морскими.

Кроме гиблых для корабельщиков бесчисленных галечных россыпей и ожерелий каменистых островов, называемых «кошками», было здесь и немало глубоководных проток с крепкими берегами, удобными для стоянки и постройки судов. Именно здесь, на потаенных плотбищах, из сплавленных по Печоре сосен и елей мастерили умельцы знаменитые северные кочи – небольшие, приспособленные для плавания в морях среди льдов одномачтовые парусники. На тех кочах ходили и поморы – охотники за морским зверем, и приискатели новых землиц, а нередко и ватаги вольных людей, неподвластных ни царю, ни воеводам.

Те пытались навести здесь свои порядки: посылали стрельцов «зорить вольны плотбища» и ковать в железа мастеров-корабельщиков, сооружавших кочи для дел разбойных разбойным же людям. Но спустя какое-то время все возвращалось, как говорится, на круги своя, ибо, изничтоженные в одном месте, плотбища вскоре возникали в другом, а народ здешний жил по-прежнему присловьем: «Хочешь добрый коч иметь, научись мошной звенеть». И, наперед государевых и воеводских заказов, вылетали в моря хладны легкокрылые птицы-кочи безначальных вольных людей.

Были у тех плотбищ и поселки малые, встречались и селения покрупней, и даже стояла крепостица с двумя деревянными башнями и с бревенчатыми наклонными стенами. Было здесь несколько улиц кривобоких домишек, ряды рыбацких малых и больших шалашей, купеческие лабазы и даже кабак, выделявшийся не привычной для здешних мест просторностью и добротностью постройки. Именно в этом селении с крепостицей и принял местный воевода московских посланцев, чей приезд напугал его до чрезвычайности, ибо он впервые за долгую службу удостоился лицезрения столь важных грамот, предъявленных ему Авксентьевым.

Устроил воевода Гордея Акимовича в лучшем домике поселка, рядом же разместили стрельцов и прибывшего с ними казачьего сотника Клима Егорова. Кряжистый, седоусый здоровяк-помор, неизвестно какими путями очутившийся на стрелецкой службе в Москве, с первых дней знакомства с Авксентьевым пришелся тому по душе. Обычно Авксентьев плохо сходился с людьми, был заносчив и груб, но тут круто изменил своим обычаям, звал его почти всегда Климушкой, а в пьяном виде величал то ли в шутку, то ли всерьез «господином сотником»!

Минула неделя, другая, но обещанные боярином Беклемишевым тайные знатоки Печерских устьев все не давали о себе знать, и это начинало беспокоить Авксентьева. «А ну как по-змеиному проскользнула где-то Марфа злокозненна со товарищи? Куды тогда кинуться, с кем совет о деле столь важном и тайном держать? Может, с сотником нашим Климом словцом об этом перекинуться – ведь умен, умен гораздо, не по месту, не по чину, но ведь нельзя, нельзя в таком деле открываться кому!.. Вот незадача греховна прямо-таки».

На душе Авксентьева было столь пусто и тоскливо, что он едва не застонал.

– Эх-х-х, судьба-судьбинушка! Пойду в кабак напьюсь!.. – совсем по-пьяному воскликнул Авксентьев, хотя не пил уже несколько дней.

Он быстро оделся, заглянул по пути в соседнюю избу, где располагались приехавшие с ним стрельцы и сотник Клим. Он подозвал его и уже за воротами сказал:

– Отправимся-ко, Климушко, в поход невеликий, побеседуем душевно, в кабак наведаемся, винца-зеленца изопьем малость.

Егоров к таким походам привык, лишь согласно склонил голову, и уже через несколько минут они шагали вдоль берега протоки, плотно уставленного баркасами, расшивами, ладьями и кочами, то есть всем тем неказистым на вид, «топором изготовленным» парусным поморским флотом, суда которого знали на Мурмане, на Груманте, в русских и иноземных морях.

Была и еще одна причина, по которой Авксентьев позвал с собой стрелецкого сотника. Последнее время он стал замечать, что вокруг него крутится какой-то темный народ: нищие, юродивые, пьяные мореходцы и охотники.

Вот и на этот раз, будто поджидая Авксентьева, из-за угла выскочили две цыганки, молодые, повадкой разбойные, уцепили за рукав, затараторили, перебивая друг друга:

– А погадаем, погадаем, красавец боярин!.. Кинь монетку-то, кинь, всю правду-матушку, всю как есть скажем: што было, што есть, што будет тебе на пути морском…

– Постой, – удивился и даже нахмурился Авксентьев, – а откуль тебе ведомо, што я в море намерился?

– А по картам, по картам выходит, красавец ты наш писаный, – еще быстрее затараторили цыганки, а та из них, что постарше, едва что не в душу влезая синими глазищами, склонилась к Авксентьеву и шепнула, жарко дыша:

– А боишься судьбы-то, боярин…

Авксентьева от этих слов покоробило.

– Я те не боярин, и боязни во мне не бывало! На, – сунул он ей в руку деньги, – говори, што там по картам выходит?

– А не примешь в обиду?

– Нет, молви как есть…

Цыганка взмахнула рукой, и колода цветастых карт рассыпалась как по волшебству, заструилась у ней меж пальцев. Тут же одна, другая, третья карта упали к ногам Авксентьева, и цыганка, указывая на них пальцем, повела ворожбу:

– А лихо дело выпало, красавчик, ой, лихо! Супротив совести и чести твоей. – Она рассыпала еще с десяток карт. – Вот оно: злокозненные люди тебя посылают добрых людей изничтожить, но ты сам первый при том голову сложишь… Беги, беги зла того… Эта, эта и эта карта говорят, што верны слова гаданья сего…

Мало сказать, что его удивили – его потрясли слова цыганки. «Посылают добрых людей изничтожить…» Что это? Волшебство, другое какое лихо? Нельзя же предположить, что эта местная цыганка могла слышать слова боярина Петра Боголюбского, сказанные ему, Гордею Авксентьеву, в Москве один на один?

Авксентьев посмотрел на сотника, равнодушно глядевшего на гадание, подумал: «А может, все же ему рассказать об этом? Мужик он дельный, языком зря не мелет…» Но тут же испугался этой мысли. «Нет-нет, ни в коем разе нельзя творить тако…» Авксентьев не придумал ничего лучше, как бросить еще одну монетку к ногам цыганки, и тут же, заторопившись, направился с Климом Егоровым к кабаку.

Но, видно, погулять ему вволю было не дано. По дороге произошла еще одна встреча. Теперь на пути встал не то полоумный, не то юродивый какой-то, в старой монашеской рясе, замахал руками на Авксентьева, запричитал:

– Не сотвори зла ближнему свому, особливо ежели он рясы иноческой удостоен! Кто на такого человека руку подымет, тот ославлен и проклят будет и ныне и во веки веков!.. Идущий в море со делом злым сам тем злом захлебнется – бойтесь, бойтесь такого походу!

На этот раз Авксентьев не на шутку испугался, тем более что и сотник Егоров тоже поддался страху и многозначительно вымолвил:

– Неладное чую, Гордей Акимович! Цыганка эта, юродивый вот теперь про одно и то же, как заведенные, твердят – пугают, будто кто научил их нам путь перекрыть.

– А что тут скажешь, может, и так, может, и так… – задумчиво повторил Авксентьев и тут же решил уже твердо, что в деле таком одному биться – лоб расшибешь попусту.

«Все ж скажу ему, скажу», – наконец насмелился он, в сотый раз, наверное, настороженно приглядываясь к Климу.

Понятно, что он не стал раскрывать все карты до конца, не назвал и московских вдохновителей этого похода, больше жалился на судьбу, втравившую его в столь опасное дело, когда надобно вон что: искать, хватать монахов неких…

– Грех сие, конечно, но ведь служба есть служба, государева особливо: умри, но сделай! Так, что ли? – спросил он у Клима.

Тот спокойно согласился, хотя можно было заметить, что ему не по душе расплывчатые, путаные объяснения Авксентьева о сути их дела.

Авксентьев закончил разговор свой так:

– Не сладилось у нас ноне гулянье, Климушко. По чарке винца дома разопьем, да попрошу тебя побеспокоиться: вижу, что в местах сих ты свой человек, может, узнаешь что, спросишь кого, каки таки слухи-разговоры о походе нашем идут, кто в дельце сем интерес наибольший имеет… Глядишь, и выудим весточку малу, но дорогонькую для нас, а там, дай господи, и лица неки, что в затайке ноне, приоткроются…

– Не лежит у меня сердце к делам таковым: сыск-розыск – сие отвратно мне, но раз по службе потребно выходит, сделаю как надобно, постараюсь…

Он, и верно, постарался… И хотя прямых виновников «сей истории хитрой», как говорил Авксентьев, обнаружить не удалось, все же выяснилось, что приезжие из Москвы, с грамотами большими и с деньгам тож немалыми, нанимали разный черный подлый люд, чтоб они всячески злословили, хаяли да любу напраслину несли на сына дворянска Гордея Авксентьева, будто бы удумавшего неких монахов-паломников со свету свести…

«Ай, Манефа-Марфа, ай, княгинюшка-игуменьюшка!.. – не только злясь отчаянно, но и восхищаясь по-своему, воскликнул про себя Авксентьев. – Ее разум, ее рука здесь и ничто другое!.. Недаром же московски-то бояришки тако боятся ее. Не сумлеваясь молвить можно, што у ей в Москве до сих пор верны люди в верхах высоких сидят… Таскаться нам тут боле нечего, а то, глядишь, по наущению Марфы той приспешники ее еще како непотребство сотворят… Уходить надобно, уходить, а там уже как Бог даст!..»

А тут еще «судьбинушка», как сказал Авксентьев, сжалилась над ними, подослала-таки долгожданного вестника.

В один из вечеров, когда Авксентьев с Климом Егоровым коротали время у камелька, попивая только что привезенное местными купцами заморское вино, в дверях, постучав осторожно, появился рыжий до яркой красноты молодой монах в заношенном до крайности подряснике и стоптанных рыбацких сапогах. Поводя пронзительно разбойными глазами, повел речь так, как будто он не раз бывал в этом доме и хорошо знает сидящих у камелька людей.

– Велено поведать вам вот что, други мои, приятели сердешны. Что по слову известной вам особы творил, то мой грех – отмолю! А дело, вас касаемое, ноне вот тако выглядит: злокозненная женка – Марфа, коей не монашенску рясу, а вериги носить, расстаралась тут в устьях поперед вас. Коч ей сгоношили лучшим манером по первому разряду, не кораблик – загляденье. Заплатила цену за то не торгуясь и, как говорили здешни люди, боле того! Понятно, что такожды и снарядили и оснастили кораблик тот в дальнюю дорогу… Знаю, спросите вы: куды? Сие дословно поведать не могу, слышал стороной, что известной в архангельских и здешних печерских краях кормщик Гриня Кулемгин зрил тот коч будто бы у Шараповых кошек губы Байдарацкой. Выходит, путь Марфа со товарищи держит к Мангазейскому морю, а может, и в Мангазею саму.

После ухода рыжего монаха Авксентьев, помедлив малость, сказал, вздыхая тяжко:

– А ведь придется, однако, и нам в моря эти трижды неладные пускаться и, страхи отринув, молебен служить о здравии и удаче средь хлябей морских.

Через двое суток коч Авксентьева со стрельцами, охотниками и мореходцами, оставив позади Печерские устья, взял курс вдоль берега к Мангазейскому морю, вручив судьбу свою ветрам и волнам, что пока еще сдержанно и миролюбиво встречали новоявленных путников, стелили им, что называется, легку дорожку по легкой же покуда морской водице.

Песня вместе с легким попутным ветром и едва заметными полосами ночного тумана плыла и таяла приглушенными отзвуками среди волн. Акинфий, удобно расположившись у кормила, пел неторопко, полузакрыв глаза, и слова этой песни можно было принять за какую-то бесконечную беседу его с морем, наверное, очень нужную и морю, и Акинфию.

Марфа долго прислушивалась к пению Акинфия, потом негромко спросила сидящего рядом Савву:

– Почто это он в распевы вольны пустился, аль монашеского духовного пения ему мало?

– Прости, матушка, ежели поперек слово молвить буду, – кланяясь, ответил Савва, – но тут духовно пение не к месту есть. Акинфий средь нас самый морской человек – кормщик наипервейший средь корабельщиков и на островах Соловецких, и далече окрест. Он сейчас не только пел, а и обычай старознатцев морских дорог исполнял. Тута место памятно, в Югру саму ворота, – ветры здесь зело буйствуют: волну волной бьют, песок песком да еще роют, выворачивают его, шаром шарят, посему и названо сие место Шаром Югорским… Вот и пропел песню памятную мореходскую Акинфий, соблюл обычай, значится, и дорога нам должна быть поглаже да полегче.

Марфа в ответ лишь покивала согласно и вновь устремила взгляд в серовато-прозрачную, с перламутровым отливом, воду, что, будто отталкиваясь от бугристых, с распадками, берегов пролива, разливалась до горизонта таким привольем, что при взгляде на него становилось больно глазам.

Поморский коч – доброе суденышко: кормилу послушен, на встречной волне устойчив, не дышит в стороны, как конь норовливый. А уж ежели под парусом идет да ветер попутный, то тут уж любо-дорого посмотреть: лебедь степенный черно-белый, да и только.

Акинфий, которому морской ход издавна был за обычай, кормщиком на коче считался. Устрой здесь вела Марфа, но главным советчиком единодушно признавали Дионисия.

Не было случая, чтобы он сказал что-нибудь зря или не к месту, хотя на разговоры был весьма скуп. Важным было и то, что Дионисий, как оказалось, бывал на здешних путях и хаживал аж до самой Мангазеи.

Узнав об этом, Викентий, выбрав как-то минуту, спросил:

– Отче, пошто ты в даль таку удумал аль дела позвали?

– Дела делами, а не мене их людей повидать надобно, кои, по наветам в опалу попав, дни влачат здесь в изгнании горьком.

– Значится, в краях мангазейских и сей день у тебя люди близки найдутся?

– Там оно видно будет, – коротко заключил разговор Дионисий.

Один, второй, третий, десятый день – тут немудрено и со счета сбиться – перед глазами одна и та же картина: слева море сизо-серое, будто изморозью подернутое, размахнулось невесть до каких пределов; справа – тундра, так же велика и бескрайна, и цвету серого немало, только что пополам с ржаво-зелеными и коричнево-голубоватыми травяными полосами-разводами. И что на море, что в тундре, ни вдогонку, ни навстречу – ни кораблика, ни человека, будто и осталось на земле людей-то – вот они одни, что на коче сем поморском спешат неведомо куда.

Еще два аль три дня тако вот прошли и вдруг встреча – да такая, что лучше бы ее и вовсе не было. Берег, вдоль которого всё шли, невысок, травянист, местами едва над водой виден, вдруг захохлился, распадки пошли да мысы ступенчаты, нелепые громоздкостью своей. И однажды в полдень из-за такого вот мыса вырвались три казачьих струга, а в них народ, по всему видать – разбойный: свистят, улюлюкают, из пищалей даже раз-другой пальнули…

Дионисий, приглядевшись, тут же сказал:

– Гилевщики – вольный мангазейский люд, таки ни царю, ни воеводам не подвластны, едино Богу…

– Из слов твоих выходит, что нам остается лишь молиться да прощаться друг с другом? – подчеркнуто холодно осведомилась Марфа. – И оборониться супротив сих злодеев нам нечем?

Слова эти, по-видимому, не понравились Дионисию, и он, чуть хмурясь, ответил:

– Оборона у нас всегда едина: молитва к Господу – на него упование, и тебе, мать Марфа, сие не менее моего ведомо…

Отделившись от других мореходцев, обступивших в эту минуту Марфу, Дионисий прошел на нос коча, спокойно глядя на приближающихся гилевщиков.

Ежели по одежде судить, то народ здесь собрался едва что не со всего света: мелькали московские стрелецкие кафтаны, турские кольчуги с серебряными полумесяцами на груди, охотничье полукафтанье, куртки из грубо выделанных шкур животных, дорогие заморские одеяния, подпоясанные кушаками из невиданных цветастых материй, на которых рядом с пятнами смолы и сажи сверкали самоцветы, бывало, что и цены несказанной.

А уж про оружие гилевщиков говорить – тут и слова не всегда найдутся: пищали заморские большие и малые, сабли, синевато поблескивающие бесценной дамасской сталью, восточные ятаганы и знаменитые обоюдоострые кипрские кинжалы. За годы существования Мангазеи каких только купцов и людей воинского дела ни перебывало на ее путях, и почти каждый из них продавал, менял, а то и терял оружие, служившее в то время наряду с соболями главной разменной монетой. Чем ближе подходили струги, тем меньше было слышно криков на них, а когда поравнялись бортами – не то что крики, но и разговоры на стругах смолкли.

Конечно же, вольные мангазейские люди еще издали разглядели укрепленный на верхушке мачты тускло поблескивающий под неярким солнцем серебряный крест. А когда на коче сбросили парус и на той же мачте обнаружилась еще и икона Николая Чудотворца, или, как говорили тогда поморы, Николы Морского, то все гилевщики обнажили головы, помолились, помолчали достойно.

С большого передового струга на борт коча перебрался молодой еще, рослый, аккуратный фигурой мужик в кольчуге с орлом на груди и в шлеме с серебряными насечками.

Внимательно оглядев всех, кто был на палубе, он задержал взгляд на Дионисии, снял шлем, уважительно поклонился:

– Вижу, ты годами постарше всех, отче, ответствуй, откель вы и куды путь держите?

– Грамоту зрить будешь монастыря Соловецка аль на слово поверишь?

– Грамотам, даже монастырским, у меня не больно-то веры есть. Бывало, мы тута боярских, даже царских, выглядчиков лавливали, что грамотами прикрывались, дела свои черны творили…

– Аль я похож на такого? – спросил Дионисий, и глаза его потемнели от гнева.

Любому бы не по себе стало от этого взгляда, но мужик в кольчуге и лицом не дрогнул, как ни в чем не бывало сказал:

– Мы многих не жалуем, однако паломникам, которы по обету путь ко храмам мангазейским держат, у нас всегда и честь им, и место перво!..

– А может, заглянешь все же в заборницу к нам? – почти дерзко спросил Дионисий, все еще не отошедший от обиды.

И вновь ничего не отразилось в лице мужика, хотя, если приглядеться, можно было бы заметить в его глазах мелькнувшую усмешку.

– Бог с тобой, отче. Каки таки богатства у паломников есть, шествуйте дале, молите Бога за нас, грешных! – Он еще раз помолился на икону, укрепленную на мачте, и, уже взявшись за борт коча, готовясь покинуть его, проговорил негромко, обращаясь к Дионисию: – А труден, отче, подвиг молитвенный, особенно тому, кто с привычками давними да со спесью боярской никак расстаться не может…

От слов этих Дионисий аж вперед подался и сердце его забилось, застучало ощутимо гулко. «Кто он, кто он есть, гилевщик сей? Откуль ему ведомо про боярство мое? Ишь, сколь хитро да к месту напомнил о сем!» И уже не мысля о том, что подумают о нем остальные, Дионисий впился руками в борт, стараясь еще раз, теперь уже более внимательно, вглядеться в этого странного гилевщика. Но ветер относил струг все дальше и дальше, и вскоре тот совсем скрылся за мысом.

От внимания Марфы не укрылось то, что произошло между ними, подойдя, она спросила:

– Што он молвил тебе, отче, аль обидел чем?

– Нет-нет, мать Марфа, тут иное: вроде бы знавал я этого человека, знавал, а вот где и когда – не помню!

– Гилевщик – и тебе ведом? Быть такого не может!..

– Да не гилевщиком я его встречал, а иным человеком, но я вспомню, вспомню, дай бог памяти!.. – Некоторое время он стоял, полузакрыв глаза, шепча что-то невнятно, потом, словно очнувшись, огляделся и уже бодро крикнул: – Акинфушка, пошто стоим? С богом, далее поспешаем…

Акинфий, Викентий и Савва тут же взялись за канаты, парус зашелестел, пошел вверх, наполняясь ветром, и коч, чуть осевший на корму, тут же устремился вперед, рассекая пологие, в пенных кружевах волны.

Днем, пусть и скупое на тепло, блекло-желтое солнце хоть как-то светило, веселило, грело душу. К ночи же, когда притуманило тяжкой хмарью и без того безотрадно-унылое небо, из тундры потянуло таким пронизывающим ветром, что все невольно поежились, а Викентий уверенно сказал:

– К морозу явно ветерок сей! А мороз нам, покуль до места не доберемся, ни к чему…

– Совсем ты взрослый стал, вона сколь о делах судишь зрело, сыне мой… – с непонятной ей самой печалью проговорила Марфа и, не удержавшись, ласково провела пальцами по щеке Викентия.

Почему-то этот жест Марфы смутил не только Викентия, но и Аглаю. От мысли, которая пришла ей тут же в голову, она еще больше покраснела, отвернулась, неловко шагая, перешла к другому борту коча…

Ах, если бы она могла вот так же коснуться, провести рукой по лицу Викентия, грех ведь это, наверное, грех, Господи, пошто же сердце тягостным стало, пошто душа вдруг томлением столь неведомым взялась? Тут же кто-то, как бы против ее воли, стал нашептывать ей заветное, долго и тщательно оберегаемое в глубинах души.

Краткие, все больше на ходу, встречи, когда ей удавалось перекинуться двумя-тремя словами с Викентием… Всегда он был дружелюбен, собеседника никогда не перебивал, на просьбу любую откликался охотно, старался услужить чем мог. Когда Марфа не слышала, звал Аглаю то ли в шутку, то ли всерьез: Аглаюшка-свет. Звучали эти слова так сердечно, что Аглая, обижавшаяся вначале, сама не зная, почему, за это на Викентия, потом привыкла и даже – спаси, Господи, за грех малый! – стала ждать с нетерпением тех минут, когда она вновь услышит из его уст эти слова. От этого Аглая нередко терялась, чувствуя себя виноватой, подолгу и горячо молилась, а когда смятенная душа ее на время обретала покой, повторяла, как добрый наговор:

– Не буду, не буду вспоминать его и укреплюсь в том молитвой надлежащей – так оно верней верного будет!

Но вот проходило несколько минут без него, без дум о нем, и вновь его образ заполнял, казалось, целый свет. И вновь Аглая томилась душой и жаждала с ним разговора, считая, что только один Викентий сможет понять ее и найти те слова, которые не только успокоят душу, но и поддержат в стремлениях и желаниях.

Со стороны могло показаться, что желания эти ни в кой мере не свойственны Аглае, особенно после длительных, порой многочасовых, бесед ее с игуменьей Марфой, когда та исподволь, ненавязчиво, с тонкой душевной проникновенностью говорила ей о пути, который Аглая должна выбрать для себя раз и навсегда, и путь этот только один – служение Богу в обличье послушницы, а после и монахини. «Лучшего для тебя, Аглаюшка, не может да и не должно быть в жизни твоей», – не раз повторяла Марфа.

Надо сказать, что и в бытность их в Печерских устьях Викентий не то чтобы избегал Аглаи, но как-то получалось, что он будто сторонился ее, и тогда Аглая посчитала, что настало время для решительного разговора.

Как-то поздно вечером, когда Викентий возвращался в землянку, где они жили с Дионисием, путь ему заступила вышедшая из-за кустов Аглая.

Задумавшись, он даже вздрогнул, столь неожиданно появилась она, и удивленно воскликнул:

– Аглаюшка-свет, господь с тобой, тако выпугаешь, чего доброго, меня перед дорогой дальней…

– То-то из пугливых ты, – сердито ответила Аглая и тут же, как бы подхватив его слова, продолжила: – Вот о дороге дальней и хочу с тобой потолковать, знаю, куда тебя да Акинфия с Саввой мать Марфа благословила, на стезю паломническую наставила… Возьмите и меня с собой, на ладьях я с дядюшкой хаживала, рыбу и зверя знаю, как бить, како брать, из пищали сколь ловка – тебе ведомо… Зовут меня пути-дороги, чудится, что ветер шальной в ушах высвистывает аж с моря дальнего.

Все это Аглая высказала единым духом, да так, что Викентий опешил даже.

– Постой, постой, тебя же матушка моя в послушницы ладит.

– То-то и оно, я ей не раз молвила, что Господу по-разному служить можно, а она при всей своей умности не понимает сего, вернее, понять не хочет, скажи хоть ты ей, помоги, богом прошу!..

– Не девичье дело – в походе таком быти, труд там да опаска велика на каждом шагу будут.

– Ужель ты думаешь, что уступлю в чем тебе? Не на таку напал!..

Глаза Аглаи не то что блеснули при словах этих, а, широко открытые, вспыхнули совсем не по-девичьи неистребимым буйством, и Викентий, никак не представляя, что она может быть такой, пораженный отступил, едва не споткнувшись.

– Постой, постой! – растерянно проговорил он было.

Но она, по-прежнему переполненная какой-то не понятной ему страстью, воскликнула:

– Ну, будешь говорить с матушкой аль нет?

– Господи, сколь неотступна ты! Ну, ладно, ладно, поговорю, надежна в этом будь…

Он поклонился Аглае торопливо, неловко заспешил и скрылся за кустами.

Разговор этот, только совсем в других тонах, был продолжен уже между Марфой и Аглаей, и, надо отдать справедливость последней, провела она его, на удивление, умело и вполне к месту…

– Помню, матушка, с благодарностью великой, како учила ты, что путь у нас в жизни один: верой и правдой Богу служить, да там, где потруднее будет, где и вовсе свет клином сошелся.

– Речение сие к чему? – настороженно перебила ее Марфа.

– А к тому, – взволнованно вдруг выговорила Аглая, – что благословенья смиренно прошу у тебя, матушка, на паломничество православно дальнее и прошу веры истинной моим словам: покуль сила в душе будет – крест святой из рук не выпущу.

– Куды? С паломниками в путя неведомы, в края незнаемы? Да ты в своем уме ли, Аглаюшка? Девичье ли дело сие, что там ни говори? – Выкрикнув это, Марфа побледнела даже, обычно приятное лицо ее как-то странно вытянулось, глаза гневно сверкнули. – Аль место свое забыла?

– Того не забуду отродясь, но и ты, матушка, во внимание прими, како меня с малолетства неотступно учил дядюшка мой, воин и мореходец знатной. Потому и зовут меня дороги, и все время чудится, что ветер шальной в ушах высвистывает аж с морей незнаемых!

Все это Аглая высказала так, что Марфа не то что растерялась, а опешила прямо. Несколько минут она оставалась неподвижной, устремив взгляд в одну точку, и лишь едва заметно шевелила губами, и, волнуясь без меры, никак не могла подыскать слов для молитвы. Наконец, едва слышно прошептав: «Спаси ее Бог», обидчиво поджав губы, благословила Аглаю.

Слава богу, что вышло все по-доброму, по задумке Аглаиной – чего желать боле? Вот он, коч, что, туго выгнув парус, легко кивает встречной волне. Вот Викентий, Савва, Акинфий, она, Аглая, и матушка Марфа с отцом Дионисием.

Акинфий на море – ну совсем иной человек, чем на суше был. Там все молчал более, шума и разговоров сторонился, а тут, едва борт переступил, разулыбался и с шуткой эдакой начал:

– Я как есть кормщик известной в местах морских здешних, всем царям водяным друг-приятель и сродственник, посему они даже малой опалы и неприязни на меня не держат.

Веселость и нрав приветливый не мешали Акинфию в делах мореходских быть строгим, а, если требовалось, то и придирчивым до мелочей.

– Постигайте, братцы, покуль на берегу да в начале морского пути, азы корабельной премудрости. Лучше я вам по десятку раз все разобъясню да покажу, чем потом, средь хлябей текучих, суетиться начнете без толку и пользы.

…Легкими, серебристо-сизоватыми прерывистыми линиями проступал впереди горизонт, вставали друг над другом громады белесо-серых облаков, а еще выше их распахнулась бледная синева неба, столь же великая и бескрайняя, как и водная гладь Мангазейского моря.

Коч хотя и мерою мал, и в осадке не столь грузен, а потрудиться досталось всем, веслами помахали изрядно. Когда, выбрав место стоянки, к берегу подошли, то, едва оторвав руки от весел, повалились на песок.

– Ничего, – ободряюще проговорил Дионисий, – далее легче будет: течение немного поутихнет…

Жгли костры, варили кашу, отдыхали где придется, а тут вновь, как снег на голову, событие нежданное – тройка стругов, пестро раскрашенных, из-за мыса показалась.

– Господи! – воскликнула первой их заметившая Аглая. – Неужто гилевщики вновь?

– Нет, – сказал, приглядевшись, Дионисий, – то служилые люди, казаки мангазейские…

Струги быстро приближались, и Дионисий, тоже быстро, продолжил:

– Разговоры с ними я поведу, а вы помалкивайте да слушайте больше и не забудьте, како я учил вас ранее: мы, мол, от соловецких пределов в путь паломнический направились, а о пребывании нашем в местах пермских словечка едина не молвить. Сия ложь во спасение и приложение делу доброму. Грех сей на себя беру и отмаливать его такожды мне…

– А пошто тако вот творить, отче? – недоуменно спросила Аглая. – Грехи меж собой делить, я такого не видала, не слыхивала.

– Не слыхивала… – грустно усмехнулся Дионисий. – А потому, дочь моя, что ежели правду о себе говорить зачнем, то все мы на Москву в железах побредем…

Мангазейские сторожевые казаки, что манерами своими похуже гилевщиков оказались, ни одного доброго слова почти не произнесли: все злые, дерганые какие-то, надменны да грубы, считай, без меры. Даже увидав крест и икону на мачте, в разговоре ни в чем не смягчились. Не перекрестившись достойно, а отмахнувшись скорее для вида, тут же спрос жестокий учинили:

– Кажите дорожну, кажите опасну грамоту… А пошто одним кочем в дорогу пустились? В Мангазейский град тако вот по одному не хаживал никто доныне.

Главный расспросчик, сотник Иван Тырлеев, здоровый, громоздкий детина, продолжал наседать на Дионисия:

– Како же вы с соловецких краев да в край югорской, вами незнаемый, сами пришли? Это откель же у вас таки кормщики искусны? Уж не гилевщики ли к вам в помощь напросились?

Чем больше кипятился мангазейский сотник, тем непроницаемей становилось лицо Дионисия. Грамоты, охранная и дорожная, доставленные ему из Москвы его тайными друзьями, видно, вполне удовлетворили сотника, но тот, по издавна укоренившемуся обычаю, выбивал себе посул, выбивал нагло, беспардонно, и это возмутило Дионисия. Еще с давних времен был он по натуре редким бессребреником, но тут…

– Аль неведомо тебе, – сказал он, холодно-спокойно поглядывая в глаза сотника, – што по указу царску люди монастырски, паломники и ины, Богу служащи, ни подушный налог, ни мыто не платят?

– Так оно, это… – сразу сник, замялся сотник, – я ведь хотел…

– Да-да, – согласно подхватил Дионисий, – ты хотел вместе с нами за путь добрый да за удачу твою воинску помолиться, не так ли?

– Истинно так! – облегченно воскликнул сотник, как бы ненароком смахивая со лба капли пота и уже не зная, как ему поскорее избавиться от этого монаха, который, сразу видно, не из простых, ох, не из простых!.. Кто его знает, каку одежду он до рясы монашеской носил, кем был раньше…

– Благослови, отче! – неожиданно громко воскликнул сотник и, изобразив на лице смирение, совсем уже неожиданно для окружающих и для себя тоже упал на колени.

«…Вот они: и наглость, и глупость, и смирение не к месту – все на виду», – с грустью подумал Дионисий, однако виду не подал, благословил сотника, лишь вздохнул тяжко при этом.

На четвертый день пути, когда подошли к округлому повороту прибрежной протоки, обозначенному с одной стороны ступенчатыми зарослями низкорослых кустарников, а с другой – угловатым глинистым берегом, переходящим в кручу с непроглядно-плотной стеной леса, Дионисий велел:

– Покуль здесь пристанище наше будет, вон видите, за камнями вроде малая речка впадает, то старица есть, Гостевой ее кличут. Еще в стары времена, когда Мангазея начиналась только, здесь гости торговые завсегда стоянку имели.

– А пошто? – спросил Викентий. – Шли б напрямую до города, и вся недолга…

– Гости торговые – што наши, што иноземны – народ издавна с хитрецой, – отвечал Дионисий, – вот и нам таковыми надобно быть ноне, хоть и не по душе сие… Я и еще кто со мной в городе побываем, поглядим, послушаем што к чему, может, дай бог, и знакомцев повстречаем. А вы уж тут покуль сторожко поживите, нас поджидаючи.

Действительно, более удобного места для стоянки коча, чем Гостевая старица, вряд ли можно было сыскать. Примерно через версту от берега Таза старица распадалась на несколько рукавов. В один из них, узкий, но довольно глубокий, к тому же сплошь поросший по берегам непролазной стеной ельника, и пристроили коч. Рядом, на песчаном приплеске, из набросанных вокруг больших валунов устроили очаг с хитрым дымоходом: дым из него не поднимался вверх, а стелился по воде и над кустами.

– Ну, – сказал удовлетворенный этим Дионисий, – только дым и мог вас выдать, а так тропинок-путей к вам нет. Ну, сыне мой, – обратился он к Акинфию, – на тебя и на Савву оставляю мати Марфу с Аглаей. Мы ж с рабом Божьим Викентием во град Мангазейский побредем. Молитесь за нас, а мы же вас в молитвах поминать будем.

Дионисий и Викентий, закинув за плечи тощие котомки с сухарями, низко поклонились и уже через минуту-другую, немного помелькав меж деревьями, исчезли в синевато-зеленой глубине леса.

В столь желанный им город, о котором они столько думали и говорили, Дионисий с Викентием добрались без особого труда. Стояли редкие для этого времени погожие дни, непривычно ласково пригревало солнце, дышалось и думалось легко. Не то что отлетели, а как-то незаметно, сами собой испарились тяготы и заботы. И даже река Таз, предельно скромная здесь, с приглушенными красками и с малозаметными очертаниями берегов-плесов, казалась сейчас волшебной дорогой в неизведанную страну покоя и счастья.

Наверное, еще долго пребывал бы Дионисий в таком благостном расположении, но вот впереди, за мелколесьем, проступили, а потом и более четко прорисовались контуры построек мангазейского посада, и все прежние беспокойства, связанные с этим тревожно-сказочным городом, вновь подступили к Дионисию, да и к Викентию, судя по его настороженному лицу.

«Велика соболина вотчина», «златокипящий град государев», «место привольно, куды как богатством довольно» – этими и другими многими прозвищами украшалась в то время Мангазея, вызывающая удивление и зависть не только у русских, но и у иноземцев, хотя бы раз побывавших здесь. Ежегодно в Мангазею сначала морским путем, а после его запрета – речным приходили караваны кочей с хлебным, винным, воинским и прочим запасом, так как от этого запаса полностью зависело существование Мангазеи.

Приходили с караванами кочей годовальщики – стрельцы и казаки, «обязанные службой» сроком на год, а также охотники, монахи, искатели новых земель и мест богатых, разный бродячий люд, средь которого было немало бежавших из Московского государства разбойных людей, а также «выглядчиков» – иноземцев, одетых, как правило, в русское платье и хорошо знающих русский язык. Вокруг самого города, вечно неспокойного, бунтующего, полного свар, а то и малых войн, постоянно роились ватаги вольных охотников, гилевщиков, разного иноплеменного люда, населяющего дальние и ближние пределы Мангазеи.

Многим до сего времени не вполне ясно, чем же привлекал к себе этот город, стоявший в таком отдалении и от Москвы, и от известных тогда торговых путей, что страшно было подумать, и почему с таким упорством, порой с опасностью для жизни, стремились сюда люди?

Мангазея была в то время первой в мире полновластной «соболиной владычицей» и по количеству поступающих в ее хранилища соболей, и по их качеству. Мангазейские соболя исключительно высоко ценились на торговых биржах мира и составляли одно из главных богатств Российского государства, этими соболями украшали свои парадные мантии многие венценосные особы мира.

Годы, в течение которых разворачиваются описываемые нами события, были годами расцвета Мангазеи, хотя сама она, несколько раз горевшая и воссозданная вновь, просуществовала немногим более семидесяти лет. За эти годы соболей повыбили – извели не только в близлежащих лесах, но и далеко окрест. Перестали вскоре поступать они, как было, и с Оби, Иртыша, Енисея, Лены. Торговые связи и пути нарушились, потеряли свое значение.

После последнего пожара, уничтожившего почти весь город, его не стали восстанавливать, так как жителей здесь уже не было, не считая десятка-другого стариков-инвалидов и случайных бродячих людей, которые не желали или не могли по тем или иным причинам возвратиться на Русь. Так мелькнул, затерялся, затем и вовсе пропал со страниц великой человеческой истории след города-призрака, города-сказки, златокипящей государевой вотчины – Мангазеи.

Но пока Мангазея еще в самом расцвете, и в этом в полной мере убедились Дионисий и впервые попавший сюда Викентий. Как продолжение сна или сказки, услышанной в детстве, на высоком берегу Таза, размежеванном полосами низкорослых кустарников и глинистыми распадками, предстал перед ними город…

На фоне подступающего по крутоярью густого леса выглядел он странно, необычно, во многом замысловато. Удивляло скопище домов, хижин и продымленных шалашей посада вдоль бревенчатой дороги, ведущей к крепости. Удивляла и сама крепость – вычурностью очертаний ворот, обшитых медным листом, сторожевыми башнями с флюгерами-змеями, переходами, крышами воеводских хором, сплошь изукрашенными рельефной, далеко заметной, резьбой.

По всему городу местные и заезжие мастера-резчики потрудились на славу, соревнуясь друг с другом в затейливости. Фасады многих домов, коньки крыш, ставни, наличники окон и двери красотой своей словно хотели приглушить, а может, и пересилить угрюмую неприглядность Севера, чтобы было здесь легче жить людям.

В Мангазейскую крепость вошли через широко распахнутые в дневное время ворота Ратиловской башни. Викентий, давно не бывавший на таком многолюдье, дивился:

– Глянь, отче, откуль тут народу так богато?

Их обгоняли и шли навстречу стрельцы, казаки, люди морского дела в куртках из грубо выделанной кожи и пропитанных ворванью сапогах, монахи, монашки, тундровые и лесные охотники, брели нищие, пугливо озираясь, пробирались вдоль обочины бревенчатой дороги самоеды и иной иноплеменный люд. У деревянных крепостных стен в малых и больших лавках шумели, зазывая прохожих, горластые купцы, рядом на гнилой соломе валялись пьяные и бродяги.

– Шумна да бестолкова Мангазея, завсегда здесь так вот, – недовольно проговорил Дионисий и тут же чуть придержал за рукав Викентия.

– Чего ты, отче? – не понял тот.

– Глянь-кось вон туды, – указал Дионисий в сторону от дороги, где у штабеля отесанных бревен стояли и оживленно спорили о чем-то трое молодых мужиков в суконных колпаках и поддевках. – Не узнаешь? – продолжал Дионисий. – Ну, вон тот, крайний слева, аккуратный такой видом, у тебя ж глаз меткой, охотничий, должен узнать…

– Постой, – приглядевшись, удивленно воскликнул Викентий, – да это ж гилевщик старшой, што нас едва не прихватил в море, а тут вроде плотником аль лесорубом прикинулся… Дела!

Мужик, о котором шла речь, как видно, тоже узнал Дионисия, тут же подошел, снял колпак, с подобающей случаю уважительной улыбкой поклонился:

– Доброго здравия, отче, вот и свиделись вновь.

Дионисий ответно поклонился, а про себя едва что не воскликнул с досадой: «Господи! Да кто ж он такой есть? Гилевщик?.. Тогда он в кольчуге да в шлеме был, ноне в мужицкой одеже, но стать и добротная пригожесть и там, и здесь наружу просятся. Лицо заветренное, потемневшее, его не скроешь и за солидной бородой». И в проницательности ему не откажешь: посмотрел подчеркнуто зоркими глазами – и будто отгадал смятенность Дионисия.

– Пусть молодец твой, отче, в сторонке обождет нас, – сказал он и, когда Викентий отошел, продолжил, понизив голос, как и тогда, на коче: – По приметам, коли не узнают человека, то сие к богатству, а оно мне ноне, как и тебе, боярин Дмитрий Дмитриевич, не к лицу да и не к месту…

– Святый боже! – едва удержав крик в груди, хрипло проговорил Дионисий. – Узнал, узнал, как же – сын воеводы Бориса Авдеича Воротынского, Игнатий… Потомок давнего дворянского корня, воин честной, известной, немало ратовавший за Русь, – и вдруг гилевщик! Не могу уразуметь сего!..

– Што ж разуметь тут? Одни у нас враги с тобой, которы тебя в опалу черну да унижение бросили, которы мово родителя да и его тож, – кивнул он на стоявшего в стороне Викентия, – смерти позорной предали. Так им ли и им подобным служить мне ноне? Уж лучше гилевщиком вольным быть.

– Суди тебя Бог, а я тебе не судья, – только и сказал Дионисий и поклонился уже смиренно, низко, как и подобает монаху.

Игнатий, поглядев с сожалением на Дионисия, хоть и нехотя, тоже поклонился и так закончил разговор:

– Дел твоих в Мангазее, отче, я не ведаю, но опасить хочу. До первого случая грамоты твои: в большом государевом розыске и ты, и княгиня Марфа, и сын ее Викентий. Грамоту об этом я самолично зрил в здешнем воеводском приказе: люди добрые помогли в том. Мыслю тако, что уходить вам надобно из пределов мангазейских. Ежели надумаете, то спросите на посаде Милентия-кузнеца, он там каждому ведом. Передашь поклон от раба Божия Игнатия, и тот кузнец меня сыщет…

Игнатий только подошел к своим товарищам, ожидавшим его у штабеля бревен, как из пролома в крепостной стене выскочили пятеро шустрых, крепких городовых стражников и с криками: «Вот он, держи, хватай!»/ ринулись на Игнатия. Они пытались заломить ему руки, бросить на землю, связать, но он отчаянно сопротивлялся, кричал что-то своим товарищам, не видя, что они в самом начале свары бросили его и скрылись в торговых рядах у крепостной стены.

Игнатий отчаянным ударом успел все же уложить одного из своих противников, но остальные четверо с удвоенной энергией яростно набросились на него. Казалось, судьба Игнатия была решена, но тут случилось непредвиденное.

Сорвавшись с места, как будто его изо всех сил толкнули в спину, на выручку бросился Викентий. Последнее время под строгим приглядом матушки родимой Марфы совсем загрустил, сник Викентий, а тут вдруг такой случай: есть где, как говаривал Савва, и косточки размять, и за человека доброго пойти в заступу. Все бурлило, пело в душе Викентия, и даже зло его было запретно-веселым: «Четверо на одного, ах, злыдни!..»

Старший из стражников, уже сумевший накинуть петлю на плечи Игнатия, был опрокинут и отброшен одним сокрушительным ударом; другой схватился было за пищаль, болтавшуюся на берендейке за плечами, но и его постигла та же участь: ткнулся в землю да еще юзом проехался по траве. Третий, выхвативший было из-за пояса широкий нож, и замахнуться не успел: Викентий схватил его за руку, присел чуть и тут же перекинул через плечо, будто куль какой с мукой или солью.

Четвертый стражник, видя своих столь ловко поверженных на землю товарищей, метнулся вправо, влево и припустил едва что не вскачь по бревенчатой дороге под оглушительный гогот, улюлюканье и свист многочисленных свидетелей необычайной свары. «Ай молодец! Ай умелец! Каково распорядился со злыднями воеводскими! – слышалось вокруг. – Не перевелись еще в Мангазее добры да прямы люди!»

Игнатий, сумевший к этому времени ослабить, а затем и сбросить с плеч веревочную петлю, не чинясь, дружески обнял Викентия.

– Должник, должник я твой отныне, сын княжий!.. Одначе ж поспешим… – Он презрительно посмотрел на все еще копошившихся на траве стражников. – Сии еще когда в разум войдут, а вот тот, что сбег, разом с подмогой вернется. Пошли…

Когда они вместе с Дионисием, провожаемые криками и добрыми пожеланиями толпы, скрылись в проулке меж двумя лабазами, Викентий, низко поклонившись Дионисию, попросил:

– Винюсь перед тобой за содеянное, отче, но ты уж сделай милость, не доводи о сем матушке…

Игнатий при этих словах усмехнулся, но ничего не сказал.

Дионисий же, как всегда, был краток:

– Грех – он грех и есть! Молиться надобно, и простится тебе.

Викентий тут же облегченно вздохнул, а Игнатий по-прежнему с улыбкой продолжил:

– Ах, отче, отче, сколь приучены мы каяться излишне да грехам нашим счет вести. Иль не понял ты, што не гилевщик Игнашка им нужен, а сын ворога государева, думного дворянина Воротынского? Ежели бы не Викентий, то быть бы мне ныне на дыбе в пытошной избе, а днями и в петле. А ведь тебе, как никому, ведомо, што за мной вины нет, како ж опосля такого о грехах толковать?..

Дионисий хмуро промолчал и лишь потом, как бы собравшись с мыслями, заметил:

– Не спор меж нами нужон ноне, а совета твово жду, Игнатий Борисыч: куды податься нам в час сей, како дела свои в Мангазее свершить благополучно?

– За мной следуй, отче. И ты тоже, друже Викентий, – сказал Игнатий. – Я вас покуль в месте надежном да верном пристрою, а там совет держать будем… Говорю, должник я ваш, все сделаю по добру, по совести!

«…И какое же удивительное и переменчивое здесь небо, боже мой, боже! – с непонятной ей самой щемящей грустью думала Марфа. – Здесь, в этом столь хладном и диком краю, где, казалось бы, и свету конец, и вдруг чудо такое…»

Удобно устроившись у большого, выщербленного волнами камня, Марфа устремила взгляд вверх, где небо, пока еще занавесившись однотонными унылыми серыми полотнищами, готовилось показать еще одно чародейство. Но вот стих ветер, и вдруг у самой кромки горизонта болезненно-бледное предзакатное солнце оплавило своими лучами тревожно волнующиеся полосы подступающих иссиня-черных туч. И тут же эти полосы ударили дальними громовыми взрывами, засияли, спутали чудесную живопись неба, зачеркнув все и вся, и тут же окраска его стала стремительно меняться: все тот же серый цвет наполнился новым необычным содержанием, раскрыл свои тайные кладовые. И побежали, перегоняя друг друга, по сторонам и ввысь уже перламутровые отсветы, то гладкие, как полированная сталь, то дымчато-призрачные с таинственными блестками-искрами, как вода утренних, полусонных еще озер при первых лучах солнца.

И уже забылось, что это небо только что было на редкость унылым, однотонным, вызывало скуку, а то и раздражение. И уже не поток, а целый океан сказочного, невиданного доселе света щедро изливался сверху, неся в душу столь желанный покой и избавление от тягот, тревог и жизненных неустройств, долгое время не оставляющих Марфу. Теплея душой, она еще раз взглянула на небо и впервые за последнее время облегченно закрыла глаза.

Ах, недолог миг пусть и самого малого человеческого счастья, и вот уже вскоре над ухом Марфы прозвучало негромко, бережно:

– Матушка, матушка, ай дрема тебя прихватила?

Марфа, едва что не застонав, медленно открыла глаза и увидела склонившегося к ней Акинфия.

– Неладное творится, матушка. Какие-то люди близь старицы бродят – не ровен час и к нам доберутся…

– Что за люди, ты сам зрил их?

– Не… вот он зрил, – указал Акинфий на стоящего рядом Савву. – Вроде бы охотники видом, а там кто ж его знает…

– Что удумал?

– Вы тут с Саввой побудьте срок малый, а я схожу гляну – что и как…

– Иди с богом! Бережно чтоб.

– Само собой…

За старицей – лес молодой, ни буреломов, ни завалов сушняка да гнилья, как в лесах старых. Идти было легко. Однако эта легкость могла быть использована и теми, кто бродил сейчас неподалеку. Тут смотреть да смотреть надобно, не успеешь обезопаситься, и вот оно, нос к носу столкнешься с лесными бродягами. Самое интересное, что именно так оно и получилось…

Акинфий только миновал щетинистую поросль молодых елей, как вот они – двое навстречу… Вроде бы и верно, охотники, но уж больно оружны: пищали на берендейках иноземного дела, за поясами по два ножа, у одного – еще и аркан волосяной, азиатский. Оба молоды, веселы видом, но почему-то эта веселость не понравилась Акинфию.

– Ба!.. – воскликнул один из них. – Инок честной! Каку таку опасность ты ищешь в чащобе сей? Исповедовать тут вроде бы некого…

– Бреду вот, заблудившись, – нашелся Акинфий, – сбился с дороги…

– С какой дороги? – сразу насторожился второй охотник. – Тут в округе дорог никаких не бывало, медведям да иному зверью они ни к чему, молви-ко, куды путь твой?

– В Мангазею-град, куды ж еще…

– В Мангазею? – Охотник вновь, теперь уже неприязненно, оглядел Акинфия и не предложил – приказал: – С нами пойдешь! Вот сотворим тут дельце некое и во град возвернемся, там спросят, что ты есть за старатель Божий…

– Да я уж лучше один, куды мне за вами успеть… – пытался отговориться Акинфий, но на него прикрикнули уже злобно, и он замолчал.

Времени на раздумья оставалось у Акинфия всего ничего. Охотники это или нет?.. Но, видно, места здешние они знали, шли почти след в след по тому пути, каким вышел сюда Акинфий. «Тута их придержать аль там, у воды, вместе с Саввой, – размышлял он, – но тогда их полонить, вязать придется, вот незадача вышла. Пусто б ему быть!»

Шедший первым охотник вдруг остановился, внимательно оглядел траву впереди и резко повернулся к Акинфию:

– Эва что выходит-то, инок честной, так это ж твои следы, твои, ты сюды от старицы шел, а ну, говори правду, а то по-иному спросим. Не пытан ты, видно, еще, не бит толком…

«Ну, ты жидковат супротив меня, – думал свое Акинфий, – да и второго тож приберу, пожалуй, откуль же грех сей на мою голову?..»

Вот уж подивились Марфа с Саввой, когда через малое время пред ними предстал Акинфий с двумя пищалями и двумя широкими поясами со всем охотничьим припасом и ножами в деревянных ножнах.

– Боже милостивый, откуль сие? – перекрестилась Марфа.

– А по твоему совету-учению, матушка, – поклонился ей Акинфий, – шел бережно, посему и первым углядел двух злодеев, видом охотников, а на деле – выглядчиков воеводских, вот и пришлось утишить их, повязать маленько. Ты уж прости за грех сей.

– Бог простит, – ответила недовольно Марфа. – И куды ж нам теперь с выглядчиками?

– Упрятать куды их мы найдем, а вот как бы по их следам другие не пришли, нелегко дело тогда нам будет…

Марфа на это лишь досадливо махнула рукой.

Только на третий день возвратились из Мангазеи Дионисий и Викентий. Возвратились не одни, с ними трое не то рыбаков, не то мореходцев в кожаных с мехом душегреях и высоких броднях, оружны достаточно, и котомки с припасом за плечами. Сразу привлек внимание Марфы и четвертый из прибывших. Он шел позади всех и поэтому на приплеске у коча появился последним.

Дионисий тут же подвел его к Марфе, поприветствовав ее, спросил прямо:

– Ведом тебе, матушка, молодец сей?

Марфа пытливо оглядела прибывшего… Средних годов, статен, ловок, видно… Постой, да это ж тот гилевщик, что недавно был на коче у них…

Дионисий, перехватив ее взгляд, понял, что она узнала стоявшего перед ней человека и, не медля, тут же представил его:

– Это дворянский сын Игнатий Воротынской. Ноне судьбу нашу, матушка, да и головы в его руки вручить надобно. Я верю ему, и ты поверь…

– А пошто сие? – пытливо осведомилась Марфа.

– Ноне по разумению своему считаю, что он един человек в местах здешних, который нас обезопасить может да путь дале указать.

– Добро, коли так, – согласилась Марфа. – Молви, добрый человек…

Игнатий, уважительно склонив голову, сказал:

– Матушка, все говоры-разговоры о том, как на деле нам быть, потом… Сейчас же скоренько в дорогу! Сии молодцы, – указал он на трех своих товарищей, – на коче вашем к морю поспешат по своим мореходским делам. Я же вас тропой тайной вокруг Мангазеи обведу, и с Божьей помощью вновь к реке Тазу выйдем, где молодцы мои вам пару стругов добрых с припасами затаили.

– А дале как мыслишь о пути нашем? – стараясь не показывать интереса к разговору, спросила Марфа.

– Вроде бы, по словам людей, уже побывавших здесь, единый путь с безопасьем видится вверх по Тазу, поднимаючись к скитам вольного монастырского склада – народ там по-настоящему добрый, судьбами злыми пытанный – без отговоров примут…

– Ну, а коли далее пойдем, там и смотреть по сторонам, и молиться ох как надобно!..

– Это пошто так вот? – спросил, пытливо вглядываясь в глаза Марфы, Игнатий.

– А потому, – недовольствуя вроде, ответила Марфа, – что там лежит начало всему колдовскому зеленчатому краю, Югрой именуемому, и будто камни те, издревле заговоренные, от тепла глубин земных произрастают, как живые будто… Подойдем, даст бог, посмотрим, – уже властно произнесла она и, сложив руки и прикрыв глаза, стала творить молитву.

Когда общими усилиями вывели коч из старицы и стали прощаться, Марфа забеспокоилась:

– А как же те, ну, которых Акинфий утишил? Так и бросим связанных в лесу?

– Помилуй, матушка, – усмехнулся Игнатий, – аль мы нехристи, злодеи? Мы тронемся в путь-дорогу и тех, что в лесу связаны, с собой прихватим. А посля их на другом берегу Таза высадим. Доберутся живы до воеводы свово, он их за службу таку встретит…

Легкий смех раскатился над поляной, и Марфа, подумав, что, наверное, это к добру, широко благословила всех в дорогу.

…Две с лишним недели поднимались вверх по Тазу, приглядывались, места выбирали, запоминали на всякий случай: а вдруг придется еще бывать здесь, местность уж больно удобная и для стоянки, и оборонения от лихоимства людского, в лесном царстве чего, поди, не бывает…

Надо сказать, что опасения были вполне уместны. Во времена, о которых идет речь, здесь укоренилось, казалось, навечно, да еще на многие сотни верст в любую сторону подлинно лесное царство. Что же касаемо реки Таз, то в низовьях и в середине течения она мало чем отличалась от своих таежных и тундровых сестер.

Но ближе к истокам облик ее, будто по волшебству какому, начинал меняться. Редкие здесь островки сказочно могучих широколапых сосен вплотную подступали к прибрежным холмам, густо поросшим не менее стародавними гигантскими елями. Начиная с этих мест и до горизонта громоздились уступы продолговатых каменных глыб, расцвеченных всеми существующими оттенками зеленого цвета, от радужного разнообразия которых покалывало в глазах.

– Дивны дела Твои, Господи! – проникновенно воскликнул Дионисий, окидывая взглядом возникшую перед ним картину. – И это здесь, вблизи хладной и гиблой стылости тундреных полей! Тебе что же, и ранее приходилось бывать в местностях этих? – спросил он Игнатия.

– Приходилось, да еще как, – ответил тот, – когда воины – оберегатели здешних мест выбивали нас отсель. Не любят и не терпят тут пришельцев. Сие изобилье – зелень каменну почитают как бы за святое место в их идольской вере…

– Да, – задумчиво произнес Дионисий, – свято – не свято местечко, а еще где такого и не сыщешь, думаю, единственно дивно оно в обличье своем на весь свет…

– Ну почему же, – спокойно, но с убежденностью в голосе возразил Игнатий. – Ему подобное я зрил на берегу белогорском, тамо, где Иртыш с Обью сбегаются. Капище там гнездилось Бабы златой. Бились Ермаковы воины, завладеть намереваясь главным златым идолищем югорцев, ан не осилили тех. Утащили они идолище на Казын-реку, и что дивно, зелен камень-то исчез вскорости, ушел в землю, как вода, растаял бесследно…

– Совсем небывальщину речешь, – нахмурившись, проговорил Дионисий, – выдумки, россказни все это людские!..

– Нет, – покачал головой Игнатий, – я на берегу белогорском сам бывал, и многие люди местны мне о событии с камнем зеленчатым рекли, то истина есть! А еще не в обиду тебе, отче, человеку, столь грамоты разной и учености постигшему, напомнить о некогда бывавшем у нас имперском после – бароне Сигизмунде фон Герберштейне. Так вот, сей барон после своих путешествий по землям русским напечатал во граде Вене «Записки о московитских делах», где упоминается и капище Бабы златой на берегу белогорском, и все дела и события, к сему прилежащие, в том числе и предивный камень зеленчатый.

Дионисий внимательно оглядел Игнатия раз и другой и, задержав взгляд на его лице, с легкой грустью произнес:

– Так оно, наверно, и должно быть в жизни нашей: молодым, удалым да разумом светлым всегда надобно поперед людей идти. Молодец, сын Игнатий! Всегда дерзай и в делах, и в ученостях разных, ибо сие средь людей всегда в жизни к месту будет…

Игнатий в благодарность за поучение низко поклонился, а Дионисий, еще раз окинув взглядом окружающую местность, уже другим, более приличествующим месту голосом, произнес:

– Сюды бы, в основу сей зелени каменной, часовенку православну срубить да поставить, вот, чаю, боголепие бы чистое сотворилось!

– Боголепие русскому православному человеку всегда к месту, – непривычно серьезным голосом произнес Игнатий. – А вот дадут ли нам боголепие здесь утвердить, потом еще крепко помыслить надо бы.

– Еще препоны какие тебе видятся? – насторожилась Марфа.

– Суди сама, матушка, – с явным неудовольствием ответил Игнатий, – я не зря ноне уже напоминал о том, что край сей зеленчатый – место заветно для молебствий разных идольских людишек тутошних, но и они края сего сторонятся. Страх тут постоянно прижился, ну а уж чужим людям, вольным охотникам да разному безначальному люду лучше сюды и не соваться – прибьют на первом шаге не задумываясь…

Непривычно молчаливый в последнее время, Викентий неожиданно вступил в разговор:

– Была бы воля моя, я бы не стал сейчас о страхах да препонах разные речи опасные вести. Сколь боязненны мы все стали, маломужество нас попристигло. Таку дорогу одолели – и на попятный? Верю в бескрайнюю щедрость Господню, како и в то, что и впредь не оставит Он нас щедростью этой… Веди дале нас, друже Игнатий. Надобно, так и защитимся, и отобьемся, и утвердимся окрест, како там ни молви, а стоим-то мы на земле русской!..

Ах, как посмотрела на сына своего в этот момент Марфа! Будто ветер какой заветный, таившийся до времени средь волн не столь уж и далекого отсюда моря, повеял чудодейственной силой своей перед уже начинавшей блекнуть лицом Марфой, и вновь засветилось что-то неизбывной, проникновенной приятностью в ее глазах, и несколько крупных, алмазной чистоты, радостных слез скатились по щекам…

Некоторое время все молчали, стараясь не глядеть друг на друга, а самое главное, не сказать чего-нибудь лишнего, что хоть в малой мере могло бы нарушить это молчание, пока наконец засуетившийся не к месту Игнатий не проговорил, отводя глаза:

– Давайте-ка вам покажу еще одно здешнее местечко, тоже дивных удивлений достойное. Садитесь-ка в струг…

Устроившись в струге, они стали подниматься вверх по ручью, и примерно через полчаса перед ними открылась гладь большого округлого озера с лесистыми островками посередине.

– Правь-ка вон к тому месту, – указал Игнатий Савве, сидевшему в кормовых гребях.

Что издали, что вблизи остров с его островерхими синевато-серебристыми елями казался игрушечным, нарочно придуманным для увеселения глаз. Впечатление это усиливало и то, что вода вокруг острова была необычной для лесных озер окраски: густая прозелень смешивалась здесь с коричнево-золотистыми наплывами – полосами, возникающими из глубины каждый раз, когда ветер посылал сюда покатые волны в девственно-белопенных кружевах. Молодого леса на острове было мало, все более замшелые матерые деревья, особенно вокруг поляны с каменистыми россыпями, мерцающими под солнцем зеленоватыми призрачными отблесками. Поляна образовывала как бы своеобразный подступ к вздымающемуся уступами холму, в центре которого виднелась площадка, плотно окруженная все теми же удивительными на вид зеленовато-сизыми камнями.

– Вот вам и лес рядом, и место для обители, лучше коего, пожалуй, в краях здешних и не сыскать, – утвердительно проговорил Игнатий, широко разводя руки.

– Спасибо, сыне, за заботу твою, – по-монашески смиренно поклонилась Марфа и, повернувшись к остальным, добавила: – Ждать, искать боле нечего. Думаю, здесь и обоснуемся. Помнится мне, что старинные монашеские люди в таком разе тако к месту молвили: «Топор да лопата да молитва на каждого брата». Сие дело – основа, и обитель, глядишь, готова.

Неожиданно тепло и по-своему весело прозвучавшая старинная монастырская присказка Марфы всем пришлась по душе. И даже Дионисий, не ожидавший ничего подобного от всегда суровой, сдержанной игуменьи, едва заметно улыбнулся.

– Раз твое слово тако, матушка, – сказал Игнатий, – то дозволь и мне, грешному, в основу дела сего лепту принести. – Он снял с пальца массивный золотой перстень с изумрудом и протянул Марфе. – Не сумлевайся, это перстень батюшки покойного, царствие ему небесное. Едина вещь, коя от него и осталась… Пусть в фундамент обители твоей хоть малым кирпичиком и моя лепта ляжет…

Мог бы Игнатий читать мысли людские, поразился бы тому, каковыми они были сейчас у Марфы… Сердце не то чтобы отяжелело или заныло, а наполнилось столь благодатным теплом, что Марфа при всем ее умении держать себя в руках будто потеряла дар речи, не зная, что сказать, чем отблагодарить Игнатия за столь весомое и искреннее его воздаяние.

Теперь никто просто не мог остаться в стороне от этого. Аглая положила в руку Марфы две сережки-капли с изумрудами – единственную память о ее девической жизни до иночества. Викентий снял с шеи крест с частицей соловецких мощей, оправленный в серебро. Акинфий с Саввой виновато развели руками, а Дионисий подал Марфе миниатюрный молитвенник византийской работы, на обложке которого заметно выделялся крест, сплетенный из золотых и платиновых полосок-проволочек.

– А я… мне… что ж… – неожиданно сдавленно воскликнула Марфа. – На свою родную обитель присовокупить нечего… ни капли малой… Вот как дожилась бывшая княгинюшка-то!..

– Греховное молвишь, мать Марфа, – строго прервал ее Дионисий. – Наша служба Господу еще впереди, доведется – послужим Ему како подобает. А со всем этим, – он указал на приношения, которые Марфа все еще держала в руках, – думаю, надобно поступить так. Друже, – сказал он Игнатию, – в Мангазее все тебе ведомо, потрудись еще разок: знаешь, поди, кому, какому гостю торговому можно сие в обмен или как там пустить, чтоб для обители потребное на первый раз у нас было.

– С тобой, отче, хорошо сие дело творить, – сказал Игнатий и, повернувшись к Марфе, почтительно спросил: – А ты, матерь Марфа, благословишь нас на думы и их исполнение?

– С богом, – едва слышно произнесла Марфа. Она никак не могла отойти от волнения, хотя понимала, что ей есть что сказать им на дорогу. – С богом, – уже более уверенно произнесла она. – Творите, как Бог вам на душу положит…

Назавтра, когда Дионисий подошел проститься с ней, она сказала, задумчиво глядя ему в глаза:

– Отче, вот и настало время, о коем мы говорили не единожды. Думаю, основу творим замыслам нашим. Обоснуемся малость, обитель поднимется. Души грешные сюда для молений честных придут и отправятся через время какое-то далее. С ними Викентию и Акинфию с Саввой в глубину земель хладных слово Божье нести. А что касаемо удали их да молодечества бесшабашного, то сие уйдет. Дело, коему посвятят они себя, и души помыслы их совсем другими сотворят.

– Благо тебе за слова сии, мать Марфа.

– И тебе благо, счастья и удачи на пути.

Подошел Игнатий. Марфа благословила их и долго смотрела вслед, шепча молитву. Какие-то большекрылые сизо-белые птицы плыли высоко в небе, а вслед за ними тянулась сизо-белая же слоистая гряда облаков, стремящаяся во что бы то ни стало настичь птичью стаю. Глядя на это неуловимо легкое, непонятное до конца человеку небесное скольжение, Марфа почувствовала, что все существо ее тоже наполняется легкостью, зовущей в небо. И она, осознавая, что это не к лицу ей и даже грешно, все же позавидовала птицам, горестно вздыхая.

Хотя и называлась Мангазея во время описываемых событий «златокипящей государевой вотчиной», по сути своей была она простой бревенчатой крепостицей с несколькими сторожевыми башнями, полузасыпанным рвом, парой церквей, неуклюжими купеческими навесами и лабазами. Совсем уж причудливые строения приречного посада были созданы на основе богатого воображения их хозяев.

Но тут же надобно отметить, что жизнь в Мангазее проходила часто очень и очень бурно, на фоне такого кипения страстей, какое не всегда можно было увидеть и в более крупных северных поселениях той поры. Совершенное неприятие воеводской и прочей власти лишь для вида прикрывалось внешней покорностью. Поэтому совсем по-другому прошли встречи Дионисия в Мангазее, на которые он возлагал столько надежд и от которых, как он думал, зависела вся его дальнейшая жизнь.

В первых двух домах, куда он обратился поначалу, ему сразу не повезло: хозяева отсутствовали, их не было в городе. В третьем доме, большом и добротном, богатом, по мангазейским меркам, привратник и на подворье его не впустил. Все расспрашивал через чуть приоткрытую калитку: кто, откуда и по какому делу хозяин ему потребен. Дионисий пускаться в объяснения не стал. Попросил лишь доложить о себе. А когда привратник после долгих уговоров выполнил его просьбу, то Дионисий услышал и вовсе нелепое…

Привратник, неуклюжий, длиннорукий, лохматый, едва не набросился на Дионисия, забасил озлобленно:

– Ты пошто, чернец, людей добрых булгачишь по-пустому? К лицу ли при летах твоих да при сане духовном лжу излагать? Хозяин наш тебя ведать не ведает и велел впредь беспокойство ему не чинить. Шествуй-ка от двора поспешно, и штоб я николи не зрил тебя…

Не зная, что и подумать, Дионисий молча повернулся, зашагал вдоль улицы, размышляя: «Как же сие деется?» Несколько лет тому назад он, так же в обличье монаха, был с почетом принят в этом доме. Его не знали куда усадить, чем накормить, и вдруг сейчас вот такие слова. Неужто случилось что-то неведомое ему, зачеркнувшее все его старые знакомства и связи? Кто теперь растолкует, объяснит ему все это?

Выйдя к небольшому земляному валу, за которым кучно роились крайние дома посада, Дионисий услышал вдруг негромкое:

– Эй, божий человек. Постой-кось!..

Он поднял голову и, удивленный, остановился. К нему спешил привратник, который несколько минут назад так неприветливо встретил его. Сейчас лицо его выглядело неузнаваемым: приветливым и виноватым, будто его умыли живой водой. Он подошел, сдернул с головы шапку, низко поклонился.

– Ты уж прости, бога ради, за невежество мое, отче! Нельзя мне было давеча по-иному молвить с тобой на подворье нашем. Людишек лишних было предовольно…

– Бог простит, – ответил спокойно Дионисий и, глядя в глаза привратника, спросил: – Еще што?

– А то, что ныне за полночь хозяин наш придет к тебе на подворье Милентия-кузнеца с поклоном и с делом, обоих вас касающимся.

– Передай, буду ждать.

– Передам. Еще раз прости, отче.

– Шествуй с богом.

Подворье Милентия-кузнеца располагалось в одной из посадских улиц, хотя понятие «улица» как в посаде, так и вообще в Мангазее с полным правом можно было считать условным. Если в крепости, где жила мангазейская «вершина», пусть и мало, но все-таки считались с порядком при возведении подворий, то на посаде их строили, вернее, сбивали и лепили буквально из чего придется и как придется. И уж, конечно, где вздумается хозяину этого так называемого дома.

Милентий же кузнец был отменный, да еще и искусный во многих ремеслах, поэтому и на подворье его все было устроено с добротной хозяйской рачительностью. В самом же доме, с хитросплетениями коридоров, больших и малых прирубов, не зная расположения их, можно было и заблудиться.

Все это было придумано и на совесть сработано кузнецом не зря, так как давало ему возможность соорудить в доме и несколько тайных небольших, но весьма удобных помещений для отдыха, длительных дружеских бесед, а ежели придется, то и для надежной обороны. Были и тайные запасные выходы из этого подворья, сказочного видом, но надежно продуманного и построенного мангазейским чудо-мастером и великим задумщиком – Милентием.

И вот в одной из таких тайных комнат встретились вновь, как бывало когда-то на Москве, два больших государевых человека, два боярина: Дмитрий Дмитриевич Белосельский, ныне инок Дионисий, и Михайло Игоревич Торутин – ныне торговый гость с Пинеги-реки прозванием Михайло Дударев. Человек он был заметный, умный, к новой жизненной ипостаси приспособился намного быстрее Дионисия. Если тот, спасая голову от плахи, уходил в новую для него жизнь, лишившись всех своих нажитков и богатств, то Михайле удалось вывезти и надежно припрятать все, что было наиболее ценным в его доме и окрестных поместьях. Исчезнув на несколько лет из виду, по слухам, распущенным его приверженцами, он скрылся в иноземных краях, а на самом деле пребывал в одном из дальних монастырей, куда внес в свое время несколько крупных денежных вкладов. Объявился он немалое время спустя в Мангазее, уже в новом облике зажиточного пинежского купца.

В круговерти городской жизни, когда почти каждый день отсюда уходили и прибывали сюда новые люди: рыбаки, охотники, мореходцы государевой службы и те, что за свой страх и риск занимались приисканием новых земель, появление купца не прошло незамеченным.

– Грамоту дорожную и опасную воеводе казал?

– Казал.

– Што положено в казну и здешним служилым людям отдал?

– Отдал.

– Ну и иди себе с богом, торгуй, наживайся и для себя, и для мангазейской купецкой и прочей славы.

В гостевой светлице у стола, покрытого добротной самотканой скатертью, стояли два человека, стояли молча покуда, как бы приглядываясь друг к другу. Замысловатый бронзовый светильник в виде чудесной сказочной птицы, испускающей пламя из клюва, чадил сладковатым дымком, отбрасывал желтовато-багровые отсветы на лица.

– Ну, здрав будь, боярин Дмитрий.

– Здрав буди, боярин Михайло.

– Обнимемся, друже?

– Господи, да како же иначе?

Они обнялись, облобызались трижды, всплакнули даже на радостях. Беседа их далее не потекла, как следовало ожидать, душевно и спокойно. Многие их понятия и идеалы жизни были беспощадно разрушены, утеряна суть их, как и ощущение собственной значимости. Разве можно было сравнить жизнь людей, приближенных к царю, с нынешним их угасанием в бесчестности и безвестии?

– Брат Димитрий!

– Брат Михайло!

– Вишь, друже, и сказать нам ныне друг другу боле нечего. Все переговорено, переплакано. Я уж ныне ни о боярстве, ни о месте своем в жизни не печалюсь, едино честна горесть на сердце: оговорники-злодеи наши не дали честью и мечом Руси до конца послужить, како наши предки завсегда служили.

Произнеся это, Михайло горестно поник головою. Надолго в светлице воцарилось молчание. Вошел хозяин дома кузнец Милентий и вслед за ним жена его Авдотья, статная, видная, быстроглазая, принеся с собой холмогорской росписи подносы с закусками, винами, медами, поставили на стол, поклонились достойно и ушли. Михайло на правах человека, часто бывавшего в этом доме, стал угощать Дионисия.

– И запьем, брате, чашу, как, бывало, на Москве-матушке пивали. Ноне нам едино в жизни есть – душу сохранить от бесчестия, в вере до конца дней своих еще более укрепиться, како каждому православному русскому человеку и надлежит быть…

– Тако, друже, тако… А теперь поведай, што слышно о делах наших, ибо, возможно, я вскорости град сей надолго оставлю.

– Слухов немало ноне средь мангазейских дворов вьется, но главный в том, что и тебе, и княгине Манефе с сыном учинен большой розыск. Вовремя вы сумели с городу уйти, а то по следу вашему коч был пущен со стрельцами во главе с думным дворянином. Ну а грамоты о вас и у здешнего воеводы есть, так што на виду вам шибко бывати не надобно…

– Ну, спаси бог за беспокойство твое, ты у нас в краях здешних едина надежа.

– Покуль жив, в любом малом и большом деле помогу неотступно.

– Спаси бог! Выпьем?

– Выпьем, друже.

Они осушили две большие чары с медом и вновь долго смотрели друг на друга затуманенными от слез глазами. Не могли от волнения начать нужный разговор.

Хозяин же, кузнец Милентий, тут же воспользовался этим, принялся подносить новые яства и вина в кувшинах, хотя други-товарищи не притронулись ни к тому, ни к другому. Вздыхали часто, старались как могли приуменьшить горечь воспоминаний о минувшей жизни.

– Слово дайте молвить, отцы мои почтенные, – неожиданно вступил в беседу Милентий. – Всех дел ваших не ведаю, но об одном, што меня заботит более других, сказать хочу не откладывая: отцу Дионисию в Мангазею являться надобно тайно и только в ночную пору, не иначе.

– Бог сохранит, – перекрестился Дионисий.

– Бог Богом, – как бы в раздумье, произнес Михайло Дударев, – а поостеречься тебе, отче, верно, не мешало бы… Я на обратный путь провожатых тебе дам до лесных краев, – наконец проговорил Михайло. – А в другой раз в град Мангазейский в одиночку штоб ни ногой, прошу тебя, отче.

– Ладно, ладно, охранители, оберегатели мои, – взгляд Дионисия потеплел в благодарной улыбке, – все сотворю как сказано, по-вашему. Вам же особый низкий поклон от игуменьи Марфы за благорасположение к делам обители нашей, за то, што щедро столь одариваете ее заботой сердечной и дарами разными.

Михайло и Милентий после слов этих встали, поклонились достойно, помолчали время малое, и лишь тогда Михайло проговорил:

– Обители этой, как видится мне, многие лета стоять и крепнуть. И пусть она наипервейшей станет в пределах югорских – так, нет, други?

Дионисий и Милентий молча склонили головы.

Крутогорбая отмель посада, окаймленная россыпями мельчайшей желто-коричневой гальки, была едва ли не самым бойким местом Мангазеи. Здесь стоянка судов: кочей, казачьих стругов, только что пришедших в Мангазею и тех, кому предстоял еще страдный путь на Енисей, Лену и в вовсе незнаемые полуночные края.

Здесь и торг: шалаши, лачуги, а то и добротно сбитые лавки российских и иноземных купцов. Рядом же, как говаривали в Мангазее, «самоедское торжище». Купцы-самоеды, селькупы, остяки разложили на траве рыбу – свежую, соленую, вяленую, задымленные оленьи и медвежьи бока, остроги, крючья и ножи из моржовой кости с затейливыми насечками и рисунками. Место тут людное, шумное, буйное, горластое, взрывающееся порой бранью, криками, а то и пальбой из пищали. Люди здесь, как волны в ветер, колышутся из стороны в сторону, удивляют мельканием, буйством красок, переливистым многоголосьем, а то и залихватскими песнями подвыпивших купцов и покупателей.

Здесь же среди других судов и два добротных груженых струга Игнатия. Уложено все порядком, место к месту: гвозди, скобы, топоры, пилы, инструмент подручный в мешках, от людей недобрых в случае чего защита. Тут же Дионисий и Игнатий и трое его молодцов, да три же монашки из молодых, те, что согласились Богу служить в обители новой под рукой игуменьи Марфы.

Еще раз окинув взглядом стоящие неподалеку струги и уже расположившихся там монахинь, Игнатий перекинулся несколькими словами со своими помощниками и лишь потом обратился к Дионисию:

– Все к делу спроворено. Отче, благослови в дорогу.

– С богом! Молодцы-то твои с нами?

– Да, помогут поначалу в обители, а уж потом вместе в град сей возвернемся.

Разговаривая, они направились было к стругам, но тут Игнатий почувствовал, что его кто-то крепко ухватил за рукав.

– Ох, и торопкий ты есть! А ты повремени, повремени, – услышал он чей-то недобро звучащий голос и, повернувшись, почти лицом к лицу столкнулся с чуть полноватым, но крепким парнем в серой поддевке.

Ба, да это ж известный всей Мангазее первый воеводский служака, старший стражник – Федот Курбатов! Тот, что уже пытался недавно взять Игнатия у ворот. Федот тем временем, выпустив рукав Игнатия, картинно подбоченился, другой же рукой поигрывал концом своего кушака перед лицом Игнатия. Тот понял, что это был вызов и жест, означающий сейчас почти что безраздельную власть и над ним, и над всеми его спутниками. И это было близко к правде. Более десятка стражников в таких же серых кафтанах, как и их старший, стояли неподалеку, на гребне отмели. Стоило ему крикнуть, и они тут же схватили бы товарищей Игнатия и его самого… Что делать? Положение казалось безвыходным. Самые отчаянные мысли возникали в голове у Игнатия и тут же отметались им.

– Вот и погибель близка твоя, гилевщик проклятущий. Чего воззрился, аль не так сие?

– Так, так, про погибель ты молвил верно, – спокойно согласился Игнатий, – только вот чья она будет, моя аль твоя, тут подумать надобно…

– Это как же понимать?

– А вот эдак. Ты со своими псами еще не сподобился ухватить меня для пыток и казни, а я тебя в миг единый на тот свет спроважу. – Игнатий приоткрыл полу поддевки, и теперь можно было видеть за поясом его две ручные, иноземного дела пищали. – Вот и считай теперь… Ну, крикнешь ты своим, ну, ринутся они, яко псы голодные, на меня, но я-то ранее их сумею из пищали тебя побить… Меня, конечно, схватят, но ты к тому времени… вернее, душонка подлая твоя в аду уже будет…

По лицу стражника можно было понять, какие мысли обуревают его сейчас: «Вот он, рядом, считай, в руках самых, и ухватить неможно… А может, рискнуть?..» Он быстро, будто ненароком, глянул на Игнатия, лицо его яростно исказилось. Но Игнатий, спокойно улыбаясь, положил ладони на рукоятку пищали.

– Подумай, слуга воеводской. Бою тому я научен издавна.

– Пропади ты пропадом, проклятый! – выдавил сквозь зубы стражник.

– А дале к стругам пожалуй, – насмешливо проговорил Игнатий, – я со товарищами тебя не обижу, даже награда будет тебе.

В сутолоке и пестроте торжища сцена эта прошла незамеченной, мало ли что бывает… Встретились два человека, направились к стругам, вот и весь сказ… Да и струги эти отошли малозаметно. С утра до вечера судов здесь всяческих десятки перебывает.

День погожий, ветер попутный – чего еще надобно дорожному человеку? Распустили паруса, струги тут же набрали ход. Заворковала, забурлила вода у кормы, а берега будто поплыли в стороны и вдаль, то смыкаясь почти, то расходясь широкими плесами, чешуйчатыми серебристыми мелями, лесистыми островками-корабликами. Встречные суда или плоты тут редкость. Ну а чтобы обогнал кто – такого здесь отродясь не бывало. По берегам, куда ни глянь, непролазная чащоба: заросли камыша да круто заплетенные игривой весенней волной мохнатые плети ивняка, дичь, безлюдье…

И все же через несколько дней после того, как здесь прошли вверх по течению струги Игнатия, можно было увидеть на берегу человека, с трудом идущего через заросли кустов и россыпи камней. Хотя он был добротно и в меру одет, он успел местами разорвать свое одеянье и вымазаться в смоле и саже. Приглядевшись, любой мангазеец тут же узнал бы в нем старшину городской стражи – Федота Курбатова, которого увез недавно вверх по Тазу наиглавнейший мангазейский буян и гилевщик Игнатий Воротынской.

В данный момент на лице Курбатова кроме крайней усталости отражалось безразличие, что свойственно людям, которые за короткий срок пережили злость, отчаяние и безвыходность. Как результат – полная душевная опустошенность. Если бы рядом присутствовал сейчас человек, наделенный возможностью читать мысли других, то он с удивлением отметил бы, что мангазейский стражник в злоключениях, случившихся с ним, прежде всего винит себя.

А ведь друзья и знакомцы издавна тебя разумным чтили, сам воевода не единожды одарял, да и к делам тайным, бывало, ставил. А тут промашка столь глупая вышла. Не сумел гилевщика заглавного, Игнашку, ухватить. Опоил будто тот зельем каким, в миг единый опутал. И вот теперь плетись, как душа заблудшая, добирайся в Мангазею-град на посмешище людям добрым, а самое главное, о чем и помыслить страшно, на разбор-расправу к воеводе за глупость и недомыслие свое…

Ах, гилевщик, распрезлодей Игнашка! Слова-то какие молвил, в путь обратный отправляя, с подковыркой разбойной: «Ты, слуга воеводской, ноне в обиде не будешь. На-ка вот, держи. – И сунул за пазуху продолговатую, тяжко ощутимую кису с позвякивающими монетами. – Возвернешься в град, не говори о том, што мы вверх по Тазу отправились. А у меня людишки верные и на воеводском подворье есть. Все едино о словах твоих ведомо мне будет. О сем подумай. А зла я тебе не желаю. Служба твоя, всякому ведомо, хуже собачьей!»

Шагал, спотыкаясь часто, мангазейской городовой стражи старшина Федот Курбатов, и сердце его до краев было переполнено горестью и унижением, которых не выскажешь, не доверишь никому, ибо горести человека малого – кому они нужны ноне на свете?

Среди мангазейских торговых гостей Сысой Мясоедов считался одним из первых. В облике его не было ничего примечательного: незаметен, неказист, преклонных годов; не молчун, но и лишнего никому не скажет, с людьми приветлив, какого бы звания они ни были. Не было в нем и пресловутой купеческой хватки: надо, не надо, а барыш коли чуешь – хватай поболе. Дела он вел широко, вроде бы они все на виду были, хотя на самом деле об истинном лице Сысоя Мясоедова в городе знали два-три человека.

Так уж, видно, решила судьба, что одним из них был не кто иной, как набольший мангазейский гилевщик дворянский сын Игнатий Воротынской. Пожалуй, только он мог вот так нежданно-негаданно, как леший из подворотни, явиться в этот миг перед Сысоем Мясоедовым, когда тот благодушествовал один за огромным столом, щедро уставленным разнообразными питиями и яствами.

– Свят, свят, свят, – закрестился купец, увидев Игнатия, – да рази ж можно, разбойная ты душа, так вот людей добрых пугать?

Игнатий при этих словах рассмеялся, но как-то с подковыркой, ехидно даже, и это крайне не понравилось купцу.

– С чего это возвеселился ты столь, аль не дело молвил я?

– Это ты добрый человек? – продолжая все так же посмеиваться, спросил Игнатий.

– Ну, я…

– Гореть тебе, Сысой, в аду на большой сковородке за такую доброту…

Слова эти, как видно, крайне задели купца. Он вскинулся, покраснел.

– Я те не Сысой, а Сысой Нилыч, меня, бывало, тако сам воевода мангазейский величал.

– И воеводе на той сковороде место приготовлено – одного вы с ним поля ягода.

– Вон оно што! Да ты кто есть таков? Гилевщик, вор, смутьян, голова твоя за Разбойным приказом в Москве записана, по всей державе российской в розыске состоишь, да стоит мне кой-кому словцо шепнуть…

Опять засмеялся Игнатий, подошел к столу, уселся поудобней, налил и выпил залпом большую стопку меду.

– Пес ты, пес, Сысойка! Пустое брехать стал, ранее такого за тобой вроде бы не водилось. Я ежели и беру што-то, только у таких, как ты, и тебе подобных набольших злодеев, беру открыто: силой молодецкой, сабелькой честной. А из люда серого ни едина душа от меня не победовала, ты же, пес, – Сысой при этих словах вскинулся было, но Игнатий продолжал неотступно, – ты же, пес, грабишь всех подряд без разбору: правого, виноватого, богатого, бедного – и еще смеешь грозить мне… Слово еще сбрехнешь – и твои хоромы воровские, все лабазы, затынки и в городе, и окрест – на дым-пламень пойдут, хошь?

– Да Игнатушка, да соколик, да господь с тобой, – заюлил купец, – да рази ж я могу што супротив тебя, прости Христа ради, он всем прощал – нам велел!..

Игнатий вскочил, бросился к купцу, схватил за грудки, затряс так, что посыпались пуговицы кафтана.

– Не смей имя Господа всуе повторять, творения свои мерзки сим именем светлым прикрывая. Таки, как ты, самого Иуды хуже, ложью по самое горло напитавшись…

– Игнатушка, Игнатушка, – уже хрипел побелевший от страха купец, – смилуйся, николе боле не дерзну на такое!

Игнатий легко отшвырнул купца, и тот, как куль муки, ткнулся в стену. Немного погодя Игнатий уже без особой злобы окликнул его:

– Сядь за стол, облик людской прими, слушай: я отныне досмотр за тобой учиню, здесь, в Мангазее, аль на море, аль еще где наш люд гилевой все равно за тобой приглядывать будет да слушать, не болтаешь ли лишнего чего, а во всем остальном наш прежний сговор в силе.

Купец уже очухался, закивал головой.

– Теперь вот…

Игнатий достал из висящей у него на ремне кожаной сумки с серебряными заклепками небольшой сверток. Когда развернул полотняную тряпицу, то у купца тут же дыхание едва не перехватило. Такого узорочья давно не зрил купец Мясоедов.

– Остынь малость, – усмехнулся Игнатий, – вона лицом, лицом-то аж вспыхнул весь… Сие узорочье люди добрые на обитель собрали. Вели-ка позвать менялу Абрамса.

– Игнашенька! – заерзал на лавке купец. – Зачем тебе меняла, пошто тебе вручать ему таку благодать? В чем нужда, кака потреба у тебя? Все без денег предоставлю, а узорочье припрячь покуль аль мне на сохранение препоручи…

Известный мангазейский меняла, толмач и лекарь, крещеный еврей Абрамс не замедлил явиться. Достав толстое увеличительное стекло, он долго рассматривал разложенные на тряпице предметы, потом спросил, глянув на Игнатия:

– Ходу нет за ними?

– Нет, на обитель люди пожертвовали.

– Тебе верю, но придется идти ко мне в дом, таких денег у меня с собой нет.

– Ты уж, Абрамс, смотри, – будто бы с заботой, строго даже, вступил в разговор Сысой, – штоб не в обиде гость мой был.

– За все время жизни в городе, – сказал Абрамс, – на меня никто не обижался, я даю цену настоящую, и это тебе хорошо известно.

И действительно, цена, предложенная Абрамсом, не только удовлетворила, а даже удивила Игнатия. Мало того, Абрамс сам предложил ему:

– Хочешь, я заплачу тебе корабленниками? По словам побывавших в Мангазее уважаемых больших негоциантов, это сейчас самые весомые монеты в мире…

Когда они закончили в доме Абрамса все расчеты и уже прощались, Игнатий спросил:

– И все же скажи, Абрамс, ты всегда такой добрый или я чего-то не понял?

– Меняла не может быть добрым, он должен быть справедливым, брать за свою работу положенную плату, и тогда люди всегда будут идти к нему. А сегодня если я и прибавил тебе кое-што в цену, то от себя. Ты же сказал: деньги на обитель, для Бога, значит, а я искренно поверил в Иисуса! Ты думаешь, легко было менять веру, я думал об этом не год, не два, а многие годы. Меня отговаривали, просили, били не раз, потом прокляли, как похоронили вроде, но я стоял на своем, мучился, голодал неделями, истязал себя и все ж нашел в себе силы и свершил желаемое – принял православную веру, ибо она справедливей, светлей и выше любой другой веры.

Горячность и взволнованность Абрамса, когда он произносил эти слова, так подействовали на Игнатия, что он растерянно и неловко простился и заспешил на посад к Милентию.

За все это время Игнатий и Абрамс, обговаривающие, а потом и производящие столь важное для них дело обмена ценностей, собранных на постройку островной обители, как-то не обращали внимания на присутствующего здесь же Сысоя, а между тем им нужно было бы и этим заняться. Как ни старался держать себя в руках мангазейский купец, его едва что не корежило от переполнявшего желания, да что там желания – дикого, необузданного взрыва страсти, охватившего и подчинившего себе всю его натуру: взять, отнять, отбить боем рассыпанное на старой тряпице богатство, все это пронизанное колдовскими отсветами и солнечными искрами узорочье и россыпь иноземных золотых монет. Это желание выворачивало наизнанку всю его душу.

Совсем малое время после ухода Игнатия и Абрамса пробыл дома купец. Прикидывая, отбрасывая и вновь лихорадочно перебирая в уме способы, которые помогли бы ему овладеть только что виденным богатством, он немедля накинул на плечи полушубок и, постоянно оглядываясь по сторонам, заспешил на окраину посада, где в землянках ютились его особо доверенные приказчики.

Неизвестно, с кем и о чем он там говорил, но уже через полчаса можно было видеть Мясоедова, пробирающегося среди землянок и лачуг посада в сопровождении двух рослых приказчиков.

К ночным тревогам, крикам и даже к пищальной стрельбе в Мангазее давно привыкли. Но в этот день поутру случилось, видно, что-то из ряда вон выходящее: уж больно рано наполнились народом, оживленным разговорами, а то и ожесточенными спорами городские улицы, причем везде звучало имя Абрамса и постоянно повторяемые слова: «Завалинку и окно выломали, воевода со стрельцами в доме менялы разборы ведет…»

Сам Абрамс с перевязанной грудью, бледный до неузнаваемости, лежал на широкой аккуратной постели и с трудом, морщась от боли, отвечал на вопросы воеводы Домашина.

– …Да николи такого ранее не бывало. Сторожевые мужики у меня добрые: из стрельцов старых, народ уважительный, верный. Злодеев, што попытались ломиться ко мне, отбили достойно…

Состояние Абрамса, видно, не очень-то волновало воеводу, ему хотелось узнать другое.

– Пошто злодеи ночные столь бесстрашно и нагло ломились, ай богатства какие особы появились на мену у тебя?

– Да ни с какими богатствами особыми на мену ко мне уже давно не обращались, чего этих дурней по ночи понесло – понять не могу! – прямо, а главное, смело глядя в глаза воеводе, отвечал Абрамс.

– Ну-ну… – явно недоверчиво протянул воевода. – Темно дело сие, ох, темно… Покопаемся, поузнаем, пошто и кто на таку отвагу разбойну решился… Лежи-полеживай, поправы тебе доброй, – кивнул он на прощание Абрамсу.

Поздно вечером с соболезнованиями и расспросами к городскому меняле явился Игнатий, да не один на этот раз, а с молодцами добрыми. Прямо с порога заявил:

– Много выпытывать не буду, одно спрошу: лица-то ты их зрил ли, ну, этих, што ломились к тебе? Како, по-твоему, не воеводские ли прихлебники?

– Лиц не зрил. В огневой кутерьме, што учинили они, не до этого было. А што касаемо воеводских – на них не похоже.

– А купец Мясоедов?

– Нет, тот не дурак, так вот прямо не полезет, да и трусоват весьма.

Абрамс, неудобно повернувшись на постели, ахнул, схватился за грудь и, только помедлив и отдышавшись немного, спросил Игнатия:

– Ну, как твои содруги духовны – меной нашей довольны?

– Довольны, кланяются тебе за старание.

– Слава богу! – скромно произнес Абрамс. – Передай им, што и еще им радость вскоре будет. Днями в Мангазее должны появиться кочи вновь прибывающего сюда воеводы. Там и мне с верными людьми посылка добра есть. Должно там быть все необходимое для проведения службы в храме, и особенно ценные – византийской работы семисвечник, дикирий и трикирий. Пригодятся в новой обители…

– Еще раз низкий поклон за заботы благородны, поправы тебе наискорейшей.

– Слава Господу! – склонил голову на грудь Абрамс.

Как выходило из всей вышеприведенной истории, лучше всех на день сегодняшний чувствовал себя Сысой Мясоедов. И недаром он вскоре пригласил на хлеб-соль купца Михайлу Дударева, которого это предложение не только удивило, но и насторожило. Он хорошо знал, что представляет собой Мясоедов, как и то, что он никогда и ничего не делает без личной выгоды. Конечно, они и раньше по многу раз встречались, говорили на ходу, обменивались торговыми и прочими новостями, но общих интересов у столь различных по характеру и взглядам людей не было да и не могло быть.

«Зачем я понадобился ему, да и вообще, о чем можно беседу вести с таким человеком?» – думал Дударев, подходя к мясоедовскому подворью, крикливому, громоздкому и неуклюжему, где многое казалось лишним и не приятным для глаз.

Это ощущение не покидало Дударева и в те минуты, когда слуги вели его по многочисленным переходам, минуя боковые покои, а затем распахнули двери в гостиную светлицу. Огромный стол был уставлен малыми и большими блюдами и подносами с закусками, сулеями, кувшинами и бутылями с русскими и иноземными винами, пивом, брагой, медом и квасом.

– Да, гостенек мой, гостенек дражайший, ай спасибо, што не побрезговал нашим убожеством, – соловьем разливался, слащаво улыбаясь, Мясоедов.

Фальшь, которая звучала в каждом слове этого человека, неприятно задела Дударева, но он сдержался, улыбнулся, натянуто поблагодарил.

Соблюдая гостевой чин, Мясоедов выпил за здравие гостя и тут же, будто вспомнив, о чем говорил в начале встречи, продолжил:

– Вот уж никак не думал, што соблаговолишь побывать у меня, да еще за столом гостевым…

– Это почему же? – стараясь, чтобы вопрос его прозвучал как можно спокойнее, спросил Дударев.

– Почему, почему…

Лицо Мясоедова являло сейчас саму невинность, но можно было догадаться, что за этим он скрывает что-то весьма значительное и оно готово вот-вот сорваться с его губ. Мясоедов чуть помедлил, словно собираясь с духом, глаза его засветились торжеством, и раздельно, подчеркивая каждое слово, он сказал:

– Ты-то ранее в боярском звании своем, поди, и не за такими столами сиживал, а мой стол тебе в унижение да в потерю есть….

К удивлению Мясоедова, Дударев воспринял эти слова спокойно и даже с усмешкой.

– Ну, вижу, постарался ты, раскопал, узнал обо мне кое-што, и што же из этого следует?

В голосе Дударева не звучало ни тревоги, ни волнения самого малого, и это вдруг озадачило и даже насторожило Мясоедова, и он неожиданно со злом выкрикнул:

– Гонор свой боярской да удаль прежнюю показать хошь? А што, ежели я сейчас вот к воеводе мангазейскому направлюсь: «Так мол и так, батюшка воевода, правишь ты нами, стараешься, а неведомо тебе, што в граде нашем, чужое имя присвоив, боярин опальный обретается…» Воевода тут, конечно, в сердцах ладонью об стол хлоп! Стрельцов к тебе, ан и в железах ты за запором крепким!

Вновь на лице Дударева не дрогнула ни одна черточка, наоборот, слова Сысоя будто прибавили ему уверенности, и он, уже издевательски усмехаясь, спросил:

– Судьбинушку мою горькую ты описал весьма прелюбопытно, но я никак в толк не возьму, от меня ты што хочешь?

– Во! – оживился Сысой. – Это уже не боярский, а купеческий разговор, чего хочу, чего хочу… Ну, во-первых, со дня сегодняшнего с половины торговлишку свою поведешь: половина дохода – твоя, половину – мне…

– Ух ты! А не многовато ли будет?

– Чего, чего многовато? Говорю это во-первых, а еще ты должен мне будешь…

– Ну хватит! – Дударев рывком поднялся из-за стола, и лицо его полыхнуло гневом. – А и верно о тебе сказывали недавно в светлице сей и за столом этим, што пес ты преподлый, Сысойка!

Лицо Сысоя мгновенно стало дряблым, пошло пятнами, и он, уже спотыкаясь на каждом слове, едва вымолвил:

– Како сие в светлице этой да за этим же столом? Никто мне слов таких здесь не говаривал…

– Неужто? А с гилевщиком наипервейшим кто здесь намедни меды-вина распивал? А кто такожды намедни гостю иноземному Симону Грандини соболей боле сотни продал, а соболя-то, между прочим, за государевым оброком значатся… Да коли я начну в час сей все твои злодеяния упоминать, то мне и ночи не хватит! Ну, – глядя презрительно, как на что-то непотребное, спросил Дударев, – так кому надобно к воеводе идти?

– А-а-а! – как помешанный, завыл и замотал головой Сысой. – Да што же это такое, господи боже мой! Опять на меня напасти сыплются! Ну, виноват я, виноват – мой грех, так ведь повинную голову и топор не всякий сечет! До скончания века в должниках у тебя буду, не губи только, – протягивая руки к Дудареву, совсем по-собачьи заскулил Сысой.

Дударев отвернулся, плюнул в сердцах, направляясь к двери, но тут ему дорогу переступил Игнатий Воротынской в сопровождении двух здоровенных гилевщиков, почему-то радостно разулыбавшихся при виде Сысоя.

Все сняли шапки, а Игнатий, тоже улыбаясь, но мрачновато, уважительно обратился к Дудареву, будто он, а не Сысой был хозяином этого дома.

– Ты уж прости нас, што мы так вот бесчинно, не спросясь врываемся, беседу вашу с этим упырем прерывая. Дельце у нас к нему есть скороспелое, и уж коли ты здесь очутился, то милости просим побыть, послушать. Дельце то стоит того…

Все это время, пока говорил Игнатий, Сысой молчал, но это молчание стоило ему многого. Он весь трясся, будто в лихорадке, сжимая и разжимая пальцы, и вдруг, вытянув руку с трясущимися пальцами и указывая на Игнатия, истошно выкрикнул:

– Дьявол, дьявол ты! Опять явился душу мне терзать!

– Э нет, ты мне это название не давай, это твое, твое имечко! Ты знаешь, – обратился Игнатий к Дудареву, – кое дельце за упырем сим водится? Это ведь он с двумя приказчиками своими ночью в дом Абрамса ломился, в жадности дьяволовой своей намереваясь узорочье и монеты разны забрать, кои православны люди на построение обители святой собирали.

– Да неужто? – изменившись лицом, испуганно переспросил Дударев. – Человек русский, крещеный – и деяние тако? Господи!..

– Содельники его по разбою, – указывая на Сысоя, продолжал Игнатий, – наказаны как надобно: на посадском стане высекли их батожьем на снегу в чем мать родила и, кресты нательные сорвав, так же вот нагишом и босыми в бега отпустили. А ну, – сказал угрюмо Игнатий пришедшим с ним гилевщикам, – теперича вы тут постарайтесь-ка во славу Божью!

– Не сметь, не сметь! – отчаянно завопил Сысой. – Я званья купеческого, меня на Москве люди большие знают!

– А, не простой злодей, а вблизи заслуг великих пристоящий? – презрительно протянул Игнатий. – А ну, сымай крест!

– Не посмеешь, я истый есть христианин-богомолец! – вновь возопил Сысой.

– Не был ты им никогда. Продал деяния веры великой православной, в грабительство святынь пущаясь!.. С богом, молодцы! Потрудитесь на деле правом, – обратился к гилевщикам Игнатий и, сорвав крест с Сысоя, ударил ногой в широко распахнувшуюся дверь светлицы.

В этот вечер так никто и не заступился за Сысоя. Несмотря на то что народу на улицах было предостаточно, вопли и крики о помощи оставались безответными. И пришлось ему испытать то, что испытали его приказчики – содельники по грабежу: голым и босым бежал Сысой по мангазейским улицам под издевательский хохот, свист и улюлюканье толпы.

Бухта Благополучия на Соловецких островах в Белом море была известна еще в начале XV века, когда местные монахи Зосима и Савватий основали здесь обитель. Акт этот поначалу не привлек особого внимания, но весомость и значение православия, все громче заявляющего о себе, подсказали необходимость возведения здесь монастыря, могущего стать со временем не только центром, но и исходным пунктом для столь необходимого продвижения идей православия на восток и Крайний Север, именуемый пока стороной югорской, полной мглы, страхов и безверия.

Надо сказать, что раньше о сооружении такой обители, как Соловецкий монастырь, не могло быть и речи, так как не было умельца-строителя, дерзнувшего бы на такое дело. Но вот, к счастью, именно такой человек отыскался среди русских мастеров, именуемый в грамотах и прочих присущих к сему делу бумагах розмыслом Трифоном, чья более чем успешная деятельность, особенно в 1584–1594 годах, заложила основу будущего Соловецкого ставропигиального монастыря.

Крайне медленное сооружение его, являясь во многом недостатком, в то же время содействовало внедрению новых методов строительства подобных монастырей крепостного типа. Обладая талантом истинного зодчего, Трифон как бы уже видел в будущем мощные 9—10-метровые стены, толщиной не менее 4–6 метров, видел семь ворот и восемь стрельчатых башен. То есть все то, что вскоре стало явью и заставило говорить о себе многих иноземных купцов – приискателей новых земель и различных выглядчиков новых приобретений, появлявшихся на окраинах русского Беломорья.

Соловецкая обитель долгие годы была образцом для возводителей храмов, особенно в отдаленных, а то и вовсе диких местах не только на Руси, но и за ее пределами. Но вот пришло, потом стало все чаще заявлять о себе беспощадное время, смело вступившее в бой с ходами и вереницами тайных келий и боковых сходов-провалов, ведущих, как оказалось, в так называемый «этаж молчания» – секретное помещение, созданное по приказу из Москвы уже умирающим главным розмыслом Соловецкой обители, великим мастером Трифоном Пятиглавым. Так величали его к тому времени за великие знания и ум все окружающие его люди.

Все трудней становилась жизнь строителей-ремонтников подземелий Соловецкой обители. Рушились и воссоздавались, уже с другими входами и выходами, кельи, и постепенно в подземной многокелейной путанице потерялся бывший стройный порядок, хотя хозяевами здесь по-прежнему оставались монахи-схимники, взявшие под свою руку все управление и вообще все дела подземной обители.

Каждый очередной глава Соловецкого монастыря, архимандрит, назначаемый царем и патриархом, начинал свое правление с попытки приручить как-то или припугнуть схимников. Но все эти попытки кончались для архимандритов плачевно, ибо у схимников тех были среди прочих грамотнейшие по тем временам люди, кои время от времени выходили из подземных своих келий и, объявив среди монастырской братии «вселенское поругание», обрушивались на архимандрита и все остальное местное монастырское начальство, кое бледнело, краснело, но терпело.

Всем было известно, что за личности скрывались порой за личиной схимников, начиная с особ царской фамилии и прочих не менее значимых на Руси людей. Обо всем этом хорошо знали и в Москве, так как доносчиков в монастыре хватало. Но от вестей соловецких, как правило, отмахивались: «Ничего, им, отцам святым, свары не впервой, у них лбы-то поразбивают перед успокоением вечным!»

Расскажем здесь об одном событии из соловецкой жизни того времени, случившемся как раз в пору очередного «вселенского поругания».

Стенные дневные и особо ночные сторожевые монахи, каждый как на подбор – косая сажень в плечах, неся службу, нет-нет да и озирались пугливо, обходя прибрежные каменистые тропинки у самой воды, где в любую минуту могли появиться «схимниковы слуги» – служители страшных соловецких подземелий. Встреч с ними как могли избегали все прочие монастырские люди, а буде происходило такое, сдергивали с голов шапчонки и колпаки, отходили в сторону, опустив долу глаза…

И все же – будто нарочно – одна из таких встреч произошла у плоского песчаного мыса, где собирались самые искусные рыбари из окрестных деревень, они же – изготовители знаменитых в свое время соловецких «бегучих стругов», поставлявшихся верхнему соловецкому начальству.

Мастера как раз приноравливались, как половчей да побыстрей спустить на воду очередной красавец-струг, как вдруг из-за ближайшей россыпи бурых камней показался запыхавшийся парень, рыбарь из местных умельцев. Он был крайне взволнован, кричал что-то, на ходу размахивая руками, а приблизившись, даже споткнулся и едва не ударился головой о готовый к спуску струг…

Старшина рыбарей – редких могучих статей старик Егорий, недовольно хмыкнув, как пушинку, вознес парня над головой, встряхнул порядком, поставил перед собой, велел:

– А ну, пошто снуешься, яко треска в поеме, излагай, в чем испуг твой?

– Испугаешься тут! – едва не вздрагивая на каждом слове, зачастил парень. – Я в поспехах к вам суетился, отче. – Он склонился уважительно перед стариком. – Гляжу – Господь всемилостивый! – камень куда как велик, а яко живой, вздрогнув, откатился к воде, и ход открылся, издревле слаженный…

– Схимники, – тут же догадался старик. – Много их?

– Ох, счесть-то их не осмелился, в черных куколях своих с золотистой оторочкой по краям како по воздуху плывут…

– Ну, – старик недовольно оттолкнул юношу, – несуразное несешь, парень, с перепугу! Здесь скоро будут?

– Да вот, вот они! – выкрикнул парень, то ли крестясь, то ли отмахиваясь от показавшихся из-за камней идущих парами схимников.

Все, что происходило потом, было необъяснимо. Четверо схимников, не открывая лиц, подошли к готовому к спуску стругу, уложили в него свернутый парус, весла, опорные крюки и клячи, пару мешков с сухарями и два бочонка-лагушка с пресной водой. Затем, подхватив за борта струг, спустили его на воду и споро, сразу видно, что не впервой, стали готовить его к предстоящему плаванию.

Все это время ни схимники, ни судодельцы-рыбари не произнесли ни слова. Рыбари, собравшись в кружок, ждали своей участи, стоя на коленях, низко опустив головы, как издревле полагалось и как велось в общении с «глухими», или «безответными», схимниками.

Схимники же все так же молча закончили снаряжение струга, погрузили в него четверых своих товарищей, отправив их, как видно, в дальнюю дорогу, и спокойно направились по берегу обратно к входу в монастырское подземелье. И только один из них, чуть помедлив, подошел к рыбарям и, вытащив из-за пазухи расшитый узорами кожаный кошель, протянул его старшине Егорию:

– Прими, Егорий, за труд ваш честной и за струг добрый, што мы ноне приобрели у вас для дел богоугодных. Здесь корабленники – аглицкие золотые, в обиде не будете, разделишь честно меж всеми, како и делал всегда в жизни твоей.

Егорий с трудом удержал кошель в пальцах и, не зная, как высказать благодарность, вовсе застеснявшись, спросил:

– За кого же нам молиться за дар столь щедрый?

– Вечная единая наша молитва за веру православную и Господа Бога нашего Иисуса Христа.

Егорий хотел сказать: аминь, но, когда поднял голову, схимник уже скрылся за камнями.

Для того чтобы полностью уяснить суть только что произошедшей сцены, необходимо последовать за тем схимником, который, передав старшине Егорию кошель с золотыми монетами, уже шагал по подземному ходу, скупо освещенному масляными светильниками у каждого поворота. В гнилостном, застоявшемся воздухе было трудно дышать. Схимник ускорил шаги, все чаще размахивая рукой у самого лица, пока не почувствовал ток свежего морского воздуха.

Коридор привел его в просторную округлую пещеру с довольно высоким потолком и вереницей странно зауженных дверей, служивших входами в кельи особо почитаемых носителей схимы, а по сути, тайных правителей тайного же высшего монастырского совета «навсегда умолкнувших».

Также над этими дверьми можно было увидеть массивные дубовые доски с искусно вырезанными символами триипостасного Бога. В те времена этот символ – всевидящее око в треугольнике – являлся главным и обязательным украшением при строительстве католических и православных храмов, с ним была связана целая серия специальных торжественных служб.

Несколько минут схимник, появившийся в округлой пещере, молча молился, не поднимая головы, затем сильно встряхнул ею, верхняя часть капюшона опала на плечи. И уже не какой-нибудь истощенный молитвою старец, а крепкий, добротных статей молодец, шагнув на небольшую площадку из мраморных плит у центральной кельи, необычно смело для этих мест возгласил:

– Господа персоны высшего тайного монастырского совета, прибегаю к вашей милости и, низко кланяясь, снисхождения прошу за беспокойство, я инок Елизарий, верный служитель Бога, святой православной веры и ваш навеки слуга покорный! Оповещаю вас, што мной днями доставлена из града богоспасаемого Москвы грамота верхнему архимандриту обители нашей Феоклисту. Сию грамоту я должен до заката солнца вручить ему, но перед тем тайно показав вам, господа персоны высшего тайного совета!

Елизарий вытащил из-за пазухи грамоту, наклеенную для бережения на толстую кожу, поднял перед собой. Тут же, как по команде, двери келий дрогнули, заскрежетали на разные голоса, и фигуры в полуистлевших одеяниях с большими матерчатыми крестами, бормоча что-то неразборчивое издали, стали старательно протискиваться в непомерно узкие щели дверей, так и оставшихся полузакрытыми, что также являло собой одно из монастырских правил: схимнику везде в жизни земной тесно и трудно в мелочи любой, легко лишь в молитвах к Господу!

Вечные келейники, кто согнувшись, а кто едва не ползком, опираясь на костыли, прочитывали грамоту, затем грозили неизвестно кому костылями и кулаками и протискивались, задыхаясь и отплевываясь, назад в свои кельи.

Елизарию не впервой доводилось видеть картину подобного «прочтения». Он, доверенный доставщик тайных грамот, выросший и воспитанный на самых строгих монастырских правилах, всегда считал, что все, что делается здесь, правильно и ни в коем случае не подлежат обсуждению или, спаси господи, порицанию. Но постепенно постоянное напряжение, опасения сказать или сделать что-нибудь не так привели его к мысли, что все его нынешнее существование похоже на путь, проложенный у самой кромки пропасти, и он может в любую минуту сорваться туда и закончить свою бесталанную жизнь.

Надобно сказать, что едва так не случилось, когда Елизарий задержался с доставкой одной из тайных грамот, и голова его чудом удержалась на плечах. Недаром глава тайного совета схимников Симеон, которого все в Соловецкой обители боялись больше, чем назначенного Москвой архимандрита Феоклиста, сказал тогда Елизарию:

– Разум у тебя в полном достатке и понимать должен, што таки промашки тебе не к лицу и могут быть у тебя только один раз! Помни это и николи не забывай!

«Забудешь тут», – вздрагивая малое время спустя, прошептал Елизарий, все еще не разгибаясь после низкого покорного монастырского поклона, каким он проводил главу тайного совета.

И вот сейчас, уже оставшись один в круглой пещере с узкими дверями, Елизарий провел ладонью по лицу, как бы мысленно смывая этим тяжелые для души воспоминания, встал, отряхивая кафтан, готовясь в предстоящую ему дорогу.

Вдруг он неожиданно услышал звук опавшей неподалеку каменистой россыпи. «Показалось…» – первым делом подумал Елизарий. Но ведь здесь, рядом с местом «навсегда умолкнувших», никто, кроме него, не ходил, это он знал, это ему внушали с самого раннего детства, и иначе быть тут никак не должно. «Господь милостивый, – ощущая противную мелкую дрожь во всем теле, едва не выкрикнул вслух Елизарий, – что ж все это значит?» Он тут же намерился вслух прочесть молитву, но губы дрожали, а зубы, явно против воли, странно постукивали. Елизарий постоял, прислушался и только собрался продолжить путь, как увидел совсем неподалеку, на краю тропинки, белокурого парнишку лет десяти-одиннадцати, в короткой куртке из козлиного меха, в таком же колпаке и сапогах-постолах.

Паренек был не к месту весел, вел себя вызывающе и явно хотел уж если не испугать, то основательно подразнить Елизария.

– Эй ты! – кричал он. – А еще и одежду схимников нацепил, куды тебя несет, неведомку-незнайку! Глядите, глядите на него, бестолкового. Заблудился, ведь заблудился ты, такой здоровенный телепень.

Елизарий, все еще не пришедший толком в себя от столь неожиданной встречи, не зная, как быть ему далее, говорить что, растерянно поводил головой из стороны в сторону. Парнишка торжествующе выхватил из кармана плоский, с ладонь, камень, тут же разломил его надвое и, приплясывая и вскрикивая от возбуждения: «Хошь голубенького, хошь?» принялся тереть половинки камня друг о друга.

Сдержанно сыпануло на голову беловатыми острыми искрами, раз, еще раз, и вдруг в руках парнишки вспыхнуло колдовское, иначе не скажешь, многоцветье нигде и никогда не виданных, на глазах тающих радужных цветов-всполохов с синевато-золотистыми шипами. Все быстрей и быстрей они закрутились перед глазами Елизария и вдруг ринулись, с такой силой ударили, пронзили его грудь, что он потерял сознание, провалился в черную бархатистую бескрайность…

Кому ведомо, спал Елизарий далее или нет? А может, по словам того чудесного отрока с его голубыми стрелами, и верно, заблудился среди буйства вихревых видений, потерял едва что не с детства знакомую тропку у главной пещеры «навсегда умолкнувших»… И это он, он, главный монастырский знаток сухопутных дорог вокруг монастыря и окрест?!

Позор, позор, что скажут на это вдохновенные смотрители – начальствующие схимы? Как теперь ему жить далее? Постой-постой, а может, он уже Богу душу отдал на Его суд Господень и теперь бродит в заоблачных замогильных дебрях, не зная, куды голову преклонить? А ну, дай, Господи, смелости, хоть самой малой …

В эту минуту ему вдруг будто бы опять послышался голос чудесного отрока, и тогда Елизарий, ужасаясь и весь дрожа, медленно открыл глаза.

…Он лежал у небольшого костра на высохшей нерпичьей шкуре, в каменном прибрежном распадке, а почти рядом, у дорожного масляного светильника, и верно, расположился отрок, которого Елизарий только что видел во сне. Отрок неторопливо вычитывал вслух слова из лежавшей перед ним старинной рукописной книги с большими бронзовыми застежками.

«…А на восьмидесятый день, идучи двумя кочами по погодью, узрели мы со стороны правой мыс невысок, белопесчаный, с россыпями камений зеленчатых, и воевода наш молвил: „Глядите и запоминайте, которы живы к порогу родному возвернутся, что были вы милостью Господней на грани земли российской, за которой дичь безверья и мрак существования – Югра немилостивая…“»

Отрок неожиданно оборвал чтение, перекрестился и, поняв, что Елизарий внимательно слушал его, спросил:

– Ну как, хватило разума, уяснил, о чем речь?

– Да уяснил уж, – недовольно ответствовал Елизарий, так как почувствовал в словах отрока некую насмешку и, дивясь своей смелости, уже хмуро добавил: – Стародревнее писание это куды как знатного новгородского боярина Роговича, именем Гюрята. Я его читывал и уяснил с интересом великим еще в годы ранние, когда, будучи помоложе тебя, со старшими тако смело беседы не вел.

Слова Елизария ничуть не смутили отрока, мало того, он в ответ, совсем как взрослый человек, презрительно протянул:

– Ты старше меня летами, вижу, а в остальном всем я на две головы тебя повыше буду!

Елизарий удивился было, но тут же рассмеялся и, уже отринув страх недавний перед этим странным парнем и его колдовскими лучами-стрелами, назидательно проговорил:

– У нас, то есть мореходцев и рыбарей, похвальба праздна не в ходу, пустозвонами величают тех, кто без дела язык чешет!

Надо было видеть, какой румянец вспыхнул на щеках отрока, и сколь уничтожающе он ну прямо-таки испепелил Елизария взглядом широко открытых глаз.

– И ты тако мне молвить решился? – дрожащим от гнева голосом воскликнул он. – Мне, носителю креста жемчужна! Да я тебя в беснование волн выброшу. Песком хлестучим дышать заставлю!

– Стой! – прозвучал в эту минуту чей-то хрипловатый, подрагивающий от волнения голос. – Это кто же тут упоминанье тако допускает, без смыслу и почтения должного, о кресте жемчужном? – И тут же из-за нагроможденных друг на друга каменных плит показался старшина рыбарей и челнодельцев Егорий.

Всегда сдержанный и немногословный, он не вышел, а выбежал к кромке пенных волн и, сразу поняв, кто виновник столь необычного здесь шума, схватил за плечо отрока, с силой пригнул его к земле.

– Ой, замолчи, замолчи, неразумный язык прикуси! Счастье твое, што годами ты еще юн, а то бы я тебя вервью челночной вдоволь попотчевал! А ежели слова сии до старца Симеона дойдут, тогда што сотворится?

Услышав имя Симеона, самого почитаемого, но и самого страшного в монастыре и для грешников, и для праведников «старшего из старших» схимников, отрок побледнел, бестолково замахал руками и бросился на колени перед Егорием.

– Деду, деду, прости, прости Христа ради! Любую испыту назначь за грех мой, но только не доводи до отца Симеона слов моих!..

– Испыту за грех? Ну что ж, будет тебе испыта, а сейчас изыди вон, к каменьям дальним, молись, покуль я не окликну тебя.

Отрок хотел сказать что-то, но губы его тряслись, и он бросился к камням, упал на песок, широко раскинув руки.

– Ай сколь пристрожил ты парня, – покачал головой Елизарий, – да еще испыту тяжкую ему посулил, стерпит ли он сие в годы свои?

– Ох, друже, ежели бы знал ты, сколь отрок этот за годы свои коротки терпел, ты б в изумление пришел, а ежели я добавлю, што ноне смерть неминучая за ним по следам ходит, изумлению твоему и вовсе конца не будет…

Елизарий долгим пронзительным взглядом посмотрел на рыбацкого старшину, будто бы захотел прочитать его мысли, далее, помедлив, проговорил:

– Монастырь есть монастырь, все здесь тайна, и хотя считается, што едина здесь у всех цель: Богу верней верного служить – службу ту каждый по-своему видит, особливо схимник. Слов нет, трижды достоин преклонения и почета человек, схиму принявший и отказавшийся от бытия житейского, но и он бывает не в силах отринуть в душе себялюбие да гордость. Вот, мол, я каков, достоин теперь едва што не с самим Господом Богом беседу вести, мир остальной добру и правилам жизни поучая.

– С чего ты от дел наших будничных да о столь великом разговор повел?

– А с того, што именно по наговорам и советам схимников таких пострадал столь достойный в краях наших человек, как воевода новгородской Аникей Пивашин. А теперь вот мы, просты люди монастырские, внука его спасти от гибели, ему грозящей, намерились…

– И этот внук – отрок сей? – догадался Елизарий, указывая на застывшего в молитве паренька у россыпи камней.

– Да, это внук воеводской Мегефий. Ранее, когда отец Симеон был благорасположен к паломникам и среди них к первому из них, князю Пивашину, он и князя самого и семью его приютил и скрыл надежно от царского гнева. Но как вышла между Симеоном и князем размолвка из-за внука сего, то настали для мальца черные дни. Симеону, видите ли, явился во сне вестник небесный и предсказал, што Мегефий наделен с детских лет благодатью Господней и быть ему пророком православным, достойным владеть и нести в края югорские, дикие крест жемчужный и икону пешего Георгия Победоносца – реликвии византийских праведников, предназначенные для паломников. Сам же князь Пивашин видел своего внука лишь воином – воеводой, ратоборцем именитым и знатным. И тогда Симеон предрек ему и внуку гибель скорую и неминучую…

– Ох, брате мой, – покачал головой Елизарий, – ты о таких деяниях наиважнейших разговор ведешь, кои по слову и месту вроде бы и близко нам не положены, откуль все это знаемо тебе?

– Откуда? Поведаю тебе о том. Есть дела монастырские, што равняют здесь нас с тобой. Ты – главный кормчий, проводник головной и старознатец дорог тайных у схимников верхних. Я такой же средь мелкого люда монастырского. И ты уж прости, отче Елизарий, скажу так не в обиду тебе: я ведь издавна у челнодельцев дела кормчие, дорожные постигал в краях иноземных. По делам тем побывал там довольно, речь многу иноземну постиг, хотя о том мало кто ведает на монастырском подворье.

Елизарий, услышав такое, вновь покачал головой, подумал малость малую, поклонился уважительно старшине рыбацкому:

– За сказанное ко мне столь доверительно благодарствую сердечно и понимаю теперь, пошто ты меня на остров сей вывез, дело, видать, из самых важных, како предложить мне хочешь, так?

– Так, – ответно поклонился Егорий. – Давай-ка присаживайся поближе, костерок наладим, горяченьким да сытным душу согреем. Беседушка у нас, чую, ой длинна да трудна будет…

По тому, как к месту да споро ладилось все в руках Егория, можно было с уверенностью сказать, что он издавна человек дорожный, много знающий и любая нужная в дорожном деле мелочь никогда не пройдет мимо его внимания. Вроде и времени минуло всего ничего, а они, расположившись на набросанных вокруг костра нерпичьих шкурах, уже плотно поели тут же сваренной Егорием тресковой ухи с обилием лука, перца и чуть осязаемым, но необходимым для такого блюда привкусом легко клубящегося над костром дымка.

Отобедали, и Егорий после приличествующего важному разговору молчания речь повел, особо внимательно поглядывая на собеседника:

– Итак, брат мой во Христе, ежели по монастырским канонам судить, то я ноне намерение имею накликать тебя на дело, которо иначе как греховным не назовешь. Без покаяний должных, без спросу, без благословений старших и иных начальствующих решил я принять на плечи свои груз непосильный…

– Мудрено и витиевато для рыбаря излагаешь, – подивился Елизарий. – Ну, прямо-таки яко мудрец знатной! Ты попроще да покороче реки саму суть…

– Чтоб уразуметь сие, надобно издалека речь вести, однако слушай. Довелось мне однажды… а вернее, Бог, не иначе, допустил меня на разговор один. Будь все по-другому, я, конечно бы, разговор сей стороной обошел, но речь вели набольши соловецки люди о судьбе сего отрока, и я, затаившись в перекрытии чердачном, внимал им, трепеща и молитву творя. Помню как сейчас и лица, и речи, и особливо глаза собравшихся там набольших тайного совета схимников во главе с отцом Симеоном. Глянуть на любого из них и то страшно, а уж како речь поведут, ну, поверь, морозом злым по коже берет…

Без сомнения, Егорий был наделен даром рассказчика, вел разговор так, будто все, о чем он говорил, не тогда, а вот сейчас перед глазами его было.

– Руками взмахнувший, будто собравшийся взлететь ввысь, отец Симеон, а перед ним – воин-красавец в наряде походном воинском, белесый до изумления, разбросавший кудри по плечам – новгородской воевода князь Аникей Пивашин. Нетерпеливо переступив да еще притопнув каблуком зеленых сафьяновых сапог, говорил он, надменно глядя Симеону в глаза:

– Я ни в единой малой малости ни долга воинского, ни веры православной не поругал. Ведомо тебе, што мы у самого преддверья Югры побывали, воинов своих, царствие им небесное, боле половины положили, сражаясь с ворогами земель русских, так нас ли укорами мелочными корить?

– Вот-вот! – воскликнул Симеон, с силой вонзив посох в прибрежный песок. – «Я», «мы» – только и слышно от тебя, поступиться ни в чем не хочешь. Даже внука свово единого в монастыре оставить не хочешь, а ведь и я, и многи старцы наши уже узрели в нем будущего поборника святости великой, а может, именно ему предсказано крест жемчужный великой византийской в незнаемы земли нести?

– Удостоится того – так и понесет, не уронит, не той породы и рода не того он, но только творить сие будет в уборе воинском, в панцире и кольчуге и с мечом в руке, како воину Христову да потомку князей новгородских положено быть! Вы его тут, я слышал, молениями не к месту и не к ладу извели, ахами, охами да предсказаниями, сути которых сами и не постигли толком…

И без того всегда отличавшийся редкой памятливостью, Егорий говорил, вспоминая, толково, понятно до крайности самой малой, и опять мелькало перед ним искаженное злобой лицо Симеона и презрительный напряженный взгляд князя Пивашина…

– Вот так оно все и было, – закончил Егорий свой рассказ.

Он смотрел на собеседника испытующе, готовясь задать вопрос, ответа на который ждал с видимым волнением.

Елизарий опередил его:

– Спрашивать будешь, как я посмотрю на все это? А по-божески посмотрю, чего уж тут измышлять лишнее – внук такого человека, как князь Пивашин, спасен должен быть и переправлен добрым людям.

– Именно так, ежели ты в этом деле рука об руку со мной пойдешь!

– Пойду, кой разговор тут быть может? Думаю, к нашему путевому челну меня с отроком доставишь, а там Божья воля да морюшко родимо… Сколь раз оно нас выручало, выручит и ноне… – Елизарий поднялся, отряхнул кафтан и неожиданно рассмеялся: – Ох, чую свару велику, опять господа старшего совета на две стороны разойдутся. Одни за изничтожение сего отрока ратовать будут, другие за то, штоб его ревнителем веры представить и святителем краев соловецких огласить… Опять забудут и те и другие, што Бог – это добро и мы, люди Божьи, иными быть не можем!

– Низкий поклон тебе за слова сии, брат мой во Христе Елизарий! Значит, в путь?

– В путь! Челн главной, ходовой готов аль не?

Егорий, не дрогнув лицом, ответствовал по давно укоренившемуся обычаю:

– Господу Богу помолившись да в вере нашей православной утвердившись, вручаем души и животы свои морюшку родиму и, на милость его уповая, будемо им хранимы…

Егорий и Елизарий, трижды перекрестившись, подозвали Мегефия и, собрав нехитрый скарб, направились к лежащему у самой воды челну.

За семьдесят с лишним лет существования Мангазеи спокойных годов было всего ничего, а смут и прочих потрясений столько, что им давно и счет потеряли.

Надо же было случиться, что именно в такое время да к тому же после столь долгой неотступной дороги попал сюда думный дворянин Авксентьев. Дорожные злоключения нисколько не повлияли на его стремление довести до конца начатое дело и отыскать, схватить наконец этих богопротивцев Дионисия и Марфу, которые, как он полагал, должны быть именно в здешних краях.

Но разочарования постигли Авксентьева с первых же шагов пребывания в Мангазее. Свои тут, как видно, были правила, свое отношение к московским грамотам и делам.

Мангазейский воевода князь Федор Домашин и на грамоты-то эти глянул мельком, едва что не отмахнувшись.

– Э-э-э, мил человек, – недовольно морща тонкие злые губы на таком же тонком, болезненно неприятном лице, заявил он, – мы ноне свои розыскны дела забросили, куды уж нам за московски браться… Сам, сам уж со людишками своими расстарайся, а мне недосуг полный. Слышал уж, поди, што во граде нашем творится? Едва на посаде бунтование поутихло, гулевой люд из тундры да самоядь немирна с ними город едва приступом не взяли. Они и ноне не ушли, неподалеку табунятся…

– Так дело-то мое спехом надо творить, а то из Москвы от набольших людей недовольство получим…

– А ты ужо получил извещение московско, аль тебе не довели писарские людишки наши? Прислана на имя твое грамота ругательна, где указуют, што не больно-то, мол, ты устремлен к делам государевым, ленью более обуян, тащишьс, я яко вошь по луже, господи прости!

– Вошь по луже, гляди-кось! – несколько раз с обидой повторил про себя Авксентьев по дороге к дому, где они остановились со стрелецким пятидесятником Климом Егоровым. Застав его дома, он чуть ли не с порога заявил: – Ну, брат Климушко, штой-то мы оплошали с тобой, аж из самой Москвы нам добра выволочка пришла!

– Все про тех? – сразу догадался Клим.

– Ага, про них… И ты знаешь, вот убей меня, чую, где-то близко они… Климушка, што же делать, како же на тропку к ним заступить?

Клим Егоров оставил в свое время мореходское дело ради воинской государевой службы, к коей был привержен весьма и весьма. Все здесь нравилось, все было по душе, а к трудностям да гореваниям разным он привык еще с детства, так как в поморской жизни легкого почти николи не бывало. И все бы ничего, да вот к тому, что его вынуждал делать в последнее время Авксентьев, душа не лежала. Не дело воинского человека – ходить, расспрашивать, вынюхивать. Бой бы какой, поход потрудней али ина кака воинска сшибка – это бы к месту, а ино, да такое, что Авксентьев столь настырно навязывает ему, вот уж не к месту, не к сердцу совсем.

– Так как же, Климушко? – вновь напомнил о своем Авксентьев. – Како же нам в деле сем поверней изловчиться?

Клим лениво, с тоской ругнулся про себя, вздохнул, проговорил, будто цедя слова:

– Ноне, Гордей Акимович, пойду-ко я на посад, в кабак тамошний, есть у меня ниточка мала, вкруг меня один молодец суетится, присматривается вроде, чую, сие не просто так… А вдруг он из тех, из Дионисьевых людей? Они ведь, поди, тоже в ходу, выведывать про нас што стараются…

– Верно размыслил, – похвалил Авксентьев, – поспешай в кабак посадской тот…

В кабаке, известно, шум, гам, дым коромыслом, споры до хрипоты, ругань, кто пытается петь, кто плачет, а кто спит, уронив голову на залитый вином и усыпанный объедками стол. Глядя на все это, Клим презрительно скривил губы, прошел на чистую половину, где поопрятней, получше и народ посдержанней: кормщики, люди дела морского, российские и иноземные, гости торговые, тож российских дальних пределов, годовальщики – стрельцы и казаки, пятидесятники, сотники, писарской и прочий чиновный люд. Столы здесь аккуратные, чистыми скатертями застелены.

Клим выпил кружку вина, со второй уселся за один из таких столов, огляделся.

Ну не диво ли это? Чуть наискосок, тоже с кружкой, сидел тот самый молодец, о котором он рассказывал совсем недавно Авксентьеву.

Увидев, что Клим глядит на него удивленно, молодец подвинулся, сказал так, словно они только что прервали разговор:

– Так, значит, я вкруг тебя похаживаю и присматриваюсь? Ишь ты!

«Наваждение аль чертовщина кака, – быстро подумал Клим, – мои слова ему ведомы, откуль же?» Он хотел сотворить молитву, но, увидев, что молодец глядит насмешливо, сдержался.

– Ты кто, знахарь, ведун, а может, нечистый какой? – Клим не знал, как ему держать себя с этим человеком, и поэтому, растерявшись, разозлился.

– Может, и ведун, про тебя и про твоего дворянина московского, уж во всяком случае, все ведомо. Ищите, тычетесь яко щенки слепые, а отец Дионисий и матушка Марфа давно уже на Енисее-реке пребывают, да ты ведь слышал об этом, опоздали, выглядчики московски…

– Брешешь! Мы ж, считай, по их следу сюды шли!

– Словеса выбирай, служака, брешете вы, лизоблюды да прихлебатели московских князей Сеньки Беклемишева да Петьки Боголюбского, штоб им пусто было!

– Да я тебя за эти слова на правеж, на дыбу!.. – вскочил из-за стола Клим, намериваясь кликнуть стрельцов, но молодец, не глядя на него, почесал пятерней затылок, и сейчас же по бокам Клима выросли два рослых, здоровенных парня, держа каждый руку за пазухой.

– Не успеешь крикнуть-то выручальщиков, – сказал молодец Климу, – как сам будешь ответ Господу держать на небеси…

Клим посмотрел на молодца, на так же настороженно глядящих на него парней, плюнул в сердцах и, схватив шапку, пулей вылетел из посадского кабака.

– Садитесь, други, – как ни в чем не бывало пригласил парней Игнатий, так как это именно он беседовал с Климом, – садитесь да испейте доброго винца-зеленца да меду-игрунца за здравие да за дела людей вольных не только в Мангазейском граде, а и по всей Югре-матушке.

Парни поклонились, стали поудобней усаживаться за стол.

– Прощенья прошу, – сказал Игнатий, – что нет сейчас минутки побыть, побеседовать с вами, но, однако ж, беседушка сия за мной, в Мангазее каждому ведомо, что слово мое всегда верно есть…

Парни еще раз уважительно склонили головы, и тут же Игнатий будто растворился, исчез в толпе кабацких гулеванов.

Как правило, он никогда не входил и не выходил из кабака через главную дверь. И на этот раз, пройдя просторную кухню с огромной русской печью, возле которой суетились в засаленных передниках бабы, Игнатий вышел через кладовой прируб и, минуя узкий коридор, очутился вскоре на улице.

По утвердившейся издавна привычке он быстро, с удвоенным вниманием огляделся вокруг и только собрался продолжить путь, как услышал за спиной насмешливое:

– Здрав буди, добрый молодец!

Он вмиг обернулся, готовый к отпору, к схватке, но тут же, увидев перед собой ладную большеглазую молодицу в турецкой шали и франтоватой душегрее, облегченно выкрикнул:

– Господи! Это ты, Ульянушка-свет, побойся Бога так вот, яко нечистый дух, православный люд в испуг приводить!

Это была одна из самых бойких посадских молодиц, Ульяна, дочь опального казацкого сотника, казненного в свое время по царскому указу.

– Аль таким пугливым стал? – задиристо улыбнулась девушка. – То-то я смотрю, ты все по углам да по малолюдью ходишь…

Зная, что у Ульяны всегда имелось в запасе колючее слово, Игнатий тут же свел разговор к шутке:

– Ты пошто ноне нарядна столь, аки цвет лазоревый?

– К чему нарядна я столь ноне, пытаешь? А как же иначе мне такого молодца-удальца, как ты, встречать?

Насмешка, прозвучавшая в ее словах, явно пришлась по сердцу Игнатию, он легонько полуобнял Ульяну за плечи, шепнул, будто пугаясь:

– Увел, скрал бы тебя с любого подворья, Ульянушка, да ведь за тобой женишки-то, поди, чередой ходят?

– Ходят, не скрываю, а все не по нраву мне. А придет срок, я и сама кого хошь скраду, да хоть бы и тебя.

– Ух ты! И не побоишься?

– А не побоюсь, боязни мои ветром по морю да по тундрам гиблым давнехонько разнесло. Должники у нас едины с тобой: отребье воеводское да лизоблюды разнородны, губители отцов наших и иных христианских душ русских!

– Поклон тебе низкой за честну речь, – уже серьезно проговорил Игнатий, а Ульяна, как бы подхватив его тон, тут же спросила:

– Ну, перекинулся словцом с пятидесятником московским, што в дому нашем проживает?

– Перекинулся, еще раз хвала тебе, што упредила меня. Ты и дале, Ульянушка, словес мимо ушей не пропускай, што выведаешь – сразу к Милентию посыльного, сама не ходи, осторожиться тебе надобно…

– И ты мне таково толкуешь? Всем ведомо, сколь петель да капканов на тебя воевода понаставил.

– А мы изловчимся, впервой нам, што ль?

– Иди ужо… Изловчимся… – жалостливо сказала Ульяна.

Игнатий поклонился, подмигнул озорно и пошел вразвалочку, зорко оглядываясь по сторонам. Ульяна вздохнула тяжко, долго-долго смотрела ему вслед, и в больших глазах ее очень медленно, как бы нехотя, таяла печаль.

В этот предвечерний час мангазейские улицы были немноголюдны: несколько торопливых прохожих, пара возвращающихся из тундры усталых оленьих упряжек, редкие цепочки сторожевых стрельцов, уходивших в ночные дозоры.

Ульяна сбавила шаг, намериваясь свернуть за угол, как тут же пред ней, перегородив путь, встал, игриво щурясь, известный недруг ее, а может, и намного хуже того, наиглавнейший воеводский выглядчик – Федот Курбатов.

Сказать, что Ульяна ненавидела его – ничего не сказать, она просто задыхалась от ненависти, хотя была по натуре незлобивой, а иногда даже слишком доброй. Порой этот Федот был для нее вроде гнилого тумана в тундровых низинах, который всегда обходили не только охотники, но и олени. Каждую встречу с Федотом, даже мимолетную, случайную, долго помнила Ульяна, обязательно прикидывая, к чему она, что говорил, на что намекал Федот, что хотел вызнать-выпытать у нее.

Вот и ноне, едва нос свой из-за угла показал, как почти запел на разны голоса от радости безмерной:

– То-то я смотрю, посветлело сразу окрест и цвет лазоревый разлился в небеси – Ульянушка тута появилась…

«Случаем здесь он или ино как появился? – едва не воскликнула Ульяна. – Следил, поди, подглядывал за мной, сучья кость».

И, хорошо зная привычки и характер Федота, тут же первой, не чинясь, набросилась на него:

– Чего узнал, проведал, выглядел новенького? Я вот только что с дружком наилучшим твоим Игнатием беседушку вела, тоже словечки приветны расточал мне.

При упоминании имени Игнатия Федот даже изменился в лице, плюнул трижды ожесточенно через левое плечо, как было принято в Мангазее при обереге от колдовства и несчастий, и, буквально опалив взглядом Ульяну, рванул в сторону, спотыкаясь и нашептывая про себя все мыслимые и немыслимые проклятья.

Так сложилось в пределах мангазейских, что между этими двумя людьми, совершенно не похожими ни в чем друг на друга, шло постоянное состязание, вернее, скрытая пока, но ожесточенная до предела схватка за место и влияние во многих мангазейских делах.

Когда в партии высланных на вечное поселение «государевых супротивцев и злодельцев» появилась дочь казненного стрелецкого сотника Теребалова, Федот, как говорится, сразу же положил на нее глаз, мгновенно и, как ему казалось, вполне обоснованно решив, что сия молодица при ее уме, стати и жизненной ловкости будет со временем столь необходимой ему помощницей, а потом, глядишь, и супругой. К сожалению, планам этим не суждено было сбыться.

Более того, очень скоро Федоту стало известно о таких делах и знакомствах Ульяны, что он не только проклял день их первой встречи, но стал усиленно искать пути, чтобы убрать Ульяну с жизненной дороги. Но поздно, слишком поздно взялся он за это дело.

Дошло до того, что вчера ночью его разбудили пришлые, по всему видно, с дальних мест люди – рослые, злые. Они связали охранников, забрали приготовленную для отправки в Тобольск партию отборнейших соболей и голубых песцов и тут же принялись за Федота. Сдернув с него неплюй, принялись стегать его ремнями по голому телу, пинать, катать по полу, но неторопко, даже прерываясь на минуту-другую, так, будто эта неторопливость доставляла им особое удовольствие.

Федот, перемазанный землей и кровью, вскоре понял это и от обиды, попав впервые в жизни в такое изгальство, завыл едва что не по-волчьи. Но еще злее оказались слова вожака этих людей, несуразных размеров детины, что он перед уходом бросил Федоту:

– Добрей да человечней, знаю, и после этого не будешь, но поутишь слегка прыть-то! Службу свою подлую у воеводы неси, как и нес. Сие дело к нам не касаемо, но Ульяну в полном покое оставь отныне и вовеки! То наказ тебе от людей тундровых, вольных. – Он даже не пнул, а просто отбросил носком сапога стоявшего перед ним на коленях Федота и, ухмыляясь удовлетворенно, но не по-доброму, покинул сторожевую избу.

Пробежав пару улиц, не глядя на прохожих и на весь белый свет, Федот немного поостыл, принялся за себя. Самая отчаянная ругань показалась вдруг смешной, никчемной, унизительной даже для него, особенно в сегодняшний день, когда он готовился рассчитаться наконец по всем статьям с этой трижды адовой Улькой, так унизить ее, чтоб она рыдала, выла, каталась у его ног, вымаливая прощение, а он, будто не замечая этого, презрительно бы морщился и похохатывал, иногда спрашивая: «Ну, довольна, получила свое?»

Да, да, все это будет, обязательно будет, ох, уж попляшет еще эта ведьма во плоти! Федот сжал кулаки и уверенно зашагал вдоль улицы по направлению к воеводской избе.

В этот же день к вечеру докладчики донесли ему о том, что в посадском кабаке Игнатий встречался с прибывшим из Москвы пятидесятником Климом Егоровым. «А не он ли тот, кто мне нужен?» – задумался Федот.

Постоянное брюзжание Авксентьева, пьяные жалобы на неудачно сложившуюся жизнь так осточертели Климу, что он стал более обычного прикладываться к рюмке да и службу нес спустя рукава: нечего, мол, стараться, да еще здесь, на краю землицы русской.

На Федота, когда он с кружкой вина подсел рядом, Клим глянул мельком и, прикрыв тяжкими веками безразличные, а скорее, пустые глаза, проговорил недовольно:

– Чего мостишься, аль иного места нет?

– Место-то есть, да там лишних не счесть, – присказкой ответил Федот и не торопясь продолжил: – Нам лишние ноне ни к чему, разговор я намерился повести с тобой тайный…

Клим покачал головой, насмешливо хмыкнул, и в глазах его появилось что-то похожее на интерес.

– Тайное… гляди-кось ты… А я, мил человек, от тайн разных устал, мне их на службе моей вот как хватает.

– Погодь ты, погодь, – заторопился Федот, – дело есть у меня к тебе.

– А ну, дерзай…

– Знаю о беседушке твоей с Игнашкой-гилевщиком, знаю, о чем речь вели, знаю, сколь лжив был тот проклятый Игнашка в словах своих!

– Ух ты, сколь ведомо тебе! А твой здесь каков интерес?

– Ты знаешь, кто я? – спросил Федот.

– Знаю, видел, как охаживал тебя воевода за службишку твою.

– Вот-вот, а все из-за преподлостей того Игнашки. Ведомо мне, как изловить его и как говорить заставить, а сие и тебе и мне на руку. Перво-наперво выпытаешь о ворогах опальных – Дионисии и Марфе, да и о другом-прочем, что твоему дворянину Авксентьеву и нашему воеводе вот как надобно!

– Поздно схватился, и Дионисий и Марфа на Енисей-реку подались…

– Да брехня это! Путает, глаза отводит гилевщик тот. Здесь они, здесь где-то, в пределах мангазейских, сие мне доподлинно известно, тем паче что самого Дионисия днями на посаде видели, пробирался куды-то, старый бес, тайно.

– Да, вот это весть так весть! – Клим встрепенулся, повел плечами, будто сбрасывая с себя сонную одурь, предложил: – Давай-кось, мил человек, изопьем вина за наши дела предстоящие.

Они стукнули кружками по столу и осушили их одновременно.

…Надо сказать, что именно в этот час, случайно или по стечению обстоятельств, шла весьма неприятная беседа между мангазейским воеводою Домашиным и московским посланцем Авксентьевым. Воеводе никак не по душе были разглагольствования Авксентьева, но в новом указе еще и еще раз подтверждались его высокие полномочия в этом деле, и необузданному нравом князю Домашину приходилось скрепя сердце отговариваться.

– Ну што ты, ну што ты меня с делом этим проклятущим, словно медведя в берлоге, обступаешь? Ты сам уже которое время злодеев тех по лесам и тундрам ищешь, а толку? Ничуть!

Авксентьев в ответ лишь вздохнул тяжко, обидчиво поджав губы.

– То-то и оно, – глянув на него, продолжил воевода, – мы разговор с тобой уже в третий раз ведем, а все попусту выходит, прости господи, воздухов сотрясение! А я ведь упреждал тебя, тута не Москва, край ой какой разбойный…

– И што ж ты мне прикажешь? – неотступно продолжал разговор Авксентьев. – Восвояси убираться отсель, што ли?

– А это уж как бог на душу положит… Москва-то далече, што оттуда видать? А тут – ты сам ноне свидетель дел окрестных – дурню понятно, што у Дионисия с Марфой, ежели они взаправду где-то вблизи, содругов разбойных всяких да помощников ой как немало найдется, так што ухватить эту свору куда как непросто будет…

Авксентьев и раньше-то не отличался особой полнотой, а за последнее время исхудал заметно, нос заострился, отчего лицо выглядело почти хищным, тонкие губы всегда кривились теперь в неприятной ухмылке.

– Нет уж, князька, – внешне будто бы в шутку, а на деле со злой подковыркой проговорил Авксентьев, – ты уж прости меня, надоедливого, но я, како ты, о времени рассуждать не намерен. Костьми лягу, а найду, вздерну на дыбу для беседушки злодеев тех, без того мне дороги на Москву нет!

– Так-то оно так, – неопределенно заключил разговор воевода Домашин.

Шестнадцатый век принято считать веком расцвета Ганзы – великого торгового союза городов Балтийского и Северного морей и прилежащих к ним более мелких, но многочисленных поселений. Прибыли, постоянный рост богатств и политическое могущество Ганзы в первую очередь обеспечивал ее первостатейный по тем временам торговый и военный флот. Отлично вооруженные и крикливо украшенные специальной атрибутикой из флагов, вымпелов, больших и малых знаков, провожаемые в море молитвой, корабли всегда привлекали к себе внимание на морских путях и в портах, вызывая зависть многочисленных врагов и зевак.

Обычай провожать корабли Ганзы торжественными богослужениями вскоре дополнился появлением на мачтах судов образов святых, обеспечивающих своим присутствием добрый путь и счастливое возвращение кораблям.

Вскоре этот обычай утвердился и на российских судах среди рыбаков, купцов и особенно тех мореходцев-паломников, чьи парусники пробирались среди льдов таинственной Югры. Шли туда и самовольно, и по наказу игуменов прибрежных монастырей. Но на каждом, пусть и самом малом, паруснике чуть пониже «дорожной» иконы обязательно был укреплен кипарисовый крест размером с ладонь, обычно с набором мелких сизовато-серебристых жемчужин, россыпи которых в то время щедро покрывали устья многих северных рек и ручьев.

Именно такой крест был укреплен на мачте струга, который ранним осенним днем вышел в море от одного из соловецких причалов с командой из шести человек во главе с уже знакомым нам схимником Елизарием. В свое время его необъяснимое исчезновение из Соловецкой обители вызвало немало толков, да и потом об этом долго не могли забыть.

Даже среди скромных монастырских насельников, особенно его отборнейших, как тогда говорили, «головных» молитвенников – монахов, принявших схиму, Елизарий был заметной фигурой, недаром он носил звание головного доверенного посыльщика, а попросту говоря, посла по самым важным делам, которых у тайного совета было немало.

Кроме того, Елизария всегда отличали за ум, за особую приверженность к богословским и иным наукам, за умение находить выход из самых каверзнейших положений, коими полна была жизнь в широко уже известной тогда на Руси Соловецкой обители.

Первым был Елизарий и в вопросах послушания: отличался здесь особой щепетильностью, и его постоянно ставили в пример молодым монахам. И вдруг этот Елизарий без разрешения и благословения, не говоря никому ни слова, покинул, как выяснилось позднее, обитель – будто растаял в морской дали. С тех пор ни о нем, ни о сбежавших с ним монахах никто ничего не слыхал.

Тут, думаю, будет уместным вернуться немного назад, чтобы рассказать о последнем вечере, проведенном Елизарием в рыбацком поселке на Соловках. В просторной рыбацкой избе, густо увешанной просыхающими сетями, сидели вкруг у камелька, щедро источающего жар, Елизарий, Егорий и обремененный долгими годами староста поселка Кондратий – знаменитый в прошлом рыбак и кормчий с несоответствующим возрасту взглядом по-молодому хитровато поблескивающих глаз. Последний и говорил, обращаясь к собеседникам, как-то по-особому, полнозвучно и убедительно, так что те лишь согласно кивали головами.

– Рыбари местные, особливо старики, просили довести до тебя, друже Елизарий, просьбицу их, из важных наиважнейшу. Позаботишься спросить, почему? Отвечу. Потому што с малых лет на глазах ты у нас, честен, прям, в делах богоугодных и прочих – безупречен.

Елизарий насторожился, подобрался весь, спросил коротко:

– Што за просьбица?

– А ты не спеши, друже, ибо речь пойдет вначале о делах давних, можно сказать, древних, когда спеху места не шибко-то давали, зато все выходило ладом да по-божески. Еще в пору владычества византийска явились однажды к царю тогдашнему мореходские смелые да умом возвеличившиеся люди. И молвили, што, дескать, донеслись до них вести о стране богатств неисчислимых, страхов и льда – Югории. И што просят они их в ту страну отпустить – увидеть, так сие или не так, и новым походом край свой византийской прославить.

Намерение таково пришлось царю по душе, похвалил он воинов своих, поход одобрил и еще одно повеление огласил:

– Понесете в Югорию силу нашу, но ведь сила без веры – ничто! Пусть патриарх словом своим пастырским укажет взять в поход внука моего Мегефия, который после завоевания Югории и по достижении им совершеннолетия станет царем и патриархом ее и вождем всего войска византийского!

– Вона куды дело пошло! – неожиданно, так, словно его подтолкнул кто, воскликнул Елизарий и, как бы устыдившись этого, уже негромко осведомился: – А поход ихний в края югорские состоялся аль нет?

– Поход-то был, – раздумчиво ответил Кондратий, – и перед началом его царского внука Мегефия будущим царем югорским огласили, но…

– Што? – теперь еще более заинтересованно спросил Елизарий.

– А то, што судьба того похода до сих пор толком неизвестна. То ли в море бурей злой исхлестало их до конца, то ли пираты изничтожили византийцев, неизвестно.

– Так вот откуда у отрока нашего имечко Мегефий, – почти испуганно проговорил Елизарий. – А сколько шума-говора вкруг имени этого монастырскими и прочими людьми поднято…

– А ты думал, – усмехнулся Кондратий. – Отец Симеон, властолюбием греховным обуянный безмерно, будь он помоложе, сам бы с отроком сим в поход в земли югорски отправился, а так ему ходу нет. Ведомо нам стало, што он последнее время живет в раздумьях тяжких: с кем Мегефия в Югру посылать можно, как он там волю его, Симеона, исполнять будет?

– А верна, правильна ли та воля Симеонова? – осторожно осведомился Елизарий. – Неужто в обители нашей и в селениях, што окрест ее, доброго человека для дела сего не сыщется?

– А пошто искать его, – усмехнулся Кондратий, – коли вот он, рядышком? В начале разговора сего я о просьбе к тебе стариков наших речь повел, так вот, намерились они тебя просить, штоб доставил ты в Мангазейский град отрока Мегефия, штоб он там под присмотром твоим дело святое паломников наших православных продолжил. Так молви нам, подумав хорошенько, согласен ты аль нет?

Елизарий встал. Щеки его как пламенем полыхнули, хотел согласие свое высказать душевно, во весь голос, но, истово перекрестившись, лишь покорно склонил голову.

– Иного от тебя и не ждал, – едва слышно проговорил Кондратий, и по щекам его, щедро и безжалостно иссеченным всеми северными ветрами, одна за другой покатились слезы.

– Жизнь долгу да куды как трудну прожил я, – продолжал он малое время спустя. – И матушка-смертушка не раз в очи заглядывала, и ино изгальство жизненно терпел, но с верой Господней всегда неотступен был, то и выручало. Чую, и ты, человече, таких же кровей будешь. Ноне, по обычаю святых паломников прежних, дорожный план с дорожной же молитвой раскинем – и путь тебе добрый.

Старик подошел к висевшему в углу избы иноземной работы шкафу-посуднику, вытащил оттуда и поставил пред поздними гостями три иноземных же объемистых бокала.

Наполнил их вином, провозгласил по обычаю дорожный наказ:

Они не торопясь опорожнили бокалы, пристукнули донцами по столу, поклонились Кондратию.

Тот поклонился ответно и произнес строго:

– И сказано есть: «Свято место и не бывает пусто». Сотворишь дело – благодатью осиян будешь. Доберешься с Божьей помощью в Мангазейской град – не спеши, осмотрись, а дале на посаде тамошнем стрелецку дочь-молодицу Ульяну найди, ее там каждый знает. Скажешь ей таки слова – неторопко, со значением: «Кланяется тебе тройным поклоном дед Кондратий, Соловецкой обители инок, просит нижайше под свою заботу взять и меня, и вот отрока сего…» Тут представишь ей Мегефия. Ульяна тут же спросить должна: «А на што мне вы, старый да малый, куды я вас дену-пристрою?» А ты в ответ ей тако молви: «А деть нас надобно далее, ужо под заботу матушки Марфы, игуменьи островной обители, зеленчатым каменьем вокруг изукрашенной…»

Кондратий задержался на минуту, чуть хмурясь, продолжил:

– С игуменьей будь уважителен, но строг. Она порядок ох как почитает и в словах, и в делах. О приезде и о заботах, тебе предстоящих, заранее извещена будет, так што беседа ваша сразу по должному пути, думаю, пойдет.

– Постараюсь уж, – хитровато усмехнулся Елизарий, – с особами разными куды повыше сей Марфы беседовать приходилось…

– Ох, смотри!.. Сия игуменья, яко камень колдовской, прости господи, как подойти к ней, как дело начать позаботишься…

– Так мы с тобой, отче Кондратий, и так всю жизнь в заботах всяческих да опасках, и ничего, живы…

– Потому што в вере нашей великой православной сильны есть, а это главное для души человеческой.

– Это уж как водится, – улыбнулся Елизарий и тут же добавил: – Сколь все тайно сие и мудрено есть… Однако спокоен будь: ни в чем ни отступа, ни промаха малого не допущу!

– Знаю, друже, и верю тебе, как себе самому, в делах таких! – ответно вымолвил Кондратий. – Обнимемся на дорожку, брате! – И они крепко сцепили руки в братском объятии.

У головных соловецких причалов всегда выстаивало немало российских и иноземных судов, громоздились пирамиды бочек, мешков, тюков, выкладок пиленого леса, было шумно, пестрело в глазах от многолюдья, но порядок здесь, на побережье, принадлежащем монастырю, соблюдался строго. Хозяйничали тут сторожевые монахи – молодцы один к одному, и при оружии. Каждое подходящее или уходящее в море судно подвергалось строгой проверке.

Так было и в один из вечеров, когда к главной смотровой площадке с бревенчатой сторожевой башней подошел добротно слаженный струг с иконой Божьей Матери и небольшим крестом на щогле и белевшим новизной туго укатанным парусом на рее. Увидев подошедший струг, старший из сторожевых монахов торопливо, даже чуть испуганно, перекрестился и, пробормотав: «Господь всемилостивый, отцы-схимники удостоили нас», заспешил навстречу.

Поневоле аль нет, но уважали здесь таких паломников, а более – что греха таить – побаивались. Бог их знает, молчунов этих вечных, что не глядят ни на кого, прячут глаза, молитвы шепчут.

Старший на струге, знакомец наш Елизарий, развернув дорожную грамоту с тремя сургучными печатями на гарусных шнурах, тоже не глядя, пробормотал что-то. Сторожевой монах поклонился трижды, и с этим незваные гости отбыли, неторопливо, но в лад налегая на весла, пряча лица за низко надвинутыми капюшонами тяжких схимнических одеяний.

Наверное, никому из пестрого, шумливого многолюдья монастырских причалов и в голову не пришло подумать о том, что грех, и немалый, а куда как большой, по здешним понятиям, только что был совершен на путевом струге, уходящем к дальним, неизвестным покуль берегам Югры.

Дело в том, что в кормовой малой загородке струга за ворохом спальных оленьих шкур приткнулся, жадно глядя в смотровое оконце, Мегефий, который то плакал, то истово принимался нашептывать молитвы, и его еще детское сердце было переполнено сейчас неизбывной, совсем недетской тоской.

Если бы мог кто в это время видеть столь невеселую картину отхода струга от соловецких причалов, он бы, наверное, проникся тяжкой тоской и молчанием, будто бы повисшим над беспокойно урчащими волнами, и пожалел бы отрока Мегефия. Он еще продолжал тяжко всхлипывать, как вдруг в поле его зрения попал показавшийся из-за угловато торчавшего мыска небольшой, стремительно скользящий струг с тремя гребцами. Они были, видать, из молодых, гребли споро, в охотку, потому и казалось издали, что струг не просто плывет, а скользит меж волн, едва задевая их пенные верхушки.

Мегефий намерился было окликнуть своих гребцов, видят ли они струг попутный, но тот, еще ускорив свой бег, мелькнул уже за ближайшим барьером из камней и через минуту-другую вообще скрылся из вида.

Мегефий протер глаза, невольно перекрестился и, удивившись, подумал: «Что-то уж больно скор стружок этот, а может, показалось мне?»

Откинув оленью шкуру, он выбрался на кормовую площадку, где сидел у рулевого весла кормчий, и спросил его неуверенно:

– Попутных аль встречных судов не встречалось ли?

– Да нет, – сдергивая меховой колпак, уважительно, как и все остальные гребцы в разговорах с Мегефием, ответил кормчий. – День погожий – добро видится окрест.

«Видать, померещилось», – подумал Мегефий, окидывая взглядом переливчатую, в зеркальных отблесках даль моря и линию белопенных изгибов прибоя у каменной береговой гряды.

Достаточно ощутимый, но ровный попутный ветер наполнял парус. Укрепив весла, с интересом разглядывая уплывающий вдаль знакомый берег, каждый из схимников по-своему прощался с ним, неизвестно на который срок. Сидящий у носового фигурного форштевня Елизарий, увидев устроившегося в тени паруса Мегефия, подозвал его, кивнув на просмоленный брезент:

– Устраивайся ладком, друже, на морюшко полюбуемся, вон оно размахнулось уже сколь, да беседушку немудрену затеем. Согласен?

Голос Елизария звучал столь дружелюбно, что Мегефий, торопливо кивнув, тут же расположился рядом. Можно было предположить, что паренек то ли стесняется, то ли опасается чего. Он, будто невзначай, оглядывал лица гребцов, нет-нет да и прислушивался к их разговорам и наконец, чуть склонившись к Елизарию, произнес вполголоса:

– Отче Егорий и старики рыбарски повелели мне на дорожку куды как настрожайше слушать тебя во всем неотступно, говоря, што и в море, и в мангазейском краю ты для меня и наставник первой, и заступа главна будешь…

– Ты, отроче, речь ведешь – другому взрослому впору будет. Годочек-то тебе какой?

– Одиннадцатый пошел. И прошу тебя покорно, отче Елизарий, за мало дитя не держи меня. Надобно будет што важнейше поверить – говори смело: пойму…

На лице Елизария появилась одобрительная улыбка.

– Добро. Ну вот давай с важнейших дел для нас и начнем. Главное, научись молчать поболе, а ежели што молвить намеришься, думай хорошенько. Разные люди на путях наших будут, и с добром, и с враждой, и с подвохом-злостью. Говори, мал, мол, еще, куды еду, куды везут меня – толком не знаю. Ко мне отправляй таковых любопытных.

– В таком разе будь без заботы, – строго проговорил Мегефий.

Он помолчал, и вдруг почти взрослый взгляд его растаял и тут же что-то подчеркнуто детское, просящее появилось в глазах.

Даже голос его дрогнул немного, когда он спросил Елизария:

– Отче, а единое, само малое можно полюбопытствовать мне?

– Дерзай! – все с той же одобрительной улыбкой поддержал его Елизарий.

– А как дед мой, воевода знатной Аникей Нилыч, здравствует ноне? Где он сам, где пути его проходят?

Лицо Елизария стало вдруг предельно строгим.

Придерживаясь рукой за борт струга, он встал, перекрестился достойно, не сказал – отчеканил будто в ответ:

– Достойнейший князь новгородской, воевода, в наших и иноземных пределах известной Аникей Нилыч Пивашин, по слухам, ноне в Югре, тропу русскую ведет, а так сие аль нет – то доподлинно узнаем в краях мангазейских…

– Ох, поскорей бы сие! – взволнованно произнес, почти выкрикнул Мегефий и, не сдерживаясь, горько, по-детски разрыдался, уже не стесняясь и не обращая внимания на гребцов, удивленно глядевших на него.

Примерно через неделю после прибытия Авксентьева в Мангазею об этом стало известно в обители игуменьи Марфы, а поведал о том не кто иной, как Викентий.

Появился он здесь нежданно-негаданно, переполошил, как водится, всех, и надо сказать, что появлению этому сопутствовали некоторые весьма интересные события.

С первых дней лесной жизни Аглая пристрастилась к прогулкам – начала все дальше и дальше уходить от обители, а когда вдоль и поперек исходила остров, где они жили, решила побывать и в соседних лесах.

Марфа эту затею не одобрила:

– Ох, душа непоседлива, куды еще несет тебя, каки таки грибы-ягоды?.. Ведь чащоба вкруг едина – зверье разно… Девичье ли дело – там толкаться одной?

– Отпусти ее, мати Марфа, – неожиданно вступился Дионисий. – Пригляделся я к ней: ловка и в делах разных разумна. Лес, ежели по нему с толком ходить, не супротивник, а защитник доброму человеку. Ей жить здесь, добро основывать – пусть идет.

Твердо пообещав вернуться к вечеру, Аглая с небольшой продолговатой котомкой за плечами уселась в приготовленную ею лодку и, покинув остров, скрылась вскоре в камышах на противоположном берегу.

Даже нельзя себе представить, что бы подумала, а тем паче изрекла Марфа, узнав о том, что находится в котомке, которую прихватила с собой Аглая. Она оставила лодку в камышах, покрепче привязав ее к огромной коряге, и по песчаной косе вышла на прибрежную тропинку. Из рассказов Викентия она знала, что тропинка эта здесь одна-единственная среди окружающей чащобы и что именно по ней можно выйти к многоверстной прогалине, выводящей в свою очередь путника на дорогу к Мангазее.

«Подале, подале мне отойти надобно, – размышляла Аглая, – в лесу эхо прилипчивое: по деревьям, по вершинкам так и покатится вдоль, не дай бог, наши услышат…»

Она шла еще полчаса и наконец выбрала себе подходящее место. Прогалина здесь круто сворачивала влево, образуя узкую поляну, плотно окруженную высокими елями.

«Дядюшка, дядюшка, царствие тебе небесное, – думала Аглая, доставая из котомки ловко сработанную ручную пищаль и должный к ней огненный и иной запас: пули, порох, пыжи, шомпола-щетки. – Помню словеса-поучения твои, дядюшка, – продолжала размышлять Аглая, изготовив пищаль к бою. – „В сиротском твоем положении, когда ты при живом еще отце сирота, – говаривал ты не раз, – надеяться тебе не на кого, сама себе и оборона, и защита“. Вот и пригодилось твое стрелецкое поучение. Теперь, когда Викентий с Саввой в дальние пределы Югры намерились, неужто я от них отстану? Да ни в жизнь!..» Аглая еще раз осмотрела пищаль, тайно прихваченную ею у Викентия, и стала взглядом отыскивать цель – место на деревьях, где ее выстрел был бы заметен.

Можно назвать это как угодно: стечением обстоятельств, случаем, но именно в это время Аглая услышала неподалеку треск сучьев и чьи-то возбужденные голоса. Она тут же смахнула в котомку весь оружный запас и с пищалью наизготовку затаилась в кустах. Вскоре на поляне появились два человека. Один из них был уже знакомый нам старшина мангазейской городовой стражи Федот Курбатов. Другой, видимо, его помощник – шустрый быстроглазый детина с щедрым посевом веснушек на глуповатом лице. Он же и предложил, первым глянув на солнце, а потом и указывая на него:

– Вона оно еще где, родимое, и по всему выходит, што мы на полдня, не менее, опередили того гилевщика. Подкрепиться да отдохнуть малость бы надобно.

– Давай подкрепимся, – опускаясь на траву, сказал Федот и, устроившись поудобнее, спросил парня: – Знаю, што тебе сии места лесные добро знакомы, бродил ты тут с охотниками не раз, но пошто считаешь, будто тот гилевщик, первый Игнашкин друг и подручник, именно здесь пройти должен?

– А потому, што на сем многоверстье иных путей и не свидишь: справа по переду озеро, слева топи болотные с чащобой непролазной, только тут и пойдет, коль придется.

– Куды ж его несет поспешно столь? – растягивая в злобе слова, промолвил Федот. – Вот бы о чем поспрошать его надобно. Так не скажет, поди…

– Это у меня-то? – Помощник даже удивился, и на лице его промелькнуло что-то похожее на обиду. – Да меня сам мангазейский воевода князь Домашин не раз хвалил за умельство мое по делам расспросным да пытошным.

Упоминание имени воеводы тут же вызвало у Федота взрыв негодования.

– За мою-то верную беспорочную службу – и тако меня в руганье да позорище ввести!.. Ну, упустил я того Игнашку-злодельца, всяко бывает, так неужто теперь я к службе государевой не гож?!

Он снова вспомнил, как распоследними словами ругал его воевода да кричал, размахивая у носа кулаками: «Последнее тебе дельце, адов сын. Иди лови где хошь Игнашку тово, и покуль не схватишь – штоб на глаза мне не попадался, вот и весь сказ!»

Даже вздрогнул невольно Федот, вспоминая этот разговор, и тут же вновь обратился к своему спутнику:

– Значит, будем здесь ждать, пущай по-твоему станется – словим, расспросим как следует, ну а там уж видно будет…

Весь этот разговор Аглая слышала полностью, так как место у нее за кустами было удобное да и расположились они совсем неподалеку.

«Кого это они имать собрались? – тревожно размышляла Аглая, не зная, как ей поступить далее. – Может, вернуться, предупредить наших в обители, а с другой стороны, может, здесь мое место? Тому, кого ждут злодеюки эти, может, и я снадоблюсь, помогу чем…»

Свежий ветер, раскачивающий ветви деревьев, к полудню сник, и в лесу неожиданно установилась редкая тишина, когда лишь где-то далеко-далеко едва слышно звучат то ли отголоски дальнего эха, то ли вовсе непонятные звуки вперемежку со скрипами, шорохами, раскатистыми потрескиваниями ломких сухих сучьев.

Человек, которого, затаившись, с нетерпением поджидали мангазейские стражники, появился неожиданно. Он шел не торопясь, беспечно посвистывая, закинув пищаль за плечи, размахивая на ходу зажатым в руке охотничьим колпаком и подставив солнцу копну пышных светло-соломенных волос.

«Викентий, господи! – тут же узнала его Аглая. – Куды же это он? Как же оберечь его, подсказать? Аль крикнуть погромче?»

Она просунула меж сучьев пищаль, но в этот момент произошло то, что было страшнее страшного для Аглаи. Федот, видать, был мастак в своем деле. Как тень, возник он за спиной Викентия, играючи ударил его прикладом пищали по голове и, подхватив под руки, уложил на краю поляны.

Аглая никогда ранее не ощущала боли в сердце, да в ее годы это было бы смешным, а тут, как жалуются старики, подступило, будто тонкая игла сломалась в груди и концы ее уперлись ей в сердце так, что минуту-другую она и вздохнуть-то как следует не могла. Боль тут же ушла, но тревога усилилась. Раньше ей бы и в голову не пришло выстрелить в человека. Этому не было бы ни оправдания, ни названия, а теперь она, не раздумывая долго, решила: «Ежели еще раз злоделец этот Викентия тронет, я его приутишу…»

Увалень, коего Федот называл Семкой, быстро соорудил костер, подтащил крепко связанного уже по рукам и ногам Викентия и, поскольку тот пришел уже в себя, сказал ему с мрачноватой ухмылкой:

– Хороводиться нам с тобой, гилевщик проклятущий, часу нет. Скажешь без лжи, куды и пошто шел, леший с тобой, отпустим враз. А станешь лжу изъяснять, поджаривать будем шомполишками от пищалей. Зришь, вона шомполишки те в огне добела раскаляются. Не пробовал еще? Мясцо-то человечье от шомполишек тех так и расползатся.

Он рассмеялся, ехидно щуря глаза и довольно почмокивая губами. И тогда Викентий как мог приподнялся на связанных локтях и плюнул изо всех сил в его сияющие самодовольством глаза. Тем же ответил он и Федоту. Тот вскинулся, ругнулся забористо и, выхватив из огня раскаленный шомпол, только вознамерился провести им по груди Викентия, как из-за кустов ударил выстрел. Выпустив шомпол из рук, уже за свою грудь схватился Федот, зажимая набухшую кровью рану. Он еще успел крикнуть побелевшими губами: «Кто это, кто?!» – но тут же сник, упал на траву, безжизненно раскинув руки.

Семка, сидевший чуть в стороне, попытался было встать, но ноги отказывались повиноваться. Когда он наконец привстал и боязливо распрямился, из-за кустов вновь ударил выстрел и властный молодой голос приказал:

– Садись!

Пуля вырвала траву у самых ног Семки, и он, понимая, что невидимый и оттого вдвойне страшный стрелок мог бы шутя убить его, но пока требует лишь повиновения, тут же ткнулся в землю и уселся, втянув плечи.

Но, пожалуй, больше всех удивлен был случившимся Викентий. Удивление его достигло крайнего предела, когда он увидел, как из-за кустов показалась Аглая с короткой пищалью в руке.

– Господь всемилостивый! Чудо зрю али вправду сие есть перед глазами? – только и сказал он, пока Аглая развязывала его.

Держа пищаль под рукой, она ни на минуту не спускала глаз с тупо и непонимающе смотревших на нее мангазейских стражников.

…Разговор, который состоялся вечером того же дня в келье игуменьи Марфы, стоит того, чтобы привести его полностью. Марфа, сбоку от нее – Дионисий и чуть поодаль – Викентий расположились под иконами в чистом углу кельи. Сразу у порога, низко опустив голову, стояла на коленях Аглая. Четки ее, крепко зажатые в руке и касавшиеся пола, шевелились, постукивая, так как Аглая никак не могла унять дрожь, охватившую ее с самого начала «монастырского спроса».

Давно уже был опрошен Викентий, сказал свое слово Дионисий, и наконец подошло время держать ответ Аглае. Глядя на нее с неприступной холодностью, Марфа, спрашивая, не говорила, а цедила слова сквозь зубы.

– Како же ты, путь свой служению Господу посвятить намерившись, могла в человека стрелить? Богоротивно сие естеству и душе людской.

– В человека стрелить у меня рука бы николи не поднялась, а то не человек был: изверг-злопыхатель адов, – неуступчиво ответствовала Аглая.

– Матушка, я же говорил, толковал тебе, што и как, – попытался вступиться за Аглаю Викентий.

– А ты молчком сиди-посиживай, коли я спрос веду. Сам девку на тако дело вынудил. Охотник!.. Доброго охотника злодеи в лесу николи не схватят.

Викентий покраснел, привстал было от возмущения, но сдержался, смолчал.

– Вот я и говорю, – уже не глядя на него, продолжала Марфа. – Не ведаю, каку епитимью наложить на тебя. Или, может, совсем удалить от дел монастырских? Смирения не вижу в тебе. Кака ж монахиня из тебя получится в таком разе?

– Служить Господу по-разному можно, лишь бы от души, от сердца самого та служба исходила, – с заметной непокорностью и обидой отвечала Аглая. – А что касаемо вины моей, матушка, то не прими во грех, дозволь уж напомнить тебе, како ты сама, еще во миру будучи, злодеев неких из пищали извела во благо добру. Так уж и мой грех не суди мерой тяжкой, хоть и ее приму безропотно…

– Шествуй с богом покуль, – оборвала ее Марфа и, когда Аглая, поднявшись с колен и поклонившись присутствующим, вышла, повернулась к Дионисию: – Вижу, вижу, отче, сколь благоприятен ты к любимице своей, а то не дело…

– Так ведь умна, умна девка, – с гордостью ответил Дионисий, – умна и душой чиста, истая воительница за веру Господню!

– То неизвестно, – все еще хмурясь, произнесла Марфа, – будет аль нет воительницей истинной.

– Будет! – заключил разговор Дионисий. – Уж такие от свово не отступят, истинно реку, и в душе ты со мной согласна.

После ухода Аглаи в келье на некоторое время установилась тишина, так как каждый из присутствующих здесь по-своему переживал случившееся да и разговор на эту тему вроде бы был исчерпан.

Как бы подчеркивая это, Викентий не к месту покашлял и сказал, обращаясь к Марфе:

– Значится, о другом, не менее важном, я тебе, матушка, все поведал: и о думном дворянине том, што по наши души в Мангазею явился, и о том, што злодея того, стражника мангазейского, коего я покуль связанным недалече от озера держу, вновь намерен во град Мангазейский представить.

– Его уж отпускали однажды, а он вновь сюды явился. Явится и в третий раз!

– Э нет. Воевода ему последнюю уступку дал, а теперь даст лишь кнута доброго. Забить, думаю, не забьет, а будет все равно держать при себе. Таковы исчадники ему вот как уж потребны.

– Тебе-то тут какова забота?

– Забота, не забота, а прибыток, хоть и малый, тут есть, он ноне у меня на крепкой узде… Ведь стоит узнать воеводе, што он дважды опростоволосился, нас с Игнатием хватаючи, то исчаднику сему верна кончина будет.

– Смотри сам, – как-то неопределенно ответила Марфа.

Чем больше проходило времени со дня основания обители на острове, тем больше убеждались здешние паломники, что место они выбрали куда как удачное. Наиболее подходящего строевого леса – лиственницы – было тут более чем вдоволь. Да и камней от малых до валунов матерых, серебристой гальки и песка хватало. Дружно, на одном дыхании возвели фундаменты двух просторных домов с кельями, а как взялись за возведение стен, дело застопорилось.

Все знали, что у Марфы издавна были припрятаны два греческих многоцветных альбома с чертежами монастырских сооружений, но как их в дело пустить-приспособить – никто толком объяснить не мог.

Дионисий, знавший греческий язык, попробовал было разобраться в чертежах-рисунках и хитроумных объяснениях альбомов, но спустя малое время лишь развел в бессилии руками.

– Весьма мудрено, ох мудрено до чего же! – в сердцах воскликнул он. – Все вокруг да около, а главного смысла сего строения, основу его ухватить невозможно… Думаю, тут только один человек, ведомый нам, помочь может, это отец Арефий, возводитель храмов мангазейских, Троицкой крепостной церкви и храма на посаде.

– Прости, отче Дионисий, но я, грешным делом, уже подумывала об этом. Ноне все дела откладываем, надобно к отцу Арефию посла налаживать, и, думаю, в образе таковом никто лучше Игнатия нашего быть не может.

– Мати Марфа! – От неожиданности стоящий неподалеку Игнатий даже покраснел. – С таким делом… Да к такому человеку… Недостоин я есть.

– Достоин, достоин! – как можно более убедительно произнесла Марфа. – В честны руки вручаю дело сие, так аль нет? – обратилась она к Дионисию.

Тот только низко склонил голову.

Надобно заметить, что в Мангазею Арефий прибыл не так давно вместе с группой паломников. Пришел по обету, как он однажды упомянул в разговоре, и, пожалуй, это было единственное, что о нем знали, так как, несмотря на добрый покладистый нрав, был он не больно-то расположен к беседам, так или иначе затрагивающим его прошлое.

Отличался он весьма и весьма высокой по тем временам грамотностью: знал древнегреческий и латынь, а также иные заморские языки, был знаком с трудами стародревних философов и строителей.

Деньгами и прочими благами он не интересовался, жил просто, крайне бедно, питался тем, что приносили ему благодарные мангазейцы. Многие считали его едва ли не юродивым, а потому называли про себя «божьим человеком» и при встречах низко кланялись.

Арефий в таких случаях всегда краснел, можно сказать, терялся, стараясь поскорее разминуться со встретившимся ему человеком, при этом на продолговатом, болезненно бледном лице его с голубыми глазами всегда появлялось страдальческое выражение.

Игнатий долго ломал голову над тем, как подступиться к Арефию, как уговорить его на поездку в будущую островную обитель, и, так ничего и не придумав стоящего, решил действовать напрямик.

Придя к Арефию, он после уважительного поклона заявил:

– Просьбица есть к тебе, отче Арефий, и от меня, и от богомольцев вновь возводимой обители, не столь уж далекой от Мангазеи: не дашь ли согласие потрудиться там во славу Божью? Сразу оповестить тебя хочу: богомольцы туда из дальних российских мест прибыли тайно, от гнева набольших государевых людей спасаючись, и воеводе мангазейскому они покуль неведомы. Так как, отче Арефий, надеяться мне на согласие твое или ино слово у тебя будет?

Размывчатая синева в глазах Арефия словно бы отошла куда-то на время, уступив место проникновенной проницательности взгляда.

– Дивно мне, – смущенно покашливая, проговорил он, – што ты, молодец, в заглавных мангазейских гилевщиках числящийся или называемый так, в хлопоты по делу Божьему пустился. Аль у тех богомольцев в обители островной никого иного нет?

Игнатия не только задели, но даже обидели эти слова.

– Пошто же ты, отче, не зная, за мной ничего доброго и мыслить не желаешь? Я ежели грешен в чем, то грех творю не для себя, а на пользу сирым малым людям, и то известно всем и друзьям, и недругам моим.

Арефий еще раз столь же проникновенно посмотрел в глаза Игнатия и неожиданно склонился в низком, едва что не в земном, поклоне:

– Прости, брате Игнатий, прости за речения мои некместные. Я согласен, согласен, конечно же, чего тут размышлять излишне, дело то воистину Божье. У меня к тебе только един спрос малый есть: кто ты сам, из каких будешь, ежели не тайна сие?

По лицу Игнатия можно было понять, что вопрос этот не больно-то пришелся ему по душе, но он сдержался, ответил подчеркнуто спокойно:

– Буду я опальный дворянский сын Игнатий Воротынской. Доводилось, может, о фамилии нашей слышать?

– Как же, как же, – заторопился, виновато опуская глаза, Арефий, – слышали не раз, и в основном от людей добрых, кои на опалу деду вашему глядят как на зло преподлое. Тем паче что на Руси в опале сколь перебывало честнейших, достойных людей! К горю нашему, и сегодня таковых немало, помоги им Господи!

– Господи, помоги, – едва слышно повторил Игнатий и тут же спросил осторожно: – Завтра как, выйти сможем поутру?

– Сборы мои коротки: поторопимся – и в путь-дорогу. Так?

– Так, – низко склонил голову Игнатий.

Памятен Игнатию был и тот день, когда он привел Арефия в островную обитель и стал представлять его Марфе. Та приняла его достойно, приветливо повела беседу, но Арефий, видимо, стесняясь новой для него обстановки, отвечал односложно, а то и невпопад. Но вдруг взгляд его задержался на висевшей в простенке иконе, найденной Дионисием и Викентием в разрушенной часовне.

Арефий приподнялся с колен, подошел было совсем близко к иконе, потом отступил, потоптался почему-то на месте, вновь сделал несколько неверных шагов вперед и тут же, как подкошенный, бросился на колени, припал лбом к полу, вздрагивая спиной то ли от боли какой, то ли от едва сдерживаемых рыданий.

– Отче Арефий, што это с тобой, – забеспокоилась Марфа, – аль недужен ты?

Арефий тут же затих на какое-то время, продолжая лишь изредка всхлипывать, и только потом уже поднялся, низко, виновато опустив голову, быстро вышел из кельи.

Почти сутки он ничего не ел, ни с кем не разговаривал, бродил, как неприкаянный, по острову, и Марфа велела не трогать, не беспокоить его, понимая, что с ним происходит что-то необычное и что надо дать ему время прийти в себя.

Так и получилось. Примерно через сутки он сам подошел к Марфе, низко поклонился ей и каким-то опустошенным, вялым голосом произнес:

– Прости, бога ради, за метания и безделие мое. Ноне же благослови на работу, ибо я присмотрел уже место, где храму головному обители нашей стояти.

– Пойдем в келью, обговорим все как надобно, – предложила Марфа.

– Нет-нет! – встрепенулся Арефий. – Недостоин я быти возле иконы той, столь благостного творения…

Слова эти удивили Марфу, но она, не подавая виду, повела разговор подчеркнуто спокойно:

– Может, ты и прав, отче, но я-то в этом деле пока ни начал, ни основ не ведаю. Ежели не секрет тут какой, то, может, расскажешь, что и как? Давай-ка вот присядем тут. – Она указала на ствол недавно срубленной лиственницы.

Некоторое время они молчали, и Марфа, видя, что Арефий опять заволновался, не зная, как начать разговор, произнесла:

– Ежели што не так, то отложим покуль?

– Нет, счас! Прости, матушка… По свету я ох немало годочков скитался в местностях разных и даже удостоился Гробу Господню поклониться… И везде, где ни носило меня, листу осеннему подобно, тщился я более всего иконы зрить. То дело с Божьей помощью велось в семействе нашем издавна, от прадедов еще. Была и у меня приверженность немалая к иконописному умению, и хвалили меня не раз знающие в этом люди за умение мое, но сам-то я со временем понял, што это не то, не то… Пускай и лепота, и гладко все и красно, но души-то в иконах моих самая малость, а то и вовсе нет, нет ее, голубушки, не удостоил меня Господь хоть в малой доле ее к делу жизни моей приложить. С тех пор, как увижу творение которо, сему великому подобно, сердце мое будто ветром из пустынь дальних холодит, иссушает. Видно, Отцу небесному ведомо, сколь ценна, а правильнее сказать – бесценна, икона сия. Думаю, што, когда была она в государевом большом храме, о подлинном величии ее и там толком не знали. О сем образе Георгия Победоносца я не раз слыхивал от умельцев дела иконописного, как и о том, што сподобился создать сие творение инок византийский именем Корнилий – мастер, коему равных не было да и не могло быть в мире христианском. Больши и малы властелины наперебой старались залучить к себе Корнилия, взять его на службу, но он все посулы и даяния отвергал, за што и поплатился вскоре. Было ему всего три десятка лет, когда он исчез внезапно, пропал, будто ветром его сдуло, и с тех пор о нем никто и никогда и слыхом не слыхивал… Будучи в скитаниях своих в храме Никольском на Афоне, зрил я трактат греческого философа Ликия, который творения иконописны Корнилия – и в том числе сию икону – видел не единожды и описал, восхищаясь безмерно. Тако же год спустя, уже в Иерусалиме, мнихи тамошни свели меня с аббатом латынянским Федерико Боллем, который в доме своем показал мне тож трактат, называемый «О цветах мудрости и творениях духа и рук человеческих», отпечатанный во граде Вероне. Создала же трактат тот настоятельница монастыря урсулинок – Джания Коро. В трактате рассуждала она тако: «Люди, отмеченные благодатью свыше, могут вознестись на толпой деяниями рук своих, яко сие доступно благостному создателю божественных ликов, великому мастеру живописцу Корнилию». Порой, когда гляжу на творения его, одолевают меня грешные мысли: возможно ли иметь умение такое человеку простому, где грани таланта, считай, неземного, которым щедро одарен он небом?

Арефий, окончив рассказ, вновь вздохнул и тут же промолвил, задумчиво глядя вдаль:

– Воздавая дань иконе сей, ни на миг единый забывать нельзя, што хранить ее надо не единожды, а трижды бережно. Не ныне, так потом, пусть через год-другой, проведают люди об этой иконе и потекут к ней ручьи народны, в которых окромя богомольцев истинных и стяжатели-завистники попадаться будут. Оберечь от них лик сей надобно, ох оберечь!..

– Правда твоя, отец Арефий, оберегем, и в том сумление не дер-жи, – строго поджав губы, проговорила Марфа.

Затем, поблагодарив Арефия, она будто замешкалась чуть, ожидая, что, может быть, он еще что-нибудь добавит к их разговору. Но Арефий лишь поклонился Марфе и пошел неторопко по лесу, время от времени ласково касаясь ладонями ветвей низко склонившихся берез.

Еще и еще раз с душевным трепетом и в молениях горячих благодарила Господа игуменья Марфа за то, что Он, не иначе, подсказал ей, чтоб приобщила к делу возведения островного храма инока Арефия. Недаром старые монахини, глядя на то, как трудится он и сколь добротно проявляются результаты этого труда, шептали: «Вот уж, истинно, силы небесные, считай, всегда рядом с нами…»

Чтобы отдыхал Арефий – никто не видел, всегда он был при деле. И самое главное, что умел он приобщить к делу этому всех, кто трудился рядом, будто владел секретом находить и пробуждать в душах людей скрытые до этого силы, когда каждый начинал понимать, что труд этот в радость людям и служить им будет на редкость долго.

Рядом с площадкой, где возводился храм, у подножья одной из самых высоких и могучих елей, соорудил себе Арефий нечто вроде временной мастерской. В первой половине ее был устроен маленький очаг и койка из искусно сплетенных ветвей ельника, во второй было два стола с листами чертежей, наброски деталей будущих строений, а по стенам – полки глиняных мисок и кувшинов с разведенными красками и наборами кистей и скребков. Здесь же, заботливо укрытые чистой холстиной, стояли несколько икон, к писанию которых Арефий возвращался время от времени.

Перед тем как положить на место первый камень фундамента будущего храма, Арефий отслужил молебен и, с разрешения игуменьи Марфы, представил ей и всем собравшимся на торжество тайно хранимый им до этого рисунок, где красочно, в щедром многоцветии предстало перед ними невиданное сооружение.

Храмом его можно было назвать только относительно: на главах его и особенно на ажурной, как бы невесомой, многоступенчатой колокольне, почти утопая в резных деревянных кружевах, вздымались кресты; двери, окна, переходы поражали изгибами невиданных очертаний, вызывая удивление и трепет, а то и растерянность.

Растерянной выглядела и Марфа: так и эдак вглядываясь в творение Арефия, отступила назад, покачала головой и, со вздохом перекрестившись, промолвила:

– Надо же тако вот измыслить, отец Арефий! Не ведаю, што и молвить тебе, уж больно мудрено все и красочно беспредельно!

Высказывание это не только не смутило Арефия, а, видимо, пришлось ему по душе, потому что он тут же, как бы подхватив последние слова Марфы, воодушевленно воскликнул:

– Именно так, матушка, именно! Ведь храм православный, по разумению моему, не только прибежищем слезных молений, жалоб и просьб к Богу должен быть, а и местом, ежели надо, отдохновения душевного в радостном общении с благостью Господней.

Удивление Марфы после этих слов было столь велико, что она, побледнев, произнесла едва слышно:

– Твори с богом, коли так… – И пошла, спотыкаясь и низко опустив голову, будто вовсе не разбирала лежащей перед ней дороги.

Игнатий и Дионисий шли налегке, шагали, как говорится, в охотку по лесу средь буро-золотистой, начинающей опадать листвы, щедро подсвеченной лучами непривычно яркого и теплого в эту пору осеннего солнца. Может, оттого и город, открывшийся перед ними, когда они поднялись на косогор, выглядел веселым, светлым, будто умытым только что закончившимся кратким озорным дождем. Мангазея радовала взор хаотическим смешением красок, линий, массивными изломами крепостных стен на фоне празднично раскинувшегося разнотравья.

Видя это, Дионисий удивленно произнес:

– Сколь ни смотри, ни приглядывайся ко граду сему – всегда он взору людскому дивен есть: и добра-ласковости в нем хватает, и духа разбойного немало, и молитвенных, и бунташных дел скопление здесь, и народ ох как привержен – привычное многолюдье, зри-кось, еще боле возросло.

– Помню, ты молвил, што бывать тебе, отче, здесь и ранее доводилось?

– Доводилось… – неопределенно ответил Дионисий, – по делам разным – явно, а вот ноне тайно пробираюсь, яко тать в ночи…

– Таки слова от тебя, отче, слышать более чем странно, – заявил Игнатий.

– Мы ж ради дела доброго сюды пришли, может, обитель, к созданию которой нам руку предстоит приложить, со временем края мангазейские украсит и видом, и деяниями людей своих.

…Туманы, удивляющие многоступенчатой стойкой непроглядностью, что в тундре, что на побережье Мангазейского моря – дело обычное, но вот в самом граде Мангазейском с туманами и вовсе неладное творилось. Старики-самоеды еще от прадедов своих толкуют об этом так: «Это дело рук Нглики – он тут себе место облюбовал: резвится, народ пугает, силу кажет, вот, мол, каков я!..» Русские люди, что вкруг живут, к сему свои суждения добавляют: «Раньше тако вот, нежданно, неслыханно, особливо в ночи лунны, когда всполохи свои плясы небесны творят, тут и предтуманью, и туманам самим раздолье…»

Предтуманье здесь – первая статья. Ни дымка, ни пара от тундровых промерзших кочек да осыпей земли стылой, а вот ползут откуда ни возьмись в инее игольчатом тяжкие шуршащие струи поземки, щупают, будто примеряясь да выбирая место, откуль предтуманью начало вести…

И в этот вечер все так же было: на улицах тишь, безмолвье, воздух будто придавлен к земле, мороз малый, а дышать тяжко – в груди сей же час хлад влажный оседает… А вот за предтуманьем вслед, вместе с быстро бегущими тенями, и сам туман обозначился, да не просто пеленой там какой, а лентой широкой у земли, со жгутами тугими, перекрученными; то узоры плетут те жгуты замысловатые, то, распадаясь, многослойностью своей удивляют, то радугами встают, и все это на фоне пронизанного до самых глубин лунного, в серебристой изморози, неба.

От этой круговерти теней не только в глазах рябит, но и контуры домов и амбаров знакомых меняются ежеминутно. Где уж тут усмотреть: или отблеск мелькнул какой рядом, или человек проскользнул, прячась от чужого взора, а за ним, глядишь, и другой, и третий в лунной зыбкости.

В настороженной до предела тишине лишь изредка проскрипит снег под ногами крадущихся справа и слева людей да прошуршит, осыпаясь с крыш, сухой иней. И вдруг – как удар нежданной волны о звонкую каменную стену: крики, ругань, стоны, всхлипы – с пеной кровавой на губах, с хрипотой, со словами из глубин самых темных души, смысл которых не токмо что страшен, а дичью первородной обуян, так что едва не сбивает с ног.

Вот в такое предтуманье и произошло событие, грозившее не только изменить, перевернуть весь уклад привычной мангазейской жизни, но и, возможно, направить ее течение совсем по иному руслу. И, конечно же, никто в городе не мог предугадать, что главным возмутителем здесь выступит неведомо где обитавший до этого времени Федот Курбатов.

Недаром так искренне, что с ним бывало редко, удивился мангазейский воевода, когда ему доложили, что дозволения просит перед ним явиться бывший старшина городской стражи Федот Курбатов, выгнанный прежде с шумом и непотребной бранью самим воеводою.

– Федотка! – рассмеявшись и даже заморгав глазами, воскликнул воевода, тут же приподнялся с постели и, как бы размышляя вслух, докончил: – Битый, драный, за бороду тасканный, а явился, и это с его-то гонором! Сие неспроста, а ну, зови супостата сего!..

Ожидавший увидеть изничтоженного, смятого невзгодами и горькой судьбой Федота, воевода был поражен: и одет был тот на редкость изрядно, и повадкою, как и ранее, смелый да умелый, а самое главное, в лице его – ну ни малейшей черточки страха иль вины не примечалось.

«Каков выглядень, а? – еще более удивившись, ругнулся про себя воевода. – Альбо ендова с отравой – не менее того!»

Федот, чего с ним не бывало ранее, повел речь первым:

– Хоть и вверг ты меня, князь воевода, в разор и бесчестье, но я от слова свово неотступен есть: через неделю приволоку в светлицу твою и Игнашку, злодея бунташного, и Дионисия, злодея беглого!

– Зарекалась кума-мать в ночь у кума не бывать! – присказкой ответил воевода. – Я обещаний твоих вдосталь наслушался и сыт ими по горло! – презрительно скривил он губы.

– Приволоку, приволоку на сей раз! – побледнев и едва сдерживаясь, чтобы не выкрикнуть чего покрепче, повторил Федот и, решительно шагнув к воеводе, докончил: – А не будет того, сам на плаху лягу, сам!

– А ну, утишь, утишь нрав-то свой некместный! – опасливо отодвинулся от него воевода. – Если по-настоящему творить сговор весомый в деле сем, то поведай, с чем ты подошел к нему, какова готовность у тебя, чтоб нам не оступиться где… Игнашкин нрав распреподлый ведом тебе.

– Ну, ноне я супротив нрава того куды как крепок, и людишки подходящи готовы, ждут, и уплачено им немало, и обещано еще боле, ежели спроворят дельце шустро.

То ли особенное что послышалось воеводе в голосе Федота, то ли первый раз в жизни он по-настоящему поверил такому, прости господи, хмырю, лгуну и раззлодею, но только князь, многословной бранью обложив всех и вся, трижды плюнув по старой тундровой привычке, крикнул, едва не срывая голос:

– Сторожевого сотника ко мне! Дрыхнете всё, сучье племя!.. Ну, Федотка, гляди! Я смотровиков за тобой дюжину поставлю, ежели сглупишь хоть раз – в мелкий лоскут порубить велю, ты-то уж меня знаешь!..

– Да уж знаю, воевода князь, храни тебя Господь в оборении врагов государевых!..

Услышав слова Федота, воевода, внимательно посмотрев на него, ухмыльнулся недобро, хотел, видно, сказать что-то, но, вновь плюнув трижды, заспешил к дверям опочивальни.

И все же гилевщики Игнатия, всегда собранные, настороженные, готовые в любую секунду к малой и большой схватке, особенно находясь на улицах Мангазеи, чего-то недосмотрели аль по привычке на отчаянность свою понадеялись, но угодили-таки в западню-засаду, ловко устроенную Федотом Курбатовым.

Уж в каких переделках довелось побывать Игнатию – как говорится, по самой меже между жизнью и смертью ходил неединожды, а все вольным гулял по свету, а тут пришел наконец и его горький час. Только и успел крикнуть молодцам своим Игнатий: «Отца Дионисия берегите!» – как навалились скопом стражники, стрельцы и прочие псы воеводские во главе с Федоткой Курбатовым. Сбили с ног, упеленали, как оленя сноровистого, волосяным тынзяном да еще и рот перетянули.

Радость от выпавшей на их долю удачи была столь велика, что поначалу воевода Домашин и московский посланец Авксентьев почти и не говорили вовсе: облобызались трижды, будто похристосовались на Пасху, выпили по одной, другой и по третьей стопке меду и, поблагодарив Отца Небесного за доброе к ним расположение, направились в пытошную избу, куда уже были доставлены Дионисий, Игнатий и двое из семи оставшихся в живых их сотоварищей. Лишь Дионисию, посчитавшись, видно, с его саном, освободили руки, остальные же были крепко-накрепко связаны и едва переступали ногами, чтобы не упасть.

Воеводе и Авксентьеву подьячие угодливо подставили по малой ковровой лавке. Воевода, оглядев пленников, смачно плюнул им под ноги и презрительно произнес:

– Сколь вору ни воровать, а петли не миновать…

Дионисий промолчал, будто и не слышал этих слов. Игнатий же, по своей извечной привычке никому и ни в чем не уступать, дерзко осведомился:

– Это ты о себе, што ли, ведешь речь, воевода? Ведь во всей землице югорской большего вора, чем ты, не сыскать!..

Услышав такое, Авксентьев первым вскочил с лавки, затрясся, затопал ногами:

– На дыбу, на дыбу злодеюку немедля!

Воевода же, к удивлению всех присутствующих, на слова эти и внимания не обратил, будто они вовсе не тронули его. Помедлив, сказал лишь с ленивой ухмылкой Авксентьеву:

– Пошто, Гордей Акимович, душу гневом пустым изводишь? Было б из-за кого. Пущай рвань гилевская в последний разок позабавится… Мы с тобой завтра неторопко за дело пытошно возьмемся, и разговор у нас пойдет долгонькой, ой долгонькой.

Повернувшись к стоящему неподалеку Федоту, воевода велел:

– Смотри, сучий сын, на тебя весь досмотр караульный оставлю. Гилевщиков в дворовый прируб запереть, ни на секунду глаз с них не спускать. По двору караулы двойные пустите, а на улице, у ворот – засеку стрелецку поболе.

Не удостоив узников ни единым взглядом, воевода, пропустив вперед Авксентьева, покинул пытошную избу и направился к своему дому, сопровождаемый десятком стрельцов.

Разместив пленников в караульном прирубе и приковав их одной цепью к стене, Федот Курбатов не преминул на прощание поддеть Игнатия:

– Отыгрался, княжонок воровской, теперь уж навеки, теперь ужо иные игры пойдут на дыбе, над костерком да в три кнута!..

Игнатий даже не повернул головы в его сторону, зато почти всегда молчавший Дионисий неожиданно сказал:

– Сказано есть: не глумись и не пророчь беды другому, коли беда у самого за плечами стоит…

Федот хохотнул в ответ, вроде бы по-молодецки, кого, мол, пугаете, но тут же сник, смешался, и ощущение никогда не испытываемой доселе сердечной пустоты вдруг охватило его, будто волной прошлось по всему телу.

«Кто я таков есть, зачем живу, зачем и во имя чего творю тако?» – наверно, впервые подумал он, попробовав рассердиться на себя за слабость, но та же сердечная пустота вновь напомнила о себе, и он, уже кружа по двору и не зная, как избавиться от нее, со страхом шептал слова полузабытых с детства молитв.

…После обильных возлияний по поводу поимки гилевщиков воевода спал без задних ног. Разбудили его с непривычными для здешних покоев криками два стрелецких пятидесятника:

– Гиль, батюшка, гиль идет: вогулы с самоедами да с рванью посадской стеной лезут!

– Кака гиль, каки вогулы, разъерепень вас в душу?! – ругнулся все еще не пришедший в себя воевода, но пятидесятники вновь закричали, перебивая друг друга, и воевода, будто подброшенный, вскочил на ноги. – Цыц, треклятые, толком молвите.

Один из пятидесятников, давясь словами, сообщил, что стрелецкая охрана из пытошной избы перебита, гилевщики захватили и саму избу, и все постройки во дворе, ведут оттуда пищальный огонь почти беспрерывно по всякому, кто к избе той сунуться посмеет…

– А остальны стрельцы и слуги мои воеводски где?

– На них, на казаков да на весь люд православный, што в крепости и окрест, вогулы да самоеды тундровы налетели, воронью бесчисленну подобны, ну и гилевщики, само собой, тут же!

– А ну, веди, где она, смута главна, – велел воевода, и уже через несколько минут в воинском наряде, в сопровождении пятидесятников, казаков и бестолково мечущихся дворовых появился на красном крыльце воеводских хором.

Располагались они на взгорке, у широко распахнутых ворот Ратиловской башни. Отсюда открывалась панорама речных откосов, лугов с зарослями камыша и выгнутых карликовых берез и полузасыпанных рвов – первых крепостных укреплений Мангазеи. Именно здесь, выделяясь бело-красными пятнистыми одеяниями, двигалась, растекаясь по сторонам, толпа вогулов. Ветер донес несколько пищальных залпов слева, с той стороны посада, где, чернея на фоне травы, перебегали фигурки стрельцов и охотников-годовальцев в серых меховых куртках и сапогах-вытяжках.

– Дворянин московский где? – крикнул воевода слугам. – Сюды штоб шел, мигом.

Но, как видно, тут же забыв об этом наказе, бросился по боковой дорожке к дворовому прирубу пытошной избы, на пороге которого лежало несколько окровавленных трупов стрельцов. На подворье уже сошлись вогулы и самоеды с копьями и ножами в руках, казаки, яростно размахивающие кривыми саблями, и стрельцы с пищалями.

Домашин, увидев, что двери и окна прируба выбиты и он пуст, яростно скрипнул зубами:

– Ах ты, невезение адово! Опять ушел гилевщик заглавный, да с монахом еще, доколе ж бывать такому?..

Из-за Троицкой церкви во главе с Авксентьевым и пятидесятником Егоровым высыпала большая толпа стрельцов.

– Ага! – закричал воевода Домашин. – Подмога! Сюды давай! Вогульску да ину дичь перво-наперво осадить надобно!

Стрельцы бросились к воеводе, но в это время затрещала и рухнула под напором тел изгородь пытошной избы, и то, что увидел за ней воевода, привело его в смятение: по пожухлому луговому разнотравью легко скользили многие десятки оленьих упряжек.

Нарты их были переполнены людьми в самых разнообразных, порой диковинного вида и покроя, одеждах, а то и в невыделанных шкурах, и в добротных воинских панцирях и кольчугах. Вооружение их по тем временам можно было назвать первостатейным, вид у них был предельно устрашающим, да и выкрикивали они что-то несуразно-дикое, подбадривая, видно, этим друг друга перед боем.

«Тундрова гиль, охотники вольны препожаловали, – чувствуя, как льдистый холодок охватывает сердце, перекрестился воевода. – Спаси и помилуй нас, Господи, от гили таковой! Ежели они с городскими гилевщиками в один ряд пойдут, то нам несдобровать, да что там несдобровать: порешат, и вся недолга! От них и стрельцы побегут, глаза зажмурив, – злодеев поболе их в Югре не сыскать!»

Появился Авксентьев, размахивая руками, стал что-то кричать воеводе, но слов его не было слышно: почти беспрерывно палили из пищалей стрельцы, било в уши многоголосье воинственных кличей самоедов и вогулов, не отставали от них в криках и в разбойном свисте вольные тундровые охотники. Все, кто сошлись сейчас у пытошной избы, обезумев, наступали, отступали, бросались то в одну, то в другую сторону, яростно кружились на месте, увлажняя тундровые травяные ковры разводами новых кровавых узоров…

Гили, подобной нынешней, в Мангазее не случалось давно. Ну, бунтовали, ну, щерились да пыжились по-разному, в кулачных боях сходились улица на улицу, не раз отбивали набеги людишек дальних с моря и с тундры, так это все тут же и кончалось, а ноне скончания сего и не виделось.

Но самое главное, что пугало воеводу Домашина и думного дворянина Авксентьева, это то, что в действиях гилевщиков чувствовалась чья-то на редкость крепкая рука. Авксентьев сказал об этом воеводе:

– Слышь-ко, Федор Кузьмич, а ведь у гили нынешней един хозяин, считаю, што и ты о сем думал, не иначе.

– Ну, думал, а толку-то, – неожиданно обозлился воевода. – Только в крепостных башнях стрельцы в осаде сидят, держатся, а так и храм Троицкой, и вся крепость у гилевщиков. Ютимся ноне на отшибе в посадских хибарах. На Москве о сем разведают – позору не оберешься. Скажут, это как же так, крепость швали разбойной да мужикам диким отдали? Што ж там за воители в Мангазее, распротуды их так и эдак?

Лицо воеводы Домашина, еще нестарого человека, слезливо наморщилось.

– Уж я молился-молился, – вздохнул воевода, – легче не стало, хоть в петлю лезь…

– Узнать надо, кто гили голова! – продолжал свое Авксентьев. – Людишек в тундру послать, там ведь вольны охотники разны есть, ины и во вражде великой с гилевщиной мангазейской… Пообещать мзду поболе – пойдут под нашу руку, как пить дать пойдут!

– А што, и верно, и спроворим сие, – обрадовался воевода, – завтра же и пошлем.

Назавтра же, с утра, не успели этот замысел толком спроворить, воеводе новая забота подвалила. Он ублажал себя после сытного завтрака знаменитым мангазейским квасом, настоянным на морошке, колдовской траве «двулистник с переливами» и иных тайных травах, отчего неизъяснимая приятность разливалась по телу, а дышалось по-особенному легко.

– Да оставь ты, воевода, приятство квасное, – отвлек его быстро переступивший порог Авксентьев. – Выдь-ко на крылечко, полюбуйся, кто жалует к тебе…

Воевода, проворчав что-то про себя, вышел, недовольно хлопнув дверью, и обомлел. По дороге с иконой в руках важно вышагивал настоятель Троицкой церкви отец Мефодий. А за ним – подумать только! – шел главный возмутитель мангазейского спокойствия Игнатий Воротынской с вогульским и самоедским князьями Беляем и Хатанзеем. Вот уж, подлинно, небо показалось с овчинку воеводе! Трясущимися руками он схватился за рукоять широкого ножа на поясе, губы его побелели… Стрелецкие охотники и казачьи старшины окружили воеводу, ожидая его приказаний, но он все еще не мог прийти в себя от охватившей его злобы, а лишь повторял прерывисто, хрипло:

– В железа, в железа всех этих!

Подоспевший Авксентьев решительно одернул воеводу:

– Не дело молвишь, Федор Кузьмич, ты оглянись-ко по сторонам.

Пока Игнатий со спутниками подходили к воеводе, их уже окружило довольно плотное кольцо гилевщиков, хорошо вооруженных, хмуро помалкивающих до времени.

Отец Мефодий, высокий, благообразный, заметный этим издали, остановившись в нескольких шагах от воеводы, благословив его и всех стоявших вкруг, торжественно произнес:

– Сему образу Николы, святителя морского, еще первы поселенцы и люди воински на земле мангазейской поклонялись и решали дела и свары, подчас убойны, – миром. Вот и вы ныне распри свои тако решайте!

– Да штоб я да с гилевщиком с этим в уговоры пошел?! – взвился воевода Домашин.

– Тут нету гилевщиков, – властно и громко сказал Мефодий, – а есть люди выборные от общины мангазейской, образ сей святой сопровождающие: вот сын княжий Игнатий Воротынской, а вот князья: вогульской – Беляй да самоедской – Хатанзей. Вершите дело миром, по-доброму, мало, што ли, людей уложили у избы пытошной да окрест на лугах, иначе от церкви отлучу да гонцов поспешных в Москву самому патриарху отправлю, уж он-то сюды на вас быстро управу пришлет!

Слушая слова эти, воевода несколько раз менялся в лице: оно становилось то багровым, то бледным, то светло-малиновым. Потом с трудом, выдавив из себя слова, прохрипел, кивнув на Авксентьева:

– Вот он, он будет разборы в деле сем вести, а я здесь не знаток!

И тут же ринулся в дверь, едва не растянувшись на пороге.

В делах переговорных Авксентьев считался на Москве докой. И опыт был у него немалый, и природные ловкость и хватка, и мог он при случае так ущучить противника или просто спорщика иного, что тому ничего не оставалось, как чесать в затылке да отступать, нередко и с позором.

Потому и играючи, эдак по-ухарски садился сейчас Авксентьев за стол напротив Игнатия, и разговор повел так же, давая понять, что уступать наполовину в споре-то надо…

– Уступать надоть в таком разе, – уже настойчиво повторил он еще раз, – и тебе, и содругам твоим. – Он указал на сидящих пообочь Игнатия вогульского и самоедского князей. – Я же воеводу малость поутишу, на том и порешим!

– Нет, не порешим! – подчеркнуто веско ответил Игнатий. – Пора пришла сего лихоимца да вора на правеж представить…

– Но-но! – набычился Авксентьев. – Думай, што и о ком речешь.

– А чего тут думать, вот они, его грамоты за год минувший, для Москвы сготовленные, а вот список его собственный, скрытной, што он в потайном ларце под полом в светлице своей держал. Узнаешь руку воеводову, манеру его да обычай знаки письменны и цифирны ставить?

Авксентьев в ответ лишь согласно склонил голову и спросил, отводя глаза:

– Так што в списке этом отличного от грамоты?

– А то, што каждая третья шкурка из рухляди мягкой: собольей, песцовой, лисьей и иной, государевой казне предназначенной, шла прямиком в руки воеводе Домашину. А то, што он сам в пользу свою налоги назначал, тебе ведомо, посланец московской? А то, што ране содержал и ныне содержит более сотни людишек тундровых, в железа закованных: вогулов, самоедов, селькупов и иных тож, налоги с них выбивая, ты слышал? Вот и суди: кто есть на свете вор, а кто, трижды вором будучи, средь добрых людей тож добрым считается.

Авксентьев растерянно молчал, не ведая, что и подумать, что сказать, и тогда Игнатий, поняв это, не то про себя, не то желая подсказать Авксентьеву, произнес веско:

– Другой бы на моем месте про воровство тако на Москву весть подал: за поношение и убыток казне царской один путь – на дыбу и на казнь прилюдну. И еще, тебе-то, как никому иному, ведомо, што на Москве с дельцем таким куда как высоко подняться можно. Ну и награда за это, думаю, немалой будет – пряма дорога к царю-батюшке, его, мол, интерес соблюли-защитили – слава!

Авксентьев почти что с испугом посмотрел на Игнатия.

– Молод столь, а хватка волчья! – протянул с удивлением.

– Так я в опале все больше средь волков жил – обучили, – дерзко ответил Игнатий.

– Искушение в твоих словах велико, – покачал головой Авксентьев, – мне бы молвить: «Изыди, сатана!», а я слушаю тебя…

– Имечко это боле к дружку твому воеводе подходит, вот уж кто сатана истинный!

– Ох, не знаю, не знаю! – горестно вздохнул Авксентьев. – В каку сторону податься… Постараюсь пока хоть в малой мере для согласья здешнего, а там видно будет.

– Старайся скорей, а то людишки кипенем кипят, и времечко таковое подходит, што их никакими словами не удержишь.

– Ох, знаю, знаю, спаси господи, – с испугом вымолвил Авксентьев.

Неожиданно дверь прируба, где шли переговоры, сотряслась от ударов, потом рывком распахнулась, и на пороге встал, подбоченясь, воевода Домашин. По бокам его в мгновение ока выросли фигуры старшины Федота Курбатова, его подручного Сеньки Ката и еще двух стрелецких охотников. Все хмельные, с лицами, обезображенными ненавистью, выкрикивая что-то несуразное, размахивая ручными цепями, они бросились к столу, за которым сидели Авксентьев и Игнатий. Тут же раздался срывающийся на визг крик воеводы: «Хватай гилевщика, мразь, хватай!»

А в уже распахнутую дверь вместе с дикой руганью, ревом и переливчатым разбойным свистом тундровых молодцов ворвалась толпа, мечущаяся из стороны в сторону, в которой уже нельзя было понять, кто с кем и за что ведет столь отчаянную схватку.

Один из сопровождавших воеводу стрелецких сотников сумел все ж, изловчившись, не только набросить, но и затянуть цепь на шее Игнатия, но тому пришли на помощь туземные князья. Рослый, могучий Беляй вроде бы чуть взмахнул рукой, и сотник, тоже мужик в теле, легко взмыл над столом и, обрушившись всей тяжестью на скамью, сломал ее. Хатанзей, выхватив из деревянных, украшенных бисером ножен длинный широкий нож, с такой быстротой закружил им над головой, что все суетившиеся рядом невольно отпрянули в стороны. Также в сторону отлетел под напором заполнявших прируб все новых и новых тундровых гилевщиков и московский посланец Авксентьев, возмущенно выкрикивающий что-то и бестолково размахивающий руками.

А гилевщики, плотно окружив Игнатия, выхватили его из толпы, пробились, сшибая стрельцов, во двор, где уже стояла заранее приготовленная упряжка рослых белоснежных оленей. Игнатий и двое гилевщиков повалились в нарты. Погонщик взмахнул тюром, и застоявшиеся олени дружно рванулись вперед, оставляя позади еще ожесточеннее вспыхнувшую схватку мангазейских стрельцов и казаков с тундровыми гилевщиками и иным безначальным людом…

Коренные мангазейские жители нередко так говаривали о своем городе: «У нас помалу да в осторожну приглядку ничего не творится. Коль нагрешил где, так кайся да дела добры на глазах людских твори, чтоб видели все. Ну, а если в шумство ново да, упаси боже, в схватку воинску тебя опять бросит, то твори ее так, чтобы душу наизнанку вывернуть, а супостата добить, изничтожить. Чтоб все знали, сколь мангазейский люд волен да силен и в гульбе, и в забавах воинских…»

В этот раз, стараясь поскорее увезти Игнатия от места схватки, друзья его, гилевщики тундровы, перестарались. Вроде бы и придерживая, с ходу бросили его в нарты, да так, что Игнатий подвернул ногу и ходить мог теперь, только опираясь на палку. Когда оленья упряжка миновала окраины Мангазеи и, затерявшись среди тундровых увалов, остановилась у полевого становища, первым, кто бросился навстречу Игнатию, был Дионисий…

– Друже, што с тобой? Аль поранение тебе вышло в заварухе этой, трижды неладной?

Он заботливо обнял Игнатия, расспросил его, волнуясь, что и как с ним было, и, бесцеремонно потеснив плотно окруживших их гилевщиков, прикрикнул непривычно строго:

– Потом, потом с беседушками-расспросами, люди добрые. А ну, ковыляй, друже Игнатий, в полог ближний, там ты нужен шибко, особливо сейчас.

Не прошло и минуты, как Игнатия устроили на расстеленной у костра оленьей шкуре. И он, уже спокойнее ведя речь, стал пристальней приглядываться к окружающим его людям, как бы для памяти называя их для себя: знатный мангазейский торговый гость Михайло Тарутин, это к месту – человек достойный, то же можно сказать и про кузнеца Милентия, да и про остальной народ, собравшийся здесь – все люди стоящие, мангазейцы бывалые, коренные, во главе с настоятелем крепостной церкви отцом Мефодием.

А вот рядышком с ним незнаема личность, кто-то в одеянии монашеском, но не очень-то на монаха смахивает…

Человек, о котором подумал так Игнатий, средних лет, высокий, чернявый, в движениях быстрый, но солидный, в этот момент тоже изучающе и дружелюбно посмотрел на Игнатия и сказал, как говорят давнишнему приятелю:

– Душевно рад видеть тебя, Игнатий, особливо рад, што не согнулся ты в буйствах воинских да бытийных и што для деяний еще более значимых, которы вскорости предстоят тебе, ты вполне готов.

– На приветном слове благодарствую, человек добрый, но речь твоя мне покуль неясна да и ты сам незнаем мне есть.

Чернявый незнакомец, улыбаясь, подошел к Игнатию и, опустив руку ему на плечо, сказал:

– Служба моя, друже, такова, что я должен многих людей – и добрых, и вовсе негодных – на верном пригляде держать, дело требует сего, а во главе дела этого, направляя и благословляя его, стоит святитель наш достойнейший, дай ему, Господи, всегдашнего здравия и благоденствия, архиепископ Тобольский владыко Киприан.

Имя Киприана и многие деяния его к этому времени уже знали и в Мангазее, и далеко окрест. Все сидевшие у костра тут же поднялись, и уважительная тишина на время воцарилась в пологе.

Чернявый незнакомец благодарственно склонил голову и, немного помедлив, продолжил:

– А сам я есть новгородской дворянин Анисим Кручина, состоящий ноне на службе у владыки Киприана. Это по его велению я в Мангазею прибыл. А у вас тут вона кака крутель взялась!

– Како ты есть посыльной от столь большой особы, – вступил в разговор отец Мефодий, – то кланяемся с просьбицей к тебе: вразуми, бога ради, што и как нам дале творить, а то вишь, што наш воевода вместо перемирия малого учинил. Не ведаю, как и чем остепенить его ноне.

– А у меня есть средство на сей случай, – хитровато улыбнулся Кручина, – грамота куды как поучительна и строга от владыки Киприана воеводе здешнему – князю Домашину, а такожды всем людям православным и протчим земли мангазейской. Грамоту сию велено мне огласить на площади городской и в храмах здешних. Потому, отче Мефодий, давай безотлагательно к воеводе направимся, еще князьков здешних, вогульского да самоедского, прихватим, ну и еще кого, кто в сем деле потребуется. Мир пущай самый худой, но нужен ноне Мангазее вот как! – И Кручина, как бы отчаявшись во всем происходящем, провел ребром ладони по шее.

– На том и порешим! – творя краткую молитву, заключил отец Мефодий и, обращаясь к Кручине, изменившимся голосом, строго, как воинский человек, сказал: – Тебе, посланец владыки, дело сие возглавить надобно немедля, сейчас.

– Верно! – подал голос Дионисий. – А мы с Викентием здесь, на стане, вас подождем, что-то нет у меня охоты в другой раз на воеводские беснования зрить…

И часу не минуло, как перед красным крыльцом воеводских хором остановилось несколько оленьих упряжек. Сразу можно было сказать, что народ прибыл бывалый, аккуратный, к дальним дорогам привычный, о чем можно было судить и по их ладно подобранным одеяниям, и по вооружению. У каждого за плечами было по иноземной короткой пищали, на поясах ладанки с пулями и порохом.

С двух передних упряжек степенно сошли и направились к крыльцу архиерейский посланец дворянин Кручина, а с ним отец Мефодий и князья местные Беляй с Хатанзеем, остальные приезжие, сняв с плеч пищали, взяли их на изготовку, стоя каждый у своих нарт.

Все это происходило на глазах толпившихся неподалеку стрельцов, казаков и сновавших поблизости слуг из дворни воеводы, удивленно взирающих на появление столь необычного обоза.

Не замедлил появиться на крыльце и сам, окруженный челядью, воевода Домашин. Вид приезжих тоже удивил и даже насторожил чем-то воеводу, но, не желая показывать этого, он по привычке откашлялся молодецки и, вскинув голову, почти прикрикнул:

– Это што за народ, откуль, зачем и куды?

– Я бы на твоем месте, воевода, не с вопросов начинал, – укоризненно и громко проговорил отец Мефодий, – так как перед тобой особа, требующая чести и приема достойного.

– Что за особа? – уже заметно сбавив тон, осведомился воевода.

– Первый секретарь епархии Сибирской – дворянин Анисим Евсеевич Кручина, прибывший по личному повелению владыки Киприана – архиепископа Тобольского и всея Сибири!

Воевода Домашин закашлялся, сдернул с головы шапку и, краснея, пробормотал:

– Прошу не гневаться, нежданно тако вышло… – Затем, вспомнив, что ему в таком разе положено говорить совсем иные слова, заторопился: – Како здравием владыко Киприан, святитель наш?

– Слава богу, здоровьем Господь его миловал, а тебе, князь воевода, шлет владыко благословение на дела богоугодные, желает здравствовать, како и всем православным и протчим людям земель мангазейских ближних и дальних.

Слова эти Кручина произнес намеренно громко, и они тут же разнеслись по толпе, вызывая благодарственные восклицания людей, непривычных к тому, что о них вспомнил сам тобольский святитель. Служитель принес Кручине продолговатый деревянный ларец, из которого тот извлек грамоту с двумя красными сургучными печатями и тут же передал ее воеводе.

– Это послание тебе, князь, от владыки, есть и вторая грамота, но о ней речь потом пойдет. Куды пройти прикажешь?

– А вот сюды, сюды! – заторопился воевода, предупредительно придерживая дверь, ведущую в гостиный прируб воеводских покоев.

По всему было видно, что неожиданный приезд епархиального секретаря основательно выбил из привычной колеи властолюбивого воеводу Домашина, заставил его, своенравного, почти всегда полупьяного, вконец разленившегося, бестолково суетиться и рассуждать не в лад с беседой, которую ему пришлось вести с епархиальным секретарем.

В поднявшейся вокруг общей суете воевода на минуту покинул прируб, чтобы, как сказал он, дать наказ о размещении их обоза. Он успел всего на пару минут подозвать к себе Федота Курбатова и, почти задыхаясь, прохрипел:

– Покуль мы тут гостевание разводить будем, всех людишек наших моим именем подымай. Тать Воротынской с монахом непотребным Дениской поблизости в стане полевом гилевщицком. Взять, взять их любой ценой! На этот раз уж само небушко должно помочь нам. – Он ткнулся бородой в ухо Федота, почти выкрикнул: – Твори обычаем большим: ни крови, ни греха не бойся – озолочу за сие!

– А ежели Авксентьев опять взъерепенится?

– Его тож в эту кучу, супротивники мои – значит, и государственны супротивники! Твори, ох, твори немедля, Федотка! – ткнул он кулаком уже повернувшегося к выходу Федота, бледного до крайности и с полубезумными глазами, в которых поочередно мелькали страх и отчаянность.

Ко многому в жизни был безразличен воевода Домашин, но что касаемо гостевания, то здесь он всегда в первых ходил. О мангазейских пирах воеводы знали не только в городе, но и далеко окрест. Так было и ныне с епархиальным секретарем. Будто окунувшись в живую воду, вмиг отрезвившую его, Домашин покрикивал с шуткой, с приговором на слуг, на глазах уставивших стол оловянными и дубовыми подносами со всяческой жареной, вареной, сушеной живностью, разнокалиберными бутылями и кувшинами с настойками, винами, медами и прочим хмельным питием.

Как ни отговаривался Кручина, как ни ссылался на то, что надо бы сначала дело вершить, потом уж за стол садиться, воевода был неумолим, тост следовал за тостом, смена закусок за сменой, и, хотя Кручина не пил, а едва прихлебывал вино, он понял, что за всем этим угощением явно готовится что-то неладное, если не сказать похуже, для него, а главное, для всей его миссии.

В начале пира подавальщицы с блюдами и напитками появлялись у стола на редкость веселые и приветливые. Но вскоре лица их стали меняться, они на ходу тревожно шушукались друг с другом, постоянно оглядывались по сторонам, а потом стали появляться у стола уже и вовсе испуганные, спотыкаясь и сутулясь, с заметно дрожащими руками.

Также и шум какой-то дальний будто подбирался к порогу, выкрики и даже стрельба пищалей, и наконец шум этот, уже усиленный многократно, набатом ударил в распахнутые окна и двери.

На пороге у главного входа появились четверо воеводских стрельцов, несущих на окровавленном дорожном пологе тело безжизненно раскинувшегося дворянина Авксентьева. Голова его была наспех перевязана тряпицей, такие же тряпицы в кровяных пятнах были на обеих руках стрелецкого пятидесятника Клима Егорова, который, идя рядом, придерживал голову Авксентьева.

На секунду-другую все будто застыли, глядя – кто с удивлением и с испугом, а кто и с ужасом – на кровяной след, тянувшийся за пологом, на котором несли Авксентьева. Потом прозвучал хлесткий, как удар кнута, презрительный выкрик отца Мефодия, обращенный к воеводе:

– Все ж не вытерпел, натравил свору свою на людей добрых и к миру приверженных, нет же тебе отныне ни благословения моего, ни слова доброго ни в чем!

– Что ты, что ты, отец Мефодий! – заюлил, замахал руками воевода. – Я никоим краем не виновен тут!

Но его уже никто не слушал. Перевернув в спешке стол, гости воеводы, его слуги, сторожевые стрельцы во главе с Кручиной бросились к выходу, тут же окунувшись в беснование схватки, творившейся у крыльца.

Лишь в одном месте был здесь порядок: в углу, у противоположной стены подворья, по-прежнему стояли готовые в любую минуту рвануться в путь оленьи упряжки епархиального секретаря Кручины, и по-прежнему, охраняя их, с пищалями наизготовку стояли его люди.

– Ай молодцы, молодцы ребята! – только и крикнул Кручина, бросаясь к ним.

С ловкостью, свойственной скорее молодому воину, чем человеку его лет, он тут же схватил приготовленные для боя две заряженные пищали и выпалил по очереди в воздух, вызвав гулкое, многоголосое эхо и сразу поутишив схватку у воеводского крыльца. Воспользовавшись этим, Кручина тут же сдернул с плеча продолговатую, в замысловатых восточных орнаментах сумку, выхватил из нее грамоту с печатями и высоко поднял над головой.

– Люди мангазейские и пришлый люд такожды! Шапки долой – к вам обращается святитель, архиепископ Тобольский и всея Сибири владыко Киприан. А донести его слово доверено мне, первому епархиальному секретарю, дворянину Анисиму Евсееву Кручине…

Из толпы, вовсе поутихшей к этому времени и стоявшей уже с обнаженными головами, раздался нетерпеливый окрик:

– Видим, видим, куда как важна особа прибыла, ты нам своими словами растолкуй суть грамоты архиерейской, тако оно и скорей и вернее будет.

– А ежели своими, то приказано тут вам, опосля архиерейского благословения, свары враз прекратить и доверить споры-разборы с воеводой и бунташными людьми мне, и мир хоть бы и первейший наладить, и доложить о сем грамотой сверхспешной в Тобольск владыке Киприану. Такожды велено мне известить вас, что днями должен прибыть в Мангазею годовой обоз с годовальщиками же стрельцами и казаками и вновь назначенным вторым мангазейским воеводой князем Федором Уваровым.

Новость эта, как набирающий на ходу силу бурливый ручей, тут же раскатилась по толпе, вызвав оживленные выкрики, а то и споры, едва не доходившие порой до драки.

– Вот оно как выходит, нашего-то, считай, по шапке! Нет, такого не бывает, считай, еще злее да ухватливей воеводу пришлют, – раздавалось из толпы.

Лохматый огненно-рыжий молодой монах мигом вскочил на пенек:

– Не надобно ни первого, ни второго, зачем нам воеводы нужны, сами от любого злодея отобьемся, а правит нами пущай владыко Киприан – истинный воин Христов и перед людьми, и перед Богом!..

– Так оно, так! – взорвалась криками толпа у воеводского крыльца.

В другой раз при словах таких воевода Домашин, может, и стерпел бы, но тут его, прости господи, будто нечистый под бок толкнул. Боязливо выглядывавший до этого из-за спины отца Мефодия воевода вдруг оттолкнул его, шагнул вперед и крикнул, отчаянно задыхаясь:

– Это как, это как оно – воеводы не нужны? Бунт, сие бунт!..

Толпа тут же заколыхалась, зашумела, угрожающе надвинулась на все еще стоявшего на пеньке монаха, но в эту минуту на крыльце появился стрелецкий пятидесятник Клим Егоров, слуга московского посланца – дворянина Авксентьева. Он подошел к верхним ступеням крыльца и бросил в толпу отрывисто и негромко, но так, что многие стоявшие вокруг люди вздрогнули:

– Кончился, кончился думный дворянин Гордей Акимович Авксентьев, а кончился от воеводского наговора да от твоей сабли, злодеюка, – указал он на стоящего неподалеку пьяно покачивающегося старшину городской стражи Федота Курбатова.

…Так биться, как бились стрелецкий пятидесятник Клим Егоров и старшина Федот Курбатов, могут люди, не только обуянные ненавистью, но буквально пропитанные ею до мозга костей. Более увертливый, невысокий Курбатов едва что не взлетал в воздух над могучим, не больно-то поворотливым Климом Егоровым, но зато удары Клима, достигни они хотя бы раз цели, могли бы мгновенно надвое рассечь противника. Они наступали и отступали друг от друга, часто притоптывая по высохшим доскам крыльца, будто отталкиваясь от них, и взмывали вверх, успевая при падении несколько раз волчком повернуться вокруг своей оси и тут же, собрав все силы, в который раз обрушиться на противника.

Наконец Клим во время одного из особо отчаянных выпадов противника почувствовал, что тот устает все более и более и скоро наступит минута, когда превосходство Клима в силе и выдержке скажется в полной мере.

– Сникни, вражина, саблю в землю! – крикнул, как бы глотнув свежего живительного ветра, Клим.

Лицо Курбатова искривила злобная гримаса, и тогда в мгновенном взмахе сабля Клима пробила насквозь его грудь.

– Теперь твоя очередь, душегуб! – крикнул Клим, направляясь к побледневшему до неузнаваемости и трясущемуся, как в лихорадке, воеводе Домашину, но дорогу стрелецкому пятидесятнику преступил отец Мефодий.

Сняв с себя старинный серебряный крест, он поднял его высоко над головой воеводы и почти громогласно воскликнул:

– А сего грешника я беру на епитрахиль, отныне он будет до великого разбора находиться под покровительством нашей православной церкви.

Сей древний православный обычай был хорошо известен многим бывалым стрельцам, казакам и иным мангазейцам. По их лицам можно было судить, как они, ожидавшие наказания ненавистного всем воеводы, были разочарованы, а то и попросту крайне обозлены таким оборотом дела. Но остановить Мефодия никто из толпы не посмел.

Отец Мефодий, по-прежнему держа крест над головой воеводы, повел его в сопровождении стрельцов, слуг и местных и дальних мангазейцев к Троицкому крепостному собору, а остальной народ, оживленно обсуждая произошедшие события, стал постепенно расходиться. У воеводского дома остались только тела убитых и раненых стрельцов, тундровых и городских гилевщиков, кучи окровавленной одежды и брошенное оружие.

Вскоре на площади у воеводских хором появились фигуры монахов-схимников, прибывших в Мангазею по обету и всегда берущих на себя заботы о раненых и убитых… Полная тревог, буйства, бесчисленных споров и разногласий, жизнь постепенно возвращалась к мирным началам.

Примерно через неделю после невиданной в этих местах большой гили, буквально потрясшей всю Мангазею, когда установилось некое зыбкое, ненадежное, но все же спокойствие, в одну из ночей новое событие подняло на ноги почти весь город. Дело в том, что здесь, у главных причалов, вернее, у бревенчатой дороги, ведущей в крепость, второй месяц подряд стояло надежно укрепленное и находившееся под строгим присмотром стрельцов, неожиданное для этих мест судно явно иноземной постройки.

На первый взгляд оно казалось легким и стройным, с двумя высоко приподнятыми площадками на носу и корме, где меж бойниц красовались две медные, будто игрушечные, пушчонки с ядрами к ним в литых чугунных обоймах. Вдоль бортов, вместо навешанных рядами по обычаю того времени ручных щитов, темнели узкие, отлитые из железа съемные бойницы для гребцов, заметно утяжеляющие, как и мачта с парусом, укутанным и укрепленным до времени в кожаном чехле над самой водой, это чудное создание заморских умельцев.

Еще ранней весной, когда в Мангазею пробирался первый караван кочей с годовым запасом продовольственных и зелейных товаров, на ертаульных казаков, всегда шедших впереди каравана, напали некие чужеземцы, таившиеся до этого в каменных нагромождениях ближайшего мыса.

В начале схватки ярость чужеземцев, их воинское умение, пестрота одежд и невиданные доселе суда заставили потесниться казаков, но они быстро огляделись и, с ходу переняв манеру чужаков, так ударили по ним, что потопили вскорости три чужеземных судна. Четвертое, порубив в запале уже не сопротивлявшуюся команду, вытащили полузатопленным на берег.

Старшина ертаульных, седоусый казак, побывавший не только во многих прибрежных сражениях, но и в дальних иноземных походах и довольно знающий чужеземную речь, осмотрев трофейное суденышко, со знанием дела определил:

– Сие ганзейских купцов суденышко, именуемое «когг».

Далее казак споро разобрал и перевел слова, выгравированные на медной пластине, накрепко приделанной к мачтовому гнезду. На пластине этой значилось: «Сей походный когг, именем „Фрида-Августа“, имеет хозяином негоцианта Отто Пильца, коему в благорасположении Господнем отказано да не будет…»

– Вона как, – усмехнулся казак, и в словах его явно прозвучала обида. – По нашей тундре да по водице снуют, по-воровски шарятся, да еще им благорасположение Господне подавай…

Ертаульные тем временем распечатали щиты заборницы и стали вытаскивать на палубу по всем правилам сложенные и зашитые в промасленную мешковину кипы собольих шкурок.

– Товарец-то первосортный – редкого окрасу. За такой наши торговые гости враз бы бороды друг у друга повыдергали.

– А ну, сникните, делом наискорейше займитесь, вона кочи наши на подходе! – прикрикнул на ертаульных седоусый казак, склоняясь над очередной кипой с пушниной.

Торжественно встречающий в городе первый весенний караван кочей воевода Домашин сразу же оценил приведенное новое иноземное судно. Казаков похвалил всенародно и пожаловал бочонком доброго вина и тут же объявил, нисколько не смущаясь, что сей кораблик крайне надобен ему для больших государственных дел и походов и что он берет его под свою руку.

Казаки, с трудом скрывая обиду и недовольство, промолчали, и судно, вытащенное на берег, поступило в полное владение воеводы. Стрельцы, которым была доверена караульная служба у корабля, несли ее добротно, хоть между собой часто смеялись, мол, кому мы нужны здесь вместе с этим заморским суденышком, чай, так и сгинет оно тут, на песке, ветром да волнами источенное.

И вот был прохладный вечер, в меру погожий, когда дым берегового костра лениво клубился над самой водой, обволакивая кораблик с носа до кормы, и казалось, что вот-вот он подхватит его, понесет с собой уже с чужими и неведомыми людьми… И вдруг эти люди и взаправду появились – молча, без окрика там или присвиста какого разбойного накинулись на полусонных стрельцов, вмиг похватали их, связали, заткнули тряпичными кляпами рты, утащили подальше в кусты.

Сколько времени прошло – никто не считал, не прикидывал, пока служивые люди и народ остальной мангазейский, сбежавшись на шум, разбирались, что здесь произошло. Но вот забрезжил рассвет, а там и вовсе развиднелось, и тогда стоящий у самой воды казак выкрикнул неожиданно и тревожно:

– Гляди-кось, вот оно где его, голубца, тащили, – указывая на четкий, глубокий след, оставленный, по-видимому, килевым брусом иноземного суденышка.

Первым к этому казаку подбежал воевода Домашин, накинулся на него, размахивая руками, со злобной руганью, но казак лишь усмехнулся:

– Што жилы рвешь, воевода, проспали, видать, твои охранители-глядельщики, когда ины умельцы суденышко заморско тащили тут…

Воевода вновь было набросился на казака, но тут из-за кустов показались стрельцы, обнаружившие и теперь тащившие к воде крепко связанных караульщиков пропавшего судна.

– Ну вот, а ты, воевода, еще шумел на меня! – выкрикнул казак и, сдвинув на затылок шапку, пошел вдоль берега.

Служилые люди – стрелецкие и казачьи начальники – тоже никак не могли успокоиться. Каждый предлагал свое, как поскорее изловить ночных злодеев, покуда воевода не крикнул громко и властно:

– А ну, утишь сутырь! Перво слово сейчас едино: кто и куды кораблик насмелился угнать? Жду от вас мыслей дельных.

– Погоню немедля – водой и по берегу! – вступил в разговор стоящий рядом с воеводой московский пятидесятник Клим Егоров.

– Молодца! – похвалил его воевода. – Вот ты и снаряжай дельце сие: бери под начало стрельцов десятка два, струг получше – и с богом. Аль у нас на лиходельцев и управа истощилась?

Как от камня, брошенного в спокойную воду, долго расходятся круги по воде, так и суматоха, порожденная недавней гилью в Мангазее, хоть и затихая постепенно, все же долго была главной темой и случайных, и обстоятельных разговоров. Вечером того дня, когда так ловко был угнан иноземный кораблик воеводы, с соблюдением всех возможных мер предосторожности и под надежной охраной из гилевщиков в потайном прирубе кузнеца Милентия собралось несколько человек. Был здесь архиерейский посланец Анисим Кручина, а также отец Мефодий, отец Дионисий и Игнатий Воротынской. Изредка появлялся хмурый, озабоченный хозяин дома и, окинув взглядом сидящих за столом собеседников, тут же исчезал, словно желая показать, что он смотрит за всем и они могут спокойно, ни о чем не беспокоясь, заниматься своими делами. И все же умиротворения не слышалось в словах собравшихся, особенно тревожился отец Мефодий. Конечно, он старался держать себя в руках, но нет-нет да в речи его возникала не свойственная ему ранее нервозность.

– Пойми, Анисим Евсеевич, – толковал он Кручине, – и вы все поймите, сколь трудно, прямо невместно мне вот тута с вами речи вести. Душой, совестью понимаю – правы вы: нельзя более допускать безобразия такого и воеводского бесчестья в Мангазее, но, с другой стороны, пастырь я церкви нашей православной, а значит, должен государеву делу главной опорой быть, а я – с вами. Вы, конечно, не осудите, но как ни крути, а с бунташным людом я. Это как рассудить?

– И меня к гилевщикам относишь? – невесело усмехнулся Кручина.

– Да нет же, господи, не так молвил, – заспешил, краснея, Мефодий. – Но, с другой стороны…

– А с другой стороны, – перебил его Кручина, – у меня еще други важные дела есть. Грамоты я нонешнему воеводе вручил. Второму воеводе, што вот-вот нагрянет, вручить готов. А мне с молодцами моими да с оленьим обозом далее спешить надобно, к тем местам, где Мангазейскому хладному морю ино хладное море волной хлопочет. Тама я должен с некими паломниками нашими встречу учинить, как мне поведал в Тобольске владыко Киприан.

– Дозволь полюбопытствовать, – спросил Дионисий, – ежели не секрет сие, докуль же путь предназначен паломников тех?

– Ох, друже! – сурово свел и без того нахмуренные брови Кручина. – Каки в краях тех предназначения быть могут – это так, к слову говорено было. Край-то крест-накрест льдами опоясанный, мгла там, снегов вечных засилье, льдов царствие да морозов нетерпимых. Ну, а ежели по-простому назвать, как поморы, издавна там бывавшие, звали, то есть сие Берег забытых ветров, а бывал кто далее его, то, брат, неизвестно, одно слово – Югра немилостивая…

Чуткая, настороженная, будто нарочно спрессованная неким волшебством, тишина властвовала в предрассветных сумерках над островной обителью. Издревле так творилось здесь, да и кто посмел бы нарушить природный порядок в тысячеверстной бескрайности, в самом центре колдовского зеленчатого края, как называли его редкие обитатели ближайших мест?

Как мы уже говорили, бывали они здесь только в случае крайней необходимости, стараясь поскорее уйти отсюда, а в разговоре не упоминать об этом, чтобы не навлечь на себя вечных проклятий.

Утру, о котором идет речь, выпала роль стать надолго памятным, так как именно в это время раздалось здесь несколько гулких выстрелов, сразу взорвавших незыблемую до того тишину.

На тропинке, ведущей к ближним причалам, показалась запыхавшаяся, крайне взволнованная Аглая. Видя уже суетящихся вокруг людей, она еще издали крикнула, едва не срывая голос:

– Матушке Марфе, матушке Марфе скажите… Люди, чужие люди… и кораблик чужой сюда идет – подымайте всех!..

Через несколько минут она уже стояла возле Марфы и, отдышавшись, более обстоятельно излагала ей суть случившегося переполоха.

– Мы с иноками – Козьмой да Игнатом – обходили берег, как всегда, пораньше, вокруг тихо, спокойно, на воде туман вязкой – полосами, и вдруг из тумана того он и выплывает…

Марфа удивленно глянула на Аглаю:

– Яснее реки, кто «он»?

– Да кораблик некий иноземный крадется, яко тать в нощи… А людей за бортами не видать… Мы за ним по кустам заспешили, а с кораблика и пальнули по нам… для проверки какой аль от испуга.

– А вы што?

– А мы – в ответ им, дескать, тута не больно-то гостям незваным рады…

– Ах, Аглая, Аглая, ты же послушница есть, а не какой-нибудь парень-гулеван с посада, да и дело, кое я доверила тебе – присмотр оружный за обителью, считай, воинской строгости требует…

– Я, матушка Марфа, от дела свово ни на шаг не отступила и не отступлю. Дозволь, я вернусь на берег, где сейчас Козьма с Игнатом за иноземщиной незваной присматривают.

– С богом! – махнула рукой Марфа. – Мы тута тож ко встрече изготовимся, а ты, што новое изведаешь, нас извести тут же!

Обратно к берегу Аглая бежала намного быстрей, чем только что к обители, и беспокойство ее росло с каждым шагом. «Как они там, што? – думала она о своих подручных. – Притихли штой-то… уж лучше шум бы какой да крик… скорей, скорей, вот незадача-то, прости господи!»

Вот последние кусты, плотно прикрывающие берег, вот тускло блеснула полоса воды и тяжкий волнистый туман над ней, а вот и углом вздыбившийся каменистый мыс, за которым…

– О господи! – неожиданно для себя воскликнула Аглая.

Иноземный кораблик стоял у берега! А на песке, рядом, свои – столь близкие ей люди: отец Дионисий, Викентий и Савва. Аглая тут же бросилась к ним и, то смеясь, то плача, принялась обнимать, целовать каждого, взволнованно выкрикивая что-то невразумительное, а они, как бы в лад с ней, тоже смеялись, размахивая руками.

– Будя, будя, – первым опомнился Дионисий, уже степенно проводя рукою по усам и бороде. – Ты, Аглая, ноне не просто послушница, а смотритель – охранитель порядков в обители, тако место у столь строгой игуменьи, как Марфа, заслужить нужно было…

Все вновь рассмеялись, а Викентий, хитровато морщась, сказал, как бы невзначай:

– Тебе, Аглаюшка, парнем бы родиться нужно было: и ловка, и быстра, и воинским обычаям с детских лет обучена, а што касаемо стрельбы – тут уж што молвить…

Самый молчаливый в этой компании, Савва, тоже сказал к месту свое слово:

– Была б нам всем ноне беда, не разгляди мы первыми в тумане Аглаю на берегу да не пригнись. Она, старательница, с двух выстрелов так по бойницам шибанула, што у меня едва душа в пятки не ушла.

– Прощеньица просим! – густо покраснев, пролепетала Аглая. – Я думала, иноземны разбойники на кораблике таком…

– Правильно думала, вот и весь сказ! – уже строго произнес Дионисий, почему-то с особым пристрастием оглядываясь вокруг. Он огляделся еще раз, и другой и, задержав взгляд на стоявшем чуть в стороне Савве, спросил: – Думаю, все окрест тихо, спокойно. Считаешь, можно Акинфия окликнуть?

– Да, отче, считаю! – ответил тот.

– Ну, тогда шумни чуть, как говорится, к делу.

Савва вложил два пальца в рот и залился таким отчаянным переливчатым свистом, которому мог бы позавидовать сам сказочный Соловей-разбойник. Тут же заколебалась, как от порыва ветра, неподвижная до этого густая стена камыша и на чистую воду выскользнул совсем небольшой челн. На веслах сидел и греб Акинфий, а на корме расположились нестарый еще, видный лицом и фигурой монах-схимник, с ним маленький, закутанный в плотную накидку белокурый парнишка и, к полному удивлению Аглаи, самая отчаянная посадская гулеванка – Ульяна.

Увидев ее, Аглая потемнела лицом и растерянно осведомилась у Дионисия:

– Это што ж такое творится, эдакая особа – и в обители появиться насмелилась, как сие понимать?

– А ну, остынь, Аглая! – сердито прикрикнул Дионисий. – Сути дела не зная, не спеши в осужденья пускаться!

Меж тем Акинфий причалил струг, помог выйти на берег Ульяне, схимнику и белокурому пареньку, и тут, как по заказу, из-за кустов показалась Марфа. Для Марфы, с ее взглядами и понятиями, Ульяна была из разряда людей, крайне ей чуждых. Конечно же, в эти минуты никто из стоящих на берегу не понимал так состояние Марфы, как Дионисий. Недаром он тут же решительно подошел к игуменье и столь же решительно заявил:

– В данном разе молодица сия сама долгожданна для нас: имеет она передать тебе весть наиважнейшу и наказ дорожный из соловецкой обители для паломников наших…

Слова Дионисия настолько удивили Марфу, что она, при всей ее выдержке и умении вести самые сложные разговоры с людьми, не то что опешила, но, во всяком случае, насторожилась крайне и как-то неуверенно приблизилась к Ульяне. Та, несмотря на сложность положения, и сейчас осталась сама собой: с обычной для нее беззаботной улыбкой, негромко, но с подчеркнутым значением произнесла предназначенные Марфе условные слова и тройной привет от соловецкого старца Кондратия. Затем, повернувшись, подозвала к себе белокурого паренька, насупленного почему-то и подчеркнуто хмурого.

– Вот, матушка Марфа, велено мне знакомство учинить тебе с сим отроком, а будет он княжич новгородской – внук воеводы наизнаменитого, князя Аникея Пивашина – именем Мегефий. – Она теперь уже строго и торжественно приказала Мегефию: – А ну, представься, како положено в случаях таких. Попроси благословения и добра для себя, для спутников твоих, а самое главное, для дела великого, доверенного тебе старцами обители соловецкой.

Мегефий, по-прежнему укутанный в тяжкую суконную накидку, тут же сбросил ее и предстал перед присутствующими в щегольском кафтане из серебристой рельефной парчи с лилово-золотистыми разводами, в зеленых сафьяновых сапожках с кистями. На боку у Мегефия висела цветной кожи сумка, вся в серебряных заклепках и кольцах, откуда он достал небольшой кипарисовый крест, окантованный по граням узорами из мелких, тускло поблескивающих жемчужин. Мегефий опустился на колени и, держа крест в обеих руках, протянул его Марфе.

– Се знак дорожный Господен из пределов византийских, пребывающий долгое время в обители соловецкой. Велено тебе, мати Марфа, вручить его паломникам, кои от обители твоей понесут его уже в пределы югорски, прославляя умением своим мореходским, мужеством достойным и делами добрыми веру нашу святую православную и подвижников ее!

Марфа, волнуясь, приняла крест, подняла с колен Мегефия, крепко обняла и расцеловала его и, уже радостно возбужденная, обратилась к окружающим ее людям:

– День сегодня будний, а душа поет, яко в праздник великий!.. Спасибо вам, што вы радость столь дорогую в нашу обитель доставили. Кланяюсь и прошу всех за мной проследовать. Откушаем чем бог послал и совет со всеми братьями и сестрами держать будем: яко нам жить далее, а главное, поскорее паломников в путь снарядить…

– Постараемся… – кратко ответил за всех Дионисий.

Хоть и приучились, давно привыкли паломники к сборам быстрым да без суеты излишней, а тут им пришлось, что называется, туго. Буквально вслед за их прибытием в островную обитель из Мангазеи двое слуг с двумя посланцами-гилевщиками от Игнатия прибыли.

Вести были крайне тревожными. Игнатий сообщал, что в Мангазее появились ертаульные казаки следующего в город второго воеводы – князя Федора Уварова, ведут себя нагло, смеются едва ли не в глаза первому воеводе Домашину: дескать, ты ноне будешь здесь лишним, так как истинный воевода через пару недель будет в городе порядки новы свои наводить… Чует Игнатий: новая, еще большая смута, в городе заварится, и кому будет здесь прибыток, кому убыток, одному богу известно.

Познакомив с письмом Игнатия Марфу, Дионисий удрученно произнес:

– Вот оно, матушка, како выходит: мы, грешные, все боле о делах своих да о прибытках-убытках заботу имели, а о главном в бытии нашем, для чего в края мангазейские прибыли, – выходит, забыли. Забыли о словах благословенного владыки Киприана, о первейшем наказе его: елико возможно торить тропу паломническу и на море, и на суше, правду веры нашей православной нести в края незнаемые народов диких, ни головы, ни живота свово не жалея для дел этаких.

– Кланяюсь тебе, отче, за слова сии, – взволнованно ответила Марфа. – А дале вот што: единого человека – отца Арефия только и не тревожить, не отрывать от дел его, все остальные – в помощь тебе! Вскорости молебен дорожный отслужим и проводим как требуется паломников наших.

Марфа внимательно посмотрела на Дионисия и, видя, что он еще что-то хочет сказать, протянула к нему руку.

– Ладно все это у тебя выходит, мати Марфа, – то ли осуждающе, то ли хваля, сказал Дионисий. – Про кораблик-то, про когг иностранный молчишь, а я, грешным делом, подумал, што ты поругаешь нас, мол, опять грех сотворили…

– Грех греху разница, – резонно, даже спокойно как-то, ответила Марфа. – Чем коггу тому забавой для воеводы служить, лучше вы пойдете на нем в моря хладны для дел достойных, тако будет?

– Тако, тако, – заторопился Дионисий. – А ну, братья и сестры, за работу, с богом, други, с богом!

Будто некий дух согласия сошел на Марфу, чему немало дивились ближние к ней люди. Обычно несговорчивая, не принимающая замечаний и советов, сейчас она внимательно выслушивала все, что говорилось ей, и даже не стала возражать, когда, перечисляя тех, кто пойдет на когге, Дионисий, замешкавшись на секунду, назвал Аглаю.

– Ей пару таких же, как она, пищальников – иноков Козьму и Игнатия – хотя бы до устья Таза взять надобно. Ежели с боем нам прорываться выйдет – сия троица наидобрейшей защитой будет. Огненного боя искусники знатны, иначе не скажешь…

Видимо, уже окончательно смирившись со всем происходящим и понимая, что это необходимо, Марфа прикрыла глаза рукой, но было заметно, что губы ее в эту минуту шепчут что-то взволнованно. В таком положении она оставалась минуту-другую, до тех пор пока не справилась с волнением.

– На щеглу-то не забудьте крест православный укрепить – пусть щегла крестовой будет. Штобы все встречные на реке и на море знали, што идет кораблик лишь видом заморской, а следуют на нем новы хозяева – православны паломники.

– Спасибо за совет, матушка, – поклонился Дионисий. – Сие сотворим в первую очередь.

По прибытии в островную обитель Ульяна и Мегефий как-то быстро здесь освоились, осмотрелись и беседы, если приходилось, вели просто-запросто, будто знали хорошо всех этих людей, их привычки, взгляды и особый жизненный настрой, утвердившийся в обители. Один Елизарий держался отчужденно, сторонился собеседников и только на третий день, как раз во время разговора Марфы и Дионисия, о котором мы рассказывали выше, подошел к ним, поклонился особым монастырским обычаем, глуховато, будто придерживая слова, произнес:

– Не судите меня, мати Марфа и отче Дионисий, за доглядки мои пристальны, што я учинил вам. То воля не моя, а отцов Кондратия и Егория веление. Вижу, семена их на добру почву упадут, дело святое, начатое ими, сотворено будет. Вам неведомо, што в те дни, покуль мы, ожидая встречи с вами, в Мангазее проживали, у меня в гостях много разного народа перебывало. Шли, яко к схимнику, – иноку обители Соловецкой, взыскуя чести и правды, шли и бездельники городски – нелепостей болтатели. Шли и поистине страшны люди, доглядчики судов монастырских, – считай, почти все им ведомо о каждом православном. Уже выпытали откуль-то нелюди эти, што готовите вы кочи в югорску сторону и намерились туды же везти отрока Мегефия. Еще и смеялись при этом: мол, царя нового югорска возвести на трон вознамерились…

– Спаси, Господи, люди твоя! – едва что не в голос выкрикнула Марфа. – Како же оборониться от зла подступающа?!

– Едина оборона тут, – ответил Елизарий. – Бери, отче Дионисий, под опеку наикрепчайшу отрока Мегефия, отныне главно дело – доставить его целым и невредимым к мысу Дровяному, где ждут-встретят вас достойны люди – укажут и помогут во всем, как вам дальше быть в дороге предстоящей, нетореной. Не знаю, греховны аль справедливы мои мысли здесь, но думается иногда, што все дело это с Мегефием может большой, истинной правдой обернуться: а вдруг, и верно, появится на землице нашей православной добрый царь Мегефий, и мы к сему свое малое приложим старание…

Дионисий изумленно посмотрел на Елизария, покачал головой:

– Ну, друже, сколь высоко взлетел ты в мыслях своих: мне тако мыслить и близко в голову бы не пришло.

– Малые мы люди для деяний таких, тем паче находясь в облике монашеском.

– А сие здесь ни при чем, главное в вере нашей святой православной – крепким быть, а мыслить человеку – монах он аль не монах – не возбраняется…

Марфа, молчавшая все время, пока шел этот разговор, недовольно покосилась на монахов:

– Ну, я пойду, пожалуй, а вы, филозофы, тута без меня истины взыскуйте.

И она направилась вверх по тропинке, а Елизарий, посмотрев ей вслед, сказал:

– Вовремя ушла мать Марфа, ибо мне еще, отче Дионисий, кой-чего только для твоих ушей сказать надобно. Есть у меня во граде Мангазейском люди добры, верны и не раз со мной рядом в перипетиях житейских побывавшие. Так вот, они поведали, што за нами след, начиная от обители Соловецкой, остался, ну, весь путь в Мангазею под присмотром, да куда как умелым, мы были… Никак не хочет старец Симеон из рук своих отрока Мегефия отпущать, а руки у старца сего куды как длинны, не иначе как в первы царедворцы царя будущего молодого метит. И в пути до мыса Дровяного, и далее к берегам югорским смотреть да смотреть надобно, всем паломникам особливо наказать, ну и Мегефию как-то попроще, помягче, што ли, объяснить…

– Да я пробовал с Мегефием сим толкования различны вести, – сказал Дионисий. – Отрок трудный, ершистый… Видать, содельники отца Симеона в обители соловецкой изрядно голову забили мусором разным отроку сему: успел он и чванством, и понятиями ложными наполниться. С другой стороны, добрых кровей он и основа жизненна в нем крепка. Должен выправиться.

– На мудрость твою полагаюсь, отче, – сказал Елизарий.

– До мудрости нам далеко, тут хоть бы путь добрый наладить… Раз тако дело выходит, пойду еще раз с Мегефием словцом-другим перекинусь.

– Вот и ладно, – заключил Елизарий.

Он долго бродил по острову и даже задремал на некоторое время у воды, устроившись в распадке между двух каменных плит. Осенний, все еще напоенный летним теплом ветер приятно овевал лицо, наполняя душу резким, почти забытым за последнее время покоем, и казалось, что и далее этот покой воцарится в его жизни, отлетят тревоги и все пойдет ладно, беззаботно, возможно, совсем тихо…

Елизарий, совсем разнежившись, лениво потянулся, открыл глаза и похолодел от страха. Здоровенный детина, неуклюжий видом и движениями, в замусоленном рваном кафтане, склонился над ним, поигрывая перед его глазами хорошо отточенным, чуть изогнутым обоюдоострым ножом. Елизарий готов был поручиться, что никогда не встречал его и вообще видит впервые, но детина, улыбаясь паскудно, промолвил:

– Здрав буди, Елизарушка. – И тут же приставил нож к его горлу. – Един миг тебе на словеса отпущаю, молви кратко, быстро: куды намерились царевича Мегефия везти и кто за главного у вас будет? Правду изречешь – тут же отпущу. Небылицы начнешь плести – с белым светом прощайся…

Более всего в речи этой Елизария удивили слова «царевич Мегефий».

– Како же это, кто Мегефия в царевичи записал? – спросил он, бесстрашно глядя в глаза детине.

Тот, не меняя своей паскудной улыбки, легко ткнул ножом в шею Елизария. Этого последнему было достаточно. Отроческие годы ли вдруг напомнили о себе или почти забытая молодость, как шальная волна, хлестнула пенной верхушкой, однако он, когда-то первый среди первых кулачных бойцов на соловецком рыбацком побережье, вдруг почувствовал такой прилив сил и так, развернувшись, резанул с плеча детину, что тот перевернулся через голову и плашмя растянулся на песке.

Лежал он долго и неподвижно. Наконец Елизарий ткнул его в бок носком сапога, спросил:

– Жив аль нет, крещена душа?

Здоровяк зашевелился, перекатился набок и сел у камней, медленно приходя в себя и усиленно моргая. Несмотря на свое полуобморочное состояние, он разобрал только что сказанные Елизарием слова и так отозвался на них:

– Вот уж верно, што душа крещена, но только во второй раз: впервой в купели меня окрестили, во второй раз отче Елизарий постарался – приложился так, што я чуть на тот свет не сподобился попасть.

– А ты не греши, не пугай попусту людей православных! – сердито бросил ему Елизарий. – Пойдем-ка на беседушку душевну к матушке Марфе.

– Это как – душевну? – испуганно переспросил детина. – Игуменья ваша, известно, строга шибко есть, уж сделай милость – я тебе истинно все поведаю, без игуменьи сей!

– Иди, иди, ишь пуглив сколь есть, а когда за нож держался – иным был?

– Иду, иду, – сразу сник детина и, поминутно оглядываясь на идущего вслед Елизария, быстро зашагал по тропе к постройкам островной обители.

Даже Елизарий, постоянно находившийся в гуще главных монастырских дел, был поражен тем, что поведал им на допросе пойманный им детина именем Кузьма, являющийся на самом деле не мангазейским бродягой, а особо доверенным монахом-соглядатаем старца Симеона. Оказывается, тайна исчезновения Елизария была быстро раскрыта и по его с Мегефием пути были пущены, как тогда говорили, «люди с тройным оком» под началом Кузьмы.

Тому Кузьме старцем Симеоном было сказано следующее: «Должен ты отныне знать не только каждый шаг, но и каждый вздох Елизария и отрока Мегефия, пригляд за ними должен быть и в день ясной, и в ночь темну, всегда и везде, каждый миг единой. Огнем ли, ножом ли Елизария наизнанку выверни. С кем и чего намерился творить дале, вызнаешь, и боле он мне ни для каких дел не нужен. А вот Мегефия-отрока ты мне ухвати, выкради, вымоли, отбей как хошь, любым манером – за то наипервейшим слугой у меня будешь, ни в чем не обижен и всегда на первом месте; дело свое твори смело, грех за него на себя беру. Отмолю ужо деяниями благостными…»

Когда был окончен допрос Кузьмы, он, видя по лицам стоявших вокруг Елизария, Дионисия и Марфы, что ему не ждать от них пощады, повинно упал на колени, заскулил, захлюпал, как малое дитя, носом, замолился, громко выкрикивая слова молитвы. Марфа резко отвернулась, вслед за ней отвернулся Дионисий, и лишь Елизарий остался непреклонным: глаза его, будто инеем подернутые, смотрели непривычно холодно.

– Пойдем, – только и сказал он Кузьме, – не я казню, грех довел тебя до кончины такой…

Марфа с Дионисием уже вышли на поляну, когда позади раздался крик – страшный от отчаянья и безысходности. Эхо его еще долго блуждало в кустах, пока его не приглушили лежащие вокруг болотные топи…

На берегу Таза на окраине Мангазеи как-то вечером у сторожевого костра собрался народ бывалый и солидный. Между новичков, впервые попавших в Мангазею, заметно выделялись годовальщики – стрельцы и казаки, что были здесь по второму, а то и по третьему разу. Те знали и повидали такое, о чем на Руси расскажи вот эдак к случаю, так мало кто и поверит.

Когда посудачили о городских событиях – мелкоте разной, годовальщик-первогодок из казаков – рыжий, вихрастый и, видать, неуема-спорщик, – сдернув франтоватую шапку, поклонился старым казакам, чтоб те растолковали бы главный говор, идущий ноне в Мангазее – о кораблике, что то ли угнан был, а то ли пропал чудом, неведомо как.

Вопрос этот вызвал всеобщий интерес. Кто рассмеялся, кто хмыкнул, а нашлись и такие, что отвернулись, поплевали трижды через левое плечо да, хмурясь, поплотней надвинули шапки на головы. Тут же послышалось со всех сторон:

– Дело темное, нагадал, видно, насудачил кто-то такую невтемятицу…

– Да уж, судить-рядить тут голова гулом пойдет…

– Нечистый тута потрудился, вот и весь сказ.

– Истинно так. И в верхах реки до зеленых камней, и на низовье искали дотошно казачки – нету ни следочка, ни щепочки, сгинул иноземный кораблик, людей честных да и воеводу нашего, грешника, подразнив достаточно!

Все рассмеялись, но как-то нехотя, невесело, а молчавший все это время самый старый из казаков ворчливо заметил:

– Невместно к ночи да таки разговоры. Мы тут тож со старыми казаками об этом судачили и решили, что и впрямь здесь было колдовство – дьявольско наущение и кораблика-то никакого на самом деле не было, а струг незнаемо чей за кораблик принимали.

Говор вновь, как волна, прошел меж сидящих у костра мангазейцев, и на некоторое время воцарилась тишина. Лишь, шурша в каменистых россыпях, поплескивала вода, изредка доносились сонные всхлипы, стонущие дальние протяжные вздохи, а то и вовсе ни на что не похожие звуки, которыми всегда полон дальний, дремлющий в забытьи лес.

И надо же было случиться такому! Именно в эти минуты, да еще после столь необычного, по-своему пугающего разговора, произошло событие, о котором долго судачили и не забывали не только в Мангазее, но и далеко окрест ее. Из-за ближайшего поворота реки, где у правого, крутого, берега уже скапливались и начинали расползаться плотные, туго перевитые полосы тумана, показался тот самый иноземный кораблик.

Люди будто потеряли на какое-то время дар речи, некоторые испуганно крестились, другие хватались за оружие, кто-то выкрикнул, срывая голос:

– К воеводе, к воеводе посыльного, быстро!

Но вся эта суета, вспыхнув, тут же стихла сама собой, потому что, выйдя полностью на какое-то время из тумана, кораблик явился перед стоящими на берегу в своем новом, еще более пугающем, обличии. На палубе не было ни одного человека, не было никого и у рулевых весел, хотя бортовые весла вздымались и мерно опускались в воду и судно ходко шло вниз по течению.

Годовальщик-казак, тот самый, что недавно просил стариков растолковать ему подробно слухи о кораблике этом самом, вдруг вскочил на ноги, выхватил саблю и, размахивая ею, закричал, пересыпая свой крик яростной бранью:

– Стой, нечистая сила, стой, тебе говорят! Выходи на честный бой, без ухищрений своих дьяволовых!

Но на палубе проходящего корабля по-прежнему не было ни одного человека. Да и сам кораблик, пройдя мангазейские причалы, скрылся вскоре в тумане, вновь подступившем из-за поворота реки.

Теперь на пути к морю коггу с паломниками Дионисия должно было преодолеть еще одно, но весьма существенное препятствие – сторожевую засеку мангазейцев в устье Таза, сооруженную на левобережном ступенчатом мысу. На вершине его меж камней стояла довольно высокая бревенчатая сторожевая башня, откуда отлично просматривалась и тундра, и уходящая за горизонт безбрежная даль залива с россыпями гребенчатых песчаных мелей и каменистых многоверстных островов.

Когда до мыса оставалось не более двух-трех верст, Дионисий велел остановиться. Тут же развели малодымный костер из берегового сушняка и принялись варить кашу.

Дионисий, подозвав всех поближе, сказал, улыбаясь подчеркнуто благодушно:

– На пустой желудок, как еще в старину молвили, и бой не в бой – подкрепа нужна!

– Это так, отче, это к делу, – подхватил Акинфий, – но и о самом бое слово твое хотелось бы услышать.

– Э, брате, нет… Море вот оно, рядышком, а на море да на кораблике теперь хозяин и воинской человек наибольший – ты…

– Да невместно как-то, – оговорился, чуть краснея, Акинфий.

– Все, все, – прервал его Дионисий. – Выкладывай, како здесь мыслишь!

– Ну, раз так оно, вникайте… Народу сторожевого здесь, думаю, десяток-другой, не более. Не знаем мы, успели или нет сюды на оленьих упряжках из Мангазеи прибежать, но все равно идти надобно напролом, как в городе у причалов творили. За греби сядем пониже обычного, на запасны доски; удивляться береговые начнут – думаю, прорвемся.

– А ежели реку цепью али сетями раза в три перекроют да в упор бить начнут, тогда как? – пытливо глядя в глаза Акинфию, спросил Дионисий.

– Тогда пусть за дело берется воительница наша. – Акинфий поклонился Аглае. – Без убойства, конечно, но пугнуть надобно по-настоящему, остальным же сидеть не показываться, чтоб не ведали, сколько нас здесь есть.

– Тогда с богом! – сказал Дионисий. – Отобедаем – и вперед!

Как только когг стал подходить к сторожевой башне, на площадке ее показалась одна голова в казачьей шапке, затем другая и тут же над бревенчатой оградой встали два казака с пищалями в руках.

– Эй, народ! – звонко выкрикнул один из них, побойчей, видно, да помоложе. – А ну, правь к берегу, кажи грамоту на выход из реки да другу грамоту на морской ход!

Он помедлил немного и, видя, что когг продолжает движение, а на палубе его по-прежнему нет ни одного человека, уже забеспокоясь, взял наизготовку пищаль.

– А ну, где вы там, што, оглохли или как – вот как стрелю сейчас!..

Он хотел было и взаправду ударить по коггу, но в неуловимо короткий момент, когда стал подносить приклад к плечу, с борта раздался выстрел и пуля, точно ударив в приклад, отбросила пищаль далеко в сторону. То же случилось и со вторым казаком, и оба они бросились к лестнице, торопясь подобрать выбитое из рук оружие.

С берега больше не стреляли и никто ни о чем больше не спрашивал, хотя за оградой башни из заостренных бревен мелькали головы суетившихся там людей. Внизу у причала не было ни сетей, ни цепей, и когг, благополучно миновав последнюю каменистую отмель устья, тут же принялся кланяться встречным окатистым волнам залива. Ветер был попутный. Под руководством Акинфия на обеих мачтах тут же подняли паруса, и вскоре устье Таза с его отмелями и островами, а потом и сторожевая башня растаяли в переливах дымчатой синевы у горизонта.

Когг мангазейских паломников шел легко, не останавливаясь. Погода была благоприятной, небо ясным, ветер попутным. Залив все ширился, берега показывались временами синевато-туманными полосами и тут же исчезали за горизонтом. Бескрайняя водная гладь на глазах меняла окраску, и уже не блекло-серые, а зеленовато-синие пенистые морские волны сердито поплескивали в борт судна.

На четвертые сутки, когда шли вдоль берега с цепью продолговатых приплюснутых холмов и ветер разогнал остатки ночного тумана, на отмели у самой воды показались две оленьи упряжки.

– Эй, охотник, ты у нас самой зоркой, это по твоей части! – окликнул Дионисий стоящего у кормовых весел Викентия. – Как считаешь, это воеводски люди за нами вдогон идут али гилевщики тундровы интересуются?

Викентий некоторое время присматривался к догоняющим их упряжкам, потом уверенно заявил:

– Сие не то и не другое. Это упряжка тобольского епархиального секретаря… да и сам он там, вона шестом нам машет!

– Скажи пожалуйста, сколь зорок ты, и шест разглядел! – удивился Дионисий и велел: – А ну, к берегу правь, не ведаю, зачем мы епархиальному секретарю надобны, но нам-то он нужен…

И вновь был вечер, теперь уже у несуразно дыбившегося мыса, где устроили себе временный стан спутники Анисима Кручины. И через многие сотни лет этот мыс, названный Дровяным – из-за веками копившегося здесь леса-плавника, – все так же выполнял отведенную ему природой роль: как бы отделял воды бывшего Мангазейского моря от моря, названного впоследствии Карским. Здесь в огромном своенравном круговороте дальних и ближних течений вскипали, буйствовали и плавно разливались в переплетениях удивительнейших пенных узоров волны, несущие дыхание самых холодных морей земли.

Паломников Дионисия на мысе Дровяном принимали и угощали по-братски, и особенно старался в этом сам епархиальный секретарь Анисим Евсеевич Кручина. Не кичился должностью высокой! Он больше слушал, чем говорил, но успевал при этом и пошутить к месту, и посмеяться. И лишь после ужина, помедлив немного, сказал негромко, как бы невзначай, Дионисию:

– Давай-ко, отче, малость в сторону отойдем, пришло времечко кой-каким словцом заветным перекинуться, а лучше того надобно бы нам до вершины мыса добраться.

– Пойдем, коль надобно, – согласился Дионисий.

На вершине, где поблескивали причудливыми изломами камни, был укреплен свежевытесанный массивный крест, а небольшая площадка перед ним была усыпана крупнозернистым морским песком. На кресте была надежно укреплена толстая дубовая доска, на которой аккуратной вязью значилось: «Здесь покоится знатный воевода, искатель земель новых и путей нехоженых, новгородский князь Аникей Нилыч Пивашин, мир праху его и царствие небесное отныне и вовеки».

Кручина, обнажив голову, достойно, как это делают в храме на богослужении, повторил, почти выпевая, означенные на кресте слова, потом, повернувшись к стоявшим чуть поодаль паломникам, уже обычным голосом произнес:

– Склоним голову перед памятью сего истинно православного человека, коего жизнь и деяния самым добрым примером останутся в сердцах людских.

Как тени предзакатного солнца быстро сменяют друг друга, так и выражения лица Мегефия менялись одно за другим, когда он растерянно или, скорее, испуганно слушал то, что говорил о его любимом деде епархиальный секретарь Кручина. «Деда, деда!» – заунывно, с пронзительной болью выпевал будто кто-то в его сердце, и боль эта росла, ширилась, и казалось, конца ей не будет до конца его жизни. Мегефий вскрикнул, упал на колени и, захлебываясь слезами, обхватил подножье креста. Кручине стоило немалых усилий разжать его руки, но он все ж сделал это и, поставив на ноги Мегефия, ласково, но твердо обнял его, прижал к себе.

– Гляди, отроче, и помни, что первым желанием твоего славного деда было видеть тебя воином честным и прямым в делах больших благородных и малых житейских. Старайся, чтобы имя и звание твое люди с улыбкой доброй произносили, тогда и глаз у тебя всегда будет зоркий, и удар против ворогов крепкий, и пути большие в жизни пройдешь не спотыкаясь.

Что-то дрогнуло вдруг в голосе Кручины, и дальнейшие его слова зазвучали еще убедительней. Казалось, будто стояли сейчас паломники не на вершине Дровяного мыса, а у стен Тобольской крепости и сам владыко пресветлый Киприан, провожая их в путь, говорил:

– Благословляю вас, чада мои, на путь паломнической, страдной, со многими препонами и угрозами смерти неминуемой, преодолеть который вы должны неотступно и крест – символ веры православной поставить на грани земель, покуль неведомых человеку русскому…

Еще следуя в Мангазею, выполняя наказ Киприана, Кручина отправил на мыс Дровяной две оленьи упряжки с тобольскими казаками. Им было велено обустроиться по-походному на мысу том и вести строгое и неусыпное наблюдение за морем, особенно за восточным его побережьем, откуда по предварительной договоренности должны были прийти кочи воеводы Аникея Пивашина со товарищи.

Ждали их на мысу Дровяном долго и безрезультатно, а когда уже минули все сроки, в одно туманное утро волны вынесли на песок полузатопленный струг с израненным, исхудавшим до невозможности человеком в обрывках почерневшей от копоти одежды. Казаки, приглядевшись, с трудом узнали в нем воеводу Пивашина, бросились к нему на помощь, но были тут же остановлены хлестким воеводским словцом. Он, с трудом разжав пальцы, отбросил весло и, едва шевеля губами, попросил ковш дорожной браги, которую пил судорожно, даже захлебываясь, а по обросшему пегой щетиной лицу щедро катились крупные слезы.

– На берег его надобно, на берег! – зашумели казаки. – Осмотреть толком, перевязать раны да в баньке попарить страдальца!

Но Пивашин, привалившись плечом к борту, выкрикнул не то просяще, не то отчаянно:

– Не трожь! – И тут же впал в забытье.

Бывалые казаки пытались по-своему привести его в чувство: трясли за плечи, раскурив трубку, дули дымом в ноздри, но он, бессмысленно вращая глазами, лишь мотал из стороны в сторону головой и безуспешно пытался что-то объяснить, рассказать. И оттого, что это не удавалось ему, вновь принимался плакать, совсем по-детски. Когда его все же перенесли на берег и устроили на песке, подложив под голову свернутый кафтан, воевода вдруг вздрогнул, схватился за грудь и впервые осмысленно посмотрел на обступивших его казаков.

– Братцы, говорить трудно, отхожу, видно, на суд Божий, – непрерывно покусывая губы, с трудом произнес он. – Владыке Киприану передайте… дале Берега забытых ветров не пропустили нас идоловы служители… Полегли мои други-содруги на берегу этом, трижды проклятом, лишь мы с есаулом к ночи сумели кое-как отбиться, ушли на струге, пораненные, благо ночь скоро прикрыла нас… Как могли дело воинско вершили… Пущай владыко не судит нас строго, ибо мы вере нашей православной и земле родимой до скончания свово верны были, а дале перед Господом Богом отвечать будем…

Неожиданно с берега ударило ветром, будто владыку вод здешних побеспокоили некстати и он в отместку стеганул кнутом по волнам, те тут же взъярились, и пошла обычная для этих мест кутерьма – предвестница скорых и безжалостных в своем бесновании ветров.

Кручина прервал рассказ, задумался, но тут же, вспомнив, для чего они пришли сюда, пытливо, оценивающе оглядел паломников.

– Тут у нас неподалеку, до времени в утайке, стоят два добрых коча, снаряженных в путь дальний на смену воителям воеводы Пивашина, царствие им небесное и вечный покой, – почти торжественно произнес вновь Кручина. – Люди мои, тобольски стрельцы, в дорогу готовы, но тут тако дело выходит…

– Тако выходит, – прервал его Дионисий, – что господин епархиальный секретарь по предварительному договору с владыкой Киприаном, зная о нашей давешней просьбе, разрешает нам отбыть к Берегу забытых ветров и там дело свое паломническо править и налаживать, како совесть и честь христианская требует.

– Ну а служители идольски и прочие, в безверье проживающие, на пути встанут, с ними как? – чуть улыбаясь, но испытующе спросил Кручина.

– Поглядим. Зря на рожон не полезем, но и в уступу зряшну не пойдем: кораблик у нас добрый, народ бывалый. Вам, господин епархиальный секретарь, молебен дорожный служить, тако я реку, братья? – обратился он к паломникам.

– Тако! Так! – будто сговорившись, в едином порыве воскликнули те и, перекрестившись и сняв шапки, по старинному обычаю покрутили их над головой и стали высоко подбрасывать в воздух.

Считай, два месяца с лишним минуло с той поры, как, покинув воды Мангазейского моря, паломники во главе с Дионисием отправились далее на восток.

Погода ничем особым себя не проявляла, будто исподволь копила силы и буйствования бескрайние к осени, чтобы потешить спесь да вволю разгуляться потом, по-настоящему пройтись по своим владениям на страх редким здесь людям: охотникам, пришлым бродягам да терпящим безмерные невзгоды мореходцам. Вот и выходило, что разобраться им, кому здесь трудней трудного, никак не получалось.

Слева на тысячи верст хляби водицы морской студеной и льды без конца и края. Справа тоже тысячеверстье, но сухопутное – просторов тундровых, окаймленных да изрезанных болотными топями, щедрыми россыпями рек, озер, многовековыми провалами-затонами ядовито-изумрудной травы, и так вплоть до застоявшегося в лилово-сизых туманах непроходимого таежного многолесья.

У Дионисия с Акинфием каждое утро вошло в привычку просыпаться раньше всех и, устроившись на носу когга или на камнях у берега, если останавливались на ночевку, разглядывая открывающуюся перед ними местность, прикидывать, что им предстоит сделать в течение дня, да обсуждать сделанное вчера.

В это утро попутный западный ветер нехотя перекатывал длинные пологие волны. Над туго выгнутым полотняным парусом когга задиристо гомонили чайки.

– Расшумелись, гляди-ко!.. – осуждающе протянул Акинфий. – Вокруг-то вон оно спокойствие сколь благодатно.

Остатки ночного тумана хитро закрученными лентами тянулись к берегу, пропадали среди нагромождений покрытых мхом и водорослями камней. За галечными россыпями, уже среди скальных наслоений, начиналась тайга сизовато-синей, без просветов и полян, стеной, уходящей к горизонту.

Глянув на лицо Акинфия, Дионисий приветливо улыбнулся:

– Ну, старатель морской, молви, молви, вижу, что поведать штой-то намерился.

– Да уж, намерился, а како излагать намеренье мое – не придумаю.

– Вот как? – удивился Дионисий. – А ты сразу, не медли.

– Не прими шутейно аль еще подобно как слова мои, отче. Я об этом деле еще намедни молвить хотел. Блазнится мне, что пригляд за нами с берега идет. Будто бы людишки каки все высматривают: куды мы идем да как у нас на кораблике все проистекает.

Слова Акинфия Дионисий воспринял серьезно:

– Верю зоркости и глазу твоему морскому, молодец, кормщик. Я, брат, тоже, грешным делом, людишек неких в береговом кустарнике замечал…

– Слава те господи! – перекрестился Акинфий. – Значится, все верно, не блазнились мне людишки сии. И како нам теперь дале быть?

– Свой пригляд добрый сотворим безотрывно, а путь продолжим. Сии людишки, думаю, все едино объявятся нам, а с добром аль со сварой какой полезут – поглядим…

Слова Дионисия подтвердились, но не сразу, а примерно через неделю. Как раз столько потребовалось времени, чтобы когг в середине редкого для здешних мест погожего дня вышел к берегу просторной округлой бухты. Решили отдохнуть здесь, переночевать, осмотреться как следует, тем паче что от берега начиналась будто бы нарочно приготовленная самой природой дорога, вернее – довольно широкая тропа. Проходила она меж усыпанных иглами остролистых кустов и вела далее по лесной прогалине к скалам, затаившимся в плотном синевато-буром тумане.

На берег сошли втроем: Дионисий, Викентий и Савва.

Акинфию же с Аглаей и Мегефием было велено отойти подале от берега и встать на якорь, кой заменял на когге окованный длинными шипами камень на ивовом канате. Ждать было велено не более трех суток. Ежели по истечении данного срока спутники их не вернутся, то следовать к противоположному берегу бухты и уже там ожидать своих товарищей.

Чем выше поднимались по тропе паломники, тем плотнее охватывали ее намертво сцепившиеся ветвями молодые синевато-серебристые ели, опутанные белесыми волокнами высохших лишайников.

– Гляди-кось, отче, – постоянно оглядываясь с тревогою по сторонам, сказал Викентий, – сия зловеща путаница волокон – будто сеть адова на деревьях, как бы нам самим в сети этой не запутаться…

– Бог не без милости, молодец не без счастья, – улыбаясь, произнес Дионисий, – а оно, родимое, покуль нас не оставляло.

– Ну, ежели так… – нехотя согласился Викентий.

Тропа стала еще уже, деревья почти сомкнулись, но вдруг за камнями слева пробились солнечные блики, осветили все кругом искрящимся многоцветьем лучей. Открылась широкая поляна, за ней многоверстная каменистая долина, дальние края которой подпирали основания скал, взметнувшихся к высоким облакам на пронзительно бледном небе.

Но самое удивительное ожидало паломников справа, совсем рядом. Здесь, на каменистом пригорке полукругом расположилась группа людей в странных пестрых одеждах. По бокам стояли несколько рослых воинов, вооруженных луками, копьями и широкими большими ножами в деревянных ножнах.

Меховые одеяния, как и высокие меховые же сапоги их, были сшиты из аспидно-черных, поблескивающих инеем шкур неведомых зверей, и лишь на груди виднелись парами пришитые короткие ярко-желтые меховые ленты.

Почти так же была одета и стоявшая в центре полукруга молодая женщина – с той только разницей, что ее одежда светилась полосами многоцветного бисера и, хорошо подогнанная, подчеркивала гибкость и подвижность фигуры.

Дионисий, желая подойти поближе, сделал было несколько шагов, направляясь к этой женщине, но она, предостерегающе вскинув руку, заставила его остановиться.

Далее произошло то, чего Дионисий менее всего ожидал: женщина, откинув широкий капюшон меховой куртки, тряхнула головой, отчего ее волосы цвета меди рассыпались по плечам, и глубоким грудным голосом спросила, подчеркнуто правильно произнося русские слова:

– Ведомо ль тебе, куды ты попал, на чьей земле стоишь, путник?

Дионисий от этих слов, произнесенных столь уверенно и неожиданно, даже попятился чуть, но лицо женщины ни в чем не изменилось, когда она, повторив свой вопрос, добавила:

– Понятно ли реку я?

В эту минуту Дионисий готов был поручиться, что в глазах ее промелькнуло что-то поистине колдовское, и он, мысленно перекрестившись, торопливо сказал:

– Понятно, по-хозяйски речешь пытания свои.

– А я и есть если не хозяйка, то подруга первая ее в местах здешних.

– И как же именем аль прозванием будет хозяйка сия? – уже избавившись от смущения, блюдя вежество, спросил Дионисий.

– Вы, российские люди, называли и называете ее доныне «бабой златой», мы же величаем ее Златой владетельницей всего света, матерью наших и всех других народов мира – Энин Буга.

– И что же, ваши люди только слышали о сей владетельнице или видели ее? – осторожно, сам побаиваясь своего вопроса, спросил Дионисий.

– Покуль, до времен лучших, ее видеть нельзя, отдыхает она здесь неподалеку, в горах Бырранга, вон они, видишь?

Женщина указала на гряду полузасыпанных снегом остробоких скал, вершины которых терялись в низко нависших багрово-синих облаках.

Некоторое время Дионисий пристально разглядывал представшую пред ним картину диких гор, узких ущелий и зияющих провалов меж ними, затем неторопливо, боясь вымолвить не то слово, осведомился:

– Нам како дорога будет? Мы в краях ваших впервой, ничего здесь не порушили, никого не обидели, пропустите нас дале аль как?

Медноволосая женщина, так ее называл теперь про себя Дионисий, подошла к стоявшему ближе всех воину – высокому, сутулому, но все еще могучему старику, что-то проговорила ему, указывая на паломников, но старик даже и не взглянул на них, лишь согласно кивнул головой.

– Это великий шаман Тывгунай, – пояснила медноволосая. – Он готов передать Золотой владетельнице вашу жертву, которую вы обязаны приготовить к утру.

– Жертву? – на этот раз почти растерялся Дионисий. – Каку таку жертву? У нас ни злата, ни серебра, ни узорочья нет! Мы ж паломники, не с богатствами, а со словом Божьим плывем…

– Потому вас и пропускаем, – строго сказала медноволосая, – но жертву все равно надо… Почет Златой владетельнице – первое дело! Иначе в распадке без голов очутитесь. Здесь неподалеку, у жертвенного камня, таких, стрелами побитых, много валяется – помыслите о сем.

«Помыслить», конечно, Дионисию во время этого разговора хотелось о многом – десятки вопросов так и рвались с языка: кто она в действительности, эта медноволосая, так похожая на русскую женщину? Верно ли у нее такая власть в этих местах? Можно ли верить, что путь паломников после принесения жертвы будет безопасным и они смогут продолжать плавание? Ах, как хотелось спросить об этом – не из праздного любопытства, а из-за тревоги об их дальнейшей судьбе, но Дионисия словно что-то удерживало, и он лишь согласно склонил голову.

У пригорка, возле глубокого залива, где стоял когг паломников, в эту ночь долго горел костер. После вечерней молитвы, которой паломники обязательно заканчивали день, вновь все собрались у костра, выжидательно поглядывая на Дионисия, и он, помолчав некоторое время, сказал:

– Ждете, что молвить буду? А тут, по нашему положению, молва одна: думаю пушной откуп учинить, вот содруг наш Акинфий знает, что сие издавна у поморов ведется.

– Верно, отче, верно, знаю! – обрадовался было Акинфий, но тут же разом нахмурился: – Для откупа сего, ох, особа какая, прелестна глазу, шкурка нужна.

– Такова найдется, – коротко сказал Дионисий и тут же спросил, оглядев собеседников: – Односоветно и единомысленно решаем аль как?

– Да так, так! – вступил в разговор Викентий. – А с другой стороны, сумление есть… Слышал я еще в Печерских устьях от бывалых поморов, что те дикарски люди, что вкруг той бабы златой вьются да служат ей, злобой напитаны к пришельцам так, како и в мире не бывало.

– Ты к чему тако молвишь? – спросила помалкивавшая до этого Аглая.

– А к тому, что шкуркой, пусть и прелестной без меры, вряд ли тут откуп сотворишь.

– А вот неправда твоя, Векша, – недовольно перебил его Дионисий. – Здешни люди, самы дикарски, цену пушному довольству ой как знают: бывали таки случаи – единой шкуркой большие дела вершили…

Неожиданно со стороны гор вырвался на просторы бухты холодный, почти морозный ветер. Как хлыстом стеганул по волнам – и они пошли вкруг мелкой россыпью, обдав сидящих у костра паломников ледяными брызгами. Все поежились, но с места никто не встал, ожидая, видно, от Дионисия продолжения разговора, но тот только махнул рукой – идите, мол, и стал неторопливо сгребать угли к середине костра.

Утро было ненастным. Из-за гор, низко прижимаясь к лесистым склонам, наползали сизо-синие дождевые облака, за которыми тянулись полосы тумана. Видно, поэтому и проглядели паломники, как их обступили воины в черных меховых одеждах с ярко-желтыми короткими полосами-лентами на груди.

Как и вчера, возглавлял воинов шаман Тывгунай с двумя помощниками, а рядом стояла медноволосая женщина, так удивившая вчера Дионисия своей русской речью. Только сегодня она была, как и остальные воины, в одеянии из черных шкур, а на груди ее посверкивал выкованный из красновато-желтого металла знак, похожий на летящую стрелу. Да и сама теперь выглядела иначе, чем при первой встрече.

Ее будто обдуло колдовским ветром, когда она, зло прищуриваясь и нервно покусывая губы, подошла совсем близко к паломникам и, глядя прямо в глаза Дионисию, требовательно выкрикнула: «Дай!» – протянув, вернее, почти выбросив руку к его лицу.

Дионисий на это холодно, даже презрительно усмехнулся, достал из небольшого заплечного мешка мягкий сверток, легким движением руки развернул его. Перед глазами стоявших на берегу людей предстало то, что называли чудом югорских земель. Это была шкурка матерого соболя. Сквозь блестящую, местами серебристо-серую ость, приковывая взоры, проглядывал пышный дымчато-бурый подшерсток, будто освещенный изнутри каким-то особым волшебным светом. При каждом движении меха по нему пробегали волны радужно проблескивающих оттенков.

Медноволосая бережно приняла шкурку из рук Дионисия и, держа ее перед собой, возвратилась к шаману. Теперь уж он в сопровождении своих помощников и всех воинов понес ее к капищу золотой бабы, притоптывая, кружась на ходу и выпевая заклинания.

Сколько самых сердечных и горячих похвальных слов, наверное, услышал бы Дионисий от своих друзей и спутников за ум и предусмотрительность, останься они одни у когга после ухода шамана и воинов. Но здесь по-прежнему стояла медноволосая, и по всему было видно, что она не торопится последовать за своими товарищами. Сейчас она выглядела совсем иначе, чем при своем появлении: на редкость усталое, болезненно поблекшее лицо ее наводило на мысль, что она хочет сообщить что-то паломникам, но раздумывает.

– Пусть уйдут твои люди! – наконец проговорила она, обращаясь к Дионисию, и голос ее при этом прозвучал как-то бесцветно и прерывисто. – Пусть уйдут вон за тот камень к вашему костру, а мы поговорим…

Когда спутники Дионисия скрылись из виду, медноволосая подошла еще ближе к монаху и, легко сбросив через голову кухлянку, обнажила грудь, на которой на серебристой цепочке висел оправленный в серебро кипарисовый крест размером с ладонь. Всего мог ожидать Дионисий от этой странной женщины, но то, что затем он услышал от нее, поразило его безмерно. Она опустилась на колени и, протягивая руки к нему, с каким-то невидимым душевным трепетом произнесла:

– Отче, отче, благослови меня, я крещена в веру православну в потаенном таежном скиту. Имя мне дадено при крещении – Митродора. Крестила меня, царствие ей небесное, матушка моя Измарагда, ныне за здравие людей живущих молитвы у престола Господня приносящая.

Показалось Дионисию, что в глазах удивительной женщины появились при этих словах и скорбь, и щедрые слезы, тут же уступившие место еще не видимому, но приближающемуся удивительному жару, готовому испепелить и саму Митродору, и Дионисия, и вообще всех, кто находился сейчас поблизости.

Как бы почувствовав это, Дионисий произнес взволнованно:

– Благословение в вере православной есть не только посох и опора душевная всем, кто взял на себя смелость идти сквозь преграды и терния велики, но и поддержка постоянна в делах молитвенных и иных, что добром основаны и закреплены были.

– Так оно, так, отче!.. – все еще стоя на коленях, повторила Митродора. – Именно такого благословения душа и вся суть моя жаждет, ибо чую, что пришел мой срок, время пришло волю матушки моей, царствие ей небесное, исполнить.

– Подвиг малый единый за веру нашу православну свершишь, тогда и жизнь будет тебе в жизнь, и в глаза людям добрым сможешь глядеть смело. Поразила ты меня в само сердце, дочерь, и словом, и делом твоим. Да благословит тебя Бог на деяния, ведущие к прославлению веры нашей православной, отныне и вовеки!

Всего на несколько секунд застыла, будто и не дыша вовсе, Митродора, припав к руке Дионисия. И уже иной, как бы окропленная живой водою, вскочила на ноги, вся – порыв, движение, горячо заговорила:

– Отче, земной поклон тебе, что словеса мои принял. Ноне в вечер празднество жертвоприношения будут творить злодельцы здешни – и, считай, им не до тебя. А ты и содруги твои лишь на утро в жертву бабе златой назначены.

От вести такой Дионисий отступил было назад, перекрестился быстро, но тут же, упрямо наклонив голову, вернулся на прежнее место.

– Ну, добра душа, а какой нам твой совет будет? – спросил он у Митродоры, пристально глядя на нее.

– Подошла мне пора уже быть в стойбище. Тывгунай камлания шамански свои готовит, и мне надобно будет рядом стоять. Последний клин в доске жертвенной забивать мне.

– А нам как же? – настаивал Дионисий.

– Уходите немедля! – совсем непохожим, напряженным донельзя голосом вымолвила Митродора. – Ветер, слава богу, попутный, так вот вдоль бережка и держитесь до пестрого мыса, он там один, не пройдете мимо. За ним бухта и каменные груды вокруг, станете там. Ночью я подойду, и тогда наладим беседушку многосоветну, ну а ежели случится незадача какая и не выйдет мне вас повидать, заместо меня явится едина моя наивернейшая подруга и сестра названая, котору тож матерь моя крестила. Видом, статью своей ладна да пригожа, волос длинен и бел, как снежница весенняя в горах, назовется именем своим, так вот и повторит, мол, Суровея я, Суровея – ей верьте во всем. Ни сама ни в чем не оступится, ни вам, ежели придется, оступиться не даст…

– Значит, в путь? – почему-то тяжко вздохнув, произнес Дионисий, когда паломники, уже спустив когг на воду, стояли рядом, придерживая его за борта.

– А все-таки, отче, ты не совсем поморской человек, – думая, видимо, о чем-то своем, неожиданно быстро произнесла Митродора.

– С чего ты взяла? – удивился Дионисий.

– Ты ж впервой в местах здешних и даже не спросил, што сие за место, како именем оно?

– Права ты, настоящий корабельщик спросил бы в перву голову. Так што сие за место?

– Место знаменито уже три сотни лет, а может, и боле, зовется Берегом ветров забытых, а подпирают берег сей колдовски горы Бырранга, где могила тайная бабы златой.

– Вот оно где, гнездовье Велиала, – быстро перекрестившись, сказал Дионисий, – истинно, место подходяще деяниям своим дьявольским выбрал.

– Однако на этом молва наша покончена. С богом, люди добры! – Митродора низко поклонилась паломникам и, чтобы те не увидели слез на ее щеках, быстро повернулась и зашагала к кустарникам, где ее уже ожидали две женщины-туземки в черных одеждах.

Казалось бы, всего насмотрелся Дионисий за свою жизнь, давно отучился обижаться и удивляться. А этой ночью наслушался такого, что, казалось, всю душу ему перевернуло и во многом заставило смотреть на мир иными глазами.

Началось все с прибытия Митродоры, когда в стремительно скользящем охотничьем челноке она вырвалась из хаоса пестрых прибрежных глыб и, судорожно глотая поданную ей Дионисием воду, попыталась что-то сказать, размахивая руками, а в глазах ее, будто далекое зарево, металась ненависть и страх.

– Я опередила, опередила их! – кое-как справившись с охватившим ее волнением, гордо воскликнула Митродора. – Опередила лучших воинов шамана Тывгуная, которые по его приказу попытались схватить меня! Скоро они, покрытые позором, – как же, женщина их опередила! – будут здесь. Не прими в поношение, отче, послушай доброго совета. Эти высшие слуги Тывгуная – его помощники и рабы Золотой владетельницы, страшны только на земле, на берегу. Моря они боятся, здесь они никто – хуже детей малых. Самая малая волна для них – начало большого страха.

– Поклон тебе за слова разумные, – поклонился Дионисий Митродоре. – Ты как в деле сем? – тут же спросил он Акинфия.

– Чую в Митродоре моряцкого склада человека, рассудила как надобно, – согласно склонил голову Акинфий и, подумав, добавил: – Носовую щеглу ставить побыстрей надобно. Ветер куда как подручный, попутный. Когг наш заметно ходу прибавит!

– Тогда в путь, с богом! – совсем по-молодецки воскликнул Дионисий и, повернувшись лицом к морю, торжественно и широко осенил его крестным знаменьем.

Привычные к морскому делу паломники с установкой второй щеглы управились быстро. Прибрежный ветер, словно заблудившись, пометался, щедро осыпал когг тугой россыпью брызг, наполнил, выгнул паруса и, подхватив суденышко, понес его, все убыстряя ход, в открытое море.

И надо же было случиться такому, что именно в эти минуты дрогнула, стала расползаться угольная гряда облаков у горизонта, а на северной стороне неба затеплился бледно-призрачный белый свет, именуемый поморами отбелью. Затем появились россыпи лучистых розовых оттенков, называемые зорниками; багровея на ходу, вслед кинулись, задышали, отталкивая друг друга, млечные полосы – столбы, как бы стараясь выказать неземную силу необозримого небесного многоцветья…

Молчавшая все это время Аглая неожиданно восторженно воскликнула, не отводя глаз от неба:

– Господи, каки пазори чудны, к добру это нам, братья, к добру!..

– Дай бог, – сдержанно поддержал ее Акинфий и, обратившись с доброй улыбкой теперь уже к Митродоре, спросил: – Ну, отчаянна душа, доводилось тебе бывать в сих водах ранее?

– Да на три-четыре поприща вперед бывало, а далее не случалось. Места здесь что на море, что на берегу чужие, колдовские. Слышала стороной, что людишек – и православных, и дикарских – полегло здесь немало, а отчего сие, почему – одному богу известно, берег-то здешний и ветра его недаром забытыми зовутся. Забыли их, значится, на свете божьем, вот тут и творится разное…

Исподволь, вначале даже запинаясь и не сразу находя нужные слова, начала Митродора свою речь и вдруг через время малое, полуоткинувшись на борт когга, вполголоса запела, смотря отрешенно вдаль и будто забыв обо всем на свете.

Это была старинная поморская песня, издавна нареченная «отвальной», и паломники, вслушиваясь в слова ее, вспоминали самое-самое заветное, что было в их поморской походной жизни.

Митродоре пришло на ум, как она в первый раз ступила на Берег забытых ветров. Тогда коч их волна выбросила далеко на каменистую россыпь. Добро, была бы это у них одна незадача, а тут вслед волны выбросили еще две большие эвенские ладьи, из которых, как горох, посыпались воины в черных меховых одеждах.

Паломники на кочах, хотя и были в монашеских одеяниях, с ловкостью, свойственной бывалым воинам, размахивая короткими мечами, ринулись навстречу преследователям. Сшиблись, закружились, то наступая, то отступая по отмели. Полетели стрелы, ожесточенные выкрики слились в пронзительный, разрывающий душу вой…

Мать, схватив Митродору на руки, пригибаясь, бросилась к кустам. Отец (а видела его тогда Митродора последний раз в жизни), разгоряченный боем, с двумя короткими мечами в руках, только и успел крикнуть жене: «Девку уноси!» – как на него набросились сразу трое воинов, и все они закружились в ожесточенной схватке, будто подхваченные внезапно налетевшим вихрем.

Далее как ни называй жизнь – хорошей аль плохой, а все она выходила у Митродоры невместной: детство и юность в потаенном скиту, гибель матери при переправе через таежную реку и, наконец, чужой, будто из забытой сказки, мир. Чужие, дикие люди, которые теперь почему-то постоянно окружали ее, их непонятный говор, а когда она наконец научилась его понимать – удивление, испуг, а временами и ужас, от которого по ночам боишься лишний раз открыть глаза, а то и готова насмелиться головой в таежный омут…

Поначалу не понимала, дивилась Митродора: чего это дикарские люди здешние так возятся с ней? И в чуме из белоснежных оленьих шкур ее держат, и носит она одежды из редких по красоте собольих и горностаевых спинок, расшитых россыпями невиданного радужного бисера, и каждое обращение к ней – с поклоном низким и с подарками…

И вот пришел день, когда к Митродоре явился сам Тывгунай с тремя младшими шаманами и они устроили поклонение Энин Буга – матери тысячи народов.

Больше двух десятков лет прошло с той поры, а Митродора видит, помнит все до малой малости. Чудеса, наваждение дьявольское, прости господи, творилось тогда в чуме ее. По слову, повинуясь каждому жесту руки Тывгуная, возникали перед ней в чуме и медленно плыли по воздуху диковинные продолговатые огоньки, сплетавшиеся в длинные многоцветные ленты и исчезавшие в колеблющихся облачках тумана, чтобы тут же уступить место картинам вздыбленного штормом моря, по пенным верхушкам волн которого скользили призрачные женские лица со злобно-насмешливыми глазами…

В многоцветье этих появляющихся и тут же исчезающих образов, линий, радужных всполохов наконец возникло и утвердилось редкой красоты женское лицо с бронзовым отливом щек, с вознесенными в капризном изгибе бровями, чуть подергивавшимися от мерцания странного пугающего взгляда.

– Вот, вот она! – что было силы выкрикнул Тывгунай, указывая на лицо этой женщины, и тут же, словно подброшенный скрытой в нем тайной силой, неожиданно высоко прыгнул вверх, успев при этом перевернуться через голову, и, упав на колени перед Митродорой, схватил ее за руку, забормотал что-то судорожно, будто вымаливая прощение за неведомые ей грехи.

– Што ты сказать хочешь, не пойму! – выкрикнула Митродора, словно тоже напитавшись без меры волнением Тывгуная.

– Отныне ты и вся твоя жизнь принадлежат ей! – взвыл Тывгунай, указывая в сторону все еще колеблющегося перед ними женского лица. – Ей, Золотой владетельнице… Великое камлание показало: ты ее сестра! Мы долго ждали, искали тебя, и недаром великий певун Чекулдай пел про сегодняшний день: «Она найдется – выйдет из морской пены и льда, будет властвовать бок о бок с Золотой владетельницей – переймет ее силу и власть. Ай славные дни, ай великие дни придут в Дулин Бугу, в среднюю землю, в лучшую землю мира».

Когда позже все это она рассказывала Дионисию, он, всегда предельно сдержанный, удивленно покачивал головой:

– Да, светла душа, в испыту велику судьбинушка тебя бросала тако, што иной добрый молодец и то напрочь согнулся б от сего, а ты, девица красна, сие перешагнула – слава тебе за то!

– В батюшку я свово! – гордо вскинула голову Митродора, и густые локоны медно-золотистых волос осыпали ее плечи. – Мы из рода куды как древнего – дворян новгородских Пивашиных. А батюшка мой, Аникей Нилыч Пивашин, и на берегу, и в морях хладных всегда первым воином был, и знали его люди как воеводу и приискателя землиц неведомых далеко за путями-дорогами новгородскими.

– Тогда и дивиться нечего, – подтвердил Дионисий, – што они столь привержены тебе: для идольского действа люди чуда златого достойну свиту подбирают. Стало известно мне, еще в Мангазее довели-растолковали, што в приближенных бабы златой есть персоны вовсе не дикарской стати и, хоть тоже в шкурах ходят, по сути они иноземцы – выглядчики, послухи ганзейски. Видать, добро пригляделись к тебе, Митродорушка, и, конечно, знают, што ты истинно дочь самого Аникея Пивашина, и планы на тебя дальнейши у них есть…

– Эта мысль мне тоже не раз в голову приходила, – заявила Митродора.

– Што о мыслях разных толковать, – задумчиво проговорил Дионисий. – Мы здесь, видно, в крепко сделанный капкан попали. Мне еще в Печерских устьях говорили, што в горах здешних, где могила бабы златой, охранное племя самоедов черных стоит, а главенствуют над ними люди дики здешни, зовомые эвенки – потомки древних жителей Югры.

Дионисий вздохнул тяжело, повернулся к Митродоре и, благословив ее, стал рассказывать о том, как погиб ее отец. Митродора на какое-то время будто окаменела, потом бросилась к Дионисию и, прижавшись к его груди, зашлась в рыданиях.

Старец, видя, что плач Митродоры привлек внимание других паломников, сделал всем знак не подходить и, помолчав, думая о своем, тихо, но твердо сказал:

– Ты, Митродорушка, о происхождении своем, о предках помолчи пока. Скоро поймешь, почему.

Меж тем день и вовсе распогодился.

Голубизна и без того высокого неба засеребрилась на глазах, поднимаясь еще выше, пока у горизонта не обозначилась вереница облаков и солнечных долин над возникшей из моря цепью крутых скал.

Здесь уже начиналось призрачное царство заснеженных гор, опускающихся к воде широкими террасами. Постепенно понижаясь, они расходились у взбитых пеной приплесков каменистыми отмелями и заливами, а напротив, в глубине этого горного узорочья, уже надвигались круто выгнутые бока матерых многовековых льдин, чем-то похожих на звенья гигантского браслета, разорванного и брошенного здесь на века под беснованиями волн и ветра.

Акинфий, который не отходил ни на минуту от рулевого весла, вдруг тревожно вскрикнул:

– Зрите-ко со стороны левой!

Когг, обогнув невысокий мысок, входил сейчас в широкую протоку, и то, что увидели здесь паломники, заставило их тут же броситься к веслам…

Левый берег протоки был густо уставлен упряжками рослых беговых оленей с небольшими, особой крепости нартами, на которых прочно устроились хорошо вооруженные воины в черных меховых одеяниях с желтыми лоскутами на кухлянках.

– Ух ты! Сколь недобрых воителей нам судьбинушка посылает! – окинув внимательным взглядом охотников, громко проговорил Викентий. – Это ж служители-охранители логова бабы златой! Само зловредно племя в тундровых да таежных местах. Приглядитесь-ка к упряжкам с толком – олешки добры, но путь сюды отмерили немалый из мест, полагаю, наших, мангазейских…

– Ну уж, Векша, друг, – возразил было Дионисий, – с чего бы это мангазейски упряжки сюды гнать, своих, што ль, мало?

– Мало не мало, за нами вслед, в догляд шли они по берегам от мыса Дровяного – не иначе. Да и сами упряжки на наш обской манер устроены: три оленя рядом, четвертый отдельно слева, и вожжа, по-самоедски – нгава иня, прикреплена к его уздечке слева, тако только на Оби да за Обью запрягают.

Берега протоки, по которой шел сейчас когг, заметно сужались, и уже явственно раскатывались над водой насмешливые, а больше озлобленные выкрики воинов и охотников, встречающих когг руганью, а то и стрелами, все чаще пролетавшими над палубой судна.

Видя, что лицо Дионисия становится все более озабоченным, Митродора, намереваясь ободрить его, сказала:

– Здесь впереди через два-три поприща выход из протоки – бывала тут, знаю, – однако вряд ли выпустят нас добром, бой будет…

Подошедшая к ним Аглая, услышав эти слова, горестно воскликнула:

– Аль согрешили мы, аль еще неладно што, но только не идет чинно да благостно паломничество наше. Нам бы молитвы творить в местах нехоженых да часовни ставить, како отче владыко Киприан да мать игуменья Марфа наказывали нам, а мы вместо того все в воинских делах да шумствах пребываем, благости истинной преграду чиним…

– Светла ты разумом, Аглаюшка, а ноне речешь не то. Грехам любым места нет в душе православной, но и такое самое малое деяние веры – и то зачтется тебе добром и укрепишься ты терпением долгим!

Уже виделся выход из протоки, уже заметно посветлели лица паломников, когда судьба преподнесла им еще одно горькое испытание. На удивительно ровной косе, где крупнозернистый песок слепил глаза сказочным разноцветьем, было вкопано гладко оструганное бревно. К бревну была накрепко привязана молодая женщина с заломленными назад руками, а ее удивительно длинные белые косы кольцами захлестывали шею и заметно окровавленную голову.

Дионисий едва успел перехватить Митродору, когда та с криком: «Суровеюшка!» готова была прыгнуть за борт на выручку белокосой пленнице.

– Пусти, ох, пусти, отче, – билась Митродора в руках Дионисия, – то перва моя душа-выручайница, подруга сердечна, сестрица Сурове- юшка!

Охотники на оленьих упряжках и пешие воины на обоих берегах протоки медленно двинулись к воде, озлобленно выкрикивая угрозы и выпевая племенные призывы к скорому бою.

В эти минуты раздался хлесткий, как удар бича, выкрик Викентия:

– Отче, видно, пришло время все ж огни заморски в дело пускать: так запросто нам от сего многолюдья вражьего не отбиться. Благослови, отче! – И, видя, что Дионисий колеблется, добавил: – Грех велик, знаю, но ведь не от молодечества пустого аль похвальбы пустяшной сотворим тако…

Дионисий в явной растерянности, что с ним бывало редко, шагнул к борту, споткнулся даже и, видимо, согласившись уже в душе с Викентием, все же спросил:

– Иного ничего так и не измыслил?

– Нет, отче, время теряем зазря, – уже совсем тревожно ответил Викентий, – решайся, решайся, отче.

У Дионисия, видно, уже не осталось сил произнести нужное слово – он, тяжко вздохнув, молча благословил Викентия заметно подрагивающей рукой.

Через минуту Аглая, Викентий и Савва суетились уже на носовой площадке судна, укрепляя в зажимах медные пушчонки, аккуратно закатывая в их дула заряды, а за ними еще бережнее опуская туда странные трубки из листовой меди, на которых виднелась красноватая вязь цифр.

Трубки эти гилевщики нашли в тот день, когда прибыли на угнанном от мангазейских причалов когге в островную обитель игуменьи Марфы. Когда принялись тщательно осматривать и выстукивать его наружную и внутреннюю обшивку в поисках секретов и мест потаенных, которые, как утверждал Викентий, обязательно бывают на таких судах, то им вскоре повезло и они вытащили на свет божий обшитые промасленной холстиной небольшие деревянные ящики с медными трубками.

Издавна бытовало на Руси присловье о том, что воинское дело уж никак не для сословья бабского, а вот у паломников Дионисия как раз, наоборот, получалось. Перво слово тут всегда за Аглаей было. Ах, дядюшка родимый, царствие небесное душеньке твоей!.. Когда-то и плакала Аглая от него немало, и обид пересчитать не могла, а в жизни мудро слово да уменье воинско его ох как пригодилось!

В тот раз, когда в ящике потаенном медные трубки нашли и принялись судачить, что сие да к чему, Аглая, победно глянув на спорящих паломников, сказала:

– Все речение ваше здесь, добры молодцы, пустословье одно, и к делу его никак не приставишь.

– Ух ты! – насмешливо воскликнул Викентий. – Воительница наша, Аглая-свет, а ты свое к делу речение здесь яви – поучи нас, неразумных…

– И поучу! – нахмурилась Аглая. – Трубки, сим подобные, я не раз видела, будучи в учении у Федора Евсеича, дядюшки свово, и не только видела, а и знаю, как их в деле воинском применить.

– Аглаюшка, чем более знаю тебя, тем боле в удивление вхожу. И како же именуется диво воинско сие?

– Именуется оно греческий огонь, или дыханье ада, о деле этом у дядюшки мово были и книги две: одна знаменитого ружейного мастера испанца Диего Уффано «Трактат об артиллерии», а другая книга русская – «Устав ратных, пушечных и других дел, касающихся до воинской науки».

Видя, что Аглая понимает суть дела, и явно задетый этим, Викентий, уже более внимательно оглядев трубки, задержал взгляд на выписанных столь искусно столбиках цифр и вдруг, как бы найдя для себя спасительную мысль, хитровато прищурившись, спросил Аглаю:

– Ну а эта цифирь здесь к чему, како ей место есть?

– Да господи боже мой! – почти рассердилась Аглая. – Еще в расспросы пущается! Эта цифирь толкует о том, к чему кака трубка предназначена и на каку дальность бить ею можно!

Не к месту тогда было, рассердись он аль в споры пустись с Аглаей. Он рассмеялся, вроде бы превращая весь разговор в шутку, и церемонно поклонился ей.

– То-то! – тоже улыбаясь, протянула Аглая. – За мной, значит, будете числить огневое умельство?

– А то! – воскликнул Викентий. – Да на всех побережьях морских такого мастера, как ты, Аглаюшка, не сыскать!

Аглая вместо ответа вроде бы легко толкнула в грудь Викентия, но не схватись он тогда за борт – купаться бы ему в воде…

Помнил Викентий и то, как замахал руками Дионисий, когда ему рассказали о находке таинственных трубок и возможности применить их в случае крайности какой.

– Нет, нет и нет! – взволнованно восклицал Дионисий. – Те трубки с огнем – наверняка дьяволовы придумки, ухищрения адовы. Воину русскому, каков бы он ни был, тако оружество не к лицу!

В который раз вновь подивился Викентий выдержке и умному спокойствию Аглаи. К этому времени воины на берегах взялись за паломников, что называется, основательно. Если бы не откидные щиты на носовой площадке, Аглаю и ее товарищей давно бы поразили стрелами густо наседающие охранители золотой бабы. Аглая, будто совсем не замечая этого, еще раз проверила и подкрутила железные кольца на медных трубках и аккуратно закатила два заряда в правую и левую пушчонки.

– А ну! – протянула Аглая руку к Викентию, и он подал ей, выхватив из походного тигля, заранее раскаленный железный прут.

Она поднесла его к затравочному отверстию пушчонки, та ударила искрами, дымом, и два оранжево-огненных шара понеслись к берегу. Пронзительный свист огласил окрестности. Тут же, пересиливая его, громом раскатились два взрыва, и неподалеку от столба с привязанной к нему пленницей один за другим взметнулись к небу два песчаных веерообразных облака.

Минуты не прошло, как вновь прогремели орудия Аглаи, и, когда улеглась немного песчаная буря, взметенная взрывами, стало видно, что охотники, побросав луки, стрелы и копья, уже далеко убежали от места взрывов. Этим не преминул воспользоваться Акинфий: направив когг к берегу, он бросился, не раздумывая, к столбу с пленницей, срезал петли аркана, распутал косы, накрученные на ее горле, и, взвалив на плечо бесчувственную, еле дышавшую Суровею, в считаные минуты донес ее до судна и бережно опустил на палубу.

Паломники, не ожидая команды, бросились к веслам. Судно развернулось, взяло ход, и вскоре и протока, и высокий песчаный берег, где паломникам довелось столько пережить за это короткое время, стали медленно терять очертания, тая в синеватой дымке, уже по-настоящему распахнувшей величественную даль моря.

Редкая для столь поздней осенней поры погода на этот раз благоприятствовала плаванию паломников. Море, казалось, напрочь забыло о многодневных, редкой силы и настырности ветрах, подолгу свирепствующих в этих местах, и щедро излучало сейчас покой и тепло, лениво перекатывая плоские, едва заметные волны. Видимость была отличной, в какую сторону ни посмотри, поэтому горизонт распахнул, не скупясь, изумрудно-серебристые дали, тщательно скрываемые до этого в туманных кладовых.

Паломники уже начали привыкать к однообразию морских пейзажей, поэтому никто, кроме любопытствующего Акинфия, не обратил поначалу внимания на коричнево-серебристую точку, поблескивающую средь волн.

– Чего это там глаз слепит? – проворчал Акинфий, но уже через десяток-другой минут уверенно проговорил: – Ей-богу, лодка там аль стружок малый… И как это на щепке такой в морску даль забрались?

Слова Акинфия вскоре подтвердились. К борту судна паломников ходко подошел до смешного маленький стружок. Сидящие в нем два молодых паренька, видом русские, в добротно выделанной и сшитой одежде из меховых шкур, ловко сбросили паруса и, приняв причальную вервь от паломников, неторопливо повели соответствующий месту разговор.

– Добрым людям – путь добрый, – медленно выговаривая слова, произнес один из парней, чернявый, быстроглазый, старающийся держать себя посерьезней. – Я зовусь Корнилий, сотоварищ мой вот этот – Фома. Мы из поселка, што неподалеку отсель. Так вот, старики наши с поклоном и просьбицей малой к вам обращаются – пожаловать к нам просят…

– Пожаловать… – протянул Дионисий, испытующе глядя на парня, и, помедлив какое-то время, спросил: – А откель вам известно, што мы за народ такой? Ноне часто случается, што под обличьем людей добрых, хоть бы и паломников, немало злоискателей разных бродит…

Хотя черноглазый парень и смотрел на Дионисия с большим уважением, сразу признав его старшинство на судне, он при этих словах хитровато, совсем по-мальчишески ухмыльнулся:

– Так вы ж, добры люди, у нас на строгом пригляде были почитай от самого Дровяного мыса, и за то на нас в обиде не будьте. В нашем нонешнем житии пригляд зоркой да береженье ежечасно вот как нужно!

– Вот те на! – удивился Дионисий. – А от кого ж вы бережетесь столь? Аль у вас в бытии и сторожи доброй нет?

– Тут в ином дело видится, – уже строго поджимая губы, ответил черноглазый парень. – Пустынны море здешнее и земли ближни и дальни, а страх да невзгоды чуть ли не за каждым кустом таятся. Кто тут только воровским обычаем не был, шарил загребущими руками, богатства больши да малы выискивая, – и народишко разноплеменный, совсем дикой, и разбойнички – гулеваны вольные, российские и иноземные, и бродяги разны страхолюдны – таки, што неведомо, как и сказать и подумать о них. Но сама наиглавнейша беда земель здешних, зло и страх несусветный – это племя ызык, охранители царства бабы златой, што в горах тутошних то ли схоронена, то ли живой еще прячется до времени.

– Да ведомо нам про бабу ту, разговоров здесь да придумок пустопорожних девать некуды – по всем берегам да пределам морским годами, видно, судачат, зря языки чешут, пустобрехи!

– Ой, не скажи, отче, – сразу как-то насупился, отвечая Дионисию, парень. – Земли тут по бумагам царским – русские, а на самом деле хозяйка здесь над всем баба злата и в перву руку воинство ее проклятое – ызык. Вот побываете у нас, вам старики здешни о делах тутошних поведают – так вы в удивление придете, не иначе…

– Так пошто ж вы поселились тута? Аль иных просторов вокруг вам мало?

– А вот о сем тоже не доверено мне толковать с вами – ждут, говорю, вас шибко на берегу старики, вот с ними толкование главно и учините.

Чтобы уяснить, что это было за толкование и к чему оно привело, надобно прежде всего продолжить рассказ о Мегефии.

Все началось с испыты, назначенной ему в свое время отцом Дионисием. Еще в островной обители игуменьи Марфы Елизарий сделал Мегефию неожиданный подарок.

– Вот што, отроче, – начал однажды неторопливый разговор Елизарий. – Мне, выходит, во граде Мангазейском оставаться, тебе – в морски дороги пущаться. Назначенную тебе отцом Дионисием испыту молчания каждодневного нести будешь до тех пор, покуль он не снимет ее. Ему верь, как и мне, каждо слово его – закон святой для тебя, не мене того! Я же к испыте твоей подспорье должное приготовил…

Говоря это, Елизарий достал из кармана узенький, невзрачный видом футляр палисандрового дерева, открыл его – и вдруг по стенам и потолку прируба, вспыхнув, разбежались солнечные блики-лучики, хотя солнце еще и не заглядывало сюда.

– В сих четках работы мастеров афинских красных и синих зерен поровну. Тебе, испыту твою исполняя, зерна четок вот каким манером раскладывать надобно: добры дела творишь – откладывай красны зерна, греховны дела синими зернами отмечай. В конце дня каждого считай, каку пользу ты сотворил и сколь ее, с тем и живи отныне.

На когге Мегефий жил обособленно, испыту держал крепко: не подходил ни к кому, бесед ни с кем не вел, да и остальные спутники сторонились его.

Когда когг подошел к причалу поселка, паломники, спускавшиеся с палубы, вызвали всеобщий интерес на берегу, где толпились, переговаривались, переходили с места на место русичи-охотники, вызванные и собранные здесь, как впоследствии выяснилось, с дальних и ближних промысловых угодий.

Борт когга был совсем близко от причала, когда к Митродоре подошел Дионисий.

– Вот што, Митродорушка, красна девица, – почему-то особенно душевно и ласково проговорил он, – весть хочу подать тебе – то ли радостну, то ли печальну, уж не знаю, как и сказать.

Услышав слова Дионисия, Митродора насторожилась, ответила приглушенно:

– Слушаю, отче…

– Сейчас тут встречать начнут гостенечка нашего, Мегефия, слова будут говорить разны, куды как удивительны для тебя. Ты все сие бестрепетно принимай, а не поймешь чего, потом я тебе растолкую. Главно восприми, што Мегефий – родной племянник твой, сын брата твово Дмитрия убиенного…

– Как это племянник, как это так? – едва не заикаясь и побледнев, вскрикнула Митродора.

– Да вот уж так, – ответил ей Дионисий и, полуобняв на миг за плечи, пошел на другой конец палубы, где из кормовой пристройки когга уже появился Мегефий.

Митродора тут же было бросилась к нему, глядя почти безумными в эту минуту глазами на племянника, но споткнулась и, схватившись за сердце, остановилась у борта.

Рослый для своих лет, в кафтане и сапожках из серебристой парчи и в шапке из редкого густо-коричневого соболя, Мегефий был похож на щедро разукрашенную ожившую игрушку.

Полупоселок-полукрепость вольных российских людей стояла здесь более века, неподвластная ни царю, ни воеводам, но свято чтившая каноны православной веры и имевшая прочные связи с Соловецкой обителью. Это оттуда пришло и укрепилось здесь то ли поверье, то ли легенда, а то ли и правдивый слух, что рано или поздно вернутся сюда ранешняя жизнь, тепло прошлых лет, достаток и удача в охоте и иных делах. И все это благодаря сказочному мальчику-королю с именем чудным – Мегефий, который придет из далеких западных краев.

И вот это произошло, произошло! – верили и не верили глазам своим люди поселка, до которых дошел слух о том, с Берега забытых ветров наконец приплыл мальчик-король. Вот и суди после этого, где правда есть, а где ложь. А король-то – вот он, шествует вдоль бережка, шагает неторопливо, но уверенно под удивленные, а то и восторженные выкрики толпы рыбаков, охотников, таежных бродяг, монахов и поселковых женщин, пытающихся прорваться к нему, приложиться к королевской руке.

Хорошо, что дорогу ему прокладывали паломники с когга, а то бы Мегефий до вечера не добрался до поселковой церкви, где окрестные старшины во главе с Дионисием порешили отслужить праздничный благодарственный молебен в честь прибытия столь важной особы.

А народ в поселке все прибывал и прибывал, и к вечеру вдоль прибрежной линии пылал уже не десяток, а добрая сотня костров, вокруг которых шумели, разглагольствовали и русские, и разные иноплеменные люди, поднятые с насиженных привычных мест вестью о молодом короле.

Вечером, неодобрительно глядя на это многолюдье, Дионисий говорил паломникам:

– Ох, не по душе мне это, ну не по душе! За сим шумом и не поймешь толком, што вокруг творится. Каки-то людишки посторонние к нам и делам здешним приглядываются, вокруг снуют. Двух я выглядел, знаю точно – соловецки мнихи они, и с печерских устьев народишко – слуги-выглядчики воеводски есть. Беспокойство велико у меня и за эвенских людей здешних, и особливо за ызык – проклятое племя хранителей бабы златой. Ранее, бывало, они первыми здесь были, а счас они где? Выжидают чего-то, таятся, ведь с уверенностью полной можно сказать, што по добру они нас не выпустят: и Митродора им наша нужна, и Мегефий – того более…

– Измыслить тут што-то надобно, – предложил Акинфий, – штоб по-настоящему пугнуть свору сию ызыческу. Отсюда, у Еловой гряды, берег круто уходит вправо, а нам путь един – в открыто море, от берега подале. Ну, потреплет нас, побьет малость на волне разгульной – ничего! Мы ведь морскому делу да волнишке морской теперь привычны есть.

– Ызык, конечно, вдогонку не пойдут, но людишек, которы душой послабже да потрусливей, приспособить сюды могут, – заявил Савва.

Почти всю ночь прогомонивший народ не успокоился и к утру. Когда не больно-то холодный, но резкий ветер разогнал густую пелену тумана, открылась пугающая взор картина. Большая поляна у мостков, где все еще табунился вчерашний народ, была окружена стоящими почти плечо в плечо молодыми рослыми охотниками племени ызык в черных меховых одеждах с желтыми поясами на груди.

Чуть подале, на пригорке, так же в окружении охранителей золотой бабы, сидел на камне великий шаман тогдашних эвенков и не менее великий воин – могучий старик Тывгунай. Его продолговатое лицо казалось застывшим, а глаза не мигая смотрели на море, где уже начинали раскатываться в пенных охвостьях узкие злые волны, предвестники надвигающегося шторма.

Только когда умолкли последние из суетившихся, все еще что-то выкрикивающих людей и установилась тишина, Тывгунай встал, разогнулся и, ударив в бубен, начал петь. В песне своей он обвинял местных жителей – потомков эвенкуров – в том, что они забыли о законах тундры и леса и пропустили к Берегу забытых ветров большую ладью русских, плюющихся огнем. Мало того, на этой же ладье русские привезли сюда потомка древних королей – Мегефия, который не явился на поклон к могиле Золотой владетельницы. Теперь духи ее требуют, чтобы ладья русских была вытащена на берег и сожжена, а сами русские во главе с маленьким королем Мегефием явились сегодня ночью к ее жертвеннику и каялись и умоляли ее простить их за поношение. И если это не будет сотворено, то утром предстоящего дня их души отлетят в черное капище грозного бога эвенков и самоедов – Илибэм Берти.

Тывгунай медленно, как бы стараясь запомнить лица стоявших людей, оглядел толпу и вдруг, наполняясь злобой, закричал, затрясся в припадке, как он проделывал это всегда, заканчивая свои заклинания.

– Вы глупы, как выползающие на ломкий, острый лед тюлени. Вы тупы, как осыпающиеся от ржавчины острия охотничьих ножей. Вам ли устоять против грозных воителей, стерегущих покой золотой владетельницы? Знаете, как решили они наказать вас, если вы откажетесь выполнить их волю? Все женщины вашего селения от мала до велика будут тут же сожжены, и это будет большая жертва Золотой владетельнице. Идите и собирайте совет стариков, решайте, жить или умереть сегодня ночью вашим женщинам. Всем, вы слышите, всем!

Грозно сведя брови, выкрикнул это Тывгунай и, опираясь на плечи тут же подхвативших его охотников, стал спускаться с пригорка.

Казалось бы, паломники немедленно должны были бы что-то предпринять, по крайней мере начать переговоры с Тывгунаем, но палуба когга оставалась безлюдной. Усиливающийся ветер, вздымая толчею волн у берега, все отчаяннее высвистывал свои разбойничьи мотивы.

Так продолжалось недолго: двери, ведущие в кормовую надстройку когга, вдруг распахнулись, и на пороге появился Мегефий, который затем в сопровождении Митродоры и Аглаи сошел на берег и направился к каменной гряде, где, ожидая дальнейшего развития событий, расположился Тывгунай.

Надобно сказать, что в свое время Тывгунай был широко известен в югорской стороне: вначале он прославился как на редкость удачливый и смелый охотник, умнейший вождь и создатель непобедимого воинства эвенков, на многие годы утвердивших свою власть на большой территории нынешнего Таймыра. Затем он стал главным шаманом почти всего Севера, недаром о подвигах его поют и рассказывают до сих пор в легендах не только старики, но и многие молодые охотники в Эвенкии, несказанно завидуя такой громкой долголетней славе.

И вот получилось так, что этот выдающийся по-своему человек оказался перед лицом совсем юного мальчишки, с которым ему предстоял, видимо, далеко не легкий разговор. Конечно, Тывгунай не верил во все эти россказни о Мегефии, о его королевском происхождении, о том, что он способен творить чудеса, но в то же время он сразу почувствовал, что перед ним не совсем обычный отрок. Чужие, словно по ошибке данные природой мальчику, редкой пронзительности глаза Мегефия против воли заставили Тывгуная в самом начале разговора зябко повести плечами.

«Совсем как Нглика, ну прямо Нглика мальчишка этот! – встревоженно подумал Тывгунай. – Да и вид у него и у баб этих, что с ним, тоже как наваждение Нглики!» Подумав так об одежде Мегефия и его спутниц, Тывгунай был прав: парчовый кафтан с серебристо-лиловым отсветом, обшитый по вороту и обшлагам жемчугом, такие же сапожки и шапка и бархатные, с меховыми шлейфами, платья женщин так и били в глаза невиданными здесь пестротой и богатством.

Но более всего Тывгуная поразил тон и задиристая наглость Мегефия, когда тот, подперев левой рукой бок и отставив ногу, проговорил, презрительно оттопыривая губы:

– Плохо встречаешь нас, воин Тывгунай, а я тебе привез большое слово старшины тайного совета схимников Соловецкой обители отца Симеона.

Эти слова не только озадачили, но и испугали Тывгуная. Никто на побережье не знал и не должен был знать о его отношениях с главой соловецких монахов. Дошло бы это до местных людей – все от мала до велика, в лесах и на море тут же бы отвернулись от Тывгуная. Постоянные стычки с русскими сделали их врагами, и никто из эвенков нигде и никогда не забывал об этом. Тывгунай решил, что самое лучшее сейчас для него – это немедленно заткнуть рты паломникам. Но так как сделать это невозможно, то нужно поскорее отправить их далее, даже если и воспротивятся шаманы ызык.

– Большое слово привез ты мне, но я не могу его принять, – сказал Тывгунай, – это может сделать только Золотая владетельница или ее служители – шаманы после большого камлания.

Он внимательно оглядел окрестности, прошелся взглядом по рядам ызык, напряженно ожидающим начала расправы с русскими, и, подойдя совсем близко к Мегефию, сказал напряженно, будто не своим голосом:

– Уходи немедля, если хочешь сохранить свою голову на плечах, уходи, смерть твоя рядом…

– Не грози мне, шаман, я не боюсь ни тебя, ни твоих ызык, и пусть я юн еще и мал ростом, но моя сила намного сильней твоей!

Тывгунай до того был поражен наглой заносчивостью мальчишки, что некоторое время изумленно глядел на него, не зная, что сказать, что предпринять, и вдруг давний страх перед чудесами, вроде бы давно забытый, неожиданно напомнил о себе. Он поежился, растерянно потоптался на месте и, стыдясь сам себя, трусливо подумал: «А вдруг этот бодливый олененок и вправду королевского рода и с детства научен управлять злом и разными колдовскими штуками?»

Мегефий тем временем выкрикнул что-то на совсем непонятном Тывгунаю языке, взмахнул раз и другой руками, и из этих рук полетели, радужно посверкивая, широкие голубые стрелы, заклубился иссиня-черный дым и во все стороны, разбрасывая тысячи зеркальных брызг, поплыло, переливаясь, голубовато-багровое зарево. И ызык, известные по всем северным землям непобедимые, бесстрашные воины ызык, хранители Золотой владетельницы, побросав луки, копья и ножи, позорно бежали от всполохов голубого огня. Долго не умолкали их отчаянный вой и судорожные выкрики…

Несмотря на решительный вид и твердую поступь Мегефия, можно было заметить, что и его «общение с духами» крайне утомило. И все же он сумел уже на ходу, проходя мимо невольно отшатнувшегося Тывгуная, крикнуть ему:

– Видел, видел силу мою?

Затем он, выхватив из-за пазухи две голубоватые каменные плитки, стукнул их одну о другую. Вновь взметнулись кверху и заплясали окрест клубы голубоватого дыма, и под их суматошное мерцание выбежавший навстречу Акинфий помог Мегефию со спутницами подняться на борт когга.

Сбросили пеньковую вервь, и ветер, тут же подхвативший кораблик, резко положил его на левый, потом на правый борт и, собравшись с силами, швырнул когг на пенный гребень набегающей волны.

Теперь на пустынном берегу, где, словно состязаясь, набирали силу песчаные вихри, стоял один-единственный человек – Тывгунай. Он смотрел вслед уходящему кораблю паломников, и на лице его все еще лежали тени недавнего страха, тени многих сомнений, которых он не мог ни объяснить, ни отогнать, ни изничтожить, и все это, как виделось Тывгунаю, будет преследовать теперь его до конца жизни.

А ведь были же и унего минуты и дни, когда он побеждал не только в сражениях с иноплеменными людьми, но и в длительных спорах с их шаманами и вождями. Особенно запомнилась Тывгунаю встреча в татарском улусе под русским городом Тобольском, где большой русский шаман Киприан собрал на совет вождей и шаманов всех дальних и ближних племен и селений.

Этот Киприан, присланный в югорские земли самим царем, говорил тогда удивительные слова: «Люди тундры и леса! Вот вы не любите русский народ, считаете его своим врагом, а почему? А потому, что живете среди постоянных войн, вечной зависти и погони за богатством и самое главное – без веры.

Вы скажете мне, что у вас есть свои деревянные и каменные идолы-боги, но они хоть раз помогли вам в чем-нибудь, дали вам хоть малое облегчение или заметное успокоение в душе? Нет, они не могут этого сделать, потому что в них не было и не могло быть ничего святого, они лишь безгласный камень и гниющее на глазах дерево. Я же несу вам вечную благодать самого большого и великого Бога на небе и на земле, и светлое всемогущее имя этого Бога – Иисус Христос!

Вы можете сейчас не поверить мне, и даже слова мои могут показаться вам обманными, но пройдет время – и вы убедитесь, что в этих словах только правда, без которой не может жить человек на земле, будь он русский, самоед или тунгус.

Православная вера Иисуса Христа – самая сильная и справедливая вера, примите ее, поверьте великому учению Иисуса Христа, и святость и благодать его осияют вас, наполнят души и сердца ваши светлой радостью и силой, и вы сможете с полным правом называть себя самыми справедливыми и честными людьми земли!»

Среди прочих своих достоинств Тывгунай отличался еще и редкой способностью запоминать слова собеседника и при случае без труда повторять их. Именно это он и проделал сейчас, хотя набирающий силу ветер бил и хлестал в лицо и говорить можно было только с большим трудом.

К этому времени когг паломников уже скрылся за пеленой водной пыли в бесновании вспененных волн. Тывгунай посмотрел в последний раз на море и, сутулясь, пошел вдоль побережья, твердо решив бросить на время все дела и заботы и обязательно встретиться с Киприаном, как бы далеко ни был тот от этих мест.

«Мне нужен, нужен этот человек! – на ходу упрямо повторял Тывгунай. – Пусть скажет мне в глаза еще раз: верно ли, что так велик, могущественен и справедлив его Бог Христос. Скажет открыто, от всей своей души и без трусливой лжи сомнения в глазах, и тогда я поверю ему, поверю на всю жизнь!»

К этому времени ветер набрал уже такую силу, что порывам его не могли противостоять ни вросшие в песок деревья, ни россыпи источенных волнами камней. Линия прибоя, вскипая фонтанами ошалело мечущихся больших пенных брызг, словно собравшись на завоевание суши, уже наступала на скальные наслоения берега. Тывгунай, падая и перекатываясь по песку, кое-как шел, время от времени повторяя имя Киприана и кивая приветственно головой ему, будто бы и Киприан шел, спешил сейчас ему навстречу.

С того времени, о котором шла речь в нашем повествовании, минуло более ста лет. На земле многое изменилось: пришли и громко заявили о себе новые люди, ушли в небытие старые веяния и законы, и лишь одно осталось незыблемым – вечное стремление человека к поискам и открытиям неизведанных земель, будь то на суше или на бурунных путях вечного и великого моря. Теперь уже и российский флаг все чаще можно было увидеть на гафелях кораблей, прокладывающих курс в тех местах, которые не так давно именовались дикими, полными тайн и необъяснимых загадок.

В послепетровскую эпоху русские корабли выходили в океаны и пересекали границы далеких неизведанных морей. Как-то один из фрегатов, обогнув Таймырский полуостров, встал у его восточного берега, неподалеку от бухты, названной впоследствии бухтой Марии Прончищевой, для пополнения запасов пресной воды.

Моряки фрегата, занятые подготовкой ночных костров, не сразу заметили человека, неторопливо шагающего вдоль полосы прибоя. Когда он приблизился к кострам, то можно было видеть, что он давно уже в пути, устал изрядно и крайне обносился. Рваный, в заплатах суконный зипун, облезлая заячья шапка-ушанка, стоптанные лапти составляли его немудреный наряд. Длинная клочковатая борода и такие же усы не могли скрыть крайнюю изможденность его лица.

Остановившись у костров и отвесив общий поклон, он тут же вытащил из висевшей на груди кожаной сумки небольшой кипарисовый крест, обложенный по граням раковинами, и, сдернув с головы ушанку, запел.

Вернее, пением это можно было назвать только относительно. Он как бы вел неспешный, им же самим сочиненный рассказ, в котором отнюдь не жаловался на судьбу или дорожные трудности и не просил ничего для себя, кроме крепости духа и возможности вот так, с молитвой Господней и добрым здоровьем, продолжать свой путь.

Стоящий среди матросов один из офицеров фрегата со вниманием вслушивался в слова странника, но, видимо, так и не вникнув в их суть, недовольно морщась, спросил:

– Ты всегда так непонятно говоришь? Растолкуй-ка нам, кто ты есть, издалека ли сам и почему в одиночку бродишь по столь диким местам?

– Я есть монастырский человек обители Соловецкой Феоклист, звания паломника удостоенный для свершения забот богоугодных. В пути я почитай пятый год подряд. Так вот, с молитовкой, и шагаю, и летом, и зимой, без перерыву…

Вскоре этого удивительного паломника окружала уже вся команда фрегата во главе с капитаном. Тот, выслушав пришельца, удивленно оглядев его, спросил:

– Пятый год, говоришь, ты в пути? Это кто ж и зачем тебя на этот путь направил?

– Никто меня не направлял, а благословил в паломничество, покуда до воды великой океанской не дойду, сам святитель Тобольский – Киприан.

– Господи! Если так и было, то это же чуть не сотня лет прошла… – проговорил капитан. – Теперь такое странствие скорее на наказание похоже: одному такой путь! Ныне науки кругом в путь пошли – науки!

Паломник Феоклист, якобы соглашаясь, склонил голову, но, как показал последующий разговор, это был только жест вежливости.

– Науки – это хорошо, это тоже промысел Божий, – вежливо проговорил он, обращаясь к капитану, – но и взор толкового русского человека ох как много значит… Время пройдет, многое на земле изменится, но деяния и поучения таких людей, как святитель Киприан, долго еще звучать будут, призывая к добру и к свету, на землях православных. Не хотел я говорить, однако, думаю, сказать надобно: я вот в пути паломническом двух братьев и племянников потерял. Люди мы невоенные, а пришлось и нам, да не единожды, с людьми иноплеменными да лихими, разбойными биться, а бились мы за веру православную, за то, чтоб ей дорога была далее и далее, аж до пределов океанских без помех всяческих!.. Вот и выходит, что слово Божье да благословение святителя Киприана нести сквозь бедования и горести людские и есть проявление высот души человеческой.

– Прости, отец, прости великодушно! – как-то непривычно спотыкаясь в речи, смущенно вымолвил капитан. – Прости и благослови нас, отче. Помолись за нас, а мы за тебя и путь твой дальний молиться будем.

…Закончив молитву, матросы и офицеры фрегата тут же обступили странника, стали предлагать ему корабельные сухари, сушеную оленину на дорогу, но тот, растроганно поблагодарив их, благословил, позвал приложиться к его скромному кресту и отправился далее.

Моряки долго смотрели ему вслед, пока затянувшееся молчание не нарушил капитан:

– Вот теперь посудите сами: сколько уже лет нет на земле Киприана, а слова его живут, люди их помнят, повторяют, в пример добрый приводят, значит, верно, наполнены они силой неизбывной, что всегда рядом с верой истинной живет.

– И всегда жить будет! – добавил один из старых матросов, поклонившись в ту сторону, где уже скрылась фигура странника.